Невысокий человек в белых одеждах, с маленькой, едва прикрывающей темя, чёрной шапочкой на голове стоял у края пустынного горного плато. Окружённая скалами равнина, напоминала огромную чашу с выщербленными и потрескавшимися стенками, а одинокая белая фигура среди серых камней была подобна рисовому зёрнышку, небрежно брошенному на дно чаши.

Человека-зёрнышко окутывало колдовское марево. Дрожащий воздух, пропитанный магическими токами, искажал очертания и не позволял разглядеть лица. В правой руке человек держал перед собой небольшой яйцевидный кристалл, гранёный бок которого чуть выступал из колышущейся пелены. Под прозрачной поверхностью самоцвета темнела чёрная сердцевина. Левая рука сжимала длинный сучковатый посох. В стороне лежал заплечный короб с широкими ремнями-лямками.

Из сплетённого магией защитного воздушного кокона доносился приглушённый голос. Негромко, монотонно и заунывно звучали заклинания, недоступные пониманию непосвящённых. Колдун-отшельник, могущественный ямабуси — «спящий в горах», творил волшбу при помощи древнего артефакта.

Колдовство было направлено на шершавую скалу, нависавшую над магом. Сила кристалла и слов разодрала каменную породу и удерживала открытой заполненную чернильным мраком брешь. Где-то в глубинах зияющей дыры мерцали разноцветные искры. Куда вёл этот проход и откуда выводил, мог знать только тот, кто его создал.

Ямабуси знал. И терпеливо ждал, всматриваясь в искрящуюся тьму. Но, видимо, он ждал не того, что случилось. И высматривал совсем другое.

Яркий бело-голубой свет, ударивший из тёмной бреши в скале, заставил колдуна отшатнуться. Свет резанул по глазам, ослепил, залил всё вокруг. Чародей в белых одеждах вскрикнул, вскинул руки к лицу… Кристалл и посох выскользнули из пальцев. Защитный кокон, утратив связь с магическим самоцветом, опал и растёкся, уходя в каменную россыпь, будто пенящаяся водяная струя.

Колдун заставил себя отнять руки от глаз. Его лицо открылось. Старческое, морщинистое, с сухой желтовато-коричневой кожей. В узких миндалевидных глазах смешались досада, злость и недоумение. Старик, нагнувшись, потянулся к упавшему кристаллу…

Облавная цепь, посланная Михелем Шотте и возглавляемая Зигфридом фон Гебердорфом, настигла беглецов на открытом лугу. Ханских послов было двое, и это были именно те послы, к которым у барона имелись личные счёты. Правда, поперёк хребта низкорослой лошадки татарского князька лежал кто-то третий — маленький связанный человечек в рваных чёрных одеждах, лица которого Зигфрид так и не смог разглядеть. Но пленник послов мало интересовал барона. Барона интересовали сами послы.

Беглецам удалось доскакать до небольшого лесочка. Дальше деваться было некуда, и спасти их могло только чудо.

Спасло колдовство… Чёрная брешь, невесть откуда взявшаяся в густой зелени леса. Дыра, слабо подсвеченная далёкими всполохами.

Беглецы направили коней в пустоту и буквально растворились во тьме. Зигфрид колебался лишь пару мгновений, не больше. Вогнав шпоры в конские бока, прикрывшись щитом и выставив перед собой копьё, он тоже ринулся во мрак.

Сначала Зигфрид слышал крики, звон металла и топот копыт за спиной. Потом звуки вдруг исчезли, а мысли сбились и смешались. Утратилось чувство времени, изменилось ощущение пространства. Впереди было только мельтешение разноцветных искр. По бокам — густая, упругая и неподатливая тьма. А сзади…

Обернувшись, Зигфрид увидел всадников. Его лучшие рыцари и самые верные слуги то ли скакали, то ли плыли, то ли летели по узкому тёмному коридору. Друг за другом, по одному, по двое.

Не все, далеко не все решились последовать за бароном. А может быть, просто не все успели: позади небольшого отряда, увлекаемого неведомой силой по невиданному коридору, не было больше никакой дыры и никакой прорехи. Позади было НИЧТО. Как, впрочем, и впереди тоже.

Из этого самого ничто, из переливающихся искр перед глазами, неожиданно вынырнула короткая стрела. Арбалетный болт. Только летел он почему-то вперёд оперением.

Стрела сильно, но беззвучно ударила в украшенный золотыми львами щит Зигфрида. А ещё миг (или, может быть, вечность?) спустя так же бесшумно полыхнули бело-голубые молнии. Полыхнули и застыли слепящими высверками, обесцветив и погасив колдовские искры, изорвав тьму вокруг, раздвинув стены коридора.

Но всадников всё влекло и влекло дальше — прямо, вперёд… Только не сквозь мрак уже, а через ослепительный свет, заставляющий до боли жмурить глаза.

Пронёсся ещё один миг. Ещё одна вечность осталась позади. Зигфрида и его воинов выбросило, выкинуло, вышвырнуло…

Из хлещущей бело-голубым светом скалы на плато вываливались обвешенные железом кони и люди. Один за другим, один на другого…

Крики, лошадиное ржание, звон и грохот… Кто-то падал с коня, кто-то падал вместе с конём. Кто-то, удержавшись в седле, по инерции продолжал скакать дальше.

Зигфрид, очутившийся на горном плато первым, оказался одним из таких счастливчиков.

Именно под копыта его обезумевшего жеребца и угодил ямабуси. Старика, так и не успевшего дотянуться до обронённого кристалла, отбросило в одну сторону. Кристалл откатился в другую.

Барон натянул поводья, осаживая коня…

Наконец-то во вражеском лагере смолк перестук топоров. Перестали сновать туда-сюда кнехты, таскавшие брёвна, доски, камни и корзины с землёй. Людской муравейник на время затих, вот только какой-то пугающей была эта тишина…

Тимофей снова стоял возле Угрима, заглядывая через плечо горбатого князя.

С надвратной башни, высоко поднятой княжеской волшбой, было удобно наблюдать за неприятельским станом, тылы которого терялись где-то в дальних лесах и перелесках. Тимофей скользнул взглядом по императорскому шатру, окружённому тройным кольцом охраны. Похоже, его величество Феодорлих Гуген Второй, несмотря на немощь, самолично прибыл под Острожецкие стены вместе со своим войском. Однако подготовкой к штурму заправлял, конечно, не он.

Распоряжения отдавал маленький человечек в красных одеждах. Придворный колдун и советник императора Михель Шотте в сопровождении небольшой свиты мелькал то тут, то там. Часто возле латинянского мага можно было видеть женскую фигуру. Арина Никейская не скрывала своего присутствия. А может, чародей и ворожея специально демонстрировали осаждённым, что они теперь заодно.

Пугали…

К атаке латиняне подготовились быстро и основательно, изрядно проредив при этом окрестные леса. За лагерным частоколом появились добротные и длинные, словно сбитые для штурма небес, лестницы. Там же лежали осадные щиты и стояли плетёные корзины с землёй и камнями — засыпать ров. К лестницам, щитам и корзинам уже подтягивались вооружённые отряды.

Особенно выделялась массивная и высокая — вровень со стенами Острожца на скальном основании — деревянная башня, увенчанная площадкой для стрелков и широким перекидным мостиком. Многоярусный турус стоял на дубовых катках в полтора обхвата. Такая же бревенчатая гать была уложена на несколько саженей перед осадной башней.

Сооружение производил сильное впечатление, но Тимофей не представлял, как такую махину можно сдвинуть с места. Куда больше его беспокоил камнемётный порок, тоже выглядевший весьма внушительно.

Латиняне изготовили всего один камнемёт, но зато какой! Метательная машина с небольшую крепостную башенку располагалась далековато: из лука не достать. К тому же спереди и по бокам её прикрывали дощатые щиты в два человеческих роста.

Больше всего порок напоминал шалаш, сложенный из брёвен и поставленный на широкое основание. В верхней части крепился гигантский рычаг. Длинный конец рычага, снабжённый пращей, медленно клонился к земле. На коротком — обращённом к крепости — покачивалась крепкая мелкоячеистая сеть, набитая то ли камнями, то ли свинцовыми слитками. Груз-противовес, надо полагать. И по всему видать — груз немаленький. Упругий рычаг аж изгибался под чудовищной тяжестью.

По обе стороны «шалаша» крутились два деревянных колеса на толстой оси. Колёса — наподобие беличьих, только внутри каждого размерено шагала пара кнехтов. Вероятно, таким образом латиняне заряжали свой чудо-камнемёт.

Ага, кажись, зарядили. Колёса перестали крутиться. Приставленные к пороку кнехты пропустили ремни и канаты пращи между опорных стоек «шалаша», вкатили в плетёный карман отёсанную глыбу размером с хорошего бычка.

В общем-то, принцип действия латинянской машины был понятен: поднятый противовес падает вниз, праща со снарядом взлетает вверх. Не понятно только, сработает ли порок. Сможет ли добросить этакую глыбину до укреплений Острожца?

А что если сможет?

Тимофей поёжился.

Ежели многопудовой каменюкой шарахнуть по стене, да со всей мочи. Да ещё раз. Да повторить…

Скальную породу, поднятую Угримовым волховством, камнемёт, быть может, и не порушит, но вот верхние надстройки стен посшибает запросто. Вместе с людьми притом.

Поставленные у бойниц лучники, которым надлежало первыми встретить врага, притихли. Снизу молча смотрели облачённые в броню дружинники, готовые по первому зову взбежать на стены. Ждали приказа ополченцы, сбившиеся тесными кучками вокруг десятников и сотников.

Тимофей покосился на горбатую фигуру волхва. Угрим пока не произнёс ни слова. Ищерский князь молча наблюдал за приготовлениями осаждающих.

Ожидание становилось томительным, молчание — невыносимым.

— Как думаешь, княже, латиняне добросят камень до стен? — не выдержал Тимофей.

— Это требучет, — Угрим ответил, не повернув головы. — Мощный порок. А если его мощь ещё и усилена магией…

— Ты же защитил крепость от чужого колдовства! — вскинулся Тимофей.

— Защитил, — кивнул князь. — Поэтому к стенам полетит обычный камень. Только прежде чем он долетит до них, его ведь можно и подтолкнуть волшбой и направить в нужное место.

— Значит, латинянские снаряды могут до нас долететь? — нахмурился Тимофей.

— Могут, — прозвучал бесстрастный ответ. — И, скорее всего, долетят.

— И сделать ничего нельзя?

— Можно, — столь же сухо и невозмутимо ответил князь. — Если не упустить момент. Если поставить щит на пути ядра. Щит должных размеров и достаточной крепости. В нужное время и в нужном месте.

О каком щите идёт речь, Тимофей спрашивать не стал. Такую каменюку способен остановить в полёте только волховской щит.

Латиняне приготовились к первому выстрелу. Кнехты из обслуги отступили на добрую полусотню шагов. Возле требучета остался только один человек. Здоровый, как медведь, голый по пояс, с большим молотом в руках он застыл справа от порока.

А впрочем, нет, он был не один. К метательной машине направлялся… Ну да! Красная накидка, красный колпак. Михель-колдун! Значит, Угрим прав: без чародейства не обойдётся.

— Кня… — Тимофей не успел договорить.

Латинянский молотобоец обрушил своё орудие на крепь, удерживающую метательный конец рычага. Молот вышиб запорный клин. С глухим стуком, слышимым даже здесь, на стенах, рухнул многопудовый груз противовеса.

Рычаг дёрнулся вверх. Взметнувшаяся следом праща взлетела по широкой дуге ещё выше. Ремённая петля-крепление соскользнула с гладкого крюка. Праща раскрылась, вышвыривая снаряд…

В тот самый миг, когда камень вырвался из плетённого кармана, Михель сделал шаг вперёд. Взмах обеими руками… Колдун словно толкнул к небу воздушную волну.

Магический пасс придал валуну дополнительное ускорение. Вертясь в воздухе и ввинчиваясь в него, подобно сухому листу, подхваченному смерчем, тяжёлая глыба устремился вверх. Сначала — вверх…

Снаряд не терял, но лишь наращивал скорость. Снаряд летел всё выше, выше. Быстрее, быстрее…

Ни один порок, сооружённый человеческими руками, сколь бы мощным он не был, и сколь бы хитроумным и изобретательным не был его создатель, не смог бы зашвырнуть ТАКОЙ валун ТАК высоко. Но чародейство опытного колдуна многократно множило силу стенобитной машины.

В наивысшей точке своего полёта — где-то на полпути между лагерем осаждающих и городскими укреплениями — глыба обратилась в едва различимое пятнышко. А потом…

Фигура в красном вновь взмахнула руками. Широкие рукава, будто крылья, опали вниз.

Снаряд начал падать. С ещё большей скоростью, чем поднимался вверх.

Аккурат на четырёхскатную крышу надвратной башни.

Тимофею сделалось не по себе. Бешено вращающаяся глыба летела на их с Угримом головы.

На стенах справа и слева раздались тревожные крики стрелков.

Тимофей как заворожённый следил через бойницу за округлой выщербленной смертью, закрывшей, казалось, уже весь свет. Вот сейчас! Ударит, сомнёт, разобьёт кровлю. Завалит, засыплет и размажет всех, кто под ней. Снесёт верхнюю боевую площадку. Обрушит башню…

Ещё мгновение, ещё полмгновения жизни.

И не отойти ведь уже, не отбежать. Не спастись. Не успеть. Если только…

Краем глаза Тимофей уловил стремительное движение князя.

Угрим, пристально следивший из-под прищуренных век за каменным ядром, резко подался к бойнице, взмахнул руками, очерчивая раскрытыми ладонями продолговатый овал. Перед лицом, перед собой, перед всей надвратной башней.

На эту-то незримую преграду и наткнулся латинянский снаряд.

Послышался сухой хруст камня о затвердевший воздух. Тимофей отчётливо различил искры, брызнувшие из сдавленного нутра валуна.

— Крысий потрох! — только и смог вымолвить он.

Глыба, остановленная в нескольких локтях от башни, разорвалась в пыльном дыму как татарский сосуд с громовым порошком. Разлетелась на куски, выстрелила фонтаном битого щебня. Искрошилась. Осыпалась шуршащим камнепадом на ров, на вал, на скальное подножие крепостных стен.

То ли колдовской щит, поставленный Угримом, оказался недостаточно велик, то ли недостаточно крепок, но несколько осколков — небольших, сильно отклонённых в сторону — всё же, долетели до стены. Раскрошились об окаменевшие брёвна. Ударили по заборалу. Мелкая каменная россыпь брызнула в бойницы, на боевых площадках заклубилась пыль. Вскрикнул первый раненный.

Всё же зацепило кого-то!

Тимофей поморщился, как от головной боли, князь тоже неодобрительно покачал головой. Ещё бы! Сейчас каждый дружинник на счету.

— Княже, а можно останавливать камни дальше от стен? — спросил Тимофей,

— Чем дальше ставишь щит, тем сложнее его укрепить, удержать, поймать на него чужой снаряд и совладать с чужой магией, — ответил Угрим.

Выходит, нельзя…

Ошеломлённые лучники уже выглядывали из бойниц и смотрели на клубящееся под стенами облако пыли. Раненого — молодого ратника с разорванным кольчужным рукавом — спускали вниз. Его место занял новый стрелок.

— Силён Михель, — пробормотал Тимофей. — Такую глыбину, да эдак зашвырнуть — не шутка!

— Да, это сильный чародей, — согласился Угрим. — Но не всесильный. Против него одного выстоять можно. Беда в том, что он не один. Меня сейчас интересует Арина. Где она? На что приложится её сила?

В самом деле… Тимофей скользнул взглядом по вражескому лагерю. Гречанки, что прежде так и вилась вокруг латинянского мага, теперь видно не было. Странно это и тревожно.

А латиняне уже суетились вокруг камнемёта. Обслуга осматривала и проверяла деревянную конструкцию: не расшаталась ли, не треснула после первого выстрела. Гигант-молотобоец искал вышибленный клин. В беличьи колёса влезали кнехты. Только маленькая красная фигурка позади порока стояла неподвижно. Михель наблюдал за крепостью.

Стенобитное орудие вновь пришло в движение. Провернулись и закрутились деревянные колёса. Медленно-медленно начал подниматься груз противовеса. Так же медленно опускался метательный конец рычага.

Перезаряжать такой порок — дело долгое. Но не бесконечное.

Тимофей косился на Угрима, однако заговорить с князем не решался.

Угрим обратился к нему сам:

— Убери лучников со стен, воевода, — велел князь. — В башнях оставь по одному дружиннику.

— По одному человеку на башню? — удивился Тимофей. — Не маловато ли?

— Хватит, чтобы наблюдать. А начнётся штурм — поднимутся остальные. Пока идёт обстрел, пусть люди хоронятся под стенами. Воинов у меня мало, и терять их понапрасну я не хочу.

Помолчав немного, Угрим пояснил:

— Сейчас Михель только пристреливается, да ко мне присматривается. Он ещё не бил по-настоящему. Но может ударить в любой момент.

Вот оно как! Обрадовал князь, нечего сказать…

— В общем, гони ратников прочь, Тимофей! Не время им сейчас умирать. Потом. Позже. Успеют ещё…

Потом, значит? Позже, значит? Успеют, значит? Ну что ж… Приказ Тимофея, подхваченный зычными голосами дружинников, облетел крепость. Лучники спустились вниз. Только на башнях остались одинокие наблюдатели.

А беличьи колёса вражеского порока всё вращались. Неподъёмный груз поднимался. Рычаг, опутанный пращевыми ремнями, клонился к земле…

Ещё трижды обрушивались глыбы на стены. Трижды латинянский чародей силой магии подталкивал и направлял многопудовые ядра к цели. Но всякий раз на пути летящего снаряда в последний момент возникал незримый волховской щит. Каменные шары раскалывались и осыпались вниз, так и не достигнув крепости. А редкие осколки, что всё же перелетали через заборало, не способны были причинить кому-либо вреда на опустевших галереях и боевых площадках.

В четвёртый раз вместо валуна обслуга камнемёта принялась укладывать в пращевой карман пузатые глиняные горшочки. Из закупоренных крышек торчали длинные тряпицы. Очень похожие на фитили…

Горшков было много, и ложились они плотно. Кнехты на скорую руку сматывали тряпичные хвосты в один толстый жгут.

— Чего это они задумали, княже? — встревожился Тимофей.

— Дурное задумали, — хмуро отозвался Угрим.

Больше князь не произнёс ни слова.

«Может в горшки налито колдовское зелье? — гадал про себя Тимофей. — Хотя нет, вряд ли. От чужого колдовства крепость ведь защищена, и Михель уже должен был это почувствовать. Громовой порошок? Но у латинян его сроду не водилось. Горючая смесь? Греческий огонь? А вот это — да, это скорее всего. Каменных стен греческий огонь не сожжёт, но уж если залетит в город — не миновать пожаров.

Скверно. Очень скверно…

Латиняне возились долго. На этот раз при метательной машине осталось трое. Кнехт с факелом поднёс огонь к фитильному хвосту. Толстый пучок промасленных тряпиц занялся сразу. Над связкой горшков поднялся дымок.

Факельщик отскочил. Ударил молотобоец.

Вылетел запорный клин. Рухнул груз-противовес. Длинный рычаг дёрнулся к небу. Взвилась праща. Фигура в красных одеждах шагнула вперёд, взмахнула руками…

Пылающая гроздь — вертящаяся, разгорающаяся в полёте всё сильнее и ярче — устремилась вверх. Жирным чёрным шлейфом потянулся дымный хвост.

А потом… Потом случилось то, чего Тимофей никак не ожидал. Возможно, и Угрим — тоже.

Латинянский маг резко развёл руки. Огненная гроздь, повинуясь воле чародея, распалась на множество дымящихся шаров.

Теперь на крепость низвергалась целая россыпь зажигательных снарядов. Горшки разлетались всё дальше друг от друга, накрывая всё большую площадь.

На этот раз Угрим не стал дожидаться, пока огненный град приблизится к стенам. Одного магического щита — небольшого и прочного, способного остановить в полёте каменную глыбу было теперь недостаточно. Сыплющиеся с неба снаряды князь встретил судорожными взмахами рук — хаотичными и бессмысленными на первый взгляд. Но лишь на первый.

Шепча заклинания, Угрим торопливо размазывал волховскую защиту по воздуху — в тончайшую плёнку, в паутину, оплетающую пространство над укреплениями. Руки князя чертили полосу за полосой — слабые, ненадёжные, но густые и частые путы, пальцы пряли незримые нити, должные остановить или хотя бы отклонить дымящиеся горшки.

Каменное ядро, наверняка, легко прорвало бы такую преграду, но глиняные сосуды с горящими… догорающими уже фитилями были не столь велики и не столь тяжелы. Следовало только успеть поставить препятствие перед ними всеми.

Увы… Снарядов было слишком много. Князь спешил, но не успевал. За всеми — нет.

На невидимое препятствие наткнулся первый горшок.

Да, так и есть — греческий огонь!

Х-х-х-р-р-р-с-с-с! — лопнула глина. Тёмная жижа выплеснулась наружу, соприкоснулась с фитилём.

Пш-ш-ш-х-х-х! — из чёрных клубов рванулись алые язычки. Пламя брызнуло во все стороны. Огненная клякса полыхнула в воздухе, но так и не дотянувшись жгучим крапом до крепостных стен.

Клякса замерла, зависла на долю мгновения. И — заструилась вниз.

Но прежде, чем жидкий огонь коснулся земли…

Х-х-х-р-р-р-с-с-с! Х-х-х-р-р-р-с-с-с! — разбились о воздух ещё два глиняных сосуда.

Пш-ш-ш-х-х-х! Пш-ш-ш-х-х-х! — взвились и опали два новых огненных росплеска.

Снаряды сыпались один за другим, падали одновременно, по два, по три…

Х-х-х-р-р-р-с-с-с! Пш-ш-ш-х-х-х! Х-х-х-р-р-р-с-с-с! Пш-ш-ш-х-х-х! Х-х-х-р-р-р-с-с-с! Пш-ш-ш-х-х-х!..

Большей частью горшки раскалывались на подлёте к стенам. Некоторые не разбивались сразу, а увязали в упругих чародейских силках, замедляли движение и, отведённые от стен, скользили вниз. Своё пламя они расплёскивали уже у подножия скального основания.

Однако с полдюжины зажигательных снарядов всё же пролетели в прорехи волховской защиты. Дымящиеся шары упали на стену, за стену…

Тимофей только успевал вертеть головой, отмечая, где горит.

Огонь вспыхнул на шершавой поверхности скального монолита — в верхней его части, почти коснувшись окаменевших брёвен и воротных створок. Пылающие пузырящиеся ручейки поползли вниз, оставляя на камне жирные тёмные потёки.

Справа пламя объяло крышу угловой башни и протекло внутрь — на боевую площадку. Дико закричал оставленный там дружинник.

Слева — на соседнем пролёте стены — тоже полыхало вовсю. Здесь небольшой сосуд с горючей смесью угодил точно в бойницу, и пламя сразу охватило полгалереи. Ратников там не было, ну а окаменевшему дереву внешних стен огонь не страшен. Куда больше вреда он мог сейчас причинить строениям Острожца, расположенным за городскими стенами.

Мог — и причинял.

Два горшка, перелетев через заборало, упали в город. Один расплескал огонь под деревянной стеной детинца. Второй угодил в крышу княжеских хором. В обоих местах занялось сразу — сильно и быстро. Сухое дерево оказалось лакомой добычей для жидкого пламени.

Внизу закричали. Заметались по улицам ополченцы с вёдрами. Но вода помогала мало. Греческий огонь водой не затушить. Его землёй душить нужно.

— Кр-р-рысий потрох! — прорычал Тимофей. Ох, непросто будет отбивать штурм, когда за спиной полыхают пожары.

Угрим времени на бесполезную брань не тратил. Отступив от наружной бойницы, князь-волхв забормотал очередное заклинание.

Раз — и руки Угрима раздвинули воздух.

А вместе с воздухом…

Тимофей охнул… Вздыбилась земля. Избы, стоявшие под разгорающимся детинцем отползли в стороны, повалились, сложились друг на дружку. Лопнула и раздалась вправо-влево бревенчатая стена внутренней крепостцы, также отодвинутая от пылающего участка. Пламя теперь горело на пустом, неровном и ухабистом пяточке. Пищи для огня на этом пустыре не было.

А руки Угрима уже не раздвигали, а будто сгребали воздух в кучу. И земля вновь приходила в движение.

Вот князь-волхв сомкнул ладони, словно воды зачерпнул. А вот — подбросил зачерпнутое вверх.

Пустырь взорвался. Земля — сырая, чёрная, жирная, тяжёлая, глинистый пласт, россыпь выдранных из-под глины камней — всё это в мгновение ока взметнулось над огнём.

И обрушилось сверху. Круша, ломая. Сбивая пламя, засыпая и удушая его. Ещё секунда — и там, где только что разгорался пожар, теперь высится дымящийся холм, да оседает пыль.

Всё. Потушено. Здесь — да. Но как же княжеский терем?

Терем с полыхающей крышей стоял особняком. Его отделять от других построек не потребовалось. А потому…

Угрим снова сгрёб воздух. Подбросил… Княжеские хоромы с горящей верхушкой пошатнулись. На этот раз земля, глина и камень поднялись из-под самого крыльца.

Второй земляной фонтан ударил выше и сильнее первого. Достиг объятой огнём маковки, осыпался вниз. Сбил горящую кровлю, присыпал и погрёб под собой пламя.

Борясь с пожаром, князь не жалел ни чужого, ни своего добра.

Со стороны латинянского лагеря донёсся гулкий и протяжный вой боевых рогов. Тимофей бросился к бойнице.

— Иду-у-ут! — послышалось с соседней башни. Тамошний наблюдатель орал во всю глотку. — Латиняне иду-у-ут!

Действительно, в рядах осаждающих наметилось шевеление. К пороку и обратно метались конные гонцы. Михель отдавал приказы, и приказы мага неземедлительно выполнялись.

Вперёд уже выдвинулись кнехты с тяжёлыми осадными щитами — павезами — большими, широкими, с прорезями-бойницами поверху. Каждый щит тащили по два-три человека. Щитов было много, и поставленные вплотную друг к другу они напоминали сплошную дощатую ограду.

Сразу за щитоносцами, следовали арбалетчики и лучники. За стрелками шли несколько десятков человек с охапками хвороста с брёвнами, с корзинами, наполненными землёй и камнями. Эти, по всей видимости, должны были засыпать ров и проложить дорогу осадной башне. А башня…

У Тимофея глаза полезли на лоб.

Массивный турус вздрогнул, покачнулся и сдвинулся с места. Сам! Но как?! Тягловой скотины не впряжено, кнехты вокруг не копошатся, а громадное многоярусное сооружение ползёт.

Тимофей присмотрелся. Дубовый настил, на котором высилась башня, двигался тоже. Катились, как под пологую горку, тяжёлые брёвна гати. Объяснить такое можно только одним. Чародейство.

— Вот она, значит, где, — послышался голос Угрима.

— Кто? — не сразу понял Тимофей.

— Арина.

И в самом деле! За сдвинувшейся башней уже можно было разглядеть хрупкую женскую фигурку. Никейская ворожея выписывала руками сложные пассы, словно исполняя диковинный танец — медленный и текучий. Движения Арины были плавными и округлыми, не то, что резкие взмахи Михеля. Гречанка как будто боялась расплескать молоко из крынки. Наверное, так и нужно двигать высокую башню — осторожно, аккуратно. Излишнее рвение и поспешность могли опрокинуть турус.

Осадная башня приближалась медленно, но неумолимо.

— Что ж, всё верно, — задумчиво проговорил Угрим. — Кому-то камни и горшки с полымем швырять, а кому-то турусы толкать.

В голосе князя крылась тревога. Ещё бы! Уж если ядра латинянского порока долетают до крепости, то и осадная башня вполне способна доползти до защищённых магией стен. Даже если Арина не сможет поставить турус вплотную, вон какие мостки высятся на верхней площадке! Они-то точно достанут… Да и лучникам-арбалетчикам с башни обстреливать городские укрепления куда как сподручнее.

Позади сдвинувшейся первой линии латинянского воинства, уже становилась вторая. Возле длинных лестниц плотными шеренгами выстраивались безоружные и бездоспешные кнехты. Спереди и по флангам их прикрывали шитоносцы с прямоугольными щитами в рост человека.

Трубы и рога загудели снова. И вот уже лестницы водружены на плечи, а щиты заслонили носильщиков. Штурмовые лестницы, словно узкие лодки, поплыли к крепости.

Третий сигнал привёл в движение пешие полки, щетинившиеся копьями. Иноземные наёмники, примкнувшие к армии Феодорлиха и Михеля, ровными рядами шагали за второй линией. Следом сплошным валом повалили спешенные имперские рыцари в лёгких, пригодных для штурма, доспехах. Каждый рыцарь вёл за собой своих оруженосцев и слуг.

В поле перед крепостью становилось тесно, однако, с высоты надвратной башни было видно, что на первый штурм Михель отправил лишь малую часть имперского воинства. Всей латинянской рати под невеликой крепостью попросту негде было бы развернуться.

— Стрелков на стены, — приказал Угрим.

— Только стрелков? — уточнил Тимофей.

— Пока — да, — князь не отводил взгляда от вражеского войска. — Когда латиняне перейдут ров… если перейдут, поднимутся остальные.

Тимофей отошёл от бойницы и перегнулся через внутренние ограждения. Крикнул вниз:

— Лучники-и-и! К бойни-и-ицам!

— К бойницам! — подхватили десятники и сотники. — Стрелки — к бойницам!

По выступам скальной породы, по деревянным лестницам, обращённым в каменные, взбегали лучники. Каждый занимал своё место.

Место, в котором оказался Зигфрид фон Гебердорф со своим небольшим отрядом, напоминало округлое ристалище, окружённое отвесными скалами. Единственным выходом отсюда был узкий распадок на противоположном конце скальной ограды. От колдовского прохода, из которого они вывалились на незнакомое горное плато, не осталось ни следа.

Около двух десятков человек — рыцари, оруженосцы и слуги-кнехты, последовавшие за бароном — недоумённо и настороженно оглядывались вокруг. Четверо всадников лишилось коней, ибо конь с переломанными ногами — уже не конь. Покалечилось двое воинов, неудачно упавших на камни. Впрочем, увечья были не тяжёлыми: от серьёзных травм уберегли доспехи.

Поскрипывали зарядные вороты арбалетов. Стрелки — их было двое — по приказу Зигфрида взводили самострелы. Так, на всякий случай.

Татарских послов, за которыми гнался Зигфрид, поблизости не оказалось. Зато на камнях лежал незнакомый старик, потоптанный копытами. Очень странный старик, кстати. Странное обличье. Странные одежды…

— Язычник какой-то богомерзский, ваша милость, — растеряно пробормотал Карл Баварец — верный и прилежный, но не сдержанный на язык оруженосец Зигфрида.

Да уж, язычник, самый что ни на есть. Сухое желтоватое лицо, приплюснутый нос, глазки-щёлочки. Белая куртка с просторными рукавами, подвязанными тесёмками. Широкие белые штаны. Разметавшаяся накидка — тоже белая, украшенная кисточками, полосками ткани и цветными шнурками. На ногах — соломенные сандалии. Голову незнакомца едва прикрывала чёрная плоская шапочка, туго увязанная под подбородком. Из-под шапочки выбивались длинные седые волосы. Слабая птичья грудь старика едва заметно двигалась. Но старик дышал. Пока ещё дышал…

В стороне валялись сучковатый посох и опрокинутый короб с заплечными лямками. Ещё дальше лежал диковинный самоцвет. Чистый, прозрачный, помеченный неведомыми письменами, по форме смахивающий на гранёное яйцо. Внутри кристалла темнела — Зигфрид не сразу поверил своим глазам — нога! Человеческая нога, аккуратно срезанная у самого бедра и невесть как впечатанная в кристалл. Нога была усохшей, маленькой, будто нога младенца, и чёрной, как обгорелая головешка.

Зигфрид отдал Карлу копьё, щит и шлем. Спешился, склонился над самоцветом…

Долго гадать, что это такое, ему не пришлось. Императорский чародей и ближайший советник его величества Михель Шотте, отправляя погоню, велел искать не только и даже не столько самих ханских посланцев, сколько некую Реликвию, похищенную из вебелингского замка. Видимо, послами же и похищенную. О пропаже было сказано скупо и кратко. «Чёрные Мощи в прозрачном ковчежце-кристалле, — такое описание дал придворный маг. — Если найдёте — поймёте».

Зигфрид нашёл. И понял. Колдовская штучка — сразу видать…

«Если вернёте — получите награду, о которой не смели мечтать», — об этом Михель, кстати, упомянул тоже.

Барон покосился на неподвижное тело в белых одеждах. Может, сбежавшие послы отдали Реликвию этому старику? Интересно, кто он? Плосколицый иноземец с узкими глазами вполне мог оказаться татарином, но с той же долей вероятности он мог им и не быть. Татары, насколько знал Зигфрид, кочуют по степям, где достаточно корма для их бесчисленных табунов. Зачем степнякам забираться в горы?

Старик шевельнулся. Из сомкнутых губ вырвался хриплый стон, вытолкнув струйку крови. Хорошо, что не насмерть затоптали. Старик будет жить. Хотя бы немного, но будет. Зигфрид улыбнулся уголком рта. Может, язычник сумеет хоть что-нибудь объяснить? А не сумеет — что ж, ему же хуже.

— Связать, — приказал Зигфрид, взглядом указав на чужеземца.

Пусть приходит в себя в путах — покладистей будет. Да и безопасней так. А то мало ли… Кто знает, чего можно ждать от старика, при котором найден магический кристалл.

К незнакомцу приблизились двое кнехтов с мотком верёвки. Уж чего-чего, а верёвок в облавном отряде хватало.

Кнехты склонились над чужаком. Склонились и…

Узкие, похожие на глубокие складки, глазки вдруг открылись. Старик вскинул руки. Колыхнулись широкие рукава, разжались скрюченные пальцы. Над поднятыми ладонями сверкнул яркий желтоватый огонёк. Отблеск того же колдовского огня блеснул в щёлочках глаз.

Язычник даже не коснулся людей Зигфрида, но оба кнехта отлетели от лёгкого взмаха старческих рук так, будто попали под таранный копейный удар. Брошенные на камни воины ещё катились кубарем, а чужеземец уже стоял на ногах. Его губы что-то шептали. Руки тянулись к валявшемуся на камнях посоху.

Зигфрид оторопел. Невозможно! Никак невозможно такое, если по тебе пронёсся рыцарский конь, да не один. Если ты обычный человек — нельзя просто полежать немного и вскочить вот так запросто.

А если не обычный?

Старик этот был явно не из обычных людей. Сильным магом был старик. А с чародеями шутки плохи. Особенно с иноземными чародеями.

Оцепенение спало.

— Убить его! — крикнул Зигфрид, и обнажил меч.

Стрелки подняли арбалеты в тот самый момент, когда посох оказался в руках желтолицего язычника.

Два щелчка. Две стрелы, пущенные в белую фигуру с трёх-четырёх шагов, практически в упор. Но…

Взмах сучковатой палки. Гудение воздуха. Сияющая дуга, вспыхнувшая на миг и тут же погасшая…

Болты ударили в скалу за спиной старика. Его самого — не задели. В руках и посохе чужеземца крылась колдовская мощь, способная, как вскоре выяснилось, не только отклонять арбалетные болты.

Язычника атаковал один из рыцарей Зигфрида. Тяжёлый меч метил в маленькую чёрную шапочку колдуна, но на пути клинка возник посох. Любую другую палку меч перерубил бы в два счёта. Любую другую, но не эту.

Жалобно тренькнула сталь. Клинок переломился надвое. Старик нанёс ответный удар. Вроде бы и не сильно махнул — словно надоедливых мух отгонял, однако щит, подставленный под посох, разлетелся в щепу. Второй удар — другим концом посоха — последовавший сразу же за первым, пришёлся в шлем нападавшего. Небрежный взмах палки снёс с плеч шлем вместе с головой. Смятое железное ведро, грохоча и брызжа кровью, покатилось по камням. Обезглавленное тело рухнуло к ногам старика — такого маленького, хлипкого и немощного на вид.

Справа послышался стук копыт. Второй рыцарь Зигфрида попытался достать чужеземца копьём с седла. Не смог. Сучковатая палка играючи срубила копейный наконечник вместе с банером, а в следующий миг перебила хребет коню. И жеребец, и всадник отлетели в сторону.

С третьим противником колдун расправился ещё быстрее. Перехватив посох за один конец, другим ткнул нападавшего в грудь. Прочный стальной нагрудник не уберёг от тупой палки: окровавленный конец колдовского посоха вышел из спины, порвав кольчугу, выворотив обломки рёбер и разбитые позвонки.

А язычник уже наступал сам. Не прекращая бормотать заклинания и вращая над головой свой страшный посох, он шёл к кристаллу. К Чёрным Мощам.

Карла Баварца, оказавшегося на пути, старик отшвырнул с дороги. Однако задерживаться, чтобы добить оруженосца, не стал.

Зигфрид бросился к кристаллу. Если этот чужак настолько опасен сейчас, если его палка столь легко крушит латы и ломает закалённые клинки на что будет способен колдун, когда доберётся до магического артефакта?

— Частокол! — приказал барон. — Стравить частокол!

Справа и слева к нему уже подбегали и подъезжали рыцари. Сзади уплотняли ряды и выставляли копья оруженосцы и кнехты. Живая стена заслонила язычнику путь. А щуплая фигура в белых одеждах приближалась. Бешено крутящийся над головой старика посох нагонял ветер и страх.

Это будет трудный бой. И, возможно, последний. Но если навалиться всем вместе, разом, быть может, кому-то и удастся пробить защиту колдуна.

Зигфрид поднял меч. Но отдать команду не успел.

По плато разнёсся короткий яростный вскрик.

Кто-то будто толкнул старика в спину. Вращающийся посох вырвался из рук колдуна. Прогудел над головами германцев, ударился о скалу. Отколол изрядный кусок камня, переломился сам…

Барон в изумлении уставился на иноземного мага. По белой накидке расплывалось кровавое пятно. Из-под правой ключицы торчало плоское стальное острие. За спиной колдуна подрагивало орлиное оперение лёгкой и необычайно длинной — в добрых десять ладоней — стрелы.

Ещё один толчок — и ещё одна стрела, пронзив чародея насквозь, показало своё хищное жало.

Язычник взревел, крутанулся на месте, оборачиваясь. Третью стрелу он принял грудью. На этот раз плоский наконечник вышел между лопаток.

Кто стрелял? Откуда? Зачем?

Искать ответы на эти вопросы было некогда. Проклятый колдун и не думал падать. Казалось тяжёлые раны, способные свалить с ног обычного человека, его только раззадорили. Желтолицый маг рванулся к кристаллу напролом.

Четвёртая стрела ударила о камни в том месте, где только что стоял старик. И где его уже не было.

На этот раз чужеземец атаковал без посоха, выставив перед собой руки. Но и этот магический удар выдержать было не просто. Тугая воздушная волна опрокинула трёх воинов прежде, чем кто-либо успел нанести удар. Живая стена-частокол раскололась справа от Зигфрида. Израненный, истыканный стрелами колдун, ловко уворачиваясь от мечей и копий, проскользнул в брешь, прыгнул к кристаллу. Падая, дотянулся до гранённого бока. Прохрипел что-то, захлёбываясь хлещущей изо рта кровью. Магический самоцвет замерцал, засветился. Язычник торжествующе оскалился и выплюнул новое заклинание.

Творилось неведомое чародейство.

Тело чужеземца быстро истаивало, одеяния утрачивали белизну, тускнели кровавые пятна, истончались древка стрел. Колдун становился прозрачным, как корка кристалла. Да и сам магический артефакт словно растворялся в воздухе. Ещё немного — и проклятый старик исчезнет вовсе. Вместе с кристаллом. Перенесётся невесть куда с Реликвией, ему не принадлежащей.

Зигфрида это не устраивало. Чёрные Мощи были его добычей!

Барон подскочил к колдуну. Взмахнул мечом.

Он ударил по призрачной руке колдуна, лежавшей на Реликвии. Ударил за миг до того, как стало поздно. А ударив — тут же отшвырнул в сторону и кристалл, и цеплявшуюся за него руку.

Крик старика прозвучал глухо, словно издалека. Из очень отдалённого далека. Прозвучал и оборвался. Колдовство завершилось. Колдун исчез. Однако кристалл остался.

Остроносый гранёный самоцвет лежал на камнях, указывая в сторону заходящего солнца. Такой же материальный и осязаемый, как прежде. Рядом в лужице крови подёргивалась отрубленная по запястье рука. Тоже совсем уже не прозрачная. Обычная стариковская рука.

Даже если израненный колдун не сдохнет сразу, то вряд ли он сможет быстро вернуться. Без руки трудно творить чародейство. Так что на этот счёт пока можно было не беспокоиться. Для беспокойства сейчас имелся другой повод.

Зигфрид завертел головой, выискивая взглядом таинственного лучника.

Нашёл…

Стрелок выехал из тесного распадка на краю плато. Он восседал на невысоком, покрытом плотной попоной, коньке. Незнакомую сбрую украшало сложное плетенье ремней, шнурков и помпонов. Диковинные стремена, свисавшие по обе стороны лёгкого седла, походили, скорее, на носки сапог или боевых сабатонов. Голову коня закрывал жутковатый налобник из толстой кожи. Да и сам всадник…

Вид стрелок имел странный и страшный. Поначалу Зигфрид даже принял его за потревоженного демона местных гор. Потом понял: уродливая морда наездника — это всего лишь искусно выкованная стальная маска-забрало. Рога, поднимавшиеся надо лбом всадника и расходившиеся в стороны, при более внимательном рассмотрении тоже оказались ненастоящими. Две изогнутые металлические пластины на округлом клёпанном шлеме, вероятно, должны были ослаблять удары вражеских мечей. Да и поблёскивавший между «рогов» диск вовсе не являлся третьим оком, как решил было Зигфрид. И всё же…

Чудной, всё же, это был всадник. Щита при себе он не имел, но весь был обвешан жёсткими щитками, сцепленными друг с другом.

К шлему помимо металлических рогов и личины-забрала крепился пластинчатый назатыльник с небольшими отворотами поверху. На плечах болтались, будто перебитые прямоугольные крылья, огромные наплечники. Ещё четыре пластины прикрывали грудь, бока и, насколько мог судить Зигфрид, спину незнакомца. Ниже виднелись плоские сегменты защитной юбки и длинные — до голеней — набедренники. Всё защитное снаряжение состояло частью из выделанной и лакированной кожи, частью — из металлических вставок, а частью (причём, пожалуй, большей частью!) была сплетена из множества тонких шнуров.

Зигфрид даже усомнился: а латы ли это вообще. Может, парадное одеяние или охотничий костюм? Впрочем, оружие у всадника было, судя по всему, самое, что ни на есть боевое. Правда, столь же странное, как и шнурованный наряд.

В руках чужеземный воин держал лук, поражавший своими размерами и несуразностью. Нижняя его часть была вдвое короче верхней. Это позволяло всаднику удерживать огромный лук в вертикальном положении, не упирая в конскую шею и стрелять с седла. Впрочем, как можно метать стрелы из столь нелепого перекошенного оружия, Зигфрид не представлял.

На боку всадника висел большой обшитый мехом колчан. Из-за пояса, заменявшего, по всей видимости, рыцарскую перевязь, торчали два чуть изогнутых меча в оплетённых шнурами ножнах. Оба крепились изгибом вверх. Один клинок — длинный, другой — короткий.

Доспех и одежда незнакомца были красного цвета с редкими синими вкраплениями. За спиной, к шлему и поясу была прицеплена ярко-алая накидка. Порывы ветра колыхали её будто плащ, заткнутый за ремень. Грудь и рукава всадника украшал незамысловатый герб в виде белого квадрата с дырой в центре.

Зигфрид не знал такого герба. Снаряжение, оружие и латы иноземного рыцаря тоже вызывали недоумение. Ничего подобного Зигфрид не видел даже у ханских послов. Но если этот лучник не из татар, кто же он тогда? Какому народу принадлежит? И чего хочет?

Незнакомец что-то прокричал. Язык был незнакомый. Голос, донёсшийся из-под рогатого шлема — властный, резкий, громкий. Всадник указал своим скособоченным луком на магический кристалл, потом ткнул в землю перед копытами коня. Требует отдать? А ведь похоже на то…

Зигфрид криво усмехнулся. Ишь, какой шустрый!

Но странно всё же: стрелок один, а как уверенно держится!

Или он здесь не один?

— К бою! — приказал Зигфрид.

Уступать свой трофей барон не собирался.

Зигфрид вскочил в седло. Рыцари вновь выстраивались по обе стороны от него. Оруженосцы, кнехты и стрелки вставали второй линией.

Чужак что-то коротко и гортанно выкрикнул.

В тот же миг, словно из-под земли, выросли человеческие фигуры, похожие на ожившие грибы. Полторы дюжины — никак не меньше. Невысокие люди в больших конусовидных касках, выскочили из-за скальных выступов и перегородили выход с плато.

Действительно, лучник оказался не один.

Пешие воины, правда, были вооружены и одеты попроще всадника. Шлемы с широкими полями, круглые кожаные нагрудники, да плотные тряпичные обмотки на ногах и руках — вот, собственно, и весь их доспех. В руках пешцы держали длинные крюкастые копья с плоскими ножевидными наконечниками. У некоторых были непривычные глазу алебарды, состоявшие из крепких шестов и широких наверший, напоминавших массивные изогнутые мечи.

Люди-грибы стояли неподвижно. Из-под стальных шляпок напряжённо смотрели плоские лица с узкими щёлочками глаз.

Нет, это точно не татары, решил Зигфрид. Татары, как правило, бьются конными. Впрочем, и от этого языческого отродья тоже ничего хорошего ждать не приходилось. Тот, который на коне — видимо, здешний рыцарь, и он настроен не самым дружелюбным образом. Пешцы, надо полагать, его кнехты. Ждут приказа…

Что ж, отряд чужаков невелик. А достойный противник — только один.

— Зарядить арбалеты, — велел Зигфрид.

Вновь заскрипели зарядные вороты тяжёлых самострелов. Долгое это дело. Пока натянут тетиву, пока вложат стрелу…

Чужеземный рыцарь тоже отдал какой-то приказ.

Воин, стоявший к конному лучнику ближе других, поднёс к губам странный округлый предмет.

Бурдюк? Кувшин? Нет — морская раковина. Только огромная, как пивная кружка в хорошем трактире. И что, интересно, язычники собираются с ней де…

Раковина взревела неожиданно громким трубным басом. Хриплый низкий звук заметался эхом, разнёсся над плато и ущельем, поднялся над отвесными скалами, перевалил через них, унёсся к далёким горным хребтам.

Рог! Боевой рог — вот чем была эта раковина!

Чужаки кому-то подавали сигнал. Быть может, призывали подмогу. А вот это уже плохо, очень плохо.

Вражеский лучник прокричал из-под забрала что-то столь же долгое, сколь и непонятное. Кажется, язычник обращался к Зигфриду. Ну да, так и есть. Чужак стукнул луком по нагруднику, потом указал на Зигфрида. Закричал снова.

На поединок вызывает, что ли?

Судя по всему, так и есть. Ладно, Зигфрид фон Гебердорф от боя никогда не отказывался.

Он прикинул расстояние. Если подъехать к ровной, поросшей травой площадке перед распадком и бросить коня в галоп, чужак успеет выстрелить раз. Ну, два. Ну, три от силы. А стрелы — у него лёгкие, и наконечники — не то что у арбалетных болтов. Хорошую броню такие стрелы едва ли пробьют.

На Зигфриде была хорошая броня.

— Взять кристалл, — распорядился барон.

Один из оставшийся без коня кнехтов поспешил к Чёрным Мощам. Чужой всадник привстал на стременах, наблюдая за действиями противника.

— Шлем мне! — бросил Зигфрид.

Карл Баварец подал глухой ведрообразный шлем.

Рука чужака скользнула к колчану.

— Копьё! — приказал Зигфрид.

Тяжёлое древко лэнса легло в ладонь.

Но и длинная стрела конного лучника уже легла на тетиву.

— Щит!

Наруч скользнул в ремённую петлю. Левая рука ощутила привычную тяжесть. Пальцы вместе с поводом сжали щитовой ремень.

Чужеземный рыцарь с незнакомым гербом медленно, особым изящным манером — словно не воевал, а красовался перед дамами — оттянул тетиву своего огромного непропорционального лука. Далеко оттянул, не к уху даже — за ухо.

Повисла напряжённая тишина.

— Ждите моего приказа! — велел Зигфрид и тронул шпорами конские бока.

Барон отделился от выстроенного для боя отряда.

— Я барон Зигфрид фон Гебердорф, рыцарь его величества Феодорлиха Гугена, императора Священной Германо-Римской империи! — громко и не спеша выкрикивал Зигфрид, выводя коня с каменистых осыпей к удобной площадке на краю плато. — Если желаешь сразиться — назови себя! И если в тебе есть хоть капля рыцарской чести и благородства, бейся, как подобает рыцарю, не прибегая к оружию трусов и простолюдинов!

Видимо, чужак не считал свой лук недостойным оружием.

В воздухе промелькнула стрела.

Зигфрид молниеносно вскинул щит. Однако удара не почувствовал. Стрела прошуршала левее. Чужак промазал?

Нет, он просто целил не в него.

Сзади кто-то вскрикнул. Зигфрид оглянулся. На камнях корчился кнехт, отправленный за колдовским кристаллом. В боку кнехта трепетало орлиное оперение: лёгкая кольчуга не помогла бедняге.

Это было похоже на предупреждение.

— Взять кристалл! — рявкнул Зигфрид.

Второй кнехт, прикрываясь щитом, попятился к самоцвету.

Ещё одна стрела мелькнула в воздухе. Прошла над верхним краем щита. Ударила под налобник открытого шлема. Кнехт упал, даже не вскрикнув.

Зигфрид глухо выругался. Если дело так пойдёт и дальше, проклятый язычник перестреляет его воинов ещё до начала поединка. А арбалетчики всё ещё возились с самострелами.

Но ничего… Перед ним уже лежала ровная, пригодная для конного наскока площадка. Барон ослабил повод и до упора всадил шпоры. Конь, всхрапнув, ринулся на противника.

Зигфрид опустил копьё, прикрылся щитом…

И — вовремя: вражеский лучник выпустил ещё одну стрелу.

Толчок в левую руку. Дрожащее оперение перед глазами.

И ещё…

Наконечник звякнул о шлем. Ощутимо тряхнуло голову, однако стрела отскочила от гладкой стальной поверхности, не причинив вреда.

Сквозь смотровую щель Зигфрид видел, как вражеский стрелок передаёт лук кнехту с раковиной-рогом. Как набрасывает тонкий повод на едва приметный крюк нагрудника. Как вырывает из ножен меч. Как перехватывает оружие двумя руками. Как мчится навстречу…

«Нет, он не трус», — вынужден был признать Зигфрид. Трус не стал бы без щита, с одним только мечом бросаться на противника, вооружённого длинным рыцарским копьём.

Чужак управлял конём ногами и поворотами туловища. Умный конь словно чувствовал волю всадника.

Иноземный рыцарь, похоже, умел обращаться с оружием, хотя и демонстрировал незнакомую манеру боя. Но сейчас ему едва ли удастся первым дотянуться до Зигфрида. Чужак скакал в самоубийственной атаке, не пытаясь ни отвернуть коня в сторону, ни уклониться в седле. Алая накидка за спиной язычника вздувалась шаром, будто огромный кровяной пузырь.

Зигфрид уже набрал необходимый разгон. Барон целил копьём в грудь противника. Щита у язычника нет, а чудной красно-синий доспех не выглядел достаточно надёжным для того, чтобы выдержать копейный удар.

Золотистый банер трепетал на ветру. Ещё немного — и массивный наконечник проломит в рёбрах чужеземца дыру величиной с кулак. Ещё совсем немно…

Язычник вдруг привстал на стременах, подался всем телом вперёд…

Коротко блеснуло отражённое солнце. Клинок чужака молнией обрушился на копьё Зигфрида. Полоснул кончиком под банером. Удар был сильным, с режушим оттягом, а сталь — острой и крепкой.

Обрубленный наконечник лэнса, полетел под копыта коня. Копьё слабо качнулось, было, туда же, вниз. Но Зигфрид удержал древко.

Укороченное почти на локоть копьё ударило-таки в красно-синюю грудь. Зигфрид ощутил привычную хрусткую отдачу. Древко, прижатое правым локтем к боку, дёрнулось назад. Переломилось. Полетела щепа.

Конечно, тупой лэнс не пробил вражеского доспеха, однако с такой силой вышиб чужака из седла и швырнул наземь, что тот так и остался лежать недвижимым. Меч выпал. Рогатый шлем откатился в сторону.

Пешие слуги кинулись на помощь поверженному господину. Люди-грибы яростно кричали и размахивали оружием. Желтолицые кнехты явно вознамерились отбить павшего рыцаря. Что ж, похвальная верность. Похвальная и самоубийственная.

Зигфрид отбросил обломок копья, вырвал из ножен меч. Взмахнул клинком, проревел:

— В атаку!

Арбалетчики, зарядившие, наконец, самострелы, ударили первыми. Хорошо, метко ударили, в самую гущу врага: два болта свалили сразу трёх человек. Рыцари под предводительством барона обрушились на язычников, подобно смерчу. Раздвинули неровную хлипкую стену копий. Вломились. Врубились…

Кто-то рухнул, сдёрнутый с седла копейным крюком. Кого-то сбили алебардой. Ещё под кем-то срубили коня. Но это уже ничего не решало. Закованные в железо всадники на рослых боевых жеребцах смяли легковооружённую пехоту в считанные секунды. Когда подоспели оруженосцы и слуги, врага оставалось только добить.

Пленных было всего двое. Иноземный рыцарь, оглушённый в самом начале схватки и его слуга-сигнальщик, сопротивлявшийся до самого конца. Желтолицего кнехта свалил удар секиры по каске. Та же секира разнесла вдребезги и раковину-рог.

Зигфрид велел обезоружить пленников и стянуть с них доспехи. Ненадёжные шлемы и лёгкие латы барон отбросил в сторону. Такие доспехи не внушали ему доверия. А вот оружие рыцаря-чужака Зигфрида заинтересовало. Пока пленников приводили в чувство, он с любопытством разглядывал меч недавнего противника.

Сталь была превосходной. Форма клинка — непривычной. Блестящий чуть изогнутый, с односторонней заточкой и скошенным остриём он представлял собой нечто среднее между прямым рыцарским мечом и кривой татарской саблей. Необычайно острое лезвие. Волнистый рисунок отполированного металла вдоль рубящей кромки. Небольшая округлая гарда вместо привычного крестообразного эфеса. На тыльной стороне — зарубки — видимо оставленные вражеским оружием. Удлинённая, предназначенная для двуручного боя, плетённая рукоять. Чёрные лакированные ножны, также обмотанные шёлковыми шнурами…

Второй — короткий — меч иноземца оказался уменьшенной копией длинного клинка. Впрочем, был ли он мечом или всё же являлся удлинённым кинжалом, Зигфрид так и не смог понять. Кроме того, в кармашках на ножнах малого меча-кинжала обнаружился небольшой ножик и длинная острая игла.

— Ваша милость, — к Зигфриду подступил Карл.

— Что? — повернулся к оруженосцу барон.

— Там это… Пленники очухались, ваша милость. Можно начинать…

Язычники, действительно, уже не лежали, а сидели, поджав под себя ноги. Неподвижные и бесстрастные, как каменные истуканы. Невозмутимые жёлтые лица. Полуприкрытые глазки-щёлки.

Начать Зигфрид решил с пленного рыцаря.

— Кто ты? Где твой замок? Кому ты служишь? Что это за страна? Известно ли тебе, где искать татар?

Сначала Зигфрид задавал вопросы по-немецки. Потом вспоминал свои невеликие познания в итальянском, французском и английском: эти языки довольно часто звучали при императорском дворе и на турнирах. Потом попытался связать пару слов на сарацинском наречии, которое Зигфриду довелось слышать во время похода в Святую землю.

Чужеземец молчал. Всем своим видом язычник выражал глубочайшее презрение.

— Что ты ищешь в горах? — терпеливо продолжал Зигфрид. — Почему напал на старого колдуна? Зачем стрелял в моих людей? Для чего дрался со мной? Кому трубил твой слуга?

И — ни звука в ответ.

— Ты слышишь меня?! — рявкнул взбешённый барон.

Конечно, не слышать его чужак не мог. Но и на крик Зигфрида он никак не отреагировал.

Барон яростно размахивал руками, полагаясь больше на жесты, чем на слова. Однако пленник по-прежнему хранил молчание и не шевелился.

— Ты понимаешь?! Хоть что-нибудь?!

Нет, не похоже…

Если чужак и понимал его, то виду не подавал.

Зигфрид сплюнул. Возможно, помогли бы пытки. Но на пытки потребуется время. А его-то сейчас как раз и нет. Следовало поскорее убираться с плато: неизвестно ведь, кому и зачем подавали сигналы язычники. Тащить с собой бесполезных пленников тоже не хотелось. К чему лишняя обуза?

— Ладно, — зло процедил барон. — Мне с тобой возиться недосуг.

И потянул клинок из ножен.

Скрежет стали словно пробудил иноземца. Пленник вскинул голову. В оживших раскосых глазах вспыхнул огонёк. Нет, этот воин не боялся смерти. Скорее, желал её. Чужак встретился взглядом с Зигфридом. Протянул руки то ли в просящем, то ли в требовательном жесте. К мечу протянул! Что-то быстро и отрывисто произнёс на своём напористом гортанном наречии.

Нет, пожалуй, просить он не умел, но требовать чего-то сейчас, в его положении! И тем более оружие требовать!

Каков наглец! Зигфрид почувствовал, как в жилах вскипает кровь, как боевой задор и весёлая злость вновь кружит голову.

— Что, драться хочешь? Ещё одного поединка хочешь?

А собственно, почему бы и нет? В конце концов, убивать безоружного пленника — недостойный и неблагородный поступок. А вот зарубить надменного чужака в руках которого будет меч — совсем другое дело. Даже если воспользоваться этим мечом он не успеет.

— Ваша милость, — сунулся было с непрошенными советами встревоженный оруженосец.

— Молчать! — осадил Карла Зигфрид. Приказал, не оборачиваясь: — Вернуть ему оружие.

— Но ваша милость…

— Я что сказал?!

Больше оруженосец не пререкался. Карл осторожно положил перед пленником его меч и кинжал. Сам поспешно отступил. Кольцо рыцарей и кнехтов плотнее сжалось вокруг чужеземца. Над головой полонянина поблёскивала отточенная сталь. Стрелки подняли заряженные арбалеты.

Зигфрид ждал, не отдавая команды и не нападая сам.

— Ну что же ты? — усмехнулся он. — Бери…

Пусть только язычник протянет свою поганую лапу к мечу! И пусть только попытается встать! Клинок, уже вынутый из ножен, тяготил руку барона и побуждал к действию. Клинок требовал крови.

Пленник повёл себя странно. Слабым кивком законченного гордеца он обозначил поклон, обращённый в сторону Зигфрида.

«Ишь ты! Благодарит никак!» — догадался барон, покрепче сжимая рукоять меча. После благодарности могла последовать атака. Должна была последовать.

Не последовала. Вместо того, чтобы броситься к мечу, вырвать изогнутый клинок из ножен, вскочить на ноги и постараться хоть кого-нибудь зарубить перед смертью, чужеземец потянулся к кинжалу.

Неожиданный выбор.

Пленник даже не попытался встать. Язычник благоговейно поднял над головой короткий клинок, склонился перед оружием — низко, с ещё большим почтением, чем кланялся Зигфриду.

Дальше было вовсе непонятно. Иноземный рыцарь зачем-то развязал и распахнул одежду на животе, обнажив мускулистый торс. Затем тщательнейшим образом подоткнул под ноги рукава и полы спавшего одеяния. Все движения чужака были неторопливы, величавы и торжественны. Он словно исполнял какой-то крайне ответственный ритуал.

Воины Зигфрида недоумённо косились на барона. Сам Зигфрид не отводил взгляда от пленника. Всё происходящее могло быть просто хитростью, рассчитанной на отвлечение внимания. Вот сейчас язычник напустит тумана и, выбрав момент, метнёт свой кинжал. Или, вскочив на ноги, попытается воткнуть его кому-нибудь в горло. Сам Зигфрид поступил бы именно так.

Меч в руке барона аж подрагивал от нетерпения.

Но нет, иноземец ни на кого не нападал.

Что-то бормоча под нос, он обхватил рукоять кинжала обоими руками, прислонил скошенное остриё к голому животу. Желтокожее лицо было сосредоточенным и умиротворённым, как во время молитвы, узкие глаза смотрели спокойно и бесстрастно.

— Чего это он а, ваша милость? — послышался сзади приглушённый голос Карла.

Язычник поднял голову, встретился взглядом с Зигфридом. Улыбнулся нехорошей улыбкой. Какой-то уж очень нехорошей.

Зигфрид усмехнулся в ответ.

— А это он грозится так, — хохотнул барон. — Показывает, как брюхо нам будет вспа…

Зигфрид не договорил. Осёкся.

Иноземный рыцарь, не переставая улыбаться, резко и сильно надавил на рукоять. Всаживая клинок себе в живот.

Заточенная сталь легко пронзила плоть. Кинжал вошёл в левое подреберье. Глубоко вошёл.

Брызнула кровь…

Ни один мускул не дрогнул на жёлтом лице, ни единого стона не вырвалось из оскаленного рта. Только дышать пленник стал чаще, да на лбу появилась заметная испарина.

Ошеломлённый Зигфрид молча смотрел на язычника. Рана, которую тот нанёс сам себе, была, вне всякого сомнения, смертельной, но полонянин и не думал останавливаться на содеянном. Не отводя взгляда от глаз барона, он продолжал медленно и сосредоточенно взрезать живот. Косая кровавая линия потянулась за кинжалом сверху вниз, через пупок, к правому бедру.

Зигфрид невольно шагнул вперёд. Но тут же отступил. Что он мог сделать? И зачем?

На бледнеющем лице чужака ещё отчётливее проступила желтизна кожи. С губ медленно сходила улыбка. Однако, гримасы боли видно не было. А ведь боль от такой раны должна быть невыносимой!

Язычник вырвал кинжал. С изогнутого клинка капала кровь. В раздавшемся разрезе виднелись влажные потроха — вспоротые и выпирающие наружу. Однако и этого чужеземцу показалось мало. Пошатываясь от слабости и боли, сдерживаемой ценой нечеловеческих усилий, пленник вновь вонзил окровавленное лезвие в левую часть живота. Только на этот раз он резал себя снизу вверх.

Руки держали оружие уже не столь крепко, узкие глаза мутнели, а побледневшие губы начинали дрожать, но, видимо, самоубийца старался довести дело до некоего логического конца.

