«Бздынь» — это кличка командира девятой роты капитана Селукова. Прибыл он в училище из Уссурийска и поэтому сначала получил кличку «Амба», за мягкую тигриную походку. Но потом он настолько часто повторял свою любимую присказку, описывающую эффект от разрыва китайской баллистической ракеты «Дун-2», что о первой кличке скоро забыли. А присказка была такая: «Бздынь! И нет Хабаровского края!».

Командир девятой роты капитан Иванов в памяти народной остался как «Эдик». Выпускник Московского ВОКУ, он был отличным строевиком. Вот, пожалуй, и все, что помнила хорошего о нем курсантская молва. Плохого, в общем, тоже не помнит. Ротой рулил слабо и очень боялся начальства. Один из старшекурсников рассказывал, что как-то он, еще будучи первокурсником, стоял в наряде по роте. «Эдик» отчитывал дежурного по роте за плохой порядок в расположении, а рассказчик стоял у тумбочки дневального. Причем ротный вошел в раж и даже перевернул ведро с водой. Одному из дневальных со старшего курса надоело это, и он, стоя у окна, безучастно произнес: «А по плацу генерал идет. Кажется, к нам».

Иванов, услышав это, мгновенно переменился. Он прекратил разнос, застыл у тумбочки, сложил руки и стал молиться: «Генерал, миленький! Не ходи ты к нам в казарму! Очень тебя прошу! Генерал, ну пройди ты мимо, ну пройди ты мимо, ну что тебе стоит?».

Тот же старшекурсник также безучастно произнес: «Прошел!».

Эдик прекратил молиться, вздохнул и с облегчением произнес: «Уф, пронесло!». После этого вышел из казармы.

В конце концов, на его место прислали капитана Селукова из Уссурийской бригады. Там он прославился как очень крутой ротный, который из роты веревки вил. Например, даже одну сопку назвали его именем. Неофициально, конечно. Назвали за то, что там он приводил в чувство пьяниц и нарушителей воинской дисциплины. Залетевших с употреблением спиртных напитков ждала сопка Селукова, которую им, бедолагам, приходилось штурмовать в средствах химической защиты. Причем на покорение сопки у Ивана Фомича был определенный норматив, установленный их предшественниками. Уйти они в казарму могли только, выполнив норматив. Так и бегали вверх-вниз. Если же вдруг норматив перевыполнялся, то старый аннулировался и назначался новый — для грядущих поколений нарушителей.

Вот такой, уверенный в себе, и приехал в Рязань новый ротный.

Принимая роту, он довольно бодро сообщил Иванову, что он-то надолго ротой командовать не собирается. Ему бы только майора получить, а там…

Иванов затравленно и с неким сожалением посмотрел на Селукова, а потом весьма пессимистично произнес: «Смотри, как бы старлея не получил, капитан!».

Иван Фомич только хмыкнул. Но, когда он въезжал в квартиру «Эдика», на подоконнике пустой квартиры его ждала пара старлеевских погон.

Иван Фомич Селуков был очень жестким командиром. Он умел закрутить гайки. И девятая рота, жившая до него казацкой вольницей, это ощутила на себе сразу. Но и психолог он был весьма тонкий. Очень четко чувствовал грань, до какой можно закручивать гайки, а когда необходимо стравить пар. Ощущая роту как живой организм, он говорил: «Если рота поет «Варяга», значит, рота чем-то недовольна». После этого он лихо отвинчивал вентиль и стравливал давление. В увольнение народ уходил без излишних препятствий. Тут же все начинали говорить, какой молодец ротный. А молодец ротный сразу же, но потихоньку, снова начинал закручивать гайки.

Ловил какого-нибудь провинившегося курсанта и за явную провинность наказывал. Это воспринималось как само собой разумеющееся. Ведь проступок был очевиден. Тем более лично каждого это не касалось. Поэтому реакция была простая: «Не фиг попадаться, сам — дурак!». Но раз за разом свободы становилось все меньше, поскольку с новым наказанием кого-то лично ограничивалась и общая свобода.

Вскоре это просекли, и на восьмое марта в квартире Ивана Фомича раздался телефонный звонок:

— Иван Фомич?

— Да.

— Поздравляем вас с Международным женским днем восьмое марта!

— Спасибо, но почему вы меня поздравляете? Ведь я не женщина.

— Вы не женщина, но сука вы большая!

— Кто это говорит? — закричал разъяренный Селуков, поняв, как он подставился.

— Все говорят! — ответил вкрадчивый голос, и на другом конце провода положили трубку.

И все же Ивана Фомича уважали. Было за что. Он не только спецназовец был «от Бога», не только офицером был достойным, но и мужик он был настоящий. Не боялся командования. Обладал собственным достоинством, храбростью и, я бы даже сказал, какой-то бесшабашной дерзостью.

Девятая рота Рязанского воздушно-десантного была многосложным организмом, с весьма нелегким характером. В пору моего курсантства командование училища на полную катушку отрабатывало тезис командующего ВДВ генерала армии Маргелова В. Ф.: «У меня в училище только восемь рот». Роту упорно давили. Лучше нас никто не учился. О правдивости моих слов говорит такой факт: взвод из двадцати восьми человек, который я закончил в 1981 году, дал троих золотых медалистов, а весь курс общего факультета, насчитывавший около двухсот человек, — только одного. Но никогда девятая рота не числилась в передовиках учебы. То же касалось и других показателей курсантской жизни. Это не могло не сказываться на отношении роты к командованию и общеучилищным мероприятиям.

В понедельник на общем утреннем строевом тренаже рота могла пройти не хуже РПК, а могла и забить на все и изобразить строй студентов, призванных на военные сборы. Пели, правда, всегда довольно прилично. Но если что-то не нравилось, то, по тонкому наблюдению Селукова, затягивали «Варяга».

Однажды холодным осенним утром, четко врубая в асфальт плаца подошвы курсантских сапог, наша рота прошла всем на удивление. Звезды так сошлись, или еще какие-то неведомые факторы повлияли, но то, что прошли хорошо, отрицать было нельзя. Поэтому, когда мы заруливали на второй круг для исполнения песни, из строя управления училища кто-то из старших офицеров довольно громко сказал: «Ты гляди! Девятая-то рота сегодня неплохо прошла!». Несмотря на похвалу, сказано это было с какой-то иронией и пренебрежением. Поэтому Бздынь отреагировал мгновенно. Также, не поворачивая головы и ни к кому не обращаясь, но чтобы было слышно всем, он бросил: «Щас споем, вообще ох.ете!». Стоит ли говорить, что после этого рота пела так, что лучшим училищным песенникам — третьему батальону — рядом делать было нечего.

Нет, не угадал ты, проницательный читатель. Эта фамилия не Овсов. Несколько поколений спецназовцев, как выпускников девятой роты, так и людей, закончивших совсем другие учебные заведения, пересказывали друг другу истории об офицере девятой роты РВДУ по кличке Конь.

Старший лейтенант Александр Васильевич Онищенко получил эту кличку от курсантов за гигантский рост, глаза, как у лошади, навыкате и походку владимирского тяжеловоза. Замечали, наверное, как лошади ходят, качая в такт шагу головой, — Шура ходил так же.

Он остался после выпуска в училище командиром четвертого взвода, который и сам недавно закончил. Хуже нет таких назначений. В девятой роте, где он стал взводным, курсантами четвертого курса были те, для кого он был просто Саня или, в соответствии с курсантской кличкой «Крест» — сокращение от полной клички «Крестьянин». Однако Онищенко сразу отсек все попытки панибратского отношения к себе, чем заслужил «презрение и ненависть учащихся». Но парень он был упертый и на такие мелочи, как «любовь-нелюбовь» подчиненных, старался не реагировать. Ему бы в войска. Там бы он смог сделать совсем другую карьеру, но… что случилось, то случилось.

На момент моего поступления в училище он уже был презираем всеми курсантами роты. А девятая рота — это вам «не баран чихнул». Там учились такие экземпляры, что не приведи господи!

Коня откровенно травили. Например, ротной песней была: «Ты гуляй, гуляй, мой конь». Причем рота исполняла ее со злым задором. Перед отправкой роты на прием пищи Шура всякий раз бубнил: «Не надо про коня». Но это только подливало масло в огонь, и запевалы по команде: «Запевай!» красиво выводили: «Ой, при лужку, при лужке…».

Однажды Конь как-то упросил заместителя начальника училища полковника Ашихмина запретить эту песню. Это случилось на утренних тренажах по строевой подготовке. Рота на запрет отреагировала мгновенно. При прохождении торжественным маршем перед трибуной первая из шеренг подавала команду: «И-и-и раз!» для того, чтобы вся рота приняла положение «смирно» и повернула головы в сторону трибуны. В этот раз вместо протяжного «И-и-и» раздалось лошадиное ржание. Больше песню не запрещали.

На двери роты периодически появлялся редкий дорожный знак: «Проезд гужевого транспорта запрещен», а стены роты украшали всевозможные картинки, фотографии и карикатуры, где лошади мирно паслись, игриво скакали и жевали сено. Даже на боксерском мешке курсанты третьего взвода Заверюхин и Лютый масляной краской нарисовали лошадиную голову и, чтобы никто не ошибся, подписали: «Шура».

На дверь канцелярии прибивали подкову, а на стене «курилки» Дима Лютый как «особый почитатель конного спорта», оставшийся в отпуске на «трудповинность», выцарапал штыком на глубину не менее сантиметра: «Долой предрассудки! Лошадь, она тоже человек!». Надпись эту часто штукатурили и белили в течение нескольких лет. Но она, «как кровь невинно убиенных младенцев», проступала на стене вплоть до моего выпуска из училища.

Кроме этого, вокруг конской личности постоянно витали всевозможные житейские истории, имевшие под собой реальную подоплеку.

Конь обладал довольно низким и громким голосом. При этом он постоянно забывал слова, и поэтому речь его сопровождалась мучительными паузами, напряженным мычанием при попытке вспомнить нужное слово Великого и Могучего. Как-то на первом курсе я стоял дежурным по роте, а Конь часов в десять, когда курсанты были на занятиях, слонялся по расположению и проверял качество наведения порядка нарядом. «Дневальный!» — вдруг раздался рык Онищенко. Дневальный «мухой» улетел на рев. Поспешил туда и я, где стал свидетелем такой сцены. Конь, нависнув над дневальным, рычал:

— Дневальный! Это…

— Что это? — недоумевал дневальный.

— Ну, это! — начинал злиться Конь и тыкал пальцем куда-то в угол.

— Что? Пол? — пытался угадать дневальный, глядя в направлении конского пальца.

— Да не пол! Это! — рычал, зверея, Конь.

— Стенка? — повторял попытку дневальный.

— Да не стенка! — злился Конь.

— Это! — и яростно тыкал пальцем вниз.

— Плинтус? — из последних сил догадался дневальный.

— Во! Плинтус! — радостно закивал Конь. — Это!

— Что? — снова испуганно переспросил дневальный.

— Помыть! — коротко заключил Конь.

Ну как его было после этого не любить?

Когда мы перешли на второй курс, Конь уже командовал ротой. Меня же еще на первом курсе разжаловали в рядовые. Поэтому я стоял дневальным у тумбочки, когда Конь, обремененный ротным хозяйством, ходил по расположению и считал простыни.

Это было нечто!

Переходя из расположения в расположение, он в уме складывал количество постельного белья, но произносил все это вслух. «Тридцать два и сто тридцать.

Тридцать два и сто тридцать. Тридцать два и сто тридцать», — бубнил он, проходя мимо меня. И так он меня достал своими вычислениями, что я уже хотел подсказать ему ответ. Но тут он и сам сподобился: «Тридцать два и сто тридцать», — в последний раз повторил Конь, потом, помолчав немного, махнул рукой и выдал: «Ну ладно, это приблизительно сто семьдесят».

Если бы я не поймал рукой тумбочку, то упал бы в пол лицом.

Конь был не дурак выпить. И как герой известного анекдота, «за чужой счет и при хорошей закуси» мог выпить «до бесконечности».

Серега Федосеенко женился на третьем курсе. Конь был в числе приглашенных на свадьбу, но немного опоздал. Курсанты второго взвода, которые гуляли на свадьбе, справедливо рассудили, что для того, чтобы не иметь после проблем, нужно «вырубить» Коня, споив до потери сознания. Но как это сделать? Шутка ли сказать, Конь! Он и пил, как конь. Пользуясь опозданием, налили «штрафную». Но «штрафная» стопка водки пропала в пальцах у Шуры. «Вы че тут, наперстками пьете?» — обиженно поинтересовался Конь.

Сообразили быстро. Из литровой вазы мигом выбросили цветы, вылили воду и бухнули туда целую бутылку водки. «Во!» — радостно воскликнул Шура и разом осушил вазу «за молодых». После этого он оживился и пустился в пляс. Иногда попадая за стол, он тут же получал в руки хрустальный стакан и снова осушал его.

В ходе «половецких плясок» он снял какую-то гостью и обаял ее, видимо, своим красноречием. Краля была не трезвее своего «милого», поэтому была готова на все. «Влюбленные» прибыли на кухню, притащив с собой чью-то шубу. На кухне хлопотала мать невесты. Увидев ее, Конь бросил шубу на пол и безапелляционно заявил: «Мать! Я с ней тут ляжу!».

Но был не понят и выдворен с кухни вместе с потенциальной любовницей.

К этому моменту гости уже стали расходиться. Но Конь не желал оставлять веселье, поскольку дома его ждала жена и суровая взбучка. Поэтому он уклонился от провожатых и попытался спрятаться. В прихожей на вешалках висели пальто и курсантские шинели, а их полы достигали обувной тумбы. Именно на нее и решил лечь Конь. Встав «на четыре кости», он «скрытно» пополз по тумбе между стеной и верхней одеждой. И все бы ничего, но при этом он громогласно рычал: «В загон! В загон!». После этого был изъят из-под одежды и выставлен вон. Во избежание домашних репрессий ночевал в ротной канцелярии. Весь следующий день он отпивался водой, которую носили ему дневальные.

Как уже, наверное, понятно, Конь панически боялся жены. Несмотря на то, что, пытаясь навести порядок в роте, он выдерживал довольно жесткую линию, дома для жены он был никто и звали его никак. Баба она была с характером и делала с Шурой, что хотела.

Как-то Вадим Салангин, курсант нашего взвода и, по совместительству, сын старшего преподавателя военной истории нашего училища полковника Салангина, возвращался из самовольной отлучки. Нет, Вадик не ходил к женщинам легкого поведения, подобно вашему покорному слуге, «не пьянствовал водку и не нарушал безобразия». Вадик ходил домой поужинать. Благо, что отчий дом был через дорогу от нашего КПП. Беда была в том, что в одном подъезде с Салангиными жили Онищенко. Главная сложность такой самоволки была в том, чтобы не нарваться на Коня. Вадик, как и положено разведчику, предпринимал всяческие меры предосторожности, но «человек предполагает, а Господь Бог располагает». Поэтому, как-то раз, уже на выходе из подъезда, Вадик столкнулся с Конем. Время было позднее, и Конь, по расчетам, должен был быть дома. Тем неожиданней была встреча практически нос к носу.

Был еще один маленький шанс. Конь частенько, будучи погружен в собственные размышления или считая в уме ротное белье, не всегда адекватно реагировал на внешние раздражители. Нередко случалось так, что, даже столкнувшись с Конем в городе, но, быстро выйдя из его поля зрения, курсанты успевали скрыться, а Конь даже не успевал сообразить, кто это был. Но если замешкаться, то пиши пропало. Вот и Вадим решил быстренько испариться. Махнув над ухом правой рукой, изображая отдание чести, он попытался юркнуть в подъездную дверь. И это ему почти удалось, когда его остановил голос ротного: «Сала-а-ангин! То-ой!». Конь говорил глухо, и буква «с» практически проглатывалась, оставаясь неслышной. Вадик застыл, а затем четко повернулся на каблуках. Конь уже набрал легкие для выдачи немедленного нагоняя, но тут на этаже послышался сначала звук открывшейся двери, затем шлепанье тапочек по площадке и ступеням, а затем женский голос, полный металла:

— Шура! — при этих словах Шура сник, а набранный воздух с шумом вышел из легких.

— Ты где был?

— Я был на вокзале, провожал товарища, — неожиданно залепетал Конь. Тем временем жена спустилась еще на несколько ступеней.

— Сколько это будет продолжаться? — повысив голос, спросила она. И тут Вадик заметил, что Конь навеселе. Видимо, пытаясь оправдаться, он что-то лихорадочно придумывал. Свидетели ему были не нужны в такой унизительной ситуации. Вадик понял, что это его реальный шанс. «Разрешите идти?» — обратился он к ротному. «Идите!» — скомандовала жена с лестницы. Выяснять, может ли жена ротного отдавать команды его подчиненным, Вадик не стал. На следующий день Конь о случившемся даже не заикался.

Для того, чтобы курсанты военного училища, не дай Бог, не стали на скользкий путь нарушений воинской дисциплины, от которого до измены Родине рукой подать, командованием роты периодически проводился досмотр личных вещей курсантов, хранящихся в каптерке. Искали там запрещенные к хранению вещи. А запрещено было все, от водки до расклешенных форменных брюк. Все это мероприятие называлось емким лагерным словом «шмон». Производился он в то время, когда мы все были на занятиях. О результатах мы узнавали уже, что называется post factum, когда начинался «разбор полетов».

В один из таких, отнюдь не прекрасных, дней нас собрали в конференц-зале роты для того, чтобы «раздать всем сестрам по серьгам». Добрались, наконец, и до меня. В принципе, я как человек опытный, ничего предосудительного в чемодане не хранил. Для этого были более надежные места. В чемодане лежала двадцатипятиметровая сеть «браконьерка», промысловый нож приличных размеров, приготовленный для учений, — подарок друга моего отца, сюрреалистическая гравюра моего исполнения и большой пакет презервативов. Вполне джентльменский набор. Однако все вышеназванное было изъято, а предметом разбирательств явился пакет с презервативами. Имев на первом курсе несчастье переболеть банальным триппером, я решил обезопасить себя. То, что сейчас рекламируют по ТВ, мне не нужно было вбивать в голову. Причем, стремясь максимально сохранить первозданность ощущений, я пользовался не только широко известными и распространенными в стране «изделиями № 2 Ваковского завода резинотехнических изделий», но и их продвинутыми зарубежными аналогами, которыми меня снабдил один из моих друзей, ходивший «в загранку». Трудно понять логику «конских» размышлений, но, по его разумению, хранение и использование презервативов можно было приравнять к растлению несовершеннолетних. Громогласно предав меня анафеме за «аморальное поведение», Конь целый день ходил по роте с пакетом моих кондомов и раздавал их со скабрезными шутками старшекурсникам. На мои возмущенные вопли он не реагировал. Мало того, я за поиски правды угодил в наряд.

Утром пришел Конь и высыпал остаток презервативов на тумбочку дневального, у которой я стоял.

«Забирай! — заревел он. — Связался с тобой!».

Этот «жест доброй воли» для меня был крайне неожиданным. Поэтому я осторожно попытался выяснить, что же произошло. Конь, в сердцах, откровенно поведал: «Прихожу домой. Жена — где получка? Я достаю, а они как посыпались. Она меня скалкой, а я ей блок. Во-синяк». И Конь, закатав рукав рубашки, продемонстрировал огромный синяк на правом предплечье, подтверждающий искренность его слов.

Что ни говори, а умело была организована в советское время политработа. Поистине иезуитским был плакат, который появлялся перед государственными праздниками с бодрым заголовком: «Им доверено нести службу в праздники». Далее следовал список фамилий. Типа, это такая честь. На самом деле этой чести удостаивались последние «залетчики» и постоянные нарушители воинской дисциплины. Не единожды видел и я свою фамилию среди тех, кому доверено… Так было и на третьем курсе, когда я стоял дежурным по роте в Новый год.

Новогодняя ночь прошла без каких-то особых эксцессов. Приходили всевозможные дежурные и ответственные по училищу. Как и положено, их встречали, «разводили на мизинцах» и выпроваживали вон, умело пряча тела тех, кто перешел в Новый год незаметно для себя, не рассчитав своих сил.

Наступило новогоднее утро. Самое муторное было позади. Далее все должно было пройти в обычном режиме, но тут заявился Конь. Он был не один, а в компании моего взводного и еще какого-то майора внутренних войск. Все были на хорошей поддаче. Для начала Конь попросил вскрыть ружпарк и сейф с пистолетами. Достав оттуда в ту пору секретный бесшумный пистолет ПБ, Конь начал показывать его майору. «Что, и вправду совершенно бесшумно стреляет?» — сомневался майор. «Не-е-ет. Не совсем», — не врал Конь. Примерно так: «Тьфу! Тьфу!» — изображал плевками стрельбу пистолета ротный. На мое счастье, аттракцион с оружием завершился, и вся троица удалилась в канцелярию, судя по боевому настрою, добавлять. Надо сказать, что незадолго до Нового года офицеры провели успешный «шмон» и изъяли у некоторых первокурсников несколько бутылок водки и коньяка. Трофеи были заперты в сейф ротного. Вот к этим закромам Родины и направилась святая троица. Но вот незадача, скоро выяснилось, что Конь забыл ключи. И если в канцелярию они попали при помощи ключей взводного, то от сейфа ключи были только у Коня. Идти за ключами домой, где на страже была жена, в таком состоянии было верхом безрассудства. Но и выпить хотелось, слов нет. В скором времени из канцелярии вышел Конь и подошел к нам с Андрюхой Тарасовым, который стоял со мной дневальным.

Прервав наш перекур, Конь обратился к Тарасу:

— Тарасов, сейчас пойдешь ко мне домой и скажешь моей жене, чтобы она дала тебе ключи от канцелярии.

— А где вы живете, товарищ старший лейтенант? — «включил дурака» Тарас, прекрасно зная, где проживает ротный. Был бы Конь трезвый, и разговоров бы не было. Тарас не рискнул бы валять дурака. Но сейчас Шура все принял за чистую монету, не заподозрив подвоха.

— Как? Ты не знаешь, где я живу? — искренне удивился Конь.

— Щас я тебе объясню, — сказал ротный и сел на корточки. Подобрав с пола пару бычков и горелых спичек, он начал среди плевков на полу строить макет местности.

— Вот КПП, а вот дорога, а вот один ДОС, а это другой. Заходишь отсюда вот в этот подъезд… У бл.дь, — матюгнулся ротный, не удержав равновесие, и встав на четыре кости на грязном и заплеванном полу. Однако это его не смутило, и, отерев руку о штаны, он завершил рассказ, как пройти к нему домой.

Тарасу, которому было пора спать, идти не хотелось. Поэтому он решил конский приказ проигнорировать. Подождав немного в кафе, Тарас пришел в канцелярию и сказал, что жена ключей не дает, а велела «товарищу старшему лейтенанту домой идти, а то хуже будет». Зная ситуацию в Конской семье, этот ответ был вполне логичен и достоверен. К тому же Конь, да еще и пьяный, в роте нам нужен был, как зайцу стоп-сигнал. По всей видимости, «у них с собою было», поскольку с приходом Тараса им и без запасов, скрытых в сейфе, было хорошо.

Но если в пьяную голову втемяшится какая-то бредовая мысль, ее уже оттуда никакими заклинаниями не изгнать. Взводный, сняв топор с пожарного щита, пытался вскрыть сейф, но не тут-то было. Тогда они попросили принести тазик. Это меня озадачило, но я послал дневального за тазом, в котором мыли половые тряпки. Откуда мне было знать, зачем он им понадобиться? Ничуть не смутившись происхождением посуды, они решили задачу с поистине спецназовской смекалкой. Взводный взял сейф и стал трясти его, благо физическое здоровье позволяло. Бутылки внутри разбились, и смешанный алкоголь стал вытекать через щели сейфа в таз, одновременно отфильтровывая стекла. Содержимое таза было разлито и употреблено внутрь. Цель была достигнута, и вся троица благоразумно решила удалиться. Но по дороге нарвались на проверяющего из учебного отдела, который и доложил о случившемся начальнику училища.

