Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим Вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Женщины вечно балансируют на грани фола.

Скромница.

Распутница.

Стерва.

Мямля.

Определение того, кем вы являетесь для внешнего мира — постоянный процесс балансирования. Это изнуряет. Но для некоторых женщин — это в порядке вещей. Оправдание, которое позволяет им говорить все, что они думают, дает им право прощать даже тогда, когда они знают, что делать этого не стоит. И подталкивает их не отказывать себе в тех извращенных маленьких фантазиях — без греховных последствий.

Алкоголь.

Он может придать смелости говорить непристойности и позволить пойти домой вместе с барменом.

Это алиби. Прикрытие.

Это ведь были не вы, вами завладел Капитан Морган[1] или Серый Гусь.[2]

К сожалению, у меня очень хорошая переносимость алкоголя.

Хреново быть мной.

За все время, что мы были вместе, Билли никогда не удавалось меня споить. Ни разу. Может потому что я начала пить еще по молодости. Может, была рождена для этого.

В общем, мне требуется много выпивки, чтобы захмелеть и еще больше, чтобы напиться.

Вот почему в свое время я предпочитала травку.

На много больше толку.

Да, вы не ослышались. Кейт Брукс — та еще наркоманка. Я и Грейтфул Дэд?[3] Мы могли бы стать лучшими друзьями. Травка придала мне храбрости сделать тату.

Печально, но это дела давно минувших дней. Как только я поступила в школу бизнеса, я поняла, что последствия от того, что тебя застукают с запрещенными веществами, слишком серьезны.

Так что теперь я довольствуюсь только санкционированными средствами. В основном, вином. Каждый вечер Дрю и я выпиваем немного, просто чтобы расслабиться. И раз в неделю у нас что-то вроде свидания — особенный вечер. Мы вместе готовим. Дрю большой фанат фахитас. Мы пьем, болтаем и еще пьем.

Сегодня мы выпили немного больше, чем обычно. Так что, даже если я не пьяная в стельку, то в моих конечностях все равно чувствуется слабость. Я расслаблена. Как и мои комплексы.

Я привлекла ваше внимание? Отлично.

Открывайте окно, дамы и господа! Сейчас здесь будет жарко.

Мы в постели.

Я лежу на спине, а Дрю у меня между ног.

Ну, точнее, его лицо.

— Я люблю твою киску.

Я издаю стон, а он усиливает свои слова действиями. Он очень хорош в действиях.

Влажных, боготворящих действиях.

— Я бы мог жить здесь внизу.

Он выбирает свой ритм, и прежде, чем вы успеете сказать «Шлепни меня хлыстом», я тяну его волосы и выкрикиваю его имя.

Мгновения спустя, Дрю гордо улыбается и ползет вверх по моему телу. Мои конечности ленивы от вина, и, конечно, от оргазма. Повсюду приятная дымка, легкая туманность, делающая все вокруг сказочным.

А потом мы целуемся. А по моему телу растекается тепло, как электрический ток, возвращая меня назад.

Заставляя меня чувствовать, насколько все реально.

Отрываю от него свои губы и шепчу, алкоголь делает меня храброй:

— Дрю… Дрю, мне хочется попробовать чего-нибудь.

Это привлекает его внимание.

— Что ты хочешь попробовать?

Его язык скользит по моему соску.

Я улыбаюсь и прикусываю губу.

— Чего-нибудь новенького.

Он поднимает голову. Его веки тяжелые и прекрасные.

— Я люблю новенькое.

Я смеюсь и отталкиваю его от меня, потом встаю и направляюсь к шкафу, врезаясь по дороге в ночной столик.

— Извините.

Я открываю верхний шкафчик и достаю оттуда две пары наручников. Долорес приобрела их для своего пост-девичника, но у нее уже были одни.

Не спрашивайте.

Я кручу одну пару вокруг своего пальца. Моя до жути сексуальная походка назад к кровати практически сорвалась, когда я чуть не свалилась на своих четырехдюймовых каблуках, и захихикала.

Дрю встал на свои колени. У него был голодный взгляд, как у льва, наблюдающего за сочным стейком, который нельзя достать.

Он двигается, чтобы забрать у меня наручники, но я отталкиваю его от себя.

— На спину, мой мальчик.

Я знаю, о чем он думает. Разве вам не слышно его мыслей?

Ммм… Кейт хочет быть главной? Интересненько.

Он отступает назад и подносит свои запястья к изголовью кровати. Я одеваю ему наручники и застегиваю их.

Клик.

Клик.

Он тянет руки, проверяя их на прочность, а я остаюсь рядом с ним в своих шпильках, взглядом скользя по рельефному голому совершенству, что представляет из себя Дрю Эванс.

Красавец.

— Ты что-то задумала? Или собираешься пялиться на меня так всю ночь?

Я смотрю на него. А его глаза жаждут, побуждают меня к действию.

О, и я буду действовать. Даже не сомневайтесь.

С гордостью задираю подбородок и кладу свои руки ему между ног. Медленно потираю и массирую его яички. Скольжу рукой вверх по его уже твердому члену, сжимая его крепко — так, как, я знаю, он это любит — перед тем, как сделать несколько жестких движений вверх и вниз.

У Дрю начинает сильнее вздыматься грудь.

И, правда, интересненько.

И прежде, чем вы спросите, нет, я не всегда была такой. Такой авантюристкой.

Смелой.

Вся моя сексуальная жизнь с Билли включала два уровня: скромность и обыденность. Робость и механичность. Только после Дрю я поняла, как мы с Билли друг друга тормозили.

В сексе, в жизни.

В глазах друг друга мы всегда останемся Кейти и Билли. Незрелыми. Зависимыми. Вечно молодыми, как в том фильме про Тагов с источником бессмертия.[4]

Потом в моей жизни появился Дрю Эванс, и откровенная, требовательная, и да, похотливая женщина, что росла внутри меня, наконец-то выбралась на волю. По крайней мере, в постели.

Его постели.

Я сгибаюсь, поднимая зад вверх, и захватываю ртом всю его длину. При этом он чуть дергается. Алкоголь, видимо, притупил мой рвотный рефлекс, потому что я могу заглотить его всего.

И я так и делаю.

Четыре, пять, шесть раз. Потом я встречаюсь с ним глазами. Во время минета? Парни любят зрительный контакт. Не спрашивайте меня, почему. Понятия не имею.

— Тебе нравится, когда я сосу твой член, Дрю?

Он тоже любит всякие непристойности. На самом деле, Дрю много чего любит.

Он закатывает глаза.

— Черт, да.

Я возвращаюсь к работе, пуская в ход свой язык.

Его голос с придыханием:

— Боже, малыш, ты — самая лучшая. Ты можешь давать хреновы уроки.

Ха, это забавно. Основной курс по Облизыванию Члена.

После того, как мы вместе провели практически два года, я эксперт по чтению языка тела Дрю. Так что, когда его бедра начинают вздыматься, а руки сжиматься в воздухе, я знаю, он уже близок. Его одобрительное мычание и рычание практически заставляют нарушить мой план.

Но я этого не делаю.

В последнюю секунду, пока он не успел кончить, я убираю свои руки. И сажусь прямо. Дрю сжимает глаза, ожидая разрядки, которой не следует.

Он открывает глаза, которые смотрят на меня в недоумении.

Я улыбаюсь, чувствуя себя могущественной.

И испорченной.

Я наигранно зеваю.

— Знаешь, вино отнимает у меня кучу сил. Я, вроде как, устала.

— Ч-что? — бормочет он.

— Думаю, мне нужна передышка. Ты же не возражаешь, правда?

Он рычит:

— Кейт…

Я сажусь на него верхом, зажимая его впечатляющий эрегированный член у себя между ног, не даю скользнуть ему внутрь.

— А еще я хочу пить. Пойду, схожу за водой. Тебе принести?

— Это ни черта не смешно, Кейт.

Оооо, он злится.

Как страшно.

Я веду своим пальчиком вниз по его груди.

— А кто смеется?

Он тянет руки, которые в наручниках. В этот раз сильнее. Но когда у него не получается, я хихикаю. Кто бы мог подумать, что дразнить льва так забавно!

— Расслабься, Дрю. Веди себя, как хороший мальчики я вернусь… — я пожимаю плечами, — Рано или поздно.

Быстренько целую его в нос, спрыгиваю с кровати, и спешу выбежать из комнаты, пока он кричит мое имя.

Не смотрите на меня так, я просто хочу его немного подразнить. Вы же знаете, он этого заслуживает. Ничего, ведь, страшного, правда?

Я бегу ну кухню, гордая сама собой. Когда я ступаю на холодный кафельный пол, по моему телу бегут мурашки. Я и, правда, хочу пить. Поэтому беру из шкафчика стакан и наполняю его водой.

Стоя возле раковины, я делаю большой глоток, закрывая глаза, когда прохладная жидкость освежает мое горло. Капля стекает по моему подбородку, потом ключице и вниз по груди.

И тут, без предупреждения, к моей спине с силой прижимается чья-то грудь. Я вскрикиваю и роняю стакан в раковину.

Не знаю, как он освободился, но наручники свободно болтаются у него на руках. Он жестко притягивает меня к себе, захватывая в ловушку.

По мне пробегает дрожь, когда на своем ухе я ощущаю теплое соблазнительное дыхание.

— Это было нехорошо, Кейт. И я тоже могу быть нехорошим.

У него тихий голос, не злой, но строгий. Невероятно возбуждает.

Одной рукой хватает меня за волосы на затылке и тянет, заставляя меня выгнуться назад, а нижней частью тела прижаться к краю раковины. Резко отклоняет мою голову на бок, а потом целует меня, запуская свой язык мне в рот, и я тоже набираю скорость, чтобы не отставать от него.

Поцелуй его властный.

Доминирующий.

Спустя мгновение он с легкостью входит в меня и начинает импульсивные движения, а низ его живота шлепками бьется о мой зад.

Это опьяняет.

Я слышу свои стоны. Животом ударяюсь о столешницу, но меня это не волнует. Все, что я чувствую, это Дрю.

Который контролирует меня. Сводит меня с ума. Владеет мной.

Его свободная рука берет мою и подносит ее к моему клитору. Прижимая мои пальцы, принуждая меня поласкать саму себя.

У парней особое отношение к мастурбации. Я поняла, что это их жутко возбуждает, прямо взрыв мозга — как бросить спичку в бензоколонку.

Он отпускает мою руку, но мои пальцы продолжают двигаться, как он этого хотел. Как будто я марионетка на веревочках, а Дрю кукловод. И потом он отклоняется назад, забирая все тепло своей груди с собой.

Ритм его толчков замедляется. И я чувствую, как он проводит своей рукой по моей спине. Между нами.

К моей попке.

Его рука массирует мою кожу, потирает ее. Потом его пальцы скользят по моим ягодицам. Вверх и вниз по гиперчувствительной дырочке между ними.

Я напрягаюсь.

Для нас это новая территория. Ну, для меня. И я понятия не имею, что Дрю, в тот или иной момент, побывал во всех доступных отверстиях женского тела.

Но для меня это неизведанно. И немного заставляет нервничать.

Он пальцами делает несколько безобидных нажимов до тех пор, пока я не расслабляюсь. Пока напряжение не сходит с моих плеч, и я опять не отвлекаюсь на глубокое чувство удовольствия, доставляемое ритмом его движений.

И потом он проникает одним пальцем внутрь.

Никакой боли. Или дискомфорта. Двойное проникновение больше похоже на прыжок с парашютом. Чтобы по достоинству его оценить, вам нужно попробовать это сделать. Это не описать словами.

Но я попробую: восхитительно.

В запрещенной, извращенной манере.

Медленно, Дрю входит своим пальцем внутрь, а потом наружу, в одном ритме с его членом.

А я издаю стоны, тихие и глубокие и ничем не стесненные. Своими собственными пальцами я растираю у себя впереди быстрее, сильнее. И ловлю ртом воздух, когда он растягивает меня шире, чтобы проникнуть еще одним пальцем.

Его движения неторопливые. Томительные и дразнящие.

И мне хочется открыть свой рот, чтобы умолять его о большем.

Больше прикосновений, больше страсти.

Быстрее. Сильнее. Пожалуйста.

Дрю подталкивает меня чуть вперед. Наклоняет меня так, что мои волосы падают на дно раковины. И потом все исчезло… его нет внутри моего тела.

И мне больно от этой потери.

Пока я не начинаю чувствовать, как влажная от моих соков головка его члена, прикасается к тому месту, где только что были его пальцы.

— Дрю…

Это глубокий стон, на половину от удовольствия, на половину от боли.

И все с мольбой.

— Скажи да, Кейт. Черт… пожалуйста, скажи да.

У него хриплый голос. Жесткий.

Нуждающийся.

Во мне.

И вдруг я ощущаю могущество.

Странно, если рассматривать положение, в котором мы находимся, но, тем не менее — это я здесь все контролирую. Он может умолять меня у моих ног.

Надеяться и ждать моей команды.

Я не трачу время на раздумья. Не взвешиваю все «за» и «против» и не думаю о последствиях. Я просто чувствую, погружаюсь в восторженные ощущения.

Я расслабляюсь.

И я доверяю.

— Да…

Медленно, как никогда, Дрю проникает в меня. На мгновение чувствую боль, тянущее жжение, и резко втягиваю воздух. Он останавливается. Когда я выпускаю воздух, он нежно продвигается вперед до тех пор, пока самая интимная часть его тела полностью не скрывается во мне. Потом он стоит, абсолютно не двигаясь. Позволяя моему телу привыкнуть к вторжению.

Я чувствую, как его рука спускается вниз по моему бедру, продвигаясь к моей вагине. Потом она скользит под мою руку, и его пальцы водят по мне круговыми движениями. Так чувственно и волшебно, как раз перед тем, как проникнуть мне внутрь. Снова и снова.

Я всегда думала, что анальный секс — это предел доминирования, принудительный, может даже оскорбительный.

Но сейчас я так не чувствовала.

Это первобытно… неизведанно… но также прекрасно. Божественно.

Как будто я только что подарила ему свою девственность. В какой-то мере так оно и было.

Я начинаю двигаться первой, толкаясь немного назад.

Разрешая Дрю, я хочу тем самым познать, испытать эти новые ощущения. Мне нужно пересечь конечную черту. Вместе с ним.

Это не просто эротично. Это интимно, сокровенно.

Дрю прижимается губами к моей спине. Целуя, сквернословя и шепча мое имя. И потом он единственный, кто совершает движения. Возвращая себе контроль. Скользя внутрь и назад, нежно, но стойко.

Божественно.

Накрываю своей рукой его руку, которая на моем клиторе. Мои ноги дрожат, и я понимаю, что уже близко. Так близко. Будто поднимаюсь в гору и чувствую что вершина всего в нескольких шагах от меня.

Мы тяжело дышим, глотая ртом воздух с каждым движением бедер Дрю.

— Да… да… да…

Оргазм у мужчин в девяноста процентах на физическом уровне. Им легче кончить, независимо от того, где сейчас их мысли. С женщинами сложнее. Наш оргазм зачастую зависит от наших мыслей. Что означает, если вы, парни, хотите довести нас до оргазма? Нам нельзя думать о куче нестиранного белья в соседней комнате, или завалах бумаг, что ожидают нас на столе.

Что объясняет, что это не рука Дрю, или его член делают со мной такое.

Это его голос.

Прижимаясь лбом к моему плечу, он бормочет:

— О Боже, о Боже, о Боже…

Это так на него не похоже.

Его голос такой открытый. Незащищенный.

Уязвимый.

Этот гневный мужчина, который всегда хочет быть главным, все контролировать. Мужчина, который и шагу не ступит, чтобы все не обдумать, не прокрутит все в своем великолепном уме — все «за» и «против», возможные последствия.

Он рассыпается на части позади меня.

И когда он шепчет проклятья и молитвы, я проваливаюсь в пропасть.

В экстазе.

Я запрокидываю голову назад и закрываю глаза. За закрытыми веками у меня взрываются фейерверки, когда я напрягаюсь и кричу, и наслаждение волной за волной бьется о мое тело.

Движения Дрю становятся несдержанными и резкими, более сильными и бесконтрольными.

Мгновение спустя, он прижимается к моим ногам, удерживая меня так, испуская последний гортанный стон со своих губ.

После этого мы пытаемся отдышаться. Наши тела все еще вместе и дрожат, как толчки землетрясения. Его руки гладят меня по плечам, когда он выскальзывает из меня.

Он разворачивает меня к себе лицом, гладит меня по щекам, а потом целует меня.

Не знаю почему, но мои глаза наполняются слезами.

Тут же, взгляд Дрю становится обеспокоенным.

— Ты в порядке? Я… сделал тебе больно?

Я улыбаюсь сквозь слезы, потому что это слезы счастья. Потому что по какой-то странной, необъяснимой причине, я никогда не чувствовала себя ближе к нему, чем прямо сейчас.

— Нет. Все прекрасно. В следующий раз не стесняйся быть со мной нехорошим.

И тут он тоже улыбается. С облегчением и удовлетворением.

— Так и запишем.

Дрю поднимает меня на руки и несет в душ. Мы стоим под теплыми струями воды и боготворяще омываем друг друга. Потом Дрю заворачивает нас в толстые теплые полотенца и несет меня в кровать.

Накрывает нас обоих одеялом и прижимает меня крепко к себе.

И это заставляет меня чувствовать себя любимой.

Он заставляет меня так себя чувствовать. Всегда.

Желанной.

Обожаемой.

Чувствовала ли я себя болезненно на следующий день? Немного. Но все было нормально.

Слишком много информации?

Простите. Просто пытаюсь быть полезной.

В любом случае, боль и недомогание на следующее утро меня не волновали.

Но в чем смысл всего этого, спросите вы меня? Почему я делюсь этим с вами?

Из-за хорошего секса? Действительно, действительно хорошего секса?

Алкоголь здесь ни при чем. И речь идет не о совместимости, или практике или даже любви.

Все дело в доверии.

Расслабиться. Доверить себя другому человеку и позволить ему увести тебя туда, де ты никогда не был.

И я доверила Дрю. Свою душу, сердце и тело. Я доверяла ему полностью.

По крайней мере, тогда.

В старшей школе биология была моим любимым предметом. Что привлекало меня больше всего, так это то, что есть виды, которые могут трансформироваться в другое живое существо. Как головастики. Или бабочки. Они начинают, как одно существо, но заканчивают абсолютно другими.

Неузнаваемыми.

Все всегда смотрят на бабочек и думают: «Какая красота!». Но никто никогда не задумывается о том, через что им пришлось пройти, чтобы стать такими. Когда гусеница строит свой кокон, она не знает о том, что происходит. Она не понимает, что меняется.

Она думает, что умирает. Что мир на этом заканчивается.

Метаморфозы мучительны. Ужасны и таят неизвестность. Это только потом гусеница понимает, что оно того стоило.

Потому что сейчас она умеет летать.

И я чувствую то же самое. Я что-то большее, чем была раньше. Я стала сильнее.

Думаете, это я раньше была жесткой?

Обманула вас. Кое-что было просто бравадой. Показухой.

Иметь дело с Дрю Эвансом все равно, что нырнуть в одну из тех огромных волн на пляже. Он подавляет. И, либо ты усердно барахтаешься, чтобы держаться на плаву, либо он накроет тебя и оставит позади с лицом в песке.

Так что мне приходилось притворяться быть жесткой.

Больше мне не нужно притворяться, потому что теперь я — гранит. Непроницаемая, во всех отношениях.

Спросите кого-нибудь, кто выжил в землетрясении ночью, или в пожаре, который сметает все на своем пути. Непредвиденные разрушения меняют вас.

И я скорблю по старой себе. По своей старой жизни. Той, что я планировала навечно разделить вместе с Дрю.

Вам, кажется, непонятно. Простите, начнем сначала.

Видите там ту женщину? На качелях, на этой пустой площадке?

Это я — Кейт Брукс.

Ну, не совсем я. По крайней мере, не та Кейт, которую вы помните. Как я и говорила, теперь я другая.

Наверно, вам интересно, почему я здесь, снова в Гринвилле, Огайо, совсем одна.

С технической точки зрения, я не одна.

Но к этому позже.

Причина, по которой я оказалась в Гринвилле — проста. Я больше не могла оставаться в Нью-Йорке. Ни одного дня. Ни после всего, что было.

Дрю?

Он все еще в Нью-Йорке. Возможно, лечится от сильного похмелья. А, может, все еще пьяный. Кто знает? Не стоит переживать о нем слишком сильно. Он с привлекательной стриптизершей, которая позаботится о нем.

Да, я сказала стриптизерша. По крайне мере, я надеюсь, это была она. Это не могла быть проститутка.

А вы думали, что мы будем жить поживать и добра наживать? Жить долго и счастливо? Ага, и я так думала. Как оказалось, долго и счастливо длилось два года.

Можете не проверять название книги. Все правильно. Вы все еще на шоу с Кейт и Дрю. Просто, все запутано. Наперекосяк. Добро пожаловать в страну Оз, Тотошка. Здесь хреново.

Что это? Думаете, я говорю, как Дрю? Долорес тоже так говорит, что он заразил меня своими ругательскими словечками. Она называет это «Дрю говорит». Думаю, после двух лет на мне это сказывается.

В общем, вижу, что вам интересно, что же произошло. Вы так любили друг друга. Идеально подходили друг к другу. Скажите мне это. А лучше скажите той стриптизерше.

В любом случае, хотите верьте, хотите нет, но реальная проблема не в другой женщине. Вернее, не главная проблема. Дрю не лгал, когда говорил, что всегда хотел только меня. Он хотел. И все еще хочет.

Он просто не хочет нас.

Все еще не понимаете? Это потому что я не совсем понятно изъясняюсь. Следует начать с самого начала. Видите ли, на прошлой неделе я узнала…

Нет, постойте. Это тоже не сработает. Чтобы вам понять, мне надо вернуться назад еще дальше.

Начало нашего конца случилось месяц назад. Начну оттуда.

За пять недель до этого

Сцена в одном из Нью-Йоркских клубов.

Громкая музыка, при которой можно вести разговор, если только ты умеешь читать по губам. Вспотевшие макаронники[7] в своих Я-такой-сексуальный шелковых рубашках в облипку, для которых обычный вздох уже знак, что вы им заинтересовались. Невозможно длинные очереди в баре и сумасшедшие цены на разбавленную водой выпивку.

Не самое мое любимое место.

Я больше предпочитаю бары. Бутылочное пиво, музыкальный автомат, биллиардный стол — Я могу быть той еще бильярдной акулой, если понадобится.

Не то чтобы я ни разу не была на буйных вечеринках в свое время.

Что? Вы думали, что покурить план — это было единственное незаконное вещество, которым я наградила свои сосуды? Боюсь, что нет. Экстази, ЛСД, грибы — все это я пробовала.

Кажется, вы немного шокированы. Не стоит.

Вся наркотическая культура обязана своим существованием интеллектуалам из высших учебных заведений. Даже не пытайтесь убедить меня, что Билл Гейтс придумал свой Windows — эту путаницу из взаимосвязанных между собой, разноцветных путей — без помощи серьезных галлюциногенов.

Как бы то ни было, четыре недели спустя после Кабо, Дрю и я оказываемся в самом горячем на тот момент клубе. С нашими лучшими друзьями, Мэтью и Долорес. Чтобы отпраздновать их первую годовщину.

Вы не знали, что они поженились? Это было великолепно. Вегас. Надо ли рассказывать здесь что-то еще?

Долорес любит танцевальные клубы. Когда нам было по десять, ее мама, Амелия, купила ей импульсную лампу в спальню. Долорес могла часами сидеть и смотреть на нее, будто это был магический шар или картина Джексона Поллока.

Сейчас, когда я об этом думаю, это многое объясняет.

В общем, вы нас видите? Долорес и Мэтью как раз уходят с танцплощадки и направляются ко мне. Я сижу в центре модных мягких красных кресел. Дрю пошел еще за выпивкой.

Я просто чертовски устала, чтобы танцевать. Долорес, смеясь, падает на стул рядом со мной.

Я зеваю.

— Дерьмово выглядишь, Петуния.

Хорошая подруга должна говорить вам все в лицо. Может, ваш бойфренд таскается по бабам, или в этом платье видны все ваши жировые складки на талии? В любом случае, если им не хватает смелости об этом сказать? Это не лучшая подруга.

— Спасибо, Ди-Ди. Я тоже тебя люблю.

Она откидывает назад свои длинные светлые волосы, которые завиты и светятся блестками по случаю праздника.

— Я просто хочу сказать, что, глядя на тебя, тебе не помешал бы день в спа-центре.

Она права. Всю неделю я была как на износ, тот самый случай, когда тебе кажется, что на твоих плечах непосильная ноша. Вчера я даже заснула за столом.

Может, я заболеваю гриппом, который сейчас гуляет повсюду.

Долорес машет на себя рукой.

— Где шляется Дрю с этими напитками? Я умираю здесь.

Уже прошло несколько минут, как его нет, что вполне нормально для такого места.

Тем не менее, оглядываю помещение.

И тут я его нахожу глазами. У бара, с выпивкой в руках, разговаривает с какой-то женщиной.

Красивой, светловолосой женщиной с ногами длиной как весь мой рост.

На ней серебряные босоножки и расшитое пайетками миниплатье. Она выглядит… веселой. Знаете, есть такой тип женщин — прикольные девочки, с которыми парням нравится зависать, потому что они не сдерживают отрыжку и смотрят спорт. Она улыбается.

Что еще важнее — Дрю улыбается в ответ.

И вы видите, как она к нему наклоняется? Наклон ее головы? Легкое потирания бедрами?

У них был секс. Не может быть сомнений.

Сукин сын.

Это не в первый раз, когда я сталкиваюсь с прошлыми девицами Дрю. По правде говоря, это происходит практически ежедневно — официантка в Нобу, барменша в Бар и Гриль МакКарти, несколько случайных покупательниц в Старбаксе. Дрю вежлив, но отстранен, уделяя им не больше внимания, чем старой однокласснице, чье имя сложно вспомнить.

Так что обычно меня это не волнует.

Но как я сказала, эта неделя какая-то ненормальная. Усталость сделала меня нервной. Через чур чувствительной. Раздраженной.

И он все еще какого-то черта трепится с ней.

Она кладет свою руку ему на предплечье, и пещерная женщина, что засела внутри меня, колотит себя в грудь, словно Кинг Конг в юбке. Передо мной стоит пустой стакан. Помните Марсию Брэди и футбол? Как думаете, я смогу отсюда попасть в них?

Вы когда-нибудь замечали, что серийные киллеры и массовые убийцы всегда в основном мужчины? Это потому что мужчины любят распространять свой гнев повсюду. Женщины же держат всю боль в себе. Позволяют ей их терзать.

Да, я прошла курс психологии в школе.

Но суть в том, что вместо того, чтобы пойти туда и порушить все ожидания той Блондинки, чего мне и хочется, я встаю с места.

— Я иду домой.

Долорес моргает.

— Что? Почему?

Потом она видит мое лицо.

— Что придурок натворил сейчас?

Вот вам совет, если вы злитесь на важного для вас человека, не рассказывайте своим подругам. Потому что после того, как вы его простите? Они этого не забудут никогда.

Я вам рекомендую нажаловаться его семье. Они уже в курсе всех его отрицательных, эгоистичных, дурацких черт, какие только могут быть, так что вряд ли вы им откроете Америку.

Я качаю головой.

— Ничего. Я просто… устала.

Она на такое не покупается. И ее взгляд падает туда, куда все еще смотрю я. Длинноногая откидываю свою голову назад и смеется. У нее идеальные жемчужно-белые зубы. Что-то они у нее не погнили от булемии.

Пока что.

Долорес поворачивается к своему мужу.

— Мэтью, сходи забери своего друга. Пока я не сходила. Тогда тебе понадобится швабра, чтобы собрать его.

Я упрямо вздергиваю вверх свой подбородок.

— Нет, Мэтью, не надо. Очевидно, что Дрю счастлив находиться там, где он сейчас. Зачем его этого лишать?

Глупо? Возможно.

Мэтью смотрит то на меня, то на Долорес. Потом его взгляд устремляется в сторону Дрю.

Ди-Ди так хорошо его натренировала. Она и Переводчика с Собачьего[8] заставит чувствовать себя виноватым.

Я обнимаю ее на прощание.

— Позвоню тебе завтра.

И потом направляюсь к выходу, не оглядываясь назад.

Я никогда не жила сама по себе.

В восемнадцать я ушла из родительского дома в общежитие. На втором курсе Билли приехал ко мне и Долорес в Пенсильванию, и мы снимали в аренду большой дом без ремонта, но за пределами кампуса с четырьмя другими студентами. Крыша протекала и отопление неисправное, но арендная плата была приемлемой.

После того, как Долорес уехала в Нью-Йорк, а я все еще оставалась в Уортоне, Билли и я подыскали себе местечко. Потом мы тоже переехали в город, ну а остальное вы знаете.

Зачем я вам это рассказываю?

Потому что я не настолько независима, как кажется. Я одна из тех женщин. Которые включают дома везде свет, если остаются в нем одни. Которые идут ночевать к своим друзьям, если их парень уехал из города.

Я никогда не оставалась одна. Никогда не была без парня. Это одна из причин, почему мы с Билли продержались так долго. Потому что я предпочитала исчерпавшие себя отношения, чем вообще никаких.

Когда я возвращаюсь домой, то иду сразу в спальню и переодеваюсь в майку и пижамные вишневые штаны. Когда заканчиваю смывать со своего лица макияж, слышу как открывается и закрывается входная дверь.

— Кейт?

Я не отвечаю.

Слышу, как он идет по коридору, и мгновение спустя Дрю оказывается в дверях ванны.

— Эй. Почему ты ушла? Я вернулся назад с выпивкой, а Долорес начала швырять в меня кубики льда, обзывая дерьмом.

Я не смотрю ему в глаза. А голос у меня отстраненный. Пренебрежительный.

— Я устала.

Почему бы мне просто ему не сказать, что меня беспокоит? Потому что в такие вот игры играют женщины. Мы хотим, что бы это вытягивали из нас. Показали, что вам интересно. Это проверка, что бы посмотреть, насколько вы переживаете.

Дрю идет за мной в спальню.

— Почему ты не дождалась меня? Я бы поехал с тобой.

Поднимаю на него свои глаза. Лицо мое стянуто, тело напряжено, я готова к сражению.

— Ты, наоборот, был занят.

Он смотрит вниз, пряча глаза. Пытается расшифровать мои слова. Потом сдается.

— О чем ты говоришь?

Объясняю, специально для него.

— Блондинка, Дрю. В баре?

Он смеряет меня любопытным взглядом.

— А что с ней?

— Ты мне скажи. Ты ее трахал?

Дрю фыркает.

— Конечно, я ее не трахал. Я ушел через две минуты после тебя. Мы оба знаем, что обычно я держусь намного дольше. Или тебе стоит напомнить?

Нет, он не такой болван, каким кажется. На самом деле, он ведет себя даже по-умному. Пытается быть забавным. Сексуальным. Хочет отвлечь меня.

Так обычно он и поступает. И обычно это срабатывает. Но не сегодня.

— Ты когда-нибудь с ней спал?

Дрю проводит рукой себе за шеей.

— Ты действительно хочешь, чтобы я ответил?

Это большое жирное «да», на той случай, если вам интересно.

Я всплескиваю руками.

— Конечно! Конечно, ты ее трахал. Боже упаси, если мы хоть раз куда-нибудь пойдем, и ты не встретишь кого-нибудь, в ком еще не побывал твой член! Не говоря уже о том, что ты и половины из них не помнишь.

Дрю прищуривает глаза.

— Так что же? Тебя бесит, когда я их не помню, или когда помню? Просвети меня, Кейт, чтобы я мог закатить тебе скандал, на который ты явно напрашиваешься.

Я беру свой крем для тела и быстро растираю его себе по рукам.

— Я не хочу скандала, просто интересно знать, почему ты ее запомнил.

Дрю пожимает плечами, и его тон становится нейтральным.

— Она модель. Ее реклама висит посреди Таймс Сквер. Довольно трудно забыть лицо, которое ты видишь практически каждый день.

И такое заставляет меня чувствовать себя намного легче.

— Очень мило. Почему ты тогда здесь? Почему бы тебе не вернуться и не отыскать свою модельку, если она так много для тебя значит?

Какая-то маленькая часть меня понимает, что я веду себя неразумно, но мой гнев, словно оползень, если уже попер, то его не сдержать.

Дрю смотрит на меня так, будто я сошла с ума, и протягивает свои руки.

— Она ничего для меня не значит. Ты это знаешь. С какого хрена ты вообще это взяла?

И потом его осеняет.

— У тебя ПМС? Не психуй, я только спрашиваю, потому что последнее время ты ведешь себя так… мне кажется прозвище Александры под угрозой.

Возможно, что он прав. У нас в старшей школе был один коридор, мы его называли крыло L, которое на переменах вечно было забито учениками. И я знала, что у меня вот-вот начнутся месячные, если проходя по этому коридору, мне хотелось воткнуть в шею карандаш тому, кто шел впереди меня.

Хотя, специально для вас, парни. Даже если ваша девушка страдает от ПМС? Не говорите ей этого в лицо. Для вас это добром не кончится.

Я беру свою туфлю и швыряю в него, попадаю Дрю как раз меж его светло-голубых глаз.

Он хватается рукой за лоб.

— Что за дерьмо?! Я просил тебя не психовать.

В любых отношениях кто-то любит поорать. Пошвырять вещи. Сломать их. У нас я такая. Но это не моя вина. Вы не можете обвинять ядерную ракету в том, что она взорвалась, после того, как были нажаты все необходимые кнопки.

