Как работает человеческий мозг? Мы не будем вдаваться в анатомические и физиологические подробности его функционирования, а обратимся к данным нейропсихологии и когнитивной психологии, которые предполагают существование двух познавательных структур, каждая из которых характеризуется собственными функциями со своими слабыми и сильными сторонами и своей собственной иерархией целей.

Кит Стенович и Ричард Вест предположили в своё время называть эти структуры «Система 1» и «Система 2».

Что мы имеем в виду, когда говорим о «Системе 1»?

— Вы увидели незнакомого человека с искажённым лицом и вы мгновенно знаете, что он разгневан или испуган.

— Вы услышали голос на улице и, не оборачиваясь, узнаёте своего ученика, родственника, начальника.

— Вам переходит дорогу чёрная кошка и вы три раза плюёте через плечо.

— Вы безошибочно отвечаете на вопрос: «Сколько будет 5 х 5?».

— Ваша знакомая рассказывает вам о конфликте с мужем и вы говорите ей, что вы её понимаете (и вы действительно думаете, что так оно и есть).

— Вы покупаете карточку спортлото и заполняете её по разработанной вами системе. — Вы читаете книгу из серии «Биографии великих людей», например, жизнеописание основателей Гугла и полагаете, что вы чему-нибудь научились в бизнесе.

— Директор отделения компании провёл в этом году несколько рискованных операций на рынке и все они оказались удачными, вследствие чего совет директоров считает его компетентным менеджером и предлагает возглавить компанию.

— Вы видите по телевизору выступление эксперта, который прогнозирует тенденцию развития рынка на следующий год и вы верите ему и он сам верит в свой прогноз.

Что мы имеем в виду, когда говорим о «Системе 2»?

— Вы можете сфокусировать внимание на Петрове, даже если все остальные ученики в классе гомонят.

— Вы можете произвести сложное вычисление 542 х 873/541.

— Вы способны оценить правильность силлогизма:

Предметы мебели — стол и стул — имеют по 4 ноги.

У кошки 4 ноги.

Следовательно, кошка — предмет мебели.

— Вы можете (по крайней мере, некоторые из вас), запарковать машину в очень узком пространстве.

— Вы можете заполнить сложную налоговую декларацию.

— Вы можете сравнить потребительские качества нескольких телевизоров.

— Вы можете оценить, насколько Ваше поведение соответствует ситуации, в которой Вы находитесь.

— Вы можете заставить себя делать вещи, которые Вам не нравятся.

«Система 1» действует «по образцу», по шаблону. «Система 1» работает очень быстро. Во всех дуальных когнитивных теориях «Система 1» характеризуется как автономная, автоматическая, модулярная, эвристическая и не требующая больших затрат энергии. Процессы в ней работают симультанно, одновременно. Она функционирует эффективно даже тогда, когда внимание обращено на что-нибудь другое. Эвристичность, обеспечивающая быстрое реагирование, бывает иногда чревата большим риском, поскольку эвристики ориентируются не на детальный анализ ситуации, а на поиск легко доступных ключевых признаков. Эвристика с узком смысле является простой процедурой, основывающейся на имеющемся опыте, которая помогает найти адекватный, хотя зачастую и не лучший ответ на сложный вопрос.

«Система 2», называемая иногда «аналитическая система», работает сукцессивно (последовательно), по определённым правилам, практически всегда её функционирование связано с языковыми процессами и всегда — с концентрацией внимания. «Система 2» работает медленно, иногда очень медленно.

Характерной чертой «Системы 2» является то, что она иногда может «преодолеть» решения, принятые «Системой 1», хотя происходит это и не слишком часто. Суммируя вышесказанное:

Система 1 работает автономно, быстро, абсолютно автоматически и практически не поддаётся никакому сознательному контролю.

Система 2 работает медленно, последовательно, требует концентрации внимания и больших затрат умственной энергии.

Рассмотрим теперь эти системы более подробно.

В своей книге «The Robot's Rebellion»[1] Кит Стенович предлагает более «говорящее» название для «Системы 1» — TASS (The Autonomous Set of Systems) — что соответствует русскому АКС (Автономный Комплекс Систем), как мы её и будем далее называть. Совершенно логично в данном случае будет использовать вместо «Системы 2» термин АС (Аналитическая Система).

С точки зрения Стеновича (Stanovich, 2004, р.37), важнейшей чертой АКС, помимо других его характеристик, является его автономность:

1. АКС-процессы отвечают полностью автоматически на релевантные для них стимулы.

2. Работа АКС практически не зависит от АС и также почти ею не контролируется.

3. Иногда поведение, определяемое АКС, вступает в противоречие с возможными реакциями, регулируемыми АС.

Все процессы АКС обязательно имеют модульный характер. Раз начавшись, процессы АКС не могут быть прерваны или изменены АС, даже когда они излишни или опасны для человека. Здесь нет места для «обдумывания». АКС-процессы практически не истощают нервную систему. Когнитивные АКС-процессы быстры, потому что стимулы, на которые они реагируют, очень лимитированы, результаты заранее фиксированы и не требуют консультации с медленными процессами АС.

Многие специалисты по когнитивным процессам подчёркивают, что АКС в принципе глубоко неразумен — он включается при первом появлении соответствующих стимулов, совершенно не принимая во внимание контекст, в котором они появляются. Процессы доводятся до конца, даже если изменившаяся ситуация этого уже не требует. АКС не интересует ничего, кроме самого наличия релевантных стимулов.

Однако, несмотря на недостаток «разумности», АКС на удивление эффективен. В отличие от медленных, громоздких, истощающих нервную систему АС-процессов, он функционирует быстро и параллельно. Операции, выполняемые АКС, по большей части не осознаются, хотя результаты деятельности АКС могут быть осознаны. И, как учат нас эволюционные психологи, такие когнитивные реакции как распознавание лиц, понимание речи и правильное оценивание поведения других людей тем эффективнее, чем быстрее они осуществляются.

В некоторых ситуациях скорость полезнее раздумывания — когда вы возвращаетесь поздно вечером домой и навстречу вам идёт человек с ножом — нужно срочно действовать, а не обдумывать ситуацию.

Классическим примером АКС являются рефлексы. Представьте, что вы со своей знакомой сидите и рассуждаете о рефлексах, в частности, о моргательном рефлексе. При этом знакомая быстро подносит палец к вашему глазу — вы моргаете. Вы хорошие знакомые, вы говорите о моргательном рефлексе, вы знаете, что знакомая не собирается нанести вред вашему глазу и тем не менее вы ничего не можете с собой сделать — вы моргаете. Как будто рефлексы имеют свой собственный мозг и этот мозг не находится под вашим контролем.

АКС не ограничивается только рефлексами. Вся система восприятия подпадает под это же понятие. Вспомните знаменитую иллюзию Мюллера-Лайера:

Любой человек, когда либо прочитавший хоть одну книгу по психологии, знает, что эти линии одинаковой длины — но это ни капельки не помогает! Вы всё равно видите, что верхняя линия длиннее нижней! Наши «знания» не имеют для системы восприятия никакого значения, она автономна от нас.

Перечень автономных процессов не ограничивается рефлексами и восприятием. Сюда включаются и системы, которые должны нам помогать при ориентации в окружающем мире. АКС содержит кроме модульных или почти модульных процессов также и способность к выработке условных рефлексов, бессознательное научение и эмоции, реагирующие на широкий спектр стимулов.

АКС всегда стремиться действовать самостоятельно, не принимая во внимание имеющиеся в АС данные. Наоборот, аналитическая система большую часть времени работает, основываясь на информации, полученной от АКС.

В экспериментах Розина, Миллмана и Немерова, изучавших чувства отвращения, испытуемым предлагалось съесть порцию высококачественной сливочной помадки и фиксировалось их желание потребить ещё одну порцию. И когда они выражали такое желание, им предлагалась следующая порция, правда, в виде «собачьей неожиданности». Испытуемые, знающие, что это та же самая сливочная помадка, тем не менее отказывались её есть!

Исследователи, изучающие АКС, включают в неё такие модули как эмоции; поиск и добыча пищи и воды; распознавание и избегание хищников; распознавание и оценка социального статуса; поиск сексуального партнёра; воспитание детей и т. п.

Космидиз и Туби[2] сравнивают ум со швейцарским ножом: «Ум вероятно более похож на швейцарским нож нежели на универсальное лезвие: он компетентен в таком множестве ситуаций потому что содержит огромное количество компонентов — открывалка, штопор, нож, зубочистка, ножницы — каждый из которых специально сконструирован для решения различных проблем.» (Cosmides and Tooby 1994, p.60). На этом месте зададимся вопросом — А зачем человеку АС?

АС работает на основе информации, полученной от АКС. Большая часть того, что мы думаем или делаем — продукт АКС. АКС очень хорош в обработке стандартных ситуаций и предсказании возможного будущего, его реакции быстры и в основном соответствуют ситуации. Но АКС работает по шаблону и ошибки запрограммированы. Кроме того, АКС не понимает логику и статистику, к тому же часто пытается ответить на существенно более простой вопрос, нежели поставленный.

В знаменитом эксперименте Кристофера Чебриса и Дэниэла Саймонса испытуемые смотрели фильм, в котором две баскетбольные команды, одна в чёрной, другая в белой форме, бегали по площадке. Испытуемые должны были подсчитать количество игроков в белой форме, игнорируя одетых в чёрную форме. Где-то посередине фильма на площадке появлялась женщина, одетая в костюм гориллы, била лапами себя в грудь и уходила. Вся сцена занимала 9 секунд.

Фильм показывали тысячам людей и примерно половина из них не заметила появление гориллы! Ведь задача была другой — подсчитать количество игроков в белой форме, о горилле никто ничего не говорил. Видение и ориентирование являются прерогативами АКС и в «нормальном» мире, для котором он так хорош, гориллы не ходят по баскетбольным площадкам!

Что же касается АС, то она включается тогда, когда возникают трудности, что, впрочем, не всегда оптимально. Представьте, Вы едете утром на работу в своём автомобиле, движение, как всегда, напряжённое и вас попутчик предлагает Вам перемножить в уме 48 на 56.

Лучше и не пытайтесь!

Мы можем, подобно Юлию Цезарю, делать несколько дел одновременно, но только когда они относятся к компетенции АКС и не требуют специального напряжения внимания. Когда включается АС, тогда Цезарь отдыхает.

В принципе, большую часть нашего времени мы реагируем, руководимые АКС, а АС осуществляет нечто вроде «мониторинга» жизни и если АКС предлагает неподходящие решения, АС их корригирует — заставляет вести себя вежливо, когда хочется забыть политесы; заставляет быть внимательным на ночной дороге; не даёт уснуть во время доклада начальника.

Резюмируя можно сказать, что мы живём под знаком АКС, но в трудные моменты приходит на помощь АС и, в большей части, перенимает руководство на себя.

Как мы уже говорили, АКС очень хорош в решении стандартных проблем, но иногда и он ошибается. Существует множество иллюзий, подобных иллюзии Мюллера-Лайера, в любой области восприятия. Возможно ли эти иллюзии преодолеть? Ответ будет, к сожалению, не очень оптимистичен. В принципе — да, но…

Поскольку АКС функционирует автономно и начавшуюся реакцию невозможно выключить, ошибки интуитивного реагирования как бы запрограммированы. У АС отсутствуют ориентиры для коррекции ошибок. Аналитическая система не может непрерывно, с большими затратами энергии контролировать АКС и не может заменить его — АС слишком медленна, неэффективна в стандартных ситуациях.

Практический выход — научиться распознавать ситуации, в которых АКС ошибается чаще всего и непременно использовать АС, когда результат особенно важен.

Правда, здесь следует всегда иметь в виду что, хотя АС и ответственна за самоконтроль, двумя основными её характеристиками являются:

1. леность — заставить аналитическую систему работать очень трудно;

2. если АС даже и удалось заставить функционировать, она всегда стремиться совершать лишь необходимый минимум усилий.

Результатом является следующее: когда АС считает, что она управляет поведением — то есть когда вы думаете, что приняли разумное решение — бразды правления держит всё тот же АКС.

В какой-то степени организм можно понять, когда он стремиться ограничить применение АС. Проделайте небольшое упражнение, которое покажет, чего стоит АС. Возьмите 5 карточек и напишите на каждой из них по 6 случайных цифр. Переверните карточки. Теперь откройте первую, произнесите вслух все цифры, вновь переверните обратно карточку и повторно назовите цифры, прибавляя при этом к каждому числу по единице. Повторите это со всеми карточками.

Если вам это показалось несложным, проделайте то же самое, прибавляя к каждому числу тройку.

Любители острых ощущений могут использовать не 6, а 7 цифр (считается, что и 4 цифры и прибавление по тройке доступны очень ограниченному количеству людей).

Если рассматривать аналитическую систему с «энергетической» точки зрения, то они очень схожа с электропроводкой вашей квартиры — когда вы включаете слишком много приборов одновременно, тогда предохранители перегорают. Попробуйте проделать вышеописанное упражнение с 8 цифрами и прибавляйте по четыре или перемножьте два пятизначных числа в уме — довести до конца эти операции вам не удастся — у АС не хватит для этого ресурсов!

Но почему когнитивные операции, выполняемые АС, более энергетически требовательны и напряжённы? Что такое может аналитическая система, что недоступно АКС?

Удержание в памяти одновременно нескольких идей, проведение действий по определённым правилам, произведение выбора из нескольких предметов или соединение чего-либо в единое целое, сравнение по нескольким признакам — всё это прерогативы аналитической системы и всё это сопряжено с большими усилиями и напряжением, всё это энергоёмко.

Вы составляете список покупок, идёте в магазин и покупаете согласно этому списку; вы приходите в ресторан и делаете выбор между котлетой по-киевски и расстегаями с икрой; вы сравниваете ваших воздыхателей по известным только вам признакам — всё это недоступно для автономного комплекса систем. АКС выделяет простые связи (Иван Петрович толще Ивана Ивановича; все ученики этого класса выглядят одинаково) и превосходна в обработке информации, касающейся одной вещи, одной идеи, но пасует, когда требуется работа с несколькими предметами или идеями или речь идёт о статистической информации.

Одной из важнейших способностей АС является возможность работать с целым набором задач. Предположим, вы получили задание подсчитать сколько раз встречается буква «ж» на этой странице. Эту задачу вы вряд ли выполняете каждый день, если вообще когда либо выполняли. Но ваша аналитическая система способна это сделать, вы доводите задачу до конца, хотя при некоторой тренировке сможете делать это эффективнее.

Как только вы подсчитали все «ж», вам предлагается подсчитать все запятые на следующей странице и это уже сложнее, потому что вам придётся преодолевать уже сложивший у вас навык замечать и подсчитывать все «ж»!

Как показывают исследования когнитивных психологов, это очень сложно и напряжённо, переключаться с одной задачи на другую, особенно если поджимает время. Именно поэтому так сложно прибавлять по три или умножать в уме. Чтобы произвести умножение, вам необходимо держать одновременно в краткосрочной памяти несколько цифр, ассоциируя каждую с определённой операцией, при этом цифры должны быть изменены. Это очень непросто, удерживать в уме результаты одной операции во время проведения другой. Люди, способные на это, обычно обладают высоким IQ.

Мы можем одновременно смотреть телевизор и читать книгу, говорить с мужем и гладить бельё, прогуливаться во время обеденного перерыва с подругой и обсуждать последние события в учительской. Нам не требуется совершать для этого особых усилий и мы делаем это даже с удовольствием. Представьте теперь себе, что вы предложили подруге во время прогулки немедленно перемножить в уме 78 на 64 (в реальной жизни лучше этого не делать, если подруга дорога вам как память!). С 98 % вероятностью мы можем прогнозировать, что подруга вынуждена будет как минимум остановиться, чтобы выполнить умножение, ещё лучше присесть и ещё лучше выполнить умножение на бумаге. Сосредоточение внимания, использование больших объёмов кратковременной памяти, выполнение операции при ограничении времени — всё это, как правило, подавляет все другие действия.

Люди обычно стремятся избегать ситуаций, в которых требуется использование больших объёмов краткосрочной памяти или постоянного переключения внимания и используют облегчающие жизнь решения, например, запись результатов умножения на бумаге. Дэниэл Канеман[3] называет это «законом наименьшего напряжения» (Daniel Kahneman, Thinking fast and slow, р.39).

Иногда концентрация внимания бывает не такой изнурительной и люди могут часами пребывать в подобном состоянии не испытывая нужды в чрезмерном напряжении силы воли. Михай Чиксентмихайи[4] называет это состояние «flow», что в нашей психологической литературу переводится как «поток» (хотя по смыслу больше бы подошёл «полёт»): «состояние настолько глубокой не требующей дополнительных усилий концентрации, что они [люди] теряют чувство времени, забывают о себе и о своих проблемах» (Mihaly Csikszentmihalyi, 1990). Это состояние люди могут испытывать при проведении урока, при покорении вершин, музыканты во время джем-сешен, писатели во время написания книг (во всяком случае, некоторые) — в общем в ситуациях, когда люди чувствуют вдохновение, независимо от профессии.

Одной из задач АС является контроль мыслей и поведения (во всяком случае, она пытается их контролировать). Этот самоконтроль требует больших усилий. Что случится, если АС занята или ослаблена? Скажем, человеку жизненно необходимо удерживать в памяти набор из 7–9 случайных цифр (например, номер телефона). В этом случае контроль переходит к АКС и человек склонен к сексистским или расистским высказываниям, более подвержен предрассудкам, горазда менее вежлив, чем в обычное время. Это проявления так называемой «когнитивной занятости мозга». Кроме этого существует ещё и «истощение эго» — феномен, исследованный Роем Баумайстером с коллегами (Roy F. Baumeister, Ellen Bratslavsky, Catrin Finkenauer, and Kathleen D. Vohs, Bad Is Stronger Than Good, 2001)[5]: если вы заставляли себя чем-то интенсивно заниматься, то после окончания этой деятельности вам будет очень трудно заставить себя столь же интенсивно заниматься чем-либо другим.

Одним из самых интересных открытий Баумайстера было то, что понятие «умственная энергия» является не столь уж и метафоричным — умственное напряжение стоит организму огромного расхода глюкозы, аналогично расходу глюкозы при физических упражнениях.

Наш мозг работает по «закону наименьшего напряжения». Он стремится как можно быстрее автоматизировать любое действие, выполняемое под руководством АС и таком образом перевести его в зону ответственности АКС. Вспомните, когда-то и умножение 5 на 5 было для вас напряжённым умственным упражнением.

Ах, как было хорошо быть уверенным, что находящийся у нас в голове думатель и анализатор — АС, всегда остановит нас, когда мы готовы принять необдуманные решения или совершить опрометчивые поступки! Увы, об этом можно только мечтать. Наша аналитическая система — «существо» очень ленивое, даже предельно ленивое, а мы с вами являемся жертвами этой лености.

Как мы с вами уже знаем, одной из важнейших функций АС является мониторинг мыслей и действий, которые предлагает АКС и «допуск» их «к производству» или запрещение оных. Посмотрим, как это происходит в действительности. Для этого мы обратимся к знаменитому примеру Канемана, несколько его «русифицируя». Вам предлагается простейшая задача. Не пытайтесь решить её, а отвечайте сразу, полагаясь на вашу интуицию:

Совершенно естественно в вашем мозгу всплывает число и это число — 10 копеек. Задача решается слёту, ответ нетруден, круглая цифра привлекательна, но ответ абсолютно неправилен!

Теперь немного напрягитесь, вспомните арифметику и вам станет ясно, что правильный ответ — 5 копеек. Те из вас, кто сразу получил правильный ответ, может поздравить себя — их аналитическая система иногда пытается противостоять лёгким интуитивным решениям, подсказываемым АКС.

Шэйн Фредерик и Дэниэл Канеман предлагали решать эту задачу студентам различных американских университетов. Более 50 % обучающихся в Гарварде, Принстоне и Массачусетском технологическом институте дали неправильный ответ, среди студентов не столь престижных университетов процент доходил до 80! Аналитическая система этих людей явно доверяла интуитивным решениям АКС и не была готова предпринять даже малейшие усилия для проверки результата, активно избегала неприятного напряжения. Эти люди верили в силу своей интуиции и что особенно интересно, никому в голову не пришёл вопрос, почему им предлагают решить столь простую задачу!

Ещё один пример Канемана. Простой логический силлогизм. Попытайтесь быстро определить, правилен ли вывод.

Большинство студентов посчитали этот вывод правильным, что однако не так, ибо возможно, что розы не входят в число быстровянущих цветов.

Как и в предыдущем примере, правдоподобный ответ появляется в сознании мгновенно и «передумать» его крайне сложно, ведь вас всё время преследует идея, что ответ всё-таки правильный. Большинство людей и не затрудняются это делать.

Обратимся теперь к задаче, разработанной Питером Вэйсоном (Wason, P. C. 1968)[6].

Представьте, что перед вами лежат четыре карточки. Каждая из них имеет с одной стороны букву, а с другой — цифру. Существует правило: если на карточке нарисована гласная, то с другой стороны будет обязательно чётное число. Как вы видите, на двух карточках нарисованы буквы, а на двух других — цифры. Ваша задача: решить, какую карточку или какие карточки следует перевернуть, чтобы определить, является ли вышеуказанное правило верным. Запишите полученный результат.

Эта так называемая «задача выбора из четырёх карт» была очень интенсивно исследована психологами. Прежде всего по двум причинам: большинство людей понимают задание неправильно и крайне тяжело понять почему. Ответ кажется очевидным. Гипотетическое правило — если карточка имеет гласную на одной стороне, то на другой стороне обязательно будет чётное число. Таким образом кажется, что следует перевернуть карточки «А» и «8», поскольку «А» является гласной и следует проверить, изображено ли чётное число на обратной стороне, а «8» (чётное число) — чтобы посмотреть, есть ли на обратной стороне гласная.

Проблема состоит в том, что этот ответ, который дают более 50 % исследуемых, является ложным!

Второй наиболее распространённый ответ — перевернуть только карточку «А» (чтобы проверить, изображено ли чётное число на обратной стороне). Этот ответ был получен у более чем 20 % опрошенных и он тоже неверен!

Ещё 20 % переворачивали другие комбинации карточек (например, «8» и «К»), что также некорректно.

Если вы принадлежите к 90 % людей, опрошенных в десятках исследований в последние 40 лет, то вы тоже дали неверный ответ.

Теперь посмотрим, почему люди ошибаются при ответе на эту задачу. Первое, они правы, когда речь идёт о «К» и «А» карточках. Большинство людей выбирают «А» и не выбирают «К». Поскольку в правиле нечего не сказано о том, что должно быть изображено на обратной стороне карточек с согласными буквами, они совершенно не релевантны для проверки правила. Что неверно для «А». Эта карточка может иметь на обратной стороне чётное или нечётное число. И хотя первое подтверждает правило, второе может доказать его ложность. Короче говоря, для того, чтобы доказать, что правило не ложно, необходимо перевернуть карточку с надписью «А». На этом этапе большинство людей делают правильный выбор.

Проблемы возникают с карточками «5» и «8». Большинство людей делают здесь неправильный выбор. Они ошибочно думают, что должна быть выбрана карточка «8». Они предполагают проверить гипотезу, не находится ли на обратной стороне этой карточки согласная. Но, например, если бы на обратной стороне карточки «8» находилась «К», это бы не доказывало, что правило ложно, поскольку, хотя правило и говорит, что на обратной стороне карточки с гласной буквой должно находиться чётное число, в правиле не написано, что на обратной стороне карточки с чётным числом должна находиться гласная буква! Таким образом, если на обратной стороне карточки с чётным числом находится согласная, это ничего не говорит о ложности или правильности.

Напротив, карточка, на которой изображено число «5», очень существенна для проверки правила. Эта карточка может иметь с обратной стороны гласную и тогда правило ложно. То есть, для того, чтобы проверить правило, карточку «5» выбрать абсолютно необходимо. Таким образом, правильный ответ гласит — необходимо выбрать карточки «А» и «5».

Резюмируя, мы можем сказать, что наше правило сформулировано в виде условия: «если P то Q». Ложным в данном случае является «если P то не-Q». Почему же для большинства людей так сложно решить эту задачу? Первое, что приходит в голову — задание слишком абстрактно, если бы речь шла о событиях реального мира, то результат был бы совершенно другим. Так ли это? Для проверки этого предположения была предложена «Проблема пункта назначения».

На каждой карточке напечатан с одной стороны пункт назначения, а с другой — вид транспорта. Правило гласит: если с одной стороны напечатано «Пенза», то с другой стороны должно стоять «самолёт». Ваша задача — выяснить, какие карточки следует перевернуть, чтобы проверить, является ли правило верным или ложным.

Удивительно, но «реальное» содержание задачи абсолютно не влияет на результат. Большинство людей всё равно переворачивали либо «Р»(Пенза) и «Q»(самолёт), либо «Р» только. Правильный же ответ «Р»(Пенза) и «не-Q»(поезд), дался только незначительному количеству опрошенных.

Почему же эта задача так сложна? Множество теорий пытались это объяснить. В частности, людям (включая учёных) очень сложно думать о том, что не подтверждает, а опровергает их гипотезы. Согласно данной теории это то, что заставляет людей переворачивать карточку «Р» (в попытке подтвердить «Q») и карточку «Q» (в попытке подтвердить «Р»), абсолютно не обращая внимания на карточку «не-Q»(которая может привести к неподтверждению «Р»).

Наиболее распространённым однако является объяснение, предложенное психологом Джонатаном Эвенсом (Jonathan Evans, Matching bias and set sizes: A discussion of Yama, 2002)[7], попадающее в наиболее популярный в последние два десятилетия тренд когнитивной психологии — эвристики и ошибки.

Эвенс предложил наиболее простую теорию, почему люди предпочитают выбирать «Р» и «Q». С его точки зрения этот выбор отражает простую «ошибку сочетания», которая возникает автоматически, ибо привлекающее внимание к «Р» условие «если» неизменно втягивает в зону внимания и «Q». Согласно Эвенсу, «PQ» выбор базируется на эвристиках, а это значит, что за этот выбор ответственен АКС. Он считает, что ответ «PQ» (и в меньшей степени выбор только «Р») является результатом автоматических процессов, в то время как размышление, аналитическая система не включаются вообще. Тот факт, что большинство людей ошибаются в решении вышеописанных задач показывает, что аналитическая система пасует в попытке переделать решения, предлагаемые АКС.

«Ошибка сочетания», являющаяся проявлением действия «по образцу» автоматизированного комплекса систем, по сути ошибка АС, поскольку предполагается, что все принимающие участие в эксперименте обладают достаточной логической компетенцией, чтобы последовательно проверить логическую импликацию каждой карточки что, как показывают результаты эксперимента, не соответствует действительности. Даже тот факт, что некоторые люди проводили значительное время, обдумывая неправильный ответ, лишь подтверждает это предположение. Исследования показали, что обдумывалась в данном случае лишь рационализация, приемлемое объяснение, почему выбор должен быть именно таков.

То, что 95 % людей ошибаются в решении проблемы Вэйсона, показывает, что аналитическая система большинства людей слабо контролирует их суждения. Вспомним, например, о прайминге — процессе, в котором полученная ранее информация или совершённая деятельность определяет особенности последующей деятельности или восприятия информации. В одном из немецких университетов студентов просили в течении пяти минут ходить по комнате, делая не более 30 шагов в минуту, что было в три раза медленнее их обычного передвижения. После этого студенты гораздо быстрее распознавали слова, связанные с возрастом, такие как «забывчивость», «старость», «одиночество».

Другой группе студентов предлагали прослушать в наушниках некое сообщение. Им было сказано, что проверяется качество работы наушников. Одной половине этой группы было предложено кивать во время прослушивания сообщения (да-реакция), другой — качать головой (нет-реакция). Те, которые кивали, были по большей части согласны с содержанием сообщения, качающие же головой по большей части несогласны. Вы видите здесь следы осознанного принятия решения?

Один из наших знакомых сломал ногу и был вынужден некоторое время ходить с костылями. При встрече он рассказывал, что был поражён, как много людей в этом году имеют проблемы с опорно-двигательным аппаратом — он никогда в жизни не видел одновременно столько людей с костылями или палками! При этом он отказывался верить, что это прайминг, что он замечает людей с костылями исключительно потому, что сам пользуется оными.

Знаменитая история «Умного Ганса» — лошади-математика, прекрасно демонстрирует прайминг ожиданий. Более ста лет назад в Германии школьный учитель Вильгельм фон Остен презентировал публике эту удивительную лошадь, которая не только владела сложением, вычитанием, умножением и делением, но также знала календарь и могла сообщить текущее время. Когда Ганс через своего тренера получал задания, его ответы, которые он давал стуча копытом, были на удивление точны. Публика была поражена и озадачена результатами, которые демонстрировал Ганс. Немецкая пресса писала, что «мыслящая лошадь» задала учёным задачу, с которой они долго не смогут справиться. Группа «экспертов» исследовала Ганса засвидетельствовала его способности.

Так продолжалось до тех пор, пока исследованием способностей «Умного Ганса» не занялся психолог Оскар Пфунгст. Он выяснил, что лошадь действительно обладала уникальными способностями, но не в математике, а в психологии. Ганс оказался очень чутким наблюдателем человеческого поведения. Выстукивая ответ, он наблюдал за движениями своего хозяина или другого человека, формулировавшего вопрос. Когда Ганс достигал правильного ответа, тренер бессознательно двигал головой и Ганс останавливался. Пфунгст выяснил, что лошадь была чрезвычайно восприимчива к малейшим визуальным знакам, различала самое незначительное движение головой. Только когда тренер был невиден Гансу или тренер сам не знал правильный ответ, лошадь лишалась своих математических способностей.

Это классический пример прайминга ожиданий. Эксперты, исследовавшие Ганса, не предполагали, что может существовать альтернативное объяснение поведения лошади. Они считали, что если результаты наблюдений показали, что тренер не мошенничал и что лошадь выстукивала математически правильные ответы, то из этого следовало, что Ганс действительно обладал математическими способностями.

Ещё один пример прайминга исследовался на кухне офиса одного из английских университетов. Много лет подряд работники этого офиса пили чай и кофе, собирая деньги для этого с помощью «копилки честности». Рядом с копилкой висел список с ценами на чай, кофе и молоко. В один из дней над этим списком, совершенно без предупреждения или объяснения, был повешен небольшой плакат, на котором были изображены глаза, смотрящие прямо на наблюдателя. Ещё через некоторое время этот плакат был заменён плакатом с изображением цветка. В течении последующих десяти недель плакаты последовательно менялись.

Результаты: в те недели, когда на плакате были изображены цветы, сотрудники бросали в копилку в среднем 15 пенсов, когда же с плаката на них смотрели глаза — 70 пенсов. Простое напоминание, что за человеком наблюдают, существенно меняло его поведение, что, естественно, самим человеком совершенно не осознавалось.

Как вы думаете, могло бы это повлиять и на вас?

Вы полагаете, что нет? К сожалению, это не так. Мы все и вы в частности, подвержены праймингу. Возможно, вы не можете применить это к себе, так как в вашем субъективном опыте нет ничего подходящего случаю. Но это не так. Прайминг происходит на уровне АКС и аналитическая система просто не имеет доступа к этой информации. Мы становимся жертвами прайминга абсолютно этого не осознавая.

Автономный комплекс систем продуцирует мысли и впечатления, которые становятся основой наших предположений, мнений, убеждений и является источником импульсов, результирующихся выборами и действиями. АКС предлагает автоматическую интерпретацию того, что происходит с нами и вокруг нас, связывает настоящее с прошлым и возможным будущим. АКС содержит модель мира, которая оценивает происходящее как нормальное или выходящее за приемлемые рамки. Именно АКС позволяет действовать быстро и в значительной степени точно, является основой нашей интуиции. И всё это происходит без малейшего осознания, без включения аналитической системы.

Автономный комплекс систем часто действует быстро и точно, но он, как в случае с праймингом, столь же часто является причиной многочисленных ошибок, которые мы совершаем, полагаясь только на нашу интуицию.

Мозг производит непрерывно огромное количество операций. Вы просыпаетесь, открываете глаза и ваш мозг тут же автоматически представляет вам трёхмерную картину того, что вы видите: вычисляет форму предметов, их цвет и размер, их позицию по отношению друг к другу и определяет, что это за предметы. В большинстве случаев у вас нет необходимости сознательно заставлять его работать или проверять правильность его вычислений. В противоположность этой рутинной работе мозга другие операции производятся только по мере необходимости — вы не должны непрерывно вычислять насколько вы счастливы, успешны или даже насколько вы здоровы. Если вы, к примеру, чрезвычайно политически ангажированы, то и в этом случае вы не думаете непрерывно о политической программе вашей партии. Производство подобных суждений осуществляется спорадически вашим волевым решением.

У нас нет необходимости подсчитывать гласные в словах, которые мы читаем, но мы можем сделать это в случае необходимости. Тем не менее, контроль над умственными операциями очень далёк от совершенства. По большей части мы совершаем гораздо больше умственных операций нежели необходимо. Канеман называет это «умственный дробовик» (Daniel Kahneman Thinking fast and slow, р.94), поскольку из дробовика очень трудно точно попасть в определённую цель — дробь поразит всё находящееся рядом. Для АКС кажется тоже слишком сложно делать только то, что от него требует аналитическая система.

Одной из удивительных особенностей нашего ума является то, что нас достаточно трудно поставить в тупик, мы редко приходим в замешательство, мы почти всегда знаем правильный ответ. Бывают, не будем скрывать этого, моменты, когда мы несколько мешкаем с ответом, например, когда нам нужно рассчитать максимальную нагрузку для моста, расход топлива танкера на участке от Таганрога до Кейптауна или просто вычислить, сколько будет 5678/48,6. Но согласитесь, такое случается не столь уж часто. В остальное время мы заведомо знаем ответ, наша интуиция нас практически не подводит. Нам с первого взгляда известно, нравится нам этот человек или нет, даже не пытаясь анализировать почему. Мы сразу можем довериться некоторым незнакомцам, а другим — никогда. Некоторые из нас настолько сильны в этом, что способны предсказать рыночный успех компании не анализируя её деятельность. Мы очень часто имеем ответы на вопросы, которые мы не до конца понимаем, основываясь на признаках (а чаще знаках) которые мы не в состоянии ни объяснить, ни обосновать.

Здесь нам на помощь приходит ментальный дробовик Канемана — без особого напряжения аналитической системы легко продуцируются ответы на сложные вопросы и если ответ почему-то не подходит, с такой же лёгкостью продуцируется другой. Если АКС не находит быстро ответ, то он поступает очень просто — он подменяет, субституирует сложный вопрос на сходный, но гораздо более лёгкий.

Например, вопрос, который вам задают: Должны ли существовать законы, защищающие работников от увольнения? Акс с лёгкостью заменяет этот вопрос на другой: Боюсь ли я быть уволенным? Либо вас спрашивают: Должны ли богатые облагаться более высоким подоходным налогом? Акс принимает на себя труд и вопрос теперь звучит: Насколько я восхищаюсь богатыми/Насколько я завидую богатым?

Вопрос, на который вы отвечаете на самом деле, является эвристическим вопросом… Эвристики действительно позволяют быстро получить ответ, но очень часть они приводят к систематическим ошибкам. Одними из пионеров изучения интуитивного мышления — эвристик, были Амос Тверски, Дэниэл Канеман и Пол Словик (например, Daniel Kahneman, Paul Slovic, Amos Tversky. 2001)[8]. Рассмотрим некоторые эвристики более подробно.

Эвристики непосредственно связаны с интуицией, этой «магической» способностью людей мгновенно находить необходимое решение в сложной ситуации. Мы можем выделить по крайней мере два вида интуиции: экспертная интуиция и эвристическая интуиция. Экспертная интуиция базируется на предыдущем опыте, приобретённом человеком и позволяет, например, гроссмейстеру мгновенно предвидеть исход шахматной партии, врачу устанавливать диагноз лишь взглянув на больного, автомеханику определять неполадку в машине по звуку. На экспертную интуицию можно во многом положиться, во всяком случае тогда, когда мы имеем достаточный опыт в данной области и задача не выходит за рамки этого опыта.

С эвристической интуицией дело обстоит несколько сложнее. Все эвристики лежат в зоне ответственности АКС и являются, по большей части, врождёнными, а это означает, что они верой и правдой служили нашим предкам и продолжают служить нам, но только лишь в ситуациях, с которыми сталкивалась эволюция на протяжении миллионов лет своего развития. Новые ситуации — оценка курса акций на бирже, выбор подходящей школы для ребёнка, заключение трудового договора, голосование на выборах — все эти задачи являются неизвестными для АКС, он не предназначен для их решения, здесь требуется вмешательства аналитической системы, но мозг, избегая излишнего напряжения, постоянно пытается использовать АКС и, соответственно, эвристики.

Посмотрите на картинку и ответьте на следующий вопрос:

Какой из треугольников больше — правый или левый?

Ответ, который сразу приходит в голову: конечно, правый. Однако, если вы возьмёте в руки линейку и измерите треугольники, то обнаружится, что фигуры одинакового размера. Иллюзия неодинаковости иллюстрирует эвристику субституции. Коридор, в котором размещены треугольники, нарисован в перспективе, в результате чего ваше восприятие автоматически интерпретирует изображение как трёхмерное, а не как плоское. В трёхмерном же мире треугольник справа должен быть больше левого.

Большинству из нас трудно преодолеть иллюзию трёхмерности. Только люди, имеющие опыт в рисовании и фотографии, обладают навыком действительно видеть изображение как двухмерное.

Существенный элемент эвристики — субституция двухмерного изображения трёхмерным — происходит автоматически. Некоторые элементы рисунка содержат информацию, позволяющую интерпретировать его как трёхмерный. Эта информация иррелевантна для вашего задания: сравнить треугольники, и вы должны были бы игнорировать её, но вы не можете. Ошибка, связанная с эвристикой, состоит в том, что в трёхмерном мире расстояние, на котором расположен объект, непосредственно связано с его размером.

Этот пример иллюстрирует, что суждения, основанные на субституции, совершенно необходимым образом ведут к предсказуемым ошибкам. В данном случае эта ошибка корениться в нашем визуальном восприятии и мы ничего не можем с этим поделать.

Вместе с тем, способность нашего восприятия к иллюзиям имеет и свою положительную сторону — если бы не она, мы видели бы только случайное нагромождение цветных пятен на полотне, а не наслаждались бы картинами Джотто, Левитана и Ренуара, ведь всё изобразительное искусство есть ни что иное, как оптическая иллюзия.

В предыдущем параграфе мы уже рассматривали некоторые варианты эвристики субституции. Вот ещё один пример. Вас вызывает начальник и спрашивает:

— Феофан Нилович, как Вы считаете, можно ли поручить Афродите Карповне расчёт сметы нового проекта?

Как вы думаете, на какой вопрос вы действительно отвечаете:

A. Соответствует ли квалификация Афродиты Карповны сложности данной задачи?

Б. Насколько сексуально привлекательна для меня Афродита Карповна?

B. Насколько сексуально привлекательна Афродита Карповна для начальника?

Эвристики почти всегда связаны с тем, что Канеман (Daniel Kahneman, 2011, р.84) называет WYSIATI — «What You See is All There Is» — здесь не содержится ничего более, нежели вы видите. Если сократить перевод не отклоняясь от мысли Канемана, то по-русски это должно звучать так — «Больше Информации Не Требуется» — БИНТ. Конечно, если бы мы чаще пользовали аналитическую систему, принимаемые нами решения были бы существенно разумнее, но на самом деле мы постоянно полагаемся на АКС, а он любит быстрые «ненапряжные» решения, извлекает из памяти только некоторые сходные ситуации, пытается ограничиться небольшим набором признаков, необходимых для принятия решения, поэтому БИНТ для него — предпочтительный вариант: вы уже всё знаете о ситуации, здесь не о чём больше и думать (как в старом анекдоте «Хватит думать, прыгать надо!»).

Ещё один примет субституции — эвристика настроения, наглядно показанная при исследовании счастья в немецких университетах. Студенты должны были ответить на следующие вопросы:

— Насколько счастливы вы были в последние дни?

— Сколько свиданий у вас было в последний месяц?

Должны ли были студенты, у которых состоялось много свиданий, чувствовать себя счастливыми? К удивлению исследователей, им не удалось обнаружить никакой корреляции. Очевидно, любовная жизнь студентов несущественно влияла на уровень их счастья.

Другой группе студентов предлагали те же вопросы, но в другой последовательности:

— Сколько свиданий у вас было в последний месяц?

— Насколько счастливы вы были в последние дни?

Результаты разительно отличались от предыдущих. Корреляция была предельно высокой. Студенты, которых первоначально спрашивали об их любовной жизни, впадали в «романтическое» настроение, давали эмоциональную реакцию. Те, у кого было много свиданий, вспоминали об этих счастливых аспектах своей жизни, те же, у кого их было мало, чувствовали себя одинокими и отверженными. Эмоции, возникшие при опросе о свиданиях, влияли на ответ о счастье.

Объяснение того, что произошло, очень сходно с объяснением рассмотренной выше оптической иллюзии. Ответ на вопрос о счастье был не очень прост и требовал достаточно серьёзных размышлений. Но студенты только что ответили на вопрос о счастье в любовной жизни и им не требовалось много времени на размышления — они подменяли вопрос об «общем» счастье вопросом о «счастье в любви».

Были ли эти студенты настолько умственно неполноценны, что не могли отличить это два вопроса? Наверняка нет. Они вполне могли бы развести концепцию счастья в любви и общего счастья. Но об этом их никто не спрашивал. Их спросили, насколько они счастливы и их АКС услужливо предоставил уже имеющийся ответ. Здесь мы видим, как работает БИНТ. Ответ на вопрос уже есть, больше информации нам не требуется.

Разум, руководствующийся эмоциями, всегда готов к быстрым решениям и всегда закрыт для любых аргументов. Пол Словик предложил термин «аффективная эвристика» для ситуаций, в которых люди позволяют своим эмоциям, своим чувствам «нравится» или «не нравится» определять их решения и их представления об окружающем мире.

Вероника Денес-Радж и Сеймур Эпстейн[9] предлагали своим испытуемым очень простую задачу — те должны были вытаскивать из ёмкости разноцветные шарики. В одной большей ёмкости были сотни красных шариков и сотни шариков других цветов. В другой, меньшей ёмкости, было всего 50 шариков, однако процент красных шариков был выше. Каждая ёмкость имела этикетку, на которой была помечена вероятность выигрыша, поскольку за каждый вытащенный красный шарик испытуемые получали один доллар. Для большей ёмкости эта вероятность составляла 7 %, для меньшей — 10 %.

Результаты эксперимента показали, что люди значительно чаще выбирали большую ёмкость, нежели маленькую. Когда их спрашивали почему они так поступили, испытуемые объясняли, что они чувствовали, будто их шансы с большой ёмкостью выше, поскольку там находилось больше красных шариков. И это несмотря на то, что реальные шансы были изначально известны! Но все полагались на свой «внутренний голос».

Аффективная эвристика помогает придти к быстрым решениям, когда вы получаете новую информацию. Вы должны всего лишь распределить её на две категории — «хорошее» и «плохое». Без этой эвристики реклама и политика не могли бы существовать. Нужно всего лишь ассоциировать ваш продукт с положительными вещами, а конкурентов — с отрицательными.

Аффективная эвристика руководит нами, когда мы принимает решения о поддержке того или иного кандидата на выборах, о том, следует ли пристёгиваться при поездке на автомобиле, нужно ли поддерживать строительство новой атомной электростанции, следует ли изменить супругу. В принципе это ещё не означает, что мы абсолютно закрыты для обдумывания разумных аргументов и оценки последствий решений, принятых под влиянием эмоций. Только происходит это крайне редко.

Аналитическая система может найти в памяти подходящую информацию, обдумать ситуацию, спланировать и принять необходимое решение, подавить импульсы, исходящие от АКС. Но когда дело идёт об эмоционально окрашенных представлениях, АС скорее поддерживает автономный комплекс систем, занимается в основном тем, как найти оправдание действиям, принятым под влиянием эмоций, нежели проверяет адекватность принятых решений.

Эвристика репрезентативности, проявляющаяся в «законе малых чисел» (Daniel Kahneman, 2011, р.108), имеет отношение, казалось бы, к «занудной» математической статистике, к экономике или к точным наукам, однако это не так. Предположим, вы слышите по телевизору следующую фразу: «70 % молодёжи поддерживают президента». Какой вывод вы сделаете из этого сообщения? Наверняка следующий: юность — за президента. Однако верен ли он? Вы этого не знаете, поскольку вам неизвестно, сколько человек было опрошено — 10, 100, 1000? Без знания размеров выборки услышанная вами по телевизору фраза не имеет вообще никакого смысла, поскольку не отражает действительного распределения мнений.

Мы все слышали о законе больших чисел и знаем, что при подбрасывании монеты вероятность выпадения орла или решки равна 50 %. Только не все из нас знают, что это верно только для очень большого количества попыток. Для малого количества этот закон не работает. Если вы подбросите монету три раза, то весьма вероятно, что все три раза выпадет решка. Этот результат не опровергает закона больших чисел, но показывает, как его правильно применять и как делать выводы на его основании.

Закон же малых чисел говорит о том, что делать достоверные выводы при незначительном количестве информации невозможно.

Канеман и Тверски в своей первой совместной статье писали: «…похоже, что (человеческая) интуиция в вопросе о случайных выборках подчиняется закону малых чисел, который предполагает, что закон больших чисел применим и для малых» (Daniel Kahneman Thinking fast and slow, р.112).

Особенно часто встречается применение закона малых чисел в случаях, имеющих отношение к медицине. Здесь нам хотелось бы ещё раз привести старую восточную притчу, которую мы уже приводили в других наших книгах:

Если ваша соседка рассказала вам, что средство от радикулита, которое помогло её снохе, помогло и ей, то вы с большой вероятностью тоже попробуете его применить, хотя о «размере» выборки здесь говорить не приходится.

Если девушке повстречались несколько раз на пути «не очень приличные» молодые люди, ничто уже не сможет изменить её мнения, что «все мужчины — свиньи».

Кит Стенович[11] приводит следующий пример (Keith E. Stanovich How to Think Straight About Psychology, р.159):

В одном городе было две больницы. В большей больнице рождалось примерено 42 ребёнка в день, а в меньшей — 15. Как вам известно, мальчиков рождается слегка чаще 50 %. Тем не менее, точный процент отличается изо дня в день. В течение целого года в каждой из больниц регистрировались дни, когда мальчиков рождалось более чем 60 %. В какой из больниц таких дней было зарегистрировано больше? Возможные ответы:

A. В большей больнице.

Б. В меньшей больнице.

B. Одинаково.

Большинство людей выбрало ответ «одинаково». Но это неправильно. Правильный ответ — в меньшей больнице. Неправильный ответ выбрали 75 % опрошенных и связано это было с неспособностью людей осознать важность размера выборки (закон малых чисел). При равных прочих условиях большая выборка всегда даёт более надёжные результаты.

В любом из выбранных дней в большей больнице, в которой рождается больше детей и, соответственно, выборка больше, пропорция родившихся детей будет ближе к 50 %. В то же время в меньшей больнице при меньшей выборке отклонения будут происходить чаще. Таким образом в меньшей больнице количество дней, в которых будет зарегистрировано рождение более 60 % мальчиков, будет больше (60 %, 70 %, 80 % и т. д.).

Для многих людей бывает трудно понять, что они имеют дело с выборкой, а не с целым, что, в свою очередь, приводит к тому, что они упускают из виду тот факт, что выборки подвержены «ошибкам выборки». Например, вам сделали анализ крови. Вы должны понимать, что результаты этого анализа относятся только к выборке, только к той толике крови, которую у вас отъяли и что эти результаты не характеризуют всю вашу кровь. Врач делает вероятностное предположение, что анализы характеризуют всю вашу кровь, и как таковое это предположение подвержено ошибке. Здесь может содержаться ошибка и она практически всегда существует, потому что клетки в вашем анализе, их композиция и их характеристики необходимым образом отличаются от характеристик всего объёма вашей крови — тест не может анализировать всю вашу кровь. Таким образом, ваш врач делает вероятностное предположение о состоянии вашей крови, основываясь на небольшой выборке.

Это подобно биопсии опухолей. Здесь всегда существует вероятность ошибки, поскольку исследованию подвергается незначительное количество клеток всей опухоли. Стенович приводит данные Тары Паркер-Поуп по поводу биопсирования рака простаты, когда исследованию подлежат лишь три тысячные части простаты. В результате ошибка диагностики достигает 20 %.

Согласитесь, даже незначительное знакомство со статистикой и теорией вероятности и, более того, применение этих знаний в реальной жизни могло бы сэкономить нам значительное количество нервной энергии.

Вот ещё один пример Стеновича. Предположим, что вирус (ВИЧ), вызывающий СПИД, встречается у одного человека на тысячу. Предположим, что существует тест, позволяющий верно диагностицировать эту болезнь у человека, имеющего этот вирус. Теперь предположим, что этот тест даёт ошибочные позитивные результаты в 5 % случаев, то есть показывает, что человек ВИЧ-положителен. Какова вероятность, что данный человек действительно является носителем ВИЧ-вируса, если мы ничего не знаем о его жизни и не принимаем во внимание историю его болезни?

Наиболее частый ответ на этот вопрос, даже среди врачей, гласит 95 %. Правильный же ответ — приблизительно 2 %. Люди слишком переоценивают информацию, относящуюся к заболеванию и совершенно упускают из виду информацию, относящуюся к частоте распространения СПИДА (только один человек из тысячи ВИЧ-инфицирован). Если будут протестированы остальные 999 человек, у которых нет вируса, то результаты покажут, что больны примерно 50 из них (0,05 умножить на 999), ввиду пятипроцентрой вероятности ошибки. Таким образом, положительно будут протестированы 51 человек и только один из них (примерно 2 %) будет действительно ВИЧ-положителен. Следовательно, принимая во внимание частоту распространения болезни и вероятность ошибки теста, можно сделать вывод, что большинство протестированных положительно на самом деле не больны СПИДом.

Хотя большинство людей соглашаются с этой логикой, изначально все они склонны недооценивать значимость частоты распространения болезни и переоценивать результаты клинических исследований. Это называется «когнитивной иллюзией», заключающейся в том, что даже если люди «знают» правильный ответ, особенности постановки задачи могут подвигнуть их принимать неправильные решения. В рассмотренной выше проблеме результаты лабораторного исследования кажутся людям конкретными и ощутимыми, в то время как частота распространения заболевания относится к смутной вероятностной информации, что в корне неправильно, так как результаты лабораторного исследования тоже вероятностны!

Решение в данном случае должно основываться на сочетании двух вероятностей — вероятностных данных лабораторного исследования и вероятности распространения болезни.

Недооценка ошибки позитивного тестирования особенно трагична в медицине. Стенович приводит результаты исследования 30 000 пожилых больных (рак простаты, лёгких и толстой кишки), в которых более одной трети исследованных получили ложноположительные результаты — людям сообщили, что у них рак, когда они были абсолютно здоровы.

Ещё один случай проявления «закона малых чисел» в правиле «старого Ромуальдыча». Работает это правило следующим образом: вам предоставляется статистически точная информация, которую вы совершенно не принимаете во внимание (например, данные о том, что среди курильщиков вероятность заболевания раком лёгких выше, чем у некурящих), потому что вы тут же вспоминаете, что «старик Ромуальдыч всю жизнь пил, курил по две пачки в день и девкам юбки задирал, а умер вовсе не от рака лёгких, но был сбит машиной, когда он в свои 90 лет пытался догнать трамвай!».

Старик Ромуальдыч появляется всегда, когда статистика нас не устраивает:

— уровень зарплат в стране падает — а старику Ромуальдыч вчера начальник зарплату повысил;

— рождаемость в стране падает — внучка старика Ромуальдыча родила тройню;

— пожилые люди меньше пользуются компьютером — старик Ромуальдыч сутками сидит в интернете и оторвать его невозможно.

Кроме «закона малых чисел» здесь проявляется ещё и то, что «вероятностное» мышление не является врождённым для человека, оно противоречит АКС, полагающимся на собственный опыт, предпочитающий точные, а не вероятностные данные. В случае противоречия статистических данных нашим убеждениям мы привлекаем старика Ромуальдыча, чтобы снизить значимость статистики, ведь мы всегда «знаем лучше».

Люди всегда склонны к «точности» и крайне отрицательно относятся к «вероятности», которая, тем не менее, является нашей повседневной реальностью. Когда врач ставит нам диагноз, следует понимать, что этот диагноз имеет вероятностный характер — большинство людей, у которых наблюдались подобные симптомы, были больны именно этой болезнью. Однако то, что и вы больны именно этой болезнью, имеет вероятностный характер — вы можете быть больны и чем-то другим. Нужно не обвинять врача в неправильной постановке диагноза, а наблюдать, помогает ли предложенное лечение и требовать нового диагноза, если это не так.

То же самое относится и к лекарствам. Они действуют на большинство людей, входящих в группу, на которой они были испытаны. Однако то, что и вы принадлежите к этой же группе, имеет вероятностный характер, лекарство может не оказать никакого действия на вас или подействовать каким-то другим образом.

Когда окулист вам обещает, что с возрастом ваша близорукость пройдёт сама собой, не радуйтесь заранее, весьма вероятно, что конкретно к вам это не относится.

Когда психолог сообщает вам, что агрессивность вашего ребёнка к юности заметно снизится, имейте в виду, что это относится к большинству детей, но не обязательно верно для вашего дитяти.

В нашем современном мире всё вероятностно — прогноз погоды, движение акций на бирже, колебание напряжения в сети, выигрыш в лотерее — но мы никак не можем привыкнуть к этому, мы стремимся к недостижимой абсолютной точности.

«Закон малых чисел» является проявлением склонности АКС к систематической ошибке: в случае выбора между сомнительной точностью и вероятностным сомнением АКС всегда выбирает первое. Автономный комплекс систем вообще не способен к сомнению, он действует по принципу «да-нет». Сомнение относится к зоне ответственности АС, которая сама стремиться избегать напряжения, полагается на решения, подсказанные АКС.

Следующая эвристика, которую мы рассмотрим, это «энкоринг» (anchoring), который часто переводят как «связывание», «предпочтение» или даже «якорение» (последнее звучит ужасно, это издевательство над русским языком). По сути, речь идёт об установке. Нам кажется, что при отсутствии подходящего русского перевода лучше остановиться на английском термине для процесса, используя термин «якорь» для описания действия энкоринга. С нашей точки зрения, наиболее близким по значению этому термину является «предустановка».

Акакий Арсентьевич выслушивает жалобу Фаддея Кирилловича о том, что сын последнего слишком много времени слушает музыку. Акакий Арсентьевич объясняет, что у его сына более сотни CD и спрашивает Фаддея Кирилловича, сколько CD у его сына. Не зная, много это или мало — сто CD, Фаддей Кириллович принимает эту цифру как точку отсчёта. Далее Фаддей Кириллович начинает размышлять. Принимая во внимание, что он видит своего сына не так часто в наушниках, как это рассказывает о своём сыне Акакий Арсентьевич, Фаддей Кириллович уменьшает количество со 100 до 75. Вместе с тем, его сын часто не бывает дома, тогда количество уменьшается до 60. Тут Фаддей Кириллович вспоминает, что он даёт своему сыну больше карманных денег, нежели Акакий Арсентьевич, тогда он увеличивает число до 70. Якорем здесь является число сто, которое служит точкой отсчёта для размышлений Фаддея Кирилловича.

В принципе, нам необходим якорь, нужна точка отсчёта, но иногда этот якорь приводит к систематическим ошибкам. Маклерам агентства по продаже недвижимости было предложено оценить стоимость находящихся на рынке квартир. Они осматривали эти квартиры, получая при этом буклет, в котором была проставлена желаемая цена продажи объекта. При этом одна половина маклеров получала буклеты с ценой, существенно выше реальной рыночной стоимости, а вторая половина — с существенно заниженной ценой. Затем маклеров просили назвать цену квартиры, которая с их точки зрения была бы адекватна.

Замечательно при этом, что все маклеры гордились тем, что запрашиваемая цена не оказала никакого влияния на их суждение, что было однако не так — эффект якоря был 41 %, то есть 41 % маклеров приняли за точку отсчёта цену, указанную в буклете. У практикантов агентства по продаже недвижимости эффект якоря был ещё выше — 48 %, но, в отличие от маклеров, они не скрывали, что цифра в буклете оказала на них влияние.

Ещё примеры энкоринга:

— Группе немецких судей, работающих в этой отрасли не менее 15 лет, давали прочитать описание случая задержания женщины в магазине при попытке совершить кражу. Сразу после этого им предлагали бросить пару игральных костей, сконструированных так, что они показывали 3 или 9. Под конец их просили вынести решение по поводу меры наказания воровки. Судьи, которые выбрасывали 9, осуждали женщину на 8 месяцев, выбросившие 3 — на 5 месяцев. Эффект энкоринга — 50 %.

— В одном из супермаркетов снизили цены на консервы в рекламных целях на 10 %, что не принесло ощутимого увеличения объёмов продаж. Тогда продавцы вывесили объявление, что в одни руки будет отпускаться не более 12 штук товара, что сразу привело к увеличению продаж, в среднем покупатели «хватали» по 7 банок.

То же самое происходит в любых переговорах, касающихся цены, в том числе и на базаре. Здесь самое главное — первым поставить якорь, то есть назвать свою цену. Если вы опоздали и вам уже предложена цена, тогда Канеман советует изобразить сцену негодования вплоть до прекращения переговоров и любой ценой постараться избавиться от предложенной цифры.

Торговля часто и эффективно использует якоря. Представьте, вы пришли в магазин в поисках, скажем, пальто и вдруг видите желанный товар с ценником, на котором стоят три цены, две из которых, более высокие, перечёркнуты. Если вы принимаете самую высокую цену как якорь, то вы, несомненно, купите пальто и будете долго радоваться, какую удачную покупку вы совершили. В Германии подобная покупка называется Schnäppchen (хороший товар по низкой цене) и охота за шнепхенами является национальным видом спорта, хотя некоторые из охотников подозревают, что их где-то одурачивают — уж слишком часто шнепхены встречаются!

Роберт Ливайн показывает, как кабельным компаниям в США удаётся непрерывно поднимать цены на кабельное телевидение, производя при этом впечатление, что они экономят деньги клиентов. Компания присылает письмо, в котором говориться, что слухи о том, что цены на телевидение поднимется на 10 долларов, нелепы и ошибочны:

«Вы можете расслабиться, ничего подобного не случиться.

У нас для вас есть великолепная новость… цены повысятся не на 10 долларов, а всего на 2 доллара в месяц!» (Robert Levine, 2003: pp. 100–101)[12].

Хотя подобное поведение является с точки зрения экономистов «алогичным», люди постоянно действуют так, потому что они склонны к сравнению имеющихся возможностей, а не к оценке абсолютного значения каждой из них:

Скажем, супружеская пара приходит в ресторан и заказывает вино. Официант сообщает им, что в наличии только два сорта вина, один стоит 5 фунтов, другой — 25 фунтов. Последняя цена кажется супружеской паре чересчур завышенной и они выбирают вино за 5 фунтов. Через несколько дней они снова приходят в тот же ресторан, но теперь имеется выбор из трёх сортов вина: по 5 фунтов, по 25 фунтов и по 1000 фунтов. Теперь супружеской паре кажется, что 25 фунтов не так уж и много и они выбирают именно это вино. На самом деле наличие третьего сорта вина не должно было бы никак повлиять на выбор — вино и раньше стоило 25 фунтов, но якорь был поставлен на тысяче фунтов и супружеская пара попала в ловушку торговли.

Эффект якоря иллюстрирует отношения между АКС и АС. Все исследования по энкорингу были связаны с решениями или выборами, за которые была ответственна аналитическая система. Однако информация, на которую при этом опиралась АС, была предоставлена АКС, поскольку работа с памятью — его непосредственная автоматическая задача. АС таким образом предопределена к ошибкам, поскольку АКС выдаёт только ту информацию, к которой он имеет более быстрый и лёгкий доступ. Более того, аналитическая система не имеет никакого влияния на энкоринг и даже не знает о нём, а принцип деятельности АКС, как мы уже знаем — БИНТ.

Осознание существования энкоринга может даже вызвать страх. Вы можете себя настроить на избегание эффекта якоря и всё время быть внимательным к нему, но вы не знаете, как он действует на вас, вы не можете себе представить, как бы вы повели себя, если бы якорь был другим или если бы его вовсе не было. В любом случае следует предполагать, что любая цифра, появляющееся в процессе переговоров является якорем и вы должны мобилизовать свою аналитическую систему, чтобы избавиться от неё.