И, наверное, довёл…

Не очень ровный, но очень глубокий крестообразный разрез разошёлся. Тугая склизкая связка кишок вывалилась на камни. Чужеземец повалился на неё, лицом вниз. Что-то хлюпнуло, булькнуло.

Из-под упавшего человека медленно-медленно потекли тёмно-красные ручейки.

Пленник ещё был жив. Вокруг царила гробовая тишина, и в тишине этой отчётливо слышалось хриплое дыхание сквозь стиснутые зубы. Зигфрид знал, что от ран, нанесённых в живот, не умирают быстро. Смерть от таких ран мучительна, и она не приходит сразу.

В кровавой луже подёргивалось человеческое тело. Сведённая судорогой рука сжимала изогнутый кинжал.

Зигфрид гадал, чего язычник хотел этим добиться? Напугать их? Показать своё мужество? Молодому германскому барону не было понятно и не было привычно такое. Он видел смерть и не раз, но не такую.

Никогда ещё на его глазах пленные не вытворяли над собой ничего подобного. Пленным полагается либо ждать выкупа, либо идти на эшафот, где с ними расправится палач. Самоубийство же… Само по себе самоубийство — великий грех, а столь жуткий способ сведения счетов с жизнью — и вовсе необъяснимое варварство.

Язычник умирал тяжело. Корчился, вытянув шею. Хрипел и захлёбывался собственной кровью. Видимо, самообладание покидало его вместе с отлетающим сознанием. Зигфрид услышал первый стон: тихий, слабый, едва-едва различимый.

Всё внимание барона и его воинов было приковано к иноземному рыцарю со вспоротым животом. Потому никто и не уследил за вторым пленником. Желтолицый кнехт-сигнальщик воспользовался моментом и неожиданно вскочил с земли.

Рыцарь, стоявший подле него с обнажённым клинком, не успел ничего предпринять. Только…

— Ваша ми!.. — и вскрик стража, брошенного на камни, оборвался.

Прямой рыцарский меч был теперь в руках язычника. Однако пленник не бросился наутёк. И не ринулся в битву. Метнувшись стремительной тенью к умирающему господину, он взмахнул захваченным оружием.

Нанёс один-единственный удар.

И когда голова самоубийцы отделилась от тела — отбросил меч с видом исполненного долга. Затем спокойно взглянул в лицо Зигфриду.

Что это было? Давние счёты? Или этот желтолицый кнехт, обезглавив старого господина, надеется выслужиться перед новым? Нет, не похоже. В раскосых миндалевидных глазах Зигфрид не видел и намёка на холопскую покорность. Страха в них не было тоже. Скорее, уж гордость от содеянного. Взгляд язычника был твёрд и холоден.

Может быть, слуга просто хотел прекратить страдания умирающего? «А ведь от него тоже ничего не добиться, — отчётливо понял Зигфрид. — Ни пыткой, ни посулами — никак. Даже если он понимает по-нашему».

— Ваша милость, — осторожно подступил к нему Карл. — Что прикажете делать с пленным?

— Слуга не должен поднимать руки на своего господина, — хмуро сказал Зигфрид. — Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Барон повернулся к стрелкам.

— Убить!

Два спусковых механизма звякнули одновременно. Два арбалетных болта ударили язычника в грудь. Стрелы швырнули одного чужеземца на обезглавленное тело другого.

— Уходим, — отдал Зигфрид новый приказ.

— Ваша милость, мёртвых бы схоронить, — негромко пробормотал Карл. — Наших хотя бы…

— Господь милостив, — хмуро отозвался барон, — он примет их души и так.

Покойников в камнях быстро не схоронишь. А задерживаться на плато-ловушке после произошедшей стычки было опасно.

— Уходим, — повторил Зигфрид.

На этот раз перечить барону никто не посмел.

Порывы стылого ветра едва не сбивали с ног. Впрочем, иначе здесь, и быть не могло: в низаритской горной крепости Аламут ветрено всегда. А на открытой верхней площадке Башни Имама, откуда весь мир кажется павшим ниц, ветер и вовсе беснуется так, что трудно бывает услышать даже собственный крик.

У невысоких каменных зубцов стоял человек в развевающихся одеяниях — просторных и пёстрых. Человек на ветру был похож на птицу, раскинувшую крылья и приготовившуюся взлететь, но отчего-то не взлетавшую. Имам Времени, Шейх-аль-Джебель, Хасан-ибн-Шаабахт, Великий Сейд или просто Владыка — его называли по-разному.

Имам задумчиво смотрел вниз, и сейчас можно было видеть только его спину. В спину имама смотрел поднявшийся на башенную площадку крепкий чернобородый мужчина в белой накидке с широким красным поясом. Чернобородый не решался подступить близко и не смел заговорить первым. Он молча ждал приглашения.

Имам держал в руках зурну. Пронзительный звук этого инструмента обычно успокаивал хозяина крепости в минуты волнения и помогал сосредоточиться, когда приходило время размышлять о чём-то особенно важном. Имам любил играть на зурне под свист ветра.

Но сейчас зурна молчала. Имам поднял руку, выкрикнул слово, сотворил знак. Умолк и ветер. Очередной порыв разбился о невидимую преграду. Развевающиеся одежды имама опали.

Стало тихо. Достаточно тихо для того, чтобы говорить негромко. Впрочем, в этой крепости не было необходимости таиться от чужих ушей. В этой крепости все уши были своими и благоговейно внимали лишь словам одного человека.

— Ты пришёл, даи?[1] — спросил имам, не поворачиваясь. Голос был сухой и скрипучий. Старческий голос.

— Я пришёл, Владыка. Ты звал меня, и я пришёл…

Имам отложил зурну. Однако поворачиваться к собеседнику он, по-прежнему, не спешил.

— Взгляни вниз, мой верный даи, — имам простёр руку перед собой, и взгляд чернобородого поневоле обратился туда, куда было указано.

В туманную даль у подножия гор.

— Где-то там возятся двуногие муравьи, которых отсюда даже не видно, — продолжил имам. — Они копошатся из века в век, они суетятся без всякого смысла и проку. Муравьи слишком размножились, они повсюду. Муравьи вечно заняты делами, которые кажутся им настолько же важными, насколько мало эти деяния соответствуют замыслу Всевышнего. В своём неведении муравьи рассчитывают обрести спасение, но при этом ничем не способствуют истинной воле Аллаха. Ибо глупцам никогда не хватит разума постичь средоточие мудрости. Ибо без должных знаний ни у кого не достанет сил изменить греховный муравьиный мир… А что есть наш мир, даи?

— Атанор, Владыка. Алхимический тигль, бурлящий и переплавляющий… — тот, кого называли даи, без запинки ответил на неожиданный вопрос. Вернее, повторил многократно слышанное от имама.

— Вот именно! Но только избранные способны помочь Аллаху переплавить содержимое этого мира и тем очистить мир от скверны. Избранными Всевышний сделал нас. Мы должны заставить сверкать омытые кровью алмазы, и нам же предстоит отбросить в сторону и сгноить навоз. Пусть достойное выльется в золотые слитки, а недостойное осыплется грязной окалиной, пылью и пеплом.

— Воистину так и будет, Владыка!

— Так будет скоро, даи. Очень скоро. Так уже почти есть.

Даи вопросительно посмотрел на спину имама.

— Пришло время. Появилось дело важнее всех прочих дел, которые я поручал тебе прежде. Есть задание, которое необходимо исполнить, во что бы то ни стало.

— Я готов, Владыка, — склонился чернобородый. — Нужно кого-то убить?

— Нужно кое-что забрать. Кое-что, чего просто так не отдадут. Поэтому — да, придётся убивать.

— Могу ли я узнать, о чём идёт речь, Владыка? — не сразу, но всё же осмелился спросить даи. — Что именно следует забрать и где?

— Можешь, — ответ прозвучал после недолгой взвешенной паузы. — Потому что ты поведёшь фидаинов. Вы отправитесь за Костью Силы.

— Кость? — поднял голову даи. — Удалось найти ещё одну Кость?

— Ещё нет. Но теперь мне известно, где её следует искать. Кто-то уже воспользовался силой Кости дважды. Полной силой, дерзко, в открытую, а такое утаить невозможно. Такое открывается рано или поздно. Это всё, что тебе надлежит знать, даи. Остальное ты узнаешь позже. А пока созови фидаинов и выбери Жертвующих, на которых можно положиться во всём.

— Да, владыка, — кивнул даи. — Я отберу лучших из лучших.

— Сейчас мне нужны Верные из Верных. Самые Верные. Которых магия и гашиш сделает ещё вернее.

— Конечно, Владыка… Что-нибудь ещё?

— Приготовь курительную комнату. Я встречу Жертвующих там. И поторопись, даи. Время сейчас слишком дорого. Дороже, чем когда-либо.

Даи с поклоном удалился. Имам, так и не повернувшийся к собеседнику, потянулся к зурне.

Взмах руки — и вновь на башенную площадку впущен ветер. Одежды имама взметнулись. Между каменными зубцами засвистело, завыло. Но уже в следующий миг громкий, пронзительный визг заглушил все прочие звуки. Имам Времени играл на зурне.

Ветер подпевал.

Первый залп дали латиняне. Тяжёлые итальянские и немецкие арбалеты снизу били дальше, чем луки ищерских дружинников, стрелявших с Острожецких стен.

— Укрыться! — приказал Тимофей. — Всем укрыться!

И сам отпрянул от бойницы.

Вовремя. Что-то промелькнуло перед глазами. Звякнуло за спиной.

— Вот ведь крысий потрох! — выдохнул он.

В воздухе свистели короткие арбалетные болты. Массивные чуть притуплённые наконечники выбивали из обращённого в камень дерева пыль и мелкое серое крошево.

К счастью, под вражеские стрелы никто не попал. Но никто не мог теперь без опаски и высунуться из бойницы.

— Тимофей, — позвал Угрим. — Как прикажу — пусть лучники встают к бойницам. И пусть стреляют. Разом. Все.

— Так не достанем же, княже! — опешил Тимофей. — Латиняне, они того… далеко ещё слишком.

— Достанем, — пообещал Угрим. — Как — не твоя забота, а моя. Просто цельте по первой линии, понял?

— Да уж чего тут не понять-то…

Князь кивнул. Процедил с кривой ухмылкой.

— Михель хочет узнать, на что я способен. Что ж, он узнает.

Угрим зашептал заклинания. Руки князя медленно поднимались над головой. Прикрытые глаза, растопыренные пальцы…

Тимофей улыбнулся. В самом деле, не всё же время прятаться за колдовскими щитами! Волховскую магию можно использовать и иначе. Ею ведь можно и наподдать хорошенько!

— Стрелу к тетиве! — крикнул Тимофей. — Приготовиться! Целить в арбалетчиков. Бить всем вместе, залпом. По моей команде.

Добавил — чтобы понятнее было:

— Князь стреле поможет!

Лучники всё поняли быстро и правильно.

— К тетиве! — передавали дружинники друг другу приказ воеводы. — Приготовиться! В арбалетчиков! Залпом! По команде! Князь поможет!

Арбалетные болты перестали, наконец, сыпаться в бойницы. Чтобы перезарядить тяжёлые самострелы потребуется время и времени немало.

Угрим прильнул к бойнице.

Руки воздеты, глаза горят, губы шепчут неведомое…

И сквозь волховской шёпот — едва различимое…

— Бей!

Выдох-шелест, выдох-приказ…

И…

— Бе-е-ей! — зычный голос Тимофея разнёсся над крепостью.

Стрелки, как один, шагнули к щелям бойниц.

Миг — и луки натянуты. И тетива — у уха.

И глаз выбирает цель в сплошном ряду щитов и людей.

И нимало ни смутившись (Князь! Князь стреле поможет!) стрелки отпускают тетивы.

Сухие щелчки плетённых жил по толстым кожаным рукавицам…

Угрим выбросил вперёд поднятые длани. Толкнул от себя незримую волну, как толкал её прежде Михель, придавая дополнительную скорость снарядам камнемёта.

Волховская сила дополнила силу тугой тетивы и упругого лука. Стрелы подхватило, понесло… Лишь две или три не попали в колдовской ток и воткнулись в землю, не достигнув цели.

Все прочие долетели. Ударили редким, но смертоносным дождём.

Стрелы били в тяжёлые осадные щиты, но не застревали в толстом дереве, а пронзали его насквозь, как хрупкий сухой пергамент, валили с ног щитоносцев, доставали вражеских стрелков. Стрелы свистели над щитами и разили по несколько арбалетчиков сразу.

Кричали и стонали раненые, безмолвно падали убитые.

За дощатыми щитами воцарилось замешательство. Первая линия атакующих сломалась. И — ни одной стрелы в ответ. Этим следовало воспользоваться.

— Ещё раз! — прохрипел Угрим. — Тимофей! Быстрее! Теперь — по лестницам.

Губы князя-волхва снова шептали магические формулы, руки опять поднимались над головой.

— Стрелу к тетиве! — вновь крикнул Тимофей.

Стрелу наложить — это не тяжёлый арбалет перезарядить. На это опытному лучнику много времени не нужно. А неопытных в княжеской дружине отродясь не водилось.

— По лестницам! Залпом!

Глянул мельком. Все готовы? Всё поняли?

Вроде, все. Вроде, всё.

— Бей! — вновь прозвучал сквозь колдовской шепоток слабый выдох-приказ князя.

— Бе-е-ей! — во всё горло заорал Тимофей.

Снова щёлкают тетивы. Оперения стрел мелькают в воздухе.

И — повелительный взмах Угримовых рук.

На этот раз стрелы унеслись за первую линию штурмующих. Пали на вторую. На головы щитоносцев и кнехтов, тащивших лестницы. Каждая стрела находила цель в плотных вражеских шеренгах. И не одну притом.

Латиняне валились друг на друга. На раненых и умирающих падали тяжёлые штурмовые лестницы. Ряды наступающих смешались, замедлили шаг…

Арбалетчики противника судорожно заряжали тяжёлые самострелы. Но пока не стреляли.

А если ещё залп? Ещё дальше? По пехоте? По рыцарям?

А по камнемёту?

А по фигуре в красном, стоящей возле него?

А по хрупкой женской фигурке, издали толкающей громадный турус?

Получится? Долетит ли стрела, подстёгнутая заклинанием князя-волхва? Достанет ли латинянского мага и никейскую ворожею?

Тимофей скользнул взглядом по осадной башне и Арине, по стенобитному пороку и…

Порок! Кр-р-рысий потрох!

Рычаг камнемёта дёрнулся кверху. Михель взмахнул широкими рукавами. Сетчатая праща обвилась вокруг подвижной балки метательной машины. Пустая уже праща!

Пока они осыпали стрелами вражескую пехоту, новая гроздь дымящихся шаров устремилась к крепости. Вон она! Связка зажигательных снарядов достигла высшей точки, разваливалась на части.

— Княже! — вскричал Тимофей. — Греческий огонь!

Увы, запоздалое предупреждение…

— От бойниц! — проревел Тимофей лучникам. — Всем — прочь от бойниц! В укры-ы-ытие!

Угрим успел-таки вскинуть руки в защитном жесте и шепнуть тайное волховское слово… Быть может, не одно. Князь сумел даже остановить часть зажигательных снарядов на подлёте к стенам. Глиняные горшки, наткнувшись на магическую защиту, разорвались в воздухе огненно-дымными кляксами.

Но не все. Далеко не все.

На этот раз добрая половина их достигла крепости, обрушилась огненным дождём на стены и башни. Несколько горшков разбилось на улицах.

Внизу засуетились ополченцы, пытавшиеся бороться с огнём. Здесь же, на стенах, людей было мало, а пламени — много. Глиняные горшки раскалывались один за другим. Жидкий огонь расплёскивался по заборалам и крышам, стекал по окаменевшим брёвнам, проникал через бойницы на боевые площадки и переходные галереи. Казалось, полыхало всё и всюду.

Будь городские укрепления деревянными, участь Острожца была бы решена. Однако и на каменных стенах, где беснуется пламя, а едкий дым забивает глотку и слепит глаза, держать оборону тоже не просто.

А ведь греческий огонь сам собою погаснет не скоро.

Скорее уж латиняне вскарабкаются наверх.

Тимофей слышал, как в клубах дыма кричат сгорающие заживо дружинники. Видел, как люди прыгают из полымя со стен, как летят вниз горящими и орущими головешками. Хорошо, хоть только лучники были на стенах, иначе, почитай, полдружины бы сгорело.

В дыму и пламени засвистело. Зазвенели наконечники об окаменевшее дерево. В бойницы снова влетали стрелы. Латиняне быстро приближались и вскоре к мощным арбалетам генуэзцев и германцев присоединились лёгкие самострелы швейцарцев и длинные, как рогатины, тисовые луки англичан. Осадная башня тоже уже подползла на выстрел. На верхней площадке туруса появились стрелки.

Время шло, а стрелы всё сыпались и сыпались. Выглядывать из укрытия стало ещё опаснее, чем прежде. Но и ждать штурма вслепую — тоже ведь никуда не годится. Тимофей рискнул. Прикрывшись щитом, шагнул к бойнице.

Проклятье! Кнехты из первых рядов уже бросают в нечищеный оплывший ров большие осадные щиты, настилают поверх воды гать. И лезут, лезут дальше — на вал, на щербатый частокол…

Вражеская стрела ощутимо тряхнула щит, пробила железный умбон. Массивный наконечник короткого арбалетного болта расщепил дерево над ремённым креплением. Едва руку не задел. Звякнул о зерцало, но ослабленный щитом не смог одолеть нагрудную пластину доспеха — только оставил вмятину.

Тимофей отшатнулся, выждал немного, выглянул в другую бойницу.

Ко рву подходит… нет, подбегает вторая линия штурмующих. Латиняне подтягивают лестницы под стены. Турус, гонимый магией Арины, тоже движется со скоростью бегущего человека. Для осадной башни уже готовят проход. В ров летят земля, камни, вязанки хвороста и брёвна. Дальше, за рвом, кнехты ломают на пути туруса частокол и пробивают брешь в валу.

— Княже! — закричал Тимофей. — Латиняне скоро…

По верхнему краю щита ударила вторая стрела — длинная на этот раз пущенная, не из самострела, а из лука. Оперение затрепетало перед глазами Тимофея. Узкое гранёное острие, показавшееся с внутренней стороны щита, целило в лицо. На пол ладони бы выше прошла — и щит бы уже не спас.

— …скоро на стены полезут!

Третья стрела шла ещё точнее: между щитом и шлемом. Но рука Угрима вовремя отдёрнула Тимофея.

— Не подставляйся без нужды, дурень! — строго отчитал его князь.

— Дружину наверх пора поднимать! — бросил Тимофей в хмурое лицо волхва.

— Куда? В огонь?

Пламя, растёкшееся по боевым площадкам, бушевало вовсю. Дымные клубы заволакивали башни и стенные пролёты. Да, Угрим прав: сначала следовало справиться с этой напастью.

— Княже? А землёй потушить? — отрывисто спросил Тимофей. — Ты сможешь?

Как тогда… как детинец…

Князь качнул головой:

— Слишком высоко, и слишком много земли понадобится. Да и засыпать стены нельзя. Переходы должны быть свободными.

— Тогда что? Тогда как?

Приказать таскать наверх воду? Но вода греческого огня не зальёт, а лишь раззадорит его.

— Любому огню нужен воздух, — проговорил князь. — Без воздуха он гореть не сможет.

— Не понимаю.

— Вдохни поглубже.

Тимофей в недоумении воззрился на князя.

— Это будет недолго, — пообещал Угрим.

— А-а-а?..

— Но это будет неприятно, — предупредил волхв.

Что «это»?

Расспрашивать уже не имело смысла. Князь снова чародействовал. Угрим издал протяжный шипящий звук, положил ладони одна на другую — будто снежок лепил. А после сжал с видимым усилием.

Лицо князя налилось красным, на лбу вздулись жилы.

Тимофей оглох. Нет, не оглох даже. Оказался накрыт незримым куполом, не пропускающим ни звука, ни дуновения ветерка.

А Угрим всё давил и давил заключённый между ладоней воздух.

Воздух… Воздух!

Тимофей попытался вдохнуть. Не смог.

Ни вдохнуть не смог, ни выдохнуть, ни пошевелиться.

Потому что воздух вокруг него…

О-ка-ме-нел!

Да, именно так. Воздух стал подобен брёвнам Острожецких стен, что превратились в сплошную монолитную глыбу на выпирающем скальном основании, сохранив былую форму, но не суть.

Лицо Тимофея упиралось в пустоту и твердь. В пустую твердь. В твёрдую пустоту, которая не желала больше вливаться в лёгкие живительным потоком.

«Воз-дух-стал-кам-нем!» — мучительно осознавал Тимофей и никак не мог до конца осмыслить случившееся.

Его словно в одно мгновение замуровали заживо. Словно всё тело заключили в одни сплошные кандалы. Он почувствовал себя Кощеевой Костью в прозрачном яйце-кристалле.

Жуткое ощущение. Грудь сдавлена, уста будто залиты холодным свинцом.

Тимофей попытался крикнуть. Не смог.

Вопль застрял в глотке. Даже стон, даже хрип не вырывался наружу.

Отчаянно колотится сердце. Бешено стучится кровь в висках.

И мёртвая тишина вокруг.

Угримово колдовство накрывало весь гребень стен. Скосив глаза, Тимофей увидел, как вражеские стрелы беззвучно отскакивают от затвердевшего воздуха в паре локтей от бойниц.

А главное: опадало и исчезало задавленное пламя. Лишь оставались густо чернеть на площадках и переходах неподвижные, размазанные клубы дыма. Князь оказался прав: даже греческому огню было не под силу разгрызть такой воздух. Вот только…

Да, задушенное пламя на стенах гасло. Но вместе с ним чародейство Угрима душило людей.

Тимофей с отчётливой тоской понял: всё! Воздух в лёгких кончился. Ноги подкашивались и лишь незримая твердь, сдавившая тело, не позволяла ему упасть.

«Значит, умру стоя, — промелькнула нелепая мысль. — И буду стоять после смерти».

Потом связных мыслей не стало. Только отчаянно билась одна. Последняя. Полумысль-полукрик. Крик немой и бесполезный.

Дышать! Дышать!

И — никак не получалось.

Тимофей почувствовал, что умирает.

Смерть от удушья — не самая страшная смерть, но, как выяснялось, и не самая лёгкая.

Впрочем, не он один стоял сейчас на краю могилы.

Князь вон тоже весь аж побагровел.

Сквозь застывший дым Тимофей видел лучников на стенах. Стрелки, накрытые внезапным колдовством, замерли в нелепых позах. Красные (а кое у кого — и синие уже) лица, выпученные глаза, раскрытые рты, жаждавшие одного. Воз-ду-ха!

Колдовство закончилось внезапно.

Шум. Штурм. Ожившие и обрушившиеся со всех сторон звуки.

Вновь засвистевшие над головой стрелы.

Каменные тиски отпустили. Тимофей навалился на заборало и чудом удержался на ногах. Ветер — вперемежку с дымом от огня, которого больше не было, ударил в лицо.

И — вдо-о-ох. Долгожданный, глубокий, пьянящий…

Тимофей дышал шумно, жадно и никак не мог надышаться. Воздух, пропитанный гарью, но такой желанный и сладкий, живительной струёй входил в лёгкие. Наполнял их и выносил прочь давящую пустоту. И входил снова. Рядом, опершись руками о шершавые брёвна-камни, хрипло дышал Угрим. Видать, князю тоже пришлось нелегко.

Уцелевшие в огне лучники хватали воздух ртами, будто выброшенные на берег рыбы. Несколько мгновений никто не был способен с бою. А между тем конец первой латинянкой лестницы уже возник над стеной справа от ворот.

— Княже! — с трудом выкашлянул Тимофей.

— Вижу, — отозвался князь-волхв.

Взмах руки — и лестницу словно отбросила тугая тетива гигантского лука.

Внизу закричали придавленные люди.

А к стене прислонены ещё две лестницы.

Град пущенных снизу стрел засыпал крепость. С верхней площадки осадного туруса тоже метко били лучники и арбалетчики.

— Прикрой меня, Тимофей, — потребовал князь, — Мне самому сейчас защищаться будет недосуг.

Угрим шагнул к бойнице. Тимофей перекрыл щитом узкую щель в стене. По щиту ударило. Сильно. И ещё раз, и другой, и третий. Арбалетный болт свистнул над головой князя. Длинная стрела звякнула о шлем Тимофея.

Одного взгляда, брошенного вниз, хватило, чтобы понять: плохо дело. Под стеной уже бурлило людское море. Рыцари, оруженосцы, наёмники, кнехты, стрелки — всё смешалось в пёструю орущую массу, над которой медленно вздымались огромные лестницы. По двум из них — уже приставленным к стенам — как муравьи карабкались человеческие фигурки. Осадный турус почти подполз ко рву. Скоро и для него будет готов проход.

Угрим вновь что-то забормотал. Руки выставлены вперёд, пальцы скручивают незримый валик. И…

Словно тяжёлое бревно обрушилось на приставленные лестницы. Лестницы переломились, рухнули. Горохом посыпались вниз облепившие их латиняне.

Но штурмующие уже перебрасывают из-за частокола новые лестницы, лезут через тын сами. Десятками, сотнями. Подходят ближе, ближе… Вражеские стрелы летят всё гуще.

— Это не поможет, княже! — пробормотал Тимофей. — Этим латинян не остановить!

Нужно было что-то другое. И Угрим сделал. Другое.

Князь широко — словно сеятель, разбрасывающий зерно, махнул рукой в сторону бойницы. Блёклые едва-едва заметные искорки слетели с кончиков пальцев волхва и тут же погасли по ту сторону стен. Вражеские стрелы, летевшие к надвратной башне, закружило невидимым смерчем, повернуло и швырнуло обратно на головы латинян.

Не все успели вскинуть щиты…

Волшба продолжалась. Руки князя метались, раскручивая незримые вихри — вправо, влево, вдоль стен, по-над заборалом. Волна магических токов и завихрений ширилась, подхватывая и разворачивая всё больше и больше вражеских стрел.

Латиняне перестали стрелять.

Тогда Угрим ударил иначе. Земляной фонтан — вроде того, которым князь тушил пожар в городе — взлетел между валом и крепостной стеной. Фонтан разбил ещё пару лестниц, разбросал орущие, дёргающиеся человеческие фигурки, расшиб латинян о каменное подножие стен, нанизал на заострённые брёвна тына, накрыл сверху тяжёлой осыпью глиняных комьев, валунов и щебня.

Второй фонтан ударил из-под туруса, подведённого ко рву.

Вздыбившаяся земля разметала бревенчатый настил под осадной башней, стряхнула стрелков с верхних площадок. Башня качнулась вправо, влево…

По-ва-ли-лась.

Но не упала.

Массивное сооружение словно на невидимых канатах зависло над головами латинян.

«Арина!» — догадался Тимофей. Гречанка, подталкивавшая башню к крепости, теперь пыталась её удержать.

Далёкая женская фигура стояла неподвижно, вытянув вперёд обе руки. Угрим, выставивший ладони перед грудью, тоже не шевелился. Между ищерским волхвом и никейской ворожеёй шла незримая борьба. Угрим давил турус к земле. Арина не давала башне упасть. И если бы только она одна!

Бросив взгляд в сторону камнемёта, Тимофей увидел, как к накренившейся башне простёр руки Михель.

Громоздкий турус, так и не коснувшийся земли, начал медленно-медленно поднимался.

А в крепость снова полетели стрелы. Вших-вших-вших-вших… Тук-тук-тук-тук… Вражеские стрелы шелестели над головой, били в щит Тимофея и в края бойницы. Угрим не мог отвлечься, и Тимофею приходилось прикрывать и себя, и князя.

Угрим как будто не замечал стрел. Пот ручьями стекал по лицу волхва. Руки дрожали. На лбу князя вздулись вены. Из перекошенного рта вырывалось хриплое дыхание. Но противостоять объединённому натиску Арины и Михеля Угрим не мог.

Ещё немного и…

Оглушительный хруст и грохот. Ага, вот чего добивался князь! Деревянная конструкция попросту не выдержала магического давления с двух сторон. Башня треснула. Переломилась. Посыпалась смятыми в труху брёвнами.

Турус развалился на части. Рухнул…

Князь отступил от бойницы сам и отдёрнул Тимофея.

— Готово! — шумно выдохнул Угрим.

Тимофей тоже перевёл дух. Щит ощутимо тяготил левую руку. Ещё бы! Из кожаной обивки торчало десятка полтора стрел. Оперения царапали заборало при каждом движении. С таким щитом много не навоюешь.

Тимофей вынул из ножен меч. Взмахнул пару раз. Обрубил древка под самые наконечники. Вот так гораздо лучше! А острия можно выковырнуть позже. Когда будет время. Если будет.

За стеной послышался гулкий протяжный рёв. Рог? Латиняне трубят отступление?

Тимофей не удержался. Снова выглянул из-за бойницы.

Да, это звучал боевой рог. Только он не звал назад. Он гнали к крепости вторую волну штурмующих. Свежие силы латинян двигались к Острожцу ровными, не смятыми ещё рядами. К крепости на людских плечах плыли новые лестницы.

— Княже! — Тимофей повернулся к Угриму. — Латиняне…

— Знаю, — кивнул князь. — Слышу. Михель шлёт подмогу.

Тимофей отыскал взглядом латинянского мага и ворожею-гречанку. Вражеские чародеи, похоже, утратили интерес к развалившемуся турусу и разочаровались в стенобитном пороке. Сейчас они творили за спинами надвигающихся отрядов какую-то новую волшбу. Правда, её последствий пока видно не было.

— Что происходит? — пробормотал Тимофей. — Что делают Михель и Арина?

— Изгоняют страх, — хмуро ответил Угрим, даже не взглянув за стену. Наверное, не нужно было. Наверное, князь всё чувствовал и так. — Внушают воинам отвагу. Это сложная магия, она требует полного сосредоточения и концентрации сил. К ней прибегают редко. Но она того стоит. Поднимай ратников на стены, Тимофей. Дружинников, ополченцев — всех. Пришло время…

Тимофей перегнулся через внутреннее ограждение.

— Все наверх!

Приказ воеводы подхватили сотники и десятники. Воины взбегали на боевые площадки, становились у бойниц. И вовремя: латиняне прислоняли к стенам лестницы. Одну, вторую, третью…

— Тимофей, — окликнул Угрим, — ты с ратниками бери на себя тех, кто полезет наверх. Я сделаю так, чтобы за ними не прорвались остальные.

— Ясно, княже, — отозвался Тимофей.

Хотя ясно ему было пока далеко не все.

— Придётся показать Михелю с Арине кое-что ещё, — пробормотал князь.

Но Тимофей его уже не слушал. На заборало опёрлась четвёртая лестница. И — тут же, рядом — пятая. И — шестая. Лучники и арбалетчики латинян прекратили обстрел. Видимо, опасались задеть своих. Значит, по лестницам уже лезут.

— Бей! — крикнул Тимофей.

Вниз полетели стрелы, сулицы, камни и брёвна. Мужикам-ополченцам длинной раздвоенной рогаткой удалось оттолкнуть от стены одну из лестниц. Латиняне приставили ещё три. И — ещё две.

Тимофей подскочил к ближайшей. Тяжёлая, крысий потрох, устойчивая! В одиночку не свалить. С такой лестницы можно только сбивать врага мечом. Тимофей поднял клинок…

Над гребнем стены показалась голова. Кнехт в широкополой стальной каске увидел Тимофея, яростно завопил, вытаращив глаза. В руке — топор. Щит заброшен за спину. И напрасно…

Рубящий удар под покатые поля каски. Крик кнехта оборвался. Снесённая с плеч голова летит вниз. Кровь заливает лестницу и стену. Вслед за головой падает тело. Но на месте первого латинянина уже стоит второй. Рыцарь в лёгком шлеме, прикрывается щитом и пытается достать Тимофея длинным мечом. Только драться стоя на скользкой от крови лестнице неудобно.

Тимофей отводит клинок противника в сторону, рубит сам. По щиту, по намалёванному гербовому орлу. Сверху вниз. Прямым бесхитростным ударом. Но си-и-ильным.

Щит трескается. Рука в латной перчатки соскальзывает с перекладины. Нога — тоже. Рыцарь срывается и летит вниз, на головы лезущих следом. Сбивает кого-то. И кого-то ещё.

Краткая передышка.

Тимофей смотрит по сторонам. К стенам прислонены новые лестницы. Битва кипит вовсю. Ищерцы держатся. Не пускают врага дальше заборала. Пока не пускают…

Кнехты и рыцари десятками падают к подножию стен. Но убитые и раненые есть уже и среди защитников. Их мало, гораздо меньше. И всё же они есть.

Копьё! Тычет снизу. В лицо.

Тимофей увернулся. Срубил наконечник, перегнувшись через стену, вытянул руку, достал вражеского копейщика кончиком меча.

Ещё одним латинянином на лестнице стало меньше.

Урвав свободное мгновение между взмахами меча, Тимофей глянул на князя. А князь…

Холодный взгляд, плотоядная улыбка, чуть заметно шевелящиеся губы, руки, живущие своей особой волховской жизнью…

Князь колдовал.

Угрим медленно, с усилием, разводил перед собой ладони.

Зачем?

Зачем-то…

Снизу доносятся дикие вопли. Не из-под стен, дальше — из-за вала и частокола. От рва.

Что там творится? Нет ни времени, ни возможности посмотреть: ещё один латинянин вскарабкался по штурмовой лестнице. Стоит у самого заборала, почти вровень с Тимофеем. Одной рукой держится за окровавленную перекладину, второй — бьёт тяжёлым кистенём. Целит в голову Тимофею.

Вражеский кистень Тимофей принимает на щит.

Утыканный обломками стрел щит трескается. Но не разваливается. Тимофей наносит ответный удар. По руке, вцепившейся в перекладину. Кисть отсечена. Латинянин кричит, падает.

Тимофей смотрит вниз. И видит, наконец. Отчётливо видит, как…

Подчиняясь движению Угримовых рук, движется земля. Там где ров. Где был ров.

Сейчас дно рва проседает. Бурлит и клокочет мутная вода. Внешняя стенка отдаляется от внутренней, над которой возвышается вал и частокол.

Хотя нет, не так. Не совсем так. В ров со стороны латинян сползают пласты глины, но не наполняют, не засыпают его, а бесследно исчезают в пузырящейся воде.

Крепостной ров углубляется и расширяется. С кромок осыпается земля и орущие люди. Ломается наложенная гать из осадных щитов. Рушатся переброшенные через ров мостки. Расползается и тонет наваленная для туруса насыпь.

Разрастающийся ров обращается в глубокий овраг, в широкую балку, затягивающую всё новые и новые жертвы. На склонах копошатся кнехты и рыцари. Латиняне пытаются выбраться по предательским осыпям. Пытаются — и не могут.

А ко рву подходят новые ряды. Лезут упрямо, настырно. Определённо, страха штурмующие не испытывали. Страх был придавлен, пришиблен магией. И страх, и обычное свойственное человеку чувство самосохранения.

Тимофей чуть не пропустил выпад рыцарского меча.

По штурмовой лестнице уже вскарабкались новые противники. Остриё длинного обоюдоострого клинка целило ему в горло, но отклонённое в последний момент, увязло в бармице, подцепило и сбросило с головы шлем. А без шелома сейчас — беда.

На Тимофея навалились сразу двое. Рыцарь в длиннополой кольчуге и кольчужном же капюшоне перебирался с лестницы на заборало. Сразу за ним — оруженосец, пытающийся из-за плеча господина достать Тимофея копьём.

Тимофей действовал одновременно двумя руками. Меч — под копейный наконечник. Отбить! Рыцаря — спихнуть щитом. С копьём получилось. С рыцарем не вышло. Проклятый латинянин вцепился левой рукой в край щита. Правой поднял тяжёлый клинок.

Тимофей стряхнул щит с руки, толкнул от себя вместе с противником. Замахивающийся мечом рыцарь потерял равновесие. Рухнул спиной назад: над заборалом только ноги мелькнули. Свободной рукой Тимофей перехватил древко копья. Ткнул мечом под шлем оруженосца. Слуга полетел вслед за господином.

Опять небольшая передышка. Тимофей глянул на князя, на ров…

Угрим уже не разводил, а сводил руки. И ров… Ров смыкался, сжимался, натягивая на себя покрывало земли. Расстояние между стенками сокращалось. А дно уходило всё глубже.

Вот ров достиг своих прежних размеров. А вот — и вовсе стал узкой земляной щелью, через которую можно перепрыгнуть без разбега.

Всё! Тёмная щель доверху набита людьми, оружием, обломками осадных щитов. Из сужающейся ловушки тянутся руки, но податливая земля осыпается под пальцами. Там не спасается никто. Крики сменяются стонами и хрипами. Людей давит заживо. Ров выплёскивает красное. Воду, густо окрашенную кровью. Или кровь, слегка разбавленную водой. На миг, на краткий миг, разделённые стенки смыкаются, будто створки моллюска, захлопнувшего раковину. Крепостной ров закрывает свою добычу, обращаясь могилой…

Но уже в следующее мгновение Угрим резко развёл руки. Ров снова разошёлся, раскололся, разверзся, подобно ненасытной земляной пасти. Трещина расширилась, и открывшийся провал явил жуткое зрелище. Смятые человеческие останки, искорёженные и впечатанные в земляные стенки доспехи, перетёртое в труху дерево. Сплошная бесформенная масса. И кровь, кровь, кровь…

А ров опять поглощал сползающую землю. Глотал её жадно и быстро. Воины, оказавшиеся на краю, вновь сыпались вниз. Падали, барахтались, тонули в кровавом месиве.

Очередной латинянин, появившийся на лестнице, закрыл обзор. Это был рослый рыцарь с шестопёром на крепкой рукояти. Противник атаковал напористо и яростно. Едва не выбил из рук Тимофея оружие, чуть не достал увесистым набалдашником палицы незащищённую голову.

Латинянин поднялся над заборалом и уже готовился прыгнуть в крепость. Тимофей нанёс сильный рубящий удар в ноги. Будто бы в ноги… Рыцарь опустил шестопёр, прикрывая колено и голень. Однако Тимофей бил со скрытым умыслом.

Он изменил направление удара. С маху обрушил клинок на лестницу. Перерубил перекладину под ногами противника.

Хрустнуло. Латинянин, взмахнув руками, сверзился вниз.

А что Угрим? Тимофей снова стрельнул глазами в его сторону. И скользнул взглядом по рву.

Князь-волхв опять сводил руки. Сначала сводил, потом — разводил. Глинистые стенки рва сходились и расходились, сдвигались и раздвигались. Захлопывались, разверзались снова…

Земляная пасть захватывала штурмующих ряд за рядом. Пережёвывала добычу. Втягивая живых, выплёвывая кровь мёртвых. Первый штурм захлёбывался в этой крови.

Однако люди, утратившие страх, всё шли и шли… Вперёд, на смерть. До тех пор шли, пока внизу не взревели рога и трубы.

Ага! Михель отводил от опасного рва тех, кого ещё можно было отвести. Вторая волна штурмующих откатывалась назад.

Натиск латинян, уже прорвавшихся к стенам и не дождавшихся подмоги, ослабел. Штурмовые лестницы опустели. Те, кто пытался влезть наверх, были сброшены вниз. Тех, кто остался внизу, защитники крепости добивали из луков и забрасывали камнями.

Тимофей опустил меч. Для его клинка работы больше не было.

А вот Угриму, судя по всему, работёнки хватало. Князь-чародей опять творил колдовство.

Ров сомкнулся в очередной раз и…

И больше уже не открывался. Зато зашевелился вал с частоколом. Заскользили по склонам насыпи тела латинян пронзённые ищерскими стрелами, посыпались земляные комья…

Угрим, не умолкая ни на миг, бормотал неразборчивые волховские заклинания. Подавшись вперёд всем телом, упёршись плечом и руками в невидимую преграду, князь стал похож на мужика, бранящегося сквозь зубы и выталкивающего из колдобины перегруженный воз.

И Угрим в-в-вытолкнул!

Нет, не какую-нибудь там телегу! Князь сковырнул крепостной вал. Весь! Целиком!

Плотная насыпь, полукольцом охватывавшая прижатый к речному берегу город, грузно сдвинулась с места, поползла от Острожца земляной волной — распрямляясь и слегка покачивая гребнем из заострённых кольев. Оставляя за собой густой пыльный след.

Тимофей заворожено наблюдал за движением земли. Вот вал миновал сомкнутую пасть рва. Вот стёр и впитал кровавые лужи. А вот двинул дальше, постепенно набирая скорость.

Конница, возможно, смогли бы спастись от такого. Пешцы — нет. Это было видно и это было ясно. Отступавшим латинянам — в первую очередь. Однако паники во вражеских рядах не наблюдалось: сказывалось внушённое Михелем и Ариной бесстрашие.

Неприятельские отряды остановились и уплотнили строй. Ровными шеренгами, подпирая друг друга, выстроились впереди щитоносцы, копейщики и алебардщики. Стена щитов, лес пик и широкие лезвия топоров на длинных рукоятях должны были принять на себя первый, самый страшный удар, расковырять земляную массу и ослабить напор.

Из задних рядов густо полетели стрелы. Залп. Ещё один. Ещё… Нет, арбалетчики и лучники не пытались расстреливать надвигающийся вал. Стрелы усеивали пространство между движущейся насыпью и людьми, стоявшими неподвижно. Пёстрые оперения уже торчали, как трава, а стрелы всё продолжали сыпаться.

Земляная масса коснулась древок. Стрелы немного, чуть-чуть, но всё же замедлили продвижение вала.

Строй латинян разомкнулся. За воинами, закованными в железо, стояли две фигуры, не обременённые доспехами. Фигура в красном балахоне. И стройная женская фигура.

Михель. Арина.

Тимофей покосился на Угрима. Князь простёр перед собой руки, затем опустил ладони, словно пригибая что-то.

Перекошенный, зияющий дырами частокол сполз с вершины вала на его внешний склон, опустился к земле. Потемневшие, заострённые концы брёвен смотрели теперь не в небо, а целили в щиты и нагрудники латинян. Колья тына превратились в плотный ряд толстых копий.

Стрелки продолжали стрелять. Земляной вал, ощетинившийся деревянными зубьями, катился по ковру из оперений. Вал спотыкался о стрелы, подминая их, но, всё же, двигался дальше.

Михель и Арина ударили одновременно.

Взмах рук, раскрытые ладони…

Тимофей не увидел самой магии. Он видел только результаты магического действа. В надвигающуюся насыпь будто врылись глыбы, выброшенные мощным пороком. Насыпь вздрогнула. Изломанные брёвна посыпались из неё, словно выбитые зубы из десны. Разлетелись налипшие на вал человеческие останки и оружие. Утрамбованная земля брызнула вверх и назад, обращаясь в безобидные рыхлые холмики и кочки — невысокие, неприметные и неподвижные.

Ещё удар, ещё, ещё, ещё…

Маг и ворожея яростно крушили вал. Земляную стену то тут, то там разрывали широкие бреши. Расчленённая и разбитая насыпь замедляла движение, но не останавливалась.

— Вблизи-то оно конечно, — расслышал Тимофей злой голос князя. — Вблизи так можно. Только всего вам уже не срыть. Не успеть…

И — вновь невнятное бормотание. Князь-волхв, сосредоточившись, толкал разбитую насыпь дальше.

Остатки земляной стены рваной и изломанной волной накатили, на стену живую. Удар был страшен. Много страшнее, чем натиск тяжёлой конницы.

Сначала заострённые брёвна частокола раздвинули пики и алебарды, разнесли в щепу осадные щиты, смяли доспехи, изорвали плоть. Потом латинянский строй накрыла земля. Копейные наконечники и тяжёлые лезвия алебард взрыхлили и сковырнули внешний слой вала, но не остановили насыпь.

Разом сломались десятки, а может быть, сотни крепких ратовищ.

Тёмные земляные гребни, отчётливо различимые в море человеческих голов, ползли сквозь вражеское войско, увязая в мёртвых и живых ещё телах, и ещё сильнее замедляя ход.

Часть вала латинянам всё же удалось разметать по брёвнышкам, разрубить, разбросать, расковырять и срыть. Но лишь часть. Несколько разрозненных холмов уже прорвали вражеский строй. Изрытые, истыканные обломками копий, залитые кровью, облепленные трупами, оплывшие и отяжелевшие, они двигались на лагерь осаждающих. Медленно — гораздо медленнее, чем прежде, — но всё-таки двигались. В земле покачивались прореженные, посечённые, неровно торчащие колья.

Угрим обливался потом. На лбу и шее князя-волхва пульсировали вздутые жилы. Заклинания цедились сквозь стиснутые зубы. Видимо, на таком расстоянии приводить в движение даже то немногое, что оставалось от крепостного вала, было непросто. Близился рубеж, за которым колдовская власть Угрима над валом заканчивалась.

В лагере противника началась суета. Надрывались рога и трубы. Пешие кнехты ставили на пути земляных насыпей рогатки и обозные повозки. Всадники седлали коней, готовясь к отступлению.

А Михель? А Арина? Вон они, оба! Охотятся за движущимися по ровному полю наростами. Добивают, сметают, стирают…

Латинянский маг вскидывает руки вслед большому и тёмному земляному горбу. Земля расплёскивается, словно вода. Разлетаются сломанные колья.

Бьёт гречанка. По другим целям. Колдовство Арины разносит сразу два тёмных бугра поменьше.

Взмах руками, магический пасс, взмах, пасс, ещё и снова…

Последние остатки вала рассыпаются пылью. Катятся, словно обронённое оружие, вывороченные колья. Земля ровняется с землёй. Всё…

— Всё, — вздохнул Угрим.

Князь опустил руки и обессилено привалился к стене. На лице волхва не было радости.

— Мы отбили штурм, княже! — улыбнулся Тимофей, чувствуя, что его улыбке не хватало уверенности. — Теперь латиняне не скоро сунутся.

Ведь так? Так же, княже?

— Скоро, — качнул головой Угрим. Голос князя был бесцветным и уставшим. — Скоро сунутся, не сомневайся. Это был не штурм. Это была всего лишь разведка.

— Чего? — не понял Тимофей. — Чего разведка-то? Что могли вызнать латиняне, если они даже не поднялись на стены?

— Главное. Мои силы и возможности Кощеева тулова. В следующий раз Михель и Арина учтут, всё что узнали сейчас. Сегодня они дрались не за крепость, а за знания, которые помогут войти в крепость. В следующий раз будет труднее.

— За знания? — Тимофей выглянул из бойницы. — И ради этого они положили столько народу?!

— Михель и Арина гонят на смерть воинов Феодорлиха, — пожал плечами Угрим. — Какое им дело до этих людей? Да и вообще… Сильные маги, стремящиеся к ещё большей силе, никогда не считаются с потерями.

Тимофей огляделся. Кровь стекала со стен, у бойниц лежали тела убитых ищерцев. Отовсюду доносились стоны раненых.

— А ты, княже? — он глянул в чёрные, как смоль, глаза Угрима. — Ты считаешься?

Угрим криво усмехнулся.

— Вынужден. У меня в Острожце не так много воинов.

Князь перевёл взгляд на необъятный лагерь противника. Что-то похожее на зависть отразилось в смолистых зрачках ищерского волхва.

Зигфрид увидел их, как только вывел свой небольшой отряд с плато. Желтолицые варвары вновь преградили дорогу. Только на этот раз язычников было гораздо больше. Десятка полтора всадников на приземистых лошадках. Сотни две пешцев, выстроившихся неровными рядами… Вот, значит, к кому был обращён зов сигнальной раковины-рога. Вот на чью помощь уповал пленник, вспоровший себе брюхо.

Барон без труда определил, кто командует чужеземцами. Это видно всегда, вне зависимости от того, войско какого народа стоит перед тобой. Во-о-он тот рыцарь, вокруг которого сгруппировались всадники, здесь главный. Красный шлем с рогами и устрашающей личиной-забралом, красная связка доспехов-щитков, красный плащ, заткнутый за пояс, широкие красные штаны. В руках — знакомый лук с укороченным нижним концом. За поясом — мечи. Длинный и короткий. На одежде — простенький герб. Рядом — знаменосец. На большом красном штандарте герб можно разглядеть во всех подробностях. Рыба. Карп, похоже…

Кто это, интересно? Какому роду принадлежит странный геральдический символ? Судя по количеству собранных воинов, рыцарь с рыбьим знаком — не из рядовых. Вероятно, местный барон, граф, быть может, даже герцог. Или хан? Или князь? Или как там эти варвары называют своих синьоров? Ладно, пусть будет князь. Это, в конце концов, не важно. Сейчас важно другое: именно по этому князьку следует нанести главный удар. Если удастся быстро убить или пленить предводителя язычников, появится шанс уцелеть самим. Уцелеть и победить. Другого пути к победе сейчас нет.

— Карл, шлем, — приказал Зигфрид. — Всадники, ко мне! Строить клин!

Конные рыцари, оруженосцы и кнехты подтянулись к барону, ставя коней поплотнее, и выстраивая за спиной господина живые крылья. Так удобнее будет рассекать вражеские ряды. Тем, кто лишился коня, придётся пробиваться следом. Как-нибудь…

Телохранители, прикрывавшие князя-карпа, наоборот, раздались в стороны. Предводитель язычников, медленно оттянул за ухо тетиву. «Значит, решать дело миром не хочет», — усмехнулся Зигфрид. Впрочем, барон на это не очень-то и рассчитывал. Какой, в самом деле, может быть мир с язычниками?

В воздух взвилась первая стрела. Неожиданно резкий пронзительный вой огласил окрестности. Дёрнулся под седлом испуганный конь. На миг почудилась, будто и не стрела то вовсе летит, а визжащая ведьма на помеле.

Зигфрид вскинул щит. Сухой стук. Вой оборвался. Перед глазами дёрнулось орлиное оперение на длинном древке. Под наконечником воткнувшейся в обивку щита стрелы желтела роговая свистулька. Вот она какова, ведьма.

Что ж, хороший выстрел. Барон обломил стрелу.

Сигнал к началу битвы был подан. И сигнал был услышан.

На германцев обрушились новые стрелы.

— Ваша милость! Берегитесь! — верный Карл выдвинулся из задних рядов, прикрывая Зигфрида справа. В щит оруженосца ударило два… три… четыре раза.

Кто-то вскрикнул за спиной барона.

Рухнула лошадь Карла.

— Арбалетчики! — Зигфрид повернулся к своим стрелкам. — Красный рыцарь! Герб — рыба! Бей!

Поздно! Телохранители вражеского князя уже сомкнули ряды. Арбалетные болты вышибли из сёдел двух всадников, но самого «карпа» не достали.

Между тем вражеские лучники продолжали обстреливать воинов Зигфрида. Длинные лёгкие стрелы не пробивали щитов и отскакивали от прочных рыцарских лат. Однако кнехты и их незащищённые лощади оказались уязвимыми мишенями. Оставаться на месте было неразумно и небезопасно.

Зигфрид вырвал клинок из ножен. Копьё — оно хорошо для поединка. Сражаться с многочисленным врагом всё же удобнее мечом.

— В атаку! — рявкнул Зигфрид.

Они неслись на стрелы врага, сами подобные гигантской стреле. Скакали в тяжёлом галопе, прикрывшись щитами и нещадно терзая шпорами конские бока.

— Не отставать! — рычал Зигфрид.

Стук копыт за спиной, свидетельствовал: воины барона не отставали.

Навстречу германцам ринулись вражеские всадники. Немного — с полдюжины. Без щитов, вооружённые короткими копьями, изогнутыми мечами и скособоченными луками, язычники что-то яростно кричали. Двое стреляли на скаку. И неплохо стреляли: из атакующего клина выпадали кони и люди. Но расстояние быстро сокращалось.

Первого противника, оказавшегося на пути, Зигфрид опрокинул без помощи меча. Вражеское копьё скользнуло по щиту, а в следующий миг крупный баронский конь сшиб грудью низкорослую лошадку и втоптал желтолицего всадника в грязь. Крылья клина смели и отбросили ещё трёх язычников. Зигфрид, впрочем, этого уже не видел: барон нёсся на вражескую пехоту.

Он вломился во вражеский строй. Сразу четыре копья целило в конскую морду и в грудь всадника. Зигфрид прикрыл щитом и себя, и коня, привстал на стременах, ударил мечом через голову жеребца. Длинный клинок отклонил крюкастые наконечники. Конь сбил с ног двух копейщиков.

За спиной послышался хруст и звон. Рыцари вслед за своим предводителем бросали коней на копейный лес. А Зигфрид уже прорубался к князю-карпу.

Похожие на грибы пешие воины в круглых касках-шляпках пытались остановить или хотя бы задержать его. Желтолицые кнехты лезли под копыта, отчаянно размахивая длинными копьями и алебардами. Зигфрида старались зацепить крюком, сбить, сорвать, срубить. Но удача пока была на его стороне. И пока его меч разил вернее.

Вот враг слева. Зигфрид рубанул по широкополой стальной каске. Каска качнулась, отвела клинок вниз и в сторону. Соскользнувший меч отсёк руку, сжимавшую копьё. Покалеченный кнехт с визгом покатился по земле.

А вот ещё один — справа!

На этот раз меч расколол и каску, и череп под ней.

Третий противник. Бьёт алебардой… Зигфрид принял удар на щит. Нагнулся в седле, ткнул мечом под поля каски. Желтолицый кнехт стал краснолицым. Схватился за глаза, пал на колени.

Противно скрежетнул и зацепился за смотровую прорезь шлема копейный крюк. Сильный рывок… Зигфрид удержался на коне лишь благодаря высокой седельной луке, упёршейся в спину. А вот шлем потерял. Выругавшись, барон повернул коня, наотмашь ударил назад. Кого-то задел мечом. А ещё увидел…

Его клин был разбит и рассеян. Позади — никого. Оруженосцы и кнехты мертвы. Последних рыцарей, увязших в копейном лесу и стащенных с сёдел, добивают на земле. Безрассудная атака захлебнулась. И всё же это ещё не конец!

Зигфрид зарычал, как поднятый из берлоги медведь и вновь пришпорил коня. Вырвался из мешанины тел.

До князя-карпа оставалось совсем ничего. Однако красный рыцарь с рыбьим гербом ничем не выказывал беспокойства. Предводитель язычников неподвижно восседал в седле. За оружие не хватался, коня не разворачивал. Не спасался бегством и в схватку не лез. Просто смотрел и ждал.

Знаменосец при князе держался столь же невозмутимо. А вот телохранители князька заволновались.

Один атаковал Зигфрида. Перехватив меч двумя руками, желтолицый трабант звонко вскрикнул и обрушил на щит барона страшный удар. Тяжёлый щит, который расколет не всякая секира, треснул под тонкой полоской изогнутой стали. Вражеский клинок застрял в массивном умбоне, едва не лишив Зигфрида левой руки.

Противник не сумел сразу извлечь из щита застрявшее оружие, и барон нанёс ответный удар. Язычник покачнулся в седле, однако, к удивлению Зигфрида, разрубить доспех из туго переплетённых шёлковых шнурков и металлических вставок оказалось не так-то просто. Лёгкое и податливое на первый взгляд плетение, спружинив, оттолкнуло клинок. Лишь со второго раза — поднявшись на стременах и присовокупив к силе удара вес всего тела — Зигфрид не столько рассёк, сколько проломил широкий наплечник врага.

Язычник упал. Но к Зигфриду уже спешил другой всадник из свиты князя-карпа. Барон вздёрнул коня на дыбы: рубить сверху — значит, рубить наверняка. Именно в этот момент какой-то проворный вражеский кнехт взмахнул алебардой. Плоское мечевидное навершие мелькнуло над землёй, ударило баронского коня по задним ногам…

Конь с пронзительным ржанием, повалился на спину. Зигфрид покатился с седла в кровавую грязь. Рукоять меча выскользнула из латной перчатки. Над головой блеснула заточенная сталь. Изогнутые клинки, острия копий, лезвия алебард.

«Всё! — понял Зигфрид. — Конец…»

И ошибся.

Властный окрик остановил расправу. Языческий князь повелевал сохранить жизнь барону Зигфриду фон Гебердорфу.

Вислые усы и реденькая бородка. Волосы, увязанные на затылке в тугой пучок. Сведённые над переносицей брови, плотно сжатые губы. Желтоватая кожа, узкие глаза… Князь-карп, снял, наконец, свой рогатый шлем и нелепый, похожий на привязанный к голове мешок, подшлемник. Предводитель язычников мало чем отличался от своих воинов, только разве что смотрит злее.

Зигфрид исподлобья следил за чужаком и размышлял о том, как всё-таки переменчива судьба. Не так давно он допрашивал пленного. Теперь, по всей видимости, допрос учинят над ним.

Барон был связан и упирался спиной в спину Карла. Только этот оруженосец и уцелел из всего отряда. И то потому лишь, что придавленный лошадью в самом начале схватки, Карл не смог драться. Зигфрид невесело улыбнулся. Переменчивая судьба даже в деталях любит повторяться на новый лад. Того иноземного рыцаря, что взрезал себе живот, он тоже ведь пленил не одного, а вместе со слугой.

Языческий князь рассматривал колдовской артефакт. Карп изумлённо вертел прозрачный яйцевидный кристалл с Чёрными Мощами и так, и этак. Потом спрятал трофей в седельную суму и склонился над доспехами Зигфрида. Их он перебирал с не меньшим удивлением и тщательностью.

Чужеземец осмотрел кольчугу, латы, шлем и треснувший шит, прикинул на руке вес каждой детали защитного снаряжения, примерил глухой шлем. Что-то пробормотал и неодобрительно покачал головой.

«Ну да, куда тебе!», — не без злорадства подумал Зигфрид. Маленький худощавый чужак, привыкший к лёгким шнурованным латам, вряд ли сможет ловко передвигаться в добротной рыцарской броне. Да и по размерам она ему никак не подойдёт.

Язычник поднял и осмотрел мизерикордию. С озадаченным видом потрогал пальцами гранённый клинок и, видимо, не сочтя кинжал милосердия достойным оружием, отбросил его в сторону. Зато мечу он уделил больше внимания.

Тщательно осмотрел обоюдоострый клинок от острия до рукояти, огладил крестовину эфеса, попробовал ногтем остроту заточки. С одной стороны, с другой. Поцокал языком, помотал головой. Попробовал пару раз взмахнуть особым способом — словно не рубил, а разрезал воздух. Получилось довольно неуклюже. Рыцарский меч всё же не нож мясника. Да и варвар явно держал подобное оружие в руках впервые, и обращаться с ним не умел. Но, кажется, очень хотел научиться.

Расставив ноги пошире, карп снова взмахнул трофейным оружием. Ударил воображаемого врага, потянув клинок на себя. Вышло ненамного лучше. Ещё несколько приёмов незнакомой Зигфриду техники боя…

Нет, определённо, этот меч был тяжеловат и великоват для низкорослого чужеземца. Упражнения давались ему с трудом. Зигфрид усмехнулся: его оружие не желало повиноваться язычнику.

— Не умеешь, не берись, — посоветовал барон.

Чужак резко обернулся на голос и, заметив улыбку на лице пленника, что-то процедил сквозь зубы. Желтолицые слуги бросились исполнять приказ своего господина. Вскоре перед карпом лежали три мёртвых воина Зигфрида. Два кнехта, один рыцарь. Все трое уже без доспехов.

Зигфрид перестал улыбаться.

Язычники уложили мертвецов одного на другого. Князь-карп занёс меч барона над трупами.

Зигфрид нахмурился. Это он, что же, оружие так проверяет?[2]

Громкий отрывистый вскрик — и клинок обрушился на мёртвую плоть. Влажно хлюпнуло, хрустнуло… Кнехта, лежавшего наверху, меч перерубил в поясе. Надвое. Пополам. Змеистыми клубками вывалились кишки. Нижняя часть туловища соскользнула в одну сторону, верхняя — в другую. Сталь увязла в теле второго мертвеца.

Князь скривился, от чего его узкие глаза стали подобны двум глубоким морщинам, отшвырнул меч Зигфрида и вынул из ножен свой. Поднёс изогнутый клинок к лицу барона — полюбуйся, мол. Зигфрид успел заметить странные узоры и символы, украшавшие полированную поверхность клинка от гарды до острия.

Князь варваров отдал новый приказ. Проворные слуги нагромоздили ещё одну кучу трупов.

Карп снова издал пронзительный крик. Блеснула на солнце стальная дуга.

Зигфрид не поверил своим глазам. Один удар — и три мёртвых тела развалились на шесть частей. Клинок чужеземца — более короткий и более лёгкий, чем его меч — увяз в земле.

Язычник тщательно обтёр оружие тряпицей, спрятал в ножны и торжествующе взглянул на Зигфрида.

— Ну и что? — угрюмо проговорил барон, не отводя взгляда. — Меч должен рубить не только плоть, но и латы. И ещё неизвестно чьё оружие для этого сгодится лучше.

Конечно, его не поняли. Язычник с довольным видом похлопал по своим ножнам и пнул меч Зигфрида.

— Мерзавец! — простонал барон. — Развяжи мне руки и узнаешь, на что способен мой клинок. Кровью умоешься, тварь желтолицая!

Только Зигфрида уже не слушали. Карп обернулся на стук копыт. Со стороны плато скакал всадник. Видимо, возвращался кто-то из разведчиков князя. И, притом, не с пустыми руками: наездник держал за волосы человеческую голову.

Барон знал, чья это голова. Зигфрид вздохнул. Ну, теперь-то его точно в живых не оставят.

Всадник осадил коня. Соскочил на землю, с поклоном подступил к господину. Показал голову. Что-то быстро-быстро залопотал. Голова покачивалась, словно кивая и подтверждая сказанное.

— Ваша милость, это же… — встревожено прохрипел Карл.

— Вижу, — хмуро перебил его Зигфрид.

Искажённое, перепачканное кровью и грязью мёртвое лицо смотрело на них закатившимися бельмами глаз. Это был пленник Зигфрида. Языческий рыцарь, вспоровший себе брюхо, и лишившийся головы от руки собственного слуги. Только кто ж теперь поверит, что всё произошло именно так?

— Камнями надо было труп присыпать, — посетовал Карл. — Глядишь и не нашли бы…

Зигфрид не ответил оруженосцу.

Князь-карп отпустил разведчика и о чём-то ненадолго задумался. Затем шагнул к пленникам и пристально, странно как-то, посмотрел на Зигфрида. Что-то похожее на уважение… хотя нет — какое там уважение? откуда? — скорее уж любопытство, почудилось барону в холодном блеске узких глаз.

Чужеземец мельком глянул на лежавшую неподалёку мизерекордию, поморщился и извлёк из ножен свой длинный, похожий на небольшой меч кинжал.

Яркое солнце весело заиграло на изогнутом лезвии. Зигфрид смотрел на язычника твёрдо, стараясь не выказать страха.

Желтолицый князь что-то проговорил — негромко и спокойно, с пугающей ледяной вежливостью, не сулившей ничего хорошего. Кивнул кому-то за спиной барона.