Я взяла вторую туфлю и швырнула ее тоже. Дрю хватает подушку и использует ее в качестве щита. Я бросаюсь к шкафу за новыми боеприпасами, но Дрю успевает схватить меня за руку.

— Может, ты прекратишь, мать твою! Почему ты себя так ведешь?

Я смотрю на него.

— Потому что тебя даже не волнует! Я здесь расстроенная, а тебе плевать!

Он широко раскрывает глаза, в недоумении.

— Конечно, мне не все равно, это мне в голову запустили Джимми Чу,[9] как чертовы сюрикены!

— Если тебе так не все равно, то почему ты не извинишься?!

— Потому что нихрена такого не сделал! У меня нет проблем с тем, чтобы приползти к тебе на коленях, если я чего-то натворил. Но если ту думаешь, что я буду вымаливать прощение, потому что тобой овладел Гормональный Демон, то ты просто свихнулась, дорогая.

Я вырываюсь из его хватки и двумя руками толкаю его в грудь.

— Прекрасно. Просто прекрасно, Дрю. Меня больше не интересует, чем ты будешь заниматься.

Я хватаю одеяло и подушку и бросаю их ему.

— Но сегодня ты точно не спишь со мной, после того, что сделал. Убирайся!

Он смотрит вниз на простыни. Потом опять на меня. И его лицо расслабляется. Становится спокойным.

Слишком спокойным, как затишье перед бурей.

— Я никуда не пойду.

Он падает на кровать, по сторонам раскидывая свои руки и ноги, как ребенок, который рисует руками и ногами звездочку лежа на спине в снегу.

— Так уж случилось, что я люблю эту кровать. Она удобная. Уютная. У меня с ней связаны великолепные воспоминания. И это единственное место, где я собираюсь спать.

Спорить смысла не было, когда Дрю становился таким — упрямым, как мальчишка.

Я выдернула из-под его головы подушку, оставляя его лежать на плоской поверхности матраса, и поднять на меня свои глаза.

Он хмурит брови.

— Что ты делаешь?

Пожимаю плечами.

— Я же сказала, что не буду спать с тобой. Так что, если не ты спишь на диване, тогда буду я.

Он садится.

— Ерунда какая-то, Кейт, скажи мне, что ты это осознаешь. Мы ругаемся из-за ничего!

Я повышаю свой голос.

— Значит, мои чувства значат ничего?

— Я такого не говорил!

Я тычу в него пальцем.

— Ты сказал, что мы ругаемся из-за ничего, и мы ругаемся из-за того, как ты заставил меня себя чувствовать, значит, ты думаешь, что мои чувства — это ничего!

Он открывает свой рот, как рыба, хватающая воздух!

— Ты меня запутала. Не понимаю, чего ты только что наговорила.

Я закрываю глаза. И тут мой гнев меня отпускает.

На его место приходит боль.

— Забудь, Дрю.

Как только я выхожу в коридор, его голос преследует меня.

— Какого хрена сейчас произошло?

Я слишком устала, чтобы что-то объяснять. Обычно, когда мы ругаемся, мне трудно заснуть. Слишком подзаряжена адреналином, гневом.

Но сегодня это не проблема. Я сразу же отрубилась, как только моя голова касается подушки.

Немного позже — это могло быть через три минуты, или три часа, — к моей спине прижимается теплая крепкая грудь, которая меня и разбудила. Чувствую его руку у себя на животе. Он прижимает свое лицо к моим волосам и делает глубокий вдох.

— Прости.

Видите, мальчики, это все, что нужно. Это поистине волшебные слова — способные обойти любое препятствие.

Даже ПМС.

Я поворачиваюсь в его руках, и смотрю ему в глаза.

— За что ты извиняешься?

Лицо Дрю бледнеет в поисках правильного ответа. Потом он улыбается.

— За все, что ты хочешь, чтобы я извинился.

Я смеюсь, но слова мои серьезны.

— Нет, это ты меня прости. Ты был прав, я вела себя как сучка. Ты ничего не сделал. У меня точно ПМС.

Он целует меня в лоб.

— Это не твоя вина. Во всем виновата Ева.

Я с нежностью целую его в губы. Потом в шею. Делаю дорожку из поцелуев по его груди, спускаясь вниз по его торсу, полностью проснувшись, испытывая острое желание доставить ему удовольствие. Я смотрю вверх на него.

— Хочешь, чтобы загладила свою вину?

Его пальцы проходят, я уверена, по темным кругам у меня под глазами.

— Ты устала. Как насчет того, чтобы загладить вину утром?

Я подтягиваюсь к нему ближе и прижимаюсь своей щекой к его коже. Закрываю глаза, уже готовая вернуться ко сну.

Пока голос Дрю не нарушает тишину.

— Если только… знаешь… ты, правда, хочешь загладить свою вину сейчас. Потому что если хочешь, я вовсе не…

Я громко смеюсь, обрывая его слова, и с головой ныряю под одеяло, медленно спускаясь вниз, чтобы загладить свою вину.

Самым любимым его способом.

Спустя два дня мы завтракаем за столом на кухне. Дрю любит заниматься вечерами после работы, чтобы снять стресс, накопившийся за день. Я же, одна из тех сильно раздражающих людей, которые любят совершать пробежки в пять утра. Завтрак проходит там, где мы встречаемся, обычно где-нибудь посередине. После чего, Дрю отправляется в офис, а я в душ.

— Знаешь, что я больше всего люблю в хлопьях Cookie Crisp? — смотрит он на свою ложку.

Никогда не видела, чтобы человек поглощал столько хлопьев. Клянусь, если бы я не готовила, мы бы питались только ими.

Я проглатываю свой йогурт — Dannon Light&Fit. Рекламы не врут, он на самом деле вкусный. Клубнично-банановый — самый лучший.

— Что?

— По форме они как печеньки. Так что они не просто классные, но еще у меня чувство, что я мщу своим родителям за то, они заставляли меня есть чертову овсянку первую половину моей жизни.

Поэт и философ, Дрю прям человек эпохи Возрождения.

Я открываю рот, чтобы подразнить его, но тут же его закрываю, потому что мое горло, словно молнией поражает приступ тошноты. Я прочищаю горло и подношу тыльную сторону ладони к своим губам.

— Кейт? Ты в порядке?

Когда я пытаюсь ответить, мой желудок совершает такое сальто, которому бы позавидовала сама Надя Команечи.[10]

Меня сейчас стошнит.

А я это ненавижу.

До сих пор, если у меня кишечный вирус, я сижу на телефоне со своей мамой, которая отвлекает меня разговором от рвотных позывов.

Я не успею добраться до ванны, поэтому я бросаюсь к кухонной раковине. Пока весь мой завтрак выходит наружу, Дрю удерживает прядки моих волос, которые выбились из моего хвоста.

Мне хочется сказать ему, чтобы он ушел, но к горлу опять подступает рвота. Некоторые женщины не испытывают проблем, чтобы пойти в ванну, пустить газы или рыгать перед своим бойфрендом.

Я не одна из них.

Может, это глупо, но если вдруг я умру, мне не хочется, чтобы последнее воспоминание обо мне у Дрю было то, как я сижу в туалете.

Или в данном случае блюю в раковину.

У него добрый голос. Успокаивающий.

— Все хорошо… расслабься. Все в порядке.

Когда кажется, что худшее уже позади, Дрю передает мне влажное бумажное полотенце. Потом смотрит в сток раковины.

— Ну, какое разноцветное.

Мой голос хрипит.

— Я так и знала, что подхвачу грипп.

— Похоже на то.

Я качаю головой.

— У меня нет времени болеть. У меня сегодня встреча с Робинсон.

Энн Робинсон — это клиентка, которую я обрабатывала месяцами. Старая аристократка, и я делаю акцент на слове «старая». Сколько ей, девяносто пять. Если я сегодня с ней не подпишусь, то может оказаться поздно, в прямом смысле слова, чтобы подписаться с ней вообще.

— Малыш, ты больна. И я не думаю, что миссис Робинсон впечатлится, если ты блеванешь ей прям на ее старинную брошку. Тебе повезло, что у тебя есть гениальный парень, который прекрасно держится в напряженных ситуациях. Давай мне папку, я пойду на встречу. Все будет хорошо.

Он берет меня в охапку.

— Дрю, нет…

Он меня обрывает.

— Нет. Никакого ворчанья. Не хочу этого слышать. Я уложу тебя в постель.

Я слабо улыбаюсь.

Дрю укладывает меня в постель и оставляет на прикроватном столике стакан имбирного напитка.

Кажется, он поцеловал меня в лоб, но я не уверена. Потому что уже засыпаю.

Три часа спустя, я выхожу из лифта на 40 этаже нашего офисного здания.

Мой желудок пуст, но после хорошего сна, я проснулась, чувствуя себя лучше. Свежей. Готовая захватить мир и Энн Робинсон. Я прохожу к маленькому конференц-залу и заглядываю через стекло.

Вы видите Дрю? Сидящего рядом с маленькой седой женщиной в кресле-каталке? Пока он разговаривает с ее законным представителем, который сидит с другой стороны стола, руки миссис Робинсон исчезают под столом.

И секундой позже Дрю дергается, будто получил электрошок.

Старые женщины западают на Дрю.

Это просто невероятно.

Он смеряет миссис Робинсон жестким взглядом. А она всего лишь ведет своими бровями вверх. Потом он закатывает свои глаза, перед тем, как посмотреть в сторону, но при этом замечает меня.

Дрю извиняется и выходит в коридор, его лицо светится чувством облегчения.

— Ради всего святого, слава Богу, ты здесь.

Я расплываюсь в улыбке.

— Я не знаю, кажется, миссис Робинсон наслаждается твоей компанией.

— Да, если она попытается насладиться ей еще больше, я точно приколю ее руки степлером к столу.

Потом он оглядывает меня, обеспокоенно.

— Не думай, что я не схожу с ума от радости видеть тебя, потому что так и есть. Но что ты здесь делаешь? Ты должна быть в кровати.

Я пожимаю плечами.

— Должно быть просто недомогание. Сейчас я чувствую себя хорошо.

Дрю берет в ладони мое лицо, трогает мой лоб, проверяя, нет ли у меня жара.

— Ты уверена?

— Да, в полном порядке.

Он кивает, но взгляд у него подозрительный, не совсем убежденный.

— Ладно. О, сегодня у нас ужин в доме моих родителей. Думаешь, ты сможешь пойти или мне лучше отменить?

Ужин у Эвансов всегда интересное событие.

— Думаю, я буду в порядке, чтобы пойти.

Он отдает мне папку по Робинсон.

— Ладно. Они трепещут от твоих инвестиционных стратегий. Уже все мокрые и распластались в ожидании, когда ты их прижучишь.

Его образы слегка меня отвлекают.

— Фу, как противно, Дрю.

Он невозмутим.

— Плевать, — потом он меня быстренько целует. — Иди, сделай их, красотка.

Он уходит, а я вхожу в конференц-зал, чтобы заключить сделку.

Так, до вас уже начинает доходить, не так ли? Проблема, общая картина? Я знаю, это заняло какое-то время, но мы подходим к сути.

Наслаждайтесь хорошими временами, пока есть такая возможность, — они не продлятся слишком долго.

Причина, по которой я вам все это рассказываю, в том, чтобы вы поняли, почему я была так шокирована. Насколько неожиданно, неумышленно, на самом деле все это было.

Кажется, в жизни всегда так.

Вы думаете, что у вас все под контролем. Что ваш путь четко нанесен на карту. А потом, в один день, вы едете и Бам! Кто-то на дороге въезжает вам в зад.

И никогда такого не ожидали.

С людьми также. Непредсказуемо.

Не важно, насколько хорошо, по вашему мнению, вы знаете человека? Насколько вы уверены в его чувствах, его реакциях? Они все равно могут вас удивить.

И самым печальным образом.

Встречи с семьей Дрю никогда не бывают скучными. Будучи единственным ребенком в семье, семейные сборища поначалу мне казались немного удручающими. Но сейчас я к ним привыкла.

Дрю и я приезжаем последними.

Фрэнк Фишер — отец Мэтью — и Джон Эванс стоят у небольшого барчика в углу, обмениваясь биржевыми сводками. Долорес сидит на ручке кресла рядом с Мэтью и смотрит футбольную игру, пока сестра Дрю, Александра, которая «Сучка» и ее муж, Стивен, сидят на диване.

Маккензи, племянница Дрю, сидит на полу. Она изменилась по сравнению с прошлым разом, когда я ее видела. Сейчас ей шесть лет, ее волосы длиннее, а лицо уже более девичье, менее малышковое, но все равно прекрасное. Она играет с кучей кукол и игрушечной больничкой.

Мама Дрю, Энн, и мама Мэтью, Эстель, скорее всего на кухне. И если вам интересно, где овдовевший отец Стивена, Джордж Райнхарт, пока мы его не увидим.

Когда мы проходим в комнату, Стивен приветствует нас и предлагает нам обоим выпить.

Мы устраиваемся на двухместном диванчике, с выпивкой в руках и смотрим игру.

Маккензи нажимает на кнопку на одной из своих кукол, и кукольный голосок наполняет комнату.

— Нет, нет, нет! Нет, нет, нет!

Макензи склоняет голову на бок, пока смотрит на эту назойливую куклу.

— Я думаю, ты не прав, папа. Нет-Нет Нэнси вообще не похожа голосом на маму.

Комментарий привлекает внимание Александры.

— Что ты имеешь в виду, Маккензи?

За спиной у своей жены, Стивен качает головой в сторону дочери, но, к сожалению, для него, она не понимает намека.

Вместо этого она объясняет.

— Как-то раз, когда тебя не было, папочка сказал, что Нет-Нет Нэнси говорит, как ты. Но вместо нет, ты постоянно ворчишь «Не-не-не».

Все повернули головы к Александре, наблюдая за ней, как за бомбой с часовым механизмом, время которой приближается к нулю.

Он пытается мужественно разрядить ее. Улыбается и дразнит ее.

— Ты должна признать, дорогая, сходство необыкновенное…

Александра щипает его за руку. Но он напрягает свой бицепс до того, как она до него дотрагивается, всасывая в себя воздух. Она снова его щипает, уже не так шутливо.

Стивен просто хвастается.

— Ты не сможешь продавить железо, малыш. Будь осторожна, не хочу, чтобы ты повредила свою руку.

Быстрее пули, Александра впивается своими пальцами в нежную кожу задней стороны его трицепса, заставляя его упасть на колени.

Дрю строит гримасу и трет свою собственную руку за компанию.

— Наверняка останется след.

Голос у Александры строгий. И решительный.

— Я не ворчу. Я добрая, заботливая, во всем поддерживающая своего мужа жена, и если бы ты просто делал то, что должен был, я бы и слова не сказала.

Он взвизгивает.

— Да, дорогая.

Она отпускает его руку и встает.

— Пойду, помогу маме на кухне.

Как только она уходит, Маккензи задумчиво смотрит вниз на свою куклу, потом опять вверх на отца.

— Вообще то, ты прав, папочка. Мама, и правда, разговаривает как Нэнси.

Стивен подносит ко рту свой палец.

— Ш-ш-ш.

Немного позже, Дрю, Мэтью, Долорес и я сидим в комнате на уроке Маккензи по игре на гитаре.

Я учу ее играть. Мне было пять, когда мой папа меня учил. Он мне сказал, что музыка — это как секретный код, волшебный язык, который всегда будет со мной. Чтобы меня поддержать, если вдруг мне станет грустно, или помочь мне радоваться, когда я была счастливой.

И он был прав.

Это урок, который, я ценила всю свою жизнь. Маленький кусочек, оставшийся от моего отца, за который я могла держаться, когда его не стало. И я рада, что могу передать это знание Маккензи.

Сейчас она играет «Twinkle, Twinkle. Little Star».

Она хороша, не так ли? Сосредоточена. Решительна. Я не удивлена, она племянница Дрю, как ни как. Когда она заканчивает песню, мы все хлопаем.

Потом я поворачиваюсь к Долорес.

— Прошлой ночью мне звонил Билли. У него отпуск на несколько недель. Он приезжает в город на следующей неделе и хочет поужинать вместе.

Сарказм стекает со слов Дрю, как шоколад с клубники.

— Говнюк приезжает в город? Как здорово! Все равно, что Рождество.

Долорес смотрит на Дрю.

— Эй, Говнюк — это мое прозвище для него. Найди себе свое.

Дрю кивает.

— Ты права. Мешок с дерьмом подходит ему больше.

Вам интересно, что стало с Банкой Плохих слов? Для тех, кто не в курсе, Банка Плохих слов была придумана Александрой, чтобы штрафовать любого — обычно Дрю — кто матерился в присутствии ее дочери. Изначально, каждое плохое слово стоило доллар, но когда Дрю и я решали свои проблемы, я убедила Маккензи поднять цену до десяти. Называйте меня мстительной.

Как бы то ни было, теперь Банкой больше не пользуются. У Маккензи есть свой счет. И поскольку она уже достаточно взрослая, чтобы писать, она записывает кто и сколько ей должен в свою голубую книжечку, ту самую, в которой она карябает прямо сейчас.

Всем нам придется заплатить, прежде чем уйти. Или же попасть на проценты.

У меня такое чувство, что однажды Маккензи станет первоклассным банкиром.

Она кладет свою книжечку и направляется назад к своей гитаре. Потом поворачивается к Дрю.

— Дядя Дрю?

— Да, милая?

— Откуда берутся дети?

Дрю нисколько не мешкаясь:

— От Бога.

Я узнала основы, когда мне было одиннадцать. Моя мама придерживалась взглядов «навсегда оставайся моей маленькой девочкой и никогда не занимайся сексом». Амелия Уоррен, наоборот, более чем хотела заполнить пробелы. Она хотела, чтобы ее дочь Доллорес и я владели информацией. И были готовы. К тринадцати годам, мы могли натянуть презерватив на банан быстрее любой проститутки.

Чтобы вы не делали, не позволяйте своим детям узнать о деторождении из «То самое видео». Узнать о тычинках и пестиках все равно, что узнать, что Санты не существует — постепенно дети об этом узнают, но это будет воспринять легче, когда это исходит от вас.

Маккензи кивает и возвращается к своей гитаре. Пока не…

— Дядя Дрю.

— Да, Маккензи?

— Ребенок растет у мамы в животике, так?

— Вроде того.

— А как… именно он туда попадает?

Дрю проводит пальцами по своим губам, обдумывая ответ.

А я задерживаю дыхание.

— Ну, ты знаешь, вот когда ты рисуешь? И ты смешиваешь голубой и красный? И у тебя получается…

— Фиолетовый!

— Отлично, да, у тебя получается фиолетовый. Вот и с детьми примерно также. Немного голубой краски от папы, немного красной от мамы, хорошо перемешать вместе, и бум — ты получаешь нового человека. Надеюсь не фиолетового, но если тетя Долорес замешана? Все возможно!

Долорес показывает Дрю средний палец за спиной у Маккензи.

Маккензи кивает. И продолжает перебирать струны. В течение целой минуты.

— Дядя Дрю?

— Даа?

— Как голубая краска от папы попадает в красную к маме?

Дрю поднимает вверх брови. Он заикается.

— Как… как она… попадает туда?

Макензи жестикулирует своей рукой.

— Ну, да. Может доктор ей делает укол с голубой краской? Или мама глотает голубую краску?

Мэтью улыбается.

— Только если папе очень сильно повезет.

Долорес дает ему подзатыльник. Но круглые голубые глаза Маккензи продолжают смотреть на Дрю, ожидая ответа.

Он открывает свой рот.

А потом закрывает.

Потом опять начинает.

А потом останавливается.

Наконец, словно прыгая «бомбочкой» в бассейн в первый весенний день, он рискует.

— Ну… мама и папа занимаются сексом.

Совершенно точно. Александра прибьет его. В этот раз по-настоящему. Я стану вдовой, еще не успев стать женой.

Лицо Маккензи сморщилось в замешательстве.

— Что такое секс?

— Секс это как получаются дети.

Она на мгновение задумывается. А потом кивает.

— О. Хорошо.

Ух ты!

А я думала, что это выпускные экзамены в школе были сложными.

Дрю справился с этим довольно хорошо, вам не кажется? Он умеет обращаться с детьми. Что логично, потому что во многом… он сам все еще ребенок.

В комнату входит Александра. Сейчас она кажется счастливой, сейчас, когда она доказала Стивену, что его «стальное оружие» можно продавить. Она вся светится.

— Чем мы тут занимаемся?

Дрю невинно улыбается.

— Разговариваем о красках.

Александра улыбается и гладит свою дочь по волосам.

Когда Маккензи добавляет.

— И сексе.

Рука Александры останавливается.

— Погоди… что?

Дрю наклоняется и шепчет мне на ухо.

— Наверно, сейчас нам стоит отсюда уйти.

Как только за нами закрывается дверь, мы слышим:

— Дрю!

И Александра больше не кажется счастливой.

Наконец, подают ужин. Сам процесс поедания пищи проходит спокойно, но во время десерта, Александра стучит своей ложкой по бокалу.

— Пожалуйста, все, можно минуточку внимания?

Она широко улыбается Стивену, а потом продолжает.

— Маккензи хочет сделать объявление.

Маккензи забирается на свой стул и заявляет:

— Мои мама и папа занимались сексом.

За столом гробовая тишина.

Пока Мэтью не поднимает свой бокал

— Поздравляю, Стивен. Это как Комета Галлея, случается раз в 75 лет?

Долорес смеется.

А Джон прочищает свое горло. Неловко.

— Это… это… очень мило, дорогая.

Потом в разговор решает вступить Фрэнк.

— Секс — это хорошо. Заставляет соблюдать режим. Я стараюсь заниматься сексом по крайней мере три раза в неделю. Не то чтобы моя Эстель настолько похотлива, но за сорок лет брака, у нее ни разу не болела голова.

Эстель гордо улыбается, сидя рядом с ним.

А Мэтью закрывает свое лицо руками.

Остальные из нас просто таращимся, с выпученными глазами, слегка открытыми ртами.

До тех пор, пока Дрю не закидывает голову назад и не начинает смеяться.

— Просто великолепно.

Он вытирает глаза, практически мокрые от слез.

Александра качает головой.

— Подождите. Есть еще кое-что. Продолжай, Маккензи.

Маккензи закатывает глаза.

— Ну, это значит, что скоро у них будет ребенок, конечно же. Я буду старшей сестрой.

Отовсюду посыпались поздравления. Энн прослезилась, когда обнимала свою дочь.

— Я так счастлива за вас, дорогая.

Дрю поднимается и с нежностью обнимает свою сестру.

— Поздравляю, Лекс.

Потом он хлопает Стивена по спине.

— Я придержу для тебя комнату для гостей, дружище.

Я не поняла.

— Комнату для гостей?

Дрю объясняет.

— Когда в прошлый раз Александра была беременной, оны вышвырнула Стивена из дома, и это было не раз, и не два, а четыре чертова раза.

Мэтью присоединяется.

— И это не считая того раза, когда она разрешила ему остаться, но выкинула все его вещи в окно.

Дрю усмехается.

— Выглядело так, будто на Парк Авеню взорвался грузовик с Барни и его друзьями.[11] Еще никогда бомжи не одевались так хорошо.

Александра закатывает глаза и поворачивается ко мне.

— Гормоны. Из-за них случаются действительно ужасные перемены в настроении. Я становлюсь немного… стервозной… во время беременности.

Дрю скалится.

— По сравнению с остальным временем, когда ты такая милая?

Знаете, как некоторые собаки продолжают жевать вашу обувь — не важно, сколько раз вы поддавали им газетой? Они просто не могут устоять?

Дрю одна из таких собак.

Александра поворачивается к своему брату и шипит на него, как кошка на змею.

— Ты знаешь, Дрю, быть беременной? Это как получить карточку «освобождение из тюрьмы»[12] нет такого суда в стране, который мог бы меня осудить.

Он медленно пятится назад.

Я качаю на него головой, а потом спрашиваю Александру:

— Помимо этого, как ты себя чувствуешь?

Она пожимает плечами.

— Уставшая, по большей части. И рвота мучает. Большинство женщин тошнит по утрам, но меня по ночам, что просто отвратительно.

А?

Рвота.

Усталость.

Перепады настроения.

Определенно звучит знакомо.

Что? Что вы на меня так смотрите?

Нет, нет — все же знают, что самый верный признак беременности — это задержка. И мои месячные должны один… два… четыре…

Пять…

Мои месячные должны были прийти пять дней назад.

О.

Мой.

Бог.

Отрицание — этот навык я приобрела в молодые годы.

Не думать об этом. Не говорить об этом. Смириться с этим. Проглотить.

В ночь смерти моего отца я не плакала.

Ни когда шериф Митчелл приехал к нам и забрал нас в больницу, ни когда доктор сказал нам, что они его потеряли. Я не проронила ни слезинки, ни во время поминок, ни на похоронах.

Спасибо за ваши соболезнования.

Да, я буду сильной, ради мамы.

Вы так добры.

Через восемь дней после его погребения, мама работала в столовой внизу. Я была на кухне, пыталась открыть банку с солеными огурцами.

Я зашла в спальню родителей и позвала отца на помощь. И вот когда до меня дошло, когда я смотрела на пустую комнату. Его там не было. И больше не будет никогда. Я рухнула на пол и рыдала, как ребенок.

Над банкой с огурцами.

Именно этот навык позволил мне пережить оставшийся вечер у Эвансов. Я улыбаюсь. Болтаю. Обнимаю на прощание Маккензи. Дрю и я едем домой, занимаемся любовью.

И я ничего ему не говорю.

Вы же не кричите пожар в кинотеатре, пока не убедитесь, что там пламя.

Вы когда-нибудь смотрели Унесенные ветром? Скарлетт О’Хара — мой идол.

«Я не могу думать об этом сейчас. Я подумаю об этом завтра»

Таков мой план. По крайней мере, на данный момент.

Завтра наступило быстро.

И, очевидно, что у Бога нездоровое чувство юмора. Потому что куда не глянь, меня везде окружают беременные.

Вот посмотрите:

Женщина, выгуливающая собаку, которая проходит мимо меня по тротуару, регулировщица движения, женщина на обложке журнала People в газетном киоске, сотрудница офиса в набитом лифте, которая выглядит так, будто она контрабандой несет медицинбол под своей блузкой.

Я закрываю рукой рот и стараюсь держать дистанцию, как турист, пытающийся не подхватить свиной грипп.

Постепенно, я добираюсь до офиса. Сажусь за стул и открываю свой надежный ежедневник.

Да, я все еще пользуюсь бумажным календарем. Дрю купил мне Blackberry на рождество, но он все еще в коробке. Я не доверяю всяким устройствам, которые способны отправить всю мою работу в бездну при нажатии одной кнопки.

Я люблю бумагу. Она твердая — реальная. Разрушить ее — вам надо ее поджечь.

Обычно, я довольно дотошная. Я записываю все. Я — банкир, мы живем и умираем по расписанию. Но последнее время, я какая-то рассеянная, озабочена усталостью и постоянным ощущением вздора вокруг меня. Так что я упустила тот факт, что начала новую упаковку противозачаточных, но месячных после прошлой так и не было.

И говоря о противозачаточных, что с ними?

Девяносто девять процентов эффективности, ну-ну.

Та же самая статистическая погрешность тех тестов на беременность, так что я не собираюсь делать его. Вместо этого, я беру телефон и звоню в офис Доктора Роберты Чанг.

Помните тех четырех студентов, с которыми Долорес, Билли и я жили за пределами кампуса в Пенсильвании? Бобби была одной из них. Ее муж, Даниэль, был другим.

Бобби — удивительный человек. Ее родители мигрировали из Кореи, когда она была ребенком. Она маленькая — до такой степени, что одевается в детском магазине — но у нее характер Амазонки.

Еще она блестящий акушер-гинеколог. Для вас это доктор малыша.

Боб и ее муж переехали в Нью-Йорк всего несколько месяцев назад. Я не видела ее несколько лет, но у нас одна из таких дружб, что мы можем лет десять не общаться, но потом, когда, наконец, мы сходимся, все так, будто мы не пропустили и дня.

Я назначаю встречу и автоматически делаю пометку в планере.

Боб — 7.00

Закрываю книжку и кладу ее рядом с телефоном на столе. Потом я смотрю на часы и понимаю, что опаздываю на встречу.

Черт.

Хватаю папку и выхожу за дверь.

Все еще не думая об этом… на тот случай, если вам интересно.

Когда я возвращаюсь два часа спустя, Дрю сидит за моим столом, нетерпеливо тарабаня ручкой по темному дереву. Обычно мы вместе обедаем — заказываем в офис — и едим в одном из наших кабинетов.

— Эй.

Он смотрит наверх.

— Привет.

— Ты уже заказал, или ждал меня?

Он в каком-то замешательстве.

— А?

Я присела на край стола.

— Ланч, Дрю. Ты же здесь за этим, верно?

Он качает головой.

— На самом деле, я хотел договориться с тобой об ужине. В Маленькой Италии открылось новое местечко, и мне хочется пасты. Я собирался зарезервировать столик для нас на вечер. В семь.

Я застываю.

Мне не приходилось особо врать. Не со времен старшей школы, по крайней мере. Даже тогда, было не так уж много лжи. Больше… недоговорок о поступках, от которых моя мама взбесилась бы. Когда возникала необходимость соврать, я обращалась к Долорес, она была моим алиби. Сейчас ничего не изменилось.

— Я не могу вечером. Долорес устраивает девичник. Мы уже не встречались какое-то время.

Давайте сделаем паузу. Это важно.

Вы видите его лицо? Приглядитесь поближе, а то вы это пропустите.

Просто на секундочку, так вспышка удивления. Намек на злость… может боль. Потом он берет себя в руки, и его выражение возвращается к нейтральному. В первый раз я пропустила этот взгляд. Вам следует его запомнить. Оно обретет намного больше смысла часов через десять.

Голос Дрю ровный. Как у детектива, который пытается раскусить преступника.

— Ты же виделась с Долорес прошлым вечером.

У меня забулькало в животе, как конфета-шипучка, опущенная в содовую.

— Это было не так, там были все. Сегодня вечером мы будем просто вдвоем. Возьмем чего-нибудь выпить, поедим жирных закусок, и потом я вернусь домой.

Дрю встает, его движения спешные, напряженные.

— Прекрасно, Кейт. Делай, что нахрен хочешь.

Он пытается пройти мимо меня, но я хватаю его за ремень.

— Эй, не будь таким. Мы можем поужинать завтра вечером. Не злись.

Он позволяет мне подтянуть его ближе к себе, но ничего не говорит. Я улыбаюсь ему заигрывающе.

— Ну же, Дрю. Давай пообедаем вместе, а потом, после этого, ты можешь меня взять прям здесь.

Я провожу своей рукой по его груди, пытаясь смягчить его.

Но он не сдается.

— Я не могу. Мне надо закончить кое-какую работу. Поговорим позже.

Он целует меня в лоб, и его губы задерживаются на мне, кажется, дольше, чем обычно. Потом он отстраняется и уходит.

В Нью-Йорке есть одна вещь, от которой вы зависите. Ждать. Не письма, или доброты своего парня.

Это движение в час-пик. Никогда не подводит. Вот где я сижу прямо сейчас.

Бампер к бамперу.

Я пыталась позвонить Долорес три раза, чтобы предупредить о своей операции прикрытия, но она не отвечала. Сотовые телефоны запрещены в лаборатории. Я также не видела Дрю с тех пор, как он вышел из моего кабинета. Мне, правда, не хочется разговаривать с ним, пока я не узнаю, с чем имею дело.

Когда ты один в практически бездвижимом транспорте, на самом деле мало чем можно заняться.

Кроме как подумать.

Можете догадаться, о чем я сейчас думаю? Даже самая крепкая плотина может со временем дать трещину.

Скарлетт О’Хара покинула свой дом.

Вы когда-нибудь слышали историю об отце Долорес? Это что-то с чем-то!

Когда мы были моложе, Амелия сказала Долорес, что ее отец просто не мог жить с ними. Вот так вот просто. Но когда она стала постарше, Долорес получила полную историю.

Амелия выросла в Калифорнии. Вы можете себе это представить? Амелия — девушка с серфом — молодая и загорелая, худая и непринужденная.

Когда ей было семнадцать, она встретила парня в Санта-Монике Пьер — темные волосы, накаченные руки и глаза цвета нефрита. Его имя было Джои Мартино. У них была мгновенная «связь», и также как Джульетта до нее, Амелия влюбилась быстро и сильно.

Потом пришло время Джои уезжать, и он попросил Амелию поехать с ним. Ее мать сказала ей, что если она выйдет за дверь, то пути назад для нее не будет.

Никогда.

Амелия обняла на прощание свою маленькую сестру и прыгнула на заднее сиденье Харлея Джои. Примерно шесть недель спустя, они проезжали через Гринвиль Огайо. И Амелия поняла, что беременна.

Джои воспринял новость хорошо, и Амелия прыгала от восторга. Тогда они могли стать настоящей семьей.

Но на следующее утро, все, что она обнаружила рядом с собой — это записку. В ней было:

Было весело.

Прости.

Больше Амелия его никогда не видела.

Некоторым детям надо обжечься несколько раз, прежде чем они перестанут играть со спичками. Но Амелия никогда не была таким ребенком. Ей достаточно одного урока, чтобы научиться. С тех пор она только встречалась с некоторым типом мужчин — скромные, простые — никаких льстивых или эффектных или высокомерных. Парни, которые были совсем не похожи на Джои.

Которые совсем не похожи на Дрю.

Вот почему она его не любит.

Нет, не совсем так. Вот почему Амелия ему не доверяет.