Рассмотрим теперь эвристику доступности, проявляющуюся в простоте, с которой релевантные для ситуации примеры всплывают в уме. Проблема данной эвристики заключается в том, что легко доступное в памяти обусловливается факторами, которые как раз и приводят к ошибкам. Групмэн (Jerome Groopman, How Doctors Think, 2007, p. 64)[13] приводит пример врача, работающего в больнице, пытающейся справиться с эпидемией вирусной пневмонии. К доктору попадает пациентка характерными симптомами за исключением того, что на рентгеновском снимке её грудной клетки не наблюдается характерных белых полосок. Врач ставит диагноз — вирусная пневмония в ранней стадии и именно этот диагноз оказывается не правильным. Другой врач ставит верный диагноз — аспириновое отравление.

Диагноз «вирусная пневмония» был, что называется «под рукой», доктор имел с этой болезнью дело несколько раз в день. Если бы не эпидемия он, возможно, решил вопрос по-другому.

Если вы видели сериал «Доктор Хаус», то могли заметить, что он весь посвящён одной теме — борьбе с эвристикой доступности.

Когда вам пытаются продать лотерейный билет, никто не рассказывает о статистическом шансе выигрыша. Рекламодатели лотереи не желают, чтобы первое, что приходило на ум, это шанс, равный в лучшем случае одному из сорока миллионов. Нет, вы получаете информацию о величине выигрыша и о счастливых победителях. Покупатель с большей вероятностью купит билет, если он будет думать о выигрыше, а не о проигрыше (хотя вероятность попасть в автомобильную аварию и умереть от полученной травмы, направляясь за лотерейным билетом, существенно выше, чем вероятность выигрыша).

Если обворовали вашего соседа, то вы с беспокойством начинаете замечать, что количество квартирных краж в городе в последнее время увеличивается.

Если вы стали свидетелем автокатастрофы, то вдруг с удивлением осознаёте, как опасно ездить на машине.

Ещё одна вещь, которую желательно принимать во внимание — как легко люди, имеющие доступ к источникам информации — корреспонденты, работники телевидения и др. — могут манипулировать нашим сознанием, обрушивая на нас поток слов и образов, которые наш АКС использует для эвристики доступности.

В ситуации неопределённости, в которой мы находимся почти постоянно, мы вынуждены принимать решения в надежде, что именно они с наибольшей вероятностью являются правильными при данных обстоятельствах, что по большей части ведёт к применению эвристик. К последним относится также эвристика репрезентативности, которая заключается в том, что при анализе ситуации мы сравнивает её с образцом и пытаемся выяснить степень их сходства, что зачастую контрапродуктивно, поскольку образец в данном случае по большей части либо ложен, либо не соответствует ситуации. К примеру, некоторые хирурги всегда рекомендуют артродез позвонков при болях в нижнем отделе позвоночника (Groopman, 2007), отдельные психиатры диагностируют у значительной части своих пациентов раздвоение личности, в то время как другие не встречают подобных случает за всю свою практическую деятельность, многие психотерапевты постоянно используют сексуальное насилие в детском возрасте как репрезентативную эвристику.

Ошибка репрезентативности возникает, когда мы берём несколько черт или характеристик кого-то или чего-то и создаём из этого стереотип. Например, если вам говорят, что кто-то скромен, застенчив, предпочитает держаться в тени, то как вы думаете, кто этот человек по профессии — моряк или нейрохирург? Большая часть людей в денном случае выбирает нейрохирурга, поскольку предлагает, что моряки должны обладать повышенной общительностью. Однако процент моряков в обществе существенно превышает процент нейрохирургов, поэтому вероятность того, что данный человек будет моряком существенно выше, чем вероятность того, что он будет нейрохирургом. Поспешный вывод о том, что он является нейрохирургом основан на знании только незначительного количества его личностных характеристик. При тщательном обдумывании необходимо было бы проверить надёжность информации и процентное соотношение данных профессий. Большинство людей, естественно, не знают точного процентного соотношения, но гарантированно могут предположить, что моряков должно быть существенно больше, нежели нейрохирургов.

Эвристика репрезентативности особенно распространена среди верящих в паранормальные явления. Подобно хирургам, диагностирующие постоянно только одну болезнь, такие люди видят везде прежде всего паранормальные явления. Специалистам в любой области кажется странным объяснять всё и вся как паранормальное. При рассмотрении любого явления вероятность будет существенно больше, что оно имеет физическое или психологическое объяснение, или является совпадением, а то и просто сознательной мистификацией, нежели иметь паранормальные причины. Вам вряд ли придёт в голову искать паранормальное объяснение сбою в работе компьютера или миганию лампочек городского освещения.

Групмэн сообщает случай, в котором врач не смог диагностировать кардиологические проблемы у пациента, поскольку он не соответствовал его представлениям о личности, подверженной риску сердечных приступов. Пациенту было примерно сорок лет, он был в хорошей физической форме, спортивен, не курил, в семейной истории не наблюдалось случаев сердечных приступов, диабета, инсульта. Доктор приписал жалобы на боли в груди перенапряжению больного. На следующий день у пациента случился сердечный приступ.

Возможность избежать эвристики репрезентативности появляется тогда, когда вы сознательно заставляете себя рассматривать каждый случай, который вы анализируете как особенный, выбивающийся из ряда, а не типичный. Если у вас возникает только одна гипотеза, объясняющая происходящее, то вероятность ошибки невероятно велика и у вас в голове должен звенеть предупреждающий звоночек — проверить ещё раз, найти иное объяснение.

Так называемая «ошибка игрока» является типичным примером эвристики репрезентативности. Представим себе, что красное в рулетке выпадает пять раз подряд. Игрок ставит на чёрное, потому что он думает, что шанс выигрыша красного шесть раз подряд крайне низок. Однако эта гипотеза ошибочна. Шарик может с одинаковой вероятностью остановиться как на красном, так и на чёрном, независимо от того, что выпало в предыдущий раз (при условии, конечно, что не было никаких манипуляций с колесом).

Рассмотрим теперь целую группу эвристик, объединённых общим названием «подспудные убеждения». Этот термин был впервые использован Джоффри Дином и Айвеном Келли (Geoffrey Dean and Ivan Kelly, 2003)[14] для описания аффективных и когнитивных ошибок, а также ошибок в области восприятия и иллюзий, ведущих к значительным ошибкам в принятии решений. Существует обширный список «подспудных убеждений», некоторые из которых мы рассмотрим. «С технической точки зрения „подспудные убеждения“ могут быть описаны как статистические артефакты и ошибки убеждений» (Geoffrey Dean and Ivan Kelly, 2003, р.180). Дин и Келли показывают, что только «подспудные убеждения» могут служить объяснением тому, что многие астрологи до сих пор продолжают верить в валидность астрологии, несмотря на наличие бесчисленных доказательств того, что это полнейшая чушь.

Теренс Хайнс, исследовавший многочисленные проявления «подспудных убеждений», считает именно их ответственными за то, что в психологии до сих пор применяется тест Роршаха, невзирая на многочисленные доказательства невалидности и бесполезности теста: «Психологи продолжают верить в тест Роршаха по тем же самым причинам, по которым гадатели на картах таро верят в них, гадатели по руке верят в гадание по руке, а астрологи верят в астрологию: хорошо известная иллюзия лелеяния ложных убеждений. Она включает в себя полагание на анекдотические факты, избирательную память кажущегося успеха и поддержку коллег» (Terence Hines, 2003)[15].

«Подспудные убеждения» коренятся в достаточно полезной адаптации: узнавать образец, особенно образец, проистекающий из каких-либо причин, является выгодным для нашего биологического вида. Распознавание того, как информация может поддержать наши представления, а также нахождение круга людей, которые эти представления поддерживают, тоже имеет определённые преимущества. Однако все эти преимущества могут привести к ошибке при недостаточной осмотрительности.

Замечено, что «подспудные убеждения» влияют на людей пропорционально их интеллигентности: чем умнее человек, тем легче он продуцирует ложные представления. Для этого существуют различные причины:

1. «подспудные убеждения» воздействуют на всех в той или иной степени;

2. чем умнее человек, тем легче он распознаёт образец, находит информацию, поддерживающую его гипотезу и делает соответствующее умозаключение;

З. чем умнее человек, тем легче он может «рационализировать» своё умозаключение, т. е. «обоснованно» отбросить все факты, противоречащие его убеждениям;

4. умные люди бывают очень часто слишком самонадеянны и думают, что они не могут быть введены в заблуждение ни другими людьми, ни фактами, ни самими собой.

Рассмотрим теперь более подробно некоторые «подспудные убеждения».

«Эффект обратного действия», проявляющийся в том, что люди, конфронтирующие с информацией, не совпадающей с их верованиями, просто отбрасывают всё, что противоречит этим верованиям и начинают верить ещё больше, чем изначально.

В одном из американских университетов студент, прошедший курс введения в философию, включавший специальный раздел, посвящённый критике теизма и христианства в частности, познакомившийся в аргументацией Бертрана Рассела, Ричарда Докинза и Дэниела Деннета, заявил, что теперь он окончательно укрепился в своих христианских верованиях и собирается сменить специальность — перейти на богословский факультет.

В 1997 в калифорнийском университете было проведено исследование, в котором испытуемым предъявлялись сфальсифицированные отчёты о научных исследованиях. В одном из них речь шла о том, что гомосексуализм является умственной болезнью. В другом утверждалось, что гомосексуализм является абсолютно нормальным явлением. Испытуемые были разделены на две группы и каждой предъявлялась только одна статья, изобилующая графиками и фальшивыми научными данными. Результаты исследования показали, что в том случае, когда содержание статьи не совпадало с убеждениями испытуемого, он сообщал, что статья слишком «заумна», слишком научна. Некоторые заявили, что они впредь не будут доверять научным исследованиям вообще. Никто из испытуемых не удивился тому, что всю свою жизнь он исходил из ложных предпосылок, никто не «прозрел», вместо этого многие обиделись на науку и отвергли её начисто.

«Эффект Форера» проявляется в склонности людей относить определённый набор утверждений к совершенно совпадающими с их личностью, не замечая при этом, что эти утверждения можно отнести и к множеству других людей. Этот эффект был впервые описан психологом Бертрамом Форером. Предположим, что вас протестировали и вы получили по результатам теста следующее описание вашей личности:

В 1948 году Форер провёл психологический тест со своими студентами, выбросил все полученные результаты в корзину и вручил каждому из студентов вышеприведённое заключение. Затем он попросил студентов оценить по пятибалльной шкале насколько результат, по их мнению, соответствует их личности. Средняя оценка соответствия составляла 4,26. С тех пор данный эксперимент был проведён сотни раз в различных университетах, но средняя оценка по-прежнему была близка к 4,2.

Все протестированные признавали, что тест дал поразительно точное описание их личности, хотя Форер взял это описание из астрологического прогноза совершенно безотносительно к астрологическому знаку испытуемых. Эти эксперименты показывают, почему псевдонаука до сих пор успешно живёт и здравствует. Астрология, хиромантия, гадание на картах, энграммы, биоритмы, румпология (пока ещё достаточно экзотическое предсказание судьбы по форме ягодиц) и т. п. имеют хождение, потому что будто бы способны предоставить точный анализ личности. Научные исследования псевдонауки показывают, что предсказания не обладают ни малейшей валидностью, тем не менее многие люди явно удовлетворены «точностью» описания своей личности.

Люди склонны принимать даже не совсем точное описание своей личности пропорционально их желанию, чтобы это описание было верно, абсолютно не обращая при этом внимания на эмпирическую точность. Особенно легко подобное происходит, если предсказание продаётся как сделанное «специально для вас».

«Ошибка подтверждения» проявляется в том, что люди желают обращать внимание и запоминать то, что соответствует и подтверждает их представления, и полностью игнорируют всё остальное. Многочисленные исследования показывают, что мы все в целом придаём большее значение подтверждающей информации, нам значительно проще распознать данные, подтверждающие нашу позицию, нежели признать правоту противоположных данных.

Предположим, вы работаете врачом скорой помощи и верите, что в полнолуние происходит значительно больше несчастных случаев, нежели в других фазах луны. В этом случае вы будете помнить все полнолунные инциденты, укрепляющие вашу теорию, что будет и в дальнейшем укреплять вашу веру в существование подобной связи.

Великолепным примером «ошибки подтверждения» является позиция креацианистов в дискуссии о создании мира, считающих, что любые данные о сотворении мира, добытые наукой, лишь подтверждают роль бога в создании мира. Например, тот факт, что ископаемые останки животных извлекаются из разных слоёв земли с их точки зрения следует интерпретировать следующим образом: разные животные обладают разными способностями к быстрому перемещению и во время великого потопа те, кто лучше бегал, успели достичь более высоких участков суши, из чего, впрочем, следует, что обезьяны и предки человека, чьи кости лежат «выше» всех, уже во времена Ноя были способны устанавливать олимпийские рекорды и с лёгкостью обгонять лошадей.

«Ad hoc гипотеза» (лат. — подходящий случаю) призвана объяснить явления, которые невозможно объяснить с точки зрения теории, в которую вы верите. Особенно часто «ad hoc гипотезы» применяются в паранормальных исследованиях. Скажем, если какой-то паранормальный эксперимент не удаётся — ложка не гнётся волею мысли или эти самые мысли не хотят быть прочитанными другими людьми — всё это с лёгкостью объясняется враждебными вибрациями, исходящими от неверящих в паранауку наблюдателей, мешающими «правильному» проведению эксперимента.

Мартин Гарднер приводит роскошный пример «ad hoc гипотезы» в случае немецкого парафизика Хельмута Шмидта. Шмидт поместил тараканов в специальный ящик с электродами, прикасаясь к которым тараканы получали удар электрического тока. Разумно было бы предположить, что тараканы не подвержены мазохизму и будут получать удары током либо согласно вероятностной средней величине или меньше, если они способны к обучению. Тем не менее, тараканы получали больше ударов током, чем следовало из теории вероятности. Шмидт пришёл к заключению, что всё это происходило потому, что ненависть Шмидта к тараканам в виде его психической энергии заставляла их бежать к электродам (Gardner, 1983, p. 59)[16].

«Ad hoc гипотезы» часто используются в теории биоритмов. Например, поскольку многие люди не желают укладываться в предписанные ритмы, была введена категория так называемых «аритмиков» вместо того, чтобы принять факты, опровергающие теорию. Поскольку защитники биоритмов утверждают, что они могут предсказать пол ребёнка, профессор социологии Вашингтонского университета В. С. Брэйнбридж продемонстрировал, что предсказание пола достоверно на уровне 50/50, то есть эквивалентно подбрасыванию монеты. Эксперт по биоритмам, пытавшийся в исследовании Брэйнбриджа безуспешно предсказать пол ребёнка, в конце концов выдвинул гипотезу, что неуспех был связан с тем, что в выборке было слишком много гомосексуалистов, пол которых достоверно установить невозможно.

Обратимся теперь к самообману. Многочисленные исследования показывают, что большинство людей считают, что они существенно лучше, нежели обычный средний человек, менее подвержены влиянию других людей, делают меньше ошибок и значительно компетентнее большинства.

84 % университетских профессоров считают, что они лучше выполняют свою работу, нежели остальные. 85 % студентов-медиков считают, что для политиков недопустимо принимать подарки от лоббистов, но только 46 % думают, что врачам не следует принимать подарки от фармацевтических компаний.

Большинство людей считает, что те, кто соглашаются с ними по важным вопросам, являются существами интеллигентными, тонко чувствующими и самостоятельно мыслящими, тогда как несогласные не умеют рационально мыслить, склонны к ошибкам, эгоистически мотивированы и имеют слабое представление о том, что есть правда.

Самообман естественен и всепроникающ, иногда полезен, поскольку повышает наше чувство благополучия, позволяет нам рассчитывать на наши способности, но он всегда губителен для критического анализа себя и своей деятельности. Примером самообмана в науке могут служить исследования Жака Бенвениста, который опубликовал статью, в которой он утверждал, что вода в гомеопатических микстурах имеет селективную память (Nature Vol. 333, No. 6176, pp. 816–818, 30th June, 1988). Правда, ни Бенвенист, ни его сторонники не смогли объяснить, почему память воды столь избирательна, что она забыла миллионы соприкосновений со многими веществами на протяжении тысячелетий, но помнит именно гомеопатические вещества. Однако Бенвенист пошёл ещё дальше и утверждал, что память воды можно дигитализировать и сохранять на жёстком носителе или посылать через интернет и прививать эту память другим порциям воды. Поскольку гомеопатические средства работают с той же эффективностью, что и плацебо, то есть не действуют вообще, нет никакой необходимости объяснять, как они «работают». Что подлежит объяснению, так это то, что столь многие люди принимают гомеопатические средства и удовлетворены результатами, хотя многие из них знают, что эффект равен эффекту плацебо или просто болезнь проходит сама по себе.

«Заблуждение post hoc ergo propter hoc» основывается на предложении, что если одно событие случается после другого, то первое является причиной второго. Это заблуждение является основой многих предрассудков и ошибочный верований.

Многочисленные события следуют одно за другим, не будучи при этом никак причинно связаны. Например: вы простудились, пьёте воду и через неделю простуда проходит, или у вас головные боли, вы становитесь на голову и через шесть часов головная боль проходит. У вас на лице прыщи, вы умащиваете их рекламируемым по телевизору средством и через три недели прыщи проходят.

Случается солнечное затмение, вы вытаскиваете свой барабан и бьёте в него «что было мочи» (Вероника Долина), солнечное затмение проходит. Когда солнечное затмение происходит вновь, вы бросаетесь за своим барабаном.

«Заблуждение post hoc ergo propter hoc» (лат. «после этого, значит вследствие этого») связано с «прагматическим заблуждением», которое вы можете диагностировать, когда вы слышите утверждения «Это правда, потому что это функционирует», при этом под «функционирует» подразумевается «я удовлетворён этим», «я чувствую себя лучше», «я нахожу это важным», «это объясняет некоторые вещи для меня».

Многие люди утверждают, что астрология «работает», хиропрактика «работает», акупунктура «работает», гомеопатия «работает», нумерология «работает» и т. д. При этом что такое «работает» обычно бывает неясно, смутно и двусмысленно.

«Прагматическое заблуждение» встречается особенно часто в альтернативной медицине и по большей части связано с «заблуждением post hoc ergo propter hoc». Например, у вас болит спина, вы покупаете магнитный пояс и через месяц боли проходят. Каким образом вы определяете, что это произошло под влиянием действия магнитного пояса? Потому что это «работает». «Энергетическая медицина», в частности, акупунктура, часто использует «работает» в смысле «больной удовлетворён», «пациенты подтверждают», подразумевая однако, что «энергия чи была разблокирована» или «произошла передача энергии».

Легко понять человека в терминальной стадии рака, который ищет спасения в альтернативной медицине и который после наступления ремиссии приписывает её действию альтернативных способов лечения. Тем не менее, если альтернативное лечение не было причиной ремиссии, другие больные будут подвергнуты ему, преисполненные ложными надеждами. Естественно что те, кто умрут, не будут рассказывать об эффективности лечения. Те же, кто выжил, могут утверждать, что процедуры были неэффективны просто потому, что пациента стали слишком поздно лечить. Единственным способом выяснить эффективность лечебных процедур является исследование в контролируемых условиях. Рассказы больных об успешности лечения могут быть трогательны, но часто ведут к фатальным последствиям.

«Иллюзия понимания»: вы выбираете только ту информацию, которая подтверждает вашу позицию и отбрасываете всё, что ей противоречит или ставит её под сомнение, при этом вы находите аргументы, которые выглядят убедительно, однако ведут к ошибкам. «Иллюзия понимания» особенно часть встречается в области экономических прогнозов.

Эксперты в экономике, специализирующиеся на прогнозах, как правило вооружены формулами и графиками, их деятельность выглядит очень наукоподобно. Некоторые из экспертов время от времени делают сбывающиеся прогнозы, основываясь на своих концепциях. При этом может возникнуть впечатление, что они действительно понимают принцип работы рынка. Реальность однако заключается в том, что любой экономический прогноз является лишь иллюзией, потому что экономика является очень сложной системой с большой долей иррациональности. Рынок не подчиняется логике.

Да, прогнозы некоторых экспертов по поводу роста или падения рынка иногда сбываются, но и сломанные часы показывают два раза в день точное время. Известны случаи, когда люди выигрывали в лотерее, основываясь на сочетании дней рождений своих внуков. Даже если прогнозы экспертов иногда сбываются, методы, применяемые ими, не являются надёжными для экономических предсказаний. Иногда и экстрасенсы делают точные предсказания (мы думаем, что было бы корректно отказаться от термина «экстрасенс» и применять его английский вариант — «psych» — «псих»), но означает ли это, что они имеют доступ к «высшим» источникам информации?

Подумайте, если рыночные аналитики действительно обладают способностью последовательно, на протяжении длительного временного периода правильно предсказывать поведение биржи, почему все они тогда не являются мультимиллиардерами? Или вы серьёзно предполагаете, что цель жизни этих людей сделать богатыми именно вас, тогда как сами они предпочитают прозябать в нищете?

Действительно, некоторые менеджеры фондов могут добиваться существенной прибыли на протяжении определённого периода времени, однако очень непродолжительного. Если взять более длительный период, скажем, пять лет, то их результаты вполне укладываются в вероятностные рамки. Не существует ни одного научнообоснованного свидетельства, что профессиональные менеджеры всеразличных фондов, или финансовые агентства могут собрать лучший портфель вложений, нежели полученный просто рандомизированной выборкой акций.

Филипп Тэтлок[17] проанализировал 82 000 предсказаний 280 профессиональных экспертов за период более чем 20 лет. Точность предсказаний экспертов была ниже, чем рассчитанная по простому алгоритму компьютером и примерно сходна с точностью предсказаний информированных непрофессионалов. Точность предсказаний экспертов была на уровне 30 %. Самые выдающиеся эксперты были наименее точными, очень самоуверенными и наиболее популярными.

Книга Тэтлока была опубликована в 2005 году и широко обсуждалась в Америке в прессе и по телевидению, однако с тех пор ничего не изменилось. Народ верит в экспертов, а эксперты верят в себя — в Америке, в России, во всём мире.

Рассмотрим теперь «апофению», спонтанно возникающую способность видеть осмысленную структуру или взаимосвязь случайных, несвязанных между собой событий. Исследования Петера Бруггера[18] из Цюрихского университета показывают, что высокий уровень допамина влияет на предрасположенность находить взаимосвязь, структуру и смысл там, где всего этого нет и что с этим также связана склонность верить в паранормальные явления. По Бруггеру креативность и апофения близко связаны и являются, возможно, двумя сторонами одной и той же медали. В этом случае одними из самых креативных людей на земле должны быть психоаналитики, использующие тест Роршаха и психотерапевты, видящие следы сексуального надругательства над ребёнком в любой эмоциональной проблеме. Бруггер отмечает, что один психоаналитик полагал, что он будто бы нашёл подтверждение теории зависти к пенису в том, что пациентки чаще крадут ручки после заполнения теста, чем пациенты.

В статистике апофения относится к ошибкам первого рода, проявляющаяся в тенденции видеть паттерны там, где их нет. Существует с очень большой достоверность вероятность, что многие необычные переживания и феномены суть апофения: духи, домовые, бумбарашки, нумерология, библейский код, многочисленные предсказания будущего (Нострадамус) и прочие паранормальные и сверхъестественные явления.

Апофения может быть связана с «законом чуда» Литтлвуда. Джон Литтлвуд[19] занимался исследованием закона больших цифр. Согласно его данным человек, который бодрствует по крайне мере 8 часов в день, воспринимает минимум одно явление в секунду. По этим расчётам с каждым из нас случается один миллион событий в течении 35 дней. Это означает, что если некое явление может случиться с вероятностью 1/1000000, то оно случается по крайней мере один раз в месяц. Многие из этих явлений мы оставляем без внимания, некоторые однако производят на нас большое впечатление и мы пытаемся их как-то объяснить, в том числе и с помощью апофении, которая включает в себя не только наше стремление найти паттерн в хаосе, но и убеждение, что чудеса случаются крайне редко и мы должны обращать на них особое внимание, чтобы понять их значение. С точки же зрения математики чудеса отнюдь не редкость. Чудо заключается не в том, что некоторое событие наступает чрезвычайно редко, а в том значении, которое мы этому событию придаём.

«Иллюзия справедливости» является выражением нашей веры в справедливость окружающего мира. «Естественное» чувство справедливости людей выражается в том, что мы воспринимает как должное, когда добро вознаграждается, а зло наказывается. Нам кажется несправедливым, когда с хорошими людьми случается плохое, а плохим людям везёт. Людям кажется неестественным, когда правильное поведение осуждается, а неправильное — восхваляется. Если я добр к тебе, ты должен быть добр ко мне.

В реальном мире, однако, всё обстоит не совсем так. Чтобы объяснить несправедливость мира, мы придумываем мифы. «Иллюзия справедливости» делает нас чрезвычайно восприимчивыми к историям о том, что люди получают то, что они заслуживают, как хорошее, так и плохое; о том, что можно добиться положительных результатов, если быть хорошим, и отрицательных, если ведёшь себя плохо. До некоторой степени это справедливо — мы можем более рационально питаться, бросить наконец курить и придерживаться некоторой меры при возлияниях. Однако абсолютно неверно, что мы можем избежать рака рационально питаясь и принимая витамины. Если кто-то заболевает раком лёгких после сорока лет курения по две пачки в день, то это не вызывает у нас удивления. Мы находим не только связь между курением и болезнью, мы считаем, что случившиеся вполне справедливо. «Он заслужил это». Однако когда некто, питавшийся исключительно рационально, кто никогда не курил и даже не пил, кто непрерывно занимался спортом и вёл предельно здоровый образ жизни заболевает раком лёгких, мы находим это чрезвычайно несправедливым.

Существует очень много людей, которые думают, что человек сам ответственен за то, что он заболевает раком. Что это ваша вина, что вас уволили. Несмотря на то, что вы долго и усердно работали в компании, приносили много жертв — вас уволили, лишив полагающейся премии — но это, конечно же, ваша вина. Всё, что случается, имеет свою причину и случайности нем места в жизни. Справедливость всегда побеждает. Мы можем не знать причин, почему некоторые заболевают раком или их увольняет, но на всё это была причина, потому что мир вокруг нас справедлив. Существует некто, кто за всем этим наблюдает и честно, справедливо распределяет поощрение и наказание.

Представление о том, что рак может возникнуть случайно, например, в результате попадания асбеста в лёгкие, не нравиться никому — это несправедливо. Вот рак печени в результате алкоголизма — так и должно быть.

Мы не хотим верить, что удачные карьеры большинство известных людей и удачная деятельность большинства корпораций является просто следствием удачи. Нет, мы верим, что нужно много и упорно трудиться, и тогда придёт справедливое вознаграждение. Мы хотим верить, что существуют рецепты, следование которым позволяет добиться успеха в жизни, нужно только всё строго соблюдать. Обременённые этой верой, мы покупаем бесчисленные руководства в духе «Как стать успешным предпринимателем», «Как стать счастливым за три дня», «Как успешно управлять собой и другими людьми», «Как заставить окружающих полюбить себя», «Сто способов стать великим».

Многочисленные бестселлеры в области бизнеса, менеджмента, развития личности основаны на соединении иллюзии понимания и иллюзии справедливости. Читающие из легко находят общее между собой и великими людьми, к большому финансовому удовлетворению тех, кто эти книги производит. Люди хотят верить, что они могут понять, как быть успешными и что если делать правильные вещи и соблюдать последовательность описанных шагов, то, как бы это не было трудно, успех придёт к ним. Люди верят, что кто-то способен сформулировать рецепт успеха, и что они получают этот рецепт по цене книги, и что никому, кроме них, не пришла в голову идея воспользоваться этим рецептом.

Никто не хочет верить, что успех имеет что-то общее с вероятностью и счастьем, что в этом мире не всякая тяжёлая работа подобающе вознаграждается, что большинство успешных людей не заслужили свой успех и что несчастье и удача распределяются случайным образом среди хороших и плохих людей.

«Иллюзия интроспекции». В 1990 году в университете Вирджинии Вилсон и Скулер (Wilson, T. D., & Schooler, J. W.,1991)[20] поставили следующий эксперимент со студентами: одна группа заходила в комнату, в которой на столах лежали многочисленные постеры и выбирала любые по своему желанию. Вторая группа также получала выбранные постеры в подарок, но каждый член группы должен был написать, почему он выбрал тот или иной постер. Через шесть месяцев исследователи опросили студентов, что они думают о своём выборе. Тем студентам, которые просто выбрали постеры и покинули помещение, постер продолжал нравиться и по прошествии времени, те же, кто должен был объяснять свой выбор, ненавидели постеры. Первая группа выбирали весёлые разноцветные постеры, вторая — постеры со значением.

Согласно Вилсону и Скулеру, если вы вынуждены объяснять своё решение рационально, эмоциональная компонента сильно снижается, вы начинаете обдумывать про и контра, чего бы вы никогда не делали, выбирая эмоционально. Если вы просите людей объяснить, почему им нравится то или иное, то они вынуждены переводить свои эмоции в понятия, в слова, что для большинства сложно, если вообще возможно. Пытаясь объяснить свой выбор, люди начинают думать, что это объяснение может нечто сказать о них как о личности, что ещё дальше уводит объяснение от реальности. В тесте с постерами большинству нравились весёлые цветные картинки, но они не могли рационально объяснить почему и на бумаге это выглядело несерьёзно. Зато о постерах со значением можно было много чего написать…

В другом эксперименте Вилсон показывал испытуемым две маленькие фотографии и предлагал выбрать наиболее привлекательного человека. После этого испытуемым показывали уже большую фотографию и просили объяснить, почему они сделали такой выбор. Как и следовало ожидать, объяснение давалось с большим трудом, однако самое интересное состояло в том, что испытуемым показывали фотографии совсем не тех людей, которых они выбрали ранее. Тем не менее этой подмены никто не заметил, все честно пытались рационализировать свой выбор.

Если вы верите, что вы способны понять свою собственную мотивацию, собственные эмоции, почему вам нравятся одни вещи и вызывают отвращение другие, то вы подвержены «иллюзии интроспекции». Вы можете верить, что вы знаете, кто вы такой и почему вы стали таким и что это знание позволяет вам прогнозировать, как вы будете действовать в дальнейшем. Эксперименты показывают совсем другое. Интроспекция в значительной части ведёт не к правде, а к самообману. Анализируя свои поступки и намерения, мы часто пытаемся их приукрасить, сделать приемлемыми для себя и окружающих.

«Ошибка слепого пятна» состоит в том, что мы склонны приписывать подверженность когнитивным ошибкам другим людям в гораздо большей степени, нежели себе самим. Пронина и Росс провели исследования на эту тему в Принстонском университете (Е. Pronin, L. Ross, L. 2002)[21]. Одной группе испытуемых, подверженных данной ошибке, специально рассказывали об эвристиках и когнитивных ошибках, о том, как они работают не будучи осознаваемы людьми. Тем не менее 63 % продолжали настаивать на том, что подобным ошибкам подвержены другие люди, но только не они сами. Например, 74 % менеджеров верят, что они существенно возвышаются над средним уровнем.

Оценивая себя, люди склонны основываться на информации, добытой с помощью интроспекции, в то время как оценивая других они применяют информацию, основанную на поведении. Как следствие люди полагают, что их представления являются истинными и связанная с ними информация точная, а те, кто с ними не соглашаются, подвержены ошибкам и их информация неточна.

Самое интересное, что если вы даже приучите себя критично думать и будете избегать «ошибки слепого пятна», это никак не повлияет на ваши подверженность другим эвристикам и когнитивным ошибкам.

«Эффект Даннинга-Крюгера» состоит в переоценке малокомпетентными людьми собственных способностей и умений и в недооценке ими способностей и умений компетентных людей. Представьте, что вы завтракаете, в программе яйца, сваренные вкрутую, вы смотрите на часы и видите, что у вас ещё 10 минут перед уходом на работу. В виду необходимости чем-то занять время, вы начинаете подбрасывать яйцо и ловить его столовой ложкой (занятие не слишком интеллектуальное, но требующее некоторой координации мышечной активности). У вас это получается! Вы выясняете, что можете 10 раз подряд подбросить яйцо и поймать его, ни разу не уронив. Это вас впечатляет, вы не подозревали у себя подобных способностей и вы начинаете тренироваться. Через месяц вам удаётся пятьдесят раз подряд не уронить яйца. Вы демонстрируете свои умения друзьям и они восхищаются вами. Ваш номер становится непременным атрибутом всех посиделок. Однажды в интернете вы с удивлением обнаруживаете, что подбрасывание и ловля яйца является видом спорта и у вас в городе проводятся городские соревнования. Ваши друзья советуют вам принять в них участие. Вы подаёте заявку и проигрываете в первый же день. Вы думали, что вы лучший из лучших, но на самом деле вы лишь любитель. Это и есть эффект Даннинга-Крюгера и это одна из основных особенностей человеческой натуры.

Именно благодаря эффекту Даннинга-Крюгера существуют передачи вроде «America’s Got Talent» или «Минута славы». Как сказал Бертран Рассел: «В современном мире глупые чувствуют себя уверенно, тогда как умные полны сомнений».

Как вы считаете, почему настоящие специалисты в климатологии или биологии крайне редко вступают в дискуссии в интернете или по телевидению по поводу потепления климата или эволюции? Чем меньше вы знаете, тем легче вам дискутировать. Перефразируя Дэвида Даннинга, мы можем сказать, что профан не ведает, что он профан. Способность найти верное решение как раз в том и состоит, чтобы определить, что именно данное решение верное.

Крюгер и Даннинг тестировали студентов Корнуэльского университета на наличие логики и юмора. Затем их просили сделать прогноз, какую оценку по результатам тестов они должны получить. Некоторые могли достаточно точно оценить свой уровень, большинство сильно переоценивало себя (Kruger, J., Dunning D. 1999)[22]. Более поздние исследования Бёрсона, Ларрака и Клэймана показали, что картина несколько сложнее — в лёгких заданиях лучше оценивали свои способности те, кто их успешно выполнял, а в сложных — те, кто их не мог выполнить (Burson, K. A., Larrick, R. P., Klayman J. 2006)[23].

Когда кто-то начинает что-то изучать и пытается пройти путь от новичка к любителю и затем к эксперту, разницу между этими уровнями не так легко определить. Чем больше вы учите, тем больше вы понимаете, насколько мало вы ещё знаете. Первую ступень от новичка до любителя все проходят довольно быстро и именно здесь нас подстерегает эффект Даннинга-Крюгера. Мы думаем, что мы ещё немножко попрактикуемся и станем мастерами. Увы, это не так. Особенно это заметно при изучении английского языка. Благодаря особенностям грамматики любой изучающий английский через пару месяцев учения может провести небольшую беседу по-английски, чему завидуют изучающие немецкий или французский языки. Через два года настойчивого изучения языка человек уже может читать, свободно говорить и понимать других. Он начинает верить, что он знает английский. Если он будет продолжать настойчиво учить язык и дальше, то через десять лет он придёт к пониманию бесконечности этого языка и скудности своих собственных знаний.

Начало ещё одной психологической странности людей было положено в 1877 году компанией Quaker Oats, чьи кунжутные мешки с продуктами питания были помечены лого. Компания никогда не имела никакого отношения к квакерам, но пыталась связать представления о надёжности и добропорядочности квакеров со своими продуктами, что ей и удалось. Это была первая попытка создать «преданность бренду» — странную эмоциональную привязанность людей к определённой компании, превращающая их в защитников, адвокатов этой корпорации, которой абсолютно нет никакого дела до этих людей.

Преданность бренду позволяет некоторым людям почувствовать себя особенными, исключительными личностями не совершая никаких умственных усилий — не нужно долго учиться, изнурительно тренироваться или вообще как-нибудь напрягаться. Вам требуется только покупать продукты определённой фирмы. Совсем замечательно, если этот продукт к тому же не является жизненно необходимым. К тому же он должен быть непременно дорогим. Регулярно покупающий подобные продукты становится фанатиком бренда. Психологическая выгода — положительный образ «я».

Замечательным примером является фирма «Apple». В своей рекламе она вообще ничего не говорит о том, насколько хороши её компьютеры или телефоны. Она показывает, какие удивительно тонкие, умные, передовые, замечательные люди покупают их продукцию. Являются ли компьютеры «Apple» быстрее или надёжнее компьютеров, использующих «Windows»? Собственно говоря, нет. Удобнее ли пользоваться «OS X» нежели «Linux» или «Unix», красивее, в конце концов, она? Также нет. Точно только то, что «Apple» существенно дороже. Лучше ли «iPhone» телефонов, использующих «Android»? Нет, но существенно дороже. И это самое важное. Если вы можете себе позволить продукты этой фирмы, вы являетесь совершенно особенным, выдающимся человеком. Вы владелец этой марки (или марка владеет вами). Как таковой вы будете с пеной у рта защищать преимущества выбранного вами компьютера, телефона, телевизора, марки сигарет и т. п.

Преданность бренду чрезвычайно эмоциональна. Как мы делаем в конечном итоге выбор? Способны ли мы на самом деле оценить и сравнить все характеристики продукта, особенно технически сложного? По большей части мы этого не делаем, но принимаем эмоциональное решение. Постпокупочные сомнения в правильности выбора усиливают эмоциональную напряжённость и мы начинаем защищать принятое решение, мы убеждаем самих себя, что оно было правильно. Потом мы начинаем убеждать других. Люди с дефицитами в эмоциональной сфере испытывают значительные затруднения при необходимости выбора одной марки продукта из многих. Они могут часами сравнивать их характеристики. Это происходит потому, что они не могут создать эмоциональное отношение к покупаемому предмету.

Австралийские жуки Златки (лат. Buprestidae) пытаются вступить в половые отношения с пивными бутылками. Это большие насекомые с продолговатым телом, светлокоричневого цвета. В генетически предписанных сексуальных предпочтениях этих жуков прописано, что самки должны быть большими, коричневыми и их панцирь должен блестеть. Пивные бутылки (так называемые stubbies — пузатые кургузые бутылки), с которыми они пытаются копулировать, больше, коричневее и блестят интенсивнее, чем любая самка златки. На любом австралийском мусорнике можно наблюдать «любовные страдания» жуков, не пропускающих ни одной бутылки. Эти бутылки являются для златок тем, что в эволюционной психологии называется «суперстимулы» — то, что похоже на реальность, но ещё лучше, чем реальность. Самки златок не имеют никаких шансов по сравнению с бутылками.

Подобное поведение встречается довольно часто в животном мире. Всё, что связано с выживанием животного, может стать суперстимулом, если его в достаточной степени увеличить. Например, некоторые сорта орхидей пахнут как пчеломатки в сезон оплодотворения. Этим они привлекают трутней, которые, сбитые с толку значительно более сильным запахом, переносят пыльцу этих орхидей, вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями.

Человек в этом отношении ничем не отличается от других животных. Всё, что имеет для вашей жизни существенное значение, но представленное в более совершенном виде, чем вы когда-нибудь могли себе вообразить, может приобрести для вас статус суперстимула. Особенно ярко это проявляется в сексуальном поведении людей. Как известно, один из полов является носителем яйцеклеток, другой же — сперматозоидов. Суперстимулом может стать всё, что увеличивает плодовитость и здоровье носителя яйцеклеток, или статус и ресурсы владельца сперматозоидов. Дэвид Басс [24] изучал сексуальные предпочтения людей и выяснил, что для мужчин существенным критерием является соотношение между размером бёдер и талии женщины. Наиболее привлекательными являются женщины, у которых талия составляет примерно 70 % величины бёдер. Коэффициент 0,67–0,8 коррелируют со здоровьем и плодовитостью. Возможно, мужчины чувствуют это подсознательно. Но и здесь не всё так просто. Исследования Девендры Синг[25], которая просила мужчин нарисовать женщину своей мечты, показали, что мужчины рисуют мечту с коэффициентом 0,5! Женщина с таким соотношением талии и бёдер просто не смогла бы родить! Подсознание явно подводит… И здесь на помощь приходит промышленность. В последние годы производство и продажа пластиковых «женщин» (RealDoll) испытывает бум. Кроме желанного соотношения талии и бёдер RealDoll обладают всеми другими мужскими суперстимулами: абсолютной симметрией, огромным бюстом, блестящими волосами и полными губами. Ни одна живая женщина не может конкурировать с RealDoll.

С женщинами дело обстоит несколько сложнее. Для них, согласно Бассу, суперстимулами являются экономические возможности, социальный статус, честолюбие, стабильность, ум, обязательность и на последнем месте — рост. Поэтому не стоит удивляться, когда юная красавица выходит замуж за пожилого миллионера — возможно, сморчок внешне не так и привлекателен, но экономические возможности…

Суперстимулом может быть не только секс. Например, трудно удержаться от покупки со скидкой в 70 %, даже если предмет вам не так уж и нужен. Трудно не выбрать партию, обещающую рай на земле через 100 дней. Трудно отказаться от работы с повышенной зарплатой, хотя вы знаете, что условия труда будут кошмарными…

Австралийские златки не могут пропустить не одну пивную бутылку, их поведение генетически обусловлено. Мы — можем.

Предположим, что вам стало плохо и вы упали (не дай бог!) на улице. Как вы думаете, в каком случае ваш шанс на помощь посторонних людей будет больше — когда на улице только один прохожий или в час пик?

В 1968 году Элинор Брэдли упала и сломала ногу в переполненном людьми магазине. Она пролежала 40 минут. Люди обходили её или переступали через неё, пока кто-то не остановился посмотреть, в чём дело. В 2000 году группа молодых людей атаковала 60 женщин на параде Центрального парка в Нью-Йорке. Тысячи людей наблюдали происходящее, но никто не позвонил в полицию[26]. Произошедшее можно отнести к «эффекту очевидца» — каждый думает, что кто-то другой сделает что-нибудь, все надеются на другого и никто ничего не делает.

В 1970 Бибб Латейн и Джон Дэрли[27] начали интересный эксперимент. В первой серии опытов они просто роняли ручку или монету, находясь либо в группе испытуемых, либо наедине с кем-либо из них. В группе им вызвались помочи 20 % участников, среди одиночек это количество было в два раза больше. Экспериментаторы решили сделать ситуацию более напряжённой. В следующей серии опытов испытуемые заполняли опросник либо по одиночке, либо в группе из двух человек. В это время из вентиляционного отверстия вдруг начинал валить дым. Одиночки поднимали тревогу уже через пять секунд, группа делала это только через двадцать секунд. Одиночки сначала исследовали источник дыма и затем бежали к экспериментатору сообщить о пожаре. Члены группы сидели и бросали взгляды на другого до тех пор, пока они уже не могли видеть опросник из-за клубов дыма. В третьей серии вместо дыма женщина, помощница экспериментаторов, кричала из другой комнаты, что она повредила ногу. И снова 70 % одиночек бросались на помощь, в группе же только 40 %. Если мы становимся свидетелями несчастного случая и никого нет поблизости, вся ответственность лежит на нас. Если мы находимся в толпе, мы с лёгкостью перекладываем ответственность на другого.

Особенно замечателен эксперимент «Добрый самаритянин». В 1976 году Дэрли и Бэтсон[28] провели исследования в теологической семинарии Принстонского университета. Семинаристам было предложено подготовить проповедь по притче о Добром самаритянине, особенно выделяя необходимость помощи страждущим. После заполнения соответствующих опросников семинаристы должны были отнести их в расположенное рядом здание. Одним группам было сообщено, что опросники необходимо доставить как можно быстрее, другие группы имели для этого достаточно времени. По пути в это другое здание все семинаристы натыкались на актёра, который лежал на дорожке и стонал, явно нуждаясь в помощи. Из семинаристов (с освежёнными знаниями о Добром самаритянине), не испытывавших давления времени, целые 60 % останавливались и пытались оказать помощь пострадавшему. Среди спешивших таковых было только 10 %. Некоторые представители этой группы просто перешагивали через лежащего. (Эти добрые пастыри…).

Обратимся теперь к любимой теме Канемана и Тверски, являющейся наиболее сложной для понимания и играющей существенную роль в понимании работы АКС и АС — «регрессии к среднему». Канеман описывает случай из своей практики обучения авиаинструкторов эффективным приёмам тренинга. Он пытался довести до инструкторов мысль, что вознаграждение в обучении эффективнее наказания. После окончания вдохновенного доклада Канемана один из наиболее опытных инструкторов поднял руку и сообщил, что поощрение может быть работает на животных, но для пилотов оно непригодно. Он рассказал, что когда он хвалил кадетов за удачно проведённый маневр, в следующий раз они выполняли его существенно хуже. Когда же он бранил пилотов за ошибки, они улучшали свои результаты.

Инструктор был прав и одновременно он был абсолютно неправ. Его наблюдения были совершенно корректны: после поощрения результаты ухудшались, а после наказания они становились лучше. Но его вывод об эффективности поощрения и наказания был полностью неправилен. То, что он наблюдал, являлось проявлением «регрессии к среднему» вследствие обычной флуктуации качества выполнения действий пилотами. Само собой разумеется, что инструктор хвалил только те действия пилотов, которые выходили за рамки среднего уровня. Однако, скорее всего, пилот был в данном случае просто удачлив и в следующий раз выполнял упражнение на своём обычном уровне. Точно также разносу подвергались только кадеты, выполнившие упражнение особенно плохо, но в следующий раз они выполняли упражнение на своём обычном уровне независимо от наказания. Инструктор же видел причинную связь между поощрением и наказанием случайных флуктуаций уровня успешности выполнения действий пилотами.

Разъяснение Канемана было встречено без особого энтузиазма, особенно та часть, которая касалась статистики и теории вероятности. Тогда с инструкторами был проведён следующий эксперимент: Канеман отметил мелом на полу в классе цель, преложил всем инструкторам последовательно повернуться спиной к цели и два раза подряд бросить монету, пытаясь попасть в цель. Все результаты были записаны и проранжированы. Из записай стало видно, что большая часть (но не все) инструкторов, удачно бросивших монету в первой попытке, не смогли сделать этого повторно, и наоборот, неудачники в первой попытке (но не все), смогли улучшить свой результат во второй попытке. Канеман разъяснил инструкторам, что результаты, которые они видят на доске, соответствуют результатам кадетов — хорошие результаты могут ухудшиться и плохие улучшиться, но не вследствие похвалы или ругани, а как естественное проявление статистической флуктуации результатов. Что из этого следует? По большей части инструкторы хвалили и наказывали кадетов ни за что, их педагогическая деятельность только ухудшала обучение пилотов. Следует признать, что авиаинструкторы здесь не одиноки, мы все ведём себя очень часто подобным образом.

Феномен регрессии чужд и враждебен человеческому уму. Настолько чужд, что потребовалось двести лет после теории гравитации и дифференциального исчисления, чтобы опознать и осознать его, что удалось Фрэнсису Гальтону в 1886 году. Гальтон был поражён распространённостью регрессии. Действительно, мы встречаем регрессию повсюду, только мы не умеем распознавать её. Заслугой Гальтона явилось то, что он показал, что если корреляция между двумя измерениями незначительна, то имеет место регрессия. Ему потребовалось несколько лет, чтобы понять, что корреляция и регрессия являются не двумя различными концепциями, а различными перспективами одной и той же концепции: слабая корреляция ведёт к регрессии к среднему.

Для прояснения обратимся к примеру Канемана (Kahneman, 2011, p. 178): «Женщины с высоким интеллектом стремятся выйти замуж за мужчин со значительно более низким уровнем интеллекта».

Эта тема подходит для обсуждения в компании и если вы её предложите, то ваши знакомые и друзья незамедлительно найдут подходящие объяснения. Даже люди, имеющие определённые знания в области статистики, будут пытаться найти причинные объяснения, например: высокоинтеллектуальные женщины стремятся избежать конкуренции со стороны равноинтеллектуальных мужчин; высокоинтеллектуальные женщины вынуждены брать в мужья малоинтеллектуальных мужчин, так как высокоинтеллектуальные мужчины не хотят конкурировать с равноинтеллектуальными женщинами и т. п.

Теперь представим, что для обсуждения представлена следующая тема: «Корреляция между уровнем интеллекта супругов является незначительной». Это высказывание является абсолютно точным и абсолютно неинтересным. Действительно, кто предполагал, что корреляция должна быть высокой? Здесь нечего объяснять. Однако высказывания, которое вы нашли интересным и второе, тривиальное, алгебраически абсолютно эквивалентны. Если корреляция между уровнем интеллекта супругов является незначительной (мужчины и женщины, в среднем, не отличаются по интеллекту), тогда математически неизбежно следует, что высокоинтеллектуальные женщины будут иметь супругами малоинтеллектуальных мужчин (и наоборот). Регрессия к среднему не может быть более интересна или иметь больше объяснений, нежели слабая корреляция.

Почему нам так сложно понять регрессию к среднему? Наш ум предельно ориентирован на поиск причинных зависимостей и не обращает никакого внимания на «всего лишь статистику». Если наше внимание привлечено к какой-то ситуации, то ассоциативная память будет подчинена задаче поиска причин для этого, точнее, наша память будет автоматически искать сходные ситуации и вызвавшие их причины из всего имеющегося набора. Причинные объяснения будут найдены, даже если будет обнаружена регрессия, но эти объяснения будут заведомо ложными, потому-что регрессия к среднему имеет объяснение, но оно никоим образом не связано с причиной и следствием. Представьте себе, вы слушаете комментарии финансового эксперта по телевизору и он говорит, что Доу Джонс сегодня упал вследствие отсутствия спроса на новые дома в Америке — есть причина и следствие, всё ясно и понятно. Теперь представьте себе что тот же комментатор говорит, что Доу Джонс сегодня упал просто вследствие того, что вчера он поднимался.

Наши трудности с пониманием регрессии к среднему связаны одновременно и с автономным комплексом систем и с аналитической системой. Без специальной инструкции, а в некоторых случаях и после такой инструкции, связь между корреляцией и регрессией остаётся туманной. Для аналитической системы является сложным понять и обучиться этому. Часто это является следствием постоянно исходящего от АКС запроса на причинно-следственную интерпретацию, что, впрочем, является функцией автономного комплекса систем.

Вы нашли в газете заголовок: «Состояние депрессивных детей, три месяца подряд пивших энергетический напиток, существенно улучшилось». Вы можете подумать, что это рекламный трюк, но это правда. Если вы будете три месяца подряд поить группу депрессивных детей энергетическим напитком, клинические испытания покажут, что их состояние значительно улучшилось. Интересно заметить, что если вы можете организовать ещё две группы депрессивных детей и вторая группа будет каждый день в течении трёх месяцев по полчаса стоять на голове, а третья группа будет по часу в день играть с котом, то клинические испытания также покажут, что состояние детей в группе два и в группе три также значительно улучшилось.

Многие читатели, прочитав подобные заголовки, тут же решат, что состояние депрессивных детей улучшилось вследствие принятия энергетического напитка, или стояния на голове, или терзания кота — на этот вывод будет совершенно неправилен. Депрессивные дети являются экстремальной группой, которые особенно склонны к регрессии к среднему через некоторое время. Корреляция между уровнем депрессии и любым способом лечения незначительна, следовательно, имеет место регрессия к среднему: депрессивным детям со временем станет лучше, даже если они не пьют энергетический напиток или не мучают кота. Для того, чтобы выяснить действие напитка, кота или любой другой терапии, вам требуется контрольная группа детей, которая этих средств не получала. Контрольная группа должна показать действие только изолированной регрессии, тогда как весь эксперимент направлен на изучение действия терапии, которое должно быть больше, чем это можно было бы объяснить регрессией. Здесь следует однако указать, что не только непрофессионалы, но и именитые исследователи часто пытались и пытаются дать причинно-следственное объяснение событиям при наличии слабой корреляции, упуская из вида регрессию к среднему…

Канеман (Kahneman, 2011, p. 180) в качестве ошибки интуитивного прогноза приводит пример Макса Бэйзермэна:

Зная о существовании регрессии к среднему, вы можете предложить, что очевидное решение — увеличить объём продаж каждого филиала на 10 % — будет неправильным. Если вы хотите, чтобы ваше решение было регрессивным, вы увеличите продажи филиалов с малым объёмом и уменьшите для филиалов с большим. Но для большинства экономистов это решение будет совсем неочевидным…

Мы непрерывно сталкиваемся в нашей жизни с прогнозами: мы делаем их сами либо получаем от других людей. Метеорологи делают прогноз погоды, экономисты — прогноз инфляции, финансовые аналитики — прогноз движения рынка, издатели и продюсеры прогнозируют аудиторию, конструкторы — прогноз окончания работы над проектом, строители оценивают количество бетона, необходимое для строительства объекта. Дома мы прогнозируем реакцию жены на наш поздний приход с «работы» или предложение новой работы в Магадане.

Некоторые прогнозы, например, инженеров, основываются на специальных таблицах, сложных расчётах и анализе сходных конструкций. Другие требуют включения интуиции и автономного комплекса систем, при этом возможны два случая. В первом интуиция основывается на опыте, полученном в результате деятельности в повторяющихся ситуациях. Оценка шахматной позиции выдающимися шахматистами, или пожарниками в случае пожара, или хирургами при проведении операций основываются на этом типе интуиции, на приобретённых тяжёлым длительным трудом навыках. Решения при этом мгновенно приходят на ум, как только распознаются ключевые характеристики ситуации.

Во втором случае интуиция, во многом субъективно для нас неотличимо от первого случая, связана с эвристиками, которые часто подменяют сложные вопросы, требующие решения, более лёгкими, ответы на которые имеются у АКС. Естественно, многие решения, принимаемые особенно в профессиональной области, являются комбинацией анализа и интуиции.

Обратимся к следующему примеру Канемана (Kahneman, 2011, p. 182):

«Джули является в настоящий момент старшекурсницей университета. Когда ей было четыре года, она могла уже бегло читать. Как вы думаете, какова её средняя оценка успеваемости (GPA — Grade Point Average)?».

Люди, знакомые с американской системой образования, быстро придут к значению, близкому к 3,8 (те, кто незнаком с этой системой, поверьте Канеману на слово). Как получилось это значение? Были вовлечены различные операции АКС.

• Была найдена причинно-следственная связь между способностью Джули к чтению в раннем возрасте и прогнозом её GPA. Чтение в раннем возрасте и высокая GPA могут являться показателями академического таланта. Ассоциативная система вероятно отвергла бы информацию о способности Джули ловко пользоваться спиннингом или то, что она была чемпионкой школы по тяжёлой атлетике. Мы способны выявить нерелевантную или ложную информацию, но тонкая дифференцировка для АКС недоступна. В результате интуитивный прогноз почти полностью нечувствителен к качеству информации, на которой он основывается. Если причинно-следственная связь найдена, в данном случае способность к раннему чтению, то применяется БИНТ: наша ассоциативная память быстро и автоматически конструирует наилучшую историю из имеющейся в наличии информации.

•Следующим шагом будет проверка релевантности информации. Насколько необычным является ребёнок, бегло читающий в четыре года? Сколько процентов детей этого возраста могут читать? Группа, с которой будет сравнена Джули (референтная группа), не определена, но в нормальной жизни так обычно и происходит — если вам кто-то говорит, что выпускник вуза «очень одарён», вы вряд ли спросите: «Когда вы говорите „очень одарён“, какую референтную группу вы имеете в виду?»

•Далее вовлекаются в игру субституция и степень совпадения. Ответ на вопрос о значении GPA будет подменён ответом на вопрос, насколько одарён ребёнок, научившийся рано читать. Джули будет приписан небольшой процент имеющих высокие значения GPA, соответствующий проценту детей, умеющих читать в четыре года.

•Наконец, вследствие того, что вопрос требует численного значения GPA, будет произведена ещё одна операция, в которой интенсивность чувств, возникающих при оценке академических достижений Джули, будет переведена в численное значение, соответствующее её таланту.

По сути дела, люди дают один и тот же ответ на два совершенно разных вопроса:

— Сколько процентов детей умеют, как и Джули, читать в четырёхлетнем возрасте? — Сколько процентов студентов имеют такой же высокий GPA, как и Джули?

Как вы теперь можете себе представить, мы явно имеем дело здесь с автономным комплексом систем.

С целью коррекции интуитивного прогноза Канеман (Kahneman, 2011, p.186) предлагает использовать следующую формулу:

возраст начала чтения=общие факторы+специфические факторы для возраста начала чтения=100 % GPA=общие факторы+специфические факторы для GPA=100 %

Общие факторы включают генетически обусловленные способности, уровень поддержки семьёй стремления получения образования и всё прочее, что способствует людям, начавшим рано читать, успешно учиться в вузе. Естественно, многие факторы могут иметь определяющее значение. Родители Джули могли быть одержимы идеей сделать своего ребёнка вундеркиндом и сделали всё, чтобы заставить её научиться рано читать. Джули могла несчастливо влюбиться в вузе и забросить занятия или получить травму головы во время занятиями спортом, что могло повлиять на её умственные способности и т. п.

Корреляция между возрастом начала чтения и GPA равна пропорции общих факторов среди прочих факторов. Какова эта пропорция? По мнению Канемана, она в лучшем случае лежит вокруг 30 %. Теперь попробуем сделать наш прогноз менее подверженным ошибкам.

1. Начнём с оценки средней GPA.

2. Определим GPA, которая соответствует нашим представлениям согласно имеющейся информации.

З. Оценим корреляцию между нашими представлениями и GPA.

4. Если корреляция равна 0,3, скорригируем наши первоначальные 30 %.

Шаг 1 даёт нам базовое значение, априорную вероятность, которую мы могли бы прогнозировать, если бы мы не располагали никакой другой информацией о Джули кроме факта её принадлежности к студентам вуза. При отсутствии информации мы должны прогнозировать среднее значение. Шаг 2 является нашим интуитивным прогнозом, сделанным на основе полученных данных. Шаг 3 позволяет нам сдвинуться от базового значения в направление нашего интуитивного прогноза в зависимости от оценки корреляции. В шаге 4 мы завершаем работу над нашим прогнозом, сделанным нами интуитивно, но теперь существенно сглаженным.

Таков общий подход к прогнозам. Он основывается на нашей интуиции, но является сглаженным, регрессирующим к среднему. Когда у нас есть серьёзные основания верить в точность нашего интуитивного предсказания — сильная корреляция между имеющимися данными и прогнозом, сдвиг с сторону среднего будет незначителен.

Интуитивные прогнозы должны быть коррегированы, поскольку они нерегрессивны и потому подвержены ошибкам. Если вы используете детские достижения для предсказания успешности обучения в вузе без регрессии к среднему, вы будете часто разочарованы академическими результатами вундеркиндов и поражены успехами тех, кто начал читать в более позднем возрасте. Скорректированный интуитивный прогноз снимает эту ошибку. Естественно, ваши прогнозы и далее будут неточными, но уровень ошибки будет существенно меньше.

Экстремальные прогнозы и готовность прогнозировать редкие события, основываясь на недостаточной информации являются проявлением АКС. Для ассоциативных механизмов естественно совпадение экстремального прогноза с экстремальностью воспринимаемого явления, на котором этот прогноз основывается, так работает субституция. Типичным для АКС является и продуцирование слишком достоверного суждения, поскольку достоверность определяется качество той истории, той рационализации, которую вы сделаете, основываясь на минимуме имеющейся в распоряжении информации. Вы должны сознавать, что ваша интуиция будет всегда стремиться поставлять вам чересчур экстремальные прогнозы, делая вас при этом игрушкой судьбы.

Регрессия является также проблемой и для аналитической системы. Идея регрессии чужда для АС, эту идею трудно донести до людей и ещё труднее её понять (самому Гальтону понадобилось для этого достаточно много времени). Как не стараются преподаватели статистики, большинство студентов заканчивают вуз лишь с туманным представлением о регрессии. Аналитическая система требует специальной тренировки в этом случае. Мы не научаемся из нашего опыта распознавать регрессию. Но даже если регрессия бывает распознана, она обычно объясняется, основываясь на причинно-следственных связях, что ведёт к ошибке.

Естественно, мы рассмотрели в вами не все эвристики. Их достаточно много уже описано и исследователи усердно открывают новые. Важно, чтобы вы получили представление, как работает автономный комплекс систем и как он взаимодействует с аналитической системой. Мы вернёмся к этому вопросу в следующей главе.

Здесь нам хочется ввести ещё два понятия, необходимых для понимания функционирования человеческого мозга: когнитивный интеллект и социальный интеллект.

С когнитивным интеллектом мы имеет дело, когда решаем математические задачи, выбираем новые обои для квартиры, заказываем кредитную катру в банке или решаем, куда нам лучше пересадить ученика Разбойникова, который тиранит своего соседа Мямликова. С когнитивным интеллектом мы сталкиваемся каждый день и иногда даже заботимся о его развитии, например, решая кроссворды. Мы также можем в какой-то мере измерить когнитивный интеллект, в частности, с помощью тестов IQ. Школа, вузы, общественность и даже правительство в общем заинтересованы в развитии когнитивного интеллекта граждан.

