С трудом протиснувшись к выходу, Владимир Александрович в последний момент все-таки вывалился из троллейбуса. Сразу же за его спиной тупо клацнула дверь, защемив чью-то дерматиновую сумку.

Бедные «топтуны», если они сегодня за мной работают, подумал Виноградов. Вести наружное наблюдение в час пик в нашем общественном транспорте — дохлое дело. Хотя у них теперь вроде порядок с автомашинами, могут челноком вдоль маршрута мотаться, ждать, когда объект сам выйдет…

Он осторожно, стараясь не поскользнуться на прихваченной ледком луже, отошел от остановки, проверил наличие пуговиц, оправил сбившийся на сторону шарф. Вроде ничего подозрительного. Поднял глаза — на световом табло золотисто мерцало: «17.03» и «—02». С видом позорно опаздывающего человека рванул на себя ручку массивной стеклянной двери и очутился в сумрачном склепе заводской проходной.

Предъявил в раскрытом виде:

— Студенты проходили?

— Было несколько… — худощавый высокий вахтер кивнул головой и нажал кнопку турникета.

Виноградов прошел внутрь, но стал так, чтобы не выпускать из виду стража ворот и тех, кто может сейчас «ломануться» вслед. Озабоченно роясь в портфеле и бормоча под нос нечто невразумительное о «конспектах», «курсовом плане» и «чертовом доценте», он не мог не похвалить себя за предусмотрительность — вместо одного-двух положенных документов прикрытия у него всегда было не меньше пяти разных, на всякие жизненные случаи. Вот и сейчас — что бы можно было сделать без студенческого билета судостроителя-заочника, дающего право прохода для практических занятий и консультаций на территорию крупнейшей в России военной верфи?

Охрана здесь обрубит любой «хвост», на подобных предприятиях к милицейским удостоверениям относятся очень спокойно… Нет, слава Богу, — за кормой чисто.

Виноградов прошел немного по выметенному, чем-то напоминающему образцовый казарменный плац дворику и покинул территорию верфи через соседнюю проходную, очутившись за углом от той улицы, где несколько минут назад оставил троллейбус.

Темнело. В холодном воздухе нехотя густел традиционный осенний туман. От недалекого порта ветер тянул запах соли и водорослей. Он обернулся — здесь табло над дверью почему-то показывало те же «17.30», но о температуре сообщало, что «—04».

Интересно, подумал Виноградов, если на предприятии, изготавливающем электронику для морских ракетоносцев, не могут отладить собственные часы с термометром, то враги, пожалуй, могут спать спокойно. Однако же — в любой момент какой-нибудь датчик сам себе не понравится, «закоротит» или наоборот… и — «Гуд бай, Америка!».

— Вечер добрый! Простите за опоздание.

— Ерунда, — бросил Владимир Александрович, ныряя в уютный салон «девятки». Захлопнув дверцу, протянул водителю руку:

— Приветствую!

Обернулся, чтобы поздороваться с расположившимся в полумраке заднего сиденья незнакомым мужчиной — и от страшного удара в затылок обрушился на рулевую колонку. Успел еще почувствовать боль — рука водителя, вцепившись в волосы, запрокинула голову Виноградова — затем еще один тычок в открывшуюся шею, и окружающее растворилось клубящимся огненно-фиолетовым пятном…

Было темно, пахло грязью и бензином. Судя по всему, он лежал на дне машины, скрюченный и прикрытый какой-то тряпкой. На каждой дорожной выбоине в голове перекатывался раскаленный шар, тошнило, собственные глаза казались огромными свинцовыми таблетками. Первая же попытка пошевелить связанными конечностями выдавила из отбитого горла жалобный стон.

Почти сразу краешек материи был отвернут и вплотную приблизилась мясистая, плохо выбритая физиономия:

— Це-це-це! — укоризненно сказал ее обладатель. — Спи давай. — И ударил Виноградова тыльной стороной ладони в висок.

Сделал он это вполне профессионально, но то ли положение было неудобным, то ли еще почему-то — Владимир Александрович обмяк, опрокинувшись в тягучее море боли, но полностью сознания не лишился.