Она отвела меня в сторону в то первое Рождество, когда она приехала вместе с моей мамой к нам. Она сказала мне не торопиться, посмотреть, как у нас будет с Дрю.

Потому что она встречала таких раньше.

Ладно, время историй закончилось.

Мы приехали.

Офисное здание Боби милое — похоже на жилой особняк с настоящей оживленной стоянкой. Сейчас тяжело передвигаться по городу, если вы вдруг не знали. Это загруженная стоянка, которая относится также к соседнему зданию. Машины приезжают и уезжают, и ищут свободное место.

Я глушу мотор и крепко вцепляюсь в руль. И делаю глубокий вдох.

Я могу это сделать.

То есть, правда — это только следующие восемнадцать лет моей жизни, правильно?

Я выбираюсь из машины и пристально смотрю на вывеску в окне здания.

РОБЕРТА ЧАНГ

АКУШЕР-ГИНЕКОЛОГ

Когда я заставляю свои ноги тронуться с места, две большие руки, появившиеся из-за моей спины, накрывают мои глаза. Знакомый голос шепчет мне в ухо:

— Угадай кто?

Я разворачиваюсь кругом, треща по швам. Проживание с кем-то, особенно во время учебы в колледже, создает связь, рожденную в совместном опыте и драгоценных воспоминаниях.

— Даниэль!

Даниэль Уолкер — это человек размером с мамонта. Он и Арнольд Шварценеггер могли запросто быть братьями. Но не позволяйте этому себя одурачить. Он как одна из тех карамелек — твердый снаружи, но с мягкой и сладкой начинкой.

Он ласковый. Щедрый. Сочувствующий.

На третьем курсе, в наш разваливающийся дом решила переехать мышка. Каждый из нас проголосовал за то, чтобы ее убить, кроме Даниэля. Он смастерил ловушку из проволоки, картона и палочек, которая заставила бы гордиться Маленьких Негодяев.[13]

И он, на самом деле, поймал этого мерзавца. И мы его оставили. В клетке, как талисман. Мы назвали его Бадом, в честь нашего любимого пива.

Даниэль заключил меня в медвежье объятие, поднял меня, и покрутил кругом. Потом поставил на ноги и поцеловал в щеку.

— Я так рад тебя видеть, Кейт. Выглядишь отлично!

Я так широко улыбаюсь, что даже лицу больно.

— Спасибо, Даниэль. Ты тоже. Ты нисколько не изменился. Как дела?

— Не жалуюсь. Все хорошо, дел много. Все еще прохожу собеседования в больницах.

Даниэль — анестезиолог. Когда есть возможность, они с Боб работают вместе. Как я и Дрю.

Он продолжает.

— Но практика Боби сейчас процветает, так что я сейчас мальчик на побегушках.

Он поднимает вверх пакет с китайской едой.

От запаха у меня в животе все сворачивается, что не очень приятно. Я тяжело сглатываю.

Он обнимает меня за плечо, и мы болтаем несколько минут. Об их переезде, о Долорес и Билли. Я рассказываю ему о Дрю и, как мне хочется встретиться всем вчетвером как-нибудь за ужином.

И тут я слышу громкий звук тормозов по асфальту.

Мы оба поворачиваемся и смотрим, как задние огни скоростной машины исчезают за стоянкой.

Дэниэль качает головой.

— А я думал, что это в Филадельфии водители ненормальные.

Я усмехаюсь.

— О, нет. У Нью-Йоркцев монополия на ненормальное вождение. И сумасшедших бейсбольных фанатов. Не носи здесь свою футболку с командой Филли, это может закончиться кровопролитием.

Даниэль смеется, и мы заходим в здание.

Что ж, теперь это официально.

Жизнь, которую я знала, кончена.

Я беременна. Залетела. Обрюхателась. Я не слишком удивилась. Просто надеялась, что ошибалась.

По словам Боби, виноваты мои антибиотики. Они стал причиной уменьшения эффективности противозачаточных таблеток.

Так что теперь вы понимаете, что я имела в виду, когда говорила о тех брошюрах? Читайте их. Изучайте их. Живите по ним.

Сейчас еще рано делать ультразвук, так что мне надо вернуться сюда через две недели. И каждый день мне нужно принимать витамины для беременных, которые такие здоровые, что ими может подавиться сам слон.

Везет мне.

Я паркую свою машину в гараже, но я не поднимаюсь в квартиру. Одна из лучших сторон жизни в большом городе — это то, что всегда поблизости есть место, которое открыто, чтобы пойти куда-нибудь, где есть люди.

Я вышла на тротуар и прошла несколько домов, пытаясь прочистить голову. Пытаясь решить, какого хрена я сейчас должна делать.

Если вам интересно, почему я не выгляжу счастливой, это потому что я не счастлива. Вы должны понять, я никогда не была такой девочкой. Я не играла в куколки, я играла с кассовым аппаратом своих родителей. Когда другие дети рвались в детский магазин? Я хотела пойти в магазин офисных товаров.

Даже до того, как я начала жаждать финансовой независимости, мои мечты крутились вокруг офисных зданий и столов, а не колыбелек и колясок. Не то чтобы я не хотела детей. Я просто не хочу их сейчас. Сейчас не было частью плана.

А потом ведь еще есть Дрю. Он любит меня, я знаю. Но беременность меняет вещи. Она означает растяжки, отвисшую грудь и бессонные ночи. Никаких больше сексуальных марафонов.

Он с ума сойдет. Это точно.

Я сажусь на скамейку и смотрю на проезжающие мимо машины.

Потом мое внимание привлекает голос справа.

— Кто хороший мальчик? Эндрю! Мой милый мальчик.

Это женщина с мягкими светлыми волнистыми волосами и темными глазами, примерно моего возраста. И она держит на руках слюнявый сверток.

Вы верите в знаки? Я нет.

Но моя бабушка верила. Она была удивительной женщиной — уважаемый археолог, которая проводила обширные исследования южных племен Коренных Американцев. Я боготворила свою бабушку. Однажды она сказала мне, что повсюду нас окружают знаки. Которые направляют нас по правильному пути, навстречу нашей судьбе. Нашей участи. Что все, что нам нужно сделать — это открыть свои глаза и наши сердца, и мы найдем свой путь.

Так вот я наблюдаю за молодой мамой и ее ребенком. А потом к ним подходит мужчина.

— Эй, прости. Я опоздал. Чертово совещание затянулось.

Я так понимаю, это ее муж. Он целует ее. Потом забирает у нее сверток и поднимает над своей головой.

— Вот он мой парень. Привет, приятель.

И его улыбка такая теплая, такая красивая, у меня в прямом смысле захватывает дух. Золотая парочка нежно склоняется друг к другу, ребенок находится между ними, притягивая их друг к другу, как магнит.

Чувствую себя вуайеристом, но это такой прекрасный момент, что я не могу отвести глаз.

И вот тогда-то меня и осеняет. Я не просто беременна. У меня будет ребенок. Дрю и я сделали ребенка. Абсолютно нового человека.

И у меня в голове возникает образ. Такой четкий. Такой совершенный.

Темноволосый маленький мальчик, с гениальной улыбкой Дрю и моим блистательным характером. С частичкой каждого из нас.

Самыми лучшими частичками.

Я думаю о том, как прошлым вечером Стивен смотрел на Александру, когда они сообщили великую новость. Я представляю, как Дрю смотрит на меня и думает, что я этого не замечаю. И то, как он прижимается к Маккензи, когда она засыпает рядом с ним на диване. Я помню замечательные ощущения, когда учу ее играть на гитаре.

И как удивительно было бы научить малыша… всему. У Дрю будет маленький, которому он будет показывать ему разные вещи — как играть в шахматы, или баскетбол.

И как выражаться на четырех разных языках.

Дрю не Джои Мартино. Его семья значит все для него.

Я значу все для него.

И я ношу его ребенка. Боже мой. Должно быть, гормоны беременности меня переполняют, потому что мои глаза наливаются слезами, которые текут по моим щекам. Слезы счастья.

Потому что все будет в порядке.

Может у меня появятся растяжки, но это Нью-Йорк — столица пластической хирургии всего мира. И, конечно, есть вещи, которые мне нужно завершить на работе. Я так и сделаю. Потому что Дрю будет со мной, чтобы мне помочь. Чтобы меня поддержать. Как он и поступал, с тех пор, как я встретила его.

Он будет в восторге, как ребенок, получивший в рождественское утро неожиданный подарок. Сначала он будет в шоке, но разве вы не можете просто представить его? Ликующий. Вне себя от радости.

— Простите, мисс, с вами все в порядке?

Наверное, я плакала, громче, чем предполагала, потому что отец малыша смотрит на меня обеспокоенно.

Я смущенно вытираю свои щеки.

— Да, я в порядке. Я просто… — я гляжу на их ребенка. — Он такой красивый. Вы все такие красивые.

Я снова начинаю рыдать, а мама отступает на шаг назад.

Класс. Теперь я сумасшедшая дамочка на лавке.

Она спрашивает:

— Может нам кому-нибудь позвонить?

Я делаю вдох и беру себя в руки. А потом улыбаюсь.

— Нет. Я в порядке. Правда. Просто… я жду ребенка.

Вот.

Я это сказала.

Конечно, я это сказала двум абсолютным незнакомцам, что само по себе не очень, но тем не менее. Напугана ли я? Конечно, напугана. Но я никогда не бегу от испытаний в своей жизни, почему я должна начинать сейчас?

— Что ж, поздравляем, и удачи вам, мисс.

— Спасибо.

Семья разворачивается и уходит по улице вместе. Когда я смотрю им вслед, мое внимание привлекает вывеска магазина справа. Это магазин товаров с символикой Янки, и в витрине висит малюсенькая футболочка с надписью БУДУЩИЙ ЯНКИ ПИТЧЕР. И тут мой восторг расцветает, словно цветок в тропическом лесу.

Потому что теперь я знаю, как рассказать Дрю.

Что вы знаете об ЭСВ? Экстрасенсорное восприятие; знание того, что должно произойти, еще до того, как это произойдет. У нас у всех есть чуть-чуть этого — просто мы не используем девяносто процентов нашего мозга.

Это те разы, когда ты сидишь в машине и думаешь о песне, которую давно не слышал, и тут она начинает играть по радио. Это когда утром ты вспоминаешь о старом друге, а в обед звонит телефон, и это и есть тот друг, о котором ты думал.

Я никогда особо не верила в такие вещи. Но когда продавец магазина отдал мне сдачу за маленькую футболку, где-то в глубине у меня зародилось чувство беспокойства.

И это не были обычные бабочки в животе. Оно было назойливым. Отчаянно тревожным, словно вы забываете оплатить кредитный платеж.

Мне надо было попасть к Дрю. Надо было поговорить с ним — рассказать ему — и это надо сделать сейчас. Я быстро пошла по улице. Что ж так быстро, насколько это было возможно на трехдюймовых каблуках.

Волнение нарастало во мне с каждым моим шагом, приближающемся к нашему зданию.

В то время как я добралась до дома, я была на грани. Но, сейчас, оглядываясь назад, я думаю, это было что-то еще.

Предчувствие.

К тому времени, как я оказалось у двери в квартиру, мои колени дрожали и ладони вспотели. Потом я взялась за ручку…

Если у вас слабый желудок? Возможно, вам не захочется на это смотреть.

Не очень приятно.

Я шагнула в квартиру. Свет выключен. Я кладу свои ключи на стол и снимаю пальто. Нажимаю выключатель на стене, заливая комнату светом.

И вот когда я его вижу.

Их.

Дрю стоит посреди нашей гостиной, его рубашка расстёгнута, обнажая грудь по которой я водила своими пальчиками тысячу раз. Теплая, бронзовая кожа, к которой я так любила прикасаться. В одной руке у него была наполовину выпитая бутылка Джек Дэниэлса. А другая рука спрятана. Погружена.

В копну волнистых рыжих волос.

Она полная противоположность мне. Тонкие распущенные рыжие волосы, груди размером с арбуз, торчащие в своей фальшивости. Она высокая, ростом с Дрю, даже без босоножек. Губы у нее красные и сочные, такие пухлые, что сама бы Анжелина Джоли позавидовала.

И эти пухлые красные губы двигаются поверх рта Дрю.

Хорошо целуются. Действительно хорошо, используют не только свои губы. А все свое тело — их языки, их руки, их бедра.

Дрю хорошо целуется.

Но мне никогда не доводилось понаблюдать за ним со стороны. Я никогда не видела, как он целует других. Потому что я всегда выступала со стороны получателя. Была целуемой.

Но сейчас все иначе.

Я стою там — потрясенная. Смотрю. И хотя это длится всего несколько секунд, кажется, будто целая вечность.

В аду.

Потом Дрю отстраняется. И словно он знал, что я все это время была там, его глаза мгновенно находят мои. У него тяжелый взгляд. Беспощадный.

А его голос такой холодный, как сталь у уличных ворот во время снежной бури.

— Посмотрите, кто вернулся домой.

Большинство женщин представляют, как они отреагируют, если застанут своего парня или мужа за изменой. Что они скажут. Насколько грубо.

Справедливо и негодующе.

Но когда это происходит на самом деле? Когда это не просто предположение? Все эти эмоции просто отсутствуют.

Внутри все онемелое.

Мертвое.

И мой голос не что иное, как шепчущее заикание.

— Что… что ты делаешь?

Дрю пожимает плечами.

— Просто немного веселюсь. Я подумал, почему только тебе одной можно?

Я слышу эти слова, но я не понимаю их. Я прищуриваю глаза, а голову чуть наклоняю в стороны, как сбитая с толку собака.

Дрю отступает от рыжей и делает глоток из бутылки. Он морщится, когда проглатывает.

— Ты, кажется, в замешательстве, Кейт. Я объясню. Первое правило лжи — это придумать надежное алиби. Видишь ли, прямо сейчас, Мэтью и Долорес в самолете на пути в Вегас. Мэтью несколько недель планировал эту поездку — сюрприз в качестве второго медового месяца. Так что я знаю, что сегодня днем все это было дерьмо. Мне просто надо было убедиться, ты действительно пойдешь на это. Так что я проследил за тобой. Спасибо GPS.

В прошлом году, женщина по имени Кейси Данкин пропала после прогулки с друзьями по городу. Это было во всех новостях. Полиция смогла проследить ее телефон в заброшенный склад в Бруклине, и хотя она была сильно избита, она все равно выжила. На следующий же день Дрю и я установили подобную программу себе на телефоны.

— Ты следил за мной?

Он проследил за мной до офиса Боб. Он знает, куда я ходила. Значит ли это …

— Да. Я знаю, где ты была. Я знаю все. Я, нахрен, видел тебя.

Он знает… Дрю знает, что я беременна.

И, очевидно, что он не в восторге.

Голос мой становится громче, когда я говорю, выигрывая время.

— Ты знаешь? — Я показываю на женщину, которая наблюдает за нами, словно мы ее собственная мыльная опера. — И это вот так ты реагируешь?

Дрю в замешательстве.

— Ты вообще меня знаешь, черт бы тебя побрал? Как ты думаешь, я бы отреагировал?

Я уже видела Дрю раздраженным до этого.

Безрассудным.

Разочарованным.

Это… жестоко.

Он спрашивает меня:

— Ты даже не собираешься этого отрицать? Заставить меня думать, что я в бреду?

На мгновение его лицо морщится. И он выглядит… страдающим, будто жертва пыток, которая вот-вот расколется.

— Ты даже не собираешься мне сказать, что я ошибаюсь, Кейт?

Он моргает, и мучительный взгляд исчезает. И я практически уверена, что я себе его придумала.

Попытка выдать желаемое за действительное.

Я складываю руки у себя на груди.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой в присутствии зрителей.

Дрю упрямо сжимает челюсть.

— Ты собираешься это прервать?

Мои ноги, сами по себе, отступают от него назад.

А руки в защитном жесте падают на живот.

— Что?

Он повторяет свои слова, приходя в нетерпение от моего шока.

— Я сказала, ты собираешь с этим покончить, мать твою?

В политических взглядах, Дрю «за выбор». Несмотря на свое католическое воспитание, он уважает и любит женщин в своей семье намного сильнее, чтобы позволить какому-нибудь старику в Конгрессе США диктовать, что они могут или не могут делать со своим телом.

Но с эмоциональной точки зрения — моральной — я всегда думала, что он был «за жизнь», то есть против абортов. И тот факт, что он стоит здесь, и говорит мне избавиться от ребенка, нашего ребенка, просто… невыносим.

— У меня… у меня не было времени подумать об этом.

Он горько усмехается.

— Что ж, тебе лучше начать думать, потому что до тех пор, пока это твое маленькое неблагоразумие не уйдет со сцены? Я даже не хочу смотреть на тебя, не говоря уже о том, чтобы что-то обсуждать.

Его слова ударили по мне, как шквал ветра в холодный день. После которого нечем дышать.

Дрю не Джои Мартино.

Он хуже.

Потому что заставляет меня выбирать. Ставит мне ультиматум. Как это было с Билли.

Какого хрена, о чем он вообще думает — мое неблагоразумие? Как будто это допустила только я сама?

А потом я осознаю — его злость. Его мстительность. Все начинает обретать смысл.

— Ты думаешь, я это спланировала? Что я сделала это специально?

Он улыбается, и даже глухой услышал бы в его словах сарказм.

— Нет, конечно, нет. Такие вещи просто случаются иногда, так? Даже если ты не собираешься их делать.

Я открываю рот, чтобы поспорить, чтобы объяснить, но хихиканье стриптизерши меня прерывает. Я смотрю на нее.

— Убирайся из моего дома, пока я не вышвырнула тебя отсюда вместе с остальным мусором.

В ситуациях, как эта? Женщины могут порубить друг друга быстрее, чем продавцы елок в канун рождества. Но это не потому что мы мелочные. Или коварные.

Это потому что легче сорваться на безымянную женщину, чем признать, что настоящая вина лежит на мужчине, который должен был любить тебя. Который должен был быть преданным. Верным.

А не был.

Она говорит:

— Прости, сладкая, но не ты платила за это шоу. Я иду туда, куда мне говорит тот, кто платит.

Дрю обнимает ее за талию и гордо улыбается.

— Она никуда не уходит. Мы только начали.

Я нахожу в себе силы приподнять вверх одну бровь. И пытаюсь нанести свой удар.

— Теперь ты за это платишь, Дрю? Как это жалко.

Он скалится.

— Не обманывай себя, дорогая. Я платил за это последние два года тоже. Ты просто обходилась чуть дороже, чем обычная шлюха.

Я должна была знать. Спорить с Дрю, это все равно, что иметь дело с террористом. У него нет границ, ничего запретного. Нет такого дна, на которое бы он не опустился, чтобы не победить.

Потом он выглядит задумчивым.

— Хотя, я должен сказать, несмотря на то, как все обернулось, ты стоила потраченных денег. Особенно та ночь, возле кухонной раковины, — он подмигивает, — стоит каждого цента.

Я умираю. Каждое ужасное слово режет по мне, словно лезвием по коже. Вы видите кровь? Сочится от каждого жестокого слова. Выходит из меня, причиняя еще больше боли.

Вы выглядите удивленными. Не стоит.

Дрю Эванс не сжигает мостов. Он подкладывает под ними динамит. Уничтожающий этот мост, горы, которые он соединяет и все вокруг, чему не посчастливилось быть в радиусе пятидесяти миль.

Дрю ничего не делает наполовину. Почему мое разрушение должно быть другим?

Я разворачиваюсь, чтобы пройти по коридору, прежде чем я рассыплюсь перед ним, как египетская пирамида.

Но он хватает меня за руку.

— Куда ты идешь, Кейт? Побудь здесь, может, обучишься новому трюку.

Вы знаете, как характер может делать человека привлекательнее? Как, например, парнишка в старшей школе, который, не смотря на отсутствие мышц и угревую сыпь болтается вместе с популярной толпой? Потому что он рассказывает самые смешные шутки и самые интересные истории.

Я бы хотела, что бы это работало в обратном направлении. Я бы хотела сказать, что слова Дрю по волшебству превратили бы его лицо в такое же чудовище, каким он звучал.

Но я не могу так сказать.

Посмотрите на него.

Я представляю, что именно так и выглядел Люцифер, когда Бог сбросил его с небес. Рассерженный и сломленный.

Но по-прежнему до боли прекрасный.

Я высвобождаю свою руку. А голос мой громкий, почти истеричный.

— Не трогай меня! Больше никогда не прикасайся ко мне!

Он медленно улыбается, само спокойствие. Вытирает свою руку о брюки, как будто он только что держался за что-то грязное.

— Для меня это, действительно, не будет проблемой.

Меня сейчас стошнит. Вырвет прямо на его черные туфли Бруно Магли.

И это никак не связано с моей беременностью.

Я иду по коридору, заставляя себя идти пешком. Потому что я отказываюсь позволять Дрю видеть, что я от него убегаю.

Я едва успеваю добраться до ванны.

Падаю на колени и крепко хватаюсь за унитаз. Ногти ломаются, а мои костяшки белеют. Желудок сжимается, и я делаю яростные вдохи. Кровь стучит в ушах, и кислота разжигает горло.

Я кашляю и всхлипываю, но мои глаза сухие. В них нет слез.

Пока нет. Это будет позже.

Как он может так поступать? Он сказал мне, что никогда… и я доверяла ему. Когда он говорил, что любит меня. Когда обещал, что никогда меня не обидит.

Я верила ему.

Мы никогда не говорили о том, чтобы завести детей. Мы также никогда не говорили о том, чтобы их не заводить. Но если бы я знала, что он воспримет это так, я была бы более осторожной. Я бы никогда…

Господи.

Послушайте меня. Мой бойфренд сейчас в гостиной с другой женщиной у него на коленях, а я сижу здесь, размышляя о том, чего бы я сделала, чтобы такого не случилось?

И я называла Дрю жалким.

Когда у меня в желудке уже ничего не осталось, я тащу себя к раковине и смотрюсь в зеркало. В ответ на меня смотрят запачканные щеки и глаза с красными под ними кругами на лице, которое я не узнаю.

Сбрызгиваю лицо холодной водой, снова и снова. Дрю может разорвать меня на части, превратить меня в трясущуюся массу стыда и угрызения совести, но скорее ад замерзнет, чем я позволю ему увидеть тебя такой.

Я ковыляю в спальню, вытаскиваю из шкафа спортивную сумку, и машинально скидываю туда первые попавшиеся под руку вещи. Мне надо убраться отсюда. От него. От всего, что напоминает мне о нем.

Я знаю, что вы думаете. «Твоя карьера, все, над чем ты работала — ты все это выбрасываешь на помойку»

И вы правы. Я так и делаю. Но ничего из этого больше не имеет значения. Это как… как те бедные люди, что выпрыгивали из башен 11 сентября. Они знали, что их это не спасет, но от огня было слишком жарко и им нужно было что-то делать, хоть что-то, чтобы спастись от боли.

Я закрываю молнию на сумке и закидываю ее на плечо. Потом прислоняюсь к двери и дышу. Один раз. Два. Три. Я могу это сделать. Мне просто нужно дойти до двери. Всего лишь с десяток шагов.

Я иду по коридору.

Дрю сидит на диване, ноги расставлены, глаза на танцующей женщине, двигающейся перед ним, бутылка Джека рядом с ним. Я всматриваюсь в его лицо. И на какой-то момент, я позволяю себе вспомнить.

Потосковать.

Я вижу его улыбку, в тот первый вечер, в баре, такую по-мальчишески очаровательную. Чувствую его губы, его прикосновения, первую ночь, когда мы занимались любовью, здесь, в этой квартире. Весь накал и потребность. Я переживаю заново каждое нежное слово, каждый момент любви с того времени.

И все это я прячу под замок.

В стальной коробке, которую запихала в дальний угол своего сознания. Чтобы открыть позже. Когда я смогу развалиться на части.

Я вошла в комнату и остановилась в нескольких футах от дивана.

Рыжая продолжает танцевать, но я не смотрю на нее. Я не отвожу взгляда от лица Дрю.

Голос мой суровый. Небрежный. Но на удивление решительный.

— Я сыта по горло. Тобой, всем этим. Не вздумай выследить меня через неделю и сказать мне, что ты сожалеешь. Не звони мне, чтобы сказать, что ты передумал. Все. Кончено. И я больше никогда не хочу тебя видеть.

Сколько родителей говорили своим детям-подросткам, что они наказаны навечно? Сколько подростков отвечали, что они больше никогда не будут с ними разговаривать?

Кончено. Навсегда. Никогда.

Такие громкие слова. Такие последние.

Такие пустые.

На самом деле мы не имеем их в виду. Их говорят просто так, когда ищут какой-то реакции. Молят об ответе. Правда в том, что если бы Дрю пришел ко мне завтра, или через месяц, или через полгода, и сказал мне, что совершил ошибку? Что хочет меня вернуть?

Я бы тут же приняла его назад.

Теперь вы видите, о чем я говорила раннее? Я не сильная женщина.

Я просто очень хорошо претворяюсь. Голос Дрю резкий:

— Звучит отлично, — он поднимает бутылку в качестве тоста, — вонючей чертовой жизни тебе, Кейт. И закрой там дверь на замок, я больше не хочу, чтобы мне мешали.

Я бы хотела сказать вам, что он в замешательстве. Что на его лице была капля сожаления, что в его глазах промелькнула тень печали. Я бы осталась, если заметила это.

Но его лицо ничего не выражало. Безжизненно, как у темноволосой куклы Кена.

И мне хочется кричать. Встряхнуть его, залепить ему пощечину, разнести все вокруг. Я этого хочу, но не делаю. Потому что если вы попробуете ударить кирпичную стену? Все, что у вас получится, это сломать себе руку.

Так что я поднимаю свою сумку и задираю вверх подбородок. И потом выхожу за дверь.

Определение характеристик личности типа А означает наличие целей и наличие стратегий для достижения этих целей. Я определенно тип А.

Планирование — это моя религия; Список дел — моя библия.

Но когда я добираюсь до середины вестибюля здания, которое было моим домом в течение последних двух лет, я понятия не имею, что делать дальше. Не знаю куда пойти.

И это страшно. Чувство невесомости — как астронавт, когда ему перерезают крепление, и он плывет в открытом космосе. Одинокий. Обреченный.

Моя жизнь вращается вокруг Дрю. И я никогда не думала, что мне потребуется план на случай непредвиденных обстоятельств.

Сначала у меня начинают трястись руки, потом плечи, потом колени. Сердце бьется быстрее, и я начинаю задыхаться.

Это адреналин. Реакция «бей или беги» — удивительный феномен. Это необдуманное действие — движение без разрешения мозга.

У меня это в полном разгаре. Каждая моя конечность взывает меня к движению. Идти. Моему телу все равно куда, лишь бы отсюда. Беги, беги, как можно быстрее, ты не можешь меня поймать, я Пряничный Человечек.

Пряничный человечек был везунчиком. У него был кто-то, кто за ним бежал.

— Мисс Брукс?

Сначала я его не слышу. Звук моей собственной паники слишком оглушительный, как тысяча летучих мышей в закрытой пещере.

Потом он прикасается к моей руке, удерживая меня, спуская меня назад на землю.

— Мисс Брукс?

Седоволосый мужчина с обеспокоенными зелеными глазами и щегольской черной кепке?

Это Лу, наш швейцар.

Он приятный дядька, женат двадцать три года, две дочери-студентки. Вы когда-нибудь замечали, что всех швейцаров зовут Лу, или Гарри, или Сэм? Как будто их имя как-то предопределяет их род деятельности?

— Могу я для вас что-то сделать?

Может ли он для меня что-то сделать?

Лоботомия была бы сейчас очень кстати. Ничего такого, всего лишь нож для колки льда и топор и я стану счастливым членом клуба чистого разума.

— Вы в порядке, Мисс Брукс?

Знаете ту поговорку, «Лучше любить и потерять, чем не любить вообще никогда»?

Вздор. Кто это сказал, ничего не знал о чертовой любви. Лучше уж игнор, это безболезненно.

А вот узнать совершенство, прикоснуться к нему, дышать им каждый день, а потом у тебя это отбирают? Потеря — это агония. И каждая частичка моего тела теперь болит.

— Мне надо… Я должна идти.

Да, это мой голос. Ошеломленная и смущенная его версия, как у жертвы крупной автомобильной аварии, которая беспрестанно повторяет любому, кто будет слушать, что свет был зеленый.

Это не должно было так закончиться. Это не должно было кончаться вообще. Он написал это в облаках для меня, помните?

Навечно.

Лу смотрит на сумку на моем плече.

— Вы имеете в виду в аэропорт? Вы опаздываете на рейс?

Его слова отдаются эхом в бездонной жалости, в которую сейчас превратился мой разум.

Аэропорт… аэропорт… аэропорт… рейс… рейс… рейс.

Когда пациенты с синдромом Альцгеймера начинают терять память, сначала они помнят самое раннее. Старые воспоминания — адрес дома, в котором они выросли, имя своей учительницы — такие воспоминания остаются навсегда, потому что они прочно заседают. Настолько сильно становятся частью человека, что информация по большей части на уровне инстинкта, как умение глотать.

Сейчас преобладают мои инстинкты. И я начинаю планировать.

— Да… да, мне надо попасть в аэропорт.

Вы что-нибудь знаете о волках? Они вьючные животные. Семейные.

За исключением того, когда они ранены.

Если такое случается, раненый волк уходит в ночи один, чтобы не привлечь предателей. И он идет к последней пещере, которую оккупировала стая. Потому что она знакома. Безопасна. И он остается там залечивать раны.

Или умирать.

— Лу?

Он поворачивается ко мне от дверей.

— Мне нужна бумага и ручка. Мне надо отправить письмо. Можете отправить его за меня?

Нью-Йоркские швейцары не просто открывают двери. Они курьеры, почтальоны, охранники и мальчики на побегушках.

— Конечно, Мисс Брукс.

Он дает мне чистый листок бумаги и шариковую ручку. Потом он выходит наружу, чтобы поймать мне такси. Я сажусь на скамейку и быстро пишу. Любой мальчишка девяти лет вам скажет, что это лучший способ сорвать пластырь.

Смахивает на предсмертную записку. В какой-то степени, так и есть.

Для моей карьеры.

Ананюга.

Говорят, горе — это процесс. Со своими стадиями.

Баба с яйцами.

И расставание — сильно похоже на смерть. Кончина личности, которой ты был, жизни, которую ты планировал.

Выродок.

Первая стадия — это шок. Онемение. Как одно из тех деревьев в лесу — в котором случился пожар — что покорежило и помяло, но которое все равно как то продолжает стоять.

Говнюк.

Рискнете предположить какая вторая стадия?

О, да — это злость.

Что вы сделали для меня в последнее время — без вас мне лучше; вы мне все равно никогда не нравились — злость.

Дебил. Нет, это мягко. Дрочило.

Получше.

Ругательные слова по алфавиту? Мы с Долорес придумали эту игру еще в колледже. Чтобы выплеснуть наше раздражение к неприкасаемому придурочному профессору, который не давал нам спокойно жить.

Не стесняйтесь включиться в игру в любое время. Это очищает.

И по какой-то причине, намного легче, когда ты студент колледжа.

Екарныйбабай.

Ладно, что я там говорила? Точно — злость.

Жополиз.

Ярость — это хорошо. Огонь — это топливо. Пар — это сила. И ярость дает вам силы стоять, когда все, что вам хочется, это свернуться калачиком на полу, как напуганный…

Засранец.

Вот кое-какой факт для вас: женатые мужчины живут на семь-десять лет дольше, чем холостяки. Замужние женщины, с другой стороны, умирают примерно на восемь лет раньше, чем их незамужние сверстницы.

Вы в шоке? И я нет.

Идиот.

Потому что мужчины — это паразиты. Высасывающий жизнь вид из джунглей, который пробирается через ваши гениталии внутрь, и потом откладывает яйца в ваших почках.

И Дрю Эванс их предводитель.

Козел.

Стюардесса спрашивает меня, хочу ли я бесплатный напиток.

Я в самолете. Я об этом не сказала?

Я отказываюсь пить; я стараюсь не ходить в туалет самолета. Слишком много воспоминаний. Смешных, милых воспоминаний.

Лох.

Знаете, Дрю не любит летать. Он никогда об этом не говорил, никогда не позволял этому его остановить, но я знаю.

Полеты заставляют вас передать брозды правления кому-то еще — отпустить от себя иллюзию контроля. И мы все знаем, что у Дрю достаточно заморочек с контролем, которых хватило бы, чтобы заполнить Великий Каньон.

Перед самым взлетом он становится угрюмым. Напряженным. А потом, когда табло «пристегните ремни» гаснет, он предлагает совместный поход в уборную. Чтобы снять немного напряжения.

И я никогда не могла отказать.

Клуб Высота в Милю?[14] Теперь я его золотой член.

Мудак.

После того, как мимо меня прокатывают тележку, я отклоняю назад свое сиденье и закрываю глаза. И я думаю о том, о чем мечтает каждая униженная женщина.

Расплата.

Страдание.

Наказание.

Недоносок.

Не то чтобы я собиралась превратиться в Лорену Боббит[15]для него. Самое опасное оружие женщины — это вина, намного убийственнее, чем мачете. Так что мой реванш-сценарий крутится вокруг… смерти.

Моей смерти.

Это то рак; то роды. Но везде, Дрю бьется головой о дверь в мою палату, где я умираю, и умоляет его впустить, чтобы сказать мне как по-идиотски он был не прав.

Как он сожалел.

Но, как это всегда у него бывает — слишком поздно. Я уже умерла. И это его убивает, после этого он сломлен. Разрушен.

Вина медленно его съедает, как зуб в стакане с Кока-Колой.

Отодранец.

И всю оставшуюся жизнь он проводит в одиночестве, носит только черное, как восьмидесятилетняя итальянская бабуля.