Социальный интеллект, как и когнитивный, не оставляет нас своим вниманием ни на минуту, но внимания мы обращаем на него существенно меньше. Тем не менее, с его проявлениями мы сталкиваемся каждый день:

— Вы входите в комнату, полную незнакомых вам людей и тут же точно знаете, кто из них вам нравится и кто вам сразу противен.

— Вы встречаете (случайно) человека противоположного пола и тут же вас озаряет, что это ваша половина навеки.

— Вам нужно чего-то добиться от нового сотрудника и вы затеваете для этого многоходовую интригу.

Мы живём с вами в человеческом обществе и пользуемся социальным интеллектом непрерывно. Тем более интересно, что общество отнюдь не стремится его развивать — ни в школе, ни в вузе, нигде. Что касается социального интеллекта, то тут мы все с вами самоучки. Можно предположить, что по уровню социального интеллекта мы с вами находимся ну если не на уровне неандертальцев, то, по крайней мере, на уровне кроманьонцев.

Вы, наверное, заметили, что проблему «рассаживания» учеников мы поместили в область задач когнитивного интеллекта. Это действительно так. Многие задачи, относящиеся к социальному интеллекту, мы пытаемся решать с помощью интеллекта когнитивного.

На западе, особенно в Европе, в последнее десятилетие популярны книги, призванные помочь работнику эффективнее устроиться на работу. При этом особое внимание обращается на так называемые «софт скилз» — сюда входят коммуникабельность, дружелюбие, командный дух, способность лидировать и т. п. Авторы подобных книг призывают развивать свои «софт скилз». Правда, при этом никто не указывает, как это делать.

В идеальном случае когнитивный и социальный интеллект должны быть в равной мере развиты у человека. К сожалению, такое встречается чрезвычайно редко. По большей части превалирует либо когнитивный, либо социальный интеллект. Особенно ярко это проявляется, когда один из видов интеллекта сильно развит. В этом случае второй вид явно отстаёт в своём развитии. Вы наверняка прочли в своей жизни хотя бы одну биографию кого-либо из великих учёных или писателей и вам при этом несомненно бросилось в глаза то, насколько неприспособленными к нормальной жизни они были, насколько несносны в общежитии, как они тиранили своих супругов, друзей и сотрудников и как легко они попадались на удочку любого мошенника, взявшего на себя труд «рационализировать» их финансы. Вспомните Эйнштейна, Достоевского, Ницше, Бальзака, Дюма — список бесконечен. Однако, оставим великих в покое. Вы наверняка припомните среди своих знакомых людей, которые являются прекрасными сотрудниками, яркими инженерами, врачами, экономистами, преподавателями — список бесконечен. Не поражало ли вас, что эти люди, так блестяще справляющиеся со своими трудовыми обязанностями, способные принять нетривиальные решения в сложных рабочих ситуациях и не боящиеся при этом взять ответственность на себя, так блеклы, так безнадёжны, так ничтожны в социально значимых ситуациях? Почему прекрасный инженер, обладатель бесчисленных патентов, позволяет дома «вытирать об себя ноги»? Почему выдающийся учёный находится на самой нижней административной ступеньке, а его менее даровитые коллеги уже стали академиками?

Как показывает история, развитый когнитивный интеллект очень редко сопровождается развитым социальным интеллектом. Иногда просто поразительно наблюдать, как когнитивно одарённые люди не способны применить свои способности к анализу ситуации и принятию адекватного решения в случаях, когда речь идёт не о расчёте устойчивости моста или программировании нового графического интерфейса программы, а об отношениях с супругом, сотрудниками, руководством. Здесь имеет место полная неспособность переноса эффективных способов мышления из когнитивной в социальную сферу. Впрочем, может быть, это и невозможно. Можно себе представить, что различными видами интеллекта «заведуют» совершенно разные области мозга. Однако это предположение пока гипотетично.

Аналогичную картину мы наблюдаем в области социального интеллекта. Вам наверняка известны люди, одарённые в этой области. Они могут, например, легко устанавливать контакты с другими людьми или отлично умеют манипулировать ими. Здесь наблюдается удивительная картина: чем лучше у человек развит социальный интеллект, тем более у него поражена моральная сфера. Гении социального интеллекта — социопаты (в педологии существовал прекрасный термин — моралепатия — ныне, к сожалению, забытый, который гораздо лучше описывал это нарушение поведения). Никто лучше социопатов (моралепатов) не умеет влиять на других людей, точно зная при этом все моральные нормы, но никогда их не придерживаясь и не обладая не малейшей способностью сопереживать ближнему (эмпатией).

Люди, обладающие развитым социальным интеллектом, успешно становятся руководителями различных рангов или политиками. Наиболее одарённые их них окружают себя советниками с выдающимися результатами в когнитивной сфере и могут годами выступать в роли великого вождя и корифея всех наук.

Однако, выбирая своего депутата или другого политического представителя народа, необходимо осознавать, какие задачи он лучше всего способен решать.

Например, можно быть на сто процентов уверенным, что наиболее успешен такой человек будет в деле элиминирования всех своих политических противников, как внутри своей партии, так и вне её. Что касается разумности (с точки зрения блага народа, естественно) принимаемых политических решений и законов, то здесь вы можете слегка сомневаться. Социально одарённые люди также стремятся стать предпринимателями, служителями различных культов или психами (экстрасенсами).

Чаще встречаются менее одарённые носители социального интеллекта, тогда вы сталкиваетесь с ситуацией «Я начальник — ты дурак». Вместе с тем, оказавшись в роли подчинённого у такого руководителя, вы должны ясно осознавать, что, несмотря на явный дефицит в области когнитивного интеллекта, ваш социально талантливый начальник прекрасно играет во все берновские геймы и практически никогда при этом не проигрывает, в то время как у вас наблюдается дефицит в области социального интеллекта…

Что происходит, когда человек одарён и в когнитивной, и в социальной области? Для нас с вами — ничего хорошего. Тогда появляются Чингизхан, Александр Великий, Наполеон. Единственное, на что можно надеяться в этом случае — подобное случается достаточно редко, хотя и не так редко, как хотелось бы.

Социальный и когнитивный интеллект сосредотачивают наше внимание на «области» применения нашего интеллекта, в то время как автономный комплекс систем и аналитическая система связаны с механизмом работы интеллекта. Естественно, мы не должны забывать, что речь идёт об одном и том же интеллекте, мы только пытаемся по-разному анализировать его работу.

Вы могли также заметить, что все эвристики, которые мы с вами рассмотрели (равно как и нерассмотренные нами), связаны практически только с когнитивным интеллектом. И психология, и экономика оставили эвристики социального интеллекта почти без внимания. Наиболее близко к изучению этих эвристик подошла психиатрия и мы рассмотрим их в следующих главах.

В 1910 году Сэмьюэл Батлер написал: «Курица является для яйца лишь средством получения другого яйца» (Samuel Butler, Life and Habit [1910 ed.]). Возможно, Батлер понимал дарвинизм уже тогда лучше, нежели мы его понимаем сейчас. Правда, стараниями Ричарда Докинза и его последователей мы постепенно приближаемся к пониманию «опасного наследия Дарвина» (Дэниэл Деннет). Сам Докинз[29] по этому поводу писал: «Живые организмы существовали на земле, сами не зная почему, более трёх миллиардов лет, прежде чем правда об этом наконец открылась одному из них. Его имя было Чарльз Дарвин» (Richard Dawkins, The Selfish Gene 1976, р.8).

Прошло уже почти полтора века с момента опубликования «Происхождения видов», но к действительному пониманию значения естественного отбора мы подошли только недавно, когда стали выкристаллизовываться идеи универсального дарвинизма и появились эволюционный экономикс, эволюционная психология, эволюционная эпистемология, эволюционная медицина, эволюционная компьютерная наука. Их появление прошло практически незамеченно для широкой публики, но последствия их деятельности мы уже ощущаем и будем в дальнейшем ощущать в ещё большей мере. Эти последствия связаны, прежде всего, с разрушением многих мифов, существовавших до появления дарвинизма и в какой-то мере до сих пор им толерируемых. Прежде всего это миф о месте и роли человека в природе.

Многие люди изучали биологию, по крайней мере в школе, и имеют некоторое представление о дарвинизме. Замечательным при этом является то, что, независимо от того, принадлежит ли человек к последователям какой-либо религии или является атеистом, он разделяет одно и тоже заблуждение, к дарвинизму никакого отношения не имеющее, а именно: человек — венец творения. В целом это выглядит так: эволюция была, но когда-то давно, сейчас она полностью прекратилась. А прекратилась она потому что её цель уже достигнута, человек создан. Интересно, что атеисты не замечают при этом, что они впадают в грех креацианизма, ибо если принять шесть дней творения за метафору, то можно предположить, что божий день длится n-миллионов лет, а как был создан человек — мануально господом или эволюцией — суть незначительные детали. Если вы разделяете взгляды Дарвина, то вы должны свыкнуться с мыслью, что человек появился совершенно случайно. Если бы не удачные попадания метеоритов в земной шар, то по нему до сих пор гуляли бы динозавры, которые были гораздо лучше приспособлены к жизни, нежели мы, или другие животные, жившие до динозавров, которые были ещё лучше приспособлены к условиям окружающей среды.

В своей книге «Опасная идея Дарвина» Дэниэл Деннет[30] сравнивает эволюцию посредством естественного отбора с универсальным растворителем, разъедающим все, к чему он прикасается. Особенно точно это чувствуют фундаменталисты всех религий, ибо современный дарвинизм уничтожает самый важных для них концепт — душу. Поэтому так называемые «умеренные» верующие лукавят, пытаясь совместить религию и дарвинизм, это невозможно в принципе. Во-первых по уже указанной причине — человек не является венцом творения. Во-вторых существует и ещё одно заблуждение касательно естественного отбора. Оно состоит в том, что люди думают, будто мы обладаем генами именно для того, чтобы вид успешнее мог выживать или для того, чтобы мы могли успешнее репродуцировать себя. То есть, предполагается, что гены делают что-то для вида, или что они делают что-то для нас как индивидов. В любом случае общая идея состоит в том, что гены служат нашим целям.

Интеллектуальная мина, заложенная Ричардом Докинзом, так до сих пор и не взорвалась, несмотря на то, что прошло уже почти 40 лет со дня опубликования «Эгоистичного гена». Уже тогда Докинз показал, что факты свидетельствуют как раз об обратном: мы созданы для того, чтобы служить интересам генов, а вовсе не наоборот.

Мы должны были уже давно изменить наше базисное биологическое представление, развернуть его на 180 градусов — гены нужны для того, чтобы мы могли делать копии самих себя — отнюдь, мы нужны для того, чтобы гены могли себя копировать! Первичны гены, мы (как люди), только вторичны. Причина того, что мы вообще существуем, заключается в том, что производство нас когда-то было в интересах генов.

Рассмотрим подробнее комичную идею о том, что гены нужны для того, чтобы мы могли создавать копии самих себя. Это гены делают свои копии, отнюдь не мы. Как вы все гарантированно знаете (к большому сожалению многих), наше сознание отнюдь не воспроизводится в наших детях, как бы мы не старались. То есть таким способом увековечиться нам не дано. Более того, мы передаём детям только половину своего генетического материала. Через пять поколений от нашего генетического наследия остаётся только одна тридцать вторая часть и её зачастую внешне, фенотипически, распознать уже невозможно.

Докинз пишет: «мы построены как генетические машины, предназначенные для того, чтобы передавать наши гены дальше. Но эта часть нас может исчезнуть уже в третьем поколении. Ваш ребёнок, даже ваш внук возможно ещё будут походить на вас… Но с каждым поколением наш генетический вклад ополовинивается. Не требуется много времени, чтобы он достиг совсем ничтожных пропорций. Наши гены могут быть бессмертны, но их сочетание, коллекция генов, которая и определяет любого из нас, рассыпается полностью. Елизавета 2 является прямым потомком Вильгельма Завоевателя. Однако весьма маловероятно, что она сохранила хотя бы один из его генов. Мы не должны искать бессмертия в репродуцировании» (Richard Dawkins, The Selfish Gene 1976, р.199).

Наше тело создаётся вследствие уникального сочетания генов, что делает нас неповторимыми и, одновременно, предполагает, что такое же сочетание вряд ли появится когда-либо вновь, что ещё раз подчёркивает, что гены существуют не для того, чтобы мы воспроизводились. Идея о том, что гены помогают нам делать копии самих себя, не спасёт от мысли о неизбежности приближающегося конца. Естественно, к несколько шокирующей мысли о том, что мы существуем лишь для репродукции генов, следует привыкнуть. Как и к тому, что мы не продолжаемся в своих детях. К тому, что мы конечны и лишь гены бессмертны.

Идеи Докинза пробиваются с трудом, поскольку непрерывно предпринимаются попытки «примирить» науку с религией, что невозможно в принципе. Человек должен выбрать, кто он — учёный или верующий. Докинз показывает, что доля верующих среди учёных ничтожно мала, да и те, кто причисляет себя к верующим, в основном верят в необходимость придерживаться религиозных ритуалов, нежели разделяют идею существования бога или богов (Richard Dawkins, The god delusion, 2006)[31].

Универсальный дарвинизм доказывает, что, коль человек не является продуктом божьего творения, то исчезает его исключительность среди всех других живых организмов. Это значит, что нет «высших» и «низших» форм жизни. С точки зрения эволюции одна форма жизни так же хороша, как и другая.

Многим людям, верящим, что они признают эволюцию, чрезвычайно трудно, тем не менее, признать факт абсолютной нецеленаправленности эволюции.

Признать алгоритмичность эволюции. Мы связываем с алгоритмами цепь последовательных шагов, необходимых для достижения цели, в основном с компьютерами. Эволюция есть не что иное, как алгоритм, осуществляющийся в живой природе, а не в компьютере. Логика алгоритма при этом проста как самая простейшая компьютерная программа — воспроизводить те существа, которые могут выжить в селекционном процессе. Именно эта простая логика является причиной нашего появления в этом мире и ни что иное. Дэниел Деннет описывает весь эволюционный процесс как алгоритм, являющийся бездумной процедурой, но следствием выполнения которого может возникнуть некоторый конечный продукт (Daniel C. Dennett, 1995). Мы с вами сталкиваемся с алгоритмами на каждом шагу — набор телефонного номера или заваривание чая. Наше общение с машинами является полностью алгоритмическим, что облегчает нам понимание алгоритмов: вскипятить чайник, насыпать заварки, залить кипятком. Если следовать алгоритму, получится чай, если ошибиться в его исполнении, получится лужа на полу.

Алгоритмы независимы от материала, от субстрата. Если вы считаете с карандашом и бумагой, сколько будет 2*2*2, или используете счёты (если ещё живы люди, умеющие это делать), или поручаете эту сложную задачу компьютеру — в любом случае алгоритм остаётся одним и тем же, равно как и ответ. Субстрат не играет значения — только логика процедуры. В случае Дарвина субстратом были живые существа и биологическая окружающая среда. Деннет, однако, указывает, что это не имеет значения, логика применима к любой системе, в которой существует наследственность, вариации и селекция.

Алгоритм совершенно бездумен, однако его бездумное выполнение приводит к результату. Бесчисленные поколения живых существ в течении миллионов лет производили потомство, способное выжить. Кое-кто из этого потомства был лучше адаптирован к окружающей среде и передавал эти качества своим наследникам. Окружающая среда сама менялась в результате появления всё более адаптированных организмов. Таким образом процесс протекает непрерывно.

Алгоритм всегда должен приводить к одному и тому же результату, если начальные условия его выполнения совпадают. Из этого следует, что если эволюция следует алгоритму, её результат должен быть предопределён и предсказуем, что, однако, не так, поскольку здесь вмешивается хаос. Согласно теории хаоса, начальные условия никогда не могут совпадать, да и в процессе выполнения алгоритма всегда происходит что-то непредвиденное. Поэтому, хотя мы имеем алгоритм, имеем образец, мы не можем предсказать результат, пока не выполним алгоритм до конца. Малейшие различия в начале и в процессе выполнения приводят к непредсказуемым результатам. Эволюция именно такова.

Даже если бы эволюция состояла только в следовании одному простому алгоритму, они всё равно была бы хаотической системой необычайной степени сложности. Более того, её результат всё равно было бы невозможно предсказать, его можно только посмотреть, но этот результат одноразовый. Если бы мы могли начать эволюцию ещё раз, результат был бы другим.

Таким образом, эволюция базируется на репликаторных способностях. Эгоистичные гены копируются и делают это волей-неволей, поскольку обладают возможностью продуцировать элементы, необходимые для их копирования. Они не могут предвидеть результат своей деятельности, у них нет конечной цели, нет плана или схемы. Они просто копируются. Некоторые делают это лучше, другие хуже. Выживают лучшие, эволюция продолжается.

Хотя теоретики, занимающиеся вопросами эволюции, ещё не прояснили многие спорные вопросы, можно представить что в «первичном бульоне» на Земле (во время оно) появились стабильные молекулы, Докинз называет их «репликаторы», отличительной особенностью которых была способность делать копии самих себя. Количество репликаторов всё время увеличивалось, поскольку они производили в большом количестве точные и стабильные копии. Часть репликаторов проявляла хищническое поведение и использовала все прочие существовавшие в то время молекулы в качестве строительного материала для репликации. Другие репликаторы, защищаясь от хищников, стали окружить себя протеиновой оболочкой. Выжили именно эти «другие» репликаторы, которые производили всё более сложные белковые оболочки, хотя часть из них стала, в свою очередь, хищниками. Докинз называет эти усложнённые протеиновые оболочки «транспортными средствами», «носителями» (Dawkins, 1976). Носители взаимодействуют с окружающей средой и от того, насколько они успешно это делают, зависит в конечном счёте успех репликаторов, находящихся внутри этих носителей. Не совсем приятно осознавать, что успех носителей — всех организмов, проживающих или проживавших когда-либо на Земле, означает ни что иное как просто увеличение пропорции одних репликаторов по отношению к другим.

Докинз называет носителей так же «машинами для выживания»:

Наши гены являются репликаторами, мы лишь носители или, лучше сказать, распространители генов. Мы существуем лишь потому, что являемся удачным приспособлением для копирования генов. В этом и состоит реализация «ужасной идеи Дарвина» в современной теории эволюции: мы являемся машинами для выживания, созданными бездумными репликаторами — результат реализации алгоритма, называемого естественным отбором. Ещё раз, мы должны наконец раз и навсегда осознать, что мы появились и существуем на Земле по одной единственной причине — производство носителей, распространителей служит репродуктивным целям репликаторов.

Мы не можем игнорировать этот факт, замолчать его, не обращать на него внимания. Вместе с тем, мы являемся единственными носителями среди бесчисленного количества прочих организмов, которые способны что-либо предпринять и попытаться избавиться от диктата генов.

Люди являются наиболее сложной разновидностью носителей, обладающей гибким интеллектом и сконструированной так, чтобы быть способными тонко приспособится к любым изменениям окружающей среды. Именно гибкий интеллект может позволить человеческим машинам для выживания освободиться от диктата генов, чего не могут все другие живые существа. Каким образом гены контролируют наш мозг? «Гены могут только постараться заблаговременно наилучшим образом выполнить свою работу, продуцируя для себя быстродействующий компьютер. Как и программисты, пишущие программы для игры в шахматы, гены должны „инструктировать“ свои машины для выживания не в деталях, но в общей стратегии и обучить их некоторым хитростям для обхода возникающих трудностей… Преимущество подобного типа программирования состоит в том, что он позволяет значительно сократить количество детализированных правил, которые необходимо встроить в оригинальную программу. (Человеческий мозг является) кульминацией эволюционной тенденции освобождения машин для выживания как независимо действующих на основе самостоятельно принимаемых решений специй от их высших хозяев, генов… Определяя способ существования машин для выживания и того, как будет построена их нервная система, гены осуществляют свою полную власть над поведением. Но ситуативные решения о том, как вести себя в данный момент, принимаются нервной системой самостоятельно. Гены определяют общую политику, мозг — исполнение. Но, по мере того как мозг становится всё более развитым, он всё более вмешивается в политические решения, используя такие трюки как научение и имитационное моделирование. Логическим завершением этой тенденции, не реализованном ещё ни в одном живом существе, стало бы для генов программирование только одной суперглобальной инструкции: делайте всё, что вы считаете необходимым для обеспечения нашего выживания» (Dawkins, 1976, р. 55–60).

Докинз выделяет два типа контроля, который осуществляют гены: «короткий поводок» и «длинный поводок». Мы с вами сидим, само собой разумеется, как «высшие» существа, на длинном поводке. По Докинзу, контроль длинного поводка являет собой дополнение, а вовсе не замещение генетически обусловленного контроля короткого поводка, встроенного в мозг на ранних этапах эволюции. Это означает, что различные типы контроля мозга как бы расположены в нём слоями, при этом верхний слой может влиять на решения нижнего слоя. В человеческом мозге, как мы уже с вами убедились на примере АКС и АС, все виды контроля осуществляются симультанно, что может приводить и приводит к когнитивным конфликтам.

Люди сидят на самом длинном из длинных поводков, но он остаётся при этом поводком. Может, пора с него сорваться?

Оставим на время человека в покое и обратимся к пчеле, обладающей типичным «дарвиновским мозгом» (термин Дэниэла Деннета), имеющим следующую структуру целей:

Синяя зона представляет совпадающие интересы пчелы и генов. Если пчела решит врезаться в дерево, то это будет противоречить и интересам генов, поскольку пчела способствует поддержанию существования всего улья и, следовательно, успешной репликации, и интересам самой пчелы как целостного организма. Однако цели в жёлтой зоне служат интересам только генов и противоречат интересам пчелы. Когда пчела жертвует собой как носителем, защищая улей, это противоречит её собственным интересам. Это важный момент — гены всегда готовы пожертвовать носителями для реализации своих собственных интересов.

Все цели пчелы генетически детерминированы. Для генов не имеет особого значения, совпадают их интересы с интересами носителя или нет. Пчела, впрочем, ничего не знает об этом и не может отличить свои собственные интересы от интересов генов.

В случае человека ситуация отличается радикально, поскольку он, как самосознающее существо, способен эти цели различать, но происходит это не на интуитивном уровне. Впрочем, если мы полагаем, что гены работают на нас, мы не можем распознать конфликт целей репликатора и носителя.

Сложность понимания этого конфликта описывает Докинз[32] в истории аспиранта — религиозного фундаменталиста, не признававшего эволюцию посредством естественного отбора, но желавшего исследовать процессы адаптации в природе. Аспирант считал, что адаптации живых организмов суть деяние божие и намеревался их изучить. Но, как указывает Докинз, подобная исследовательская установка является неработоспособной, поскольку возникает вопрос: Кто выигрывает в результате божественной адаптации?

Адаптация лососей ведёт к тому, что они умирают, полностью истощённые, после нереста. Подобная адаптация явно не служит интересам лососей и, несколько экстраполировав, интересам любых живых организмов, но явно способствует репродуктивным интересам генов. Создал бог подобную адаптацию в пользу лососей или в пользу их генов? Биология показывает, что бог явно предпочитает последних. Все «божественные» адаптации направлены не на живые организмы, в том числе и не на человека, но на крошечные макромолекулы.

Во взаимоотношении репликаторов и носителей постоянно необходимо иметь в виду, что репликаторы всегда готовы пожертвовать носителями, если это способствует их интересам.

Но почему в интересах генов может быть принесение в жертву носителя, в котором они находятся? В какой-то мере здесь помогает история некодирующей, так называемой «мусорной» ДНК, которая не ответственна в геноме ни за какой протеин. Почему так много генетического материала не транскрибируется в протеин, однако передаётся по наследству на протяжении бесчисленного количества поколений? Здесь наиболее полно проявляется логика эгоистичных генов.

Если исходить из предположения, что первично тело живого организма и гены это тело обслуживают, существование «мусорной» ДНК является полной загадкой. Но как только мы понимаем, что единственной целью ДНК является репликация, то положение вещей проясняется.

Наша ДНК представляется в значительной мере просто паразитом. Если ген кодирует белок и в координации с другими генами принимает участие в строительстве тела, то это хорошо. Но если ДНК может реплицироваться не принимая участия в этом строительстве, то это тоже отлично. Репликаторы заботятся только о репликации. «Мусорная» ДНК является загадкой только если мы считаем, что гены существуют для того, чтобы делать что-то для нас, тогда как на самом деле мы существуем, чтобы делать что-то для них. Прояснив этот вопрос мы не должны удивляться, что часть ДНК применяет грязные трюки, пытаясь проехать внутри нас без билета, одурачивая и нас и другую часть ДНК, реплицируясь и ничего при этом не делая.

Однако это только вершина айсберга. «Мусорная» ДНК никак не помогает нам, однако она и не вредит нам. В некоторых же случаях интересы генов и интересы носителей могут быть диаметрально противоположными. При этом гены принуждают носителей к поведению, губительному для последних. Очевидным примером здесь является старение. Летальные гены, смертельный эффект которых на носителя проявляется после того, как носитель выходит из репродуктивной фазы, не исчезают из генотипа, в то время как летальные гены, вызывающие смерть в детском возрасте, постепенно элиминируются. Собственно, никаких причин стареть и умирать у организмов нет. Решение о том, что мы должны умереть, принимается нашими хозяевами — репликаторами. Мы перестаём интересовать гены, которые создали нас, как только мы теряем способность размножаться. Именно поэтому многии организмы немедленно умирают после репродуцирования, как вышеупомянутые лососи.

Другим примером является половая селекция, показывающая, что эволюция вовсе не заботится о благе носителя, но поддерживает адаптации, способствующие увеличению количества репликаторов. Классический случай — павлин. Как носитель павлин оснащается генами огромным хвостом, который ни в коем случае не улучшает шансы павлина как организма, но делает его более привлекательным половым партнёром. Из-за предпочтений самок павлина репликаторы производят огромный хвост самца, который вредит его организму в виду непомерных расходов энергии и опасности со стороны хищников. Но механизм половой селекции совершенно не заботится о безопасности павлина как носителя. Половая селекция подчинена только интересам репликаторов.

Иногда высказывается мнение, что эволюция служит целям группы, а не отдельного организма. И это тоже является ошибкой. В прайде львов только доминантный самец имеет право совокупляться с самками. Когда новый самец занимает его место, он немедленно убивает всех детёнышей прежнего производителя. После их гибели самки начинают овулировать и новый самец заботится о собственном потомстве. Убийство львят вряд ли является выгодой для их организмов как и выгодой для львов как биологического вида.

Люди являются первыми организмами в истории Земли, способными распознать, что цели, встроенные в их мозг, служат скорее интересам генов, нежели их собственным интересам и единственными организмами, способными сделать выбор этим интересам не следовать. Гибкий интеллект и наш «длинный поводок» позволяют сформулировать наши собственные цели, совершенно не связанные с генетической оптимизацией. Впервые в истории эволюции мы имеем возможность создать следующую структуру целей:

Хотя мы имеем как и раньше синюю зону, в которой интересы генов и интересы носителя совпадают, и жёлтую зону, в которой находятся цели, служащие только интересам генов, у нас возникает ещё и зелёная зона, в которой лежат только наши собственные интересы.

Почему существование зелёной зоны возможно только для существ, сидящих на «длинном поводке»? На определённом этапе развития организмов жёсткое пошаговое кодирование становится для генов уже невозможным. Тогда они начинают добавлять длинноповодковые стратегии. По мере развития и совершенствования этих длинноповодковых стратегий они доходят до такого уровня гибкости (что и случилось в антропогенезе), что гены должны были бы сказать нашему мозгу нечто вроде: «Всё начинает слишком быстро меняться там снаружи, мозг, чтобы мы могли тебе точно сказать, что следует делать — ориентируйся сам и делай то, что ты считаешь лучшим для заданных тебе генеральных целей (выживание, сексуальная репродукция), в которых мы, гены, заинтересованы» (Keith E. Stanovich, The Robots Rebellion, 2004, р.21). И именно здесь возникает наш шанс. При «длинном поводке» гены уже не могут жёстко указать нам: покрой самку ранним утром в декабре 2017. Они только кодируют в общем: секс доставляет удовольствие. Но когда цели сформулированы столь общо, их реализация в поведении может служить интересам носителя, а не генов. Применение контрацептивов реализует цель носителя — получение удовольствия от секса, но не генов — репродукция. Человеческий мозг настолько занят реализацией «вторичных» целей: ориентация в окружающей среде, установление контактов с другими людьми и т. д., что он слишком часто забывает о «первичных» целях: репликации генов. Как только носитель избавляется от короткоповодкового контроля генов, как только носитель перестаёт в основном пользоваться механизмом стимул-реакция для осуществления своего поведения, но руководствуется общими, генерализованными целями, тогда мы получаем новый тип носителя.

Это благая весть для человечества — люди могут наконец перестать быть контейнерами для генов. Человек обладает способностью поставить свои собственные «носительские» интересы на первое место. Но мы должны быть уверены, что «дарвиновская» часть нашего мозга, сидящая на «коротком поводке», не действует против наших целей как носителя. От этой части мозга нам никуда не деться и мы должны научиться ладить с ней.

Мы можем задаться вопросом, насколько эффективно для генов было введение длинноповодковых целей или конкретнее, насколько эффективно было посадить хомо сапиенс на самый длинный из существующих генных поводков? Мы только что установили, что люди не всегда действуют непосредственно в интересах генов и подчас стремятся заменить их цели собственными целями. Всё это так. Однако попытаемся рассмотреть вопрос с другой стороны. Собственная человеческая история насчитывает едва ли пятьдесят тысяч лет. За это ничтожное с точки зрения эволюции время, несмотря не возрастающее стремление человечества практиковать скорее рекреационный, нежели прокреационный секс, человек стал самым многочисленным млекопитающим на земле. Количество человеческих особей, равно как и их биомасса превосходят подобные показатели рептилий, земноводных, рыб. Даже среди насекомых мы уступаем только муравьям, но, можно «надеяться», что это будет длиться недолго. Основанием для подобной «надежды» служит тот факт, что людям уже удалось уничтожить огромное количество видов живых существ. По масштабам уничтожения видом мы уступаем только некоторым природным катаклизмам, вроде падающих на землю астероидов или извержению супервулканов. Но можно «надеяться», что мы их вскоре превзойдём.

Может ли какой-либо вид «похвастаться», что ему удалось полностью стереть другой вид с лица земли? Скорее всего, нет. Если исключить отдельные случаи в ограниченных биотопах, как, например, полное уничтожение отдельных видов птиц на острове Гуам случайно попавшей туда с американскими войсками змеёй Boiga irregularis. Но нам, людям, удаётся всё. Если рассматривать нашу деятельность с точки зрения конкуренции генов, то мы преследуем как раз генетические цели — количество конкурентов «наших» генов непрерывно уменьшается. Мы стоим практически на пороге промышленного производства синтетического мяса, что означает, что мы скоро можем избавиться и от домашнего скота. Как только нам удастся найти более дешёвые источники энергии, мы сможем синтезировать протеины, углеводороды, жиры и прочую органику. Тогда, собственно, окружающая природа нам будет совсем не нужна и её можно совсем уничтожить. И на Земле останутся только наши гены. Не правда ли, посадить человека на самый длинный поводок было удачной идеей генов?

В предыдущей главе мы рассмотрели с вами короткоповодковую часть мозга — автономный комплекс систем. Большая часть подсистем АКС непосредственно зависима от контекста деятельности, в то время как аналитическая система поддерживает контекстно независимые логическое мышление, умозаключения, абстракции, планирование, принятие решений и когнитивный контроль. Кроме того, как мы уже знаем, процессы АС идут последовательно, а не параллельно, как в АКС. Хотя логическое, символическое мышление является мощным инструментом, энергетически оно очень затратно, его трудно поддерживать, оно является «неестественным» и потому редким. Мозг не имеет структуры, ответственной за АС: в компьютерных терминах — хардвейр отсутствует. Аналитическая система ближе к софтвейр, к программам. АС использует структуры мозга, созданные эволюцией для АКС и потому не совсем оптимально работающих для реализации целей аналитической системы (с чем и связаны непомерные затраты энергии).

С этой проблемой сталкиваются и разработчики искусственного интеллекта. Все созданные ими до сих пор модели прекрасно имитируют АС с её последовательным логическим мышление, со способностью оценивать вероятность событий, чему свидетельствуют шахматные программы. Но все роботы ломают зубы на тех задачах, которые не представляют для любого человека вообще трудностей — различение образов, ориентация в трёхмерном пространстве и пр. Миллионы лет эволюции создали в человеческом мозгу собрание бесчисленного количества процессоров, обрабатывающих только один процесс, но работающих параллельно. Но когда мы с вами включаем АС, мы тоже используем те же самые мириады процессоров, однако не по назначению. Наш мозг грубо пытается приспособить их для решения неспецифичных для них задач, но хороши они именно при решении задач специфичных!

Аналитическая система и АКС могут конфликтовать, особенно тогда, когда АС распознаёт цели, более адекватные ситуации, нежели цели, предлагаемые АКС. Автономный комплекс систем создан эволюционно значительно раньше и существенно больше ориентирован на выполнение жёстко кодированных целей генов — репродуктивный успех. Цели, преследуемые АС, способны координироваться с окружающей социальной средой.

Несколько упрощая, поведение, руководимое только АКС, можно сформулировать как «беги и хватай!». Такое поведение, однако, не всегда адекватно в современном мире. Представьте, что ваш АКС требует от вас, чтобы вы немедленно начали спариваться с привлекательным самцом, а вы находитесь при этом на работе или в трамвае, или это муж подруги (что ещё можно пережить), или муж начальницы (что не всегда переживёт начальница).

Автономный комплекс систем эволюционно гораздо старше аналитической системы и реализуемая им система целей, сформированная естественным отбором, ориентирована прежде всего на увеличение шансов генов репродуцироваться. Система же целей АС центрирована на целях человека как целостного существа, на максимальном удовлетворении его личных целей. Но в этом случае АС жертвует целями генов. АКС нацелен на короткоповодковые цели, АС — на длинноповодковые.

Поскольку АС в большей степени регулирует личные цели человека, а АКС в основном древние репродуктивные цели безличностных репликаторов, то в случае конфликта АС и АКС, который иногда случается, для нас с вами лучше позволить аналитической системе взять верх в этом споре. Такой конфликт свидетельствует о несовпадении целей носителя и репликаторов и, статистически, подобное несовпадение чаще решается в пользу носителя, если мы даём себе труд не поддаваться на провокации АКС и не реализовывать первое пришедшее в голову решение, скорее всего подсказанное автономным комплексом систем.

Рисунок демонстрирует, что в большинстве ситуаций, возникающих в реальной жизни, цели АС и АКС, на наше счастье, совпадают. Например, способность к правильной ориентации и передвижению в окружающем нас пространстве (спасибо эволюции, позаботившейся о нас), служит одновременно и интересам репликаторов и интересам носителей, ибо в противном случае переход улицы в современном городе мог бы привести к исчезновению рода хомо сапиенс.

Наиболее важным для нас является то, что рисунок показывает асимметрию в распределении целей, обслуживаемых двумя системами. Животное в нас, прошедшее миллиарды лет эволюции, живёт в структурах АКС и цели, которые мы получили от этого животного в наследство, были проверены и апробированы естественным отбором, но интересы носителя при этом едва ли были приняты во внимание. Критериями отбора были долговечность и плодовитость в пользу репликаторов. Для носителя это означает, что некоторые из этих целей могут угрожать его существованию. Например цели, побуждающие пчелу жертвовать своей жизнью ради благоденствия генетически родственной пчеломатки (непонятно непочтительное отношение русского языка к насекомому, в английском и немецком оно называется queen bee или Bienenkonigin — королева пчёл, что точнее описывает занимаемую позицию).

Именно эти цели должны быть первыми кандидатами для строгой оценки и возможной их отмены со стороны АС. Стивен Пинкер замечает, что подсистемы АКС были «созданы скорее для распространения копий генов, нежели для создания и поддержания счастья, мудрости и моральных ценностей. Мы часто называем поступок „эмоциональным“, когда он опасен для социальной группы, уничтожителен для счастья инициатора этого поступка в долговременной перспективе, неконтролируем и не отзывается на переубеждение, или является продуктом самообмана. Как это и не печально, но подобный результат не является дисфункцией, но именно тем, что мы должны предположить как следствие работы хорошо сконструированных эмоций» (Steven Pinker How the mind works, 1997, р.370)[33].

«Хорошо сконструированные» эволюции для обслуживания интересов репликаторов. Но с нашей точки зрения, с точки зрения носителей, этот прекрасный дизайн может быть подобен дизайну современного автомобиля, способного ускориться с 0 до 100 км/ч лёгким нажатием на акселератор, в то время, когда мы проезжаем зону ограничения скорости движения возле школы. Если короткоповодковые цели получения удовольствия от скоростной езды не будут отменены аналитической системой водителя, то результат может быть печален. Подобный тип «совершенного» дизайна, позволяющий выполнять задачи автоматически и эффективно в соответствующих и не соответствующих ситуациях, опасен для носителя.

Ассоциативная система, ответственная за рефлексивное мышление, реализует длинноповодковые цели, служащие благу всего организма носителя и вступающие зачастую в противоречие в интересами репликаторов: в случае секса с применением контрацептивов или при поддержании жизни носителям после завершения его репродуктивной фазы. Но почему зона целей, служащих интересам носителя в АКС так мала? Можно было бы предположить что все цели АКС служат интересам генов, независимо от того, отражают ли они интересы носителя или нет. Однако часть целей АС, если они настойчиво повторяются и входят в привычку, могут стать также целями АКС. Общественно ориентированные цели аналитической системы могут «переписать» унаследованные цели и сделать поведение носителя в большей степени направленным на его собственное благо (например, придерживаться правила «не флиртуй с женой шефа»). Подобная возможность заменять, хотя бы частично, жёстко прописанные генетические цели существенно отличает человека от других животных.

Тем не менее, часть целей остаётся генетически определённой и реализуемой автоматически при наличии подходящего стимула. Но наш мир становится всё более сложным благодаря наличию в нём других людей и результатов их деятельности. Гены вынуждены поддерживать дальнейшее превалирование длинноповодковых целей и программировать только общее задание, связанное с репликацией, одновременно развивая центральный анализатор, координирующий вступающие в противоречие друг другу цели, выстраивающий их иерархию и вырабатывающий некую среднюю линию поведения в непрерывно меняющейся окружающей среде.

В нашем мире аналитическая система имеет дело с целями, производными от тех, с которыми сталкивался человек тысячи лет назад. Никто в индустриальном обществе не живёт больше охотой и собирательством. Базисные цели, такие как безопасность, телесные удовольствия, пища и пр. удовлетворяются теперь опосредованно через вторичные символические цели: престиж, статус, занятость, заработную плату. Чтобы достичь эти вторичные цели многие первичные, напрямую кодированные в АКС, должны быть подавлены, хотя бы временно.

Длинноповодковые цели создают условия для сепарации целей эволюционной адаптации и целей носителя. В экстремальном случае носитель бунтует, полностью подавляет цели генов и преследует только свои собственные цели (секс с применением контрацептивов).

Исследования когнитивных психологов показали, что наше поведение в основном протекает под знаком эвристик и когнитивных ошибок. Аналитическая система не слишком часто перенимает контроль над поведением. Подобные ошибки АС позволяют предположить, что люди по большей части терпят поражение в реализации своих собственных целей.

Мы очень часть ведём себя сфексически. Термин «сфексизм» был введён в 1982 году Дугом Хофстедтером[34] и получил широкое распространение благодаря Дэниелу Деннету[35] как обозначение ограниченного, роботоподобного поведения.

Речь идёт об осе Sphex ichneumoneus. Самка сфекса строит норку. Затем она летит на поиски сверчка и когда находит подходящий экземпляр, то парализует его, но не убивает. Далее она доставляет неподвижное насекомое к построенной норке и кладёт его у порога. Сама сфекс залезает в норку и проверяет ещё раз её безопасность соответствие строительным нормам. Если всё в порядке, то она затаскивает парализованного сверчка в норку. После этого сфекс откладывает в норке яйца, запечатывает её и улетает. Личинка сфекса питаются парализованным сверчком.

Такое сложное поведение сфекса можно считать разительным проявлением животного интеллекта — пока мы не узнаём, что оса руководствуется унаследованными ригидными, негибкими стереотипами поведения, запускаемыми соответствующими стимулами окружающей среды. Например паттерн, связанный с укладыванием сверчка на пороге норки во время её инспекции сфексом. Если отодвинуть сверчка в это время на несколько сантиметров от порога, то вылезшая оса не потащит его сразу в норку, но дотащит его до порога полезет в норку опять для проверки. Если сверчка снова отодвинуть, то сфекс снова не затянет его в норку, но положит на пороге и проинспектирует нору в третий раз. В одном из экспериментов удалось заставить осу сорок раз проверять состояние норки. Фиксированный паттерн действий диктует определённую последовательность поведения в ответ на ряд стимулов и шаг влево, шаг вправо недопустим.

Деннет пишет, что «возникает жуткое чувство, когда кто-то наблюдает или изучает поведение насекомых или других низших животных: энергичные действия, но никого нет дома!» (Daniel C. Dennett, 1984, р.14). Далее: «На каком основании вы уверены, что и вы не сфексичны, хотя бы чуть-чуть?» (Daniel C. Dennett, 1984, р.11).

Термин «сфексизм» прочно вошёл в научную и научно-популярную литературу. Но в своей последней книге Деннет посвятил несколько строк в защиту сфекса: «…на самом деле только некоторые осы Sphex действительно сфексичны… Если на первый взгляд вы думали, что сфекс умён, потом, что он глуп, попробуйте третий взгляд и вы найдёте, что некоторые сфексы вовсе не сфексичны» (Daniel C. Dennett, 2013, р.235)[36].

Мы с вами должны признать, что в какой-то мере мы все сфексичны. Постоянное стремление АКС руководить всем поведением и слабость нашей аналитической системы, равно как и редкость её применения, подтверждают этот тезис. Если мы не хотим быть сфексами, мы вынуждены включать аналитическую систему для контроля АКС, чтобы удостовериться, что реализуемые цели являются нашими целями, а не целями репликаторов.

Реакции, инициированные АКС и вступающие при этом в конфликт с целями АС, являются проявлением «сфекса в нас». Это не значит, что любая автоматическая реакция сфексична — выученные и долго практикуемые реакции также становятся автоматическими. Мы можем получить эти образцы поведения от родителей, долго «вдалбливающих» нам определённые правила, от друзей, супругов, от рекламы, наконец. Впрочем, у нас нет никакой гарантии, что и эти выученные правила не сфексичны — мы не знаем, как эти правила возникли. Одно лишь является верным, мы можем доверять только тем выученным нами автоматическим реакциям, которые возникли под влиянием аналитической системы. При этом следует иметь в виду, что, поскольку эти правила работают автоматически, они подлежат переодическому контролю и мы всегда должны помнить, что в некоторых случаях даже возникшие под влиянием АС автоматизмы могут привести в ошибочным решениям, поскольку они не были рассчитаны на данную конкретную ситуацию.

Многие люди верят, что наилучшие решения они принимают, когда следуют своим чувствам, своим инстинктам. Американские и европейские средства массовой информации пропагандируют подобное поведение («gut instincts» — английский, «BauchgefQhl» — немецкий). В бесчисленных фильмах показывается, как «простой человек из народа», не обременённый чрезмерными ненужными знаниями, принимает верное решение, следуя только своим инстинктам, тогда как учёные «интели», занимающиеся самокопанием и излишним обдумыванием ситуации, всегда ошибаются.

Вместе с тем «чувства», «инстинкты», воспринимаемые как проявление уникального «Я» человека, являются просто модулями АКС, сконструированные для удовлетворения репродуктивных целей репликаторов. С дарвинисткой точки зрения нельзя не увидеть иронии в человеческих попытках идентифицироваться со сфексической, наиболее ригидной частью своего мозга. Некритичное следование своим «инстинктам», «чувствам», делает нас более чем рабами бездумных репликаторов — бездумных микроавтоматов, видящих в нас не более чем «машины для выживания», предназначенных для выполнения единственной функции — репродуцировании генов.

Хотя АКС формирует субстрат для для наших желаний, надежд и страхов, уникальность человека целиком зависит от того, насколько критически он оценивает данные ему инстинкты и чувства, своё «чувство живота», которые навязывают ему два вида репликаторов (именно два, о втором речь пойдёт ниже).

Возможно вы этого не замечаете, но в современном обществе неизменно и неотвратимо возрастает значение аналитической системы. АС вынуждена отменять и переписывать цели и решения, принятые под влиянием АКС, дабы обеспечить благосостояние носителя.

Например, наш мозг плохо приспособлен для работы с вероятностями, но достаточно хорошо справляется с частотой появления того или иного события. Люди легче понимают высказывание «35 человек из тысячи заболели», нежели «шанс заболевания составляет 3,5 процента». Для решения вероятностных проблем нам требуются карандаш и бумага. Трудность заключается только в том, что в нашем пронизанном символами обществе мы непрерывно сталкиваемся именно с проблемами, требующими карандаш и бумагу, ведь большая часть наших знаний об окружающем мире получена не путём естественного восприятия окружающей среды, но извлечена из абстрактных символически упакованных знаний, конденсатом которых являются вероятности, проценты, таблицы и графики.

Эволюция в своё время неплохо поработала для человека, но теперь некоторые эвристики и когнитивные ошибки начинают мешать нам жить. Не многие из нас испытывают радость, становясь жертвами многомиллионного рекламного бизнеса (кроме, конечно, работников рекламы), поскольку неспособны вовремя распознать хитрые ловушки и действуют, движимые АКС. То, что было адаптивно десятки тысяч лет назад, препятствует теперь нахождению адекватных сегодняшней ситуации решений.

Примеры бездумных решений, принимаемых АКС, неисчислимы. В 1998 году Consumer Reports рассказал об автомобильных дилерах, нашедших простой способ заработать на людской глупости. На стикере с ценой автомобиля, который крепится на лобовом стекле, была добавлена ещё одна строчка «ОДУД», которая увеличивала цену на 500$. Дилеры надеялись, что некоторые люди не будут спрашивать, что такое «ОДУД». Дилеры также думали, что даже в случае, если люди спросят, что это такое и получат ответ — «оплата дополнительных услуг дилера», некоторые покупатели не будут копать дальше и пытаться выяснить, что же эти дополнительные услуги собой представляют и за что они, собственно, дополнительно платят. То есть, дилеры предполагали, что аналитическая система покупателей не будет пробиваться через туман терминологии и рекламы для того, чтобы установить, что «ОДУД» вообще не является характеристикой автомобиля, но просто требованием дилеров заплатить им побольше, нечто вроде «выбивания» милостыни. Как признавались сами дилеры, время от времени, достаточно часто, впрочем, люди платили дополнительные деньги вообще не задавая вопросов. Результат сбоя АС обходился покупателям достаточно дорого.

Специалисты массовых коммуникаций вполне эффективно используют недостатки автономного комплекса систем. Заманить АС в ловушку, используя эвристики АКС — этим славны реклама, выборные кампании и правительства. Одна страховая компания успешно использовала присущее АКС стремление «избежать больших потерь». Клиентам предлагали на выбор две страховки. В первой страховые взносы составляли 400 руб. в месяц, но при наступлении страхового случая необходимо было возместить 4000 руб из своих средств. Во второй страховые взносы равнялись 800 руб. в месяц, но никакого возмещения не требовалось. Большинство людей предпочитали второй вариант, хотя простая арифметика показывает, что в первом случае страховка стоила 4800 руб. в год и при выплате из своих средств — 8800 руб., тогда как вторая страховка стоило 9600 руб. В любом варианте первая страховка была дешевле, тем более что страховой случай мог и не наступить. Однако автоматическая реакция мешала принятию экономного решения.

Мы хотим ещё раз подчеркнуть, что в большинстве ситуаций автономный комплекс систем работает вполне надёжно и адекватно для наших целей как носителя. Племена, проживающие в джунглях Амазонки или в тропических лесах Микронезии могут вполне на него полагаться. Проблемы возникают тогда, когда человек имеет дело не с естественной природой, а с созданной им самим искусственной средой. Например, унаследованная нами способность цветоразличения работает исключительно точно при солнечном освещении, но когда мы попадаем в помещение с искусственным светом, эта способность начинает давать сбои — определить «истинный» цвет (то есть тот цвет, который бы был виден при естественном освещении), бывает подчас необычайно сложно или даже невозможно.

Но мы уже давно не живём в «естественной» среде. Наше окружение всё дальше и дальше уходит от «естественности» и эти изменения происходят со всё большей скоростью. Когнитивным эквивалентом искусственного освещения могут быть: вероятности, с которыми мы имеем дело; причинно-следственные отношения, которые мы должны установить, основываясь на предположениях «что может произойти»; завлекательные рекламные предложения, которые нам следует игнорировать; правила, которым мы должны следовать, невзирая на личные отношения; любимые гипотезы, которым мы не должны отдавать предпочтение; инструкции, которым мы обязаны следовать, несмотря на то, что они противоречат здравому смыслу; трудовой договор, который мы должны соблюдать, хотя наша семья от этого страдает. К решению подобных задач эволюция нас не подготовила. К счастью, у нас есть аналитическая система, которая может справиться с подобными проблемами.

Как мы уже писали, некоторые повторяемые действия могут перемещаться из зоны контроля АС в зону контроля АКС. Однако некоторые наши решения могут иметь одноразовый характер, либо повторяться крайне редко, так что не существует возможность их автоматизировать: выбор работы, покупка дома, женитьба, рождение детей, вложение денег в фонды и т. д. Мы должны принять рациональное решение, основываясь на логике и вероятности, используя при этом определённые правила. Но самое трудное здесь — перекрыть поток неадекватной информации, поступающей от АКС, который может привести к неадекватному решению («нет, я не куплю это роскошное платье только потому, что продавец такой сексапильный!»).

Когда мы отдаёмся во власть подаренному нам матерью-природой автономному комплексу систем, действуем полагаясь на наши инстинкты, на наши чувства, мы играем в русскую рулетку с судьбой и шансы явно не на нашей стороне. Эрик Джонсон[37] с коллегами исследовали поведение пассажиров при страховании полётов. Одну группу спрашивали, сколько они готовы заплатить за страхование смерти при аварии самолёта, произошедшей в результате механических неполадок при страховой сумме 100 000$. В среднем пассажиры были готовы потратить 10,31$. Вторую группу спрашивали, сколько они готовы заплатить за страхование смерти при аварии самолёта, произошедшей в результате любой причины при страховой сумме 100 000$. За такой договор пассажиры были готовы заплатить 12,03$. Третьей группе в качестве причины аварии был указан террористический акт. В этом случае пассажиры были готовы расстаться с 14,12$.

С рациональной точки зрения подобное решение не имеет смысла. Смерть в следствии терроризма была естественно предусмотрена при страховании аварии, произошедшей от любой причины. Но в этом случае пассажиры были готовы расстаться только с 12,03$. Почему они решали заплатить больше при страховании только одной причины аварии самолёта, причём наименее вероятной? Слово «терроризм» запускало АКС-механизмы, яркие, эмоционально насыщенные картины всплывали в памяти и это вело к переоценке страхового полиса (явный пример семантического прайминга). Ведущие страховые компании используют результаты подобных исследований и проводят схожие сами (Арифметическая задача: сколько будет 2$, умноженные на миллионы авиапассажиров?).

Ошибка рационального мышления приводят к следующим (среди прочих) последствиям: выбор малоэффективных лечебных процедур; недостаточная оценка рисков в социальной и физической среде; недооценка юридический последствий совершенных действий; разбазаривание миллиардов на ненужные правительственные и частные проекты; отказ от вакцинации детей; проведение ненужных хирургических операций; оплата сомнительных лекарственных препаратов и таких же сомнительных способов лечения; финансовые потери в результате непродуманных решений.

Кит Стенович (Keith E. Stanovich, 2004) попытался разрешить парадокс: почему умные люди действуют глупо. При этом он отметил, что когда люди говорят «умные люди», то центр тяжести перемещается в сторону интеллекта, в то время как говоря «действуют глупо» люди имеют в виду в большей степени рациональность. Для решения этого вопроса Стенович пользуется введённым им понятием «дисрациональность» (Keith E. Stanovich, 1993, 1994)[38].

Под дисрациональностью понимается «неспособность рационально мыслить и действовать несмотря на наличие адекватного интеллекта»( Keith E. Stanovich, 2004, р.163). При этом Стенович ориентировался на такие дефициты как дислексия (неспособность к чтению при достаточно развитом интеллекте) и дискалькулия (неспособность к выполнению арифметических действий при достаточно развитом интеллекте). Таким образом, человек, обладающий даже выдающимся интеллектом (когнитивным) — IQ=180, но неспособный действовать рационально, страдает дисрациональностью — умные люди действуют глупо.

Современное общество помешано на интеллекте, сперва этой болезнью страдали только развитые западные страны, теперь их примеру следуют все остальные, включая Россию. Проблемы интеллекта интенсивно обсуждаются, он непрерывно измеряется, от школ требуется работа по повышению интеллекта и т. д. Тесты интеллектуальности, SAT-тесты и др. — всё сосредоточено на когнитивном интеллекте (мы обсуждаем здесь только когнитивный интеллект, поэтому далее будем для краткости опускать слово «когнитивный»). В некоторых странах полученные в определённом возрасте величины IQ, результаты SAT-теста висят у человека гирей на шее в течении всей жизни. Всё это выглядит по меньшей мере странным, поскольку рациональность существенно более пластична, нежели когнитивные способности (к причинам сосредоточенности общества именно на развитии когнитивного интеллекта мы вернёмся в следующих главах). Тем не менее, весь огромный тестовый инструментарий, применяемый в учебных заведениях и на предприятиях, оценивает только когнитивные достижения.

Однако рациональности можно научить и её можно измерить. Этим уже давно занимаются когнитивная психология и психология принятия решений, выработавшие методологическую базу для оценки рационального мышления, включая такие способности как: формирование умозаключений, соответствующих имеющейся ситуации; оценка ковариаций; использование вероятностной информации; калибрирование убеждений; распознавание логических выводов; привлечение альтернативных объяснительных гипотез; принятие логически последовательных решений. Соответственно существуют и тренинговые методики.

Скажем, вы читаете в газете сообщение о том, что в городе Ветрянске строительный рабочий упал с лесов при строительстве многоэтажного дома и погиб, при этом дул сильный ветер. Какие предположения можно сделать о причинах гибели строителя?

1. В это время дул сильный ветер и один из его порывов был настолько силён, что он просто сдул строительного рабочего с лесов.

2. Строитель погиб вследствие халатности рабочих, монтировавших леса и непрочно закрепивших настил.

3. Строительный рабочий совершил самоубийство и спрыгнул с лесов.

В случае 1 всё ясно. Здесь мы имеем дело с законами физики (порыв ветра, гравитация, удар о землю). Эти явно не психологический случай.

Случаи 2 и 3 более интересны для психологии и, кроме того, предполагают различные уровни анализа. Мы видим, что, хотя физические законы продолжают действовать (порыв ветра, гравитация, удар о землю), их явно недостаточно для объяснения произошедшего.

В случае 2 когнитивные психологи могли бы сказать, что во время обработки зрительной информации о ненадёжном участке лесов качество этой обработки оказалось недостаточным, что привело к моторной реакции с трагическими последствиями. Этот уровень анализа называется «алгоритмический уровень».

В случае 3 алгоритмического уровня оказывается уже недостаточно. Восприятие, обработка информации и принятие решения на её основе были в порядке. Строитель совершил суицид в результате конфликта его представления об окружающем мире с его целевой и ценностной системой. Этот уровень анализа называется «интенциональный уровень». Интенциональный уровень концентрируется на целях системы, представлениях, связанных с этими целями и выборе адекватных действий для системы с соответствующими целями и представлениями. Алгоритмический уровень оказывается недостаточным в случае 3, поскольку он даёт только представление о том, как мозг выполнил задачу (в данном случае — прыжок с лесов), но не объясняет почему он эту задачу выполнял. Интенциональный же уровень объясняет что и почему делал мозг.

При изучении и измерении интеллекта в большей части исследуется именно алгоритмический уровень когнитивных способностей, таких как скорость восприятия, объём кратковременной памяти, эффективность извлечения информации из долговременной памяти и т. п. Эти способности достаточно специфичны для каждого человека, хотя они в какой-то степени и могут быть улучшены путём долговременных упражнений. Тесты IQ как раз и дают представление об общих когнитивных способностях.

Изучение когнитивного стиля, манеры мышления связано с интенциональный уровнем: представления и убеждения, их структура, способы их формирования, а также цели личности и их структура.

Логику анализа в соответствии с алгоритмическим и интенциональным уровнями представляет рисунок внизу. Как вы уже знаете, АКС стремиться реализовать общие и короткоповодковые цели, которые в целом совпадают с целями генов и которые были адаптивны на ранних этапах эволюции человека. Алгоритмический уровень АКС преследует эти цели до тех пор, пока они не отменяются алгоритмическими механизмами длинноповодковых целей аналитической системы (горизонтальная стрелка). Вертикальная стрелка показывает, что алгоритмический уровень АС подчинён более высоким целям интенционального уровня. (биологический уровень показывает, что и алгоритмический и интенциональный уровни основываются на биологическом субстрате).

Поскольку алгоритмический уровень АКС является «старой» эволюционной системой, он будет незначительно отличаться у разных индивидов. Напротив, алгоритмический уровень аналитической системы, который мы измеряем как общий интеллект, будет иметь существенные различия как более эволюционно «молодой». Как видно из рисунка, деятельность АКС преодолевается алгоритмическим уровнем АС, но его деятельность сама инициируется интенциональным уровнем аналитической системы. Общий интеллект, репрезентирующий силу мыслительных способностей ума, не гарантирует рациональности, поскольку приказ на остановку короткоповодковой деятельности АКС должен исходить от интенционального уроня. Различия в интенционально-уровневом когнитивном стиле мышления людей приводят к тому, что при хорошо развитом общем интеллекте мы иногда совершаем глупые поступки.

Джонатан Бэрон[39] в своё время предложил следующий мысленный эксперимент. Представьте себе, что изобретено средство, во много раз увеличивающее интеллектуальные способности. Предположим, что всё население страны приняло его и на следующий день отправилось на работу. Что произойдёт при этом? Гарантированно, люди не будут себя чувствовать более счастливыми. Крайне маловероятно, что их желания и чаяния будут полнее осуществляться. Все будут делать тоже, что они делали и раньше, только существенно эффективнее. При этом они будут, как и раньше, активно пользоваться псевдонародной медициной, принимать приносящие им ущерб финансовые решения, голосовать на выборах за партии, которые не преследуют их интересы, придумывать абсурдные решения в семейно жизни и т. п.

Современное общество помешано на интеллекте (алгоритмический уровень) и совершенного оставляет без внимания, если даже не враждебно рациональности (интенциональный уровень). Мы можем также утверждать, что современное общество дисрационально. Дисрациональное общество представляет угрозу для себя и окружающих. Будущие сливки общества, дети нынешних сливок общества, учатся в элитных частных школах, лицеях, посещают элитные университеты, где усиленно стимулируется развитие их интеллектуальных способностей на алгоритмическом уровне. Практически все эти учебные заведения работают хорошо и их выпускники в результате способны успешно выполнить любые тесты. Эти люди затем становятся юристами, политиками, государственными служащими, бизнесменами. Но они никогда не тестировались на рациональность и их этому никогда не учили целенаправленно. Достаточно многие из них обладают высоким IQ, но стоит ли удивляться странным решениям, которые они принимают?

Обратимся к примеру Стеновича (Keith E. Stanovich, 2004, р.167), который он называет «Джек и его еврейския проблема».

Совершенно очевидно, что у Джека проблемы со структурой убеждений, верований и предпочтений, а также оценкой фактов, но ни один из сданных им тестов не был сконструирован для выявления навязчивых представлений и эвристической оценки фактов. Вот если бы у Джека были проблемы с объёмом кратковременной памяти, тогда он был бы выявлен и отсеян как непригодный кандидат, но то, что Джек считает Гитлера неплохим парнем, не является помехой для его карьеры.

У Джека действительно когнитивные затруднения в области эпистемологической рациональности, что не мешает ему занимать ведущую позицию в американской промышленности. В современном обществе иррациональные представления об экономике, о природе индивидуальных различий между представителями различных рас, национальностей или пола, если их придерживаются люди, имеющие существенное социальное влияние, имеют вредоносное воздействие на окружающих и могут широко распространяться.

Большинство дисрационаликов вредят больше себе, нежели окружающим, что не относится к тем из них, кто занимает высокие социальные позиции. Джек причиняет ущерб обществу бесчисленным количеством способов, несмотря на то, что его когнитивные способности позволяют ему «эффективно» возглавлять юридический отдел большой корпорации.