Как генерал поздравлял командира девятой роты с наступившим Новым годом, мне неизвестно.

Как-то раз, отстояв почти весь наряд по столовой, я на финальном его этапе решил «свинтить в самоволку». Неделю назад я познакомился с классной девчонкой, которая любила плотские утехи не меньше меня. В первый вечер знакомства нам не удалось продемонстрировать друг другу все свои умения и навыки из-за банального недостатка времени. И вот теперь…

С ребятами я договорился, что наряд сдадут без меня. Главной задачей было скрытно попасть в расположение роты, переодеться и также незаметно выйти. А там уже ищи-свищи. Оперативное прикрытие, тем не менее, было отработано четко.

Но, как назло, зайдя в роту, я натолкнулся на Коня. Увидев меня, он велел мне зайти в канцелярию. По дороге я начал придумывать, для чего я пришел в роту, и лихорадочно соображать, как изловчиться и развести Лошадь и успеть к девчонке на свидание. Вообще я ожидал от Коня всего, чего угодно. Он мог придраться к тому, что в наряде я стоял в прыжковом «комбезе» несмотря на то, что он запретил их использовать для кухонных работ. Мог объявить взыскание за расстегнутую верхнюю пуговицу или ослабленный ремень. Впрочем, было странно, что для этого он зовет в канцелярию. Из-за такой мелочи можно было «задрать» на месте.

То, что произошло в канцелярии, потрясло меня до глубины души и вынудило реагировать неадекватно. Нависнув надо мной, ротный зарычал мне в лицо: «Козлов, ты что, блин, наркоманом становишься?». Я так растерялся, что сначала несколько секунд беззвучно хватал воздух, а потом заорал: «Ты, что, совсем ох.ел?». Но и Конь не обратил внимания на такое, мягко говоря, вольное обращение к нему.

Он гнул свое:

— Мне говорили, а теперь я и сам вижу!

— Да что ты видишь? — сопротивлялся я.

— У тебя глаза дурные! — заявил Конь.

— Да у тебя они по жизни дурные, но никто же не говорит, что ты наркоман.

Мне до сих пор странно, что разговор протекал именно так, и Онищенко меня даже не пытался одернуть. В конце концов я разозлился и сказал: «Пошли в санчасть! Пусть сделают анализ крови. Если я нахожусь в состоянии наркотического опьянения, то в крови это будет видно». Но познаний у Коня в этом вопросе было больше, поэтому он парировал: «А ты чифир пил. Его в крови не определить». Я не знал, что говорить и что делать, но в конце сказал: «Мне все это уже надоело. Пошли к майору Филиппову. Он, как чекист, должен знать о наличии наркоманов в училище и бороться с ними. Но если выяснится, что я не наркоман, я пожалуюсь начальнику училища!». Последнее было явным перебором. Генералу было «до синей трубы» все это, и я не помню случая подачи курсантами жалоб непосредственно начальнику училища. Однако это возымело действие, и Конь отпустил меня, пообещав следить за мной.

Я вышел из канцелярии и заорал: «Рота! Новый анекдот!». Поскольку я слыл заядлым анекдотчиком, из курилки потянулся народ. Набрав полную грудь воздуха, я выдал: «Лошадь сказала, что я наркоман!». Новость была встречена дружным хохотом.

Выйдя вслед за мной, Конь покосился на меня и пробубнил: «Шут гороховый!».

История имела и продолжение. Когда приехала ко мне моя мать, Конь пожелал встретиться с ней. Жалуясь на меня, он говорил: «Да-а! Во-о-от! Курсанты у нас в роте выпивают. Да-а. Бывает. Но ваш сын не выпивает». Мать облегченно вздохнула. Но рано, поскольку Конь завершил фразу: «Он пьет запоем!». Продолжил он в том же духе. Из его рассказа следовало, что я совершаю постоянно самовольные отлучки в город, где вступаю в половую связь с самыми распутными женщинами извращенным способом. Но, по словам ротного, все это еще ничего, и это можно было бы терпеть. Но теперь я стал еще и наркоманом.

Когда Конь удалился, мать сказала, что верила абсолютно всему, что говорил обо мне ротный, но когда он назвал меня наркоманом, она поняла, что это вранье, как и все остальное.

Как уже было сказано выше, воинская дисциплина в девятой роте традиционно хромала. Ясно, что за это командира роты совсем не жаловали. Доставалось ротному больше всего от полковника Ашихмина — начальника учебного отдела и от начальника училища генерал-лейтенанта Чикризова. О том, что в роте произошло ЧП, он, конечно, узнавал самым первым. Будучи «молодым» ротным, он исправно прибывал к начальству за своей порцией звиздюлей. Но, приобретя опыт руководства, понял, как этого можно избежать. Как-то он поделился своей дипломатией уклонения от периодических взбучек начальства:

— В роте залет. А я уже жду звонка. Звонит мне Ашихмин: «Срочно прибыть!». А я и не шевелюсь. Скоро звонит генерал: «Явиться в кабинет!». Я собираюсь и иду… в буфет гостиницы «Приокская». Дерну там пару стаканов и обратно в роту. Тут снова звонит Ашихмин: «Почему не явился?». А я ему: «Был у генерала». Спустя некоторое время звонит генерал: «Почему не прибыл?». Я ссылаюсь на Ашихмина.

На втором курсе незадолго до летнего отпуска я залетел по-крупному. Пьянка и драка с патрулем недалеко от комендатуры. В конце-концов, их оказалось намного больше. Меня скрутили и принесли в комендатуру «пред светлы очи» дежурного. На следующий день комендант объявил мне семь дней ареста. Конь же пообещал, что отсижу я их в своем летнем отпуске. Для того, чтобы не терять драгоценные дни, я позвонил на гауптвахту и забронировал себе место для посадки. Запросто могло оказаться, что мест нет, и пришлось бы сначала ждать в роте, пока посадят, а потом еще и сидеть. В назначенный срок я с вещами был готов «убыть к местам лишения свободы». Но Конь сказал: «Вот что, Козлов, я подумал, а че ты там будешь дурака валять целую неделю? Поработаешь у меня в роте три дня, и я тебя отпущу». Я был вне себя от радости, но Коню этого показывать нельзя. Поэтому я с деланным равнодушием протянул: «Ну, как скажете. А я вообще-то уже на «губу» собрался». На что Конь мгновенно парировал: «А не переживай. Будешь плохо работать, я тебя еще и посажу».

Конь показал, какие стенды я как художник должен был обновить, а какие переделать. Работы там было на день-полтора. Но раз Конь сказал три дня, то раньше не отпустит и по мере готовности только работенки прибавит. Поэтому я не спешил. Первые два дня обозначал деятельность в течение пары часов, а затем шел в Рязань, пил пиво, купался в Оке, встречался с девчонками и т. д. На третий день, когда Конь появился в роте, я наносил последние штрихи.

Конь удовлетворенно хмыкнул и сказал: «Молодец, Козлов! Ты хоть пьяница, но талантливый!»

Черт меня дернул за язык, и я ответил: «А кто бы вам эти стенды переделывал, если бы я не напился?». «И то верно», — сказал Конь и сделал для себя «правильный» вывод. После этого, сколько я ни старался не «залетать» перед отпуском за сорок дней (десять дней у командира для принятия решения и тридцать дней для приведения его в исполнение), Конь обязательно объявлял мне взыскание, и я в отпуске ему что-то рисовал.

Но однажды он перегнул палку. Объявив мне пять суток ареста за расстегнутый крючок на вороте, он дал мне в первый день отпуска старый, убитый стенд, на котором слой старой бумаги был около сантиметра. Бумага эта где-то была оторвана, а где-то осталась, поэтому поверхность стенда напоминала лунный рельеф. Еще вручил набор плакатов, посвященных дню Победы. Больше ничего из материалов мне не дал. Ни краски, ни клея, ни бумаги, ни кистей, ни перьев.

Похихикав, Конь сказал, что со всем этим и дурак сможет оформить стенд. Я должен был все найти сам. Время работало против меня. Поэтому весь вечер я пытался как-то выровнять поверхность старого стенда. Не могу похвастать, что мне это удалось. Чем и как его оклеивать, было непонятно. Походив по кафедрам, где работали знакомые девчонки, я разжился клеем, перьями и краской. Не было бумаги. И тут мне пособил наш каптенармус — Кузя. Он вытащил из закромов роты несколько рулонов обоев. Конечно, по-хорошему, можно было их наклеить тыльной стороной, а потом пройтись несколько раз «эмульсионкой». Но это по-хорошему. Поскольку Конь меня вынудил «халтурить», мне ничего другого не оставалось.

С помощью того же Кузи я обтянул обоями стенд. При этом не приклеивал их по всей поверхности, а только по краям. В результате неровности исчезли. Правда, следы от клея были заметны, да и бумага была безобразно желтоватого цвета. Но это я попытался скрыть, разместив на стенде выданные мне плакаты. Все это убожество я озаглавил, написав гуашью «Великая Победа». «Халтуру» мы с Кузей поставили так, чтобы свет на нее не падал. В тени это выглядело сносно. Именно используя «игру света и тени», я продемонстрировал Коню свою работу. Он остался доволен и выдал мне отпускной. Правда, перед этим он попытался заставить меня повесить стенд, но я сказал, что это не творческое занятие, для решения таких прозаических задач есть дневальные. Конь согласился. Теперь было главное — вовремя смыться.

Схватив чемодан, я рванул из роты и уже в дверях услышал, как Конь ставит задачу наряду относительно размещения стенда. Находясь на втором этаже, я услышал рев раненного буйвола. На первом, в дверях я услышал вопль Коня: «Козлов! Стой!». — «Поздно!» — крикнул я в ответ. За пару секунд я добежал до забора и, перебросив чемодан, последовал за ним.

Вернувшись из отпуска, я столкнулся с Конем. «Халтурщик!» — укоризненно сказал он. «Вы меня сами вынудили» — парировал я. После этого я предложил ему «мировую», суть которой заключалась в том, что, если ему нужно было что-то нарисовать, он мне говорил об этом перед отпуском, а не задерживал меня искусственно.

Девятая рота была настолько крепким и спаянным коллективом, что связь с выпускниками не терялась практически никогда. Очень многие курсанты, став офицерами, считали своим долгом приехать в роту, рассказать тем, кто только готовится надеть офицерские погоны, об особенностях службы, о том, на что в ходе обучения нужно больше обращать внимание, а что можно изучать относительно поверхностно, не тратя драгоценное время и силы. Приезжали и просто пообщаться, потрепаться и повыпендриваться.

Как-то у курсантов в курилке речь зашла о Коне с выпускником третьего взвода Игорем Абросимовым, по кличке «Сян», что в переводе с китайского «Слон». Наперебой рассказывали о новых «конских кознях» и «дурках», пытаясь найти понимание у недавнего курсанта, который и сам немало пострадал от «Коня». Однако «Сян» поразил оппонентов новизной видения проблемы.

При комплекции и силе, соответствующих кличке, Абросимов имел очень тонкий и негромкий голос. Именно таким голосом он и изрек фразу, которая заставила заткнуться даже самых громогласных горлопанов:

— Напрасно вы на Коня бочки катите. Он все правильно делает. Потом спасибо ему скажете.

Далее последовала немая сцена и попытка понять, все ли мы правильно услышали.

— Да все вы правильно услышали, — также негромко продолжил Сян. — Конь для вас же старается.

Народ затосковал, предполагая в продолжение мысли услышать «жвачку» о том, что все, что ни делается в училище для воспитания в нас высокой воинской дисциплины, идет только на пользу. Однако «Сян» развил мысль совершенно неожиданно.

— Вот судите сами. Опоздал я утром на развод. Ну, задержался у бабы в Феодосии. А оттуда до части пятнадцать верст. Одним словом, опоздал. Вызывает меня ротный в канцелярию и начинает меня, образно говоря, «иметь во все дыхательные и пихательные». И так увлекся, полагая, что он девственности меня только что лишил. Дурачок. Ему и невдомек, что после Коня ему там делать нечего. Ибо все мои чувствительные места давно ороговели. Потому и вздрючка его для меня, «как с гуся вода». Вышел из канцелярии, отряхнулся и пошел по своим делам. Вот я и говорю, спасибо потом Коню скажите. Он своей «дурью» так волю закалил, что теперь выпускнику девятой роты ничего не страшно.

С высоты своего житейского опыта, думаю, что «Сян» был прав.

В начале нашего четвертого курса на смену Онищенко прислали капитана Вылегжанина. Прибыл он к нам из белорусской бригады, где лет семь-восемь командовал отличной группой.

Началась передача имущества роты, которого было не меньше, чем в линейном отряде спецназ.

Курсанты — народ злопамятный. Поэтому, несмотря на большую радость, связанную с уходом Коня, ему решили подложить свинью. Дело в том, что в роте была большая проблема с шинельными хлястиками. Не знаю, куда обычно девается первый пропавший хлястик, но дальше срабатывает «принцип домино». Их пропажи нарастают, как снежный ком. Не проходит и двух трех дней, как в роте на вешалке вы не увидите ни одной шинели с хлястиком. При этом в строй почти все становятся без нарушений формы одежды. Каждый, раздеваясь, снимает этот весьма юркий предмет и убирает подальше. Поскольку, если подальше не положишь, то уже нигде и не возьмешь. Стоит тебе только на пяток минут оставить без присмотра свою шинель, подготовленную к увольнению, как все. Его нет. Улетел, уполз по центральному проходу, растворился на атомы. Вот тут-то опытные курсанты и достают резервный хлястик из заначки. А иначе увольнения не видать. Кто же вас «в таком затрапезном виде» в увольнение отпустит?

Вот об этих хлястиках и стуканули новому ротному. А тот и рад стараться. Раз хлястика нет, то и шинель в комплекте считать нельзя. Дурь, конечно, но формально-то он прав — шинелей в роте не хватает.

Не знаю, о чем шла у них беседа, только Конь выскочил из канцелярии злющий-презлющий.

Стоял на лестничной площадке, нервно курил и, не обращаясь ни к кому, яростно матерился.

А в это время за мной и моим другом Саней Солнышкиным, курсантом первой роты, приехали на такси девицы облегченного поведения, чтобы умчать нас в даль светлую от серых армейских будней к плотским утехам.

Счетчик щелкал, девицы изнывали, Саня яростно матерился по поводу моего опоздания. Когда словарный запас непечатных выражений иссяк, он позвонил с КПП и весьма образно объяснил, как быстро я должен передвигаться к месту стоянки такси. Идя навстречу пожеланиям моего друга, я рванул из роты, пренебрегая всеми мерами предосторожности, и буквально столкнулся с Конем. Надеясь, что он меня не остановит, я мимо него скачками ринулся вниз, застегивая на ходу шинель. Но не тут-то было.

— Козлов! — услышал я до боли знакомый глухой голос ротного. — В самоход собрался?

— Ну, что вы, товарищ старший лейтенант? Я как образцовый курсант, в самовольные отлучки не хожу! — начал я оправдываться, замедлив бег.

— В самоход! В самоход! — забубнил сверху Конь. И далее выдал такое, что я даже остановился, чтобы дослушать и понять, не снится ли мне это все.

— Да вали! Все уе.ывайте! В городе встречу, слова не скажу!

Вот это был пример нового мышления, на пять лет опередивший горбачевское.

При этом, в отличие от генсека, Конь обещанное выполнил и больше никогда не препятствовал нашим самоволкам.

Как-то, когда я был курсантом второго или третьего курса, к нам из ГРУ приехал майор Макаров. Встречаясь с нашим взводом, он поинтересовался, нет ли среди нас нарушителей воинской дисциплины. Незадолго до его приезда кто-то, уже не помню кто, залетел с пьянкой. Его и подставили отцы-командиры. Мы думали, что в несчастного будут метать гром и молнии, но Макаров неожиданно сказал: «Ну что же вы, товарищ курсант, пить совсем не умеете, попадаетесь? Как же вы дальше служить думаете? А если вам придется встречу с вашим резидентом организовывать? Не знаю, нужны ли нам такие курсанты». В его словах, конечно, была бездна иронии, но и здравый смысл, безусловно, присутствовал. Разведчик, кроме употребления спиртных напитков в больших количествах без потери сознания, должен уметь еще многое.

К Андрюхе Тарасову, с которым мы дружили, приехали родители. Недавно назначенный командир девятой роты капитан Вылегжанин откровенно морочил ему голову. Нет, он был не против того, чтобы курсант четвертого курса Тарасов встретился с родителями и провел с ними вечер буднего дня. Просто ротный хотел потрепать Андрюхе нервы. Надо сказать, что это у него получалось. Сначала он сказал, что отпустит Тараса в одно время со всеми увольняемыми четвертого курса и не ранее. Но когда Андрей сказал, что приехал отец, который просил отпустить его на час раньше, Вылегжанин вроде бы пошел навстречу и сказал, чтобы Андрюха переодевался в парадную форму одежды, а затем предстал пред его светлые очи. Отец Андрея был полковником и служил тогда, кажется, в ГРУ. Когда же Тарас, переодевшись, начал искать ротного, его нигде не оказалось.

Уже не помню зачем именно Андрею надо было уйти именно на час раньше, но он здорово психовал. Подойдя ко мне, он сказал: «Козлевич, я сейчас свалю, и будь что будет». На Тараса, который в увольнение то почти не ходил, потому что было лень, это похоже не было.

«Погоди, возьми для «отмазки» хоть увольнительную. Вдруг на патруль нарвешься», — посоветовал я.

Нашли у кого-то чистую увольнительную с печатью и заполнили ее. Оставалось только расписаться за ротного. Дело это было не очень простым. Ротный расписывался по-немецки и с левым наклоном. Однако я уже освоил и его автограф, как, в общем, и подписи других офицеров роты. Быстренько расписавшись, я вручил Андрюхе увольнительную, и он, перемахнув через угол забора, называемый третьим КПП, был таков.

На построении увольняемых, когда на фамилию Тарасов никто не вышел из строя, Вылегжанин вычеркнул его из списка увольняемых в книге. На вечерней поверке, понятно, Андрюхи тоже не было. Ответственный офицер записал, что «в первом взводе на вечерней поверке самовольно отсутствовал курсант Тарасов», но дежурному по училищу докладывать не стал. «Зачем выносить сор из избы? Сами разберемся», — решил он.

Утром пришел Андрюха и, как ни в чем не бывало, встал в строй на утреннем осмотре. Вылегжанин уже все знал и подошел к нему для того, чтобы объявить взыскание. Каково было его удивление, когда Андрей «на голубом глазу» сказал, что ротный сам его отпустил, только запамятовал. В подтверждение он показал увольнительную с моей подписью. Ничего не понимая, Вылегжанин взял записку, повертел, зачем-то посмотрел на свет и сказал: «Странно, роспись действительно моя». Тарас потом выставил пиво, а мой авторитет как специалиста по подделке документов значительно вырос. Шутка ли, подделать подпись человека, чтобы он сам не смог ее отличить от подлинной, — это мастерство.

Летом в воскресенье расположение нашей роты пустело. Народ разбредался, кто в увольнение, кто на стадион, кто просто позагорать на спортивном городке. Наиболее недисциплинированные, такие, каким был и я, уходили в город в самовольную отлучку. Для того, чтобы избежать каких-либо неприятностей при встрече с патрулем, мы обеспечивали себя увольнительными, как это было описано выше.

Переодевшись в «парадку», я перемахнул через забор. Цель у меня была одна — городской парк, где находилась танцверанда. Идя в нужном мне направлении, я, несмотря на увольнительную в кармане, неустанно крутил головой в разные стороны, дабы не нарваться на кого-нибудь из своих офицеров. Тогда никакая увольнительная не поможет. Но, наблюдая, курсант подсознательно ищет глазами опасность в военной форме.

Старший лейтенант Баландин шел навстречу мне в гражданке. Увидев меня, он решил, что я в увольнении, и прошел, ничего не сказав, а я его так и не увидел. Утром, придя в роту, он проверил списки увольняемых, но меня там не обнаружил. Когда же они вместе с моим взводным начали давить на меня, чтобы я сознался в том, что был в самоволке, я откровенно рассмеялся, сказав, что весь вечер находился в казарме. Даже когда Баландин конкретно напомнил, где он меня видел и в какое время, я продолжал стоять на своем, утверждая, что на вечерней поверке я был, и что вообще меня тут все видели. Доводы по поводу того, что мне сразу легче станет, как только я сознаюсь, на меня не действовали, — это был уже конец второго курса. Впрочем, я и на первом на такую ерунду не реагировал. Нагло улыбаясь, я ответил, что мне и так не тяжело.

— Видно, пока тебя за руку не поймаешь, ты не сознаешься, — сказал Баландин.

— Зачем же мне на себя наговаривать? — ответил я. — Обознались вы, товарищ старший лейтенант!

Спустя полгода после описанного случая, незадолго до Нового года, мы с Борькой Сусловым решили сходить в баню. Было в нашей роте такое популярное увлечение. Народ у нас попариться любил, а особенно нравилось после парилочки принять кружечку холодненького пива. Мы же шли еще и потому, что, будучи в наряде, помывку пропустили, а потом пролетели и с баней, когда в город отпускали тех, кто стоял в наряде в банный день. Новый год хотелось встретить чистыми. Для этого мы решили посетить не баню на улице Гоголя, где была лучшая парилка, а баню на улице Подбельского, что в пяти-десяти минутах быстрой ходьбы от нашего училища.

Идти решили вместо ужина. Но, на нашу беду, ротный (уже известный вам Конь) организовал пришивание новых бирок на саперные лопаты. Для этого всем выдали кусочки красных тряпок и картон, на который нужно было натянуть материал. Далее надо было написать свою фамилию. Мы с Бобом торопились. Периодически я подходил к ротному и спрашивал, который час. Он отвечал, что без двадцати пяти восемь, затем, что без пятнадцати. Наконец мы с Борькой закончили работу, предъявили ее взводному и, незаметно захватив приготовленные пакеты с бельем, в шапках, но без шинелей выскочили на улицу. В роте народ собирался на ужин. Преодолев отработанным движением забор, мы вскоре вышли дворами к бане. Нас ждало разочарование: в бане взорвались котлы, и она была закрыта на ремонт. Не теряя времени, мы быстрым шагом поспешили обратно.

Курсант Суслов отличался редкой прожорливостью, объясняя это тем, что он еще молодой и ему надо расти. Вот и в этот раз Боб начал уговаривать меня выйти к гастроному на площади Ленина для того, чтобы купить булочек на ужин. Я отказывался, говоря, что там сейчас полно офицеров нашего училища, которые возвращаются домой со службы, и мы там обязательно залетим. Споря таким образом, мы дошли до улицы Подбельского и пошли по ней в сторону площади Ленина. Суслов за еду способен был уговорить даже паровоз.

Было темно, и на улице шел снег крупными хлопьями. Как и положено в самоволке, моя голова вращалась на триста шестьдесят градусов, пытаясь обнаружить опасность. Однако ничего, что предвещало бы неприятности, визуально выявить не удалось. Тем не менее внутри меня все напряглось, когда мы приблизились к освещенному кругу под фонарем. С другой стороны к нему подходил человек в светлом пальто. Офицерская шинель темная и я бы ее ни с чем не спутал. Но подсознательно напряжение увеличивалось и не напрасно. На освещенный участок вышел старший лейтенант Баландин в светлой парадной шинели. Мы увидели друг друга и я, двинув беззаботно болтавшего Суслова в бок, прошипел: «Атас! Баландин!». Тут и Боб узрел опасность, и мы быстрым шагом стали переходить на другую сторону улицы. Баландин попытался остановить нас, окликнув по фамилии, но мы не оборачивались. Скосив немного глаза, Борька сказал: «Он бежит!». Я ответил: «Побежали и мы». Повторять не пришлось. Мы рванули и скрылись в темной подворотне, где ловить нас было занятием абсолютно бесперспективным.