Придурок.

Я улыбаюсь.

Какая замечательная мысль.

Раком стоящий.

Здесь очко за двойное слово.

Долорес так гордилась бы.

Сукин сын.

О, да — вот так вот.

Трахнутый.

Знаете, мне кажется так лучше. Без всякого дерьма. Если я взгляну на ситуацию объективно, так будет лучше.

Дрю сделал мне одолжение.

Ублюдок.

Потому что даже если ему нравится играть в переодевания в папочкин взрослый костюм? Эмоционально, он все еще подросток. Ребенок.

Фитиль в заднице.

Такой, с которым больше никто не любит играть. Потому что когда игра идет не по его правилам? Он разбивает игровую доску вдребезги.

Хрен моржовый.

И кому это нужно?

Не мне. Нет, господин. Я заслуживаю большего.

Целочник.

Я это переживу. Я Кейт хренова Брукс.

У меня все получится.

Я выживу.

Я своего добьюсь.

Членосос.

Даже ради того, чтобы позлить его. Упрямая — мое второе имя.

Шлюха-мужик.

Жила я прекрасно до Дрю, и после него буду в порядке.

Только потому что я никогда не была одна, не значит, что я этого не смогу.

Он. Мне. Не. Нужен.

Правда.

Щелка.

Вы мне верите?

Яйцечес.

Даааа.

И я нет.

Я знаю, что вы думаете. Почему? Это большой вопрос, не так ли? Тот самый, который стал популярным благодаря Нэнси Керриган.[16] Тот самый, на который все хотят получить ответ, когда приходит беда.

Почему, почему, почему?

Человеческие существа хотят объяснений. Нам нужны причины, нужно что-то обвинить. Слишком низкая дамба, водитель был пьян, ее юбка слишком короткая — список бесконечен.

Дорога от Экрона в Гринвиль занимает где-то три часа. Это долгое время для руля. И для раздумья. И всю поездку я думаю о почему.

Если бы мне надо было сделать это еще раз, я бы спросила его. Я бы хотела иметь возможность сказать, что это была ужасная ошибка. Какое-то недопонимание — как в Ромео и Джульетте или Вестсайдской Истории.

Но в действительности, каковы на это шансы? Если бы мне надо было гадать, я бы сказала, что Дрю просто не был готов повзрослеть — перейти на новый уровень ответственности. Обязательств.

Посмотрите на мою руку. Вы видите кольцо? Это не случайно.

Он замечательный дядя для Маккензи. Преданный. Заботящийся. Тот мужчина, который выбьет всю дурь из продавца, только чтобы тот отыскал ему зверюшку Ticklemeelmo или куколку Cabbage Patch Kids doll, за два дня до рождества. Он для нее сделает все, что угодно.

Но быть отцом — это другое. Все лежит на тебе, но при этом ты уже не в центре внимания. Думаю, именно с этим Дрю не смог справиться.

Лично я обвиняю в этом Энн и Александру. Не поймите меня неправильно, они хорошие люди, но… позвольте я расскажу. Прошлым летом Александра собрала нас всех у родителей загородом по случаю дня рождения Маккензи. Дрю и я опоздали, потому что свернули на безлюдную дорогу, чтобы заняться любовью.

Кстати, секс в машине? Удивительная вещь. Если вам когда-то захочется почувствовать себя молодым и раскованным, сделайте это на заднем сидении. Но я отвлекаюсь.

В общем так, мы все поводим время у бассейна, и я поднимаюсь, чтобы взять кусочек пиццы. А поднимается ли Дрю? Конечно, нет. Потому что его мама уже подогрела ему хрустящий свежий кусочек на кухне. А его сестра поднесла ему прямо к шезлонгу, вместе с холодным пивом.

У него что, ноги сломаны? Или он страдал ранней стадией болезни Паркинсона, при которой он не может сам себе разогреть еду? Или, Господи прости, съесть ее холодной? Нет. Просто они так с ним обращаются, всегда обращались.

Холят его. Через чур балуют.

И я не могу не думать, что если бы Энн и Александра дали бы ему самому взять свою чертову пиццу хоть раз, может тогда он воспринял бы эту новость лучше. Был бы более подготовленным.

В итоге, ничего это все равно не значит. Знание почему — ничего не меняет. Так что, когда я проехала знак ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГРИНВИЛЬ, я пообещала себе, что больше никогда не буду спрашивать почему. Не потрачу на это своих сил.

Но, знаете, что? У Бога нездоровое чувство юмора.

Потому что я опять буду спрашивать почему всего через несколько коротких дней. По совершенно другой и намного опустошающей причине. Простите, что именно я говорю вам это, но да, станет еще хуже.

Вот увидите.

Вы когда-нибудь приезжали в свою школу через много лет, после того, как выпустились? А столы, и окна, и стены остались прежними… но все равно кажутся другими? Как-то меньше, что ли.

Вот такие чувства возникают.

Дорога домой по Главной Улице точно такая же, как я помню… но не совсем. Красный навес над строительным магазином мистера Рэйнолда теперь зеленый. Аптека Фалкон превратилась в аптеку Райт Эйд. Но броская розовая пальма до сих пор в окне салона красоты Пенни, где Долорес и я делали себе маникюр на выпускной. Старые зеленые лавочки тоже на месте, снаружи ресторана моих родителей, где я обычно прицепляла свой велик после школы.

Я паркую машину и выбираюсь наружу с сумкой на плече. Немного за полдень, и солнце светит высоко и жарко, воздух пахнет песком и плавящимся асфальтом. Я перехожу улицу и открываю дверь. Гул от разговоров стихает, пока я стою у двери, и десятки знакомых дружелюбных лиц осматривают меня.

Большинство людей в этой комнате знают меня с рождения. Для них я дочка Нейта и Кэрол — темноволосая девочка с хвостиками из маленького городка, которая добилась успеха. Которая добилась невозможного в финансовой сфере, и сделала так, чтобы семья ей гордилась. Я — история успеха, о которой рассказывают учителя в школе своему классу, надеясь вдохновить их мечтать о большем, что может предложить автомобильный завод.

Заставляю себя вежливо улыбнуться, кивая и коротко махая в знак приветствия, прохожу мимо столиков, направляясь к задней двери. Видите вывеску?

ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА.

Я делаю выдох. И вся злость, что заставляла меня бежать, что привела меня сюда, выходит вместе с ним. На меня наваливается усталость. Я чувствую себя выжатой, пустой. Я только что пересекла финишную линию десятимилевого горного марафона.

Я толкаю дверь. И первое, что я вижу, это моя мама, склонившаяся над столом, просматривающая список доставки.

Красивая, правда? Я знаю, что большинство дочерей считают своих матерей красивыми, но моя на самом деле такая. Ее темно-каштановые волосы стянуты в высокий хвост, как у меня. У нее светлая и чистая кожа, без всяких морщинок вокруг губ и глаз. Если морщины передаются по наследству, то я сорвала генетический куш.

Но, наряду с ее внешностью, внутренне моя мама тоже красива. Звучит заурядно, но это правда. Она неизменна. Уравновешенна. Надежная. Жизнь у нее не всегда была легкой, не всегда была к ней добра. Но она двигалась дальше, продолжала жить, с достоинством и благородством. Моя мама не оптимист. Она мужественно переносит невзгоды, как статуя, что остается стоять во время мощного урагана.

Дверь закрывается позади меня, и она поднимает голову. Ее взгляд освещается, и она широко улыбается.

— Кейт!

Она откладывает список и двигается ко мне.

Потом видит мое лицо. И уголки ее улыбки опускаются вниз, как перышко на ветру. У нее тихий и обеспокоенный голос.

— Кейт, что случилось?

Мои руки опускаются вниз, и сумка падает на пол.

Она делает еще шаг.

— Кейти? Милая? Что случилось?

Вот он, отличный вопрос. Мне надо ответить, но я не могу. Потому что руками закрываю свое лицо. И единственный звук, что срывается с моих губ, это рыдание.

Руками она притягивает меня к себе, сильными и теплыми, с запахом Цветущей Апрельской Свежести. И она держит меня, крепко и надежно, как может только мама.

Помните железную коробку?[17] Да, теперь она открыта. И все, что случилось, полилось из нее.

В среднем, человек проводит в постели третью часть своей жизни. Восемь тысяч триста тридцать три дня. Двести тысяч часов.

Зачем я это говорю? Потому что не стоит чувствовать себя нехорошо, если вы тратите много денег на приличное постельное белье. Хорошее одеяло бесценно. Когда вы маленькие, оно защищает вас от бабайки. А когда вы большие, держит ваши косточки в тепле.

Моя мама натягивает мое пуховое одеяло мне до подбородка, укладывая меня в мою детскую кровать, как это было во время грозы, когда мне было шесть лет.

После моего срыва на кухне, она привела меня наверх в маленькую, но необычную двуспальную квартирку над кафе, где я выросла. Где до сих пор живет моя мама. Дом моего детства.

Она вытирает слезы, что текут по моим щекам.

— Я-я-я… т-такая… д-д-дура.

Я была отличницей в школе. Я закончила Гарвардскую школу бизнеса. Незнание — это не то, с чем я знакома. Поэтому я не могу не чувствовать так, что я должна была знать, должна была это предвидеть.

Более того, я жила с Дрю два года. Сколько времени потребуется леопарду, чтобы он поменял свои пятнышки?[18]

А, точно, они ж не могут.

Моя мама убирает мои волосы с лица.

— Тише, Кейти.

Мои глаза опухли, а нос все еще забит, заставляя мой голос звучать гнусаво и по-детски.

— Ч-ч-что… мне… д-д-делать, мам?

Она спокойно улыбается, будто у нее есть на все ответы. Словно у нее есть сила забрать у меня всю боль — даже эту — также легко, как она могла поцелуем облегчить мою боль, когда я ударяла ноги или расцарапывала коленку.

— Сейчас ты поспишь. Ты так устала.

Она продолжает гладить меня по голове. Это успокаивает. Расслабляет.

— Поспи… засыпай, моя сладенькая девочка.

Мой папа научил меня играть на гитаре, но голос у меня от мамы. Лежа в постели, я опускаю свои тяжелые веки, когда она поет. Это песня Мелиссы Этеридж об ангелах, которые знают, что все будет хорошо. Это та же самая песня, которую она мне пела той ночью, когда умер папа. Той ночью она спала со мной в кровати. Потому что не могла спать в их кровати одна.

Слушая голос мамы, я наконец-то расслабляюсь.

И засыпаю.

Знаете, когда у вас простуда? И вы лежите в постели, и ерзаете и ворочаетесь, и запутываетесь ногами в простынях? Вы вроде и не спите, но и не просыпаетесь тоже. Есть моменты осознания, когда вы открываете глаза и понимаете рассеянным сознанием, что за окном еще темно. Но по большей части перед глазами просто все плывет.

Вот на что были похожи мои следующие два дня. Калейдоскоп солнечного и лунного света, слез и рвоты и подносов с едой, которые забирали нетронутыми.

Мгновения в этом пространстве между бодрствованием и дремотой были самыми тяжелыми. Когда я начинаю верить, что все это было ужасным кошмаром, вызванным просмотрами сериала 90210 по несколько раз. Я чувствую под собой подушку и клянусь, что Дрю лежит позади меня. Он может будить самым лучшим способом — это наша маленькая традиция. Каждое утро он прижимается ко мне и нашептывает мне на ухо, лаская меня словами и руками.

А потом я открываю глаза и вижу, что это всего лишь подушка. И у меня такое чувство, что режут по только что затянувшейся ране, и каждый раз она кровоточит сильнее.

Я не могу описать словами, как я по нему скучаю. Ни одно слово даже близко не подойдет.

Я физически ощущаю боль по его улыбке, его запаху, его голосу.

Представьте машину на скорости шестьдесят миль в час, несущуюся по проселочной дороге и тут падает дерево, и машина врезается в него. Бум — мгновенная остановка. Но если человек за рулем не пристегнут ремнем безопасности? Он все еще на скорости 60 миль.

Вот на что похожа любовь.

Она не может просто остановиться. Не важно, как больно вам, насколько вы пострадали, или насколько вы злы — любовь все еще там.

Посылает вас прямо в лобовое стекло.

Вечером второго дня я открываю глаза и смотрю в окно. В Гринвилле не часто идет дождь, но сейчас там моросит.

Как раз подходит — к черному облаку над моей головой и все такое.

Потом я слышу, как открывается дверь в моей комнате. Я перекатываюсь на бок.

— Мам… не могла бы ты…

Только это не моя мама там стоит. У меня тихий голос, немного удивленный.

— О, привет Джордж.

Помните Джорджа Райнхарта, да? Овдовевший отец Стивена? Сейчас он и моя мама вместе. Они сошлись на свадьбе Мэтью и Долорес.

Не волнуйтесь, я старалась заблокировать эту часть тоже.

Но они стали довольно близки уже на протяжении года. Не смотря на усилия Джорджа, моя мама отказывается переезжать в Нью-Йорк. Она говорит, что Гринвилль — ее дом, и ей нравится ее независимость. Так что Джордж приезжает сюда довольно часто — живет здесь неделями.

И моя мама отвечает ему тем же, когда есть возможность.

Джордж — хороший парень. Он как Джимми Стюарт в Эта прекрасная жизнь — немного странноват, но приличный. Как раз такой тип мужчины, которого бы вы захотели, чтобы присматривал за вашей матерью.

Его очки четко сидят на его лице, пока он держит поднос.

— Твоя мама закрутилась внизу, но она подумала, что ты можешь захотеть чаю.

Заниматься бизнесом не так легко, как может показаться. Да, вы сам себе начальник, но это означает никаких больничных или прогулов. А если работник не появляется? Вы единственный, кто берет на себя его ношу.

Джордж усердно пытается помочь с кафе. На прошлой неделе маме пришлось увезти Хосе, повара, в больницу после того, как он сильно порезал руку, нарезая картофель. И Джордж пытался заменить его.

Никто не пострадал, но пришлось приехать пожарным, чтобы погасить пламя и кафе закрылось рано из-за дыма.

Тем не менее, думаю, важен не подарок, а внимание.

Я сажусь прямо и подкладываю под спину подушку.

— Чай — это хорошо. Спасибо.

Он ставит поднос на ночной столик и подает мне теплую чашку. Потом нервно вытирает руки об свои штаны.

— Могу я присесть?

Я делаю глоток и киваю. А Джордж плюхается в кресло-мешок рядом с моей кроватью. Он поправляет свои очки и немного ерзает, устраиваясь поудобнее.

Я почти улыбаюсь.

Потом несколько секунд смотрит на меня, пытаясь найти способ, как начать. Я спасаю его от неприятного.

— Мама рассказала тебе, правда?

Он мрачно кивнул.

— Не расстраивайся из-за этого, она переживает за тебя, Кейт. Ей надо было выпустить пар. И я бы никому не разболтал твою личную информацию. — Он постучал пальцем висок. — Я — могила.

Я даже смогла ухмыльнуться, потому что он так сильно напомнил мне своего сына, Стивена.

А потом моя улыбка исчезает, потому что он напомнил мне так сильно Стивена.

— Мне звонил Джон. Спрашивал про тебя. Я сказал ему, что ты здесь.

Я резко вскинула на него взгляд. Вопросительно.

— Я не сказал ему, почему ты здесь — не совсем. Я сказал, что ты измождена. Выдохлась. Это часто случается в нашей сфере.

У меня нет плана относительно Эвансов. Технически, я ношу их внука, часть их семьи. И даже если их сын считает по-другому, я не сомневаюсь, что Энн и Джон захотят быть частью его жизни.

Но я не могу думать об этом. Не сейчас.

Джордж продолжает.

— Он хочет, чтобы ты позвонила ему, когда посчитаешь, что готова. И он просил передать тебе, что однозначно не принимает твою отставку.

Я хмурюсь.

— Разве он может это сделать?

Джордж пожимает плечами.

— Джон делает то, что хочет Джон.

Мда, как это знакомо.

— Он говорит, что не может потерять сразу двух самых лучших инвестиционных банкиров.

Подождите, двух?

— Что это значит? Дрю не ходил на работу?

Маленький желанный огонек вспыхнул у меня внутри. Может, Дрю также разбит, как и я. Может, он снова погрузился в спячку, как он делал в прошлый раз.

Джордж тут же гасит мой бедненький огонек.

— Нет, нет, он был там…

Черт.

— …на самом деле, два раза. И пьяный в стельку, как мне рассказали. Когда Джон спросил его о твоем заявлении об увольнении, Дрю сказал ему, чтобы не совал нос не в свои дела, ну в своей красноречивой манере, конечно. Не стоит говорить, что его будущее в компании… под вопросом… в данный момент.

Я трактую эту информацию только так, как могу, размышляя о том, кто составлял ему компанию в прошлый раз, когда я его видела.

— Ух, ты. Наверно, он, действительно, провел время отлично, если все еще был пьян на следующее утро.

Джордж склоняет голову на бок.

— Я бы не смотрел на это в таком свете, Кейт.

Я упрямо сжимаю зубы. И лгу.

— Какая разница. Мне уже все равно.

Момент молчания и Джордж всматривается в узор на чайной чашке. Потом он поджимает губы. А его голос тихий — благоговейный — как будто он разговаривает в церкви.

— Не знаю, как много рассказывал тебе Дрю про мою Джейни.

На самом деле, довольно много. Джейни Райнхарт была замечательной женщиной — доброй, светлой, мягкой.

Ей поставили диагноз рак, когда Дрю было десять, и она боролось с ним четыре года. Дрю рассказывал, что в тот день, когда она умерла, он понял, что плохие вещи действительно случаются, и не только с людьми, о которых можно прочитать в газетах.

— Когда она умерла… я хотел умереть тоже. И я бы умер, если бы не Стивен. Потому что вот, кем являются дети, Кейт. Восстановителями жизни.

Я знаю, что он хочет, как лучше. Правда, знаю. Но я не могу справиться с этим. Я не готова выслушивать речь о том, насколько мне повезло быть беременной.

И одной.

— Тем не менее… это было… ужасно. Долгое время один ужасный момент сменялся другим. Ты знаешь, у Стивена глаза его матери. Смотреть на него — это как смотреть на Джейни. И были такие дни — на самом деле плохие — что я почти ненавидел его за это.

Я сделала резкий вдох. Это не ободряющая речь, которую я ждала.

— Но, опять же, время шло. И все становилось… сносным. У меня появилась невестка и красавица-внучка, и стало уже не так больно дышать.

К глазам подступили слезы. Потому что я знаю, о чем он говорит. Я знаю эту боль.

— Но, до тех пор, пока я не встретил твою маму, та часть меня, что умерла вместе с Джейни, не возвращалась к жизни. Повстречав твою маму, я стал снова целым.

Я вытираю глаза и усмехаюсь.

— Так, что ты мне пытаешься сказать, Джордж? Что я найду еще одного Дрю? Что на это может уйти лет пятнадцать или как?

Горечь? Некрасиво. Да, я знаю.

Джордж медленно качает головой.

— Нет, Кейт. Ты никогда не найдешь другого Дрю. Так же как и я никогда не найду другую Джейни, и твоя мама никогда не найдет другого Нейта. Но… что я пытаюсь тебе сказать… сердце исцеляется. И жизнь продолжается… и несет тебя вместе с ней… даже если ты этого не хочешь.

Я прикусываю нижнюю губу. И киваю головой. Ставлю чашку опять на поднос, заканчивая разговор. Джордж встает с кресла и берет поднос. Он идет к двери, но поворачивается назад ко мне, прежде чем из нее выйти.

— Знаю, ты, наверно, не хочешь слушать это прямо сейчас, но… я знал Дрю всю его жизнь. Я видел, как он рос вместе с Мэтью и Стивеном и Александрой. Я его не защищаю, я не представляю, почему он сделал такой выбор. Но… я не могу не чувствовать к нему жалости. Потому что в один день, он откроет свои глаза и поймет, что он совершил самую большую ошибку в своей жизни. И потому что я люблю его как сына… та боль, которую он почувствует в тот день… что ж… она разбивает мне сердце.

Он прав.

Я не хочу это слушать. У меня нет терпения, чувствовать жалость по отношению к Дрю.

Но я ценю его попытку.

— Я действительно рада, что ты сейчас с мамой, Джордж. Я… признательна, что у нее есть ты. Спасибо тебе.

Он ласково улыбается.

— Я буду рядом. Просто позови, если тебе что-то понадобится.

Я киваю. И он закрывает за собой дверь.

Я хочу, чтобы слова Джорджа меня тронули. Вдохновили. Мотивировали вытащить свою задницу из кровати. Но я слишком… устала. Поэтому опять ложусь, заворачиваюсь в одеяло, словно в кокон, и засыпаю.

На третий день я опять поднимаюсь.

У меня и выбора особо нет. Разлеживаться и дышать своей же вонью не очень эффективно для поднятия духа. О, и меня до сих пор тошнит по турам, как по часам, в тот же самый таз, что моя мама ставила рядом с моей кроватью, когда у меня было расстройство желудка. Очень приятно. Плюс, я полностью уверена, что если я выжму свои волосы, то получится достаточно жира, чтобы нажарить картошки фри в Макдональдсе.

Дааа, пришло время вставать.

Я тащу себя в ванну, мои движения неуклюжи и медленны. Я принимаю долгий горячий душ — почти обжигающий. За мной струится пар, когда я выхожу в комнату.

Моя мама — бережливый человек. Не как те барахольщики, которых показывают в шоу по TLC, но она хранит всякие вещички, что я не забрала с собой в колледж.

Видите их? На тех полках со свежей пылью? Трофеи Малой Лиги, медали с научных ярмарок, и орденские ленточки с полевых соревнований, рядом с фотографиями в рамках, на которых Долорес, Билли и я на выпускном и Хэллоуине и на вечеринке, по случаю 18-летия Долорес.

Я достаю из сумки бутылочку с лосьоном для тела, но как только запах ударяет в нос, я застываю. Ваниль и лаванда. Любимый запах Дрю. Он не мог им насытиться. Иногда он водил своим носом мне по спине, принюхиваясь и щекоча меня.

У меня сжимается все в груди. И я выбрасываю бутылку в мусорку.

Посмотрев опять в сумку, я замечаю свой телефон. Он лежал под бутылочкой с лосьоном, как будто бы прятался там специально. Он был отключен с самого полета. Я подумываю позвонить Долорес, но быстро отметаю эту идею. Зачем портить ей отпуск, чтобы она могла примчаться домой с целью совершения преднамеренного убийства?

Ладно, вы правы, я вру. Я не звоню Долорес, потому что маленькая хрупкая часть меня еще надеется на то, что Дрю изменит свое мнение. Что найдет способ все исправить. И мне не придется давать своей подруге повод его ненавидеть. Ну… еще один повод.

Я включаю телефон и обнаруживаю четыре сообщения. И вот опять.

Надежда. Теперь это уже становится убого, не так ли?

Я прикусываю губу и стараюсь вздохнуть ровно. Набираю код и молюсь всем ангелам, чтобы через трубку послышался голос Дрю.

Но, конечно, это не он.

— Кейт? Это Александра, мне надо, чтобы ты перезвонила прямо сейчас.

Не знаю, почему я удивлена. Александра обладает шестым чувством, когда дело касается Дрю. Не поймите меня неправильно, она первая в очереди, если ему надо надрать задницу, когда он оплошает. Но если она считает, что у него проблемы? Она бросается словно коршун на добычу.

— Кейт? Где ты и что за хрень происходит с моим братом? Перезвони мне.

Дрю и Александра очень похожи. Интересно, это из-за генетики. Отложенное вознаграждение не распространено среди отпрысков Эвансов.

— Кейт Брукс — не смей игнорировать мои звонки! Я не знаю, что произошло между тобой и Дрю, но ты просто не можешь бросать кого-то вот так! Боже мой, да что с тобой? Если это твое истинное лицо, тогда… тогда ему лучше без тебя!

Ни тот, ни другой, похоже, эмоционально не стабилен. Я могла бы сказать, что ее слова меня не задели, но я солгу. Мне больно от той последней фразы.

Еще одно сообщение.

— Кейт… это опять Александра…

Сейчас ее голос другой. Менее резкий и не такой нетерпеливый.

Практически шепот.

— …прости. Я не должна была так кричать. Я просто переживаю. Он не разговаривает со мной, Кейт. Такого раньше никогда не случалось. Я не знаю, что там между вами происходит… и мне это не надо знать, но… просто… пожалуйста, вернись? Чтобы ни случилось… где бы ты ни была… я знаю, вы двое, сможете во всем разобраться. Тебе не надо мне звонить… просто… пожалуйста… пожалуйста, возвращайся домой. Он любит тебя, Кейт… так сильно.

Я пялюсь на телефон, тяжело дыша. Конечно, Дрю не будет с ней разговаривать. Да ни за что на свете, он не будет смотреть в глаза своей беременной сестре и говорить ей, что он вышвырнул меня только потому, что я тоже беременная.

Он может быть кем угодно. Но только не дураком.

Я бросаю телефон через всю комнату из чувства самосохранения, потому что я хочу позвонить. Я хочу вернуться. Но, тем не менее, у меня еще осталось немного достоинства, даже если это всего лишь маленькая его толика. Почему я должна протягивать оливковую веточку?[19] Если это не я сжигала дерево. Джон знает, где я сейчас. Если Дрю захочет, для него не составит труда меня найти.

Я провожу руками по своим быстросохнущим волосам и открываю дверцу шкафа. А там, смотрит на меня в ответ, моя добрая старая униформа — юбка-шотландка, корсетный топ и ковбойская шляпа.

Прошло уже десять лет с тех пор, как я последний раз ее надевала. Улыбаясь, я взяла вешалку. У меня было столько хороших моментов, когда я ее носила.

Легких, не сложных моментов.

Я ее надеваю, как невеста, которая примеряет свое свадебное платье через год после свадьбы, просто, чтобы посмотреть, подходит ли она мне еще. Подходит. И я смотрю на себя в зеркало в полный рост, я знаю, что собираюсь делать дальше. Потому что рутина — это хорошо. Любая рутина. Даже старая.

У меня может и не быть плана на оставшуюся жизнь.

Но у меня хотя бы он есть на оставшийся день.

Чувствуя себя трупом намного меньше, чем в прошлые несколько дней, я иду к задней лестнице, которая ведет в кухню кафе. На второй ступеньке я слышу, как внизу разговаривают мама и Джордж.

Приготовьтесь, это что-то с чем-то.

— Черт бы его побрал! Что он о себе возомнил? Когда Билли и Кейт расстались, я вздохнула с облегчением, даже слепой мог видеть, что они не пара. А когда… когда она представила меня Дрю, я подумала, что он был идеальным для нее. Что он был… как она. Часть мира, в котором она теперь живет. И о, как он на нее смотрел, Джордж. Было ясно, что он обожал ее. Как он может обращаться с ней вот так!

Голос Джорджа спокойный. Понимающий.

— Я знаю. Я….

Мама перебивает его, и я представляю, как она наворачивает круги по кухне.

— Нет! Нет. Он так просто не отделается. Я… я позвоню его матери!

Джордж вздыхает.

— Думаю, вряд ли Кейт захочет, чтобы ты это делала, Кэрол, Они взрослые…

Мама повышает свой голос, он становится громким и защищающим.

— Для меня она не взрослая! Она мой ребенок! И она страдает. Он разбил ей сердце… и… я не знаю, сможет ли она через это пройти. Она… словно сдалась.

Я слышу удар ладони о деревянный стол.

— Этот… сопляк! Заумный сопляк-матершинник. И он просто так не отделается.

У нее решительный тон.

И немного страшный.

— Ты прав, я не буду звонить Энн. Я сама поеду в Нью-Йорк. Я покажу ему, какого это, трепать нервы моей дочери. Амелия Уоррен покажется ему хреновой Матерью Терезой, когда я с ним покончу. Я ему яйца оторву.

Обалдеть!

Так-то моя мама? Она не ругается. Никогда. Сам факт, что она кидается словами на «х» и говорит о том, чтобы вырвать яйца?

По правде говоря, это меня тревожит.

Я спускаюсь по остальным ступенькам, как будто ничего не слышала.

— Утро.

Мамино лицо натянуто. Шокировано.

— Кейт, ты встала.

Я киваю.

— Да, я чувствую себя… лучше.

Лучше — это наверно слишком. Как воскресший самоубийца будет точнее.

Джордж предлагает мне кружку.

— Кофе?

Я накрываю рукой живот.

— Нет, спасибо.

Мама стряхивает с лица свое удивление и спрашивает:

— Как насчет теплой кока-колы?

— Да, лучше это.

Она делает ее для меня. Потом гладит меня по голове, когда говорит:

— Когда я была беременна тобой, меня тошнило до седьмого месяца. Теплая кола всегда заставляла меня почувствовать себя лучше. А если даже выходила наружу, то все равно было не так противно.

В этом есть смысл.

Для вашего сведения — арахисовое масло? Блевотина от него — та еще гадость.

Мама хмурит брови, когда замечает на мне униформу.

— У тебя, что вся одежда грязная? Надо затеять стирку?

— Нет, я просто подумала, что помогу тебе сегодня в кафе. Ты знаешь, займу себя. Чтобы не было времени много думать.

Думки — это плохо. Думки — это очень, очень плохо.

Джордж улыбается.

Мама потирает мою руку.

— Ну, если ты хочешь. Сегодня работает Милдреда, так что мне точно понадобится помощь.

Милдреда работает в нашем ресторане столько, сколько я себя помню. Она ужасная официантка, думаю мама просто держит ее по доброте душевной. Легенда гласит, что однажды она была королевой красоты — Мисс Кентуки, или Луизиана, ну или типа того. Но она утратила свой лоск и энергию к жизни, когда ее жених решил поиграть в догонялки с движущимся товарняком. И погиб.

Сейчас она живет в многоквартирном доме в деловой части города, и выкуривает по две пачки в день.

Но она, наверно, проживет до ста лет, по сравнению с тридцатиоднолетней матерью троих детей, которая никогда не притрагивалась к сигаретам, но при этом как-то умирает от рака легких.

Как я говорила, Бог? Он и правда, порой, тот еще сукин сын.

Навыки официантки — это как кататься на велосипеде — никогда не забывается.

Хотя есть пара позывов, которые мне удается подавить, так и не наблевав на чизбургер или во французский луковый суп клиента.

Аплодисменты мне.

Самая трудная часть — это вопросы. О Нью-Йорке, о моем красавчике-бойфренде, который приезжал сюда со мной три месяца назад. Я улыбаюсь и стараюсь отвечать коротко и расплывчато.

К обеду, я просто вымотана. Физически и умственно.

Я как раз собираюсь пойти в свою комнату, чтобы вздремнуть, когда на двери звенит колокольчик, и позади меня слышится голос.

Голос, который я узнаю хоть где.

— Кэти Брукс в форме ковбойши. Ты ли это? Или я попал в прошлое и нахожусь под кайфом?

Мне было шесть, когда я впервые повстречала Билли Уоррена. Примерно в тоже время, когда Джои Мартино бросил Амелию, ее младшую сестру Софи выгнали из дома.

Потому что она тоже была беременной.

Видимо, старшая миссис Уоррен придерживалась стиля Дорогой мамочки[20] в воспитании детей — проволочные вешалки и все такое. В любом случае, пять лет спустя Софи умерла в приюте для наркоманов от передоза. Штат взял опекунство над Билли до тех пор, пока не отыскали его единственного родственника — Амелию Уоррен.

Долорес осталась с нами на выходные, когда ее мама ездила за Билли в Калифорнию. Амелия вошла в детский дом и увидела маленького мальчика в порванной черной футболке. И с того момента Билли был ее — хоть она его и не рожала.

Первые четыре месяца, которые Билли прожил с Амелией и Долорес, он не разговаривал. Вообще. Он ходил за нами хвостиком, делал все, что делали мы. Когда мы играли в школу, он был доской. Когда мы искали сокровища, он был нашим мулом.

Но он не разговаривал.

А потом, в один день, Амелия ездила по делам на Мэйн Стрит, и они проходили мимо ломбарда. Билли остановился и уставился в витрину.

На блестящую красную гитару.

Амелия зашла и купила ему гитару. К тому времени я уже хорошо играла, так что она решила, что мой отец мог немного поучить и Билли. Но — есть кое-что — прежде чем мой отец успел дать ему хотя бы первый урок? Билли уже знал, как играть. Он был одарен, как Моцарт. Настоящий музыкальный гений.

Иногда это так раздражало.

— Билли!

Я обнимаю его за шею. А он крепко сжимает мою талию, и мои ноги отрываются от пола. Голос приглушен, от того, что я упираюсь ему в плечо.

— Боже, как же здорово тебя видеть!

Знаю, вы думаете, он придурок. Но это не так. Правда.

Вы видели его только через Дрю-цветные очки.

Билли отклоняется назад, держа меня за руки. Уже прошло восемь месяцев с тех пор, как я видела его в последний раз. Он посвежевший и загорелый — выглядит здоровым. Выглядит хорошо. За исключением бороды. Не любительница я бороды. Она густая и лохматая — напоминает мне дровосека.

— Тебя тоже, Кэти. Тебя тоже…

Он хмурит брови. И его улыбка тоже становится хмурой.

— Черт. Ты выглядишь как вчерашнее дерьмо.

Да, в этом весь Билли. Он всегда знал, что нужно сказать девушке.

— Ух ты. С такими словечками ты наверно в Лос-Анджелесе палками от девиц отбивался. Кстати, ты в курсе, с твоего лица свисает крыса?

Он смеет и чешет свою бороду.

— Это маскировка. Знаешь, теперь мне это нужно.

Как по сигналу, к нам смущенно подходит мальчик лет десяти.