Если вы дочитали книгу до этого места, у вас должен возникнуть вопрос: коль люди так глупы и иррациональны, каким образом им удалось создать современную цивилизацию, все эти компьютеры, машины, средства коммуникации, строения, медицину, литературу и изобразительное искусство?

В первом приближении ответ на этот вопрос не так уж и сложен. Мы все способны усваивать знания, которые нам предоставляет общество. Большинство из нас закачивает информацию из общественной базы данных, не обогащая её в ответ. Однако кто-то из членов общества изобрёл эффективные способы деятельности, рациональные способы поведения, получил значимые для общества знания и мы пользуемся ими. С исторической точки зрения рациональные способы мышления развиваются очень быстро. Вооружённая этими знаниями наша аналитическая система может достаточно успешно преследовать длинноповодковые цели, оптимизируя нашу жизнь как индивидов и отодвигая в сторону репликаторные цели генов.

Отдельные члены общества — инноваторы, могут изобретать рациональные способы мышления. Для их распространения требуется лишь лингвистическое оформление и другие люди смогут их применять, не изобретая эти способы самостоятельно. Человек может просто «следовать правилу» рациональности, не интернализируя его, не становясь более рациональным.

Различные учреждения могут достигать рациональности на организационном уровне, при этом вовсе не требуется, чтобы сотрудники этих учреждений сами обладали рациональностью. В учреждениях аналогом генов и короткоповодкового АКС выступают люди, работающие в них. При этом сотрудники обладают собственными целями и автономным поведением. Однако организация не может позволить работнику принести её в жертву его личным целям. Подобное поведение угрожает существованию учреждения и оно не может допустить его распространения, поэтому организации непрерывно предпринимают попытки мониторинга поведения сотрудников. Это происходит также в маленьких учреждениях. Даже если существует уверенность, что цели компании и сотрудников в основном совпадают, ни одна организация не страдает иллюзией, что это совпадение стопроцентно.

Но мы, как люди, поддаёмся именно этой иллюзии, когда дело касается нашего автономного комплекса систем. Также как работники корпорации приносят её в жертву, когда возникает конфликт между целями сотрудников и компании, короткоповодковые генетические подсистемы могут принести в жертву носителя для достижения целей репликаторов. АКС содержит множество подобных подсистем. Компании, конечно, имеют специальные службы для осуществления мониторинга и считают их жизненно необходимыми для успешной деятельности. Люди должны делать то же самое. Аналитическая система должна осуществлять непрерывный мониторинг импульсов, которые она получает от АКС, чтобы носитель не был пожертвован целям генов. Мы, люди, сильно отстаём в этом смысле от корпораций. Мы практически ничего не знаем о происхождении, целях и значении нашего автономного комплекса систем. Во многих ситуациях мы следуем нашим инстинктам, нашему «внутреннему голосу», что было бы эквивалентом для компаний предложить сотрудникам самим назначать себе зарплату.

Мы надеемся, что вы уже привыкли и приняли точку зрения Докинза, что мир живой природы разделён на две части — репликаторов и носителей, и что мы, люди, относимся к категории носителей, что мы являемся машинами для выживания генов. Они выживают, мы умираем. Мы созданы для того, чтобы они могли продолжаться в следующих поколениях. Таковы мрачные представления эволюционной науки.

Возможный выход для человека из «нежного» объятия генов — передать контроль поведения своей аналитической системе, научить её распознавать цели, служащие только репликаторам и заменять из целями, полезными носителю. Мы несомненно будем больше наслаждаться жизнью, в которой наши долговременные интересы имеют приоритет над интересами генов. Завлекательная перспектива — вот оно, счастье! Если бы…

Если бы не один маленький, но противный и коварный вопрос: а откуда берутся длинноповодковые цели?

Ответ на этот вопрос не доставит радости ни одному человеку — мы носим в себе ещё одного репликатора и имя ему — мим.

Термин «мим» (англ. «meme») был впервые применён Ричардом Докинзом в 1976 году в его знаменитой книге «Эгоистичный ген» (Richard Dawkins, 1976). Причём Докинз настаивал на том, чтобы «meme» произносилось именно как «мим». Поэтому, хотя в некоторых переводах используется «мем», мы, уважая желание автора, будем в дальнейшем использовать «мим».

Как видит мим современная психология и философия? Мим определяется в онлайновой версии Оксфордского словаря как «культурный или поведенческий элемент, который может передаваться от одного человека к другому негенетическим способом, особенно имитацией». В качестве примера этих единиц культурного обмена, единиц имитации Докинз предложил мелодии, идеи, крылатые фразы, модную одежду, способы производства вещей и т. д. Идея может распространяться «перепрыгивая» от одного ума к другому. Технологии, обычаи, церемонии — всё, что распространяется, когда один человек копирует другого. Сюда же попадает и религия как группа мимов, способных инфицировать целые общества верой в бога или загробную жизнь.

Докинз заложил также основы понимания эволюции мимов. Передаваясь от человека к человеку мимы инфицируют всё новых хозяев. Мимы могут передаваться группами, также как и гены. Мимы являются самостоятельными репликаторами, независимыми от генов. Они действуют ради достижения своих собственных целей, отличных от целей генов. Мимы «сорвались с поводка» генов. Эволюция мимов идёт самостоятельным путём, не обращая внимания на гены.

Мимы, контролирующие мозг, могут являться причиной нового поведения или мыслей, когда они реплицируются в другом человеке. Мимы могут быть одиночными или образовывать группу — мимплекс. Особый вклад в распространение теории мимов внёс Дэниел Деннет (Daniel Dennett, 1991, 1995), предложивший свой перечень мимов: колесо, календарь, счёты, импрессионизм, вендетта, правильный треугольник, алфавит для того, чтобы помочь нам понять мим как единицу идеи или коллекцию подобных единиц.

Действуя совместно, гены способны произвести организм, который распространяет их. Точно также, действуя совместно, мимы способны произвести культуру, которая будет их передавать. Мим выступает как аналог гена и мим является таким же настоящим эгоистичным репликатором как и ген. Мимы также действуют только в своих интересах — реплицироваться, произвести как можно больше собственных копий с ещё большей точностью, копий ещё более долгоживущих, которые обеспечат всё возрастающую репликацию в будущем. Сьюзен Блэкмор замечает: «Мы можем сказать, что мимы „эгоистичны“, что им „плевать“, что они „хотят“ размножаться и так далее, но всё, что мы имеем в виду, это то, что успешными мимами являются те, которые размножаются и распространяются, тогда как неуспешные этого не делают. В этом смысле мимы „хотят“ быть копированными, „хотят“, чтобы вы их распространяли и „плюют“ на то, что это означает для вас или ваших генов» (Susen Blackmore The Meme Machine, 1999, р.7)[40].

Всё, чему мы научились имитируя другого, суть мимы. Однако мы должны понимать, что имеется в виду под «имитацией». Докинз писал, что мимы «прыгают от одного ума к другому посредством процесса, который, в широком смысле, может быть назван имитацией» (Richard Dawkins, 1976, р.192). Например, если ваш друг рассказал вам историю и вы рассказываете её кому-то другому, то это имитация. При этом вы можете не повторять интонации вашего друга или повторять слово в слово его рассказ, но сохраняете его суть.

Всё, что передаётся от одного человека к другому подобным путём является мимом. Это включает все слова, которые вы знаете, все истории, которые вы помните, все игры, в которые вы умеете играть, все ваши навыки, все правила, которым вы подчиняетесь. Когда вы ведёте машину, переключаете каналы телевизора, делаете заказ в ресторане или пожимаете руку знакомому — всё это вы делаете под влиянием мимов. Каждый из этих мимов имеет собственную историю происхождения, собственный способ заражения людей и каждый из них использует ваше поведение для реплицирования себя и дальнейшего распространения.

Нам предстоит сделать ещё одно усилие в осмыслении того, кто мы и что мы собой представляем. Наши идеи, наши мысли, которые мы до сих пор считали своими собственными и которые должны существовать для нашей пользы, являются ни чем иным как автономными эгоистичными мимами, имеющими только одну цель — безостановочную репликацию во всё увеличивающемся размере. Мы служим для мимов, равно как и для генов, просто физическими носителями, машинами для их выживания и распространения. Не правда ли, такая картина мира выглядит очень привлекательно?

Надо сказать что, несмотря на то, что прошло уже почти сорок лет с момента появления теории мимов, приживается она с большими трудностями, особенно в некоторых научных кругах. Впрочем, в этом нет ничего необычного, идеи Коперника и Галилея были тоже не всеми мгновенно подхвачены — уж очень приятно было жить в мире, созданном богом специально для нас. Теперь почти все знают, что не солнце вращается вокруг Земли, а всё происходит в обратном порядке; что наша галактика является лишь ничтожно маленькой частичкой вселенной. Мы, наконец, признали это, правда, для этого людям потребовалось достаточно много времени.

Прошло уже более полутора сотен лет с момента опубликования «Происхождения видов» Дарвина, убившего нашу вторую великую иллюзию, что мы созданы по образу и подобию божьему. Значительная часть людей (но отнюдь не все) свыклась наконец с идеей, что мы есть животные, происходим от животных и являемся продуктом эволюции. Сколько времени потребуется, чтобы мы приняли идею, что наше сознание и наше общество являются продуктом бездумных мимов?

Итак, мим является истинным репликатором. Попробуем с помощью миметической теории понять некоторые характеристики наших представлений, верований и убеждений. Один из основных постулатов этой теории гласит, что мим не должен быть ни верным, ни ложным, ни приносящим пользу его носителю, чтобы успешно распространяться. Миметологи часто используют пример «писем счастья». Вы наверняка знакомы с ними. Текст бывает примерно таким: «Напишите пять писем и отправьте их своим друзьям и знакомым и вам будет счастье». Это мим, чистая идея. Инструкция поведения, которая может быть копирована и сохранена мозгом. Это достаточно успешный мим, хотя в последние тридцать-сорок лет им заражаются в основном дети, однако его модифицированный, эволюционно более продвинутый вариант имеет многие сотни миллионы жертв — это Твиттер, Фэйсбук и подобные им «социальные» сети. В этом варианте «письмо счастья» является, пожалуй, самым успешным интернет-мимом последнего десятилетия. Практически ни у кого из пользователей не возникает вопроса, зачем им нужны тысячи «друзей», с которыми они незнакомы и никогда не будут знакомы; зачем люди нажимают кнопку «нравится» на любом сообщении, если многие из них они вообще не способны понять; зачем они вообще сидят в интернете и занимаются бессмысленной деятельностью массовой отправки всеразличных линков бесчисленным «друзьям», когда они абсолютно уверены, что никто их просматривать не будет, ибо при таком количестве «друзей» и, соответственно, получаемых линков, никто физически просмотреть их не может. Но это всё не имеет значения, поскольку мим требует только набрать как можно больше «друзей» и отослать им как можно больше линков. Чистая победа бездумного мима над разумным сапиенсом!

Можно отметить две интересные черты этого мима. Во-первых, он ложен. Человек, отправивший пять писем, не становится счастливым. Во-вторых, человек, запомнивший и выполнивший мим, не получает никаких преимуществ — он не становится ни богаче, ни здоровее, ни мудрее. И тем не менее мим выживает. Он выживает вследствие своей собственной саморепликаторской характеристики — ведь фактически мим не делает ничего, кроме того, что он требует «копируй меня!».

Мы предлагаем вам краткий курс истории… пардон, краткий курс миметологии. Мимы являются независимыми репликаторами. Они не созданы для блага носителя. Они являются продуктом миметеческой эволюции и демонстрируют наилучшую плодовитость, долговечность и точность копирования — определяющие характеристики успешного репликатора. Мимы борются за то, чтобы попасть в мозг человека, остаться там и через носителя попасть в мозг других людей.

Традиционно психологи задавались вопросом, как индивид пришёл к тем или иным убеждениям, верованиям или представлениям. Этот вопрос теперь инвертирован. Миметологи задаются вопросом, что особенного есть в этом миме, которому удалось собрать такую большую коллекцию носителей. Или, перефразируя, не как люди приобретают убеждения, а как убеждения приобретают людей!

Докинз писал: «когда вы запускаете плодовитый мим в свой мозг, вы буквально заражаете его паразитом, превращая его в носитель для распространения мима, точно так же, как вирус может паразитировать в генетическом механизме клеток хозяина» (Richard Dawkins, 1976, р.192). По его мнению, многие, если не все характеристики и особенности культуры возникли просто потому, что это было выгодно самим этим характеристикам и особенностям.

С точки зрения здравого смысла, идеи распространяются потому что они либо верны, либо просто хороши и красивы. Значительно труднее объяснить с позиции здравого смыла, почему распространяются нехорошие, некрасивые и неверные идеи. Миметическая теория предлагает другой взгляд на эту проблему: идеи распространяются среди людей потому, что они хорошие репликаторы — они хороши в отлове хозяев. Миметология фокусируется на характеристиках идеи как репликатора, а не характеристиках людей, которые эту идею подхватывают.

Теория мимов имеет существенную оппозицию, которая находится, тем не менее, в странном положении. С момента опубликования (1976) этой концепции она ведёт себя как мим (мим «мима») и не только не прекращает своего существования но, как полагается успешному миму, увеличивает количество пропонентов. Часть критиков указывают, что эта теория оказывает отрицательное влияние как на науку, так и на самих представителей данной теории. Если эта критика верна, то мим мима распространяется несмотря на на своё отрицательное влияние. Но в этом случае это также доказательство базисного постулата миметологии — некоторые идеи распространяются вследствие особенных характеристик самих этих идей.

Теперь мы можем перейти к причинам, по которым идеи выживают и распространяются:

1. Многие мимы выживают и распространяются потому что они полезны для их носителей-людей (большинство мимов, отражающих верную информацию о мире, попадают в эту категорию).

2. Определённые мимы существуют потому, что они хорошо соответствуют генетическим предрасположенностям и модулям автономного комплекса систем.

3. Некоторые мимы распространяются потому, что они способствуют репликации генов, которые производят хороших носителей для этих мимов.

4. Мимы выживают и распространяются благодаря их собственным специальным характеристикам.

Первые три причины достаточно бесспорны. Номер один соответствует представлениям культурной антропологии. Номеру два придаётся особое значение в эволюционной психологии. Номер три был исследован Сьюзен Блэкмор (Susen Blackmore, 1999). Интересным представляется номер четыре, рассматривающий убеждения, представления и верования как символические инструкции, способные в большей или меньшей степени колонизировать мозг.

Описано достаточно много стратегий выживания мимов, соответствующих номеру четыре: прозелитические стратегии, охраняющие стратегии, убеждающие стратегии, противительные стратегии, паразитические и мимикрирующие стратегии. Эйрон Линч, описывая прозелетическую стратегию распространения мимов, использует пример мима «моя страна недостаточно вооружена, а то вооружение, которое она имеет, безнадёжно устарело» (Aaron Lynch, Thought contagion, 1996)[41]. «Идея вызывает страх в носителях… Этот страх побуждает их указывать другим на недостаточное вооружение и организовывать таким образом давление, чтобы с этом было что-то сделано. Так убеждение, действуя как сторонний эффект страха, способствует привлечению людей на его сторону. Альтернативное мнение „в моей стране уже достаточно оружия“, распространяет чувство безопасности и, тем самым, менее настойчиво в изменении настроений людей. Таким образом вера в недостаточность вооружения может саморазмножаться и самораспространяться среди основной части населения даже в самых мощных странах» (Aaron Lynch, 1996, рр.5–6).

Другие мимы могут бороться против прозелитической стратегии, организуют охраняющие мероприятия — «никогда не спорь о политике или религии». Мимы могут пытаться изменить когнитивное окружение на более выгодное для себя.

Многие религии используют прайминг страха смерти для того, чтобы сделать их обещания загробной жизни более привлекательными.

В четвёртую причину попадают симбионты — мимы, которые умеют больше шансов на репликацию, если они действуют совместно с другими мимами, а также мимы, которые делают вид, что они приносят пользу носителю, хотя на самом деле это не так — это паразиты и нахлебники, которые имитируют структуры полезных мимов и вводят носителя в заблуждение. Естественно, особенно успешны в производстве паразитических мимов рекламщики. Они используют мимплексы — комплексы мимов, которые могут выживать и реплицироваться только совместно, и привешивают к ним мим продукции, которую они рекламируют.

Но что собственно является мимом? В качестве примера среди миметологов особенно популярен Бетховен. Броди (Brodie, 1996)[42] использовал Пятую симфонию, Докинз (Dawkins, 1976) — Девятую, Деннет (Dennett, 1995) Пятую и Седьмую. Добавим русскую ноту и возьмём Первый концерт для фортепиано с оркестром Чайковского. Теперь вопрос: что же является мимом — первые несколько нот, которые узнают все, или произведение целиком? И что является единицей мима, из чего он состоит? Ответа на эти вопросы до сих пор нет.

По мнению Блэкмор (Blackmore, 1999, p.53), это не очень важно. Она проводит параллель с геном, который так же трудно определить, поскольку этот термин используется заводчиками животных, микробиологами, генетиками совершенно по-разному, так как их интересы лежат в различных областях. На молекулярном уровне гены состоят из последовательностей нуклеотидов в молекуле ДНК. Термин «ген» часто применяется к участкам молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты различной длины. Например, кодон, являющийся последовательностью из трёх нуклеотидов, или цистрон, достаточно длинная цепочка нуклеотидов, ответственных за производство определённого белка, включая символ начала и остановки процесса. Однако такое определение не подходит заводчикам при выведении новой породы, да и мы имеем в виду нечто совсем другое, когда говорим о гене «для чего-то». ДНК предоставляет инструкции для производства протеина, и как из этого получаются карие глаза, тонкая талия, любовь к живописи или тонкий литературный вкус не совсем очевидно. Но тем не менее, естественный отбор воздействует именно на гены. Возможно, окончательного ответа на вопрос что такое ген не существует. Достаточно продуктивным может быть определение гена как наследственной информации достаточной длины, чтобы быть релевантной для естественного отбора. Такая неопределённость в определении гена тем не менее не влияет на прогресс биологии и генетики.

Та же логика применима и к мимам. Деннет определил единицу мима как «мельчайший элемент, который может многократно и надёжно реплицировать себя» (Dennett, 1995, р.344). С этим уже можно работать. Дальнейшее развитие миметологии принесёт, в случае необходимости, более детальное определение единицы мима.

Нам следует обратить внимание ещё на один аспект теории мимов, а именно: не всё, что находится в нашей голове, является мимом. Не все идеи, представления, верования, мысли, образы суть мимы, но только те, которые попали к нам путём имитации.

Как распространяются мимы? Посредством имитации. Что имеется при этом в виду? Научение новому поведения путём копирования поведения другого человека. Здесь возникает потребность несколько ограничить это определение. Имитацией не является, прежде всего, заражение.

Типичными для человека примерами заражения являются зевание, смех и кашель. Нам трудно удержаться от зевоты, если рядом кто-то зевает и трудно не смеяться, если вокруг все смеются. Однако это не имитация. Это унаследованное поведение. Когда мы начинаем смеяться в ответ на смех окружающих, мы не научаемся смеху, мы уже умеем это делать. К тому же, мы смеёмся своим собственным способом, отличным от смеха окружающих. Мимы не ответственны за это поведение.

Обратимся теперь с социальному научению. Имитация является видом социального научения, но существуют ещё другие его формы. Исследования имитативного поведения животных[43] показали поразительные результаты — имитировать, собственно, может только человек. Как же так? Нам известно столько примеров имитативного поведения животных: японские макаки, моющие бататы перед употреблением; те же макаки, принимающие ванны в горячих источниках, когда становится особенно холодно; шимпанзе, которые достают палочкой термитов из термитника; новогвинейские вороны, изготавливающие сложные «инструменты», с помощью которых они могут извлекать личинки древоядных жуков; в конце концов, ваши собственные собака или кошка показывают массу примеров имитации. В данном случае мы имеем дело с социальным научением: внимание одного животного может быть привлечено стимулом, являющимся причиной действий другого животного, или оно может быть направлено на определённое место. Животные могут таким образом научаться, например, каких мест следует избегать или бояться. Однако это не является истинной имитацией, поскольку никакое новое поведение не передаётся от одного животного к другому.

Разница между имитацией и социальным обучением состоит в следующем: имитация — это научение новым формам поведения посредством наблюдения за другими, тогда как социальное научение является получением новых данных об окружающей среде посредством наблюдения за другими. В этом случае животное использует уже имеющиеся у него поведенческие реакции в отношении новых стимулов или мест.

Продолжавшиеся почти сто лет исследования истинной имитации показали, что она практически отсутствует у всех животных, кроме человека. Исключение составляют птицы, которые могут имитировать крики других птиц или животных. Высшие обезьяны не имитируют в дикой природе, однако помещённые в человеческие семьи, они могут иногда пытаться это делать[44]. Тем не менее, когда в эксперименте обезьяны и человеческие дети должны были решать одни и те же задачи, только человеческие дети были готовы использовать имитацию для их решения[45]. На самом деле термин «обезьянничание» может быть применён только к людям, поскольку обезьяны не умеют обезьянничать!

Младенцы способны имитировать звуки голоса, позу тела, действия с объектами. В возрасте 14 месяцев они способны повторить имитацию с отсрочкой в неделю[46] и они понимают, когда взрослые имитируют их[47]. В отличие от прочих живых существ, люди готовы имитировать всё и вся и при этом они, кажется, могут получать удовольствие от имитации.

Поскольку мимы передаются посредством имитации, мы должны констатировать, что только люди способны к миметической трансмиссии. Социальное научение не поддерживает репликационную систему с настоящим наследованием, поскольку поведение в действительности не копируется.

При социальном обучении одно животное находит новое поведение в процессе своего индивидуального обучения и когда-нибудь ставит второе животное в такую ситуацию, когда это второе животное также обучится этому поведению, или первое животное ведёт себя таким образом, что оно увеличивает возможность второму животному обучиться тому же самому или подобному поведению. Результат выглядит как копирование, имитация, но на самом деле это не так, поскольку это новое поведение было заново открыто вторым обучающимся. Социальное окружение и особенности поведения первого животного играют существенную роль, но детали его поведения не могут быть переданы, усовершенствованы при селективном копировании. В этом смысле это не настоящее наследование. Это означает, что здесь нет нового репликатора, нет эволюции и данный процесс не может быть миметическим.

Способность к генерализованной имитации предполагает, что люди могут изобрести любое поведение и копировать его друг у друга. Мимы являются истинными репликаторами, поскольку они выполняют все три необходимых условия: наследование (форма и детали имитируемого поведения), вариации (поведение копируется с ошибками, или улучшается, или вносятся другие изменения), селекция (только некоторые формы поведения успешно копируются). И это настоящий эволюционный процесс.

Давайте рассмотрим акт имитации более детально, опираясь при этом на пример, приведённый Сьюзен Блэкмор. Описывая имитацию она проводит аналогию с обратной инженерией — «reverse engineering», которую используют многие предприятия, не желающие платить за патенты. Они последовательно разбирают изделие, пытаясь представить, для чего и как используется каждая деталь. Иногда это у них получается, большей частью нет, но процесс очень сложен и трудоёмок.

Прочитав эту цитату, можно прийти к мысли, что нечто подобное вообще невозможно сделать, но мы, тем не менее, постоянно делаем это. Мы способны к этому, это наша жизнь. Мы копируем друг друга и просто не задумываемся над сложностью этого процесса, потому что это так просто для нас. И когда мы копируем друг друга, передаётся нечто неуловимое. Это неуловимое есть мим.

Сапиенс, скажи, а зачем тебе такой большой мозг? Вопрос, конечно, интересный. Однозначного ответа на него не существует, зато есть множество теорий, пытающихся эту загадку решить. Тем не менее, факт остаётся фактом — при среднем объёме в 1350 кубический сантиметров человеческий мозг примерно в три раза больше мозга человекообразной обезьяны соизмеримого размера. Распространённым способом сравнения величины мозга является «коэффициент энцифализации», показывающий соотношение мозга и тела животного. Для каждой группы родственных животных график коэффициента энцифализации выглядит примерно как прямая линия. Но если расположить на этой линии приматов и человека, картина получится не очень приглядная. Наш коэффициент по сравнению с другими равен 3, то есть наш мозг чересчур велик для нашего тела.

Коэффициент энцифализации является достаточно грубым инструментом. Например, у собачки чихуахуа этот коэффициент тоже высок, однако не потому, что собачка является гигантом мысли, а по причине желания авторов породы получать собаку с очень маленьким телом.

У приматов мозг растёт теми же темпами, что и у других животных, однако тело растёт медленнее. С человеком дело обстоим ещё сложнее, у него мозг продолжает расти существенно дольше, чем у обезьян. У макак-резус рождаются детёныши, величина мозга которых составляет примерно 65 % от величины мозга взрослой обезьяны. У шимпанзе эта детёныши имеют 40 %, а у людей только 23 % размера мозга взрослой особи[48]. Чтобы человеческое существо могло выжить, его мозг и тело должны расти. И мы растём приблизительно на протяжении 30 % всей нашей жизни. Ни одно другое животное на земле не развивается столь долго.

Диспропорция величины тела по отношению к величине мозга началась примерно пять миллионов лет назад у наших предков. Сначала она была не столь существенна, но продолжала неизменно увеличиваться в течении всех этих миллионов лет. Следует сказать, что наибольшим коэффициентом энцифализации обладал неандерталец.

Такая существенная энцифализация на самом деле очень накладна для организма с энергетической точки зрения. Наш мозг потребляет примерно 20 % всей энергии организма, при этом его вес составляет всего лишь 2 % веса тела. И эти цифры ещё не совсем точны. Когда вы выполняете тяжёлую физическую работу, доля расходов мозга, естественно, уменьшается, а когда вы отдыхаете — увеличивается. Проблема здесь в том, что мы можем расслабить мышцы и сократить расход энергии, с мозгом же это невозможно, мы не можем его отключить, он работает всегда и всегда потребляет энергию (конструкторы мозга явно не принадлежали к партии зелёных).

Наибольшее количество энергии расходуется мозгом на проведение химических реакций, способствующих удержанию разности потенциалов в мембранах нейронов, благодаря чему поддерживается постоянная готовность проведения импульсов по аксонам. Большая часть нейронов непрерывно посылает низкочастотные импульсы, для информационных импульсов частота сигнала должна быть иной. Маленький мозг затрачивает существенно меньше энергии и эволюция должна была иметь очень веские причины для того, чтобы поддерживать выживание вида, обладающего столь большим мозгом. Стивен Пинкер пишет: «Почему всё-таки эволюция приняла решение в пользу чрезвычайно большого мозга, этого бульбообразного, метаболически жадного органа… Любая селекция мозга сама по себе наверняка бы предпочла нечто существенно меньшее.»( Steven Pinker The Language Instinct, 1994, р.363)[49].

Далее, организм идёт на существенные затраты при построении мозга. Каждый нейрон окружён миелином, изолирующим его и увеличивающим таким образом скорость прохождения нервных сигналов. Миелинизация происходит во время эмбрионального развития и в раннем детстве, требуя при этом большого количества жиров. Соответственно, уже наши отдалённые предки должны были иметь склонность к жирной мясной пище.

Таким образом, большой мозг является проблемой для человека, но на этом его заботы не кончаются. Ко всему прочему мы ещё и передвигаемся на двух ногах, что делает самок вида homo sapiens абсолютно неприспособленными для рождения большеголовых потомков. Попытки эволюции как-то обойти это препятствие привели к тому, что человеческие детёныши рождаются совершенно неготовыми к жизни. Они беспомощны и неспособны защитить себя. Все их ментальные и физические способности требуют дальнейшего развития и лишь тогда они становятся полезными организму. Объём мозга новорожденного составляет в среднем 385 кубических сантиметров и утраивается в течении первых лет жизни. Но даже эти адаптации не помогают — роды всё равно остаются слишком опасным процессом для современного человека. Многие дети и матери погибают просто от того, что размер черепа ребёнка слишком велик для лёгких родов. И, тем не менее, эволюция продолжает поддерживать существование этого странного большеголового существа.

Большой мозг человека отличается не только размером от мозга других животных, он ещё и существенно сложнее. Кора головного мозга высших позвоночных в общем больше, нежели у других животных, в то время как центры, отвечающие за дыхание, питание, передвижение и т. п. в целом примерно одинаковы. Интересно сравнить мозг современного человека с мозгом высших приматов соответствующего размера. Хотя мы с вами являемся в высшей степени визуальными животными (главную роль в ориентации в окружающей среде для нас играет зрительное восприятие), наш визуальный кортекс (затылочная часть мозга) относительно мал, в то время как префронтальный кортекс (лобная часть мозга) необычайно увеличен.

Подобная разница может быть и неплоха, поскольку мы обладаем глазами нормального размера и размер кортекса, необходимого для обработки сложной входящей визуальной информации, для всех обезьян достаточно постоянен. Префронтальный же кортекс, напротив, сам сенсорную информацию не обрабатывает, но получает данные от других отделов мозга.

По мнению Сьюзен Блэкмор, роль префронтального кортекса загадочна. «Не существует ни одного чёткого ответа на вопрос: „Что собственно делает префронтальный кортекс?“» (Susen Blackmore, 1999, р.72). К роли префронтального кортекса мы ещё обратимся с вами в следующей главе. Понимание этой роли важно, поскольку в противном случае непонятно, почему, несмотря на все вышеописанные проблемы, естественный отбор поддерживает нашу большеголовость. С другой стороны, люди с существенными повреждениями этой части мозга не умирают, что подтверждает знаменитый случай, известный с 1848 года. Финеас Гейдж, бригадир железнодорожных строительных рабочих, получил тяжёлое ранение в результате взрыва — металлический прут вошёл ниже левой глазницы и существенно повредил лобовую долю левого полушария. У этого человека произошли значительные личностные изменения и продолжать работать он уже не не мог. Однако он мог ходить и говорить и издалека производил впечатление нормального человека. После этой травмы он прожил ещё 12 лет. То же самое верно для жертв лоботомии — жестокой операции, очень модной в психиатрии в пятидесятые-семидесятые годы. Пациенты уже никогда не были «самими собой», но, если принять во внимание размеры разрушения мозга, то изменения были незначительными.

Кроме изменения размеров лобных долей, человеческий мозг показывает и другие реорганизационные особенности. Это, прежде всего области, связанные с речью: зона Брока, ответственная за производство речи и зона Вернике, благодаря которой мы понимаем речь. Эти области взаимосвязаны с зонами коры, отвечающими за моторику и слух соответственно. У животных же издаваемые звуки — хрюканье, мычание, лай, птичьи трели — регулируются средним мозгом и расположены эти центры вблизи зон, ответственных за эмоциональный контроль и общий тонус центральной нервной системы. Некоторые звуки, издаваемые человеком, также продуцируются средним мозгом, например, плач и смех, но речь контролируется кортексом. У большинства людей обе речевые зоны расположены в левом полушарии, так что половины нашего мозга не совсем идентичны. Существенная часть людей является правшами, что означает доминирование левого полушария. Большинство приматов не обладают право- или леворукостью и уж совсем не наблюдается у них асимметрии мозга. Вы видите, что дело не только в размере, наш мозг отличается от мозга других животных также в своём строении.

Весьма вероятно, что способность к имитации сыграла существенную роль в нашей эволюции и особенно в эволюции нашего мозга. Как мы выяснили, имитация является сложным механизмом, но она даёт значительные преимущества для животного, которое способно её применять, поскольку уже не требуется каждый раз заново «изобретать колесо», как при прочих способах социального научения, но копировать уже готовый образ действий. Социальная организация современных приматов, особенно шимпанзе, достаточно сложно организована и требует развитых социальных способностей. Наверняка наши предки миллионы лет назад имели как минимум подобный уровень развития этих способностей, в которые включают умение притворяться, льстить, обманывать и манипулировать.

Но почему имитация должна ограничиваться только социальной сферой? Все приматы умеют хорошо манипулировать предметами и производить нечто вроде орудий, помогающих им в добыче пищи. Наши предки с момента их возникновения начали производить сложные каменные орудия и, более того, скорее всего носили их с собой, поскольку не везде можно было найти необходимые камни для производства этих орудий.

Такая сложная орудийная деятельность просто предполагает имитацию. Все приматы являются длинноповодковыми животными. Поводок наших предков должен был быть ещё длиннее, вследствие особенностей их социальной организации и питания (к этому вопросу мы вернёмся в следующей главе). Как мы знаем, в этом случае сложные навыки не передаются генетически, но передаётся способность эти навыки вырабатывать. Вероятно, австралопитеки были не большими мастерами имитации и их каменные произведения являлись несколько «простоватыми». Но в ходе эволюции объём мозга увеличивался, возрастала способность к имитации, каменные орудия усложнялись. И как только стала развиваться имитация, тут же возникли новые репликаторы.

«Если ты хочешь понять что-либо, узнай, как оно возникло» — написал в своё время замечательный учёный Борис Фёдорович Поршнев (Поршнев Б. Ф., О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии), с.20, 2007)[50]. Мы последуем его примеру, поскольку иначе нам не понять, почему же так трудно быть принцем. Нам придётся обратиться к палеопсихологии (и к другим палеонаукам), к истокам возникновения человеческой психики и самого человека, чтобы уяснить, почему бесхвостый прямоходящий потомок обезьяны покорил мир и чего это ему стоило.

Основы палеопсихологии были заложены Б. Ф. Поршневым. При этом Поршнев настолько опередил как своё, так и наше время, что его труды были непризнанны как тогда, так и сейчас. Тому были две причины. Первая — идеологическая: в советское время его обвиняли в уклонении от марксизма, нынче в том, что он был марксистом. Вторая была связана с «Hypotheses non fingo» — знаменитым высказыванием Ньютона — «Гипотез не измышляю». Дело в том, что Поршнев был концептуалистом, как раз измышлявшим гипотезы, и ладно бы в своей собственной области, что было бы ещё простительно, так нет, он пытался синтезировать историю, археологию, палеонтологию, биологию, психологию, а подчас и кое-что из других наук. Вот это уже простить трудно. В принципе, измышлять гипотезы можно, но только, пожалуйста, в области, соответствующей вашему диплому. Ведь всем известно, что учёные-междисциплинарщики вымерли уже более двухсот лет назад. И не надо эту вредную традицию возрождать…

Приведём цитату из Олега Вите, огромными усилиями которого стал возможен выход в свет «некастрированного» варианта главного труда Б. Ф. Поршнева — «О начале человеческой истории»; «Исследования Бориса Поршнева затрагивали едва ли не все направления общественных наук, а также некоторые смежные направления наук естественных.

Исследования во всех этих областях рассматривались Поршневым в качестве тесно связанных друг с другом аспектов становления единой синтетической науки — „об общественном человеке или человеческом обществе“. Универсализм Поршнева совершенно беспрецедентен для науки XX века по своим масштабам и одновременно предполагает опору на самые точные эмпирические факты в соответствии с самыми строгими научными критериями, сформированными в этом веке.» (О. Т. Вите, Творческое наследие Б. Ф. Поршнева и его современное значение с.2)[51].

В науке термин «троглодит» появился впервые в трудах Линнея. Этот термин был использован Поршневым для обозначения всех палеоантропов, существовавших на земле до появления человека. Это существенно важно, поскольку согласно концепции Поршнева, которой мы придерживаемся, все предки (прямые и непрямые родственники) человека (троглодитиды) отличались от него радикально. Причём настолько радикально, что собственно о человеке мы можем говорить только начиная с кроманьонца, да и то с известными оговорками.

«Наука считает все ныне живущее на земле человечество единым биологическим видом Homo sapiens. Аксиома: нет человека, принадлежащего к другому биологическому виду. Признавая эту аксиому для настоящего времени, непоследовательно было бы поколебать ее для прошлого, признав людьми существа других биологических видов археоантропов и палеоантропов (неандертальцев).

Наконец еще и еще раз: все эти… обезьянолюди ничуть не обезьяны и ничуть не люди. Они животные, но они не обезьяны.» (Поршнев Б. Ф., О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии), 1974, с. 63–64).[52]

Основной экологической характеристикой троглодитид была некрофагия — трупоедение (если вы испытали шок, то напрасно, мы в этом смысле мало отличаемся от троглодитид, поскольку, если задуматься, то мясо, которое мы потребляем, тоже не тут же на охоте убитый «свежачок» и, скорее всего, поедаемое нами сегодня животное было умерщвлено многие месяцы, а то и годы назад). Троглодитиды не были хищниками, но падальщиками. Мгновенное (с исторической точки зрения) появление нового эффективного хищника, оттеснившего всех других хищников от их добычи (что нам саблезубый тигр!) экологически нереально, а ведь останки троглодитид находят в окружении костей крупных животных, причём большинство этих костей расколоты. Весьма вероятно, что и в экологической нише падальщиков не так уж было свободно, поэтому они заняли единственно свободное место — утилизация костного и головного мозга крупных животных, убитых другими хищниками.

Троглодитиды сделали большой скачок по сравнению с другими приматами, перейдя преимущественно на мясную пищу. Однако они были абсолютно к этому не приспособлены — ни зубы, ни ногти, ни жевательные мышцы, ни даже пищеварительные аппарат. Добраться до мозга, пробив крепкую шкуру и расщепив кости они могли лишь с помощью ароморфоза, корни которого восходят к инстинкту разбивания камнями твёрдых оболочек (например, орехов) у обезьян. Троглодитиды были высокоспециализированными разбивателями крепких органических оболочек. И точно так же они разбивали камни, получая осколки поострее. Троглодитиды не были хищниками и сами других животных не убивали. Прямоходящие троглодитиды были ещё и носильщиками, поскольку они должны были доставлять заострённые камни к останкам животных, либо эти останки к камням.

Троглодитиды не производили никаких «орудий труда». Используемые ими камни «в нижнем и среднем палеолите были чисто природными новообразованиями, средствами разделки останков крупных животных и абсолютно ничем более.» (Б. Ф. Поршнев, 1974, с.66). Орудия труда, как и сам труд, появились лишь с возникновением человека.

С момента опубликования «О начале человеческой истории» прошло уже более сорока лет, и за это время было сделано много новых открытий в области изучения происхождения человека[53], однако общая картина не только не прояснилась, но существенно усложнилась. К исследованиям были привлечены генетики, что привело к существенной разногласице в датировках тех или иных ископаемых останков, которые, согласно генетическим исследованиям, были существенно «старше», с разницей от 100 тысяч до 3 миллионов лет. Значительным достижением можно считать установления факта одновременного существования нескольких видов троглодитид, эволюция которых перестала выглядеть как победная прямая и теперь больше похожа на куст. С достаточной достоверностью установлено, что неандерталец не был прямым предком человека (хотя эта точка зрения разделяется не всеми антропологами). Но кто конкретно им был — всё ещё недостаточно ясно. Кроме того, выяснилось, что различные виды троглодитид существовали одновременно и, судя по всему, достаточно мирно.

Троглодитиды были организованы в стада или, как называл их Поршнев, в тасующиеся группы. Основанием для такого предположения послужили исследования Джейн Гудолл, много лет изучавшей шимпанзе. Обычно они кочуют группами по три — шесть особей и если где-то наблюдается изобилие плодов, собираются в группы по 25–30 особей, а затем снова расходятся небольшими группами. Самое интересное, что состав этих групп уже может быть другим, то есть он не постоянен и может быть изменён. Изменения в составе групп могут происходить чуть-ли не ежедневно. Иногда обезьяны могут быть по одиночке, иногда это группы самцов или самок, порой смешанные группы. Весьма вероятно, что троглодитиды были организованы подобным же образом, с ещё большей амплитудой колебаний: от одиночных блужданий до больших сборищ. «Огромной важности биологический сдвиг! Во всей эволюции жизни до троглодитид биологический вид в каждый данный период его существования есть собирательное понятие; это есть мысленное обобщение всей совокупности живущих подобных друг другу особей. Лишь немногие из них, подчас всего лишь две особи, имеют реальный контакт друг с другом, единство же вида воплощено в генетической связи, а также в экологическом (биогеоценотическом) положении его среди других видов. И вот система неограниченно тасующихся групп, прорвав и стадные, и популяционные перегородки, превращает троглодитид в нечто новое; в вид, где особь, по натуре весьма мобильная, т. е. способная покрывать сравнительно быстро огромные дистанции и преодолевать водные, горные, пустынные, снежные препятствия, оказывается в принципе в контактах с неопределённо большим числом особей, поскольку включается на время в находимые ею скопления подобных себе, будь то в сезонные или долговременные, но затем вновь уходит с малыми группами, а то и вовсе порознь; в вид, представляющий собою тем самым не мысленное и не генетическое только, но реальное (в тенденции) единство.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.239).

Камни, определяемые Поршневым как «экзосоматические органы», эволюционировали вместе с троглодитидами и всей фауной. Можно выделить четыре этапа их развития.

Первый относится ко времени австралопитеков. Фауна этого периода характеризуется чрезвычайным многообразием хищников при господстве махайродов, а также обилием крупных жвачных животных. Троглодитиды этого периода были, скорее всего, ориентированы на добычу костного мозга, нежели на использование мяса, что вполне объяснимо, поскольку претендентов на костные останки крупных травоядных, кроме насекомых и, возможно, грызунов, как в то время, так и сейчас, не было. Скорее всего, троглодитиды дожидались, пока другие падальщики съедали мясо и оставляли им очищенные кости. Один слон приносил 200–300 кг высококалорийного костного мозга плюс столько же давал головной мозг. И это была единственная возможность для троглодитид бесконфликтно встроиться в существующую экологическую систему. Они никому не угрожали, никого не теснили, никого не должны были убивать. Так они просуществовали несколько миллионов лет, пока не произошёл кризис фауны, особенно хищной. К глубокому огорчению австралопитеков, полностью вымерли саблезубые тигры, служившие для них поставщиками крупных трупов. Питаться как прежде стало невозможно и троглодитиды вымерли, почти все.

Оставшиеся вынуждены были приспосабливаться к новой экологической ситуации, в результате чего появились археоантропы и начался второй период. Природа была уже не так милостива к ним, поскольку находить трупы крупных жвачных в местах обычной охоты хищников (существенно измельчавших) стало очень затруднительно, да и сами жвачные тоже несколько измельчали, хотя и умирали теперь в основном не от лапы хищника, а вследствие естественных причин. Однако сообразительные троглодитиды сумели установить, что многочисленные четвертичные реки с их притоками являлись коллекторами, собиравшими трупы с обширных территорий. Большая часть нижнепалеолитических стоянок локализована на перекатах и отмелях рек, их изгибах и т. п. — везде, где собирались трупы. Вместе с тем, уже не было махайродов, разделывавших туши, и троглодитидам пришлось делать это самим: пробивать каменными рубилами шкуры, рассекать связки, раздвигать рёбра рычагами — длинными костями или палками (многие археологи считают эти рычаги «копьями»). Похоже, что к привычной «мозговой» диете уже приходилось добавлять и мясо.

Так продолжалось немало сотен тысяч лет, пока природа не подложила троглодитидам очередную свинью в виде появившихся крупных пещерных хищников, в результате чего собирать трупы по берегам рек стало невыгодно, большая часть троглодитид снова вымерла, а оставшиеся эволюционировали до палеоантропов и начался третий период. Для него был характерен некий симбиоз троглодитид с хищниками и, возможно, со стадами жвачных. Камни становятся всё более приспособленными для разделки мяса, хотя от вкусного мозга ещё никто не хочет отказываться. Но и в это время троглодитиды продолжают ни на кого не охотиться.

Этот период заканчивается с исчезновением пещерных хищников. Обречённые на очередное вымирание троглодитиды находят совершенно нетрадиционный выход в адельфофагии (умерщвлении и поедании части представителей своего собственного вида), что не спасает их от гибели, поскольку они таким образом способствуют возникновению неоантропа — человека. На этом четвёртый период заканчивается и начинается собственно человеческая история.

Для нас важно здесь отметить, что каменные орудия менялись вместе с троглодитидами, с появлением их новых видов, с изменением экологии. Действительный прогресс этих орудий наблюдается только с возникновением человека, но тогда это были уже орудия труда.

Согласно Поршневу, появление неоантропов больше похоже на искусственный, нежели на естественный отбор, что-то вроде дарвиновского «бессознательного искусственного отбора». Скорее всего, троглодитиды вытесняли из своей среды мутирующих собратьев по признаку пониженной обволосённости тела. Можно также предположить, что эта черта была связана с неотенией — сохранением инфантильных черт у взрослых индивидов. Для «лысых» троглодитид это означало сохранение «детского» черепа, всё более походившего на череп человека, а также инфантилизацию поведения, т. е. некоторые инстинкты, характерные для взрослых троглодитид, у них не включались, в том числе самый важный — неубиение других животных.

Очень интересно, что некоторые неотенические наклонности сохранились и у современного человека. Особенно хорошо это видно на примере детских игрушек, в частности, знаменитого Тедди Бэра. Этот медвежонок имел в 1900 году пропорции, полностью соответствовавшие пропорциям нормального медведя. Но постепенно стала происходить неотенизация Тедди Бэра, его голова стала всё больше увеличиваться, а морда становилась всё более плоской, курносой. Медвежонок всё более походил на человеческого ребёнка с непомерно большой головой.[54] Самое замечательное при этом, что больше всего такой неотенизированный мишка нравился взрослым. Дети, чем младше они были, тем более предпочитали медведя с нормальными пропорциями.

Подобный искусственный отбор очень схож с одомашниванием. Д. К. Беляеву удалось всего за 35 лет одомашнить черно-бурую лису. Вместе с усилением ласковости лисы изменили окрас, получили закрученные хвосты и возможность спариваться несколько раз в год, а также, что для нас очень интересно — выпуклый лоб. Более того, лисы стали более «разговорчивыми»: существенно увеличилось количество издаваемых ими звуков[55] и они стали производить эти звуки чаще, чем их дикие собратья (этот факт будет важен при обсуждении происхождения речи). Повышенная вокализация как результат одомашнивания была предсказана ещё в 1976 году Коэном и Фоксом для собак[56].

Следует ещё раз подчеркнуть, что селекция проводилась только по поведению лис, все остальные эффекты явились артефактами. Весьма вероятно, что подобное произошло и с человеком. Первоначально отбор должен был производиться троглодитидами по безволосости: подобные особи воспринимались как «ущербные» и вытеснялись за пределы стаи, но продолжали кочевать вместе с ней. Естественно, спариваться они могли только с такими же париями, что способствовало закреплению безволосости. Ухудшение кормовой ситуации привело к тому, что троглодитиды были вынуждены не только рассматривать в качестве источника мяса трупы собственных сородичей, но и производить эти трупы (троглодитиды не убивали никаких животных, кроме себе подобных). В стае любых животных прежде всего жертвами становятся уроды, каковыми для троглодитид были будущие неоантропы. Теперь отбор среди безволосых уже должен был производиться на податливость, «ласковость», «детскость», поскольку таких уродов было легче забивать. По мнению Поршнева, подобный отбор продолжался не более пятисот лет (вспомните, что при сознательном искусственном отборе потребовалось всего 35 лет для радикального преобразования поведения лисиц).

Постоянное применение троглодитидами обработанных камней было связано с некоторыми не всегда приятными последствиями. Ударная техника их производства «чем больше развивалась, тем больше требовала ударов камнем по камню, тем больше давала искр, тем чаще, следовательно, сопровождалась непроизвольными возгораниями подстилки места обитания… об „открытии“ огня не приходится вообще говорить — он появился помимо воли и сознания троглодитид. От них потребовалось „открытие“ обратного рода: как сделать, чтобы огонь не возникал» (Б. Ф. Поршнев, О начале человеческой истории. 2007, с.348). Выделяются три этапа освоения огня:

«I. Древний палеолит. Непроизвольный, „дикий“ огонь. Огонь преимущественно в форме искры, тления (тлеющей перемещающейся кромки), дыма. От протлевания и прогорания настилки на всём пространстве обитания до начала её локализации. От полной бесполезности огня для археоантропа до начала использования дыма от тления (запаха) и тепла для вытапливания костного мозга.

II. Средний палеолит. „Приручённый“ огонь. Огонь преимущественно в форме тления, тёплой и горячей золы, угольного жара. От начала локализации возгораемого материала до угольной ямы. От использования дыма (запаха), от добывания костного мозга до начала использования жара для обогревания и приготовления пищи.

III. Верхний палеолит и далее. „Одомашненный“ огонь. Огонь преимущественно в форме жара, пламени, горения. От ямы до ямы-печи и светильника. Использование человеком всех полезных свойств огня. Появление новых способов получения огня: высекание пиритом и специальным кремнёвым кресалом, трением дерева о дерево. Освоение приёма тушения огня водой.» (Б. Ф. Поршнев, О начале человеческой истории. 2007, с.355).

Итак, огонь был побочным продуктом обработки камня, и троглодитиды также «разумно» научились использовать его, как кошка научается использовать тепло батареи центрального отопления. Ни использование огня, ни применение обтёсанных камней не могут являться отличительными признаками «человечности».

Инфантильные, безостановочно вокализующие неоантропы, спаривающиеся теперь в течении всего года, благоухающие тлеющей подстилкой и горелым жиром пропёкшихся костей вскорости, вероятно, сами взяли на себя заботы по забою своих сородичей для нужд троглодитов, концентрируясь при этом, естественно, на мужском молодняке. Но и неоантропы должны были чем-то питаться, а так как запрет на убийство других животных у них не сформировывался, то они начали охотиться и добытым таким способом мясом делиться с троглодитидами. Так должно было продолжаться некоторое время, пока у неоантропов не сформировалась речь. После этого неоантропы, у которых не было запретов убивать как животных, так и себе подобных, уничтожили всех троглодитид. Но каким образом троглодитидам удавалось так долго паразитировать на неоантропах?

Каким образом могли выжить троглодитиды среди опасных хищников на протяжении многих миллионов лет, не обладая ни когтями, ни рогами, ни впечатляющими зубами, к тому же связанные запретом «не убий»? Отвечая на этот вопрос, Поршнев предполагает наличие специфического активного воздействия троглодитид на высшую нервную деятельность животных. Они могли подавать определённые сигналы, оказывающие тормозное влияние, нечто вроде современных «киш», «фу», «брысь». Однако Поршнев сразу оговаривается — не упрощать! Во-первых, наши современные «брысь» являются лишь редуцированными следами прошлых способностей троглодитидов. Во-вторых, даже обладая подобными способностями, троглодит не мог воздействовать на все виды или на всех представителей определённого вида — иногда помогали только быстрые ноги и способность к лазанию.

Известны случаи «мирного» сосуществования человека с волками[57], медведями, рысью. В одной из деревень Африки жители кормят с рук диких гиен мясом. Нападение хищников на человека вообще происходит крайне редко, в основном там, где человек представляет опасность, либо хищник болен и вынужден искать более легкодоступные источники пищи. По большей же части хищники склонны скорее к некоему контакту, если человек ведёт себя соответствующим образом, как троглодит. Поршнев говорит о непуганности и полуприрученности диких животных, причём речь идёт скорее не о видах, а об индивидах и отдельных стадах, стаях. Вероятно, начала подобного поведения лежат ещё глубже и свойственны даже некоторым обезьянам. Так, бабуины выступают подчас пастухами стад парнокопытных, предупреждают их об опасности, подтаскивают отбившийся молодняк к самкам, поедая ослабевшую и больную молодь и, возможно, иногда сосут молоко. Готтентоты подчас дрессируют этих обезьян, используя их в качестве пастухов козьих стад.

Можно предположить, что троглодитиды поддерживали совершенно особенную связь с животным миром. Живущие изолированно индейские пламена Амазонки до сих пор содержат массу абсолютно бесполезных в хозяйстве приручённых животных. Одной из до сих пор нереализованных идей Поршнева была возможность установления зоологической среды троглодитид по коэффициенту дрессируемости, синантропичности животных. Во всяком случае, точно установлено, что животные Нового Света, которые не имели контакта с троглодитидами, дрессируются гораздо хуже. Скорее всего, палеоантропы подбирали или похищали и вскармливали молодняк, подавляя при этом некоторые врождённые инстинкты животных. Подобный бессознательный искусственный отбор продолжался миллионы лет и, похоже, закрепился генетически у животных, филогенетически восходящих к плейстоцену.

Большинство животных использует при производстве звуков вдыхаемую струю воздуха, так называемые «инспирационные» звуки. Человек же, исключая койсанские языки, применяет подобные звуки только в качестве междометий и для общения с животными, задействуя при этом ещё и специфические интонации, недопустимые при обращении к людям. Животные вообще специфически реагируют на звуки человеческого голоса. Вэша Куоннезин[58] описывал, что он выработал специальное слово, которое он произносил с одинаковой интонацией на одной и той же высоте тона. Это слово успокаивало, снимало тревожность животных. При встрече с белами, мускусными крысами, бобрами, лосями или при любом необычном звуке все звери тревожно замирали, однако когда Куоннезин произносил это слово, не соответствовавшее сигналам ни одного из животных, они все как бы «оживали» и начинали заниматься своими делами.

Троглодитиды, не обладавшие ни когтями, ни зубами, имели другое мощное оружие — они вызывали интердиктивную реакцию у животных. Троглодитиды не были людьми, но они не были уже и животными.

Интердикцию Поршнев описывал на основе разработанной им бидоминантной модели, согласно которой в любой момент времени в мозгу имеется два центра, один из которых является возбуждённым и отвечает за реализацию определённой деятельности, тогда как второй отвечает за торможение любой другой деятельности — тормозная доминанта по Ухтомскому. «Согласно предлагаемому взгляду, всякому возбуждённому центру (будем условно для простоты так выражаться), доминантному в данный момент в сфере возбуждения, сопряженно соответствует какой-то другой, в этот же момент пребывающий в состоянии торможения. Иначе говоря, с осуществляющимся в данный момент поведенческим актом соотнесён другой определённый поведенческий акт, который преимущественно и заторможен.» (Б. Ф. Поршнев, О начале человеческой истории.1974, с. 245). Вместе с тем, всегда существует возможность инверсии тормозной доминанты, что обнаруживается в ультрапародоксальной фазе в виде неадекватной реакции животного, реализующего подчас не соответствующее ситуации поведение.

Это открывает дорогу для дистантного воздействия воздействия на поведение животного путём активации тормозной доминанты, для чего необходим ещё один элемент — имитация. Мы уже знаем, что в определённых неестественных условиях человекообразные обезьяны способны на что-то подобное имитации. Троглодитиды же явно обладали этой способностью. «Соединение этих двух физиологических агентов — тормозной доминанты и имитативности — и дало новое качество, а именно возможность, провоцируя подражание, вызывать к жизни „антидействие“ на любое действие, то есть тормозить у другого индивида любое действие без помощи положительного или отрицательного подкрепления и на дистанции». (Контрсуггестия и история. История и психология. 1971, с.15)[59]. Такое дистантное воздействие одной особи на другую и есть интердикция.

Поршнев приходит к выводу, что троглодитиды обладали всеми физиологическими и анатомическими предпосылками для освоения интердикции. Более того, без неё они были бы обречены на вымирание, потому что, с одной стороны, она позволяла снимать агрессию в собственной стае, а с другой стороны, освоив применение интердикции на себе, троглодитиды стали применять её к другим животным. «Если в некоторых отношениях широкая имитативность внутри родов и видов семейства троглодитид была биологически полезной, надлежит помнить и сказанное выше о биологической опасности имитативности, когда она разливается за пределы отдельных стад, тем более за пределы популяций. Та специфическая форма общения у троглодитид, которая совпадает (в тенденции) со всем поголовьем вида или по меньшей мере благоприятствует массовым сгущениям, несомненно таила в себе опасность в особенно высокой степени. Эта форма общения была бы просто невозможна, если бы противовесом ей не выступала интердикция. И обратно, интердикция не достигла бы своих высших уровней, если бы не специфический биологический фон — предельно развитая „гудолловская“ система скапливающихся, распадающихся и тасующихся сообществ. Эти два явления невозможно мыслить иначе, чем как две неразрывные» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.242).

Несколько утрируя, можно сказать, что троглодитиды пытались быть как можно более дружелюбными как по отношению друг к другу, так и к прочим животным, как бы стремились «обаять» и тех и других.

Мы все несём на своих плечах наследие миллионолетнего развития живых организмов. Например, от одних из них мы получили в наследство две пары конечностей (а могло было бы быть шесть или восемь) с пятью пальцами на каждой из них, другим мы обязаны отсутствием хвоста (хотя стоит ли этому радоваться?), ортоградностью нас наградили австралопитеки. Что же ещё мы получили в наследство от троглодитид? (Вернее, что получили в наследство от троглодитид Homo sapiens fossilis, которые являются непосредственными предками Homo sapiens sapiens, то есть нас с вами? Мы же получили наследство троглодитид, так сказать, «из вторых рук».)

По нашему мнению — социальный интеллект. Как мы уже указывали, эта часть нас наименее поддаётся коррекции, в значительной мере имеет наследственный характер и очень неохотно поддаётся контролю сознания. Да, мы должны признать, что наше социальное поведение является в существенной своей части инстинктивным, нежели разумным. Здесь царит автономный комплекс систем. Возможно, для троглодита было важно с первого взгляда определять, с какого рода особью он имеет дело, и смысла ревизовать свою оценку для него не имелось. Но для нас с вами ситуация изменилась. Дело даже не в том, что мы редко подвергаем сомнению наше первое впечатление о другом человеке, а в том, по каким критериям это первое впечатление складывается. Согласитесь, мы практически никогда не отдаём себе в этом отчёта, а ведь в большинстве случаев это те эвристики, которые были выработаны на протяжении миллионов лет развития троглодитидов. Являются ли они актуальными для нас? Очень и очень сомнительно.

Практически всегда, когда мы говорим, что мы «чувствуем», что этот человек хороший, что ему можно доверять, или он плохой, лукавый, подлый, доверять ему нельзя, мы имеем дело с эвристиками социального интеллекта. Мы не можем объяснить, почему у нас возникают те или иные чувства по отношению к другим людям. Троглодит тоже не мог бы этого объяснить, но за ним стояли миллионы лет эволюции и подобные эвристики себя в основном оправдывали. Мы же находимся в совершенно другой ситуации. Мы живём в обществе, которого не было у троглодита. Правила и нормы поведения в обществе влияют на наше поведение, равно как и успехи технического прогресса. Эвристики, на которых основывается социальный интеллект, начинают всё чаще отказывать, приводить к противоположным или непредвиденным результатам. Социальный интеллект не поспевает за человеком.

Мы никак не становимся рациональными.

Представьте, вы получаете наследство, ну очень большое наследство. По завещанию вам достаётся всё: деньги, акции, яхта и домик на Багамах. Однако противненький дедушка, который вас терпеть не мог, но вынужден был завещать всё вам, так как больше наследников не имеется, предусмотрел в завещании маленькое условие: вы получите деньги только в том случае, если поделитесь наследством с дворником Ефимычем. Если Ефимыч примет от вас деньги, то вы вступите в права наследника, если нет, то ни вы, ни Ефимыч ничего не получите (ультимативная игра в терминах экономикса). Сколько вы согласны отдать Ефимычу? Рациональная теория говорит, что Ефимыч должен быть рад даже одной копейке, так как у него ничего нет. Что показывает практика? Ефимыч отвергнет ваши деньги, если сумма будет меньше двадцати процентов и будет считать вас честным человеком, если вы отдадите ему пятьдесят процентов. Почему? Потому что для Ефимыча речь идёт прежде всего о статусе, о вашем отношении к нему и о его отношении к себе. Рациональный человек взял бы мелочь. Нерациональный троглодит требует уважения.

Как часто вы ссоритесь с любимым человеком, супругом, другом или сослуживцами по мелочам? Почему? Эвристики социального интеллекта работают за вас. Потом вы корите себя (или другого). Как часто вы попадаетесь на удочку манипулятора? Почему вообще манипулятор предпочитает манипулировать? Наследие троглодитов гнетёт нас. Однако мы вовсе не всегда чувствуем себя угнетёнными, особенно в состоянии влюблённости. Впрочем, мы и не можем жаловаться, поскольку когнитивный интеллект в таких случаях пасует, он почти полностью отключается, поэтому все попытка рационального объяснения почему нам нравится тот или иной человек, почему мы любим именно этого, а не другого индивида, заранее обречены на провал. Семейные терапевты иногда пытаются заставить супругов составить список черт партнёра, которые являются особо привлекательными и ценимыми. Всё, что из этого получается, является более или менее неудачной попыткой рационализации неосознаваемого — социального интеллекта. Выбор сексуального партнёра или друга является эвристикой.

Что же такого особенного было в этих троглодитидах? Чем они так отличались от прочих животных, не будучи ещё людьми? Вспомните, они умели превосходно имитировать, вернее, в многомиллионной эволюции они стали превосходно имитировать. А где имитация, там и репликаторы. Да, первые существующие только в «уме» репликаторы появились задолго до возникновения человека. В дальнейшем мы будем называть их «имы», как производное от слова «имитация».