«Ну, вот и конец! — ничуть почему-то не волнуясь, подумал Зигфрид. — Сейчас повалят на землю, полоснут по горлу, прирежут как свинью, и…»

Путы, стягивавшие руки и ноги, вдруг ослабли. Перерезанные верёвки упали наземь.

Эт-то ещё что?! Спасительное чудо, ниспосланное свыше? Непозволительная глупость врага?

Чужой изогнутый меч-кинжал лёг перед Зигфридом.

Князь-карп отступил на пару шагов. Замер, выжидая. Стоит, склонив голову к плечу. Смотрит. Просто смотрит. Даже меча из ножен не вынул.

Прочие язычники тоже вели себя как-то уж очень беспечно. Держались в отдалении. Близко не подходили. Эти варвары отчего-то были уверены, что пленник не посмеет напасть.

А острый, кованный из доброй стали кинжал — вот он, рядом совсем. Манит оплетённой рукоятью. Зигфрид растёр затёкшие руки. Да судьба-злодейка попросту хохочет над ним! Давно ли он сам вот так же клал оружие перед пленником и ждал, пока тот схватит подачку и вскочит. Попытается схватить, попытается вскочить…

Но он, вообще-то, положил не только кинжал. Меч он положил тоже. А ему меча никто не предлагает. Ему нет, зато…

Зигфрид в изумлении наблюдал, как язычники срезают путы с Карла, как суют ему, непонимающему и перепуганному, рыцарский меч, как подталкивают прихрамывающего (лошадиная туша основательно придавила бедняге ногу) оруженосца к Зигфриду.

Князь-карп что-то нетерпеливо выкрикнул, указав на кинжал. Провёл пальцем по брюху. Ах, во-о-от оно что! Вот, значит, в чём дело!

Зигфрид и Карл переглянулись.

— Ваша милость, — оруженосец весь аж спал с лица. — Он, что же, хочет, чтобы вы… себе… живот?.. Сами?.. Как тот поганый язычник?..

— Ага, — нервная улыбка скользнула по одеревеневшим губам Зигфрида, — и чтобы ты потом мне голову снёс.

— Как же так?! — ужаснулся Карл, — Грех-то какой, ваша милость!

Желтолицый князь снова прикрикнул, даже притопнул ногой. Карп терял терпение.

Зигфрид осторожно коснулся пальцами рукояти кинжала. Ничего не произошло. Никто не отсёк ему руку. Взять кинжал — именно это сейчас от него и требовалось.

Барон поднял оружие.

— Слушай меня внимательно, Карл, — негромко и быстро заговорил Зигфрид. — Делаем так. Я хватаю языческого князька и приставляю ему кинжал к горлу. Ты рубишь любого, кто попытается подойти. Если пленим этого карпа — может, и уцелеем. Всё понял?

— Да, ваша милость, только…

— Никаких только, Карл. Это наша единственная возможность. Если у меня ничего не выйдет — сам руби князя. Просто руби и всё. Чтобы уж не зря нам с тобой пропадать.

На предводителя язычников Зигфрид прыгнул стремительно и яростно — как лев, изображённый на фамильном гербе Гебердорфов. Он намеревался сразу подмять под себя тщедушного противника, перехватить левой рукой тощую шею князька, а правой упереть лезвие в горло варвара.

Не вышло! Ничего! Ни левой, ни правой…

Маленький, но необычайно юркий чужеземец молниеносно ушёл в сторону. Увернулся и тут же контратаковал сам.

Левая рука Зигфрида цапнула лишь воздух, правая угодила в цепкий захват. Пальцы иноземца оказались крепкими как палаческие клещи. Движения — быстрыми, резкими и беспощадными.

Зигфрид даже не понял, что случилось. Он лишь почувствовал острую, затмевающую сознание боль в правой руке и сильный удар о камни.

Кинжал выпал из вывихнутой кисти. Обезоружный и беспомощный барон, распластавшись, лежал на земле. Где-то в стороне мелькнуло растерянное лицо Карла.

— Руби-и-и! — крикнул Зигфрид.

— А-а-а! — вопя во весь голос, оруженосец бросился к князю-карпу. В два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от противника. И прежде, чем кто-либо из воинов языческого князька заступил ему дорогу, взмахнул мечом.

Но вот опустить тяжёлый клинок Карл не успел.

Желтолицый варвар с рыбьим гербом вновь продемонстрировал немыслимое проворство. Извлечение меча из ножен и резкий удар с сильным оттягом на себя слились в одно молниеносное движение.

Выдох-вскрик. Блеск изогнутой стали. Свист. Влажный хруст и тошнотворное чавканье…

Карл ещё держал занесённый меч над головой, а вражеский клинок уже описал смертоносную дугу.

Князь-карп бил тем же манером, каким рассекал уложенные в кучу трупы — не столько разрубая, сколько разрезая кость и плоть. Только на этот раз не мёртвую — живую.

На лицо Зигфрида брызнула горячая кровь Карла.

Удар язычника был страшен. Но насколько страшен, барон понял, лишь мгновение спустя, когда тело оруженосца развалилось надвое. Правая половина, левая половина, ровный разрез посередине, хлещущая фонтаном кровь… Карл, рассечённый от темени до паха, лежал у ног чужеземца. Две части одного человека мелко подрагивали. Половина лица смотрела на Зигфрида. Половина — уткнулась в сапог князя-карпа.

Прозвучал краткий приказ на незнакомом языке. Барона связали снова. Кто-то из слуг карпа протянул своему господину чистую тряпицу. Князь оттёр кровь с меча и вложил клинок в ножны. Затем поднял с земли и спрятал кинжал. Бросив на Зигфрида взгляд, исполненный презрения, предводитель язычников удалился.

Казалось, красный рыцарь неведомого народа утратил к пленнику всякий интерес.

Гасир[3] Такехико Есинака размышлял. По приказу даймё[4], он уже третий день искал укрывающихся в Проклятых горах синоби и ямабуси. Соседство с воинами-тенями и «спящими в горах» колдунами-отшельниками было крайне неприятным для господина. У даймё много врагов и каждый может сговориться с обитателями здешних гор. А неуловимый наёмный убийца или сильный маг, умеющий насылать болезни и натравливать демонов, порой бывают опаснее целой армии.

Мудрый даймё неоднократно пытался очистить Проклятые горы от скверны, но карательные рейды пока не приносили ощутимых результатов. Иногда удавалось привезти господину голову какого-нибудь путника, который мог быть членом клана синоби или отшельником-ямабуси, но с тем же успехом мог оказаться заплутавшим крестьянином, сбежавшим преступником, странствующим монахом или бродячим артистом. Впрочем, даже такая сомнительная добыча в этих пустынных местах была большой редкостью. Гораздо чаще во время облав бесследно пропадали самураи и асигару[5] из поисковых отрядов. Но даймё снова и снова посылал воинов в горы. Даймё хотел жить спокойно, а желание господина для Такехико — закон.

Пятерым гасирам было приказало прочесать все перевалы, ущелья, плато и пещеры и убивать любого, кто встретится на пути. Коварные синоби и ямабуси, водившие дружбу с демонами, не являлись противниками, достойными уважения, а потому уничтожать их надлежало без жалости и промедления, не утруждая себя соблюдением правил благородного боя. Кроме того, даймё повелел собирать любое секретное оружие воинов-теней и колдовскую утварь «спящих в горах»: и то, и другое со временем могло пригодиться в войнах с соседями.

Двое суток прошли в бесплотных поисках. Ничьих голов и никаких трофеев Такехико отправить господину не мог. Зато на третий день…

Враг, с которым столкнулся Такехико на третий день, не был похож ни на воинов-теней, ни на колдунов-отшельников. На кровожадных демонов-они бледнокожие и широкоглазые воины-буси тоже походили мало. Скорее всего, это были чужаки-идзины, люди невиданного доселе народа, объявившегося в Проклятых горах. Высокие всадники на огромных конях, носили железные одежды и причудливые гербы-мон, сражались странным оружием и говорили на незнакомом языке.

Их было немного, но за ними могли прийти другие. И кто знает, возможно, появление этих чужаков представляло для даймё большую угрозу, чем синоби, ямабуси и все соседние вражеские кланы вместе взятые. Неизвестная опасность всегда страшит сильнее…

В поведении чужеземцев было много непонятного. Они везли с собой прозрачный кристалл, в котором находилась высохшая чёрная нога — по всей видимости, магический артефакт. Но идзины так и не воспользовались им, что доказывает их неспособность к колдовству. Зато драться чужаки умели. Идзины перебили всех разведчиков-мономи, посланных Такехико на отдалённое горное плато.

К счастью, сигнал раковины-хогая вовремя известил об опасности, и Такехико успел подготовить своих людей к бою. Его воины уничтожили небольшой отряд идзинов, и даже захватили двух пленников. Причём, один из пленённых оказался предводителем чужаков. В широких глазах этого молодого буси с волосами цвета сухой травы и неестественно белой кожей Такехико не видел страха. А слов чужака он не понимал.

На монцуки[6] иноземного самурая был изображён диковинный зверь, напоминавший гривастую кошку. Та же кошка украшала треугольный щит. Тяжёлый щит идзина укрывал его от стрел и ударов, но не позволял держать меч так, как привык Такехико — двумя руками. Крепкие стальные доспехи чужака тоже оказались необычайно громоздкими. В массивном шлеме, надеваемом на голову, подобно ведру, было трудно дышать, а обзор через узкую смотровую щель был хуже, чем через прорези защитной маски-хоатэ на самурайском кабуто.

Ещё больше Такехико поразило оружие самурая-кошки. Боевая пара дайсё-но косимоно — длинный и короткий мечи пленника мало на что годились. Гатана — прямая, длинная и тяжёлая. Слишком прямая, слишком длинная и слишком тяжёлая. И заточена зачем-то с обоих сторон.

Такехико опробовал странный меч на трупах. Сталь оказалась плохой. Клинок не был приспособлен для рубящее-режущих ударов, перед которыми не устоит ни шелковее плетение, ни человеческая плоть. Таким мечом можно разве что рубить сплеча, как топором дровосека. Но издинской гатаной можно хотя бы рубить! А вот гранёный кинжал идзина, не похожий ни на вакидзаси, ни на кодзуко, ни на кусунгобу, ни на танто[7] был почти бесполезен. Этим клинком удобно колоть, но им не отрезать головы убитого врага, чтобы подтвердить перед сомневающимися свою победу. И им не вскрыть живота по всем правилам сэппуку, демонстрируя чистоту помыслов и очищая себя от позора.

Узнав, как умер кумигасир[8] разведчиков отважный Масасигэ Есисада, лучший лучник в его отряде, Такехико решил, что белокожим чужакам ведомы законы чести. Посланный на плато воин доложил, что идзины позволили проигравшему бой Масасигэ провести искупительный ритуал сэппуку.

Такого врага следовало уважать, и Такехико тоже решил проявить благородство по отношению к знатному пленнику. А поскольку кинжал идзина не подходил для сэппуку, он дал чужеземцу свой вакидзаси.

Такехико даже разрешил слуге идзина быть помощником-кайсяку и отрубить голову господину, чтобы облегчить муки умирающего. Но самурай-кошка не пожелал уйти из жизни достойно. Вместо того чтобы взрезать себе живот, идзин совершил немыслимое. Он попытался напасть на Такехико! Кайсяку тоже обратил меч против того, кого следовало благодарить.

Это было настолько неожиданно, непостижимо и подло, что ошеломлённые воины не успели вмешаться. К счастью, Такехико сумел справиться с обоими злоумышленниками сам. Дерзкий кайсяку был убит, а его хозяин отныне утратил право именоваться буси. Чужаки на поверку оказался хуже синоби и ямабуси.

Возможно, в стране идзинов подобное вероломство и считается высшей доблестью. В таком случае Такехико было искренне жаль эту страну и воинов этой страны. Но кроме брезгливой жалости и презрения душу терзало ещё одно чувство.

В сердце закрадывалась тревога. И Такехико знал, в чём кроется её причина. Идзины, вне всякого сомнения, являлись врагами. А чтобы одолеть врага, нужно его понять. Но как понять того, кто, оказавшись в плену, не режет себе живот, кто не страшится позора, кто не знает чести и кто живёт по неведомым законам?

Вслед за тревогой приходило сомнение.

Гасир Такехико Есинака размышлял…

Он решил возвращаться из Проклятых гор. Воинов, павших в двух стычках с идзинами, придётся оставить без погребения. Похоронить убитых можно будет позже, а сейчас следовало поскорее известить господина о новой опасности.

И ещё предстояло решить одну непростую задачу: везти ли даймё только головы чужаков, как он намеревался вначале, или вместе с головами доставить живого пленника. В первом случае Такехико в точности исполнит приказ господина: убивать любого, кто встретится на пути. Но тогда господин не сможет ничего узнать об идзинской угрозе. Если же Такехико пригонит в крепость даймё предводителя чужаков, возможно, появится шанс вытянуть из пленника хоть какую-то информацию. Но в этом случае придётся нарушить приказ.

Что ж, если господин сочтёт такое самоуправство непозволительным проступком, вакидзаси всегда под рукой. А Такехико — не бесчестный идзин. Спасительное сэппукку он совершит, как только уловит тень недовольства на лице даймё. Такехико улыбнулся.

На сердце — покой.

Решение принято.

Пора уходить…

— Пора…

В просторной застланной мягкими коврами комнате, куда не проникал ни свет, ни свежий воздух, лениво клубилась белёсая пелена. Тяжёлый дым прихотливо обволакивал пространство, концентрируясь в одних местах и огибая другие.

— Пришла пора…

Густые клубы растекались из низкой широкой жаровни, на углях которой тлели комочки гашиша. Среди багровеющих россыпей и тёмных шариков дурмана виднелся край крупного прозрачного кристалла, уложенного на дно жаровни. Сухие морщинистые ладони выписывали над самоцветом магические пассы.

— Пришла пора отправляться в путь…

Дым целиком и полностью повиновался этим рукам. Не покушаясь на длиннобородого седовласого старца, колдовавшего у жаровни, он с головы до ног окутывал неподвижные фигуры, что стояли вокруг.

Белые одежды, красные пояса. Сосредоточенные лица, плотно сжатые губы. И — безвольно опущенные руки. И — прикрытые глаза. Это были молодые сильные юноши, готовые убивать и умирать. Это были Верные. Это были Жертвующие. Их было много. Они заполняли всю комнату.

Фигуры в белых одеждах сливались с плотной белёсой пеленой и словно растворялись в ней. Юноши молча внимали словам старика.

— Вы пойдёте по Тропе, недоступной простым смертным, — звучал негромкий, но твёрдый голос. — Вы отправитесь в чужие земли, куда ещё не ступала нога правоверного и где уже дважды открывалась сокрытая Тропа. Попав на место, вы первым делом выставите наблюдателей, которым надлежит убивать всякого, кто появится там после вас. Затем вы найдёте следы того недостойного, кто вопреки воле Аллаха, воспользовался дорогой, для него не предназначенной. А после отыщете его самого. У него будет Кристалл Власти с Костью Силы, позволяющей прокладывать тайные Тропы. Эта вещь не должна принадлежать ему. Вы возьмёте Кристалл и доставите его мне. И вы уничтожите любого, кто встанет на вашем пути.

Пауза, призывающая к ответу.

— Да, Владыка, — прозвучал нестройный хор голосов.

— Дым от моей жаровни, который вы сейчас вдыхаете, скроет ваши мысли от врага и не пустит страх в ваши сердца. Он свяжет меня с вами и вас со мною. Я укажу вам, что делать и куда идти.

Руки старца плавно двигались над закопанным в уголья самоцветом. Густой дымный туман, пропитанный силой магического кристалла и силой чародейских рук, едва-едва шевелился над головами юношей.

— Вам придётся иметь дело с чужаками, которых не встретишь даже в дальних караван-сараях. Это не правоверные, чтящие Коран, но не постигшие его подлинной мудрости. И это не люди Писания, нашивающие на свои одежды кресты и выставляющие их напоказ. Это язычники, чьё дыхание оскверняет мир. Но это очень опасные язычники. Радуйтесь, ибо скоро многие из вас, обретут желанную смерть.

— Да, Владыка.

На лицах Верных и Жертвующих появились улыбки.

— Скоротечная бренная жизнь — самое большее, что вы можете потерять в этом мире, — продолжал старец. — И в то же время самое малоценное. А какой прок беречь жизнь, полную страданий и лишений? Вспомните, как в этой самой комнате, перед этой жаровней я показывал каждому из вас иную, вечную и счастливую жизнь, которой вы будете вознаграждены после смерти за верность и самоотверженность. Однажды я дал вам возможность увидеть дивные сады, вкусить лучших яств и испытать ласки прекрасных гурий.

— Да, Владыка.

Улыбки стали шире.

Старик выдержал паузу и продолжил:

— На самом деле я лишь слегка приоткрыл двери рая, дабы вы не утратили разум от того великолепия, которое вас ожидает. Знайте: Аллах велик и милостив к истинным своим служителям, и он бесконечно щедр в своей милости. А вы уже стоите на первой ступени лестницы, ведущей к вечному блаженству. И я спрашиваю вас, готовы ли вы следовать дальше?

— Да, Владыка!

Лица юношей в белых одеждах были счастливыми и умиротворёнными. Верные и Жертвующие жадно вдыхали сладкий дурманящий дым…

— Да будет так… — Старец, сидевший у жаровни, тоже скупо улыбнулся в бороду. — И да поможет нам Аллах.

— Аллах акбар!.. — выдохнул хор голосов.

— Княже, что это?

В латинянском лагере шли приготовления к новому штурму, но Тимофей смотрел сейчас в другую сторону.

— Во-о-он там, за рекой и за лесом?

Слабое движение на правом берегу Ищерки, выше по течению и далеко от крепости, было едва уловимо. Но острый глаз, всё же, мог разглядеть с высоты Острожецких стен всадников, прежде не участвовавших в битве. Неизвестные конные воины укрывались за огромными массивами густой зелени и небольшими островками редколесья. Всадников было немного, но их количество быстро увеличивалось.

— Кто они, княже?

Угрим всмотрелся, улыбнулся.

— А ты сам не догадываешься, Тимофей, кто это может быть?

Всадники выезжали из небольшой рощицы по двое — по трое и тут же выстраивались защитным полукольцом, обращённым к Ищерке. Невысокие мохнатые лошадки. Короткие копья. А кое-где уже покачиваются пригнутые к земле многохвостые бунчуки, которые даже на таком расстоянии невозможно спутать с латинянскими стягами.

— Татары?! — вскинул голову Тимофей. — Это татары, да?

Наконец-то! Кто бы мог подумать, что можно так радоваться появлению в своих землях бесерменской конницы?

Угрим кивнул:

— Степняки не смогли прийти так же быстро, как латиняне, зато они открыли свою Тропу гораздо ближе к Острожцу, чем Михель и Арина. Это позволит им выиграть немного времени.

— А разве Михель и Арина не чувствуют Тропы, открывшейся у них под боком?

Угрим покачал головой:

— Во-первых, оба они сейчас заняты: латинянский маг, и гречанка прощупывают защиту Острожца. А во-вторых, чародей может почувствовать — и, притом, далеко не сразу — лишь чужую волшбу, открывающую Тропу. Но никому не дано предугадать, куда именно волшба протянет колдовской путь. Это как с обычной дорогой, проложенной чужими ногами из какого-либо селения: может быть известно её начало, но неведом конец.

А нескончаемый живой ручеёк в лесу всё тёк и тёк. Из-за спин одних всадников появлялись другие. Появлялись и тут же занимали своё место в строю.

Первый ряд, второй, третий…

Защитное кольцо крепло. Строй ширился, разростался, становился плотнее. Заполнял открытые пространства, терялся в редколесье, огибал непроходимые заросли, извивался, растягивался вдоль Ищерки, но не приближался к реке. Татары пока не рвались в битву, а лишь защищали подступы к извергающей их роще.

Да, Угрим прав: там была Тропа. Колдовская Тёмная Тропа, способная переносить человека на любые расстояния. И одного человека, и целую рать.

Тимофей и Угрим молча наблюдали.

Новым кочевникам уже не хватало места. Всадники впереди стояли стремя в стремя, и истекающее из рощи воинство уходило на фланги и в тыл.

Роща превращалась в островок среди человеческого моря. Однако, и сама татарская рать, ширясь и множась, тоже терялась в густой зелени. Интересно, сколько сотен степняков прошло через Тропу? Или уже не сотен, а тысяч? Оценить, хотя бы приблизительно, размеры появляющегося из ниоткуда войска было невозможно даже со стен Острожца. А латиняне — те и вовсе не замечали пока нарастающей под самым боком угрозы. Даже рассыпанные по правому берегу Ищерки лучники и арбалетчики, наблюдавшие со стороны реки за осаждённым городом, не подозревали, что творится у них за спиной.

Да и татары всячески старались оставаться незамеченными. Пробудившаяся было радость от появления союзников постепенно рассеивалась.

— Я смотрю, Огадай не очень-то и спешит к нам на помощь, — нахмурился Тимофей.

— Вообще-то хан здесь не для того, чтобы помогать нам, — спокойно ответил Угрим. — Он пришёл за Чёрной Костью. А не торопится потому, что видит, какие стены у Острожца и не видит штурма. Хан поступает мудро: пока есть возможность, пока всё внимание Михеля и Арины приковано к крепости, Огадай накапливает силы. Степняки знают, с каким врагом придётся иметь дело, и не хотят, чтобы после первой же стычки их загнали обратно на Тропу.

Вообще-то князь всё верно говорил. Даже после неудачного приступа и немалых потерь войско латинян, наверняка, превосходило по численности рать, которую Огадай-хан уже успел провести колдовской Тропой.

Но время шло. Латиняне вновь выстраивали ряды для штурма. Вокруг камнемёта опять засуетилась прислуга. К крепости выдвинулась первая линия щитоносцев.

Именно в этот момент на правом берегу Ищерки и вспыхнула скоротечная стычка.

Тимофей так и не понял: то ли латинянские стрелки на том берегу всё же обнаружили передовых татарских наблюдателей, то ли Огадай сам отдал приказ к атаке, опасаясь, что латиняне взойдут на стены Острожца.

Из леса посыпались стрелы, между деревьев по-над рекой замелькали конные фигуры в овчинных тулупах и островерхих шлемах с меховой оторочкой. Головной татарский отряд стремительным смерчем пронёсся по правобережью.

Вражеских стрелков за рекой степняки смяли в считанные минуты. Уцелевших латинян опрокинули в Ищерку, и добивали уже в воде, под всполошный вой труб и рогов в лагере осаждающих.

Весь правый берег Ищерки теперь принадлежал Огадай-хану. На левом латиняне спешно поворачивали свои боевые порядки от осаждённого города к реке.

— Самое время для вылазки! — Тимофей искоса взглянул на Угрим.

Окаменевшие крепостные врата сейчас не отворить. И со скального основания, поднявшего стены Острожца на немалую высоту, тоже спуститься будет не просто. Но это не значит, что выхода из крепости не было вовсе.

— Может, тоже Тёмную Тропу откроешь, а княже? Ненадолго, а? Ударили бы с тыла, потрепали латинян — и сразу обратно.

Угрим покачал головой:

— Михель и Арина сейчас только того и ждут. Воинов в Острожце немного и нанести латинянам серьёзный урон мы всё равно не сможем. А Тропа — это прямая дорожка в город. Да и ни к чему сейчас помогать степнякам. Пусть татары и латиняне кровушку друг другу пускают. Нам оно только на руку будет.

— Но…

— Тимофей, — оборвал его Угрим. — наше время ещё не пришло.

«Ещё»? Значит ли это, что вылазка будет позже? Тимофей вновь глянул на реку, разделявшую два воинства.

Огадай выводил на правый берег первый тумен. Латиняне выстраивались по левобережью. Кто бы сейчас не начал переправу, она обойдётся слишком дорого. Сами по себе воды Ищерки — глубоки и опасны, а если их ещё и взбудоражить магией… Немало воинов найдёт тогда свою смерть на илистом дне.

Внимание Тимофея привлекла группа тяжеловооружённых татарских нукеров. Над шлемами всадников возвышался длинный шест с девятью конскими хвостами на поперечной перекладине. Судя по всему, ханский бунчук. Значит, и Огадай где-то там. Ага, во-о-он тот всадник в поблёскивающем золотом шлеме, вероятно, он и есть. Впрочем, под бунчуком находился не только хан.

Телохранители Огадая раздвинулись. В центр образовавшегося круга выскочила маленькая фигурка в странных, издали похожих на рваные лохмотья, одеждах. Степняк что-то кричал, размахивал руками, вертелся, прыгал и дёргался, будто в трясучке. Доспехов на татарине не было. В руках плясун держал… Палицу, что ли? И щит? Нет, для ослопа маловато, да и щит какой-то уж очень лёгкий.

Тимофей пригляделся. Колотушка и бубен — вот, что это было.

— Шаман! — вглядываясь в танец, произнёс Угрим. — Татарский колдун это. Готовится к бою…

Гроздь глиняных шаров вновь прочертила в воздухе широкий дымный след. Только на этот раз зажигательные снаряды летели не к городским стенам, а за реку.

Конечно, обычными силами громоздкий порок так быстро не развернуть. Но если приложены силы магические… А они были приложены, и притом, немалые. Возле метательной машины стоял Михель. Чародей намеревался обрушить огненный дождь на головы противника, подпалить лес на правом берегу Ищерки, сжечь или хотя бы оттеснить огнём татарские тумены.

Всё происходило так же, как и при обстреле крепости. Латинянский маг развёл руки в стороны. Связка горшков с горючей смесью распалась в полёте.

Резко поднялся и опустился ханский бунчук. Это был знак. Дымящиеся шары встретила туча стрел. Сотни, тысячи стрел, пущенных одновременно, на миг затмили небо и остановили зажигательные снаряды не хуже волховского щита. Стальные наконечники разнесли глиняные кувшины вдребезги. Над Ищеркой вспыхнули огненные росплески, всклубились тёмные дымные пятна. Жидкое пламя упало в воду. Огонь расплылся по поверхности реки, заплясал, забился на волнах, уносимый течением.

С левого берега ударили снова. Сразу же. Почти сразу…

Тимофей увидел, как из-за плотных шеренг латинян выступила женская фигура. Ворожея-греченка вскинула руки, и над водой пронёсся сгусток синего пламени. На этот раз к противоположному берегу устремился колдовской огонь — небольшой, неяркий, одинокий, неспособный поджечь лес сразу во многих местах, но зато неуязвимый для стрел.

Татарские стрелы, пущенные ему навстречу, попросту сгорали дотла в слабом мерцании магического снаряда. Стрелы не могли ни остановить, ни замедлить движения синего пламени. Стрелы — нет, но…

В бубен ударила шаманская колотушка. Глухой звук, ещё более громкий, чем грохот боевых барабанов, донёсся до крепости, звук, многократно усиленный колдовством. Дикая пляска бесерменского колдуна пробудила спокойные воды Ищерки. Взбурлив, они поднялись, выплеснулись вверх. На миг обнажилось илистое дно вдоль правого берега. На пути колдовского огня выросла водяная стена с пенными бурунами поверху. Выросла и…

Синее пламя вошло в синюю воду. Растворилось, исчезло без следа.

Водяной щит опал. Магия поглотила магию, колдовство пожрало колдовство.

А выстроившиеся у реки татарские лучники вновь натягивают тугие луки-номо. Ещё один дружный залп под удары бубна… Татарский шаман бил часто-часто, сильно-сильно, не переставая приплясывать, подгоняя оперённую смерть грохотом и дикой пляской.

Подстёгнутые колдовством стрелы взвились над рекой.

На этот раз Михелю и Арине пришлось творить колдовство вместе. Водяная стена — ещё шире и выше, чем та, которую поднял татарский шаман, — вздыбилась теперь у левого берега Ищерки. Замерла на несколько мгновений, останавливая в полёте татарские стрелы, принимая их в себя, вбирая все до единой. Затем толща воды рухнула вниз, увлекая стрелы за собой.

Река оказалась не только труднопреодолимой преградой, но и надёжной защитой от магии. А впрочем, не только защитой.

Степняцкий колдун заколотил в бубен ещё яростнее и громче. От гулких ударов воды Ищерки заколыхались и заходили ходуном. У правого берега поднялся и, быстро увеличиваясь в размерах, хлынул к левому мощный вал. Тяжёлый пенистый гребень выплеснулся из русла, завис над головами латинян. Но Арина и Михель не позволили сокрушительной волне обрушиться на передовые шеренги. Маг и ворожея совместными усилиями отбросили её назад…

Водяная масса покатилась обратно — сначала нехотя, потом всё быстрее. Шаман Огадая не сумел остановить двойного натиска Михеля и Арины. Вскинутые бубен и колотушка отразили волну от девятихвостого бунчука и тех, кто стоял под ним. Остальным степнякам повезло меньше. Мощный поток, выдранный из реки вместе с песком и илом, пал на первую линию степняков. Схлынул, смывая людей и коней. Словно слизывая гигантским языком. Ушёл. Стёк…

Поломанные и вывороченные с корнем деревья валялись на берегу и качались в неспокойных мутных водах. Между стволов плавали плетённые щиты, меховые шапки, колчаны и седельные сумы. Только ханский бунчук, ханская стража и ханский шаман стояли на прежнем месте. Но из леса к Ищерке уже выезжали новые всадники.

Вода в реке успокаивалась. Течение сносило деревья, трупы и снаряжение утонувших.

Татарский колдун, проигравший первое магическое противоборство, продолжил камлание. Снова гулко стучал бубен. Снова шаман метался в неистовой пляске, призывая в помощь своей волшбе неведомые силы.

Тимофей увидел, как от правого берега к левому потянулась полоса застывающей воды. Посреди лета по Ищерке ложился крепкий ледяной путь. И с каждым ударом бубна он становился всё шире, всё длиннее. Будто невидимые строители протягивали над рекой блестящие мостки. «Шаман старается упрятать воду под лёд и открыть дорогу коннице Огадая», — понял Тимофей.

Латинянам, похоже, эта затея не понравилась. По сигналу рогов рыцари и кнехты ровными рядами отступили от реки. У воды остались только Михель и Арина, прикрытые пешими щитоносцами и десятком всадников.

Тимофей смотрел во все глаза.

Вот толстая белая кромка уже почти связала два берега, вот передовой отряд Огадая изготовился к атаке, а вот неподкованные татарские кони вступают на лёд…

Латинянский маг и никейская ворожея тоже творили совместно какое-то заклинание. Михель и Арина медленно-медленно поднимали руки, и воды Ищерки, ещё не скованные колдовским морозом, вновь устремились вверх. Только на этот раз они возносились не широким тяжеловесным валом, а тонким, длинным и упругим водяным клинком, искрящимся на солнце.

Четыре поднятых руки резко, с силой, опустились…

Водяной меч пал на нарастающую твердь. По ледяному панцирю побежали извилистые трещины и разломы. Полетели блестящие осколки и брызги.

Первый же удар отсёк изрядный кус. Пара десятков татарских всадников, сунувшихся было к переправе, оказалось в бурлящей воде. А водяное лезвие, повинуясь воле Михеля и Арины, вновь поднималось к небу.

— Ишь ты, как спелись-то, а! — с ненавистью процедил Угрим.

Да уж, спелись… Тимофей вздохнул. Хорошо, спелись.

Маг и ворожея в едином ритме поднимали и опускали руки. Водяной клинок рубил и крушил ледяную твердь, упрямо возводимую приплясывающим шаманом.

В воздухе опять замелькали татарские стрелы. Но щитоносцы надёжно прикрывали мага и ворожею. Стрелы не мешали им творить волшбу.

Степняцкий шаман морозил воду, Михель и Арина раскалывали лёд. Казалось, это будет продолжаться вечно. А из леса выдвигались всё новые и новые татарские сотни. Степняки жаждали обычного боя, без магии.

— Надо бы, всё же, подсобить хану, — задумчиво произнёс Угрим.

— Вылазка? — с надеждой спросил Тимофей.

— Нет, — ответил Угрим. — Пока обойдёмся без неё.

В воздухе мелькнули ладони князя. Дёрнулось на плечах и горбу князя-волхва алое корзно…

Река вновь взбурлила, но уже в стороне от колдовской схватки. Неподалёку от стен Острожца расступились воды, разверзлось дно. Из илистых глубин, из разорванного русла Ищерки, из самых земных недр поднялась скальная твердь — огромный плоский монолит на каменных опорах. Угрим вздымал над рекой переправу куда более надёжную, чем лёд.

Вздыбившаяся вода схлынула, река, разбитая на десятки узких мутных потоков, зашумела между неровными колоннами. Широкий мост, сотворённый князем-волхвом, вызывающе поблёскивал на солнце влажным камнем.

Татарский шаман повернулся к крепости. Ударил колотушкой о бубен. Раз, другой, третий… Вознесённая над Ищеркой переправа начала исходить паром, замерцала, заискрилась. На мокрую скалу ложились тончайшие покрова защитной магии.

Михель и Арина обрушили свой водяной клинок на каменную твердь. Однако монолит, поднятый над речными водами, не дрогнул. Магический меч рассеялся мириадами брызг.

— Что? — усмехнулся Угрим. — Не по зубам?

— Как тебе это удалось, княже? — только и смог вымолвить Тимофей.

— Это часть той скалы, на которой стоят острожецкие стены, — объяснил Угрим. — Не забывай, здешние недра пропитаны силой кощеева тулова. Одолеть её не просто. К тому же, видишь, татарский колдун тоже крепит переправу, как может.

Шаман, действительно, старался вовсю: приплясывал и бился в колдовской трясучке. Колотушка часто-часто стучала в плоский бубен.

Михель и Арина снова попытались перерубить скалу. И снова. И снова. Ничего не вышло. Угрим опустил руки, прекращая волшбу.

— Дальше пусть дела делаются без нас.

Татарские всадники уже въезжали на широкий каменный мост. Новый водяной меч мага и ворожеи угрожающе поднялся над их головами. Однако и татарский шаман тоже теперь творил схожее колдовство. Ему больше не нужно было тратить силы и время на создание переправы. Теперь он мог заняться её защитой.

Раскатистое уханье обращённого к Ищерке бубна вынуло из реки, как из ножен, ещё одну струю воды — узкую, тугую, кривую, словно сабельный изгиб. Шаман подставил её под…

Удар!

Вода перерубила воду и водою же рассеялась. Михель и Арина тут же рванули из белой пены ещё один струящийся меч. Но и этот клинок тоже наткнулся на водяную саблю, созданную магией степняка.

Ещё удар! Ещё… Блестящие струи бились над переправой друг о друга, словно змеи. Маг и ворожея яростно атаковали, степной шаман защищал людей на каменном мосту.

Татарская орда в тучах низвергающихся сверху брызг перетекала на противоположный берег. Первая сотня степняков, дико подвывая и натягивая луки, уже мчалась к Михелю и Арине.

Латинянский маг взмахнул руками. Рукава красной накидки колыхнулись из стороны в сторону. Татарские стрелы сломались в воздухе, не долетев до цели.

Вскинула ладони гречанка. Земля под копытами степных коней сморщилась, как кожа старухи. Возникшие из ниоткуда рытвины и бугры остановили передовую сотню. Лошади, нёсшиеся на врага в бешеном галопе, спотыкались, падали и ломали ноги. Всадники вылетали из сёдел.

Но за первой сотней уже устремилась вторая. За второй шла третья… Татары двигались в обход, по широкой дуге огибая опасный участок и грозя захватить вражеских чародеев в клещи.

Михель и Арина не стали испытывать судьбу. Маг и ворожея вскочили на коней и помчались прочь от реки — под прикрытие имперских войск. Вслед за ними устремились конные рыцари из чародейской свиты.

Татары сходу смяли пеших щитоносцев, оставшихся на берегу без магической защиты и бросились за беглецами. Настигли и изрубили нескольких рыцарей, но в пылу погони слишком близко подступили к вражескому строю. Десятки людей и коней пали, утыканные стрелами и арбалетными болтами. Степняки повернули лошадей назад, откатились обратно к переправе.

Теперь уже латинянский конный отряд рванулся за ними. Рыцари догнали отступающий авангард противника, сбросили его с каменного моста, но сами попали под град стрел и вынуждены были отступить с потерями.

Первая проба сил закончилась. Но только проба. Близилась битва, какой ещё не видели ищерские земли.

Гудели рога и трубы. Раскатисто громыхали боевые барабаны. Развевались на ветру расшитые полотнища штандартов и покачивались бунчуки из тяжёлых конских хвостов. Латиняне стягивали и перегруппировывали силы. Из лагеря осаждающих и из окрестных лесов подступали всё новые и отряды. Степняки тоже выстраивали свои тумены вдоль Ищерки. Фланги и тылы двух армий терялись в густых рощах и болотистых низинах, появлялись на редких лугах и терялись вновь.

Непролазные заросли мешали сейчас и имперцам, и кочевникам. И вот уже творилась новая волшба. Колдовали и татарский шаман, и Михель с Ариной. И все, похоже, добивались одной цели.

Происходило что-то невероятное, немыслимое что-то! Тимофей видел, как местность по обе стороны реки стремительно преображалась. Деревья уходили в землю, словно врастая обратно в собственные корни. Подлесок и высокий кустарник клонились вниз, стелились ковром и исчезали без следа. Иссыхала болотистая почва, выравнивались холмы, стирались кочки. Только лесная трава недоумённо колыхалась на открывающихся просторах. Да речных вод никто из колдунов на этот раз не трогал.

Вскоре вдоль Ищерки, по обоим её берегам, простёрлась равнина, полностью очищенная от леса. Тимофей не верил собственным глазам. Там, где прежде шелестело листвой зелёное море, теперь не осталось ни пенька, ни единого деревца!

Необъятная ровная пустошь, разделённая извилистой лентой реки, идеально подходила для конного боя. Что ж, и латиняне, и татары обычно делали ставку именно на конницу.

— Сейчас начнётся, — негромко произнёс Угрим. — Битва за Кость.

И — началось…

Опять атаковали татары. По широкому каменному мосту через Ищерку хлынула лёгкая конница. Всадники с визгом и гиканьем неслись на врага.

Выплеснувшись на левый берег, кавалерийская лава не ударила во фронт, а, расколовшись надвое, растеклась вдоль вражеского строя. Лучники на низкорослых мохнатых лошадках устремились от центра, к флангам, осыпая противника градом стрел. Степняки скакали по-над берегом, затем разворачивались, мчались обратно, вытаскивали из колчанов новые стрелы и опять, выдвинувшись вперёд, проносились в диком галопе перед плотными вражескими рядами.

И — стреляли, стреляли, стреляли…

Михель и Арина стояли в центре, а потому чело латинянской рати было надёжно прикрыто. Татарские стрелы осыпались, так и не долетев до срединных рядов. Но магическая завеса не могла уберечь всё растянувшуюся вдоль Ищерки воинство. Возле флангов крутились колёса из сотен конных кочевников, сменявших друг друга. Кажущаяся хаотичность татарских наскоков была хорошо продумана и не раз опробована в боях. Стрелы сыпался без конца, а степняцкие лучники, мелькавшие, казалось, перед самым носом ошеломлённого противника, были недоступны для вражеских мечей и копий.

Татары применяли свою излюбленную тактику: бой на расстоянии. В таком бою у имперцев не было никаких шансов. Арбалетчики латинян не успевали отвечать на обвальные залпы степняков. Даже ловкие английские лучники не умели метать стрелы так быстро, метко и далеко, как делали это ханские воины.

За каждого сваленного кочевника германцам и их союзникам приходилось платить десятком жизней. Единственное, что могли сделать латиняне — это навязать татарам рукопашный бой и попытаться столкнуть противника в реку. Они так и поступили.

Под рёв боевых рогов раздвинулись фланговые построения. Рыцарская конница прорвалась сквозь заслон из стрел и вломилась в ряды степняков, остановила крутящиеся живые колёса, вогнала врага в ищерские воды.

Ситуация на поле боя изменилась. Тяжёлая кавалерия имперцев сминала легковооружённых стрелков, и ханские лучники вновь отхлынули к переправе.

Ложное бегство, сгубило немало самонадеянных военачальников, выступавших против татар. Однако Михель был умён и осторожен. Латинянский чародей не позволил имперским рыцарям преследовать отступающего врага. Звуки труб остановили атаку.

С татарского берега покатился второй вал. На этот раз в бой шла тяжёлая конница степняков, ни в чём не уступавшая рыцарской. На солнце поблёскивали островерхие шлемы, украшенные яркими лентами, стальные пластины и зерцала панцирей-куяков, умбоны на щитах, наконечники копий и сабельные лезвия. Отборные ханские нукеры мчались к центру вражеского войска. Немногочисленные лучники, сопровождавшие закованных в латы всадников, должны были, по всей видимости, лишь отвлекать внимание чародеев на правом берегу.

Михель и Арина отвлекаться не стали. Под прикрытием щитоносцев, они снова выступили вперёд. Ударили… Тимофей видел, как маг и ворожея выбросили вперёд руки. Одновременно. Правые. Потом — левые. И снова — правые…

Они походили сейчас на старательных, но неуклюжих новичков в кулачном бою стенка на стенку. Только неуклюжесть эта была кажущейся. И драка шла отнюдь не на кулачках. Колдун и ведьма наносили удары посредством магической силы. Страшные удары. Словно чудовищные тараны били по приближающейся коннице противника. Раз били, другой, третий…

Закувыркались в воздухе всадники из первых рядов. Выбитые из сёдел и подброшенные вверх, они упали, на скакавших сзади. Широкая переправа стала вдруг тесной, татары посыпались в воду.

Четвёртый, пятый…

До стен Острожца доносились звон, скрежет и крики. Видны были фонтаны кровавых брызг. Тяжеловооружённые всадники и кони, обвешенные латами, разлетались невесомыми былинками.

Шестой, седьмой…

Незримые тараны разбивали, ломали и крошили атакующую лаву, бросая смятую плоть в искорёженных латах на головы живым, а после спихивая бесформенные окровавленные груды в реку. Михель и Арина проламывали в степняцких рядах прямые коридоры смерти. Татарский шаман исступлённо плясал на правом берегу, но он не мог или не успевал отражать все удары.

Восьмой, девятый…

Новые бреши раскалывали конницу Огадая. Бреши, правда, быстро затягивались. Но напор атакующих был уже сбит, а порыв — ослаблен.

Когда татары всё-таки нахлынули на левый берег, Михель и Арина ударили ещё раз. Вдвоём, одномоментно, в четыре руки. По самому центру. А ударив, тут же отвели руки. Михель — вправо, Арина — влево. Последняя брешь — и без того огромная, раздалась ещё шире. Сила двойной магии раздвинула татарский строй — поредевший, разбитый и изломанный, почти уже остановленный.

Михель поднял руку, но не в магическом пассе, а подавая какой-то знак.

И снова — вой труб.

Передние ряды латинянского воинства расступились, извергая из себя…

Тимофей ахнул. Из тылов имперской рати выдвигался заострённый клин. «Свинья»! Излюбленное построение воинов-монахов. Иногда подобным образом выстраивали своих вассалов и светские рыцари. Но лишь железная дисциплина орденских братьев позволяла в полной мере использовать все преимущества конного клина, в котором десятки и сотни всадников действовали как единый организм.

Десятки? Сотни? А может быть, сейчас счёт шёл на тысячи?

Судя по обилию крестов — чёрных, белых и красных — в состав латинянской «свиньи» входили тевтоны, ливонцы, тамплиеры и госпитальеры. Весь набор божьего рыцарства в одном строю! Удивительное единение! И ещё более удивительное от того, что крестоносцы выполняли сейчас приказы чародея. Оставалось только гадать какое колдовство помогло придворному магу обрести власть над умами рыцарей-монахов. Впрочем, Михель был способен и не на такое.

Тимофей молча наблюдал за конным клином. Впереди — узкое бронированное рыло. По бокам — постепенно расширяющиеся плотные ровные крылья. Всадники во внешних рядах, закованы в железо с головы до ног. Рослые боевые кони укрыты надёжной бронёй. Большие щиты, длинные копья, плащи и штандарты с разномастными крестами… В чреве «свиньи», за живой стеной, составленной из тяжеловооружённых рыцарей укрывались орденские братья и полубратья в доспехах попроще. Там же держались оруженосцы и кнехты.

Магические удары, которыми Михель и Арина истрепали и обескровили противника, оказались лишь подготовкой для настоящей атаки. И вот атака начиналась. «Свинья» набирала скорость и целила прямо в смятый центр татарской конницы. Ей сейчас не требовалось даже пробивать проход в рядах противника. Достаточно было вклиниться в уже раздвинутую боевой волшбой брешь, и окончательно развалить вражеские порядки.

Добивать нукеров Огадая, судя по всему, будут уже другие: за орденскими братьями двигались имперские рыцари и пехота. Латиняне переходили от обороны к нападению.

Татарские стрелы не смогли остановить колону божьих рыцарей. Рассеянные конные панцирники Огадая тоже не сумели ей помешать.

Длинные рыцарские копья опрокинули степняков, пытавшихся преградить дорогу «свинье». Нукеры, набросившиеся на «свинью» с флангов, тоже не смогли проломить плотного строя. Волна кочевников раздалась перед рыцарским клином, осталась позади, схлестнулась с имперским арьергардом.

Бронированная колонна прошла сквозь вражеские ряды, как нож сквозь масло. Вытянулась, вступила на переправу, устремилась дальше — к противоположному берегу Ищерки. Татарских всадников крестоносцы просто спихивали в воду.

На этот раз Михель останавливать атаку не стал. На этот раз у атаки была важная цель. Божьи рыцари пробивались к ханскому бунчуку, под которым вновь выплясывал шаман.

Латинянская «свинья» быстро достигла левого берега и вновь вклинилась в татарские ряды. Надвигающийся монолитный строй не могли развалить ни стрелы, ни сабли. Бронированное рыло всё ближе и ближе подбиралось к девятихвостому бунчуку.

Телохранители Огадая выстроились для боя, но удастся ли им остановить крестоносцев? У Тимофея имелись на этот счёт большие сомнения. А что будет, если «свинья» сомнёт последнюю преграду, если рыцарские мечи и копья дотянутся до Огадая и до его шамана?

Тимофей покосился на Угрима. Князь невозмутимо наблюдал за сечей.

— Княже, не пора ли вмешаться?

Угрим покачал головой:

— Чтобы моё вмешательство имело смысл, следует выбрать подходящий момент. Этот момент ещё не наступил.

Когда между горсткой ханских нукеров и потрёпанным рыцарским клином почти никого не осталось, татарский шаман вдруг пригнулся, крутнулся на месте, несколько раз ударил в бубен у самой земли и…

Трава — вот, какое оружие он использовал против латинянской «свиньи». Колышущийся зелёный ковёр, по которому двигались божьи рыцари, вдруг перестал быть зелёным. Ковёр застыл, не шевелясь под ветром. Трава перед крестоносцами, под ними и вокруг них теперь поблёскивала хищным стальным отливом. Трава обращалась в переплетение лезвий, и лезвия эти не щадили никого.

Повалилась пара десятков оказавшихся поблизости татарских всадников.

«Свинья» не смогла остановиться вовремя. И обойти опасный участок, пока ещё можно было обходить, она не смогла тоже. Такие «свиньи», составленные из множества всадников, не разворачиваются и не останавливаются сразу. Рыцарский клин с ходу напоролся на стальные заросли.

А трава…

Татарский шаман вдруг резко распрямился, вскинул к небу бубен и неистово заколотил по нему.

Стальная трава росла! Она пошла в рост быстро, прямо на глазах. Словно длинные кинжалы поднимались из земли. Травяные кинжалы обращались в оточенные мечи. Мечи становились сулицами, рогатинами, копьями. И тянулись всё выше…

Орденская «свинья» безнадёжно увязла. Кони с проткнутыми копытами, подрезанными сухожилиями и вспоротыми животами валились в тесном строю друг на друга. Всадники падали с сёдел и тоже напарывались на тонкие, но необычайно острые и прочные острия. Стальная трава пронизывала кольчужное плетение, рассекала кожаные панцири и находила уязвимые щели в сочленениях пластинчатых латах. Кровь поливала траву и делала её пугающе красной.

Тот, у кого доспехи были поплоше, погибал сразу. Кто имел надёжную броню, — некоторое время неуклюже ворочался в непролазной, густой и колючей поросли.

Бронированное рыло развалилось. Посыпались примыкавшие к нему фланговые ряды. Открылось свиное нутро, в которое тут же ударили стрелы степняков.

А смертоносная трава всё росла. Пронзала одних, поднимала, будто на копьях других. Татарские лучники расстреливали противника издали. Сейчас, вне строя, в травяном плену божьи рыцари становились беззащитными и беспомощными мишенями.

В считанные секунды была уничтожена половина «свиньи». Тылы крестоносной колонны, не вступившие ещё на стальную поросль, повернули назад. Идти дальше — без строя, без сминающего всё и вся напора смысла не было. Крестоносцы беспорядочной толпой откатывались обратно к переправе.

Татары, огибая опасное поле, устремились следом. Луки вложены в саадаки. Над головами блестят крюкастые копья и изогнутые сабли. Степняки догнали орденских братьев у противоположного берега. Ударили в спину.

Возможно, разгром был бы полным, если бы отступление божьих рыцарей не прикрыла пехота. За переправой татарскую конницу встретил дружный арбалетный залп. Короткие болты мощных самострелов выкосили первые ряды степняков, ослабили напор конной лавы, однако не остановили её. Татары не желали упускать победы, казавшейся такой близкой. С визгом и подвыванием они неслись дальше.

Путь кочевникам заслонили генуэзские латники, швейцарские алебардщики и фламандских пикинёры. Воины хана с наскоку врезались в плотный строй пешцев. Навалились дикой, неудержимой массой. И всё же конница не смогла опрокинуть пехоту.

Степных всадников встретил лес пик. А кавалерия — это всё-таки не сдвинутый колдовством вал земли. Вооружённые саблями и короткими копьями татары, не успевали дотянуться до врага и падали, вместе с лошадьми, нанизанные на длинные древка. Лишь когда десятки мёртвых нукеров и легковооружённых воинов весом собственных тел пригнули копейные наконечники к земле, всадники, следующие за ними, смогли, наконец, вступить в рукопашную схватку. Но и теперь им пришлось нелегко. В воздухе замелькали тяжёлые алебарды, палицы, цепы и боевые молоты на длинных рукоятях. Такое оружие позволяло пешему достать конного врага и смять любую броню. Пешцы доставали, сминали…

Латиняне упорно держали строй, что позволяло им успешно противостоять кавалерийскому валу, перехлестнувшему через первые ряды.

Среди живых росли горы трупов. Низкорослые степные лошадки оскальзывались на лежащих вповалку телах. Атака захлёбывалась в крови.

Так и не пробившись сквозь глубокое построение противника, татары отхлынули назад и вновь взялись за луки. Опять полетели стрелы. Опять латиняне падали под обвальными залпами.

Взвыли трубы. Имперцы отступили под прикрытие магического щита Михеля и Арины. Там татарских стрел можно было не опасаться. Бой барабанов отозвал назад и степняков — пока незримый колдовской щит не обратился в меч.

Судя по всему, начиналось затяжное стояние по-над Ищеркой. Было ясно: правый берег татары удержат за собой. Шаманское камлание остановит там любую атаку латинян. В то же время, латинянские рыцари и пехота, прикрытые колдовской силой Михеля и Арины не позволят Огадаю переправиться на левобережье. Чтобы достичь победы, противникам следовало изменить тактику. А иначе…

Тимофей шумно вздохнул.

Иначе вражеские войска не отступятся от стен Острожца до скончания света. Возможно, и латиняне, и степняки готовы ждать сколько угодно, но долго ли продержится без припасов гарнизон крепости?

— Княже, ты так ничего и не предпримешь? — вновь обратился Тимофей к Угриму.

— Пока чародеи воюют с обычными людьми — ничего, — спокойно ответил князь-волхв. — Наше время придёт, когда они сцепятся друг с другом.

— А если не сцепятся?

— Да куда ж они денутся-то? — криво усмехнулся Угрим. — По другому им теперь друг дружку не одолеть, а значит и Острожца не взять. И до Кощеева тулова не добраться. Вопрос лишь в том, кто нанесёт удар первым.

— Кто нанесёт удар? А всё, что было до сих пор?.. — Тимофей окинул взглядом усеянное трупами поле.

Он вдруг почувствовал, как его душит внезапно пробудившаяся злость. Така-а-ая злость! Такая!.. Всеобъемлющая и беспросветная. Злость на Михеля и на Арину, приведших под стены Острожца неисчислимую императорскую рать. На хана Огадая и на его шамана, явившихся в Ищерские леса не ради исполнения союзнического долга, а за древней Реликвией, им не принадлежащей. И на князя-волхва, невозмутимо смотревшего, как гибнут сотни и тысячи людей, — тоже. Так смотревшего, словно смертям этим не стоило придавать значения.

Он не смог скрыть своей злости. Да и не пытался особо. Не хотел потому что.

— Всё, что было до сих пор, значит, не в счёт, да, княже?

— Ещё не пролилось ни капли чародейской крови, — сухо ответил Угрим. — Значит, настоящей битвы пока не было.

Дальше они наблюдали молча.

По обоим берегам реки происходило вялое движение. Одни отряды менялись местами с другими. Пару раз небольшие группки всадников то с одной, то с другой стороны въезжали на переправу, провоцируя врага на ответные действия. Но штурмовать чужой берег никто всерьёз больше не пытался. И латиняне, и татары старались держаться от неприятеля на расстоянии прицельного выстрела.

Передовые отряды, выставленные у переправы, напряжённо следили за противником. Но близился вечер. В латинянском лагере задымились первые костерки. В татарском тылу появились шатры и палатки.

Осада Острожца продолжалась. Вернее, шла уже иная осада. Странная, диковинная, чудная. Два войска будут осаждать друг друга под стенами осаждённой крепости.

«Всё-таки, это надолго, — с тоской подумал Тимофей. — Быстро это закончиться не может».

Он ещё не знал, насколько сильно ошибается.

Горы, наконец, остались позади, но и от неприветливых холмистых предгорий радости тоже было мало. Крутые, поросшие лесами возвышенности, обрывистые склоны и великое множество речушек и ручьёв, от студёной воды которых сводило судорогой ноги, сами по себе затрудняли движение. А уж если руки связаны перед грудью, в шею впивается тугая петля, а по лодыжкам нахлёстывают палками, каждый шаг и вовсе превращается в пытку.

Язычники обращались с Зигфридом фон Гебердорфом по-варварски. Эти желтолицые скоты не имели ни малейшего представления о благородстве и чести. Предводитель чужеземцев — вислоусый князёк с карпом на гербе — демонстративно сторонился Зигфрида, как чумного. Языческие рыцари и кнехты открыто надсмехались над ним. Узкие глаза стражей смотрели на пленника с холодным презрением. Даже молчаливые слуги-носильщики, тащившие на спинах деревянные коробы с чужими доспехами, походным снаряжением и припасами неодобрительно косились на барона и брезгливо кривили губы.

У Зигфрида имелось смутное подозрение, что причиной такого отношения к нему стало его нежелание прилюдно вспарывать себе брюхо. Что ж, греха самоубийства он на душу не взял, и не жалел об этом. Однако терпеть такой позор тоже сил не было. Ярость и бешенство кипели в душе. Но то были бессильная ярость и бесполезное, пустое бешенство. Какой от них прок, если на руках — путы. «Уж прирезали бы скорее, что ли», — думал барон.

Увы, убивать его варвары не спешили. Да и выкупом, похоже, не интересовались. Язычники просто гнали Зигфрида с собой, набросив на шею верёвку. Куда гнали? Зачем? Ответа на эти вопросы барон не знал. И спросить было некого. Зигфрид молчал, стиснув зубы. Зигфрид ждал подходящего момента, когда можно будет посчитаться за всё.

Диковинную постройку, высившуюся над лесистым холмом у изгиба широкой реки, он заметил, когда солнце уже клонилось к закату. Это была высокая стройная башня в несколько ярусов. Странные, нависающие друг над другом квадратные черепичные крыши-карнизы с загнутыми кверху краями создавали удивительное впечатление: казалось, будто башня парит в воздухе. Верхнюю кровлю венчал шпиль, опоясанный девятью кольцами.

К башне, тянулась змейка старого тракта. Желтолицые варвары направились туда, и Зигфрид решил, что его ведут в замок князя-карпа.

Подошли ближе. Большая часть язычников разбила лагерь у подножия холма. Там же оставили коней и походную поклажу. Около полусотни человек во главе с князем, двинулись по крутому склону дальше. Зигфрида тоже погнали наверх.

Подъём был тяжёлым. Под ногами бугрились ненадёжные остатки старой лестницы. Выбитые в земле и камне ступени осыпались от времени, и сейчас проку от них было немного. Пару раз Зигфрид, оступался и падал. Его били палками, вздёргивали на ноги и гнали дальше.

К счастью, всему приходит конец. Они достигли вершины холма.

На которой, как выяснилось, располагался вовсе не замок. Невысокая, полуобвалившаяся каменная ограда, даже отдалено не напоминала крепостные стены. На земле валялись разбитые и сгнившие воротные створки. К многоярусной башне со шпилем примыкало просторное здание, поставленное на высоком фундаменте и чем-то похожее на огромный шатёр. «Шатёр» венчали две плавно изгибающиеся кверху кровли, в стенах зияли широкие входные проёмы, судя по всему, никогда не знавшие дверей. К ограде жались ещё несколько строений поменьше и попроще.

Зигфрида ввели на выложенный плитами квадратный дворик, и на время оставили в покое. Барон осмотрелся. Всюду царило запустение: видимо, люди давно покинули эти места. В крышах зияли прорехи. Под ногами хрустели осколки битой черепицы. Между каменными плитами густо пробивалась трава. А кое-где чахлые зелёные пучки росли прямо из стен. Даже стройная многоярусная башенка издали казавшаяся такой лёгкой, воздушной и праздничной, вблизи производила гнетущее впечатление.

Предводитель язычников что-то прокричал свите. С десяток воинов заняли посты вдоль внешней ограды, двое встали у ворот.

«Стража, — догадался Зигфрид. — Значит, ночь проведём здесь»

Князь-карп принял из рук слуги суму с колдовским кристаллом и шагнул к «шатру». Прежде чем войти внутрь, язычник зачем-то разулся.

Под двойную крышу с осыпавшейся черепицей чванливый князь варваров вступил с неожиданно смиренным и благоговейным видом. Так обычно входят в храм…

А ведь и правда!

Косые лучи заходящего солнца светили в спину князю, и через широкие входные проёмы Зигфрид разглядел потускневшую резьбу, выцветшую роспись, колонны с остатками красного лака. А главное: в полумраке виднелись незнакомые идолы — потрескавшиеся, покрытые пятнами облезшей краски.

Действительно, заброшенный храм! Пустующее языческое капище! Очень, очень похоже на то…

Одни кумиры стояли у входов, словно вымуштрованная неподвижная стража, другие укрывались в глубине тёмных нефов. В центре молельни на небольшом возвышении восседал самый большой и, вероятно, самый почитаемый желтолицыми варварами идол. Солнечный луч как раз доставал до него. Прямая спина, скрещённые ноги, руки, покоящиеся на коленях, невозмутимое, нечеловечески бесстрастное лицо…

Зигфриду стало не по себе. Противный холодок растёкся по спине. А что если его пригнали сюда для того лишь, чтобы принести в жертву? От безбожников, вспарывающих себе животы, всего можно было ожидать.

Из святилища князь-карп вышел уже без Чёрных Мощей. Видать, припрятал где-то внутри. Или отдал на хранение какому-нибудь своему божку.

Прозвучал ещё один приказ на незнакомом языке, и Зигфрида толкнули в спину.

Его повели к низенькому, наполовину врытому в землю строеньицу непонятного предназначения, которое, впрочем, вполне годилось для узилища. Это была тесная полуземлянка из плоских камней и толстых брёвен с уложенным поверху дёрном. Окон Зигфрид не увидел, но кое-где в стенах темнели сквозные щели, а в двух или трёх местах из кладки то ли вывалились, то ли были выбиты камни, так что в образовавшиеся отверстия можно было легко просунуть два сжатых кулака. Однако стены вовсе не казались хлипкими. Зияющие в них дыры, наоборот, позволяли в полной мере оценить толщину и надёжность старой кладки.

Дверь, как таковая, отсутствовала. Внутрь вёл узкий ход. Хотя, какой там ход! Тесный лаз, звериная нора, в которую можно было протиснуться разве что на четвереньках. Рядом валялась замшелая каменная плита, заменявшая, по всей видимости, дверь.

Странная полуземлянка почти вплотную примыкала к обвалившейся каменной ограде. За оградой — крутой обрыв. Под обрывом чернела река.

Сильный удар сзади свалил Зигфрида с ног. Язычники бесцеремонно впихнули его головой вперёд в тесный лаз. Затем в несколько рук сдвинули массивную плиту-дверь и закрыли вход.

Зигфрид выругался. Его даже не потрудились развязать! Видимо, язычников не особенно заботило, во что превратятся к утру руки пленника, туго перетянутые верёвками.

Барон пихнул ногами плиту. Та даже не шелохнулась. Пути назад не было. Пришлось извиваясь всем телом подобно земляному червю пробираться по узкой норе вперёд.

Кое-как он дополз до рукотворной пещерки ненамного, впрочем, просторнее входного лаза. Но здесь можно было хотя бы сесть, приподняться и даже встать. Если согнуться в три погибели.

Зигфрид осмотрелся. Темнота была почти кромешной. Слабый свет луны и звёзд, едва-едва просачивался сквозь щели и дыры. Сырой земляной пол, низкий заплесневевший потолок, шершавые, холодные стены в грязных потёках — всё это барон, скорее, почувствовал на ощупь, чем разглядел.

Очень странная каморка. Интересно, что это? Хозяйственная постройка? Амбар? Хранилище? Погреб? Отхожее место? Или, быть может, склеп? Или келья для усмирения гордыни и умерщвления плоти? Или темница для нерадивых служителей языческого культа? Или, всё же, последний приют для несчастных, приносимых в жертву кровожадным богам? В чужом храме ЭТО могло быть чем угодно.

Зигфрид поднялся на колени. Унизительно? Да. Но так он мог свободно передвигаться по узилищу. Да уж, свободно! Пара шагов туда, пара шагов обратно — вот и вся свобода. Ещё можно было сквозь дыры в стенах наблюдать за происходящим снаружи. Можно было… Сколько угодно. Хоть до утра.

Зигфрид наблюдал. Ничего другого ему не оставалось.

Стемнело быстро. Желтолицые варвары расположились на ночлег в храмовых строениях. Однако спали не всё.

Возле темницы Зигфрида потрескивал костёр. У огня о чём-то негромко переговаривались двое стражей. Князь-карп, похоже, не желал оставлять без присмотра даже связанного и запертого пленника. Ещё несколько костров горело во дворике, перед башней и молельней, освещая небольшую квадратную площадь. У ворот и вдоль ограды языческого храма прохаживались дозорные.

Перетянутые верёвками руки занемели и утратили чувствительность. Зигфрид пытался развязать незнакомые и неподатливые узлы зубами, пробовал перетереть верёвки о камни. Ничего не получалось.