— Можно Ваш автограф, мистер Уоррен?

Улыбочка Билли становится шире. Он берет предложенную ему ручку с бумагой.

— Не вопрос.

Быстро царапает и отдает автограф назад, и говорит:

— Не переставай мечтать, парень — они, и правда, сбываются.

После того, как мальчик-фанат уходит, Билли поворачивается ко мне, глаза его сверкают.

— Ну, не чертовски ли клево, а?

Сегодня он самый горячий парень в музыкальной индустрии. Его последний альбом занимал первое место на протяжении шести недель — а еще и эта суета с награждением Грэмми в этом году. Я им горжусь. Я всегда верила в то, что он этого добьется.

Тем не менее, все равно над ним подтруниваю.

— Будь осторожен. А то еще зазнаешься.

Он усмехается.

— Что ты здесь делаешь? Я собирался приехать в город на следующей неделе повидать вас, ребята.

Прежде чем я успеваю ответить, из ниоткуда появляется еще одно лицо за стеклянными дверями.

До чертиков меня напугав.

— Ах!

Это светловолосая женщина с огромными неморгающими карими глазами. Как Инопланетянин[21] в белом парике.

Билли разворачивается.

— О, это Ивэй.

— Еви?

— Нет, И-вэй, как Ибэй.[22] Она со мной.

Он открывает дверь, и девушка-инопланетянин входит внутрь, крепко обхватив себя за талию. На ней были черные леггинсы и футболка с Бобом Марли. Сказать, что она худая — ничего не сказать. Она похожа на скелет, который стоит в классах по биологии, с тоненькой тряпочкой телесного цвета.

Она довольно симпатичная — для концлагеря.

— Ивэй, это Кейт. Кейт — Ивэй.

В профессиональном мире рукопожатия очень важны. Это позволяет потенциальным клиентам формировать представление о том, как ты ведешь свой бизнес. Они могут помочь, либо помешать бизнесу. Я всегда стараюсь, чтобы мое пожатие было крепким — сильным. Только потому что я маленькая и женщина, совсем не значит, что я позволю вытирать об себя ноги.

— Приятно познакомиться Ивэй.

Я протягиваю свою руку.

Она просто смотрит на нее — словно это паук, выползающий из душевого слива.

— Я избегаю прямого контакта с женщинами. Это уничтожает клетки красоты.

О-кей. Я смотрю на Билли. Он кажется невозмутимым. Цепляюсь большими пальцами за лямки на одежде.

— Нуу… хотите что-нибудь поесть? Может в кабинке?

Когда Ивэй отвечает, тон ее легкий, заторможенный, как будто контуженная. Или педагог по актерскому мастерству — вы-дерево.

— Мой ланч у меня с собой.

Она разжимает ладонь, в которой у нее лежала куча всяких капсул, по сравнению с которыми мои витамины для беременных выглядели как конфетки.

— Но мне нужна вода. У вас есть чистая вода из снежных горных источников?

Ух ты.

Кто-нибудь, позвоните Уиллу Смиту — у нас, и правда, высадились инопланетяне.

— Умм… у нас в округе как-то не очень много снега, в это время года. Но у нас сама лучшая вода из-под крана в Гринвилле.

Она качает головой. И все еще не моргает. Ни одного чертового раза.

— Я пью только воду из горных снежных источников.

Билли поднимает руку.

— А я умираю, как хочу жареные кольца лука.

Я улыбаюсь и записываю заказ.

— Конечно.

Ивэй вдыхает воздух, как белка перед грозой. А потом выглядит немного онемевшей.

— Это жир? Вы готовите на жиру?

Я делаю шаг назад. Наверно, она одна из тех ненормальных защитниц животных, радикальная вегетарианка, которую оскорбляют животные продукты — и перспектива быть облитой кетчупом меня не очень привлекает в данный момент.

— Ааа …да?

Она затыкает нос своими костлявыми пальчиками.

— Я не могу этим дышать! У меня выступит сыпь!

Она разворачивается к двери.

И ждет.

Думаю, она избегает контакта не только с женщинами.

Билли открывает ей дверь, и она выбегает сломя голову. Я смотрю на него, ошарашенно.

— Ладно, что это было?

— Это была калифорнийка. Они все такие. Думаю это от сильного солнца… и травки. По сравнению с ними Ди-Ди кажется заурядной. К тому же Ивэй — модель, так что она через чур странный экземплярчик. Она не выносит запаха жира, но дымит, как паровоз.

Вот почему я люблю жить в Нью-Йорке.

Там, где люди — нормальные.

Ну… жила, по крайней мере.

Я иду за стойку, чтобы взять коробку для луковых колец Билли. Он упирается локтями в столешню, наклоняясь вперед.

— Ну, а где доктор Манхэттэн?

Он имеет в виду Дрю. Знаете, как надменный безжалостный физик голубого цвета в комиксах Хранители?

— Его здесь нет.

Билли выглядит удивленным. Ладно, хоть так.

— Без шуток? Не думал, что он позволит исчезнуть с его поля зрения, а уж уехать в другой штат. В чем дело?

Пожимаю плечами.

— Длинная история.

— Звучит обещающе. Эй, давай потусим попозже. Наверстаем упущенное. Только отвезу Ивэй в отель подремать, а потом вернусь за тобой.

Я прищуриваю глаза.

— Подремать?

Он в защитном жесте приподнимает подбородок.

— Да. Многие люди спят по двенадцать часов днем.

Отдаю ему пакет с его луковыми кольцами.

— Знаю. Они называются вампирами, Билли.

Он смеется.

А потом с кухни выходит моя мама.

— Билли! Амелия сказала, что ты приезжаешь.

Она обнимает его, а он целует ее в щеку.

— Привет, Кэрол.

Она с неодобрением смотрит на его бороду.

— О, милый. У тебя такое красивое лицо. Не закрывай его всей… этим.

Моя мама прям такая мама, правда?

Билли защищает свои волосы на лице.

— Почему все так ненавидят бороду? Мне нравится борода.

Потом он протягивает стодолларовую купюру.

— Это за луковые кольца.

Она качает головой и отталкивает его руку.

— Ты же знаешь, твои деньги здесь мне не нравятся.

Из-за кухонной двери доносится шум битого стекла. И голос Джорджа Райнхарта.

— Кэрол!

Мама цокает языком.

— О, Боже. Джордж снова пытается помыть посуду.

Она убегает на кухню, а мы с Билли смеемся. Потом он отдает мне деньги.

— Положи это в кассу, пока твоя мама не видит, ладно?

Тяжело, когда ты достигаешь такого периода в своей жизни — как у нас — когда вы можете финансово помочь своим родителям, но они слишком уперты, чтобы принять эту помощь.

— Конечно.

Он постучал пальцами по стойке.

— Хорошо. В четыре я за тобой заеду. Будь готова. Не вздумай надеть какой-нибудь деловой костюм или что-нибудь в этом роде. Это строго джинсово-кроссовочная миссия.

Так я и планировала. Но все равно должна спросить.

— Почему? Куда мы поедем?

Он качает мне головой.

— Тебя так долго не было, девочка Кэти. Что еще нам делать? Оторвемся.

Точно. Глупая я. Конечно же.

Билли наклоняется через стойку и быстренько целует меня в щеку.

— До скорого.

Потом берет свою еду и идет к двери.

Вы когда-нибудь катались на своей машине после сдачи выпускного экзамена или в начале долгожданного выходного после работы? И дорога пустая, вы в темных очках, из колонок доносится ваша любимая музыка?

Хорошо. Тогда вы знаете, какого это.

Оторваться.

Как это объяснить? Уверена, есть много этому названий, в зависимости от того, где вы живете, но здесь, мы называем это так. Это как подниматься в гору… только… на машине. Или грузовике, или на любом другом автомобиле, только с четырьмя колесами.

Цель — взобраться на холм, на самый крутой, какой только можно найти. Ехать вертикально, как только можно, и быстро, как только можно. И чтобы не перевернуть машину. Это весело — по-глупому и опасному, как любят искатели острых ощущений.

Не волнуйтесь, что я в деликатном положении. Грузовик Билли — это внедорожник со страховочными ремнями вместо обычных ремней безопасности. Даже если автомобиль сделает сальто? Я никуда не денусь.

Сейчас мы едем в горы на полной скорости. Огайо не особо гористая местность, но есть несколько мест, где они присутствуют. К нашему счастью, Гринвиль рядом с ними.

Окна открыты, солнце светит ярко, на улице комфортные +20. Я перекрикиваю звуки стерео.

— Ну…. Опять новая машина?

Билли улыбается и ласково поглаживает по панели.

— Дааа. И эта малышка не опорочена моей кузиной.

Я закатываю глаза. Мне действительно надо проверить финансовое состояние Билли. От ветра мои волосы упали на лицо, я убираю их назад и снова кричу.

— Не будь таким парнем.

— Каким парнем?

— Парнем, у которого по машине на каждый день месяца. Трать свои деньги на более практичные вещи.

Он пожимает плечами.

— Я сказал Амелии, что куплю ей дом. Если она не расскажет Долорес, где он находится.

Билли и Долорес любят изводить друг друга.

По радио начинает играть другая песня, и Билли делает громче на всю. Он смотрит на меня. И улыбается.

Мы улыбаемся вдвоем.

Потому что когда-то это была наша песня. Не в романтичном смысле этого слова. А мы просто были подростками, бунтарями без всякой на то причины. Это был наш гимн; наш Грозовой путь.[23]

Алабама поет о том, как выбраться из маленького городка, добиться успеха, жить ради любви. Мы вместе распевали эту песню.

Это здорово. Великолепно.

Билли упирает педаль в пол, оставляя за нами облако пыли, и я вспоминаю, какого это, когда тебе шестнадцать. Когда жизнь была простой, и самой большой заботой было решить, где мы проведем ночь пятницы.

Говорят, молодежь растрачивает свою молодость — и это правда. Но это не их вина. Не важно, как часто им говорят, что нужно ценить каждый день своей жизни, они просто не могут.

Потому что им не с чем сравнивать. Лишь позже, когда уже слишком поздно — когда у нас полно счетов, по которым нужно платить, крайние сроки к которым нужно успеть — вот тогда они понимают, как приятны, невинны и ценны были те моменты.

Певец монотонно напевает о кабриолете, и поездке длиною в ночь, и о том, что надо жить своей жизнью. Первая машина Билли была кабриолет «Ти-берд». Вы видели ее в Нью-Йорке, помните? Когда он ее купил, она больше напоминала консервную банку, но он сам приводил ее в порядок по выходным и в течение многих дней, которые он пропускал в школе.

Я потеряла свою девственность на заднем сидении той машины. После выпускного. Да — я статист. В то время я думала, что это было верхом романтики, пиком совершенства.

Но, опять же, мне было не с чем сравнивать.

Билли любил ту машину. И я готова поспорить на свою степень по бизнесу, что он до сих пор хранит ее в своем гараже в Лос-Анджелесе.

Все еще напевая, я взялась двумя руками за удерживающие ремни, а Билли развернул машину на 360 градусов. Это был ужасный маневр. Вы упираете педаль в пол, резко дергаете руль и тянете ручной тормоз. Это лучший способ совершить поворот с заносом — только если в вашей машине не отвалится дно или что-нибудь такое.

С дороги поднимается пыль, а на лобовое стекло брызгает грязь. У нас всегда так было. Комфортно. Незаморочно. Ну, по крайней мере, когда мы были здесь, в Гринвиле.

Когда я пошла в колледж и бизнес-школу, мы изменились. Стали меньше походить на Бони и Клайда, а больше на Венди и Питера Пена. Но здесь, когда были только он и я, и остальной мир не существовал, мы могли снова стать теми детьми. Детьми, которые хотели одного и того же, которые мечтали об одном и том же.

Колеса завертелись, и Билли резко выехал на грунтовую ровную дорогу. А у меня такое чувство, будто мы летим. Будто я снова свободна. И ни о чем в мире не нужно волноваться.

А самое лучшее? Первый раз за практически четыре дня я не думаю о Дрю Эвансе, вообще.

Когда мы возвращаемся в мотель Билли, уже темно. Мы вваливаемся через дверь — уставшие, грязные и смеющиеся. Я падаю на диван, а Билли берет с кухонного стола бумагу.

— Где Ивэй?

Он поднимает вверх записку.

— Уехала в Лос-Анджелес. Говорит, непереработанный воздух атакует ее поры.

— Ты не выглядишь сильно расстроенным по этому поводу.

Он достает из холодильника два пива и пожимает плечами.

— Мне плевать.

Билли поднимает гитару, лежащую на кофейном столике, и начинает бренчать по струнам. Потом сует руку за подушки и достает оттуда пакетик. Швыряет его мне.

— Ты до сир пор лучше всех скручиваешь косяк на этом берегу Миссиссиппи? Или окончательно уподобилась остальным?

Я улыбаюсь и беру пакет. Свернуть хорошую сигарету требует концентрации. Возьмете слишком много табака — очень затратно, слишком мало — и все испортите.

Это расслабляющий процесс. Как вязание.

Я облизываю край бумаги и приглаживаю. Потом отдаю Билли.

Он восхищенно смотрит на сигарету.

— Ты мастер.

Зажимает сигарету в зубах и открывает свою Zippo. Но прежде чем из нее выходит пламя, я захлопываю крышку зажигалки.

— Не надо. Я тоже могу надышаться.

— И что?

Я вздыхаю. И смотрю Билли прямо в глаза.

— Я беременна.

Он выпучивает глаза, а сигарета выпадывает у него изо рта.

— Точно?

Я киваю головой.

— Точно, Билли.

Он садится прямо, уставившись на стол. И какое-то время ничего не говорит, так что я заполняю тишину.

— Дрю его не хочет. Сказал, чтобы я сделала аборт.

Произношу слова прерывисто. Тихо. Потому что до сих пор не могу поверить в то, что это правда.

Билли поворачивается ко мне и шипит.

— Что?

Я киваю. И рассказываю ему остальные отвратительные подробности моего отъезда из Нью-Йорка. К тому времени, как я заканчиваю, он уже на ногах, раздраженно мечется по комнате. И бормочет:

— Этот придурок должен мне пистолет.

— Что?

Он отмахивается от меня.

— Ничего.

Потом садится и проводит рукой по своим волосам.

— Я знал, что он говнюк — я знал, черт возьми. Хотя и не принимал его за Гарретта Баклера. В каждом городе есть два типа районов — хорошие и не очень. Гарретт Батлер был из хорошего района Гринвилля, с автоматическими распылителями воды и особняками с лепными фасадами. Он был старшеклассником у нас в школе. И с самого первого дня в школе в том году, Гарретт был сосредоточен на одном: Ди-Ди Уоррен.

Билли возненавидел его сразу. Он никогда не доверял людям с деньгами — деньгами, которые они заработали не сами. И Гарретт был не исключением. Но Долорес забила на Билли. Сказала, что Билли был смешен. Назвала его параноиком. Сказала, что хочет дать Гарретту шанс.

И дала. А еще дала ему свою девственность.

А четыре недели спустя, на трибуне за школой, Долорес сообщила Гарретту, что беременна. По всей видимости, мы, женщины Гринвилля, те еще Плодовитые Мирты.

Не плюйте в нас, а то можете нас обрюхатить.

И да, не смотря на все секс уроки, которые преподала нам Амелия, это все-таки случилось. Потому что — вот как раз то, что многие люди забывают о подростках — иногда они просто творят всякие глупости. Не потому что им не хватает знаний или источников информации, потому что они чертовски молоды, чтобы действительно понимать, что у всякого действия есть свои последствия.

Которые могут изменить всю их жизнь.

В общем, сами представляете, Долорес была в ужасе. Но как любая романтичная молодая девушка с огромными от страха глазами, она подумала, что Гарретт ее поддержит. Что они вместе пройдут через то, что им был уготовано.

Она ошибалась. Он сказал ей, чтобы она проваливала. Обвинил ее в том, что она пыталась заманить его в ловушку — сказал, что не верил, что этот ребенок был вообще его.

Такие истории, как шампунь — прополоскайте, повторите еще и еще.

Долорес была раздавлена. А Билли … Билли был охренеть, в какой ярости. Я была с ним в тот день, когда он украл белый Камаро с парковки Уолгрина. Я ехала за ним на его Ти-берде к мастерской ворованных машин, где ему за нее дали триста долларов.

Как раз достаточно, чтобы заплатить за аборт.

Мы могли бы пойти к Амелии, но Долорес слишком стыдилась. Так что мы сами поехали в больницу. И я все время держала ее за руку.

После этого Билли привез нас ко мне домой. А потом пошел искать Гарретта Баклера. Когда Билли его нашел, он сломал ему руку и повредил челюсть. И сказал ему, что если он кому-нибудь хоть слово скажет про Долорес, он вернется и сломает ему остальные четыре конечности, включая ту, что между ног.

По сей день это самый хранимый секрет в Гринвилле.

— Знаешь что? Да и хрен с ним. Ты хорошо зарабатываешь, так что уже точно не нуждаешься в его деньгах. И вся это фигня, что ребенку нужен отец? Преувеличено. У тебя был отец сколько? Пять минут… у меня и кузины вообще их не было никогда. И все у нас отлично.

Он еще раз обдумывает, что сказал.

— Ну ладно… может, не у Долорес. Но, тем не менее, у двоих из трех — не плохой результат. Мы могли бы…

Я его перебиваю.

— Думаю, я сделаю аборт, Билли.

Он замолкает. Полностью.

Абсолютно.

Но его шок и разочарование долбят громко — как огромные барабаны.

Или, может, это просто мое чувство вины.

Промните, как двадцать лет назад Сьюзен Смит утопила своих двоих детей, потому что ее парень не хотел женщину с детьми? Как и вся страна, я считала, что ее надо подвесить за пальцы и по коже царапать теркой для сыра.

Что это за женщина? Какая женщина предпочтет мужчину своей собственной крови и плоти?

Слабая женщина.

И в этом я уже признавалась, помните?

Я уже какое-то время держу это в голове — как паутина, которая собирается в углу, но вы держитесь за прошлое, просто потому что не хотите связываться с ней.

Я — деловая женщина, прежде всего. Я — аналитик.

Практик.

Если одно из моих вложений не дает результатов, на которые я рассчитывала? Я от него избавляюсь. Сокращаю потери. Простая математика — если получаются одни эмоции, значит, это не требует большого ума.

Я знаю. Знаю, что вы думаете. А как же маленький мальчик, которого ты представляла? Красивый идеальный малыш с темными волосами и улыбкой, которую ты так любишь?

Правда в том, что нет никакого мальчика. Еще нет. Прямо сейчас это всего лишь скопление делящихся клеток. Ошибка, которая стоит у меня на пути и на пути жизни, которая должна у меня быть.

Не знаю, сможем ли мы с Дрю вернуть то, что у нас было, но я знаю, что рождение ребенка, с которым он не хочет иметь ничего общего, тоже не принесет мне никакой пользы. И все станет намного легче.

Как коррекция бровей воском. Простая процедура для удобства жизни.

Вы думаете, что это делает меня холодной сучкой, не так ли?

Да… что ж… думаю, вы правы.

Голос Билли осторожный. Нерешительный. Словно не хочет спрашивать, и еще меньше хочет услышать ответ.

— Ради него? Ты собираешься сделать аборт из-за него?

Вытираю слезы со щек. Я даже не знала, что плачу.

— Я не могу сделать это сама. Одна.

Все к этому всегда и возвращается, так?

Билли хватает меня за руку.

— Эй. Посмотри на меня.

Я смотрю.

У него светятся глаза. Нежностью. И решительностью.

— Ты не одна, Кейт. И никогда не будешь одной. До тех пор пока я дышу, ты не одна.

Я прикусываю губу. И медленно качаю головой. И из-за кома в горле мой голос становится хриплым и слабым.

— Ты же знаешь, что я имею в виду, Билли.

И он знает. Билли понимает лучше, чем кто-то другой, потому что он там был. Он знает, как это было тяжело, как от этого плохо. Все те вечера, которые мы проводили вместе, ели мороженое или ходили в кино, и оставляли мою маму одну в пустом доме.

Все награждения или торжество на выпускном, когда лицо моей матери светилось от гордости, но в ее глазах была печаль. Потому что ей было не с кем это разделись.

Каждый праздник — Новый Год, День Благодарения и Пасха — когда я не могла приехать из колледжа, и плакала у Билли на руках после разговора с ней по телефону, потому что меня убивало, что она проводила дни в одиночестве.

Билли был свидетелем всего этого.

А Амелия. Он видел, как борется его тетя — финансово, эмоционально — пытаясь одна исполнять роль двоих родителей для него и Долорес. Он видел, как она встречалась с разными парнями, в поисках мистера Правильности, который так и не появился.

Их жизни были анти-жизнями. Я никогда не хотела такой жизни.

И вот я здесь.

Билли кивает.

— Да, Кэти, я знаю, что ты имеешь в виду.

Я сильно тру глаза. Расстроенная. Сердитая… на саму себя.

— Мне просто надо принять чертово решение. Надо придумать план и придерживаться его. Я просто… — Голос надрывается. — Я просто не знаю, что делать.

Билли глубоко вздыхает. А потом встает.

— Ладно. Пошло оно все! Пойдем.

Он идет за угол и ныряет в шкафчик под кухонной мойкой. Понятия не имею, что он там ищет.

— Ты о чем? Куда пойдем?

Он вылезает, держа в руках отвертку.

— Туда, где наши проблемы до нас не доберутся.

Билли въезжает на парковку. Фары освещают здоровый темный знак.

Видите?

РОЛЛЕРДРОМ.

Мы выбираемся из машины.

— Не думаю, что это хорошая идея, Билли.

— Почему, нет?

Мы подходим с торца здания. Вот вам совет, о котором я узнала в молодости: когда вы двигаетесь в темноте, или сбегаете от копов через лес? Шагайте по-журавлиному. Это убережет ваши икры и ладони рук от вселенской боли.

— Потому что мы уже взрослые. А это взлом и проникновение.

— Когда нам было по семнадцать, это тоже было взломом и проникновением.

Мы подбираемся к окну. Я едва могу разглядеть лицо Билли в лунном свете.

— Знаю. Но не думаю, что теперь Шериф Митчел даст нам быстро уйти.

Он фыркает.

— Ой, пожалуйста. Амелия сказала, что Митчел уже закис тут от скуки с тех пор, как мы уехали. Он готов убить за какую-нибудь шумиху. Дети сегодня… слишком ленивые. В их вандализме нет креативности.

Погодите. Что?

Давайте вернемся на секундочку назад.

— Что ты имеешь в виду «Амелия сказала»? С каких это пор Амелия болтает с Шерифом Митчелом?

Билли покачал головой.

— Поверь мне, ты не захочешь это знать.

Он поднимает вверх отвертку.

— Ну как? Или ты уже утратила былую хватку?

Во второй раз за вечер, я принимаю его вызов. Я выхватываю у него отвертку и подхожу к окну. И через двадцать секунд мы внутри.

О, да, моя хватка при мне.

Роллердром был нашим местом: забраться туда после закрытия, было нашим фирменным развлечением. Безделье — мать пороков. Так что — ради Бога — позаботьтесь, чтобы у ваших детей было хобби.

Через десять минут, я уже лечу по скользкому полу на роликах, что дают в прокат.

Это удивительное чувство. Как плыть по воздуху — крутиться на больших пышных облаках.

Стерео система играет великие хиты восьмидесятых. Билли прислонился к стене, покуривая травку и выдыхая дым в открытое окно.

Он делает глубокую затяжку. И выпускает белый клубок дыма, а потом говорит:

— Знаешь, ты могла бы поехать со мной в Калифорнию. Откроешь свой магазин. У меня есть друзья — парни с деньгами — они вложатся вместе с тобой. Мои друзья — твои друзья. Mecasaessucasa — и все такое.

Я останавливаюсь и думаю над его словами.

— Вообще-то это означает «Мой дом — твой дом».

Билли хмурит брови.

— О, — пожимает он плечами. — У меня всегда были проблемы с испанским. Сеньорита Гонсалес меня ненавидела.

— Это потому что ты склеил суперклеем ее шпицев.

Он хихикает, вспоминая об этом.

— О, да. Классно тогда было.

Я тоже усмехаюсь. И делаю поворот, которому позавидовал бы любой олимпиец по фигурному катанию. Песня сменяется на «Никогда не говори прощай» Бон Джови. Эта песня играла у нас на выпускном.

Поднимите руку, у кого тоже была эта песня. Уверена, что эту песню хоть раз крутили на выпускном в каждой школе Америки после 1987.

Билли выкидывает сигарету. А потом подъезжает ко мне. Протягивает руку, строя из себя Битлджуса.

— Прошу?

Я улыбаюсь и беру его руку. Кладу свои руки ему на плечи, и пока Бон Джови распевает о прокуренных комнатах и утерянных ключах, мы начинаем двигаться.

Рука Билли лежит на моей пояснице. Я поворачиваю голову и прижимаюсь щекой к его груди. Он теплый. Его фланелевая рубашка такая мягкая и пахнет марихуаной и землей… и домом. Я чувствую его подбородок на своей макушке, когда он тихонько меня спрашивает:

— Помнишь выпускной?

Я улыбаюсь.

— Да. Помнишь платье Ди-Ди?

Он смеется. Потому что Долорес была оригинальной модницей — даже тогда. Леди Гага просто отдыхает по сравнению с ней. Ее платье было белым и накрахмаленным, как и балетная юбка. По нему шла тесьма со сверкающими огоньками. Было довольно мило.

До тех пор, пока оно не загорелось.

Ее пара, Луи Дарден, потушил его из чаши, в которой был газированный Кулэйд. Остаток вечера она была вся липкая и воняла, как затухший костер.

Мы продолжаем окунаться в воспоминания.

— Помнишь последнее лето перед выпускным классом?

Грудь Билли дрожит, когда он смеется.

— Только не мое самое сокровенное.

Это был последний день школы — внутри нашей школы, в которой не было кондиционеров, стояла ужасная духота. Но директор Кливс отказался отпустить нас пораньше. Так что Билли включил пожарную тревогу.

Как раз в том коридоре, где стоял директор.

За ним последовала погоня, но ему удалось сбежать. Тогда директор позвал его по громкой связи. Билли Уоррен, пройдите в главный офис. Немедленно.

— Я знаю, что я не семи пядей во лбу, но неужели они думали, что я до такой степени идиот, что и правда, приду?

Я смеюсь Билли в рубашку.

— И в первый же день в школе на следующий год, Кливс схватил тебя за рукав «Мистер Уоррен, останетесь сегодня после уроков».

И его оставили, в качестве наказания.

Билли вздыхает.

— Хорошие времена.

Я киваю.

— Самые лучшие.

И когда слова о любимых песнях и любви, которая никогда не заканчивается, вращаются вокруг нас, я закрываю глаза. Билли прижимает меня к себе покрепче.

Видите, к чему все идет? Я нет.

— Я скучал по этому, Кэти. Скучаю по тебе.

Я не отвечаю, но мне приятно это слышать. А еще приятнее, когда вот так прижимают.

Быть желанной.

Уже долгое-долгое время я не испытываю к Билли ничего, кроме дружеской привязанности. Но это не значит, что я позабыла. Девчонку, которой была. Той, которая думала, что нет ничего милее, чем смотреть в глаза Билли Уоррена. Ничего более романтичного, чем слушать, как он поет. Ничего более веселого, чем кататься в его машине поздно ночью, после комендантского часа.

Я помню это чувство, какого это — любить его. Даже если так я его больше не люблю

Я поднимаю взгляд к лицу Билли, когда он тихонько напевает слова песни. Мне.

Оглядываясь сейчас назад, я не уверена точно, кто куда наклонился, кто сделал первое движение. Все, что я знаю, это в одну минуту мы танцуем посреди скейтинг-ринга… и в следующую — Билли меня целует.

И уже через секунду, я целую его в ответ.

Поцелуй с Билли… приятный. Знакомый. Сладкий.

Это как найти свой кукольный домик у родителей на чердаке. Вы смотрите на него и улыбаетесь. Прикасаетесь рукой к балкончику и вспоминаете, как вы проводили время в выдуманном мире. Ностальгия. Часть вашего детства.

Но эта часть осталась позади. Потому что теперь вы выросли.

Так что не важно, как дороги эти воспоминания, вы не наберете себе яблочных пирогов и сливовых пудингов и не сядете играть.

Поцелуй заканчивается, и я опускаю голову. Смотрю на рубашку Билли. Знаете такую строчку — думаю, она из песни — если вы не можете быть с тем, кого любите, любите того, кто с вами?

Очень подходит для данной ситуации.

За исключением того, что я уже люблю Билли. Слишком сильно, чтобы воспользоваться его преданностью — будет слишком использовать его, чтобы излечить свое разбитое сердце и израненное эго. Он заслуживает лучшего. Билли Уоррен не должен стать утешительным призом. И я с радостью выцарапаю глаза любой женщине, которая захочет сделать из него такого.

Однажды он сказал, что я уже не та девушка, в которую он когда-то влюбился. И как бы не тяжело это было слышать, как бы неправильно я себя от этого не чувствовала тогда, он был прав.

Я уже не та девушка.

Отрываю свой взгляд от его рубашки и перевожу на его лицо.

— Билли…

Он прижимает свой палец к моим губам, а потом нежно поглаживает их. Закрывает глаза и делает вдох. Какое-то мгновение мы стоим, не шевелясь, охваченные несколькими секундами очарования прошлого.

А потом он говорит, рассеивая все чары.

— Находиться здесь с тобой? Так хорошо. Так же замечательно, как и раньше — даже лучше. Такое чувство… будто мы прокатились на ДеЛориане. — Его рука нежно касается моего лица. — Но все в порядке, Кейт. Это было всего на минутку. И теперь мы опять вернулись в будущее. И это не значит ничего более. И ничего это не должно изменить, потому что это итак уже замечательно.

Я киваю, с облегчением. Как хорошо, что мне ничего не надо говорить, Билли и сам все знает. Что он чувствует то же самое.

— Ладно.

Он улыбается.

— Надо увезти тебя домой, пока Кэрол не спустила всех собак на твои поиски. Или еще хуже — Амелия.

Я усмехаюсь. И, держась за руки, мы уходим, оставляя роллер-скейт-ринки все эти воспоминания позади.

Через двадцать минут Билли въезжает на парковку за кафе моей матери. Мы молча сидим в его грузовике, бок о бок.

— Хочешь, чтобы я тебя проводил?

— Нет, все нормально. Я сама.

Он медленно кивает.

— Ну… между нами теперь… будет некая неловкость? Из-за двухминутного реслинга языками?

Я же говорила — у него свой подход к выбору слов.

— Нет, никаких неловкостей. Не переживай.

Ему еще нужны подтверждения.

— Ты же все еще моя девочка, Кэти?

Это он не в романтичном смысле этого слова. Он имеет в виду, что я его друг — самый лучший друг, который оказался девчонкой. Если вам вдруг интересно.

— Я всегда буду твоей девочкой, Билли.

— Отлично.

Он отворачивается и смотрит через лобовое стекло.

— Тебе, действительно, стоит подумать про Калифорнию. Было бы хорошей сменой обстановки для тебя. Расстанетесь без ссор и скандалов.

Он прав, в какой-то степени. Калифорния могла бы стать для меня чистым листом. Никаких воспоминаний. Никаких болезненных расставаний. Никаких неловких разговоров. И с моим резюме, не думаю, что у меня будут проблемы найти новую работу.

И все же… у меня в Нью-Йорке знакомые. Корни. И я не уверена, что хочу разрывать все эти связи. Так что, как и в остальных аспектах моей жизни, я понятия не имею, что делать.

Звучит, как заезженная пластинка, да? Простите.

Кладу руку на коробку передач.

— Я подумаю об этом.

А он кладет свою руку поверх моей.

— Ты все решишь, Кейт, я знаю, ты сможешь. И все наладится. Ты не всегда будешь так страдать. Говорю по собственному опыту.

Я с благодарностью улыбаюсь.

— Спасибо, Билли. За все.

Потом я выбираюсь из грузовика, а он уезжает.

После того, как даю маме знать, что я вернулась, я иду к себе в комнату. Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной. Уставшая.

Чертовски длинный день.

Мама убралась в комнате. Не то чтобы, здесь был бардак, но все равно заметно. Подушки взбиты немного сильнее, а мой мобильный аккуратно лежит на прикроватной тумбочке. Несмотря на мой нервный срыв, он все еще работает. Пристально смотрю на цифры. Они горят. Зовут меня. Дразнят меня.

Все так просто. Всего лишь десять цифр и я могла бы услышать его голос. Прошла целая вечность с тех пор, как я слышала его голос. У меня немного дрожат руки. Как у наркомана, которому нужна доза — только попробовать.

Думаете, он поднимет трубку?

А если поднимет, думаете, он будет один?

И эта мысль убивает всякое желание. Ни за что не буду звонить.

Хотя… обычно я не прослушиваю свою голосовую почту. Обычно я смотрю пропущенные вызовы. Чищу голосовую почту еще реже.

Прокручиваю экран вниз, к нужной мне дате.

И включаю.

«Привет, малыш. Игра в гольф уже закончилась. Собирался заехать и купить чего-нибудь выпить. Ты хочешь Дом или Филиппонна? А знаешь что? Черт с этим, шампанским. Ты намного вкуснее, чем они вместе взятые. Буду дома через пять минут».

Я закрываю глаза и позволяю его словам поглотить меня. У Дрю удивительный голос. Спокойный и мягкий. Но, в тоже время, дьявольски соблазнительный. Он бы с успехом мог работать на радио.

Нажимаю другую кнопку.

В этот раз у него дразнящий тон.