Что могли имитировать троглодитиды? Прежде всего, движения. Техника обивания камней становилась постепенно всё сложнее и традиционные способы научения животных (когда они каждый раз «заново» открывают для себя то, к чему привлечено их внимание — способ ловли мышки или строительства плотины) были уже малопригодны. Имитация снимает эту проблему. Возникает им обивания камня. И как всякий репликатор, он тщательно противится любому изменению. Некоторые имы обработки камня выживали сотни тысяч лет. Мимам такое и не снилось.

Изначально в науке господствовало представление, что каждому виду троглодитид присущ только определённый способ обработки камня, вероятно, по аналогии с животными, как врождённая сложная форма поведения. Однако связь между анатомическим строением троглодитид и спецификой камнеобработки была совершенно непонятной. При этом всё чаще приходилось конфронтировать с фактами, показывающими, что некоторые группы троглодитид обрабатывали камень способами, явно не соответствующими их «анатомическому» типу. Однако, если мы вспомним о тасующихся группах, перемещающихся на достаточно большие расстояния и приносящих с собой собственную технику отработки камня, загадка исчезает. «Единственное предположение, которое остаётся и которое правдоподобно: палеоантропы могли изготовлять изделия из камня и позднеашёльского типа, и разных уровней мустьерского типа, и начальных уровней верхнего палеолита, но подселение к автохтонным популяциям требовало от пришельцев этологической ассимиляции, вернее, либо пришельцы перенимали местный набор приёмов, либо автохтоны перенимали вновь принесённый. Возможно, бывало слияние, образование смешанных наборов, но подчас практически и невозможна „бикультурность“ в этой технологии, т. е. из двух взаимоисключающих приёмов мог быть автоматизирован либо один, либо другой» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с. 240–241). Интересно, что по большей части при этом побеждала более сложная техника обработки. Впрочем, если мы принимаем обработку камня как им, ничего удивительного здесь нет. Более сложная техника соответствовала более сложному, более совершенному иму, шансы которого на репликацию были соответственно выше.

Другая группа имов была наверняка акустической. Несомненно, троглодитиды обладали сложной системой сигналов, кроме того, они, скорее всего, успешно имитировали других животных. Наименее всего развиты были, вероятно, визуальные имы, хотя на конечном этапе развития троглодитидов появились и такие.

С исчезновением троглодитидов имы не прекратили своего существования.

Они перешли к нам. Таким образом, мы являемся носителями не двух, а трёх видов репликаторов. Как и прежде, на первом месте стоят имы движения. Менее всего человеку удалось формализовать именно движения. У нас нет азбуки движений. Мы буквально должны наблюдать за другим человеком, чтобы научиться специфическим движениям. Рисунки являются малоуспешной попыткой заменить живого обучающего, вспомните хотя бы кошмарные изображения, пытающиеся объяснить мужчинам, как следует завязывать галстук! Попробуйте как-нибудь освоить любой танец, следуя рисованным инструкциям. Почему так важен тренер для спортсмена — ни одна книга с фотографиями Брюса Ли не заменит живого сэнсэя. То же самое на производстве — без мастера, только по книгам с рисунками, вы никогда не получите высококвалифицированного работника. Или пример для женщин (это не сексизм!): те, кто вяжет, знают, сколько времени требуется для того, чтобы освоить тот или иной приём вязания, если вы разбираете его по книге, и насколько быстрее и легче идёт дело, если его показывает вам подруга. Несколько сложнее дело обстоит с Камасутрой — являются ли движения, которым она учит, имами и насколько сложно их освоить, основываясь на изображениях?

Далее идут акустические имы. Это, прежде всего, мелодии. Однако не все мелодии, но лишь те, которые легко запоминаются и также легко воспроизводятся. Таким образом, снимается вопрос о том что же является мимом: первые такты Бетховена или Чайковского или всё произведение? Первые такты, легко запоминаемые и воспроизводимые практически любым человеком, являются имами, тогда как произведение целиком есть мим (к вопросу отличия имов от мимов мы вернёмся в следующей главе). Все популярные музыкальные произведения, все хиты суть имы.

Но не только музыка подпадает в эту категорию. Небольшие, акустически совершенные, рифмованные произведения, называемые стихами, также являются имами. Вы знаете, что некоторые стихотворения запоминаются сразу, сами собой. Более того, мы с вами можем запомнить небольшое стихотворение на любом языке, если оно хорошо зарифмовано, совершенно не имея никакого понятия о его смысле. Учителя начальных классов знают, что дети, заучивающие наизусть стихотворения, по большей части абсолютно не задумываются над их смыслом. В эту же категорию попадают некоторые рекламные слоганы, а также многочисленные мнемоники, позволяющие запомнить теорему Пифагора, цвета спектра, таблицу Менделеева и пр. Мнемоники в этом отношении особенного интересны, поскольку все они практически лишены какого-нибудь смысла и требуют дополнительной расшифровки, но запоминаются превосходно. В общем всё, что хорошо звучит и легко воспроизводимо, легко имитируется, является акустическим имом.

Наконец, визуальные имы. Эта область, несмотря на значение визуальной информации для человека, до сих пор менее всего развита. Здесь мы находим символы различных религий, торговые марки и даже некоторые знаки, регулирующие движение.

Исследуя возникновение человеческого искусства, П. А. Куценков[60] обратил внимание на открытые археологами многочисленные чашеобразные углубления в скальной поверхности, которые хронологически могут быть отнесены и к троглодитам и к неоантропам. Практической пользы эти углубления явно не имели. П. А. Куценков предполагает, что, скорее всего, эти углубления возникли как результат имитативной деятельности наших предков, причём эта имитация имела социальные цели — снятие агрессии и поддержание отношений в стае.

Собственно, никаких других следов социальной функции имитации не осталось, но и этих достаточно. Выдалбливание подобных «чаш» в очень твёрдой породе требовало значительных усилий и времени, что указывает на роль имитации в «социальной» жизни троглодитидов. Можно предположить, что они в некоторой степени стали даже её жертвами, затрачивая существенную часть времени на взаимную имитацию. Поскольку мы установили, что имитировались прежде всего движения, то мы можем представить себе стаи троглодитид, часами повторяющих друг за другом определённые движения, сопровождаемые, возможно, определёнными звуками. Мы можем также предположить, что подобные движения носили ритмический характер, облегчающий имитацию.

Интересно, что подобные имы, направленные на укрепление социальных связей, сохранились до наших дней, конечно, в несколько модернизированном виде. В начале двадцатого века этнологи обнаружили на некоторых островах Микронезии удивительный обычай — жители деревни делились на две группы, становились друг против друга и каждая группа по очереди то поднимала, то опускала лежащее перед ними бревно. Этим увлекательным занятием они могли заниматься часами. Здесь мы явно имеем дело с практически не изменившимся со времён троглодитов имом. Более современный вариант — ритуальные танцы, сохранившихся у народов, придающих не слишком большое значение смартфонам и интернету. В отдельных случаях подобные танцы могут продолжаться несколько дней подряд.

В разряд подобных древних имов попадают также все ритуальные приветствия, от военных и партийных до странных для жителей почти всех частей света, кроме северной части западного полушария, изощрений американцев, подпрыгивающих, похлопывающих и ударяющих друг друга по различным частям тела, что должно, по их мнению, изображать дружеское приветствие. Кстати, неритуальные танцы народов, забывших, как добывать огонь трением и как использовать палку-копалку, тоже являются троглодитским наследием. Если вам когда-нибудь довелось побывать в современном так называемом «клубе» и наблюдать танцоров, элегантно двигающихся под музыку, производимую корёжащими винил ди-джеями и находящимся под сильным воздействием не только раствора этилового спирта, но и других плодов усердия органической химии, то вам не составит больших усилий представить себе стаю троглодитов, занимающихся подобной же деятельностью несколько сотен тысяч лет назад…

Как известно, онтогенез в известной степени повторяет филогенез. Мы можем сказать, что до начала этапа освоения речи, то есть примерно до одного года, младенец проходит троглодитскую фазу развития. Огромную роль при этом играют акустическая и двигательная имитация. В это время первые имы овладевают человеком. Это относится прежде всего к мимике и интонации. Гуление ребёнка на этом этапе ещё не имеет никакого отношения к речи. Усвоенные интонации будут только существенно позднее с ней связаны, равно как и мимика. Более того, они почти полностью подпадут под контроль речи и у детей-алаликов с нарушениями развития речи будет наблюдаться деградация мимики, усвоенной в троглодитском периоде развития.

Вопрос о возникновении языка является одновременно вопросом о возникновении человека. Давайте сразу поставим точки над i: не было и в принципе невозможно существование «протоязыка» троглодитидов, тем более «языка» собак, муравьёв, горилл, шимпанзе или других обезьян, попугаев или любых других представителей фауны. Язык существует только у человека, он возник с человеком и человек возник одновременно с языком. Дело в том, что речь родилась вовсе не из желания или потребности древних людей сообщить что-то другому или поделиться с ним своим опытом, изобретением (а по мнению мечтателей о языке животных, именно для этой цели он и существует). Первоначально речь выполняла совсем другую функцию — подавления естественных реакций другой особи, воздействие на неё. Только существенно позднее речь стала служить целям передачи информации и язык вторгся в мышление. Ничего подобного у животных не наблюдается. Как это и не печально, только мы можем разговаривать с ними, они же этого не могут.

Языковые знаки существуют только у человека, вся остальная фауна производит сигналы, ни в коем случае знаками не являющиеся. Все слова человеческой речи суть языковые знаки. Знак и обозначаемое им явление (денотат) не могут иметь никакого сходства. Между ними не существует никакой связи, кроме знаковой. Все знаки искусственны, поскольку их материальные свойства не порождаются денотатами. Для любого языкового знака существует хотя бы один другой знак, который может его заменить — синоним. Для любого знака существует один знак, полностью противоположный ему по значению — антоним. «Только человеческие языковые знаки благодаря отсутствию сходства и сопричастности с обозначаемым предметом обладают свойством вступать в отношения связи и оппозиции между собой, в том числе в отношения сходства (т. е. фонетического и морфологического подобия) и причастности (синтаксис). Ничего подобного синтаксису нет в том, что ошибочно называют „языком“ пчёл, дельфинов или каких угодно животных. В человеческом языке противоборство синонимии и антонимии (в расширенном смысле этих слов) приводит к универсальному явлению оппозиции: слова в предложениях, как и фонемы в словах, сочетаются посредством противопоставления. Каждое слово в языке по определённым нормам ставится в связь с другими (синтагматика) и по определённым нормам каждое меняет форму по роду, времени, падежу и т. п. (парадигматика). Как из трёх-четырёх десятков фонем (букв), ничего не означающих сами по себе, можно построить до миллиона слов, так благодаря этим правилам сочетания слов из них можно образовать число предложений, превосходящее число атомов в видимой части Вселенной, практически безгранично раздвигающийся ряд предложений, соответственно несущих и безгранично увеличивающуюся информацию и мысль.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.95).

Почему же язык существует только у человека? Чтобы разобраться в этом вопросе рассмотрим, как возникла речь. Революционная идея Поршнева состояла в том, что слово первоначально было не носителем смыла, значения, но принуждения, внешнего приказа, исходившего от индивида, которому другой индивид не мог не подчиниться. При этом смысл этого принуждения состоял в том, чтобы заставить другого делать что-то, что противоречило информации, полученной этим другим от первой сигнальной системы.

Первоначально, как мы уже знаем, у троглодитидов возникла интердикция, которую мы теперь будем обозначать как интердикцию 1: генерализованный тормоз, препятствующий реализацию другими особями любого поведения, кроме имитации интердикционного сигнала — звукового или двигательного. На следующем этапе, когда троглодититы занялись искусственным отбором наиболее поддающихся влиянию особей, возникает интердикция 2. Смысл её состоял в том, чтобы подавить интердикцию 1. Скорее всего это был, с лингвистической точки зрения, некий диффузный звук. Он испускался только тогда, когда кто-то пытался осуществить интердикцию 1 и сам по себе не имел никакого биологического значения, кроме как снятие запрещения. Далее возникла интердикция 3, тормозящая действие интердикции 2. Теперь уже существовало два диффузных звука, находившихся в оппозиции друг к другу по способу артикуляции. Эта интердикция 3 есть ни что иное как суггестия. Интердикцию 1 можно представить себе как «нельзя», интердикцию 2 как «можно», а интердикцию 3 как «должно». Если рассматривать их с точки зрения дивергенции троглодитидов и неоантропов, то интердикция 1 является высшим этапом развития взаимодействия между троглодитидами. Интердикция 2 возникает на этапе взаимодействия неоантропов и троглодитидов как самооборона первых от последних. Наконец, интердикция 3 возникает во взаимоотношениях между индивидами и группами неоантропов. «Ключ ко всей истории второй сигнальной системы, движущая сила ее прогрессирующих трансформаций, перемежающиеся реципрокные усилия воздействовать на поведение другого и противодействовать этому воздействию. Эта пружина, развёртываясь, заставляла двигаться с этапа на этап развитие» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.442).

Итак, первые «слова», которые собственно ещё словами не являлись, были командами, сперва запрещающими что-то делать, а потом требующими сделать нечто. Их потомками будут глаголы, которые являлись сперва императивами и только позднее появились другие формы глаголов. Но до этого ещё далеко. Каким образом можно защититься от интердикции? Самый простой — можно просто уйти, отселиться. Нейрофизиологический вариант: персеверация (настаивание, многократное повторение) в виде эхолалии. Если вы в ответ на требование «Дай рубль!» отвечаете «Дай рубль!», то это освобождает вас от необходимости выполнять действие (хотя в некоторых ситуациях могут возникнуть неприятные последствия). При эхолалии содержание команды, в общем, безразлично. Вместе с тем это всё-таки общение, хотя и без обмена смыслами. Эхолалия — это обмен тождествами и защитой от неё будет фонологическое изменение повторяемого, что делает его непонятным для первого партнёра. Это важный этап развития речи, поскольку возникают «понимание» и «непонимание». Ещё один способ защиты от интердикции — молчание. Не молчание животного, не умеющего говорить, но перерыв в общении. Молчание является, как это ни странно, существенным этапом в развитии речи: оно позволяет дифференцировать слова и является первым шагом к становлению внутреннего мира неоантропа, к мышлению.

Развитие суггестии представляет собой серию инверсий тормозной доминанты в развитии людей и их дивергенции от троглодитидов. Это интериндивидуальный феномен, но вторая сигнальная система на этом уровне ещё не имеет никакого отношения ни к познанию, ни к сознанию. Сначала она только запрещала что-то делать, а потом стала требовать сделать нечто, и если человек подчинялся этому требованию, то перед ним вставала задача как это сделать, что требует дифференцировки и усложнения совершаемых операций. В развитом виде суггестия применялась уже не к троглодитидам, а к людям. Однако на этом этапе взаимоотношения человека с внешним миром ещё полностью лежат в ведении первой сигнальной системы, АКС.

И на следующем этапе развития речи она остаётся только общением, но никак не сообщением, однако количество слов увеличивается, но несколько необычным для нас образом: если мы произносим одни и те же звуки, но показываем или берём в руки разные предметы, то это по сути уже разные слова. Таким образом, не увеличивая количество звуковых сигналов мы можем увеличить количество суггестивных команд. Лингвистика подтверждает это — древнейшие корни являются полисемантическими, т. е. одно слово связано с совершенно различными предметами. Предметы были в это время только значками, но не денотатами слов. Нечто подобное мы наблюдаем в освоении речи ребёнком, когда он говорит «дай» и указывает на какой-нибудь предмет. Другой памятник этого этапа — имена собственные, которые практически невозможно заменить другими словами.

Что же происходит с предметами по мере развития второй сигнальной системы? «В качестве суггестивных сигналов вещи должны были обрести сверх простой различимости ещё и противопоставляемость. К числу самых ранних оппозиций, наверное, надо отнести… противоположность предметов прикосновенных и недоступных прикосновению… Пока вещь просто замешана вместе со звуком в один сигнальный комплекс, нельзя говорить о каком-либо „отношении“ между ними. Они составляют „монолит“. Отношение возникает лишь в том случае и с того момента, когда они окажутся в оппозиции „или-или“, а тем более, когда снова составят единство „и-и“, несмотря на оппозицию, вернее, посредством нее. Как же можно представить себе переход от слитности к противопоставлению? Допустим, что как один и тот же звук-комплекс сочетали с манипулированием разными предметами и с помощью этих вещных формантов получали разные слова, так и тот или иной предмет стали сочетать с разными звуками-комплексами. Это могло быть, очевидно, средством „смешивать“ слова и тем лишать их определённого действия на нервную систему и поведение. Из возникающей при этом „путаницы“ и „непонятности“, может быть, выходом и явилось противопоставление сигналов по их модальности: либо звуковой, либо предметный. Однако вот порог чуда! разойдясь, став несовместимыми, они функционально могли по-прежнему подменять друг друга в одной и той же суггестивной ситуации. А отсюда их созревшее отношение: заменяя друг друга в межиндивидуальных воздействиях людей, звуковой сигнал и предметный сигнал, абсолютно не смешиваемые друг с другом (когда один возбуждён, другой заторможен и обратно), в то же время тождественны по своему действию. Это значит, что если кто-то использует их порознь, то другой может воспринимать, а затем и использовать их снова как одно целое, как сдвоенный сигнал суггестии. Мало того, именно так свойство „и-и“ становится высочайшей спецификой суггестии в ее окончательном, готовом виде. То, что невозможно для отдельного организма — одновременная реакция на два противоположных, исключающих друг друга стимула, возможно в отношениях между двумя организмами, ибо второй организм реагирует не прямо на эти стимулы, а посредством реакций первого, выражающих и несовместимость стимулов и одинаковость их действия. Для него-то, второго индивида, это реагирование первого внешняя картина, а не собственное внутреннее состояние. Он-то может совместить отдифференцированные в мозгу первого индивида звук и предметное действие, слово и вещь и адресовать такой сдвоенный сигнал обратно первому (или кому-либо). И тот испытает потрясение.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с. 452–453).

Теперь развитие речи доходит до уровня дипластии. Дипластия это феномен отождествления абсолютно исключающих друг друга объектов и присущ он только человеку. Здесь происходит «сшибка» торможения и возбуждения, которая носит перманентный характер. У животных подобная сшибка вызывает невроз, у человека этот невроз является нормальным состоянием!

Совершенно бессмысленно внушать человеку то, что соответствует его собственным представлениям и побуждениям. Суггестия должна вырвать его из объятий первой сигнальной системы, предложить этой системе настолько «бессмысленную» информацию, что она полностью затормозиться и тогда станет возможным выполнение приказа. Патология высшей нервной системы у животных является нормой для второй сигнальной системы человека. Следы дипластии в современном языка мы можем обнаружить в метафорах и древних магических заклинаниях.

К счастью для нас дипластией дело не закончилось. Появились синтагмы — два сдвоенных элемента одной и той же модальности. Это пары звуковых или предметных сигналов. Теперь свойства дипластии присущи уже им, то есть они отчётливо различимы с одной стороны и взаимозаменяемы с другой стороны, поскольку тождественны. Теперь начинают образовываться новые слова: малоразличимые слова сливаются в дубли, несхожие скрещиваются, слова уничтожаются путём приставления к ним «не». Появляется предложение и в нём противопоставляются несхожие слова. В предметной сфере развитие синтагм приводит в производству подобий предметов, к составлению одного предмета из частей, к уподоблению одной из частей предмета целому предмету и, наконец, к уничтожению предмета. Над синтагмами надстраивается цепочки слов, появляется фраза и текст, у которого есть содержание и смысл.

Но и на этом этапе вторая сигнальная система, язык, речь играет ещё второстепенную роль во взаимоотношениях человека с окружающей средой. «…на ранних ступенях истории большая часть материальной жизни людей оставалась в детерминации первой сигнальной системы (или легко редуцировалась к ней) и лишь некоторый ее сегмент детерминировался суггестией. Правда, последний неумолимо должен был расширяться по мере созревания психофизиологического механизма суггестии. Однако и эта экспансия вовсе не означала сама по себе победу побеждённого над победителем: не только на первобытной ступени эволюции психики, но даже и на последующей, мифологической, ещё не слова выполняли заказы вещей, а вещи выполняли заказы слов, если только не оставались свободными от слов, т. е. в ведении первой сигнальной системы.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.456).

Первую сигнальную систему, которую упоминает Поршнев, мы можем сейчас заменить автономным комплексом систем. Тогда становится понятным, как возможно сочетание алогичности, совместимости несовмещаемого с начинающимся техническим прогрессом: удавшиеся практики преобразования предметов автоматизировались, перемещались в АКС. «… природа вещей „сопротивлялась“ произвольному обращению с нею: чем более фантастические композиции пытались изобразить в материале, тем больше было неудач, но больше становилось и редких удавшихся „чудес“. Последние закреплялись повторением и автоматизировались. Однако тут уже мало-помалу внедрялась и отражательная функция: для реализации „чуда“, идеального замысла, необходимо было учитывать свойства материала.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.457).

Таким образом, вначале языковые сигналы были только инверсией тормозной доминатны, прекращающими нормальную первосигнальную реакцию. Далее, по мере возникновения их связи с предметами, они (языковые сигналы) начинают приобретать номинативную или семантическую функцию и становятся антагонистичны первой сигнальной системе, ибо теперь в них содержится информация, которой она, эта система, не располагает. Но функция слов сохраняется прежней — подавление первой сигнальной системы, что и есть суггестия. Хотя это и ещё не тот язык, который мы с вами используем в настоящее время.

Давайте посмотрим, как развитие речи связано с изменением строения мозга человека. Перед нами схема коры головного мозга левого полушария (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.433).

Доли, борозды:

1. Центральная или Роландова;

2. Латеральная или Сильвиева;

3. Постцентральная;

4. Прецентральная;

5. Верхнелобная;

6. Нижнелобная;

7. Верхняя височная;

8. Нижняя височная.

Первичные речевые зоны (А, В, С, Д). В-С — зона «Брока», Д — зона «Вернике».

К моменту появления человека головной мозг уже перестал увеличиваться в размерах и где-то даже уменьшился, но явно размер уже перестал иметь значение. Во всяком случае наибольший разброс в объёме головного мозга наблюдается именно у человека и это никак не влияет ни на мыслительные способности, ни на адаптацию в обществе. Что же изменилось по сравнению с троглодитидами? У них всё время возрастал тотальный длиннотный диаметр мозга, у неоантропа же увеличивается высотный диаметр. Мозг начинает расти в высоту за счёт увеличение верхних отделов лобной и теменной долей, усиленно растёт префронтальная зона (загадочная для Блэкмор), поднимается поверхность в своде мозга. «… из всех зон коры головного мозга человека, причастных к речевой функции, т. е. ко второй сигнальной системе, эволюционно древнее прочих, первичнее прочих — лобная доля, в частности префронтальный отдел… у истоков второй сигнальной системы лежит не обмен информацией, т. е. не сообщение чего-либо от одного к другому, а особый род влияния одного индивида на действия другого — особое общение ещё до прибавки к нему функции сообщения.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.425).

Зона А — верхняя речевая кора. Впереди от средней части прецентральной извилины расположена зона, управляющая элементарными графическими действиями. Очевидно, что способность к рисованию возникла на самых ранних этапах становления второй сигнальной системы, ещё до того, как язык в нашем сегодняшнем понимании успел сформироваться. Но что совершенно точно — рисовать троглодитиды не могли.

Далее, в месте схождения теменной и лобной долей лежит специфическая только для человека зона, осуществляющая подчинение его действий словесной задаче, которую он получает от другого человека или ставит себе сам, тормозящая активность всех других зон коры. Попутно заметим, что асимметрия полушарий головного мозга возможна и у животных, но только как временное явление, и лишь у человека она постоянна. Управление речевой и речемыслительной деятельностью сосредоточена у правшей в левом полушарии, что одновременно означает подавление неречевых реакций в правом полушарии, как, впрочем, и некоторых в левом. Большая ловкость доминирующей руки у правшей является не проявлением её повышенных способностей, но подавлением подобных способностей левой руки. Древнейшие речевые центры возникают в моторной, а не в сенсорной области мозга, что соответствует тезису Поршнева о том, что вторая сигнальная система первоначально (да и сейчас в большой степени) выступала как средство принуждения между людьми.

Троглодитиды не обладали речью, поскольку не могли артикулировать, произносить членораздельные звуки, но не из-за особенностей строения гортани. Поражение расположенной в височной доле зоны Вернике вызывает «фонологическую» глухоту, невозможность различать смыслоразличительные элементы речи, хотя человек сохраняет возможность слышать и различать звуки. Звуки, но не фонемы. Человек же с непоражённой зоной Вернике способен понять речь маленького ребёнка и взрослого почитателя Бахуса что, согласитесь, непросто. Поражение зоны Брока приводит либо к эфферентной моторной афазии — невозможности слияния фонем в слог или слово, либо к афферентной афазии — к смешению, неразличению фонем, особенно близких по артикуляции. «Выходит, что „сенсорная афазия“ и „моторная афазия“ представляют собою два свидетельства одного и того же факта появления в мозге Homo sapiens на определённом этапе его формирования принципиально нового уровня реагирования. Важно, что оба они и в анатомо-физиологическом смысле тесно соединены. Нижние отделы лобной и теменной долей (очаги моторных афазий) близко примыкают к переднему отделу височной доли (очагу сенсорной афазии). Только будучи по существу единым аппаратом, они могут осуществлять эхолалическую (речеподражательную) операцию, лежащую глубоко в основе всей нашей речевой, а тем самым и речемыслительной деятельности: непроизвольное повторение слышимого, причём не на акустико-фонетическом (не как у попугаев или скворцов), а именно на фонологическом уровне.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.436).

Этот основной речевой механизм работает у человека очень быстро, по кратчайшим нейронным путям и, следовательно, является одним из первичных в эволюции речи. Вероятно, зона Брока возникла раньше, поскольку её поражение ведёт к нарушению глагольной стороны экспрессивной речи, тогда как поражение зоны Вернике отражается на существительных и частично прилагательных, а глаголы, как мы уже знаем, возникают раньше.

Очень близко к рассмотренным зонам расположены центры, управляющие парафазиями — деформациями воспроизведения звуков и слов их перестановками, подменами по противоположности звуков или по ассоциации слов. Таким образом появились и первая бинарная оппозиция звуков, и последующее многообразие слов. Причём каждое новое слово было и отличным и отличимым от другого, и они не могли уже слиться обратно. Парафазии являлись важными для развития речи, поскольку блокировали эхолалию. Каждое новое слово было антиэхолалией.

На стыке височной, теменной и затылочной долей в направлении к задней части мозга находятся зоны, управляющие гнозисом и праксисом — второсигнальной обработкой данных об окружающей среде и действиями в ней. «… на стыках этих трех областей задней надобласти коры исследователи цитоархитектоники обнаружили у человека в отличие от животных особенно сложные многоклеточные ядра. Допустимо предположить, что всё это сформировалось как морфофункциональные механизмы эффективного исполнения суггестии, в частности императивной (предписывающей выполнить те или иные действия в среде).» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.438).

Мозг человека менялся по мере развития речи. Мы приобрели вторую сигнальную систему, утратив существенные элементы первой сигнальной системы. Представляется вероятным, что троглодитиды могли лучше видеть, слышать, нюхать и в определённой степени лучше двигаться. Всё имеет свою цену.

Все эти изменения головного мозга произошли по мере развития суггестии. Они начались на этапе высшего развития интердикции и завершились с возникновением контрсуггестии. Причём изменялся не только мозг, но и органы речи. «К примеру, возникновение фонологической дифференциации и группировки звуков, вероятно, дало огромный толчок обогащению, прогрессу нервных центров, ведающих и простой акустико-фонетической артикуляцией, так же как скелетномышечных органов произношения звуков. Но и обратно, некоторые вариации этих тканей или органов благоприятствовали зарождению фонологической функции. Мозг перестраивался вместе, в единстве с генезисом второй сигнальной системы.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.439).

Собственно, на этом человеческий мозг перестал изменяться. С момента возникновения контрсуггестии, возникновения языка, никаких морфологических изменений больше не наблюдается. Последнее «приобретение» человека — сознание, уже не имеет собственного, ответственного за него участка коры — оно разлито по всей коре головного мозга.

Здесь, кстати, нужно прояснить, кто же являлся предком современного человека. Его предком был Homo sapiens fossilis, больше известный нам как кроманьонец, появившийся на Земле где-то 40–45 тысяч лет назад. Кроманьонец, наш предок, значительно отличался от человека современного — Homo sapiens sapiens — прежде всего строением головного мозга, да и физически он был более, скажем, плотным, нежели его потомки. Более того, кроманьонцы продолжали физически эволюционировать, тогда как Homo sapiens sapiens, появившийся 12–15 тысяч лет назад, физически практически не меняется, если не считать периодически наступающую акселерацию или ретардацию, то есть люди становятся то выше, то ниже, но других изменений пока не происходит. Ни один из представителей Homo sapiens fossilis не дожил до наших дней, а если бы и дожил, то мы вряд ли смогли с ним общаться — он ещё не умел говорить «по-нашему». А вот предком Homo sapiens fossilis были уже троглодитиды. Пока на эту роль больше всего претендует Homo erectus.

Первоначальной функцией слова была депривация — блокирование первосигнальной информации или нормальной реакции на эту информацию. Собственно говоря, вся история развития языка и речи, как и история человечества вообще, есть история постоянно увеличивающегося насильственного воздействия на индивида и депривации, которые постепенно охватывают всё большие области его жизнедеятельности.

В нормальной ситуации реакция организма будет происходить в случае, если имеется внешний раздражитель и соответствующее внутреннее состояние. В некоторых ситуация нервная система может сыграть шутку и создать иллюзию раздражителя. Если у вас есть кошка, то вы наверняка наблюдали её охоту на воображаемую мышку. У человека иллюзии возникают как в случае сенсорной депривации, так и депривации общения. При развитии второй сигнальной системы эти иллюзии явились основой для развития представлений.

История депривации уходит в седую древность, ещё во времена интердикции и касалась эта депривация, скорее всего, хватательных движений, прикосновений к другим особям и к предметам. В виде атавизмов она дожила до наших дней в качестве запрета прикосновений к некоторым религиозным предметам или людям, в частности, правящим монархам. Запрет прикосновений был частью многочисленных первобытных табу. К нему примыкает также запрет глядеть на некоторые предметы, а ранее и на некоторых людей. Эти запреты уже можно отнести к зачаткам культуры, поскольку, как это всегда происходит у человечества, запрет для всех означал одновременно и разрешение для некоторых. Вот эта культурная особенность человечества не только сохранилась, но и развилась со временем. Здесь же формируется и первобытная собственность как запрет для всех нечленов группы прикасаться, потреблять, пользоваться тем, что принадлежит группе, а также смотреть, наблюдать ритуалы, жилища, святыни.

Но мы уже имеем дело с пусть и недоразвитым, но человеком, существенную часть своей энергии тратящего на то, чтобы найти способ обойти любые запреты. Одним из таких способов явилось первобытное искусство. С точки зрения Поршнева всё палеолитическое искусство является попыткой преодоления запрета или невозможности трогать что-либо. Кстати, в эту же категорию попадают и детские игрушки. Они замещают детям то, к чему им невозможно прикоснуться или что им запрещено трогать. Научение детей в игровой форме обращению с воплощаемыми в игрушках предметами — по большей части рационализация взрослых. Игрушки — надёжный вал, которым взрослые отгораживают от себя детей. И дети чувствуют это. Вы никогда не задумывались, почему с определённого возраста дети с гордостью говорят, что они больше не играют в игрушки?

Уже само создание изображений было актом трогания запретного или недоступного. Некоторые наиболее ранние изображения несут на себе следы такого трогания — поперечные или продольные полосы. Целью тогдашнего искусства, как и сегодняшнего, являлся катарсис, снятие непомерной ноши торможения. Весьма вероятно, что при прикосновении галлюцинаторные зрительные образы ещё и усиливались. Созданию изображений должен был предшествовать этап создания чучел, макетов, основой который служили останки животных, «дополняемые» глиной или другими материалами. Поразительно реалистичные изображения были в то время не обобщениями, а двойниками животных. С точки зрения П. А. Куценкова, при создании подобных изображений кроманьонцы опирались на эйдетическую память, которая у современного человека угасает ещё в детском возрасте. В этих изображениях отсутствует и композиция и обобщение, то есть то, что делает искусство именно искусством. По его мнению, именно отсутствие у кроманьонцев развитой речи явилось основой создаваемых ими изображений. «…то мышление, что породило живопись пещер Шове и Альтамиры, мало походило на наше. Кроманьонцы были предками современного человека, и до „эпоса о Гильгамеше“ им еще предстоял очень долгий путь.» (П. А. Куценков, Память и искусство палеолита, 2008, с.156)[61].

Эти двойники, «портреты» животных были и тождественны изображённым животным, и явно несовместимы с ними, что, как мы знаем, суть дипластия, изначальная операция ума. С логической точки зрения это абсурд. «Создание изобразительных двойников было созданием устойчивых нелепостей, или абсурдов, типа „то же, но не то же“ и тем самым выходом на уровень, немыслимый в нервной деятельности любого животного Последующая история ума была медленной эволюцией средств разъединения элементов, составляющих абсурд, или дипластию.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.466). Эмоции кроманьонца на само животное и на его изображение были одинаковы и эти эмоции нуждались в абсурде.

Только у человека тормозная доминанта, подавляемая у всех прочих животных, постоянно прорывается наружу и подавляет при этом адекватные первосигнальные рефлексы. Только когда контрсуггустия преодолеет суггестию произойдёт некоторое примирение первой и второй сигнальной систем, ещё раз подчеркнём, некоторое. Но пока кроманьонец находится во власти дипластий, фундаментально несовместимых с нейрофизиологическими операциями в рамках первой сигнальной системы. Формальная логика человека, как и первая сигнальная система (АКС), руководствуются принципом «да-нет». В основе дипластии лежит не принцип бинарной оппозиции, а бинарного сочетания.

«Как условия абсурда можно было бы сформулировать противоположности трём основным законам логики: 1) обязательность многозначности (минимум двусмысленности) терминов, т. е. А≠А, 2) обязательность противоречия, 3) вместо „или-или“ — „и-и“. В таком случае всякую логичность следует рассматривать как нарушение этих правил. Далее, есть возможность эти формулировки законов абсурда свести к одной позитивной. А именно, формулой абсурда может служить А=В. Употребив две разные буквы — А и В, мы показали, что оба элемента различны, но, соединив их знаком тождества, тремя чёрточками, мы показали, что они тождественны. Любопытно, что логик Коген в „Критике чистой логики“ тоже представил подлинной элементарной основой мышления не пустое тождество А = А, а тождество А = В, хотя у него нет и следа генетического подхода к мышлению. К данной внутренней структуре дипластии нужно добавить указание на её внешнее положение: она тем чище, чем она изолированнее, т. е. не входит в цепь других подобных. Оба элемента пары, по определению, должны быть столь же несовместимы друг с другом, как нейрофизиологические явления возбуждения и торможения. Но это значит лишь, что и в самом тесном слиянии они не смешиваются. Собственно, к физиологическому антагонизму возбуждения и торможения восходит всякое явление функциональной оппозиции в человеческой психике, включая речь (фонологическая и синтаксическая оппозиция). Но это не значит, как уже говорилось, что человек в дипластии может сливать возбуждение и торможение, — он может сливать в дипластии два раздражителя противоположного знака. Эта спайка — явление особого рода: в глубоком прошлом бессмыслица внушала священный трепет или экстаз, с развитием же самой речи, как и мышления, бессмысленное провоцирует усилия осмысления. По афоризму Н. И. Жинкина, „речь есть не что иное, как осмысление бессмысленного“. Дипластия под углом зрения физиологических процессов — это эмоция, под углом зрения логики — это абсурд.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.468).

Собственно говоря, применение понятия абсурд к дипластии неправомерно, поскольку она вообще не имеет смысла, находится вне семантики. Только когда появляются значение и понятие дипластия становится абсурдом, но до этого ей необходимо образовать комплекс с другой дипластией, в результате чего получается трипластия. Для того, чтобы она образовалась, один элемент у дипластий должен быть общим.

В дипластии знак и обозначаемое неотличимы, они могут попеременно играть ту или другую роль. Иное дело в трипластии: по отношению к общему элементу дипластий два других элемента являются взаимозаменяемыми и эквивалентными. Эти элементы полностью отличаются друг от друга и никак друг с другом не связаны, что, как вы помните, существенно для знака.

Трипластия существует в двух вариантах. Красный треугольник демонстрирует ситуацию, когда одной вещи — а — соответствуют два «знака» — b и c, полностью взаимозаменимые по отношению к а. Синий треугольник демонстрирует обратную ситуацию, когда роль «знаков» играют две вещи — b и c, взаимозаменяемые по отношению к одному слову — а. «„слову“ а». «Взаимозаменимость двух „слов“ образует основу „значения“: последнее, как уже говорилось, есть их инвариант, т. е. то, что остаётся неизменным при их обмене, переводе, иными словами, при аннигиляции их различий; этот неразменный остаток как раз и есть нечто, стоящее между „знаком“ и „денотатом“ (обозначаемым объектом)… разгадка „значения“ таится в явлении синонимии, но, очевидно, надо преодолеть традиционное связывание этого важного понятия только с лексикологическим уровнем: в широком смысле синонимами можно назвать не только два слова, но и любые две группы или системы слов. Каждому слову и каждому предложению в нашей современной речи может быть подобран лингвистический эквивалент — будь то слово, фраза, обширный текст или паралингвистический знак, и мы получим два (или более) синонима, которые объясняют друг друга, т. е. которые имеют общее значение. Что же касается взаимозаменимости двух „вещей“, то она образует основу „понятия“. Если две разные вещи обмениваемы друг на друга по отношению к некоему слову, значит, это есть отвлечение и обобщение в данном слове их инварианта или их контакта.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.470).

Появление категории значения очень важно для эволюции человека, он уже почти выходит из мира суггестии и вот-вот вступит в мир познания, в наш современный мир. Именно значение позволяет изолировать денотат, обособить его от бесконечного множества других явлений окружающей среды. Кстати сказать, это приводит порой к неменьшим искажениям, нежели дипластии. Здесь начинает работать логика, которая должна находить каузальные или структурные связи между этими изолятами, но уже не случайные, как в дипластии, а, по возможности, реально существующие.

Только с момента появления трипластии мы можем говорить о начале развития мышления и, одновременно, о начале развития контрсуггестии. Именно контрсуггестия позволит превратить вторую сигнальную систему, которая уже на протяжении нескольких десятков тысяч лет успешно служила кроманьонцу как надёжный механизм интериндивидуального влияния, в механизм отражения и познания и, тем самым, в превращение его в человека, в Homo sapiens sapiens.

Тем не менее, трипластиями дело не заканчивается. Они — трипластии — тоже начинают попарно соединяться и образуют уже тетрапластии. Тетрапластия — это уже реальный шаг в логику. Здесь мы уже имеем знаки — а и b, а также их денотаты — с и d, и все они связаны через значения и элементарные понятия.

Тетрапластия делает возможными следующие дипластии: а. соединяющие два знака; в. соединяющие каждый из знаков с денотатом; с. соединяющие значение с понятием. При этом сохраняются основные характеристика дипластии — различие или независимое бытие между двумя предметами или представлениями и их сходство или слияние. Среди всех возможных сочетаний этих признаков дипластии нас особенно интересуют два. В первом случае тождество, сцепление практически отсутствует, во втором почти нет различия, обособления.

Когда связь между двумя элементами дипластии практически исчезает, они становятся не просто различными, но контрастными — антитезой или антонимией. Их можно теперь определить только противопоставлением друг другу и дипластия превращается в абсурд и здесь уже требуется логика.

В варианте, когда различие становится ничтожным, когда появляется какая-либо связь между элементами дипластии, мы также приходим к абсурду. В поэзии или пословицах всегда имеется ещё одна строка, которая объясняет, осмысляет абсурд, но во времена кроманьонцев делать это было некому. Дальнейшее развитие второй сигнальной системы находит выход из этой ситуации. Появляется связывание посредством противопоставления, взаимного исключения. Без этого исчезла бы возможность различать элементы и не было бы понятий, а все слова стали бы синонимами и в результате значение было бы невозможно. Только антонимия, абсолютное запрещение, может предотвратить это. Возможны следующие формы этой антонимичности:

1. Замена дипластии, бинарной структуры, на бинарную оппозицию. Подобная бинарная оппозиция, двоичность, пронизывает всю человеческую психику, всю культуру. Везде сталкиваемся мы с принципом «или — или»: хорошо — плохо, правильно — неправильно, мужчина — женщина и т. п. И, одновременно, как всегда в человеческой психике и истории, смутно маячит середина, третье звено, переход между полюсами. Эта середина, имеющая дипластическое происхождение, имеет сакральный характер, магически притягивает людей невозможностью её познания.

2. Противопоставление «это» и «всё остальное». Это противопоставление особенно чётко в именах собственных. Одним из первых таких имён было, скорее всего, название племени. Оно отделяло людей этого племени от всех прочих и, более того, людей от животных. Важно при этом отметить, что всё, что не подпадает под имя собственное, является обобщением как явлений одного порядка и это уже развитие обобщённого понятия.

3. Появление отрицаний «не», «без», «а», «но» и т. п., благодаря которым возможен контраст и несовместимость.

При расщеплении дипластий становится возможным в результате работы мышления выделение из двух или более представлений или предметов некоего общего для них, будь это признак, свойство или функция. Это является новым шагом в формировании общих понятий — связывание по категориям, что вместе с предыдущей группой составит основу классификации.

«Наконец… интеллект соединяет не связанные наглядно, не сходные, не имеющие контрастной или категориальной связи элементы расщеплённой дипластии ещё одним мостом: причинно-следственной связью. Причина и следствие, как категории, сами контрастны. Они делают ненужным какой бы то ни было общий множитель между двумя вещами. Если одна из них — причина другой, они не могут стать взаимозаменяемыми, они контрастны в этом качестве, находимом в них мышлением. Ибо каузальное (причинно-следственное) сочетание вещей есть уже подлинное мышление — тут начало науки.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.474).

Теперь рассмотрим, что происходит при оперировании элементами, неотличимыми и неотделимыми друг от друга. И здесь логика находит выход из абсурда. Начинается это с приравнивания к нулю отличий между двумя и более элементами, это уже начало счёта и перечисления и без этого также невозможно развитие общих понятий, которые являются счётными множествами.

Появление перечисления и счисления являются огромным достижением в развитии языка, мышления, интеллекта. Перечисление появляется тогда, когда два предмета, явления, действия можно сделать настолько похожими, что единственным различием между ними будет только их положение по отношению друг к другу, пространственное или временное, но возможность их перестановки уничтожают и это различие. Сперва появляется пара предметов, которые могут быть одинаковыми по какому-нибудь признаку. Потом к этой паре присоединяется другой предмет, но теперь уже по совершенно отличному признаку, и т. д. Затем формируется следующая пара по тому же признаку, что и первая, возникает серия. Эта серия есть ритм. Это может быть сукцессивный во времени ряд, когда сериализуются звуки или телодвижения, или симультанный в пространстве ряд — орнаменты, которые приходят на смену предыдущего реалистичного «искусства» кроманьонцев. Наши предки были буквально одержимы орнаментами, их наносили на всё что угодно. Сюда же попадают многочисленные украшения, различного рода бусы из одинаковых зубов животных, костяных или деревянных бусин. Ценилась, несомненно, именно эта завораживающая «одинаковость».

Счисление должно было появиться позже. Оно, как и перечисление, начинается с двойки. Но это уже не та двойка, из которой возникает перечисление и для которой достаточно, чтобы два предмета одной и той же породы не отличались.

Эта новая двойка не знает вообще никакого отличия между предметами. Отличие А от В и В от С совершенно одинаково, но самое главное здесь — интервалы между А и В, В и С. Эта двойка, вернее, число два, счисляет не предметы, но интервалы между ними. И отсюда неизбежным образом произрастает ряд чисел, поскольку двойка интервалов подразумевает тройку предметов. «В этом противоречии таится гигантская логическая потенция. Казалось бы, что им друг до друга, раз их сущность столь противоположна: тройка выражает различия, двойка безразлична к различиям. Это пережиточно отразилось в сказках и верованиях: два и другие чётные числа до двенадцати преимущественно ассоциируются с одинаковыми или похожими явлениями (близнецы и пр.), а три и нечётные числа — с явно различными (три пути перед богатырём, три испытания и пр.).» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.475).

Задача для кроманьонца: получатся ли две различные двойки, если мы возьмём две тройки предметов? Ответ: нет, двойка всегда одинакова, а тройка является необходимым минимумом счётных предметов. Тройка и двойка обретают общую природу: первая как абстрактное число, вторая как порядковый номер счисления, вследствие чего становится возможным их сложение. Третьим числом, которое обретает человек, становится пятёрка. И только тогда, когда возникает сложение, становится возможным удвоение двойки и появляется четвёрка.

Следующим огромным умственным достижением человечества становится единица. Снова интеллект оперирует интервалами: между 2 и 3, между 3 и 4, между 4 и 5. Наконец, возникает возможность поместить этот интервал по другую сторону двойки и возникает единица. Это вершина развития человеческого интеллекта. Между прочим, по сей день существуют народы, умеющие считать только от одного до пяти, например, племя хадза в Африке. Другие народы пошли дальше и решились прибавить двойку, получив таким образом семёрку. Начиная с позднего палеолита в орнаментах встречаются группировки элементов по семь и по пять. Должно было пройти ещё несколько тысячелетий, чтобы человеческий гений решился на последний шаг — поместить тот же самый интервал по другую сторону единицы и получить ноль, одну из величайших своих абстракций. И тогда возникнет математика, но это будет ещё нескоро.

При оперировании элементами, неотличимыми и неотделимыми друг от друга, эта неотличимость может быть осмыслена интеллектом как категория целого, из чего вытекает соотношение целого и части и возникает композиция, конструкция, структура.

Таким образом развивалась речь, развивалась вторая сигнальная система, развивался язык. «Как мы видели, это был переход к логике, понятиям, счёту, категориям от сублогики дипластий, а вместе с тем от чисто суггестивной функции, которую вторая сигнальная система играла в начале человеческой истории, к функции отражения предметной среды. Пружиной было развитие контрсуггестии в ходе истории, что выражало становление новых отношений между людьми.» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.476).

Что же случилось с дипластией — исчезла ли она навсегда с появлением Homo sapiens sapiens? Отнюдь. Она существует в человеческой фантазии. Правда, иногда фантазия пытается подменить мышление, у некоторых людей слишком часто. Похоже, что человечеству предстоят ещё тысячелетия развития мышления, прежде чем оно будет способно противостоять этой подмене. Пока оно к этому неготово, равно как и человеческий язык.

Как бы то ни было, 12–15 тысяч лет назад на сцену выходит современный человек, появляется праязык и потребуется всего две — четыре тысячи лет, как из этого праязыка разовьются многочисленные языки, появятся столь же многочисленные народы. Долгая дорога к Вавилону завершится и начнётся новый этап человеческой истории.

Современное человечество насчитывает всего 12–15 тысяч лет от роду.

Именно на этом рубеже сформированный уже праязык ещё раз радикально изменил род Homo sapiens. Безответственные «лысенковские» биологические эксперименты троглодитидов привели к неожиданным для них результатам — появлению вида, для которого главную роль играла уже не биологическая, но социальная эволюция.

Это социальное развитие началось именно с момента завершения формирования праязыка. Согласно господствующим в настоящее время моноцентрическим взглядам, человечество возникло где-то на юге Африки и оставалось там до завершения превращения кроманьонца в человека, после чего наши непоседливые предки двинулись осваивать мир. Вероятно, им не потребовалось для этого слишком много времени — новые для экосистемы виды распространяются очень быстро. Мустангам — одичавшим потомкам лошадей испанских конкистадоров — потребовалось всего двести лет для того, чтобы распространиться из центральной Америки вплоть до тундры Канады. Одичавшим же свиньям, завезённым теми же конкистадорами, нужно было в четыре раза меньше времени, чтобы покорить всю Америку.

Таким образом, люди заселили практически всю поверхность Земли. При этом они должны были сталкиваться с различными видами троглодитид, проживавших уже испокон веков на осваиваемых людьми территориях. Несомненно, люди сыграли решающую роль в исчезновении троглодитид, однако их отношения с последними были не всегда столь антагонистичны, поскольку ДНК человека (кроме народов койсанской языковой семьи) содержит от двух до четырёх процентов ДНК неандертальцев. Похоже, кое-кому были по вкусу обаятельные неандерталочки…

Итак, люди заговорили, наконец, на «человеческом» языке и начали жить не стаями, а племенами, возникло общество. И одновременно появились уже специфически человеческие репликаторы — мимы. Человечество и мимы — близнецы-братья, отдельно они не существуют. Рассмотрим теперь более подробно, как развивались мимы вместе с развитием человечества или наоборот, как развивалось человечество вместе с развитием мимов.

Вместе с тем, как вы помните, люди уже имели два набора репликаторов, доставшихся им в наследство от троглодитов — гены и имы. Мы обладаем ими до сих пор, никуда нам от них не деться. Как сочетались друг с другом мимы и имы?

Первоначально превалирующее значение имели имы и только постепенно, по мере общественного развития, на первое место вышли мимы. Однако следует отметить, что между этими репликаторами никогда не было борьбы за первое месте, их цели никогда не противоречили друг другу. Имы, как уже говорилось, до сих пор играют значительную роль при имитации движений, а во время оно они были единственным способом распространения технических новшеств. Поскольку на первом этапе развития человечества ещё ни о каких технический или научных знаниях говорить не приходится, человечество обходилось в этой области имами. Когда язык и общество развились до уровня осознания и формулирования знаний, появились соответствующие мимы.

Имы и мимы не только не боролись за место под солнцем — в человеческом мозгу, но и образовали некий симбиоз. Можно говорить о том, что, по крайней мере в нашей голове, большинство имов и мимов образуют им-мимкомплекс, независимых имов и мимов не так уж и много.

Здесь следует остановиться на основных различиях, характеризующих имы и мимы. Как вы уже знаете, имитация имов происходит без напряжения, без труда, они сами «вползают» в мозг. Не то мимы. Они могут имитироваться только с трудом, только при наличии сперва внешнего, а потом и внутреннего давления, принуждения (когда человек сам себя заставляет). И ещё: мимы имманентно связаны со знаками. Только облечённая в знаковую форму информация может имитироваться как мим.

Вначале был мим. Вернее, вначале начали формироваться мимы, которые существуют до сих пор, продолжают развиваться и являются основой существования всех остальных мимов. Это базисные мимы. И имя им было: «язык», «мы и они». Это базисные мимы первого порядка. Без этих мимов не существовало бы человечества. Эти мимы тесно связаны друг с другом, влияют друг на друга и не могут жить друг без друга.

Наиболее «базисным», если можно так сказать, мимом является язык, именно он сделал возможным появление всех других мимов. Следующим возник мим «мы и они» и только затем, на его основе, базисные мимы второго порядка: «мы и вы» и «я и другие», обеспечившие возможность формирования общества и личности. Развитие языка мы уже с вами в некоторой степени затронули, хотя это тема бесконечна. Однако дальнейшее углубление в проблемы языкознания лежит уже вне рамок нашей книги.

На первых порах своего развития человек не получил больших преимуществ от обладания языком, точно также, как и начинающий говорить ребёнок поначалу ничего от него не получает. Более того, к моменту начала освоения языка ребёнок отлично приспособлен к среде на своём «троглодитском» уровне. Мы знаем о людях, выросших вне человеческого общества и не освоивших язык, но, тем не менее, выживших. Начало освоения языка связано с первым кризисом в жизни ребёнка и сопутствующими ему отрицательным настроением, расстройствами пищеварения и т. п. Это взрослые принуждают дитя говорить, само оно этого вовсе не желает. Мы заставляем ребёнка «отдаться» во власть первого в его жизни мима. По большей части мы не замечаем производимого нами насилия или стараемся «подсластить» его игровой формой, различными поощрениями, но суть от этого не меняется. Язык, как и все последующие мимы, вталкивается, насильственно втискивается в голову человека, поскольку только благодаря языку могут быть освоены все остальные мимы. Человек, лишённый мимов, не есть человек. Для прочих людей он не просто дикарь, он — животное.

Практически одновременно с возникновением языка появляется другой мим, являющийся основой всей социальной организации человечества. Это мим «мы и они». Он существует до сих пор и самостоятельно, и как основа многочисленных им-мимкомплексов.

Для возникновения мима «мы и они» необходимо, прежде всего, чтобы эти «они» существовали. Вероятно, первыми «они» были троглодиты. На первых порах эти «они» были ещё нечётки, неопределённы, смазаны, что и понятно, если учитывать тогдашний уровень развития языка. Однако со временим «они» становятся чётче, определённее, что ведёт к развитию «мы», которое первоначально формулирует просто как «мы» — это все, которые не «они». Этого уже достаточно для существования мима. В дальнейшем обе части мима будут всё более и более дифференцироваться, но для него это в сущности не очень важно, он может жить и в своей изначальной простой форме. Главное, чтобы существовали «они», которым можно себя противопоставить.

«„Они“ на первых порах куда конкретнее, реальнее, несут с собой те или иные определённые свойства — бедствия от вторжений „их“ орд, непонимание „ими“ „человеческой“ речи („немые“, „немцы“). Для того чтобы представить себе, что есть „они“, не требуется персонифицировать „их“ в образе какого-либо вождя, какой-либо возглавляющей группы лиц или организации. „Они“ могут представляться как весьма многообразные, не как общность в точном смысле слова.» (Б. Ф. Поршнев, Социальная психология и история, 1979, с.60)[62].

Развитие «мы» привело к появлению идентификации индивида с каким-либо лидером, тотемом, к появлению различных обрядов, в которых могли принимать участие только принадлежащие к этому «мы», ритуалов, которые помогали этих «мы» узнавать, особенным формам одежды, указывающим на принадлежность к «мы».

Скорее всего, «мы» было, наряду с «они», одним из первых слов (существительных), появившимся в языке. Это «мы» практически всегда означало «люди», служило первым самоназванием, эндоэтнонимом всех человеческих племён (у некоторых народов этот эндоэтноним сохранился и поныне). «Мы» — это «очень непростая психологическая категория. Это не просто осознание реальной взаимосвязи, повседневного сцепления известного числа индивидов. Так кажется лишь на первый взгляд. На деле это осознание достигается лишь через антитезу, через контраст: „мы“ — это те, которые не „они“; те, которые не „они“, это — истинные люди.» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.60).

Очень быстро в «они» попали представители рядом живущих племён, что и понятно, поскольку они наверняка делали что-то не так, как это было принято в «нашем» племени и, следовательно, подпадали под категорию «чужие», «они». Собственно говоря, только с этого времени и можно говорить о начале формирования племён, поскольку до того это была просто тасующаяся группа людей.

Подобная форма организации сохранилась вплоть до нашего времени, в частности, у племени хадза, живущего в центральной Африке. Похоже, что принадлежность к племени была навязана хадза живущими вокруг них более социально «развитыми» племенами, поскольку у хадза подобной потребности не было. Численность племени составляет всего тысячу человек. Члены племени живут небольшими группами (не больше двадцати членов), состав которых постоянно меняется. Хадза занимаются охотой и собирательством. У племени нет вождя, все его члены равны. Конечно, мы должны с известной осторожностью проецировать наблюдаемые нами факты из жизни современных «первобытных» племён на жизнь наших предков, поскольку за плечами у этих племён столь же длительная история развития, что и у «развитых» народов. То, что они сохранили некоторые особенности социальной или производственной жизни давно минувших дней ещё не означает, что в древности всё было абсолютно так же. Мы просто имеем дело с некоторыми лучше сохранившимися особенностями прошлой жизни человечества у некоторых народов, но они, эти народы, также развивались, как и другие. Это не наши предки, это наши современники, всё ещё умеющие правильно оббивать камни и добывать огонь трением.

Именно с того момента, когда члены рядом живущего племени подпали под категорию «они», началось стремительное расселение людей по всему свету. Главным было уйти как можно дальше от этих других, которые угрожали разрушить только что возникшее чувство принадлежности к «мы». Одновременно с исходом предпринимались и другие попытки обособить своё «мы» от других «мы» в одежде, ритуальной раскраске, в языке. Эта тенденция сохраняется в той или иной степени до сих пор, хотя уже и не так ярко. Но если мы вернёмся всего на 150 лет назад в самую экономически и политически развитую на то время часть планеты — Европу и посмотрим на населяющие её народы, то увидим, что жители соседних долин, деревень говорят но собственных диалектах, которые с трудом понимают соседи, одеваются в легко отличимые от соседей одежды и стараются ни коим образом не смешиваться с другими. До сих пор жители одной деревни могут рассказать, чем их деревня отличается от другой и почему их деревня лучше.

Подобные различия тщательно поддерживаются. У тунгусов в прежние времена каждый род имел своё особое оружие, одежду и татуировку. Если представитель другого рода заходил на чужую охотничью территорию, то его убивали и труп бросали на съедение зверям. Тунгусы давно отказались от подобной практики, но нечто весьма схожее можно наблюдать в городах, где различные банды охраняют «свою» территорию. Иногда проникновение на территорию «врага» может действительно окончиться смертью представителя другой группировки.

Очевидно, что изначальные чувства, вызываемые мимом «мы и они», были враждебность, недоверие, подозрительность, страх (во многом это сохранилось до настоящего времени). Например, среди племён австралийских аборигенов принято относить любые неприятные происшествия, болезнь или смерть одного из представителей племени враждебному колдовству другого племени. При этом обвиняется не какой-то представитель другого племени, а все его представители скопом (не правда ли, это напоминает что-то до боли знакомое: они — кавказцы, они — евреи, они — мусульмане, они — христиане, они — татары, они — чукчи, они — украинцы, они — русские и т. д.).

«Путешественник Кёрр, описывая австралийцев, заметил, что всякая смерть соплеменника от болезни или от несчастного случая „непременно приписывается колдовству со стороны какого-нибудь враждебного или малоизвестного племени. В таких случаях после погребения выступает отряд людей, жаждущих крови; идут ночью, украдкой, за 50–100 миль, в сторону, населённую племенами, самые имена которых им неизвестны. Найдя группу, принадлежащую к такому (враждебному или малоизвестному) племени, они прячутся и подползают ночью к стойбищу… убивают спящих мужчин и детей“. Реальная вражда и воображаемый вред сплетаются в одном отрицательном чувстве к чужакам.» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.73). Если заменить «дикарей-аборигенов» любым современным цивилизованным народом, то получится очень современно и актуально…

Младенцы в большинстве случаев начинают плакать при виде незнакомого человека, животные стараются избегать незнакомцев или прогоняют их, если они вторгаются на их территории, но только человек наполняет инстинктивное недоверие к другим каким-либо содержанием. Мы их не любим не просто потому что они чужие. Они — чужие, делают то или это, чего мы не делаем. Они — чужие, обладают тем или другим, чего у нас нет. Они — чужие, выглядят не так, как мы, ведут себя не так, как мы, говорят не так, как мы и т. д.

В прошлые времена человечество пыталось выработать особые механизмы, позволяющие в некоторых случаях преодолеть действие мима «мы и они». Существовали особые обряды, позволяющие принять чужого в семью или сделать его членом племени. Некоторое время это работало, но мим «мы и они» в конце концов сумел прекратить это «безобразие». В современных «развитых» обществах у вас нет никакой возможности стать «своим» в чужом «мы»: вы можете прожить всю жизнь в деревне и, тем не менее, остаться чужаком («наброд», как говорят на Дону). Вы можете переехать в другую страну, принять гражданство, но вы навсегда останетесь иностранцем (как и несколько поколений ваших потомков). Ни в одной стране мира не удалось решить проблему интеграции «наброда», даже в США, где проживают только иммигранты — они до сих пор идентифицируют друг друга по национальному признаку страны происхождения и вспоминают о том, что они «американцы», только когда противостоят гражданам других стран. Попытка создать «новую общность — советский народ» также провалилась, о чём вы, вероятно, уже знаете. История показывает, что происходит, когда проблеме интеграции иностранцев не придаётся должного значения — в своё время Римская империя упустила из виду интеграцию германских племён…

Благодаря работе мима «мы и они» человек почти полностью защищён от суггестии всех, кто не принадлежит к «мы» и наоборот, практически открыт суггестивным воздействиям представителей своего «мы». С энергетической точки зрения это облегчает жизнь, поскольку не требует постоянной энергетически затратной работы контрсуггестии, однако полностью отдаёт человека во власть группы. Особенно опасно это в развитых сложных обществах, в которых предполагается не только существование реальных «мы», но и неких абстрактных, воображаемых, необходимых для эффективного функционирования. К ним относятся различные институты власти, в частности, полиция.