Некоторое время машина шла ровно и, судя по всему, достаточно быстро, — загородное шоссе, понял Виноградов. Особых иллюзий на свой счет он не испытывал, при таком начале конец свидания мог быть только один, вопрос только — просто убьют или будут зачем-нибудь мучить перед смертью. Стало не то чтобы страшно, это, конечно, тоже — стало очень обидно и до слез себя жаль. Действительно до слез — Владимир Александрович почувствовал, как мокро защекотало в уголках глаз и на щеке…

Внезапно режим движения изменился — по нарастающей взревел мотор, загоняя стрелку спидометра за стопятидесятикилометровую отметку, на нескольких виражах измученный мозг Виноградова испытал почти самолетные нагрузки. Сквозь грохот он расслышал короткие гортанные реплики похитителей, твердое колено бесцеремонно придавило грудную клетку — любитель рукоприкладства перегнулся к левой задней двери, опуская стекло, как догадался Владимир Александрович. Щелчка предохранителя так и не послышалось, очевидно, автомат был приготовлен к стрельбе заранее.

Три короткие очереди — каждый выстрел сильно отдавался через упертое в грудь колено — не остались без внимания преследователей. Попаданий Виноградов не ощутил, просто устроившийся на нем стрелок неожиданно дернулся и сполз вниз, окончательно придавив пленника. Занятый попытками освободить для дыхания хотя бы ротовое отверстие, Владимир Александрович даже не успел осознать мстительного удовлетворения.

Почти сразу же вслед за этим машина остановилась. Водитель открыл дверцу и, как понял по скрипу пружин сиденья Виноградов, высунулся наружу. Он успел прокричать что-то жалобное на родном языке — и без перевода было понятно, что сдается, просит не убивать, — но дважды громыхнуло картечью, и уже неживое тело отшвырнуло обратно в салон.

Виноградов решил пока не напрягаться, тем более что навалившийся сверху мертвец особой свободы движения не давал. Хотя, конечно, если ребята задумали спалить «девятку» вместе с трупами, продуктами своего труда, чтобы концы в воду… Додумать эту увлекательную мысль Владимир Александрович не успел.

Тело, закрывавшее доступ к воздуху и свободе, небрежно стащили в сторону. Откинули вонючий край материи:

— Слава Аллаху! Живой?

Способность удивляться — это, наверное, последнее, с чем на свете расстается человек. Рассматривая снизу вверх спасителя, Виноградов вынужден был признать, что меньше всего ожидал увидеть эту изломанную физиономию профессионального боксера, пижонскую золотую цепь на багровой шее, нахальный прищур глаз.

— Да, господин Степаненко. Спасибо! — вежливо ответил он.

— Испугался? — Степаненко посторонился, переложив в левую руку пятизарядный охотничий карабин, только что бывший в деле. Тренированные лапы вытянули Владимира Александровича из салона, ловко орудуя ножом, освободили конечности.

— Теперь — да! Когда тебя увидел, — Виноградов, не удержавшись на ватных ногах, привалился к грязному боку машины. Нельзя сказать, что он был вполне искренен.

— Лука-авишь… — расхохотавшись, погрозил пальцем спаситель. — В «тачку», быстро!

Повинуясь команде босса, двое парней, один из которых перед этим перерезал унижавшие Виноградова веревки, подхватили Владимира Александровича и, стараясь не причинить лишней боли, отнесли его к сверкающему рядом ненашей белизной «форду».

Меньше чем через минуту раненая машина с мертвецами одиноко истекала бензином на пустынной в эту пору проселочной дороге всего в паре километров от крупнейшего шоссе Северо-Западного региона.

Ванная выглядела под стать квартире — не то чтобы совсем нежилая, но обжитая наспех и ненадолго. Закончив умываться, Виноградов мокрой рукой дотронулся до жгучей ссадины на макушке и зашипел от боли.

Почти мгновенно в зеркале отразилась скуластая физиономия одного из недавних спасителей.

— Все в порядке! — обернулся к неприкрытому проему двери Владимир Александрович. Боец молча пропал из поля зрения.

Виноградов вытерся одним из по-гостиничному чистых махровых полотенец и вышел к хозяину…

— Прошу! — гостеприимным жестом Степаненко предложил ему занять место на мягком диване, с трех сторон обтекающем журнальный столик. — Употребишь?

На столике, кроме аппетитной горы разлохмаченных бутербродов, теснились какие-то баночки и коробки. Степаненко взялся за дымчатую бутылку «Абсолюта».

— Давай… В медицинских целях.

— С днем рождения, капитан!

— Спасибо… — поставил Виноградов опустевшую рюмку. — А бойцы твои?

— Они на работе. Не положено.

Телохранителей действительно не было видно и слышно, они лишь угадывались в полумраке огромной многокомнатной квартиры.

Гость и хозяин помолчали. Им было о чем помолчать…

Чуть больше года назад Михаил Степаненко, житель России и гражданин Германии, возглавил одну из самых мощных в городе преступных группировок. Проституция, рэкет, контрабанда… Капитан Виноградов провел тогда крупнейшую в своей оперативной карьере операцию, операцию «Крот» — его человек проник в святая святых «синдиката».