Когда мы перепрыгнули через забор, рота строилась во дворе для того, чтобы идти на ужин. Спрятав пакеты с бельем под деревом, мы встали в строй, а я подошел к Коню и еще раз зафиксировался, спросив, который теперь час. Конь заревел, что я его достал и давно должен купить себе часы, но потом все же сказал, что на его «командирских» без трех минут восемь. Я поблагодарил и встал в строй.

Мы ни минуты не сомневались, что утром Баландин доложит о нас командиру роты, поэтому, когда нас вызвали из строя, а все остальные пошли на занятия, мы были невозмутимы, как индейцы.

В канцелярии начался грубый прессинг. Конь сказал, что его мои штучки уже достали и теперь наверняка меня отчислят из училища. Суслову он тоже что-то обещал.

Я не спорил, но когда он выговорился, спросил: «А в чем собственно дело? На образец воинской дисциплины я явно не тяну, но с прошлого залета вроде бы ничего не произошло». Тут Конь взорвался: «Вчера вечером вы были в самовольной отлучке! Вас обоих видел старший лейтенант Баландин на улице Подбельского! Вы несли в пакетах водку для новогодней пьянки! Где она?!». Тут я не выдержал и возразил, сказав, что весь вечер находился в казарме, и что меня все видели. Про какую водку здесь спрашивают, я и понятия не имею (и это было чистой правдой). Как бы между делом я поинтересовался, когда именно видел нас Баландин. Тот ответил, что примерно без двадцати, без пятнадцати минут восемь. Состроив обиженную физиономию, но ликуя в душе, я напомнил Коню, что в это самое время спрашивал у него в казарме время. «Скажите, как я мог быть одновременно в двух местах? — очень правдоподобно возмутился я, — да и на ужине вы нас с Сусловым видели». Конь прекрасно это помнил и уже неуверенно спросил Баландина: «Вова, а ты точно их видел?». На что тот ответил вопросом: «Саша, это я?» и ткнул в себя пальцем. Конь подтвердил: «Ты». Потом Баландин указал на ротного и спросил: «А это ты?». Конь подтвердил и это. «Ну, вот так же я их вчера видел», — оскорбленный недоверием, выкрикнул старлей. Конь тупо и недоверчиво посмотрел на меня. Я в ответ пожал плечами и сказал: «Но вы ведь тоже меня вчера видели». На что ротный заорал: «Не видел я тебя!».

Наверное, понятно, что нам ничего не сделали. Спустя еще полгода, когда у нас с Баландиным наладились отношения настолько хорошие, насколько они могут быть у офицера и курсанта, он, видимо, долго раздумывая, спрашивать или нет, все же спросил:

— Скажи, а тогда у «Снежинки» был ты?

— Конечно, я.

— А перед Новым годом на Подбельского от меня убежали вы с Бобом?

— Естественно, — подтвердил я.

Баландин облегченно вздохнул:

— Уф! А я думал, что у меня крыша поехала.

Не помню фамилию курсанта, с которым это произошло, поскольку описываемый случай имел место за пару лет до моего поступления в училище. Рассказали мне его старшие товарищи. Назовем героя для удобства курсант Белов.

Рота строилась на ужин. Курсант четвертого курса Белов разговаривал, находясь в строю. Не замолчал он и тогда, когда старшина скомандовал: «Равняйсь! Смирно!». Увидев это вопиющее нарушение воинской дисциплины, ответственный офицер, допустим, Петров, окликнул его и, когда тот повернулся в его сторону, показал два пальца, что означало два наряда вне очереди. На что Белов показал в ответ фигу.

В это время прозвучала команда «Шагом марш!», и рота двинулась в столовую. Обиженный офицер доложил обо всем ротному, который в это время находился в канцелярии. Как только рота вернулась с ужина, Белова вызвали к ротному, где курсанту сказали, что это верх наглости, что за это его обязательно отчислят, а если не отчислят, то ближайший зимний отпуск он проведет на гауптвахте. Курсант лишь сказал, что его неправильно поняли. «А как еще тебя понимать? Пиши объяснительную!» — вконец осерчав, крикнул ротный.

Вот что он прочитал, когда курсант закончил писать: «Я, курсант Белов, по поводу инцидента могу пояснить следующее. Во время построения роты я разговаривал в строю. Лейтенант Петров меня окликнул и показал два пальца, что на его языке означало «Два наряда на службу вне очереди». Тогда я в ответ показал ему фигуру из трех пальцев, что на моем языке означало «Есть!».

Курсант Берестнев по кличке «Дусик» обладал редкими способностями. Не было замка, который бы Дусик не смог открыть. Простой навесной он открывал любым найденным под ногами ржавым гвоздем. К замкам посложнее подбирал ключи.

Рассказывали, что как-то его вызвали к начальнику училища. И сам Дуська и его товарищи очень переживали из-за этого. К генералу курсанта за хорошим не вызывают. Ротный, зная это, злорадно потирал руки, мечтая, что теперь этого разгильдяя отчислят наверняка… Все просто обалдели, когда Берестнев, как ни в чем не бывало, вернулся и рассказал, что генерал забыл где-то ключи от своего сейфа, а ему срочно потребовался какой-то документ, лежащий там. Дусика спросили, сможет ли он открыть сейф и сколько понадобится времени. Курсант Берестнев попросил всех выйти и через пятнадцать минут пригласил снова к открытому уже сейфу.

В 1976 году девятая рота переехала в новое расположение. Новым оно было только для роты, которая раньше здесь не жила. Расположение, находившееся на третьем этаже помещения, где до революции жили семинаристы, требовало хорошего ремонта. Поскольку подобные работы в армии производились хозяйственным способом, надо понимать, что на ремонт казармы командир девятой роты капитан Селуков от начальника тыла училища не получил ни гвоздя. Однако ремонт был произведен вовремя и качественно. Вечерами ротный отпускал курсантов в город в свободный поиск. Тащили со строек Рязани все, что плохо лежало. Как-то курсант Берестнев принес ротному в подарок сейф. Ротный обрадовался, но рано. Сейф был закрыт, а ключа к нему не было. Берестнев обещал со временем подобрать его. Сейф установили в канцелярии. Время шло, а ключ все не подбирался. Иногда ротный вызывал к себе каптенармуса рядового Сапрыкина. «Ну что, Коля, хороший у меня сейф?» — спрашивал Селуков, сияя. «Классный! Жалко, ключей к нему нет», — отвечал Сапрыкин, который прекрасно знал, что в этом сейфе Дусик хранит гражданскую одежду, транзистор и другие вещи, которые запрещено иметь в казарме военнослужащему срочной службы.

Получив диплом и отгуляв выпускной бал, Дусик пришел в канцелярию и в присутствии обалдевшего ротного открыл сейф своим ключом, забрал вещички и, уходя, оставил в подарок ключ от сейфа, как бы в уплату за аренду.

Кто бы мог догадаться, что свою гражданку Берестнев хранил под носом у командира роты почти год.

Иван Фомич Селуков был прирожденным разведчиком. Еще будучи нашим ротным в училище, он проводил с нами прекрасные увлекательнейшие занятия, которые при высокой интенсивности давали очень стойкие знания и навыки. Знал он массу признаков и примет, имел богатейший опыт выживания в тайге. Всем этим он делился с курсантами и офицерами. Наблюдательности был редкой. Как-то, поучая молодого взводного Николая Невмержицкого, он показывал свое мастерство:

— Вот, Коля, смотри. Я, к примеру, зимой себе всегда к выходным могу соорудить бутылку водки-другую. При этом денег из семейного бюджета не тратя.

— Это как? — недоумевал лейтенант.

— А вот так. Вот, смотри. Сквер напротив нашей казармы. Вот через сугробы идут следы к забору. Ясно, это самовольщик ходил. А зачем он ходил, спрашивается?

Коля недоуменно жал плечами:

— Может, к девушке?

— Верно, вьюнош! А может быть, и за водкой?

— Может быть, — соглашался взводный.

— Но если он нес водку, то в казарму нести сразу опасно, поэтому, где ее лучше всего спрятать?

— Где?

— Да тут же в сугробе, и не поймают офицеры и холодненькая будет. Вот видишь, следы от тропки в сторону пошли и вернулись обратно на тропу? Что он там делал, в сугробе-то? Ясно, водку прятал! А вот и снежный покров нарушен. Не иначе, где-то здесь.

Тут, чтобы не рыть снег руками, Иван Фомич начинал потихоньку простукивать сугроб. Вскоре послышалось характерное звяканье.

— Ну вот, я же говорил, — сказал довольный Бздынь, сунул руку в сугроб и вляпался в кучу дерьма.

Нет, бутылка там была, правда, пустая. Дело в том, что курсанты, озабоченные периодической пропажей водки, решили выследить вора. И выследили. Но выследить мало, надо же и наказать. Наблюдательность, которой их учил сам ротный, помогла им понять, как он находит тайники. Тогда и решили сделать ложный тайник и в назидание «заминировать» его, а водку спрятать в другом месте.

Арктика! И человеческое воображение сразу рисует яркое солнце и безупречную чистоту белого безмолвия, переливающуюся сиянием миллиардов алмазов… Но только, дудки! Это воображение обычного человека. Воображение курсанта по данной команде отказывается рисовать вообще что-либо. Ибо команда эта означает запрет увольнений в город личного состава воинских частей и курсантов военно-учебных заведений. Связано это бывает с прибытием в город иностранных делегаций, повышенной боевой готовностью частей гарнизона, либо ухудшением погодных условий (сильные морозы).

Но скажите, дорогие мои читатели, разве при морозах или в случае прибытия иностранцев происходит снижение выработки молодым здоровым организмом тестостерона? Или, может быть, молодые девицы становятся менее привлекательны? Или, может быть, они сами становятся более скромными и благоразумными? Что уж тут говорить, любовь это такой мощный энергогенератор, что вся Арктика вместе с Антарктикой тает и превращается в субтропики.

Было это зимой на четвертом курсе. Несмотря на внеурочное для любви время, в разгар одного из самых захватывающих амурных приключений моей курсантской молодости. Весьма юная особа настолько воспылала страстью, что грех было ей отказывать. Тем более, что ее материальное положение позволяло обставлять наши встречи с высокой долей изысканности. Во всяком случае, однокомнатная квартира с телефоном в центре Рязани, находившаяся в ее распоряжении, позволяла проводить наши бурные свидания с высокой долей комфорта и безопасности. По телефону дневальный предупреждал, если появлялись проверяющие или дежурный. Это помогало оперативно вернуться в училище при возникновении угрозы обнаружения моего отсутствия.

Из-за «высоких» показателей в воинской дисциплине в увольнение я ходил крайне редко. Поэтому сообщение о том, что в гарнизоне объявлена Арктика, меня трогало значительно меньше всех остальных. Просто в городе следовало быть начеку. Если в обычное время появление в городе курсанта не вызывало повышенного интереса у офицеров, то в арктических условиях любому становилось ясно, что данный курсант находится в самовольной отлучке, что уже уголовно наказуемо. Но голь на выдумки хитра. Для того, чтобы не привлекать внимания, некоторые переодевались в офицерские шинели или бушлаты, оставленные в канцелярии. Прибегал к таким уловкам и я. Но в этот раз я пошел без всякого прикрытия, надеясь на быстроту своих ног и силу кулаков. В городе действительно стояли морозы. Поэтому я решил проехать на троллейбусе несколько остановок. На площади Ленина вошли слушатели школы МВД, которые проживали в городе на квартирах. Я постарался затеряться среди них на задней площадке. Оставалась последняя опасная остановка: Дом художника. Там обычно садился в троллейбус старший преподаватель тактико-специальной подготовки полковник Митрофанов по кличке Митька. Это был наиболее опасный для меня, в данной ситуации, противник. С напряжением я ждал, пока все пассажиры войдут в троллейбус. И вот, когда я уже набрал воздуха, чтобы спокойно вздохнуть, послышался высокий и до боли знакомый голос Митяя. Дело в том, что дядька он был очень деятельный и активный. Если на остановке было много народу, то он обязательно организовывал грамотную посадку гражданского населения, которое, несмотря ни на что, строевым шагом не ходило. Однажды он даже жаловался на низкую культуру рязанских женщин. Мужик он был довольно начитанный. Где-то он вычитал, что в средние века дам в карету подсаживали кавалеры, поддерживая под пятую точку опоры. Поэтому, организовав посадку гражданских, он решил подсадить таким образом впереди стоящую даму, которая никак не могла достать до ступени. За сию вольность был бит по лицу той дамой, а вдобавок почти до самого дома слушал: «А еще папаху надел!».

Даже после этого он не оставил привычки руководить посадкой на остановках и поэтому входил в салон последним, как истинный джентльмен. Несмотря ни на какое Митькино джентльменство, встреча эта на задней платформе мне не сулила ничего хорошего. Троллейбуса не было давно, поэтому он шел битком набитым. Это обеспечивало хоть какую-то безопасность. Но на следующей остановке стало свободнее. Я сообразил, что если и на следующей выйдет больше людей, чем войдет, то мы с Митрофановым столкнемся нос к носу. Надо было как-то выбираться, тем более, что из разговоров МВДшников стало ясно, что они на следующей сходят, и прятаться мне будет негде. Я постарался протиснуться к центральному выходу, но тут передо мной возникла необъятных размеров тетка. Ей тоже нужно было к центральному. Беда была в том, что она строго соответствовала ширине прохода, поэтому двигалась она подобно поршню. Я за ней шел, как по Бродвею. Если бы не она, я бы смешался с толпой. Но благодаря ей толпа просто перестала существовать в моей половине троллейбуса. Я задергался и попытался как-то обогнать тетку, но не тут-то было. Я попробовал с другой стороны и тут отчетливо услышал голос Митрофанова: «Да не торопись, ё, успеешь!». Душа и внутренние органы мои вмиг похолодели и, вывалившись через анус, покатились обратно на заднюю площадку, прямо под ноги Митрофанову. Слава Богу! Тетка, наконец, протиснулась к двери, и я вместе с ней вышел не оборачиваясь. Вышел в полной уверенности, что попался. А и хрен с ним, подумал я. Если попался, то уж хоть оттянусь по полной перед гауптвахтой. Чем мы сразу и занялись с моей безудержной пассией. С тяжелым сердцем я шел в училище, но там меня никто не искал. Хитрый Митька припас это дело на сладкое, подумал я. Коррида будет на разводе перед занятиями. Но Митрофанов там и вовсе не появился. К концу дня я, оставаясь внешне спокойным, внутренне весь измаялся. Но, даже столкнувшись со мной на кафедре тактики, полковник Митрофанов ни словом не обмолвился по поводу нашей вчерашней поездки. Не заметил, подумал я. И Слава Богу!

Когда я рассказал однокурсникам свою историю, они сказали, что данный случай можно записать как хрестоматийный пример четких действий разведчика при отрыве от наружного наблюдения. Они-то понимали, что такая удача выпадает не часто.

Выпускник Киевского ВОКУ, огромного роста, прекрасный спортсмен, Вася имел одинокую старушку мать в городе Пскове и всячески хотел перевестись туда служить. Однажды на строевом смотре при сборе жалоб и заявлений от офицеров он обратился к начальнику разведки округа: «Лейтенант Москаленко. Прошу перевести меня из курортного города Лагодехи в деревню Промежицы Псковской области!». В этой просьбе был заложен великий смысл и такая же ирония. Дело в том, что Лагодехи действительно считался курортным местечком. Правда, отдыхающих там отродясь не бывало. Статусом курортного места, Лагодехи обязан турбазе, где на одну-две ночи останавливались путешествовавшие транзитом по Закавказью туристы. А в целом это была редкостная дыра, несмотря на потрясающей красоты природу. Деревня же Промежицы являлась пригородом города Пскова, и этим все было сказано. Начальник разведки не удовлетворил Васину просьбу, как и несколько рапортов, поданных до и после этого строевого смотра. Васе оставалось смириться или добиваться своего любым способом.

Он предпочел борьбу и закосил под дурака. На следующий смотр он вышел вместо форменных в гражданских кримпленовых темно-синих брюках. Представился начальству: «Кавалер медали «Шестьдесят лет Вооруженным Силам СССР» лейтенант Москаленко. Жалоб и продвижения не имею»[6] Получил взыскание, но в данной ситуации оно ему было только на руку. Борьба началась.

Вася жил в общаге вместе с Игорем Заверюхиным и Мишкой Кузнецовым. Их связывала крепкая дружба и фанатичная преданность спецназу. Несмотря на довольно сложные отношения с командованием бригады, эти ребята были одними из лучших специалистов. Постоянно занимались спортом. Это они оборудовали в холодной комнате спортзал, где постоянно совершенствовали свою физическую силу и выносливость. Тренировали они не только тело, но и дух. Спали на берегу местной горной речки, завернувшись только в плащ-палатку. Во времена их обитания в общаге на дверях висел плакат, где был нарисован русский атлет, а внизу было написано: «Собакам и инородцам вход воспрещен!»

…Если Вася был крупным мужиком, то Кузя и Завер были сухими и поджарыми, но очень жилистыми. Парни, которым воли и характера не занимать.

И вот в один прекрасный момент Игорь Заверюхин пришел к начальнику политического отдела, прикрывая глаз и с жалобой на соседа.

— Товарищ подполковник, — взмолился Завер. — Сил нет. Отселите от нас Москаленко.

— Что такое? — всполошился начПО[7]. — А что ты закрываешься?

Игорь опустил руку, и начальник политотдела увидел огромный лиловый синяк под глазом у Завера.

— Кто это тебя так? — ахнул начПО.

— Товарищ подполковник, — заскулил жалобно Завер, — Москаленко нас с Кузнецовым каждый вечер избивает. Заставляет ему за вином и чачей бегать и на наши деньги покупать.

Самое смешное, что начальник политотдела поверил в эту хохму, о которой заранее договорились друзья, и совместными усилиями нарисовали Заверу очень достоверный фингал под глазом.

Очень долго и проникновенно начПО вещал Василию о вреде пьянства и опасности неуставных взаимоотношений.

Как любили шутить в бригаде, любимой женщиной Василия была перекладина. Он мог не слезать с нее часами. Легко подтягивался на одной руке и также легко трижды делал на одной руке подъем переворотом. Чего он никогда не пропускал, так это физическую зарядку.

Однажды в части объявили тревогу. Вместе со всеми прибежал и Вася. Можете себе представить такую картину. Все вокруг бегают с рюкзаками и оружием, бойцы таскают какие-то ящики, что-то куда-то грузится, а в это время на перекладине делает выход силой на количество раз лейтенант Москаленко.

— Вася, ты что? В части же тревога! — окликнул его кто-то из старших офицеров.

— Да? — изумился Вася, не спускаясь с перекладины. — И верно.

Он огляделся, как будто только что все это заметил, и… продолжил занятия, как ни в чем не бывало. Спустя некоторое время к нему подошел заместитель прокурора округа. Вася по-прежнему висел на перекладине.

«Москаленко!» — «Да» — «Слезай, надо поговорить» — «Зачем?» — «Сказал же, надо поговорить» — «Ну, говори» — Я замначальника прокурора округа, слезай» — «Точно?» — «Точно» — «У меня к тебе один вопрос» — «Один?» — «Один» — «Дай три рубля, тогда слезу».

Подумав, подполковник полез в карман и выдал спустившемуся Москаленко три рубля.

— Ты нормальный?

— Нормальный.

— А какого хрена командиру голову морочишь?

— А это уже второй вопрос, — сказал Вася, забираясь на перекладину.

Когда кончались деньги, а выпить хотелось, Вася шел к местному батюшке. Нет, он не был алкашом и добрым христианином тоже не был. Вася просто приходил как бы в клуб «Дискуссия» и безапелляционно заявлял местному священнику: «Бога нет!», подобно атеистам двадцатых, плевавших при этом в небо.

Батюшка внимательно смотрел в Васины голубые глаза и доставал три литра кахетинского, домашнего. Далее следовал длительный спор на означенную тему. Как правило, логикой и интеллектом побеждал батюшка. Уже припертый к стенке, Василий горячился:

— Ну что, Бог есть, что ли?

— Есть! — уверенно отвечал батюшка.

— Да?! — выкрикивал побежденный Василий.

— Да! — уверенно произносил батюшка.

Васька как будто бы смирялся, а потом выдвигал неубиенный козырь: «Покажи фотокарточку».

На этом обычно батюшка ломался и доставал вторую бутыль.

Спустя некоторое время Васю попытались обвинить в саботаже боевой подготовки. Вася действительно забил на службу и с бойцами занятий не проводил.

Вася принял упрек со стоическим спокойствием. На следующий день утром он утвердил у комбата тактико-специальные занятия с группой и ушел в Дагестан. Нет, не пугайтесь, это не так уж и далеко, всего каких-нибудь километров сорок-пятьдесят в один конец по кавказским горам.

Искать их начали вечером. Но что толку?

Первые бойцы вернулись обратно в конце третьих суток. Вид их был страшен.

С последними пришел Василий. Когда на него попытались наехать, он показал утвержденный комбатом план ТСЗ[8] по ТСП[9] с элементами выживания.

С той поры Васе запретили подходить к личному составу. Что и требовалось доказать!

Чтобы окончательно достать командира бригады полковника Яроша, Москаленко вместе с теми же Завером и Кузей затолкали на третий этаж дома офицерского состава ишака. Он был привязан неподалеку. Это было совсем не просто. Ослик упрямился и идти не хотел. Но «есть десантные войска, и нет задач невыполнимых!». Наконец ишак стоял на лестничной клетке и был привязан к ручке двери командира.

Вы только представьте себе «радость» командира, когда он потянул дверь, а вслед за ней к нему в квартиру вошел ишак!

Вася мог валять дурака, хоть до потери пульса. Если бы не понял суть.

Уволили его, и довольно скоро, после того, как он направил в Главное Политуправление фундаментальный труд: «Пути установления Советской Власти в Закавказье», где аргументированно вскрывал имеющиеся злоупотреблений, допускаемые партийными и советскими органами Закавказских республик, и предлагал ряд весьма кардинальных мер.

После этого лейтенанта Москаленко уволили из Красной Армии в течение суток, но и на гражданке устроиться не дали. Как рассказывали те, кто встречался с Васей, работал он грузчиком овощного магазина и потихоньку спивался.

Тамояну Жоре Ирвандовичу не повезло. От рождения он не был ни умным, ни красивым. В конце семидесятых спецназовцев Лагодехской бригады решили привлечь на парад, который должен был состояться в Тбилиси. Для прохождения людей отбирали с особой тщательностью. Полковник Зайцев, бывший начштаба бригады, а ныне офицер разведотдела штаба округа, лично предупреждал, что в строю должны стоять настоящие красавцы. Выполнение своего распоряжения он приехал проверить лично. Никто не знает, как в парадную коробку попал рядовой Тамоян. Мало того, что он был невысокого роста. Жора имел настолько гордый профиль, что его орлиный клюв, который начинал расти с середины лба, мог соперничать в размерах с чертежным треугольником. Ко всему прочему у него на скуле вскочил фурункул, а с другой стороны флюсом раздуло нижнюю челюсть. Вдобавок ко всему, у Жоры на этом лице были, в буквальном смысле, глазки-бусинки. Несмотря ни на что, Жора постоянно улыбался.

Полковник Зайцев, сам будучи роста невысокого, уважал рослых бойцов. Следуя мимо каждой шеренги, он удовлетворенно хмыкал и пошучивал. Например, когда проходил мимо офицеров, не преминул подколоть командира группы минирования Вовку Воробья, сказав, что вот де, мол, раньше в спецназе были фамилии. Волков, Медведев, опять же Зайцев. А сейчас! Птичкин, Синичкин. И вот, пожалуйста — Воробей.

В общем, пребывал он в хорошем расположении духа. Но, осматривая предпоследнюю шеренгу, Зайцев вдруг увидел сапоги Жоры Ирвандовича, торчащие из последней. На беду тот имел сорок восьмой размер обуви при своем скромном росте.

Изумленный полковник раздвинул бойцов и, увидев Жору, содрогнулся.

Придя в себя, он потрясенно произнес, при этом показывая руками:

— Нос — во! Ноги — во! Сам — во! А хрен, наверное, — во!