Вокруг царили ночь и гнетущая тишина. Неторопливо текли вязкие минуты, и утро, казалось, никогда не наступит.

Где-то у подножия холма, в нижнем лагере, заржала лошадь. Заржала и затихла. Дозорные насторожились было, но, не услышав сигналов тревоги, успокоились. Бдительная стража, бродившая у храмовых построек, не заметила того, что смог разглядеть из своего узилища-укрытия Зигфрид.

Тень! Бесшумная, стремительная, она на миг заслонила обзор. Кто-то неприметный, почти полностью сливающийся с ночью, пригнувшись, укрылся за темницей Зигфрида, но очутился при этом слишком близко к щели в стене, через которую смотрел барон.

В следующее мгновение тень исчезла. Зигфрида прошиб холодный пот. Откуда она взялась, тень эта? Кто мог вот так тайком, крадучись, пробираться по лагерю язычников? Или не было ничего? Или ему просто показалось?

Затаив дыхание, Зигфрид прильнул к другой щели. Нет, не показалось… Взгляд успел выхватить тёмный силуэт. Размытая чёрная фигура мелькнула за спинами стражей, а через пару секунд появилась на нижнем карнизе многоярусной башни. Кто-то быстро, ловко и неприметно карабкался наверх. Кто? Человек? Демон? И зачем?

Было одно объяснение, в которое очень хотелось бы верить. Если на отряд князя-карпа готовится нападение, то было бы разумно выяснить, нет ли в башне наблюдателя, и если есть — сделать так, чтобы его не стало.

Значит, это всё-таки человек. Демоны не утруждают себя такими мелочами, как избавление от дозорных. Демоны налетают сразу, без подготовки.

Зигфрида охватило возбуждение. Что-то должно было произойти. И этим чем-то, неизвестным ещё и непонятным, следовало воспользоваться.

Переползая от одной дыры в стене к другой, барон напряжённо всматривался во тьму. Вот! Слева — костёр и два беседующих стражника. Справа же… Точно! На миг, на краткий миг ему почудилось движение в густой тени ограды. Совсем близко! Там, где обрыв. Там, откуда меньше всего можно было ждать нападения.

А вот снова шевеление. Чуть в стороне. И опять…

А мгновение спустя густая тьма вдруг выплюнула осколки ночи. Что-то промелькнуло над языками пламени. И ещё, ещё, ещё, ещё…

Что-то чёрное и маленькое. Слишком маленькое для птицы или летучей мыши, слишком большое и быстрое для мотылька.

Глухой стон… Зигфрид увидел, как один из охранявших его стражей ничком завалился в костёр. Второй вскочил на ноги, подхватив алебарду, но не успел даже вскрикнуть. Дёрнул головой, словно ударившись о камень, нелепо взмахнул руками, захрипел, отступил на шаг, на два шага… Выронил оружие.

Алебарда упала под стену темницы. Широкое мечевидное навершие уткнулось в дыру, через которую наблюдал Зигфрид. Стражник развернулся на пятках, покачнулся, рухнул. Широкий плоский шлем сполз на затылок. Прямо на Зигфрида смотрело искажённое судорогой лицо. Барон увидел кровь. Из перекошенного рта валила пена. Во лбу, в правой щеке и в горле язычника торчали чёрные металлические звёздочки с бритвенно-острыми лучами. Судя по всему отравленные: так быстро убить человека мог только очень сильный яд.

А во двор из-за ограды уже метнулись новые тени…

Беззвучно, один за другим и один на другого повалились воины, сидевшие у костров на площади. А что же дозорные, поставленные князем-карпом у ворот и ограды? Зигфрид попытался найти взглядом хотя бы одного. Не смог. Невероятно! Только что их фигуры маячили повсюду, а теперь… Теперь лишь неподвижные кочки лежали вдоль каменной ограды, и между ними скользили новые таинственные люди-тени, закутанные в чёрное.

Ночные гости каким-то образом сумели обойти нижний лагерь, затем незаметно пробрались на территорию заброшенного храма и вырезали стражу. А может быть, не только стражу? Может, в стане у подножия холма, все язычники князя-карпа тоже уже мертвы?

Похоже на то… Люди-тени уже не лезли тайком через ограду, а вбегали в ворота. Значит, остановить их там, внизу, на старом тракте и разбитой лестнице было некому.

Воины в чёрных одеждах рассредоточились по двору, окружили молельню с идолами и многоярусную башню. Замерли. Оглядываются. Ждут знака к последней атаке. Интересно, от кого?

Зигфрид пребывал в неведении недолго. За ограду языческого храма уверенно вступил… Барон присмотрелся. Судя по всему, предводитель вступил: именно к нему были устремлены все взгляды. Правда, вожак людей-теней разительно отличался от них. Это был однорукий старик в приметных белых одеждах. Впрочем, таиться-то уже, наверное, и не от кого: дозоры перебиты, заброшенное капище, считай, захвачено. Оставалось только перерезать спящих.

Проклятье! Зигфриду вдруг стало не по себе. А ведь эти белые одежды ему знакомы! И эта маленькая чёрная шапочка на голове старика! Да и сам старик тоже!

На белого предводителя чёрных воинов пал свет костров.

Да, вне всякого сомнения, это был он! Теперь барон знал, почему у старика не достаёт правой руки. Ещё бы не знать, ведь именно его, Зигфрида, меч отсёк эту руку.

Но ведь тогда, на горном плато, проклятого желтолицего чародея, помнится, пронзили три стрелы. Впрочем, это-то как раз ничего не значило: о живучести колдунов ходят легенды. Видать, старик как-то исцелил свои раны. Исцелить-то он исцелил, однако отрастить новую руку не сумел. А ведь любой колдун без руки становится вдвое слабее: колдовать потому как нечем.

Хотя и полностью чародейскую силу он, конечно же, не утрачивает.

Ну-ну… Барон внимательно следил за белой фигурой. Интересно, зачем однорукий маг явился сюда сам и для чего привёл с собой чёрных воинов? Хотя чего тут гадать-то? Небось, хочет вернуть магический артефакт. За Чёрными Мощами он пришёл — вот за чем. Выследил при помощи чародейства либо саму Реликвию, либо Зигфрида и пришёл.

Барон вздохнул. Надежда на спасение улетучивалась как дым. Вряд ли люди колдуна ему помогут. Зато покалеченный маг найдёт способ с ним поквитаться. А уж тогда… Зигфрида передёрнуло. Тогда лучше было бы сразу вспороть себе брюхо, как предлагал князь-карп.

Скверно, в общем, всё выходило, очень скверно. О своём спасении следовало позаботиться самому. И, желательно, поскорее.

Стараясь не шуметь, он просунул связанные руки через дыру в стене, непослушными, онемевшими пальцами подтащил поближе алебарду мёртвого стража. Вот так, чтобы широкое навершие торчало из щели.

Теперь верёвками по заточённому лезвию… Готово! Перерезанные путы упали на земляной пол.

Уже лучше…

Жаль, полностью втянуть длинную алебарду в тесное узилище нет никакой возможности. Да и руки ещё не способны держать оружие. На запястьях темнели глубокие следы от верёвок, а посиневшие, распухшие кисти были словно деревянные. Зигфрид принялся ожесточённо тереть руки. Нужно было побыстрее восстановить кровообращение.

Белая фигура колдуна тем временем простёрла перед собой ладонь. Нет, это пока не волшба, это приказ. Знак дан, и бесшумные тени, крадучись, подступили к входным проёмам молельни, похожей на гигантский шатёр и к храмовой башне. Двое или трое направились к другим строениям — осмотреть и проверить.

К темнице Зигфрида тоже приближался человек в чёрной одежде. Мягкая кошачья походка, подвязанные на лодыжках штаны, короткая, не сковывающая движений куртка, широкий пояс, маска на лице. Если бы не яркие огни, незнакомец, наверное, полностью слился бы с темнотой. Даже короткий обнажённый меч, который он держал в руках, был из затемнённой стали, неприметной в ночи.

Вообще-то меч — это плохо! Зигфрида взволновался не на шутку: в данной ситуации враг его врага точно не окажется другом. Барон принялся сильнее растирать руки. Кожу начало слегка покалывать. К конечностям возвращалась чувствительность. Только уж очень медленно. Оставалось уповать лишь на то, что неизвестный чужак не сможет в одиночку сдвинуть каменную плиту, закрывавшую вход в темницу. А если всё-таки сможет?

Закричать? Поднять тревогу?

И обратить тем самым на себя внимание?

Принять решение он не успел.

— Ал-ла-ак-ба-а! — ночь разорвал громкий многоголосый крик. Кричали из-за ворот и из-за ограды.

Чёрные воины дёрнулись на крик. Мечник, направлявшийся к темнице Зигфрида, отпрыгнул назад — к своим. А на освещённый кострами храмовый двор уже врывались…

Кто?

Барон в изумлении смотрел на новых участников ночного действа. Просторные белые одежды, широкие красные пояса. Головы обмотаны длинными матерчатыми полосами. В руках — кривые сабли и длинные кинжалы. Белые фигуры, хорошо различимые в ночи, вбегали в ворота и перепрыгивали через ограду.

«Кто? Кто? Кто они?!» — билось в голове Зигфрида.

Тоже языческие колдуны, вроде однорукого старика? Целая толпа колдунов, сбежавшихся к заброшенному храму в поисках магического артефакта?

Нет, одежды нападавших слишком сильно отличались от одеяний языческого мага. Да и сами они не походили на здешних желтолицых язычников. Тёмно-коричневая кожа. Широкие глаза. Большие, с горбинкой, носы. Кустистые брови. Чернявые бороды. И, наконец…

— Ал-ла-ак-ба-а! — снова и снова гремел в ночи воинственный клич. А ведь местные колдуны-язычники вряд ли станут славить Аллаха.

Зигфрид меньше всего ожидал увидеть в этих землях и этой ночью сарацин. Но это, по всей видимости, были именно они.

Люди-тени явно не ожидали нападения. Однако растерянности в их рядах не было. Повинуясь приказу колдуна-предводителя, часть чёрного отряда бросилась навстречу атакующему врагу. Другая часть ворвалась в храмовые постройки, откуда уже выбегали разбуженные рыцари и кнехты князя-карпа.

Что происходило внутри зданий, Зигфрид не видел, но схватка во дворе разворачивалась на его глазах. Белые и чёрные воины яростно схлестнулись друг с другом.

Местом битвы стала освещённая огнями площадь, так что проку от ночных одежд сейчас было немного. Впрочем, люди-тени были обучены не только скрытно перемещаться. Они оказались ещё и отменными бойцами. Чёрные приспешники однорукого колдуна мастерски владели оружием, о существовании которого барон раньше и не подозревал.

Воины в белых одеждах были, пожалуй, не столь ловки и искусны, но их численное превосходство, отвага и безрассудство на грани сумасшествия восполняли недостаток воинского умения. Сарацины шли напролом, ничуть не страшась смерти и сметая немногочисленных противников. При этом ни чёрные, ни белые даже не пытались соблюдать правил честного боя. Что и не удивительно: ни те, ни другие не могли принадлежать к благородному рыцарскому сословию.

Зигфрид припадал то к одной щели в стене, то к другой. Взгляд барона выхватывал отдельные эпизоды кровавой схватки.

Вот две белые фигуры устремились к чёрной. Человек-тень резко взмахивает руками. Что-то бросает в нападающих — что-то маленькое, неприметное. Оба сарацина медленно оседают на землю. А из-за их спин выскакивает третий. Рубит саблей сплеча. Но чёрный воин уже держит в руках два диковинных кинжала-трезубца, похожих на маленькие вилы. Раз — изогнутый сарацинский клинок пойман между клинком и выгнутой рукоятью одного кинжала. Два — захваченная сабля отведена в сторону. Три — чёрный воин делает шаг вперёд и всаживает второй кинжал под левое ребро противника. А на счёт четыре — сам попадает под саблю нового врага, зашедшего сбоку. Голова, обмотанная плотной чёрной тканью, катится с чёрных плеч.

А вот человек-тень быстро стреляет из миниатюрного — всего-то в локоть длиной, не больше — лука. Короткие тоненькие стрелы, пущенные слабой тетивой, летят недалеко и входят неглубоко, но валят сарацин, словно болты из мощного арбалета. Одного, второго, третьего… «Отравленные наконечники», — понимает Зигфрид. И видит кинжал, брошенный в лучника. Кинжал вспарывает чёрную ткань и отлетает в сторону. Рана, вроде бы, несерьёзная, так — царапина, а не рана. Однако лучник роняет лук и корчится на земле. Похоже, яд в этой схватке используют обе стороны.

Зигфрид перебирается к другой стене своего узилища и наблюдает снова.

Вот сразу три противника окружили чёрного воина, раскручивающего над головой цепь с увесистым серпом на одном конце и гирькой на другом. Сарацины одновременно бросаются в атаку. Один тут же валится с ног — у него рассечено горло, и тёмно-красный фонтан обильно хлещет на каменные плиты. Цепь захлёстывает руку второго и вырывает из его пальцев кинжал. Однако третий сарацин дотягивается-таки до врага саблей и рубит — ожесточённо, исступлённо. Из-под широкого клинка летят куски плоти, клочья чёрной ткани, брызги крови…

Или вот ещё… Чёрной молнией мелькает в свете костров короткий затемнённый меч с небольшой квадратной гардой. Хозяин меча волчком вертится среди белых фигур. Человек-тень кажется неуязвимым и неуловимым. Оседает на плиты разрубленное тело в белых одеждах. За ним — ещё одно. Отлетает в сторону сарацинский кинжал вместе с отсечённой рукой. Падает выбитая сабля.

Кто-то хватает чёрного воина за куртку, но человек-тень легко выскальзывает из неё. Рубит и куртку, и вцепившегося в неё сарацина. Тогда один из нападающих, широко раскинув руки, сам бросается на клинок и напарывается на тёмную сталь. На миг меч увязает в теле, а чёрный воин путается в длинных белых одеждах навалившегося врага. Это краткое промедление в боевом танце дорого ему обходится. В следующее мгновение пара кинжалов всспарывают тёмную ткань. Ещё через миг над упавшей тенью поднимаются и опускаются сабли.

А однорукий колдун? Он-то что же бездействует? Зигфрид нашёл взглядом калеку-чародея. Нет, колдун не бездействовал: он выписывал единственной рукой сложные магические пассы.

Старик готовился долго, даже, пожалуй, слишком долго. Будь он один, как тогда, на плато, его бы давно изрубили в капусту. Но сейчас колдуна прикрывали чёрные воины. И когда он, наконец, вступил в битву, чёрным стало полегче.

Удар! Из ладони старика выплеснулся, будто россыпь звёзд, искрящийся поток магической энергии. Полыхнул в ночи призрачным синим огнём. Разорвал в клочья ближайшую белую фигуру.

Ещё удар. Ещё один сарацин разлетелся кусками дымящейся плоти. Каменная плита, на которой стояла жертва колдуна, раскололась надвое.

Третий удар. На этот раз светящийся колдовской поток, отбросил в стороны сразу двух сарацин, а затем ударил в храмовую ограду, пробив в ней брешь.

Следующий белый воин, в которого была направлена боевая волшба, оказался между одноруким язычником и темницей Зигфрида. Сарацин пригнулся. Смертоносная магия прошла над его головой, и…

Зигфрид вовремя зажмурился и отпрянул от стены. Магический удар, целивший в человека, обрушился на узилище.

Треск и хруст. Что-то острое царапнуло по плечу. Что-то посыпалось сверху, что-то упало у самых ног.

Зигфрид открыл глаза.

Густой мерцающий дым, пропитанный магией вперемешку с пылью. Запах колотого камня, горелого дерева, плесени, сырой земли и ещё какой-то незнакомый едва уловимый кислый запах колдовства. Под ногами — битый щебень. В стене вместо узкой щели, через которую барон наблюдал за происходящим снаружи, зияет широкий пролом. Бревенчатый потолок над головой осыпается трухой и пыльными струйками.

Свобода! Нежданная, но такая желанная!

Зигфрид бросился к пролому, протиснулся через развороченные камни. На глаза попалась языческая алебарда. Та самая, об остриё которой он перерезал верёвки на руках. Правда, теперь древко было переломлено у навершия. Что ж, само по себе стальное навершие, напоминавшее широкий клинок, вполне сгодится на первый случай. Благо, кровообращение в руках уже восстановлено и Зигфрид способен держать оружие.

Барон схватил обломок алебарды, взвесил его в руке. Да, действительно, похоже на тяжёлый меч с простенькой и очень длинной деревянной рукоятью. Плохо сбалансированный и не очень привычный меч, но когда вокруг кипит битва, лучше уж так, чем вовсе без ничего.

А битва разгоралась с новой силой. Подняв глаза, Зигфрид увидел, как из храмовой молельни пробивается плотная группка язычников. Воины князя-карпа отчаянно сражались с наскакивавшими на них со всех сторон приспешниками колдуна. Впрочем, попадавших под руку сарацин они тоже рубили без всяких сомнений.

Обладатель рыбьего герба шёл впереди. Он только что ловко расправился с двумя чёрными воинами и теперь отбивался от двух белых фигур. Одного сарацина, вооружённого кинжалом, князёк свалил сразу. Со вторым некоторое время повозился, демонстрируя странную манеру фехтования. Саблю противника князь-карп принял на тыльную сторону своего меча и отклонил её в сторону. Изогнутая полоска стали лишь слегка царапнула по доспеху язычника. А в следующий миг князь рассёк сарацина от плеча до бедра.

Внимание Зигфрида привлёк кнехт, следовавший за князем. Участия в схватке тот почти не принимал, зато крепко прижимал к груди суму с небольшим округлым предметом. А уж не Чёрные ли Мощи несёт за своим господином этот слуга?

Вероятно, подозрительную ношу заметил и однорукий чародей. Искрящийся поток пронёсся мимо отпрянувшего в сторону карпа, разорвал на части кнехта-носильщика, и отшвырнул ещё двух воинов, оказавшихся поблизости. Под страшным ударом лопнуло не только тело носильщика, но и его сума.

Да, так и есть! Реликвия! Мощи!

С широких ровных граней брызнул отражённый свет костров. Яйцевидный кристалл с тёмной сердцевиной упал под ноги сражающимся. Кто-то попытался поймать самоцвет, но не смог. Кто-то специально выбил его из чьих-то рук. Кто-то случайно пнул.

Реликвия покатилась к Зигфриду. Это была воля провидения, и барон решил не упускать такой возможности.

Зигфрид бросился к кристаллу.

Дорогу преградил чернобородый сарацин с кинжалом в одной руке и саблей в другой. Впрочем, обломок алебарды, который сжимал в руках Зигфрид, оказался длиннее и сабли, и кинжала. А убийство сарацина — достойный рыцаря поступок. Взмах, удар с плеча — и белая фигура с красным поясом и косой красной раной на груди, падает навзничь.

И — новый противник. На этот раз — человек-тень, прыгнувший откуда-то сбоку. Впрочем, не достаточно проворно прыгнувший: весь правый бок чёрного воина был уже влажным от крови. Над головой Зигфрида прогудела короткая цепь с тяжёлым железным клином на конце. Барон уклонился и с силой всадил своё оружие в нападавшего. Человека в чёрных одеждах пришлось спихивать с клинка ногой. Эти тени были вовсе не бесплотными.

А к кристаллу уже подбегает воин князя-карпа. В одной руке — меч, в другой — походный короб с широкими лямками. Язычник наклоняется, бросает оружие на плиты, вкатывает самоцвет в лакированный заспинный ларец, захлопывает крышку. Поднимает голову, снова хватается за меч…

Поздно! Зигфрид уже стоит перед ним.

Барон рубанул точно под каску, так похожую на шляпку гриба. Шляпка слетела. Язычник упал. Зигфрид подхватил за лямку сундучок с Реликвией. И уткнулся взглядом в руку колдуна. Морщинистая старческая ладонь уже наливалась синим сиянием.

Прыжок в сторону. Ох, как вовремя! С того самого места, где только что стоял Зигфрид, брызнуло каменное крошево, взвилась пыль, взметнулся дым…

Ударить второй раз колдун не успел: сквозь заслон чёрных воинов к чародею прорубился князь-карп. С яростным воплем он атаковал однорукого старика, и тому поневоле пришлось обратить всю свою магию против нового противника.

Разнесло ли карпа в клочья или нет, Зигфрид уже не видел. Толпа сражающихся заслонила место поединка. Воины языческого князька, сарацины и люди-тени смешались друг с другом. Но несколько фигур — чёрных и белых, вырвавшись из общей массы, — пробивались к Зигфриду. Хотя, пожалуй, и не к нему даже, а к его добыче. Чёрные Мощи — вот, что им было нужно. Им всем!

Значит, на какое-то время они задержат друг друга. Но только на время.

Это время надо использовать.

Барон огляделся. У него оставался только один путь к спасению. Зигфрид перекинул лакированный ларец на плечо, отшвырнул в сторону обломок алебарды с мечевидным навершием и бросился к полуразрушенной ограде. Туда, где под оградой — обрыв. И где под обрывом — река. Если оттолкнуться посильнее, если прыгнуть подальше, возможно, будет шанс уцелеть.

Что-то тоненько просвистело у самого уха. Что-то звякнуло о камень под ногами. Что-то стукнуло в деревянный ящик на спине. Зигфрид с разбега вскочил на ограду и сразу, не раздумывая, не тратя времени на сомнения и молитвы, прыгнул вниз.

Ветер в лицо. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в сундучок. И несётся навстречу чёрная поверхность реки…

Они спали при оружии, не снимая доспехов, но это им не помогло. Ночная атака оказалась неожиданной и стремительной. Когда незнакомый боевой клич («Ал-лак-ба!» — так, кажется, кричали в ночи множество глоток) прогремел над заброшенным храмом, было уже поздно.

Такехико удалось собрать вокруг себя лишь немногих воинов. Подмога из нижнего лагеря не пришла. А это могло означать только одно: в живых там никого не оставалось. Такехико уже понимал, что проиграл эту битву. Только ещё не знал кому.

В храмовом дворе, среди костров, возле которых лежала перебитая стража, шла жестокая рубка. Чёрные, как ночь, синоби под предводительством однорукого колдуна-ямабуси сражались с неведомым противником.

Люди в белоснежных одеждах, подпоясанных красными поясами-оби, не таились в темноте и нападали в открытую. Они дрались яростно, не страшась смерти, а словно стремясь к ней, но они не были самураями. Они убивали быстро и безжалостно, однако не принадлежали к тайным кланам воинов-теней. Их диковинные кимоно белели в ночи, как одеяние ямабуси, но при этом сильно отличались от накидкок-судзукакэ «спящих в горах». На головах странные воины носили накрученные в несколько слоёв полосы ткани, а сражались необычным оружием — сильно изогнутыми гатанами и длинными, узкими и прямыми кинжалами.

Они не скрывали своих лиц, и это, вне всякого сомнения, были лица чужеземцев. Глаза широкие, как у пленного идзинского самурая, но кожа темнее, а волосы чёрные, как смоль. Это были какие-то совсем другие идзины.

Такехико сделалось грустно. Сердце сжалось от накатившего отчаяния. Нет, гасира Такехико Есинака печалила не собственная судьба. Его заботили иные мысли. Что за проклятие пало на благословенную землю его отцов?! — вот о чём он думал. Ибо нет проклятия страшнее, чем нежданный приход неведомых чужаков.

Если бы такое было возможно, Такехико, пожалуй, дрался бы сейчас на стороне синоби. Но заключать союз с презренными ночными убийцами недостойно самурая. Да и господин даймё не давал ему такого права.

К тому же, ни синоби, ни предводительствовавший ими ямабуси не искали союза. Они яростно атаковали. Впрочем, чужеземцы в белых одеждах тоже с одинаковым исступлением нападали как на синоби, так и на воинов Такехико.

И Такехико отдал самый простой и понятный приказ: убивать всех. Всех, кого можно. Кого ещё можно успеть убить. Он подал пример. Отдав слуге суму с колдовским кристаллом, Такехико выступил вперёд.

Первый противник! Синоби, как всегда, попытался избежать честного боя. Отскочил в сторону, потянулся к поясу. Быстро-быстро замелькала от бедра кисть правой руки.

Раз, другой…

Вскрикнули, хватаясь за лица, двое асигару, следовавших по обе стороны от Такехико.

Третий, четвёртый.

Сам Такехико успел уклониться от коварного оружия воинов-теней.

И снова, и снова, и снова…

И ещё, ещё…

Два последних сякена из девяти едва не попали ему в горло. Но от первого защитил широкий наплечник, вовремя подставленный под стальную звёздочку с заточенными лучами: такие метательные пластины могут быть опасны, но они не способны пробить доспех. Вторую «звезду смерти» Такехико сумел отбить гатаной. Противник вскинул руку к мечу, торчавшему из-за правого плеча, но Такехико ударил быстрее.

Ещё одна фигура в чёрных одеждах возникла на его пути. Широкий, размашистый бросок… В воздухе завертелась цепь с грузиками на концах. Такехико присел, пригнул голову и опустил гатану, не позволив вражеской кусари захлестнуть ни себя, ни своё оружие. Потом — рывок вперёд. Взблеск стали, отразившей пламя костров. Ещё одним синоби стало меньше.

Но с двух сторон уже атакуют идзины. Двое. Белые одежды, красные пояса… Длинный кинжал и кривая гатана. Того, что с кинжалом, Такехико срубил первым ударом. Развернулся. Едва-едва успел отклонить своей гатаной изогнутый вражеский меч: кривое лезвие скользнуло по наплечнику. Такехико нанёс ответный удар. На плече противника защиты не оказалось. Заточенная сталь перерубила белую фигуру наискось.

Однорукий ямабуси, чья магия по сию пору была обращена против идзинов, направил ладонь на Такехико.

Он уклонился. Как оказалось напрасно: целили вовсе не в него. Сгусток колдовской энергии пронёсся мимо, полыхнул призрачно-синим светом где-то за плечом.

Такехико обернулся. Увидел то немногое, что осталось от слуги, нёсшего магический кристалл. Увидел сам кристалл, откатившийся далеко в сторону. Очень далеко.

К гранённому яйцу бросились чёрные синоби и идзины в белых одеждах. Туда же Такехико послал часть своих воинов. Возле кристалла завязалась нешуточная схватка.

Взгляд Такехико вырвал ещё одну фигуру, устремившуюся к колдовскому артефакту. Пленный самурай! Тот самый буси-чужеземец, которому полагалось сейчас находится в каменной утробе, построенной монахами для медитативных упражнений, и использованной Такехико в качестве темницы[9]. Каким-то образом пленнику удалось избавиться от верёвок и выбраться из закрытого лаза-нидзиригути. Ловко орудуя обломком нагинаты как тяжёлым мечом идзинский самурай пробился к кристаллу.

Ямабуси тоже отвлёкся на идзина. Ударил. Полыхнула синяя смерть. Боевая магия подняла столб дыма и пыли.

Попал? Нет? Этого Такехико разглядеть уже не смог. Вообще-то «спящий в горах» был сильным колдуном, но одна рука — это, всё же, не две. Одной рукой труднее сражаться и ещё труднее творить магию. Для одной руки нужно вдвое больше времени.

Такехико срубил пару синоби, прикрывавших однорукого старика. Прорвался… С яростным боевым кличем атаковал колдуна.

Ямабуси заметил его, поднял ладонь навстречу.

Такехико бросил тело вправо, уклоняясь от нового искрящегося потока. За спиной кто-то вскрикнул. Такехико не стал оборачиваться.

Ещё один удар.

Ещё один синий след, прочерченный в воздухе.

Ещё один прыжок в сторону.

И — вперёд.

Яркий алый взблеск над головой. То ли магическая плеть, то ли колдовской серп обрушились сверху. Ни выяснять, ни увернуться времени не было. Такехико просто принял удар на меч.

Гатана вздрогнула, словно подставленная под водопад, и едва не выпала из рук. Но Такехико удержал оружие. Сталь вспыхнула по лезвию багровым волнистым узором. Убийственная сила чужой магии разлетелась фейерверком огненных брызг.

Противник отшатнулся, почувствовав опасность.

Ямабуси, вероятно, не ожидал, что меч Такехико — гордость и ценнейшая реликвия древнего клана Карпа — ковался не простыми мастерами. И что происходило это в те времена, когда люди ещё знали суть тайных знаков. И что весь клинок от рукояти до острия покрывали забытые ныне магические символы, многократно увеличивавшие силу оружия. Даже если приходится драться этим оружием с колдунами. Особенно — если с ними.

Воодушевлённый смятением противника, Такехико шагнул вперёд. Поудобнее перехватил рукоять обеими ладонями. Размахнулся, вкладывая в привычный рубяще-режущий удар всю силу. Прекрасно зная, что против такого удара — хорошо отработанного и многократно опробованного в бою — не устоит ничто и никто. Заточенная полоска стали устремилась к маленькой чёрной шапочке на голове колдуна-калеки.

Ямабуси коротко взмахнул рукой. Словно отталкивая противника… Или, наоборот — обхватывая его за талию.

В воздухе мелькнул ярко-красный коготь, продолживший изгиб ладони.

Сталь и магия ударили одновременно. Клинок рассёк свою жертву от темени до паха. Огненный коготь располовинил свою в поясе.

Неуловимо краткий миг, пока опадали части разрубленных одежд и доспехов, две застывшие фигуры стояли друг против друга, как будто созерцая деяния своих рук.

Словно опытный каллиграф окунул кисть в красную краску и провёл по телу колдуна самым кончиком: линия получилась тонкой и ровной. Воина же словно опоясали в талии широким поясом — чёрным и дымящимся.

В следующий миг две человеческие фигуры развалились на четыре части. Разрубленная плоть ямабуси взорвалось кровяным фонтаном. Из страшной раны самурая кровь сочилась едва-едва: на месте среза темнела толстая запёкшаяся корка.

Именно в этот момент Зигфрид фон Гебердорф с деревянным ларцом упал в воду.

— … ратников!

Окрик князя вырвал Тимофея из задумчивости и заставил отвести взор от бойницы.

Глаза Угрима блестели. По губам блуждала хищная усмешка.

— Княже?!

— Скликай ратников, говорю!

Зачем — об этом Тимофей спрашивать не стал, хотя нового штурма, вроде, пока не намечалось. Спросил только:

— Куда?

— В детинец. В подвалы. Брони — надеть, оружие — взять. Коней — не надо.

Какие подвалы? Какие кони?

— Ну и чего зенками хлопаешь? — хмыкнул Угрим. — Вылазка будет. Сам ведь о ней просил. Пойдём Тёмной Тропой. Из Кощеевой тронной залы. Запечатанные проходы в подземельях я уже открыл, а дорогу к зале ты знаешь. Так что собирай людей — поведёшь.

Тимофей озадачено посмотрел на князя:

— Ты же говорил, что не время нынче для вылазок.

— Так то «нынче» — оно ж когда было! — сверкнул глазами Угрим. — Когда говорил — было не время. А скоро будет самое времечко.

Князь-волхв кивнул на бойницу:

— Посмотри, на латинян. Только внимательно. Ничего не замечаешь?

Тимофей долго и напряжённо смотрел на имперскую рать, растянувшуюся вдоль Ищерки.

— Кажись, рыцари из задних рядов отошли в лагерь, — пожал плечами он. — Те, которые под императорским стягом стояли…

— Вот-вот, — кивнул князь, — личная дружина Феодорлиха. Лучшие из лучших. Рыцари отошли, а стяг остался. И к рыцарям этим, между прочим, уже присоединилась вся стража императорского шатра. Зачем, как считаешь?

— Ну… может быть, они просто того… на отдых располагаются, — не уверенно проговорил Тимофей.

Теперь и ему всё это казалось странным. Как-то уж очень скрытно и осторожно перемещались императорские рыцари: явно, таились от татар на противоположном берегу. Да и со стен Острожца их передвижение в сгущающихся сумерках было едва-едва заметно. Не подскажи князь, Тимофей и внимания бы не обратил.

— На отдых, говоришь? — усмехнулся князь. — А почему тогда рыцари Феодорлиха не снимают лат и шлемов? Почему при оружии все в своём лагере? Почему держатся вместе? Коней почему оруженосцы не рассёдлывают? Почему сами с сёдел не слазят? И глянь-ка, Михель с Ариной тоже ведь там, с ними.

Тимофей до боли напряг глаза. Да, среди всадников затесались две пешие фигурки. Действительно: маг и ворожея.

— Что они задумали, княже?

— То же, что и мы, — ответил Угрим. — Вылазку. Во всяком случае, очень похоже на то.

— Как так вылазку? — совсем растерялся Тимофей. — Куда вылазку?

— А очень просто. Тёмной Тропой — прямиком в неприятельский стан. Видишь, Михель и Арина берут с собой лучших бойцов и столько берут, сколько может быстро пройти по Тропе, — не больше и не меньше.

— И что?

— Думаю, они постараются утянуть шамана на свою Тропу, и там схлестнутся с ним по-настоящему. А пока будут драться — им будет не до нас. Тут-то мы их и накроем. Сильного врага, измотанного битвой, одолеть легче.

Верно, легче. Гораздо легче. Это Тимофей хорошо знал.

— Сколько людей с собой брать, княже? — спросил он.

— Всех кличь.

— Всех?! — отшатнулся Тимофей.

— Всех, кто может сражаться. Со стен уходите тихо. Чтобы там, — Угрим махнул в сторону латинянского лагеря, — никто ничего не заподозрил.

— Княже, но ведь крепость…

— О крепости не думай — теперь есть дела поважнее. Всё решится не на стенах Острожца, так что поторопись, Тимофей.

— А как же ты, княже?

— Я буду ждать вас внизу, у Кощеева трона.

— А ты… ты успеешь?

— Я-то успею, — усмехнулся князь. — Ты не опоздай.

Угрим тронул правой рукой бойницу перед собой, левой провёл по воздуху, шепнул что-то… Горбатая фигура князя-волхва исчезла, будто и не было её на боевой площадке. Там, где только что ноги Угрима упирались в окаменевшие доски, теперь темнела земля и притоптанная пыль.

Не стоило большого труда догадаться, откуда она взялась.

«Буду ждать у Кощеева трона» — сказал Угрим. Вот, значит, на какие чудеса способен опытный кудесник в крепости, напитанной высвобожденной силой Кости.

Бойница, возле которой стоял Угрим, тоже, по всей видимости, была задета колдовством. Едва заметное колыхание воздуха свидетельствовало о том, что не зря её касалась рука волхва.

Впрочем, дивиться было некогда. Тимофей сорвался с места.

— Спуститься со стен! — велел он первому же десятнику. — Отходим в детинец. К подвалам. Скрытно и быстро. Все отходим. Оружие — с собой. Доспехи — на себе. Передай остальным…

— А-а-а… — дружинник, обычно понятливый и расторопный парень, недоумённо уставился на Тимофея.

— Вылазка, — пояснил Тимофей. — С вражескими чародеями биться будем.

— Из подвалов, что ли вылазка? — никак не мог взять в толк гридь.

— Из подвалов. Князь поведёт.

Больше вопросов не возникало. Ежели князь, то какие тут могут быть вопросы? Десятник кивнул и поспешил к ратникам у бойниц. «От десятка-то только половина, почитай, и осталось, — с тоской подумал Тимофей. — А сколько народу уцелеет после вылазки? И уцелеет ли кто-то вообще?»

Дружинник бросил своим бойцам несколько слов, побежал по стене дальше — к соседнему десятку. Тимофей направился в другую сторону.

Подвалы детинца остались позади. Проход, прежде запечатанный волховской печатью, действительно был открыт. острожецкие ратники один за другим вступили в потаённое подземелье. Живую цепочку вёл Тимофей. Позвякивало железо, потрескивали факелы. Огонь сейчас горел обычный, не колдовской, а потому отчётливо ощущался запах дыма.

Некоторое время они шли по широкой галерее с узкими ходами-ответвлениями в боковых стенках. Дружинники старались не выказывать удивление. Ополченцы вели себя не столь сдержанно.

Галерея закончилась. Вот и знакомая зала. Справа подпирает свод одинокая толстая колонна, ставшая вечным пристанищем для чёрного бесермена. Слева вспаханный пол и оплавленные камни кладки напоминают о магическом поединке между Угримом и Ариной.

Тимофей повёл людей дальше — к глубокой нише, темнеющей в стене.

Здесь тоже путь уже свободен. Сдвинутая плита. Лестница вниз…

Он шагнул на узкие выкрошившиеся ступени.

Дымный факел в руке погас сам собою. Огонь колыхнулся и сник, будто задутый чьим-то дыханием. Впрочем, в нём больше не было нужды: в тронной зале Кощея и так хватало света. Вокруг огромного адамантового трона горели другие факелы — ярко и без чада. Крупные самоцветы отражали, усиливали и множили свет колдовского пламени. В прозрачной оболочке темнела Чёрная Кость — усохшее тулово навьей твари, намертво вплавленное в алмазы. Одно лишь тулово — без головы, без рук и без ног.

Острожецкие ратники, раскрыв рты, уставились на трон и на Кощееву Кость.

Угрим стоял возле трона. Перед лицом князя мерцала узкая, словно вырезанная из воздуха, щель. Магическое Окно? Вряд ли. Тимофею однажды довелось смотреть в Окно, и выглядело оно совсем иначе. Это же… Гораздо больше это походило на…

«Бойница!» — вдруг осенило Тимофея. Да, та самая бойница, над которой сотворил волшбу Угрим, прежде чем покинуть надвратную башню. Даже, пожалуй, не сама бойница, а лишь пустой проём, очерченный ею. Князь словно вынул прорезь в каменной стене, перенёс её в Кощееву тронную залу и подвесил в воздухе. И вот теперь…

Тимофей не удержался — заглянул через плечо князя. Вид из бойницы открывался такой же, как с башенной площадки. Река, два войска, два лагеря…

Теперь Угрим мог прямо из подземелья наблюдать за тем, что твориться у городских стен.

Тимофей скосил глаза на ноги князя. Угрим стоял на огрызке окаменевшей доски. Часть настила башенной площадки перенеслась сюда вместе с князем. Видимо, она заняла место той землицы, что появилась на башне в момент исчезновения волхва.

— Воевода, выстраивай воинов! — велел Угрим Тимофею, не отводя взгляда от бойницы. — Ставь у трона по двое… Нет лучше по трое. Дружинников — вперёд. Ополченцев — сзади.

Много времени построение не заняло. Ратников было не так уж и много.

Тимофей вновь подошёл к Угриму. Встал за спиной.

— Да не заглядывай ты сзади, аки тать, — не оборачиваясь, проговорил князь. — Коли есть охота — становись рядом, на дощицу.

Угрим указал на кусок окаменевшей доски под ногами и чуть подвинулся.

Охота была. Тимофей встал возле князя.

И словно вновь очутился на крепостных стенах. Словно и не спускался под землю. Тимофей не только смотрел вниз, с высоты, через узкий бойничный проём. Он слышал далёкий шум чужих ратей и ощущал упругие порывы ветра, бьющие в бойницу.

Вот ведь, каково оно, крысий потрох!

Наверное, к возможностям магии — настоящей, сильной магии, а не обычного деревенского знахарства и ведовства — трудно привыкнуть. И, наверное, именно в этом и кроется основное отличие чародеев от простых смертных. Кудесники способны привыкнуть. И колдовскую силу они могут воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Как обычный человек воспринимает силу ветра, силу воды, силу заточенной боевой стали в крепкой руке… А когда воспринимаешь всё спокойно, без удивления и тревоги, без настороженности и страха, без благоговения и восторга, тогда можно использовать в своих интересах то, что видишь и чувствуешь.

— Видишь? — вопрос Угрима оборвал мысли Тимофея. — Они уже почти готовы. Смотри левее, возле лагерной ограды…

Тимофей смотрел. Кто «они», ему не нужно было объяснять. Несколько десятков рыцарей — только рыцарей, никаких оруженосцев и кнехтов — выстраивались вдали от костров и основных сил имперского войска. В сгустившихся сумерках этот отряд не вдруг и разглядишь. Но если знать, что именно нужно выискивать взглядом и где, то найти, всё же, можно.

Отборная дружина Феодорлиха становилась колонной по пять-шесть всадников. Неужели их Тёмная Тропа будет столь широка? — подивился Тимофей. А впрочем, если Тропу откроют совместными усилиями Михель и Арина, чему удивляться? Правда, Тимофей никак не мог отыскать среди конных рыцарей мага и ворожею: было слишком темно.

— Княже, а ты… — Тимофей повернулся к Угриму, — ты видишь…

— И ты увидишь тоже, — не дал ему закончить Угрим. — Всё увидишь. Отсюда, от Кощеевой Кости, видно лучше, чем со стены. Чем ближе к источнику силы, тем больше возможностей. Смотри…

Угрим взмахнул руками — так, будто черпал дующий из бойницы ветер и направлял его на себя и Тимофея. Смотровая щель, прорезанная в воздухе, словно бы надвинулась на латинянский лагерь и нависла над самой императорской дружиной.

Да, вот теперь Тимофей хорошо видел две пешие фигуры в первых рядах конного строя. Не только видел, но и слышал. Михель и Арина, похоже, не замечали, что за ними наблюдают. Они были слишком заняты. Вдвоём они сосредоточенно творили общую волшбу.

Маг держал в протянутой руке кристалл с Чёрной Костью. Ворожея тоже касалась ладонью гранёного бока. Губы латинянина и гречанки шевелились, выговаривая одни и те же заклинания.

Тимофей вопросительно глянул на князя.

— Ждём, Тимофей, ждём! — отозвался Угрим. Прищурившись, он внимательно следил за Михелем и Ариной. — Рано ещё… Пока — рано.

Широкий рукав латинянского колдуна взметнулся одновременно с тонкой ручкой никейской царевны. Размашистым крестообразным движением ладонь Михеля рассекла воздух. Гречанка в точности повторила жест латинянина.

В сумраке надвигающейся ночи открылась Тропа. Действительно — большая, широкая. Гораздо шире, той, которой в своё время воспользовались Тимофей и Бельгутай. За выстроившимися вдоль Ищерки отрядами, за огнями и шатрами латинянского лагеря зияла ещё более густая, чем ночь, тьма. Но во мраке разорванного пространства, в самой его глубине, виднелись разноцветные искорки, указующие дорогу.

Колдовской путь позволявший переноситься с одного края света, на другой, сегодня использовался для того лишь, чтобы перебраться через реку. Наверное, это была самая короткая из всех Тёмных Троп.

Михель и Арина вступили на неё первыми. Следом въезжали имперские рыцари. А магическая бойница Угрима уже показывала другое. Противоположный берег Ищерки. Глубокий тыл татарских войск. Утоптанную площадку между шатрами. Огненный круг, в центре которого вновь выплясывал неутомимый шаман.

Колотушка била в бубен. Развевались полы длинной шубы, обшитой костяшками, лентами и лисьими хвостами. У ног степняка лежал яйцевидный кристалл. За широкими, преломляющими пламя костров гранями самоцвета темнела кость. Чёрная Кость. Ещё одна частица Кощея. Ещё одно средоточие магической силы.

Вокруг сидели, поджав ноги, нукеры, облачённые в боевые доспехи. Татары молча наблюдали за шаманским камланием.

Интересно, чем занят сейчас степной колдун? Укрепляет защиту правого берега? Прощупывает слабые места в обороне противника? А может быть… Тимофей усмехнулся. Что, если шаман тоже намеревался воспользоваться Тропой и проникнуть во вражеский стан?

В таком случае он опоздал. Тропа Арины и Михеля уже дотянулась до него.

Уже разверзся выход с колдовского пути.

Впрочем, кому выход, а кому — и вход!

И, быть может, могила.

Зев Тёмной Тропы на этот раз открылся не в воздухе, а на земле. Прямо под ногами татарского шамана возник широкий провал, едва подсвеченный снизу разноцветными бликами.

Степной колдун мгновенно сгинул в искрящемся мраке. Туда же, в бездну, полетел магический кристалл и посыпались костры.

Вскочили, хватаясь за оружие, нукеры. Невысокий кряжистый степняк в длиннополом цуве, наброшенном поверх пластинчатого панциря-куяка, что-то выкрикнув, прыгнул за шаманом. В поднятой руке призывно мелькнула обнажённая сабля. Во мгле исчезла добрая дюжина расторопных воинов. За ними в бездонный колодец последовал ещё один десяток. И ещё…

Остальные — растерявшиеся, замешкавшиеся и промедлившие — не успели. Зияющий зев сомкнулся. Тёмная Тропа закрылась. Шаманский круг опустел. На левом, латинянском, берегу Тропы тоже больше не было видно ни Тропы, ни рыцарей, отправившихся за магом и чародейкой.

— Ну вот ханский колдун и попался, — невозмутимо произнёс Угрим.

— Княже, — растерянно пробормотал Тимофей. — А как же мы… теперь… Тропы ведь нет.

Угрим с улыбкой покачал головой:

— Она есть, Тимофей. Просто выходы с неё закрыты. Но мы видели, где она открылась и куда привела. Отыскать её теперь несложно. Протянуть Тропу к Тропе — тоже.

Бойница в воздухе вновь показывала всё, как есть — издали, без приближения. Тимофей видел оба берега Ищерки. На правом суетились и сновали всполошённые татары. На левом ставили плотнее ряды латиняне. Выдвигались к переправе передовые полки с обеих сторон. Били барабаны, ревели рога и трубы.

А главная битва уже началась. Только увидеть её было не просто. Решающая битва разворачивалась сейчас на Тёмной Тропе.

— Пора! — Угрим сошёл с окаменевшей дощицы. В тот же миг исчезли и сама дощица, и бойничный проём над ней.

Угрим подошёл к трону. Левая рука волхва легла на Кощеево тулово в прозрачном саркофаге. Правая — рассекла воздух.

Перед адамантовым троном открылась навья тьма. В бездонных глубинах блеснули знакомые колдовские искры. Князь открывал свою Тропу.

— Оружие к бою, — приказал Угрим. — Рубить всех: латинян и татар. Чародеев — в первую очередь. Арину тоже не жалеть.

Князь вступил на Тропу и исчез, не давая ошеломлённым ратникам времени ни испугаться, ни осмыслить происходящее.

— Вперёд! — рявкнул Тимофей, вырывая меч из ножен.

Впрыгивая в искрящийся мрак вслед за Угримом.

— За мно-о-о…

Тропа оборвала его призыв. Отсекла все прочие звуки.

Будто снегом завалило.

Тимофей мельком глянул назад. Увидел оружие, брони, шлемы, сосредоточенные лица ратников. Всё в порядке: идут, идут родимые. Не устрашились, не усомнились…

Разноцветные искры впереди раздвигали стену плотного мрака. Перед глазами маячила горбатая спина князя.

Они то ли шли, то ли плыли. Под ногами мягко пружинило. В спину словно подталкивало что-то. Они просто ДВИГАЛИСЬ. Вперёд и прямо. Это длилось дольше, чем предполагал Тимофей. Впрочем, на путанных навьих путях (а любая Тёмная Тропа — это дорога нави) время и расстояние измеряются не так, как в понятном и привычном мире яви.

Тропа Угрима закончилась внезапно. Точнее не закончилась, а уткнулась в другую Тропу — просторную и широкую, как турнирное ристалище, как проезжий тракт в ярмарочный день.

Лишь подрагивающая плёнка истончённого и растянутого, словно бычий пузырь, мрака отделяла сейчас два колдовских пути. По плёнке-пузырю причудливо расплывались пятна и кольца подвижной мути, но при этом полупрозрачная преграда почти не мешала обзору.

И уж дальнейшему продвижению она тоже воспрепятствовала бы едва ли. Тимофей был уверен: князь-волхв порвёт её движением мизинца. Однако Угрим остановился сам и, подняв руку, остановил других.

«Чего он медлит?!» — удивился Тимофей.

«Потому что сейчас нужно так, а не иначе» — прозвучало в голове.

Князь! Угрим безмолвно общался с ним, даже не повернув головы. Тимофей отшатнулся.

«Княже? Ты читаешь мои мысли?»

«Здесь это нетрудно, Тимофей. Помыслы того, кто не обучен их прятать даже в обычном мире, в тишине Тёмной Тропы звучат особенно громко. Как только мы переступим с Тропы на Тропу, вам уже не скрыть своих мыслей от мага, ворожеи и шамана. Поэтому войти нужно так, чтобы это уже не имело значения».

Тимофей понял только одно: надо ещё немного подождать, осмотреться, выбрать подходящий момент для атаки. Самый подходящий.

Голос Угрима в голове смолк. Возможно, князь говорил сейчас с другими ратниками. А может быть, просто оценивал происходящее за последней зыбкой преградой. Тимофей подошёл поближе к тонкой плёнке-границе между Тропами. Сзади подтягивались и заглядывали через плечо дружинники.

На чужой Тропе их пока не замечали. Возможно, плёнка была непроглядной с той стороны. А может быть, их не видели по другой причине: на чужой Тропе кипела битва.

Мелькали тени людей и лошадей. Текла кровь. Колыхались стены упругого мрака. Слабо мерцали неестественным бледновато-призрачным светом затухающие головешки шаманских костров. Разноцветными вихрями кружились колдовские искры.

Соприкасаясь с пролитой кровью, магические огоньки наливались силой и светились ярко, сочно. Кровь же быстро испарялась и впитывалась тьмою. Но всё же крови было слишком много, и она не успевала исчезать. Кровь капала сверху, стекала по чёрным стенам, струилась под ногами людей и под лошадиными копытами.

Одолевали, конечно же, латиняне. Конные рыцари уже смяли почти всех татарских нукеров. Лишь с полдюжины уцелевших степняков прикрывали с флангов и тыла израненного шамана, перед которым громоздилась гора трупов. Но кочевники гибли один за другим.

Шаману приходилось туго. Покрытая запёкшимися кровяными пятнами одежда степного колдуна зияла прорехами, дымилась и тлела. Кожа и плоть на правом боку были изодраны в клочья. На левом бедре из глубокой раны выступала кость. Обычный человек давно бы свалился замертво. А этот, казалось, даже не чувствовал боли. Этот сопротивлялся. Пока…

Михель и Арина дружно наседали на татарского колдуна.

Странно только, что колдовские кристаллы без дела валялись под ногами чародеев. За толстой прозрачной коркой темнели усохшие руки навьей твари. Правая рука в одном кристалле. Левая — в другом. Ни степняцкий шаман, ни маг с ворожеёй не пользовались в этом бою их силой. Почему?

Тимофей пригляделся: чёрная пульсирующая жилка связывала оба артефакта.

«Княже, что это? Что происходит с Костьми?» — задать вопрос вслух Тимофей не мог, но его мысли были услышаны.

«Одна Кость сдерживает силу другой, — беззвучно ответил князь. — Кристалл поглощает мощь кристалла. Такие заклинания нетрудно творить вдвоём».

Ну да, маг и ворожея — их ведь двое!

«Михель и Арина связали Кости друг с другом, и тем самым лишили противника возможности вырваться с Тропы», — добавил Угрим.

«А без помощи Чёрной Кости Тропы не покинуть?»

«Никак. Только сила Кости открывает Тропы и выводит с них. Связь между кристаллами оборвётся, когда погибнет шаман. Или когда шаман одолеет. И это нам только на руку. Сейчас латинянин, гречанка и степняк бьются, не прибегая к навьей силе».

Тимофей вздохнул. Вообще-то, на его неискушённый взгляд, опасного чародейства на чужой Тропе доставало и без Кощеевой Кости.

Вот Арина, выхватывает из пространства перед собой сноп сияющих искр.

Вот Михель стремительным движением ладоней сдирает с колышущихся сводов Тропы клок тьмы — словно кору срывает с дерева, словно шкуру с туши снимает…

Искры, сжатые рукой ворожеи в шипастый ком, летят в противника.

Темнота в руках мага, будто большой осадный щит, прикрывает и латинянина, и гречанку от ответного удара.

А вот уже, наоборот, Арина отрывает с подрагивающих стенок навьей дороги пласт гибкого упругого мрака и разворачивает перед собой и Михелем. А Михель мечет во врага искрящегося ежа.

Эти двое действовали как один человек. Чётко, слажено, продумано. Когда бил латинянин, гречанка прикрывала себя и его. Когда атаковала ворожея, обоих защищал маг. Потому и не было ни на ком из них серьёзных ран. Так — царапины, ссадины, да редкие прорехи на одежде.

Степняку же приходилось и обороняться, и нападать самому. Шаман не успевал отражать все удары, и его атаки не достигали цели. К тому же эта Тропа была проложена не им, и брать из неё силу татарин не мог. Он довольствовался тем, что имел при себе.

В качестве щита кочевник использовал небольшой бубен, украшенный плетённой бахромой, а короткой узловатой палкой-колотушкой размахивал как ослопом. Вероятно, куцая палка имела незримое продолжение. Удары выходили сильными и доставали врага на приличном расстоянии, не позволяя приблизиться ни латинянским рыцарям, ни чародеям.

Взмах колотушки…

Чуть колыхнулось чёрное покрывало-щит в руках Арины

А у ног Михеля в упругом мраке появилась вмятина.

Очередной ком искр летит в шамана. Бьётся о подставленный бубен. Отскакивает от натянутой кожи, словно от каменной стены.

Но второй снаряд, пущенный сразу же вслед за первым, рвёт плечо степняка. Тот однако даже не замечает новой раны на истерзанном теле.

Ещё один взмах колотушкой.

И опять тьма-щит отводит магический удар. Валится вместе с конём рыцарь из дружины Феодорлиха, попавший под невидимый рикошет, вылетает из седла другой всадник. Прогибается стена мрака.

«Как они здесь колдуют? — терялся в догадках Тимофей. — Как произносят заклинание там, где не слышно слов?»

«Важно не произнести колдовское слово вслух, — объяснил Угрим. — Важно выговорить его самому. Выговорить твёрдо и правильно и облечь сказанное надлежащей силой. Волшбу творит чародей, колдовство идёт из него и через него. Всё остальное не имеет значения».

Новый пучок искрящихся шипов летит в степняка. Но валит с ног татарского нукера, принявшего смертельный удар на себя.

Зато следующий снаряд достигает цели. Ком искр проносится между бубном и колотушкой. Бьёт в голову шамана. Лицо степного колдуна превращается в месиво изодранной кожи, плоти и костей. Бурлит и запекается кровь. Над страшной раной клубится дым. Шаман оседает на пол, не пытаясь более атаковать, а лишь прикрываясь бубном.

Шаман жив. Но драться, кажется, он больше не способен. Пока, во всяком случае.

Михель и Арина устремляются к нему. Достать, добить…

Последние нукеры — их оставалось в живых только трое — пытаются заслонить колдуна.

«Вперёд!» — Угрим взмахнул рукой и шагнул со своей Тропы на чужую. Тонкая плёнка, преграждавшая путь, лопнула. Острожецкий отряд ударил во фланг латинянам.

Имперцы такого не ждали. Рыцари не успели вовремя развернуться и не сумели в полной мере использовать преимущества конных перед пешими.

Дружинники Угрима ворвались во вражеские ряды. Следом повалили ополченцы. Чужая Тропа не казалась больше такой просторной, как прежде. Теперь даже рослые рыцарские кони не могли развернуться в тесноте и давке.

Коням подрезали сухожилия, подрубали ноги, валили вместе с всадниками. Обезумевшие животные топтали мёртвых, раненых и просто упавших. Копья и рогатины пропарывали кольчуги, клинки и секиры разрубали щиты и крушили шлемы. И всё это — в полной тишине. На колдовской Тропе не было слышно ни криков, ни стонов, ни лошадиного ржания, ни грохота стали. Ни-че-го. Люди убивали друг друга беззвучно и безмолвно. И так же гибли.

Могильная… замогильная тишина царила над полем боя. И в этой жуткой тиши смерть молча собирала свою жатву.

Тимофей старался держаться возле князя. Было непросто. Но было, как было…

Всадник слева. Обрушившаяся сверху сталь едва не сбивает с ног. Конный германец в длинной кольчужной рубашке разбивает щит. Перехватив меч двумя руками, Тимофей размахивается и рубит, что есть мочи… Клинок тускло взблескивает над высокой седельной лукой. Удар приходится в бок и спину латинянину. По печени, по хребту.

Рука ощущает сопротивление рассекаемой кольчуги, плоти и кости. Звона, скрежета или вскрика не слышно.

Рядом беззвучно раскалывается ещё чей-то щит. Разлетаются щепки. Катится под ноги срубленная голова ищерского дружинника.

И — новый враг впереди. Тоже на коне. Бьёт. Прикрывается щитом. Тимофей отводит вражеский удар и рубит сам — по торчащей из-под щита ноге.

Отрубает.

Нога, брызжет кровью, цепляется золочённой шпорой за стремя, повисает под седлом. Рыцарь роняет и щит, и меч. Валится по ту сторону седла.

Падают ещё два дружинника Угрима. И один латинянин.

Тимофей идёт дальше, за князем.

А Угрим творит колдовство. Вытянутые руки князя-волхва словно раздвигают густые заросли. Вражеские ряды распадаются. Сразу полтора десятка латинянских рыцарей, вмятых в неподатливые стены, сыплются из сёдел. Валятся два или три ищерских дружинника, случайно угодившие под волшбу. Один из ищерцев так и остаётся лежать.

Но Угрим, похоже, не думал сейчас о воинах. Ни о чужих, ни о своих. Князь рванулся вперёд — в раздавшийся проход. Тимофей ринулся следом. Дружинники выстроили сзади живую стену, не подпуская латинян.

Михель уже почуял их. Ни услышать, ни увидеть то, что творится сзади, маг не мог. Только почувствовать… Чародей повернулся к Угриму, предоставляя Арине самой покончить с шаманом.

Угрим ударил. Встряхнул ладонями… Под накатившей волной незримых токов колыхнулись разноцветные огоньки Тропы. Однако магическая волна князя-волхва не достигла цели. Михель скрестил руки, и поток колдовской силы разбился о колдовскую защиту. Расплескался. Чёрные стены и своды Тропы покрылись глубокими рубцами.

Латинянский маг ударил в ответ. Быстрое движение обеих рук. Взметнувшиеся рукава красной накидки — и искры, витавшие в воздухе между Михелем и Угримом, обратились в мутные льдистые иглы. Иглы устремились к ищерскому князю.

Угрим поднял ладони, прикрылся. Невидимый вихрь разметал острые льдинки. Почти все. Лишь одна оцарапала князю щёку.

Арина тоже не теряла времени даром. Небрежный взмах — и последние татарские нукеры отброшены в сторону, вмяты и утоплены в стенках Тропы, словно в вязком болоте. Гречанка подступила к шаману.

Но израненный колдун так просто умирать не желал. Неожиданное резкое движение, бросок… Шаманская колотушка летит в ворожею.

Сухая узловатая палка изогнулась змеёй, захлестнула шею Арины.

Шаман вскочил, дёрнул руками, словно затягивая петлю аркана. Ворожея упала. Палка на тонкой смуглой шее истончалась и удлинялась. Будто живая лоза поползла по голове, плечам и рукам женщины, опутывая и сдавливая жертву.

Никейская царевна судорожно вычертила в воздухе защитный знак. Ожившее дерево лопнуло, разлетелось гибкими извивающимися обрубками.

Но степняк уже наваливался на гречанку сверху. Шаманский бубен закрыл лицо и грудь Арины. Сильные кривые ноги опытного наездника прижали тонкие руки ворожеи к бокам. Степняк сидел на извивающейся ведьмачке, словно на норовистой кобылице. Осёдланная гречанка яростно билась под ним, вырывалась и сопротивлялась, как могла. Но могла она, судя по всему, теперь немногое. Губы колдуна что-то беззвучно нашёптывали, на изуродованном лице бешено вращались белки чудом уцелевших глаз.

Всё происходило так быстро, как может быть только в чародейских поединках. Когда Тимофей вновь перевёл глаза на Михеля, латинянский маг отбил очередной выпад Угрима и ударил сам. Одной рукой — сверху вниз. Другой — справа налево. И тут же — снизу вверх. И слева направо.

Тропа, повинуясь воле своего создателя, выплюнула длинные тягучие нити в руку толщиной. Словно липкая горячая смоль, они протянулись от стены к стене, от пола к потолку и от потолка к полу. Деготьная пряжа норовила запеленать Угрима. Вязкий чернильный кисель оплетал и облеплял руки, ноги, одежду волхва.

Князь выписывал в воздухе колдовские пассы, рвал и стряхивал тягучие липкие путы, но новые отростки чужой Тропы настырно тянулись к Угриму. Тимофей и ещё двое дружинников бросились на помощь. Увы, клинки не могли разрубить переплетение тёмных нитей. Боевая сталь вязла в упругом месиве. И не только сталь.

Взмахнув руками, упал опутанный чёрной паутиной ратник. Пара-тройка секунд — и дружинника уже видно. Там где только что лежал человек, теперь высится едва приметный бугорок. А вот и второго гридя постигла та же участь. Чужая Тропа поглотила его и схоронила в себе заживо.

Тимофей выдрал меч из липкой массы. Отступил. Сейчас он мог только прикрывать Угрима от латинян со спины. Разорвать колдовскую пряжу ему было не по силам.

Михелю удалось выиграть немного времени. Пока Угрим рвал колдовские нити, маг повернулся к Арине и татарскому шаману. Латинянский чародей простёр руки к степняку. Разноцветные огоньки Тропы плотным искрящимся обручем охватили голову кочевника. Сомкнулись мерцающими кандалами на его руках. Защититься татарин не смог. Или не успел.

Голова в сияющем венце лопнула, будто глиняный кувшин. Кисти и пальцы шамана расплющились, словно под кузнечным молотом.

Покачнувшись, тот упал на Арину.

Дуга, связывавшая две Чёрные Кости разорвалась и рассеялась.

Гречанка не шевелилась. Мертва?

Видимо, да.

«Очень похоже на то», — решил Тимофей.

Михель повернулся к Угриму в тот самый момент, когда княжеская волшба разодрала, наконец, чёрную сеть. Тончайшие огненные струйки, сорвавшиеся с пальцев волхва, полоснули по фигуре в красном балахоне. Маг защитился. Ущерб от атаки Угрима был невелик: дыра на широком рукаве, прожжённый колпак, да опалённые волосы над левым виском.

Михель взмахнул руками. За тлеющим рукавом потянулся дымный зигзаг.

Тимофей увидел, как целый пласт черноты вздыбился из-под ног Угрима. Загнулся, словно свежая стружка — чудовищная толстая стружка, снятая с упругого пола Тропы.

Опустился на князя. Захватил, повалил.

Упавший на спину Угрим вскинул ладони. Столкнул с себя часть чёрного покрывала. Но лишь часть: деготьная тьма захлестнула-таки ноги князя и край алого корзно.

«Княже!» — Тимофей бросился на помощь.

Сзади шла битва. Впереди творил волшбу латинянский чародей. А ищерский князь-волхв ворочался на полу, как перевёрнутый жук. Увязая в бугрящейся тьме, Угрим лёжа отбивал атаки Михеля. Отбрасывал потоки огненных искр. Отсекал тёмные щупальца, тянущиеся с колышущихся сводов.

Ног князя не было видно по колено. Тропа зажевывала полу плаща.