Закончилось все очень печально — Владимир Александрович лишился должности, а его негласный помощник — жизни… Правда, и Степаненко пришлось довольно поспешно вылетать в страну бременских музыкантов, не попрощавшись толком с любовницей, черным «мерседесом» и милицейским другом-генералом[1].

— Мастер… — обратился Виноградов к хозяину, пользуясь известным в определенных кругах прозвищем. — Скажи — вы ведь не меня «вели»?

— Не тебя, — кивнул Степаненко. — Те двое — «ликвидаторы», мы все равно должны были их сегодня…

Капитан вспомнил недавние «Секунды» — изломанный труп Эдика, огромного самбиста, последнее время замещавшего в городе босса. Все ясно — Мастер ничего и никому не прощал: чтоб рассчитаться за смерть своего компаньона, он прилетит с другого полушария.

Что-то не вяжется, подумал Виноградов. Как-то все это слишком быстро, да и не стал бы Степаненко сам прилетать только для этого — поручил бы кому-нибудь, благо специалистов хватает…

— Давно здесь?

— Пятый день, — Мастер выдержал паузу, ожидая следующего вопроса. Затем продолжил:

— Знаешь ведь, что в Пароходстве…

— Знаю, — кивнул Виноградов.

В свете очередной кампании борьбы с коррупцией Пароходство раздирала на кровавые ошметки прекрасно оснащенная и натасканная оперативно-следственная группа. Работала жестко и продуктивно — сажать было кого и было за что, тем более — наша патологическая экономика и бестолковое законодательство как будто специально рассчитаны на обеспечение наполняемости мест лишения свободы… В основном, конечно, досталось не мафиозным структурам. Но и интересы Степаненко, конечно, тоже задели — его «Норд-Вест круизез» в сфере морских перевозок фактически монопольно управляла белоснежными пассажирскими лайнерами Пароходства, отмывая «черную» наличность, перекачивая ее за рубеж и вновь, уже оттуда, инвестируя в Россию. Фактически коллеги Виноградова занимались сейчас тем, что когда-то не успел закончить он сам.

— Сергеева взяли, Бетдинова, Карояна. Говорят еще — Елкина и Храмова… — Мастер называл людей, хорошо известных Виноградову.

— Елкина и Бетдинова выпустили уже. А Сергеев слег — седьмой десяток все-таки! — счел возможным поделиться Владимир Александрович. Тем более, что служебной тайны он не выдавал — сам пользовался информацией опосредованной.

— Ну вот… Приехал тут кое-что «подчистить», сам понимаешь.

— Насчет «подчистить» — не меня имеешь в виду? — Виноградов улыбнулся, показывая, что слова его надо воспринимать как шутку.

Степаненко хохотнул:

— Не-ет! Год назад, не скрою, стоял вопрос… А теперь — нет. Другие проблемы… — Он на мгновение помрачнел, потом опять улыбнулся:

— Веришь, когда тебя сегодня увидел, как ты в машину к этим обезьянам ныряешь, — на душе потеплело! Судьба, думаю, а?

Виноградов пожал плечами, ожидая продолжения.

— Судьба… Мы ведь могли дождаться, когда они тебя — того! А уж потом…

— Может — денег тебе дать? Премию? Или медаль «За спасение мента» с закруткой на спине? Давай к делу!

— Давай. Ты там как оказался?

— Позвонили. Домой. Предложили встретиться — насчет фиктивных «представительских» на судах, там хищения валюты крупные… Я объяснил, что в Морском отделе не работаю, пусть обращаются в следственную бригаду. А тот мужик говорит — их не знаю, вам, Владимир Александрович, доверяю. И назвал одного человека…

— Кого?

— Кого — неважно! Одного из моих «помощников», бывших. Назначил встречу, описал машину…

— Та-ак… В общем, как я понял, те ребята тоже — кой-чего «подчищают». Только у меня в списке тебя нет, а у них — есть!

— Скажи, а этот… ну — бывший?

— Мне нравится ход твоих мыслей! — хлопнул себя по коленке Степаненко. — Генерал, что ли?

Они оба думали и говорили об одном человеке — недавно еще начальнике Главка, соучастнике самых «крутых» махинаций Мастера.

— Да.

— Где ж ему быть? На пенсии. После того скандала я его к себе взял, потом он отделился — свою собственную «долю» имел с магазинов и баров на «Наташе Ростовой», «Константине Федине» и «Владимире». Свою «команду» сколотил…

— Хреново.