«Кейт, ты опаздываешь. Скажи Долорес, пусть отваливает. У тебя есть бойфренд, который сидит в большой, полной пены джакузи, совсем один. Давай домой, милая. Я тебя уже заждался.

Если бы только это было правдой сегодня.

Есть еще, некоторые быстрые, и по делу, некоторые — по правде сказать, грязные. И я слушаю все до единого. Он нигде не говорит «Я тебя люблю», но этого и не нужно. Я слышу это в каждом его слове. Каждый раз, когда он произносит мое имя.

И я не могу понять, как все это могло случиться? Как мы до этого дошли? И сможем ли когда-нибудь вернуть все назад? Я не плачу. Больше не осталось слез. Сворачиваюсь в клубочек посреди кровати. И голос Дрю меня убаюкивает.

На следующий день, мы сидим с Билли в комнате, в задней части кафе и едим жареную картошку из одной тарелки. Он работает над новой песней, а соображает он лучше на ходу.

Видите его? Ходит с одного угла в другой, бормочет, напевает что-то и время от времени бренчит на гитаре, что висит у него на шее.

Я сижу за столом. Пытаюсь найти выход из той безнадежности, во что превратилась моя жизнь.

Когда Билли идет к двери, что ведет в зал кафе, что-то привлекает его внимание в круглом окошке. Он пятится назад.

— Вот, дерьмо.

Я поднимаю глаза.

— Что? Что не так?

Потом с шумом раскрывается дверь. Так сильно, что ударяется о стену и остается на месте — боится двинутся хоть на миллиметр. Потому что там, в дверном проходе, стоит моя лучшая подруга, своей собственной раздраженной персоной.

Долорес Уоррен.

Точно, дерьмо.

На ней кожаные сапоги до колен, черные штаны в обтяжку, черный топ, и коротенькая черно-белая меховая куртка. На ее плечах висела куча пакетов с надписью Луи Витон, которые сочетались с большой сумкой на колесиках, что она тащила за собой.

Ее янтарные глаза сверкали от злости, словно только что ограненный топаз.

— Кто-нибудь скажет мне, почему я узнаю от своей матери, что в Гринвилле встреча Трех Мушкетеров, на которую меня не пригласили?

Она проходит вперед. Билли встает за моим стулом, прикрываясь мной, как живым щитом.

— А еще лучше, может, кто-нибудь мне объяснит, почему моя лучшая подруга сбежала из Нью-Йорка так, будто за ней черти гнались, оставляя за собой поток неприятностей, по сравнению с которыми Сэнди[24] просто хренов ливень. И я понятия не имею почему?!

Она делает еще шаг вперед и бросает свои пакеты на пол. Потом поворачивает голову направо — в сторону дерзкой блондинистой девчонки, которая стоит возле шкафчика.

Это Кимберли. Она работает здесь официанткой. Работает после школы. Кажется милой.

А в данный момент — напуганной.

— Эй, Красотка, может, займешься делом и принесешь мне диетическую колу? Льда не пожалей.

Кимберли вылетает из комнаты.

Везет ей.

Долорес тыкает в меня пальцем и начинает кричать, как Джек Николсон в Несколько Хороших Парней.

— Ну?! Ты не можешь оставлять меня в неведении, Кейт.

Голос мой смиренный. Сожалеющий. Если когда-нибудь вы подвергнетесь атаке злой волчицы, упадите и превратитесь мертвым. Так будет проще.

— Я не хотела портить твой отпуск.

Долорес фыркает.

— Если бы только Королева Суу-чка Александра была такой рассудительной. Она раз двадцать позвонила мне в отель, изводя меня тем, что нам срочно надо вернуться домой, чтобы проследить, как бы Дрю не покончил собой.

Я закатываю глаза.

— Она преувеличивает.

— Я тоже так думала. Пока сама не увидела этого Темного Принца. Так себе.

Я заглатываю новость, как птенец червя, жадно желая еще.

— Ты видела Дрю? Что он сказал? Он спрашивал обо мне?

— По правде сказать, он мало что мог сказать связно в тот момент. По большей части просто мычал, как идиот. Его тащил Джек. Вообще то, этот кретин напивался в барах, в компании с Джеком. Что само по себе пугает, учитывая, что Джека готовили к награде Распутник Года.

Дрю ходил по барам. Вместе с Джеком О’Шеем. Вы помните, когда в последний раз Дрю ходил с Джеком, не так ли? Девочка-такси?

Значит вот какого это — когда тебя ударяют в сердце ножом.

Голос Билли с сарказмом и отвлекает ее гнев от меня.

— Эй, Долорес, я тоже рад тебя видеть. У меня все отлично, спасибо, что спросила. Альбом? Просто замечательно — тройной платинум. Калифорния? Сказочно, лучше и быть не может. Опять же… — он складывает ладони вокруг рта, словно рупор — …спасибо, что спросила.

Долорес выпучивает на него глаза, оглядывая его с ног до головы. Явно не радуясь тому, что видит.

— Есть такая штука, бритва называется. Тебе такую надо. Даже если древние люди это поняли, то у тебя тоже есть шанс. О, и Перл Джем звонили. Просят назад свою фланелевую рубашку.

Брови Билли взметнулись вверх.

— Ты критикуешь мой вид? Неужели, Жестокушка? Сколько щенков надо загубить, чтобы ты могла носить это пальтишко?

— Заткнись, или накормлю тебя дерьмом.

— Опять готовишь? Я думал, когда ты пыталась в последний раз, департамент здравоохранения запретил тебе это до конца жизни.

Долорес раскрывает рот, чтобы ответить, но ничего не говорит. Ее накрашенные блеском губы медленно растягиваются в улыбке.

— Я скучала по тебе, болван.

Билли подмигивает.

— Так же, как и я, сис.

Он садится на стул рядом со мной, а Долорес падает на другой.

— Ну, давай, подруга. Выкладывай.

Я делаю глубокий вдох.

— Я беременна.

Сначала, Долорес не произносит ни звука. Потом крестится.

— Антихрист еще и плодится? Какого хрена, надо искупать тебя в святой воде или что-то в этом роде. А четыре всадника апокалипсиса уже прибыли?

Возвращается Кимберли с большим стаканом содовой. Она ставит его перед Долорес и спешит удалиться.

Долорес делает большой глоток.

— Значит, ты неожиданно залетела — поздравляю. Случается с лучшими из нас. В чем проблема?

Я пристально смотрю на стол.

— Дрю не хочет ребенка.

Как вы уже знаете, моя подруга не фанатка Дрю. Когда дело касается его, она всегда предполагает худшее. Всегда. Так что я жду, что она начнет злиться на него от моего имени. Жду, что она вспылит и начнет выдавать громадную тираду о мужчинах-проститутках и кобелях и венерических болезнях. Жду, что она пустится по второму кругу с оскорблениями.

Но ничего этого она не делает.

Вместо этого — она смеется.

— Ты о чем? Конечно, он хочет ребенка. Дрю Эванс не хочет, что бы вокруг него бегал мини-Дрю? Это как сказать, что Мэтью не хочет минета, когда мы стоим в пробке. Просто смешно.

Не стоит говорить, что я удивлена.

— Почему ты так думаешь?

Она пожимает плечами.

— Из разговора, который у нас с ним как-то был. Плюс, он и Маккензи, они же, как Мастер Бластер из Безумного Макса: Под куполом грома. Скажи мне точно, что он тебе сказал. Иногда парни несут всякую чушь, и тебе надо пробраться через всякую хрень, прежде чем понять, что они имеют в виду.

— О, он был предельно ясен. Его точные слова «покончи с этим». И, конечно, стриптизерша, с которой он обжимался в тот момент, придала еще больше убедительности его словам, — говорю я огорченно.

Долорес тычет в меня пальцем, теперь она выглядит раздраженной.

— А вот в это, я верю. Хренов идиот. — Она поднимает руки вверх. — Но это ничего. Не паникуй. Я обо всем позабочусь. У нас есть новое горючее в лаборатории, которое мы собираемся тестировать на животных. Он даже не узнает, что его поразит — я могу подсунуть его в вентиляцию.

Она поворачивается к Билли.

— Ты отвечаешь за садовый шланг и клейкую ленту.

Потом смотрит на меня.

— Мне понадобятся твои ключи и код охраны.

Я качаю головой.

— Долорес, ты не можешь смертельно отравить Дрю.

— Может, я его и не убью. Я бы сказала, что шансы на выживание пятьдесят на пятьдесят.

— Долорес…

— Ну ладно, тридцать на семьдесят. Но все равно, это дает нам правдоподобное отрицание.

В комнату входят мама и Джордж, прерывая дьявольский план. Мама крепко обнимает Ди-Ди.

— Привет, милая! Так приятно тебя видеть. Ты голодна?

— Умираю от голода. — Она смотрит на Джорджа. — Привет, Джордж, ну как оно?

Думаю, Джордж Райнхарт немного побаивается Долорес.

Может, даже не немного.

Он поправляет свои очки.

— Оно… нормально… спасибо.

Мама продолжает ворковать.

— Только посмотрите на вас троих. Здесь, снова все вместе, как в старые времена.

Долорес улыбается.

— Пугает, правда?

Мама берет Джорджа за руку.

— Мы пойдем, приготовим вам что-нибудь на обед.

Они уходят, а Долорес потирает руки, как ненормальный ученый, коим она и является.

— Ну, вернемся к газовой камере…

Я ее перебиваю.

— Долорес, не думаю, что пойду на это.

Все признаки юмора исчезают с ее лица. Она думает. Выглядит задумчивой, но не осуждающей. Когда она говорит, ее голос серьезен. Но добр.

— Я поддерживаю тебя на сто пятьдесят процентов, Кейт, ты же знаешь это. Но я знаю тебя, поэтому скажу: Если ты решишь это сделать? Будь уверена, что делаешь это для себя, потому что это то, чего хочешь ты. Но если ты делаешь это, потому что думаешь, что этого хочет Дрю, или потому что это какая-то извращенная попытка все с ним наладить? Не надо. Кончится все тем, что ты возненавидишь себя за это, и прогонишь его.

Вы не можете врать своим лучшим друзьям. И иногда это палка о двух концах — потому что это означает, что они не позволят вам врать самим себе.

— Я еще ничего точно не решила. Пока что.

У Долорес в сумке зазвонил телефон, и по комнате разносится звук Sexy Bitch Эйкона. Пока она рыскает в своей сумке, спрашивает Билли.

— Можешь унести мои сумки наверх в комнату Кейт? Я переночую сегодня здесь.

— Я что похож на чертового носильщика?

Долорес замирает.

— Нет, ты похож на бомжа. Но у меня нет тут лобового стекла, чтобы ты на него поплевал. Поэтому будь хорошим бродяжкой, и утащи мои вещи наверх, и может быть, я кину в тебя доллар.

Улыбаясь Билли идет делать то, что она просила. Но все равно ворчит.

— Без тебя здесь было намного веселее.

Долорес смотрит на свой телефон.

— Ухх, это Мэтью. Клянусь, этот парень не может сходить в туалет, чтобы мне не позвонить и не сказать какого цвета дерьмо.

Она выходит через заднюю дверь, чтобы поговорить снаружи.

А Билли смотрит на меня.

— Ладно, я парень, и даже я считаю, что это мерзко.

Не могу с ним не согласиться.

Через несколько минут возвращается Долорес. Она все еще говорит по телефону, но уже кипит и готова взорваться, как хлопушка.

— Из всего грубого и дерьмого, что можно было бы сказать… к тому времени, как я разделаюсь с тобой, они обретут свою девственность по новой, приятель!

Она жмет на кнопку отключения на своем мобильном немного сильнее, чем требуется.

— Проблемы?

— Да. Проблема в том, что люди являются тем, что у них между ног, что объясняет, почему муж ведет себя как большой, жирный, необрезанный хрен!

Я закрываю свои уши.

— СМИ Долорес! С.М.И.[25]— Просто есть вещи, которые вы не очень-то хотите знать о мужьях своих подруг. — Что случилось?

Она фыркает и садится рядом со мной.

— Видимо, после того, как утром я уехала в аэропорт, Мэтью поехал проверить Дрю. Квартира была заперта, как Форт-Нокс,[26] но у Мэтью были запасные ключи. Так что он входит и видит твоего ненормального бывшего, валяющегося пьяным на полу в ванне. До этого он решил, что он «Левый Глаз» Лопес,[27] и развел костер прямо в ванне.

— Что?!

— Вот так. Мэтью сказал, что если бы не он, все бы взлетело на воздух.

Не веря своим ушам, я качаю головой.

— И что он жег?

Долорес пожимает плечами.

— Мэтью не сказал.

Да, но готова поспорить, это были не вещи Дрю.

Засранец.

Долорес продолжает.

— Так что Мэтью придумал жалкое оправдание, чтобы отрезвить парня. Сначала Дрю не хотел разговаривать, но Мэтью не отставал. И постепенно, из него полилось, как из рога изобилия.

У меня сжался желудок.

— Он… он… сказал Мэтью про ребенка?

Долорес кивает.

— Мэтью сказал, что Дрю рассказал ему все, что произошло у вас двоих.

Ладно. Это хорошо. Если Дрю расскажет своей семье, что я беременна, может тогда он передумает. Может, ему просто нужно время, чтобы привыкнуть к мысли. И с Мэтью можно отлично поговорит в этой ситуации. Не так хорош, как Стив или Александра, но все же — он вполне уравновешен. По крайней мере, по сравнению с Дрю.

— Что сказал Мэтью?

Долорес стискивает зубы.

— Он сказал, что не может поверить, что ты могла так поступить с Дрю.

— Что?

В конце концов, я знала, что Команда Нью-Йорка примет сторону Дрю — я же говорила. Но я думала… может быть… они защитят меня. Или, по крайней мере, будут злиться на его методы.

Долорес накрывает мои руки своими.

— Не принимай близко то, что сказал Мэтью. Это естественно, что он прикрывает Дрю, это как я помогла бы тебе закопать труп, даже если это была бы моя дорогая мамочка.

— Долорес, это ненормально.

— О, правда? Это не ты вошла в дом и услышала, как твоя мать совокупляется с Шерифом Митчелом!

У меня отвисает челюсть.

А Долорес с отвращением продолжает.

— И они были громкими. Как в кинотеатре IMAX, где звук вокруг нас. Я даже перепугалась.

Давайте сделаем здесь паузу.

Вы никогда не встречали доброго шерифа, так что я объясню. Когда мы росли, Шериф Бен Митчел постоянно нас раздражал, как камушки в туфлях, заноза в заднице. Ему было больше нечем заняться, как бегать за нами по округе — разгоняя наши посиделки с пивом, обыскивая машину Билли в поисках травки.

Он вечно думал, что мы что-то замышляли… и… ну… он был прав.

Но это к делу не относится.

Хоть Шериф Митчел был примерно одного возраста с нашими родителями, нам он всегда казался гораздо старше — как тот сварливый сосед с тросточкой, который никогда не разрешал забрать вам свой мяч, когда он случайно попадал к нему во двор. Митчел никогда не был женат, и насколько мы знали, ни с кем не встречался, поэтому мы всегда считали, что морщинистое лицо и вечно недовольное настроение было от того, что он не мог ни с кем переспать.

Амелия Уоррен полная противоположность Митчелу во всем. Она свободна по духу. Она является полноценным членом Силы Исцеления Кристального Клуба. Дитя цветов в современном мире.

Сама мысль о том, что они сошлись, одинаково ужасна и нелепа.

Я пожимаю плечами.

— Ты — права. Вот это ненормально.

И тут самая бомба.

— Амелия и Старик Митчел развлекались… на кухонном столе.

Билли корчится. И ноет.

— О, черт… я ел за этим столом сегодня утром.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты об этом знал?

— Подозревал. Но я надеялся, что ошибался.

Долорес соглашается.

— Мы все надеялись. Не знаю, что хуже — услышать, как твоя мать стонет в экстазе, или слышать, как он умоляет о большем, и увидеть своими глазами, что она с ним вытворяла.

Я закрываю рукой рот.

И смеюсь.

Мы все смеемся. Сначала потихоньку, а потом громче и громче, что уже стучим по столу, сгибаемся пополам от смеха, а из глаз бегут слезы.

— О… мой… Бог!

И хотя Долорес продолжала смеяться, она настаивала:

— Это не смешно! Я думаю, это нанесет урон моим девчачьим частям тела. Каждый раз, когда я думаю об этом, моя вагина сжимается, как моллюск, который старается оставаться закрытым.

Мы стали смеяться еще громче. И это у меня первый настоящий смех с тех пор, как все началось. У меня болят щеки, а бока ноют — и это так здорово.

Знаете, иногда я пытаюсь представить, как бы выглядела моя жизнь, если бы у меня не было Ди-Ди. И потом я бросаю это дело.

Потому что я, действительно, не могу этого представить.

После того, как Долорес устроилась в моей комнате, Билли звонит своему менеджеру. Он планировал сделать здесь шоу в маленьком баре под названием Sam’s Place, где он обычно играл, когда учился в школе. Он хотел почтить место, откуда он родом — отдать должное местным, как всегда делает Брюс Спрингстин в Stone Pony.

Сейчас мы все как раз в Sam’s Place.

Здесь полно народа — яблоку негде упасть. Мы с Долорес в первых рядах, стукаемся руками друг о друга, когда танцуем и поем. Билли на сцене, у него несколько песен. Выглядит он фантастично. Темные джинсы, белоснежная рубашка, и гладковыбритый подборок.

Он знает, как работать с толпой — когда зажечь их гитарным риффингом и успокоить мягкой балладой.

Никогда еще я им так не гордилась.

Песня заканчивается, и кто-то позади нас выкрикивает, что они его любят. Билли смотрит вниз и смеется, немного застенчиво. Потом подносит ко рту микрофон.

— Я тоже вас люблю, ребята. Следующая песня — новая. Я еще не показывал ее начальству, но хотел сыграть ее для вас сегодня вечером. Она посвящается одному человеку… кто поверил в меня… даже, когда на то не было причин. И я хочу, чтобы она знала, она всегда будет в моем сердце, и она никогда не будет одинокой.

В толпе его глаза находят мои. Он подмигивает мне. Я киваю, сообщение принято. Потом он начинает петь.

Вы когда-нибудь облизывали пол в мужской раздевалке на стадионе Янки? И я нет. Но сейчас, я просто знаю, какого это на вкус.

Угу — мы умираем от похмелья. Это кошмар. Забудьте про дроны.[30] Если бы на армию можно было бы нагнать такое чувство? Тогда бы был мир во всем мире.

Сейчас я в офисе гинеколога своей матери. Билли и Долорес пошли со мной в качестве моральной поддержки. Видите нас? В ряд сидим на стульях, как три нарушителя, ожидающих у кабинета начальника. Долорес в темных очках, не смотря на то, что мы в помещении, читает какой-то буклет о новой женской Виагре. Билли спит, с открытым ртом, голову отклонил назад на стенку за нашей спиной. Моя мама тоже здесь, листает журнал, не прочитав ни одного слова.

А я просто сижу, изо всех сил стараюсь не смотреть на фотографии новорожденных, что висят на стенах.

Билли издает хрюкающий звук, И Долорес пихает его локтем под ребра. Он просыпается, бормоча:

— Манки бол банана блитц![31]

Мы все смотрим на него вопросительно.

До него доходит, где он находится.

— Простите. Кошмар приснился. — Потом снова откидывает голову назад на стену, закрывает глаза. — Чувствую себя вонючим дерьмом. — Долорес и я одновременно киваем. А Билли торжественно клянется. — Все, больше не пью. Буду законопослушным.

Его кузина фыркает.

— Где-то я уже это слышала.

— В этот раз точно. Больше никакого алкоголя. С этого момента только травка.

Да. В этом есть смысл.

Раз уж мы все равно ждем, давайте поговорим о самом сокровенном испытании для женщин: гинекологический осмотр. Странный донельзя.

Видите ли, всю нашу жизнь в раннем возрасте нам, девочкам, говорят оставаться девственницами. Держать ноги скрещенными, колени вместе. А потом, нам исполняется восемнадцать. И нам надо пойти к врачу, который, согласно статистике, мужчина среднего возраста. Нам надо раздеться догола — полностью. И разрешить ему нас пощупать. Залезть в нас пальцами. Абсолютному чертовому незнакомцу.

О, а потом самая лучшая часть: беседа. Угу, он разговаривает с вами во время осмотра. Как дела в школе? Сегодня дождливо, правда? У мамы все нормально? Все ради того, чтобы отвлечь вас от того факта, что его запястье глубоко в вашей вагине.

Скажете нелепо?

И вот только не надо мне сейчас жаловаться, мужчины, на ужасы ваших осмотров простаты. Не сравнивайте. Один маленький пальчик в задницу может оказаться даже приятным. Вам хотя бы не нужно задирать ноги на хитроумное изобретение, которое изначально служило, как устройство для пыток в средневековье. Здесь женщины явно оказались крайними.

Медсестра в голубой форме называет мое имя. Мама и я поднимаемся и идем в первый кабинет слева.

Я снимаю одежду и надеваю розовую клеенчатую рубашку, которая распахивается спереди.

Это чтобы лучше тебя видеть, Красная Шапочка.

Я сажусь на кушетку, подо мной шуршит бумажная простынь. Мама стоит сбоку, ободряюще гладя по руке. Подходит врач.

Посмотрите. Белая бородка. Пухлые щечки. Круглые очки. Ему бы еще красную шляпу, и мог бы точно сидеть на той последней движущейся платформе на параде в честь Дня Благодарения, что устраивает универмаг Macy’s.

К моему влагалищу полезет Санта Клаус? Вы шутите?

Рождество уже никогда не будет, как прежде.

— Привет, Кэтрин. Я — Доктор Уизерспун. Терапевт Вашей мамы, Джоан Борделло, сейчас в отпуске…

Ну, конечно, она в отпуске.

— …и я ее замещаю. — Он смотрит на бумаги, что у него в руках. — Судя по дате Вашего последнего менструального цикла, у вас шесть недель?

Я киваю.

— И у вас было некоторое кровотечение и тянущие боли?

— Совершенно верно.

— Можете мне описать кровяные выделения, пожалуйста? Цвет? Были ли сгустки?

У меня хриплый голос.

— Началось все с буровато-розовых. Как в первый день месячных. По дороге в больницу кровь пошла сильнее… ярко-красная… а потом… снова стала коричневой. Я не… не думаю, что были сгустки.

Он кивает головой, а глаза у него добрые.

— Я читал выписку врача из скорой, но хотел бы посмотреть еще сам. Вы не против, Кэтрин?

Я выдавливаю улыбку.

— Хорошо. И можете называть меня Кейт, все так делают.

— Ладно, Кейт. Когда будешь готова, подвинься к краю кушетки и положи ноги на держатели, пожалуйста.

Пока я следую его указаниям, он подкатывает тележку с монитором и клавиатурой. А потом поднимает длинную пластиковую белую палочку, которая похожа… ну… похожа на фаллоимитатор.

Для слона.

Я отрываю от кушетки голову.

— Ааа… а это что?

— Это вагинальный ультразвук. Выглядит страшновато. Я знаю…

Ну уж нет, Санта…

— …но больно не будет.

А потом он достает пакетик из фольги, разрывает его и накручивает огромный презерватив на слоновый хрен.

Без шуток. Нарочно не придумаешь.

— Просто постарайся расслабиться, Кейт.

Конечно. Какие проблемы. Просто представлю, что я в спа. Делаю массаж яичников.

Он осторожно вводит жезл. А я морщусь. В кабинете стоит тишина, пока он туда-сюда водит своим инструментом. Он не врал, это не больно. Просто… смущающе.

— Тянущая боль до сих пор присутствует?

Я пялюсь в потолок, специально, чтобы не смотреть на маленький экран.

— Нет. После прошлой ночи, нет.

Я уверена, что алкоголь и травка заблокировали все болевые точки в моем теле.

Я слышу постукивания по клавишам, а потом жезл вынули.

— Теперь ты можешь сесть, Кейт.

Я сажусь.

— Видишь вот это мерцание, вот здесь?

Мой взгляд задерживается на экране, прямо куда он показывает.

— Да.

— Это сердцебиение твоего ребенка.

Из легких выходит воздух. И я в ужасе.

— То есть, вы хотите сказать… он все еще… жив?

— Верно.

Я сцепляю руки вместе и чувствую, как подступают слезы, готовые хлынуть, как из прохудившейся плотины.

— Когда он… Сколько осталось до того, как… случится выкидыш?

Он накрывает мои сцепленные руки одной своей.

— Судя по моему осмотру, уровню твоих гормонов, и тому, что ты мне рассказала, я не вижу причин выкидыша.

Я резко вздергиваю голову.

— Погодите… что? Но пошлым вечером врач сказал…

— Иногда бывает сложно на таком маленьком сроке различить сердцебиение эмбриона обычным ультразвуком. Что касается кровотечения, в первом семестре это вполне обычное дело. Сейчас, однако, раскрытия матки нет, анализ крови без особенностей, сердцебиение плода в норме. Все эти факторы указывают на обычное течение беременности, которая продлится на весь срок.

Мама обнимает меня за плечи, с облегчением и волнением. Но мне нужно больше.

— Значит, Вы говорите… я его сохраню? У меня будет этот ребенок?

Доктор Уизерспун усмехается.

Звук радости.

— Да, Кейт. Этого ребенка ты должна сохранить. Предварительная дата родов — двадцатое октября. Поздравляю.

Я закрываю рукой рот, а из глаз текут слезы. Я улыбаюсь так широко, что сводит скулы. И обнимаю свою маму в ответ.

— Мам…

Она смеется.

— Знаю, милая. Я так счастлива за тебя, я так сильно тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю.

Вот как все это должно было быть изначально. Без страха. Без сомнений. Только радость. Эйфория.

Это самый прекрасный момент в моей жизни.

Я одеваюсь быстрее, чем жена, которую подловили на измене, и выбегаю в комнату ожидания. Долорес и Билли смотрят на меня удивленно во все глаза.

— Я все еще беременна! Нет у меня выкидыша!

Они встают.

— Вот черт!

— Я так и знала, что Доктор Хрен ни черта не шарит!

Начинаются улыбки и объятия, а потом моя лучшая подруга меня спрашивает:

— Я, так понимаю, ты определилась? Ты его сохраняешь?

Опускаю руки на живот, уже представляю, как он будет расти.

— До тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать и не пойдет в колледж. И даже тогда. Я могла бы заставить его остаться дома, а в колледж просто ездить.

Она кивает, в знак одобрения.

Билли падает передо мной на колени.

— Эй, ты там. Я — дядюшка Билли. — Потом поднимает свой взгляд на меня, обеспокоенно. — Я же могу быть Дядюшкой Билли, верно? Ты же позволишь стать мне Дядюшкой Билли. Единственное что мне остается, так это Долорес — и кто знает, какого фрика она из себя выдавит.

Долорес отвешивает ему подзатыльник.

А я смеюсь.

— Да. Ты можешь стать Дядюшкой Билли.

— Мило, — он снова обращается к моему животу. — Эй, малыш. Ни о чем не беспокойся — я поведаю тебе, все что нужно знать. Повторяй за мной: Страт-о-кастер.[32]

Долорес качает головой.

— Он тебя не понимает, придурок. Он размером с головастика.

— После прошлой ночи, это, возможно, пьяный головастик. Но это классно, правда? Это сделает его выносливым — добавит волос на его груди?

Долорес улыбается.

— А если это девочка?

Билли пожимает плечами.

— Некоторым парням нравятся девчонки с волосатой грудью. Ты бы удивилась.

Я отворачиваюсь от перепалки этих Твидлдам и Твидлди[33] и направляюсь по коридору к Доктору Уизерспуну. Говорю, чуть запинаясь. Виновато.

— Извините? Простите, что беспокою… но… прошлой ночью… я была расстроена и я… пила и курила сигареты. — Говорю потише. — И марихуану. Много.

Перед глазами проносятся картинки Специальных Выпусков Новостей:

Алкогольный Синдром у Зародыша.

Крайне недоношенный ребенок.

Низкий вес новорожденного.

Он кладет свою руку мне на плечо, пытаясь меня приободрить.

— Ты не первая женщина, которая вела… не очень здоровый образ прежде, чем узнать о своей беременности, Кейт. Малыши в утробе крепче, чем ты думаешь. У них есть способность преодолевать моментальное воздействие наркотикам и алкоголю. Так что если с этого момента ты от этого воздержишься, длительного воздействия быть не должно.

Я бросаюсь ему на шею, практически сбивая его с ног.

— Спасибо! Спасибо Вам, Доктор Санта — это лучший подарок на Рождество!

Я бегом возвращаюсь к Долорес и Билли.

— Он сказал, что все в порядке!

Мы начинаем подпрыгивать, в кружке, как трое детей на игровой площадке, играющие в «круг, кольцо и роза».[34]

И все почти идеально. Почти. Потому что кое-чего не хватает.

Кое-кого.

Еще одного человека на Земле, который должен бы быть счастлив в этот момент. Он должен бы быть здесь. Он должен бы поднять меня на руки, и закружить, и целовать меня до потери сознания. А потом он должен бы сказать мне, что, конечно, с ребенком все будет в порядке, потому что его невероятная супер-сперма неразрушима.

Можете себе представить это?

Но его здесь нет. Вот так вот просто. Я бы хотела вам сказать, что мне от этого не больно — что я не скучаю по нему — что мне на самом деле уже все равно. Но это было бы ложью. Я люблю Дрю. Не могу себе представить, что я его когда-то не буду любить. И мне хочется поделиться с ним этим, больше всего на свете.

Но мы не всегда получаем то, что хотим, иногда нам стоит просто быть благодарными за то, что мы имеем. И я благодарна. Счастлива. Потому что у меня будет этот ребенок, и я буду заботиться о нем. И я не должна это делать в одиночку. От мамы и Джорджа, Долорес и Билли помощи будет, хоть отбавляй. Его будут любить за десятерых малышей.

Сорок восемь часов назад я и не подозревала, на что я способна, насколько стальные клапаны у меня в венах. А теперь знаю. И думаю в этом и мораль всей истории.

Вы должны упасть, ободрать ладони и колени, прежде чем поймете, что способны снова подняться.

Так что не волнуйтесь за меня. Все у меня будет хорошо. Со временем, все будет отлично. У нас все будет отлично.

Мы въезжаем на парковку, что за кафе, и с заднего сидения машины торопится выбраться мама. Она оставила Джорджа одного управлять кораблем, и теперь ей не терпится убедиться, что он в одиночку его не потопил.

Когда Долорес и Билли выбираются не так спешно, Долорес спрашивает:

— Ну и каков план?

Я глубоко вздыхаю и жмурюсь, глядя на небо. Такое чувство, словно это новый поворот. Чистый лист. Новое начало. Опять клише, я знаю.

Но все же — настолько правдиво.

— Думаю, побуду здесь еще пару дней. Что бы… подзарядиться. А потом вернусь в Нью-Йорк. И у нас с Дрю будет долгий разговор. Мне надо ему сказать кое-что, и он меня выслушает — хочет он этого, или нет.

Она хлопает меня по плечу.

— Моя девочка. Устрой взбучку этому придурку.

Я улыбаюсь. Билли открывает нам дверь, но я не захожу внутрь кафе за Ди-Ди. Он спрашивает:

— Ты идешь, Кэти?

— Я прокачусь. Освежу голову, понимаешь? Скажешь маме за меня?

Он кивает.

— Конечно. Не торопись. Мы будем здесь, когда ты вернешься.

Дверь закрывается, а я направляюсь к машине.

Ну вот. Теперь вы все знаете. Вот моя история. Чудовищно, а?

Когда я была маленькой, на эту площадку меня приводил отец поиграть. Даже тогда, когда ее только построили, здесь было мало народу. Не знаю, почему город выбрал это место для ее строительства; это необычное место для детского парка. Здесь нет поблизости жилых домов или комплексов. И его не видно с главной дороги, и он за пределами проходной дорожки.

Время не пощадило металлические качели и горки. Они ржавеют и выцветают. Хотя… здесь все еще красиво — в манере индустриального современного искусства. Здесь пустынно. Умиротворенно.

И мне именно это нужно. Чтобы подумать о том, что будет дальше, что ждет меня впереди? Не буду лгать — мне страшно. Такое чувство… как переезд в новый дом. Волнительно, но заставляет нервничать. Потому что вы не знаете, где ближайшая автозаправка, или номер местной пожарной службы. Предстоит столько много узнать.

Где-то я читала, что дети все слышат, что происходит во внешнем мире, пока они в утробе. Что они рождаются, зная какой голос у их мамы. Мне это нравится.

Я смотрю на свой живот.

— Эй, Головастик. Прости за все, что недавно произошло. Обычно моя жизнь не такая драматичная. Хотя, Дрю, наверно, бы со мной не согласился. Он склонен считать, что я королева драмы.

Дрю. Это будет трудно. Наверно стоит начать сейчас — основной фактор успеха — практика.

— Да… твой папа. Папа у тебя, как… падающая звезда. Когда он рядом, все остальные огоньки на небе… просто меркнут. Потому что он такой яркий, что глаз оторвать невозможно. По крайней мере, я никогда не могла.

Я прикусываю губу. И смотрю, как над головой парит сокол.

А потом продолжаю.

— Мы любили друг друга. И не важно, что произошло, или что еще произойдет, для меня важно, чтобы ты знал, что у нас была любовь. Твой папа заставлял меня чувствовать так, будто я была для него всем. Единственной. И я всегда буду ему за это благодарна. Надеюсь, однажды, ты с ним познакомишься. Потому что он на самом деле… хороший парень. — Я тихонько смеюсь. — Когда не занят тем, чтобы быть занозой в заднице.