В апреле 2004 в отделении Макдональдса маленького городка Маунт Вашингтон в штате Кентукки раздался телефонный звонок. Полицейский Скотт сообщил помощнице управляющего Донне Джин Саммерс, что одна из её сотрудниц, Луис Огборн, подозревается в краже. Восемнадцатилетняя Огборн действительно работала в Макдональдсе. Полицейский предложил Донне Саммерс привести Огборн в офис и закрыть дверь на замок, что та и сделала. Затем он потребовал раздеть Огборн догола и подробно описать её по телефону. Так они развлекались более часа, после чего Донна Саммерс сообщила полицейскому, что она должна вернуться к исполнению своих прямых обязанностей. Полицейский предложил ей вызывать на подмену её жениха, работавшего в этом же филиале, что она и сделала. Жених стал выполнять новые инструкции полицейского Скотта. Он заставлял «подозреваемую» танцевать голой, делать физические упражнения и залезать на различные предметы мебели в офисе. Жених подчинялся. Огборн подчинялась. Приказы полицейского Скотта приобретали всё более сексуальный оттенок. Он приказал, чтобы Огборн села на колени жениха и поцеловала его. Когда она отказалась, он потребовал, чтобы жених отшлёпал её по голому заду. «Допрос» продолжался более трёх часов, в течении которых жених, действую по инструкции полицейского, принудил Огборн к оральному сексу. Наконец, полицейский Скотт приказал жениху передать ведение «допроса» кому-нибудь другому. Этот другой оказался очень недоверчивым типом и потребовал объяснений. Полицейский Скотт положил трубку[63].

Примечательно, что это был не единичный случай. Подобное случилось более семидесяти(!) раз в тридцати двух штатах США. Включение любого представителя власти, в форме или без оной, в «мы» и безоговорочное ему доверие, как мы видим, не всегда эффективно.

Обратим ещё раз внимание на роль языка, в частности «непонимания» в развитии мима «мы и они». Вот что пишет Поршнев по этому поводу: «Явление непонимания можно разбить на четыре разных уровня.

1. Фонетический уровень. Это значит, что слушающий речь располагает не тем набором обычно дифференцируемых фонем, как говорящий. Слышимые звуки сливаются в трудно различимый или вовсе неразличимый поток. Фонетическое непонимание имеет диапазон от незначительного (например, в произнесении некоторых слов) до полного. Это значит, что группа А в той или иной мере защищена от речевого воздействия группы В. Невнятные слова могут вызывать реакцию смеха или раздражения вместо адекватного реагирования по смыслу.

2. Семантический уровень. Группа людей, говорящая на арго или условном жаргоне, пользуется теми же словами, что и все окружающие, но использует их для обозначения других понятий и предметов. С другой стороны, в двух родственных языках, например, в русском и польском, многие тождественные слова имеют различный смысл. Если обобщить эти два примера, можно сказать, что смысловое, или семантическое, непонимание является или искусственным или исторически развившимся средством затруднения языкового общения.

3. Синтаксический уровень. Я обязан понять и, следовательно, отразить в каком-то ответе или действии только то словесное обращение, которое подчинено установленной грамматической структуре. В противном случае я вправе третировать обращающегося как невежду или иностранца, а в случае глубокого нарушения грамматики не находить смысла в этих словах и, следовательно, игнорировать их.

4. Логический уровень. Я точно так же не принуждён считаться с силой чужих слов, если не вижу в них логики. На речь противоречивую следует реакция смеха или раздражения. Это — как бы разоблачение „не нашего“, „чужого“, хотя и замаскировавшегося под нашу речь.

Фонетические, семантические, грамматические расхождения иногда формируют лишь частичное непонимание между соседними языково-культурными общностями, но чем более они углубляются, тем выше стена, пресекающая языковое общение.

Как видим, множественность существующих на земле языков и диалектов… — это сплошная сеть „мы“ и „они“. Ребёнок вместе с языком получает от родителей не только средства общения, но и защиту от речевого воздействия огромного числа других людей — защиту в форме „непонимания“ их речи.» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.110).

Наши предки успешно разбегались по всему свету, пока не оказались в ситуации, когда бежать уже было некуда. Плотность населения увеличилась настолько, что люди неизбежно сталкивались с соседями. Весьма вероятно, что первоначально предпринимались попытки их уничтожить, что не всегда оказывалось возможном, и люди были просто вынуждены как-то с этими соседями взаимодействовать, в результате чего возник новый мим «мы и вы», производный от «мы и они», а на организационном уровне в племени появились фратрии.

Мы можем изобразить «мы» и «они» в виде двух кругов. Синий — «они» и жёлтый — «мы». Если мы наложим их друг на друга, то получившаяся зелёная зона пересечения кругов и будет представлять «вы». В этом «вы» возможно взаимодействие, общение между «мы» и «они».

Фратрий всегда две, что с одной стороны, коренится в бинарной структуре языка и, соответственно, человеческого сознания, а с другой составляет, вероятно, предел толерантности человека к соседям. Возникновение фратрий, в свою очередь, привело к появлению новых поколений мимов.

Однако вернёмся к миму «мы и вы». Он позволил человечеству впервые общаться с прежде враждебными «они» и хотя бы частично, хотя бы на время перетерпеть их ненавистное присутствие.

«„Вы“ — это не „мы“, ибо это нечто внешнее, но в то же время и не „они“, поскольку здесь царит не противопоставление, а известное взаимное притяжение. „Вы“ это как бы признание, что „они“ — не абсолютно „они“, но могут частично составлять с „нами“ новую общность. Следовательно, какое-то другое, более обширное и сложное „мы“. Но это новое „мы“ разделено на „мы и вы“. Каждая сторона видит в другой — „вы“. Иначе говоря, каждая сторона видит в другой одновременно и „чужих“ („они“) и „своих“ („мы“).» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.91).

Все женщины — «вы» для всех мужчин, как и наоборот. Все взрослые — «вы» для всех детей (последние, впрочем, позднем отрочестве и ранней юности пытаются перевести взрослых в «они», особенно родителей и близких родственников, подражая или вырабатывая возрастно-специфический сленг, манеру одеваться и т. п.

— в общем, создавая типичное «мы», позволяющее наконец разорвать пуповину и почувствовать себя самостоятельными).

Как только человек попадает в «вы», он уже принадлежит не одному, но двум «мы». С этого момента начинается долгий путь становления личности и, соответственно, возникновения «личностных» мимов. На первом этапе возникают «он» и «ты». Именно так, ни о каком «я», отличном от «мы», нет и речи и ещё долго не будет. Графически это будет выглядеть следующим образом:

Становление мима «я и другие» начинается с появления «он», когда происходит первое выделение индивида из неразличимой общности. При этом «мы» ещё очень сильно и выделить этого индивида можно только в «они». «Он» принадлежит в большей степени к «они», хотя и вступает уже во взаимоотношения с «мы». Первыми «он» были ритуальные «царьки», именно ритуальные, поскольку они не имели ещё реальной власти и их единственной функцией была забота о сохранении «гармонии» между фратриями, затем между племенем и окружающим миром. О том, что «царёк» принадлежал в большей степени к «они» свидетельствует долгое время сохранявшийся обычай приглашать в качестве правителей иноземцев, а также стремление к предельному редуцированию контактов «царька» с прочими членами племени. «Он» ещё не совсем принадлежал к «мы», что делало возможным принесение его в жертву в случае «недостаточного» выполнения им своих обязанностей: отсутствие дождя или слишком много дождей, неурожай, нападение соседей и т. п. К числу обязанностей «царька» принадлежала также необходимость выглядеть молодым и здоровым — так, зулусы убивали своего правителя при появлении первых морщин или седых волос. Многочисленные примеры ритуального цареубийства можно найти у Д. Д. Фрэзера.

Затем возникает «ты», которое уже в большей степени принадлежит к «мы». «Ты» — это уже один из нас, хотя и не совсем такой, как мы. Он несколько «они». Первые «ты» — это уже реальные лидеры, руководители, правители. На каком-то этапе они сосуществуют с ритуальным «царьком», пока полностью его не заменяют. Следы подобного «двоевластия» можно найти в ранней истории тюркских народов.

Первоначально «ты» ещё не очень отделён от «мы». Он почти такой же, как и все прочие члены «мы», за исключением одной детали — он обладает наивысшим суггестивным воздействием, атрибутированным ему общностью. Эта характеристика «ты» сохраняется и впоследствии и ведёт к стремлению лидера стать единственным, несменяемым, поскольку суггестия лидера, которого невозможно сменить, максимальна, абсолютна, как, например, воздействие родителей, которых тоже нельзя заменить на других.

В ранних обществах «ты» был всегда меньше «мы». Вождь избирался на время, его всегда можно было сместить. Отношение к царям и первосвященникам было такое же. В мифологии описывается даже смещение богов. Лишь постепенно «ты» начинает освобождаться от пут «мы». Важным шагов в этом отношении стала монотеистическая религия, где бога уже невозможно сместить — просто потому, что ему не существует альтернативы. Возможно, не все цари, короли и князья, принимавшие ту или иную монотеистическую религию, понимали получаемую ими от этой религии выгоду, но они чувствовали это. Можно предположить, что император Константин как раз всё понимал, во всяком случае командировка его матери Елены в Палестину, счастливым образом «нашедшей» с абсолютной точностью все места, когда-либо посещённые умершим за несколько сотен лет до того Христом, свидетельствует об этом. Несмещаемый бог придаёт легитимность несмещаемому царю, его наместнику на земле. «Ты» окончательно побеждает «мы», но…

Но эта победа «ты» становится возможной только при условии развития «я», позволяющего отделить, противопоставить себя «мы». Однако, к великому сожалению всех королей, это «я» развивается не только у них, но и у их подданных, что предопределяет новые препятствия на пути у неограниченной суггестии.

Однако развитие мима «я и другие» мы будем рассматривать в следующей главе. Пока для нас важно, что возникший вторичный базисный мим «мы и вы», вызвал к жизни новые мимы, находящиеся иерархически выше базисных и регулирующих возникающую социальную жизнь человеческого общества.

Вернёмся к фратриям. В новой структуре племени люди были вынуждены жить бок о бок с не слишком любимыми соседями. Поступить с ними естественно, по-человечески, то есть уничтожить, они не могли, ибо если бы могли, то не было бы фратрий. Племени срочно требовался механизм, как-то связывающий в единое целое несовместимые части: ненавидящих друг друга соседей. И возник первый мим, регулирующий социальную жизнь и «нравственность» формирующегося человеческого общества. Этот мим первый покусился на самое уязвимое место человека — сексуальное поведение, первый вступил в прямую конфронтацию с уже существующими репликаторами — генами. Это был мим экзогамии, запрещающий инцест.

Следует сразу отметить, что под инцестом в те времена понималось не совсем то, что сейчас. Запрещались брачные отношения не только со своими непосредственными родителями и ближайшими родственниками, но и со всеми членами фратрии, и это было очень радикально и антигенно. Жениться или выходить замуж стало возможным только за представителей другой фратрии. Несомненно, вопрос инбридинга волновал людей при этом в наименьшей степени. В небольших племенах всё равно через несколько поколений происходило близкородственное скрещивание, но генетика в те времена была ещё, мягко говоря, недостаточно развитой, чтобы предупредить людей об этой опасности.

Ограничение сексуальной активности явилось действенным механизмом укрепления внутриплеменных связей. Человечество и в дальнейшем будет создавать мимы, базирующиеся на ограничении секса. Однако, как мы уже знаем, человеческий язык и мышление имеют бинарную природу. Человек в принципе не может вытерпеть никакой абсолютный запрет. Всегда должно существовать исключение. Например: это нельзя делать 364 дня в году, но на 365 день можно. Именно поэтому мим экзогамии содержал в себе не только запрет на половые отношения с членами собственной фратрии, но и разрешение делать это, правда, в строго отведённое для этого время — во время оргиастических празднований: вакханалий, карнавалов и т. п.

Заметьте, что до появления мима экзогамии у человека вовсе не существовало никакой потребности вступать в беспорядочные половые связи с членами своего общества. Обратимся опять к племени хадза. У него не существует абсолютно никаких запретов, регулирующих сексуальную активность членов племени. Несмотря на это никакой промискуитет не наблюдается. Члены племени образуют достаточно устойчивые супружеские пары, на 98 процентов моногамные. Продолжительность жизни в паре может длиться от нескольких лет до целой жизни. У хадза нет неверности, поскольку, когда один из партнёров утрачивает интерес к другому партнёру и находит ему замену, хадза просто «разводятся», фигурально говоря, поскольку института брака у них тоже нет. Без сцен и раздела имущества, поскольку и такового не существует. Детей тоже не делят. Во-первых, потому что дети во многом воспитываются коллективно племенем, во-вторых потому что родители сохраняют свободный контакт с детьми.

У хадза не существует никаких вакханалий, поскольку нет никаких запретов. Пример хадза убедительно показывает, что человек по природе своей вовсе не склонен к беспорядочным сексуальным связям. Он является сукцессивным, последовательным моногамистом.

Наши предки и не ведали о многочисленных сексуальных проблемах, одолевающих современного человека. Дон Хуан был бы у них совершенно не понят. Миф о том, что мужчинам необходимо для жизни несколько женщин и желательно одновременно, да ещё они должны непрерывно меняться, возник существенно позже и был никак не связан с сексуальными потребностями. Причина его возникновения лежала, как это не противно противникам марксизма, в развитии отношений собственности, приведшим к становлению государства, имевшего, естественно, непростые отношения (опять!) с соседями. Поддержание мира улаживалось уже привычным способом — женитьбой государей на отпрысках соседний владетелей. Чем больше соседей — тем больше жён. А поскольку любой руководитель является объектом подражания подчинённых, многоженство постепенно распространялось сперва среди придворных, а затем достигло и совсем простых людей (тех, естественно, кто мог себе это позволить). Обладание несколькими женщинами стало признаком социального статуса, благосостояния, стало престижным.

В наше время лишь некоторая часть (заметим, весьма небольшая) мужчин желает иметь несколько жён. Большинству достаточно одной, а иногда и этого много. Да и содержать гарем несколько накладно. Осталось лишь стремление к обладанию, к составлению «коллекции», о которой можно рассказать в кругу друзей и если это невозможно, то становится «мучительно больно», что ведёт в крайних случаях к сокращению половой активности вообще.

С развитием общества удовлетворение половой потребности претерпело существенные изменения. Сперва была отодвинута с первого места прокреативная (служащая размножению) функция секса. Вместо неё выдвинулась рекреативная (служащая удовольствию) функция. Затем и она перестала быть ведущей, уступив место потребности контроля. Это отразилось, в частности, в языке. Люди говорят о любовных «победах», о «завоевании» женщины (впрочем, развитие эмансипации уравняло права женщин и в этой области, поскольку женщины теперь тоже «завоёвывают» и «побеждают» в любви мужчин). Именно потребность в контроле, власти, в подтверждении или повышении статуса является теперь движущей силой, понуждающей людей непрерывно искать новых любовных партнёров.

Мим экзогамии никогда не был жёстко связан с инцестом как таковым. По мере развития общества и, соответственно, отношений собственности, основным вопросом экзогамии стал вопрос о наследовании. Это особенно ярко проявляется в индийском обществе, где существует специальная, необычайно сложная система определения системы родства, разобраться в которой могут только брахманы, позволяющая выявить возможных брачных партнёров. Главное при этом, кто из имеющихся и вновь появляющихся родственников имеет право пользования имуществом и соответствующим семейным статусом.

Инцест же как таковой, в современном его понимании, во многих случаях не только не преследовался в некоторых обществах, но даже приветствовался. В древнем Иране дети, появившиеся в результате сексуальных контактов матери с сыном, считались наделёнными особой божественной силой. В Японии в прошлых столетиях был абсолютно нормальным в аристократических круга брак между братьями и сёстрами. Проведённое в середине двадцатого столетия исследования показало, что в некоторых сельских местностях ещё сохранился обычай женитьбы отца на дочери, когда её мать умирала. Примерно те же обычаи существовали в Китае и Индии и, вероятно, ещё существуют в некоторых областях.

Появление физически или психически нездоровых детей, что может иногда случаться при практике инцеста, не могло особенно впечатлить людей, поскольку они никогда не чурались инфантицида. У бушменов существовал обычай умерщвления младенцев, если они рождались до того, как мать заканчивала вскармливание грудью предыдущего ребёнка. О «чадолюбии» спартанцев всем известно из школьного курса истории.

Следующий мим, необходимый для выживания племени — «не убий». С его возникновением общество впервые покусилось на унаследованное от троглодитов право человека убивать своего соседа и натолкнулось на вполне понятное сопротивление. По сути дела мим «не убий» всегда означал «нельзя убивать только этих, остальных можно».

Первоначально в категорию не подлежащих убиению подпадали только члены своего племени, но опять-таки, с исключениями. Членов своего племени нельзя было убивать всем, кроме определённых лиц — сперва это были вожди, потом к ним присоединились жрецы. Список лиц с «лицензией на убийство» собственных граждан всё время расширялся по мере развития государства: дружинники, аристократия, полиция, секретные службы и т. п. Простой люд же всё более в этом праве ограничивали. Ещё в библейские времена «око за око» было совершенно законно. Вендетта, может быть и не так законна, но какое-то время терпима.

В конце-концов цивилизация достигла такого уровня развития, что плебсу стали позволять убивать только врагов во время войны и, если повезёт, восставших против государственного строя в своей стране. Но больше ни-ни! Никому не кажется странным, что государство с гораздо большей строгостью преследует людей, взявших юстицию в свои руки, нежели преступников, совершивших самые жестокие убийства. Право на убийство всегда принадлежало к высшим ценностям человечества, было признаком высшей власти и престижа.

Мимы экзогамии и «не убий» принадлежат к группе мимов-табу. Все табу являются первыми регуляторами социальной жизни. Большая часть из них возникла в совсем незапамятные времена. Табу никогда не создавались сознательно (на то они и мимы) и практически никто из людей никогда не пытался понять из смысл, да и сейчас не пытается (впрочем, что люди вообще пытаются осознать?). Современные попытки рационализации табу абсолютно бесплодны, поскольку смысл табу лежит совершенно в другой области: отличить нашу общность от другой, «мы» от «они». Однако при этом совершенно не обязательно, что мы должны во всём от них отличаться. Достаточно и нескольких характеристик, которые мы будем считать важными и выпячивать их.

Если наши соседи едят свинину, то мы отличаемся от них тем, что никогда эту свинину не едим, никакого другого рационального объяснения этому табу быть не может. Если наши соседи принимают алкоголь, то мы будем абстинентами (Мохаммед ввёл этот запрет после того, как ему не удалось привлечь на свою сторону еврейские общины Мекки и Медины). Если у наших соседей выходной в субботу, то у нас он будет в воскресенье (хотя несколько сот лет христиане праздновали шаббат одновременно с евреями, как, впрочем, и прочие еврейские праздники).

Если наши соседи предаются гомосексуальным утехам, то мы будем считать это грехом (очевидно, семито-хамитские племена ещё в глубокой древности вступили в конфликт с индоевропейцами, считавшими гомосексуализм вполне нормальным явлением, что не делает то или иное племя более «моральным», а другое — «аморальным»: главное — быть другими). Интересно, что даже несмотря на принятие христианства, европейцы долгое время относились к гомосексуализму очень терпимо: «Хотя первые законодательные акты против гомосексуализма восходят к кодексу Юстиниана и визиготскому закону (VII в), в раннем Средневековье они не имели большого практического значения. Так же обстояло дело и в каноническом праве. В пенитенциарии папы Григория III (VIII век) покаяние за лесбиянство устанавливалось в 160 дней, за мужеложство — в один год, а за участие священника в охоте — в 3 года. Тревоги и репрессии по этому поводу резко усиливаются во второй половине XII века и особенно в XIII–XIV веках, параллельно росту общей религиозной и прочей нетерпимости, связанной с развитием городской культуры и ослаблением идеологической монополии церкви. „Содомия“ все чаще отождествляется с ересью, приписывается иноверцам и другим народам, а обвинение в ней используется для дискредитации политических противников (вспомним процесс тамплиеров).»[64] (И. С. Кон, 1989, с.130).

Табу долгое время были единственными регуляторами социальной жизни общества, пока оно не развилось до уровня государства. Здесь уже одними табу обойтись стало невозможным, пришлось создавать законы (многие из которых тоже основывались на табу), которые можно менять по мере необходимости, с табу же это было нереально.

Одновременно была предпринята попытка «революции сверху» — навязать населению формы поведения посредством этических норм. Эти нормы вошли практически во все религии, но действенность их была ещё меньшая, нежели законов. Этические нормы были «мертворожденными» мимами. Вы можете попытаться «создать» любой мим, но станет ли он действительно мимом или останется вашей сумасшедшей идеей, зависит от того, существует ли почва для его распространения. Очевидно, что достаточной почвы для «не убий», «не укради», «не возжелай жены ближнего» ещё не возникло…

Существует деление культур на так называемые «культуры страха», «культуры стыда» и «культуры вины». Различие между ними состоит в том, какой механизм включается для регуляции социальных отношений. Считается, что все архаичные культуры были «культурами страха», поскольку только страх перед нарушением табу и соответствующим наказанием удерживал людей от непозволительных поступков. Затем возникли «культуры стыда», где действующим фактором был стыд перед окружающими в случае нарушения общественных норм.

Типичными «культурами стыда» считаются Китай, Корея и Япония, хотя в двух последних развитие капитализма и соответствующее давление западных индивидуалистических норм уже существенно разрушило прежние социальные отношения: японцы и корейцы всё меньше «стесняются» неодобрения соседей, всё больше возводят на первое место личное благо.

Западные культуры относят к «культурам вины», в которых нарушение норм должно вызывать внутреннее чувство вины в человеке. Практика, однако, показывает, что этим чувством «поражены» до сих пор лишь незначительная часть населения. Криминальная статистика всех западных стран подтверждает это, и не только она. В самой «чистоплотной» стране Европы — Германии, существует специальная служба, следящая за чистоплотностью граждан и наказывающая их значительными штрафами за «преступления против чистоты». Очевидно, после отплаты штрафа возникает чувство «вины». Соответствующее подразделение городских властей контролирует правильное разделение мусора по категориям (обязанность каждого жителя Германии), и опять-таки, штрафует неправильных сортировщиков мусора. Всё это не слишком похоже на «культуру вины», скорее на «культуру страха». Действительно, страны западной цивилизации уже преодолели этап «культуры стыда», но до «культуры вины» нам всем ещё очень далеко.

Итак, общество продолжало развиваться, население увеличивалось и всё чаще случались контакты с соседними племенами. К тому же росла производительность труда, люди постепенно переходили к оседлой жизни, начали развиваться отношения собственности. Регулирование жизни при помощи одних табу, истинных табу, возникших в результате противопоставления «мы» и «они» уже было явно недостаточно. Предпринимавшие попытки «создать» новые табу тоже не имели успеха. И тогда возникли мимы нового уровня. Характерной их чертой была комплексность, это был уже не один, а несколько согласованно действующих мимов — мимплексов.

Человечество успешно росло и развивалось. Увеличивалась численность и, главное, увеличивалась плотность населения, что являлось благоприятным условием для появления и распространения новых мимов. И они не замедлили появиться. Причём во всех сферах жизни.

Начали возникать и развиваться глобальные локальные мимы.

Первоначально это были азиатский, индийский, дальневосточный мимы, к которым затем добавился европейский мим. Азиатский мим охватывает территории Центральной и Передней Азии, а также северную часть Африки. Индийский локальный мим охватывает Индию, а дальневосточный — Китай, Корею и Японию. Между ними, само собой разумеется, существуют переходные зоны. Так, в Индокитае можно обнаружить влияние и индийского, и дальневосточного мимов. Европейское средиземноморье испытывает явное воздействие азиатского мима.

Локальный мим не так легко определить. Это, по сути дела сложный комплекс мимкомплексов, охватывающий всеразличные сферы жизни. Например, особенности семейных отношений, одежды или кухни, характерные для каждого из локальных мимов. Уже на протяжении многих тысячелетий приготовление пищи в каждом из этих регионов имеет свою специфику, на которую не может повлиять даже появление новых продуктов (картофель, томаты, тыквы, баклажаны, цитрусовые и т. д., или случившееся совсем недавно нашествие киви).

В локальные мимы входит общее отношение человека к жизни, а также к смерти, представление о ценности человеческой жизни. Сюда же попадает отношение к власти и отношение власти к народу. Проходят тысячелетия, но, если отбросить мелкие детали, мы видим одну и ту же картину в каждой из указанных территорий. Меняются общественный строй, имена правителей, государства появляются и исчезают, но способы принуждения населения остаются теми же самыми, равно как и реакция населения на это принуждение.

Глобальные локальные мимы демонстрируют удивительную устойчивость. На протяжении девяти десятых своей истории Древний Египет находился под властью иностранных завоевателей, тем не менее, они практически ничего не могли изменить в его жизни и почти мгновенно растворялись, утрачивали свои особенности и уже не отличались от прочего населения. То же самое мы видим на примере Китая — многочисленные завоеватели очень быстро «окитаевались». Ещё более замечателен азиатский пример. Это непрерывный калейдоскоп народов и государств, но все их различия спустя очень незначительное время нивелировались. Все они становились типичными жителями типичного азиатского государства.

Естественно, существуют и менее глобальные локальные мимы, характерные для каждого народа, племени, определённой местности, деревни или даже части этой деревни, но все они несут черты соответствующего глобального мима.

Примерно в это же время начинают появляться первые когнитивные мимы.

До поры до времени человечество вполне обходилось в сфере производства только имами, но количество передаваемой информации непрерывно увеличивалось. К моменту перехода от охоты и собирательства к земледелию люди уже успели обзавестись домашними животными, научились возводить различные строения и не только шалаши, исследовали качества всей окружающей их растительности, производили неплохую керамику, делали достаточно сложные украшения и ткали ткани. Эти существенные достижения человеческой изобретательности передавались и сохранялись посредством когнитивных мимов.

Конечно, все накопленные знания были ещё не обобщены и не систематизированы. Ещё не было учёных, которые бы этим занялись, поскольку и науки ещё не существовало. Человечество довольно долго обходилось без науки и нисколько не горевало по этому поводу. Возможно, что и сейчас бы многии могли без неё обойтись. Своим появлением наука, как и обслуживающие её «доценты с кандидатами», обязаны, как это часто случалось на протяжении человеческой истории, власть предержащим или, вернее, тяжёлой борьбе власть предержащих за своё выживание.

Наука относится к мировоззренческим мимам. Для того чтобы понять, как появилась наука, обратимся к трудам Иммануила Великовского, возможно последнего универсального гения в истории человечества, не понятого в своё время и незаслуженно забытого сегодня. Труды Великовского были подвергнуты уничтожительной критике в своё время и с тех пор никто из серьёзных учёных не обращал внимания на его работы.

История теории Великовского очень схожа с историей теории континентального дрейфа, предложенной в 1912 году Альфредом Вегенером. Почти шестьдесят лет эта теория считалась лженаукой, пока к началу семидесятых годов прошлого столетия накопленные факты не подтвердили предположения Вегенера. Ошибка Вегенера состояла в том, что он «неправильно» определил силы, способствующие дрейфу континентов. Однако во времена создания теории вся наука была ещё недостаточно развита, чтобы определить эти силы. Вегенер опередил своё время, за что и был наказан научной общественностью, но его теорию, с соответствующей корреляцией, всё-таки приняли.

С Великовским дело обстояло ещё сложнее. Вегенер был, по крайней мере, метеорологом, покусившимся на геологию, но всё же эти области науки хоть как-то близки. Великовский был по образованию психиатр и психоаналитик, но «замахнулся» на астрономию, историю и геологию, чего ему, как вы уже можете предположить, никто не мог простить.

В момент опубликования его теории ещё никто не признавал дрейф континентов, никто не предполагал, что динозавры вымерли в результате коллизии метеорита с Землёй и что падение метеоритов или комет вообще может оказать влияние на развитие жизни на планете, происхождение вселенной и её эволюция представлялась совсем по другому, не было известно о влиянии извержения вулкана Тоба на становление рода человеческого и уж совсем дикой казалась идея о том, что земные или небесные катастрофы могут повлиять на историю человечества. А именно в этом состояла главная идея Великовского — многочисленные катастрофы, отражённые в мифологии всех народов, населяющих планету, оказали решающее воздействие на нашу историю.

Прошло более шестидесяти лет со дня опубликования первой книги Великовского, наука за это время существенно продвинулась вперёд, идея столкновений Земли с небесными телами уже никого не шокирует, равно как и влияние этих столкновений на флору и фауну, но всё это должно было происходить в далёком прошлом: пятьдесят миллионов лет назад упал метеорит на динозавров — может быть, но чтобы в историческое время…

Великовский был повинен и в ещё большем грехе, поскольку считал, что все события, описанные в Библии, реально происходили на планете. С точки зрения учёных это была полная ересь, с точки зрения церковников — полная ересь. Тем не менее, в последнее время появляются гипотезы, явно никак не связанные с Великовским, доказывающие, что разрушение Садома и Гоморры было следствием падения метеорита в Альпах, а Всемирный потоп — падения кометы в Индийский океан, причём наводнение в этом случае должно было случиться именно в результате выпадения необычайно большого количества осадков и виде дождей, как и описано в Библии…

Одна из интереснейших гипотез Великовского состояла, в частности, в том, что Венера во втором тысячелетии до нашей эры изменила свою орбиту и на протяжении определённого времени проходила достаточно близко к Земле в периодичностью в пятьдесят лет, вызывая на последней всеразличные природные катаклизмы (возможно, это была комета). Отражением этих событий у евреев стали так называемые «юбилеи» — каждые 50 лет жизнь еврейского общества в это время начиналась как бы заново. Майя и ацтеки каждые 52 года ожидали конца света, они боялись, что солнце никогда больше не взойдёт и тьма останется вечной. Они наблюдали за появлением Венеры, и если конец света не наступал (он не наступил до сих пор), то радовались и устраивали праздник: приносили человеческие жертвы и разводили огромный костёр. Начинался следующий 52-летний период ожидания конца света.

«Каждый седьмой год, согласно закону, был священным годом отдыха, когда земля оставалась под парами, а все рабы евреев освобождались. Пятидесятый год был годом юбилея, когда земля не только не засевалась, но должна была быть передана ее первоначальным собственникам. Согласно закону, человек не мог владеть землёй вечно; договор о продаже по существу был арендой на определённое количество лет, оставшихся до юбилея. Этот год провозглашался звуками труб в День Искупления. „И воструби трубою в седьмой месяц, в десятый день месяца… по всей земле нашей. И освятите пятидесятый год и объявите свободу на земле всем жителям ее; да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя“ (Левит 25:9–10).

С тех пор экзегеты немало ломали голову над этим библейским установлением, согласно которому юбилей должен соблюдаться каждые пятьдесят лет. Седьмой „субботний“ год отдыха — это сорок девятый год: „И насчитай себе семь субботних лет, чтобы было у тебя в семи субботних годах сорок девять лет… И освятите пятидесятый год“ (Левит 25:8–10). Оставить землю незасеянной на целые два года было слишком суровым требованием, и оно не могло быть объяснено необходимостью отдыха земли после обработки. Празднование юбилея, с возвращением земли первоначальным владельцам и освобождением рабов, имеет характер искупления, и его провозглашение Днём Искупления ещё более это подчёркивает. Существовала ли особая причина для того, чтобы страх возвращался каждые пятьдесят лет? Юбилей племени майя должен был иметь сходное происхождение с юбилеем израильтян.»[65]

Для Великовского и его теории ничего не изменилось, клеймо лжеучёного осталось. Возможно потому, что чтение, а тем более понимание его работ требуют научной подготовки в очень широком спектре научных дисциплин, а от учёных обычно требуют узкой специализации. Несомненно, в работах Великовского содержатся ошибки, не существуют безошибочных теорий, наука развивается, но в данном случае похоже, что, как говориться, воду выплеснули вместе с ребёнком.

Сам же Великовский писал: «Если же порой исторические свидетельства не согласуются с установленными законами, то следует помнить, что закон есть всего лишь дедукция опыта и эксперимента. Следовательно, законы должны сообразовываться с историческими фактами, а не наоборот.»[66]

Великовский задал очень простой вопрос, ответ на который оказался абсолютно нетривиальным: почему во всех древних цивилизациях такое огромное внимание уделялось астрономии, не имеющей никакого отношения к повседневной жизни? Зачем людям, не знавшим колеса, как, например, народам доколумбовской Америки, был нужен предельно точный календарь? Или: почему в Древнем Египте наблюдение за ночным небом имело столь большое значение? Чтобы не пропустить появления Сириуса?

Ответ школьного учебника о предсказании разлива Нила по звезде Сириус выглядит несколько странным для любого человека, взявшего на себя труд хоть на минуту задуматься об этом. Мы все знакомы с неустойчивостью погоды на нашей планете: ни одно погодное изменение невозможно предсказать с достаточной вероятностью, наша погода очень «ветрена», предельно изменчива. Тогда почему же именно разлив Нила должен был дожидаться появления именно этой звезды для того, чтобы состояться? Дожди в центральной Африке, где расположены истоки Нила, начинаются в один и тот же период года, но как, когда и какой интенсивности они будут и когда, соответственно, начнётся разлив в Египте, зависит от климатических особенностей, сложившихся на Земле в каждом конкретном году, но не от карты звёздного мира. Энциклопедия Британика[67] приводит данные разлива Нила с 1870 по 1952 годы, до строительства Асуанской плотины. Из них следует, что разлив начинается в начале августа, но никогда в один и тот же день. Кроме того, для какой части Египта рассчитывалась дата? Разница между Нижним и Верхним Египтом была достаточно существенна. Египетские жрецы установили, что Сириус можно наблюдать во время разлива реки, но практический пользы от этого наблюдения мало. Кроме того, у них был календарь, по которому они определяли, когда придёт месяц август и наступит разлив. Если бы Сириус не появлялся периодично, примерно в одно и то же время года, и его внезапное появление было бы непременно связано с внезапным разливом, тогда подобное наблюдение за звездой имело бы смысл, однако это не так. Трудно предположить, что египтяне на протяжении нескольких тысяч лет не заметили, что разлив приходится на август. Тогда зачем была нужна египтянам астрономия? (А тем более народам, не живущим на берегах великой африканской реки?).

Надо сказать, что и в настоящее время, если вы не принадлежите к Обществу Любителей Астрономии, то уделяете звёздному небу не слишком много внимания. Вспомните, когда вы последний раз любовались звёздами? Многие ли из нас могут распознать какие-либо созвездия, кроме двух медведиц?… или звёзды, кроме Полярной? И кто может отличить звезду от планеты (кроме Луны, конечно). Какую роль вообще играет астрономия в вашей жизни? На каком основании мы можем предположить, что наши предки были гораздо более ангажированы в этой области, нежели мы?

С точки зрения Великовского население Земли пережило несколько космических катастроф, которые имели свойство достаточно периодически повторяться. Именно эта повторяемость и попытки предсказания даты следующей катастрофы были причиной развития астрономии и, соответственно, математики. Речь шла о повышении шансов выживания правителя, жрецов, ну и некоторой части подданных. Именно поэтому правители соглашались на расходы по содержанию первых учёных, а жрецы на использование храмов в качестве обсерваторий.

Древние цивилизации жили в непрерывном ожидании новой катастрофы, которая должна была прийти с неба.

Само собой разумеется, что наука могла возникнуть только в достаточно развитых обществах. Менее развитые решали проблему более дешёвыми способами, которые мы рассмотрим ниже.

Раз возникнув, наука тоже быстро превратилась в мим, полезный для человечества, но живущий по законам репликаторов, а значит требующий непрерывного расширения зоны своего влияния (что счастливым образом совпадало с врождённой любознательностью человека). Наука стала быстро осваивать все сферы человеческой деятельности и добралась, в конце-концов, до мировоззрения, создав философию. Философия сделала возможным осмысление мира вне религиозных догм, что породило перманентную борьбу религии с философией, а затем и со всей наукой как таковой.

Надо отметить и ещё одну противоречивую особенность науки — она всегда поддерживалась правителями, власть предержащими. «Простой» народ никогда не нуждался в огромных храмах и пирамидах, боевых кораблях или ядерных реакторах, для производства которых была необходима наука. Он вполне бы мог обойтись без всего этого. Изобретение колеса или лука не требовало учёных. Народ пользовался научными достижениями, но никогда не требовал их. Это лидерам было необходимо демонстрировать свою власть и превосходство, обладать новым оружием или картами ещё не завоёванных земель. Именно поэтому государство поддерживало науку, хотя и относилось к ней всегда подозрительно и всегда пыталось вмешаться в деятельность учёных, контролировать их. Это было проще во времена, когда учёного можно было просто сжечь на костре и существенно сложнее, когда создатели атомной бомбы начинали бороться против распространения и применения атомного оружия.

Как бы то ни было, мим науки возник и проявил себя очень живучим. Он «коварно» совратил власть имущих достижениями цивилизации, заманив их в ловушку, поскольку оказалось, что для развития прикладной науки необходимо развитие науки академической и что, как это не противно, нельзя сосредоточиться только на естественных науках, необходимо развивать также и науки социальные. Тем не менее, многим руководителям до сих пор кажется, что они являются «корифеями всех наук»: то в одних странах запрещают исследования на стволовых клетках, то в других кибернетика объявляется «лженаукой», то исключают дарвинизм из школьной программы…

Мим науки, относящийся к мировоззренческим мимам, появился на достаточно поздних этапах развития общества, когда уже существовали другие мировоззренческие мимы, а также организационные мимы. Эти две группы мимов были всегда тесно связаны и не могут существовать друг без друга. Связь эта, однако, не жёсткая: более древние организационные мимы вполне уживаются с поздними мировоззренческими мимами, и наоборот.

Первый организационный мим возник с появлением в племени вождя и всей связанной с этим иерархической структурой. Как это ни странно для нас звучит, но люди могут вполне нормально существовать без всякого лидера, а тем более лидера с каким-либо образом закреплённой позицией (обычаи, законодательство). В уже упоминавшемся нами племени хадза вождя вообще не существует, что не мешает членам племени жить вполне счастливо. Если возникает ситуация, требующая координации усилий группы, например, сложная охота, кто-нибудь из членов племени становится лидером, но с окончанием охоты заканчиваются и лидерские полномочия. Исследователи, изучавшие это племя, спросили у одного пожилого хадза, к которому другие часто обращались за советом, не является ли он вождём хадза, на что он ответил что нет, ни в коем случае, хадза слишком любят свободу, чтобы кому-нибудь подчиняться и действовать против своей воли.

Мы можем предположить, что на этапе охоты и собирательства, когда ресурсов для существования хватало ещё всем, существовало только ситуативное лидерство. Потребность в постоянном лидере, в фигуре вождя могла возникнуть только тогда, когда ресурсов стало недоставать, как в результате увеличения численности населения, так и в следствие очередного изменения климата. Но и в этом случае племя не сразу распростилось с былой свободой. У большинства племён вождь очень долго был фигурой выборной, достаточно часто сменяемой, с весьма ограниченными полномочиями. Потребовалось очень много времени, чтобы прийти к пожизненной несменяемости вождя и передаче его власти по наследству, и для этого должны были существенно развиться отношения собственности, появиться новые организационные мимы и развиться мимы мировоззренческие.

Появление мима вождя вызвало к жизни другой организационный мим, один из самых жизнеспособных организационных мимов — иерархический мим, более известный нам как «бюрократия». Это один из самых успешных мимов в истории человечества. Бюрократия существует всегда, независимо от формы организации государства или способа правления. Даже при изменении способа производства, например, при переходе от феодализма к социализму, или от социализма к капитализму бюрократия не только не исчезает, но даже осуществляется теми же самыми людьми, которые до того успешно служили другому строю. Бюрократия является одним из наиболее «чистых» примеров мима, поскольку реализует основные его задачи — реплицироваться и распространяться во всё больших размерах. Конкретная сфера деятельности при этом абсолютно вторична и неважна. Впрочем, о бюрократии и номенклатуре уже очень много написано. Для нас важно, что это мим и что другого организационного мима, выполнявшего бы ту же самую задачу, человечество до сих пор не породило. Вместе с тем, оно и не могло бы это сделать, поскольку как мим бюрократия пресекла бы (и пресекает) любые попытки не только найти себе альтернативу, но даже простое ограничение её прав и всего, что мешает эффективному существованию мима.

Само собой разумеется, бюрократия как таковая является организационным супермимом и делится на мимы государственных служб, армии, полиции, таможни, секретной службы, и т. п. Помимо государства этот мим обслуживает профсоюзы и другие всевозможные виды союзов и объединений, включая религиозные, а также промышленность. Последняя является единственной областью, предпринимающей иногда тщетные попытки как-то «улучшить» бюрократию, сделать её более эффективной, что, как вы можете предположить, дело совершенно проигрышное и безнадёжное, поскольку мим интересует не эффективность деятельности предприятия, но воспроизводство и разрастание бюрократии как таковой.

Эти два организационных мима явились основой, на которой появилось всё локальное и историческое многообразие государственных образований всех народов на нашей планете. Справедливости ради следует сказать, что эти мимы находятся не в таком уже полном состоянии гармонии друг с другом. Иногда бюрократия стремиться избавиться от лидера, иногда лидер от бюрократии, но победителя в этой борьбе быть не может, поскольку он быстро убеждается, что без другого существовать не может.

Интересно отметить ещё одну черту, общую для вышеуказанных мимов, а именно: имманентное стремление к наследственной передаче власти и привилегий. Даже во вновь образовавшейся демократии уже первое поколение «слуг народа» пытаются создать (и создают) элиту — «демократическую аристократию», вытесняя постепенно из бюрократического аппарата случайных людей. В результате через несколько поколений возникает олигократия и уже не видно столь уж существенных различий между демократией и монархией, или как называют лидера — царь, тиран, император, президент, премьер-министр или канцлер. Просто в каждый из этих мимов, вернее, очень сложных мимкоплексов, входит небольшой паразитический мим «ну как не порадеть родному человечку», сводящий на нет все прогрессивные усилия просветителей или революционеров даже в тех редких случаях, когда они действительно «радели» за народ.

В промышленности происходит то же самое, так же формируется элита — «бизнес-аристократия», поддерживающая друг друга, охраняющая свои привилегии и препятствующая допуску посторонних к «пирогу». Отличие состоит лишь в том, что возникновение новых предприятий и разорение старых происходит чаще, нежели революции или государственные перевороты, и новые лица появляются в данной «аристократии» несколько чаще.

Разница между наследственной и «самосозданной» аристократией исчезает практически мгновенно, и та и другая успешно воспитывает в своём потомстве их основную отличительную характеристику: моралепатию, поскольку для аристократии «закон не писан», а надёжнейший способ воспитать моралепата — вообще не затруднять его никакими правилами и нормами общежития. Но и этого ещё недостаточно. Элиты, как наследственные, так и «выбранные» или «созданные», непременно вырождаются, превращаясь в клики (А. Н. Ефимов, Элитные группы, их возникновение и эволюция. 1988)[68].

Одновременно с организационными мимами возникают мимы мировоззренческие. По мере развития общества эти мимы становятся всё более сложными, при этом «старые» мировоззренческие мимы не исчезают, а входят как составная часть в новые. Отвлекаясь от конкретного содержания этих мимов можно сказать, что какие именно мимы будут господствовать в том или ином племени или государстве, зависит от его уровня социально-экономического развития, а содержание мировоззренческого мима во многом определяется географическим фактором: где конкретно расположено государство или проживает племя.

Когда структура племени проста, отношения собственности развиты слабо и географическое месторасположение благоприятно, мировоззренческие мимы также очень просты, как у племени хадза. Бушменам южной Африки с географией повезло меньше и их мимы существенно сложнее. Мировоззренческие мимы призваны объяснить человеку, что происходит с ним и с окружающим миром. Если социальные отношения просты, никакой социальной иерархии, существование которой требует идеологического обоснования, не существует, отношения собственности практически отсутствуют (нечего делить!), и племя не пережило в своей истории очень больших экологических катастроф, то и потребность в сложном объяснении мира не существует. У хадза практически отсутствует мифология, вернее, её совсем нет, поскольку их мировоззренческий мим никак не подпадает под определение мифологического. У хадза нет никаких верований, не существует никаких богов, они не почитают предков. До недавнего времени они не хоронили покойников, а просто оставляли их лежать на земле. На этапе охоты и собирательства у человечества не было потребности в сложной картине мира, равно как и потребности поклоняться кому-либо или чему-либо.

Мы всё время указываем на географический фактор. Согласно теории Великовского, многочисленные экологические катастрофы, сопровождающие человечество на протяжении всей его истории, могли быть вызваны падением метеоритов, комет, или прохождением рядом с Землёй крупных небесных тел или, другими подобными явлениями. Размеры экологической катастрофы могли разниться в той или иной местности. Тунгусский метеорит уничтожил участки леса в Сибири, но жители Аргентины не заметили этого события. Крупные катастрофы могли затронуть большую часть человечества, более мелкие, локальные, могли затронуть только небольшую его часть. Возможно, что существуют на планете места, население которых вообще все катастрофы обошли стороной, кто знает?

Катастрофы должны были быть сильнейшим потрясением для людей. Они выпадали из привычного круга явлений, не могли быть объяснены, против них не было никакого оружия. Но люди не были бы людьми, если бы они не попытались найти объяснение произошедшему и попытаться изыскать способы воздействия на подобные события. Это был единственный путь борьбы с непреодолимой силой катастроф, в противном случае начинает работать эвристика «выученной беспомощности», возникающая у всех животных, включая человека, в определённых ситуациях. Впервые она была исследована Селигменом и Майером в опытах, продолжавших павловскую традицию: собак помещали в станок, у котором они не могли двигаться, подавали условный сигнал — звонок — и били их электрическим током. Когда условный рефлекс был выработан, собак приводили в большой вольер, разделённый небольшим барьером. Предполагалось, что при подаче сигнала (звонка), собака будет прыгать через барьер, чтобы избежать удара током. Гипотеза, однако, не подтвердилась. После звонка собака сидела в некоем трансе, как вкопанная. Экспериментаторы решили бить собаку током после звонка — ничего не изменилось, собака не двигалась, не предпринимала никаких попыток спастись. Только в том случае, когда в вольер приводили другую собаку, у которой не был выработан подобный условный рефлекс, та перепрыгивала через барьер. (M. E. P. Seligman, S. F. Maier, Failure to escape traumatic shock. 1967)[69].

Подобные эксперименты, правда, без электрического тока, были проведены и на людях. В случаях постоянного неуспеха, в безвыходных ситуациях, когда человек приходит к выводу, что он никак не может воздействовать на ситуацию, наступает состояние выученной беспомощности, человек прекращает борьбу, смиряется с обстоятельствами и, в конце-концов, может погибнуть. Вероятно племена, не сумевшие ничего противопоставить катастрофам, просто исчезли с лица Земли.

И ум человека начал работать. Первой гипотезой, объясняющей необъяснимое, была гипотеза о роли предков в жизни человека. Вероятно до этого вопрос о том, что происходит с человеком после смерти, не слишком интересовал людей. Как вы помните, хадза даже не хоронили покойников — умер и умер. Но перед лицом небесной катастрофы люди почувствовали, насколько они одиноки, насколько крошечное их племя. Борьба с неизвестным врагом требовала пополнения племени и тут пришли на помощь умершие предки. Вместе с ними племя было уже существенно больше, да и ответственность за непосредственную борьбу с неизвестным врагом можно было переложить на предков, задачей же живущих стало почитание предков и снискание их благорасположения.

Постепенно возник мим почитания предков. Он до сих пор существует, конечно, не в такой пышной форме, как прежние времена или в настоящее время у народов, сохранивших верования на таком уровне. Однако дни поминовения покойников, тризны по ним и различные ритуалы задабривания предков (например, в виде сооружения дорогостоящих памятников), существуют у большей части народов, населяющих нашу планету.

Мим почитания предков входит в группу мировоззренческих мимов, в подгруппу формидных (от латинского formido — страх, боязнь) мимов. Помимо мима почитания предков к этой подгруппе относятся тотемизм и религия. В подгруппе неформидных мировоззрений к настоящему времени сохранился только мировоззренческий мим хадза. Мы полагаем, что науку следует выделить в самостоятельную подгруппу мировоззрений.

Само собой разумеется, мим почитания предков суть тоже мимкомплекс, постепенно обраставший различными ритуалами, в частности, ритуалами жертвоприношений. Параллельно развивались техники, помогавшие общаться с предками. Человек осваивал окружающую фауну и вскоре обнаружил особые растения, «способствовавшие» установлению контакта с умершими: мак, марихуана, перебродивший виноградный сок, мухомор, пейотль и т. д. Надо признать, что все эти растения до сих пор ценятся некоторыми потомками их первооткрывателей.

Были также открыты техники, позволявшие достигать состояния транса без помощи ботаники, путём ритмических подпрыгиваний, песнопений, самоистязания, многодневной диеты, сидения в тёмной пещере, полового воздержания или напротив, посредством оргий — люди, как всегда, были очень изобретательны. Многие из этих техник применяются до сих пор.

На определённом этапе, когда мим почитания предков достаточно развился и обрёл сложную структуру, возник симбиоз мировоззренческих и организационных мимов и появились первые служители мима — шаманы. Первоначально племени было достаточно одного шамана (многие до сих пор обходятся одним), но затем, с ростом племени, созданием племенных объединений, их количество стало увеличиваться, возникла шаманская бюрократия, активно занятая поддержанием жизнеспособности мима и его развитием, в результате чего родились добрые и злые духи, которых было необходимо специально задабривать. Наконец, возникла магия, позволяющая шаманам посредством обращения к духам предков и, опять-таки, некоторых даров ботаники, воздействовать на людей и природу.

По мнению Деннета (Daniel C. Dennett, Breaking the spell 2006, p. 140)[70], именно появление шаманизма и практикуемых шаманами способов лечения, основанных на внушении, гипнозе, привело к появлению у людей гена, делающего их более податливыми постороннему воздействию. Однако это не так. Как вы уже знаете, эволюция человека двигалась как раз в противоположном направлении, в сторону уменьшения и ограничения внушаемости.

Если географическое месторасположение племени оказывалось удачным и никаких значительных катастроф не следовало, новых мимов верований не возникало и некоторые племена до сих пор ограничиваются только верой в духов предков. Однако не всем так везло, на кого-то всё время что-то падало с неба. Это «нечто», падавшее или пролетавшее по небу, напоминало то одно, то другое животное. Люди, конечно, не могли оставить это сходство без внимания. Возник тотемизм. Какое животное становилось тотемом зависело от того, что именно люди наблюдали на небе — волка, орла, крокодила или кузнечика. Впрочем, это не играло никакой роли.

В тотемизме почитание предков не умерло, но оттеснилось на второй план. На первом теперь был тотем, перенявший многие функции предков. Люди теперь происходили не от некоего первопредка, создавшего, среди всего прочего и весь мир, но от какого-либо животного. Однако тотем ещё не был богом. По сути дела тотемизм был не чем иным, как более сложным вариантом культа предков с существенно усложнённой ритуальной частью. Добрые и злые духи теперь могли существовать в виде тех или иных животных.

Ни культ предков, ни тотемизм не являются религией. Используемый Деннетом вслед за некоторыми антропологами и этномузыковедами (Йодер, Тайтон) термин «народная религия», полностью неправомерен. Под «народной религией» подразумевается «вид религии, который не имеет письменных источников, теологов и церковной иерархии. Прежде чем возникли хорошо организованные религии, существовали народные религии, они обеспечили ту культурную среду, на которой смогли возникнуть организованные религии. Народные религии имеют ритуалы, истории о богах или всемогущих предках, запрещающие или обязательные практики.» (Daniel C. Dennett, 2006, p. 140).

Однако отличительной характеристикой религии является именно существование церковной иерархии, но, главное, что является неотъемлемой чертой любой религии, её имманентно присущей характеристикой, есть существование бога или богов. Не может быть религии, в которой нет бога, но есть первопредок. То, что он создаёт мир, ещё не делает его богом. Религия в той или иной степени включает мировоззренческие мимы культа предков и тотемизма, но является самостоятельным, отдельным мимом.

На определённом историческом этапе некоторые племена и племенные союзы достигли высокого по тем временам уровня развития. Уже появилась собственность, и не только в смысле «всё принадлежит всему племени». Уже можно было что-нибудь отчуждать. Существовал вождь и поддерживающая его бюрократия, существовали шаманы и шаманская бюрократия, которые вскоре превратятся в жрецов и жреческую бюрократию. Не было только религии.

Для появления религии были необходимы следующие условия:

— определённый, достаточно высокий уровень общественного развития с соответствующей инфраструктурой;

— проживание на территориях, на которых последствия небесных катастроф проявились в наибольшей степени.

Судя по всему, эти два условия сначала выполнялись для народов, проживавших в поясе северного полушария, соответствующего месту появления древнейших цивилизаций, затем для территории Европы и, в последнюю очередь, для севера Южной Америки.

Вероятно, последствия определённой небесной катастрофы были настолько ужасны, что уже не могли быть объяснены и преодолены с помощью существующих мимов и соответствующих ритуальных практик. Кроме того, они, эти катастрофы, периодически повторялись. Всё это потребовало выработки нового мировоззрения.

Появилась новая идея некоей суперсилы, имеющей абсолютную власть над людьми и окружающим миром. Эта суперсила находилась уже не в непосредственной близости от людей, как духи предков или тотем. Нет, она приходила с неба. Более того, она была непосредственно связана с некоей маленькой точкой на звёздном небе, планетой. Эта связь выглядит сама по себе абсурдной. Почему именно планеты? Почему та или иная планета? Почему та или иная планета последовательно выступала на передний план: сначала Сатурн, затем Юпитер, потом Венера и последним Марс?

Эта новая сила, новая идея была бог. В отличие от духа предка или тотема, бог не имеет никакой связи с человеком, он противоположен ему. Человек не произошёл от бога, как от первопредка или тотемного животного. Человек был создан богом. Человек и бог противоположны друг другу. Человек отдан во власть бога. Мотивы действия бога для человека непонятны и непознаваемы. Человек может лишь попытаться задобрить бога различными жертвами, никогда не будучи уверенным в результате.

Несомненно, мим бога был самым сложным и противоречивым из всех существовавших к тому времени мимов. Он не мог существовать сам по себе и вошёл составной частью в мимкомплекс религии. Религия адаптировала также значительную часть мимов из мимкомплексов почитания духов предков и тотемизма.

Человеку всегда было предельно трудно принять идею бога, существовавшего где-то «там», «наверху». Не потому, что кто-нибудь сомневался в существовании бога, просто идея была слишком необычна и противоречила всему, во что люди верили до той поры. Религия предпринимает многократные попытки примирить человека с непостижимостью бога. С одной стороны, бог наделяется качествами, резко отличающими его от людей — многорукость, многоголовость, огромные размеры и т. д. С другой стороны, бог предстаёт время от времени тем или иным животным, что делает его более приемлемым для человека, вышедшего из тотемизма, а иногда бог сходит на землю в образе человека и контактирует с людьми.

Однако все эти усилия не делают религию более понятной или приемлемой для человека. Религия всегда принудительно насаждается и не может существовать без соответствующей бюрократии, внедряющей этот мимкомплекс, поддерживающей и развивающей его.

Представляется, что первоначальные религии были монотеистичны, поскольку трудно представить себе необходимость сотворения пантеона богов в ответ на катастрофу, вызываемую одним источником, хотя бы и переодически повторяющуюся. Поскольку подобные катастрофы происходили многократно, при этом источники их возникновения были разными, появлялись всё новые и новые боги, возник пантеон.

В большинстве обществ старые боги при этом не исчезали, а просто уходили с первых позиций, что отражено в многочисленных мифологических источниках, повествующих о борьбе богов за лидерство. Исчезанию бога препятствовали также и его жрецы, остающиеся в этом варианте «при деле». Количество богов, таким образом, постепенно увеличивалось, что предоставляло возможность приблизить богов к человеку, создав виртуальное «божественное общество», в котором боги связаны родственными узами, образуют различные группировки, борются друг с другом и поддерживают друг друга, вступают в половые отношения друг с другом, рожают детей и т. д.

Пантеон разрастался также как следствие контактов с другими народами или их покорением. Обычной практикой была инкорпорация чужих богов в свой пантеон. Следствием подобной практики явилось чудовищное увеличение количества богов. Прострой верующий просто терялся в их обилии, не говоря уже о том, что каждому божеству полагались собственные специфические ритуалы.

Уже греческая мифология представляет серьёзную проблему для изучающих её. Но это ещё полбеды — попробуйте разобраться в индийской мифологии! Как следствие, в каждой местности отдаётся предпочтение только части пантеона, остальные боги уходят в забвение. Да и прокормить жречество всех божеств не представляется возможным ни для какого общества, так что приходится ограничиваться в богопочитании.

В отличие от политеизма, монотеистическая мифология существенно компактнее и беднее событиями. По окончании сотворения мира и человека основная задача бога уже выполнена. Поэтому после краткого описания креационного акта Библия представляет собой, по сути дела, учебник истории еврейского народа с комментариями жрецов, пытавшихся осмыслить и интерпретировать происходящие события в рамках своей религии.

Развитый политеистический мимкомплекс в достаточной степени удовлетворял мировоззренческие потребности населения и в полной степени удовлетворял все потребности жреческой бюрократии, обеспечивая её непрерывный рост и благосостояние. Однако этот мим не в полной степени соответствовал потребностям руководителей государств. Во многих античных цивилизациях, как, например, в Риме или Египте, предпринимаются попытки обожествления государей, приравниванию их к богам. Политеистический мим, ставший слишком громоздким, перестал быть связывающим государство мировоззрением.

Принятие богов покорённых народов в собственный пантеон, поначалу облегчавшее интеграцию этих народов в новом государстве, достигло своего предела. В конце-концов только культ текущего руководителя становился основой единства государства. Но руководители не вечны и, как показывает история поздней античности, даже очень не вечны. Требовался новый, более простой религиозный мимкомплекс, который мог бы цементировать разрозненные части античных государств и, главное, был бы достаточно стабильным на протяжении достаточно длительного времени.

Уже в первом тысячелетии до нашей эры необходимость внесения коррекции в религиозный мимкомплекс была скорее не осознана, но почувствована некоторыми людьми. Сперва Заратустра, затем Будда (Сиддхартха Гаутама) реализовали первую «авторскую правку» политеизма. В Китае Конфуций, примерно в то же время, что и Будда, разработал собственное учение, которое, будучи не «вполне» религией, оказало тем не менее решающее воздействие на религиозную жизнь страны, частично решая те проблемы, которые в других античных цивилизациях решались с помощью религии. Конфуцианство, таким образом, подавило развитие и распространение других религий, не дав ни одной из них стать доминирующей в Китае. (Что-то особое происходило в середине первого тысячелетия до нашей эры: в это же время Эзра провёл ревизию иудаизма).

Но эти первопроходцы создания мировоззренческих мимов указали путь, которому в дальнейшем следовали (и следуют) толпы новых пророков и самоназначенных богов. В начале нашей эры подобной идеей проникся один из жителей Иудеи.

Иудаизм был единственной сохранившейся к началу нашей эры монотеистической религией, хотя поддержание мима была чрезвычайно трудной задачей, стоявшей перед жрецами. Они всё время боролись с проникновением чуждых политеистических мимов, владевших соседними народами. Судя по всему, это было настолько сложно и требовало такого напряжения сил, что почти все несчастия, происходившие с иудеями, стали объясняться тем, что люди «отвратились от лица божиего».

Мы можем лишь предполагать, почему сохранилась только одна монотеистическая религия. Весьма вероятно, что следующие факторы могли играть при этом решающую роль:

— Уже известный нам мим «мы и они». Поскольку все окружающие народы поклонялись нескольким богам, поддержанию взаимосвязи израильских племён могло помочь именно поклонение одному богу.

— Данный монотеистический вариант религии был наиболее удачно сконструированным мимом, быстро достигшим достаточной устойчивости с одной стороны и успешно адаптирующимся к происходящим изменениям с другой стороны. Таким образом все следующие катастрофы могли быть объяснены не действиями новых поколений богов, но отнесены к деятельности только одного бога.

— Была создана эффективная и гибкая религиозная бюрократия, неустанно поддерживающая жизнеспособность мима и не боящаяся вносить некоторые коррективы. Так, бог иудаизма постепенно потерял какой-либо материальный образ и превратился в некую абстрактную силу. Каждая новая катастрофа приводила к появлению нового бога в политеистических религиях и этот бог имел некие визуальные атрибуты, совпадавшие у многих народов. Очевидно, что один бог не мог обладать всеми этими атрибутами одновременно. Единственным выходом из подобной ситуации был полный отказ от какого-либо «образа» бога (то, что это было не всегда так, мы можем вывести из того, что человек был создан «по образу и подобию божиему»).