Потом, взглянув еще раз на перекошенную физиономию Тамояна, который пытался улыбнуться, сказал, передернув плечами:

— Убрать! Он даже на человека не похож.

Во времена раскола православной церкви старообрядцев высылали на окраины Российской империи. Одной из таких окраин был Кавказ. Осевшие здесь староверы называются молокане. За долгие годы они так и не ассимилировались, ведя довольно замкнутый образ жизни. Это наложило определенный отпечаток на уровень их образования и развития.

В частях специального назначения подразделения обеспечения находятся в эмбриональном состоянии и не способны обеспечить нормальное функционирование соединения. В связи с этим из каждой роты в подразделения тыла передают внештатных огородников, свинарей и тому подобных «специалистов народного хозяйства». Таким образом, в ротах появляются «мертвые души». Главная неприятность такой системы состоит в том, что, живя вольной жизнью пахаря или свинаря, солдат перестает быть таковым. Само собой, и разведчиком специального назначения тоже. Но приходит пора полугодовой проверки, и всех «мертвых душ» возвращают в строй. Что самое грустное, заставляют сдавать проверку, как будто они полгода активно занимались боевой подготовкой.

Рядовой Манохин Александр Иванович был молоканин. В самом начале его службы командир роты пришел к уверенности в бесперспективности его обучения и со спокойным сердцем сделал его «мертвой душой», работающей на огороде. Но пришла осень, и группе, куда вернулся Манохин, предстояло сдавать проверку по минно-подрывному делу (МПД). Тяжело вздохнув, Соленый подозвал командира группы и сказал, чтобы Манохин выучил самый простой вопрос — мину ПМН (противопехотная мина нажимного действия). О том, чтобы этому «гению спецназа» попался именно этот вопрос, ротный обещал позаботиться лично.

Солдату был вручен учебный материал, но несмотря на то, что он учил на своем родном языке, в голове практически ничего не оседало. Нет, он усердно читал: «Мина ПМН-противопехотная, нажимного действия, в пластмассовом корпусе с резиновой мембраной. Усилие срабатывания — 5 кг. Вес взрывчатого вещества — 330 граммов, запал — МД-9…».

Но после этого воспроизвести даже часть прочитанного не мог. Пришлось применить методику ускоренного обучения, описанную выше. Вроде бы дело пошло.

На экзамене по МПД Манохин отвечал последним. Взвод сдал практически на «отлично». Теперь главное было, чтобы Манохин не получил двойку. Когда довольный проверяющий попросил Александра Ивановича рассказать ему о мине ПМН, солдат потупился и сказал, что он ничего не знает.

Проверяющий покосился на начавшего багроветь Соленого и снова спросил, пытаясь успокоить и не давить на солдата:

— Ну что же вы, товарищ солдат? Не может быть, что вы ничего об этой мине не знаете. Посмотрите, как хорошо отвечали ваши товарищи. Ну, вспоминайте!

— Ничего не знаю, — забубнил солдат.

Неизвестно, сколько бы еще продлилось это препирательство экзаменуемого с экзаменатором, если бы не вмешался Солоненко. Уже доведенный до крайней точки кипения, он энергично встал и несколько истерично произнес:

— Товарищ полковник! Попросите рядового Манохина снять китель.

— Зачем? — удивился проверяющий.

— Я прошу вас, — настаивал Солоненко.

— Ну, хорошо, — согласился проверяющий. — Товарищ солдат, снимите, пожалуйста, китель.

Солдат повиновался.

— А теперь, — продолжая заводиться, рявкнул Солоненко, — пусть снимет тельняшку!

Боец снял и ее.

— А теперь пусть повернется к вам спиной!

Когда солдат повернулся, проверяющий увидел на спине здоровенный синяк, но формы довольно правильного круга.

— Что же это у вас за синяк на спине, любезнейший? — поинтересовался полковник.

— А это не синяк, — отвечал солдат, повернувшись к нему, — это товарищ старший лейтенант Солоненко ударил меня вчера по спине миной ПМН, нажимного действия, в пластмассовом корпусе с резиновой мембраной. Вес ВВ[10] — 330 граммов, усилие срабатывания — 5 килограммов, применяемый запал — МД-9…

— Ну вот, — облегченно вздохнул проверяющий, — а вы говорили, ничего не знаете.

И вывел в ведомости оценку «отлично».

В первой группе роты, которой командовал Солоненко, служил очень скромный во всех отношениях, в том числе и в умственном, солдат. Звали его Садыков Адыр Шахмирза-Оглы.

А первая группа, которой командовал в то время Якимовский Валерий Иванович, сдавала очередную проверку по политподготовке. Чуть больше месяца назад прошел очередной съезд «ума, чести и совести эпохи». Сейчас можно предположить, что в межсъездовские периоды все это существовало порознь. Ну, да не о том речь. Естественно, что основные вопросы на проверке по политподготовке были из материалов недавнего съезда.

Кто хоть раз учил эту дребедень, знает, насколько тяжело она учится. Когда же эти коммунистические бредни учит человек, который с трудом говорит по-русски, ситуация осложняется. Багаев, в силу упомянутого выше несчастья, самостоятельно не выучил бы материалы съезда и по-азербайджански.

Нужно было что-то делать. Рота претендовала на звание отличной. Как обычно, распределили вопросы меж бойцами. Рядовому Багаеву же дали самую легкую часть — повестку дня, для того, чтобы он, в самом начале подняв руку, ответил. И уже чтобы о нем голова не болела. Но он и этого выучить не мог. Тогда в дело вступила методика ускоренного освоения программного материала. Причем о методах Илоны Давыдовой никто даже и не думал.

Адыр Шахмирза-оглы постоянно ходил с повесткой, а Якимовский или сержант его периодически просили без шпаргалки озвучить повестку. Поначалу он в ответ только молчал и глупо улыбался. Но когда за это стал получать в грудь хороший удар, стал задумываться. И, что называется, дело пошло. Непосредственно перед проверкой, когда ротный попросил доложить повестку дня съезда, Садыков довольно бодро начал рассказывать ее. Кому какая разница, что солдат не понимал о том, что говорит. Главное — четко и без запинки. Удовлетворенный ротный не дослушал текст и махнул рукой. Боец прервался.

На следующий день на сдачу, помимо проверяющего, пришел и начальник политотдела бригады.

Проверяющий из Управления Члена Военного Совета Округа принял доклад командира роты о том, что первая группа к сдаче проверки готова, и бодро спросил:

— А какое важнейшее событие произошло в нашей стране буквально месяц с небольшим назад?

Тут же взметнулся «лес рук», и один из разведчиков бодро доложил, что с такого-то по такое-то прошел такой-то съезд нашей родной коммунистической партии. Проверяющий остался доволен и спросил, может ли кто-нибудь доложить повестку дня съезда. Наш герой получил под столом пинка и поднял руку. Докладывал он четко и без запинки. То, что речь его не имела пауз, обозначающих запятые, проверяющего не смутило. Он довольно кивал. Глядя на проверяющего, заулыбался и начПО. Солоненко вздохнул спокойно, но, когда проверяющий в ведомости уже выводил первую пятерку, солдат выдал: «Бурные продолжительные аплодисменты».

— Что? — не понял проверяющий.

— Бурные продолжительные аплодисменты, — с чистым сердцем повторил солдат.

Проверяющий недоуменно посмотрел на начПО, а тот метнул молнию в Солоненко.

Солоненко же вспомнил, что не дослушал вчера Адыра Шахмирзу-оглы, а зря.

Для тех, кто никогда не читал материалы партийного съезда, поясню. В данной брошюре четко воспроизводилась атмосфера этого форума. После каждого значительного выступления или заявления выступающего, согласно сценарию съезда, следовала реакция зала. Как то: «Бурные аплодисменты», «Бурные и продолжительные аплодисменты», «Бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают и продолжают аплодировать стоя».

Это писалось в скобках. Но боец, уставший получать за то, что чего-то не так сказал, чего-то недоучил, решил выучить абсолютно все, что отчеркнул ему в брошюре ротный. И выучил, и рассказал.

Иван Игнатьевич Зайцев, будучи старшим офицером третьего отдела разведуправления округа, в Лагодехской бригаде был частым гостем.

Приезжал он и с проверками на учения. Офицеры его очень уважали за неиссякаемый юмор, глубокое знание своего дела и человеческие качества.

Иван Игнатьевич при разговоре шепелявил, поэтому я постараюсь передать колорит этой речи.

Есть такое дивное место в Закавказье — Караязы. Что называется, настоящая горно-пустынная местность. В этих «благословенных» местах, которые остряки называли Карловы Язы, проходили учения и стрельбы ЗакВО. Недавно созданный 173 отряд специального назначения на этом «курорте» был частым гостем. Полковнику Зайцеву, по долгу службы, приходилось курировать его активную боевую подготовку. В тот период по округу прокатилась волна несчастных случаев, связанных с неосторожным обращением с оружием.

Батальон готовился стрелять. Холодный туман раннего утра настроения не поднимал. Зайцев закурил.

— Комбат, осепление выставлено?

— Так точно.

— Бойцы проинструктированы, стобы ни одна мысь на стрельбисьное поле не прососилась?

— Так точно.

— Все готово?

— Так точно.

— Ну ладно, давай команду насинать.

Комбат что-то сказал, и над полигоном раздался знакомый каждому военному сигнал: «По-па-ди!». Уже зазвучали первые очереди над полем, как вдруг слева из кустов появился какой-то солдат и направился через поле. На какую-то секунду Зайцев замер, глаза его вылезли из орбит, и тут его прорвало. Несмотря на невысокий рост и скромное телосложение орал Иван Игнатьевич так, что его легко мог услышать даже солдат на поле. При этом среди сказанного цензурными были только предлоги. Неожиданно закончив кричать, Зайцев четким спокойным голосом отдал приказ стрельбу прекратить, а в поле направить машину, чтобы она доставила этого бойца на КП. Затянувшись от совсем малюсенького окурка, обжигавшего губы и пальцы, Иван Игнатьевич повернулся к остальным офицерам на КП и, как бы извиняясь за свою несдержанность, сказал: «Ведь за него, б-ядь, как за селовека отвесять придется!».

Соревнования групп специального назначения, а попросту «взводные скачки», проводились ежегодно. Скачками они назывались потому, что в ходе этих соревнований группы иногда проходили, а чаще пробегали, за трое суток до двухсот километров. Разумеется, что такие нагрузки выдерживали не все группы. Иван Игнатьевич всегда был в составе судейства. Вот как он рассказывал один из эпизодов соревнований: «Едем мы на УАЗике. Смотрю — ползет вдоль дороги в маскхалате с рюкзаком и автоматом. Говорю водителю: «Стой!». Высел на вероятное направление выползания, остановился. Он дополз до меня, увидел офицерские сапоги и тозе остановился. Лезит, сопит. Спрасываю: «Номер группы?» — Молсит. — «Фамилия командира?» — Молсит. — Думаю: «Ладно, молси». Погрузили его в УАЗик, отвезли обратно, километров на десять, и выбросили. Говорю: «Будес в следуюсий раз на вопросы судьи отвесять, партизан хренов».

Когда Иван Игнатьевич Зайцев был начальником штаба Лагодехской бригады, он по долгу службы отвечал за службу войск и, само собой, за несение службы в карауле. Проверку караула он любил и проводил ее порой весьма неординарно.

В карауле стоял старший лейтенант Солоненко. Человек, который всегда весьма скрупулезно относился к службе. После обеда, прибыв в караульное помещение, Иван Игнатьевич поинтересовался, доводится ли боевой расчет до личного состава караула. Солоненко ответил, что это делается каждую смену.

— Хоросо, — сказал Зайцев. — Вот тебе вводная: «Нападение на караульное помесение!».

Солоненко скомандовал: «Караул в ружье! Нападение на караульное помещение!». Бойцы, как и учили, быстро заняли свои позиции для отражения нападения «противника».

— Хоросо, — сказал Зайцев, — а сто есе надо сделать?

— Доложить дежурному, — ответил Солоненко и крутнул ручку телефонного аппарата ТА-57:

— Товарищ капитан! Нападение на караульное помещение! Начальник караула старший лейтенант Солоненко.

Зайцев подсказал продолжение: «Двое убитых и трое раненых». Дежурным стоял капитан Салей, умудренный опытом службы. Поэтому он спокойно поинтересовался: «Это вводная? Кто там у тебя?».

Зайцев вопроса не слышал, но понял и сказал:

— Не надо говорить, сто это вводная.

Солоненко послушно повторил сказку об убитых и раненых и повесил трубку.

Поскольку никакой реакции от дежурного не последовало, Зайцев попросил повторно позвонить дежурному, но в этот раз уже количество убитых возросло. На это Салей спокойно ответил начальнику караула: «Виктор, я раньше наивно полагал, что в караул ты заступаешь трезвый». И повесил трубку.

— Сто сказал? — живо поинтересовался Зайцев.

— Сказал, что я пьяный, — ответил начкар.

— Хоросо, — не унимался Зайцев, — звони есе раз и скази, сто убито пятеро и ранены все.

Трудно сказать, что именно подумал дежурный, но резервная группа была поднята в ружье и во главе в капитаном Салей выскочила из части. Дежурный имел вид весьма решительный, и в руках у него был пистолет. В это время к части подходил Ярош Виталий Ярославович, командир 12 обрСпН. Немало озадаченный происходящим, он все же успел ухватить за китель последнего бойца.

— Сынок, ради Бога, скажи, что происходит.

— Ой, товарищ полковник! Там в карауле такое! Пятеро убито и куча раненых!

Ярош его не дослушал. В следующий миг он уже бежал в караульное помещение впереди резервной группы и дежурного по части.

Когда все закончилось, Солоненко наблюдал, как в часть идут высокий и стройный Ярош, который что-то, не оборачиваясь, возбужденно говорил, а сзади шел маленький Иван Игнатьевич, глядя в землю перед собой. Спустя еще полчаса он понуро проследовал домой.

Иван Игнатьевич Зайцев был неординарным, но очень грамотным офицером, болевшим душой за дело. Частенько он допоздна засиживался в части, отрабатывая какие-то служебные документы.

Дежурным стоял Солоненко. Патруль в городе поймал трех солдат в нетрезвом состоянии. Солоненко, долго не раздумывая, посадил их на гауптвахту, но пока без записки об аресте.

Поскольку начштаба был в части, он решил доложить ему о случившемся.

Выслушав доклад, Иван Игнатьевич закурил. А курил он весьма своеобразно. Держал сигарету большим и указательным пальцем, причем докуривал ее до самого конца, всегда обжигая пальцы.

Сделав очередную затяжку, он сказал: «Скази мне, Солоненко, Неузели когда-нибудь, например в двух-тысясьном году, селовесеская мысль дойдет до такого соверсенства, сто, как только солдат приблизится к забору без увольнительной записки, из него сразу зе выскосят две зелезные руки, скрутят и отправят на гауптвахту. А из компьютера насяльника караула вылезет записка об аресте с песятью и подписью насяльника стаба?».

Рота старшего лейтенанта Солоненко сдавала проверку. Зайцев, который был назначен туда проверяющим, обвел тоскливыми после вчерашнего коньяка глазами присутствующий личный состав и безапелляционно заявил:

— Ну сто, Солоненко, рота, откровенно говоря, сла-а-абенькая.

— Не хотите ли чаю, — спросил ротный, предварительно наполнив графин коньяком.

— Нет, Солоненко, не хосю.

Потом подумал и решил, что чай хоть как-то облегчит состояние здоровья и согласился. Солоненко протянул ему приготовленную конфету. Зайцев тоскливо взглянул на него и протянул: «Не на-а-до».

— Сяй хоть холодный?

— Холодный, товарищ полковник.

Зайцев налил полный граненый стакан и начал пить. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Солоненко даже усомнился, коньяк ли там. Спокойным движением поставил стакан и протянул под столом руку за конфетой.

Тем временем бойцы что-то отвечали. Зайцев был безучастен. Выпив еще полстакана чаю, он сказал:

— Ты знаес, Солоненко, я осибался, рота в селом сянет на хоросую осенку.

— Нет ли у тебя толкового взводного, стобы он принял проверку у остальных?

— Есть, товарищ полковник. Лейтенант Якимовский.

— Ну, занимайся, лейтенант, — сказал Зайцев, — а мы пока с ротным расположение посмотрим и подумаем, как роту отлисьной сделать.

В каптерке роты был накрыт стол. Увидев его, Иван Игнатьевич оживился и с уверенностью сказал что рота может вполне претендовать на звание отличной.

Уже за столом он рассказал анекдот про проверяющего, который никуда в полку не ходил, но в конце проверки написал очень четкий отчет обо всех недостатках. «Откуда Вы все знаете? — спросил его командир полка. — Ведь вы дазе из моего кабинета не выходили». А тот ему отвесяет: «Сынок, я сам этим полком шесть лет назад командовал, думаю, нисего не изменилось».

— Вот так и я, если сейсяс пойдем, показу, где бойсы батальона связи на сердаке гразданку прясют.

— Наливай!

Иван Игнатьевич за два-три года перед увольнением в запас получил квартиру в городе Тбилиси, но жилищу требовался ремонт. Стройматериалы в советскую пору, как впрочем и все остальное являлись дефицитом. За дефицит можно было переплачивать, если знаешь кому, либо доставать его как-то иначе.

В кабинете Солоненко раздался звонок из штаба Округа. Звонил Иван Игнатьевич:

— Послусай Сорлоненко! Не знаес ли ты, где достать сесть банок польского бесцветного бесплатного импортного лака?

Зарабатывая что-то для части, бойцы заработали и нужный лак. Для Зайцева было не жаль.

Перед самым вводом нашего отряда в Афганистан прислали к ним молодого выпускника Вольского училища тыла лейтенанта Сергея Лемишко[18]. Несмотря на свое тыловое образование, парень оказался настоящим боевиком по духу. Оказывается, поступал он первоначально в Рязанское воздушно-десантное, но не прошел медицинскую комиссию. Не хватало веса и роста.

В результате пришлось пойти в тыловое училище. Там Серега плотно занялся спортом и карате, в частности. Но, тем не менее, внешность его была для многих провоцирующей. Маленький, с оттопыренными ушами, вечно улыбающийся. Никто же не знал, что этот парень отжимался от пола по триста раз подряд на кулаках.

В мае 1984 года десантно-штурмовой батальон, с которым мы соседствовали в модуле, уехал на операцию в Панджшер. Осталась только третья рота «тащить» службу. Контроля за офицерами и прапорщиками особого не было, и они расслаблялись. Однажды я увидел, как двое офицеров-десантов, на хорошей поддаче, пристали к нашему солдату. Это нарушало «статус-кво». У них есть свои солдаты, у нас свои. Об этом и было сказано. Начался «пьяный базар»: «А вот мы тут уже полтора года кровь мешками проливаем, а вы в это время в Союзе тащились!». Солдата я отправил в расположение, а сам попытался им объяснить, что через полгода они будут в Союзе, а я останусь здесь, поэтому это не стоит обсуждать. На шум спора вышли наши ребята из комнаты. Назревал конфликт. Десантники явно стушевались, поскольку нас было больше, и силой с нами вопросы приоритета своего срока исполнения интердолга решить было трудно. В целом дело даже не в численности, но об этом они узнали позже, когда подошел Серега. Увидев его, один из десантников оживился. Серега это тот, кто ему был нужен — маленький, не страшный и на вид щуплый. Десантник навис над Серегой, который поинтересовался в чем дело, и, бия себя кулаком в грудь, начал: «Я здесь уже полтора года, а ты, сука…». Мысль закончить он не успел, поскольку тут же получил хороший крюк в голову. Устояв на ногах, он, удивленный, уставился на Серегу, видимо, прикидывая, правильно ли он понял или ему показалось, что «этот мелкий так сильно двинул». А «этот мелкий» совершенно спокойно пояснил: «Я не сука!». После выяснений, кто прав, а кто виноват (бить их никто не хотел), решили, что пусть идут «один — на один». Ушли в пустую комнату. Один около метр девяносто здоровенный бугай, а второй маленький и щуплый. Разговариваем, прислушиваемся. Тихо. Через пять минут выходят. Оба живые. Разошлись. Серега потом рассказал. Оппонент сделал страшные глаза и спросил: «Ты сколько карате занимался?». Серега ответил, что он такого слова даже не слышал.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал десантник, — а я имею желтый пояс! Ты представляешь, что я с тобой могу сделать?

— Нет, — честно признался Лемишко.

Обиженный десантник поговорил еще минут пять, а потом великодушно сказал, что Серегу он прощает.

Лемишко пожал плечами. Не ему же в морду дали.

Серега очень любил свою жену и упорно не хотел ей изменять, хоть и было с кем. Но молодой мужской организм брал свое, и Серегу по ночам мучили эротические сны, заканчивавшиеся поллюцией. Все как в анекдоте: «Тук, тук! Откройте, поллюция!».

Серега просыпался и жутко матерился из-за необходимости менять белье. Боролся с этим явлением он путем усиленных физических нагрузок. Постоянно бегал, отжимался от пола, качал пресс и т. д. Но неизменно ночью раздавалось знакомое: «Тук, тук!..».

Будучи боевиком по духу, Серега частенько напрашивался на войну с какой-нибудь группой. При этом брал обязательно пулемет ПКМ и полторы тысячи патронов в лентах. Когда в первый раз он умудрился сложить это в РД-54, а затем поднять, у ранца стали отрываться лямки. Пришлось их усиливать. В двадцатых числах июня 1984 года наш отряд загнали вместе с пехотой на операцию в «зеленку». Лемиха напросился с третьей ротой. Ей предстояло зачистить пригород Кандагара Карз — духовскую вотчину.

В село вошли в составе группы. Продвинулись к его центру, уничтожив бесшумно несколько постов, но все равно их засекли и начали гонять. Группа стала отходить в исходный пункт, а на прикрытие выделила пулеметчика и Серегу. Увлекшись «драпом», они забыли про свое прикрытие. Когда обеспечение поняло, что их, по сути, бросили, стали отходить, прикрывая друг друга. Получалось хорошо. Но духов собиралось все больше и больше. В конце концов, их преследовало около ста человек.

Когда до околицы оставалось метров сто — сто пятьдесят, на дороге показалась «шайтан-арба», имеющая кодовое военное наименование «Шилка».

Это было спасение. Парни выскочили на дорогу и рванули, что было мочи, по прямой. Но и духи решили их не отпускать. Наличие «Шилки» их почему-то не смутило. А зря. Погудев своими приводами, «шайтан-арба» плюнула в толпу духов сгусток огня и стали калибра 23 мм. Но, видимо, насолили душманам изрядно, поэтому и этот аргумент не возымел своего действия. Духи, несмотря на трупы в своих рядах, продолжали преследование.

Пришлось повторить эту процедуру еще несколько раз. Только когда в рядах наступавших остались единицы, преследование прекратилось.

Спасшиеся пулеметчики пришли к своим.

Лемиха обматерил командира группы и пошел спать под БМП. Несмотря на жесткую землю без какой-то подстилки, уснул сразу. Сказалось эмоциональное напряжение и физическая усталость. Однако, несмотря на это, через пару часов во сне раздался знакомый стук и голос: «Откройте, поллюция!». Окрестности Кандагара огласил вопль: «О Боже! Опять!».

«В каждом деле главное — не перестараться», говаривал бравый солдат Швейк. Слова эти надо высечь на мраморных досках и развесить на видных местах всех учебных заведений системы военного образования. Поскольку это не сделано до сих пор, многочисленные кузницы кадров Вооруженных Сил России, как и в советские времена, периодически выковывают индивидуумы, о которых говорят: «Заставь дурака Богу молиться»… Далее известно.

Одним из таких «замечательных людей» был выпускник факультета специальной разведки Рязанского Воздушно-десантного училища 1984 года «красный дипломник» Вова Сабодин. Известная курсантская поговорка, что лучше иметь синий диплом и красную морду, чем наоборот, к Вове не относилась. Парень он был крепкий и на редкость энергичный. Но, видимо, поговорка о соотношении цветов диплома и лица его владельца небезосновательна, поскольку, все-таки, наверное, заучившись, головой Володя малость повредился. Из-за этого, при его энергичности и целеустремленности, он попадал в особый и самый страшный разряд дураков — дурак с инициативой.