Угрим дёргался, будто пленник на дыбе. Однако сам подняться не мог.

Тимофей подхватил князя под плечи.

Рывок…

Князь прикрывал себя и его незримым щитом. А Михель бил, бил, бил…

Ещё рывок.

Отлетела золочённая застёжка корзно, порвалась добротная ткань цвета крови. Остались в упругой вязкой тьме княжеские сапоги. Но самого Угрима Тимофей, всё-таки, выдернул.

Упёршись горбом в зерцало своего воеводы, князь ни на миг не прекращал поединка. Колдовские искры бешеными хороводами кружились между волхвом и магом. Две пары рук, направленные друг на друга, творили боевую волшбу.

Тимофей бросил взгляд назад. Там сеча — в самом разгаре. Дружинники и ополченцы не подпускают рыцарей к чародеям. Но и ищерцы на подмогу сейчас не придут.

А рядом никого. Только стоит за спиной вырвавшийся из мясорубки рыцарский конь без седока. Жеребец ошалело мотал головой, словно не веря в происходящее вокруг. Косил из-под налобника испуганным глазом. Рваная окровавленная попона свисала до самых копыт. В стремени болталась отрубленная нога. Зато седло было целым, и сбруя — на месте.

Решение пришло неожиданно. Отвлечь внимание Михеля на себя. Налететь на мага быстро и стремительно.

Прыжок в седло. Отрубленную ногу — прочь из стремени. Пятками — по мокрым от крови бокам…

Конь ринулся вперёд. Тимофей, вопя и не слыша собственного крика, поднял меч. Увы, его намерения предугадали, и его мысли прочли. Слишком быстро.

Михель не отводил рук от Угрима, но, наверное, латинянский маг всё же сотворил какую-то волшбу, наверное, было какое-то движения пальцев, которого Тимофей даже не заметил. Конь вдруг встал, как вкопанный. Тимофей удержался в седле лишь благодаря высокой передней луке.

Жеребец рвался и не мог сдвинутся с места. Все четыре копыта намертво приросли к Тропе. Ноги Тимофея тоже что-то сильно, до хруста сдавило. Застонав от боли, он глянул вниз.

Крысий потрох! Широкие стремена сплюснулись, охватив обе стопы железными колодками.

Тимофей попытался соскочить с седла. Какое там! Стремена держали ноги, словно клещи. Он попытался выпростать ногу из сапога. Не смог. Сдавленный сапог был тесен, как вторая кожа, малейшее движение причиняло боль. Всадник был столь же беспомощен, как и конь под ним.

А тут ещё какая-то тяжесть навалилась на пах, живот и поясницу. Седельные луки! Тимофей в ужасе понял: высокие луки рыцарского седла сжимались, словно пресс. Они стискивали его, грозя раздавить потроха и переломать кости.

Вот так отвлёк вражьего чародея! Вот так помог князю!

Бессильная злость, отчаяние и ярость, а отнюдь не трезвый расчёт, заставили его сделать это. Превозмогая боль, Тимофей с плеча, со всей дури, швырнул в Михеля обнажённый клинок.

Меч завертелся среди колдовских искр.

Пустое! Сразить врага таким образом почти невозможно. Меч — не сулица и не метательный топор, не для того он кован, чтобы им кидаться в бою. Так врагу не раскроить череп и не проткнуть брюхо. Так противнику трудно нанести сколь-либо серьёзную травму. Даже если противник — без доспехов. Это известно любому. Михелю, наверняка, известно тоже.

И всё же об этом забывается, когда прямо на тебя летит, кувыркаясь, тяжёлый обоюдоострый латоруб.

Михель забыл.

На краткий миг, он всё же отвёл руки от Угрима. На очень краткий: чародей не сломал, не испепелил и не расплавил клинок Тимофея, он просто смахнул его в сторону. И…

«Молодец!» — одобрительный голос князя прозвучал в голове Тимофея.

И Михель пропустил удар. Одновременный удар двух других клинков. Гораздо более опасных. Угрим взмахнул руками так быстро, что рук волхва не было видно. Незримые магические мечи, являвшиеся продолжением княжеских дланей, на этот раз достали-таки Михеля.

Голова и шея мага вывалились из аккуратного треугольного выреза между ключиц. Кровяной фонтан ударил под своды Тёмной Тропы. Однако тело с зияющей раной в плечах падать не спешило. И разведённые в стороны руки не дёргались в бессмысленной агонии. Руки Михеля творили последнюю волшбу. Голова, лежавшая у ног чародея, смотрела с лютой ненавистью. Бледные губы Михеля слабо шевелились.

«До чего же сильный колдун!» — в который раз поразился Тимофей.

Седельные луки разжались. Стремена отпустили ноги. Конь выдрал, наконец, копыта из вязкого мрака Тропы. Магия издыхающего чародея была теперь направлена на другое.

Михель всё не падал. Михель колдовал. И Тимофей заворожено смотрел, как брызжущая вверх кровь, зависала над безголовым телом мага неподвижным багровым облаком. Как бурлила и вскипала под чёрными сводами. Как напитывалась светом колдовских искр…

«Берегись!» — пронеслось в голове. Это была не мысль Тимофея. Это была мысль-крик, мысль-предупреждение Угрима.

«Всё-таки мысль быстрее слов и действий», — отстранённо подумал Тимофей.

А князь уже метнулся вперёд. Горб Угрима уткнулся в конскую морду. Князь-волхв раскинул руки и быстрым движением ладоней вычертил в воздухе защитный знак. Слабое мерцание, словно искрящаяся в лунном свете снежная позёмка, окутало Угрима, Тимофея и коня, на котором сидел Тимофей.

Это произошло за миг до того, как широкие рукава безголового мага колыхнулись в их сторону. Уже падая, Михель швырнул свою кровь по Тёмной Тропе.

Ярко-красное облако наткнулось на волховскую защиту, дохнуло горячим и влажным. Тимофей едва удержал перепуганного жеребца.

Вихрь жгучих алых капель обогнул магический щит, как волна огибает скалу. Вихрь устремился дальше. Обрушился на сражающихся латинян и ищерцев, не прикрытых колдовством.

Тимофей оглянулся. Ужаснулся…

Кровяной крап не щадил никого. Густая красная сыпь насквозь прожигала щиты, латы и шлемы, пронзала мягкую податливую плоть.

Всё закончилось в считанные мгновения. Беззвучная битва на Тропе прекратилась. Некому потому что стало биться.

Люди и лошади лежали вповалку. Над телами вились тонкие дымные струйки. Разноцветные искры колдовского пути, взбудораженные магическими токами, постепенно успокаивались.

Тимофей покачал головой. Он был жив. Угрим — тоже. Уцелел и конь, оказавшийся под волховской защитой. Дальше, за их спинами, царила смерть: там не выжил никто. Император Феодорлих лишился своих лучших рыцарей. Угрим потерял дружину.

«Что это, княже?! — Тимофей не удержался от едва ли уместного сейчас вопроса. — Что это было?!»

«Последнее проклятье, — услышал он безмолвный ответ. — Проклятье на крови мага. Всех и вся проклятие. Михель поделился своей смертью».

Что ж, латинянский маг был очень щедр.

Тимофей опасливо глянул на обезглавленное тело. Вздохнул с облегчением: чародей мёртв. Теперь-то уж точно мёртв, теперь — наверняка. Мертвее не бывает.

Однако на князе по-прежнему лежала магическая защита. Вокруг Тимофея и его коня тоже вились колдовские блёстки. Наверное, не все чары рассеиваются быстро. А может быть, Угрим не спешил снимать защиту из осторожности. Хотя чего осторожничать? Теперь-то?

Угрим лёгкой волшбой вырвал увязшие в Тропе сапоги и корзно. Быстро обулся, накинул на плечи смятый плащ. Приложил к ткани оторванную застёжку. Беззвучно шевельнул губами, повёл рукой. Плащ стал как новенький.

Тимофей направил коня к мечу. Брошенный клинок поблёскивал под чёрной стеной Тропы, возле кристалла, прежде принадлежавшего татарскому шаману.

Угрим двинулся к другой Кости — к той, при помощи которой вершили своё колдовство Михель и Арина. Князю нужно было собрать все трофеи.

Именно в этот момент и шевельнулся мёртвый шаман.

Тимофей натянул поводья.

«Княже!»

Нет, это был не шаман. Это Арина спихнула с себя безжизненный труп. Вскочила на ноги…

Татарский шаман был мёртв. И Михель был мёртв. Арина была жива. Выходит, гречанка попросту притворялась всё это время? Выходит, просто таилась под убитым колдуном, выжидая подходящего момента? Подходящего для чего?

Угрим обернулся на зов, вскидывая руки. Но ворожея, с ног до головы измазанная в крови степняка, уже бросилась к Чёрной Кости. К той, которая ближе, из которой раньше черпал силу ханский шаман.

Арина успела дотянуться до гранёного бока кристалла и быстро, крест-накрест, рассекла ладонью воздух. Стены Тропы раздвинулись, открывая новую дорогу. Ещё одна Тёмная Тропа уводила в неизвестность с заваленного трупами колдовского пути.

Однако прихватить магический самоцвет с собой гречанка не смогла: взмах Угримовых рук отшвырнул её от Кости. Арина ударилась об упругую стену Тропы. Увернулась от второго — добивающего — удара и, даже не пытаясь вступить в схватку, юркнула на новый, только что открывшийся путь.

Исчезла. Сгинула.

«За ней!» — князь с Чёрной Костью в руке, побежал к Тропе Арины. А впрочем, нет, князь спешил за второй Костью — это сейчас было для него важнее. Гречанка же…

«Догони ведьму, Тимофей! Убей её!»

Что ж… Тимофей саданул пятками по конским бокам. Сорвался с места. Пригнулся в седле, на скаку подхватывая меч с чёрной бугристой поверхности. Слабое мерцание волховского щита ещё не рассеялось. Значит, магическая защита не утратила силы. Возможно, она убережёт его от боевой волшбы чародейки.

Тимофей ворвался с Тропы на Тропу…

Прямой путь. Колышущаяся темнота внизу, вверху, по обе стороны. Мельтешение разноцветных искр перед глазами. Где-то позади — маленькая отставшая фигура Угрима.

Утекающее время. Спрессованное, или, быть может, наоборот, растянутое? Секунды? Часы? Дни?

Тропа кончилась. Искрящаяся тьма колдовского пути сменилась ночным сумраком под звёздным небом. После непроницаемой ватной тишины звуки ночи показались оглушительно громкими.

Тимофей завертел головой, пытаясь определить, где находится он сам, и куда подевалась беглянка.

Незнакомая местность. Горное плато, скалы… Трупы?

Да, в самом деле. Латиняне, похоже. А ещё… Ещё на земле лежали невысокие желтолицые бесермены с узкими глазами и маленькими, словно вдавленными в череп носами. На бесерменах — незнакомые одежды и странные доспехи. Похоже, здесь была жестокая сеча. И, притом, не очень давно.

Вспышка! Густое синее пламя, окатило всадника и коня от шелома до копыт. Защита Угрима выдержала магическую атаку.

Арина! Вон она, у тесного распадка между скал! Туда Тимофей и направил жеребца.

Гречанка больше не пыталась его остановить. Убедившись, что её чары бессильны, Арина бросилась к обвалившимся скалам — туда, где пешему проще спастись от конного.

Ан не тут-то было! Две белые фигуры, словно призраки, вынырнули из-за серых камней. В свете луны блеснула сабля и два длинных кинжала.

Кто такие? Откуда взялись? Чего хотят? Арина не стала утруждать себя поисками ответов на подобные вопросы. Гречанка на бегу взмахнула руками. Её магия не одолела волховского щита, оберегавшего Тимофея, но легко разметала людей, неприкрытых колдовством.

Белые фигуры полетели в разные стороны. Один незнакомец расшибся о камни насмерть. Второй — который с кинжалами — вскочил на ноги, встряхнул головой и с диким воплем бросился уже на Тимофея. Намотанные на голову тряпки, просторные, развевающиеся на бегу одежды, широкий красный пояс, загорелое обветренное лицо, чернявые волосы…

Вообще-то напрасно он полез под копыта. Тимофей тоже задерживаться не собирался. Ему нужно было настичь Арину. А значит, любую помеху — долой!

В воздухе прогудел меч. Нападавший не успел ударить своими кинжалами. Упал с раскроенной головой.

Гонка продолжилась. И в этой гонке побеждал всадник.

До нагромождения непригодных для скачки камней, оставалось пара десятков шагов. До Арины — два-три конских прыжка. И всё, казалось, уже решено. Казалось…

Чёрная брешь, подсвеченная разноцветными бликами, разверзлась прямо перед ворожеёй.

Тропа! Опять Тропа! Но чья на этот раз?! Кто помогает гречанке сейчас, когда Михель мёртв? Кто так кстати распахивает в последний момент спасительную дверцу?

Гречанка не колебалась ни секунды. Да и поздно было колебаться. Даже если бы Арина пожелала остановиться, едва ли бы ей это удалось. Ворожея с разбега влетела в искрящийся мрак, прыгнула в него как в омут.

Догнать! Успеть!

Тимофей наподдал пятками по бокам заартачившегося, было, жеребца. Конь мотнул головой, шумно фыркнул, но подчинился. Прыгнул вслед за гречанкой. Только поздно прыгнул…

Брешь в воздухе исчезла так же внезапно, как и появилась. Во тьму Тропы успели погрузиться лишь морда и передние ноги жеребца.

Разрыв в пространстве затянулся мгновенно. Исчез. Кто-то очень спешил закрыть Тропу сразу за Ариной.

Конь Тимофея пролетел мимо того места, где только что зияла брешь. Рухнул, выбрасывая всадника из седла. Но в этом не было вины скакуна. Просто такие кони скакать уже не могут. Такие кони не могут даже стоять.

У жеребца отсутствовали половина черепа и передние копыта. Морда, кусок стального налобника, часть узды и ноги чуть выше бабок были словно отсечены лезвием необычайной остроты. Всё это осталось там, на Тропе.

Несчастная истекающая кровью животина молча билась в предсмертной судороге. Молча — потому что у коня отсутствовали и пасть, и глотка. В ночной тиши слышалось только влажное хлюпанье.

— Кр-р-рысий потрох! — Тимофей досадливо сплюнул, поднялся с земли.

Ведь ещё немного — и успел бы! Успел бы ведь, а?! Или…

Взгляд скользнул по содрогающейся конской туше. Или если бы ещё немного, то и его самого вот так же рассекла смыкающаяся Тропа? Быть может, небольшая заминка перепуганного животного спасла ему жизнь?

Что ж, очень может быть. Но что… но кто тогда спас Арину?!

Конь затих. Сзади послышались чьи-то шаги. Тимофей обернулся, хватаясь за меч.

И опустил клинок.

Угрим… Князь бежал с плато, откуда только что прискакал сам Тимофей. В каждой руке волхва было по кристаллу. Славные трофеи, нечего сказать, да только припозднился ты с ними, княже…

— Арина? — подбежав, коротко спросил Угрим.

— Жива, — ответил Тимофей. — Кто-то открыл ей Тропу. Я не успел за княгиней. И… И вот, в общем…

Он кивком указал на мёртвого жеребца.

— Ясно…

Угрим мельком глянул на конскую тушу и повернулся к мертвецам в белых одеждах.

— Это кто такие?

— Не знаю, — пожал плечами Тимофей. — Напали на Арину и на меня. Безумцы какие-то.

— Безумцы, говоришь? — задумчиво пробормотал Угрим. — Может быть, может быть… Вот только тот, кто стоит за ними, едва ли безумен. Тут что-то другое. Ты видел трупы на плато?

— Да, княже. Была битва?

— Была. А знаешь, за что там бились?

— Да откуда ж мне…

— За Чёрную Кость.

— Что?! — удивился Тимофей.

— Арина ослабела в схватке с шаманом. Бубен степняка выпил из неё почти всю силу. И она не случайно отправилась именно сюда, — Угрим обвёл взглядом окрестности. — Здесь пользовались силой Кости. Это те самые земли, откуда в замок Феодорлиха был послан ночной тать.

Ага, так вот, значит, где начиналась Тропа, по которой в латинянские земли явился чёрный бесермен — иноземный вор, похитивший у императора Кощееву Кость.

— Но почему Арина просто не укрылась у латинян? — спросил Тимофей.

— А кому она там сейчас нужна? — вопросом на вопрос ответил Угрим. — Без Михеля, без Кощеевой Кости и почти без силы?

М-да, пожалуй, что и никому…

— Арина надеялась найти ещё одну Кость или заключить союз с её обладателем, но поспела к шапочному разбору. Кто-то её опередил.

— Кто?

— Вероятно, тот, кто оставил здесь их, — князь кивком указал на неподвижные белые фигуры. — Кто смотрел и видел их глазами. Кто сумел открыть Тропу, и кто похитил Арину.

— Её похитили?

— А ты считаешь иначе?

Нет, Тимофей так не считал. Перед ворожеёй открыли дверцу, не войти в которую Арина попросту не могла. И это действительно больше похоже на похищение, чем на приглашение с правом выбора.

— Значит, кто-то отбил Кость у бесерменского колдуна, и…

— Этого я не знаю, — перебил его князь. — Мне неизвестно, что сталось с Костью. Но думаю, я скоро смогу выяснить, откуда была проложена Тропа, которая вытащила Арину из-под твоего меча.

Угрим склонился над жеребцом с отсечёнными ногами и располовиненным черепом. Откинул край попоны. Огладил ладонями мокрую от пота и крови шерсть.

— Княже?.. — заговорил Тимофей, но был остановлен взмахом руки.

— Ты опоздал, — глухо произнёс Угрим, не поворачиваясь к нему. — Арина ускользнула от тебя. Но часть твоего коня всё же отправилась за ней.

Да, это так. Часть отправилась. Копыта и морда. Ну и что с того?

— На этого коня, как и на тебя, были наложены защитные чары, — продолжал князь-волхв, — мои чары.

Верно. Мерцание волховского щита прикрывало не только всадника, но и жеребца.

— Ты откроешь Окно, княже?

Колдовское Окно… Такое уже случалось, и не так давно.

Князь отрицательно покачал головой:

— Конская шерсть — это не волосы ворожеи. А та частица моей магии, что отправилась вслед за Ариной, не столь велика, чтобы с её помощью можно было пробить Окно. Впрочем, в этом сейчас нет необходимости. Мне нужно только узнать, кто и откуда проложил Тропу для Арины. Даже не столько узнать, сколько проверить свои догадки.

Угрим замер. Забубнил что-то под нос. Закрытые глаза. Руки, возложенные на неподвижный бок мёртвого коня, как на алтарь…

Тимофей не мешал князю. Он молча ждал.

Ждать пришлось недолго.

Угрим порывисто поднялся на ноги. Лицо князя-волхва выражало готовность к действию. Это было лицо человека уверенного в себе и знающего обо всём, о чём должно знать.

— Что теперь, княже? — вновь решился задать вопрос Тимофей. — Назад, в Острожец?

И оборонять городские стены вдвоём, без дружины?

Угрим покачал головой.

— Нет, Тимофей. В крепости нам сейчас делать нечего. Пришла пора поговорить.

— С кем? — удивился Тимофей.

— С Феодорлихом. И с Огадаем.

— Что?! Ты хочешь встретиться с императором и ханом?

— Да. И ты отправишься со мной, Тимофей. Мне потребуется толмач.

Дым. Плотный и белёсый. Чужая Тропа выпихнула её в густые почти неподвижные клубы, слегка подсвеченные багровыми отблесками и причудливо сливающиеся с полумраком закрытого пространства.

Запах. На Тёмной Тропе не пахло ничем. Но едва Тропа закончилась, в нос ударил сильный насыщенный аромат. Не то чтобы неприятный, скорее, наоборот, но какой-то уж очень липкий и приставучий. Терпкий, сладковатый, дурманящий запах с первым же вдохом проник прямо в мозг, в душу, в сердце. И вот уже весь мир вокруг заструился, заклубился в медленном ленивом танце. В голове Арины тоже заструилось, заклубилось… Стало как-то мутно, тошно и легко одновременно. Нет, обычный дым так не пахнет. И не действует так на человека обычный дым.

Слабость. Ноги вдруг подогнулись. Ворожея упала, не успев даже толком осмотреться. Утонула в белёсом тумане, словно в молоке. Вялые, ватные какие-то, руки, выставленные перед грудью, не смогли удержать тела.

Ковёр. Её ладони упирались в мягкое, пышное и пушистое, насквозь пропитанное всё тем же приторным ароматом. Это был прекрасный ковёр персидской работы… Такими когда-то выстилали полы в покоях никейской царевны. Вьющаяся пелена окутывала Арину сверху вторым ковром — невесомым и лёгким. Белёсые струйки стлались над полом и сжимали гречанку в ласковых объятиях. Пьянящий запах щекотал ноздри, убаюкивал и веселил.

Кровь. Сзади брызнул тёплый фонтан, щедро окропив красным одежды гречанки и запятнав прихотливый узор ковровой вышивки. Что-то задело правый локоть. Что-то твёрдое и мокрое. Арина скосила глаза. На ковре рядом с ней валялись грязные копыта, будто срезанные гигантской бритвой, и половина лошадиного черепа с остатками сбруи. Арина брезгливо поморщилась.

Голос…

— Прошу меня простить и понять, — такой неприятный и скрипучий голос мог принадлежать только старику. Голос был откровенно насмешливым.

Слова звучали на родном языке Арины, но с сильным гортанным акцентом, свойственным людям Востока. Слова, казалось, доносились из невообразимой дали, из иного мира.

— За тобой гнались, и мне пришлось спешно закрывать Тропу. Но кое-что на неё всё-таки попало.

Арина попыталась встать. Получилось только приподнять голову. Она не без труда смогла собрать размытые образы в цельную осмысленную картину. Сквозь дымную пелену удалось, наконец, кое-что разглядеть и даже совладать с собственными расползающимися, подобно киселю мыслями.

Она находилась в большой, очень большой комнате, устланной коврами. Судить о том, насколько велика комната, было трудно: и стены, и потолок терялись во мраке и плотных дымных клубах. В центре (по крайней мере, Арине показалось, что именно в центре помещения) стояла невысокая, но очень широкая — в пару обхватов — открытая жаровня с изогнутыми краями, нопоминавшая огромную сплюснутую чашу.

У жаровни на мягких подушках восседал смуглый седовласый старец. Сарацин, вероятно. Света от углей хватало, чтобы его разглядеть. Скрещённые ноги, высокая чалма, просторный халат… Пышные усы и широкая борода почти полностью скрывали нижнюю половину морщинистого лица. Под сросшимися кустистыми бровями поблёскивали колючие глаза. Старец грел руки над углями.

Хотя нет, не грел. Чародействовал.

Глаза Арины, сделавшееся отчего-то необычайно острыми и жадными до деталей, различили горку маленьких тёмные шариков, насыпанных поверх угольев. Именно от них, от этих шариков, и исходил тяжёлый дурманящий дым. Дым, изливался через края жаровни, как тяжёлое колдовское варево, но почему-то тянул свои толстые белёсые щупальца только в одну сторону. К Арине. А ещё…

Ещё из углей торчал гранёный бок яйцевидного самоцвета. Под прозрачной, испещрённой магическими символами оболочкой темнела человеческая ступня. Маленькая, усохшая. Истончённая кость, обтянутая кожей угольного цвета. Да, именно так: кость. Чёрная Кость!

В кристалл была заключена мумифицированная нога, и идущие от неё пульсирующие магические токи ощущались через дымную пелену особенно отчётливо и остро. Арина знала, кому эта нога принадлежала прежде, и какая мощь кроется в ней сейчас.

Это была нога твари, явившейся из мёртвых земель и растерзанной на шесть частей. Нога несла в себе шестую часть силы этого существа.

Дым из жаровни застилал глаза и мутил разум. А Арина всё смотрела на Кость, не в силах отвести взгляда.

— Я вижу, тебе известно, что это за м-м-м… предмет.

Длинные старческие пальцы огладили гранёный бок, торчавший из раскалённых угольев. Старик мог не опасаться ожогов: саркофаг Чёрной Кости не боится ни огня, ни мороза. Его можно безбоязненно трогать и в пламени, и во льду.

Арина собрала в кулак вся волю и невеликие остатки сил. Ещё раз попыталась встать, силясь стряхнуть с себя дурман.

Старик улыбнулся — столь же любезно, сколь и холодно. Развёл руки, несильно дунул в жаровню.

Новая, волна сладковатого дыма — тяжёлая и плотная — покатилась на Арину. Накрыла, обволокла…

Комната закачалась, как хлипкое судёнышко в бурю. Руки, упёртые в ковёр, подломились. Скользнули по мягкому ковру колени. Царевна вновь пала ниц перед сарацином.

— Не следует вожделеть того, что тебе не принадлежит. Особенно если ты слишком слаба, чтобы взять это, — прозвучал голос старца.

Арина вздохнула. Да, она была слаба. Очень слаба. Сейчас она не может даже подняться с пола. Всё дело в дыме! Это проклятый приторный дым, которым её окуривает сарацин, делает тело и разум беспомощным и вялым. Но пока мысль вовсе не утратила остроты, надо узнать побольше. Всё, что возможно, надо узнать.

— Где я? — тихо спросила Арина.

— В крепости Аламут, — глаза старика смотрели на неё внимательно и насмешливо. — В гнезде хищника, в доме истинного богатства, на первой ступени к раю. На отрогах Эльбурских гор. Если тебе это о чём-то говорит, царевна Арина.

Говорило. Кое о чём…

— Кто ты, старик? — осторожно спросила Арина. — И откуда знаешь моё имя?

— Слава о мудрости и красоте наследницы Византийского престола Арины Никейской, дошла и до наших глухих мест, — старик уклончиво ответил на второй вопрос, проигнорировав первый.

Если это вообще можно было считать ответом.

— Слава о твоём коварстве и твоей хитрости, впрочем, докатилась до нас тоже.

Пауза, молчание.

Потом снова неторопливая речь:

— Мне много что о тебе известно, царевна. В твоём Никейском дворце тебе прислуживали верные мне люди. Верные кто за страх, кто за совесть, кто за деньги. Все они были маленькими и неприметными людишками, на которых такие как ты не привыкли обращать внимания. Они следили за тобой издали, но они наблюдали внимательно. Они слышали всё, о чём шепчутся стоящие выше их и ближе к тебе, и они запоминали услышанное. Им удалось узнать о костре, в котором ты сжигала книги, когда бежала из Никеи от крестоносцев.

Гречанка замерла. Старик продолжал:

— А ведь книги просто так не жгут. И тем более, этого не делают царевны собственноручно. Особенно, если им угрожает опасность. Это были непростые книги, да Арина? Ты предала огню древние знания, чтобы они не достались другим. О, не удивляйся так, библиа матогика — не секрет для меня. Я сам давно охотился за этими книгами. Но тебе повезло больше.

— Кто ты? — снова сдавлено прохрипела Арина.

Вот какой вопрос занимал её больше всего. И больше всего она страшилась услышать ответ, о котором уже догадывалась.

— Можешь называть меня имам. Или сейд Хасан. Или просто шейх.

— Шейх?

— Шейх аль-Джебель. Владыка горы. Хозяин скалы.

— Хасан? — Арина смотрела на него с недоверием и тревогой. Тревоги в глазах гречанки было больше. — Глава низаритского царства и магистр ордена ассасинов? Старец Горы?

— Вот именно — старец, — невесело усмехнулся сарацин. — Я долго жил, очень долго, по меркам простых смертных, но теперь и я стою на краю могилы. Одна Кость Силы дарует долголетие, но для обретения вечной жизни одной Кости недостаточно. Тебе ведь известно, царевна, что стать бессмертным возможно, лишь завладев шестью Костьми. А у меня для этого остаётся немного времени.

— Так вот чего ты хочешь.

— Как и ты. Как и другие посвящённые в Тайну. Мои верные слуги-фидаины ищут Кости Силы по всему миру, но этот мир слишком велик. А манускрипты библиа матогика могли бы облегчить поиски, ибо в них, насколько я знаю, указано местонахождение всех шести Костей. Было указано… И я никогда не поверю, что ты сожгла древние книги, не прочтя их и не запомнив того, что следовало запомнить.

— И ты надеешься заставить меня…

— Я не стану тебя заставлять, — перебил её старик. — Ты мне поможешь сама.

Такая самонадеянность! И такая уверенность в голосе… Арина с усилием улыбнулась. Он, казалось, не заметил её улыбки.

— Ты ведь помогала красному магу неверных, царевна. Кстати, где он сейчас? Что с ним? И что сталось с колдуном татарского хана? И куда подевались Кости Силы, принадлежавшие этим колдунам? И как поживает твой супруг-горбун?

Этот старик действительно был хорошо осведомлён. Слишком хорошо. Надо полагать, верные ему люди имелись не только в никейском дворце. Похоже, тайные соглядатаи Хасана примкнули и к войску Феодорлиха. Возможно, они были и в орде хана Огадая. Быть может, кого-то из иноземных купцов, добиравшихся до Острожца, тоже интересовала вовсе не торговля. Что ж, старцу Горы служат не одни только низариты. Особенно деньгам старца…

Арина облизнула сухие губы.

— То, что я кому-то помогала, ещё не значит, что я стану помогать тебе, — негромко, но твёрдо сказала она. — Я должна знать, что получу за свою помощь. И я должна быть уверена, что не буду обманута. Пока я тебе не поверю, ты ничего от меня не узнаешь.

Хасан вздохнул:

— Послушай, царевна, мне ведь и так о многом уже известно. Я достаточно долго наблюдал за битвой под стенами крепости, которой владеет твой муж. Силу, использованную там, трудно было не почувствовать.

— Интересно, и как же ты наблюдал? — спросила Арина.

— Перестань, — поморщился старый сарацин. — Тебе хорошо известно: опытный чародей всегда найдёт способ незаметно следить за другими чародеями, которые перестают скрывать своё могущество и слишком увлекаются борьбой друг с другом. Я знаю, сколь сильные маги участвовали в сражении. И мне нетрудно было понять, что в их распоряжении имелось три Кости.

Старик замолчал, словно приглашая к разговору. Арина, подумав, воспользовалась безмолвным приглашением.

— Почему же ты сам не вступил в битву за Кости? — задала она свой вопрос.

Хасан нахмурился.

— Потому что у меня нет такой армии, какую смогли собрать неверные.

Арине вновь пришлось приложить некоторое усилие, чтобы заставить непослушные губы раздвинуться в улыбке.

— А говорят, будто у Старца Горы семьдесят тысяч воинов, готовых отдать за него жизнь.

— Ты права, Арина, мои фидаины готовы жертвовать собой по одному моему слову. Однако их количество сильно преувеличено. На самом деле низаритские земли не способны прокормить большое войско. К тому же мои фидаины не столько воины, сколько убийцы, обученные подкрадываться к жертве, наносить смертельный удар и — если нужно — умирать. В открытом бою они не выстоят против вражеского строя. Тысяча опытных убийц не одолеет в поле тысячу опытных воинов.

— Не выстоят, — охотно согласилась Арина, — не одолеет.

Дым лениво вился над головой гречанки. В дыму негромко звучал скрипучий голос старика:

— Итак, три Кости Силы уже находятся в надёжных руках, из которых их не так-то просто вырвать. Возможно даже, все три магических артефакта скоро будут принадлежать одному чародею, утраивая его силу. А может быть, уже принадлежат?

Взгляд пронзительных глаз полоснул по гречанке.

— От кого ты бежала, царевна?

На этот раз Арина промолчала.

— Что ж, ладно… — Хасан продолжал, как ни в чём не бывало. — Четвёртая Кость — у меня. Пятая… За пятой уже отправились верные мне люди.

— Куда? — быстро спросила Арина. — Куда они отправились?

— Туда же, где ты сама надеялась найти Кость Силы, — усмехнулся Хасан. — На твоё счастье, они заметили тебя прежде, чем ты попала под меч и конские копыта.

Заметили? Арина вспомнила две белые фигуры, бросившиеся на неё с оружием из-за камней. Это называется «заметили»? Хотя…

Может быть, они вовсе и не на неё набросились? Может быть, на её преследователя? Она как-то не особенно и задумывалась на этот счёт, когда пускала в ход боевую магию.

— А поскольку мои люди — это мои глаза и уши, — неспешно и негромко говорил Хасан, — то тебя, царевна, увидел и я.

Да, сильный маг способен смотреть чужими глазами и слушать чужими ушами. А старик, сидевший перед ней был явно колдуном не из слабых.

— И именно я открыл тебе дорогу к спасению.

Верно. Только дорога эта всё больше и больше напоминала Арине путь из огня в полымя.

— Мои фидаины скоро доберутся до пятой Кости. Но вот о шестой я пока ничего не знаю. Зато о ней должно быть известно тебе. А если мне удастся собрать хотя бы три Кости Силы из шести, со временем можно сразиться и за остальные. Или заключить с владельцем остальных артефактов союз на равных условиях. Временный союз — до того момента, когда будет удобно избавиться от союзника.

— И мне ты тоже предлагаешь такой союз? — Арина попыталась разглядеть сквозь дым глаза собеседника. — Ждёшь, что я подскажу, где искать шестую Кость и перестану быть нужной?

— Я пока ничего тебе не предлагаю, царевна. Я просто объясняю, что у тебя нет выбора. Мне нужно заглянуть в библиа матогика. Но поскольку древних книг больше не существует, а написанное в них теперь хранит твоя память, придётся перелистать её.

— У тебя есть способ открывать мысли и память чародеев помимо их воли?

Арина снова попыталась приподняться. Без особого, впрочем, успеха.

— Есть, — коротко ответил Хасан.

Его руки погнали на неё новую волну дымного тумана — ещё более густого и плотного, чем прежде.

— И как же ты принудишь меня? Твои угрозы меня не устрашат. Пыток я тоже не боюсь.

— Знаю, — седая борода шевельнулась, обозначив улыбку, — всё это я хорошо знаю.

Приторный дым укрыл гречанку сплошной завесой, словно снежными сугробами завалил, словно обложил невесомой дурманящий ватой. Стало трудно дышать, думать и сопротивляться. Потом, наоборот, дышать стало необычайно легко. А вот сохранять ясность мысли и противиться чужой магии — почти невозможно.

— Но разве речь идёт о принуждении? — продолжал Хасан. — Добро пожаловать в крепость хашишинов, как называют нас неверные и незнающие. Вкуси нашей радости царевна Арина. Раздели с нами наслаждения, на которые столь скудна обычная человеческая жизнь.

Старец издал сдавленный смешок, похожий на воронье карканье.

На воронье? На карканье?

Арина почему-то зацепилась за эту назойливую мысль. И мысль неожиданно возымела действие.

Старец за плотными молочными клубами буквально на глазах превращался в огромного седого ворона. Или не он превращался, а Арине лишь так казалось? Происходило ли это в реальности, был ли это морок, или вместе с пьянящим дымом исподволь к ней подступало безумие?

Она не знала. Она ничего уже не знала и мало что понимала. Она видела лишь, как перед дымящейся жаровней восседает, раскинув крылья, большая седая птица с бородой. Крылья птицы медленно шевелилось, насылая на Арину всё новые и новые белёсые волны. Клюв открывался и закрывался. Седой ворон говорил с нескрываемой насмешкой и с сильным гортанным акцентом.

— Тебе понравится, царевна. Я приготовил для тебя лучший гашиш, сдобренный магией и воскуренный на Кости Силы. Мой гашиш способен вбирать сочащуюся из Кости мощь, не пробуждая её по-настоящему. Он поглощает, растворяет и обращает в дым лишь малую толику Силы. Но и такая смесь способна отправить в страну грёз даже сильного чародея.

Слово за словом… Арина ещё могла слушать и слышать, могла даже кое-что осознавать из сказанного старцем-птицей. Но пошевелиться она уже не могла. Ленивые белёсые струйки опутывали её надёжнее татарского аркана, сладковатый ароматный дымок заполнял нос и рот, смыкал уста, вытягивал последние остатки сил и высасывал невысказанные заклинания.

— Да, я не смогу проникнуть в твои сокровенные мысли и в твою память, но мой гашиш одурманит и подчинит тебя. Сам по себе гашиш — коварная и опасная вещь. Смешанный с магией он опасен вдвойне.

Глаза Арины зудели и слезились, дыхание участилось, в груди бешено колотилось сердце. И — пот, проступающий на лбу и спине. И — холодеющие руки. И — отнимающиеся ноги…

Проклятый дым! Проклятый старик! Проклятая птица! Арина неподвижными глазами смотрела на бородатого старца-ворона. В расширенные зрачках отражались тлеющие угли. Мысли текли медленно. Мысли были ни о чём. Связных мыслей уже почти не оставалось.

— Ты выдержишь любые пытки, но ты не сможешь отказать себе в наслаждении, которое дарит пропитанный магией гашишный дым и которое ты сейчас изведаешь. Ты воспротивишься чужой воле, но сумеешь ли ты устоять перед собой? Вряд ли, царевна… Скоро ты сама будешь молить о том, чтобы тебя впустили в курительную комнату. И это случится раньше, чем отголоски Силы, открывшей мою Тропу, докатятся до кого-либо из умеющих слышать и чувствовать.

С превеликим трудом она отвела глаза от седой птицы. Увидела конскую голову на ковре. Полголовы. Рваные ремешки сбруи, густеющие потёки крови…

Лошадиная морда улыбалась ей, скаля крупные жёлтые зубы. Между зубов тоже сочилась кровь. Мёртвая лошадиная морда смеялась над ней. Нет, не только смеялась. Шевелились губы, поросшие длинным жёстким волосом. Губы говорили голосом белого ворона, который вещал голосом старца:

— За возможность вдохнуть дурманного аромата ещё раз ты расскажешь мне всё. Так случается со всеми — и с слабыми, и с сильными. С первыми — чуть раньше, со вторыми — чуть позже. Я готов подождать. Немного, но готов. Твои знания того стоят, царевна Арина.

Мягкие ковры под ней и вокруг неё покачивались и убаюкивали. Приторный дым больше не вызывал тревоги. Теперь Арина вдыхала его с удовольствием, с радостью и жадностью. Она охотно открывалась ему, и сама становилась им. Состояние неземного блаженства овладевало каждой частичкой её тела. Покой и нега захлёстывали гречанку ласковыми волнами. И каждая последующая волна была сильнее предыдущей.

Сознание Арины медленно уплывало вслед за клубящимися струйками. Уплывало туда, откуда так не хочется возвращаться.

Зигфриду повезло. Он не разбился о скалы и не расшибся о воду, показавшуюся в момент падения твёрдой, как гранит.

Холодная чёрная вода больно ударила по ногам, опрокинула, вырвала из рук ларец с Чёрными Мощами, залила нос и уши, потянула ко дну. Но Зигфрид оттолкнулся от каменистого дна и выбросил тело вверх.

Вынырнул. Глотнул воздуха. Осмотрелся. Нашёл, что искал. Схватился одной рукой за покачивающийся на слабой волне ящичек с лямками. К счастью, колдовской кристалл оказался не настолько тяжёлым, чтобы утопить деревянный ларец.

Гребок, второй, третий… Река, над которой стоял заброшенный языческий храм, была широкой, но спокойной. Сильного течения не ощущалось, опасные водовороты не влекли вниз. К тому же плотно закрытый сундучок, как огромный поплавок, помогал Зигфриду держаться на воде. Единственное, что могло представлять угрозу — это погоня.

Барон оглянулся. Погоня была.

— Ал-л-ла!..

Два белых силуэта мелькнули в ночи. Сарацины бросились с обрывистого склона почти одновременно. Один упал на камни и расшибся насмерть. Второй допрыгнул до воды, но так и не выплыл. То ли неудачно нырнул, то ли запутался в своих длинных одеждах.

Пролетела, словно чья-то неупокоенная душа, очередная фигура в развевающейся белой накидке. Нелепо перекувыркнулась в воздухе. Ударилась о воду плашмя, спиной. Всё ясно: ещё один труп.

Зато четвёртый сарацин благополучно вынырнул. Пятый — тоже. Оба били по воде руками и ногами, поднимая тучи брызг. Сразу видно: пловцы не важные. Да и много ли наплаваешь в широких просторных одеяниях, которые, намокнув, липнут к телу и сковывают движения.

Больше преследователей не было. Странно. А что же люди-тени? Они-то в воду не прыгали. Почему? Неужели сарацины всех перебили?

Нет, не всех.

Зигфрид различил на берегу три чёрных силуэта. Спуститься так быстро человеку было не под силу. Значит, эти трое изначально ждали здесь. В битве они участия не принимали и не могли ничего знать о том, что происходит наверху. Видимо, однорукий колдун специально оставил их под обрывом. Зачем? Да затем, чтобы не дать уйти какому-нибудь безумцу, который, спасая свою жизнь и Чёрные Мощи, отважился бы прыгнуть в реку! Однорукий маг оказался очень предусмотрительным противником.

Зигфрид энергичнее заработал руками и ногами, толкая ларец перед собой. Когда барон оглянулся ещё раз, сарацины отставали. Они что-то кричали взахлёб, отчаянно лупили руками по воде, но от-ста-ва-ли! А воины однорукого колдуна всё ещё возились на берегу. И не понять, что они там делают. Разуваются? Раздеваются?

Неважно! Зигфрид полностью сосредоточился на темнеющей впереди полоске противоположного берега. Который всё ближе. Ближе… Одна рука барона вцепилась в лямку лакированного ларца, вторая — загребала размерено и широко, ноги помогали телу отталкиваться от воды.

Вот и стремнина на середине реки. Несильная, впрочем: Зигфрид без особого труда одолел и её.

А потом…

Короткие вскрики за спиной заставили его снова обернуться. От увиденного Зигфрид едва не захлебнулся.

Сарацин позади уже не было. Лишь чалма, смотанная из длинной плотной ткани, покачивалась на волнах. Утонули? Оба? Сами? Или им в этом поспособствовали? Скорее — второе. Три чёрных силуэта были уже не на берегу — в реке. На реке. Над рекой… Они не плыли, нет. Человекоподобные тени бежали! Вернее, бесшумно скользили по водной глади, словно невесомые призраки.

Но как?!

Как такое возможно?

Неужели магия? Зигфриду стало не по себе. Неужели за ним гонятся сразу три колдуна?

Тёмные фигуры, едва различимые в ночи, быстро приближались, гораздо быстрее, чем способен был плыть Зигфрид. Люди-тени двигались, будто охотники на лыжах в зимнем лесу.

На лыжах? Стоп-стоп-стоп! Пригнувшиеся тела. Раскинутые руки поддерживают равновесие. Ноги широко расставлены. А на ногах что?

Только теперь барон разглядел плоские полуутопленные конструкции — то ли из оструганных дощечек, то ли из камышовых связок. Вот в чём дело! Передвигаться по воде чёрным воинам помогала не магия, а небольшие округлые плотики, привязанные к каждой ноге[10]. Наверное, чтобы вот так ловко управляться с подобными «лыжами», потребовались годы тренировок. Что ж, это время не было потрачено зря: преследователи уже почти достигли середины реки.

Зигфрид постарался плыть как можно скорее. До противоположного берега оставалось не так далеко. А там, за небольшой травяной полянкой — спасительные заросли. Кусты, деревья. Там можно укрыться. Там он, по крайней мере, будет чувствовать себя увереннее, чем в воде.

Барон оглянулся ещё раз. Нет! Не спастись! Не успеть! Не добраться первым! Преследователи окружали его словно акулы добычу. Один держался сзади, второй заходил справа, третий скользил слева.

Что ж, ладно… Зигфрид перестал грести и открыл крышку ларца. Заполненный водой сундучок тут же перевернулся набок. Теперь Чёрные Мощи удерживала внутри только рука Зигфрида. Если его утопят, то и Реликвию потом долго придётся искать в донной тине.

Наверное, его не стали топить именно по этой причине: люди-тени не хотели терять колдовской кристалл. Видимо, однорукий колдун объяснил своим приспешникам, ради чего задумано ночное нападение и что ожидает того, по чьей вине магический артефакт будет утрачен. Это хорошо. Плохо другое: перестав двигаться, Зигфрид почувствовал, насколько холодной была вода, стекавшая с предгорий. А ведь он находился в реке уже довольно долго.

Холод начинал сковывать члены. А тёмные силуэты держались буквально в нескольких шагах от него. Да уж, шагах! Кто бы мог подумать, что простой смертный способен вот так запросто расхаживать по воде…

Барон завертел головой, стараясь уследить за всеми преследователями сразу. До чего же всё-таки он был беспомощен сейчас перед ними.

Воины в чёрных одеждах уже вытянули из-за спин затемнённые клинки, однако пускать в ход оружие не спешили. Просто скользили рядом. Пугали? Зачем? Что они задумали?

Зигфрид улыбнулся посиневшими губами. А ведь ясно что! Его вынуждали подплыть к берегу. Вот только барон туда больше не рвался. Теперь-то незачем. Живым его всё равно не отпустят. Как только он выберется из реки, всё закончится. Его самого убьют, Мощи заберут. И что он мог сделать с голыми руками против трёх мечей? Только утопить кристалл. Причём, желательно там, где поглубже.

Левую лодыжку уже сводило судорогой. Зубы стучали от холода. Зигфрид фон Гебердорф понимал, что жить ему осталось недолго.

Барон прикрыл глаза, вспоминая молитвы и готовясь к смерти.

Что-то просвистело над головой. Да, точно, тихий свист и — сразу же — всхрип сзади. И всплеск совсем рядом.

Зигфрид открыл глаза, обернулся. Ага, один из преследователей попытался незаметно подобраться к нему. Но не смог. Не успел.

Не дали?

Человек-тень барахтался так близко, что до него можно было дотянуться рукой. Нелепо дёргались широкие плотики, привязанные к ногам: теперь они больше мешавшие, чем помогали своему хозяину. Руки отчаянно загребали воду.

Чёрный воин то ли бился в агонии, то ли пытался удержаться на плаву. Нет, пожалуй, всё же первое: из чёрной ткани где-то под правым ухом торчала острая изогнутая пластина чуть больше ладони. Она не была похожа на стальные звёзды, которые метали люди-тени, а напоминала, скорее, полумесяц с дополнительным плоским «зубом» на вогнутой стороне. Вот этот-то зуб и вошёл в шею человека-тени. Глубоко так вошёл. И зуб, и заточенный конец полумесяца.

Но откуда взялась эта странная пластина? Откуда прилетела? Неужели с берега?

Да, именно туда устремился один из преследователей Зигфрида. Второй заскользил по воде к барону.

Что-то мелькнуло в воздухе. «Лыжник» с мечом, направлявшийся к берегу, завалился на бок и тоже судорожно заколотил по воде руками и ногами. Затих. Ушёл под воду. Исчез из виду.

Снова свист. Ещё одна метательная пластина, вертясь, пролетела над Зигфридом. Однако третий воин в чёрных одеждах сумел уклониться.

Если магический кристалл нельзя захватить и преподнести однорукому колдуну, значит, он не должен достаться никому. Видимо, так рассудил человек-тень, занося клинок над головой Зигфрида. Однако у барона были иные соображения на этот счёт.

Вытянувшись в воде, Зигфрид лягнулся, как норовистая лошадь.

Всплеск, брызги…

Противника он достал первым. Нога скользнула по краю плотика-лыжи. Задела едва-едва, но и слабого толчка хватило, чтобы чёрный воин утратил равновесие. Ненадёжная опора дёрнулась в сторону, чуть приподнялась, и человек-тень, взмахнув руками, упал на спину. На миг скрылся под водой. Но только на миг.

Своего меча он не выпустил. Удерживая оружие одной рукой, другой быстро высвободил ноги. А вот доплыть до Зигфрида уже не успел. Изогнутая пластина, похожая на кривой кинжал без рукояти, вновь рассекла воздух. На этот раз метательный снаряд достиг цели.

Ударил в торчавшую над водой голову в промокшей чёрной маске. Попал в висок.

Голова исчезла. На поверхности воды расплылось тёмное пятно и забулькали пузыри.

И — всё. И — тишина.

На берегу, где укрывался неведомый метатель серповидных пластин, никого видно не было. Над самой водой лениво покачивалась невысокая трава, чуть дальше сплошной стеной стояли заросли кустарника и кривых деревьев. Видимо, там и прятался…

Кто? Союзник? Или новый враг?

Зигфрид оглянулся. Его никто больше не преследовал, но с противоположного берега, над которым возвышался силуэт многоярусной башни, ещё доносились крики сражающихся. Значит, обратно дороги нет. Да и не доплыть ему уже туда: судорога всё сильнее скручивала ногу.

Оставаться в холодной воде — верная смерть.

А не оставаться? Мог ли он позволить себе выбраться на берег и вытащить Чёрные Мощи? Мог, если тот, кто помог ему избавиться от погони, сам не охотится за Реликвией.

Охотится или нет? Вот что следовало выяснить в первую очередь.

В прибрежных зарослях по-прежнему не было видно ни души. И Зигфрид решился. Медленно-медленно поплыл к берегу, пряча голову за ларцом. Какая-никакая, а всё же защита от серповидной смерти…

Сведённую судорогой лодыжку нещадно ломило. Но вот ступни утонули в мягком и вязком слое ила. Зигфрид остановился по горло в воде, яростно растирая ноющую ногу.

Всё, хватит, дальше пока — ни шагу.

Конечно, вести переговоры в таком положении не очень удобно. Но пока ситуация не прояснилась, лучше уж так. В случае опасности он просто забросит Мощи подальше в воду, и пусть с ним делают, что хотят.

— Эй! — позвал барон, осторожно выглядывая из-за лакированного бока ларца. — Кто здесь?

Зигфрид до боли в глазах всматривался в переплетение кустов и деревьев. Но его спаситель прятался не там. Он оказался гораздо ближе. И притом, не один.

Трава шевельнулась у самой кромки воды. Пять фигур поднялись над рекой в нескольких шагах от Зигфрида. Будто из-под земли выросли.

— Проклятье! — только и выдохнул барон.

— Князь Угрим Ищерский желает говорить!

Тимофей кричал громко, зычно, во всё горло. Как велел князь. И что велел. Тимофей кричал по-татарски. И…

— Князь Угрим Ищерский желает говорить!

И по-немецки кричал тоже.

Сам Угрим молчал, призывно подняв над головой руку. Князю не пристало драть глотку. А поднятая рука волхва в любой момент могла поставить магическую защиту или, если потребуется, нанести смертельный удар. У ног Угрима лежали две Чёрные Кости в прозрачных кристаллах. Два трофея. Две Кощеевы руки.

Открытая князем Тёмная Тропа, вывела их на пустующую, пока ещё пустующую, переправу через Ищерку. Аккурат посреди реки, по берегам которой уже выстроились для битвы войска степняков и латинян.

Их появления здесь не ждали. Угрим и Тимофей оказались между взбудораженными армиями, как два зёрнышка, зажатые в гигантских жерновах. И с жерновами этими следовало вступить в переговоры, не выказывая ни капли страха.

Тимофей старался.

— Князь Уг-рим И-щер-ский!..

Слева, под пёстрыми латинянскими стягами — сплошная линия щитоносцев. Лес пик. Арбалетчики с заряженными самострелами. Закованные в латы рыцари, готовые в любой момент сорваться в атаку.

— … же-ла-ет!..

Справа ветер треплет бунчуки из конских хвостов на копейных древках и длинных шестах. Лучники Огадая достают стрелы с узкими бронебойными наконечниками. Выстраивается для боя панцирная конница степняков.

— … го-во-рить!

Татарские ряды разомкнулись первыми. К переправе выдвинулась группа нукеров. Под девятихвостным ханским бунчуком ехал невысокий всадник в крепкой броне. С позолоченого шлема свисал пышный хвост чёрно-бурой лисицы. Забральная личина-тумага была поднята, и Тимофей рассмотрел под ней скуластое лицо наездника. Раскосые глаза смотрели недоверчиво. На тонких губах застыла кривая улыбка. Чуть подрагивали реденькие усики.

Хан был напряжён и насторожен. Со всех сторон Огадая прикрывали тяжеловооружённые нукеры, лучники за его спиной натягивали тугие татарские номо. Конечно же, великий хан должным образом позаботился о своей безопасности.

Среди степняков, сопровождавших Огадая, Тимофей заметил знакомое лицо. Бельгутай! Бывший ханский посол встретился с ним взглядом. Татарский нойон смотрел холодно, бесстрастно и недружелюбно.

— Огадай готов к переговорам, — удовлетворённо кивнул Угрим. — Дело пошло, и вряд ли теперь Феодорлих пожелает остаться в стороне.

— Князь Угрим Ищерский желает говорить!

Теперь Тимофей кричал только по-немецки. Угрим ждал, обратив взор в сторону латинянского воинства. Огадай приблизился и взмахом руки остановил своих воинов. Хан ждал тоже.

Ага, зашевелился, наконец, и латинянский строй. Раздались в стороны ряды щитоносцев и копейщиков. Раздвинулись рыцари. На переправу вступала императорская свита. От ярких гербовых одежд зарябило в глазах.

— Ну вот и его величество пожаловал, — усмехнулся Угрим. — Пусть подъедет поближе.

Феодорлих не выехал. Его, скорее, вывезли. Императора с двух сторон поддерживали в седле оруженосцы. Понятное дело: после достопамятных событий на берегу Дуная Феодорлих был ещё слишком немощен, чтобы обойтись без посторонней помощи. Даже лёгкая броня, надетая на него, казалось, вот-вот сомнёт могущественного властителя.

Под открытым бацинетом[11] виднелось осунувшееся лицо. Бледные впалые щёки, свежие шрамы, чёрная повязка через левый глаз… Ослабевший император имел мало общего с тем грозным монархом, которого Тимофей знал прежде. Впрочем, властный блеск уцелевшего глаза свидетельствовал о том, что Феодорлих не сломлен окончательно.

— А ведь ему уже лучше, — заметил Угрим. — Видимо, Михель всё это время заботился не столько о том, чтобы Феодорлих не погиб от ран, сколько о том, чтобы он не поднялся с постели. Теперь же, когда Михель мёртв и чары рассеялись, его величество быстро пойдёт на поправку.

Стрелки императора держали наизготовку взведённые арбалеты. В руках рыцарей поблёскивала обнажённая сталь. Конные телохранители с большими щитами плотно обступили своего господина. В чём в чём, а в легкомыслии Феодорлиха, упрекнуть было нельзя. Как и Огадая, впрочем.

Татары и латиняне настороженно наблюдали друг на другом, но с ещё большей опаской они поглядывали на Угрима. И на Чёрные Кости у его ног.

Первым заговорил Феодорлих.

— Вы без свиты, князь? Только с толмачом? — голос императора был тихим и насмешливым. Это был голос больного человека. Больного, но выздоравливающего. — Не очень-то разумно с вашей стороны появляться здесь без охраны.

Тимофей перевёл слова императора. Затем — невозмутимый ответ князя:

— В данный момент я не нуждаюсь в охране, ваше величество.

— В самом деле? — единственный глаз Феодорлиха сверлил Угрима. — А может быть, у вас просто не осталось воинов?

— У меня есть Чёрная Кость, — всё так же спокойно отвечал князь. Тимофей переводил. — И не одна, прошу заметить.

Угрим кивнул себе под ноги.

— Этого достаточно, чтобы остановить на этой переправе любого из вас. Остановить или умертвить.

— Тумфи! — с татарской стороны выехал Бельгутай. — Великий хан желает знать, о чём твой коназ говорит с Хейдорхом.

— Князь объясняет, что может дать отпор и вам, и латинянам, и что для этого ему не требуется большая дружина, — ответил Тимофей на языке степняков.

— Правда? — теперь уже сам Огадай, подъехав ближе, вступил в разговор. Голос хана прозвучал глухо и надменно. — А если стрелы полетят в твоего коназа с обеих сторон? Если мои нукеры и его, — хан кивнул на императора, — воины атакуют вас вместе?

Тимофей перевёл слова Огадая. Спросил не удержавшись:

— Княже, такое возможно? Чтобы они — вместе?

Угрим ответил. Сначала ему:

— Едва ли они на это решатся. Друг другу хан и император доверяют сейчас не больше чем мне. К тому же они не знают, на что способен чародей, у которого имеется не одна Кость, а больше. Я бы на их месте поостерёгся нападать. Или сделал бы это сразу, не вступая в переговоры.

Затем князь заговорил, обращаясь к хану.

— Возможно, у меня и не хватит сил, чтобы противостоять двум вашим армиям сразу, — переводил Тимофей слова князя. — Но уничтожить вас двоих я всегда успею.

Теперь заволновался Феодорлих.

— Князь, я не понимаю, что вы обсуждаете с ханом, — заметил император. — Это не очень вежливо и это небезопасно.

Угрим, выслушав перевод, усмехнулся.

— Теперь ты видишь, Тимофей, что союз между Феодорлихом и Огадаем невозможен, — негромко произнёс князь. — Если их не объединит кто-то третий…

Слова были сказаны, но губы Угрима продолжали шевелиться, будто он всё ещё обращался к толмачу. Заклинание! — вдруг понял Тимофей. Ищерский волхв творил волшбу. Латиняне и татары поняли это мгновением позже, когда…

Молниеносное движение. Взмах княжеских ладоней.

Руки Угрима стремительно вычертила в воздухе две коротких извилистых черты. Тёмно-синие росчерки волховского знака вспыхнули прежде, чем телохранители императора и хана успели среагировать. То есть, они-то, конечно, среагировали. Но это уже не имело значения.

Из взрезанной ткани пространства ударил сноп синих искр. Под искры попали четверо. Феодорлих и Огадай, Угрим и Тимофей.

Запоздало щёлкнули спусковые механизмы арбалетов. Зазвенели тетивы тугих татарских луков. Нукеры и рыцари атаковали с двух сторон сразу.

Что произошло дальше, понять было трудно. Мир вокруг замер. Весь мир. Уснул. Умер. Оборвались крики, смолкли звуки.

Десятки выпущенных стрел и болтов зависли в воздухе. Стальные жала не достали до Угрима и Тимофея каких-то двух-трёх локтей.

Стрелы, люди и кони — всё остановилось в незавершённом движении.

Тимофей ошалело завертел головой. Он видел горящие злобой глаза, раззявленные рты, искажённые лица, разрываемые удилами лошадиные пасти. Шпоры до упора вошедшие в конские бока. Поднятые над головами клинки и опущенные копья. Застывшие стяги, бунчуки, плащи, плюмажи…

Две рати неподвижно стояли по берегам реки. Две свиты, ринувшиеся в бой, тоже были остановлены магией Угрима. Оруженосцы, удерживавшие немощного императора в седле, обратились в окаменевшие подпорки. Замер Бельгутай с занесённой саблей. Вздёрнутая на дыбы лошадь нойона так и осталась стоять на задних ногах.

Под действие чар не попали лишь те, кого окатило синими искрами.

— Не нужно волноваться, — успокоил князь. — Это не боевая магия. Пока — не она.

Император и хан переглянулись.

Тимофей постарался взять себя в руки и собрался перевести слова князя, но…

— Урус, ты говоришь то, что я слышу?! — Огадай недоверчиво смотрел на Угрима. — Или это часть твоего колдовства?

— Конечно же, это колдовство, — хмыкнул Угрим. — Но благодаря ему ты понимаешь мои слова, а я — твои.

— Я тоже понимаю! — ошарашено пробормотал Феодорлих. — Вас обоих понимаю. Без него!

Император кивнул на Тимофея. Тимофей так и застыл с открытым ртом, не произнеся ни слова. Похоже, в услугах толмача здесь больше не нуждались. Угрим говорил по-русски, Феодорлих произносил слова на немецком, Огадай разговаривал по-татарски, но никто при этом не испытывал никаких неудобств. Все трое, в самом деле, понимали друг друга. Без него…

— Не совсем так, ваше величество, — снова заговорил Угрим. — Чужая речь кажется нам понятной как раз потому, что среди нас находится опытный толмач, долго и усердно изучавший языки. Его знания помогают нам сейчас и, надеюсь, будут помогать впредь.

Взгляд единственного глаза Феодорлиха скользнул по Тимофею и вновь упёрся в Угрима. Подозрительный, настороженный взгляд.

— Вообще-то есть и другие способы общаться без помех при помощи магии, — пожал плечами князь-волхв, — но во-первых, они потребуют от меня больших затрат сил, а во-вторых…

По губам Угрима скользнула кривая усмешка.

— Во-вторых, я не думаю, что эти способы пришлись бы вам по душе.

Кажется, этот вопрос был исчерпан. Но оставались другие.

Огадай провёл рукой по шее своего застывшего коня. Недоумённо тряхнул лисьим хвостом на шеломе.

— Что происходит, колдун? Почему все вокруг стали подобны камню?

Тимофей покосился на Бельгутая. Однажды, в подземельях Острожца, Угрим остановил для татарского нойона течение времени. Но тогда был один Бельгутай, а теперь… Неужели теперь князю под силу запереть во времени целый мир?

Всё оказалось иначе.

— Я позволил себе изменить ход времени для нас четверых, — объяснил князь-волхв. — Долго это не продлится, надолго у меня не хватит сил. Но надеюсь, мы успеем договориться.

— Договориться? — прищурил глаз Феодорлих.

— Обычно договариваться старается слабейший, — заметил Огадай.

— Или умнейший, — парировал Угрим.

Хан скривился.

— Слишком умные могут оказаться слишком опасными. От таких умных лучше избавляться сразу.

Угрим неодобрительно качнул головой.

— Разве ещё непонятно, что убить меня будет не просто?

— Скоро твоё колдовство закончится, — оскалился Огадай. — Ты сам сказал об этом. А стрелы уже пущены.

Хан кивнул на застывшие стрелы, целившие в Угрима и Тимофея.

— Когда чары рассеются, стрелы полетят дальше, коназ.

Угрим улыбнулся.

— Верно — полетят. Только эти стрелы не опасны. Для меня…

Князь плавно двинул рукой. Висевшие в воздухе татарские стрелы и арбалетные болты латинян развернулись наконечниками к Огадаю. Хан невольно отстранился. Наконечники тоже чуть сдвинулись. Незримая сила притягивала их теперь к груди степняка.

— Когда чары рассеются, стрелы полетят дальше, — Угрим невозмутимо повторил слова хана.

Побледневший Огадай потянул из ножен саблю.

Тимофей схватился за меч.

Князь чуть шевельнул пальцем. Ханская сабля, наполовину уже обнажённая, намертво застряла в ножнах. Огадай дёрнул раз, другой. Ничего не вышло. Степняк прорычал что-то и отпустил оружие. Сабля, звякнув, скользнула обратно в ножны.

— Ты всё равно умрёшь, урус! — прохрипел хан.

— Даже если бы это случилось, моя смерть ничего не дала бы никому из вас, — спокойно ответил Угрим.

— Ну, так уж и ничего, князь? — вставил своё слово Феодорлих. — А ваша крепость? А Чёрные Мощи?

Угрим повернулся к императору и небрежно повёл по воздуху ладонью, вновь верша лёгкое колдовство. Часть стрел, направленных на Огадая, медленно повернулась наконечниками к Феодорлиху. Император поджал губы и умолк. Глаз его величества блеснул затаённой злобой.

