Питер страдал агорафобией. Год тому назад он и слыхом не слыхал о такой болезни, но теперь легко мог бы рассказать вам, что значит стоять перед дверью в прихожей и чувствовать, как от ее ручки пышет жаром — только прикоснись, и обожжет. Снимая эту однокомнатную квартиру в полуподвале, он не предполагал, что она станет его прижизненным гробом, что он позволит смерти похоронить себя заживо. Это было первое место, найденное им на сайте объявлений, владелица дома была первой, кто откликнулся на его телефонный звонок, и он принял ее условия сразу, без проверки туалета и разглядывания трещин на потолке.

Сильвия не знала, что сдала жилье агорафобу. Она думала, что у них разный образ жизни. Медсестра, она трижды в неделю выходила на работу в ночную смену и привыкла существовать в одном ритме с шоферами-дальнобойщиками, привидениями и девицами с Девяносто девятой магистрали. В какой-то момент она и сама стала привидением, но в какой именно, уже забыла.

По ночам Сильвия почти никогда не спала. Иногда это объяснялось ночным дежурством, а иногда она просто не замечала причины. Она обнаружила, что страдает бессонницей, когда ела бутерброд с джемом и арахисовым маслом и случайно увидела, что часы на микроволновой печи показывают четыре утра.

Питер переселился в новую квартиру через две недели после ограбления. Только разобрав вещи и посмотрев в окно на мокрый снег и серую январскую слякоть, он понял, что больше не хочет отсюда выходить. Врач-психотерапевт, которая навещала его по средам, определила у него посттравматический стресс. За домашние визиты отец Питера платил ей большие деньги и рассчитывал на быструю отдачу.

«Будь мужчиной, сын, — сказал Питеру его отец через три месяца. — Когда умерла твоя мать…»

«Тогда ты уже был женат на другой», — напомнил ему Питер.

Через полгода чеки приходили по почте ежемесячно; отец звонил реже.

Сильвия пыталась спастись от бессонницы теплым молоком, ваннами и всем остальным, что советовали в интернете. Ей предлагали снотворное, но она не хотела подсаживаться на таблетки. В ночь после того, как один санитар угостил ее косяком — предполагалось, что это поможет ей расслабиться, — она просидела на кухонном столе четыре часа кряду и съела целую коробку колечек для завтрака.

Время, свободное от сна, можно было употребить на размышления. Она думала о своем разводе двадцатилетней давности, о том, жалеет ли она, что осталась без детей, и о том, как одиноко дожидаться конца жизни, когда по ночам рядом с тобой никого нет.

Техническую сторону агорафобии Питер освоил легко. Продукты он заказывал по интернету, а когда их привозили, вызывал друзей, чтобы те внесли покупки в квартиру. Раз или два в месяц к нему заглядывала сводная сестра — она снабжала его большими упаковками туалетной бумаги и стирального порошка со склада самообслуживания и запасом травки. Окна он законопатил, чтобы воздух с улицы не просачивался внутрь, как ядовитый газ. Дверцу для собаки, выпиленную во входной двери предыдущими жильцами, тщательно залепил клейкой лентой. Когда посетители открывали основную дверь, в квартиру влетала небольшая порция наружного воздуха, но даже тогда он обычно прятался в спальню, чтобы этот ветерок не коснулся его кожи.

Поняв, что бессонницу ей не одолеть, Сильвия стала учиться убивать время. Она шила лоскутные одеяла, собирала марки, вязала шарфы и шапочки для племянников, пробовала играть в онлайн-покер и писала письма в редакцию «Сиэтл таймс». Но ни одно хобби не увлекало ее больше чем на несколько недель. Она с удовольствием думала о том, как много нового ей удалось узнать, и прикидывала, сколько еще на свете разных занятий, до которых у нее всю жизнь не доходили руки, — взять хотя бы французскую кухню. Но каждую ночь около трех оказывалось, что она снова мерит шагами гостиную.

Питер редко обращал внимание на живущую наверху домовладелицу, но иногда просыпался от звона ее будильника или хлопка дверью посреди ночи. Встречался он с ней всего дважды — чтобы посмотреть квартиру и чтобы обменять первый денежный взнос на ключ. Потом он стал платить за аренду чеками, передавая их через своих посетителей, а нужды приглашать эту женщину к себе у него не было. Через некоторое время ее лицо стерлось у Питера из памяти. В его сознании она девальвировалась до звука шагов.