Когда я заканчиваю говорить, в воздухе все затихает и несколько минут царит тишина. Это так отличается от парков в городе, где слышен гул автомобилей, детские крики, бегающие шаги. Здесь спокойно.

Поэтому, когда неподалеку слышу звук хлопающей двери в машине, я пугаюсь. Поворачиваю туда голову.

А там стоит человек, которого я последним ожидала увидеть здесь, в Гринвилле, в данный момент.

Это Дрю.

Он выглядит ужасно. Потрясающе, умопомрачительно ужасно.

У него красные глаза, бледное лицо, на подбородке щетина — и, несмотря на все это, он остается самым прекрасным мужчиной, которого я встречала.

Отвести свой взгляд было невозможно.

Дрю смотрит на меня тоже. Его взгляд непоколебим — жадно меня впитывает — прожигает меня насквозь.

Вот так мы и стоим примерно с минуту. А потом он направляется ко мне. Его шаги твердые и уверенные, как будто он идет на деловую встречу, от которой зависит его карьера.

Он останавливается в нескольких шагах от меня.

Но такое ощущение, что намного дальше.

И все, что я планировала сказать ему в Нью-Йорке, просто вылетает у меня из головы. Так что я начинаю с простого.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Я сначала поехал в кафе, на кухне увидел твою маму. Она сказала, что не знает где ты. И она смотрела на меня так, словно хотела покрошить мой член и поместить его в Особое Меню. Так что я вышел и столкнулся с Уорреном. Он сказал мне, что ты, наверно, здесь.

Конечно, Билли знал, где бы я могла быть. Точно также, как и знал, что я бы захотела, чтобы он отправил ко мне Дрю.

— Это он сделал такое с твоим лицом? — Я говорю про след от кулака, на его левой щеке. Он выглядит свежим и уже начинает синеть.

Он осторожно к нему прикасается.

— Нет. С ним была Долорес.

Тогда не удивительно. Хотя не думаю, что она сделала это от души. Если бы Ди-Ди хотела навредить Дрю? Она бы не тратила свое время на его лицо — она бы сразу перешла ему на пах.

— Чего ты хочешь, Дрю?

Он издал короткий смешок, но в нем не было ни капли юмора.

— Вопрос с подвохом.

Потом он смотрит куда-то вдаль.

— Не думал, что ты уедешь из Нью-Йорка.

Я вопросительно приподнимаю бровь.

— После твоего маленького шоу? А что ты думал, я сделаю?

— Я думал ты меня обматеришь, может, ударишь меня. Я думал, ты выберешь меня… хоть и ради того, чтобы никакая другая ко мне не прикасалась.

Ревность. Излюбленное оружие Дрю. Он применял его, когда думал, что я хотела вернуть назад Билли, помните?

— Ну, ты был не прав.

Он уныло кивает.

— Кажется, так.

Он встречается со мной взглядом и задерживается на нем. Хмурит немного брови.

— Ты была… счастлива… со мной, Кейт? Потому что я был по-настоящему счастлив. И думал, что ты тоже.

Не могу сдержать легкую улыбку. Потому что я помню.

— Да, я была счастлива.

— Тогда скажи почему? Ты должна мне сказать.

Слова у меня выходят медленно, с примесью печали на каждом слоге.

— Я не планировала этого, Дрю. Ты должен знать, что я не хотела, чтобы так случилось. Но это произошло. И люди меняются. Вещи, которые мы хотим… меняются. И прямо сейчас, ты и я хотим две разные вещи.

Он делает ко мне шаг.

— Может, нет.

Я сильно стараюсь не искать скрытый смысл в том, что он здесь. Не хочу лишний раз надеяться. Потому что надежда может уплыть, как бревно по волнам. А если она окажется напрасной?

Она разбивается о скалы — разбивает тебя на тысячу осколков.

— Что это значит?

Его слова осторожны. Четко спланированы.

— Я приехал, чтобы пересмотреть условия наших отношений.

— Пересмотреть?

— Я очень много об этом думал. Ты пришла ко мне прямо от Уоррена, сразу. Ты просто… не успела нагуляться. Так что… если ты хочешь проводить время с другими людьми… — он сжимает челюсть, будто слова пытаются остаться внутри, и ему приходиться заставлять их выходить наружу, — я не буду против.

Я нахмурилась от непонимания.

— Ты проделал весь этот путь сказать мне, что ты не против того, чтобы мы… встречались с другими людьми?

Он тяжело сглатывает.

— Угу. Знаешь, ну если я все еще буду в ротации.

Секс всегда был на первом месте для Дрю. Вот, значит, в чем дело? Он не хочет ребенка, но и спать со мной не хочет прекращать? Иметь свой кусок пирога и все такое. Без всяких обязательств.

Это как в шоу Джерри Спрингера.

— И как ты себе это представляешь, Дрю? Быстренький перепихон на обеденном перерыве? Дежурный секс по звонку? Никаких разговоров? Никаких вопросов?

Он выглядит нездоровым.

— Если это то, чего хочешь ты.

И я так… разочарована.

В нем.

Мне противно.

— Езжай домой, Дрю. Ты теряешь свое время. У меня нет никого желания на беспорядочный секс в этот определенный период моей жизни.

Это застигает его врасплох.

— Но… почему нет? Я думал…

Он замолкает. А взгляд становится тяжелым.

— Все дело в нем? Ты сейчас серьезно говоришь, что он так много для тебя значит, хрен бы его побрал?

Мне не нравится его тон. Унизительный, издевательский. Я раньше говорила, что я бабочка? Нееет. Я чертова львица.

— Он значит для меня все, — тыкаю в него пальцем. — И я не позволю тебе заставить меня об этом сожалеть.

Он морщится, словно я ударила его электрошокером. Пять тысяч вольт прямо в грудь. Но потом он приходит в себя. А потом упрямо складывает на груди руки. Абсолютно бесцеремонно.

— Плевать. Нихрена это не значит.

Если вы слишком сильно накачаете колесо, превысите пределы допустимого, знаете, что случится?

Оно взорвется.

— Как ты можешь такое говорить? Какого черта, что с тобой не так?

А он нападает на меня в ответ.

— Ты серьезно? Что не так с тобой? Ты под кайфом? Или у тебя раздвоение хреновой личности, на которое я раньше не обращал внимания? Два года Кейт! Целых два чертовых года я отдавал тебе все… а ты… ты так стараешься все это растоптать!

— Не смей так говорить! Последние два года значили для меня все!

— Тогда веди себя так! Господи, ты, боже мой!

— Как я должна себя вести себя, Дрю? Что ты от меня хочешь?

Он кричит.

— Я хочу любую частичку тебя, которую ты только пожелаешь мне отдать!

Мы оба замолкаем.

Дышим тяжело.

Смотрим друг на друга.

Голос его тихий. Разбитый.

— Хоть что, Кейт. Только… не говори мне, что все кончено. На это я не соглашусь.

Я складываю руки на груди, в воздухе бьет сарказмом, как разряд молнии.

— У тебя, кажется, не было с этим проблем, когда твой язык застревал в горле той стриптизерши.

— Лицемерие не очень-то тебе идет, Кейт. Ты меня просто разочаровала до ужаса. Думаю, ты заслужила попробовать свою собственную хренову пилюлю.

Вам это часто встречается. В журналах со звездами, на ТВ. Вот одна пара — родственные души, и никогда ничего подобного не испытывали, скачут туда-сюда на диване у Опры, влюбленные. А потом, через минуту, они готовы придушить друг друга — таскают за собой юристов на разборки из-за денег, имущества… или детей. Мне всегда было интересно, как такое случается.

Приглядитесь получше. А вот так.

— Ну что ж. Похлопай себя по спинке, Дрю. Ты хотел сделать мне больно? У тебя получилось. Теперь тебе лучше?

— Угу, в восторге. Довольный до ужаса. Не видно?

— Может, хоть на пять минут перестанешь вести себя, как ребенок?

— Если ты перестанешь вести себя, как бессердечная сучка?

Если бы он стоял достаточно близко, я бы влепила ему пощечину.

— Я тебя ненавижу!

Он холодно улыбается.

— Считай, что тебе повезло. Как бы я хотел ненавидеть тебя — я молился об этом. Что бы выкинуть тебя из головы. Но ты все еще там, под моей кожей, как какая-то чертова смертельная болезнь.

Вы когда-нибудь сидели над каким-нибудь кроссвордом, что печатают в газетах? Вы настраиваетесь на то, чтобы разгадать его до конца — вы начинаете с такой уверенностью, что у вас получится? Но потом становится просто слишком трудно. Отнимает слишком много сил. И вы сдаетесь. Просто… бросаете.

Я прижимаю руку ко лбу. И хотя я стараюсь выглядеть сильной снаружи, голос у меня слабый.

— Я больше не хочу этого, Дрю. Больше не хочу ругаться. Мы можем заниматься этим весь день, но это ничего не изменит. Мне не нужны отношения наполовину. Это не подлежит пересмотрению.

— Черта с два! Пересмотреть можно хоть что. Это всего лишь зависит от того, насколько стороны готовы прогнуться. — А потом он начинает умолять. — А я готов, Кейт — я прогнусь. Ненавидь меня сколько угодно, но… не… бросай меня.

И он звучит так подавлено. Отчаянно. И я должна остановить себя, чтобы не начать его утешать. Чтобы не сдаться, чтобы не сказать «да». Несколько дней назад, я бы так и поступила. Я бы воспользовалась шансом заполучить те крохи, что он мне предлагал. Чтобы он оставался в моей жизни, сделала бы все, что могла.

Но не сегодня.

Потому что теперь дело касается не только меня.

— Я теперь представляю собой «пакетную» сделку. Ты должен захотеть нас двоих.

Он машет кулаками в воздухе, ища что-то по чему бы ударить.

— О чем ты вообще нахрен говоришь? — рычит он. — Такое ощущение, что я застрял в каком-то ненормальном кино, в котором вообще нет никакого смысла! Ничего не понимаю!

— Я говорю о ребенке! Я не собираюсь рожать ребенка в отношениях, где его не хотят! Это не честно. Неправильно.

Не думала, что Дрю может стать еще бледнее, чем уже был, когда сюда приехал, и при этом, оставаться живым. Но я была не права. Потому что его лицо становится еще белее. На два тона.

— Каком ребенке? О чем ты… — Он внимательно меня разглядывает, пытаясь увидеть ответ до того, как меня спрашивает. — Ты… беременна?

Это заставляет меня думать, насколько сильно долбанула его Долорес, а?

— Конечно, я беременна!

Он делает шаг вперед, а его лицо похоже на одну из тех театральных масок, на которых одна половина отражает ужас, другая — надежду.

— Он мой?

Я не отвечаю сразу, потому что настолько поражена его вопросом.

— Чей… а чей еще он может быть?

— Боба, — говорит он, как бы между прочим. Будто он на самом деле верит в то, что я понимаю, о чем он говорит.

— Боба?

— Да, Кейт, Боба. Того парня, что значит для тебя все. Очевидно, что ты с ним трахалась, так что откуда ты вообще знаешь, что ребенок не его?

Шарю в уме по всем своим связям в поисках какого-нибудь Боба, пытаясь понять с кем же я трахалась по мнению Дрю.

— Единственного Боба, которого я знаю… это Роберта.

Это убавляет решимости в Дрю.

— Кто?

— Роберта Чанг. Бобби — Боб. Мы с ней вместе учились. Она акушер-гинеколог. Ты видел, как я входила к ней в офис в тот вечер, когда ты за мной следил. Ты же так и узнал…

Он выпучивает глаза, размышляя. А потом он недоверчиво мотает головой.

Отрицая.

— Нет. Нет. Я видел тебя с парнем. Ты с ним встречалась. Он поднял тебя и обнимал тебя. Он тебя поцеловал. У него была в руках еда.

Какое-то время я прокручиваю его слова. И тут я вспоминаю.

— О, это был Даниэль. Муж Роберты. Он тоже жил с нами, когда мы учились. Они переехали в город несколько месяцев назад. Я тебе о них рассказывала.

Выражение Дрю невозможно прочитать. Потом он потирает рукой лицо — сильно — словно хочет содрать с себя кожу.

— Ладно, просто… давай так. Когда ты написала в своем календаре имя Боб, ты имела в виду Роберту, кто на самом деле женщина и детский врач, и с которой ты вместе училась в Бостоне?

— Да.

— А парень, с которым я тебя видел, на парковке, — ее муж и также твой старый друг?

— Да.

У него натянутый голос. Как струна.

— И все это время, ты думаешь, мы ругались, потому что…?

— Потому что ты не хочешь, что бы я рожала ребенка.

Вы когда-нибудь видели, как рушится небоскреб? Я да. Он взрывается. Сверху вниз, чтобы не разрушить те здания, что поблизости. Вот что сейчас происходит с Дрю. Прямо перед моими глазами. Он рассыпается.

У него подкашиваются ноги, и он падает на колени.

— О, Господи… Иисусе… не могу поверить… черт… я — идиот… хренов дурак…

И я опускаюсь вместе с ним.

— Дрю? Ты в порядке?

— Нет… нет, Кейт… я совсем не в порядке, это страшно.

Я хватаю его руки, и его взгляд встречается с моим. И вот так — все обретает смысл. Наконец то.

То, что он наделал.

То, что наговорил.

Все становится на свои места, как кусочки мозаики.

— Ты думал, что у меня была интрижка?

Он кивает.

— Да.

Мир завертелся вокруг меня, и я едва дышу.

— Как ты мог такое подумать? Как ты вообще мог поверить в то, что я тебе изменяю?

— В твоем календаре было мужское имя… и ты солгала… и я видел, как тот мужчина тебя обнимал. Как ты могла подумать, что я могу не хотеть ребенка? Нашего ребенка?

— Ты сказал мне, чтобы я сделала аборт.

Его руки сжали мои.

— Я бы никогда тебе такого не сказал.

— Ты сказал. Сказал, чтобы я с этим покончила.

Он качает головой и рычит.

— Покончить с интрижкой, Кейт. А не с ребенком.

Я в защитном жесте поднимаю подбородок.

— Но у меня не было никаких интрижек.

— Что ж, я этого не знал, черт возьми.

— Что ж, а должен бы знать!!!

Я выдергиваю свои руки и толкаю его в плечи.

— Господи, Дрю! — Я поднимаюсь, мне надо отойти от него подальше, потому что это уже слишком. — Ты не можешь обращаться так с людьми! Ты не можешь так обращаться со мной!

— Кейт, я…

Я разворачиваюсь и тыкаю в него пальцем.

— Если ты скажешь мне, что сожалеешь, я оторву твои яйца и вставлю их тебе в глазницы, Богом клянусь!

Он закрывает рот. Молодец.

Я убираю волосы с лица. И начинаю метаться.

Должно ли мне стать сейчас лучше? Потому что все это оказалось просто ошибкой?

Если дом разрушит молния, думаете, его хозяевам станет легче от того, что молния совсем не хотела попасть в их дом?

Конечно, нет.

Потому что урон уже нанесен.

— Ты все разрушил, Дрю. Я так волновалась, когда собиралась тебе сказать… а теперь, когда я буду об этом вспоминать, все что я буду помнить, это каким кошмаром все обернулось! — Я останавливаюсь, а голос у меня дрожит. — Я нуждалась в тебе. Когда увидела кровь… когда мне сказали, что я теряю ребенка…

Дрю тянется ко мне, все еще стоя на коленях.

— Малыш, я не знаю, о чем ты говоришь…

— Потому что тебя здесь не было! Если бы ты был здесь, ты бы знал, но тебя не было! И… — голос мой дрожит, а зрение затуманивает от слез. — А ты обещал. Ты обещал, что не сделаешь этого… — я закрываю лицо руками, и плачу.

Плачу из-за каждой секунды бесполезной боли. Из-за трещины, что все еще между нами — и из-за того, какой выбор мы сделали, что привело ко всему этому. И я не имею в виду только его. Я большая девочка — я могу признать свою часть вины.

Дрю мог нажать на курок, но я зарядила ружье.

— Кейт… Кейт, пожалуйста… — он протягивает мне руку. — Пожалуйста, Кейт.

Он выглядит разбитым. И я знаю, что в то время, я была не единственной, кто страдал.

Но все равно качаю головой. Потому что «заново» можно сыграть только на детской площадке. В реальной жизни нельзя все переиграть.

— Нет, Дрю.

Я поворачиваюсь к нему спиной и направляюсь к машине. Но я успеваю сделать всего несколько шагов, прежде чем останавливаюсь и оглядываюсь назад.

Вы его видите?

Стоит на коленях, держится ругами за голову. Словно в ожидании палача.

Когда я думаю о Дрю, на ум приходят всегда два слова: страсть и гордость. Это у него врожденное. Кем он является. Споры, работа, любовь — все для него равно. Полный вперед. Без сомнений, без задержек. И Дрю знает себе цену. Он не спорит. Не идет на компромиссы. Ему это и не нужно.

— Почему ты здесь? — шепотом спрашиваю я, так тихо, что не знаю, услышит ли он меня вообще.

Но он рывком поднимает голову вверх.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты думал, что я тебе изменяла?

Он морщится.

— Да.

— Ты думал, что я влюблена в кого-то другого?

Он кивает.

— Но ты приехал… из-за меня. Почему?

Он взглядом обводит мое лицо. Вот так он смотрит на меня по утрам, когда просыпается вперед меня. Так он смотрит на меня, когда думает, что я этого не замечаю.

— Потому что я не могу жить без тебя, Кейт. Я даже не знаю, как пытаться.

Я обучалась по углубленной программе Английского в школе. Неделями, мы анализировали Грозовой Перевал Эмили Бронте. На протяжении большей части романа, Хитклифф был негодяем. Безжалостный и жестокий. И, как читатель, я должна была его ненавидеть.

Но я просто не могла. Потому что, не смотря на все его подлые действия, он так сильно любил Кэти.

Не знаю, сколько времени мы вот так провели, молча стоя на земле, прижавшись друг к другу. Но когда мы поднимаемся, солнце уже находится низко над горизонтом, предвещая наступление сумерек. Дрю убеждает меня оставить мою машину здесь, что мы вернемся за ней позже. Его волнует, что я слишком уставшая и слишком нервная, чтобы аккуратно вести машину.

Когда мы едем назад, одну руку Дрю держит на руле, а вторую на мне — на моем бедре, моем плече, или с нежностью переплетает наши пальцы. Это успокаивает. Это прекрасно. Я надеялась, что этот момент настанет, хотела его больше всего.

Чтобы он был здесь, со мной — любил меня — после того, как я, честно, думала, что мы уже никогда не будем вместе.

Это как в кино. Воссоединение. Примирение. Счастливый конец.

Только одна проблема — в реальной жизни после этого не играет никакой музыкальной темы. Никаких вам титров. В реальной жизни вы сталкиваетесь с тем, что происходит после примирения. Послевкусие от того, что вы наговорили, последствия того, что натворили, которые чуть не разрушили все.

И которые все еще могли бы.

Поэтому мы смотрим такие фильмы — потому что в реальной жизни никогда не бывает так просто.

Не то чтобы я не счастлива так сильно, что не могу это описать в полной мере. Не смотря на то, что я говорила раньше, было приятное тепло от осознания того, что слова Дрю, стриптизерша — все результат ужасного недопонимания.

Об этом молится каждый, которому сообщают душераздирающую новость. Ваш сын погиб в автомобильной катастрофе, у вас четвертая стадия рака. Всегда есть надежда, что тот, кто принес эту весть — ошибается. Ошибочное опознание. Ошибочный диагноз.

Ошибка.

Но что происходит после «ошибочного»? После того, как вы приняли трагедию за правду, или спустили все свои сбережения, потому что думали, что вам осталось жить всего несколько недель? Что тогда делать?

Вы делаете шаг вперед. Собираете себя заново. Вы вытаскиваете себя с самого дна с мыслями о том, что жизнь не просто возвращается в привычное русло, а она станет лучше, прекраснее.

Потому что задним умом всяк крепок. Перспектива не просто изменяет ваш взгляд на будущее, она меняет ваши чувства. И когда вы думаете, что совсем ее потеряли, вы цените каждый момент намного больше.

Мы въезжаем на стоянку у кафе и входим через заднюю дверь на кухню, держась за руки. Как два подростка, которые не просто задержались на улице дольше положенного, а вообще отсутствовали всю ночь, напугав всех родных до смерти.

Мама стоит у разделочного стола и с яростью рубит на кусочки сырую морковь блестящим ножом. Не трудно догадаться, что вместо моркови она представляет кое-что другое. Джордж сидит за маленьким столом рядом с Билли. Ди-Ди сидит по другую сторону от него, с сотовым у уха.

Когда она замечает нас, говорит тихим голосом:

— Они здесь. Я тебе перезвоню.

И кладет трубку.

Мама резко вздергивает голову. Бросает нож и поворачивается к нам лицом. Потом концентрирует взгляд на наших руках и смотрит на Дрю.

— А наглости тебе не занимать, раз ты снова показался здесь.

Дрю смиренно вздыхает и пытается ответить:

— Кэрол…

Но мама его обрывает:

— Не хочу ничего слышать! Тебе слова не давали. — Она машет в мою сторону. — Я понимаю, что моя дочь — взрослая женщина, но для меня? Она мой ребенок. Мой единственный ребенок. И то, через что ты заставил ее пройти — непростительно.

Он снова пытается:

— Я понимаю…

— Я сказала, тебе слова не давали! Ты не можешь сказать ничего такого, чтобы это облегчить.

— Кейт и я…

— Заткнись! Когда я думаю о том, в каком состоянии она сюда приехала… Почему ты думаешь, что можешь просто вот так провальсировать назад в ее жизнь, после всего, что ты ей наговорил? После того, что ты наделал!

Дрю молчит.

А моя мама кричит:

— Что ж, не стой просто так! Отвечай!

Я всегда считала свою мать спокойной вопреки всякому хаосу. Рассудительной. Сейчас это улетучилось.

Дрю открывает рот, но не произносит ни слова. Вместо этого, он поворачивает на меня свой недоуменный взгляд. И я спешу на помощь.

— Мам, это все оказалось ужасной ошибкой. Дрю не знал про ребенка.

— Ты сказала, что рассказала ему про ребенка — а он в ответ снял дешевую проститутку!

И тут мой вновь титулованный бойфренд решает, что сейчас самое время вставить слово:

— Она не была дешевой, уж поверьте мне.

Я впиваюсь ногтями в его ладонь, чтобы заткнуть его.

Потом объясняю маме:

— Нет, он не знал. Он думал, что я говорю совершенно о другом. Это было недопонимание.

Вмешивается Ди-Ди:

— А вот эту песенку я уже слыхала. Она, на самом деле, уже устарела.

Я закатываю глаза.

— Не сейчас Ди-Ди.

Мама складывает руки на груди и постукивает ногой.

— Ноги его здесь не будет, Кэтрин. Его здесь не жалуют.

И вот почему вам не следует жаловаться своим родственников на кого-то другого, кто для вас тоже важен. Они не знают его так, как знаете вы, и, конечно же, они не любят его так, как любите вы. Так что они никогда — никогда — не смогут его простить так, как прощаете вы.

Хоть я и могу понять мотивы своей матери, у меня самой сейчас полно забот. А она только делает хуже.

— Если дело в этом, то я тоже здесь не останусь.

Моя мать в шоке и опускает руки по бокам.

А Долорес говорит:

— Эй, кретин — Дрю поворачивается в ее сторону. — Да, ты. Это как раз тот момент, когда ты должен сказать, что не хочешь вставать между Кэти и ее матерью. Что ты поедешь в отель.

Дрю фыркает.

— Думаю, я не до такой степени благородный. Я остаюсь с Кейт. Куда она, туда и я.

Ди расплывается в улыбке.

— О, прям как Джек и Роуз в Титанике. — Она поднимает вверх руку. — Кто еще надеется, что этот идиот закончит так же, как и Джек?

Я ее игнорирую и продолжаю смотреть на маму. В ее голосе слышна мольба.

— Это был нервный день, Кэти. Тебе надо побыть одной, вдали от всех, чтобы ты могла ясно мыслить.

— Нет, мам. Я уже итак была одной столько, сколько могу вынести. Дрю хочет этого ребенка. Он любит меня. Нам надо поговорить, все обсудить. — Я смотрю на Ди-Ди. — Без вмешательства зрителей.

Потом опять поворачиваюсь к маме.

— И все это случилось не только по его вине. Я тоже наделала ошибок.

Как и все матери, моя не спешила признавать недостатки своего ребенка.

— Это он тебе сказал? Что это твоя вина?

— Нет, это то, что я знаю. Частично это моя вина, — я вздыхаю. — Может, и правда, будет лучше для всех, если я и Дрю поедем в отель.

Зачастую упрямство — это наследственное, потому что тут она говорит:

— Нет. Я не хочу, чтобы ты ехала в отель. Если хочешь, чтобы он остался, тогда я не против. Но мне это не нравится. — Она смотрит на Дрю. — Просто держись от меня подальше, тебе же лучше.

Потом она вылетает из комнаты.

Поднимается Джордж.

— Пойду, поговорю с ней.

Прежде, чем выйти, он поворачивается к Дрю и протягивает свою руку.

— Рад тебя видеть, сынок.

Дрю выпускает мою руку, что пожать руку Джорджа, что перерастает в мужское объятие.

— Приятно слышать, что хоть кто-то рад.

Джордж улыбается и направляется вслед за моей матерью.

Потом перед нами встает Билли.

Если вы присмотритесь, то увидите, как Дрю выпячивает свою грудь — как примат в мире дикой природы, готовый до смерти сражаться за последний банан.

— Ты хочешь что-то добавить, Уоррен?

Билли смотрит на Дрю. А потом игнорирует его, поворачивая свой взгляд ко мне.

— Я сказал ему, что, скорее всего, ты в парке, потому что знал, что ты этого бы хотела.

Я по-доброму улыбаюсь.

— Хотела. И очень ценю то, что ты сделал. Мы оба ценим.

Я пихаю Дрю локтем. А он просто пожимает плечами, никак не комментируя.

А Билли говорит:

— Он тебе не нужен, Кэти. Вот так вот просто.

— Я люблю его, Билли. Вот так вот просто.

Он еще какое-то время удерживает мой взгляд, потом качает головой и поднимает руки, показывая, что он сдается.

— К вашему сведению? Вам двоим нужна конкретная терапия, как вчера. Поверьте мне, я могу распознать дисфункциональный синдром, когда вижу его.

Я киваю.

— Мы подумаем об этом.

Дрю фыркает.

— Как угодно.

Долорес встает рядом с Билли и обращается к Дрю.

— Я буду с удовольствием наблюдать за тем, как ты будешь пытаться выбираться из ямы полной дерьма, в которую ты сам себя загнал. Это будет намного лучше того, что я сама могла бы для тебя придумать. — А потом добавляет свою запоздалую мысль. — А если нет… мне придется, действительно, покреативить.

Только слишком не расстраивайтесь насчет того, что Ди-Ди не собирается мстить. Она, как настоящая подруга, уважает мой выбор, даже если она с ним не согласна. Она знает, когда отступить и позволить мне справиться со всем самой.

Или… просто выжидает удобного момента.

Ди притягивает меня в объятия и говорит мне в ухо:

— Не позволяй ему выбраться сухим из воды. Множественные оргазмы это всего лишь повязка, а не лечение.

Я усмехаюсь.

— Спасибо, Ди.

Она поворачивается к Билли.

— Пошли. Посмотрим, может ли Амелия прекратить заниматься пакостями с Шерифом Митчеллом, чтобы приготовить нам поесть.

Билли морщится.

— Еще слишком рано шутить об этом.

Они выходят через дверь, оставляя меня и Дрю одних.

Я глажу его по руке.

— Джордж не единственный, кто рад тебя видеть. Если я не сказала об этом раньше… я, правда, счастлива, что ты здесь.

Дрю с нежностью улыбается и прикасается к моей щеке.

— Я знаю.

Мы поднимаемся наверх в мою комнату, и я закрываю за собой дверь. Обхожу вокруг кровати и снимаю обувь, запихивая ее под кровать. В комнате мрачно и я включаю лампу на прикроватной тумбочке, которая заливает комнату теплым тусклым светом.

— Моей маме может потребоваться время, чтобы все понять. Скорее всего, она будет не слишком любезна с тобой какой-то время.

Дрю садится на край кровати и пожимает плечами.

— Я не переживаю насчет твоей мамы.

— Нет?

— Она любит тебя. Все пройдет, когда она поймет, что я то, что ты хочешь. Что я делаю тебя счастливой. Теперь, именно этим я и собираюсь заняться.

Мы молчим несколько секунд. Я сажусь рядом с ним на кровать, подгибая под себя ноги. Дрю трет ладони о ноги. Размышляя.

А потом говорит, что, очевидно, его беспокоило.

— Так… Уоррен был здесь все время?

Хотя Дрю разговаривал с Билли до того, как встретил меня в парке, думаю, до настоящего момента он не особо осознавал его присутствие.

— Билли приехал сюда в гости к Амелии. Он зашел в ресторан через несколько дней после моего приезда домой.

— И вы вдвоем… вместе проводили время?

Я знаю, к чему он ведет. Как опытный адвокат, устраивающий перекрестный допрос со свидетелем, которого он пытается запутать. Создает предпосылки, составляет вопросы, которые помогут спутать карты.

Я смотрю вниз на свою кровать, не в силах встретиться со взглядом Дрю. Чувствую себя виноватой, хотя технически, не должна.

Не только привычки Дрю сложно искоренить. Как обычно, промедление — мой друг.

— Ты, действительно, хочешь прямо сейчас об этом поговорить, — спрашиваю его.

Он грубо усмехается.

— Что б ты знала? Я не хочу говорить об этом никогда. Но лучше бы сразу избавиться от всего дерьма. — Он тихонько качает головой. — Что ты сделала, Кейт?

Я резко вздергиваю голову. Чувствую себя оскорбленной — настороже — его предполагаемым обвинением.

— Что сделала я? Тебе бы яйца оторвать за такую наглость.

Он пожимает плечами.

— Мы сейчас говорим не о моих яйцах, но спасибо, что вспомнила. Ты с ним спала?

— А ты спал со стриптизершей?

— Я первый спросил.

У меня пропал дар речи. И я, возможно, рассмеялась бы, если это все не было таким печальным.

Смиренным голосом я говорю ему:

— Нет. Нет, я не спала с Билли.

Дрю делает выдох. И его голос смягчается.

— Я тоже. Ну, то есть… не с Уорреном… я тоже не спал с той стриптизершей.

Я встаю с кровати.

— А хотел?

Учитывая прошлые предпочтения Дрю, думаю, это справедливый вопрос. Как я это вижу, это был его шанс снова вернуться в те дни, когда разнообразие было для него нормой.

— Нисколечко.

Он цепляется пальцем за ремень моих джинсов и подтягивает меня к себе, ставя у себя между коленями. Кладет руки мне на бедра, когда смотрит на меня вверх.

— Помнишь ту ужасную мелодраму, которую ты заставила меня смотреть в прошлом году? Ту самую, с парнем из Офиса?

Он говорит про Эту дурацкую-любовь. Я киваю.

Дрю продолжает.

— И в конце, как он сказал «Даже когда я тебя ненавидел, я любил тебя».

Я снова киваю.

— Вот и у меня было также. Никогда я думал о том, чего хочу — дело было в том, что я думал, что должен был делать. Всегда думал только о тебе. Ты была в моей голове, в моем сердце… даже когда тебя там больше не было…. ты все еще там была.

Походящий момент, чтобы это сказать, никогда не наступит. Солгать ему или умолчать — не вариант.

— Билли и я поцеловались.

Руки его сильнее сжимаются на моих бедрах. Слова зависают в воздухе, словно густой смрад.

Когда он не отвечает, я настойчиво говорю:

— Это ничего не значило.

Дрю горько улыбается.

— Конечно, не значило.

— Я страдала. Была в замешательстве. Поцелуй длился всего несколько секунд. И дело было не в желании и притяжении. Это было просто, как… утешение.

Дрю отодвигает меня в сторону и поднимается. Потом начинает делать резкие шаги по комнате. Каждый мускул его тела натянут и сжат.

— Я же говорил, что это случится. Все это время, я, нахрен, говорил тебе. Этот придурок просто ждал подходящей возможности, чтобы опять залезть к тебе в штаны.

— Все не так, Дрю. Все было невинно.

Образ грязного поцелуя Дрю со стриптизершей врывается на первый план моих мыслей. А прям за ним и моя злость.

— Это даже близко не стояло с тем, что сделал ты. На что мне пришлось смотреть.

— И от этого я должен чувствовать себя лучше?

— Я не пытаюсь заставить тебя чувствовать себя лучше! Я пытаюсь объяснить, что произошло. Чтобы мы могли пройти через это и двигаться дальше. Ты ведь этого хочешь, не так ли? Не так ли?

Должно быть, отчаяние в моем голосе проняло его. Потому что он прекращая метаться по комнате и какое-то время просто смотрит на меня.

В его голубых глазах обеспокоенные эмоции негодования и некоторого понимания. Смешанного с желанием выплеснуть всю ярость, которая ни к чему не приведет — ярость, которую Дрю не имеет права испытывать и он об этом знает.

Он делает выдох и снова садится на кровать.

— Да, этого я и хочу.

Я печально улыбаюсь.

— И я.

Он не смотрит на меня, а пялится прямо на дверь в мою спальню.

— Это был просто поцелуй?

— Да.

— Без тисканья? Перетекающего в сношение?

Я закатываю глаза.

— Да.

Напряженно, он кивает.

— Ладно… хорошо. Думаю, это уравнивает наши поступки.

Какое-то время он молчит. А потом решительно говорит:

— Не хочу, чтобы ты с ним разговаривала. Никогда.