Летом восемьдесят пятого года Вова прибыл в Кандагарский отряд специального назначения, попав на вакантную должность в третью роту. И, как это обычно бывает с этой категорией людей, начал совершать глупости и ошибки одну за другой, обвиняя, однако, в них кого угодно, кроме себя самого.

Совершая свой первый выход с группой, он сначала, чтобы достичь назначенной высоты для организации засады, заставил всю группу бежать. Из-за произведенного шума о скрытности и речи быть не могло, но дуракам везет. Когда группа уже одолела половину подъема, к горе подошли духи и начали карабкаться наверх, не заметив разведчиков. Очевидно, это была группа проводки каравана. Вместо того, чтобы уничтожить их, Вова решил сначала достичь вершины, но не учел, что, в отличие от разведчиков, моджахеды поднимались налегке и знали более легкий путь, поскольку поднимались на эту гору неоднократно. В итоге духи достигли вершины раньше спецназовцев и встретили их огнем, когда те, наконец, вылезли наверх. Вместо того, чтобы закрепиться, а уж потом постепенно отходить на более выгодные позиции, Вова дал приказ разведчикам отходить, бросив рюкзаки с боеприпасами. К счастью, приказ выполнили лишь «молодые».

Гора, о которой идет речь, имела несколько вершин. Когда группа Сабодина вышла на ближайшую, духи, увлеченные боем и поддавшиеся азарту, еще продолжали ее преследовать. Вместо того, чтобы, встретив огнем, их уничтожить, Вова сказал сержанту, командовавшему отделением гранатометчиков: «Подрывай АГС! Уходим!». Сержант, сумевший сразу поставить диагноз командиру, попросту послал его, взвалил гранатомет на спину и побежал на следующую вершину. Духи, в конце концов, отстали и ушли. Разведчиков эвакуировали, но после этого случая «на войну» с Вовой бойцы третьей роты ходить отказались.

К моему возвращению из отпуска это «счастье» перевели в нашу роту. Находясь в Союзе, я не имел возможности ознакомиться со всем вышеописанным и узнал, когда было уже поздно. Вова стал моим подчиненным. Поначалу я пытался общаться с ним, как с нормальным. Но натолкнувшись пару раз на безумно вытаращенные глаза и на фразу: «Чего ты меня учишь? Я закончил то же училище, что и ты, только с красным дипломом», я понял, что это «не лечится» и начал попросту «драть» его за совершенные проступки. Во избежание жертв я проинструктировал его сержантов, чтобы в случае чего принимали командование на себя. Да и вообще, старался реже отправлять его на войну. Но всего не учтешь. К тому же началась осень, а вместе с ней эпидемии, скосившие сразу часть бойцов и офицеров. К сожалению, этого дурака не брала никакая зараза. Поэтому на боевые выходы его приходилось отпускать.

Надо сказать, что после того случая на горе Сабодина здорово перемкнуло и он настроился на результат, заявив: «Я теперь знаю, где ходят духи, и теперь им конец». В батальоне все давно уверились, что Сабодин — это диагноз, и не спорили с ним. За ним закрепилась кличка «Вовка-ПОЦ», что означало «Парень Особо Ценный». Однако с момента его перевода к нам в роту меня не оставляло ощущение, что что-то должно произойти. Когда что-нибудь долго ждешь, оно неизбежно случается.

Наша рота заступила в наряд по батальону. Я, как исполнявший обязанности ее командира, — дежурным по части. Сабодин же со своими бойцами был назначен в дежурную досмотровую группу. Эта группа должна была, совершая на «вертушках» облеты районов нашей зоны ответственности, предотвратить движение мятежников и их транспорта в светлое время суток, а также вести разведку новых караванных маршрутов моджахедов.

Досмотровые группы летали и рано утром, и днем, и поздно вечером, пока еще не стемнело, и давали порой неплохие результаты. Поэтому Сабодин, получив в штабе маршрут облета, проходящий вдоль границы с Пакистаном, настроился очень серьезно. Место это было «хлебное», но вылетали они, по моему разумению, поздновато. К десяти утра духи должны были сидеть в кишлаках и пить чай. Я совершенно забыл об особой удаче, сопутствующей дуракам, поэтому про досмотровую группу и думать забыл. Тем более, что в батальон прибыл Член Военного Совета Армии. Во избежание лишних проблем надо было не прозевать его прибытие в расположение отряда и доложить, что у нас все хорошо и нам от него ничего не надо. Член прибыл в окружении свиты и командования батальона и, как истинный язычник, отправился поклониться идолу вождя в палатку, называемую ленкомнатой. Как проходил обряд, я не видел, да и не горел желанием увидеть.

Солнце было в зените, и полуденная жара не инициировала служебного рвения. Посмотрев затуманивающимся оком на изнывающие под «грибками» фигуры дневальных, я, потянувшись, широко зевнул. И тут увидел Сабодина, вид которого на какое-то время меня так и оставил с раскрытым ртом. Примерно такое же идиотски-решительное лицо было у Олега Кошевого в известном фильме перед тем, как его фашисты сбросили в шахту. Памятуя о присутствии Члена в батальоне, я решил предотвратить несчастье и кинулся ему наперерез. Но с таким же успехом Анна Каренина могла остановить паровоз, засунув под его колеса голову.

Лишь скосив глаз в мою сторону, ПОЦ строго спросил меня:

— Где комбат? — как будто это я был его подчиненным.

Все еще надеясь его задержать и выяснить, что же произошло, я остановил его. Сообщив, что комбат сейчас беседует с Членом Военного Совета, я намекнул, что мешать ему, наверное, не стоит и что… Вовчик меня не дослушал:

— Где они? — и посмотрел на меня так, что все сомнения в предполагаемом диагнозе, еще теплившиеся в моем сознании, исчезли без следа. Это был взгляд одержимого и буйно помешанного, который сейчас должен был броситься на меня, перекусить аорту и выпить всю мою кровь в один засос. Чтобы избежать этой участи, я посторонился и сказал: «В ленкомнате третьей роты, но я тебя предупреждал».

Вовчик боднул воздух как молодой, норовистый бычок и решительно двинулся к указанной палатке. Я стал с интересом наблюдать, что же будет дальше.

А дальше было вот что. Из палатки выскочил комбат и жадно глотнул воздуха, подобно тому, как это делает человек, нырявший на большую глубину. Во всяком случае, лицо у него было такое же. Пробуксовав на месте, он исчез в направлении штаба. За ним неотступно следовал Сабодин. Я заинтересовался происходящим, но дополнительной информации не поступало. Батальон снова погрузился в полуденную дрему. Лишь сменившись, я от своих людей в штабе узнал, что же заставило комбата перемещаться по расположению батальона со скоростью, способной вызвать панику у подчиненных. Полученную информацию дополнили очевидцы и участники.

А случилось следующее. Досмотровая группа во главе с командиром прибыла на аэродром, но сразу возникла «незадача». В паре вертолетов вместо двух Ми-8МТ был только один, вторая «вертушка» была тэшкой, которая при кандагарской жаре способна поднимать, по словам тех же вертолетчиков, стакан чая с алюминиевой ложкой. С ложкой из нержавейки ей уже не взлететь. Мало того, на тэшке летел командир звена, что, с точки зрения пилотов, наверное, правильно. Поскольку это сложнее. «Летуны» сразу предупредили, что если что, то садиться ведущий не сможет. Но это заявление не смутило решительно настроенного Сабодина и он, не изменяя боевого порядка группы на облете, влез в ведущую машину. Командовать разведчиками в ведущей вертушке было поручено сержанту Витольду Козлаускасу, здоровенному сержанту, уже заканчивающему службу.

Взлетели и пошли сначала строго на юг. Достигнув пустыни Регистан, повернули градусов на шестьдесят влево и пошли к Пакистану вдоль границы пустыни. Сначала все было спокойно, но на подлете к пакистанской границе заметили пыль на дороге, идущей вдоль нее. Начали снижение. Так и есть. По дороге, подлетая на ухабах, несся «симург». Находящиеся в кузове, видимо, тоже заметили вертолеты и сообщили сидящим в кабине. И теперь машина пыталась достичь кишлака прежде, чем вертолеты зайдут «на боевой». Из кузова открыли огонь, но это длилось недолго. Машину накрыли первым же залпом НУРСов. Съехав с дороги, она клюнула носом в кювет и остановилась. Теперь предстояло садиться для того, чтобы завершить уничтожение противника и собрать трофеи, которые должны были подтвердить, что в машине ехали отнюдь не мирные дехкане.

После непродолжительной перепалки с летчиками сел все-таки ведомый борт. Витольд с бойцами умело оттеснили отстреливающихся духов от машины. Поняв всю бесперспективность сопротивления, духи, которых всего было человека четыре-пять, отошли, успев забрать у убитых оружие и документы. Как, находясь в воздухе, Сабодин проглядел их отход, остается загадкой. Огонь прекратился, и сержант смог организовать досмотр, но, кроме горящей машины, в которой, кстати, тоже ничего не было, и двух убитых моджахедов, ничего найти не удалось. ПОЦ руководил действиями подчиненных по радиостанции.

— Грузите в вертолет и уходим! — орал он, прижимая рукой ларингофон радиостанции.

— Что грузить? — недоумевал Витольд.

— ВСЕ! — продолжал бесноваться Сабодин. — Оружие, боеприпасы, документы.

— Так ведь нет ничего, — отвечал Козлаускас. — Только трупы.

— Грузи! — кричал Сабодин.

— Что грузить? Трупы, что ли? — психанул сержант.

— Грузите трупы! — завизжал лейтенант. — Я приказываю!

Пожав плечами с нордическим спокойствием, Витольд приказал бойцам грузить тела борцов за веру.

Увеличив обороты и задрав хвост, МТэшка, как огромная стрекоза, отвалила вперед и в сторону. Пора было возвращаться. Когда вертолеты легли на обратный курс, набрав высоту две с половиной тысячи метров, Сабодин, видимо, успокаиваясь, начал соображать и, очевидно, догадался, что за трупы двух афганских граждан без оружия, подтверждающего их принадлежность к душманам, и без документов, указывающих на то же, его не наградят. А вероятнее всего, «вдуют». Прикинув так и сяк, Вовчик решил избавиться от покойников, выбросив их над пустыней. Но тут воспротивились летчики, опасаясь, что если тела найдут, то «всех собак» повесят на них, поскольку никак иначе, кроме как по воздуху, покойники в пустыню попасть не могли, да еще имея повреждения, характерные для падений с большой высоты.

— Раз забрал с собой, с собой и вези! — вполне резонно сказали ему «летуны».

Прибыв на аэродром и разгрузив вертолеты, Вовка рванул в батальон, оставив у тел убиенных «почетный караул». Именно в этот момент я его и встретил. Теперь мне была вполне понятна реакция комбата. Куда девать двух «жмуров», не знал никто. Ситуация была явно нештатная. Посоветовавшись со своими замами, комбат решил поручить эту щекотливую миссию начальнику разведки по кличке «Лохматый», получившему ее, как это обычно бывает, не за пышную шевелюру, а за блестящую лысину.

Лохматый был парень без комплексов. После нескольких допросов, на которых ему пришлось присутствовать, комбат высказался фразой из фильма: «Поручик, я сомневаюсь, была ли у вас мать».

Получив распоряжение, поручик лишь спросил:

— А куда их девать-то?

— Отвези их в ХАД[19], — поморщившись, сказал комбат. — Может, там возьмут.

Однако там принимать не захотели. Когда Лохматый подъехал к зданию контрразведки на трофейном «симурге», в кузове которого накрытые каким-то тряпьем лежали трупы, часовой его узнал и, ничего не подозревая, пропустил.

— Привет, мужики! — весело обратился к знакомым советникам никогда не унывающий «поручик». — Я вам духов привез!

— Привез, так веди, — отозвался один из советников, не поднимая головы.

— Так они не могут, — хихикнул Лохматый.

— Раненые, что ли? — поинтересовался другой. — Так от них только морока.

— Нет! — радостно возвестил «Гриха». — Убитые!

— Так на хрена они нам?

— Не знаю. Комбат просил передать.

— Да пошел ты вместе с комбатом, — резонно возмутились ХАДовцы и назвали адрес.

Обескураженный начальник разведки, в конце концов, поведал советникам, что это за «пассажиры» у него в кузове и откуда они взялись. Пожалев его, ХАДовцы посоветовали:

— Вывези ты их «по-тихому» на свалку и там где-нибудь сбрось, чтобы никто не видел.

Что и было сделано. Около семи вечера, когда по свалке вовсю бродят местные жители в поисках дерева, бумаги и еще Аллах их знает чего, к ней подъехал хорошо известный всей округе трофейный «симург» спецназовцев. Из него вышли Лохматый и водитель. Деловито открыв борт и отбросив тряпье в сторону, они вытащили сначала один, а потом и другой труп и «на раз-два» сбросили их в канаву. Так же деловито, закрыв борт, они уселись в машину, оставив наблюдателей с открытыми ртами и вытянутыми физиономиями. Эскадрон смерти, да и только.

Сабодин немного позже все-таки дал результат, но, как это и следовало ожидать, не просто, а с извращениями. Находясь в засаде, он умудрился сесть на самом правом фланге группы, которая располагалась в сухом русле. Ночью с его направления на засаду вышла машина, груженная оружием и боеприпасами. Не дав ей приблизиться к засаде, ПОЦ открыл по ней огонь метров с пятидесяти, исключив тем самым участие в засаде всех остальных. Он так увлекся, поливая машину огнем, что в конечном итоге, поджег ее. Разгоревшись, машина стала взрываться. Вовке же стали мерещиться духи, которые окружают его и хотят растащить с таким трудом добытые, наконец, трофеи. ПОЦ связался по радио с ЦБУ[20]. По его просьбе были подняты Ми-24, на которых мне пришлось летать над ним до утра, пересаживаясь с одного борта на другой, когда кончалось топливо. Утром привезли группу и все, что осталось от трофеев: обгорелые стволы, покореженные патроны, неразорвавшиеся мины. Воевать с ним духи так и не пришли. Я их понимаю. Они его презирали.

Позже Сабодин потерял в бою автомат, чем «вконец достал» командование отряда, которое давно подумывало, куда бы деть этого дурака. Воспользовавшись очередным приездом в отряд начальника штаба округа, генерала-лейтенанта Гусева, комбат подал списки офицеров, подлежащих переводу из спецназа в пехоту по профессиональной непригодности. В этих списках были лейтенанты Марченко и Сабодин.

Увидев списки, Гусев решил лично взглянуть на этих офицеров. Посмотрев на них, Гусев, не отличавшийся особой мягкостью характера, видимо, пожалел их и спросил: «Есть ли какие-нибудь просьбы?». На что Сабодин снова скроил рожу имени Олега Кошевого из кино и, шагнув вперед, проникновенно произнес: «Позвольте остаться в спецназе!».

Заглянув в сумасшедшие глаза, генерал отшатнулся от него, как от прокаженного, и, замахав руками, сказал «Все! Все! Достаточно! Уводите скорее!».

Так Сабодин попал в ДШБ[21], а наш отряд зажил размеренной жизнью.

Леонида Федоровича Рожкова еще в курсантские годы прозвали «Лэхой» за характерный южнорусский выговор и некоторую заторможенность.

Был он заместителем командира третьего взвода девятой роты.

Типичная картина. Командир взвода:

— Рожков, сколько у тебя человек в строю?

Рожков:

— Трыдцать тры!

— Ну как же трыдцать тры, когда у тебя двенадцать человек в наряде?

— Щас, — далее следовали мучительные вычисления в уме.

— Ну?

— Да не сбывайте вы меня, товарыш лейтенант!

Через некоторое время:

— Рожков, ну сколько?

— Тогда двадцать четырэ, — говорил Лэха, вытирая мощной дланью пот со лба.

В 1982 году Леха Рожков, Женя Богомолов и Юра Мяличкин прибыли в Лагодехи после выпуска из училища.

Степенный и женатый Лэха вызывал уважение у старших офицеров. Солдат он никогда не бил. В общем, был весь такой правильный, чем здорово отличался от основной массы офицеров. Несмотря на всю свою правильность, взводный он был пока очень сырой, многого не знал и даже не догадывался о том, что это существует.

Спустя пол года в 173 отряде освободилась первая рота. Когда от нее отказались такие старые взводные как капитан Пятковский, по кличке Проклятый, и старший лейтенант Муталибов, по кличке Миндубай, комбриг сказал, что раз старые взводные отказываются, то роту он отдаст молодому.

— Возьмешь, Рожков?

— Возьму, — ответил обалдевший Леха.

Понятно, что документы на него никто сразу не оформлял, но для того, чтобы временно назначить исполняющим обязанности командира роты, его вызвал комбриг и еще раз спросил. Леха попросил время посоветоваться. Подходил он с этим вопросом и ко мне. Я честно сказал ему: «Я бы на твоем месте не спешил. Ты и группой-то командовать пока не научился, а это рота! Ротное хозяйство и материальная ответственность. Кроме того, ладно бы это была обычная, наша спецназовская рота. Тебе-то предлагают роту в 173 отряде, где десять единиц техники и семьдесят пять человек. Не спеши, подумай». Но Лэха моим доводам не внял и роту принял.

Беда была в том, что ни Проклятый, ни Миндубай вкалывать не собирались. Имея за плечами стаж офицерской службы десять и восемь лет соответственно, им все было пофигу, и довольно давно. Вскоре в эту роту перевели меня в наказание. Понятно, что я тоже не пытался честным трудом смыть и искупить. Замполитом был Мамедов Арзу Мамед Оглы, и этим все сказано. Кроме того, он постоянно отсутствовал. Единственной опорой был зампотех Марат Мазитов, который хоть технику содержал в исправном состоянии. Командовали в роте сержанты. Если бы не они, то вообще пиши — пропало. «Вдуть» солдата, как положено, Лэха не мог, он просто не знал как. В этих диких условиях вся его уставная правильность оказалась ненужной.

Аэродром Шираки. Сюда мы пришли пешком, совершив марш в двести верст, для того, чтобы выполнить программу прыжков из самолетов ВТА. Встали лагерем. Наша рота заступила в наряд, я дежурным по лагерю. После обеда комбат объявил общее построение. Встретив меня, он, издеваясь, спросил:

— Ну что, товарищ лейтенант, завалили службу?

— А что, вы видели, где она лежит? — парировал я.

Комбат скрипнул зубами и пошел дальше. На построении выяснилось, что в нашей роте солдаты были замечены комбатом во время игры в карты. Непонятно за что меня комбат снял с наряда, Лэхе поставил задачу вместе со всеми офицерами выдрать роту так, чтобы от бойцов валил пар, а затем похоронить колоду на глубине два метра.

Из всех офицеров, участвовавших в забеге, кроме Лехи был только я.

Рота построилась по полной боевой. Леха скомандовал, и мы побежали.

Через километра три я поинтересовался у Лехи, когда же мы начнем роту дрючить? Выяснилось, что мы уже в процессе. Правда, никто, кроме Лехи, об этом не догадывался.

— Леш, и сколько еще ты планируешь бежать? — осторожно спросил я.

— Пока бойцы падать не начнут, как приказал комбат.

— Леха, а ты на зарядку с бойцами каждый день бегаешь?

— Нет, конечно.

— Тогда быстрее упадем мы, поскольку наши кони бегают ежедневно и бегают хорошо.

— Что же делать?

— Дай мне немного порулить, и ты все поймешь.

— Валяй, — разрешил Леха, видимо, понимая, что я прав.

Спустя пять минут от роты валил пар. Бойцы отражали внезапные нападения противника то справа, то слева, переползали и перебегали на указанный рубеж, снова вставали, продолжали бег, падали спиной к вспышке ядерного взрыва лицом в грязь и снова вставали и продолжали бег. Еще через пять минут появились первые «раненые и убитые», которых пришлось нести. После этого рота отрыла в соответствии с нормативом ротный опорный пункт. Игроки же рыли окоп для стрельбы из гранатомета. Стоя. С лошади. Потом там и похоронили колоду карт. Я коротенько объяснил пагубность пристрастия к азартным играм, и мы в таком же режиме вернулись в лагерь. За двести метров от лагеря рота залегла и вползала в лагерь по-пластунски, исполняя ротную песню: «Округ Закавказский, дружная семья. Родины любимой все мы сыновья».

И Леха, и рота получили урок. Первый теперь хотя бы знал как это делается, а рота поняла, что, несмотря на мою нейтральность, она может быть очень временной.

Как я и предсказывал, роту Лэхе не дали. Из Германии приехал опытный ротный капитан Лихидченко. В третью группу пришел Саня Корнев. Нас потихоньку доукомплектовывали нормальными офицерами перед Афганом.

В результате получилось, что и у меня, и у Корня группы укомплектованы нормальными ребятами, а Лехе досталось все остальное. И пришлось вскоре Лэхе для наведения порядка переходить к неуставным взаимоотношениям.

Для соблюдения правил маскировки в Афгане Лэха долбил своих нещадно.

Помню, как-то снимаю его на броне с места засады в районе горы Лой Таг. Один из сержантов идет с забинтованной головой.

Спрашиваю:

— Что, война была?

— Нет! — отвечает. — Лэха.

— А что тогда голова забинтована?

— Упал.

Ну, упал, так упал. Приезжаем в роту. Лэха подходит и говорит:

— Серега, надо бы бинокль списать на боевые потери.

— Так ты же сказал, ничего не было, какие тогда потери?!

Молчит.

К вечеру вижу Лэху с загипсованной правой рукой.

— Леш, что у вас там произошло?

— Да так, оступился.

Начинаю выяснять у бойцов. Оказывается, сержант и еще один разведчик, пользуясь тем, что раньше именно в этом месте банда душманов «трясла» проходящий транспорт, снимая дань, решили, что свято место пусто не бывает.

Леха сначала не понял, почему у него под горой останавливается проходящий транспорт, но потом увидел эту пару мародеров. Увидев разъяренного командира, они попытались спастись бегством. Первого Лэха двинул кулаком по голове и отрубил, второго достал биноклем. В результате пострадали все участники выяснения отношений. У обоих нарушителей сотрясение мозга, бинокль разбит, Лэха сломал кость в основании мизинца.

Рожков запрещал курить в засаде вообще и поэтому жестоко подавлял нарушение светомаскировки. Да и не только в засаде.

Выход на бронегруппе в район отметки 2014. Сидим на броне ночью, и тут Рожков сиганул как кенгуру на соседнюю машину, прыгнул ногами в люк и начал утаптывать механика-водителя. Оказывается, он заметил вспышку от спички, когда солдат прикуривал, а люк был открыт.

В пору исполнения мной обязанностей ротного Леха дал два хороших результата, его старые просчеты, наконец, были забыты, он постепенно заматерел и стал очень толковым офицером. Может быть, с трудом, но, вникнув во что-либо, он становился после этого идеальной машиной по исполнению этой работы. Причем в машине этой уже никогда и ничего не ломалось.

Как-то я, оставаясь в очередной раз за командира роты, готовил группу Лехи Рожкова, а потом и высаживал ее для ведения засадных действий. Уже на аэродроме Леха по пути к вертолету попросил меня поднести его рюкзак к ведущей вертушке, где мы с ним должны были лететь. Сам он направился к ведомому борту, чтобы уточнить порядок действий при покидании бойцами вертолета. Приняв на плечо Лехин рюкзак, я чуть по колено не ушел в бетон аэродрома. Кряхтя, я дотащил его альпийский рюкзак до вертушки, где с облегчением передал его бойцам.

— Странно, что же у Лехи там лежит? — подумал я.

Но времени для расспросов не было. Когда прибежал Леха, над нами заходили ходуном лопасти вертушки, и мы, сделав пробный подскок, покатились на взлет. Однако интерес к тому, что же за тяжести таскает с собой Леха, у меня не пропал. Говорить же в лоб, что его рюкзак намного тяжелее моего, как-то не хотелось. Это значило бы, что я хоть в чем-то уступаю Лехе. Поэтому, когда он вернулся, я как бы невзначай спросил:

— Лех! А сколько ты с собой патронов берешь?