Он не замечал, какое большое место она занимает в его жизни, потому что шумы, доносящиеся сверху, вплетались в его будничное существование. По понедельникам, средам и пятницам (в эти дни она работала в ночную смену) он просыпался, когда она приходила домой, переворачивался на живот, когда она кидала ключи на кухонный стол и открывала кран, и засыпал снова, зная, что солнце не взойдет еще несколько часов. В те ночи, когда она не работала, он слышал ее любимые телешоу, писк пожарного детектора, когда она возилась на кухне, а иногда разговоры по телефону. Звук ее голоса успокаивал его, как голос матери или любимой учительницы.

По мере привыкания к ее графику ночи становились длиннее. Когда она работала в дневное время, он нежился в тишине, струящейся сверху, и без всяких угрызений совести наслаждался одиночеством, чего раньше практически никогда себе не позволял. Но ее шаги по ночам превратились в тиканье часов, биение сердца — они звучали неумолимо, ночь за ночью. Он заразился от нее бессонницей, как простудой. Он боролся с желанием постучать шваброй в потолок. Это напоминало ему годы, проведенные в общежитии, а он не хотел к ним возвращаться. Нельзя же было запретить этой женщине ходить по ее собственной квартире! Но почему она там бродит? Почему не спит?

Сначала она надеялась, что будет уставать, расхаживая по комнате, но через месяц эта ходьба стала восприниматься иначе — как легкая разминка (ей казалось, что ее обычная одежда стала лучше на ней сидеть), как способ снять напряжение да и просто хоть как-нибудь скоротать время. Однажды ночью она бродила по гостиной три часа подряд. Потом принялась считать шаги, и монотонность этого занятия вместе со стуком подошв о паркет подействовала на нее успокаивающе. Спать она по-прежнему не могла, однако впервые ощутила прелесть ночной тишины.

Иногда шаги как будто становились громче. Через скакалку она прыгает, что ли? Или чечетку выбивает? Неужели ей не ясно, что он слышит, как при каждом шаге под ней прогибаются половицы? А потом, в одну из ночей, он допил последний глоток пива и открыл бутылку виски, которую принес в прошлом месяце его друг Джордан («Не пей его, когда тебе грустно, — посоветовал он. — Пей, когда на душе будет хорошо»). Он сидел на кушетке в одних трусах, позвякивал льдом в стакане и слушал.

Порядком напившись, он окончательно убедился в том, что его хозяйка старается что-то ему сказать. Эта женщина явно знала какой-то секрет и могла бы объяснить ему, что он теперь должен сделать со своей жизнью, но он был не в силах до нее добраться. Поэтому он слушал. А вдруг ее шаги посылают ему сообщение, вроде азбуки Морзе? Он нашел в сети этот код и попытался найти соответствие между точками и тире ее хождения и таблицей на экране. Потом бросил эту затею, сообразив, что не может слышать тире — только точки.

На той же неделе он в очередной раз принимал врача и рассказал ей о женщине наверху. Та закивала сурово и чуть ли не с энтузиазмом, будто увидела в его новой навязчивой идее положительный сдвиг, сулящий скорое исцеление.

— Может быть, вам стоит поговорить с ней, позвонить по телефону? — предложила она.

— И что я скажу? Что не выходил из дома больше девяти месяцев, что боюсь выходить на улицу, так как при одной мысли об этом снова вижу перед собой лицо своей мертвой подруги? По-вашему, если я ей в этом признаюсь, она согласится продлить наш договор еще на год?

Однажды ночью Сильвия насчитала тысячу шагов и обрадовалась этому, как ценному достижению. Она решила, что в следующий раз попробует одолеть полторы.