— Существование института пророков в иудаизме. Постоянное развитие и поддержание мима выполнялось не только жрецами, но и непринадлежащими к религиозной бюрократии пророками, представлявшими «обычных» верующих. Непрерывное противостояние между пророками и жрецами не позволяло миму стагнировать.

— Иудаизм был единственной религией, предлагавшей «личные» отношения с богом. Бог заключал «договор» не только со всем народом, но и с каждым человеком отдельно. Каждый, выполнявший договор, был в какой-то степени ответственным за собственную судьбу. Во всех других религиях судьба определялась богами и человек ничего не мог с этим поделать. С историко-психологической точки зрения это способствовало развитию и становлению нового типа личности. Однако это же всегда выделяло и отделяло последователей иудаизма от их соседей и служило одним из оснований антисемитизма.

Исчезновение пророков тяжело сказалось на иудаизме. Вкупе с запретом на миссионерство, введённым Эзрой, это привело к постепенному усилению тенденции к изоляционизму, изначально присутствующей в этой религии. Иудаизму так до сих пор и не удалось решить вопрос о том, как определять принадлежность к этой религии. С одной стороны мы видим следы архаических представлений об этнической принадлежности к племени, передаваемой по материнской линии. Таким образом иудеем является любой человек, рождённый иудейкой, при этом он может и не исповедовать иудаизм. Здесь изначально речь явно шла о принадлежности к племени и, соответственно, к исповедуемой в нём религии, поскольку понятия «национальность» ещё не существовало. С другой стороны, иудеем может стать любой, принявший иудаизм, и если это — женщина, то её дети будут иудеями по рождению.

Внутри иудаизма можно обнаружить следы борьбы с пережитками матриархата. В частности, новый мессия должен происходить обязательно из «дома Давидова», то есть здесь идёт наследование по отцовской линии. Однако окончательно победить эта тенденция так и не смогла.

Запрет миссионерства привёл к тому, что иудаизм не стал мировой религией. Вместе с тем, до появления христианства этого запрета явно не слишком усердно придерживались. Так, к началу нашей эры каждый десятый житель Римской империи определял себя как иудей. Совершенно очевидно, что речь в данном случае не могла идти об этнических евреях, но о прозелитах. Появление Септуагинты было тоже миссионерским актом. Но полностью стать мировой религией иудаизм мог лишь решив две главные проблемы: связь религии с этнической принадлежностью и привязанность религии к Иерусалимскому храму, что и было успешно сделано Иисусом.

На самом деле Иисус был не создателем новой религии, но реформатором в духе Мартина Лютера. Он нисколько не отрицал иудаизм, а пытался сделать его более доступным для всего населения империи. При этом его учение изначально имело резкий антиримский характер. Само собой разумеется, что ни Иисусу, ни его ученикам, как правоверным иудеям, не могла прийти в голову идея о каких-либо матримониальных связях с богом. Наоборот, даже в евангелиях, написанных значительно позже смерти Иисуса, постоянно подчёркивается его принадлежность к потомкам царя Давида, что должно было обосновать его претензии на роль именно мессии.

Становление мима христианства в том виде, в каком мы его знаем сейчас, заняло несколько столетий и является по сию пору уникальным примером работы жреческой бюрократии по совершенствованию мимкомплекса. Собственно, от изначального учения не осталось почти ничего, но сколько было добавлено!

Создатели христианства с самого начала делали ставку на развитие бюрократии — ни одна другая мировая религия не имеет столь отлично организованной церкви. Эти бюрократия изначально не допускала никакого религиозного творчества, никаких пророков. Все изменения в религии должны были исходить только от самой церкви. Шаг в сторону всегда карался предельно строго, инакомыслие истреблялось на корню. При этом церкви приходилось постоянно бороться на два фронта: против ересей внутри церкви и против иудаизма. В обоих случаях использовался мим «мы и они».

На первых этапах главным противником был иудаизм, поскольку различия в обеих религиях были чрезвычайно минимальны. Однако паству легче всего было найти именно среди последователей иудаизма, для которых новая религия не несла почти ничего нового, всё это было им уже знакомо. Борьба с иудаизмом продолжалась многие сотни лет и стала религиозной традицией, мимом, настолько сильным, что христианство оставило без внимания возникновение и распространение мусульманства. Даже когда от миллионов последователей иудаизма остались жалкие крохи, церковь продолжала их преследовать, и чем меньше их оставалось, тем жёстче было преследование. Как мы с вами знаем, без образа врага крайне сложно поддерживать чувство общности. Но когда враг слаб и его очень легко распознать (особая одежда, жёлтые наручные повязки или шестиконечные звёзды), бороться против него даже приятно и совершенно безопасно, только полезно для всех (кроме врага, естественно)[71].

К моменту принятия императором Константином решения о превращении христианства в государственную религию оно уже имело организованную церковь, что, несомненно, явилось привлекательным для властителя. Константин умело «привил» церкви черты римской бюрократии, существенно усилив этим данную организацию. Церковь очень быстро разобралась со жреческой бюрократией других религий. После чего были предприняты дальнейшие усилия по адаптации христианства к религиозному сознанию политеистов, составлявших большинство населения империи.

Совершенно очевидно, что в ту эпоху значительная часть церковной иерархии владела арамейским и ивритом. Поэтому трудно предположить, будто отцы церкви не подозревали, что в Пророчестве Исайи ничего не написано о девственнице и непорочном зачатии и что святой дух на языке оригинала был женского рода. Но то, что было непонятно иудеям, было известно язычникам, знакомых с оплодотворением земных женщин богами и привыкших почитать богиню-матерь. Первые христианские общины (иудео-христиане) ничего не знали о зачатии от святого духа. Согласно Евсевию Кесарийскому (Eusebius. Historia ecclesiastica. 111.27:2), эбиониты считали Иисуса «бедным и обыкновенным человеком, который только за совершенство нрава признан праведным и который родился от соединения мужа с Марией».

Точно также обстояло дело с божественной троицей, непредставимой для монотеистов, но близкой представителям политеизма.

Отцы церкви непрерывно перекраивали христианство, последовательно отделяя его от иудаизма, запрещая сомнительные евангелия, «охристианивая» иудаистские праздники и т. д. Они не рискнули только убрать родословную Иисуса, не игравшую для религии теперь никакой роли и даже противоречащую ей, поскольку родословная Иосифа, который теперь не был отцом Иисуса, не имела к Христу никакого отношения.

Проблемой любого мировоззрения является попытка тотального объяснения мира. Однако, как мы знаем, мировоззрение является мимом, который противится любым изменениям. Обслуживающая мим бюрократия должна непрерывно изменять его, чтобы он соответствовал текущему моменту, что противоречит природе мима.

Огромное влияние на эволюцию мимов оказало изобретение письменности. Записанный мим можно сравнить с вирусом, способным сохраняться сколь угодно в неактивной форме и просыпающимся к жизни в подходящих условиях. Письменность обеспечила мимам существенно лучшую возможность сохраняться и распространяться. Одноко она также снизила возможность мутации мимов, поскольку всегда можно было обратиться в исходному варианту. Но если в бесписьменном варианте мимы мутировали чересчур быстро, то записанные не желали меняться вообще. Возвращение к оригиналу, невозможное для других репликаторов, не улучшала, а снижала шансы многих мимов на выживание и распространение. Мимы перестали идти в ногу с меняющейся социальной жизнью.

Ни одной религии мира не удалось добиться полного соответствия текущему моменту, они всегда несколько от него отставали. Это было не очень страшно, пока главный соперник религии — наука — находился в руках религиозной бюрократии и кое-какие новые знания можно было несколько ретушировать и препятствовать их распространению. Но в некоторый момент наука начала практиковаться не только жрецами, но другими членами общества. И это было началом конца религии, понимаемой как мировоззрение.

Как всеохватывающее мировоззрение — а каким ещё мировоззрение может быть? — религия исчерпала себя к началу девятнадцатого столетия. Во времена эпохи Просвещения её позиции были подорваны или ослаблены во многих областях, а прогресс науки в девятнадцатом столетии практически поставил точку на религии как на мировоззрении. Это относится, правда, только к христианству и иудаизму. Прочим мировым религиям повезло в этом отношении больше, они продержались в ранге мировоззрения ещё сто-сто пятьдесят лет.

Лишение ранга мировоззрения отнюдь не означало исчезновение религии как таковой. Девятнадцатый век вызвал к жизни новый тип мимкомлекса — идеологию.

Идеологические мимы были уже не столь всеохватывающими, как мировоззренческие. Они практически оставили на произвол мима науки научные вопросы и в этой области только контролировали деятельность учёных и цензурировали полученные ими результаты. Кроме понижения статуса религии до уровня идеологии девятнадцатый век произвёл на свет ещё и два идеологических мима, оказавших роковое влияние на население всей планеты. Это были мимы национализма и коммунизма.

Оба мимкомплекса основывались на миме «мы и они». Мим национализма существенно проще, понятнее и не не требует никакого, даже школьного образования, чтобы инфицировать человека. Он создаёт иллюзию псевдообщности людей просто на основе национального признака, который с девятнадцатого века становится главной характеристикой человека. До этого такой характеристикой была принадлежность к той или иной религии, этническая же принадлежность играла подчинённую роль.

В начале девятнадцатого столетия в Европе была проведена уникальная процедура по определению национальности населения. К основной, или «титульной» (как принято говорить в Прибалтике) национальности было приписано всё население страны, придерживающееся ведущего вероисповедания и говорящее на основном языке страны. В результате немцы, проживавшие в Эльзасе и Лотарингии стали французами, а французы и голландцы, проживавшие в Германии, немцами. При определении национальности на тот момент в Германии никого не смущало, что половина населения страны носит фамилии явно славянского происхождения. Однако после определения национальности сменить её стало практически невозможно.

Поскольку мимкомплекс национализма основывался на миме «мы и они», для его существования необходимы были враги, борьба против которых могла бы сплотить нацию. Должно было существовать две группы врагов — внутренние и внешние. Внешние враги традиционно назначались государством. Внутреннего врага национализм унаследовал от мима религии, им стали в Европе и Америке евреи. Особенно повезло с внутренними врагами России, в которой, благодаря многонациональному составу, всегда можно было добавить к евреям тот или другой народ. Напротив, Япония, в которой евреев не было, была вынуждена в качестве суррогата поставить в положение евреев корейское меньшинство в стране.

Мимкомплекс национализма успешно развивался в девятнадцатом столетии и достиг своего апогея в начале двадцатого века, равно как и входящие в него мимы антисемитизма, патриотизма, великодержавного шовинизма и т. д. После поражения фашистских режимов во второй мировой войне национализм вовсе не исчез и даже не был осуждён. Он успешно существует и процветает и поныне в самых что ни есть демократических странах.

Мим национализма был настолько силён в начале прошлого столетия, что в отдельных странах к нему попыталась пристроиться католическая церковь. Так, например, в Венгрии эта церковь явилась инициатором расистских антисемитских законов, которые были приняты в этой стране ещё в начале двадцатых годов, задолго до принятия подобных законов в фашисткой Германии. Во время войны венгерские католические священники благословляли (буквально!) расстрел евреев, проживавших в гетто. В настоящее время подобное же происходит во многих мусульманских странах.

Мим коммунизма также основывается на существовании двух групп врагов. К внутренним врагам относились представители буржуазии, к внешним — все прочие капиталистические страны. Если внешние враги всегда были в наличии, то с внутренними дело обстояло хуже — эффективная государственная бюрократия быстро их уничтожала. Партийные враги, заменившие «буржуев», тоже были в ограниченном количестве. Даже предпринятая Мао беспрецедентная попытка воссоздания внутренних врагов не обеспечила достаточного их количества на протяжённый период.

Всё это принуждало коммунистический правителей идти проверенным путём и выдвигать евреев на «почётную» роль внутреннего врага, слегка прикрасив антисемитизм антисионизмом. Это было нелегко в странах Варшавского договора, поскольку в некоторых из них после войны евреев почти не осталось. Так, к концу существование ГДР в стране проживали по разным данным от 500 до 1500 евреев. С подобной же проблемой конфронтируют многие мусульманские страны, в своё время «необдуманно» избавившиеся от евреев и вынужденные поэтому добавлять к врагам христианские меньшинства либо даже мусульман другого религиозного направления.

Идеологические мимы также имеют собственные бюрократии — политические партии. В случае победы партии, придерживающейся одной из вышеназванных идеологий, государственный режим быстро превращается в диктатуру, а партийный аппарат сливается с органами государственного управления. Особенности диктатуры в каждой отдельной стране при этом диктуются глобальным локальным мимом, о котором мы уже упоминали.

Двадцатый век не принёс новых идеологий (что, может быть, и к лучшему). В современных западных странах идеология в настоящее время представляет собой смесь религии и национализма, приправленную в различной степени наукой. Вместе с тем, мы наблюдаем повсеместно «тоску по мировоззрению», борьбу мимов, стремящихся занять свободную нишу. Наука, к сожалению, всё ещё не может стать всеобщим мировоззрением — как говаривал классик: «низы ещё не готовы» («верхи», впрочем, тоже). Поэтому борьба идёт между имеющимися идеологиями. На данном этапе доминируют радикальные направления религии вкупе с национализмом.

Особого развития эти радикальные мимы достигли в Америке и на мусульманском Востоке. В странах «победившего ислама» подобные мимы продуцируются религиозной бюрократией и поддерживаются бюрократией государственной. В Америке превалируют секты харизматических лидеров. От официального христианства в них мало что остаётся, но присутствуют абсолютная дисциплина, тотальный контроль и добровольный отказ членов секты от какой-либо ответственности за свою жизнь.

Все эти мимкомплексы характеризуются гипертрофированным мимом «мы и они», при этом за «они» не признаётся даже право на существование. Уровень ненависти ко всему, что не «мы», настолько высок, что не предполагает какого-нибудь компромисса с противниками вообще, переговоры с ними поэтому бессмысленны и безнадёжны. Носители этих мимов — братья по ненависти. Неважно, что или кого ненавидеть — христиан, дарвинизм, иудеев, врачей, делающих аборты, гомосексуалистов, писателей или карикатуристов, империалистов или коммунистов, учёных или атеистов, суннитов или шиитов. За такую ненависть и жизнь отдать не жалко.

И отдают…

Более шестидесяти пяти процентов американцев принадлежат к так называемым неортодоксальным конфессиям (сектам). Родни Старк и Роджер Финке предприняли попытку объяснить подобную склонность жителей североамериканского континента с позиций экономикса и рассматривали секты как успешные предприятия. При этом они пришли к выводу, что для успешного функционирования религиозного предприятия оно должно обязательно основываться на сильнейшей ксенофобии (опять поршневские «мы и они»). Кроме того, процедуры принятия в секту и выход из неё должны быть необычайно затруднены (иначе сектанты не будут ценить принадлежность к религиозной группировке). Необходимо также требовать от членов секты как можно больших денежных взносов, чтобы продаваемый сектами товар — успешная загробная жизнь — имел наибольшую привлекательность, поскольку чем больше человек вкладывает во что-то, тем больше он это ценит (Rodney Stark, Roger Finke, Acts of Faith: Explaining the Human Side of Religion, 2000)[72].

Существуют и более «мягкие» вариации нового мировоззрения. Обычно эта мешанина из мистических и псевдонаучных идей, обильно сдобренная суевериями. Характерная особенность жертв всех мимов, претендующих на звание «нового мировоззрения» — полная закрытость к опыту. Все эти мимы обладают одним и тем же дефектом — они неспособны к мутации. Мимы, которые не могут приспособиться к изменениям окружающей среды, опасны для человечества, поскольку готовы пожертвовать своими носителями, лишь бы не изменить своего содержания.

Как бы ни стремились репликаторы продлить своё существование, они тоже невечны. Через определённое время они теряют способность приспосабливаться к изменениям окружающей среды — мутировать — и погибают. Особенно легко распознать стареющим мим в организациях: как только там начинают уделять чрезмерное внимание дисциплине и при этом моббинг набирает всё большую силу, так можно говорить о верных признаках приближающейся смерти организационного мима. Если вас вызывают к начальнику из-за двухминутного опоздания — пора подумать о новом месте работы. Ваша фирма либо разориться, поглотится конкурентами, либо будет закрыта вышестоящими органами. Работать в агонизирующей организации очень неприятно и неполезно для здоровья.

На уровне государства организационные мимы дряхлеют одновременно с идеологическими. Проявлением этого одряхления является ограничения свободы граждан в любых областях. Однако традиционно данные мимы производят запреты, касающиеся сексуальной жизни граждан. Например, запрещаются аборты или наоборот, власти требуют ограничиться только одним ребёнком. Супружеская неверность может наказываться смертью и т. п. В истории человечества можно найти бесчисленное количества подобных примеров. Жить в агонизирующем государстве очень неприятно и неполезно для здоровья.

Являются ли мимы, возникшие на основе базисного мима «мы и они», имманентными для человечества? Присущи они нам изначально или они возникли совершенно случайно?

По нашему мнению, альтернативы организационным мимам нет. Абсолютная демократия, царящая у хадза, возможна лишь у охотников-собирателей. Развитие отношений собственности неизбежно приводит к развитию организационных мимов, усложнению структуры общества, насилию как средству управления.

Была ли возможна ли альтернатива формидным мировоззренческим мимам? С нашей точки зрения — да. Несомненно, в истории планеты существовали периоды в 10–15 тысяч лет, когда вообще никаких экологических катастроф не происходило. Вероятно, были и периоды гораздо более катастрофические. Предположим, что в последние 15 тысяч лет вообще никаких катастроф не было бы. Как бы это отразилось на человечестве?

Как мы уже говорили, организационные мимы изменились бы несущественно, но мировоззренческие — радикально. Не существовало бы формидных мимов, основанных на страхе перед неотвратимыми катастрофами: ни культа духов предков, ни тотемизма, ни религии. Мы бы имели неформидный мировоззренческий мимкомплекс, являющийся развитием мировоззрения хадза. В нём было бесконечно много историй, посвящённых различным трикстерам, какая-то более-менее удовлетворительная гипотеза происхождения мира и человека, а также, несомненно, моральные нормы. Но не было бы бога. Не было бы жертв, приносимых богу или богам, в том числе человеческих. Во имя религии никого бы не убивали.

Без всякого сомнения и это мировоззрение имело бы свою бюрократию. И это мировоззрение нашло бы объяснение, почему подчиняться царю и отдавать своё добро богатым хорошо и полезно для человека. Но не было бы страха, источника существования всех этих мировоззрений. Возможно, история человечества была бы не столь кровавой…

Впрочем, история не существует в сослагательном наклонении. Для нас важно, что появление всех культов было явлением случайным. Такой же случайностью, как и появление самого Homo sapiens. Человек по природе своей не склонен к продуцированию культов, это был вынужденный ответ на «погодные» условия. У человека нет гена бога. Общество произвело этом мим в экстремальных условиях. Были бы другие условия, были бы и другие мимы.

Собственно, для существования и распространения мима совершенно не является релевантным, верен этот мим или нет, полезен он своему носителю или вреден. Главное, чтобы он был способен реплицироваться. Поэтому вопрос нужности для человечества религии мы рассматривать не будем, равно как и вопрос о возможности существования психологических предпосылок, способствующих возникновению этого мима. Этим проблемам посвящена обширная психологическая, философская, биологическая, социологическая и т. д. литература. Желающие могут ознакомиться с современным состоянием дискуссии по этому поводу в блистательной книге Ричарда Докинза «The god delusion»[73]. Аперсю работы Докинза можно сформулировать следующим образом: никакого основания для современного человека быть носителем формидного мима религии не существует.

Формидные мировоззрения оказали радикальное влияние на духовную жизнь общества. Понять человеческую культуру не будучи знакомым с формидными мировоззрениями совершенно невозможно. Мы все несём на себе следы тысячелетнего господства этих мировоззрений. Наш язык, наш способ выражения мыслей во многом сформировался под их влиянием. Но что ещё важнее, формидные мировоззрения определили особенности развития человеческой личности.

Все формидные мимкомплексы, в особенности религиозный мим, содержали в себе образ спасителя, защитника, фигуру отца, который защищает своих подопечных (детей) от угроз окружающего мира, помогает им решить их проблемы. В результате на протяжении множества поколений происходила ювенилизация психики населения. Взрослые представители рода человеческого так окончательно и не научались принимать ответственность за свои поступки и решения на себя. Всегда существовала возможность переложить эту ответственность на «высшее» существо. Религиозная бюрократия разработала даже специальные ритуалы, позволяющие при совершении проступков любой тяжести снять эту ответственность, переложить её на «спасителя» и получить прощение за всё совершённое. Американский комик Эмо Филипс однажды сказал: «Когда я был маленьким, я всё время просил бога, чтобы он подарил мне велосипед. Потом я понял, что бог так не работает — поэтому я украл велосипед и стал просить бога о прощении» (Daniel C. Dennett, 2006, р.193)[74].

Результаты подобного педоморфического изменения психики закреплялись в общественной психологии и привели к недоразвитию или задержке развития эмоциональной сферы, прежде всего к недоразвитию эмпатии, сочувствия.

Сьюзен Блэкмор приходит к пессимистичному выводу: «Я сомневаюсь, что человечество когда-либо будет совершенно свободно от религии… Во-первых, человеческий мозг и сознание были сформированы таким образом, чтобы быть особенно восприимчивыми к религиозным идеям, во-вторых, религиозные мимы могут использовать все лучшие трюки мимов…, чтобы гарантировать свою выживаемость и репродукцию»[75] (Susen Blackmore, 1999, р.202).

Мы не согласимся с тем, что человеческая психика была специально сформирована для лучшего восприятия религии. Наоборот, развитие психики идёт в сторону всё меньшей подверженности суггестии. Но к следующему её высказыванию присоединяемся полностью: «Это действительно трудно, использовать логику и научные факты, чтобы изменить способ, которым мы думаем — трудно, но не невозможно»(Susen Blackmore, 1999, р.203).

Ещё раз напомним, что наука является таким же мимкомплексом, как и религия. Тем не менее, использование науки в качестве мировоззрения является более эффективным для человека, нежели религии.

Наука не утверждает, что она обладает абсолютной истинной, вечной и неизменной во все времена. В науке существует множество теорий, которые зачастую противоречат друг другу. Каждая из этих теорий является мимом, озабоченным только тем, чтобы выжить и реплицироваться, набрать как можно больше сторонников этой теории. Создатель теории прилагает все возможные усилия, чтобы поддержать свой мим. Иногда эти усилия могут даже выходить за рамки собственно научной деятельности.

Чем более неортодоксальная гипотеза, тем сложнее она пробивает себе путь. Многим революционным теориям требовались годы или десятилетия, чтобы проложить себе дорогу. Их создатели зачастую становились жертвами научной бюрократии, действующей по тем же законам, что и любая другая бюрократия. В общем, как вы видите, наука как мимкомплекс не отличается от любого другого мимкомплекса. Почему же тогда научное мировоззрение эффективнее любого другого мировоззрения?

В мимкомплексе науки существуют два мима, которых нет ни в одном другом мимкомплексе:

а). Любая гипотеза требует экспериментальной проверки;

б). Ни одна теория, какой бы всеохватывающей она не была, не является конечной истиной.

Мы непрерывно познаём окружающий мир и при этом непрерывно создаём мимы, позволяющие автоматизировать полученный нами опыт, что существенно облегчает жизнь человечества. Нет никакой гарантии, что все созданные таким образом мимы являются верными и полезными. Достаточно часто мы производим паразитические мимы, от которых потом не можем долго избавиться. Но наука является непрерывным процессом тестирования, проверки всех созданных мимов.

Конечно, теории, льстящие человечеству, имеют больше шансов на успех, нежели показывающие более чем скромное место Homo sapiens в природе. Эволюционные теории не слишком популярны именно поэтому (что уже говорить тогда о теории Поршнева!). Миметическая теория подпадает под ту же категорию.

Тем не менее, наука проверяет все теории, независимо от их популярности. Если теория валидна, она может предсказать проверяемые результаты.

Именно этого не делает религия. Она предлагает теорию устройства мира и всеми способами противится её проверке. Эта теория комфортабельна, привлекательна, льстит человеку и даёт надежду. Она сама себя объявляет истиной в последней инстанции, абсолютной добродетелью. И как таковая она не подлежит экспериментальной проверке и точность предсказываемых ею результатов тоже не имеет никакого значения.

Какое мировоззрение представляется вам достовернее?

Одновременно со становлением уже рассмотренных нами базисных мимов появился и мим «я и другие». Этот мимкомплекс является одним среди наиболее сложных из всех мимов. Он развивается медленнее остальных и представляется самым тяжёлым для понимания.

Люди издавна пытались разобраться в вопросе, что собой представляет их «Я». Первоначально под «Я» понималась душа. Несколько тысяч лет усилий теологов не внесли ясность в вопрос, что же такое душа. Затем эстафету переняли философы, вслед за ними психологи, физиологи, кибернетики и другие. Однако эта массированная атака не решила данного вопроса. Существуют десятки определений того, что есть «Я», личность, самость, психика, сознание. Все эти определения зачастую противоречат друг другу и мало что объясняют. На сегодняшний день мы можем с уверенностью констатировать только то, что мы имеем лишь смутные представления, что же такое наше «Я», где оно находится и какие механизмы обеспечивают его деятельность. Попробуем подойти к рассмотрению этого вопроса с миметической точки зрения.

Как вы уже можете предположить, для появления «Я» необходимо, чтобы существовали «другие», и чем больше этих «других», тем сложнее становится «Я», поскольку каждый раз происходит противопоставление «Я» иным «другим». На первом этапе, когда в наличии были только «мы и они», потребности в сложном «Я» не существовало, индивид едва выделял себя из «мы», которое тоже было одно, ибо все остальные были «они».

Положение усложнилось с появлением фратрий. Теперь существовало уже два «мы»: «мы» как фратрия и «мы» как племя. Эти два «мы» не совсем совпадали друг с другом и тут впервые возникла потребность выбора между требованиями различных «мы», что, в конечном счёте, способствовало развитию «Я».

С усложнением общества количество «мы», к которым мог принадлежать индивид, постоянно увеличивалось. Образовывались «мы», объединяющие людей по половому признаку, по возрастному признаку, по профессиональному признаку и т. д. Взаимодействия с этими различными «мы» требовало обособления индивида от них, ибо только так можно было сделать выбор между различными требованиями, которые эти новые сообщества предъявляли. «Но только в раннем детском мирке существует… „мы“, не замутнённое хоть в малой мере уходом индивида в себя — его обособлением. Последнее значит, что на нем скрестились хотя бы два разных „мы“, вызвав в нем трудные состояния нервной системы, эмоции, аффекты, которые позже интериоризуются. Индивид — это не микроскопическое „мы“, уплотнённое до точки, а пункт пересечения нескольких, многих, множества отношений „мы и они“. Индивид выбирает, сомневается — он примыкает или хоть прикасается то к одному „мы“, то к другому, то к третьему. Отсюда-то и рождается его внутренний мир, в том числе его высшие внутренние качества: сознание, мышление, воля. Пожалуй, можно сказать, что сознание личности тем выше, чем большее число многообразных „мы“ в ней соперничает, т. е. чем шире объем ее социально-психических отношений.» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.133).

«Я» начинает развиваться опять-таки как механизм ограничения суггестии, когда требования одного «мы» ингибируются требованиями другого «мы». Чем больше этих «мы», реальных или воображаемых, тем больше возможность выбора вариантов поведения для индивида, тем сложнее его «Я».

На первом этапе развития «Я» ещё очень недифференцированно, его границы нечётки и размыты. В «Я» включаются также части «мы»: отношения с членами фратрии, племени. Кроме того, от «Я» неотделима и экологическая среда, географическое место обитания человека. Многочисленные исследователи всегда удивлялись чувству связанности с природой у представителей «недостаточно» развитых племён. Подобное чувство действительно существует, но оно связано не с особой любовью к окружающей среде или врождённым чувством поддержания экологического порядка. Нет, человек ещё недостаточно выделяет себя из среды и любое её нарушение воспринимается им как ущерб, причинённый ему лично.

К «Я» принадлежат также и многочисленные предметы — одежда, оружие, украшения, утварь и пр., и опять-таки, повреждение или утрата любого из этих предметов означает ущерб, причинённый «Я».

«Я» распространяется также на домашних животных и охотничьи угодья. В общем «Я» очень велико, в нём много всего, только очень мало личного. Индивидуального почти нет. Все похожи на всех и неотличимы друг от друга. Духовное и материальное слиты воедино. Европейские завоеватели не понимали значения подарков, которые им делали «дикари» — человек отдавал часть себя другому и принимая от другого подарок как бы включал его в себя. Вот почему во всех древних магических обрядах непременно нужно было овладеть каким-либо предметом, принадлежащим человеку, на которого направлен обряд: таким образом воздействие производится прямо на его личность. Следы этого древнейшего этапа развития «Я» мы можем и сегодня найти во многочисленных суевериях, сохранившихся даже в самых что ни на есть индустриализированных обществах.

Всё дальнейшее развитие «Я» будет идти по пути сужения границ личности, отделения её от среды и от других людей. Этот процесс «не может быть понят вне развития и усложнения межлюдских отношений, в первую очередь материальных, вещных: размежевание соседних территорий и связанных с ними хозяйственных прав, умножение разнообразных форм отчуждения и присвоения отдельных материальных компонентов прежнего „я“: дарений, передач, замен.» Б. Ф. Поршнев, 1979, с.138). Именно развитие отчуждения и присвоения вещей привело к становлению и развитию «Я».

На первоначальном этапе развития «Я» огромную роль играло имя человека. Изменение имени означало одновременно смену «Я». Не случайно при инициации человек получал новое имя. У многих племён существовал обычай давать ребёнку «настоящее» имя, которое знали только родители и жрец, и «маскировочное», повседневное имя, которое знали все остальные. Считалось, что таким образом ребёнок защищён от происков злых духов, которые не могут причинить ему вреда, поскольку они могут его найти только зная его настоящее имя. Эти архаические традиции сохранились по сей день: при принятии какой-либо религии человек получает новое имя; при вступлении в тайную организацию человек получает «тайное» имя; наконец, при вступлении в брак один из брачующихся получает новое имя. Новое имя — новое «Я».

Постепенно, по мере развития общества имя и сопровождающие человека предметы постепенно отщеплялись от «Я», играли для него всё меньшую роль. Уже во времена античности развитие личности достигло такого уровня, что «Я» ограничивалось лишь телом человека, воспоминаниями, которые он нёс с собой и его сознанием. На этом этапе изменение «Я» было связано с деформированием тела: его покрывали различного вида татуировками, зубы подлежали выбиванию, мочки ушей разрывали, изменяли форму головы или стопы, удлиняли шею — фантазия людей в деле самокалечения и сегодня не знает предела.

Деформация тела должна была изменять также «Я» преступников: им отрубали конечности, выжигали клейма, вырывали ноздри. Возможно, «Я» преступников таким образом и удавалось изменить, но не их поведение.

Постепенно и тело перестаёт быть границей «Я». «Совершается перенесение сути личности на „внутреннее я“ или „внутренний мир“, и лишь на этой ступени окончательно складывается тождественность личности самой себе, т. е. подлинное „я“, а вместе с тем ее единичность и своеобразная единственность, как микроуниверсума.» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.139).

Человек принадлежит уже к нескольким «мы» и перед ним встаёт проблема соответствовать в каждый данный момент тому «мы», с которым он непосредственно контактирует. Для этого ему необходимо демонстрировать поведение, адекватное для данного «мы». Однако одновременно это означает, что все другие варианты поведения, которые адекватны для других «мы», должны быть скрыты, подавлены. И чем больше существует этих «мы», к которым принадлежит человек, тем больше он должен скрывать, подавлять. Постепенно это скрытое, подавленное в человеке приобретает все большее значение, а многочисленные «мы», к которым он теперь принадлежит, получают некоторые качества «они».

На этом этапе утрачивается первобытное «родство душ». Человек уже не может больше полностью раствориться в «мы», полностью с ним слиться. Он изгоняется из психологического рая стопроцентной принадлежности и уверенности в «коллективе» (многие из нас до сих пор тоскуют по этой потере). Речь становится внутренней речью, мысли скрываются от окружающих, появляется возможность выбира из требований различных «мы» и не подчинения некоторым из них, что означает появление воли, то есть торможение одних действий и разрешение других.

«Психологический рай» означает полную добровольную подчиняемость «мы», рабскую покорность. Эта покорность не осознаётся, это предполагает, что никогда не возникает даже мысли о неподчинении. «Внутренняя порабощенность человека задолго до возникновения рабства описана многими внимательными и вдумчивыми наблюдателями первобытных племён. Так, Томас Штрелов, многие годы проживший среди австралийского племени аранда, в конце концов, изучая их обряды и мифы, пришёл к убеждению, что религиозная традиция и „тирания“ хранителей ее, стариков, накрепко сковали всякое творчество и воображение туземцев. Отсюда проистекают общая апатия и умственный застой. Видимо, уже много столетий священные мифы передаются слово в слово из поколения в поколение. Новые мифы не создаются, обряды не меняются. Ничего нового не допускается в духовном багаже племени.» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.159). Человек был рабом до возникновения рабства в большей степени, чем после его возникновения, ибо страх раба означает существование в его мыслях возможности иных моделей поведения, кроме беспрекословного подчинения.

Развитие «Я» непосредственным образом связано с развитием отчуждения материальных благ. На этапе безраздельного господства «мы» это отчуждение проявляется в форме «дарения». Ещё нет эксплуатации, но уже существует подневольное отчуждение продукта. В рабовладельческом обществе отчуждение может происходить только насильственно, «Я» уже настолько отделяется от «мы», что о добровольном «дарении» не может быть и речи. Рабовладельческий строй может возникнуть только тогда, когда «Я» развивается до непокорства, до мятежа.

Слияние, нерасчленённость «Я» и «мы» в первобытном обществе связаны с неограниченным «дарением». Ещё в средние века мы постоянно встречаем документы, ограничивающие право дарения. Только по мере противопоставления «Я» всем «мы», по мере становления отношения к другим в смысле «они», развивается накопление для себя.

Эта тенденция отношения ко всем «мы» как к частичным «они» приводит к тому, что единственное «чистое мы», которому оно может полностью доверять, перемещается в самого человека, в его «Я».

Сложность мимкомплекса «Я и другие» заключается в том, что первая его часть, а именно «Я», представляет собой также мимкомплекс. И именно этот мимкомплекс является причиной головной боли философов и психологов, а также предметом длящихся уже сотни лет дискуссий. Вопрос, на который никто не может найти удовлетворяющий если не всех, то хотя бы большинство ответ, звучит следующим образом: что такое человеческое «Я»?

Для существенного большинства населения планеты «Я» ассоциируется с душой — 88 % населения Америки и 61 % населения Европы верит в существование души, которая и есть истинное «Я» и которая (то бишь душа) может существовать после смерти человека. Даже Декарт, которому психология обязана понятием «рефлекс», вынужден был отделить сознание, cogito, от физического. Согласно его концепции человеческое тело функционировало как машина и подчинялось физическим законам, но эти законы не распространялись на cogito.

Но декартовский дуализм не решил проблему «Я». Как должны взаимодействовать нематериальное и материальное? Если мы могли бы это нематериальное обнаружить и измерить, то тогда бы оно перестало бы отличаться от материального. Но дуализм очень заманчив и многие исследователи впадают в этот грех, будь то сознательно или бессознательно. Карл Поппер и Джон Экклз предполагали, что «Я» прячется в синапсах. Роджер Пенроуз и Стюарт Хэймроф считали, что «Я» оперирует на квантовом уровне внутри мембран нейронов.

Существует и противоположный подход, когда под «Я» понимается мозг целиком, или даже всё тело. Однако Сьюзен Блэкмор предлагает проделать умственный эксперимент: «Представьте на мгновение, что вам предлагается выбор (и вы не можете от него отказаться). Вы можете получить другое тело и сохранить при этом своё „Я“ или вы остаётесь в прежнем теле и получаете совершенно другое „Я“. Что вы выберите?… Бьюсь об заклад, что вы сделали выбор и что вы выбрали ваше внутреннее „Я“.»(Susen Blackmore, 1999, р. 220–221).

Некоторые авторы вообще отказывают «Я» в праве на существование. Фрэнсис Крик писал: «Удивительная Гипотеза состоит в том, что „Вы“, выши радости и печали, ваши воспоминания и ваши амбиции, ваше чувство идентичности и свободная воля есть на самом деле не более чем поведение огромного количества нервных клеток и находящихся в них молекул. Как сказал бы Льюис Кэррол: Вы являетесь не более чем пучком нейронов» (Francis Crick, The Astonishing Hypothesis: The Scientific Search for the Soul, 1994, р.3).[76] Проблемой в данном случае является то, что мы не можем определить, какие именно нейроны отвечают за наше «Я». Кроме того, наблюдение за нейронами, измерение импульсов, проводимости и т. п. ничего не может сказать нам о «Я», точно так же, как измерение напряжения в сетях компьютера ничего не говорит об исполняемой им в этот момент программе.

Интересным также является вопрос: где собственно находится наше «Я»? Большинство людей считают, что оно расположено где-то за глазами, через которые оно наблюдает мир. Люди, слепые от рождения, считают, что их «Я» сосредоточено в кончиках пальцев. Но где же действительно обретается наше «Я»? В наше биологически просвещённое время наиболее естественным кажется ответ, что этим местом должен быть головной мозг. Дэниел Деннет описал умственный эксперимент, в котором его мозг был экстирпирован из черепа и помещён в специальное лабораторное устройство, поддерживающее его жизнедеятельность, при этом с телом сохранялась полная связь. Где располагалось бы «Я» Деннета в этом случае? По мнению Деннета, он чувствовал бы себя там, где находились его глаза и уши, а не в сером, тёплом, губкообразном пульсирующем органе.

Большинство исследователей открещиваются от дуализма, однако, по мнению Дэниэла Деннета, они всё ещё тайно верят в то, что Деннет называет «Картезианский театр»: они предполагают, что где-то там, в недрах нашего мозга, есть некое особое место, в котором вся информация и все нервные процессы сводятся воедино, где обретается сознание и где наши ментальные образы проецируются на некий ментальный экран, где принимаются наши решения и где мы предаёмся эмоциям. Но этот картезианский театр не существует. Информация, которую мы получаем из окружающей среды не проецируется на внутренний экран, на котором её может наблюдать наше маленькое внутреннее «Я». Если бы подобное существовало, то внутри этого маленького внутреннего «Я» существовал бы другой ментальный экранчик, который бы наблюдало внутреннее «Я» нашего внутреннего «Я», и так до бесконечности.

Согласно Деннету, наш мозг продуцирует многочисленные параллельные отражения окружающей действительности, и одно из этих отражений — вербальное объяснение происходящих событий, которое мы делаем сами для себя и которое предполагает, что где-то существует автор этого объяснения — и есть наше «Я» (Daniel Dennett, 1991). Весьма вероятно, что Деннет не далёк от истины и наше «Я» есть ни что иное, как бесконечный рассказ, который мы рассказываем сами себе о наших деяниях, чувствах и помыслах.

Чем занимается наше «Я»? Возможно, оно ответственно за принятие нами решений? Однако это не совсем так. Эксперименты, проведённые Бенджамином Лайбетом показали, что готовность к совершению действия возникает в мозгу раньше, чем принимается решение о совершении этого действия! Насколько мы нуждаемся в этом случае в решениях, которые принимает наше «Я»? (Benjamin Libet, Unconscious cerebral initiative and the role of conscious will in voluntary action, 1985)[77].

Большинство решений, принимаемых мозгом или организмом, вообще не нуждаются в нашем «Я», проходят незамеченными или осознаются существенно после. Гай Клэкстон, подобно Деннету, пришёл к выводу, что наше «Я» есть ни что иное, как «механизм для конструирования сомнительных историй, целью которых является защита избыточного и неточного чувства „Я“» (Guy Claxton, Noises from the Darkroom. 1994).[78]

Мы уже говорили, что по мере развития «Я» человек всё более отделяется, обособляется не только от всех «они», но и от всех «мы». «Я» возникает в точке пересечения «мы и они». Что это означает? Только то, что «Я» является по сути дела редуцированным «мы и они», перенесённым в голову человека, только теперь он сам выступает и в роли «мы», и в роли «они».

Как вы знаете, становление «Я» длилось очень долго (и до сих пор не закончилось). Можно себе представить, что этот процесс в некоторой степени сходен с развитием личности ребёнка, который сперва говорит о себе в третьем лице и лишь постепенно начинает употреблять Я. Весьма вероятно, что кроманьонец первоначально употреблял «мы» для обозначения как общности, в которую он был включён, так и для обозначения самого себя. По мере увеличения количества «мы» (и, соответственно, «они») это первоначальное «мы» интериоризируется, становится «Я», но суть его не меняется — как и «мы», так и «Я» является механизмом суггестии, влияния, воздействия. И точно также в основе этого воздействия лежит язык, речь.

«Я» противостоит не только всем «мы» и всем «они», которые теперь вместе являются «другими». «Я» также и само имеет бинарную структуру. Одна его часть воздействует на другую, раздаёт указания и проверяет исполнение. Следует отметить, что мы говорим в данном случае о «Я» в узком смысле, так, как его понимает любой человек, то есть здесь речь не идёт о бессознательном. Для большинства людей «Я» — это сознание, осознаваемая самоидентичность.

Именно для сознания не находится места в мозговых структурах. Оно вроде бы и есть (лишь незначительная часть философов и психологов сомневаются в его существовании), и вроде бы его вовсе и нет, поскольку физический субстрат отсутствует. А как же без субстрата…

Сознание является самым удивительным и сложным мимплексом человека. Его назначение не совсем ясно. В принципе, человек может существовать и без него, как, например, люди, выращенные животными. Правда, это уже не совсем люди… Эволюционные психологи выдвинули гипотезу, что существование сознание можно объяснить необходимостью предвидения поведения другой человеческой особи, которая возникла у человека по мере усложнения социальных связей. Если это так, то мы должны признать, что здесь у эволюции вышла промашка — менее всего человек способен хоть с какой-либо достоверностью предвидеть поведение другого. Следующая гипотеза предполагала, что сознание существует для самообмана человека, ибо нет лучшего способа обмануть другого в своих намерениях, нежели обмануть сперва самого себя. Изящная теория, но подобное предположение превосходит все известные нам странности эволюции, да и энергетически подобное слишком затратно.

Дэниел Деннет предложил теорию интенциональной установки, которая позволяет нам поставить себя в положение других людей, представить себе их намерения, желания, верования и вести себя по отношению к ним соответствующим образом — это же относится к животным, растениям, игрушкам и компьютерам (Daniel Dennett, 1991).

Сьюзен Блэкмор пришла к выводу, что сознание, «Я», являются не более чем вредным мимплексом, который она называет «selfplex» и от которого человеку лучше всего избавиться.

Несомненно, сознание, «Я», является мимплексом, но то, что этот мимплекс вреден для человека, вызывает большие сомнения. С эволюционной точки зрения данный мимплекс является огромным достижением рода человеческого, поскольку именно благодаря ему становится возможной аутосуггестия. Без аутосуггестии невозможно развитие ни человеческого общества, ни человека как такового. Аутосуггестия является психологической основой разделения труда, без которого невозможно никакое общественное развитие.

Аутосуггестия есть ни что иное, как воля. Человек сам заставляет, уговаривает себя заниматься бессмысленной с точки зрения генов деятельностью, не связанной с непосредственным удовлетворением его биологических потребностей. Вместо того, чтобы охотиться или собирать что-нибудь съедобное, спариваться и плодить детей, мы точим или штампуем детали, передвигаем фигурки по 64-клеточной доске или бегаем наперегонки по кругу, замазываем краской холст или душераздирающе орём на сцене. Всё это абсолютно антибиологично, однако очень социально. И всё это невозможно без внутреннего насилия над нами самими.

Мы сами насилуем и угнетаем врождённые биологические инстинкты. Это отражается и в языке. Послушайте только эту странную фразу: «Я заставил себя сделать то-то и то-то». Здесь проглядывает бинарность нашего «Я»: одно наше «Я» заставляет другое наше «Я» что-то делать, однако вместе они и есть наше «Я».

(И выхода у нас нет — человечество как социальный организм может существовать только при наличии перманентного внутреннего насилия индивида над самим собой. Другой вариант, найденный эволюцией для социальных организмов — организация по типу муравьёв, с генетически зафиксированным разделением труда — понравилась бы нам ещё меньше.)

Если вы займётесь немного интроспекцией и понаблюдаете сами за собой, то быстро обнаружите внутри себя некое «действующее, активное Я» и некое «контролирующее Я». Это «контролирующее Я» очень часто занимается аутосуггестией, пытаясь заставить «активное Я» что-либо сделать, а последнее упражняется в контраутосуггестии, уворачиваясь от выполнения требуемого (надо признать, что «контролирующее Я» не слишком успешно в своих попытках).

Вообще наше сознание, наше «Я» необычайно болтливо. На самом деле мы можем пересчитать на пальцах те редкие минуты, когда внутри нас не говорит либо «активное», либо «контролирующее» «Я». Мы всё время заставляем себя что-то сделать, убеждаем сами себя в чём-то, объясняем себе, что мы делаем и что собираемся сделать. Однако и редкие моменты внутренней тишины тоже призрачны, поскольку мы знаем, что в глубине нашего «Я» мы всё-таки проговариваем, что мы делаем — внутренняя речь внутри внутренней речи.

Язык — величайшее достижение человеческой эволюции — сделал для нас невозможным «естественное» восприятие окружающего мира, которым наслаждаются все прочие представители животного мира. Почти вся информация, получаемая нами от первой сигнальной системы, перекодируется в языковые символы. С одной стороны, это помогает нам легче ориентироваться во внешней среде, но с другой стороны, существенно обедняет наше мировосприятие, потому что всё, что не подпадает в данные языком категории, либо пропадает бесследно, либо требует изобретения новых категорий, новых слов. Наше сознание, по сути дела артефакт интериоризации отношений «мы и они», являвшееся на первых порах только механизмом внутреннего насилия, постепенно распространило своё влияния практически на все сферы психики. Восприятие, чувства, память и т. д. — всё подпало под власть слова, что имело следствием возникновение в нашей голове параллельной «вербальной» реальности, в которой мы и существуем.

Если мы несколько упростим картину и прибегнем к помощи метафоры, то можно сказать, что человек есть животное, в голове которого, в параллельной реальности, живёт картезианский гомункулус, управляющий этим животным и который и есть истинное «Я» человека. Этот гомункулус, или «Я»-мимкомлекс, действительно непрерывно занят сочинением различных историй, позволяющих человеку считать себя вполне приличным членом общества, и если эти истории противоречат реальности, то они тут же переписываются, а старые версии забываются. Забываются, потому что этот мимкомплекс существенно преобразовал человеческую память. В результате мы никогда не можем быть уверены, что наши воспоминания верны, поскольку они на самом деле тоже являются историями, сочинёнными в момент припоминания и обретающие конформность данному моменту и данной ситуации. Можно быть абсолютно уверенным, что при других обстоятельствах и воспоминания будут другими. Представление о том, что всё, что с нами происходит, где-то там в мозгу записывается, складируется и потом может быть извлечено, в крайнем случае с помощью гипноза, к сожалению, не соответствует действительности. Человеческая память отличается от компьютерной. Многочисленные исследования показали, что воспоминания, полученные при помощи гипноза, были в значительной степени историями, сконструированными при помощи гипнотизёров. В некоторых случаях это имело трагические последствия, в частности, когда люди «вспоминали», что в детстве их сексуально преследовали родители. Некоторые из этих родителей в результате безвинно провели не так уж малое время в «местах не столь отдалённых».

«Я» — мимплекс является полезным для общества изобретением, для каждого отдельного человека это не всегда так, он часто служит источником наших душевных страданий, причины которых, с биологической точки зрения, совершенно смехотворны. Чувства вины, стыда, неудовлетворённости собой — всё это несущественно для выполнения главной задачи — размножения, репликации генов. Но мимы побеждают. Мы не можем избавиться от «Я»-мимплекса, ибо в этом случае мы перестаём быть людьми. Предлагаемый Сьюзен Блэкмор вариант перманентной медитации не может работать. Во-первых, потому что для научения медитации с целью отказа от «Я»-мимплекса нам необходимо сперва развить этот самый «Я»-мимплекс, ибо в противном случае из ребёнка вырастет Маугли, до которого мы не сможем донести великую идею о пользе медитации. Во-вторых, подавление мимов, вероятно, достаточно эффективно в случае, когда нам необходимо полагаться только на имы, то есть в случаях физической активности, например, в спорте. (Следует, однако, тут же заметить, что сама медитация является успешным мимом, способным на время подавить все другие мимы). Но как только мы выходим на уровень умственной активности, как только нам необходимо проявить креативность, обдумать «за» и «против», нам тут же требуется помощь «Я»-мимплекса, медитация пасует.

Эволюция, несомненно, не предполагала (она вообще ничего не предполагает), что из механизма подавления вырастит «Я-мимплекс» с его постоянно борющимися друг с другом «Я-активным» и «Я-наблюдающим», но так уж получилось и мы вынуждены жить с этим противоречивым болтливым мимом, который то одаривает нас радостью, то жестоко наказывает. Наши «половинки души» никогда не придут к согласию, но они же и понуждают нас жить.

Наши первые репликаторы, гены, никогда не позволяют ничему бесследно исчезнуть. В результате наша ДНК несёт абсолютно ненужные участки, которые достались нам в наследство от всех предков, начиная с одноклеточных организмов. Это относится как ко всему нашему организму, так и к мозгу в частности, и это же служит причиной трудностей, испытываемых исследователями, пытающимися создать искусственный интеллект, основываясь на современных скромных знаниях об устройстве мозга. Практически все исследователи пришли к выводу, что в мозгу протекают одновременно параллельно множество процессов. Но этим дело не заканчивается. Представьте себе, что вы работаете в компьютерном центре, в котором функционируют вычислительные аппараты всех видов и поколений, начиная с машины Раймонда Луллия тринадцатого столетия. Все машины работают и выдают результаты и вы должны уметь со всем этим обращаться и обрабатывать их данные. То же самое мы имеем и в мозгу — древнейшие участки сосуществуют с новейшими и смоделировать это собрание раритетов и новейшей техники необычайно сложно, поскольку коллекция собиралась исторически, не по логическому основанию, а как наследие выживших экземпляров.

Если это так, то при отказе высших участков мозга мы можем наблюдать, хотя бы в редуцированном виде, поведение организмов, для которых подобные структуры мозга были характерны. Подобная мысль пришла впервые в голову Фохту в 1867 году, когда он опубликовал свою работу «О микроцефалах, или обезьяночеловек». «Фохт обращает внимание как на морфологию черепа и мозга микроцефалов-идиотов, имеющую обезьяньи признаки, так и на их неспособность к артикулированной речи. Сами по себе, разъясняет он, микроцефалы не воспроизводят вымерший вид. Но „такие уроды, представляя собой смесь признаков обезьяны с признаками человека, указывают нам своей ненормальностью на ту промежуточную форму, которая в прежнее время была, быть может, нормальною…“» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с.45).

К подобной же идее пришёл и Поршнев: «Психически больные люди — это неизбежное, по законам генетики, воспроизведение в определённом маленьком проценте человеческих особей отдельных черт предкового вида — палеоантропов. Речь идёт ни в коем случае не о широком комплексе, тем более не о полноте черт этой предковой формы, а лишь о некоторых признаках, самое большее — о группе необходимо коррелированных признаков. Точно так же у других человеческих особей воспроизводится, скажем, обволошение тела без всяких других неандерталоидных симптомов, у иных — некоторые другие черты морфологии» (Б. Ф. Поршнев, 2007, с. 399).

Эти мысли Поршнева находят подтверждения в работах других авторов (правда, без ссылки на Поршнева): «…психические болезни суть архаичные выражения психической нормы. У наших предков эти формы были, безусловно, адаптивны, а у современного человека являются атавизмами. Подобным образом трактуются, например, признаки импульсивного расстройства. Они представляются проявлением незрелых форм эмоциональной регуляции…» (Е. С. Молчанова, И. В. Добряков, 2008, с. 164).[79]

Таким образом, рассмотрение особенностей современных отклонений от психической нормы позволяют в некоторой степени представить себе эволюцию «Я». При этом следует учитывать, что чем больше поражение мозга или отклонение от нормы, тем «древнее» проявляемое при этом поведение. Значительные отклонения в мозговой архитектуре, вроде микроцефалии, ведут к проявлению троглодитских черт. Нас, однако, должны больше интересовать случаи, не связанные с нарушениями строения мозга, а именно психозы, неврозы и психопатологические изменения личности. Здесь мы также, несомненно, имеем дело с психической нормой, бывшей актуальной в не столь далёкие времена. Например, существует мнение, что психическая норма раннего и среднего средневековья могла бы сегодня рассматриваться как прежний маниакально-депрессивный психоз, ныне биполярное аффективное расстройство. Шизофрению труднее соотнести с определённым историческим этапом, поскольку на самом деле здесь речи идёт о нескольких отдельных психических заболеваниях.

Особенно интересны психопатии, поскольку они должны в определённой степени отражать поведение, бывшее нормой для человека в период начиная где-то с эпохи Возрождения и вплоть до девятнадцатого столетия. Мы остановимся на них подробнее, поскольку в данном случае мы имеем дело с мимами, определяющими соответствующее анормальное поведение, а не с органическими поражениями мозга.

Существует множество подходов к описанию характера человека в зависимости от того, к какой психологической школе принадлежит автор того или иного описания. Нас в данном случае будут интересовать не различия в трактовках причин возникновения психических аномалий, а описание картины поведения[80]. Мы рассмотрим нарциссический, шизоидный, депрессивный, обсессивный, фобический и истерический характеры.

Нарциссическое «Я» разрывается между желанием быть важным для других людей, контролировать их признание, и потребностью быть независимым от них. При этом сигналы о признании его значимым для других полностью блокируются, что, впрочем, не влияет на чрезмерную самооценку и тотальную недооценку всего окружающего мира. Нарциссисты часто одаривают окружающих чем-то или оказывают им услуги, демонстрируя при этом своё благосостояние или великодушие. В отношениях с другими людьми они чаще всего ищут восхищения собой и хорошо ладят с людьми, готовыми молча им внимать. Если им приходится выслушивать других, то они быстро отвлекаются и скучают. Нарциссист успешно работает самостоятельно или на руководящих должностях (естественно, в зависимости от имеющихся в наличии способностей). Он очень ориентирован на успех, поскольку успех гарантирует ему полный контроль своей значимости для всех и он не должен беспокоиться о признании этой значимости каждым отдельным человеком. Гораздо сложнее для нарциссиста находиться в подчинении, где контроль восхищением окружающих не обеспечивается статусом. Он непрерывно ищет признания своей значимости, чем раздражает окружающих, что приводит, в конце концов, к отвержению и изоляции. Недостающее признание значимости начинает замещаться признанием воображаемым и надеждой на успех в некоем отдалённом будущем. Ситуация ухудшается, если нарциссист не достигает соответствия своим собственным внутренним стандартам. В этом случае он начинает ненавидеть работу или самого себя, нарывается на скандалы, в крайних случаях проявляются суицидальные наклонности.

В свободное время нарциссисты предпочитают виды деятельности, приносящие признание и восхищение — спорт, например, или выискивают себе редкие, особенные хобби. Отдыхать они предпочитают в самых дорогих местах, а если зарплата не позволяет, то в особенных местах, с эксклюзивной кухней, или в своеобычных отелях, или в заповеднике и т. п. Своим знакомым они практически никогда не рекомендуют эти места отдыха, а если и случается, то обязательно с критикой, показывающей, что их (нарциссистов) ничем невозможно впечатлить.

Обычно нарциссисты ограничивают свои контакты только теми людьми, которые важны для их карьерного роста. Сексуальные контакты подчинены той же самой цели, хотя от самих партнёров нечего особенного не ожидается. Руководители обычно поддерживают нарциссистов, хотя последние редко достигают особых успехов, поскольку работа для них второстепенна, она является лишь средством достижения цели. Нарциссист ищет последователей, которые, впрочем, никогда не должны проявлять собственной инициативы. Если нарциссист не может стать лидером, он стремиться занять роль серого кардинала, тайного советника. Свою работу, зону своей ответственности он воспринимает как часть самого себя, и если это у него отнимают, то, вполне вероятно, развитие соматических болезней. Нарциссисты обычно испытывают проблемы в основном в области контроля.

Супруги должны восхищаться нарциссистом, однако если они становятся свидетелями его карьерного падения, от них обычно избавляются и находят новых, обычно более молодых, способных восхищаться тем, что осталось. В случае хронического неуспеха нарциссисты склонны к развитию зависимостей от алкоголя или различных медикаментов.

Шизоидное «Я» разрывается между желанием быть уникальным, отдельным, отличным от других людей и стремлением к эмоциональной связи с ними. Шизоиды упорно ищут людей, способных их полностью принимать и понимать, даже без слов, и при этом не угрожающих их уникальной индивидуальности. В этом своём стремлении они часто принимают желаемое за действительное, в результате чего многие шизоиды одиноки. Если они теряют найденного партнёра, то очень редко отваживаются на установление других связей, ибо чувствуют, что такого же качества взаимоотношений им уже ни с кем не достичь.

Шизоиды обычно избегают small talk, предпочитая сразу переходить к сути дела, поскольку, имея затруднения в установлении контакта с другими людьми, не понимают, почему они должны заниматься тем, что всё равно не принесёт никакого результата. Если они не чувствуют, что находятся на «одной волне» с собеседником, то сразу замыкаются и не предпринимают дальнейших попыток установления контакта. Шизоиды часто способны чувствовать то, что лежит под поверхностью социальных отношений и ведут себя при этом так, как будто собеседник открыл им свою душу, что окружающим по большей части неприятно. Шизоиды реагируют на скрытую агрессию, зачастую неосознаваемую собеседником, равно как и на неосознаваемые им сексуальные фантазии, в результате чего люди считают их бестактными или чувствуют себя как бы просвечиваемыми рентгеновскими лучами.

Поскольку детали редко интересуют шизоида, он чаще способен замечать глобальные связи. Он склонен к созданию всеобъемлющих проектов, включающих, зачастую, весь мир. Эти проекты редко осуществляются, поскольку требуют работы над деталями. Однако если шизоид реализует их, то это обычно тяжело отражается на окружающих его людях, поскольку именно этих «мелочей» он не замечает.

Шизоиды испытывают проблемы в установлении границы между своим «Я» и «Я» другого человека, зачастую как бы не способны отделить другого от себя самого, полагая, что этот другой принадлежит им самым естественным образом. Они стремятся принадлежать к группам, где различия между людьми минимальны, особенно к религиозным группам вроде монашеских, или к учёным сообществам, воспринимающим науку как религию.

«Я» шизоидов чересчур ранимо, поэтому они часто защищаются скепсисом и цинизмом. С шизоидом-руководителем тяжело работать, так как подчинённые никогда не знают, что их ожидает: иногда им прощаются любые огрехи, иногда от них требуют наивысших достижений.

Поскольку шизоид охотнее имеет дело с идеями, нежели с людьми, идеальным для них в профессиональном плане является теоретическая наука, однако далеко не все способны работать в этой области да и потребность в теоретиках несколько ограничена, поэтому по большей части шизоиды занимают незначительные должности, лежащие существенно ниже их умственных способностей. Если работа шизоида увлекает, то он может работать в нерабочее время, дома и в отпуске. Отдыхать же от предпочитает в малолюдных местах, часто занимается туризмом, в городах отдыхает во внетуристский сезон.

Если работа увлекает шизоида, то благодаря развитой способности к абстракции, он может достигать высоких результатов, однако карьерный рост затруднён сложностями в установлении контактов и дефицитами в области так называемых soft skills. Шизоиды часто идеализируют руководителей и пытаются установить с ними тесные дружеские отношения, базирующиеся на ложном предположении, что другие люди имеют столь же высокие идеалы.

Шизоид стремится найти супруга, функционирующего с ним на «одной волне», тем не менее способен к изменам или к платонической любви, часто к более юному партнёру. В супруге больше любит не человека, а идею супруга, но требует всё возрастающей эмоциональной привязанности. Проблемы шизоида лежат в основном в области признания.

Депрессивное «Я» разрывается между стремлением заботиться о других и стремлением быть объектом заботы этих самых других. Депрессивного трудно сподвигнуть что-либо сделать, а когда он начинает что-то делать, то его трудно остановить. На окружающих депрессивный производит впечатление альтруиста, любящего окружающих более самого себя. Особенно приятен депрессивный работодателям, поскольку он ничего для себя не требует, ибо надеется, что другие нуждаются в нём и будут его любить, если он будет на них работать. По этой причине депрессивные зачастую перенимают на работе больше заданий, нежели они способны выполнить. Однако достижения способствуют лишь признанию, либо, в редких случаях, благодарности, но не любви, что вызывает разочарование и депрессию.