— Полтора БК[22], — ответил Леха.

— Странно, — подумал я. Я тоже беру с собой шестьсот пятьдесят.

— Леш, а гранат сколько? — не отставал я.

Леха удивленно покосился и сказал, что четыре.

«Блин», — ругнулся я про себя, я-то беру шесть. Да еще двадцать к «подствольнику», который Леха с собой не носит.

Продолжая выведывать, что же такого тяжелого лежит у Лехи в мешке, я узнал, что сигнальных средств у него столько же, да и всех остальных прибамбасов так же.

Озадаченный, я отступился. Но все равно было очень странно. Лехин альпийский мешок весил почти в полтора раза, а то и больше, моего РД.

Случай открыл этот секрет. Спустя пару месяцев, когда я уже и забыл про Лехин мешок, случайно я стал свидетелем того, как он его готовит к выходу. Было это в нашей каптерке, где у Лехи хранились его личные, неприкосновенные, стратегические запасы еды. Потомственный запорожский казак, Леха не мог жить без сала. Его он привозил аккурат столько, чтобы хватило до следующего отпуска. При этом он никогда не жадничал и охотно угощал нас предметом своего вожделения. Кроме этого, у Лехи там хранились запасы всевозможных консервов. Где он их раздобыл, оставалось секретом.

Уложив в свой мешок патроны, гранаты и прочие предметы военной амуниции, Рожков приступил к основному, как я понял, моменту подготовки к выходу. На столе перед ним стояли ряды консервных банок: «Картофель полевой с мясом», «Каша гречневая полевая с мясом», «Говядина тушеная», «Свинина тушеная» и что-то еще, чего я впотьмах не разглядел. Там же лежало несколько буханок хлеба и стратегический шмат сала, размером с прикроватный коврик. Вдохновенный вид моего соратника говорил о значимости момента. Наверное, так выглядел Наполеон в момент принятия решения перед своими сражениями. Подумав немного, Леха могучей дланью отделил добрую треть всех консервов и сгреб их в мешок. Встряхнул в руках, подумал, бросил туда еще пару банок. До этого в мешке уже лежали три нераспечатанные коробки сухого пайка «эталон № 5». За консервами в мешок полетели пять фляг с водой емкостью 1,7 литра, несколько буханок хлеба. В конце священнодействия Леха точным ударом ножа отсек фрагмент от пласта сала и, завернув в газету, положил в альпийский мешок. Подумав немного, Леха вышел из палатки дать какие-то указания. Пока его не было, я на руках прикинул вес Лехиного мешка и ощутил уже знакомую тяжесть. Все было ясно.

При том, что боеприпасов мы носили примерно одинаковое количество, а в чем-то я даже лидировал, продуктов мы брали совершенно разное количество. Из трех сутодач пятого эталона я брал только три пачки галет, весь сахар, сгущенку, шоколад, паштет и говяжью тушенку. Свиную не брал из-за того, что в жару ее жир плавился и есть это было невозможно, кроме того, она усиливала жажду. Супы я тоже оставлял в ППД. Все это потом могло пригодиться, но на войне было лишним грузом, хоть и небольшим.

Леха со своим богатырским здоровьем не ленился таскать всю вышеперечисленную снедь.

Заслуживает внимания процесс приема им пищи. Его разведчики рассказывали, что Рожков, придя на место, выставлял наблюдение, организовывал боевой порядок в засаде, а после этого начинал трапезу. Обычно до рассвета после длительного марша оставалось не больше часа. Леха ел много и разнообразно, непременно сдабривая пищу изрядной дозой «украинского наркотика», уминал при этом примерно полбуханки хлеба. После этого пил воду. По свидетельству тех же бойцов, пил он сразу много, как верблюд. Потом ложился спать, предварительно оставив за себя своего заместителя. Спал тоже по-богатырски. От жары обильно потел так, что в глазных впадинах пот стоял небольшими озерами, но это ему не мешало. Днем Леха не ел и не пил никогда.

Второй прием пищи у него наступал, когда садилось солнце, после чего он занимал позиции и ждал караван.

Все описанное здесь идет вразрез с тем, как надо правильно питаться и расходовать воду на жаре, но факт остается фактом. Это лишь еще раз подтверждает, что на вкус и цвет товарищей нет. Поэтому, собираясь на войну или в дорогу, в первую очередь руководствуйтесь своими привычками, а также особенностями вашего организма и психики.

Когда я был еще пацаном, отец мой служил начальником штаба воинской части. А заместителем по тылу был майор Дубовицкий. Бывший фронтовик, летчик. Было ему около пятидесяти, а то и пятьдесят. Но дядька он был крепкий и большой мастер «изящной русской словесности».

Бояться ему было некого, поскольку о воинской карьере он уже давно перестал мечтать. Поэтому в поступках и речах был смел. К солдатам требователен. Понимание о действенности и приоритетах убеждения над принуждением имел свое.

Как-то раз приказал он Сереге Сачкову, кладовщику вещевого склада, выложить перед складом для просушки валенки. Пригревало майское солнышко, и самое время было подсушить валенки после долгой зимы, возвращенные на склад. При этом строго наказал, что, возможно, пойдет дождь, поэтому, с его началом валенки нужно будет срочно убрать на склад.

Серега свою фамилию оправдывал на все сто. Сторожить валенки ему было «в лом». Несмотря на разницу в возрасте, мы поддерживали с ним приятельские отношения. Убедившись, что Дубовицкий уехал по своим «тыльным» делам, Сачок, увидев меня, слонявшегося без дела в части, предложил сходить в клуб. Там лидер ансамбля части Славик Кузяшев репетировал какую-то новомодную вещицу. Так мы и сделали. Но пока мы были в клубе, пошел дождь. В задрапированном зале этого мы не видели. Валенки, выложенные Сачком перед складом, намокли, вместо того, чтобы просохнуть.

На беду вернулся Дуб. Увидев это безобразие, он пришел в ярость, но Сачкова нигде не было. Не найдя виновного, он уехал на обед.

«Война — войной, а обед по распорядку». Поэтому и Серега, и оркестранты отправились в столовую, где Сачок и узнал о нависшей над его жизнью опасностью. Сразу же после обеда валенки были убраны на склад и аккуратно разложены на стеллажи.

После обеда приехал Дубовицкий.

— Сачок! Ко мне! — зарычал он прямо от КПП.

Серега мигом предстал «пред его светлы очи», о чем и доложил, невинно моргая.

— Я тебе что говорил? Е. твою мать! Почему валенки до сих пор не убраны. Ты где был, сучий выродок, когда дождь шел?

— Не пойму, о чем вы говорите, товарищ майор, — совершенно искренне обиделся Сачков и за себя, и за свою маму, которая у него в каком-то министерстве была отнюдь не последним человеком. — Все давно уже убрано, как вы и приказывали.

Дубовицкий от такой наглости растерялся. Вместе с Сачковым они рванули на склад, но валенок перед ним уже не было. Сачок изображал оскорбленную невинность, а сам ликовал в душе. Но не тут-то было.

— Открывай склад, — скомандовал зам по тылу.

Сачков сразу сник и начал судорожно искать ключи, которые «вроде бы где-то забыл». Но когда Дуб рявкнул и для убедительности отвесил затрещину, ключи как-то сами собой нашлись, и склад был открыт. Дубовицкий метнулся к стеллажу и пощупал валенки: сухие. Потрогал другие — та же картина. Хитрый Серега положил вперед валенки, из запаса, который зимой не выдавался, а лежал на складе, как НЗ. Но и Дубовицкий не лыком шит. Он, постояв пару минут в недоумении, все же сообразил залезть на верхние стеллажи и пощупать валенки. Вот тут-то все и выяснилось.

Не дожидаясь, пока майор слезет, Серега рванул вон из склада, но споткнулся обо что-то и грохнулся на пол. Тут его и настигла справедливая кара.

Дуб «метелил» его без сожаления, приговаривая: «Ты кого, мать твою, обмануть хотел? Ты старого майора Дубовицкого обмануть хотел! Который имеет жену, любовницу, троих детей и еще кучу бл.дей в Москве. Сам всех нае.вает, а ты его нае.ать хотел?..».

Поняв, что валенки ерунда, по сравнению с тем, что Дубовицкий задет за живое, Серега охнул от очередного удара и сказал сам себе: «Теперь главное — выжить!».

Незадолго до этого события в части произошло какое-то ЧП, связанное с транспортом. Дубовицкого, отвечавшего за транспорт, несмотря на заслуги и выслуги, выдрали, как молодого лейтенанта. В результате он начал наводить порядок в тыловых подразделениях и закручивать гайки.

Не секрет, что все армяне — братья. Поэтому и водитель хлебовозки Самвел Исханян сразу сблизился с недавно прибывшим в часть рядовым Оганесяном. Как-то раз Оганесян упросил Самвела дать ему проехать на его машине. Дома он водил отцовскую «Волгу» и поэтому хотел попробовать, не забыл ли. Зная, как Дубовицкий строг и что может быть, если, упаси Господи, он узнает о таком вождении, Самвел долго отнекивался. Но братский дух землячества победил.

Там и ехать-то было метров пятьсот от гаража до столовой, но на беду их встретил зам по тылу.

Увидев за рулем Оганесяна, а Самвела на сидении пассажира, он заорал «Стой!» и тут же влетел на подножку еще ехавшего автомобиля. Дверь распахнулась, и в кабину ввалилось восемьдесят пять кило концентрированной ярости и справедливого гнева. Раздавая оплеухи направо и налево, «Дуб» орал: «Какого хрена он за рулем делает?».

Самвел оправдывался, защищаясь от ударов:

— Товарищ майор, да он водить умеет!

— Е. твою мать! Да я летать умею! Ты когда-нибудь видел, чтобы я летал?

Дубовицкий был большой любитель дамского пола. В молодости он, видимо, был ходок экстра-класса. Но и в то время, когда я его узнал, о его донжуанских похождениях ходили легенды.

Любовницами его были дамы моложе его, но ненамного. Успехом он пользовался неизменно. Но однажды несколько переоценил свои силы. Как-то на почте он отправлял телеграмму. Принимала ее молодая девушка, на которую «Дуб» положил глаз. Видимо, желая привлечь к себе внимание, он отказался от сдачи, которую она ему насчитала: «Сдачи не надо!».

Но девица, видимо, не восприняла его как потенциальный объект внимания и довольно сухо попросила его забрать сдачу. «Дуб», оскорбленный таким безразличием к своим мужским чарам, повторно отказался от сдачи. Она повторно потребовала ее забрать. Их препирательство неизвестно бы чем закончилось, если бы Дубовицкий, вконец потерявший и терпение, и надежду, не рявкнул: «Я же сказал, сдачи не надо. Я майор или х.!»

Капитан Зорикашвили, по кличке Зоро, никогда не служил в спецназе. Он даже кадровым военным не был. Закончил он какой-то мукомольный институт и был направлен для прохождения воинской службы на два года офицером в батумскую «курортно-мандариновую» «мотострелецкую» дивизию на должность замполита роты. Но вдруг, неожиданно для всех и, в первую очередь для себя, он здесь нашел свое призвание. А рассказываю я о нем только потому, что он являлся героем различных историй, связанных с лейтенантской молодостью моих сослуживцев Михаила Узорова и Константина Невзорова.

К моменту, когда указанные товарищи прибыли в часть для прохождения воинской службы, Зоро уже был замполитом батальона. Понятно, что военных и даже военно-политических познаний Зоро не имел. Откуда они возьмутся в гражданском ВУЗе? Да еще ВУЗе республик Закавказья? Там и методику перемолки муки-то преподавали приблизительно — «сэм-восем, но нэ болше!». Откуда же такой бурный служебный рост? Все дело в крутом нраве и решительном характере капитана Зорикашвили.

Есть такая форма обучения в Вооруженных Силах. Называется она командирская подготовка. В ходе ее все командиры взводов собираются на сборы, где им повторяют то, что они изучали в училище. Занятия с бойцами в этот сложный период должны проводить командиры рот, замполиты и т. д. Ротные — люди занятые и поэтому обычно личный состав переходит под крыло «инженеров человеческих душ». Конечно, можно посадить горячо любимый личный состав в ленинскую комнату, всучить сержанту конспект первоисточников и под диктовку записать в тетрадь какой-нибудь «Великий почин». Но если в расписании занятий стоит тактика?

Когда к обеду закончились занятия с командирами взводов, они с ужасом могли лицезреть возвращение с занятий противотанковой батареи, с которой проводил занятия Зоро. Вид «героев-противотанкистов» был страшен. Если бы кто-то из них сказал, что им только что пришлось отразить атаку вражеских танков, им бы поверили сразу. Грязные и оборванные, они еле передвигали ноги, волоча за собой СПГ-9[24].

Как потом выяснилось, Зоро вывел их на горную речку и объявил тему занятий: «Отражение нападения подводной лодки шестого флота ВМС США». После этого он вывел из строя самых отъявленных нарушителей воинской дисциплины и назначил их наблюдателями за подводной обстановкой. Систематически они должны были погружать голову в бурный поток горной реки, не менее чем на полторы минуты, а после «выныривания» бодро докладывать подводную обстановку. Например, «Товарищ капитан, за время моего наблюдения подводная лодка противника не обнаружена!». После этого Зоро давал команду: «Продолжать наблюдение!», и все повторялось. Остальные в течение всего занятия меняли позиции, отражали высадку морского десанта и наносили огневое поражение ручными гранатами всплывшей в горной реке подводной лодке «Трайдент». Зоро о тактике действий противотанковых подразделений имел весьма слабое представление, но четко усвоил, что солдат без дела сидеть не должен.

Взяточничество в Закавказье советской поры было настолько естественно, настолько естественен был это благословенный воздух, горы, реки и виноград.

Нет, конечно, и в Российской Федерации подобные факты, позорящие имя советского человека, имели место. Однако в Закавказье тенденция была более отчетливой, я бы даже сказал, явственной.

Не считалось аморальным взять подношение за что бы то ни было. Во всяком случае, местные жители это оправдывали просто: «Нэт, дарагой! Это нэ взятка, это уважение!».

Однажды я едва не умер от «уважения». Папа мой, который командовал воинской частью в Московской области, имел неосторожность обмолвиться, в присутствии прибывших из Грузии, к его, довольно хорошему солдату, родственников, что сын его служит тоже в Грузии, в Лагодехи.

Я и знать ничего об этом не знал, когда меня весьма агрессивно завалили различными подношениями, преимущественно алкогольного характера. Прожив к тому времени в Грузии уже около двух лет, я понимал тщетность этих намерений. Это как изнасилование в Штатах, которое нужно расслабиться и пережить, получив удовольствие.

Но не всегда действия подчиненных и их родственников были столь активно бескорыстны. Очень часто, для того, чтобы поехать в отпуск или на побывку, солдат обещал командиру какой-то подарок, в виде алкоголя или чего-то дефицитного в ту пору. Также часто его вынуждали дать подобные обещания, если была уверенность в потенциальной возможности исполнить обещание. Кавказ был особенно ярким регионом в этом отношении.

Как-то, проходя мимо канцелярии заместителя командира батальона по политической части, мои друзья услышали сдавленное: «Ара! Ара! Йохтур! Йохтур!»[25].

За этими жалобными стонами слышалось какое-то рычание. Потихоньку открыв дверь, мои друзья увидели весьма странную картину. В углу канцелярии стоял недавно вернувшийся из дома солдат. Напротив его стоял Зоро, отпускавший его домой «за взятку». В руках у Зоро была двухметровая алюминиевая труба диаметром примерно два с половиной сантиметра. Эту трубу он вставил в глаз «товарища солдата» и при этом, не уставая давить на нее, он совершал вращательные движения.

— Ара! Ара! Йохтур! — визжал солдат.

— Ара! Ара! Йохтур! Йохтур! — кровожадно вторил ему замполит, совершая при этом вращательно-поступательные движения.

Как потом выяснилось, солдат по ошибке отдал «бакшиш» командиру батальона.

Районы с жарким климатом характерны кишечными заболеваниями. В этой связи ежегодно в Закавказском, Туркестанском и Среднеазиатском военных округах весной издавались приказы по борьбе с ними. Поскольку военная медицина ничего нового не придумала, то всем военнослужащим предписывалось избегать употребление воды из «непроверенных источников». Чтобы защитник Родины не умер от жажды, он обязан был носить на поясе флягу с кипяченой водой, которую он заполнял ежедневно. Мера безусловно оправданная, если занятия проходят в поле. Но если ты весь день из части не выходишь, скажите, Бога ради, за каким хреном нужна на поясе солдата литровая фляга, которая являла собой сплошное неудобство?

Тем не менее, каждый солдат обязан был носить эту тяжесть с собой. Отсутствие фляги расценивалось как нарушение формы одежды. И вот однажды Зоро, передвигаясь по расположению полка, узрел такого нарушителя. Можно даже сказать, изменника Родины и идеологического шпиона!

— Стой, солдат! Где твоя фляга?! — строго рявкнул Зоро.

— А я ее, того. Ну, то есть… В общем…

— Короче!

— Я уронил ее, товарищ капитан.

— Так какого… не поднял?

— Я не смог.

— То есть как? — Зоро недоумевал.

— Ну в общем, я ходил в туалет и, снимая ремень, уронил флягу. Она соскользнула и упала прямо в отверстие.

Зоро смерил солдата презрительным взглядом.

— Пойдем!

Спустя некоторое время они были на месте.

— Где!!! — рявкнул замполит.

— Вот, — потупившись показал рукой солдат.

Фляга лежала на огромном слое солдатского дерьма, которое из-за жары подсохло. От настила до фляги было не более тридцати сантиметров. Но врожденная брезгливость и деликатность не позволяли взять утраченное воинское имущество.

— Достать! — приказал Зоро.

— Нет! — жалобно выдавил солдат.

Зоро все понял. Не зря же его назначили замполитом батальона.

— Солдат! Посмотри на мои белые руки! — начал Зоро тоном гипнотизера.

— Я их смазываю французскими кремами. Понюхай, как они пахнут! Это запах дорогой французской парфюмерии.

После этого совершенно неожиданно ни для кого Зоро зачерпнул рукой свежего солдатского дерьма и влепил им солдату в лицо.

— Достать!!!

Потрясенный солдат безоговорочно запустил руку в «очко» и достал утраченную флягу.

В этом весь Зоро. Наверное, в этом секрет его продвижения по службе.

Если кто-то не понял, подумайте.

Во времена моей службы на Кавказе был у нас в части офицер, который запомнился мне, в первую очередь, своей внешностью. Нет, он не был высоким и стройным красавцем, которые раньше служили в кавалергардах. Как раз наоборот. Азербайджанец Чингиз Гасымов был маленьким, кривоногим и пузатым. Под его «орлиным клювом» на верхней губе топорщилась тонкая полоска коротко постриженных усов. Щеки постоянно покрывала быстро отрастающая щетина. Если бы не форма офицера-десантника, то он ничем бы не отличался от своих собратьев, во множестве торгующих на наших рынках. О форме надо сказать отдельно, ибо она являла собой редкий гибрид смеси армейского шика и убожества. На голове его красовалась не обычная фуражка, которую выдают офицерам со склада, а фуражка, шитая на заказ. В нашей стране было немного военных ателье, где шились головные уборы. Их продукция заметно отличалась друг от друга. Наиболее почитаемой в воздушно-десантных войсках была «тулка», знаменитая высокой тульей. Московские фуражки шились по генеральскому фасону, севастопольские — на морской, капитанский манер. То есть всем им было присуще что-то местное.

У выпускника бакинского училища, безусловно, была «бакинка» — некая смесь капитанской фуражки и азербайджанской кепки-«аэродрома». Причем после того, как на ней кто-то несколько раз посидел, сходство с бакинской кепкой усилилось. Из-за солидного живота пояс ушитых форменных бриджей провисал в районе гульфика. Рубашка же, неспособная объять необъятное, наоборот, приподнималась в том же месте, открывая взорам окружающих фрагмент грязно-белой майки, а иногда и волосы того живота.

Кривизну ног подчеркивали глаженые сапоги. Для несведущих в таких тонкостях поясню. У армейских щеголей высшим шиком считались хромовые сапоги, шитые на заказ. Роскошь эту могли позволить себе немногие. Но если обычные хромочи обильно смазать сапожным кремом и прогладить утюгом, то они приобретали вид генеральских сапог, отливающих глянцевым блеском и имеющих минимум складок. Именно такие сапоги, но на высоком, точеном каблуке носил лейтенант Гасымов, которого все звали просто Чина.

Начальник штаба бригады, майор Манченко, недавно окончил академию имени Фрунзе и, в отличие от Чины, являл собой пример подтянутости. Человеком он был резким в суждениях и решительным в поступках. Тезка Айтматова, прибыв в часть откуда-то из пехоты, успел наслушаться от старожилов о крутости начштаба и поэтому боялся его как огня. Но, как ни избегал Чина встречи с начальником штаба соединения, она не могла не состояться.

Это случилось, когда командиры групп бригады находились на сборах.

Перед обедом проводилось занятие по физподготовке, в ходе которого молодые офицеры лихо работали на гимнастических снарядах, красуясь друг перед другом. Нечем похвастаться было лишь Чине. Находясь чуть в стороне, Манченко наблюдал за офицерами.

Когда занятие окончилось, офицеры стали одеваться. Все разошлись на обед, а наш герой почему-то замешкался, приводя себя в порядок. Застегнув ослабленный галстук на вечно расстегнутом воротничке рубашки, Чина предстал перед начштаба во всей своей «красе». Уже недовольный уровнем физической подготовки лейтенанта Гасымова, Манченко был потрясен его выправкой.

— Эй, ты! Урод! — зарычал он. Чина недоуменно посмотрел по сторонам, в поисках того, кому адресованы эти обидные слова. Рядом никого не было.

— Это ви мнэ? — недоуменно спросил он. От волнения его акцент усилился.

— Тебе! Тебе! — продолжал реветь покрасневший от негодования Манченко. — Ко мне!

И тут, видимо, Чина понял, что перед ним не кто иной, а предмет его постоянных страхов. Однако, вместо того, чтобы подойти к начальнику, как положено и доложить о том, что «лейтенант Гасымов по вашему приказанию прибыл», Чина стал приближаться к начальнику каким-то крадущимся шагом, зачем-то по-балетному выворачивая носок. При этом он немного изогнулся вправо, а голову чуть наклонил влево. Грозя при этом указательным пальцем и почему-то сразу перейдя на «ты», он произнес:

— Товарищ майор, если ти менья сейчас ударищь, то я за сэбя нэ отвечаю! Даю слово мужчины!

Манченко был сражен такой реакцией подчиненного на его вызов. Рот его открылся, но сказать он не мог ничего. Однако Чина продолжил:

— Я… буду жаловаться в партийную комиссию!

Негодование, овладевшее первоначально начальником штаба, сменилось брезгливостью.

— Вон отсюда! — презрительно бросил он.

«Настоящему мужчине» повторять дважды не пришлось.

Самое поразительное в этой истории то, что Чина охотно рассказывал ее в кругу офицеров, при этом ничуть не смущаясь.

Лейтенант Чингиз Гасымов, а в обиходе просто Чина, был постоянным объектом злых насмешек товарищей по службе. Как угораздило его стать офицером, остается загадкой. Отец его в то время был подпольным миллионером, и Чина мог легко наследовать его бизнес. Невысокого роста, кривоногий и пузатый, он не был первым ни в спорте, ни в боевой подготовке. Ощущая свою ущербность, он стремился исправить положение, чтобы стать равным среди равных. Пытаясь достичь этого, он прилагал огромные усилия, но, видимо, не в том направлении. В первую очередь он стремился иметь добрые отношения со всеми без исключения. Встретив кого-нибудь из нас, он не здоровался, как все, на ходу пожимая руку, а останавливал объект приветствия и, как положено на Кавказе, заглядывая в глаза, искренне интересовался делами, здоровьем, здоровьем жены и детей. Если он видел, что кто-то огорчен или просто озабочен, то подробно выспрашивал причину и предлагал свою помощь. Вообще парень он был невредный и даже, наверное, добрый и отзывчивый, но проявлял эти свои качества непривычно для нашего круга и тем только усугублял создавшееся положение. К тому же, когда подобная манера общения повторяется изо дня в день, независимо от того, расположен ли ты к длительному обсуждению здоровья твоей тещи и есть ли у тебя для этого время, она начинает раздражать.