Это случилось днем, когда в доме было тихо и Питер особенно остро чувствовал свое одиночество. Вместо того чтобы пассивно слушать ее шаги, приглушенные разговоры по телефону или свист чайника, он решил наконец откликнуться сам. Вот уже много месяцев его родным, друзьям и врачу приходилось вытягивать из него ответы на самые разные вопросы, начиная с того, как он себя чувствует, и кончая тем, каковы его планы на дальнейшую жизнь, — а тут он вдруг осознал, что единственный человек на свете, с которым ему хочется поговорить, вспоминает о нем, лишь доставая из почтового ящика очередной чек. Не было никакой гарантии, что она его услышит. Соседи сверху редко прислушиваются к соседям снизу, и едва ли стоило надеяться, что ей придет в голову хоть на минутку приложить ухо к полу. Оставалась только одна возможность — написать ей.

Он вырос в католической семье, так что исповедь казалась вполне уместной. Но он не был готов заводить тот разговор, к которому все его подталкивали. Он хотел начать с малого, откуда-нибудь издалека, с маленькой тайны, которой еще никогда никому не раскрывал.

Когда к нему зашел Джордан с продуктами, Питер дал ему конверт с чеком за квартиру и еще один — чистый, если не считать стоящего на нем имени хозяйки, Сильвии Петерсен.

— А это зачем? — спросил Джордан.

— Просто положи ей в ящик вместе с чеком. Это записка. Я стал плохо спать из-за шума, вот и решил попросить по-соседски, чтобы вела себя потише, — солгал он.

Он был рад уже тому, что его тайна выпорхнула в мир. Он представлял ее себе с крылышками. И как его домовладелица держит ее в руках и ощипывает.

Сильвия пришла с работы измотанная. Начался сезон гриппа, и почти весь день она занималась тем, что делала уколы чихающим на нее больным. Пачка писем, брошенная на стол, выглядела средней по величине. Она заметила там счет за кабельное телевидение и напоминание дантиста о том, что пора зайти к нему для регулярного профилактического осмотра. Распечатав конверт от жильца, она сунула сложенный чек к себе в бумажник. Потом увидела простой белый конверт без марки, со своим именем.

Вскрыв конверт и прочитав нацарапанную от руки записку, она решила, что это чья-то грязная шутка. Когда мне было двенадцать, я онанировал, думая о своей сводной сестре. Она огляделась: не подсматривает ли кто-нибудь с хихиканьем к ней в окно? Потом выкинула записку в мусорное ведро, поразмыслила, вынула ее оттуда, разорвала пополам и отправила обратно.

Было совершенно неважно, знает его хозяйка, что письма приходят от него, или нет. Важно было все выложить. Я списывал на экзаменах пришло через три недели. На втором курсе я прогулял все лекции по микроэкономике — еще через месяц. Минуло еще полтора месяца, и в ящике появилось Это я заблевал приятелю всю машину. Затем он стал передавать их через друзей чаще, уже не притворяясь, будто сопровождает ими очередной чек. Я изменял своей подружке на третьем курсе, когда учился за границей и Я так и не простил отца за то, что он бросил мать очутились в ящике с промежутком всего лишь в одну неделю.

Сильвия обрела утешение. Письма появлялись в ее ящике, словно крошечные рождественские подарки. Когда они стали приходить с большей частотой, она заметила, что дожидается их ежедневно с тем же нетерпением, с каким в прошлом предвкушала сон. Она думала, что знает, откуда они приходят, хотела было повесить над парадной дверью камеру видеонаблюдения, но потом отказалась от этого замысла: пусть они будут весточками от неведомого призрачного друга.

Я боюсь выходить из квартиры. Я не покидал ее с тех пор, как здесь поселился. Я в ловушке.

Питер не хотел больше скрываться. На этот раз он положил записку в один конверт с чеком. Смачивая языком клейкий краешек, остановился на полдороге и вынул ее опять. И подписал в конце: помогите.

Хронический недосып наконец сказался на работе Сильвии. Она заснула у постели больного и не дала ему лекарство в назначенный час. Промах не был фатальным, однако действие ее лицензии приостановили на месяц и вдобавок спросили, не пора ли ей на пенсию.

«У вас будет полно свободного времени. Хотите — развлекайтесь, хотите — читайте книги, которые не успели прочесть. У вас только и будет что свободное время», — сказали ей.

В этом сквозил намек на первые признаки сенильности, но Сильвия не стала возражать, поскольку не хотела, чтобы ее коллеги знали правду: что она уже много лет живет будто бы во сне наяву. Она попыталась вспомнить, случалось ли ей прежде задремать на работе, и поняла, что по-настоящему ясным ее сознание бывает лишь по ночам. От утра к вечеру она брела, как лунатик.