— Мой Острожец вам ни к чему, — сухо произнёс Угрим. — Это небольшая крепость в глухом краю. Да и ищерские земли не настолько богаты, чтобы рисковать ради них. Вот Чёрные Кости — это да, это другое дело. Им, действительно нет цены. Но сами вы никогда не сможете воспользоваться их силой. А ваши колдуны мертвы.

— Почему мы должны верить тебе, урус? — скривился Огадай.

Вопрос был неуместен. Потому что ответ был очевиден. Но Угрим всё же ответил.

— Потому что это, — князь кивнул на магические кристаллы, — теперь принадлежит мне, а не им.

— При Михеле была помощница, — глаз Феодорлиха неотрывно следил за лицом Угрима. — Твоя бывшая жена… Царевна-колдунья… Арина Никейская… Она тоже?.. Тоже мертва?

Угрим качнул головой.

— Нет, но, полагаю, теперь Арина станет помогать другому магу. Если, конечно, сочтёт нужным. В любом случае вам на неё рассчитывать больше не стоит. Она уже не на вашей стороне, ваше величество.

— А вы, князь? Разве о вас можно сказать иначе?

Князь-волхв улыбнулся:

— Это будет зависеть только от вас.

— Вообще-то, ты пришёл к нам, урус, — прищурился Огадай, — не мы к тебе.

— Потому что вы ко мне прийти бы не смогли, — без заминки ответил Угрим. — Я же могу достать вас в любое время и в любом месте. Советую никогда не забывать об этом.

Хан недовольно поморщился. Но сдержался.

— И всё-таки, коназ. Это ты нас позвал. Ты захотел говорить с нами. Значит, ты нуждаешься в нас больше, чем мы в тебе.

Угрим вздохнул:

— На самом деле, мы все одинаково нуждаемся друг в друге. Просто я сделал первый шаг.

— И чего ты хочешь?

— Да, в самом деле, скажите, наконец, чего ты хотите, князь? — присоединился к хану Феодорлих.

Угрим удовлетворённо кивнул.

— Обязательно скажу. Сейчас я владею силой, какой не смогли достичь ваши колдуны, — взгляд князя вновь скользнул по Чёрным Костям. — Но одной магии не всегда бывает достаточно.

— И вы рассчитываете на наши войска? — насмешливо бросил Феодорлих. — Я правильно вас понимаю, князь?

— Как и вы можете рассчитывать на меня. Если мы придём к соглашению.

— Рассчитывать в чём? — вмешался хан. — Что ты можешь предложить тому, у чьих ног уже лежит весь мир?

Угрим покачал головой:

— Не весь, далеко не весь. Даже не его половина. И даже не четверть. Но ведь это можно исправить. Вы потеряли своих чародеев. Я могу их заменить. Если две ваши армии сольются в одну, и если к ним будет приложена моя магия и сила Чёрных Костей, всех Костей, которые имеются у меня, никто в этом мире уже не сможет нам противостоять.

— Нам? — скривился Огадай.

— Нам. Мир ведь можно делить. Почему бы миру не иметь двух повелителей? Властителя Запада, — Угрим выразительно глянул на Феодорлиха. — И властителя Востока…

Взгляд князя упёрся в лицо Огадая.

— Властитель у мира должен быть один, — хмуро заметил хан.

— Так считали многие, но никому ещё не удавалось добиться желаемого. Всего мира одному не завевать и уж тем более не удержать за собой. А полмира — это тоже немало. Это больше, чем сейчас имеет каждый из вас. Это больше, чем все ваши владения, объединённые вместе.

— Но, позвольте, князь, если мир будет поделён между нами, что в таком случае достанется вам? — усмехнулся Феодорлих. — Вероятно, Чёрные Мощи, до которых вы ещё не добрались и которые рассчитываете получить с нашей помощью?

Угрим кивнул.

— У каждого свои цели, ваше величество.

— И каждая цель имеет свою цену, — глаз императора блеснул, словно алчное око ростовщика. — Расширение границ и новые земли — это всё, что вы можете предложить нам за помощь?

— А этого мало?

Феодорлих опасливо покосился на Огадая, чуть помедлил с ответом, но всё же, заговорил, осторожно выбирая слова:

— Если речь идёт о единении силы шести Реликвий, — тогда да, тогда мало.

Огадай кивнул, давая понять, что тайна древних артефактов известна и ему:

— Чёрные Кости, собранные вместе, даруют бессмертие, ведь так, колдун?

— Так, — признал Угрим.

— А почему бы вечную жизнь не поделить тоже, а урус? Как мир?

— Это справедливо, — поддержал хана император. — Мой придворный маг был согласен на такие условия.

— И мой шаман сулил мне бессмертие, — Огадай впился в лицо Угрима цепким взглядом.

Лицо князя-волхва оставалось спокойным и невозмутимым. Чёрные глаза Угрима смерили обоих долгим пристальным взглядом.

— Вы хотите жить вечно?

— Разумеется, князь, — холодно процедил Феодорлих.

— Было бы странно, если бы не хотели, — добавил Огадай.

Пауза длилась недолго.

— Что ж, если это плата за союз, я согласен, — произнёс Угрим.

— Это хорошая плата за достойный союз, — улыбнулся император.

— И да поможет нам Тэнгри! — провозгласил хан.

— Значит, мы договорились?

— Да, колдун, считай, что мы договорились, — Огадай решительно тряхнул головой. Лисий хвост на татарском шеломе взметнулся, словно бунчук в руках торжествующего победителя.

— Условия приняты, князь, — удовлетворённо кивнул Феодорлих.

Тимофей в изумлении наблюдал, как три недавних противника приязненно улыбаются друг другу. Наверное, без магии всё-таки здесь не обошлось. Наверное, какое-то скрытое, неявное колдовство, всё же, придавало исподволь весомости и убедительности словам Угрима.

Наверное. Но не наверняка. Полной уверенности в этом у Тимофея не было. Вполне возможно, что никакого магического воздействия на чужую волю и не потребовалось. Когда разные люди вступают на одну дорогу, направлять уже никого не нужно.

— А теперь убери это, коназ, — Огадай указал на застрявшие в воздухе стрелы. — Иначе лишишься союзников, прежде чем воспользуешься их помощью.

В самом деле… Стальные наконечники всё ещё были нацелены на хана и императора.

Губы Угрима шевельнулись. Ладони опустились. Остановленные в полёте стрелы обратились наконечниками к земле и замерли снова, будто подвешенные за оперения.

— Не забудьте успокоить свою свиту, — князь обратился одновременно и к императору, и к хану. — Так будет лучше. Для них.

Переговоры, во время которых толмач не произнёс ни слова, закончились.

Рассеялись чары.

Мир ожил. Взорвался звуками.

Встревоженные крики, топот копыт, лязг стали… Нукеры хана и императорские рыцари с яростными криками устремились к Угриму.

Висевшие в воздухе стрелы сорвались с незримых крючков и отвесно ударили вниз. Мелькнули пёстрые оперения. Тяжёлые наконечники звякнули о камни.

Выпустить новые стрелы ни татарские лучники, ни арбалетчики латинян не успели.

— Стоять! — повелительный выкрик Огадая заставил степняков натянуть поводья и опустить луки. — Всем стоять!

Феодорлих остановил своих воинов властным взмахом руки.

Ханские телохранители и императорская свита отступили. Бельгутай осадил рванувшуюся вперёд лошадь. Недоумённо переглянулись оруженосцы, поддерживавшие Феодорлиха. Две рати, сдвинувшиеся, было, с места, вновь застыли на берегах Ищерки.

Угрим удовлетворённо кивнул:

— Очень хорошо! Я вижу, вам можно доверять.

— Надеюсь, тебе тоже можно, урус?

— В самом деле, князь, очень хотелось бы на это рассчитывать.

Князь, хан и император всё так же хорошо понимали друг друга без помощи толмача. Вернее, если верить Угриму, как раз благодаря присутствию толмача. Чары, наложенные волхом, похоже, надолго связали всех четверых.

— Мне незачем обманывать союзников, в которых я нуждаюсь, — усмехнулся Угрим. — Так что хватит пустых слов. Пора заняться делом.

— И с чего ты хочешь начать, колдун?

— Говорите, князь, мы слушаем…

Тимофей мысленно усмехнулся. Конечно, главенство Угрима в этом странном тройственном союзе никто признавать не собирался. Огадай и Феодорлих сейчас просто обращались к ищерскому князю за советом, как к наиболее осведомлённому. Но ведь советуя тоже можно приказывать.

— В Острожце — Угрим кивнул на крепостные стены, возвышающиеся на скальном основании, — должен стоять сильный гарнизон. Сейчас его там нет.

Огадай и Феодорлих обменялись красноречивыми взглядами.

— В подземельях под городом спрятана Чёрная Кость, которую не вынести наружу, — невозмутимо продолжал князь. — Она нуждается в надёжной охране. Острожец укрыт от чужого колдовства магическим щитом, но этого недостаточно. Крепости нужны защитники.

Хан и император переглянулись ещё раз.

— Я предоставлю нужное количество рыцарей, — император ответил первым.

— Ты получишь моих нукеров, урус, — кивнул Огадай. — Что ещё?

— Нужно найти Арину. И, желательно, поскорее. Она знает, как добраться до не принадлежащих мне… нам… пока не принадлежащих нам Костей. Этими знаниями никто не должен воспользоваться.

— Но вы, кажется, обмолвились, князь, будто Арина помогает другому магу? — нахмурился Феодорлих.

— Возможно, ещё нет. Но она может ему помочь, если мы промедлим. Арина ступила на его Тропу и, наверняка, находится сейчас в его власти.

— Насколько силён этот чародей? — спросил император.

— Достаточно силён, если сумел открыть Тёмную Тропу. Этого невозможно сделать без Кости.

— Так значит…

— Это значит, что, справившись с ним, мы получим ещё одну Чёрную Кость.

— Ты знаешь, где искать, урус? — вмешался Огадай.

Хан жаждал действия и не скрывал нетерпения.

— Знаю. И смогу указать дорогу. Причём, самую короткую. Готовьте войска к походу. Прямо сейчас. Мы пойдём по Тёмной Тропе. Ваше величество, — взгляд Угрима вновь остановился на Феодорлихе, — распорядитесь взять лестницы и осадные щиты. Они нам пригодятся.

— Будет штурм?

— Скорее всего, да. За Кость придётся погрызться, — улыбнулся Угрим.

— А требучет? — деловито спросил Феодорлих. — Камнемётная машина?

— Это лишнее, — с сожалением вздохнул князь. — Она слишком велика и громоздка. Такая махина не поместится на Тропе, а разбирать порок у нас нет времени.

— И куда же мы отправимся, коназ? — спросил Огадай.

— Туда где много гор, песка и жаркое солнце, — уклончиво ответил Угрим.

— Палестина? — удивлённо вскинул голову Феодорлих. — Святая земля?

Угрим криво усмехнулся:

— Вообще-то я бы не стал называть эти земли святыми, ваше величество.

Тимофей выждал, пока окружённые свитой Огадай и Феодорлих удалятся каждый к своему воинству. И только потом спросил:

— Ты не боишься впускать в Острожец чужих воинов, княже?

— Ни сколько, — усмехнулся князь-волхв. — Я впускаю в город воинов разных армий. Латиняне не позволят захватить крепость татарам. Татары помешают сделать это латинянам. К тому же, ни те, ни другие не смогут без меня воспользоваться силой Кощеева тулова.

На берегах Ищерки ударили барабаны, взревели рога и трубы, зазвучали разноязыкие команды. Две великие рати перестраивались из боевого порядка в походный. Огадай и Феодорлих торопились. Было вообще-то из-за чего.

Тимофей задал ещё один вопрос, не дававший ему покоя:

— Княже, скажи, кому Чёрные Кости могут даровать бессмертие на самом деле?

На миг Тимофею показалось, будто смоляные зрачки волхва взрезают его и выворачивают наизнанку.

— Тому, кто способен бессмертие взять, — не сразу ответил Угрим.

— Тебе?

Кивок. Сведённые брови…

— Мне.

— И всё?

Угрим холодно смотрел в глаза Тимофею.

— Если ты хочешь жить вечно, Тимофей, лучше откажись от этой затеи. У тебя всё равно ничего не выйдет. Ты не искусен в колдовстве. Тем более, в таком колдовстве. Тебе не пробудить силы Костей.

Тимофей покачал головой.

— Мне вечная жизнь не нужна. Но вот Феодорлих и Огадай…

— Ах, вот ты о чём, — в голосе князя послышалось облегчение. — Да, они считают, что им это необходимо. Они властвуют, а властвующим никогда не хватает времени вдоволь насладиться властью. Но на самом деле и у императора, и у хана шансов обрести бессмертие, о котором они так мечтают, не больше, чем у тебя.

— Ты им не сказал об этом…

— А разве им обязательно это знать? Михель ничего не говорил об этом Феодорлиху, татарский шаман — Огадаю. И это разумно. Когда стремишься с кем-то к общей цели, так удобнее. А когда цель уже достигнута — какая разница, что было сказано, а что нет?

— Но если Феодорлих и Огадай поймут? Если догадаются? И если объединятся против тебя?

Угрим улыбнулся, глядя куда-то вдаль.

— Для того, чтобы увидеть и понять очевидное, нужно иметь незамутнённый взор и открытое сердце. А хан и император ослеплены мечтой о вечной жизни и полны недоверия друг к другу. Оба они в полной мере почувствовали вкус власти, оба они отравлены ею и оба жаждут большего. Бессмертия и половины мира им кажется мало уже сейчас. Каждый из них желает приложить к своему бессмертию власть над всем миром. Безраздельную, единоличную власть. Огадай и Феодорлих рассчитывают использовать друг друга, чтобы в итоге получить всё.

— А тебя, княже? — спросил Тимофей. — Тебя они тоже хотят использовать в своей игре?

— Нет, со мной они хотят договариваться честно. Любому, даже бессмертному властителю мира нужен верный колдун, чтобы поддерживать власть и продлевать её столь же долго, сколь долго продлиться жизнь.

Просторные тёмно-зелёные плащи и островерхие соломенные шляпы — вот и всё, что разглядел Зигфрид в первый момент. Пять длинных плащей, пять круглых шляп. Пять невысоких фигур у кромки воды. Рук и ног за плотной тканью, в которую кутались незнакомцы, видно не было. Лиц под низко надвинутыми широкополыми шляпами — тоже не различить.

Пожалуй, эти пятеро напоминали огромные грибы даже больше, чем кнехты князя-карпа.

Четверо — двое справа и двое слева — застыли в напряжённой неподвижности. Но что-то подсказывало Зигфриду: каждый из них готов к молниеносному действию. В любой момент они могли прыгнуть в воду и в два счёта добраться до него. Или вырвать из-под плащей и метнуть серповидные пластины, от которых не сумели спастись даже ловкие люди-тени, преследовавшие Зигфрида.

Только от одного из пятерых — того, кто стоял посередине, — веяло спокойствием, уверенностью и какой-то непостижимой, нечеловеческой несуетностью. Он-то и шагнул навстречу Зигфриду. Качнулась соломенная шляпа. Из-под широких полей блеснули узкие глаза.

Чужое лицо. Пристальный взгляд. Пристальный, властный, требовательный. Тишина и…

«Иди!»

К Зигфриду будто бы обратились из его собственной головы. Не словом. И, пожалуй, не совсем мыслью даже. Не привычной мыслью, по крайней мере. Не так, как привык мыслить сам Зигфрид.

«Иди сюда!» Голоса не было слышно. Не было слышно ни звука. Но был безмолвный приказ, которому невозможно противиться.

«Принеси ЭТО!».

И никаких сомнений в том, что именно «ЭТО». Какое именно…

Руки Зигфрида сами, без какого бы то ни было участия хозяина, аккуратно вложили Реликвию в покачивающийся на воде ларец и прикрыли крышку. Слабая надежда на то, что нежданных спасителей не заинтересуют Чёрные Мощи, рассеялась, как дым.

Нога Зигфрида вырвалась из вязкого илистого плена. Одна нога, за ней — вторая. И тоже — словно сами по себе.

Шаг, другой…

Превозмогая протестующий — «Не-е-ет! Остановись!» — голос рассудка, барон шёл на зов.

Его звали чужие чары, колдовство и неведомая магия.

Он больше не чувствовал ни холода, ни болезненной судороги в левой лодыжке. Он вообще ничего уже не чувствовал. Только…

«Иди!» — настойчиво требовали от него. И это «Иди!» вело, влекло, неудержимо тянуло к берегу. К щёлочкам глаз, неотрывно следившим за ним из-под лёгкой соломенной шляпы. К незнакомому колдуну неведомого народа.

Краем сознания Зигфрид отметил, что вода, только что плескавшаяся у подбородка, едва достаёт до груди. А вот — и вовсе по колено. А вот уже не мягкий ил, а трава пружинит под ногами.

Зигфрид не успел даже удивиться. Или попросту не смог.

Берег… Он стоит на берегу. Прямо перед чужеземцем, нанизавшем его на свой взгляд, как на копьё. Стоит и не может отвести глаз. И не в силах стряхнуть чары.

Из-под плаща незнакомца выпросталась рука. Рука потянулась к ларцу.

«Дай!» — вонзилось в мозг. Пронзительные щёлочки глаз поблёскивали, словно заточенная сталь.

Тяжёлый взгляд кромсал, давил и сминал. Из ларца стекали и капала вода.

«Открой и дай мне ЭТО!»

И снова Зигфрид не мог не повиноваться. И снова помимо воли пришлось выполнить чужой приказ.

Руки откинули лакированную крышку. На гранёных боках кристалла блеснула влага. Казалось, Реликвия покрылась испариной в душном ларце. Под толстой прозрачной коркой, усеянной капельками-бисеринками темнела мумифицированные останки. Чёрные Мощи. Источник великой силы для того, кто знает, как ей пользоваться.

Чужеземный колдун, вероятно, знал.

Глаза, удерживавшие Зигфрида в повиновении, на миг отвлеклись. Глаза алчно воззрились на кристалл, притянутые им, как прежде притягивали сами.

Зигфрид почувствовал, как спадает оцепенение. Прежде чем гипнотизирующий взгляд вновь обрёл над ним власть, барон успел понять, что главное сейчас не сопротивляться и не драться, не нападать и не защищаться. Самым главным было не смотреть в эти страшные, высасывающие волю глаза.

Он отвернуться. Шарахнулся обратно к реке. Отдёргивая ларец от тянущейся руки. Выхватывая кристалл из ларца.

Пустой ящик полетел в траву.

Зигфрид с тоской глянул назад. Бежать? Куда? Опять в холодную воду, где ждёт верная смерть. Да и на противоположном берегу, если он каким-то чудом туда доберётся, тоже ведь не будет спасения.

Тогда что? Биться здесь? Голыми руками? С пятью противниками сразу? С врагом, на которого нельзя даже смотреть. Потому что первый же взгляд, брошенный в его сторону, станет поражением.

Мысли порхнули перепуганными сойками. Решение было принято. Всё то же решение. Верное и единственно возможное.

Утопить…

Зигфрид размахнулся, намереваясь зашвырнуть Мощи подальше от берега.

Утопить кристалл! Пока не поздно. Пока не пущены метательные серпы.

Серповидные пластины в барона не полетели. В него было брошено другое. Правда, сам Зигфрид фон Гебердорф не видел, как мелькнула в воздухе маленькая стрелка, похожая на стальной ивовый лист с мелкими зазубринами и с красным шёлковым хвостом, заменяющим древко и оперение.

Едва коснувшись шеи жертвы, зазубренный наконечник коротко блеснул в ночи призрачным колдовским светом. Блеснул и погас.

Зигфрид почувствовал укол сзади, под затылком, там, где череп соединяется с хребтом. И — резкую боль, и — холод заговорённой стали, и — чужую волю, вливающуюся через эту боль и через этот холод.

На кончике неприметной метательной стрелки с матерчатым хвостом крылась не менее сильная магия, чем та, которую излучали глаза-щёлки иноземного колдуна. А потому занесённая уже над водой рука так и не выбросила Реликвию. Парализованное тело замерло у самой реки. Но тело не упало, вовремя поддержанное кем-то. Или чем-то.

Барон стоял неподвижно, тупо глядя, как вода плещется у ног. Из раны в шее не текла кровь — ни капли, ни полкапли. Зато через маленькую дырку самого Зигфрида наполняло то, что не имело к нему никакого отношения.

Отныне он был покорен другому. Более, чем когда-либо, более, чем кому-либо. Покорен во всём.

«Вернись!» — пробилась сквозь острую боль чужая команда.

И Зигфрид вернулся.

«Отдай!»

И он послушно вложил магический кристалл в чужую руку. Не испытывая при этом ни сожаления, ни ярости, ни каких-либо иных чувств.

«Вот так-то лучше!»

«Так лучше», — послушно повторил он чужую мысль.

Своих у него уже не оставалось. Ни одной.

Зигфрид принадлежал хозяину метательной стрелки целиком, со всеми мыслями и всеми будущими поступками. Ибо ни то, ни другое не принадлежало барону. Прежнего барона Зигфрида фон Гебердорфа больше не существовало. Барон Зигфрид фон Гебердорф перестал быть самим собой.

«Чудесно! Теперь посмотрим, кто ты, и на что можешь сгодиться».

Зигфрид не возражал. Не мог. Он был готов к любой службе.

Зазубренное остриё намертво засело в крепкой жилистой шее. Слабый ветерок покачивал лёгкую шёлковую ленту, свисавшую между лопаток, словно поводок от ошейника.

Имам Времени, Хасан-ибн-Шаабахт поднялся с подушек и обошёл дымящуюся жаровню. Густые молочно-белые клубы послушно расступались перед имамом, после чего вновь смыкались за его спиной. Ни одна дымная струйка не смела коснуться Старца Горы. Зато плотное и невесомое белёсое одеяло полностью укрывало женское тело, распростёртое на мягких коврах.

Хасан приблизился к Арине Никейской почти вплотную. Дымная пелена приоткрылась, не выпуская, однако, одурманенную пленницу из своих объятий. Царевна была красива. Вот только красоту эту сильно портила сейчас гримаска глупого щенячьего восторга. Впрочем, любой человек, оказавшийся в уютном мирке гашишных грёз, становится глуп до безобразия. Глуп и совершенно беспомощен. Что-что, а это имам знал хорошо.

На ухоженном лице Арины застыла беспричинная радость несчастного, повредившегося рассудком. Закрытые глаза жмурились от переполнявшего царевну счастья. По губам Арины блуждала блаженная улыбка. Из уголка рта стекала слюна.

Хасан усмехнулся. Ему удалось обрести власть над телом ведьмы. Со временем он подчинит и её разум. Надо только подождать немного — и Арина сама откроет то, что ему нужно. Люди быстро привыкают к дурманному раю и готовы на всё, лишь бы иметь возможность снова и снова туда возвращаться. А чародеи и чародейки — они ведь тоже люди. Знающие и умеющие больше других, но всего лишь люди.

Да, надо только подождать.

А пока тянутся минуты…

Взгляд имама скользнул по подсохшим кровавым пятнам на ковре, по оторванным Тропой копытам, по конскому черепу, валявшемуся возле пленницы. Хасан неодобрительно покачал головой. Он не терпел грязи в этой комнате. Но когда здесь вершится колдовство, прибираться некому. Так что придётся как-нибудь обойтись своими силами.

Имам потянулся к окровавленным останкам. Сначала следовало вышвырнуть их за дверь. Потом — вытянуть из-под царевны заляпанный кровью ковёр, свернуть его и убрать. Положить другой…

Сухая старческая ладонь тронула конскую морду. И в тот же миг Хасан отдёрнул руку.

Только теперь, прикоснувшись к безобидному на первый взгляд куску мёртвой плоти, Хасан почувствовал слабый, тоже умирающий, но вполне ещё ощутимый след чужой магии. Над конём, прыгнувшим на Тропу вслед за Ариной, было сотворена волшба. Судя по всему — боевая. Скорее всего, защитная. Впрочем, какая именно — не важно. Важен сам факт: конь нёс в себе чужую магию. И эти копыта несли. И эта морда. И эта кровь, впитавшаяся в ворс ковра.

Неприятное открытие. Очень неприятное.

Хасан процедил сквозь зубы длинное ругательство. Он сумел провести вокруг пальца никейскую ведьму, но сам при этом проявил непозволительную глупость. Он наивно полагал, что все чуждые магические токи идут от пленницы. Оказалось, нет. Не только от неё оказалось.

Руки имама стремительно вычертили в воздухе колдовской знак. Шевельнулись губы. Колыхнулись клубы белёсого дыма. Он сделал то, что следовало бы сделать с самого начала.

Сильное очищающее заклинание смыло остатки чужой магии с конской плоти и крови, как бурный горный поток смывает грязь с сапог. Но вот успел ли он? Не опоздал ли? В этом у Хасана уверенности не было.

Скверно, ох, до чего же скверно! Копыта и кусок конского черепа, помеченные чужой магией, могли указать путь в его крепость тому, кто наложил чары на коня. И это могло случиться гораздо быстрее, чем докатилась бы до посвящённых волна Силы, открывшей Тропу.

Сумел ли он вовремя оборвать опасную нить? Хасан размышлял недолго. Имам решил не рисковать. Точнее, он выбрал наименьший риск.

Хасан быстро вернулся к жаровне. Воздел руки над кристаллом с Костью. Произнёс Слово. Раньше он не прибегал к этому средству. Но раньше в этом не возникало острой нужды. Теперь же…

Блеснул и пробудился древний артефакт. Ленивые дымные струйки ожили, заметались встревоженными вихрями, а после — распластались по полу, вдавленные в мягкие ковры.

Сокрытая Мощь Кости высвободилась. Высвободилась по-настоящему, как никогда не высвобождалась прежде. Выплеснулась и растеклась по курительной комнате под тихое бормотание имама. Проникла под ковры, под пол, ещё ниже, и ещё дальше, пропитывая башню и всю крепость до самого основания, пронизывая каменные строения незримыми колдовскими нитями, выходя далеко за пределы стен…

Беспамятная пленница, с которой на несколько мгновений схлынула белёсая пелена, заворочалась и застонала. Но очнуться Арина не успела. Хасан завершил новую волшбу прежде, чем никейская царевна пришла в себя.

Успокоившиеся дымные покрова вновь обволокли гречанку. На уста пленницы вернулась безмятежная улыбка.

Хасан вздохнул. Так будет надёжнее. Разбуженная сила Кости укроет крепость от чужой магии. Правда, при этом, она откроется сама. Ещё вернее, ещё явственнее откроется. Любой посвящённый почует магический щит, поставленный над крепостью, скорее, чем проложенную Тропу. Но всё же не сразу почует. А оставаться сейчас без щита имам не желал. Ему не давала покоя чужая магия, крывшаяся в лошадиной морде и копытах. Чужая магия тревожила.

Хасан подошёл к двери. Лёгким мановением руки снял незримые запоры. Вышел из густой белёсой пелены к стражникам, дежурившим снаружи.

— Поднимайте людей! — приказал он даи — начальнику стражи. — Всех — к оружию и на стены. Перекрыть подступы к крепости, завалить тропы. Отправить вниз Жертвующих. Хотя нет, Жертвующих сначала ко мне.

Приказы имама выполнялись быстро и беспрекословно. Как всегда. Стражники загрохотали сапогами по лестнице.

Имам вздохнул. На сердце было неспокойно. А никейская ведьма ещё не готова говорить.

Безумно хотелось играть на зурне.

Войска латинян и татар сплошным потоком изливались из открытого зева Тропы. Отряды выходили на широкую каменистую равнину и упирались в горную гряду.

Дальше дороги не было. Дальше были непроходимые нагромождения скал, отвесные склоны, глубокие ущелья и разломы, растрескавшиеся пики, узкие карнизы, громадные глыбы, нависающие над головой и готовые в любой момент обрушиться вниз. А высоко-высоко, под самыми облаками, виднелась небольшая, но хорошо укреплённая крепость. Каменные стены и несколько башенок. В центре — ещё одна башня, выше прочих, с открытой площадкой наверху.

— Арина там, — уверенно сказал Угрим, глядя на подоблачную цитадель. — Тот, кто её захватил — тоже.

— Только вот добраться туда будет не просто, — прищурил единственный глаз Феодорлих.

Перед вступлением на Тропу Угрим позаботился о союзнике. Сила Чёрной Кости и целительные заклинания, произнесённые над императором, сделали своё дело: Феодорлих достаточно окреп, чтобы самостоятельно сидеть в седле и командовать войсками.

— Эта крепость ещё более неприступна, чем твой Острожец, урус, — присоединился к императору Огадай.

Тимофей молча слушал. В его словах не было необходимости. Чтобы понимать друг друга, разноязыким властителям по-прежнему хватало лишь присутствия толмача. Князь, император, хан и переводчик сейчас держались особняком, поодаль от свиты и прочих воинов, и их разговору никто не мог помешать. Подслушать беседу военачальников тоже не мог никто. Кроме Тимофея.

— Мою крепость неприступной сделала магия, — ответил хану Угрим. — Здесь же всё устроено природой.

— Пусть так, — фыркнул Огадай. — Но разве нам от этого легче? Неужели нельзя было протянуть Тропу поближе к крепости?

— Нельзя, — отрезал Угрим. — Горные стёжки узки, а ущелья — тесны. Там не разместить большой рати. К тому же ближайшие подступы к крепости укрыты магическим щитом, через который не проложить Тёмной Тропы. Хозяин цитадели больше не считает нужным скрывать силу Кости. Впрочем, и нам это тоже ни к чему.

Угрим повернулся к Тимофею. Бросил коротко:

— Кости!

Тимофей вынул из седельной сумы магические кристаллы и протянул их князю. Угрим коснулся каждого и зашептал заклинание. Руки князя-волхва вычертили в воздухе причудливый знак. Затем Угрим протянул ладони к горной крепости. Князь словно оглаживал далёкую цитадель, не прикасаясь к ней.

— Что ты делаешь, колдун? — нахмурился хан.

Угрим ответил лишь после того, как закончил волшбу.

— Теперь крепость закрыта от магии не только изнутри, но и снаружи, — сказал князь. — Теперь из неё не уйти Тёмной Тропой.

— Закрыта? — недоверчиво переспросил Феодорлих. — Снаружи? Такое возможно, князь?

— С двумя Костьми возможно и не такое, ваше величество, — усмехнулся Угрим.

— Великий хан! — от свиты Огадая отделился Бельгутай.

Угрим и Феодорлих замолчали. Огадай недовольно свёл брови, но всё же кивнул, позволяя нойону приблизиться.

Бельгутай подъехал к хану, о чём-то негромко доложил, указав плетью за спины телохранителей-тургаудов.

Приподнявшись в седле, Тимофей увидел несколько человек, окружённых татарскими всадниками. Темнокожие, черноволосые бесермены, закутанные в длинные грязные хламиды, с тряпками, обмотанными вокруг головы, покорно ожидали своей участи. Незнакомцы стояли, сбившись в кучку. Их глаза были прикрыты, а сухие потрескавшиеся губы шевелились. Молятся, надо полагать.

— В чём дело? — насторожился Феодорлих. — Кто это?

Огадай улыбнулся.

— Мои нукеры наткнулись на брошенное селение у подножия гор. Эти люди были там. Они укажут нам дорогу к крепости.

— Укажут? — Феодорлих с сомнением осмотрел пленников.

Угрим тоже недоверчиво покачал головой.

— Укажут-укажут, никуда не денутся, — уверено отозвался Огадай. — А станут упрямиться — прикажу убивать их по одному. Смерть каждого будет медленной и мучительной. Кто-нибудь из пленников, да согласиться помочь. Так бывает почти всегда.

— Почти? — хмыкнул Феодорлих.

Хан брезгливо поджал губы.

— Это не воины, это простые крестьяне, навозные жуки, сброд, тупые скоты, привыкшие выполнять чужую волю. Они даже не пытались сопротивляться, когда их взяли в плен. Так зачем им идти на смерть ради спасения крепости, стены которой их не защитят. Я надеюсь, твой толмач, коназ, — взгляд Огадая скользнул с Угрима на Тимофея, — сумеет понять их речь. А если нет… Что ж, найдутся другие способы задавать вопросы и получать ответы.

Хан как бы невзначай тронул плеть. Угрим промолчал.

— Бельгутай! — Огадай повернулся к своему нойону. — Пусть они подойдут.

Ханская стража расступилась. Раздалась в стороны свита. Конные нукеры плетьми прогнали пленников по живому коридору.

Тимофей с любопытством наблюдал за бесерменами. Зрачки у полонян были расширенными и неподвижными. От страха, что ли?

Вот один осел на колени перед копытами ханского коня. Вот начал опускаться другой. А вот…

Нет, дело вовсе не в страхе!

Откуда в руках полонян появились кинжалы, Тимофей не уследил. Из-за пазух? Рукавов? Поясов? Не понять. Краткий миг — и тонкие обоюдоострые клинки блеснули на солнце, а ещё… Ещё под распахнутыми верхними одеждами открылись белые накидки и красные пояса.

Крысий потрох! Тимофей схватился за меч. Он видел уже эти одежды! Такая же белая фигура бросилась на него, когда он гнался за Ариной.

Первым удар нанёс тот, который склонился к копытам ханского жеребца. Молниеносный двойной взмах — и сухожилия на передних ногах перерезаны. Конь Огадая, с истошным ржанием рухнул на колени. Хан перелетел через голову скакуна и едва успел откатиться в сторону от нового кинжального удара.

Пленники бросились к Угриму, Огадаю и Феодорлиху, словно сорвавшаяся с цепи свора голодных псов. Телохранители хана и императора оказались в момент нападения недостаточно близко, и должным образом отреагировать не сумели. Стража, державшая в руках плети, а не оружие не смогла остановить убийц. Юркие силуэты стремительно поднырнули под лошадьми, проскользнули между конских боков…

Из всех ханских нукеров и нойонов только Бельгутай успел взмахнуть саблей. Голова одного из нападавших, брызжа кровью, покатилась по сухой каменистой почве.

Тимофей тоже вырвал оружие из ножен и опустил меч на череп попавшего под руку бесермена. Клинок рассёк намотанную на темя плотную ткань, сбил злоумышленника с ног. Но остальные уже были у цели. Руки — подняты, кинжалы — занесены… Ещё один миг, ещё полмига…

Столь дерзкого нападения не ожидал никто. Никто, кроме Угрима. Князь-волхв вовремя выкрикнул Слово и сотворил Знак…

Воздух вокруг императора, хана и князя взревел лазоревым пламенем. Стена ударившего из земли колдовского огня встретила и отбросила нападавших. Незримая холодная волна вышибла кинжалы из рук и дух из тел. Остальное довершили нукеры Огадая и рыцари Феодорлиха. Распластанные тела бесермен были изрублены, исколоты и истоптаны в считанные мгновения.

Холодное магическое пламя опало и исчезло так же внезапно, как и возникло, окрасив мутной изморозью камни вокруг.

Огадай уже стоял на ногах. Хан, мрачный, как грозовая туча, подошёл к покалеченному коню. Впрочем, нет, не к покалеченному: ханский конь с подрезанными ногами был мёртв.

«Странно, — подумал Тимофей. — От таких ран лошади не умирают. Разве что…»

Огадай нагнулся, поднял оружие, выпавшее из рук убийцы.

— Осторожнее с кинжалом, хан, — предупредил Угрим. — Клинок отравлен.

Тимофей разглядел небольшие бороздки вдоль длинного лезвия. Очень удобно, чтобы наносить яд.

Огадай выплюнул невнятное ругательство.

— Кто бы мог подумать, что какие-то крестьяне решаться на такое?! — глухо пробормотал хан.

— Это не крестьяне, — покачал головой Угрим. — Крестьяне не пользуются отравленными стилетами. И в брошенных селениях при появлении врага они не остаются. Да и проводники не обнаруживаются так кстати. Как только в них возникает нужда…

Огадай раздосадовано пнул безжизненное тело.

— Тогда кто они? — процедил хан. — Кто эти проклятые оборотни-чотгоры?

— Это не оборотни, — пожал плечами Угрим. — Люди, обычные люди. Просто одурманенные и подвластные чужой воле. Такие часто делают выбор не в пользу жизни. Такие готовы идти на смерть.

Спешился и подошёл к одному из мертвецов Феодорлих. Сапог императора откинул край грязной пыльной накидки. Феодорлиха интересовало то, что было под ней.

— Белая одежда, красный пояс, — задумчиво проговорил император. — Цвета невинности и крови…

Вообще-то, на взгляд Тимофея, всё тело растерзанного бесермена было сейчас сплошным кровавым месивом. А невинностью тут и не пахло.

— Ассасины, — после недолгой паузы сказал император. Твёрдо сказал, уверенно.

Тимофей нахмурился. Во время былых странствий по чужбине ему не раз доводилось слышать о коварных и безжалостных убийцах, наводивших страх на Палестину и на дворы европейских государей. Доходившие до него слухи были противоречивыми, смутными и жуткими. Слухи мало походили на правду, и прежде Тимофей им не верил. Как выяснилось, напрасно.

— Нас приветствует в своих владениях Старец Горы, — продолжал Феодорлих, — владыка низаритского царства и гроссмейстер ордена убийц…

— И умелый чародей, к тому же, — невозмутимо добавил Угрим.

Феодорлих поднял глаза на горную крепость.

— Вот, значит, чей замок нам придётся брать штурмом, князь…

— Я не обещал лёгких побед, ваше величество, — криво усмехнулся волхв.

Огадай долго и пристально смотрел из-под ладони на далёкую цитадель. Затем выдохнул:

— Должен же быть какой-то путь наверх!

— Все пути, наверняка, уже погребены под обвалами, а тайные тропки, изобилующие ловушками, нам не подойдут, — ответил Угрим. — Нужно пробивать свою дорогу, пригодную для большого войска.

Сухой звук лопнувшего камня. Протяжное, раскатистое эхо по окрестным ущельям…

Скальный навес у самого основания вспорола извилистая трещина. Каменная громада покачнулась. С оглушительным грохотом, пробуждая новое эхо, повалились глыбы размером с башню. Всесокрушающей лавиной осыпались с крутых склонов валуны и щебёнка. Плотное облако пыли, казалось, поднялось до самого неба.

Эхо стихло, пыль рассеялась. Пала очередная преграда на пути к горному замку.

Кнехты Феодорлиха и воины Огадая довершали работу, начатую ищерским князем. Копошившиеся среди камней человеческие фигурки, будто муравьи, расчищали дорогу там, где только что нависала над головами скалистая стена. Латиняне и степняки, сменяя друг друга, разбирали малые завалы и пробивали проходы в больших.

Готово… Люди расступились, пропуская Угрима. Тимофей прошёл вслед за князем. Неподалёку в окружении телохранителей шагали германский император и татарский хан. Ехать верхом по ненадёжным каменным осыпям было небезопасно, а потому передовой отряд поднимался к ассасинской крепости пешком. Навьюченных снаряжением и припасами лошадей, вели в поводу.

Тимофей нёс нетяжелую суму, в которой постукивали друг о друга два магических кристалла — две Кощеевых руки в гранёной оправе. Оттуда, из этой самой сумы, Угрим и черпал сейчас силу. А колдовской силушки требовалось немало. Рубить камень, сдвигать неподъёмные валуны и опрокидывать скалы — нелёгкое дело даже для могущественного чародея.

Вот, опять… Губы Угрима шепчут заклинание. Лицо — напряжённо и сосредоточено. Взмах рук. Ладони князя мелькают в воздухе, изгибаясь под разными углами. И стремительное движение княжеских дланей вновь крушит несокрушимую, казалось бы, твердь.

Треск, грохот, брызги сколотого камня. Очередная скала грузно валится в сторону, открывая путь. Князь отступает, вбирает новую силу. А в пробитый проход уже устремляются люди. Этот участок дороги они расчистят за несколько минут без всякой магии.

Тимофей оглянулся. Позади осталась широкая тропа. И какая тропа! Тропища! Целый тракт, тянущийся от самого основания гор. Этот ровный подъём вполне годился для продвижения татарско-латинянского войска. Оно и двигалось.

На пробитую в скалах дорогу вступали всё новые и новые отряды. Людская река текла вверх по только что проложенному руслу. Из задних рядов уже подтягивали осадные щиты и лестницы. Длинные массивные лестницы, изготовленные под стенами Острожца, теперь были укорочены и облегчены, но для штурма горной крепости они хорошо подходили.

Последнее ущелье, над которым высилась цитадель, оказалось неестественно прямым, глубоким поначалу, но с резко поднимающимся вверх дном. Ущелье вело прямиком к крепостным воротам. Узкий проход перегораживали завалы, ощетинившиеся кольями рогаток. Но что значат груды камней и заострённые жерди для чародея, уже развалившего столько скал?!

Угрим поднялся на небольшую возвышенность у входа в ущелье и остановился.

— Что-то не так, княже? — насторожился Тимофей.

— Чёрная Кость, — хмуро отозвался князь-волхв. — Сила Кости закрывает крепость и струится по дну ущелья. От моей волшбы теперь будет мало проку.

— У вас тоже есть Кость, князь… — Тимофей оглянулся. Он и не заметил, как сзади подошёл Феодорлих.

Огадай тоже стоял рядом, внимательно прислушиваясь к разговору.

— У тебя целых две Кости, урус! — добавил хан, указав на суму Тимофея.

Угрим кивнул:

— Да, но обороняться всегда проще, чем нападать. Любая атака требует больших затрат сил, нежели защита. Магическая атака — не исключение. Здесь, — князь указал на ущелье, — человеческие руки расчистят дорогу быстрее, чем моё колдовство.

Феодорлих поморщился:

— А если Старец Горы нанесёт удар?

— Тогда мы узнаем, на что он способен и чего от него можно ожидать, — невозмутимо ответил Угрим.

Первыми в ущелье вступили щитоносцы с осадными щитами-павезами. Следом двигались лучники Огадая и арбалетчики Феодорлиха. За ними нестройными рядами шли кнехты и степняки, которым надлежало разбирать завалы.

Было видно, как на стенах засуетились защитники. Между крепостными зубцами замелькали белые плащи и накидки, наброшенные поверх лёгких доспехов. У бойниц становились лучники.

Тимофей из-за плеча князя наблюдал за вражеской твердыней. Вражеской?.. В голове заворошились мутные какие-то мысли. Совсем недавно они стояли вот так же, бок о бок, на стенах Острожца и отбивали штурм чужаков, вступивших на ищерские земли. Теперь вот штурмуют сами. Чужую крепость, на чужой земле. Как всё меняется. И как быстро происходят перемены. А вот в лучшую ли сторону?

И в правильную ли?

— Тебя что-то смущает, Тимофей, — негромко произнёс Угрим.

Видеть он сейчас, конечно же, ничего не мог: Угрим даже не повернул головы. Но князь-волхв верно почувствовал его настроение. А может, не только настроение. Может, мысли тоже.

Тимофей не ответил.

— Мой тебе совет: гони прочь любые сомнения, пока они тебя не сгубили. Ты обещал мне служить во всём, и обратной дороги у тебя нет.

— Да, княже, — склонил голову Тимофей.

Об обратной дороге он, в общем-то, и не помышлял. Обратной дороги ему не нужно. Наверное, не нужно.

Щитоносцы уже перебрались через один завал, миновали второй, вскарабкались на третий. Там, у рогаток на гребне, и остановились. Под прикрытием павез выстроились стрелки, готовые остановить вылазку врага. Щитоносцы и стрелки ждали. Воины за их спинами валили рогатки и растаскивали камни.

Вот разобран первый завал. А вот и второй — наполовину…

Работа шла споро, и щитоносцы двинулись дальше. Стрелки не отставали. В ущелье входили новые группки татар и латинянских кнехтов. Завалы таяли, будто снежные сугробы под мартовским солнцем.

Первая линия осаждающих приблизилась к крепости на расстояние выстрела. Лучники и арбалетчики дали залп.

Стрелы достигли стен уже на излёте. Из-за бойниц ответили. Вражеские стрелы упали на камни у ног щитоносцев, слабо клюнули в павезы. Всё-таки для настоящей перестрелки нужно было ещё немного сократить дистанцию.

Разобран третий завал. Стена щитоносцев вновь сдвинулась с места.

На высокой башне за крепостной стеной появилась одинокая фигура. Длинные развевающиеся одежды, воздетые кверху руки. Большего издали не разглядеть. Но и так понятно: колдун! Вражий чародей это!

Фигура резко опустила руки.

Стены ущелья вздрогнули, словно стряхивая сон. И не только сон…

— Крысий потрох! — только и успел вымолвить Тимофей.

Ни одна из пущенных в крепость стрел не долетела до башни.

А с крутых склонов покатились многопудовые валуны. Одни глыбы увлекали за собой другие. Лавина множила сама себя…

— Княже! — Тимофей повернулся к Угриму.

Угрим вскинул руки. Выплюнув заклинание, с силой ткнул вверх и в стороны растопыренными пальцами…

Верхние склоны ущелья, с которых низвергался каменный поток, раздвинулись. Лавина, пойманная в падении и впечатанная в скальную породу, остановилась, зависла выступающим карнизом…

Большая часть лавины, но, увы, не вся. Некоторые глыбы всё же проскочили между пальцев Угрима. Обрушились на щитоносцев и стрелков, на копошившихся у завалов воинов. Крупные валуны смяли передние линии, и разметали тех, кто был позади. Камни помельче ударили, словно пращевые снаряды, взорвались под ногами осаждающих, будто татарские громовые шары. Осколки битого щебня засыпали уцелевших.

Ущелье перегородили новые завалы — теперь уже вперемежку с трупами.

— Прекрасно! — усмехнулся Угрим.

— Чему ты радуешься, урус? — прорычал Огадай.

— Враг первым показал нам свою силу, — пояснил князь. — Вернее, лишь часть её, но и это уже немало. Теперь обвалы нам не страшны. На стенах ущелья стоит надёжная крепь.

Хан недовольно фыркнул:

— А если горный старик использует другое колдовство?

— Он непременно сделает это, — улыбка не сходила с уст князя-волхва. — И тем самым откроется ещё больше. Над крепостью стоит магическая защита, и чем ближе к стенам, тем она крепче. Однако каждый удар чародея из-за стен приоткрывает суть этой защиты.

— И губит сотни воинов, — поджал губы Феодорлих. — Не ваших воинов, прошу заметить, князь.

Единственный глаз императора горел злым огнём.

— Нет побед без потерь, — негромко, но отчётливо произнёс Угрим. — Иногда, побеждает не тот, кто бьёт первым, а тот, кто умеет выжидать. Чтобы справиться с чужим колдовством, я должен знать возможности противостоящего мне чародея.

— И скольких жизней будет стоить это знание? — спросил Феодорлих.

— А во сколько жизней вы оцениваете своё бессмертие, ваше величество?

Император умолк.

— Если бы я мог брать крепости и повергать чужие армии при помощи одной только магии, я не стал бы предлагать вам союза, — сухо подвёл итог Угрим. — Если бы я мог, я обошёлся бы без ваших воинов.

Несколько секунд стояла напряжённая тишина. Князь бесстрастно смотрел в глаза союзников.

— Ладно, хватит спорить! — первым заговорил Огадай. — Слова сейчас ничего не значат. Сейчас важны дела. Нужно подступить к крепости.

— Подступить — и что дальше? — буркнул Феодорлих. — У нас нет осадных машин. А как без них открыть крепостные ворота, если в этом ущелье немного проку от магии князя?

— Ворота можно разбить и без помощи магии, — заметил Огадай.

— Разбить ворота? — император смерил хана недоверчивым взглядом. — Без магии? И какая же сила это сделает?

— Та сила, которая лишила тебя глаза, — усмехнулся хан.

Феодорлих яростно блеснул уцелевшим оком, но промолчал.

— У меня хватит громового порошка, чтобы взломать любые ворота, — объявил Огадай.

Тимофей покосился на Угрима. Понимающая усмешка скользнула по губам князя. Догадаться, для каких именно ворот татары приготовили своё огненное зелье, было нетрудно. Для Острожецких, конечно же. Но теперь запасы степняков будут использованы иначе.

Отряды латинян и татар снова входили в ущелье. Шли тем же порядком: щитоносцы и стрелки впереди, сзади сотни рук разбирают завалы.

Угрим не отводил глаз от крепости. Феодорлих и Огадай в окружении молчаливых телохранителей стояли неподалёку. И император, и хан напряжённо наблюдали за продвижением своих отрядов.

В ущелье ничего не происходило. Слишком долго ничего не происходило. Подозрительно долго.

Защитники крепости снова позволили вражеским стрелкам приблизиться к стенам. Тучи стрел обрушились на боевые площадки. На этот раз из цитадели не отвечали. На стенах вообще не было видно никакого движения. Ассасинский чародей тоже не показывался на своей башне.

— Что происходит, княже? — вполголоса спросил Тимофей.

— Бесерменский колдун не хочет открывать свои секреты прежде времени, — ответил Угрим. — Колдун выжидает. Он будет ждать, сколько сможет.

— Чего ждать-то?

— Я бы на его месте заманил в ловушку побольше народа.

— В ловушку? — нахмурился Тимофей.

— Ну да. Ты ещё не понял, что ущелье — это ловушка и есть?

Удивительно всё же, насколько спокойно говорил Угрим о подобных вещах.

Время шло. В крепость летели стрелы. В завалах появлялись и ширились проходы. Вот уже разобрана последняя груда камней. Вот степняки под прикрытием латинян катят по расчищенной дороге большие железные горшки, каждый размером с бочку. Толстые фитили, словно хвосты волочатся по камням. А вот кнехты вносят в ущелье штурмовые лестницы — на тот случай, если ворота всё же выстоят после взрыва.

И никто не мешает…

— А может, в крепости уже и нет никого? — предположил Тимофей. — Может, бесерменский колдун ушёл тайным ходом и увёл своих людей?

— Никуда он не ушёл, — отозвался Угрим. — Эту крепость защищает Сила Кости. Никакой чародей такую Силу не бросит.

Строй стрелков и щитоносцев расступился. Татары подкатили железные бочки к воротам. Первый сосуд с огненным зельем уткнулся округлым боком в широкие створки.

Феодорлих и Огадай сыпали командами. Ущелье заполнялось людьми. Отряды, готовые к штурму, плотными рядами двигались по каменной теснине.

«Ущелье — это ловушка и есть», — так, кажется, сказал Угрим.

Татары привалили к воротам вторую бочку. А вот уже и третью… почти привалили…

— Княже, вон он! — Тимофей заметил вражеского чародея.

Колдун появился на той же башне за стенами. Поднялся во весь рост, не таясь за каменными зубцами.

Лучники и арбалетчики ударили по башне. Но невидимый защитный кокон надёжно оберегал ассасинского чародея от вражеских стрел. Словно ветер неистовой силы отбрасил от него оперённую смерть.

На этот раз горный старец не воздевал рук над головой. Он простёр их перед собой, словно указывая путь. Кому? Чему?

Чему… Всё-таки чему. Тимофей увидел, как сквозь глухую каменную кладку лишённой бойниц башни просочились дымные струйки. Едва различимые поначалу, они быстро густели, тяжелели…

Плотный, белёсый дым не поднимался вверх и не рассеивался. Едва перевалив через зубцы внешних стен, он опустился к подножию крепости, растёкся перед запертыми воротами, накрыл татар, кативших железные бочки.

Кто-то истошно закричал. Кто? Почему? Густая молочная пелена заглушала звуки и мешала разглядеть, что происходит. А дым всё истекал и истекал из крепости в ущелье. Дым ложился на каменистое дно клубящимся покрывалом, струился вниз, быстро заполняя пространство между скалистыми стенами.

— Князь! — встревожился Феодорлих. — Что за варево льёт Старец Горы?

— Ещё не знаю, — нахмурился Угрим, — Но думаю, ничего хорошего оно нам не несёт. Уводите своих воинов из ущелья, ваше величество. Уводите поскорее, если не хотите их потерять. И ты, Огадай, тоже. А впрочем…

Угрим безнадёжно махнул рукой.

— Впрочем, поздно уже.

В каменной теснине словно бушевал призрачный горный поток. По дну ущелья текла стремительная и бесшумная молочная река. Тяжёлый дым накатывал волна за волной и захлёстывал любого, кто оказывался на пути.

— Назад! — велел Огадай.

Дрогнула, сломалась, попятилась и исчезла в дыму стена щитоносцев.

— Трубить отход! — приказал Феодорлих.

С головой накрыло стрелков.

Гулко ухнули татарские барабаны, взревели боевые рога латинян. Однако Угрим был прав: поздно. Слишком поздно…

Уже достало тех, кто был сзади. Кто нёс лестницы. И кто шёл за теми, кто нёс лестницы.

Из дымных бурунов и водоворотов доносились глухие — будто сквозь вату — вопли несчастных. Люди кричали дико, не помня себя и не осознавая мира вокруг. Так кричат безумцы, наяву попавшие в ужаснейший из своих кошмаров.

Бесстрастное эхо множило и усиливало искажённые звуки.

Воины, которых ещё не коснулась волшба ассасинского старца, спешно отступали из ущелья. Хотя какое там отступали — бежали в беспорядке! Вот только дымный поток двигался быстрее людей, и спасения от него не было.

Первые белёсые струйки-щупальца уже тянулись к горловине ущелья. За разрозненными извилистыми потёками надвигался сплошной клубящийся вал. Ворота и подножия стен цитадели были полностью скрыты от глаз. Дно ущелья — тоже. Однако иноземный маг не унимался. Колдовство продолжалось. Из крепости всё лилось и лилось. Бурлящая дымная пелена приближалась.

«Крысий потрох, да что же это такое-то, а?!» — гадал Тимофей. Угрим, защищая Острожец, двигал на врага земляную насыпь, утыканную кольями, но какую пакость гонит на них сейчас бесерменский чародей?

А молочно-белые клубы вот-вот должны были выплеснуться из ущелья. В матовой мути метались, натыкаясь друг на друга, размытые тени. Нет, не просто метались! Тимофей пригляделся… прислушался к приглушённому звону стали.

Да, так и есть! Воины Феодорлиха и Огадая сражались в дыму друг с другом! Латинянин рубил степняка. И степняк латинянина. И латинянин латинянина. И степняк степняка. В ущелье шла битва безумцев, в которой каждый стремился сразить каждого.

— Что там происходит, урус?! — на этот раз не выдержал Огадай. — Что это за яд?! Что за отрава такая?! Ты можешь ответить, наконец, коназ?!

— Могу, — Угрим стоял, подняв руки и выставив перед собой ладони. Пальцы князя чуть шевелились, словно ощупывая приближающуюся белёсую волну. Голос князя-волхва был спокоен. — Теперь могу. Это дурман, настоянный на сильной магии. Дурман, лишающий человека воли и ясности рассудка.

— И что? — взъярился хан. — Что же ты медлишь, колдун?

Ответить Угрим не успел.

Вот оно! Дымный поток хлынул из ущелья. Но вырвавшийся из теснины клубящийся вал вдруг вздыбился, наткнувшись на невидимую преграду. Хотя, не на такую уж и невидимую. Белёсую волну сдерживала тонкая, но вполне различимая мутная плёнка цвета молочной пенки.

Угрим хрипло шептал защитные заклинания.

Всё новые и новые клубы тяжёлого дыма накатывали из ущелья.

Остановленная волшбой князя волна поднималась, росла.

Выше, выше…

Выше каменной лавины, впечатанной в стены ущелья, выше скалистых отвесов на раздвинутой верхней кромке. Выше стен горной цитадели, выше башни бесерменского колдуна.

Тимофей понял: он стал свидетелем ещё одного магического поединка. Ассасинский старец бросал из крепости густые дымные клочья, Угрим противостоял им. Белёсый гребень пышной шапкой нависал над горловиной ущелья и легонько покачивался, словно делая выбор: в какую сторону пасть.

Но чем выше поднимался дым, тем больше власти над ним обретал князь-волхв. В конце концов, настал момент, когда Угриму удалось отклонить взрастающую дымную массу обратно к крепости. Клубящаяся волна колыхнулась туда-сюда, но поддалась-таки магии ищерского волхва, изогнулась коромыслом, а затем по высокой дуге, почти касаясь облаков, сама похожая на диковинную облачную радугу, устремилась обратно.

Молочный гребень размазался по небесной синеве, расплылся и раздался вширь, поплыл над ущельем, постепенно наползая на горную цитадель.

Ещё немного — и белёсые клубы накроют крепость, их же и испустившую. Ещё немного и…

Нет, не накрыли.

Колдун на башне резко опустил руки.

Дымная туча опала, так и не достигнув крепостных стен. На миг смешалась с пеленой на дне ущелья. Колдовские клубы заполнили скалистую теснину до краёв, а ещё пару мгновений спустя, дым ушёл в камни. Просочился сквозь, канул под. Весь, без остатка. Словно и не было его тут.

А на камнях лежали люди. Как входили в ущелье плотными рядами — так теперь и лежали. Вповалку, друг на друге, в лужах крови. На осадных щитах и на брошенных штурмовых лестницах.

Полегли все. Татары, латиняне. Простые стрелки и знатные нукеры, безгербовые кнехты и благородные рыцари. Победителей в битве безумцев, вдохнувших дымного дурмана, не оказалось. А если и были таковые, то они уже покончили с собой.

В живых не осталось никого.

Тимофей поразился, насколько тихо вдруг стало вокруг. Почти как на Тёмной Тропе. Словно колдовской дым, сгинув без следа, унёс с собой все звуки.

Над ущельем стояла поистине кладбищенская тишина.

Тихо было и перед входом в ущелье.

Этот бой тоже выиграл горный старец. Возможно, он при этом открыл свою силу больше, чем следовало бы, возможно, он обрёк себя на поражение, но этот бой, всё же, остался за ним.

— Если шаман горы заставил наших воинов убивать друг друга, на что же тогда будут способны его богатуры? — мрачно произнёс Огадай.

Этот вопрос не требовал ответа. И Угрим отвечать на него не стал. Угрим заговорил о другом.

— Хан, — обратился он к Огадаю, — В колчанах твоих воинов есть зажигательные стрелы. Пусть лучники вытащат их.

— Что вы задумали, князь? — встрепенулся Феодорлих.

— У крепостных ворот уже лежит громовой порошок, — объяснил Угрим. — Его нужно поджечь.

— Стрелами? — удивился император.

— Если стрел много — это будет надёжнее, чем снова гнать по ущелью людей.

Конечно, у ханских воинов стрел немало, вот только…

— Лучникам нужно приблизиться на расстояние выстрела, — с сомнением проговорил Огадай — Для этого им всё равно придётся вступить в ущелье.

— Не придётся, — мотнул головой Угрим. — Стрелы полетят отсюда.

— Но…

— Я помогу им. Они долетят.

— А как же защита против чужой магии? — нахмурившись, спросил Феодорлих.

— Защитный барьер поставлен в ущелье, — ответил Угрим. — Над ущельем его нет.

Хан и император переглянулись. Тимофей улыбнулся. А ведь князь дело говорит! Дурманящий дым, поднятый над скалами, беспрепятственно достиг крепости. Ну, почти достиг… Ассасинскому колдуну пришлось уничтожить своё порождение. А татарские стрелы — это не дым. Они не будут столь же послушны чародею-бесермену.

— А если Старец Горы, всё же, остановит стрелы? — пробормотал Феодорлих.

— Всё не остановит, — убеждённо сказал Угрим. — Когда Михель метал в Острожец греческий огонь, я пропустил несколько снарядов. А ведь стрел будет больше, и лететь они будут чаще.

Император возражать не стал.

Вот где в полной мере пригодилась великолепная выучка татарских стрелков. Грянул раскатистый удар сигнального барабана. И в тот же миг последовал дружный залп.

Зазвенели тетивы тугих татарских номо.

И ещё — залп.

Сотни горящих стрел с устрашающим гудением взвились в небо.

И ещё…

Ещё, ещё… Лучники, выстроенные плотными рядами, пускали стрелы почти без перерыва.

Огненный рой, другой, третий… пятый… Стрелы поднялись над ущельем, а в следующее мгновение…

Угрим размахнулся, словно метая с обеих рук невидимые дротики.

Зажигательные стрелы, повинуясь воле волхва, устремились к крепости. Растянутый огненный шлейф понёсся над скалами, целя…

В башню! В колдуна на башне! Тимофей растерянно покосился на князя. Уговор ведь был о воротах… Так какой смысл поджигать чародейскую башню? Всё равно ведь ничего не выйдет.

Вон, асассинский чародей уже творит защитную волшбу. И притом весьма действенную: первые стрелы гасли прямо в воздухе, исчезали с глаз долой, даже не долетев до внешних стен. Зато хвост огненного шлейфа…

Угрим резко опустил вниз правую руку и десятка три-четыре стрел, летевших сзади, поднырнули под незримый колдовской щит, промелькнули в воздухе с невероятной скоростью.

Так вот в чём крылась князева хитрость! Бесермен, закрывавший магией себя и верхние боевые площадки стен, уже не успевал поставить защиту у ворот. И…

И горящие стрелы бились в арку, отскакивали от мощной кладки, втыкались в воротные створки, падали на камни. И на сосуды с заморским громовым порошком. Стрелы сыпались густо, искры и огненные брызги летели во все стороны.

Это продолжалось всего пару мгновений, не больше. А потом…

Тимофей не знал, что произошло потом: попала ли искра на фитиль или тяжёлый гранёный наконечник татарской стрелы, подстёгнутой магией ищерского князя, попросту пробил железную бочку с громовым порошком.

Он лишь увидел яркую вспышку. И услышал гром, порождённый не небом.

И тут же — ещё вспышка. И новый раскат. И опять, и снова… Вздрогнула надвратная башня цитадели. По ущелью покатился грохот, многократно усиленный эхом.

Когда дым рассеялся и пыль осела, стало ясно: всё получилось. Правая створка ворот была сорвана и отброшена вглубь арки. Исковерканная левая едва держалась на петлях. Глубокая трещина протянулась от арочного свода до сколотых зубцов надвратной башни.

— Хан? Император? — Угрим окинул взглядом лица союзников. — Ворота открыты. Теперь остаётся только войти в них.

О том, что до ворот ещё нужно добраться, князь упоминать не стал.

Наступившую было тишину вновь разорвали бой барабанов, рёв рогов и разноязыкие команды. На этот раз Феодорлих двинул вперёд фламандцев, швейцарцев и генуэзцев. Ровный строй, ощетинившийся пиками, топорами на длинных рукоятях и боевыми цепами медленно, но неумолимо приближался к разбитым воротам.

За плотными шеренгами передовых отрядов следовали лучники Огадая и немецкие арбалетчики. Стрелки следили за стенами, готовые в любой момент прикрыть имперскую пехоту. Спешившиеся рыцари и татарские нукеры наступали второй волной.

Воротная арка темнела приоткрытым зевом. Дымились разбитые створки. Защитники на стены не поднимались. Даже бесерменский чародей куда-то исчез со своей башни. Что он задумал на этот раз? Чем занят?

Горная цитадель казалась обезлюдевшей и оттого выглядела особенно зловеще.