— Дрю…

— Нет, Кейт. Не хочу, чтобы он звонил нам домой или присылал тебе электронные письма. Не хочу, чтобы ты с ним встречалась за чертовым обедом, или на ваших девичниках. — Его взгляд прожигает меня, когда он умоляет. — Я хочу, чтобы Билли Уоррен исчез из нашей жизни. Навсегда.

Я закрываю глаза. Потому что я знала, что так и будет. И не думайте, что я не понимаю, как себя чувствует Дрю. Может, вы даже согласитесь с ним.

Но выбирать между Билли и Дрю для меня не вариант. Может, это эгоистично, но они нужны мне оба. Дрю — мой любовник, любовь всей моей жизни, отец моего ребенка. Но Билли — мой лучший друг — также как и Ди-Ди.

— Он мой друг.

У меня твердое выражение лица, говорящее ему без слов, что я не желаю сдаваться. Ни в этом случае, ни сейчас.

Он сжимает челюсть.

— Как ты можешь меня об этом просить? Как ты вообще это видишь? Чтобы я смотрел, как ты с ним разговариваешь и при этом не прибил его?

Беру руки Дрю и крепко их сжимаю.

— Если бы ты и я решили больше не быть вместе, я все равно не захотела бы быть с Билли. Никогда. И он бы не захотел быть со мной. И, поначалу, когда я сюда приехала, я думала, что ты не хочешь этого ребенка. И я думала, что не смогу растить его одна. Билли заставил меня взглянуть на вещи по-другому, что я это смогу. А что еще важнее, он помог мне понять, что я этого еще и хочу.

Дрю отворачивается.

Я беру в ладони его лицо и поворачиваю его опять ко мне.

— Если бы здесь не было со мной Билли, я, скорее всего, сделала бы аборт до того, как ты приехал. Подумай об этом. Подумай о том, что мы могли бы потерять, Дрю. И что я никогда не смогла бы себя простить — или тебя. Я перед ним в долгу. Мы перед ним в долгу.

Он крепко сжимает глаза. На самом деле, я не жду, что он со мной согласится. Это горькая пилюля для любого мужчины, особенно для такого, как Дрю. Но он слушал. И я могу только надеяться, что он подумает о том, что я сказала и поймет, что моя жизнь — наша жизнь — будет лучше, если в ней будет такой друг, как Билли.

Сейчас уже достаточно того, что он не выражает активного несогласия.

Он устало трет глаза своими ладонями. И когда их опускает, задает мне вопрос. И в каждом его звуке слышится отчаявшееся любопытство:

— Почему ты просто не сказала мне, Кейт? Когда тебе только пришла мысль о том, что ты можешь быть беременной?

Вам тоже это интересно, правда? Ничего бы этого не произошло, если бы я не держала свои подозрения при себе.

Если бы Вуди сразу пошел в полицию…[37]

— Я была… потрясена. Напугана. Сама не могла понять своих чувств по поводу возможной беременности… не была уверена, как ты это воспримешь. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Принять ее. Чтобы — постепенно — радоваться ей. И я радовалась. После посещения Бобби я была счастлива. Я шла домой, чтобы рассказать тебе… но… было слишком поздно.

Дрю говорит мне:

— Я старался чертовски сильно не делать поспешных выводов. Опять. Когда я увидел мужское имя в твоем календаре, а потом ты солгала, насчет того, куда собиралась… я, действительно, разозлился.

Но потом я остыл и подумал, что, может быть, ничего страшного. Может быть, ты пошла покупать мне подарок, или планировала какой-то сюрприз.

— И вместо того, чтобы спросить меня, или подождать, что это за сюрприз, ты следил за мной?

— Я не мог сидеть просто так. Должен был что-то делать. А потом я увидел тебя, на парковке, ты была такой счастливой видеть того сукиного сына. Никогда не думал, что ты будешь мне изменять. Не хотел в это верить, но увидел это прямо перед собой.

— Моя бабушка говорила «Не доверяй тому, что слышишь, и только наполовину тому, что видишь».

Дрю фыркает.

— Она хренов гений.

Я готова принять ту часть, что сыграла в этой ситуации, но у меня нет комплекса мученика. Поэтому я спрашиваю:

— Если ты думал, что я тебе изменяю, почему ты не отреагировал, как нормальный человек? Не ударил кулаком в стену, или не напился? Зачем строить такие жестокие схемы, словно какой-то супер-злодей из Бэтмана?

Он качает головой и прикасается к моим волосам.

— Когда я думал, что увидел то, что увидел… это был какой-то кошмар. Просто ад. Даже Богу или Сатане и близко не снилось такое ужасное чувство, которое испытал я.

— Я очень хорошо тебя понимаю.

— И я просто хотел, чтобы она ушла. Чертова давящая боль. Хоть немного. Так что, после того, как я купил бутылку Джека, я пошел в тот клуб джентльменов, куда мы часто ходили с ребятами в былые времена. Она просто… была там. И ты же знаешь, как говорят — лучший способ выкинуть кого-то из головы — это взобраться на кого-то еще.

— Никто так не говорит, Дрю.

— Ну, а должны. В общем, я подумал, что если ты увидишь меня с кем-нибудь еще, ты поймешь, что теряешь. И потом… ты… прекратишь… и вернешься ко мне. Будешь просить пощады. Умолять о прощении. Я все спланировал.

Сухо, я отвечаю:

— Угу, все так и сработало.

— Я сказал, что это был план, я же не говорил, что это был хороший план.

Он мрачнеет

— Когда ты ушла… я словно сошел с ума. Я просто не мог поверить… что ты не выбрала меня.

Голос его такой разбитый, он так был не похож на человека, с которым я жила два года.

У меня из глаз катятся слезы вины и печали.

— Прости.

Дрю меня обнимает, прижимается губами к моей шее, и говорит:

— Мне так жаль, Кейт.

Потом он отклоняется и вытирает слезы на моих щеках.

— Пожалуйста, не плач. Больше никогда не хочу, чтобы ты плакала из-за меня.

Я хлюпаю носом и вытираю глаза.

— В тот вечер, после ужина у твоих родителей, чтобы ты сказал, если бы я рассказала тебе тогда?

Его губы растягиваются в маленькой улыбке, когда он представляет то прекрасное если-бы.

— Я бы побежал в аптеку, не важно, сколько было бы времени, и купил бы один из тех домашних тестов. Или десять! И я сидел бы вместе с тобой за столом, пока ты пила бы тонну воды, чтобы мы могли ими воспользоваться.

В слезах я усмехаюсь, потому что это звучит так правильно.

— И потом, когда все они оказались бы положительными, я бы сложил их по порядку и сфотографировал бы на телефон, чтобы мы могли отправить их твой маме и моим родителям, Мэтью, и Александре. А потом, я бы поднял тебя на руки и отнес бы в спальню, где мы провели бы несколько часов, изнуряя друг друга. Только это было бы медленно, нежно, потому что я, скорее всего, переживал бы, чтобы тебе не навредить. А потом, уже после, когда мы бы лежали… я бы тебе сказал, что с нетерпением жду, когда эти девять месяцев пройдут. — Его голубые глаза светятся нежностью и страстью. — Потому что я знаю, что у нас будут самые лучшие дети.

Смеясь, я убираю его темные волосы со лба. Потом наклоняюсь вперед и скрепляю его сладкую мечту поцелуем.

А он меня спрашивает:

— Если бы тогда в квартире, я бы был один, что бы ты сказала? Как бы ты мне рассказала?

Мои глаза снова наполняются слезами, и я поднимаюсь с кровати и достаю из комода маленькую футболочку. Я держу ее у себя за спиной, когда подхожу и встаю перед Дрю.

Говорю мягко:

— Я бы тебя усадила и сказала бы, что когда я начала работать в компании, я никогда не ожидала, что встречу кого-то вроде тебя. И что я никогда не ожидала, что влюблюсь в тебя. Я, правда, не ожидала, что ты полюбишь меня также сильно в ответ. А потом я бы сказала, что самое замечательно в жизни — это то, чего ты не ожидаешь. А потом, я бы отдала тебе вот это.

Я кладу ему в руки футболку. Он медленно разворачивает ее, а потом читает слова, его губы изгибаются в восторженной гордой улыбке. У него хриплый от эмоций голос:

— Это очень, очень здорово.

Он откладывает футболку в сторону. Потом откидывает одеяло. Берет край моей рубашки и стягивает ее через мою голову. Раздевая меня, обнажая меня перед ним. Следующие — мои джинсы, и я стою перед ним, в своем бежевом кружевном белье. Я медленно расстегиваю его рубашку, мои руки скользят по его плечам и груди, заново знакомясь с телом, по которому я так сильно скучала.

Но в этом нет ничего сексуального. Когда Дрю остается в одних боксерах, он выключает лампу, и мы забираемся под одеяло. Я в предвкушении хорошего, глубокого сна. Наконец-то. Ту же усталость вижу в Дрю.

Эмоциональное истощение может вымотать сильнее, чем любая из тех сумасшедших программ по похудению.

Дрю лежит на спине; моя голова у него на груди. Он целует меня в макушку, а рукой гладит по волосам.

Голос у меня тихий, когда я его спрашиваю:

— Ты все еще думаешь, что я идеальная?

— Ты о чем? — спрашивает он сонным голосом.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

— Ты постоянно это говоришь. Когда мы на работе, или когда занимаемся любовью — порой я даже не знаю, осознаешь ли ты это. Ты говоришь мне, что я идеальная. И теперь, после всего, ты все равно так думаешь?

Я знаю, что, на самом деле, я далека от идеала. Никто не идеален. Но реальность меня не интересует — я просто хочу знать, изменилось ли его мнение обо мне. Стала ли я хуже в его глазах, чем была до этого.

Он прикасается к моему лицу, ласкает пальцами мои губы.

— Я все еще считаю тебя идеальной для меня. Ничто никогда этого не изменит.

Я улыбаюсь и ложусь назад. Затем, в обнимку мы засыпаем.

На следующее утро, когда я открываю глаза, еще рано. Через шторы пробивается серый свет, но солнце еще не встало. А место рядом со мной пустое. Я одна.

На какой-то ужасный, сумасшедший момент, мне кажется, что все было сном. Приезд Дрю в Гринвилль, наше примирение — все это лишь иллюзия, вызванная мыльными операми и романами Джули Гарвуд.

Потом я вижу записку на краю стола.

Не паникуй. Пошел вниз за кофе и завтраком. Скоро вернусь. Оставайся в кровати.

С облегчением, я поворачиваюсь на спину и закрываю глаза. Я уже знаю, что если слишком резко встану, в ответ получу приступ тошноты. Теперь я уже не так сильно противлюсь утренней тошноте. Конечно, никому не понравится, когда их кишки просятся наружу, но, как бы странно это ни было, мне это внушает уверенность. Будто бы мое тело говорит мне, что все в норме. Все системы исправны.

Через десять минут, я медленно встаю и натягиваю халат. Потом спускаюсь вниз, на запах свежесваренного кофе.

У черного хода в кухню я слышу голос Дрю. Вместо того чтобы войти, я заглядываю в щелку, где дверная петля. Дрю стоит у разделочного стола, замешивая тесто в чашке. Мама чопорно сидит за столом в углу. Разглядывая счета, громко стуча по кнопкам на калькуляторе. У нее строгое лицо, злое — чертовски настроенное на игнор другого человека на кухне.

Я слушаю и наблюдаю, успевая застать окончание истории Дрю.

— И я говорю «Два миллиона? Я не могу предлагать такое своему клиенту. Возвращайтесь, уже без этих шуточек».

Он смотрит на мою мать, но реакции ноль. Он возвращается к своему тесту и говорит:

— Это как я несколько недель назад сказал Кейт — некоторые парни должны знать, когда их обошли.

Мама швыряет счет на стол и берет еще одни из кучи.

Дрю вздыхает. Потом ставит чашку на стол и садится напротив моей матери. Она делает вид, что его нет.

На мгновение он задумывается, потирая своими костяшками щетину на своем подбородке. Потом наклоняется к моей матери и говорит:

— Я люблю Вашу дочь, Кэрол. Как… я-подставлюсь-за-нее-под-пули любовью.

Моя мама фыркает.

Дрю кивает.

— Угу, понятно. Может, для Вас это ни черта не значит. Но… это правда. Не могу обещать, что я снова не оплошаюсь. И если вдруг это случится, это не будет таким масштабным, как моя последняя катастрофа. И я могу обещать, что все сделаю, что в моих силах, чтобы загладить свою вину перед Кейт… сделать все правильно.

Мама продолжает смотреть в счет, что в ее руках, будто в нем содержится лекарство от рака.

Дрю садится прямо, смотрит в сторону окна и немного улыбается.

— Когда я был ребенком, я хотел быть, как отец. Он всегда носил хорошие костюмы и работал на последних этажах огромного здания. И у него всегда все было под контролем, словно весь мир под рукой. Когда я повстречал Кейт… нет… когда я понял, что она предназначена для меня, все, что я хотел, так это быть тем парнем, который делает ее счастливой. Который ее удивляет, заставляет ее улыбаться.

В первый раз моя мама смотрит на Дрю. Он смотрит на нее в ответ и говорит ей решительным голосом:

— Я все еще хочу быть тем парнем. Я все еще думаю, что смогу им стать. И я надеюсь, что однажды, Вы будете думать так же.

Спустя мгновение, Дрю встает и возвращается к приготовлению завтрака.

Я жду, наблюдая, как моя мама продолжает сидеть за столом, молча и не двигаясь. Разве это не то, что хотят слышать все родители? Что единственная цель человека, которого любит ваш ребенок — это сделать их счастливыми? Не могу поверить, что она не тронута словами Дрю.

Она говорит:

— Ты все делаешь не так.

Дрю перестает мешать и поворачивается к моей матери.

— Разве?

Она поднимается и забирает у него из рук чашку.

— Да, если ты растираешь слишком сильно, блины получатся тяжелыми. Сильно толстыми. Надо мешать так, чтобы просто смешать ингредиенты. — Она слегка улыбается Дрю. Но этого достаточно. — Я тебе помогу.

Медленно, Дрю улыбается в ответ.

— Это было бы здорово. Спасибо.

Вот — намек на теплое и пушистое. Мое сердце немного оттаивает. Потому что каждая девушка хочет, чтобы ее мама видела хорошее в человеке, которого она любит.

Я вплываю на кухню.

— Доброе утро.

— Доброе утро, милая. Как ты себя чувствуешь? — спрашивает мама.

— Хорошо. Правда, хорошо.

Я подхожу к Дрю, который нежно меня целует и обнимает за плечи.

— Ты почему встала? Ты не прочитала мою записку?

— Прочитала. Но я хотела посмотреть, что ты делаешь. Как дела?

Он подмигивает.

— Все нормально.

Мы остаемся в Гринвилле еще на один день, прежде чем вылетаем в Нью-Йорк поздним рейсом. Первым делом в воскресенье утром мы вместе переступаем порог нашей квартиры.

Я оглядываю гостиную, пока Дрю складывает наши сумки в углу. Квартира убрана, сверкает чистотой и пахнет лимонной полировкой для мебели. Она выглядит точно так же, как и тогда, когда я отсюда вышла неделю назад. Ничего не изменилось.

Практически читая мои мысли, Дрю говорит:

— Я вызывал уборщиц.

Я посмотрела в коридор, что ведет в ванну.

— А костер?

Мы обсудили с Дрю его экскурс в пироманию. Он сказал, что сжег несколько фотографий, но есть копии. Ничего не утеряно безвозвратно.

Как-то поэтично, вам не кажется?

Мрачно, я ему говорю:

— Дрю, нам надо поговорить.

Он осторожно меня осматривает.

— Ни один разговор в истории, который начинался с этих слов, еще никогда не заканчивался хорошо. Почему бы нам не присесть.

Я сажусь на диван. Он садится в глубокое кресло и поворачивается ко мне.

Я перехожу сразу к делу.

— Я хочу съехать.

Он прокручивает мои слова у себя в голове, а я готовлюсь к спору, который, я знаю, произойдет.

Но он просто едва кивает.

— Ты права.

— Да?

— Да, конечно. — Он оглядывает комнату. — Я должен был подумать об этом раньше. Ведь это там, где случился твой самый ужасный кошмар. Как дом из Ужаса Амитивилля — кто же здесь захочет жить?

Он воспринимает это намного лучше, чем я думала. До тех пор, пока он не продолжает:

— У сестры есть отличный агент по недвижимости. Позвоню ей прямо сейчас. А пока мы может остановиться в Уолдорфе, если хочешь, пока не подыщем новое место. На этом рынке, это не займет слишком много времени.

— Нет, Дрю, я сказала, Я хочу съехать. Одна. Хочу найти свою собственную квартиру.

Он хмурит брови.

— Зачем тебе это?

Вам, скорее всего, тоже интересно. Я думала об этом какое-то время, планировала в своей голове, с тех пор, как решила, что оставлю этого ребенка с Дрю или без него. Потому что есть разные степени зависимости. Я всегда хотела быть финансово обеспеченной, и теперь я такая. Но я никогда не была зависимой эмоционально. И на данном этапе моей жизни, это то, чего мне хочется.

Даже если это просто ради того, чтобы доказать себе, что я это могу.

— Я никогда не жила сама по себе. Ты знал об этом?

Все еще сбитый с толку, Дрю говорит:

— О-кей?

— Сначала я жила в общежитии. Потом Ди, Билли и я, и еще куча других людей нашли себе место в кампусе. После этого, всегда я жила либо с Билли, либо с Билли и Ди в квартире или доме. А потом, я переехала сюда к тебе.

Дрю наклоняется вперед, упираясь локтями себе в колени.

— Что ты хочешь сказать, Кейт?

— Я хочу сказать, что я никогда не приходила к себе домой. Никогда не украшала свою квартиру и не покупала мебель, чтобы при этом ни с кем не консультируясь. Мне двадцать семь лет, и я практически никогда не спала одна.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю.

— И… я думаю, что ты четко доказал, что мы поторопились. Мы перешли от недельной интрижки к проживанию вместе.

— И посмотри, как все чудесно повернулось! Я знаю, чего я хочу, и я хочу тебя. Не было никакого смысла ждать, потому что…

— Но, может быть, был бы смысл подождать, Дрю. Может быть, сейчас у нас был бы более твердый фундамент в отношениях, если бы мы просто… повстречались… немного, прежде чем съехаться. Может, если бы мы не торопились, ничего бы из этого не произошло.

Он раздражен. И немного паникует. Он пытается это скрыть, но я вижу.

— Ты сказала, что простила меня.

— Простила. Но… я не забыла.

Он качает головой.

— Это просто женская трепотня, и теперь ты будешь вываливать на меня все это всю оставшуюся жизнь!

В его словах есть смысл. Я бы солгала, если бы сказала, что какая-то маленькая часть меня не хотела бы до него донести, что он не может обращаться со мной так, как ему вздумается. Что существуют последствия его действий.

Что если он снова облажается, я могу — и я это сделаю — оставить его.

Но дело не только в этом.

— Ты хочешь сделать ремонт? — спрашивает он. — Ради бога! Хочешь перекрасить стены в розовый и постелить белье с чертовым единорогом? Я и слова не скажу.

Теперь я качаю головой.

— Мне надо знать, что я могу это сделать, Дрю. Ради себя. И… когда наш сын или дочь начнут жить самостоятельно, я хочу знать, какого это, чтобы я могла им помочь.

На данном этапе, я ожидаю, что Дрю согласится со всем, что я от него хочу.

Женщины знают, когда у них в руках власть. Вы же знаете о чем я. Дни после того, как ваш муж забыл про годовщину, или когда ваш бойфренд провел слишком много времени с ребятами в баре, наблюдая за игрой. Дни после скандала, когда выигрыш в женской колонке журнала, — спокойны. Полны любви. Мужчины из кожи вон лезут, чтобы быть внимательными и заботливыми. Ставят свои ботинки в шкаф, выносят мусор без напоминания, и помнят о том, что надо поднять сидушку унитаза, когда они мочатся.

Так что хоть я и понимаю, что Дрю не слишком обрадуется моему объяснению, я представляю себе, что он все равно окажется понимающим и готовым помочь.

— Что ж, это чертовски глупо!

Не совсем то, что я представляла.

Скрещиваю руки на груди.

— Только не для меня.

Он вскакивает на ноги.

— Тогда ты ненормальная!

Он пропускает руку через свои волосы и берет себя в руки.

Когда он говорит, его слова спокойны, вразумительны; уравновешенный бизнесмен берет свое.

— Ладно… давай согласимся, что последние дни были через чур эмоциональными. И ты беременна — ты не совсем ясно мыслишь. Когда Александра была беременной, она хотела обрезать все свои волосы, в стиле Майли Сайрус. Парикмахер ее отговорила, и в итоге она была рада. Так что… давай сделаем паузу… и вернемся к этому позже.

Я вздыхаю.

— Для нас это будет хорошо. Мы также будем видеться каждый день, но немного времени проводить врозь, побудем немного одни…

— Ты сказала своей матери, что не хочешь быть одной. Что нам надо быть вместе, чтобы пройти через это.

— Это было тогда, — говорю я, пожимая плечами. А потом перехожу к старому надежному средству. — Если ты что-то любишь, отпусти это. Если оно вернется к тебе, значит оно твое.

Он щипает пальцами свою переносицу.

— Значит… ты хочешь доказать мне то, что никогда меня не оставишь… оставив меня?

— Нет. Я хочу доказать, что я никогда тебя не оставлю… вернувшись к тебе.

Дрю спереди оттягивает свои штаны и смотрит вниз.

— Нет — мой член на месте. Что объясняет многое, потому что твои объяснения имеют смысл только для женщины.

Я закатываю глаза. А Дрю нажимает:

— Ты беременна, Кейт, черт бы побрал! У нас будет ребенок. Сейчас не время отступать назад и думать о том, хочешь ли ты этих отношений!

Я беру его за руку и усаживаю рядом с собой на диван.

— Ты помнишь все, что ты делал, перед тем, как я сюда переехала? Цветы, шарики, зажигательная речь сестры Би, ремонт в домашнем кабинете — все это было замечательно. Показывая мне, как сильно ты меня хотел, и как сильно ты желал изменить свою жизнь ради меня.

Я смотрю на наши соединенные руки.

— Но они также привели к предложению, от которого я не могла отказаться. Никакая женщина бы не смогла. И я думаю, что часть тебя верит, что ты манипулировал мной, чтобы я съехалась с тобой. Что если бы ты меня не допек и не перехвалил тогда, я бы никогда тебя не выбрала.

— Ты бы не выбрала.

— Видишь, о чем я? И это просто неправда. Мне могло потребоваться какое-то время, чтобы снова тебе доверять, поверить, что ты был готов к отношениям, но это бы произошло. Я бы все еще любила тебя и хотела бы жить с тобой, из-за тебя. А не из-за того, что ты для меня делал. Все бы наладилось, Дрю. И ты бы никогда не сомневался, почему я с тобой.

Он отнимает руку и трет свое лицо.

— Значит… ты хочешь платить за квартиру, собрать все свои вещи, купить мебель, пройти через все сложности переезда… чтобы доказать мне и себе тоже, что ты на это способна? При этом зная, что в какой-то момент, ты снова переедешь ко мне?

— Ну, когда ты говоришь это так, это звучит смешно.

— Да! Спасибо. Уберем всю эту психическую и эмоциональную чушь, и это смешно!

— Нет, не смешно. Потому что, позже, когда мы решим опять жить вместе, мы будем на равных. Не будет так, что тебе придется искать для меня место в твоей жизни — мы будем вместе принимать решения. По любому вопросу.

Он отворачивается к двери, думая. Потом снова поворачивается ко мне.

— Нет, прости, Кейт: я хочу сделать тебя счастливой, хочу. Но я не могу отнестись с пониманием к этой бессмыслице. Я на это не соглашусь. Нет. Просто — нет.

Он скрещивает руки на груди и дуется. Как двухлетний ребенок, который не успокоится, пока не получит свое.

Было время, еще не так давно, когда его отказ сломил бы меня. Когда я бы позволила его мнению стать моим. Когда я бы сдалась ради наших отношений и их благополучия.

Но больше я так не поступлю.

Я поднимаюсь.

— Я это сделаю, Дрю, с тобой или без тебя. И, действительно, надеюсь, что с тобой.

Потом направляюсь через коридор в спальню.

Несколько минут я стою посреди комнаты, вспоминая. Некоторые прекрасные и романтичные моменты своей жизни, проведенные в этой комнате.

Я солгу, если скажу, что я не буду по ней скучать.

Но я твердо верю, что мой переезд принесет нам пользу. Что, в какой-то момент, он проведет разницу между нами, раздавленными под тяжестью нашей собственной страсти и упрямства и даже более сильной парой, чем мы были до этого.

Я просто хочу, что бы Дрю тоже это увидел.

Вздохнув, я подхожу к шкафу, чтобы собрать свой багаж. Неделю назад я собрала только маленькую сумку с собой, так что теперь придется упаковать вещей побольше. Я замечаю большой бежевый кожаный чемодан на верхней полке. Эти шкафы, явно, не рассчитаны для маленьких людей. Я встаю на цыпочки, пытаясь схватиться за ручку. Подумываю о том, чтобы принести из комнаты стул, но сначала пытаюсь подпрыгнуть.

Когда я сгибаю колени, чтобы проделать вторую попытку, слышу, как позади меня встает Дрю. Он протягивает руку у меня над головой, и с легкостью достает чемодан и опускает его вниз.

— Не надо сильно вытягивать руки у себя над головой. Это не очень полезно для тебя… для малыша.

Он выходит из шкафа и кладет чемодан на кровать.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю его, следую за ним.

Он пожимает плечами.

— Когда Александра была беременной, я много читал. Я хотел быть готовым на случай если ей приспичит рожать на семейном сборище, или если мы застрянем в пробке в одной машине.

Он открывает чемодан. А я улыбаюсь.

Он берет меня за плечи и усаживает на край кровати.

— Просто… подними ноги. Отдохни.

Потом он поворачивается к комоду и достает оттуда стопку моих футболок, и аккуратно укладывает их в чемодан. Пока он это делает, в мою сторону не смотрит.

— Ты помогаешь мне уложить вещи?

Он натянуто кивает.

— Угу.

— Но ты все еще не хочешь, чтобы я съезжала?

— Неа.

— И… ты все еще думаешь, что это глупая идея?

— Угу. У тебя редко бывают глупые идеи, но если и есть, эта — самая идиотская из них.

Он достает еще одну кучу одежды из комода, когда я спрашиваю:

— Тогда почему ты мне помогаешь?

Он бросает одежду в чемодан и смотрит мне прямо в глаза. И на его лице отражены все его чувства — расстройство, уступчивость… преданность.

— За последние два года, я, наверно, десятки раз говорил тебе, что все для тебя сделаю. — Он пожимает плечами. — Пришло время таки сделать или уже заткнуться.

И вот… вот поэтому я люблю его. Подозреваю, что поэтому и вы его любите тоже.

Потому что, не смотря на все его ошибки и пороки, Дрю достаточно смелый, чтобы отдать мне все, что у него есть. Положить свое сердце на разделочную доску и дать мне в руки топор.

Он делает вещи, которые ненавидит, только потому, что я его об этом прошу. Он пойдет против своих инстинктов и здравого смыла, если мне это будет нужно. Он поставит свое благополучие, свое счастье на второе место после моего.

Я поднимаюсь, обнимаю его за шею, и прижимаюсь губами к его губам. Спустя мгновение мои ноги отрываются от пола, а его рука зарывается в мои волосы. Его губы ловят мой стон, когда он прижимает меня к себе сильнее.

Я отклоняюсь назад и говорю ему:

— Ты — замечательный.

Он нежно мне улыбается.

— Это всеобщее мнение.

Я улыбаюсь.

— И я тебя люблю.

Он опускает меня на пол, но держит руки вокруг моей талии.

— Хорошо. Тогда ты разрешишь мне поставить три замка на дверь квартиры, в которую ты решишь переехать. И цепочку. И дверной засов.

Я улыбаюсь шире.

— Хорошо.

Дрю медленно шагает вперед, подталкивая меня к кровати.

— И ты не будешь возмущаться, когда я проведу туда сигнализацию.

— Нисколечко.

Мы делаем еще один шаг вместе, будто бы танцуем.

— Еще я подумываю купить тебе одну из тех штук на шею из серии «я упал и не могу подняться».

Я прищуриваю глаза, делая вид, что я думаю над этим.

— Об этом мы еще поговорим.

— И… ты разрешишь провожать тебя с работы до дома каждый вечер.

— Да.

Тут мои ноги упираются в край кровати.

— Я также будут посещать доктора вместе с тобой.

— Даже на секунду не думала, что не будешь.

Дрю берет мое лицо в ладони.

— И однажды, я собираюсь просить тебя выйти за меня замуж. И ты будешь знать, что это не из-за того, что ты беременна, или потому что это скрытая попытка удержать тебя.

У меня в глазах выступают слезы, когда мы смотрим друг на друга.

Хриплым голосом он продолжает.

— Ты будешь знать, что я тебя прошу, потому что ничто не заставляет меня гордиться сильнее, чем сказать: «Это моя жена, Кейт». И года я тебя спрошу, ты ответишь мне «да».

Когда я киваю, одна слезинка катится по моей щеке. Дрю вытирает ее большим пальцем, а я обещаю:

— Непременно.

И потом он меня целует, со всей страстью и желанием, которое он держал в себе последние два дня. Дрю придерживает мою голову, когда мы вместе падаем на кровать. Потом я выгибаюсь, и по моему животу вниз к бедрам расплывается жар, когда я трусь о него там, где он уже твердый и готовый.

Упираясь локтями в кровать у моих плеч, Дрю поднимает голову и бормочет:

— Ну… примирительный секс… или секс перед расставанием? Потому что у меня есть фантастические идеи для того и для другого.

Я раздвигаю ноги шире, устраивая Дрю между ними.

— Это, определенно, примирительный секс. Может, чуть-чуть давай-сделаем-перерыв секс. И полностью последний-в-этой-квартире секс. Это много дел — так что это займет много-много времени.

Дрю улыбается. И эта его мальчишеская, очаровательная улыбка — одна из моих любимых — появляется у него только по особым случаям.

— Обожаю ход твоих мыслей.

И мы не покидаем кровать весь оставшийся день.

Восемь месяцев спустя…

Хочу выразить огромную признательность Яне Давиденко, которая корпела над переводом этой книги (впрочем, как и предыдущих). За обложку отдельная признательность Ксении Левченко.

Следующая, третья книга в серии должна быть про Долорес и Мэтью. Как у них все завязалось (к чему все пришло мы уже знаем). Четвертая книга будет вновь про Дрю и Кейт. Предполагается, что она будет последней в серии. Впрочем, поживем увидим.

Название рома.

Название водки в США.

Американская рок-группа.

Бессмертные (Tucks Everlasting) — художественный фильм.

Йода — один из главных персонажей «Звездный войн».

Герои телесериала «Придурки из Хаззарда».

Имеются в виду американцы итальянского происхождения.

Цезарь Миллан — мексикано-американский профессиональный тренер собак, широко известен своей телевизионной серией «Переводчик с собачьего».

Дизайнер.

Надя Команечи — знаменитая румынская гимнастка.

«Барни и Друзья» — детский телевизионный сериал. Производство PBS, США. Барни — главный персонаж сериала: это плюшевый фиолетовый Тираннозавр, наделенный человеческими качествами, который своими действиями учит детей вести себя в окружающей среде.

Карточка из игры «Монополия».

Американская кинокомедия.

Люди, которые занимаются сексом в самолете.

Джон Уэйн Боббит и Лорена Боббит — американская супружеская пара из Манассаса, штат Виргиния, США, получившая всемирную известность после того, как в 1993 году Лорена в ответ на домашнее насилие со стороны Джона отрезала ему ножом половой член.

Нэнси Керриган — американская фигуристка, на которую было совершено нападение во время чемпионата США, ее ударили её колено телескопической дубинкой. Держащаяся за колено и воющая «Почему, почему, почему», Нэнси Керриган попала в объектив камеры. Это видео оставалось ключевой новостью на всех телеканалах в течение нескольких дней после нападения.

Место в мозге человека, где «хранятся» воспоминания о том, кто, что сказал или сделал.

Имеется в виду пословица: леопард не может сменить свои пятна; аналогом служит русские пословицы: горбатого могила исправит, сколько волка не корми, а он все в лес смотрит.

Оливковая ветвь — как знак примирения.

Дорогая мамочка — Драматичная история взросления юной Кристины в семье своей приёмной матери Джоан Кроуфорд, одной из известнейших голливудских актрис 30-х годов.

Здесь имеется в виду инопланетянин из одноименного фильма — ЕТ.

eBay

Thunder Road

Сэнди — ураган

С.М.И. — слишком много информации.

Форт-Нокс — военная база в США.

Лиза «Левый Глаз» Лопес-певица, танцовщица. Страдала от алкогольной зависимости, сожгла дом своего бойфренда, заподозрив его в измене.

Строчка из поэмы Роберта Бернса «Toa Mouse. Onturningherupinhernestwiththeplough», пер. С.Я. Маршака «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом»

Расширение и выскабливание.

Дрон-беспилотный летательный аппарат с ударными возможностями.

Monkey ball banana blitz — компьютерная игра.

Стратокстер — модель гитары.

Персонажи из «Алисы в Стране Чудес».

Детская хороводная игра.

Перевод Н. Вольпин

Мишель Даггар родила 19 детей.

Цитата из мультфильма Дятел Вуди

Венди Дэвис — политик.

Шэму — кличка тренированного дельфина-касатки, который содержится в развлекательных парках морских животных.

Американский бейсболист.

Утренняя роса.