После этой печальной смены Сильвии очень нужно было очередное письмо — хотя бы для того, чтобы немножко отвлечься от тяжелых мыслей. Она нетерпеливо открыла почтовый ящик и шарила среди предложений о кредитных картах и рекламных листков, пока не нашла то, что искала. Конверт был довольно увесистый и пухлый, как маленькая подушечка. Сильвия вбежала в дом, бросила остальную корреспонденцию на кухонный стол и села, чтобы вскрыть его. Подковырнула уголок клапана, сунула под него палец и провела из конца в конец. Потом развернула послание, и ей пришлось прочесть первую фразу несколько раз — только тогда она убедилась, что поняла ее правильно. Я виноват в смерти моей подруги.

Тем вечером Питер и его подруга были в баре на Капитолийском холме. Они слишком много выпили — праздновали его поступление на курсы литературного мастерства в Вашингтонском университете. Обоим было нельзя садиться за руль. Они взяли такси и договорились на следующее утро встать пораньше, чтобы успеть забрать его машину, прежде чем ему выпишут штраф.

Они жили в многоквартирном доме около Аврора-авеню. Скоро их общий заработок должен был вырасти — тогда они планировали перебраться в другое место, подальше от шума и неоновых вывесок с погасшими буквами. Заметив, что на тротуаре слоняется без дела какой-то человек, они сначала приняли его за бездомного. Он преградил им дорогу ко входу. Питер обернулся и увидел, как отъезжает их такси.

Когда он повернулся снова, незнакомец уже навел на них пистолет. Подруга Питера замерла рядом. Грабитель, от которого разило спиртным, велел им отдать кошельки. Они послушались, но он не уходил. Он подступил ближе, кашлянул Питеру в лицо. Где-то неподалеку проехала карета скорой помощи; ее сирена отвлекла грабителя.

Питер толкнул подругу вперед, к дому. «Беги!» Он сам не знал, зачем он это сделал. И тогда не знал, и потом не понял.

Грабитель повернулся и выстрелил в нее. Когда она упала на колени, он бросился бежать. Он выстрелил ей в спину, поэтому последним, что она видела перед смертью, был ее родной дом.

После этого Сильвия больше не получала писем. Она поняла, что привидение снизу выговорилось до конца. Теперь ему настала пора уйти. Глубокой ночью Сильвия придумала лучший способ его изгнать. Сидя в гостиной, она допила бокал красного вина и взялась за сигарету. В последний раз она курила давным-давно — наверное, в тяжелые дни своего развода. У сигареты был вкус старых воспоминаний.

Она невольно зевнула, и это получилось так неожиданно, что у нее вырвался смешок. Потом другой — изо рта, растянувшегося в широкой улыбке. Она вспомнила старую присказку «На том свете выспишься» и вздохнула с облегчением. Уронила окурок на ковер и закрыла глаза.

Запах дыма не разбудил Питера. Его вытащил из сна визг пожарного детектора. Спросонок он хлопнул ладонью по будильнику. Сшиб его на пол, но назойливый звук не прекратился. Тогда Питер сел в постели и почуял дым. Накинув халат, он выбежал на кухню. Проверил микроволновку, плиту и понял, что горит наверху. Тогда он бросился через кухню к входной двери. Он не переступал ее порога с тех пор, как переехал, и у него не было желания делать это сейчас. Дым заполнил всю комнату, заполнил его легкие, и на Питера напал такой кашель, что ему чуть не разорвало грудь. Кажется, где-то выли сирены, но он сомневался, что пожарные подоспеют вовремя.

Став на колени, он сорвал с собачьей дверцы клейкую ленту. Скомкал ее и отбросил в сторону. Уперся одной рукой в пол, другой — в маленькую дверцу. Толкнул, и на него пахнуло свежим воздухом. Пожарный детектор на кухне визжал ему в уши. Он потянулся к дверной ручке, но передумал. Снова открыл дверцу, поднес к ней лицо. И стал вдыхать в себя внешний мир — глубже и глубже, пока его легкие не наполнились целиком.