Депрессивные ограничивают себя в наслаждении во всех сферах, но способствуют наслаждению окружающих, идентифицируя при этом себя с ними. Всё это делает его предиспонированным к выбору социальных профессий. Депрессивный способен самоотверженно бороться за интересы других и требовать для них то, что он никогда не отважится потребовать для себя. Коллег, обладающих меньшей готовностью выложиться на работе, он считает плохими людьми.

Критерием успешности для депрессивного является количество приложенных усилий, а не полученный результат. Он с трудом отделяет работу от своего свободного времени, поскольку ему всё время кажется, что он мог бы сделать работу лучше.

В свободное время депрессивный постоянно готов что-либо сделать для других, очень любит принимать гостей. Однако выходные не любит, тяготиться тем, что в нём никто не нуждается. Постоянно готов к приходу знакомых и ожидает их звонков, но сам никогда первый не звонит — вдруг его отвергнут и не будут любить? Многие депрессивные в выходные дни очень много пьют и едят, не получая, впрочем, от этого никакого удовольствия, но в рабочие дни их мучат по этому поводу укоры совести. Незначительная часть депрессивных ищет для отпуска нечто вроде рая, разрешая себя побаловать, однако основная часть предпочитает дешёвые отели и изнуряет себя диетами. Тем не менее депрессивные возвращаются из отпуска разочарованными, поскольку мечты о рае никогда не реализуются. Свою неспособность радоваться они рационализуют критикой мелочей. Очень редко им удаётся познакомиться во время отпуска с людьми, способными к радости, и тогда они заимствуют часть радости у других.

Депрессивные руководители встречаются достаточно редко, поскольку им недостаёт инициативы, однако если такое случается, то такой руководитель всегда отстаивает интересы своих сотрудников. Обычно они поддерживают отношения с сотрудниками и после того, как те уходят из фирмы и готовы им помочь и советом и делом. Депрессивные руководители особенно поддерживают депрессивных сотрудников. Депрессивные руководители зачастую отказываются от карьерного роста, поскольку чувствуют ответственность за своих теперешних сотрудников, а если их принуждают идти на повышение, то тяжело переживают это.

Иногда депрессивные пытаются усиленно заботиться о своих родственниках и друзьях, становясь при этом часто навязчивыми и испытывая чувство, что они никому ненужны и никто их не любит. Они с трудом переносят старческое одиночество. От супругов требуют всё возрастающей эмоциональной привязанности, что, в конце-концов, приводит к семейным кризисам, но зачастую депрессивные не разводятся, поскольку чувствуют, что не выдержат эмоционального напряжения развода и ужаса одинокой жизни. В тяжёлых случаях депрессивные склонны к наркомании и алкоголизму. У депрессивных наблюдаются явные проблемы в основном в области приятия.

Обсессивное «Я» разрывается между стремлением беспрепятственно следовать всем своим желаниям и потребностям, невзирая на окружающих, и стремлением так контролировать эти желание и потребности, чтобы окружающие их принимали. Обсессивные фиксированы на чистоте и порядке. Они подавляют свои эмоции, что обедняет их отношения с другими людьми. Чувства воспринимаются ими как проявление беспорядка.

В качестве партнёров обсессивные ищут людей со сниженной способностью контролировать своё поведение, более того, они часто провоцируют импульсивное поведение другого — это помогает им сдерживать собственные импульсы. Обсессивные могут иметь в качестве партнёров даже своевольных истериков, если они способны контролировать их припадки.

В беседе избегают small talk, поскольку бояться, что нечаянно могут выболтать о себе больше, чем следует. Если обсессивный чувствует, что его не слушают, он может испытывать гнев или страх, поскольку теряет контроль над ситуацией. Он должен в любом случае воздействовать на собеседника, но обратное воздействие невозможно.

Обсессивные сотрудники высоко ценятся всеми диктаторскими режимами, поскольку проявляют выдержанность, надёжность, способны добиться своего, хорошо владеют собой и при этом покорно выполняют приказы. В наше время они, похоже, вновь становятся востребованными.

В своей педантичности обсессивные зачастую переходят мыслимые границы точности, но это позволяет им избавится от страха перед лицом неизвестности, не поддающейся контролю. Профессионально склонны не к теоретическим, но практическим профессиям которые, к тому же, позволяют контролировать окружающее, что создаёт чувство надёжности. Очень часто стремятся работать в охране, в полиции, а также в бухгалтерии и налоговой инспекции. Они прекрасно себя чувствуют в армии или военизированных организациях, где их постоянно контролируют и где они также могут кого-нибудь контролировать.

Обсессивный стремиться только выполнять приказания или их отдавать. Работа на равных в группе с ним практически невозможна. Принятие решений даётся обсессивным с трудом, они стараются их отложить, а когда принимают решение под давлением, часть склонны выбирать неверные решения. Им трудно выбросить какую-нибудь вещь — а вдруг она может понадобиться?

Обсессивные не слишком склонны к радикализму, но получив указание готовы всегда его исполнить, невзирая на его содержание, разница между уничтожением вредных насекомых в помещении и посылкой людей в газовую камеру для них несущественна, главное — операция должна быть выполнена. Впрочем, и результат не играет особого значения, самое важное — это процесс планомерного, подчиняющегося правилам и инструкциям, выполнения работы. Леность на работе для них смертный грех.

Среди обсессивных особенно часто встречаются коллекционеры, для которых любимый способ проведения отпуска — приведение в порядок своей коллекции.

Если у обсессивного есть автомобиль, то он скорее владелец его, нежели пользователь. Он чистит его, моет полирует, а если обладает техническими умениями, то совершенствует. Своё свободное время обсессивный тщательно планирует, чтобы не случилось ничего непредусмотренного. Такие люди предпочитают отдыхать в одном и том же месте, таким образом они чувствуют себя в безопасности. Если проводят отпуск в незнакомом месте, то предварительно собирают всю мыслимую информацию о нём и чрезвычайно раздражаются, если действительность не совпадает с обещанным.

Для обсессивного только его способ жизни есть единственно правильный, всё остальное он критикует, однако к жителям других стран относится толерантно, считая, что им просто следует ещё многому научиться. При этом он склонен к глобализациям: они все такие. Вернувшись домой из дальних странствий, рассказывает о том, какие цены были в стране пребывания.

Если обсессивный руководитель переходит на новую работу, то он прежде всего разрабатывает проект, как данное подразделение должно работать, при этом сложившиеся отношения и традиции его не интересуют, он всё ломает и перестраивает заново. Слишком компетентных сотрудников, равно как и сотрудников, имеющих своё мнение, не терпит и быстро их увольняет. Втайне обсессивный восхищается хаосом, поэтому подобный руководитель иногда позволяет работникам некоторые вольности, хотя и пытается таких сотрудников перевоспитать. Креативность других его раздражает и он её подавляет.

Если обсессивному не удаётся найти рабочее место, где у него в подчинении находился хотя бы один человек, он пытается практиковать власть в семье, а когда натыкается на сопротивление, становится агрессивным. В браке склонен к садо-мазохистическим отношениям, при этом редко разводится, хотя брак и не доставляет особой радости. Здесь, несомненно, присутствуют проблемы в области контроля.

Фобическое «Я» разрывается между стремлением реализовать свои желания и стремлением быть признанным другими. Фобические испытывают отвращение к любой активности, потому что бояться продемонстрировать свою некомпетентность. Они доверяют себе в значительно меньшей степени, нежели они действительно способны сделать. Фобические сомневаются в своих способностях даже в повседневных делах, которые являются для них рутиной. Они ищут партнёров, которые бы ими руководили, при этом тайно желают руководить сами. Иногда подобное руководство им удаётся с позиции слабого (естественно, в форме достаточно изощрённых манипуляций). Фобические не переносят обсессивных, считают, что последние их ущемляют.

Фобические сотрудники с готовностью позволяют собой управлять и всячески избегают конфликтов. Они стараются не выделяться среди прочих и не выносят инициативы. Любят работать в группах, огладываясь при этом всё время на остальных — как бы чего не вышло. Хуже всего им даётся работа в одиночестве, обязательно кто-то должен присутствовать, даже если он занимается чем-то другим — а вдруг что-то делается не так. Как следствие — эти люди мало креативны и скорее выступают адапторами, нежели инноваторами.

В свободное время они выходят из дома только тогда, когда имеется сопровождающий, в этом случае они слывут компанейскими людьми, если сопровождающего нет, они всё время просиживают дома, как депрессивные, ничем не занимаясь. Отпуск стараются проводить как можно дальше от дома, там где их никто не знает и ничего особенного от них не ожидает. Кроме того, отпуск ограничен по продолжительности, что также редуцирует страх.

Некоторые фобические развивают боязнь фобии — бояться чего-либо для них становится страшнее, чем первоначальная фобия. В этом случае они начинают вести себя экстремально — совершают в одиночку рискованные походы в горы или пытаются переплыть широкие водные пространства, прыгают с большой высоты и т. п.

Фобические редко выбиваются в руководители, хотя и стремятся к этому на осознанном уровне, однако на подсознательном уровне знают, что, в лучшем случае, они могут исполнять только вторые роли, что и демонстрируют окружающим. Если же им случается попасть на руководящие должности, то они неплохо с ними справляются, редуцируя страх тем, что, если один сотрудник совершит ошибку, то другой непременно его поправит. С подчинёнными пытается установить дружеские отношения, чтобы не терять лица, если приходиться спрашивать у них совета. Благодаря этим тесным отношениям и демократизму, фобический часто пользуется любовью у подчинённых. Такой руководитель иногда отваживается на собственные новые идеи и реализует их совместно с подчинёнными, которые заботятся о том, чтобы он не совершал ошибок.

Фобический руководитель заботится о своих подчинённых и если важный для него сотрудник увольняется, то стремится заполучить его обратно, даёт ему обещания, которые не может выполнить.

Уход на пенсию страшит фобического и он старается подготовиться к нему заранее, продумывая свои будущие занятия. Выйдя на пенсию, стремится переложить управленческие функции на супруга, который от подобного груза страдает. Фобический с трудом способен структурировать своё свободное время, поэтому ищет себе какие-либо занятия, охотно занимается общественной работой, где его с радостью принимают, поскольку он никогда не претендует на руководство.

Фобические женщины, выбившиеся в руководители, чаще остаются к концу жизни одинокими, что их, однако, не угнетает, ведь исчезают страхи за партнёра, а отсутствие секса для всех фобических является скорее облегчением жизни, поскольку элиминируются все связанные с ним страхи. В тяжёлых случаях возможен также уход в наркотическую или алкогольную зависимость. Здесь налицо явные проблемы в основном в области приятия.

Истероидное «Я» бьётся в сетях потребности в признании. Сложные отношения с обоими родителями предопределяют непрерывно сменяющиеся состояния истероида от желания быть признанным, замеченным, до ощущения полной своей ненужности и покинутости. Эта модель отношений с родителями в дальнейшем распространяется, экстраполируется на отношения со всеми остальными людьми. Чувства покинутости и собственной незначимости истероид компенсирует, развивая разнообразные формы манипулирования людьми.

Общаясь с другими, истероид стремится выдавить у них признание, он постоянно флиртует, применяет шарм, стремится импонировать собеседнику, который, однако, очень часто чувствует, что им манипулируют. Истероиды сразу интуитивно вычленяют сильные личности и либо провоцируют их на конфликт, либо тут же становятся их сторонниками.

Истероиды падки до всего нового, которое, однако, быстро им наскучивает. Они редко доводят задуманное до конца, часто меняют место работы. Ищут профессии, в которых сразу виден конечный результат. Охотно работают в туризме, торговыми представителями, артистами — там, где можно показать дружелюбие, не испытывая при этом никаких чувств. Часто страдают недостаточной компетенцией, всегда надеются заменить её шармом. Способ мышления истероида выглядит детским и нелогичным, они часто делают поспешные выводы, даже не пытаясь предварительно собрать необходимую информацию. Особенно тяжело даются им профессии, требующие самостоятельной работы. Разыскать, освоить и переработать чужие идеи они неспособны.

Истероиды иногда выдвигают оригинальные идеи, но никогда не реализуют их сами. В выборе профессии чаще всего подражают значимым в их жизни фигурам.

Своё свободное время истероид планирует очень неохотно. Лучшее времяпрепровождение для него — общение с другими людьми, он охотно ходит в гости, часто не будучи званым. Если удаётся познакомиться с незнакомцем и поговорить с ним, чувствует, что время не пропало, а прошло очень удачно. Истероида всегда тянет в многолюдные места: мужчины там выходят на охоту, а женщины — на поиски принца. Разнообразие сексуальных партнёров предпочтительно как для мужчин, так и для женщин.

Истероиды не планируют отпуск, спонтанно едут куда-нибудь, ищут неожиданности и часто попадают при этом в неприятные ситуации, о которых они позже с удовольствием рассказывают. С таким же удовольствием они рассказывают о всех доверенных им тайнах, чем испытывают на прочность отношения со своими знакомыми. Многочисленные знакомства, в том числе и сексуальные, они приписывают собственному шарму и искусству обольщения, что, впрочем, соответствует действительности, поскольку их они тренируют с детства.

Руководитель-истероид хорошо работает с обсессивными подчинёнными. Он генерирует множество идей, выполнение которых поручает подчинённым, которые вознаграждают его своим восхищением. При этом, однако, подчинённые не должны иметь собственные идеи, если они настаивают на них, им приходится увольняться. В организации дела у такого руководителя скорее царит хаос, поскольку он непрерывно продуцирует новые идеи, не дожидаясь реализации старых.

Истероидный руководитель не терпит конкуренции, если это мужчина, то он окружает себя женским персоналом, а сколь либо даровитых мужчин изгоняет. В организации при этом происходит много скандалов и налицо и большая текучка.

Истероид не чувствуют себя связанными местом работы или профессией и часто их меняет, но если его лишают работы, на которой он испытывал успех, то воспринимает это как катастрофу всей жизни.

Истероиды тяжело стареют и с трудом воспринимают ограничения, налагаемые возрастом. Если они занимались каким-либо видом спорта, в котором блистали и теперь не могут показывать прежних результатов, то переключаются на другие, менее требовательные к физической форме виды, что воспринимается ими как некое давление. И это усиливает их чувство неудовлетворённости жизнью. Для истероидов обоего пола характерно стремление всегда выглядеть молодыми, что с возрастом становится всё труднее реализовать. Престарелые истероиды одеваются по молодёжной моде, используют чересчур много косметики, пытаются говорить на молодёжном жаргоне, выбирают сексуальных партнёров намного моложе себя и стремятся показываться с ними на людях — всё это вызывает раздражение у окружающих, поскольку не ведут себя соответственно их возрасту и положению. Особенно болезненно переживают естественный процесс старения в прежнем особо привлекательные женщины — они «садятся» на противоестественные диеты, избегают прежних контактов, преувеличенно явно ищут общества откровенно неподходящих для отношений мужчин. Зачастую всё это приводит к печальным для их жизни последствиям. Однако те истероиды, которые не были особенно успешными в юные годы, воспринимают старение с облегчением, поскольку теперь им не нужно доказывать своё сексуальное превосходство. Но мим продолжает работать: теперь истероиды стремятся выглядеть лучше всех в своей возрастной группе.

Поведенческие мимы, соответствующие нормам давно прошедших лет и до сих пор присутствующие в культуре или передаваемые по наследству, налагаются на другие поведенческие мимы, которые человек усваивает ещё в детстве. Множество подобных мимов замечательно и подробно описано в психиатрической литературе, в особенности в этом преуспели представители транзактного анализа. Сюда относятся жизненные сценарии (например, Красная Шапочка, Спящая Красавица, Золушка и др.), геймы (например, Попался Сукин Сын, Да, Но…, Алкоголик, Дай Мне Пинка и др.), ритуалы, времяпрепровождения и т. п. Мы не будем подробно на них останавливаться. Часть этих мимов приведена нами в предыдущих книгах. Желающие могут также обратиться к работам Эрика Бёрна и его последователей. Нам бы хотелось здесь привести лишь один жизненный сценарий, всё чаще встречаемый нами в последнее время, и который должен вызывать беспокойство прежде всего у педагогов и родителей. Это сценарий «ложного Будды».

Работая с детьми и наблюдая за ними, мы в последние тридцать лет, всё чаще встречаемся с этим сценарием. Суть его достаточно проста — ребёнок уже в три года может достичь состояния «будды», когда он ничего по-настоящему не желает. Причём это состояние достигается не путём длительных медитаций, которых трудно ожидать от трёхлетнего ребёнка (от тринадцатилетнего, впрочем, тоже). Да, такой ребёнок может чего-то желать, но если вы его этого лишаете, не даёте, то он нисколько не расстраивается — нет и не надо. Если вы пытаетесь использовать это желаемое в качестве эквивалента обмена на нужное вам поведение, то терпите полное фиаско: ребёнок легко отказывает от предмета притязаний и вы лишаетесь ресурса власти. А поскольку воспитание детей во многом построено на эквивалентном (или не совсем эквивалентном) обмене, можно себе представить, какую воспитательную проблему ставят подобные дети педагогам и родителям — им не за что зацепиться в ребёнке!

Одновременно наблюдается снижение познавательной потребности. Впрочем, не только этой потребности — любая деятельность, требующая напряжения сил, чрезмерных усилий, или даже деятельность, результаты которой могут быть осязаемы только в отдалённом будущем, быстро прекращается или даже вообще не начинается. В более взрослом состоянии это относится даже к половой потребности — в основном поддерживаются связи, не требующие никаких усилий, взрослые очень часто пользуются платными вариантами «любви».

Ещё раз подчеркнём, что проблема состоит не в том, что человек ничего не желает. Кое-какие желания он все же испытывает. Проблема в том, что, в случае возникновения малейших препятствий на пути реализации этих желаний, деятельность по их реализации прекращается и при этом не возникает ни малейшего стресса, никакой фрустрации. Человек полностью спокоен и уравновешен, как достигший просветления последователь буддизма.

Как мы уже говорили, количество детей, реализующих этот сценарий, постоянно увеличивается. Однако он может дать о себе знать и в более позднем возрасте, очень часто в подростковом. И этот же сценарий всё чаще встречается у людей в пожилом возрасте — в этом случае человек начинает готовиться к смерти задолго до её наступления, постепенно добровольно отказываясь от всего, что ему раньше было дорого и, по сути, умирает ещё при жизни.

Как возникают мимы? Как они распространяются? Существует ли человеческая потребность создавать и транслировать мимы? Согласно Сьюзен Блэкмор, способность к транслированию мимов являлась существенным фактором полового отбора со времён кроманьонцев.

Можно себе представить, что способность к мимораспространению или, вернее, мимкомплекс, способствующий распространению других мимов, включает в себя по крайней мере два мима: один из них заботится о «горизонтальной», по терминологии Блэкмор, передачи мимов — от одного члена группы, сообщества, племени, народа к другому; другой связан с «вертикальным», опять-таки по Блэкмор, их распространением — в кругу семьи. Последний, скорее всего, паразитирует на генетически обусловленном стремлении к продолжению рода, вызывая у родителей настоятельную потребность не удовлетворяться только схожестью формы носа со своим отпрыском, но и делать его психологически как можно более похожим на себя.

Весьма вероятно, что оба эти мима возникли одновременно. На ранних этапах развития ребёнка большая часть мимов переходит ему от родителей, среди них такие существенные, как жизненные сценарии и геймы. Ребёнок никак не может защититься от этих мимов, поскольку родители обладают абсолютной для него властью и также абсолютно несменяемы. Для внедрения основополагающих мимов им, собственно, не нужно даже применять никаких психологических ухищрений — они насильственно заражают «Я» ребёнка этими мимами ещё до того, как у него развивается сколько-нибудь эффективная контрсуггестия.

И здесь родителей подстерегает первая и самая грозная для будущего ребёнка проблема: по мере развития контрсуггестии у чада взрослым требуется затрачивать всё больше и больше усилий, чтобы вбить в голову дитяти следующий мим, а не всем хватает для достижения результата необходимой настойчивости и усердия. Многие, увы, слишком многие бросают дело на полпути и больше не предпринимают никаких попыток вообще, либо возвращаются к мимонасаждению через некоторое время, необходимое для успокоения нервов.

То, что делают в данном случае почти все родители — незавершение педагогического воздействия, является «смертным грехом» воспитания. Это очень наглядно видно на примере воспитания слепоглухонемых детей. Вот что пишет по этому поводу Поршнев: «Вот перед нами слепоглухонемые дети. Как учат их первой фазе человеческого общения, как осуществляют начальную инфлюацию? Берут за руку и насильно, принудительно заставляют держать ложку в пальцах, поднимают руку с ложкой до рта, подносят к губам, вкладывают ложку в рот. Примерно то же со множеством других прививаемых навыков. В данном случае это не дистантно, а контактно, ибо все пути дистантной рецепции у этого ребёнка нарушены. Но тем очевиднее, несмотря на такое отклонение, прослеживается суть дела. Она состоит в том, что сначала приходится в этом случае некоторым насилием подавлять уже наличные и привычные действия слепоглухонемого ребёнка с попадающими в его руки предметами, как и сами движения рук и тела. Начало человеческой инфлюации — подавление, торможение собственных действий организма, причём в данном случае дети поначалу оказывают явное сопротивление этому принуждению, некоторую ещё чисто физиологическую инерцию, и сопротивление ослабевает лишь на протяжении некоторого этапа указанного воспитания. Таким образом, первая стадия это отмена прежней моторики. Вторая стадия, закрепляющаяся по мере затухания сопротивления, это замена отменённых движений новыми, предписанными воспитателем, подчас долгое время корректируемыми и уточняемыми. И вот что интересно: если прервать формирование нового навыка, потом будут очень затруднительны повторные попытки обучить ребёнка этому нужному навыку, так как после того, как взрослый однажды отступил, сопротивление ребёнка возрастает. Но, напротив, когда навык вполне сформировался, упрочился и усовершенствовался, ребёнок уже начинает активно протестовать против помощи взрослого.» (Б. Ф. Поршнев, 1974, с.114).

Родители и педагоги зачастую не осознают, что воспитание суть насилие. Точно также они не осознают, что не доведя до конца воспитательное воздействие, они способствуют имплантации деформированного мима (который и так не слишком заботится о благе своего носителя). На примере слепоглухонемых детей это видно в чистом виде.

Многие часто задаются вопросом: почему у «хороших» людей часто вырастают «нехорошие» дети? Причина лежит именно в этом — в какой-то момент воспитания «хорошие» родители не довели до конца формирование у ребёнка необходимых для нормальной жизни в обществе навыков, мимов. Вероятность того, что эти ошибки, эти мимы удастся в дальнейшем корригировать усилиями педагогов, психологов, психиатров и работников правоохранительных органов, очень мала.

Вы, вероятно, не раз наблюдали картину, когда дитя изо всех сил колотит чем под руку придётся своих родителей, которые восхищённо и покорно принимают эти побои. Подобное поведение ребёнка не порицается со стороны взрослых, а если и порицается, то не слишком серьёзно, а как бы шутя. Когда этот ребёнок вырастает, иные взрослые, не родители, научают его, что бить, причинять физическую боль другим не является одобряемым в обществе поведением, но уже поздно. Это знание не становится мимом. Ребёнок уже в большей или меньшей степени является моралепатом (социопатом), не способным чувствовать боль другого.

Мимы могут передаваться не только родителями и родственниками, но и любыми другими людьми, занимающими властную позицию по отношению к человеку: педагогами, представителями власти, руководителями. Однако здесь дело обстоит ещё сложнее, нежели с родителями. Одной только власти для передачи мима человеку недостаточно — чем старше он становится, тем эффективнее работает у него контрсуггестия, кроме того, новые мимы могут вступить в противоречие с уже существующими и последние будут изо всех сил препятствовать «наброду».

Однако возможность обойти контрсуггестию существует — посредством имов. Мимы, вернее, мимкомплексы уже давно и успешно присоединяют к себе как-нибудь имы, образуя им-мимкомплекс и таким образом завоёвывают «Я» человека. Вы наверняка наблюдали это и сами: школьники или студенты часто копируют некоторые жесты или телодвижения, или манеру речи особенно удачливого преподавателя. А в чём состоит основная задача преподавателя? В распространении мимов.

Между прочим, подобное влияние одного человека на другого изучалось ещё в восьмидесятых годах прошлого столетия в рамках концепции персонализации, выдвинутой А. В. Петровским и В. А. Петровским. Персонализация определялась как стремления запечатлеть себя в другом, продолжить себя, выйти за границы своей личности. С точки зрения миметической теории мы имеем в данном случае дело со стремлением мимов к репликации, прежде всего мимкомплекса «Я».

Именно развитию этого мимкомплекса мы обязаны возрастающему на протяжении истории чадолюбию человечества. На ранних этапах развития общества дело обстояло не всегда так. Генетически обусловленный материнский инстинкт (равно как и отцовский, если таковой вообще существует) перестаёт действовать достаточно рано. Во время оно человек считался взрослым уже в подростковом возрасте, а в ещё более дальние времена воспитание в раннем возрасте передавалось на откуп всему племени. Например, был изучен широкораспространённый среди некоторых народов Меланезии, Южной Африки и индейцев Северной Америки обычай воспитания детей. В некоторых племенах дети так редко воспитываются собственными родителями, что установить генеалогию становится очень сложно. Подобные примеры можно найти и в Древнем Китае, где социальное материнство отличалось от биологического. Все отпрыски «вторых жён» внутри семьи считались детьми «первой жены». Только она выполняла роль матери, тогда как другие были лишь «тётями» как для своих детей, так и для других.

Развитие мимкомплекса «Я» с его стремлением «продолжить» себя в других привело к сохранению связей родитель-дитя и после этапа необходимой физической заботы о выживании младенца. Генетически обусловленная забота о потомстве дополнилась миметически обусловленной заботой, что, в свою очередь, позволило привлечь к реализации этой задачи также и отцов детей (правда, справедливости ради следует сказать, что действие мима в данном случае не всегда стопроцентно успешно).

Само собой разумеется, что один из мимов мимкомплекса «Я», ответственный за «продолжение себя в других», неодинаково развит у различных людей. В некоторых случаях он несколько гипертрофирован и тогда возникают семьи с очень большим количеством детей (речь в данном случае идёт только об экономически развитых обществах, где большие семьи уже давно перестали быть традиционными), или носители этого мима выбирают профессии, позволяющие им реализовывать соответствующее требованиям мима поведение. Они становятся педагогами, социальными работниками, медсёстрами, военными и т. д., то есть выбирают профессии, которые гарантируют получение социального статуса, облегчающего распространение собственных мимов.

С точки зрения миметики особый интерес в плане практического применения теории мимов представляет собой педагогика. Педагогические методики являются ни чем иным, как научно и практически обоснованными методами эффективной репликации мимов. Особенно большое внимание при этом педагогика уделяет разработка различных имов, облегчающих внедрение мимов. При этом педагогика давно столкнулась с интересным фактом, принимаемым как данность и не имеющим соответствующего научного объяснения: как бы ни была хороша педагогическая методика, у одних преподавателей она работает лучше, чем у других. Далее — некоторые преподаватели, работающие даже при помощи устаревших методик, добиваются лучших результатов, нежели их коллеги, вооружённые самыми последними научными достижениями. Выдающиеся педагоги, чья методическая база сегодня вряд ли соответствует государственным педагогическим стандартам, тоже умудрялись добиваться поразительных результатов.

В педагогической науке и практике давно бродит мысль, что успех педагогической деятельности во многом зависит от личности педагога, однако дальше призывов тщательнее изучать деятельность великих педагогов дело не продвигается. Сие, конечно, хорошо, и едва ли найдётся педагог, незнакомый хотя бы с несколькими работами корифеев, но на реальной повседневной практике это отражается слабо. Педагогике пора признать, что успех великих связан с их личностными особенностями, равно как и следующее: что гениев щедро одаривает мать-природа, менее даровитым приходится изучать и внедрять в практику эти методы самостоятельно, развивать, так сказать, недостающую гениальность. И сделать это можно только с помощью психологии, проникновение которой в педагогическую деятельность почему-то вызывает отвращение у некоторых теоретиков педагогической науки.

Итак, педагогическая наука и практика доказали, что трансляция когнитивных мимов учащимся (то есть преподавание различных предметов) наиболее эффективна, если она основывается на трансляции мимкомплекса «Я» преподавателя (то есть его персонализации). Если преподавателю удаётся персонализоваться в учащихся, реплицировать в них часть своего мимкомлекса «Я», дальнейшая репликация когнитивных мимов (предметных знаний), будет проходить достаточно успешно. Что происходит в противном случае, знают все преподаватели.

Собственно, можно предположить, что трансляция мимкомлекса «Я» педагога происходит всегда, вопрос только в какой степени и что именно транслируется. Это что особенно важно, так как отдельного предмета «воспитание» не существует и воспитание осуществляется попутно, в фоновом режиме и только через мимкомплекс «Я» педагога. Поскольку педагог является значимой фигурой в жизни человека примерно на протяжении четверти его жизни, транслируемое им отношение к жизни, а также собственные жизненные сценарии педагога могут существенно повлиять на выработку антисценария ученика. И чем дальше педагог продвинулся на пути к принцу, тем эффективнее и положительнее будет его воздействие.

Можно сказать, что любой когнитивный мим, пытающийся реплицироваться в человеческом мозгу, должен найти связь с его мимкомплексом «Я» (который, в свою очередь, во многом является отражением мимкомлекса «Я» других значимых для человека людей) и быть проверенным на соответствие уже имеющимся мимам. Даже когда человек имеет дело с компримированным мимом в виде книги, чертежа и т. п., реплицирующийся в нём мим всё равно связывается с той или иной частью мимкомлекса «Я». Следует ещё раз подчеркнуть, что мимы как таковые существуют только в голове человека. В компримированном виде они, как вирусы, ждут случая реплицироваться в чьём-либо сознании.

Для профессиональных пособников репликации мимов — педагогов, журналистов, политиков и всякого рода руководителей — было бы полезно знать, как эффективнее транслировать свой мимкомплекс «Я» и вместе с ним нужные когнитивные мимы. К сожалению, конкретный ответ на этот вопрос до сих пор не найден. Всё, что может сделать современная наука, включая риторику, лингвистику, психологию, социологию, педагогику и пр. — лучше упаковать соответствующий материал и прикрепить к нему несколько имов. Как происходит трансляция мимкомлекса «Я», что именно транслируется и можно ли вообще этому научить — остаётся неясным. Мы можем только констатировать, что без трансляции мимкомлекса «Я» успешное долговременное влияние на другого человека невозможно.

При «горизонтальном» распространении мимов — через друзей и знакомых — большое значение играет наличие эмоциональной связи между передающим и воспринимающим, в остальном же работает тот же механизм, что и при «вертикальном» способе. Внедрение мимов посредством средств масс-медиа или через интернет в общем сходно с ситуацией их распространения с помощью книг, за той лишь разницей, что иногда при этом присутствует визуальный образ источника мимов, который наделяется воспринимающим теми или иными личностными чертами, способствующими или препятствующими насаждению мимов.

Исходя из того, что мы уже знаем о мимах, можно с уверенностью сказать, что они заботятся о том, чтобы существовала потребность в их распространении: родители одержимы стремлением сделать детей как можно более похожими на себя; преподаватели, журналисты, писатели, учёные, политики, руководители всех видов и др. готовы приложить бесконечное количество усилий для создания конформных себе окружающих, разделяющих их идеи. Само собой разумеется, что никто не думает при этом о том, что он лишь способствует репликации мимов, на уровне сознания мимораспространение находит вполне приличную рационализацию (объяснение), что, впрочем, не меняет сути дела.

Вместе с тем, существует вероятность, что любое человеческое поведение при определённых условиях может стать мимом. Можно предположить, что большая часть мимов продуцируется людьми, занимающими властные позиции или пользующиеся особой популярностью в той или иной группе. Но при определённых обстоятельствах мимы могут продуцировать и низкостатусные члены группы, а именно в том случае, если их образцы поведения или идеи в наибольшей степени соответствуют ситуации. Тогда эти идеи или поведение может быть репродуцировано другими членами группы и таким образом обрести статус мима.

Авторы значительного большинства мимов, особенно короткоживущих, остаются неизвестными широкой общественности. Авторство когнитивных мимов, особенно созданных сравнительно недавно, обычно не является тайной, по крайней мере в узком кругу интересующихся той или иной проблемой. Авторам социальных мимов обычно везёт значительно меньше, но тут уж ничего не поделаешь, такова мимическая действительность. Тем не менее, независимо от вопроса авторства, мы можем определить, что некоторая идея или некоторое поведение, независимо от степени их полезности для человечества, стали мимом. Но мы до сих пор не знаем, почему они стали мимом, что, впрочем, может быть и к лучшему. У человечества достаточно проблем с уже существующими мимами и их злокачественными мутациями. Очень не хочется жить в обществе, способном также изменять мим, как в настоящее время изменяют геном, не задумываясь о последствиях подобных действий…

Настала пора немного поговорить о том, как устроено наше «Я» (в широком смысле). При этом следует сразу оговорить, что любая схема суть упрощение и абстракция, имеющая к реальности не слишком существенное отношение, а также то, что любая схема создаётся с целью графически продемонстрировать ту или иную теорию и как таковая подобная схема неприменима к другой теории, для которой нужно создавать иную схему. Всё это не делает схемы бесполезными или избыточными, но следует понимать ограниченность их применения.

Одной из наиболее распространённых и популярных является схема, созданная усилиями представителей транзактного анализа, в свою очередь являющейся производной от схемы Фрейда. Эта схема включает в себя три части личности — «дитя», «родитель» и «взрослый» — изображаемых в виде трёх окружностей. Эта схема наглядна, проста и понятна, но уже не может удовлетворять нашим потребностям, если принять во внимание всё, что вы уже прочитали. Попробуем несколько скоррегировать и дополнить данную схему.

Итак, у нас есть «дитя». Собственно говоря, в «дитя» хорошо укладывается автономный комплекс систем, рассмотренный нами в предыдущих главах. Но мы можем также поместить в «дитя» и все неосознанно усвоенные человеком мимы. Таким образом, наше «дитя» состоит теперь из двух частей: АКС и мимов. Собственно говоря, под АКС мы будем в данном случае подразумевать только поведение, инициированное генами. Как мы уже говорили ранее, и данное поведение, и поведение, инициированное неосознанно усвоенными и неотрефлектированными мимами, попадают в зону ответственности АКС в широком смысле, но для наглядности анализа мы будем разделять поведение, связанное с генами и поведение, за которое ответственны мимы. Выглядеть всё это будет примерно следующим образом: внутренний круг отображает автономный комплекс систем как появившийся эволюционно раньше (синий цвет), внешний же круг отводится мимам (голубой цвет).

При всей своей красоте эта схема не совсем точно отражает реальные события, поскольку согласно ей все импульсы, исходящие от АКС, должны обязательно преобразовываться мимам, что на самом деле не так. Поэтому наша схема будет выглядеть следующим образом:

Итак, автономный комплекс систем ответственен за всё поведение, управляемое репликаторами первого рода — генами, соответственно другая часть поведения, осуществляемая без участия сознания, управляется мимами и имами.

Теперь мы должны показать на схеме существенную часть человеческой личности, ответственную за реализацию общественных норм, включая моральные нормы. Сюда же попадают всеразличные верования. Эта часть схемы соответствует «родителю» в транзактном анализе. С точки зрения строения человеческой личности выделение этого слоя не совсем правомерно, поскольку он в значительной степени также состоит из мимов, в частности, идеологических. Однако нормы и верования могут существенно влиять на реализацию поведения, обусловленного нижележащими мимами и генами, поэтому выделение этого слоя может быть оправдано облегчением анализа поведения. Нормы и верования будут отображены на нашей схеме красным цветом.

Теперь настала очередь представить на нашей схеме последнюю её часть, рассмотренную нами выше, а именно — им-мимкомплекс «Я» или Аналитическую систему, заведующий нашим сознанием и самосознанием. Этот последний слой будет зелёного цвета.

Теперь признаемся, что наша красивая многоцветная схема не имеет никакого отношения к реальной жизни и, более того, если допустить существование человека, чья психика соответствует подобной схеме, то он был бы обречён, ибо он вынужден раздумывать, как правильно, соответствуя нормам приличия, а также наиболее оптимальным способом отдёрнуть руку, соприкоснувшуюся с горячей сковородой или как лучше, правильнее остановить автомобиль, мчащийся со скоростью 100 км/ч, если едущий впереди водитель начал тормозить… Поэтому мы внесём в нашу схему коррективы и позволим человеку иногда действовать только под влиянием АКС или мимов.

Данный вариант схемы существенно ближе к жизни, он демонстрирует нам «идеального гражданина», применяющего, когда необходимо, свои врождённые или благоприобретённые автоматизмы, в остальное же время соотносящего свои импульсы с общественными правилами и обдумывающего при этом целесообразность действий под влиянием этих принципов. Подобные граждане наверняка существуют, правда, в малом количестве.

Неидеальные граждане (лягушки) склонны иногда полностью передавать управление своим поведением нормативному слою, который включает, кроме общественных норм ещё и верования, идеологические мимы, не всегда адекватно отражающие объективную действительность. В этом случае наша схема выглядит так:

Такой неидеальный гражданин нам всем хорошо знаком: он склонен к так называемому «бытовому» антисемитизму или другому национализму, подвержен предрассудкам, суевериям и т. п., но в общем — парень хоть куда.

Возможен и другой вариант — наш неидеальный гражданин не всегда следует десяти заповедям: иногда думает о жене ближнего и даже «совращает» её, он не очень чист на руку, особенно когда никто не наблюдает и т. п. Однако он поступает таким образом только предварительно обдумав (более или менее успешно), как избежать последствий подобного порицаемого поведения. Схема в этом случае выглядит следующим образом:

На самом деле наш неидеальный гражданин выглядит ещё удивительнее, примерно так:

Всё это было бы ничего, если бы человек жил подобно Робинзону вне общества, что, однако, не так. Представим себе идеальный контакт между людьми:

Подобное крайне редкое взаимодействие мы можем наблюдать, например, на дипломатических переговорах, когда все действия обеих сторон заранее продуманы, равно как и предположительная реакция партнёра по переговорам, а все эмоциональные реакции, не соответствующие протоколу или поставленной цели, старательно подавляются.

Ситуация, изображённая выше, может возникнуть, скажем, при приёме на работу, когда молодая симпатичная женщина… Впрочем, дабы избежать сексизма, предположим, что вы достаточно молодой (или чувствующий себя таковым) симпатичный мужчина, устраивающийся на работу в фирму, в которой руководитель — женщина и вы стараетесь вполне сознательно использовать весь имеющийся у вас шарм, дабы добиться желаемого результата.

Данное взаимодействие возможно между не слишком интеллектуально обременённым руководителем (или родителем, или учителем), отчитывающим своего сотрудника (или ребёнка, или ученика), опоздавшего на несколько минут на работу (или в школу, или поздно вернувшегося домой со свидания). Сотрудник при этом ни в грош не ставит «идиотские» правила руководителя (учителя, родителя), но знает, как правдоподобно оправдаться.

Возьмём, например, вариант повседневного общения родителей с детьми или учителей с учениками. Как он будет выглядеть идеально с точки зрения мимов? Именно так, как изображено на схеме выше — мимы взрослого непрямую транслируются ребёнку. К сожалению для взрослых и к счастью для детей подобное случается не очень часто. Данное взаимодействие наиболее характерно в период, когда дети либо очень малы, либо безраздельно доверяют взрослым. Когда дети взрослеют и доверие становится не столь безоговорочным, ребёнок поворачивается к взрослому другой стороной, буквально.

Как будет выглядеть наша схема, скажем, в ситуации влюблённости? Вы наверняка уже знаете ответ:

Здесь властвуют гены, всё остальное отходит на задний план. Вместе с тем, если мы возьмём ситуацию не влюблённости, а, скажем, конфликта поздно вечером с не слишком трезвым первым встречным, то мы должны будем пользоваться той же самой схемой.

Подсчитайте, сколько вариантов взаимодействий возможно, к тому же следует отметить, что человек в процессе общения переходит с одного уровня взаимодействия на другой. Однако если бы всё было так хорошо и просто! С несколькими десятками вариантов взаимодействий мы ещё могли бы как-нибудь справиться, однако мы должны принять во внимание многочисленные деформации личности, о которых речь шла выше.

Перед нами теперь схема моралепата с полным отсутствием слоя общественных норм:

Моралепаты встречаются гораздо чаще, чем это можно себе представить, однако они прекрасно мимикрируют, так что отличить их от «неидеальных» граждан (лягушек) достаточно трудно.

Однако другой вид личностной деформации, изображённый выше, не маскируется совсем, более того, он всегда старается о себе заявить. Эта схема иллюстрирует моральных ригористов всех сортов, а также персон с проблемами в национальной или расовой области или фанатичных приверженцев какого-либо вероучения. Представляется, что подобное поражение личности следует также, как и моралепатию (социопатию), отнести к психопатиям, а в некоторых случаях и к более тяжёлым психическим расстройствам, требующим психиатрического вмешательства.

Отсутствие АС или Норм и Верований являются тяжёлыми поражениями личности, однако общество по-разному относится к людям, обладающим подобными личностными дефектами. Например, в американском суде человек, дефицитарный в области норм и верований — моралепат (социопат), в случае совершения тяжкого преступления (скажем, убийства), имеет хорошие шансы получить высшую меру наказания, в то время как человек, дифицитарный в области аналитической системы, объявивший себя приверженцем какого-либо вероучения, по большей части может рассчитывать на снисхождение присяжных и судей.

Мы не рассматриваем схемы с отсутствием АКС и мимов, поскольку люди с подобными поражениями не способны к самостоятельному выживанию в обществе.

Нам представляется, что предложенная схема позволяет провести анализ личности или транзакции с достаточной степенью точности в неклинических случаях, требующих скорее психиатрического подхода, а с другой стороны, избежать чересчур большой степени обобщения, когда ускользают некоторые существенные детали. Мы не будем приводить дальнейшие схемы, поскольку, при желании, вы можете сделать это сами.

Хотя мы и обещали больше не обращаться к схемам, ещё одну нам придётся привести, а именно — идеальную схему принца. Нам представляется, что и у принца должна оставаться возможность спонтанного реагирования, обеспечиваемого АКС и мимами. Как вы знаете, определённые реакции автономного комплекса систем вообще не поддаются регулировке. Что касается мимов, то некоторые из них достаточно полезны человеку: это относится прежде всего к логике и рациональности, которые тоже, как вы и предполагали, являются мимами. Но что делать со всем остальным? Рассмотрением этого вопроса мы сейчас и займёмся.

Каждый человек обладает уникальным набором генов — геномом — которым он обязан своим родителям. Автономный комплекс систем стимулирует поведение, соответствующее целям генов, входящих в геном. Здесь царит генетика и будь вы принц или лягушка, ничего вы с этим поделать не можете (к счастью, пока не можете).

Иное дело мимы. Зададимся вопросом: будет ли ребёнок, рождённый принцем и принцессой, так же принцем? Как это ни печально звучит — нет. Принц и принцесса родят лягушку. Даже если им обоим удалось осознать и изменить свой сценарий, а также поработать над всеми своими проблемами, их ребёнок всё равно будет лягушкой, поскольку мимы, которые инфицируют ребёнка, передаются ему не только его родителями, но и другими взрослыми, а также и детьми. Все эти мимы образуют мимосферу — специфический набор мимов, характерный для общество в данный момент времени. Следует напомнить, что не все идеи, курсирующие в обществе, имеют шанс стать мимами. Каждый из нас продуцирует определённые идеи, более или менее удачные и люди занимаются этим непрерывно, в результате чего возникает «миметический шум», из которого лишь очень немногое становится в результате мимом.

Часть мимов из этой мимосферы инфицируют ребёнка и в дальнейшем будут инфицировать взрослого, в результате чего у каждого человека образуется свой уникальный набор мимов — мимном (по аналогии с геномом). То есть, даже если родителям-принцам удалось бы передать дитяте только полезные мимы, все же эти «царственные особы» никак не смогли бы оградить своё чадо от заражения мимами-паразитами окружающих, точно также, как невозможно оградить ребёнка от заражения инфекционными болезнями. Более того, встав взрослым, этот ребёнок всё равно будет подвержен заражению зловредными мимами.

Человека нельзя «сделать» принцем, нельзя «заставить» быть принцем, нельзя воспитать принца. Быть принцем — решение, принимаемое человеком самостоятельно, причём в достаточно зрелом возрасте. Все дети, хотим мы этого или не хотим, являются лягушками (либо симпатичными и вызывающими умиление, либо неприятными и отвергаемыми даже своими сверстниками). Мы, как взрослые (родители, родственники, педагоги, друзья, наконец), можем помочь ребёнку, облегчить ему принятие этого решения, подсказать ему, как наиболее безболезненно это сделать, но мы не можем принять решения за него.

Но что значит «принять решение стать принцем»? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся рассмотреть структуру желаний человека. Для этого мы воспользуемся схемой предложенной Гарри Франкфуртом (Harry Frankfurt, Freedom of the will and the concept of a person. 1971)[81]. Согласно Франкфурту, животные, равно как и человеческие дети, руководствуются в своём поведении только желаниями, продуцируемыми АКС и неосознанными мимами. Это так называемые желания «первого порядка». Живые существа, которые имеют только желания первого порядка, Франкфурт называет «вонтонами» (англ. wanton — произвольный, безответственный; своенравный).

Простая структура желаний у вонтонов вовсе не означает, что они не могут быть рациональными и эффективными в достижении целей, обусловленных их желаниями. Вонтоны просто не рефлектируют свои цели и желания. Вонтоны хотят, но им нет дела до того, что они хотят.

Однако люди — и только люди — способны иметь желания «второго порядка»: желания иметь определённые желания. Для иллюстрации своей концепции Франкфурт приводит пример трёх видов наркотической зависимости. Наркоман-вонтон просто хочет получить свой наркотик. И это всё. То есть остатки когнитивного аппарата вонтона сосредоточены на том, как наилучшим образом удовлетворить его желание, и в этом отношении вонтон действует вполне рационально и эффективно. Наркоман-вонтон не рефлексирует своё желание. Ему в голову не приходит обдумывать вопрос, хорошо это или плохо, иметь подобное желание — принимать наркотики. Он просто подчиняется имеющейся у него потребности.

Невольный наркоман, как и вонтон, имеет то же самое желание первого порядка, однако у него есть ещё и желание второго порядка — не иметь желания принимать наркотики. Но желание не принимать наркотики слабее, нежели желание принимать их. Таким образом невольный наркоман в конце-концов делает то же, что и вонтон — принимает наркотик. Вместе с тем, отношение невольного наркомана к своему поведению отличается от такового у вонтона. Невольный наркоман испытывает отвращение к тому, что он принимает наркотики, в отличие от вонтона. У невольного наркомана может даже возникнуть чувство разрушения его образа себя, его картины «Я», когда он принимает наркотик. Всё это немыслимо для вонтона, когда последний подвергает себя действию наркотических средств.

Существует ещё и так называемый добровольный наркоман. Он знает, что он принимает наркотики, он обдумывает свои действия в отношении наркотиков и он приходит к выводу, что принятие наркотиков хорошо для него. Добровольный наркоман хочет иметь желание принимать наркотики. Если актуальная доза наркотического средства не оказывает желаемого воздействия, добровольный наркоман сознательно увеличивает её. Добровольный наркоман, как и невольный, рефлексирует свою зависимость, однако, в отличие от последнего, он принимает решение подчиниться желанию первого порядка.

Все три типа наркоманов осуществляют одно и то же поведение, однако когнитивная структура их иерархии желаний совершенно различна. Эта разница может быть невидна в их актуальном поведении, но она существенна, например, для практики их реабилитации. Наибольшие шансы покончить с зависимостью с помощью той или иной терапии имеет невольный наркоман (с статистической точки зрения, естественно). Только у него наличествует внутренняя когнитивная борьба. Эта борьба может служить основой для дестабилизации желания первого порядка и, возможно, уменьшения его.

У вонтона подобной борьбы не наблюдается и его шансы бросить наркотики ничтожно малы. И тем не менее они существенно выше, чем у добровольного наркомана. Стремление принимать наркотики у последнего обусловлено не только желанием первого порядка, но также и второго порядка. Это означает, что если первичная потребность в наркотиках будет ослабевать, то благодаря желанию второго порядка добровольный наркоман предпримет все мыслимые шаги для того, чтобы поддержать эту потребность.

Для вонтона подобной проблемы не существует — если потребность принимать наркотики у него исчезнет, то его поведение будет управляться другим желанием первого порядка, имеющим наибольший приоритет в иерархии желаний. Вонтон не будет страдать, если исчезнет его наркозависимость. Но он и не будет от этого счастлив, поскольку он абсолютно не рефлексирует, какие желания управляют его поведением.

Таким образом, при лечении наркомании существуют некоторые шансы на успех для невольных наркоманов, крайне малые для вонтонов и практически равные нулю для добровольных наркоманов.

И принцы, и лягушки иногда действуют как вонтоны. Следует ли принцам избегать подобного поведения? Отнюдь. В огромном количестве случаев желания первого порядка, которые продуцируются АКС, служат интересам того же принца. Но в некоторых случаях интересы носителя отличаются от интересов генов, реализующих свои цели посредством автономного комплекса систем. К этому добавляются желания первого порядка, инициированные неотрефлексированными мимами и служащие также интересам репликаторов. Однако путь принца есть путь торжествующей рациональности, поэтому желания первого порядка должны быть отрефлексированы, то есть необходим второй уровень желаний.

В качестве примера рассмотрим Петю, которому друг Вася предлагает покурить и Петя закуривает.

Однако наш Петя является рефлексирующим оценивателем, то есть он рефлексирует своё желание курить и оценивает его. Петя знает, что курение не слишком полезно для здоровья, поэтому он желает, чтобы он предпочитал не курить. Как и рассмотренный выше невольный наркоман Петя желает не желать курить.

То есть второй уровень желаний Пети конфликтует с его первым уровнем желаний, или иначе, у Пети отсутствует рациональная интеграция структуры его желаний в терминах Роберта Нозика (Robert Nozick, The nature of rationality. 1993)[82]. Недостаточная рациональная интеграция довольно-таки неприятна для человека, он постоянно испытывает укоры совести, его самооценка снижается, может возникнуть депрессия. Совершенно очевидно, что Петя должен преодолеть несовершенство рациональной интеграции структуры своих желаний, но как?

Как оказывается, эта задача не столь проста. Простое следование алгоритму — желания более высокого уровня всегда лучше, не всегда срабатывает, поскольку ситуации, в которых желания, исходящие от АКС, служат целям носителя, в то время как желания более высокого уровня оказываются индуцированы нерефлексивно воспринятыми мимами и являются опасными для носителя.

Изобразим Петину ситуацию следующим образом:

Здесь необходимо критическое осмысление потенциального несоответствия целей генов и целей носителя, равно как и потенциального несоответствия целей мимов и целей носителя. То есть, сперва необходимо выяснить, не будем ли мы принесены в жертву целям одного или другого репликатора в случае реализации желаний первого или второго уровней. Таким образом, для реализации рациональной интеграции ненанесение ущерба здоровью носителя может служить первым валидным критерием.

В Петином примере Х выглядит как индуцированное АКС желание, наносящее вред носителю, тогда как У способствует его здоровой жизни. В этом случае необходимо предпочесть желания второго порядка и предпринять шаги по преодолению желаний первого порядка.

Однако вполне представима ситуация, когда Х будет полезно либо нейтрально для носителя, тогда как У, индуцируемое одним из идеологических мимов, может требовать принесения в жертву жизни или здоровья носителя. Желания второго порядка должны подвергаться ещё более строгой проверке, нежели желания первого порядка, во-первых, потому, что мимы препятствуют их критической оценке и, во-вторых, потому, что желания могут угрожать здоровью носителя.

Для Пети является рациональным желать рациональной интеграции структуры его желаний, но используя двухуровневую структуру желаний Петя далеко в этом направлении не продвинется. Для того, чтобы достигнуть рациональной интеграции, Пете придётся создать ещё один уровень желаний. В принципе, предела уровням желаний нет, однако большинству людей трудно справиться более чем с тремя уровнями. Таким образом, при наличии конфликта между желаниями первого и второго уровней необходим третий уровень желаний. В Петином случае это будет выглядеть следующим образом:

Поскольку идея третьего уровня желаний является не слишком простой, Кит Стенович (Keith Stanovich, 2004, р.232) предлагает альтернативные, облегчённые варианты: в первом случае третий уровень желаний может мыслиться как «прав ли я, предпочитая» более низкий уровень желаний; во втором случае (несколько усложнённом) следует спросить себя — «желаю ли я быть рефлексивным оценивателем своих предпочтений?». Ведь именно строгое рефлексивное оценивание собственных предпочтений приводит к недостаточной интеграции структуры желаний. Для вонтона подобной проблемы не существует, поскольку он никогда не рефлексивно не оценивает свои предпочтения.

Однако само по себе достижение рациональной интеграции структуры желаний ещё не делает человека принцем. Предположим, что Некто живёт в стране, где обвязывание себя взрывчатыми веществами с последующим взрыванием себя и других где-нибудь в общественном месте является широкораспространённой практикой. Этот некто принадлежит к группе людей, решивших пожертвовать собой ради какой-либо идеи. Но в определённый момент у Некто возникают сомнения в том, что он действительно хочет подорвать себя и других. Возникает дезинтеграция структуры желаний. Предположим также, что Некто способен сформировать желания третьего порядка в стремлении снять дискомфорт дезинтеграции структуры желаний. Однако структура ценностей, на которую он опирается, является мимом, господствующим в обществе, в котором проживает Некто, поэтому в результате анализа своих желаний Некто рационально интегрирует свои желания и придёт к выводу, что он должен покончить жизнь самоубийством и принести в жертву жизнь незнакомых ему безвинных людей ради господствующей идеи. Рациональная интеграция достигнута, но становится ли Некто при этом принцем?

Многочисленные исследования показывают что животные, даже насекомые, значительно рациональнее, нежели люди, и в этом нет ничего парадоксального. Все предпочтения животных заданы им заранее, генетически обусловлены. Эти предпочтения имеют законченную структуры, хорошо иерархически организованы и они никогда не изменяются. Не то человек. У него также имеется генетически обусловленная иерархически организованная структура желаний и, вместе с ней, ещё одна структура желаний, возникающая под влиянием мимов. Эти структуры желаний по большей части противоречат друг другу — только вонтоны избавлены от подобных конфликтов, поскольку общественные ценности и нормы не имеют для них никакого значения. В принципе, человек тоже всегда поступает рационально, только это может быть рациональность с точки зрения либо генов, либо мимов. Поскольку источник рациональности постоянно меняется, для внешнего наблюдателя поведение человека может выглядеть совершенно иррациональным. В ситуации Некто его поведения с точки зрения паразитического мима, требующего пожертвования его жизни ради некоей идей, абсолютно рационально.

Таким образом, первый шаг в сторону принца есть оценка самой рациональности — что лежит в её основе. При этом человек вынужден проводить подобную оценку сразу на двух фронтах: на генетическом и на миметическом. Если цели и желания продуцируются АКС и служат целям генов гораздо лучше, чем целям носителя, аналитическая система должна преодолеть это противоречие. Если цели и желания продуцируются некритически усвоенными мимами и служат их целям, АС должна преодолеть и это противоречие тоже.

Не все принцы сознательно принимают решение стать принцем, некоторые приходят к этому состоянию как бы спонтанно, однако в любом случае путь к принцу лежит через Декартовское «подвергай всё сомнению». На определённом этапе у мыслящего и рефлексирующего человека возникает потребность переосмыслить свою систему целей и желаний и свои ценности. Это необычайно трудная и неприятная работа, но не проделав её принцем стать невозможно. Всё, что ранее было само собой разумеющимся и верным, должно подвергнуться критическому анализу. Особенно сложно проделать это с мимами и именно поэтому переосмысление мимов является критически важным, поскольку люди хотят не просто желать, но «правильно» желать. А правильность определяют мимы, по больше части усвоенные ещё в детстве и абсолютно некритически… Только закончив эту работу можно переходить к рациональной интеграции желаний, ибо что может произойти в противном случае, мы уже видели на примере Некто.

В своё время Роберт Нозик разработал 23 правила рациональной интеграции желаний (Robert Nozick, 1993). Наиболее важными из них являются, и в этом мы согласны с Китом Стеновичем (Keith Stanovich, 2004), следующие:

— уровень строгости рефлексивного рационального оценивания;

— насколько неприятно человеку отсутствие рациональной интеграции;

— уровень желания предпринять определённые усилия для устранения рациональной дезинтеграции;

— насколько человек может проанализировать обоснованность и рациональность желаний второго порядка, связанных с общественными нормами и правилами; — осознание человеком того, что предпочтение определённых желаний второго порядка может сделать его жертвой иррациональной веры во что-то или в кого-то; — осознание того, что некоторые желания как первого, так и второго порядка никогда не могут быть удовлетворены.

Таким образом, на пути к принцу необходимо:

отрефлексировать желания первого порядка, генерируемые АКС, и в случае необходимости заменить некоторые их них (желания первого порядка, то есть желания, отвечающие мультипликаторным потребностям генов, во многом не совпадают с интересами носителя);

необходимо отрефлексировать свои верования и нормы и в случае необходимости заменить некоторые их них;

необходимо отрефлексировать свои желания второго порядка и в случае необходимости заменить некоторые их них.

Всего навсего…

А вы думали, что стать принцем сложно…

Да, кстати, описанные выше операции являются не единовременным, а перманентным мероприятием…

Вы уже знаете, что идеологические мимы находятся в настоящее время в некотором тупике. Это верно за исключением одной области, в которой уже несколько столетий существует чрезвычайно успешный мимкомплекс, который может быть идентифицирован как «рабочая этика», «выполнение взятых на себя обязательств», «ответственность за своё дело» и т. п. Этот мимкомплекс, несомненно, полезен для общества в целом. Однако в сочетании с идеями «рыночного капитализма» или «тоталитаризма», он может быть опасен для каждого конкретного человека. Этот мимкомплекс включает в себя существенно редуцированные общественные нормы и ценности, которые заменяют общепринятые человеческие нормы и ценности во время выполнения работы. Более того, этот мимкомплекс включает в себя возможность и необходимость передачи ответственности за свои действия стоящему выше в иерархической лестнице.

В результате у человека, даже если он не является обсессивным психотиком, появляются два «Я» — одно нормальное, обращённое к родственникам, друзьям, знакомым и другое — «рабочее Я», в котором человеческие черты существенно редуцированы. Мим «рабочей этики» даёт его носителю индульгенцию но множество видов деятельности, немыслимых для него вне рабочей среды: моббинг сотрудников, пренебрежение интересами людей во имя интересов «дела» и пр. Отношения в рабочем коллективе, подобные отношению пауков в банке, выгодны рыночному капитализму, но выгодны ли они каждому отдельному носителю этого мима?

По свидетельству очевидцев, многие бандиты и работники концлагерей были в своей домашней обстановке тонко чувствующими, сопереживающими чужой беде людьми. Только на работе они переключались на менее человечную версию своего «Я». При этом они не испытывали никакого дискомфорта недостаточной рациональной интеграции, поскольку они «просто выполняли распоряжения вышестоящего начальства».

Мим «рабочей этики» предлагает и другие индульгенции античеловеческому поведению, например, известный миф о том, что политику невозможно делать «чистыми руками». Эта сказка повторяется так часто, что в неё поверили и политики и простые избиратели. Непонятно только, почему они всё-таки выбирают людей, о которых заранее известно, что моральные нормы не для них…

На пути к принцу необходимо произвести инспекцию и этого мима. Принц не может иметь два «Я». Только лягушка может ставить цели фирмы, организации или государства выше собственных, только лягушка может жертвовать благополучием других людей и своим собственным ради целей институциональных мимов. Оправдание собственных неудач во взаимоотношениях с людьми «интересами дела», «бегство в работу» — не для принца.

Достичь состояния принца можно только используя человеческое сознание, аналитическую систему, опираясь при этом на мимы рациональности, логики и науки. При этом необходимо осознавать, что это тоже мимы, но мы можем их использовать, поскольку их способ борьбы с другими мимами — предоставление нам возможности анализа всех мимов без исключения, поскольку для самих мимов рациональности, логики и науки подобный анализ является совершенно безопасным. Проводя данный анализ необходимо осознавать, что наше «Я», наше сознание вовсе не является руководящим центром нашей психики, что многое происходит совершенно вне нашего контроля и повлиять на это мы не можем, но мы можем это проанализировать и сосредоточиться на том, на что мы можем повлиять и на что нужно влиять.