Но рога выли и стучали барабаны. Командиры гнали людей к крепости по трупам тех, кто уже пытался пройти этот путь прежде. Стена пик и алебард подползала к каменной стене. Передние ряды уже приблизились на расстояние прицельного выстрела.

Но никто не стрелял. И никто на этот раз не творил боевую волшбу. Пока…

Опять какая-то ловушка? Тимофей покосился на Угрима. Князь, прищурившись, смотрел на стены.

Крепость и передовую линию штурмующих разделяло уже шагов триста, не больше.

И — ничего.

Двести шагов.

И по-прежнему — ни одной живой души на стенах.

— Да куда же они все подевались-то? — пробормотал Тимофей.

Угрим молчал.

Сто шагов…

И — вой! Дикий, многоголосый, яростный. Заглушающий барабаны и трубы.

И — визг, и вопли.

Под чудовищным напором слетела с петель расколотая воротная створка. Крепость выплеснула из тёмного прохода арки своих защитников. Пространство между стенами и латинянской пехотой заполонили белые фигуры, опоясанные красным. Вооружённые саблями и короткими копьями, облачённые в лёгкие доспехи, а то и вовсе не прикрытые бронёй, ассасины с ходу бросались в рукопашную.

Стрелки — и лучники Огадая, и арбалетчики Феодорлиха — вдруг оказались не у дел. Разить врага через головы впередиидущих можно только если противник находится на стенах или на изрядном удалении. Сейчас же вести эффективную навесную стрельбу было никак невозможно. А расступиться, чтобы позволить стрелкам возможность сделать залп в упор, копейщики и алебардщики тоже не могли. Попросту не успевали.

Вылазка была стремительной и отчаянной. Первый натиск латиняне выдержали лишь потому, что сумели сохранить строй. Но из разбитых ворот выбегали всё новые и новые бесермены. Беснующаяся, вопящая толпа яростно наседала. Толпа билась о живую стену, словно волна о скалу, но не откатывалась обратно и не отступала ни на шаг.

Безумцы в белом, как показалось Тимофею, искали не столько боя, сколько смерти. Неустрашимые и иступленные, они лезли прямо на заточенную сталь. Одни бросались на пики и, сгребая руками смертоносные наконечники, падали, пронзённые. А, падая сами — пригибали к земле и вражеское оружие. Другие подставляли головы под алебарды и боевые цепы, стараясь своим весом свалить противников с ног и взломать плотный строй. Третьи карабкались по трупам, чтобы нанести смертельный удар.

Длинные пики вязли в месиве тел, тяжёлые топоры, палицы и кистени на длинных древках не успевали подниматься и опускаться. Зато лёгкие копья и изогнутые ассасинские сабли били быстро, часто, точно.

Линия имперцев прогнулась, сломалась в двух, нет — уже в трёх… в четырёх местах. Белые фигурки бросались в бреши, просачивались сквозь первые ряды и сражались уже в глубине латинянского строя. Строй мешался, ломался… Пикинёры и алебардщики хватались за короткие мечи и кинжалы, резались с врагом насмерть, бились голыми руками.

Под стенами цитадели росли завалы из мертвецов и раненых, кровь текла рекой, а крепость всё извергала и извергала новых безумцев.

— Неужели бесерменский колдун гонит за стены всю свою рать?! — пробормотал Тимофей.

— Похоже на то, — хмуро отозвался Угрим. — Очень похоже…

Феодорлих и Огадай уже бросили в бой свои лучшие отряды. Отборные рыцари и нукеры (и те и другие, конечно же, спешенные: коннице по ущелью не проехать) раздвинули стрелков, прошли сквозь смешанные ряды авангарда, вклинились в толпу ассасинских воинов, рассекли её на части, разделили, развалили, оттеснили.

Латиняне и степняки с новой силой навалились на противника, двинулись дальше, прорубая путь к воротам, вдавливая защитников обратно в крепость. Но и сейчас каждый шаг к цитадели давался великим трудом и большой кровью.

Трупы у подножия стен ложились всё плотнее. А белые бесермены сражались с прежней яростью. Хотя какие там белые! Теперь не только пояса ассасинов, но и их одежды были окрашены в красное. Цвета невинности больше не нёс на себе никто. Всюду сплошь был только цвет крови. Яркой, свежей, блестящей.

Наконец, наступил момент, когда Тимофей понял: крепость больше не выплёскивает вовне новых воинов. Силы обороняющихся таяли. Силы, но не исступление.

Последняя, самая отчаянная сеча вскипела в воротах. Здесь в тесном проходе вынуждены были остановиться даже лучшие воины Феодорлиха и Огадая. Мертвецами оказалась завалена добрая половина арки. Ещё немного — и вся она будет забита трупами под самые своды. И какой тогда, спрашивается, прок во взломанных воротах? Хотя с другой стороны… Какой прок в крепости, защитники которой заложили ворота собственными телами и уже не могут удерживать стен?

— Чего добивается этот горный старик? — никак не мог взять в толк Тимофей. — Если все его воины полягут сейчас у ворот, кто будет оборонять цитадель дальше?

— Никто не будет, — задумчиво пробормотал князь. — Старик не надеется отбить этот штурм. Он посылает своих ратников на смерть для того лишь, чтобы задержать нас.

— Зачем?!

Угрим не ответил. Князь-волхв прикрыл веки, сосредоточенно прислушиваясь к чему-то, слышимому лишь ему одному. И это, явно, были не звуки боя.

Угрим вдруг изменился в лице.

— Что случилось, княже? — встревожился Тимофей.

— Магическая защита! — князь широко распахнул глаза. — Она слабеет! С крепости снимают колдовской щит…

— Что?! — не поверил Тимофей.

— Бесерменскому магу для чего-то понадобилась сила Кости. Вся сила. Для чего-то иного.

— Но ведь… Уйти Тёмной Тропой он не сможет. Ты говорил…

— Сам нет. Но с помощью Арины — кто знает. Если она захочет помочь.

Угрим тряхнул головой.

— Ступай за мной, Тимофей. Понесёшь Кости. В драку не ввязывайся и не вздумай отстать.

Дожидаться его ответа князь не стал.

— С дороги! — Угрим ринулся вперёд. — Все с дороги!

Тимофей, подхватил суму с магическими кристаллами и устремился за ним.

— Князь! — вскричал где-то за спиной Феодорлих.

— Урус! Куда?! — донёсся сзади оклик Огадая.

— Прочь с дороги! — зычный голос князя-волхва звучал громко и страшно.

Перед ними расступались. От них шарахались. Им освобождали путь. То ли хватало крика Угрима, то ли князь раздвигал плотные ряды ещё и каким-то неприметным волховством.

Перед глазами маячил горб под алым княжеским корзно. Тимофей, вперив в него взгляд, бежал по трупам и скользким от крови камням. Пока не отставал. Странно было только, как он до сих пор не переломал ноги. Наверное, всё-таки, дорогу им прокладывала лёгкая волшба. Она же и оберегала от мелких неприятностей.

Однако под крепостными стенами, где кипела битва, и где некуда было ни ступить, ни отступить, Угриму пришлось колдовать по-настоящему. И ничто ему в этом не воспрепятствовало. Похоже, от укрывавшего крепость магического щита, в самом деле, мало что осталось.

Губы князя-волхва выплюнули боевое заклинание. Руки разрубили воздух. То невидимое и неведомое, что шло от его рук, обрушилось на воинов, не сумевших убраться с пути.

Людей кромсало и расшвыривало. Живых, мёртвых. Латинян, татар… Вверх и в стороны летели брызги крови, осколки разбитого камня, куски металла и человеческой плоти. Князь продвигался вперёд, не считаясь с потерями.

Тимофей, стиснув зубы, шёл следом. Отчего-то два кристалла с Чёрными Костьми, вдруг показались ему тяжёлыми. Захотелось остановиться, бросить самоцветы, повернуться и уйти из кровавой мясорубки. Но — нельзя. Но — поздно. Коли уж взялся за гуж, коли поклялся князю повиноваться во всём…

Тимофей не отставал.

Вот и пробит проход сквозь плотный строй латинянско-татарской пехоты. А вот рассечён, разрублен, размётан и разбросан вал из человеческих тел. И сражавшиеся на гребне вала люди.

К Угриму ринулись ассасины — красные и мокрые, будто вылезшие из кровавой купели. Удар колдовского клинка снёс и забросил за крепостную стену пяток бесерменских голов.

А вот и ворота! А в воротах — трупы стеной. Виден лишь небольшой просвет под самыми сводами арки. Но и там, скрючившись в три погибели, лёжа и на четвереньках, отбиваются безумцы горного старца.

Угрим не остановился и не замедлил шага. Князь выбросил перед собой кулаки. Словно отпихивая что-то.

В полумраке воротной арки тускло полыхнуло. Что-то жёлтое, едва приметное. Но это что-то оказалось посильнее татарских громовых шаров. Завал из мёртвых человеческих тел вместе с живыми ратниками — защищающими и штурмующими крепость — вышвырнуло на крепостной двор. Смяло и смешало. Мёртвую плоть — с ещё живой. Размазало по камням, разбрызгало по цитадели

Князь вбежал в ворота. Тимофей — за ним.

В тёмной арке было жутко и мерзко. Запах бойни, который ни с чем не спутаешь. И едва уловимый запах смертоносной волшбы, которая всякий раз пахнет по-новому. Кровь и потроха. Обломки искорёженного железа. Со сводов капает. Под ногами чавкает…

Угрим здесь тоже не задерживался. И у Тимофея не возникло ни малейшего желания. Вместе с князем он подбежал к башне бесерменского чародея.

Массивная дверь башни была заперта. Но волхва не остановить обычным запорам. Колдовское Слово, магический Знак, и дверь — в щепу.

Теперь — по лестнице наверх…

Дым расступился. Заклубился плотным туманным кольцом вокруг распростёртого на мягких коврах тела. Тело дёрнулось. Шевельнулись сомкнутые веки. С уст сошла блаженная улыбка.

— …ще… — тихо и невнятно прошептали сухие губы, — … ще…

Почти не остающиеся в памяти, но такие влекущие, такие манящие, такие щемяще-приятные видения и ни с чем не сравнимые ощущения немыслимого наслаждения ускользали. А так хотелось…

— Ещё… — вырвалось, наконец, слово, полное страстной неосознанной мольбы.

И Арина очнулась. С трудом подняла тяжёлые веки. Ворс ковра щекотал щёку. Мутный взгляд скользил по сторонам.

Дым! Опять дым. Много дыма… Того самого, белёсого, приторно сладкого, заботливо отгораживающего от любых невзгод, дарующего блаженство и растворяющего в себе.

Но дурман больше не окутывал её с головой, не опутывал и не растворял. Вялые струйки сторонились её. Дым вился вокруг, на расстоянии вытянутой руки, подобно отступившему на время стражу.

— Ещё… — пробормотала она.

Арина непроизвольно попыталась дотянуться до дымной пелены. Вернуть её, столь близкую и желанную, снова натянуть на себя, как одеяло, укрыться за ней, спрятаться под ней. Опять погрузиться в счастливое забытьё.

Руки не повиновались. Слабость наполняла члены. Разморённые дурманом мышцы нервно и болезненно подрагивали, не способные ни на какие действия. Рассудок, правда, начинал пробуждаться, но тело сильно отставало от разума. Чтобы привести в надлежащий порядок и то и другое, требовалось время.

Пока же оставалось только смотреть и ждать.

Арина смотрела. Сквозь дым. В невообразимой, недостижимой дали — в нескольких шагах от неё — багровели угли в знакомой (Откуда знакомой? Почему знакомой? Ах, да, конечно! Память возвращалась…) жаровне.

Там, среди углей, лежал колдовской кристалл. В кристалле темнела заветная Кость.

Кость! Никейская царевна окончательно пришла в себя. Стряхнула остатки сладостной дрёмы. Закусила очередное просительное «ещё» рвущееся с языка, подобно жалобному овечьему блеянию.

Давешний старик, Старец Горы, глава ордена ассасинов вновь сидел перед жаровней с кристаллом и дурманом. Морщинистое лицо Хасана выглядело озабоченным. Сухие старческие пальцы нетерпеливо теребили седую бороду. Какая печаль гложет старца? И какое ей дело до его печалей?

Зачем проклятый старик вырвал её из уютной страны грёз?

Хасан поймал осмысленный взгляд пленницы.

— Вижу, царевна, тебе пришлось по вкусу наслаждение, которым я тебя одарил, — проскрипел старик. — Ты так просила продолжить…

Арина обнаружила, что она, оказывается, уже способна ворочать языком:

— Если ты рассчитываешь так быстро принудить меня открыть секреты, то ты ошибся, старик.

Её голос звучал едва-едва слышно, но он всё же звучал. Мышцы тоже постепенно наливались силой. И не только мышцы. Арина уже чувствовала в себе искру пробуждающейся магии. Слабенькую, ни на что не годную пока, требующую подпитки, но, всё же, вполне ощутимую. Раздуть бы ещё эту искорку как следует…

— Признаю, времени прошло немного, — кивнул старик. — Но так уж случилось, что больше я ждать не могу…

Хасан говорил. Арина лежала расслабленно, без движения. Но она больше не бездействовала. Утопив лицо поглубже в ворсистый ковёр, ворожея шепнула заклинание поиска и попыталась осторожно нащупать кристалл в жаровне. Если бы ей удалось пробиться к силе Чёрной Кости! Если бы только удалось…

Увы, тяжёлая дымная пелена, напитанная дурманом и магией, надёжно укрывала Кость. Да и Хасан сразу почувствовал скрытые потуги пленницы.

— Даже не пытайся, — посоветовал старик. — Всё равно не получится. Твоя магия ещё слишком слаба, чтобы совладать с моей. Сейчас ты целиком и полностью зависишь от меня. Но если согласишься быть заодно со мной…

— Нет — вот мой ответ, — сказала Арина со всей твёрдостью, на которую была способна. Старик пока не предложил ничего, что сподвигло бы её сказать «да».

Хасан вздохнул.

— Послушай, царевна, пока ты пребывала в стране грёз, обстоятельства сильно изменились. Возможно, изменится и твой ответ.

Она подняла голову. Мышцы уже слушались. Теперь бы исхитриться и напитать тело колдовской силой. Время, ей нужно было выиграть время…

— У тебя неприятности, Хасан? — Арина одарила старца самой очаровательной из своих улыбок.

— У нас, царевна, у нас, — криво усмехнулся в ответ старик. — Под стенами моей крепости стоят те, от кого ты спасалась бегством. Они появились здесь быстрее, чем я предполагал.

Арина перестала улыбаться.

Сила! Сейчас магическая сила ей была нужна как никогда. Причём, не тот жалкий огарок, что еле-еле теплился внутри, а настоящая сила. И удача, похоже, была на её стороне. Уже произнесённое заклинание поиска, отброшенное упругой дымной стеной от жаровни с Костью, наткнулось на иной источник — несравнимо слабее, но зато доступнее.

Где-то под плотной пеленой белёсого дурмана, под ковром, под полом Арина ощутила напряжённое дрожание незримых колдовских токов, пронизавших крепость Хасана. Ничего особенного: обычный магический щит, только мощный, большой и громоздкий, выставленный за стены цитадели. Но главное — не против неё, Арины, поставленный.

Защиту ставили отсюда, из этой самой комнаты. И отсюда же щит подпитывался от Чёрной Кости в жаровне Хасана. Что ж, Арина знала древние способы использовать источник магической силы не напрямую, а обходными путями. Она читала нужные книги…

Это был её шанс. Невидимый колдовской отросток — тонкий, хиленький, слабо извивающийся прошёл сквозь ковёрный слой и сквозь пол. Нырнул ниже. Дотянулся до толстой пульсирующей жилы, связывавшей Кость с магическим щитом. Впился, слился…

Уловив мощное течение силы, Арина направила его на себя. И сразу же почувствовала, как её тусклая колдовская искорка вспыхнула, засветилась ярче, обдала изнутри знакомым жаром. Дело шло на лад. Теперь вся подпитка магической защиты пойдёт не за стены крепости, а к ней.

Вряд ли Хасан заметит такое. Вряд ли заметит вовремя. Но, всё же, лучше отвлечь его разговором.

— Помниться, ты грозился заполучить вторую Кость, — стараясь ничем не выдавать волнения и стремительно прирастающей силы, сказала Арина. — А с двумя столь мощными артефактами можно удержать любую крепость.

Старик поморщился.

— Второй Кости мои фидаины добыть не смогли. Пока не смогли.

— И ты решил бежать?

Морщины на лице Хасана сделались ещё глубже.

— Чтобы бежать, нужно знать куда. Враг вот-вот вступит в мою крепость. А буду ли я где-нибудь в большей безопасности, чем здесь? Не найдут ли меня так же быстро, как нашли тебя.

— Если ты отдашь Кость… — осторожно начала было Арина.

Договорить ей не дали.

— Отдать?! — вскинулся старик. — Отдать Кость Силы?! Кому? Уж не тебе ли?

Хасан резанул пленницу холодным, как сталь, взглядом.

— Без Чёрной Кости ты, возможно, сохранишь жизнь, — ушла она от ответа.

Отчаянно и жадно черпая силу из чужого источника, проникая всё глубже в колдовские токи, дотягиваясь всё дальше. Ощущая, как рушатся и истаивают защитные барьеры, недополучившие колдовской энергии. Хасан всего этого пока не чувствовал и не замечал. Хасан не ждал такого. И Хасана сейчас волновало другое.

— А какой смысл мне жить без Кости и без той Силы, которую она даёт?! — едва ли не выкрикнул он. — Без ТАКОЙ Силы?

Арина промолчала. Она знала: никакого. Тому, кто уже изведал силу Чёрной Кости, — никакого. Тут никейская царевна могла понять Старца Горы.

— Ответь мне, царевна, какой смысл?

Она уже взяла почти всё, что могла взять незаметно для Хасана. Но ей нужно было больше. Ещё больше. Она спешила, она вбирала…

Заклинание поиска неожиданно вышло за пределы защиты Хасана и наткнулось на новую стену, сплетённую иной магией, с использованием иной Кости. Или Костей. Это чародейство шло уже не из жаровни ассасинского старца, оно не защищало крепость, оно НЕ ПУСКАЛО из крепости.

Так вот в чём дело! Цитадель, оказывается, обложена снаружи.

— Послушай, Хасан? — прищурилась Арина. — А может быть, всё проще? Может быть, у тебя просто не хватает сил в одиночку проложить Тропу для отступления?

Дёрнулась седая борода старика.

— Разве это имеет значение? — Хасана, похоже, не очень обрадовала сообразительность пленницы. — Сейчас важно другое. Для тебя, во всяком случае.

— Что именно?

— Или мы заключаем союз, или я отдаю тебя тем, кто пришёл за тобой.

— Так просто ты от них не откупишься, — заметила Арина. — Пришли ведь не только за мной. За этим — тоже.

Она указала взглядом на кристалл в жаровне.

— В первую очередь за этим.

— Значит, ты отказываешься от союза, царевна?

— Я должна подумать.

А главное, ей нужно окрепнуть. Ещё хоть немного. Ещё, ещё… Арина впитывала магию Кости торопливо, жадно и скрытно.

— Ты не понимаешь, царевна, — печально, почти обречённо произнёс Хасан, — думать уже некогда. Надо решать и решать надо прямо сейчас.

На верхнем этаже чародейской башни не было ни бойниц, ни огней. Густой полумрак не позволял ничего разглядеть. Тимофей остановился с мечом наизготовку. Угрим поднял руки и что-то глухо произнёс. С ладоней князя-волхва слетел искрящийся ком и, разогнав тьму, ударил в…

Дверь? Да, это была дверь. Крепкая, надёжная, запертая. Была…

Её Тимофей видел лишь краткий миг. В следующее мгновение княжеская волшба разнесла дверь в труху. Хотя, «разнесла» не совсем то слово. Толстые доски, кованые петли, массивный засов, железная обивка и даже косяки из крепкого тёмного дерева — всё разом обратилось в плотный сгусток сияющей пыли.

Пыльное облако, сформированное и пронизанное боевыми чарами, влетело в просторную залу без окон. Только теперь Тимофей понял, что на самом деле столь мощный магический удар предназначался вовсе не двери.

Во всполошном колдовском свете он увидел клубы белёсого дыма (дым! Опять этот проклятый дым!) мягкие ковры на полу и стенах, слабый багрянец углей (догорающий костёр? очаг? тигль? нет, пожалуй, всё же, открытая жаровня) и одинокую фигуру, склонившуюся над углями.

Вот к ней-то, к этой самой фигуре и устремилось смертоносное сияние. Однако магический снаряд не достиг цели.

Переливающийся колдовским многоцветьем ком увяз в дымной пелене, забился и задёргался как заяц в силках. А после — беззвучно разорвался, разлетелся пылающими клочьями. Погас. Исчез.

Незнакомец у жаровни вскочил. Повернулся лицом к взломанной двери.

Бесерменский колдун? Похоже на то. Судя по всему, именно этого человека Тимофей видел издали на самой высокой башне цитадели. Теперь вот представилась возможность взглянуть на Старца Горы вблизи.

Он, действительно, был стар. Сухой, седой старик. Глава ассасинов имел широкую окладистую бороду и был одет в длиннополый шёлковый халат с широкими рукавами. Голову старца укрывала сарацинская шапка из длинной полоски ткани туго намотанной вокруг темени. Доспехов не было. Оружия тоже.

Впрочем, для опытного чародея боевая сталь и броня — вещи не самой первой надобности. У опытного чародея всегда найдётся, чем их заменить.

Заполнявший комнату дым сгустился и окутал бесермена защитной пеленой. Теперь фигура старика была едва различима в плотном тумане.

Князь, вскинув руки, нанёс второй удар. И опять — безрезультатно. Короткая чёрная дуга, сорвавшаяся с ладоней волхва, тоже не достигла цели. Чернота расплескалась в густых молочно-белых клубах, растворилась, рассеялась, сгинула без остатка.

А дым уже становился продолжением рук горного старца. От узких плеч бесермена к разбитому дверному проёму поплыли толстые, плотные и гибкие, как змеи, белёсые струи.

Дымные струи росли, извивались, скрещивались и переплетались друг с другом прихотливыми спиралями, сливались воедино и тут же разрывались вновь. На их концах возникали то крючья, то петли, то клешни, то когтистые пальцы. И всё это тянулось к Угриму, замершему у порога в боевой стойке. К лицу тянулось, к голове, к горлу князя.

Угрим взмахнул правой дланью, левой…

Тимофею был знаком этот жест: так князь рубится незримыми клинками. Две косые прорези возникли над дверным проёмом. С грохотом обрушилась срубленная притолока, посыпалась разбитая кладка. Однако невидимые колдовские мечи не отсекли дымных рук: они прошли сквозь них, лишь слегка всколыхнув белёсую гущу. Не навредив и не оставив следа.

Правая «рука» бесермена сделала выпад — словно дунул порыв ветра. Кончик дымной струи коснулся лица Угрима.

Князь охнул, будто получив под дых, изменился в лице и пошатнулся, но на ногах устоял. Отступил, на ходу творя новое колдовство. Дымная рука-струя устремились за ним, норовя зацепить, захлестнуть, объять и окутать. Тем временем левая «рука» ассасинского чародея, плавно изогнувшись в узком дверном проёме, потянулась к Тимофею. Или уж точнее, к кристаллам, которые были при нём.

Угрим опередил бесермена.

— Дай! — князь вырвал у Тимофея суму с кристаллами. Вынул обе Кости и, подняв их перед собой, вновь шагнул к разбитой двери.

Князь что-то быстро и сосредоточенно бормотал. Воздух между магическими самоцветами заиграл яркими радужными огнями. Видимо, на этот раз дымные струи наткнулись на что-то посерьёзнее колдовских клинков. Белёсые потоки упёрлись в светящуюся преграду, расплылись и смешались.

Некоторое время колдовской дым и колдовские огни выдавливали друг друга из проёма разбитой двери. Затем дымные руки поддались, втянулись обратно в комнату.

Князь-волхв напирал, ломал, скручивал и теснил размытые молочно-белые струи. Изливающийся из кристаллов свет разгонял дым.

Угрим и Тимофей переступили порог. Вошли в логово ассасинского колдуна.

Дымные клубы отступали перед волшбой князя, как шелудивые псы перед матёрым волкодавом. Бесермен пятился к чашевидной жаровне в центре тёмной залы. Там, на раскалённых углях, тлели кучки маленьких тёмных шариков. Похоже, именно эти неведомые благовония и дымили так сильно. А среди дыма, угольев и благовоний…

Тимофей замер на миг. Из жаровни торчал острый конец крупного самоцвета. Такого же яйцевидного кристалла, какие держал сейчас в руках князь. Под прозрачной гранёной коркой чужого самоцвета тоже что-то темнело. Чернело. Как…

— Кость! — услышал он голос Угрима. — Возьми Кость из углей! Поспеши, Тимофей!

Вот, значит, что придаёт дыму колдовскую силу! Но всё же не достаточную силу, ибо сила двух Костей больше, чем сила одной.

Иноземный чародей сопротивлялся, как мог. Извивающиеся белёсые струи бились о защиту волхва, безуспешно выискивая в ней уязвимые места. Угрим уверенно наступал.

Улучив момент, Тимофей поднырнул под дымную руку ассасинского мага. Шагнул на багряное свечение углей. И сделал ещё одно неожиданное открытие. За жаровней, распростершись на мягких коврах, словно в отчаянной попытке слиться с ними, лежала Арина.

Бывшая княгиня не подавала признаков жизни. Мёртвая? Живая? Ладно, с гречанкой можно будет разобраться позже. Сначала жаровня. Сначала Чёрная Кость в красных углях.

Тимофей вынул из ножен меч. Магический кристалл, конечно, не боится ни холода, ни жара, но об угли можно обжечь руки. А потому трофей из раскалённой жаровни, всё же, лучше выковыривать клинком.

Он сделал шаг, ещё шаг. А потом произошло что-то непонятное. Лениво вившиеся над жаровней дымные струйки метнулись к нему клубком встревоженных змей. Тимофей машинально отмахнулся мечом. Но такого дыма сталью не разогнать.

— Крысий по…

Дурманящий, приторно-сладкий аромат искусно изготовленной отравы ударил в ноздри.

До чего же сильный, запах! В голове помутнело. Выскользнувший из ладони меч, звякнул о жаровню. Щит, ставший вдруг неподъёмным, потянул влево. Мир вокруг поплыл. Ноги подкосились. Падение на мягкие ковры было сродни прыжку в вязкую болотную водицу. Вынырнуть из которой оказалось не так-то просто.

Мышцы перестали повиноваться, мысли потекли вяло и неспешно, чувства притупились.

Проклятое чародейство! Сквозь густеющую пелену перед глазами, Тимофей увидел, как вскочила с ковров Арина. (Не мёртвая она вовсе, притворялась просто!) Как бросилась к жаровне, выставив перед собой обе руки.

Часть дымных струй, окутывавших Тимофея, оставили его и устремились к гречанке. Только на этот раз они опоздали. Из ладоней ворожеи в угли, уже не прикрытые дымом, ударили тонкие иглы голубых лучиков.

Когда-то подобным морозным лучом Арина едва не проткнула Тимофею голову. Теперь же… Видимо, теперь шла иная волшба.

Угли обратились в смёрзшуюся кучку чёрных ледышек. Засияли, засветились синеватым светом. Россыпь дурманящих благовоний стала похожа на тёмные мутные градинки. Жаровня покрылась изморозью. Густой иней лёг на меч Тимофея, утонувший в ковровом ворсе. Да и сами ковры возле жаровни смёрзлись, будто вынутые из проруби и оставленные на лютой стуже. Впрочем, не только ковры. Дым! Колдовской дым, наполнявший помещение, тоже замерзал.

Белёсые струйки и клубы застывали буквально на глазах и повисали в воздухе прихотливым морозным узором. От жаровни потянулись тончайшие кружева — неподвижные и искрящиеся. Иней, наполнявший помещение, не просто отражал свет углей-ледышек, он светился сам.

Голубоватые отблески разогнали тьму. Просторную залу словно озарили тысячи свечей, вспыхнувших под колпаками из толстого льда.

Действие дурмана кончилось. Дышать стало легче. Пробудился рассудок, прояснились мысли. Ожили и напряглись мышцы. Кожу щипал и покалывал бодрящий морозец.

Тимофей пошевелился. Осыпалась в пыль заиндевевшая пелена, обволакивавшая тело. Захрустел под доспехами мёрзлый ворс ковра. И вот ведь незадача — тяжёлый ковёр пристыл к железу, и отцепляться не желал ни в какую.

Тимофей глянул на князя. Угриму до победы оставалось всего ничего. Князь теснил бесермена к стене. Тот ещё пытался заслоняться, но под магическими атаками Угрима стылые дымные струи разлетались искрящимися облачками. Больше ничего не могло удержать князя-волхва. Надолго — ничего.

А Арина?! Что она? Наивно было бы полагать, что гречанка заморозила жаровню и колдовской дым для того лишь, чтобы помочь Угриму или освободить из дурманных пут Тимофея.

Конечно же, нет! Никейская чародейка в очередной раз спасала свою шкуру. А для этого ей требовалась Чёрная Кость. Та Кость, что лежит в жаровне, оказалась ближе и доступнее.

Арина пробиралась к ней, ломая хрупкие дымные клубы в морозный прах. Вокруг ворожеи позёмкой вилась невесомая блестящая пыль.

Тимофей потянулся к мечу. И… не смог взять оружия. Холод обжёг пальцы, едва он коснулся рукояти. Клинок намертво вмёрз в пушистый ворс, словно в ледяную глыбу и выковырнуть его оттуда не представлялось возможным.

А Арина уже добралась до жаровни. Неуловимым мановением ладони и негромким словом гречанка разбила корку смёрзшегося угля. Блестящие чёрно-синие осколки брызнули из жаровни, будто рассыпанные самоцветы. Ещё миг — и Арина держит в руках самый крупный самоцвет. Самую ценную добычу. Прозрачный кристалл, за широкими гранями которого укрыта…

Теперь-то Тимофей хорошо разглядел, что именно там было укрыто. Нога. Правая нога навьей твари, разорванной на части в незапамятные времена. Чёрная костлявая нога. Такая же иссохшая, как и руки, как и тулово Кощея.

А проклятый ковёр, примёрзший к латам, всё не отпускал.

— Княже! — в отчаянии выкрикнул Тимофей, повернувшись к Угриму.

Его зов потонул в другом крике.

— А-а-а-й-й-й-а-а-а!!! — тонкий пронзительный вопль захлестнул залу.

Хозяин горной цитадели, прижатый к коврам на стене, скорее всего, кричал сейчас не от боли — сильные маги умеют не чувствовать боль — а от бессильной ярости и безысходного отчаяния. Угрим стоял в нескольких шагах от противника. Кристаллы с Костьми лежали у ног князя. Растопыренные пальцы Угрима шевелились.

И что-то шевелилось в рваных прорехах шёлкового бесерменского халата. И внутри дряхлого стариковского тела. Кровь не текла даже — выплёскивалась тугими струями на грудь и живот ассасинского старца. Сзади, за спиной колдуна, разноцветная ковровая вышивка тоже становилась однотонно-красной.

Но старик ещё сопротивлялся. Вдавленный в стену он корчился и кричал так, что застывшие в воздухе дымные клубы рассыпались мелкой ледяной трухой. Бесермен дёргал руками, и искрящееся крошево летело в лицо Угриму, вилось вокруг головы князя. Лезло в глаза, нос, уши, рот.

По этой ли причине или из-за криков издыхающего бесермена, но князь не слышал Тимофея. А может быть, слышал, только не мог отвлечься от поединка и прервать волшбу. И Арина… Тимофей вновь бросил взгляд на ворожею. Арина, конечно же, воспользовалась этим.

Она не пыталась сбежать. То ли знала, что из ассасинской крепости не так-то просто проложить Тропу. То ли уже попробовала открыть колдовской путь и не смогла. То ли — что вернее всего — хотела сначала расправиться с Угримом и завладеть Чёрными Костьми, лежавшими у его ног. И, надо признать, у ведьмачки были шансы на успех. Неплохие шансы, притом.

Гречанка направила колдовской кристалл на князя. Губы Арины что-то быстро-быстро зашептали. Боевое заклинание — вот что! Самоцвет с Костью наливался желтоватым светом. А князь, поглощённый вознёй с бесерменом, не видел и не чувствовал опасности. Или чувствовал, но не мог отреагировать должным образом. Не успевал.

А ещё миг — и будет поздно.

Тимофей что было сил рванулся с примёрзшего к латам ковра. Затрещал, обрываясь, ворс. Получилось! Ему удалось освободиться. Тимофей прыгнул к заиндевевшей жаровне. К Арине. Толкнул княжну плечом, сшиб, отбросил.

Вовремя!

Широкий золотисто-жёлтый луч, ударивший из кристалла, в князя не попал. Луч ушёл в сторону. Коснулся груди ассасинского старца.

Крик бесермена оборвался. Чародея не стало. Его попросту расплескало по полу, потолку и стенам. Старец Горы обратился в брызги ненамного крупнее вившейся повсюду морозной пыли.

Сбитая Арина покатилась по коврам, не выпустив, однако, кристалла с Костью. Катилась она быстро. Только это, наверное, и спасло гречанку от ответного удара Угрима.

Тимофей не понял, какую именно волшбу сотворил князь. Он видел лишь, как ковёр, на котором только что была ворожея, разлетелся мелкими клочьями. Поднявшаяся к потолку туча ворса и искрящейся пыли на миг заслонила обзор. А в следующее мгновение Тимофей разглядел силуэт Арины, метнувшийся в сторону…

В сторону чего? Неужели…

Кры-сий!..

Буквально в нескольких шагах от гречанки зиял разверстый зев Тёмной Тропы.

Пот-рох!..

Откуда она взялась? Сама Арина не могла проложить Тропу из крепости: магия Угрима перекрывала все пути к отступлению из осаждённой цитадели.

А это значит… Значит, кто-то другой протянул Тропу в крепость. Снаружи. Извне.

Тропа поглотила Арину. Проклятая ведьма снова ушла от них! Ушла сама и унесла Кощееву Кость.

А секунду спустя с Тёмной Тропы и из оседающего пыльного облака выступила чья-то фигура.

— Зигфрид?! — ахнул Тимофей.

И Тропа закрылась.

Невероятно, но к ним действительно шёл барон Зигфрид фон Гебердорф. Правда, сейчас он был мало похож на того лощённого задиристого юнца, которого Тимофей знал прежде. Без оружия, без доспехов, без геральдических львов. И ещё эти грязные одежды. И — неестественно спокойное лицо, расслабленное, не отражающее никаких чувств. И — мутный взгляд. И — вялая походка сомнамбулы…

Тимофей не знал, что и думать. Зигфрид — всего лишь рыцарь, а не маг. Тогда почему он здесь? И как очутился на колдовской Тропе?

Угрим, вскинувший было руки для очередного удара, удержался от боевой волшбы.

— Княже, это Зигфрид, рыцарь Феодорлиха, — на всякий случай пояснил Тимофей. — Он…

— Знаю, — хмуро перебил Угрим, — всё знаю.

Ну да, конечно… Когда Тимофей, будучи толмачем при татарском посольстве, имел сомнительное удовольствие познакомиться с бароном фон Гебердорфом, Угрим был связан со своим посланцем колдовской нитью. Князь всё видел глазами Тимофея и всё слышал его ушами. Значит, Зигфрида он тоже знал.

Барон молча приближался к ним. Потерянный какой-то, замученный, пошатывающийся, словно в хмельном угаре.

Угрим выписывал руками сложные магические знаки, то ли намереваясь испепелить Зигфрида, как только в этом возникнет необходимость, то ли силясь проникнуть в его мысли. Скорее всё же второе: серьёзной опасности безоружный, медлительный и жалкий на вид барон представлять не мог.

Тимофей в растерянности смотрел то на Угрима, то на Зигфрида.

Барон брёл на них как во сне.

— Княже, ты что-нибудь понимаешь? — спросил Тимофей.

— Нет, — процедил сквозь зубы Угрим. — но я чую на этом латиняне сильную магию. Он укрыт чужими чарами и укрыт хорошо. Кто-то поставил над ним колдовскую защиту и провёл по Тропе. Кто-то, достаточно сильный, чтобы проложить Тёмную Тропу и скрыть мысли своего посланца.

Тимофей вконец запутался. Если неизвестный маг задумал похитить Арину или Чёрную Кость или и то, и другое сразу, для чего ему потребовалось отправлять сюда Зигфрида? Безоружного, едва передвигающего ноги. От такого вялого лазутчика проку всё равно не будет. От такого бойца — тем более.

Барон шёл к Угриму. Зачем? С какой целью? Тимофей занервничал.

— Княже, может его того, а?.. — Тимофей покосился на вмёрзший в ковёр меч. — От греха-то подальше?

Уж очень подозрительным гостем был этот Зигфрид, не похожий сам на себя.

Угрим, не отрывая глаз от барона, покачал головой.

— Этот рыцарь — единственная ниточка, которая, возможно, укажет нам путь к чародею, открывшему Тропу. И к Арине. И к Кости, которую гречанка забрала с собой.

Единственная ниточка? Вот почему князь не спешит убивать Зигфрида. Надеется что-нибудь выведать.

Что ж, у Угрима сейчас две Кощеевы Кости. С их помощью, может, и удастся снять чужую колдовскую защиту. Но всё же близко латинянина к князю подпускать не стоит.

Тимофей выступил навстречу Зигфриду.

— Погоди-ка, барон.

Он преградил дорогу незваному гостю и грубо оттолкнул Зигфрида в сторону.

Тот послушно отступил. Молча обошёл Тимофея справа.

Словно не заметив.

Странно всё это, очень странно. Ведь должен был заметить! И узнать должен был. И вспылить. Прежде барон фон Гебердорф был горячим малым. А сейчас даже не огрызнулся, даже глазом не повёл. Но ведь люди так сильно не меняются. А может, и не барон это? Может, не настоящий барон?

Настоящий давно бы дрался — пусть даже и голыми руками.

Когда барон прошёл мимо, Тимофей заметил ещё одну странность: сзади, под затылком Зигфрида, торчал кусочек блестящего металла. Кровяных колтунов в волосах почему-то не было, зато с засевшего в шее острия свисала красная шёлковая лента. Лента слегка покачивалась при каждом шаге.

Шаг, шаг, ещё один…

Тимофей догнал Зигфрида, схватил за плечо.

Тот не оглянулся, потащил Тимофея за собой, пытаясь поближе подойти к Угриму.

— Остановись и скажи, что тебе нужно, — громко и властно велел князь.

Приказ Угрима неожиданно возымел действие.

Зигфрид встал как вкопанный в четырёх-пяти саженях от князя.

Поднял правую руку. Протянул к князю.

Призыв? Просьба? Предостережение?

Пальцы левой руки потянулись к правому предплечью. Зачем?

Вроде бы безобидный жест. Вроде бы просто жест. И уж, во всяком случае, не колдовской знак. Да и откуда бы юный барон так быстро познал чародейское искусство? Нет, такое знание не способна дать даже наложенная опытным кудесником магия.

И оружия в руке Зигфрида нет.

Но Тимофею всё же не давала покоя перемена, произошедшая с бароном. А ещё…

Что это, интересно, топорщиться под правым рукавом германца?

Тимофей не раздумывая больше, ударил по направленной на князя руке.

Щелчок…

Маленькая — меньше арбалетного болта — стрелка вылетала из рукава барона и уткнулась в ковёр у ног Угрима. Ушла в густой ворс по самое оперение.

Вот оно что! Потаённый самострел, спрятанный под одеждой. Чтобы воспользоваться им, не нужно быть магом.

Тимофей прыгнул на барона.

— Живым! — рявкнул князь. — Он нужен мне живым!

Ну конечно, у мёртвого-то ничего не вызнаешь.

Тимофей свалил Зигфрида с ног, вывернул правую руку, рванул рукав. Ага! Под локтем, на кожаных ремнях крепилась небольшая железная трубка. Вот откуда выпущена стрела!

Зигфрид сопротивлялся вяло и… И совсем недолго.

Тимофей отчётливо видел, как кусочек металла, торчавший в шее барона, вдруг сам собою вошёл под кожу, словно подтолкнутый чьей-то невидимой рукой. Или, наоборот, втянутый изнутри. Стальной наконечник целиком скрылся в шее. Дёрнулся оставшийся снаружи красный тряпичный хвост.

Зигфрид выгнулся дугой, захрипел, забился в белой инистой пыли.

А вот теперь хлынула кровь. Из раны под затылком, из носа, изо рта, из ушей.

Ещё миг — и барон затих.

Тимофей отпустил обмякшее тело. Уж прости, княже, не вышло, чтобы живым… Ничего теперь барон рассказать тебе не сможет.

— Кажись, всё, — растерянно сообщил Тимофей. — Отмаялся наш рыцарь.

— Вижу, — вздохнул Угрим. — Кому-то очень не хотелось, чтобы латинянин попал в плен.

Князь нагнулся и выдернул из ковра миниатюрную — не длиннее ладони — стрелу. Осмотрел наконечник. Пробормотал негромко:

— А стрелка-то, никак, отравленная.

Тимофей отцепил от руки Зигфрида металлическую трубку, показал Угриму.

— Вот, княже. Отсюда вылетела.

В трубке виднелась стальная пружина. Тимофей попробовал пальцем. Тугая. Снаружи торчал небольшой рычажок: что-то вроде спусковой скобы арбалета. Диковинная вещица, непривычная, но, в общем-то, всё понятно: загоняешь стрелу внутрь, фиксируешь в потайной трубке, а в нужный момент нажимаешь рычаг.

Издали такой чудной самострел жертву, конечно, не достанет, и броню, даже лёгкую, не пробьёт, но бездоспешного человека с нескольких шагов сразит легко. А уж если в трубку вставлена отравленная стрела…

— Ясно, — кивнул Угрим. — Расчёт был на то, что от безоружного и неспособного к магии подвоха не ждут. Кто-то хотел не только умыкнуть Арину и Кость, но и меня порешить. Для этого и прислали латинянина.

— Тут это… — спохватившись, Тимофей перевернул труп. — Вроде бы ещё одна стрелка тут была. Здесь вот, где красная тряпица. Она, видать, Зигфрида и убила.

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовался Угрим. Князь склонился над телом барона. Зажал шёлковую ленту в кулаке. Рванул.

Хлюпнуло. Из кровоточащей раны выскользнул стальной наконечник. По форме остриё напоминало ивовый лист с частыми и мелкими зазубринами по заточенной кромке. Металл слабо светился сквозь свежую кровь. Заколдован стальной листик — ясное дело. И кто-то в нужный момент пробудил скрытую в нём магию.

Некоторое время Угрим удерживал кусочек металла на весу. Князь внимательно и настороженно рассматривал странное оружие. Остриё на красной ленте гипнотизировало, усыпляло… Лист-наконечник покачивался, словно маятник, истекающий кровью. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сю…

Рывок! Тряпичный хвост в руке Угрима неожиданно дёрнулся. Заточенная сталь метнулась в лицо князю — точно в правый глаз. Однако князь-волхв был начеку и успел свободной рукой перехватить узел, связывающий наконечник и ленту. Угрим словно поймал ядовитую змеюку. По-над шеей схватил, чтобы не смогла ужалить.

— Вот, значит, в чём дело, — по губам князя скользнула слабая усмешка.

— В чём, княже? — не утерпел Тимофей.

— С ним, — Угрим кивнул на мёртвого Зигфрида, — не церемонились. Над латинянином не произносили сложных заклинаний и не проводили долгих ритуалов. Его подчинили быстро и просто. В Зигфрида воткнули заговорённую сталь. После этого он себе не принадлежал. Власть над ним обрело вот это…

Князь поднял стрелку с красным хвостом. Угрим держал её крепко, растянув во всю длину, но Тимофею казалось, будто шёлковая лента пытается извиваться, словно живая. Ну точно змея!

— Я не мог проникнуть в помыслы латинянина не потому, что они были укрыты магией, а потому что их не было вовсе, — продолжал Угрим. — Его поступками управляло наложенное на сталь заклятье. А когда пришло время, оно же расправилось с ним.

Князь что-то шепнул. С силой дёрнул светящееся остриё в одну сторону, а шёлковый хвост — в другую. Красная лента оторвалась от наконечника. Призрачные отблески на металле погасли. Чары рассеялись. Зазубренное остриё стало обычным куском железа.

Угрим отбросил наконечник в сторону. Скомкал тряпицу в кулаке. Поймав удивлённый взгляд Тимофея, объяснил:

— Лента связывала заговорённый металл с тем, кто наложил заговор. Быть может, мне тоже удастся воспользоваться этой связью.

Слова князя были не вполне понятны, но Тимофей уже не успевал ни о чём спросить.

Раздавшийся сзади топот заставил его обернуться. Рука по привычке дёрнулась к ножнам. Да только в ножнах-то сейчас пусто!

К счастью, клинок не понадобился: в залу ввалились Феодорлих и Огадай с толпой слуг и телохранителей. Союзнички пожаловали, крысий потрох! Вовремя, нечего сказать…

Ханские нукеры и императорские рыцари остановились, завертели головами.

— Коназ! — вперёд выступил Огадай. Хан был недоволен, если не сказать — взбешён. — Мы тебя ищем по всей крепости!

Сапоги Огадая поднял облачко инистой пыли. Взгляд раскосых глаз скользнул по кровавым росплескам, оставшимся от бесерменского колдуна, по жаровне, покрытой изморозью, по заледеневшим коврам.

— Что здесь происходит, урус? — процедил хан сквозь зубы.

Через плотные ряды воинов протолкнулся Феодорлих. Император уставился на мёртвого барона.

— Зигфрид?!

Феодорлих поднял глаза на Угрима:

— Он-то здесь откуда взялся, князь? И почему он мёртв? И где Старец Горы?

— Старца больше нет, — Угрим ответил лишь на последний вопрос Феодорлиха.

— А Чёрные Мощи, принадлежавшие Старцу? Где они? И где Арина?

— Это нам ещё предстоит выяснить, ваше величество.

Тимофей заметил, как в княжеском кулаке дёрнулась красная лента.

— Как, коназ? — свёл брови Огадай. — Как ты собираешься это выяснять?

— Попробую заглянуть в Окно, — пожал плечами Угрим.

— В окно? — хан обвёл залу недоумённым взглядом.

Ни окон, ни бойниц здесь не было. Обычных окон и обычных бойниц. А знал ли Огадай об Окнах, открываемых колдовством? Судя по всему, нет.

— Именно в Окно, — ответил Угрим.

Шёлковая лента в его руке дёрнулась ещё раз. Правда, никто, кроме Тимофея, внимания на это не обратил.

Давящий мрак Тропы, подсвеченный разноцветными искрами, расступился. Навья тьма закончилась.

В лицо ударил яркий дневной свет. Взгляд вырвал самое важное. Небольшую полянку, окружённую невысоким густым кустарником. Одинокую человеческую фигуру в зелёном плаще и круглой островерхой шляпе.

Кто бы это мог быть? Жёлтое, чуть приплюснутое лицо под широкими полями. Холодные узкие глаза. Редкие усики. Жидкая бородка. В одной руке кристалл с Чёрными Мощами. Другая — быстрыми размашистыми движениями стирает зияющий в воздухе зев Тропы, с которой только что вывалилась Арина.

Она повернулась к незнакомцу, не дожидаясь, пока Тропа за её спиной сомкнётся окончательно. Повернулась, как только поняла: Угриму теперь до неё не добраться. Повернулась не для того, чтобы благодарить. И не для того, чтобы задавать вопросы.

Чтобы действовать. Чтобы бить насмерть.

Сразу бить. Первой бить. Пока не отняли силу. Пока не лишили источника силы.

В ассасинской крепости она уже была обманутой безвольной куклой. Хватит. Ей не понравилось.

Раз — её кристалл с Костью направлен на мага-чужака. Два — губы торопливо проговаривают первые звуки боевого заклинания. Три — вскипающая смертоносная мощь переполняет связанное, слитое воедино с кристаллом тело. И нужно только обрушить эту силу на противника.

А желтолицый-то оплошал! Опоздал желтолицый! Он лишь сейчас закрыл колдовской путь и только-только поворачивается к ней. Только-только поднимает ей навстречу свой магический артефакт. Улыбаясь бесстрастной уверенной улыбкой.

Но почему?! Почему он ТАК ей улыбается?

Конечно, он отставал от неё ненамного, на пару мгновений всего. Однако в магическом поединке это достаточно большой срок. В единоборстве сильных магов — это почти вечность.

Арина не сомневалась, что нанесёт удар первой.

Она прямо сейчас могла избавиться от этого странного союзника, так неожиданно и так вовремя появившегося, но уже успевшего стать и ненужным, и опасным. А самое главное — она могла заполучить ещё одну Кость. Ещё одну заветную Реликвию.

Да, шанс был. Неплохой шанс. Только воспользоваться им ей всё-таки не дали.

Шорох кустов.

Размытое движение справа. И слева тоже.

Полностью сосредоточившись на незнакомом маге, сконцентрировав всю силу готовящейся атаки перед собой, она не ожидала ничего подобного.

Что-то промелькнуло в воздухе. Лязгнуло. Скрежетнуло.

Впилось в запястья, будто когти хищника. А впившись, резко дёрнуло, отрывая ладони от холодных граней кристалла, разводя руки в стороны.

Сзади и сверху на Арину ещё что-то упало. Петля аркана? Нет, по плечам ударило увесистое металлическое кольцо. Тихонько звякнуло. С внутренней стороны широкого железного обруча выдвинулись острые лезвия. Вонзились в шею. Вспороли кожу, мышцы, гортань, артерии и связки, коснулись кости, грозя полностью отсечь голову.

Конечно, она не позволила боли затмить сознание. Сильные маги и ворожеи умеют не чувствовать боль, или, если быть точнее, умеют не придавать ей значения.

Арина не утратила ясности мысли и прекрасно осознавала, что происходит. А происходило сейчас не совсем то, что должно было бы происходить. Она хрипела и свистела разорванной глоткой, но при этом не ощущала во рту характерного солоноватого привкуса — только холод металла. Она не захлёбывалась собственной кровью. И красного фонтана перед глазами она тоже не видела.

Лезвия, взрезавшие шею и горло, оказалась не простыми. Неизвестно, какие заклятия лежали на заточенной стали, но сталь эта не убивала и не пускала кровь, она лишь приближала к смерти. Правда, приближала настолько, что одного неосторожного движения хватило бы, чтобы перейти грань, из-за которой не возвращаются даже самые могущественные чародеи.

Арина замерла.

Выскользнувший из рук кристалл лежал прямо перед ней, однако у неё не было никакой возможности воспользоваться силой Чёрной Кости. Да и сами руки, растянутые до хруста в суставах, теперь бесполезны. Руки уже не могли выписывать сложных колдовских пассов. А ведь боевая магия, как никакая другая, требует свободы тела и лёгкости движений.

Всё! Арина не способна была ни к эффективной защите, ни к стремительному нападению. А лезвия, впившиеся в гортань и пронзившие язык, не позволяли ей произнести даже простейшего заклинания.

Подступала слабость. Не от боли, нет, от осознания своей беспомощности. Остатки сил уходили на то, чтобы стоять неподвижно. Чтобы сохранить самообладание. Чтобы не дёрнуться случайно в сомкнувшихся на шее стальных зубах. Не лишиться головы чтобы…

Желтолицый незнакомец смотрел на неё с холодной снисходительной усмешкой победителя. Его руки поглаживали Чёрную Кость.

«Глупая, глупая колдунья», — в её голове раздался чужой голос, не являвшийся голосом в прямом смысле этого слова, и даже мыслью являвшийся лишь частично. Это было как толчок волны, как дуновение ветра. Безмолвная речь не нуждалась в переводе. Она просто возникала из ничего и становилась понятной, едва появившись на свет. Так умеют общаться только опытные маги.

«Ты полагала, что я один?»

Да, она так полагала. Что один, наивно полагала. И ошиблась.

Арина скосила глаза вправо, влево… Увидела…

Две фигуры, поднявшиеся из густого кустарника. Такие же, как та, что находится перед ней. Те же зелёные плащи и круглые, плетённые из соломы шляпы, те же лица с непривычно-желтоватым оттенком кожи, тот же разрез глаз. Только эти двое, стоявшие по бокам, магами явно не были. Они удерживали Арину, словно дикую кобылицу, на обычных верёвках. Впрочем, нет, не совсем обычных. К каждой верёвке была привязана пятипалая железная «кошка», похожая на лапу с когтями.

Благодаря хитроумной конструкции, при натяжении верёвки сочленения стальные крюков сжимались и вцеплялись в жертву мёртвой хваткой. Металлические когти были ловко наброшены на руки Арины и теперь раздирали её запястья. Впрочем, эти раны тоже были бескровными. Неизвестный желтолицый колдун не хотел, чтобы его пленница истекла кровью раньше времени. Желтолицый, должно быть, долго и тщательно заговаривал крюки своих помощников.

На плечах Арины лежала ещё более опасная вещь. Судя по неослабевающему давлению, металлическое кольцо, лезвия которого глубоко вонзились в её шею, тоже кто-то (едва ли чародей, скорее, просто знающий своё дело мастер) удерживал сзади на натянутой верёвке.

И если этот кто-то дёрнет верёвку посильнее…

Арина знала: без головы не выжить даже сильному магу. Она хорошо помнила, как умер Михель. Но Михель смог хотя бы сотворить предсмертное проклятье на собственной крови. Ей же не дано и этого. Распятые руки, пробитое горло и — ни единой капли крови…

Единственное, что у неё сейчас осталось, — это колдовской щит, закрывающий мысли и память. Мысль закрывают мыслью и той же мыслью снимают защитный барьер. Только той и никакой иной. Так что над её помыслами желтолицый чародей не властен. Возможно, именно поэтому её до сих пор не убили.

Что ж, пока она вольна вести безмолвный диалог, этим обстоятельством следовало воспользоваться.

«Я могу оказаться полезной…» — Арина заглянула в холодные щёлки узких глаз.

«В самом деле?» — и не понять, то ли заинтересованность, то ли насмешка, кроется в вопросе мага-чужака. Он хорошо умел скрывать свои истинные чувства.

«Мне известно, где искать Реликвии… Артефакты… Чёрные Кости… Мощи… Всё».

Ведь это его интересует, не так ли?

Чужак пожал плечами.

«Две Кости уже у меня. — Он подошёл ближе. Поднял кристалл, выпавший из рук Арины. — Я знаю, где ещё две».

«Их шесть», — сообщила она.

На тот случай, если желтолицый недостаточно осведомлён.

«И это для меня не секрет».

Значит, осведомлён. Интересно, его спокойствие и невозмутимость — наигранны, или чародея действительно не интересует остальное. Если не интересует, тогда можно сразу прощаться с головой.

«Ты знаешь о четырёх из шести».

Ледяная улыбка на желтокожем лице стала чуть шире.

«Где хранится пятая, я тоже знаю. В укрытой магическим щитом крепости у реки. В лесной цитадели, поднятой на скале выше самых высоких деревьев. За стенами, сложенными из дерева и ставшими камнем. Там, где погибло великое множество воинов и где вершилось великое колдовство. Столь великое, что его не могут не почувствовать те, кто умеет чувствовать тайные токи этого мира. Я прав, колдунья?»

Арина не стала спорить с очевидным.

«Да, ты прав, но ты не знаешь, где искать шестую Кость. А без неё… ты… — она осеклась, покосилась по сторонам, — вы не получите того, чего хотите. Того, что способно дать только единение всех частей целого»

Узкие глазки иноземного мага буравили её насквозь.

«Если мне не известно о шестой Кости, откуда о ней можешь знать ты?»

Она не стала юлить и медлить с ответом. В этом сейчас не было необходимости. К тому же промедление могло оказаться опасным. А главное, не было уверенности в том, что чужеземец сам не знает ответа на свой вопрос.

«Из древних книг, которых больше нет».

«Нет?» — глаза мага прищурились, сделавшись ещё более узкими.

«Книг нет. Я их сожгла. Но всё, что было там написано, я помню».

Недолгая пауза.

«Я слышал легенды об этих книгах, — Арина едва уловила слабый кивок желтолицего. — И я готов поверить в эти легенды. Но почему я должен верить тебе, колдунья?»

«Не поверив мне сейчас, ты никогда не сможешь собрать все шесть Костей воедино».

«И никто не сможет сделать этого…»

Вопрос? Утверждение? Он смотрел на неё, не моргая. Нет, пожалуй, всё-таки, вопрос.

«Сможет, — с наслаждением ответила она. — Так уж случилось, что не я одна знаю содержание древних книг. У тебя есть соперник, который не остановится ни перед чем».

А вот теперь в глазах-щёлочках промелькнула тревога. Она заметила. Успела.

«Открой мне свои мысли и память, колдунья. Заставь меня поверить тебе».

Арина выполнила его просьбу. Не до конца конечно. Она лишь приоткрыла защиту, показывая только то, что хотела показать. Она показала, как проклятый ищерский горбун проник в её тайну через сотника Тимофея. Но саму тайну от желтолицего Арина сохранила. Эта тайна сейчас — гарантия её безопасности.

«Откройся полностью», — потребовал маг.

Она слабо улыбнулась. Двигаться Арина не могла, но скривить губы в насмешке ей ещё было по силам.

«Если я сделаю это, ты узнаешь, где искать шестую Кость, и я стану бесполезной»

«Если ты не сделаешь этого, ты будешь столь же полезна, сколь и опасна, колдунья».

«Тебе выбирать…»

Она уже почти не сомневалась, что будет жить. Раз уж её не убили до сих пор, то теперь желтолицему решиться на это будет ещё сложнее.

«Не упрямься, колдунья, — шевельнулись редкие брови на жёлтом лице. — Я ведь могу дать знак своим людям. Тебе оторвут руки и срежут голову».

«Тебе выбирать…»

Чужеземец поджал губы и вскинул перед лицом Арины растопыренную ладонь.

«Колдунья, не зли меня!»

Арина стояла не шелохнувшись. Шевелиться сейчас нельзя: слишком глубоко засели в шее острые лезвия.

Рука мага сжалась в кулак. Остался торчать только указательный палец согнутый, подобно когтю.

Палец желтолицего медленно-медленно двинулся сверху вниз, словно царапая воздух.

Послышался треск разрываемой ткани.

Арина скосила глаза вниз. Увидела, как одежду взрезает невидимый нож.

Первый же разрез — от ворота до края подола — располосовал и распахнул платье.

Бесстыдно обнажилась высокая грудь, живот, лоно, ноги…

Крючковатый палец иноземного мага полоснул справа налево.

Второй разрез потянулся по рукавам, от одного запястья, стиснутого стальными тисками, к другому. Прошёл через зажатый стальными лезвиями ворот. Довершил начатое.

Одежды спали. При этом на нежной смуглой коже не осталось ни царапины. Ловко. Впечатляюще. Но не столь уж устрашающе.

Арина улыбнулась. Может быть, чужеземный колдун хочет полюбоваться её телом. Да сколько угодно! Ей за своё тело не стыдно. Она всегда им гордилась. И о том, как это тело действует на мужчин, Арине было хорошо известно.

На желтолицего, впрочем, не подействовало. Ни на него самого, ни на его молчаливых приспешников. Пленницу держали всё так же крепко. Глаза мага смотрели всё так же холодно.

«Я ведь могу ковырнуть и глубже, колдунья. Могу снять с тебя кожу, как только что снял платье. Могу взрезать плоть и вынуть потроха. Могу переломать кости. С болью ты совладаешь, но последние минуты жизни проведёшь, глядя на своё прекрасное тело, вывернутое наизнанку. Это будет не самое приятное зрелище, не так ли?»

Конечно, приятного мало, но…

«Я потерплю… — мысленно ответила Арина. — Уж как-нибудь. Вывернутые наизнанку долго не живут».

«Я также могу оставить тебе жизнь, которой ты не будешь рада, — продолжал желтолицый, не отводя от неё узких глаз, в которых не были ни ярости, ни похоти. — Могу искалечить и изуродовать так, что никакая магия не вернёт тебя былую красоту. Ни один мужчина не взглянет на тебя, женщины будут смеяться тебе вслед, дети будут тебя бояться, а старики — жалеть».

Да, следовало признать: эта угроза была серьёзнее. Иноземный маг знал, чем напугать женщину, привыкшую к неувядающей красоте. Однако Арина не поддалась страху.

«Ненависть поможет мне пережить и это. И ненависть даст силы сохранить втайне от тебя то, что я знаю. А уж если жить станет вовсе невмоготу, всегда можно найти спасение в смерти».

Он сверлил её долгим испытующим взглядом. При определённых обстоятельствах это могло бы сойти за растерянность.

«Ты напрасно теряешь время, — Арина не отвела глаз. Почувствовав в затянувшейся паузе слабину чужака, она решила его додавить. — А всё ведь очень просто: тебе нужно бессмертие, но обрести его без моих знаний и моей помощи ты не сможешь. Я же всего лишь не хочу умирать раньше срока. И мы можем прийти к соглашению».

Ещё одна долгая пауза.

«Ладно, — желтолицый дёрнул щекой. — Возможно, мы договоримся. Я не обещаю этого, я говорю лишь, что такое возможно».

Сдался! Всё-таки он сдался! Арина постаралась ничем не выдать своей радости. Она сумела выиграть время — и это главное. Теперь следовало дождаться подходящего момента, чтобы получить что-то более значимое, чем просто время. В конце концов, вечно держать её растянутой за руки и с лезвиями в шее чужеземцы не смогут. Вести её куда-либо в таком состоянии тоже будет не просто. Особенно вести по Тёмной Тропе.

А как только у неё будут свободны руки, и как только она сможет выговорить хотя бы одно заклинание… О, если это произойдёт, она не упустит своего шанса!

Маг что-то коротко бросил своим подручным. Верёвки, державшие Арину, ослабли. Руки обвисли под тяжестью впившихся в них стальных лап. Правда, лезвия тяжёлого ошейника, лежавшего на плечах, ещё глубже вонзились в шею. Арине недвусмысленно давали понять, что при малейшей попытке неповиновения, она лишится головы.

Она поняла намёк. Она была готова подождать ещё немного.

Прежде, чем Арина успела разогнать кровь в онемевших пальцах, желтолицый колдун выплюнул незнакомое заклинание. Его ладони, в каждой из которых лежало сейчас по Чёрной Кости, потянулись к Арине с двух сторон. Маг словно намеревался заключить пленницу в объятия. Сила, хлынувшая из прозрачных кристаллов, плотно прижала её локти к бокам.

Что за…

Арина всхрипнула, почувствовав, как кожа рук сливается с кожей тела. И не только кожа! Плоть, кость… Руки прирастали к рёбрам, бокам и бёдрам, руки ВРАСТАЛИ в них намертво!

Так вот для чего её раздели! Ни смутить, ни унизить, ни надругаться над ней никто не хотел. Просто платье помешало бы изощрённой волшбе, которая удержит человека надёжнее любых пут. Ещё бы! Если твоё собственное тело обращено в путы…

Проклятье! Трижды проклятье! Четырежды!