Как-то раз капитан Узоров, грустя по поводу вчерашней невоздержанности в питии грузинских вин и чачи, двигался, влекомый единственным желанием — припасть иссохшимся ртом к живительной влаге, отливающей мутным золотом в пивной кружке. К описываемому моменту Мишка Узоров прокомандовал взводом лет восемь. Начинал он еще в Батумской мотострелковой дивизии, прозванной «мандариновой» и славящейся на весь Закавказский округ своими «шутниками». Увидев одного из старейших командиров группы в столь удрученном настроении, Чина счел своим долгом помочь хотя бы участием старшему товарищу и остановил его вопросом: «Как дела, Мища?». Узоров буркнул, что все нормально, и попытался продолжить путь в прежнем направлении, уж больно сильно «горели трубы».

«Что такой грустный? Э, Мища!» — продолжил Чина свою ритуальную «песнь». Узоров еще надеялся отвязаться от назойливого азербайджанца, поэтому наскоро заверил его, что у него все хорошо и дома, и на работе. Но не тут-то было! Чина, заглядывая в глаза, начал упрекать товарища в неискренности, как будто был психотерапевтом или духовным пастырем семейства Узоровых.

Надо сказать, что, несмотря ни на что, Чину «просто посылали» редко. Считалось, что послать Чину, — это все равно что обидеть юродивого. Но, узнавая «почему брат-Мищик такой грустный» и при этом не хочет говорить причину, Чина в этот раз превзошел себя в проявлении кавказской любезности. Мишка уже было собрался плюнуть на приличия и, нарушив неписаный закон, все же отправить его в известное всем место, как вдруг его осенило.

— Чина, ты можешь хранить тайну? — вдруг заговорщически спросил он.

Гасымов вмиг преобразился и весь превратился в сплошное ухо, готовое внимать.

— Ара! Конечно, могу!

— Видишь ли, — продолжал Узоров, — меня посылают в… Штаты. В Форт-Брэг, на стажировку, на полгода. Буду проходить подготовку по программе «зеленых беретов» в порядке обмена опытом.

Мишку несло хуже Остапа Бендера. Какая могла быть стажировка в Штатах, по обмену каким опытом в восьмидесятом году, когда еще Брежнев не успел умереть!?

Однако Чина не вникал в такие тонкости. При мысли, что Мишка проживет в Америке шесть месяцев, у него заурчало в животе. Чина начал лихорадочно соображать, чего бы такого попросить ему привезти из США, но коварный Узоров, не дав ему прийти в себя, сразил его новой информацией.

— Понимаешь, у них там программу проходят по двое. Нужен напарник, на которого можно было бы положиться. Как ты думаешь, кому предложить? Дело непростое и ответственное.

Чина был напрочь лишен критической самооценки, поэтому, не раздумывая, предложил себя. Посмотрев на него внимательно и придав своему лицу суровость ответственных партработников, Мишка спросил: «А как у тебя со спортом? Нагрузки предстоят немалые! Опозориться не имеем права». На что, подобрав живот, насколько это было возможно, Чина на вдохе, а не на выдохе, как все, произнес: «Ара, ты разве не знаещь, какой я спортсмен? Я чемпион училища по…», дальше его понесло не хуже самого Узорова. Чего только не наплетешь для того, чтобы попасть в Штаты, которые рисовались в его воображении, как некая сказочная страна, откуда он привезет всего видимо-невидимо. Его не волновал тот факт, что «сотку» он бегал хуже всех в батальоне. О преодолении более длинных дистанций не могло быть и речи с его комплекцией. Главное было — не упустить вдруг улыбнувшуюся Фортуну.

Мишка сделал вид, что поверил и, обняв «напарника» за плечи, начал заговорщически нашептывать перечень документов, которые было необходимо собрать для оформления загранкомандировки. В длинном списке были и служебные, и комсомольские характеристики, и фотографии для загранпаспорта, и анкеты, и многое другое. Не доверяя своей памяти, Чина сбегал на КПП, позаимствовал у наряда ручку, листок бумаги и все тщательно записал. Помимо документов, Мишка наплел еще кучу всякой, якобы необходимой, экипировки. В конце, взяв с обалдевшего от счастья Гасымова слово о неразглашении государственной тайны, повеселевший Узоров отправился в прежнем направлении, а именно в пивную, именуемую завсегдатаями «У Роланда». Здесь, влив в себя несколько кружек нещадно разбавленного Роландом пива, Мишка поведал таким же, как и он, «страдальцам» Миндубаю и Вечтомову, как он только что разыграл придурка — Чину.

История всех позабавила, но здесь изощренный ум таких же старых «взводных», как и сам Узоров, придумал неожиданное продолжение розыгрыша. Веселая троица решила подговорить всех офицеров батальона, включая командование, принять участие в их затее и делать вид, что Чину действительно отправляют вместе с Узоровым в Америку.

Спустя некоторое время ротный писал на лейтенанта Гасымова служебную характеристику, комбат ее подписывал. В кабинете начальника штаба Чина, краснея и потея, заполнял анкету. Комсомольцы батальона выдали ему положительную характеристику для прохождения стажировки в Штатах. Офицеры, сидя в курилке, с его появлением начинали громко завидовать Узорову и Гасымову, которым так повезло. Чина ходил гордый и деловой.

Игра, которая понравилась всем, тянулась второй месяц. Чина собрал уже все возможные документы, но Узоров выдумывал все новые препятствия в виде медицинских справок, подтверждающих наличие прививок от ящура, желтой лихорадки и сибирской язвы одновременно.

Чина, спустя некоторое время, добывал и такую, причем оформленную по такой форме, какую выдумывал Узоров. За деньги на Кавказе можно было достать любую справку. Каждый новый документ, представленный кандидатом в «зеленые береты», приводил в восторг участников широкомасштабной шутки, служивших в отдельном отряде спецназ. Не знали о ней только в штабе бригады.

К концу второго месяца Чина, уставший ждать, когда же, наконец, его отправят в долгожданную Америку, решил спросить об этом у начальника штаба соединения. Прибыв в штаб бригады, Гасымов дождался своей очереди и решительно вошел в кабинет майора Манченко, которого панически боялся. Видимо, с перепугу забыв форму уставного обращения, Чина пролепетал что-то вроде: «Э-э, товарищ майор, когда меня в Америку к «зеленым беретам» стажироваться отправят?».

Реакцию начальника штаба бригады специального назначения, само существование которой считалось тайной, на это заявление в восьмидесятом году я предоставляю дорисовать читателю.

В пору моей службы в Крыму судьба меня свела с человеком, который до сих пор в нашем кругу является живой легендой. Причиной тому не героизм, проявленный в боях, не какие-либо другие выдающиеся положительные качества этого офицера. Прославился он, в первую очередь, тем, что постоянно попадал в какие-то неприятные и в то же время комические (если наблюдать со стороны) ситуации. Зовут его Олег Золкин. Как он сам о себе однажды сказал: «Я только выплываю из одного дерьма, как попадаю в другое».

Олег Золкин родился в семье военного разведчика. По его словам, отец долго проработал за рубежом по линии ГРУ. Однажды, когда Золкин старший служил в Военном атташате в Норвегии, он пригласил на зимние каникулы семью в полном составе. Олегу тогда было лет двенадцать-четырнадцать. Проживая в Москве в трехкомнатной квартире, он наивно полагал, что это — верх достатка.

Прибыв в номер отеля, который снял для семьи отец, он был потрясен размерами и великолепием. Больше всего его поразил санузел. Огромная комната, в которой стояла такая же огромная, по советским понятиям, ванна и два унитаза. Отдельно стоял умывальник. Все это сияло кафелем и хромом. Неясно было только, зачем проклятым буржуям два унитаза. Не садятся же они рядком справлять нужду, как это бывало в наших общественных сортирах? Да и унитазы были какие-то необычные. Вернее, один из них. Что такое биде, тогда в нашей стране, наверное, знали очень немногие. Когда подошло время, Золкин решил опробовать именно его. Добросовестно наполнив раковину продуктами жизнедеятельности, Олег стал несколько запоздало соображать, как теперь все это смыть. Продолжая сидеть на «унитазе», он обнаружил какие-то краники, синий и красный. Вывернул синий до отказа. Результата нет. Вывернул красный. Все тоже. Поискал глазами, за что бы дернуть, но не нашел. Однако под ногами обнаружилась педаль. Не раздумывая долго, наш герой надавил на нее «со всей пролетарской ненавистью». Мощная струя воды, поднимая из раковины фекалии, ударила в зад советскому исследователю. Напор был таков, что часть дерьма оказалось на спине под рубашкой, а часть прилипла к трехметровому потолку.

Олег, конечно, постарался устранить все следы своих исследований, но то, что прилипло к потолку, оказалось вне его досягаемости. Утром пришедшая горничная, взглянув на потолок ванной, смогла выдавить из себя только: «Ох уж эти русские!».

На этом приключения в капиталистической ванной не закончились.

В разгаре были рождественские праздники. На каникулы к своим родителям приехали и дети работников советского посольства. Для них был организован вечер с танцами и прочая «веселуха». Олегу очень понравилась одна девочка. Натанцевавшись до того, что весь взмок, он решил пойти ополоснуться в ванну, чтобы смыть запах пота и в медленном танце произвести на избранницу благоприятное впечатление. Приняв душ, Олег поискал глазами полотенце и обнаружил его на стене. Не желая ходить босыми ногами по полу, он решил дотянуться до него, наступив на унитаз, стоящий рядом с ванной. Ох уж эти проклятые вражеские унитазы! Сидение его было поднято, а сам он оказался неимоверно скользким агрегатом. Мокрая босая нога соскользнула, и Олег рухнул прямо в емкость. Эти капиталистические гады, как нарочно, соорудили ее широкой и глубокой. А надо сказать, что наш герой не отличается гигантским ростом и атлетическим сложением. И сейчас-то он ростом, от силы, сто шестьдесят пять сантиметров. В пору своего отрочества Золкин был еще меньше. Одним словом, он провалился в унитаз своей пятой точкой опоры так, что из него торчали только руки, ноги и голова. Опереться было не на что, и Золкин скоро понял тщетность своих попыток вылезти самостоятельно. Оставалось только ждать помощи со стороны. На вечере его хватились и стали искать. Старший брат с друзьями зашел в номер, но младшенького там не обнаружил. На удачу, но и на позор, кому-то потребовалось в туалет. Когда он включил свет и обнаружил объект их поиска торчащим из коварного унитаза, то захохотал в голос. Товарищи, среди которых были и девчонки, поспешили разделить его радость…

После этого случая об Олеге иначе не говорили: «А, это тот, который в очко упал?». Об успехе в любви нечего было и думать.

После школы Олег пробовал себя в разных ипостасях. Он даже умудрился поступить и немного поучиться в «Щуке». Но в конечном итоге, его или выгоняли, или он сам уходил. Так не могло продолжаться бесконечно, и Золкина призвали в танковые войска. Как проходила служба, история умалчивает. Сам же Золкин рассказывал такую забавную историю.

Как-то раз, убрав территорию возле штаба, Золкин расположился со своими сослуживцами на травке. Через некоторое время один из них отправился в дощатый туалет, находящийся недалеко от здания штаба. Трудно сказать почему, но в сортире, которым пользовались и мужчины, и женщины, работавшие в штабе, отсутствовал запор. В связи с этим новый посетитель решил эту проблему с присущей русскому воину солдатской смекалкой. Он «смекнул», что если продеть ремень сквозь дверную ручку и держать за него, то потревожить его во время акта дефекации никто не сможет. Однако такое средство запирания создавало одно существенное неудобство. Одна рука была постоянно занята. А во время посещения туалета многие любят выкурить сигаретку. Чтобы вынуть ее из пачки, чиркнуть спичками, нужны обе руки. Да и для использования по назначению окружной «Окопной правды» тоже одной руки маловато. Ни оторвать, ни помять как следует. Но солдатская смекалка и здесь пришла на помощь. Если солдатский ремень несколько ослабить, то можно его удлинить. Застегнув его, можно накинуть петлю на шею и таким образом держать дверь закрытой. Руки освобождаются, комфорт увеличивается. Безопасность несколько страдает, поскольку «поза орла» весьма неустойчива. Но ведь никто не ломится в общественный туалет «со всей дури». Все так, но только тогда, когда потребность его посещения не вызвана экстренной необходимостью.

Трудно сказать, с чем были связаны в тот день частые забеги к дощатому домику возле штаба машинистки секретного делопроизводства Наташки с неприличным прозвищем «Жопа». Молодая деваха Наталья в свои двадцать весила больше центнера. Перефразируя известный анекдот, остряки говорили, что у Натахи голубые, голубые глаза, а… остальное все жопа.

Золкин оживился, когда из штаба в очередной раз вышла Наталья и устремилась к туалету, где спокойно заседал защитник Родины с ремнем на шее, продетым в ручку двери. Если кто-то может представить воплощенное желание весом в сто с лишним килограммов, то без труда воссоздаст картину того летнего полудня. По мере приближения к заветной цели Натаха ускорялась все более и более. Все ее тучное тело колыхалось в такт быстрому шагу, переходящему в рысь. Ноги, обутые в туфли на высоком каблуке, предательски подворачивались. Последние метра три она практически бежала. Все мысли были о грядущем облегчении, поэтому она даже не подумала проверить, есть ли кто внутри, а просто рванула на себя дощатую дверь. Расслабившийся посетитель осознал грозящую опасность слишком поздно и поэтому не ухватился рукой за ремень. Да и вряд ли такая мера спасла бы его. Рывок был такой силы, что бедняга, как был со спущенными штанами и бычком во рту, вылетел на свет Божий. Натаха юркнула на освободившееся место, даже не обратив внимания на упрек, сказанный на лету: «Стучаться надо!».

История эта написана так, как ее рассказывал Золкин, но, зная его довольно хорошо, сдается мне, что он был непосредственным участником событий, а не сторонним наблюдателем.

Послужив немного в армии рядовым, Золкин поступил в Высшую школу КГБ.

Окончив ее, работал на Лубянке. Не знаю, уж, что именно послужило причиной его увольнения из органов, только зимой 1986 года старший лейтенант Золкин прибыл для прохождения службы в десятую бригаду специального назначения на должность переводчика отряда, дислоцированного в центре Феодосии.

Золкину врать — это все равно, что дышать. А поскольку язык у него подвешен именно туда, куда нужно, он сумел убедить командование батальона в том, что до этого занимал должность с категорией подполковник. Наивный начштаба решил его ставить в наряд дежурным по части.

Первый опыт заступления Золкина в наряд стал легендарным. Помощником дежурного заступал капитан Ишбульдин, служивший ранее где-то на складах инженерного имущества и тоже не вкусивший всей «прелести» строевой службы. Не знаю, чему учат в «Вышке», но только точно не военному делу. На разводе, который они проводили, по-моему, знали, что нужно делать и какие слова говорить, только сержанты и рядовые, стоящие перед ними в строю. Одно то, что Золкин прибыл на развод в офицерском бушлате и брюках «об землю», говорит само за себя. О том, что на нем должны быть шинель, сапоги и портупея, Олег и не догадывался.

После того, как помощник все же доложил, что внутренний наряд на развод построен, Золкин, как воспитанный человек, решил поздороваться. Находясь в этой роли впервые и не потрудившись даже открыть устав, где описана эта процедура, он повернулся лицом к строю и бодро произнес: «Здравствуй, развод!». Строй от такого приветствия онемел. Пауза затянулась, и тогда кто-то из остряков прямо из строя выдал: «Здорово, Золкин!».

Олег Геннадиевич Золкин наверное должен был родиться женщиной, поскольку только представительницы слабой половины человечества способны в невероятно короткое время потратить в никуда денежную сумму любой величины. Золкин же мот и транжира редкостный. Денег в руки ему давать нельзя. Он обязательно либо устроит грандиозное гуляние с обязательными ценными подарками всем прохожим, либо купит на всю сумму абсолютно ненужную вещь. Так было и в Феодосии.

О том, что Золкин такое же редкое трепло, как и мот, я уже упоминал.

Наврав всем в батальоне, что он — крутой каратист, не купить с первой же получки кимоно он не мог. С одной стороны, это оправданно, несмотря на то, что кимоно это надевалось не более трех раз. Но вот с какой целью были приобретены ролики, я до сих пор ума не приложу. Хотя Золкин сообщил, что «вся заграница» теперь катается на роликах, и он, «как человек весьма продвинутый, отставать от передового человечества не желает». Если кто-то полагает, что Золкин исхитрился в то время купить ролики «Roces» или хотя бы китайские «погремухи», то он заблуждается. Это были обыкновенные двухрядные ролики советского производства, которые подобно «снегуркам» привязывались к обуви. Присутствуя во время покупки, я лишь пожал плечами. После обеда должно было начаться служебное совещание, которое проводил комбат, поэтому следовало поспешать.

Батальон наш тогда только развернули. Военный городок, где раньше стояла пехота, а при «царе-батюшке» драгунский полк, без капитального ремонта, который бы следовало произвести лет десять назад, разваливался. И если казарм, отапливаемых печами, еще хватало, то теплых служебных помещений просто не было. Единственной комнатой, где стоял электрический обогреватель и несколько столов и стульев, была канцелярия моей роты. Именно поэтому служебные совещания офицеров управления и командиров рот комбат проводил у меня. Канцелярия находилась в конце длинного коридора, в который выходили двери двух больших каптерок. Золкин еще не успел снять в городе квартиру и жил в каптерке моей роты вместе со старшиной.

Стоит ли говорить о том, что пока на совещании мы решали проблемы обустройства, организации службы и боевой подготовки, Золкин поспешил примерить и опробовать обновки. И вот когда доклад начальника штаба об организации службы войск был в самом разгаре, хлопнула дверь моей каптерки, и после этого послышался странный звук, будто бы что-то катилось по полу. Офицеры прислушались. Звук затих. Начальник штаба продолжил прерванный доклад. Из всех присутствующих только я понял, что происходит, и поэтому напрягся, ожидая недоброе. Но даже я не мог предположить дальнейшее развитие событий. А случилось вот что.

Спустя минуту звук возобновился и стал нарастать, приближаясь. Все снова повернули головы в направлении двери. Начштаба раздраженно замолчал. Комбат собирался уже выяснить, что происходит за дверью, как вдруг она с грохотом распахнулась и в помещение на роликах въехал Золкин, одетый в кимоно. Не сумев остановиться, он проехал до угла, где рухнул на стол. Потрясенные увиденным, участники совещания застыли. А Золкин, глупо улыбнувшись, выдавил из себя «Извините!» и был таков, прикрыв за собой дверь. Пришедший в себя комбат только и смог спросить: «Что это было?».

Будучи мотом и пьяницей, Золкин не мог не иметь долгов. Иначе бы он просто умер с голоду. Полученную зарплату он сразу большей частью раздавал, возвращая долги. И… тут же занимал снова. Отведя очередную жертву от неудовлетворенного кредитора, он доверительно нашептывал: «Старик! Ты же меня знаешь. Тебе-то я обязательно отдам». Как вы понимаете, труды его вознаграждались соответственно испрашиваемой сумме.

Золкин был должен всем. Причем, когда он уехал в Афганистан, так и не расплатившись, собравшиеся обманутые офицеры и прапорщики подсчитали, что общая сумма долга составляла около трех с половиной тысяч рублей. Сумма весьма солидная, поскольку рубль тогда еще был Рублем. Самое поразительное, что каждый раз он находил лохов, готовых вновь ссужать его. По этому поводу я даже придумал шутку.

Обычно, услышав от очередного бедолаги, что Олег занял у него до ближайшей получки сто рублей и не возвращает их уже полгода, я задавал вопрос, знает ли он людей, кому Золкин в Феодосии не должен. Несчастный с горечью признавал, что таких людей нет. Я возражал ему и говорил, что знаю, как минимум, четверых и называл четыре памятника, установленных в городе. Несчастный кисло улыбался, но я продолжал допытываться: «А знаешь, почему у них Золкин не смог занять? Все дело не в том, что он же памятник, кто у него займет». «А в чем?» — интересовался собеседник. И тогда я рассказывал, что первый это пионер-герой Витя Коробков. Он маленький, денег у него еще нет. Второй — А. С. Пушкин. Он бы дал, но Золкин не нумизмат. Ему старинные деньги ни к чему. Третий — матрос-революционер Назукин с мятежного «Потемкина». Он физически не способен, поскольку изображен со связанными руками. Ну и последний — вождь мирового пролетариата. Он просто еще не успел вынуть руку из кармана, где у него наверняка лежат наличные.

Проживая всю свою сознательную жизнь в столице нашей родины городе-герое Москве, Золкин абсолютно не был готов к бытовым условиям, с которыми ему пришлось столкнуться. Офицеры нашей бригады, служившие в Феодосии, за редким исключением, не были обеспечены жильем. К этому исключению относились четыре семейных офицера, коим посчастливилось «урвать» комнаты в семейной «общаге» мотострелецкой дивизии. Среди них был и я. Сделав столь «широкий» жест, родина вознаградила нас за выполнение интернационального долга. Все мы недавно вернулись из Афгана.

Остальным приходилось квартиры снимать. Причем квартиры — это весьма громко сказано. Жилье сдавал в основном «частный сектор». К найму предлагались летние домики, отапливаемые печами. Удобства, как говорил Ширвиндт, во дворе, а двора нет.

К лету хозяева от зимних жильцов старались всячески избавиться, поскольку с той же площади можно было снимать в несколько раз больший урожай «капусты», поселив в эту комнату не одного офицера, а четверых на все готовых отдыхающих.

Вот такую «времянку» и сняли старшие лейтенанты Золкин и Пашка Кабачный. Хозяйкой у них была еще молодая, но здоровенная хохлушка. Коня на скаку и в горящую избу — это как с добрым утром. Как всем крупным женщинам, ей нравился «мелкий мужик». Золкин был ее «любимый размер». Причем предмет ее воздыханий всячески уворачивался от близости, боясь быть задавленным в постели.

Если бы не Пашка, Золкин бы давно бы сгинул. Печку он топить не умел. Умываться приходилось, разбивая лед в умывальнике и ведре, поскольку в Крыму тепло только летом. Зимой в Феодосии погода довольно холодная и сырая. Ее мерзость усугубляли сильные ветры, дувшие то с моря, то с Крымских гор. В довершение ко всему жизнь Олегу здорово отравлял хозяйский пес. Огромный черный кобель сразу понял, что новый постоялец его панически боится. Всякий раз при его появлении пес норовил его пугануть как следует своим рыком, чтобы тот не забывался.

Но однажды ситуация изменилась. Обычно угля, заброшенного в печь, хватало на полночи. После того как он прогорит, надо было встать и подбросить новую порцию, чтобы не окоченеть к утру. Хозяйственный и умелый Пашка с печкой был «на ты». Он ее растапливал, знал, когда поддувало нужно открыть, а когда закрыть. Он и приносил в дом необходимую порцию угля для того, чтобы не выходить среди ночи во двор. Золкин был от всего этого крайне далек и вечно нетрезв. Поэтому как-то, когда Пашка заступил в наряд, Золкин, возвратясь из ресторана в изрядном подпитии, само собой забыл про уголь. Когда часа в три печь стала остывать, Олег, не открывая полностью глаз, натыкаясь на углы и матюкаясь при этом, поплелся подкинуть уголька. Однако в ящике было пусто. Пришлось, оставаясь в трусах, влезать в ботинки, накидывать сверху бушлат и идти на улицу за углем. На дворе мело. Чтобы справиться с задачей как можно скорее, Золкин схватил совковую лопату наперевес и бросился на кучу с углем, как пехотинец в отчаянную штыковую атаку. Также энергично он всадил лопату в чернеющую на снегу кучу угля. Окрестности огласились жалобным собачьим воем. Предмет Золкинских страхов, ночевавший на куче с углем, скуля, скрылся в темноте. Надо сказать, что Золкин перепугался не меньше. Бросив лопату, он укрылся во «времянке» и не выходил до утра, несмотря на собачий холод. Однако собаке досталось не слабо. После этого случая пес не только не лаял и не скалил зубы на Золкина, но и покидал место возможной встречи при возвращении того домой.

Однажды хозяйке все же посчастливилось прижать к своей необъятной груди тщедушное тельце Золкина.

В силу того, что пребывал он постоянно либо в состоянии алкогольного опьянения, либо, страдая остаточными явлениями после злоупотребления горячительными напитками, выучить, что на самом деле нужно делать с печными заслонками было выше Золкинских сил. Как-то, когда Пашка не ночевал дома и Золкин остался один на один с коварной печкой, произошел случай, едва не закончившийся трагедией. Придя домой, он растопил печь, закрыл заслонку и лег спать. По причине тяжелейшего алкогольного отравления он даже не почувствовал, как комната наполнилась дымом. Благо, проходившая мимо хозяйка узрела, как из-под двери валит дым. Женщина она была могучего сложения, поэтому даже массивная дверь, на кованых петлях и закрытая на такой же засов изнутри, не смогли остановить ее на пути к спасению предмета ее обожания. Спустя минуту она вынесла, как младенца на руках, тело Золкина, которому уже очевидно приготовили место в чистилище. Неблагодарный и беспутный Золкин, как мужчина, так и не отплатил ей добром за спасенную жизнь. Он продолжал «бить в колокола пьянства и разврата».

Золкин Олег Геннадиевич весьма любил не только хорошо и на халяву выпить, но и вкусно поесть. Как-то раз я, зная быт холостяка, решил пригласить его домой на ужин. Было это в самом начале нашей совместной службы в Крыму, и ЗОГ не успел еще как следует запятнать свою репутацию. Собеседник он был весьма интересный, и я думал, что моей беременной супруге не помешает провести вечерок в веселой компании. Машка приготовила неплохой ужин, а мы принесли с собой «грамулечку», так Золкин называл водочную бутылку емкостью семьсот граммов. Вечер действительно получился довольно веселым.

Золкин был в ударе и в довершение ко всему, поднимая рюмку, говорил: «Ну, Маша, за тебя!». Машка сначала с радостью принимала здравицы в свою честь, но когда это случилось в четвертый раз (исключением был лишь третий тост), она возмутилась и сказала: «Олег, что вы все за меня да за меня? Выпейте еще за что-нибудь». На что захмелевший Золкин честно сказал: «Маш, нам все равно за что пить, а тебе приятно».

Наверное, излишне говорить, насколько Золкин был никчемным офицером. Однако на первых порах молодой и рьяный начальник штаба несколько раз пытался заставить его хоть каким-то образом быть полезным части, в которой тот служил. Золкин же всякий раз уклонялся от исполнения каких-либо заданий. В конце концов, НШ попытался поговорить с ним более жестко и принципиально. В конце пламенной речи, обличающей бездельника Золкина, НШ опрометчиво упрекнул его в неисполнении своих служебных обязанностей.

До этого Золкин, как бы принимая заслуженные упреки, согласно кивал, но тут встрепенулся, воскликнув:

— Позвольте! О каких обязанностях идет речь?

— О ваших служебных, — ответил ничего не подозревающий НШ.

На что Золкин встал и гордо заявил, что в этом его упрекнуть нельзя, поскольку он — переводчик батальона и его обязанность переводить секретные документы вероятного противника, захваченные нашими разведорганами. «Скажите, есть ли у вас секретные документы на турецком языке?» — спросил Золкин. Обалдевший НШ ответил, что «естественно, нет». «Тогда, — сказал Золкин, — попрошу до их появления меня не беспокоить!». И гордо удалился, оставив начальника штаба размышлять над его словами.

Понятно, что готовность переводить с турецкого была чистой воды блефом. Золкин знал лишь обрывок турецкой фразы из военного разговорника, звучавшую примерно так:«…уль дурюрюм!». В переводе это означало: «…а то застрелю!».

Нельзя сказать, что Золкина вообще не интересовало военное дело. Как-то, будучи еще трезв, он стал свидетелем приготовлений Паши к занятиям по минно-подрывному делу, которые тот собирался проводить со своей группой. Увидев взрыватели и имитационные запалы, он стал спрашивать Пашку, что это и как работает. Кабачный не просчитал, к чему это может привести, и подробно все рассказал. Он даже показал, как при помощи элементарного механического взрывателя МУВ и имитационного запала можно заминировать, в учебных целях конечно, буквально все. Золкин попробовал заминировать дверь и позвал хозяйку, постучав в окно. Радостная женщина решила, что, наконец, свершилось, и ее страсть оказалась востребованной. Войдя во времянку, она стремительно распахнула дверь и… «подорвалась» на «мине», установленной начинающим сапером. С перепугу она села на пороге, но когда поняла по заразительному смеху жестокосердного Золкина, чьих это рук дело, то резко встала… Только глубокое чувство, которое она испытывала к нашему герою, спасло его от неминуемой гибели.

Поскольку больше никого не было, то очередной жертвой коварных «закладок» стал сам Учитель. «Подорвавшись», открывая шахматную доску, Пашка, не стесняясь в выражениях, пообещал в следующий раз набить Золкину морду и ушел на занятия.

Вечером этого дня Золкин должен был заступать в наряд. Прекрасно понимая, что Пашка не упустит момента и, пользуясь отсутствием Золкина, обязательно приведет на ночь какую-нибудь даму, он решился на коварнейшую подлость, решив заминировать место утех — единственную кровать, на которой спали они по очереди. Второй при этом обычно ютился на стареньком диванчике рядом с печкой. Надо отдать должное и сказать, что Золкин — отнюдь не глуп. Поэтому он заминировал кровать весьма хитроумным способом. На нее можно было сесть и даже лечь одному человеку и не «подорваться». Даже два тела, находящиеся на кровати в покое, не сынициировали бы «подрыв». Лишь раскачав кровать до определенной амплитуды, ложе давило на шток, шток на Т-образную чеку, которая высвобождала ударник. Далее раздавался хлопок имитационного запала. Но этого Золкину показалось мало, и он, вынув из взрывпакета огнепроводный шнур, вставил в образовавшееся отверстие дульце запала. Внезапный подрыв взрывпакета в замкнутом помещении может напугать даже человека с весьма устойчивой психикой, даже такого как Пашка, не говоря уже о даме. А подрыв во время совокупления чреват весьма тяжелыми последствиями. Однако Золкин об этом абсолютно не задумывался.

Довольный своей шуткой, он прибыл в часть для заступления в наряд. По дороге завернул в бар «Феодосия», где «улучшился посредством принятия на грудь» ста пятидесяти граммов коньяка. Однако времена были совсем не дореволюционные, и запах сего благородного напитка, учуянный начальником штаба, не мог быть им воспринят благосклонно. В результате Золкина отстранили от заступления в наряд, а вместо него заступил случившийся рядом Пашка Кабачный. НШ, пообещав сурово наказать переводчика, ушел в штаб. А Золкин, которого это нимало не озаботило, отправился продолжить начатое, то есть сначала в бар, а потом и в ресторан «Одиссей». Ближе к закрытию он познакомился с какой-то дамой и, заболтав ее вконец за десять минут, уговорил провести с ним сказочную ночь. По дороге домой он продолжал очаровывать свою спутницу, рассказывая всевозможные небылицы, а также вышибая слезу историей о неверной супруге. Все шло по плану. Было это весной. Печку топить уже не было необходимости. Войдя во внутрь, влюбленные сплелись в объятиях. Слившись в долгом и страстном поцелуе, они повалились на кровать.

На пол полетели вперемежку женская и мужская одежда, за ними и более интимные детали туалета. Вскоре кровать мерно заскрипела. Золкин старался изо всех сил, но он был значительно легче Пашки, и поэтому ложе никак не доставало до штока, про установку которых пылкий любовник забыл.

Взрыв прогремел почти в момент кульминации совокупления. Золкин перепугался так, что слетел с кровати. Комната наполнилась пороховыми газами. Мгновенно протрезвевший Золкин даже не сразу понял, что случилось, а когда, наконец, до него дошло, что он стал жертвой собственного розыгрыша, то дико захохотал. Пришедшая в себя дама, ошалело моргая глазами и полагая, что ее «любимый» тронулся рассудком, все же спросила: «Олежек, что это было?». Сквозь смех он попытался объяснить, что это он сам установил мину-сюрприз. Зачем он это сделал Золкин рассказать не успел, поскольку получил от подруги мощную оплеуху. После этого дама быстро собралась и, уходя, сказала, что такого извращенца она еще в жизни не встречала.

Золкин продолжал биться в безудержном хохоте.

Трудно представить себе более безалаберного человека в отношении военной формы одежды, чем Золкин Олег Геннадиевич. То, что любой офицер впитал в себя с курсантским киселем, а именно, уважение к военной форме, в Золкине не было ни на йоту. Я уже упоминал о том, что обычно Золкин ходил в брюках «навыпуск», рубашке и кителе. В холодное время он таскал Пашкин «афганский» бушлат со множеством карманов. Шинель свою он где-то потерял. Как он уворачивался от сурового коменданта гарнизона, структура которого находилась в ста метрах от нашего КПП, ума не приложу. Но сколь веревочке не виться…

В части шли прыжки с парашютом. Осень в Крыму — не вполне подходящее для этого время года. Обилие туманов и дожди срывали плановые прыжки и план выполнения программы боевой подготовки. Парашюты стояли «в козлах» на старте. В ожидании погоды офицеры проводили с бойцами физподготовку и строевую, но нельзя же этим заниматься изо дня в день. Золкину, который прыгать и не собирался, а только хотел посмотреть, как это делают другие, и вовсе делать было нечего. Решив скоротать время, он зашел в помещение, отведенное пилотам прилетевшего на прыжки Ми-6. Разуверившись в том, что сегодня появится «окно», летчики и несколько спецназовцев выпивали «по маленькой», закусывая салом и черным хлебом. Налили и Золкину. Отогревшись от принятого внутрь самогона, Золкин снял мокрую куртку и повесил сушиться на батарею, а сам подошел поближе к калориферу и встал к нему спиной. Выпив, мужики обсуждали какие-то служебные проблемы. Вдруг кто-то почуял запах гари. Как ни странно, почуял не Золкин, хотя горел именно он. Вернее, его единственный китель. Как он это не почувствовал, остается загадкой, но сзади выгорел приличный кусок. Из кителя получился как бы фрак наоборот — фалды спереди, а вырез до пояса сзади. Продолжать служить Родине в таком кителе было невозможно. Это понимали все. Сердобольный капитан, командир Ми-6, предложил Золкину поменяться. Он заправлял китель внутрь комбеза, и поэтому выгоревший кусок был бы не виден. Для службы у него был другой. Золкин радостно принял предложение и сразу примерил «обновку». То, что погоны были капитанские, а петлицы летные, его не волновало. Выпили, обмыв обмен. Вскоре прибежал «гонец» и сообщил, что на сегодня прыжки отменили, а феодосийцы уже грузятся на машины.

Прибыв в город, Золкин решил оросить самогон, находящийся внутри, более благородным коньяком, для чего направился прямиком в любимый бар «Феодосия». После того, как задуманное было исполнено, на душе стало веселее, и, расстегнув ворот рубашки, Золкин вышел на улицу покурить. Тут-то и узрел его проезжающий мимо комендант. Остановив машину, он открыл дверцу автомобиля и подозвал нарушителя, строго окрикнув: «Товарищ капитан! Подойдите ко мне!». Золкин даже не сразу понял, что зовут именно его, но поскольку рядом военных не было, он поплелся к подполковнику, удивляясь про себя, когда это его успели повысить в звании. Комендант отчитал его, приказал заправиться. Золкин сказал «Есть!» и пошел пить коньяк дальше.

В баре сидели офицеры пехотной дивизии, и Золкин примкнул к их компании. Те тоже не сразу поняли, что Золкин не летчик, а «десант», но когда узнали что и как, развеселились, и один из них, старлей, уже изрядно поддавший, предложил Золкину поменяться кителями. В красных петлицах нового золкинского кителя золотом отблескивали танки. Новые друзья расстались, и Золкин решил идти в часть. Но снова на выходе из бара его остановил комендант, ехавший теперь в обратную сторону. Каково же было его удивление, когда недавний летчик-капитан подошел к нему нетвердой походкой в расстегнутой полевой куртке, из-под которой выглядывали пехотные петлицы с танкистскими эмблемами. На погонах куртки темнели три старлеевских звезды. Комендант строго отчитал нарушителя и предложил ему прибыть к нему в кабинет, как полагается — в шинели, устранив все имеющиеся недостатки в форме одежды. Хлопнула дверь УАЗика, и он, взревев, исчез в вечерних сумерках. Золкин поспешил в часть. Надо же было где-то взять шинель хотя бы на время доклада коменданту. Переодевшись, он в указанный срок предстал пред светлые очи гарнизонного начальника. Несчастный подполковник схватился за сердце, когда увидел Золкина, в третий раз изменившего род войск и во второй раз звание. Проверив документы и убедившись, что перед ним не шпион, он долго отчитывал нерадивого старлея, а потом отпустил.

Золкин, возвращая шинель, встретил начальника штаба, который наконец нашел применение этому бездельнику. От батальона в комендатуру на три месяца выделялся временный помощник военного коменданта. Им был назначен старший лейтенант Золкин О. Г.

Можете представить выражение лица коменданта, когда вышеозначенный утром доложил ему об этом.

Назначение в комендатуру не могло изменить образа жизни Олега Геннадьевича. Только теперь на три месяца это стали проблемы не НШ, а коменданта. Золкин приходил на службу с устойчивым запахом перегара, всякий раз называя уважительную причину злоупотребления. Богатая фантазия позволяла не утомлять своего нового начальника однообразием. Какое-то время тот еще пытался бороться, но потом плюнул на эту затею. К концу срока командировки в комендатуре ее шеф перестал реагировать на нашего героя и даже давал ему в долг, как и многие другие доверчивые люди.

Лишь однажды Золкину удалось вновь вывести коменданта из состояния душевного равновесия. В ресторанной драке ему оторвали галстук. На шее остались только резинка и узел. Поскольку вернувшись из кабака, Золкин был не в силах раздеться, то и спал он, как и пришел домой, не раздеваясь. Утром, опаздывая, он слегка побрызгал на лицо водой и побежал в комендатуру. Увидев его, комендант дико захохотал: «Золкин, я тебя видел капитаном-летчиком, старлеем-танкистом и смог пережить это, узнав, что ты на самом деле старший лейтенант десантник. Однако в бабочке вместо галстука я даже тебя не чаял увидеть. Слава Богу! Скоро это закончится!».

Комендант заблуждался. После этой командировки Золкина частенько направляли в его распоряжение. Наверное, как «самого образцового офицера».

В здоровом воинском коллективе, где, конечно, иногда могут и пошалить, в свободное от службы время Золкин не мог себя не ощущать инородным телом.

Даже с юмором относясь ко всему, что с ним происходило, он наверняка чувствовал себя деревенским дурачком в большом селе. Он не мог не хотеть стать равным среди равных. Желание добиться всего сразу и без заметных усилий свойственно русскому человеку. Вспомните сказки, где герой влезает в одно ушко лошади Иваном-дураком, а вылезает из другого Иваном-царевичем. Именно таким ушком и казался Золкину Афганистан. В связи с необходимостью замены офицеров и прапорщиков, уже выполнивших свой долг, ротация в части была довольно сильной. Человек, прошедший Афган, в коллективе пользовался неизменным уважением, ну, а если он еще имел и награду, то статус его возрастал еще больше. В конце концов, желание Золкина, командования батальона и бригады, поскольку он достал всех, совпали. Золкину объявили, что он едет в Афганистан по плану замены.

Несмотря на то, что к Золкину относились без особого уважения, проводить его собралось человек десять афганцев. Как-никак, а человек отправлялся на войну. Понимая, что у Золкина денег нет по определению, решили скинуться ему на проводы. Пить собирались в канцелярии седьмой роты. Мужики, собрав денег, вручили их Золкину, сказав, что хоть «выставляться» должен он, но уезжать на войну без проводов не принято, поэтому пусть он пойдет и купит водки, а закуску к его приходу соорудят. Золкин растрогался, взял деньги и побежал в магазин. Спустя некоторое время принесли закуску, а Золкина все не было. Кто-то принес водки. Выпили без виновника застолья в надежде на его скорое прибытие. Время шло, надежды таяли, а Золкин все не шел. Часть офицеров, плюнув, ушла домой, но самые стойкие, в том числе и я, остались. Когда же на часах было уже около 22.00, решили расходиться и мы. Проходя через КПП и посмеиваясь над ситуацией и над собой, мы еще надеялись, что произошло что-то, что способно оправдать будущего интернационалиста в наших глазах. На улице надежды наши рухнули. Из кустов вышел изрядно поддатый Золкин. В руках как оправдание своего долгого отсутствия он держал бутылку пива.

И если до этого всерьез о нем никто плохо не говорил, то тут народ прорвало. В конце концов, за всех высказался я, не стесняясь в выражениях и применяемых эпитетах. Пламенная речь, где я называл вещи своими именами, длилась минут пять без перерыва. Золкин сел на ступеньку КПП и закрыл голову руками. Мужики как-то сами выстроились в одну шеренгу, и получалось, что я отчитываю Золкина перед строем офицеров. В конце, сказав, что такого морального урода, как он, даже Афган не исправит, я обратился к своим спутникам: «Я ничего не забыл ему сказать?». Мужики заверили меня, что речь была исчерпывающей. Плюнув в сторону Золкина, я развернулся, и мы пошли в город. Золкин остался сидеть на крыльце, закрыв голову руками.

Глянув, уходя, в его сторону, у меня мелькнуло даже ощущение жалости, и я спросил у ребят: «Не переборщил ли я?». Карен сказал: «Все правильно! Может, хоть после этого Золкин что-то поймет». Хотелось выпить, чтобы снять ощущение гадостности.

То, что из Золкина боец, как из говна пуля, в Афгане поняли сразу. Даже постарались, чтобы он минимально общался с боевыми подразделениями. Поэтому попал он на должность помощника начальника оперативно-планового отделения Джелалабадской бригады спецназначения.

Время от времени офицеры этой категории могли быть направлены в боевые части с проверкой. Особым уважением штабные в боевых частях не пользовались, и их нередко встречали откровенной фразой из «Гусарской баллады»: «Опять штабной! Прислали б лучше водки!». Многие из них вообще бы из штаба не выходили, если бы не начальство или не желание «оторвать» где-нибудь орденок «нахаляву». Влекомый этим желанием прибыл и Золкин в четвертый отряд, дислоцированный в Бараки. Отряд этот славился тем, что стоял прямо на караванном пути, и проехать, минуя батальон, духи никак не могли. За систематические обиды, чинимые спецназовцами отряда борцам за веру, духи еженочно обстреливали расположение батальона реактивными снарядами, умудряясь выпустить иногда по двести-триста снарядов за ночь. В следствие этого батальон соблюдал суровую светомаскировку, а личный состав и офицеры спали в блиндажах и землянках.

Представившись командиру отряда Анатолию Корчагину, Золкин сообщил, что прибыл для проверки боевой деятельности. Комбат, усмехнувшись, сказал, что у Золкина такая возможность имеется. Прямо сейчас одна из групп отряда ведет бой, и к ней на помощь отправляется бронегруппа. Если бы «представитель вышестоящего штаба» соизволил должным образом экипироваться, то «броня» готова немного подождать.

«Вот повезло! — подумал Золкин. — Первый же вечер и сразу на войну». Он бежал в кромешной тьме в направлении, указанном комбатом, к месту, где проживали офицеры, чтобы получить автомат и нагрудник с магазинами. Успешно достигнув цели, он быстро переоблачился и выскочил наружу.

У бойца, сидевшего с автоматом у входа, он спросил, где стоит броня. Боец махнул рукой в темноту и начал что-то объяснять, но конец фразы Золкин не дослушал, и напрасно. Пробежав в указанном направлении, он натолкнулся на ограждение из колючей проволоки. Поскольку обойти препятствие не было возможности, Золкин мужественно перелез через него. При этом он несколько раз срывался, порвав обмундирование и поранив руку.

Однако жажда подвигов влекла его дальше. Боясь, что «броня» уйдет без него, Золкин рванул, не разбирая дороги. Впереди оказался какой-то невысокий бетонный заборчик. В темноте Золкин налетел на него с такой силой, что не удержавшись перевалился через него и провалился во тьму.

То, что это колодец, Золкин понял не сразу, а лишь на третьем кругу, ползая по дну в поисках выхода. Вылезти из колодца без посторонней помощи он не мог. Сверху на него смотрело черное афганское небо, усыпанное звездами, и явно издевалось. Золкин позвал, но никто не откликнулся. Он попробовал дотянуться до верхнего края колодца, но безуспешно.

Может быть, он бы так и просидел до утра в импровизированном «зиндане», если бы не бойцы, отправленные комбатом на поиски пропавшего «проверяющего из вышестоящего штаба». Они и помогли ему выбраться.

Когда Золкин, убегавший на пять минут, вернулся через полчаса и предстал перед комбатом весь в пыли, оборванный и окровавленный, но с автоматом в руках, тот воскликнул: «Так вы что, уже с войны? Ну, и как там?». После этого он приказал Золкина на войну не брать ни под каким предлогом и сказал: «Хватит с него. Если человек в расположении отряда способен совершить такое над собой, то что с ним на войне будет».

Наутро выяснилось, что в темноте Золкин свернул не туда. В своем стремлении успеть он снес два ряда колючей проволоки и, запнувшись, свалился в батальонный бассейн. Хорошо еще, что в нем в тот момент не было воды. Сохраняя серьезное выражение лица, Корчагин сказал, что теперь это памятное место будет называться «Тропой разведчика имени товарища Золкина».

И все-таки медаль Золкин получил. О его «героической» поездке в Бараки в бригаде узнали все. Тем более, что этому в большей степени способствовал он сам.

Узнал об этом и комбриг Старов Юрий Тимофеевич — заядлый спортсмен. Будучи уже полковником, Старов вытворял на перекладине такое, что и ни каждый молодой лейтенант способен выполнить. Понятно, что в бригаде в пору его командования спорту уделялось самое пристальное внимание.

И вот однажды, наблюдая футбольный матч между командами бригады, он стал свидетелем самоотверженного поступка вратаря — старшего лейтенанта Золкина. К защищаемым им воротам прорвался форвард соперников и сильно ударил в левый нижний угол. Золкин, видя, что за игрой наблюдает комбриг, решил блеснуть своим вратарским мастерством и тарзаном бросился на мяч. В результате… мяч влетел в ворота, а Золкин — головой в штангу. Удар был такой силы, что вся сварная конструкция ворот загудела колоколом. Среди зрителей кто-то пошутил: «Не спрашивай, по ком звонит колокол…».

Однако Золкин эту шутку не слышал. Он потерял сознание, и его унесли в медсанчасть.

Проводив носилки глазами, комбриг сказал:

— Смотрите, как старается! Дайте ему медаль, пока человек себя не убил.

Так Золкин стал кавалером медали «За боевые заслуги».

После Афгана у Золкина малость съехала крыша. Как он сам всем говорил: «Следствие контузии».

О том, при каких обстоятельствах контузия получена, он многозначительно умалчивал.

Его уволили из армии по состоянию здоровья. Сейчас он жив и здравствует и, выпив в кругу своих новых товарищей, любит иногда ввернуть что-нибудь типа «Когда я был в Афгане…». Природе своей он не изменил и продолжает жить в своем привычном стиле, совершая новые и новые «подвиги», но эти действия, слава Богу, к спецназу не имеют никакого отношения.