Она стала беспомощным уродцем, которому будут рады в любом бродячем балагане, показывающем диковинки на ярмарках и рыночных площадях. Чужеземец всё же выполнил одну из своих угроз: он её изуродовал. И ещё как изуродовал! Арине захотелось взвыть волчицей. Да только не шибко повоешь-то с пропоротым горлом.

Лишь когда руки полностью превратились в нелепые и бесполезные наросты на боках, когда ладони слились с широкими округлыми бёдрами, а пальцы утонули где-то под гладкой смуглой кожей, желтолицый маг велел своим прислужникам отцепить стальные когти от её едва видимых запястий.

Когти пришлось выдирать с мясом. Впрочем, чародея это не смутило. Бормоча очередной заговор, он приложил прозрачные кристаллы к глубоким бескровным ранам. Раны затянулись так же быстро, как руки пленницы вросли в её бока.

Такое проявление заботы особенно взбесило Арину.

Желтолицый заметил её реакцию. Чуть заметно усмехнулся:

«Не нужно так сердиться, колдунья. Злость не способствует обретению власти над телом, а одно неосторожное движение может сейчас лишить тебя головы. Мне будет жаль. Ты уже убедила меня в том, что твоя голова полезна».

«А если теперь я буду только рада лишиться головы?!» — бросила она в лицо магу шальную мысль, промелькнувшую где-то на краю сознания.

Конечно, пока она не собиралась идти на это. Пока…

Желтолицый покачал головой:

«Нет, колдунья, это не доставит тебе радости. Не грози напрасно. Ты слишком любишь жить, чтобы умирать по собственной воле. А впрочем…»

Маг махнул кому-то за спиной Арины.

Верёвка ослабла. Лязгнул металл. Заточенные лезвия вышли из горла и шеи. Чьи-то руки сняли с неё железную колодку. Крови по-прежнему не было. Глотку больше не пронзала холодная сталь. Распухший язык вновь повиновался Арине. Не так хорошо, как прежде, но всё же…

Арина позволила ослабевшим ногам подогнуться. Упала лицом вниз. Однако сейчас её слабость была и её хитростью. Не теряя времени, Арина попыталась тайком проговорить освобождающее заклинание. Надежды вырвать руки из оков собственного тела было немного, но ведь иначе никакой надежды не останется вовсе.

Она не успела.

Сильный удар. Сапог впечатавшийся под ребро.

Нога чужака перекатила её на спину. Перед глазами блеснул магический кристалл в руке колдуна. Холодная гранёная поверхность коснулась уст пленницы.

И словно кляп сунули в рот.

Недосказанное заклинание оборвалось на полуслове.

Язык! Теперь он!

Кончик языка врос в нёбо. Арина онемела.

А иноземец уже исцелял раны на шее.

Что ж, врачевать он умел столь же умело, как и калечить. Как и убивать, наверное. Это был сильный, очень сильный маг. И при нём была сила двух Чёрных Костей.

Желтолицый поднялся, окинул её сверху долгим задумчивым взглядом. Неодобрительно покачал головой. Руки с кристаллами начали выписывать над распростёртой пленницей очередной колдовской пасс.

Что?! Что ещё?..

«Нехорошо голой женщине лежать, бесстыдно раздвинув ноги…»

Арина была в бешенстве. Он смеётся над ней?

«Это некрасиво и небезопасно».

Смеётся или…

Ноги! На этот раз — они! Арина всё поняла, забилась на земле, задёргалась. И, конечно же, ничего не смогла поделать.

Её красивые стройные ноги свело судорогой, прижало одну к другой. Срослись колени, ступни, лодыжки и икры…

Это было слишком! Это оказалось последней каплей.

Она окончательно утратила выдержку. Она рычала зверем и извивалась змеёй, остро ощущая свою беспомощность.

Было от чего впасть в отчаяние! Сильная колдунья и опытная ворожея, кем она стала теперь? Живым, но ни на что не способным бревном, над которым всякий сможет поглумиться, сколько и как пожелает.

«Зачем?! Зачем?! Зачем?! — мысленно кричала она. — Зачем ты делаешь всё это?!»

«Избавляю тебя от соблазнов, — серьёзно, без тени насмешки или злорадства ответил желтолицый. — Теперь ты не сможешь колдовать, не сможешь сбежать и даже не сможешь откусить себе язык.

«Будь ты проклят!»

Он лишь пожал плечами.

«Проклятья ничего не значат без должного ритуала. А у тебя нет возможности его провести. Впрочем, речь и свобода движений ещё могут к тебе вернуться. Если я получу шестую Кость!»

«ТАК ты её не получишь!»

«Значит, ты проживёшь ТАК остаток своей жизни. Убить себя ты уже не в состоянии. Умереть я тебе не дам. Теперь выбирать тебе, колдунья…»

В тишине безоконной залы, увешанной и обложенной толстыми коврами, звуки тонули, как камни в бездомном омуте. Заклинания звучали негромко и невнятно. Сосредоточенное лицо Угрима было бесстрастным и суровым. Глаза прикрыты. Руки подняты на уровне груди.

Сильные жилистые руки князя быстро-быстро двигались.

Красная шёлковая лента, оторванная от листовидного наконечника и покрытая засохшей кровью Зигфрида, извивалась в ладонях Угрима, будто издыхающая змея с отсечённой головой. Лента, казалось, обладала собственной волей и никак не желала сворачиваться между ладоней волхва.

Но у ног ищерского князя лежало два колдовских кристалла, и Угрим творил волшбу, черпая силу сразу из двух Чёрных Костей. Такой силе упрямая тряпица долго противиться не могла. Князь смял-таки перепачканную кровью ленту, скатал её в комок, закрыл скользкий шёлк широкими ладонями…

Тимофею уже доводилось присутствовать при открытии колдовского Окна. Тогда Угрим использовал волосы Арины, чтобы за Ариной же и проследить. За ней и за её похитителем. Теперь вот в руках князя дёргается красная лента, несущая на себе чужие чары.

Феодорлих и Огадай наблюдали за ритуалом с любопытством и опаской. Рыцари и нукеры, сгрудившиеся вокруг императора и хана, не прятали обнажённого оружия.

В княжеских ладонях уже не было видно шёлка. Красная лента, должно быть, превратилась в маленький плотный ком не больше ногтя на мизинце.

А Угрим продолжал растирать заговорённую ткань. Князь тёр руку об руку всё сильнее и яростнее. Он словно намеревался протереть до дыр собственные ладони.

Губы князя шевелились. Заклинания не умолкали ни на миг.

И…

Вот оно!

Тимофей заметил, наконец, слабую дымную струйку, в которую обращалась стёртая лента. Нет, не только бесерменский горный старец умел использовать дым в своих ритуалах…

Желтоватый дымок рождался между ладоней Угрима и, извиваясь, поднимался вверх. Всё было, как и в прошлый раз. Тонкая струйка густела. Изгибалась дугой. Закруглялась перед лицом князя. Смыкалась в кольцо. Заполнялась густой жёлтой пеленой, обращаясь в сплошной круг.

Дымный круг постепенно разрастался и ширился. Вот он уже с шлем размером. Вот — с хорошее блюдо. А вот — никак не меньше щита конного дружинника.

Угрим резко оборвал заклинание. Руки князя замерли. Глаза — открылись.

Воздух в очерченном и заполненном дымом пространстве задрожал, колышущаяся желтоватая занавесь раздвинулась. Разошлась потревоженная ткань мироздания. Явилось Окно — из тех, что не прорубают топором и не выкладывают камнем.

Стало видно…

Их было четверо. И они были похожи друг на друга, как могут походить только чужаки из далёких заморских земель. Длинные зелёные плащи, в которых удобно укрываться в лесу и широкие островерхие шляпы, под которыми трудно различать лица.

Тимофею всё же удалось разглядеть под полями шляп желтоватую кожу и узкие глаза. На плече одного из четверых висел небольшой мешок. Ещё один держал в руках по кристаллу с Чёрной Костью. Вероятно, именно этот чужеземец заправлял остальными. Он же, похоже, и открыл Тропу, которая перенесла Зигфрида в крепость ассасинов.

В левой руке бесерменского мага был колдовской самоцвет, похищенный Ариной. А где же сама гречанка?

С небольшим опозданием взгляд отметил что-то… нет, не что-то — кого-то. Чьё-то обнажённое тело, лежавшее в высокой траве у ног чужака-чародея. Странное тело…

Арина? Не может быть!

Тимофей присмотрелся. Тёмная, с бронзовым отливом кожа, разметавшиеся по земле чёрные волосы… Да, всё-таки это она, ворожея. Вот только голая и измазанная в грязи никейская царевна напоминала сейчас, скорее, толстую змею, чем человека. Красавица-гречанка превратилась в калеку. Тимофей не вдруг и разобрал, что именно сделала с Ариной чужаки.

Отрубили руки? А что сталось с ногами? Они-то, вроде бы, на месте. Но как-то не так на месте. Две ноги будто слиты в одну. Нет, не будто, так и есть! Длинные стройные ноги гречанки в самом деле срослись одна с другой. И руки… Ах, вот оно что! Руки Арины вовсе не отсечены, они тоже обращены в уродливые наросты. Руки попросту вросли в тело, наполовину утонув в нём.

Вот, значит, как чужаки пленяют опасных ведьмачек. Без верёвок, ремней, цепей и колодок…

Она не сразу совладала с бушующими чувствами. Для этого потребовалось время. Но время прошло быстро, и Арина задала вопрос, который при иных обстоятельствах следовало бы задать с самого начала.

«Кто ты?» — спросила она.

Что ты за дявольское отродье?!

По некрасивому желтокожему и редковолосому лицу чужака скользнула улыбка.

«На моей родине нас называют линь гуй, что значит «лесные демоны»», — желтолицый, видимо, сознательно ввернул в колдовскую речь пару словечек из своего языка.

«На родине»? — насторожилась Арина. Значит, желтолицый родом из других мест? Это обнадёживало. Немного, самую малость, но всё же… Она постаралась успокоиться.

«Я — ву, старшина и колдун лесных демонов», — продолжал чужак.

«И из каких же лесов ты вышел, демон?» — Арина решила узнать всё, что возможно. Это могло пригодиться.

Лицо иноземца посерьёзнело.

«Из срединного царства, из растерзанной Поднебесной империи, жаждущей нового императора, который…»

Пауза. Недолгая. Испытующая. Узкие глазки впились в пленницу.

«…который сумеет собрать части целого».

Теперь Арина не сомневалась в том, что перед ней стоит не только сильный маг, но и будущий претендент на императорский престол.

«Я — из народа хань[12], если тебе это о чём-то говорит», — продолжал желтолицый демон.

Да, кое о чём говорило… Она слышала о таком народе, проживающем далеко на востоке, за Длинной стеной. Слышала и читала. Ханьцы упоминались в библиа матогика — древних магических книгах, преданных огню.

«В давние времена ханьскому народу, избранному судьбой и богами, принадлежала Кость Силы. Сила помогала нам, Сила нас объединяла, Сила делала нас непобедимыми. Так было до тех пор, пока один из хранителей Кости не решил, что весь народ — это слишком много, и что Сила Кости должна служить только одному человеку. Не устоявший перед соблазном хранитель бежал вместе с сокровищем, которое должен был охранять».

Что ж, Арина хорошо понимала беглеца. Ей тоже трудно было бы устоять перед ТАКИМ соблазном.

«Пропажу искали многие, — рассказывал чужеземец. — Из века в век за Костью охотились могущественные маги, действующие в одиночку и колдуны, ведущие за собой несметные армии глупых царей, которые считали, что отправляются в походы по своей воле. Но так уж случилось, что провидение благоволило мне. Я долго странствовал в поисках Кости. И именно я оказался ближе других, когда её Сила пробудилась в здешних горах».

Этой истории можно было верить, а можно было не верить. Но не верить ей оснований у Арины не было.

«Почему ты решил вмешаться в чужую битву, демон? — она надеялась раздобыть побольше сведений о новом противнике. Сейчас Арина была беспомощна, как младенец, а потому могла рассчитывать на информацию. — Зачем протянул свою Тропу к крепости Горного Старца?»

Желтолицый пожал плечами:

«В битве за крепость на горе сильная боевая магия мешалась с Силой Кости, выпущенной из кристалла. Магии и Силы было очень много. Такое трудно не заметить. Такое чувствуешь быстро. Если, конечно, умеешь чувствовать и замечать. А тот, кто умеет это, многое знает. Знает, к примеру, что следует использовать любые возможности, чтобы уничтожать победителей таких битв, пока они не стали непобедимыми. И что разумнее открывать пути к отступлению тем, кто проигрывает эти битвы, ибо проигравшие никогда не отказываются от помощи, а потому могут быть полезными.

«От помощи?! — Арина не удержалась — дёрнулась всем телом, увязанным само в себя. — Да чем такая помощь уж лучше бы…»

«Не скули, колдунья, — грубо оборвал её лесной демон с жёлтым лицом. — Ты не стала выбирать смерть, когда у тебя была возможность выбора, и не выберешь её впредь. Ты уже познала радость жизни и опьянение властью, и ты слишком страшишься небытия. Спасаясь от смерти, ты вступила на мою Тропу, не задавая вопросов о плате.

Ну да, конечно… Всё дело в плате за «помощь». Ни один чародей не станет помогать другому бескорыстно.

Желтолицый уже дал понять, какую плату он хочет. И он не счёт зазорным повторить:

«Теперь, когда я удовлетворил твоё любопытство, я жду того же от тебя, колдунья. Мне нужны Кости Силы. Три Кости будут более полезны моему народу, чем две. Три дадут возможность со временем завладеть шестью».

Арина скривила губы.

«Кости будут полезны твоему народу или тебе? Какие части целого ты хочешь сложить воедино? Распавшуюся империю для других или века и тысячелетия вечной жизни для себя?»

Желтолицый демон вздохнул.

«Ты упряма и глупа, колдунья. Твои упрямство и глупость лишь увеличивают время твоих мучений. Помоги отыскать шестую Кость и, быть может, я позволю тебе служить мне. Мне пригодятся сильные ведьмы в борьбе за другие Кости. Возможно, я даже поделюсь с тобой силой Костей».

Арина усмехнулась. Наглость, граничащая с тупостью! Неужели этот демон думает, что она настолько доверчива и простодушна?

«Ты хочешь получить всё, ничего не предпринимая! А известно ли тебе, демон, через что я прошла, чтобы завладеть Костью, которую ты у меня забрал?»

«Меня это не интересует» — Арина получила короткий, честный и исчерпывающий ответ. Её опять захлестнула волна ярости.

«Проклятый демон! Что сделал ты, чтобы добиться желаемого, пока другие сражались?»

«Я искал, я надеялся, и я терпеливо ждал своего часа. И, знаешь, колдунья, сдаётся мне, я дождался».

Он вдруг отвернулся от неё.

Выискивая что-то глазами в пустоте перед собой, маг поднял над головой кристаллы. Изготовился словно для боя. Что-то выкрикнул на незнакомом звенящем языке.

Три приспешника колдуна подошли ближе.

Блеснул металл, вырванный из-под зеленных плащей.

Вновь открылась Тёмная Тропа.

Тимофей понял: бесермен, державший кристаллы, ощутил чужое присутствие. Жёлтое лицо повернулось к Окну. Спокойное бесстрастное лицо. Чародей словно знал заранее, что Окно откроется, и словно ждал этого. Или он просто мастерски умел скрывать от других свои истинные чувства.

Холодный взгляд узких глаз скользнул по Тимофею (бр-р-р, аж мороз по коже!) и остановился на Угриме.

Не отводя глаз от князя, чужак что-то приказал своим слугам-помощникам. Те подступили к нему. Тимофей подумал, что колдун в зелёном плаще попытается разрушить чары Угрима. Ан нет, бесермен поступил иначе. Он не стал закрывать Окно. Он… Он снова открывал Тропу?!

Желтолицый маг поднял руки. Блеснули грани магических самоцветов.

Тимофей успел заметить, как слуги колдуна что-то вынули из-под своих зеленных плащей. Как ладно, в едином порыве размахнулись, пока чародей творил волшбу. Как солнце отразилось от заточенных лезвий.

Висевшее в воздухе Окно исчезло. Угрим больше не считал нужным его удерживать. Князь оттолкнул в сторону свои кристаллы, сбил с ног Тимофея, упал сам, откатился по хрустким замёрзшим коврам вслед за самоцветами…

А уже в следующий миг на том месте, где только что стоял Угрим и лежали Чёрные Кости, разверзлась тьма, подсвеченная разноцветными всполохами колдовских искр.

Что-то небольшое и блестящее, вертясь, вылетело с Тропы. Со свистом взрезало воздух над головой пригнувшегося князя.

Кто-то вскрикнул сзади. Оглянувшись, Тимофей увидел оседающего на пол рыцаря из свиты Феодорлиха. В груди латинянина торчала изогнутая, похожая на лезвие маленькой секирки, пластина длинной в ладонь с небольшим. Все грани — режущие, заточенные. По краям — два острия, как у полумесяца. На внутренней вогнутой стороне — ещё один заострённый выступ.

Диковинная штучка. Таких метательных ножей Тимофей не видел даже у чёрного бесермена, пленённого в своё время в латинянских землях. Конечно, ножичек этот сам по себе не пробил бы рыцарский нагрудник и не пропорол бы кольчугу, но если бесерменский колдун придал ему дополнительную магическую силу, он не то что броню, стену продырявит.

А с Тропы уже выпорхнули ещё два таких же кривых ножа без рукояти. Эти тоже бешено завертелись в воздухе, словно выискивая жертву. И ведь правда — выискивая! Описав круг по зале, обе изогнутые пластинки-полумесяцы устремились к Угриму.

Только князь-волхв был настороже. Угрим резко поднял руки, ударил навскидку, как татарские лучники бьют птиц. Под сводами полыхнуло голубоватое пламя. Обе пластины разлетелись в мелкое крошево и посыпались сверху безобидной зернью.

Ещё миг — и руки Угрима обращены к Тропе. Князь быстро-быстро шептал заклинания. Кристаллы у его ног пульсировали тусклым светом. Опять творилась волшба: Угрим удерживал закрывающийся зев Тропы. Всю свою силу и силу Чёрных Костей, князь направлял сейчас на то, чтобы не дать колдовскому пути сомкнуться.

Тёмная Тропа — вот что интересовало его сейчас больше всего. И ясно почему. Тропа вела к неведомому врагу, к сбежавшей от кары и вновь угодивший в полон Арине, к двум самоцветом, несущим в себе Кощееву силу. И к ещё большему могуществу, чем то, которым ищерский князь обладал сейчас.

Похоже, Угрим решил удержать чужую Тропу, во что бы то ни стало. Причём, не только удержать, но и воспользоваться ею.

— Тимофей! — прохрипел князь. — Подай Кости!

Для расспросов времени не оставалось. Тимофей просто сделал, что было велено. Вложил в руки князя по магическому кристаллу. Встал возле Угрима, ожидая дальнейших распоряжений.

— Туда! — прохрипел князь-волхв, не отводя взгляда от чёрного зева. — Все туда!

Угрим шагнул к Тропе первым.

Тимофей — вторым.

— За мной! — приказал своим нукерам Огадай.

— Вперёд! — велел рыцарям Феодорлих.

И снова — колдовской путь. Упругая стена мрака по обе стороны. Пружинящая чернота под ногами. Мельтешение путеуказующих искр перед глазами.

Тропа была как Тропа. Мгновения были как часы, часы — как скоротечные секунды. И расстояние не поддавалось исчислению. Ни пройденное уже, ни то, что ещё предстояло пройти. И могильная тишина, и полное беззвучье вокруг.

И не понять — то ли вереница воинов двигается по Тёмной Тропе то ли Тропа втягивает их в себя и несёт сквозь мрак. А впрочем, Тропа, конечно. Конечно же, это она их несёт, какие тут могут быть сомнения?

Тимофей осмотрелся. Впереди — на расстоянии вытянутой руки — горб Угрима. Феодорлих и Огадай тоже держатся рядом, чуть позади Тимофея. Император и хан, похоже, решили не упускать князя из виду. А может быть, рядом с союзником-волхвом они просто чувствуют себя спокойнее.

Степняки и латиняне шли вперемежку. И нукеры Огадая, и рыцари Феодорлиха держали оружие наизготовку. У Тимофея оружия не было: меч, примороженный к ковру, так и остался лежать в зале ассасинского чародея.

Конец Тропы! Вон там. Далеко. Впереди. Прямо.

А вот уже и не так далеко.

Совсем близко!

Тесный путь, проложенный во тьме, выводил к округлой дыре, заполненной ярким солнечным светом. Разноцветные колдовские искры обрывались там же.

Тимофей уже видел деревья, кусты, высокую густую траву. И…

И кое-что ещё.

Выход с Тропы заступил невысокий человек в длинном плаще и круглой островерхой шляпе, больше похожей на небольшой щит, водружённый на голову. Вероятно, тот самый бесерменский колдун, которого показало Окно Угрима. Позади чародея виднелись ещё три силуэта в таких же плащах и шляпах. В траве лежала изуродованная Арина.

Иноземный маг, похоже, ждал их появления. Маг шагнул на Тропу.

Развёл в стороны руки.

В каждой ладони чужака было по кристаллу с Костью. Стенки Тропы, выгнувшись, коснулись самоцветов. Прозрачные грани артефактов потемнели.

Тропа замедлила движение. Тропа отказывалась нести их дальше.

Тимофей уткнулся в горбатую спину Угрима.

«Плохо дело!» — отчего-то сразу понял он.

Тимофей рванулся вперёд — к противнику, до которого оставалось совсем ничего. Какое там! По такой Тропе быстрее самой Тропы всё равно не пройти.

Бесермен свёл руки, коснувшись одним кристаллом другого.

Угрим ничего предпринять не успел. Или не смог.

В неуловимую долю мгновения всё изменилось. Погасли солнечные лучи. Разноцветные огоньки Тропы устремились друг к другу, сбиваясь в туго скрученную яркую пульсирующую нить.

Всё! Вот теперь — точно всё! Словно поперёк колдовского пути прочерчена непреодолимая граница и словно невидимая стена преграждает дорогу.

Тропа больше никуда не влекла. Ноги Тимофея шагали по упругой пружинящей поверхности, но это было бессмысленным топтанием на месте. Сделанные шаги ни к чему не приближали и ни от чего не удаляли.

Колдовской путь закончился тупиком. А там, где прежде стоял чужак и светило солнце, теперь было черно, как в печной трубе. Миг — и узкий коридор впереди стал непроходимым. Ещё миг — и выход с Тропы затянулся окончательно. Бесермен остался по ту сторону. Они все — по эту. Заживо замурованные в навьём мраке.

А ведь это только начало! Сомкнулся не только выход с Тропы.

Запущенная чужим магом волшба продолжалась. Вся Тропа пошла судорожными волнами. Тёмные упругие стены колдовского пути потянулись друг к другу. Вздыбился пол, опускались на голову своды.

«Что это?! — Тимофей повернулся к Угриму. — Что происходит, княже?!»

Ему ответили. Не очень понятно, но очень быстро.

«Тропа ожила и пожирает нас. Магические кристаллы бесермена придали ей силу, которая вместе с силой самой Тропы, может нас всех раздавить».

Может? Да ведь уже давит!

Нить колдовских огоньков всё уплотнялась и истончалась.

Тропа слипалась. Тропа сжималась!

И нет больше никакой надежды спастись. Если князь не сможет… если не поможет…

«Все ко мне!» — словно гром прогремел в голове беззвучный окрик Угрима.

Тимофей и так находился возле князя. Приказ предназначался не ему — другим. Кто ещё не поддался панике и способен был сохранять остатки разума.

Таких оказалось немного.

При князе остались лишь император и хан с несколькими верными воинами. Остальные же… Наверное, остальные были неплохими бойцами, но они привыкли сражаться с противником из плоти и крови, и не готовы были умирать в сжимавшейся на глазах кишке колдовского прохода.

Да, вперёд Тропа никого не пускала. Но возвращаться по уже пройденному пути она не препятствовала. Она словно специально давала возможность бежать.

Ратники, шедшие позади, попятились, не понимая ещё, что с чужой колдовской Тропы всё равно невозможно спастись без волшбы колдуна, её проложившего.

Тимофей и сам едва подавил желание отступить. Но он всё же заставил себя остаться на месте. И не пожалел об этом: сзади начиналась жестокая давка.

Князь, оставив тщетные призывы, выписывал кристаллами сложные колдовские знаки. Губы Угрима шевелились, но звуков заклинания, разумеется, слышно не было. И хуже того: не было видно результатов княжеской волшбы.

А Тропа сжималась. Всё происходило в неестественной пугающей тишине. Пол поднимался, чёрные стены и своды наваливались с боков и сверху. Кто-то, кажется, Бельгутай, попытался рубить надвигающуюся тьму. Бесполезно. Острая сабля отскакивала от упругой черноты, как хворостина от коровьего бока.

Тимофей подхватил чьё-то брошенное копьё, поставил его поперёк. И тоже ничего не добился. Остриё вошло в одну стенку Тропы. Тупой конец древка упёрся в другую. Чёрные стены сдвинулись. Крепкое толстое ратовище выгнулось, будто татарский лук-номо.

Переломилось…

Места уже почти не оставалось. А давление всё нарастало. Латиняне и татары перемешались окончательно. Император Феодорлих и хан Огадай опирались друг на друга, как друзья-побратимы после хмельного застолья. На Тимофея навалился Бельгутай.

Князь колдовал…

Справится ли? Совладает ли на этот раз, на чужой Тропе? Ох, сомнение берёт!

Тимофей снова глянул назад. Там было совсем скверно.

Пытавшихся отступить, но лишь столпившихся плотными группками ратников безжалостно давило в сужавшемся проходе. Упавшие воины не способны были встать, стоявшие не имели возможности пошевелиться.

Истончённая до толщины волоска огненная нить Тропы светила бешено, сильно — так, что резало глаз. В разноцветных ярких и пульсирующих всполохах видно было, как трескаются щиты и искорёженные латы сминают податливую плоть. Беззвучный чудовищный пресс не щадил никого. Люди гибли в страшных муках и в полной тишине. Выдавленные потроха вываливались из сочленений доспехов, кровь текла рекой, не успевая впитываться в колышущуюся черноту. В крови тонули те, кто ещё был жив, но уже не мог подняться на ноги. Тимофей и сам уже стоял по колено в кровавой жиже.

Тропа сжималась. Кровь поднималась до пояса.

Ещё немного и в крови мёртвых захлебнуться последние оставшиеся в живых.

Угрим раскинув руки с кристаллами, попытался последней волшбой раздвинуть сжимающиеся стены Тропы. Не вышло! На этот раз — нет.

Срастающиеся своды и стены выплюнули целую сеть гибких чёрных отростков. Полужидкая вязкая чернильная масса растеклась по гранёной поверхности, замазала самоцветы, покрыла оба толстой пузырящейся коркой. Перекинулась на ладони Угрима, на предплечья, на локти…

Кристаллы влипли в Тропу, словно муха, угодившая в мёд. Угрим, не желавший отпускать магические артефакты, увязал вместе с ними.

Князь-волхв стоял распятый между колышущихся стен. А стены Тропы продолжали сжиматься… Проход становился всё уже, кровь, хлещущая сзади, из чудовищной давильни, где уже не оставалось живых, поднялась выше пояса. Люди, прижатые друг к другу, как стрелы в набитом перед битвой колчане, не могли ни двинуться, ни вдохнуть полной грудью.

«Конец!» — понял Тимофей. Чёрные отростки Тропы обвили, обволокли руки князя, почти дотянулись до груди, до горба, до головы Угрима. И…

И распались, осыпались прахом!

Пролитая кровь вскипела, брызнула в стороны, смывая с рук князя и с колдовских кристаллов остатки чёрной жижи.

Широкие грани самоцветов полыхнули радужным сиянием.

Что это? Какое-то особенно сильное заклятье на крови?! Тимофею вспомнилась смерть Михеля. Латинянский маг, правда, творил волшбу на своей крови. Но, наверное, и чужая тоже чего-нибудь, да стоит. Даже обычная, человеческая, не пропитанная чарами кровушка…

Стенки, своды и пол Тропы отодвинулись от омытых кровью кристаллов, выгнулись пузырём. Вокруг Угрима образовалось свободное пространство, затянутое чёрной плёнкой и наполовину заполненное бурлящей красной жидкостью. Внутри пузыря заметались в безумном вихре яркие, в красных оттенках, искры.

И сразу отпустило. Отвалило. Сдавленные плечи расправились. Стало легче дышать.

Впереди и позади Тропа по-прежнему смыкалась, сминая сталь и плоть и вбирая их в себя. Но нарыв чёрного пузыря уже выскользнул из чудовищных объятий.

Ещё через несколько мгновений от губительной Тропы не осталось ни одной путеуказующей искорки. Трупов, кстати, не осталось тоже. Лишь густая багровая дымка, в которую обратилась пролитая кровь, постепенно растворялась в сплошной черноте. Плотный, как скала, мрак окружал Угрима и нескольких счастливчиков, оказавшихся в нужный момент возле князя-волхва.

С магических самоцветов и с рук князя капала кровь. Кровь стекала с оружия, одежд и брони. Обезумевшим роем носились по кругу колдовские искры, вырванные с исчезнувшей Тропы.

«Не отставать!» — в голове Тимофея снова раздался голос Угрима. Голос, по всей видимости, обращённый ко всем сразу.

Князь шагнул во тьму.

Тьма раздвинулась. Чёрная плёнка защитного колпака, чуть колыхнувшись, двинулась вместе с князем.

Отставать?! Разумеется, никто и не подумал отставать от Угрима. Никому не хотелось, вывалиться из спасительного пузыря и оказаться снаружи. Даже хан и император подчинялись князю беспрекословно. Оно и понятно: там, где проходят Тёмные Тропы, императорская и ханская власть — ничто. Там, где проходят Тёмные Тропы, властвуют маги, чародеи и волхвы. Им даёт власть Чёрная Кость в прозрачном кристалле. Сама Кость и умение с ней обращаться.

Сейчас оставалось только идти за тем, кто владеет Костьми. Идти и выполнять все его приказы, уповая на то, что Угрим знает, что делать и куда идти.

«Оружие к бою!» — велел Угрим.

Странная, вообще-то, команда… С кем тут сражаться? Тимофей в недоумении оглядел густую давящую черноту. За тонкой плёнкой защитного пузыря — сплошной монолитный мрак. И ни одной живой души. Неживой, впрочем тоже.

Однако за оружие крепко держались все. Собственно оружия и не выпускал никто. Даже Феодорлих и Огадай были сейчас готовы к драке. Император обеими руками сжимал меч. Хан поводил из стороны в сторону кривой саблей.

Сколько времени они шли вот так, во мраке с оружием наизготовку? Этого Тимофей не знал. Ему казалось, что ноги уже целую вечность беззвучно хлюпают по липкой жиже, наполнявшей защитный пузырь.

Но вечность кончилась, перестав быть вечностью.

Мрак расступился. И…

«Ру…»

— …би-и-и!

Очередная безмолвная команда Угрима завершилась громогласным призывом. Тяжёлая непроглядная тьма больше не гасила звуки.

Они вышли на свет. Вышли туда, куда шли.

Тонкая плёнка защитного пузыря лопнула. Брызнувшая наружу кровь щедро окропила сочную зелень.

Шум ветра, щебет птах, прочие лесные звуки. Запахи… Небольшая поляна, густой кустарник, невысокие кривые деревца. Посреди поляны — четыре человеческие фигуры.

Длинные зелёные плащи, широкополые шляпы. Желтолицые бесермены. Один держит два кристалла с Чёрными Костьми. Чужак-чародей. В траве лежит обнажённое женское тело, вросшее само в себя: руки к бокам, нога к ноге. Арина…

Ага, на этот раз их появления здесь явно не ждали! Никто не ждал.

— Руби! — Огадай и Феодорлих подхватили приказ князя.

Все — и татары, и латиняне, даже Тимофей с голыми руками — бросились на четвёрку в круглых, похожих на щиты, шляпах.

Бесермены ещё поворачивались к ним, а Угрим уже нанёс первый удар.

Простёртые к врагу руки. В руках — кристаллы, отражающие солнечный свет. И уже не только его.

Холодный синий взблеск над зелёной травой.

Бесермен, стоявший возле мага, успел прикрыть господина своим телом.

Извилистая молния, слетевшая с рук Угрима, ударила в живую преграду. Островерхая шляпа раскололась вместе с черепом. Куски дымящейся плоти и изодранный в клочья плащ полетели в стороны. С обуглившегося плеча чужеземца свалился, звякнув металлом, небольшой мешок.

И всё же верный слуга, принявший на себя основной удар, спас господина. Смертоносная магия, разорвав одного бесермена, по другому прошла лишь вскользь. Отклонённая молния Угрима вспорола плащ иноземного чародея, задела его левый локоть, ожгла предплечье, вышибла один из двух кристаллов, с шипением уткнулась в землю.

Бесерменский кудесник нанёс ответный удар почти сразу. В полуприседе, широко размахнувшись.

Бил он, правда, одной — здоровой всё ещё сжимавшей колдовской самоцвет — рукой, бил не прицельно, наотмашь, с разворота, абы как, размазывая силу боевой магии по большой площади, а не концентрируя её в одном месте. Торопясь ударить поскорее, ради скорости жертвуя точностью и мощью.

Тусклое мерцание чужой магии накрыло поляну и ближайшие кусты.

Землю встряхнуло, словно коврик.

Взметнулась и ударила в глаза пыль, полетели вверх перемолотые комья дёрна и измельчённая трава.

Угрим выстоял вражеский удар, князю только припорошило глаза. Прочим пришлось хуже.

Тимофей вовремя прикрыл лицо, но ощутил сильный толчок в ноги. Увидел свои сапоги, мелькнувшие на фоне неба. Упал.

Неприветливая чужая землица ударила в спину. Ох, и шибко же хряснуло, аж дух перехватило!

Покатились по траве татары и латиняне. Взвыл неудачно упавший рыцарь Феодорлиха. Схватился за вывихнутую руку нукер Огадая. Но, видимо, чужак не стремился никого специально убивать или калечить. Он лишь старался выиграть время.

И похоже, это ему удалось.

Уже лёжа на спине, Тимофей видел, как Угрим, изрыгая проклятья, стряхивает землю с лица. Как вслепую мечет очередную молнию. И как промахивается.

Чужой маг открыл Тропу: колдун не желал продолжать бой.

Прозвучал крик-приказ на незнакомом звенящем языке. Желтолицый чародей, подхватив одной рукой обе Кости, ввалился в подсвеченную разноцветными всполохами тьму.

Один из слуг колдуна ловко втащил туда же беспомощную Арину. В то время как другой бесермен прыгнул навстречу Угриму.

Зачем? Прикрыть отход? Задержать? Помешать?

Могущественному волхву помешать? Это было даже не смешно.

Тропа, поглотившая беглецов, уже затягивалась. Однако закрыться полностью она не успела.

Угрим простёр правую руку к разрыву в пространстве. В княжеской ладони радужными отсветами заиграл колдовской самоцвет. Смыкающиеся края чёрной бреши так и не коснулись друг друга. Однако раздвинуть их вновь Угриму тоже не позволили.

Чужеземец, прикрывавший отступление мага, атаковал. Прыжок вправо, влево…

В воздухе мелькнуло знакомое уже изогнутое лезвие. Угрим вскинул навстречу метательной пластине левую руку, в которой тоже была Кощеева Кость. Краткое заклятье, наскоро вычерченный Знак… Князь искрошил стальной полумесяц на лету.

Ещё один взмах. Ещё Слово. Ещё Знак. Блеск гранёной поверхности кристалла. Белая, как снег, ослепительно-яркая магическая дуга пронзила туманное мерцание, всё ещё висевшее над поляной.

Угримова волшба сковырнула землю на добрых полтора аршина. Однако бесерменский воин успел отскочить от смертоносного удара.

Необычайно ловкий чужак ни на миг не оставался на одном месте. Будто заяц, путающий следы, он метнулся в одну сторону, в другую, в третью. Вырвал из-под плаща небольшой, но увесистый клинышек на тонкой длинной верёвке. Что-то вроде кистеня с длиннющим хвостом.

Князь по-прежнему колдовал в обе руки: правой не давал сомкнуться Тропе, левой пытался достать шустрого противника. С Тропой худо-бедно получалось, с бесерменом — нет. Подсобить бы князю. Самое время ведь…

Превозмогая боль в спине, Тимофей попытался вскочить на ноги. Попытка не удалась. Доспехи казались неподъёмными. Чужая земля словно притягивала его к себе. Даже сквозь воздух приходилось продираться как сквозь густой кисель, прилагая неимоверные усилия. Движения выходили замедленными и неловкими. Рядом вяло копошились такие же беспомощные воины Феодорлиха и Огадая.

Бесерменская магия — вот в чём дело! Мерцающий колпак, накрывший поляну, не только выбил почву из-под ног, но и лишил свободы движений. Чужое колдовство не препятствовало только желтолицему чужаку. Наоборот оно придавало этому невысокому худощавому живчику дополнительной силы и лёгкости.

Угрим, правда, пока противостоял обездвиживающей волшбе, но, похоже, она доставляла неудобства и ему. Судя по всему, магия желтолицего колдуна не позволяла князю замедлять и ускорять течение времени, частично рассеивала мощь боевых заклинаний и скрадывала их точность. К тому же удерживать открытой чужую Тропу и в то же время вести бой с невероятно ловким противником оказалось затруднительно даже для Угрима.

Князь-волхв не мог сейчас метаться и прыгать, как бесермен. Позволь он себе одно неосторожное движение — и ненадёжная связь с чужой Тропой будет утрачена. А потому князю приходилось драться с оглядкой на Тропу и не сходя с места. Угрим словно врос в землю. А много ли так навоюешь?

Неугомонный бесермен крутнул над головой свой несуразный длиннохвостый кистенек и, удерживая верёвку одной рукой, другой — швырнул железный колышек в лицо князю.

Угрим успел поставить незримый волховской щит. Увесистый клин отлетел в сторону, но даже не коснулся земли. Чужак снова прыгнул, уходя из-под очередного удара князя, дёрнул верёвку на себя и, подставив руку, ловко поймал заострённую железку. В одно мгновение намотал верёвочный конец на предплечье, подскочил ближе.

Снова взмах, бросок…

Таким оружием и с такой сноровкой можно было бить врага издали, затем подтягивать метательный колышек к себе и бить снова. И так до тех пор, пока не…

Во второй раз Угрим не просто отбросил метательный клин лёгкой волшбой. Металл, соприкоснувшийся с колдовской защитой, брызнул искрами. Вспыхнула ярким пламенем верёвка — вся, разом.

Бесермену пришлось выпустить её, оставшись без оружия.

Угрим ударил снова. И ещё раз. И опять.

Князь рассекал невидимыми клинками воздух, срубал и испепелял траву, вспарывал землю. Но проклятая желтолицая бестия, сам не будучи магом, похоже, был хорошо обучен противостоять магическим атакам.

Бесермен скакал по поляне, уворачиваясь от того, чего не видел, но о чём, несомненно, знал. Сам по себе противник Угрима обладал нечеловеческой ловкостью. При этом он держался в мерцающем облаке остаточной магии своего господина, что давало ему дополнительное преимущество. Чужая магия защищала его и ускоряла каждое движение иноземного бойца.

Тимофей, наконец, сумел подняться на ноги. С трудом, но всё же сумел. Попытался даже перехватить бесермена. Куда там! Он чувствовал себя мухой в меду. Латиняне и степняки тоже безнадёжно вязли в чужой магии. Никто не в силах был помешать иноземцу. Метавшийся перед князем противник даже не тратил времени на то, чтобы расправиться с ними — беспомощными и не способными сражаться.

И всё же интересно, как он надеется одолеть волхва, оставшись без оружия?

Хотя… Крысий потрох! Тимофей вдруг понял: чужак-то вовсе не безоружен!

Бесермен сдёрнул с головы свою шляпу, похожую на небольшой лёгкий щит.

Раз — и с широких округлых полей сорван кожаный окоём. По открывшейся кромке блеснул заточенный металл. Шляпка оказалась с секретом!

Два — чуть пригнувшись, будто поклонившись, бесермен резко, с вывертом, метнул от бедра шляпу-нож в Угрима.

И тут же с немыслимой скоростью бросился к князю сам, на ходу срывая правой рукой пояс.

Пояс чужака тоже оказался не просто поясом, а гибкой лентой, состоящей из нанизанных друг на друга сочленений-блях с острыми краями. Этакая меч-плеть с хорошо лежащей в ладони пряжкой-рукоятью.

В левой руке бесермена мелькнул миниатюрный нож с маленьким узким лезвием. Откуда он взялся? Из-под увязанных в пучок волос? Из-за пояса-плети? Из рукава? За этим Тимофей не уследил.

Будучи не в силах повлиять на происходящее, Тимофей просто наблюдал. И от этого «просто» время замедлялось само по себе, без всякой магии.

Фью-ить! Вращающаяся шляпа по короткой дуге летела к Угриму справа. Бесермен, пронзительно вопя, атаковал слева.

Князь ударил одновременно в обе стороны.

Налево Угрим полоснул косым огненным росчерком. И на этот раз, наконец-то, достал противника. Ещё бы не достать! Бесермен подбежал почти вплотную и уже заносил гибкий клинок над головой князя и отводил для удара нож. Широкая полоса пламени и дыма рассекла иноземца от плеча до бедра.

Справа же…

Лишь на миг, на неуловимо краткий миг Угрим отвёл от Тропы правую руку с кристаллом. Летящую шляпу, окольцованную заточенным металлом, он не развалил в воздухе и даже не сбил наземь, а лишь отклонил от своего горла. И сразу же вновь направил Чёрную Кость на Тропу.

Поздно! Зияющая в воздухе тёмная брешь срослась практически мгновенно.

Тропа закрылась. Колдовское мерцание на поляне погасло. Вернулась свобода и привычная лёгкость в теле.

Дымящиеся ошмётки бесермена упали в траву.

Соломенная шляпа с заточенным стальным ободом вонзился в чей-то щит. Хорошенько так вонзился, отметил про себя Тимофей. Бездоспешному человеку такой шапкой голову снять — на раз два.

Угрим не смотрел ни на шляпу, едва не перерезавшую ему горло, ни на мёртвого бесерменского воина, без малого не дотянувшегося до него диковинным мечом. Угрим не отводил взгляда от того места, где только что была Тропа. Была, да сплыла, как говаривали на Ищере. Под густой бородой князя ходили желваки.

— Ушли… — хмуро не то спросил, не то посетовал Феодорлих.

Император уже стоял на ногах. Да и остальные успели подняться.

Угрим не стал отвечать Феодорлиху. Чего отвечать-то, если и так всё понятно.

Ушли. И бесерменский чародей ушёл. И Кощеевы Кости с собой унёс. И никейскую ворожею утащил.

— И что теперь делать, урус? — ворчливо осведомился Огадай.

А вот на вопрос хана Угрим ответил.

— Возвращаться.

В два взмаха князь открыл свою Тропу. Перед Огадаем разверзся чёрный провал.

Хан недоверчиво поморщился:

— Один колдовской путь нас чуть не погубил сегодня.

— Он был проложен не мной.

— А куда приведёт твоя Тропа, коназ?

— Назад, — Угрим сейчас не был расположен к многословию.

— Куда назад? — в разговор вступил Феодорлих. — В логово Горного Старца?

Князь кивнул:

— Ваши воины ищут вас по всей крепости. Их следует успокоить и подготовить к новому походу.

Феодорлих и Огадай переглянулись. Вступать на Тропу не спешил ни император, ни хан. Рыцари и нукеры тоже нерешительно выжидали.

— Если бы я хотел вашей смерти, вы все давно были бы мертвы, — устало вздохнул Угрим.

Вообще-то, справедливое замечание. Огадай, дёрнул щекой, но промолчал.

— Время дорого, — поторопил Угрим. — И этот путь безопасен.

Князь простёр руку в приглашающем жесте.

Огадай мотнул головой, приказывая нукерам войти на Тропу. Феодорлих кивком повелел своим рыцарям следовать туда же. Затем во мраке колдовского пути скрылись хан и император.

Угрим шагнул в противоположную от Тропы сторону.

— Княже? — удивлённо поднял на него глаза Тимофей. — А мы?

— Успеется, — отмахнулся волхв.

Успеется? А как же «время дорого»?

Угрим неторопливо обошёл поляну. Тимофей плёлся сзади, вперяясь взглядом в княжеский горб и ничего, совершенно ничего, не понимая.

Князь осматривает место стычки? Ищет что-то? А что тут можно найти? Два изорванных магией трупа, вспаханная земля, посечённая, вырванная с корнем, выжженная трава…

Нет, не только.

В сторонке, у кустов на самом краю поляны, лежал неприметный мешок. Тот самый, что прежде висел на плече у бесермена, заслонившего собой иноземного чародея.

— Глянь-ка, — велел князь.

Тимофей поднял мешок и вытряхнул содержимое.

На землю вывалились чудные вещицы. Две стальные лапы с подвижными сегментами и острыми когтями-крючьями. К каждой лапе хитрым узлом привязана верёвка. Ещё — широкий железный обруч, сложенный вдвое. К обручу тоже особым образом крепилась прочная верёвка. На внутренней стороне кольца виднелись зубчики плоских лезвий-зубьев, утопленные в специальных пазах.

Не всё своё добро успел утащить на Тропу бесерменский маг.

Тимофей осторожно дёрнул верёвку обруча. Заточенные лезвия выдвинулись на добрую ладонь. Дела!

Он взял металлическую лапу. Потянул за верёвочный хвост. Когти-крючья лязгнули, сжались, хватая воздух. Бр-р-р!

— Что это, княже? — поёжился Тимофей. — Для чего это?

Угрим повертел в руках стальные когти на верёвках.

— Такими орудиями, наверное, удобно пытать. Или ловить пленных[13].

Затем князь внимательно осмотрел железный обруч с лезвиями.

— А это штука сгодится, чтобы подкравшись к человеку сзади, набросить её как петлю аркана и срезать голову.[14]

Тимофей присвистнул. Вот ведь крысий потрох, а! Чего только не придумают бесермене!

— Только знаешь, Тимофей, тут ведь другое важно, — неожиданно добавил Угрим.

Закрыв глаза, князь принялся тщательно ощупывать находки. Он будто пытался отыскать в них нечто, невидимое глазу. И…

И, кажется, нашёл!

Угрим замер на миг, ещё раз провёл ладонью по железу. Чуть заметно улыбнулся. Кивнул каким-то своим неведомым мыслям. И лишь после заговорил снова:

— Да, так и есть…

Тимофей вопросительно взглянул на князя.

— Над этими вещицами изрядно поколдовали, — добавил тот.

Опять заговорённый металл? Вроде того, что вогнали в Зигфрида? Тимофей нахмурился. Видать, их атака, в самом деле, была неожиданной, раз, отступая, желтолицые бесермены бросили здесь такое снаряжение.

— Княже, объясни, наконец, что случилось, — не выдержал он.

— Где случилось, Тимофей?

Угрим даже не взглянул на него.

— Ну… — Тимофей немного растерялся. — Там, на бесерменской Тропе и после — здесь.

— На Тропе была ловушка, — спокойно и буднично ответил князь. — И нас в неё заманили.

— Зачем?

Угрим устало вздохнул:

— Затем, что создателю Тропы проще расправиться на ней с любым врагом. У каждого чародея есть для этого свои способы. Всё зависит от его умения, возможностей и предпочтений, от магической силы, которой он владеет сам и от той силы, которую он способен черпать извне, от привычной манеры боя и от сложившихся обстоятельств. Ты видел, как действовали Михель и Арина, когда увлекли на свою Тропу татарского шамана.

Тимофей кивнул. Да, он видел. Желтолицый колдун поступал иначе, совсем не так, как сражались с шаманом латинянский маг и гречанка-ворожея.

— Бесерменский чародей уклонился от боя на Тропе, — продолжал князь. — Он не дрался сам, он намеревался раздавить меня Тропою, либо вмуровать в навий мрак. Надеялся не убить, так полонить и дождаться, пока я издохну. А потом — вернуться и забрать то, чего я никогда не отдал бы ему по доброй воле, — взгляд Угрима скользнул по колдовским кристаллам.

«Не убить, так полонить»… Тимофей содрогнулся. Он хорошо помнил упругий мрак, давивший людей и смыкавшийся вокруг защитного магического пузыря. Да, конечно, сама по себе смерть на Тёмной Тропе страшна. Но и полон Тропы — не менее, а быть может, и более ужасен!

— Даже сильные маги не способны долго жить на обрывке чужой Тропы, — добавил Угрим.

— Но у тебя были Кощеевы Кости, княже, — пробормотал Тимофей. — Ты в любой момент мог выйти.

И ведь вышел же! Вышел!

— У чародея, открывшего Тропу, тоже были Кости, — ответил князь. — А поскольку Тропа была открыта посредством его магических кристаллов, Чёрные Кости, которыми владею я, оказались на ней не столь сильны.

— И ты, зная, на что идёшь, всё равно вступил на чужую Тропу? Вступил сам и повёл за собой других?

Угрим кивнул.

— Вступил. Повёл. У меня появилась возможность покончить с опасным противником и получить трофеи, которым нет цены. Я решил воспользоваться этой возможностью.

И всё-таки что-то тут не так! Недоговаривал чего-то Угрим Ищерский.

Тимофей слишком хорошо знал князя, и никогда прежде не замечал за ним неоправданного безрассудства. А уж глупости — тем более. Зато Угрим бывал порой скрытен сверх всякой меры — это да. Вот и сейчас… Ведь скрывает князь что-то сейчас. Наверняка, скрывает!

— Княже, что помогло тебе вырваться с Тропы? — напрямую спросил Тимофей. Он вспомнил, сколько крови было пролито на колдовском пути, и как она взбурлила от княжеской волшбы. — Кровь раздавленных людей помогла, да?

Угрим пренебрежительно отмахнулся.

— Кровь, не несущая в себе магии — всего лишь вода, утоляющая на Тропе жажду навьей тьмы, но не способная ей противостоять. Нет, Тимофей, на простой человеческой крови не сотворить сильной волшбы.

— Но как тогда тебе удалось выйти? Если бесерменский маг на своей Тропе изначально был сильнее тебя…

— Он считал, что был сильнее, — хищно осклабился князь.

«Он был уверен в этом», — Тимофей сказал бы так. Желтолицый колдун даже не предполагал, что может быть иначе. Потому и не ждал нападения. Потому и удалось застать хитроумного чужака врасплох. Только лишь поэтому.

Но как, крысий потрох?! Как?!

— На чужой Тропе два твоих магических кристалла не способны были противостоять силе двух кристаллов бесермена, верно, княже?

Утвердительный кивок.

— Значит, две Чёрные Кости никак не могли высвободить тебя из навьего полона.

— Две — нет, — Угрим, наконец, повернулся к Тимофею и заглянул ему в глаза. — Три — да.

— Как так три?! — опешил Тимофей.

— Выйти с Тропы мне помогла сила шестой Кости.

Шестой? Тимофей лихорадочно соображал. Две Кощеевы Кости — вот они, у князя в руках. Ещё две — у бесерменского мага. Одна, спёкшаяся, сплавившаяся, слившаяся воедино с адамантовым троном, осталась в подземельях Острожца, в тронном зале Кощея. Итого получается пять. Выходит, шестая…

Да, именно так и выходит. Шестая!

— Но разве Шестая Кость не…

— Она давно найдена, Тимофей.

— Кем, княже? — спросил он.

Уже догадываясь, каким будет ответ.

— Мною. Да, не удивляйся, я нашёл её. Нашёл и спрятал снова. Спрятал так надёжно, как только мог. Чтобы всегда быть при ней. И чтобы она всегда была при мне. Но до сегодняшнего дня я не прибегал к её помощи, не выпускал её силы и не открывал её сути. Никогда, ни разу. Знал бы ты, чего мне это стоило.

Тимофей знал. Наверное, не всё, но кое-что. И того, что он знал, было более чем достаточно. Ему вспомнился штурм Острожца. Воспользуйся тогда князь шестой Костью — удалось бы спасти немало защитников города. Вспомнилась бесшумная кровавая бойня на Тропе Михеля и Арины. В том бою полегла вся ищерская дружина, едва не погиб сам Тимофей, да и Угрим чуть не лишился жизни в магическом поединке с латинянским магом. Вспомнилась и битва за крепость ассасинского старца. Если бы князь присовокупил к силе двух Костей, что были при нём, силу ещё одной, под стенами горной цитадели погибло бы гораздо меньше народу.

Но Угрим хранил свой секрет до последнего. До тех пор, пока не припекло по-настоящему. Пока смерть не навалилась на них тяжёлыми сводами чужой Тропы-ловушки. И пока не появилась возможность завладеть всеми шестью Костьми.

Возможно, это было разумно. И всё же такая разумность не укладывалась в голове у Тимофея. Неужели тайна шестой Кости, действительно, стоила всех тех жертв, которых можно было избежать? Вот чего он не мог понять. Вот с чем не мог смириться.

— О том, где на самом деле спрятана шестая Кость не знал никто, — продолжал Угрим, — даже Арина, хотя руки гречанки порой без малого не касались её.

Угрим загадочно улыбался. Но решать мудрёные княжеские загадки не было сейчас ни сил, ни желания.

— Где ты хранил Кость, княже? — спросил Тимофей. — Где прячешь её теперь?

Вопросы сорвались с языка сами. И в воле князя было отвечать на них или не отвечать. Князь ответил.

Правда, такого ответа Тимофей ожидал меньше всего.

Угрим поднял с земли нож бесермена, прикрывавшего отход желтолицего мага, и протянул оружие Тимофею.

— Возьми нож, Тимофей.

— Что? — изумился он.

— Бери! — велел князь.

Тимофей взял.

— Скрывать очевидное больше нет смысла. Я воспользовался силой шестой Кости, и скоро все посвящённые почувствуют отголоски этой силы. А значит, тайна перестанет быть тайной. Так зачем тогда таиться?

Тимофей непонимающе хлопал глазами.

Угрим отстегнул корзно. Сбросил алый плащ. Снял кафтан. Скинул сорочку, обнажив уродливый горб над лопатками.

Повернулся к Тимофею спиной.

— Режь, — приказал Угрим.

— Что-о-о?!

— Горб режь.

— Княже!

— Я сказал, режь. Боли я не боюсь. Если ты ещё этого не понял…

Это-то Тимофей понял, давно уже понял. Для могущественных чародеев любая боль и любые пытки — ничто. И всё же вот так сразу вонзить клинок в спину господину… Одно дело кромсать в бою врагов и совсем другое — так.

— Прости, княже…

— Хватит слов, Тимофей! — в голосе Угрима послышалось раздражение. — Думаешь, у меня не хватило бы силы избавить себя от горба, если бы я счёл это необходимым?

А ведь хватило бы! Наверное, хватило. Волхв, который исцелял других, при желании мог бы распрямить и собственную спину. Значит, князю это было не нужно. Значит, ему нужен был большой и уродливый горб на хребтине. Нужен был для того, чтобы…

Теперь Тимофей знал, для чего.

— Не робей — подбодрил Угрим. — Тебе сподручнее будет резать там, чем мне.

Да уж, сподручнее…

Он больше не колебался. Только постарался покончить с неприятным делом поскорее. Взмах. Точный и быстрый удар. Режущий, наискось, по всему наросту на княжеской спине.

Угрим не вздрогнул и не вскрикнул. Не застонал. Князь стоял спокойно, не шевелясь.

Короткий острый клинок легко вспорол кожу и плоть. Уткнулся во что-то твёрдое. Гораздо твёрже обычной человеческой кости. Соскользнул, ушёл в сторону. Тимофей вынул нож из раны.

Крови почти не было. Лишь бурая сукровица лениво потянулась вниз вялыми тонкими струйками.

Угрим закинул руки за плечи, пальцы впились в плечи, раздвинул резанную рану.

— Теперь вытаскивай, — негромкий ровный голос. — Ну же!

Это было ещё неприятнее. Но пришлось пройти и через это. Тимофей погрузил руки в рассечённый горб, обхватил гранёную поверхность. Рванул на себя. Пальцы соскользнули.

Крысий потрох! Кристалл, похоже, намертво врос в тело князя.

— Сильнее! — велел Угрим.

Волхв говорил так, словно и не в его спине ковырялись сейчас чужие руки.

Тимофей снова взялся за магический самоцвет. Покрепче.

Стиснул зубы.

Дёрнул, что было сил.

Хруст. Мерзкий чавкающий звук. Угрим не удержался на месте, отшагнул назад. Едва не упал.

Из живого человека вывалился кристалл. Шестой кристалл из шести.

— Г-готово, к-княже…

Тимофей тупо смотрел, то на гранёное яйцо у себя в руках, то на распоротую спину Угрима. Вот ведь чудеса какие: был горб — и нет горба.

Самоцвет, извлечённый из тела волхва, был густо измазан сукровицей. И не сразу различишь, что там внутри. Впрочем, Тимофею как-то не особенно и хотелось различать.

Угрим повернулся.

Бледное лицо. Горящие глаза. Руки, тянущиеся к кристаллу.

— Дай!

Было что-то во взгляде и облике князя. Что-то такое… В общем, Тимофей поспешил отдать кристалл. А отдав — вздохнул с облегчением.

Князь принял самоцвет обеими руками, с особым благоговением, которого прежде Тимофей за Угримом не замечал.

Волхв улыбнулся. Что-то зашептал, плавно водя кристаллом по воздуху и выписывая над головой неведомые магические знаки. Угрим теперь стоял боком к Тимофею, и тот мог видеть всё.

По мере того, как звучали заклинания, с кристалла сползала, словно стираемая невидимой тряпицей, плёнка красной слизи, а рана на княжеской спине сама собою срасталась и затягивалась.

Прошло несколько мгновений.

От зияющей раны не осталось и следа. А за прозрачной коркой самоцвета-саркофага, покрытого матовыми письменами, проступили очертания Чёрной Кости.

Эта Кость не была похожа на те, другие. В прежних уже виденных Тимофеем магических самоцветах были заключены усохшие руки, ноги и тулово навьей твари. Теперь же из кристалла пялился провалами глазниц череп. Жуткий на вид, чёрный, как уголь, по размеру — не больше головы младенца.

Собственно, это и была мумифицированная голова. Тёмная сухая кожа, усеянная множеством трещин, будто старый пергамент. Клочки тонких длинных волос. Вмятые, словно втянувшиеся внутрь черепной коробки уши. Провалившиеся и буквально вросшие в скулы щёки. Острый, чуть изогнутый хрящ носа. Едва различимые в глубоких впадинах глазниц маленькие комочки — всё, что осталось от иссохших глазных яблок. Потрескавшиеся и надорванные губы, намертво прилипшие к оскаленным зубам. Аккуратный срез на длинной тонкой шее…

Голова была похожа на человеческую, однако человеку не принадлежала. Слишком вытянутое лицо. И — нехарактерное для людей яйцевидное темя. И — мощные клыки, явственно, по-звериному, выступающие из ровного ряда острых зубов. И — массивная нижняя челюсть, плохо гармонирующая с высоким узким лбом. Нет, не человеческая голова была вмурована в толстую прозрачную корку. Кощеева голова. Голова навьей твари.

— Откуда ЭТО у тебя, княже?! — в ужасе выдохнул Тимофей. — Откуда ЭТО в тебе?

— Долгая история, — отмахнулся Угрим. — Я поведаю её тебе позже. А сейчас время не терпит.

Положив кристалл с черепом между двумя другими самоцветами, князь быстро оделся. Широкая сорочка пузырём обвисла на спине. Кафтан, шитый специально под горб, тоже сидел теперь нелепо и мешковато. Полы корзно доставали до земли.

— У меня уже четыре Кости, — сказал Угрим. — Три — вот они. Одна в Острожце. Осталось ещё две, Тимофей. Только две! Нужно пойти и взять их. И чем скорее это произойдёт, тем лучше.

— Но где взять? Куда идти? Ты знаешь, княже?

— Скоро узнаю, — твёрдо сказал Угрим. — Мне оставлены подсказки. Прихвати это…

Князь-волхв кивнул на бесерменские вещи.

Ну конечно! На стальные лапы-крючья и железное кольцо с лезвиями наложены заклятья. По этому следу, наверное, можно будет найти и чародея, сотворившего над ними волшбу.

Тимофей сноровисто уложил иноземное снаряжение в мешок. Князь сгрёб в охапку магические самоцветы.

— Теперь — на Тропу, — приказал Угрим. — Возвращаемся. Нужно кое-что объяснить Феодорлиху и Огадаю.

Князь вступил на колдовской путь, по которому не так давно ушли латинянский император и татарский хан.

Тимофей поспешил за Угримом.

Вновь перед глазами замельтешили беспокойные разноцветные искры — такие непостоянные и не внушающие доверия. Тесная прямая дорога вела сквозь непроглядный упругий мрак.

Куда-то вела. Зачем-то вела…

Мысли смешались. Тимофей опять чувствовал, как Тёмная Тропа влечёт и тянет его за собой и внутрь себя. Влечёт и тянет помимо его, Тимофея, воли.

Впереди маячила спина Угрима. Не горбатая уже — прямая и ровная.

В кристаллах, которые нёс князь-волхв, отражались колдовские огни Тропы.

Прим.: в иерархии ассасинов-низаритов даи — начальник, командир, особа, приближённая к имаму.

В средневековой Японии действительно практиковался подобный способ испытания клинков. В некоторых случаях мечи испытывались и на живых людях.

Гасир — в данном случае — командир, условный эквивалент капитанского звания

Даймё — буквально «большое имя» — крупный феодал в средневековой Японии

Асигару — буквально «легконогие» — легковооружённая пехота, не являвшаяся частью самурайского сословия

Монцуки — гербовая одежда

Вакидзаси — малый самурайский меч, кодзуко — вспомогательный нож, крепившийся к ножнам вакидзази, кусунгобу — ритуальный кинжал, предназначавшийся исключительно для осуществления харакири, танто — распространённый не только среди самураев небольшой кинжал, обычно носимый под одеждой.

Кумигасир — в данном случае — младший командир, «лейтенант»

Согласно некоторым источникам, в средневековой Японии практиковалась особая форма медитации «перерождения». Действо проходило в тесном помещении с узким лазом, символизирующим материнское лоно. Отголоски этого обычая проявились в обустройстве домиков-соан для чайной церемонии, которые тоже имеют очень маленький вход

Согласно некоторым источникам, подобные приспособления (мизугумо) действительно применялись ниндзя для быстрого форсирования водных преград.

Бацинет — вид шлема.

Хань — самоназвание китайцев

В древнем Китае было известно, как минимум, две разновидности описываемого оружия: чжа и чжуа.

О подобных экзотических приспособлениях, предназначенных для обезглавливания на расстоянии и названных впоследствии «летающими гильотинами» упоминают китайские легенды и письменные источники. Набрасываемое на голову врага кольцо могло быть снабжено не только внутренними, но и внешними лезвиями. Кроме того, к некоторым «гильотинам» крепился тряпичный мешок, в который попадала срезанная голова.