— Ерунда! Его уйму — не дрейфь. Время, правда, понадобится…

Мастер прервал себя на полуфразе, задумался, длинно посмотрел на Виноградова и поднялся из кресла:

— Понадобится…

Он прошел к окну, затем вернулся. Закурил.

— Ты чем сейчас занят?

— В смысле?

— Ну — отпуск взять можешь?

— Я и так в отпуске. Еще почти две недели. А что?

— Есть деловое предложение. В порядке взаимной услуги. Я ж тебя выручил? Крупно выручил!

— Ну?

— У меня проблема. Ты — подходишь! — Мастер хлестко ударил кулаком в подставленную ладонь: — Как я сразу не подумал! Работы на неделю — сколько успеешь… Заработаешь неплохо. Заодно и из города смотаешься, пока суд да дело.

— Криминал?

— Все официально! Оформим договором, через твое начальство — если хочешь. А не хочешь — так…

— Если охранять кого-нибудь или груз сопровождать — у меня на время отпуска оружия нет, ты это учти! А «левый» ствол…

— Саныч! Я ж тебя знаю!

— А сколько?

— Тридцать «зеленых» в сутки. Плюс все расходы — в рублях. Плюс «тонна» долларов по окончании, если все — о'кей. Годится?

— Соблазнительно…

— Давай соглашайся! — Чувствовалось, что Степаненко не на шутку загорелся новой идеей.

Виноградов подумал, что если поторговаться… Нет, неприлично. Он вспомнил про незаконченный по финансовым причинам ремонт в прихожей, про давно обещанную жене стиральную машину, про кое-что еще… Тем более — долг платежом красен, а от послушать — большого греха не будет.

— Излагайте, босс!

Смешно — проработав почти восемь лет в транспортной милиции, имея целую кучу формальных и неформальных льгот, капитан Виноградов впервые в жизни ехал в вагоне СВ. Интерьер купе напоминал старый фильм о «красных дипкурьерах» и голливудские экранизации Агаты Кристи, было тихо и чисто.

Владимир Александрович запер никелированный замок двери, раздвинул крахмальные занавески и снял пиджак ни есть, ни спать пока не хотелось. За окном морозно темнел поздний вечер…

Вытертая кобура привычно сковывала движения — девятимиллиметровый газовый «вальтер» был вручен перед самым отправлением, вместе с документами, билетами и деньгами. Виноградов отстегнул ее, смотал кожаную сбрую и сунул под подушку. Окинул взглядом причесанный ворс коврового покрытия, помедлил и скинул ботинки.

…Собственно, инструктаж занял не больше получаса. Подъехавшему прямо с утра, в условленное время Виноградову пришлось обойтись даже без кофе — Степаненко куда-то торопился и встретил капитана чуть ли не на пороге:

— Любуйся!

Он выложил перед Владимиром Александровичем несколько черно-белых фотоснимков. Наметанным взглядом недавнего «транспортника» Виноградов разглядел сползшую с насыпи колесную пару, развороченный бок рефрижераторной секции, человеческий обрубок в милицейской форме, зажатый металлической плитой двери. На двух фотографиях суетились какие-то бородатые, увешанные оружием люди, перегружавшие в бортовой «КамАЗ» ящики и бочки. Снимки были качественные, ясно, что работал профессионал или очень талантливый любитель с хорошей аппаратурой.

— Конец прошлого месяца. Южная Халкария… Последний перегон перед границей, — прокомментировал Степаненко.

Виноградов припомнил — в прессе тогда довольно бурно комментировался налет неустановленной банды на российский железнодорожный состав. Последовали даже какие-то санкции… Погибли больше десяти человек, в том числе двое милиционеров и стрелок военизированной охраны, выделенный местным Управлением дороги.

Степаненко сложил веер глянцевых прямоугольников:

— Один из вагонов, тот, который взрывали, был мой… Жратву — консервы, шоколад, ликеры — вычистили под ноль. Но это — хрен с ним! Они забрали одну штуку… Ее и надо найти.

— Что за штука?

— Контейнер такой… Типа бочки на двух полозьях. Метра два на полтора. По бокам — ручки, чтобы удобнее носить, сверху еще небольшая фиговина. Зеленая… А сам — белый.

— Тяжелый?

— Вчетвером носят.

— Внутри что?

— Да! Везли в брезентовом чехле, без маркировок…

— Внутри что? — повторил вопрос Виноградов.

— Не наркота. И не похищенный труп, — натужно усмехнулся собеседник. — Можешь быть спокоен.

Он понимал, что вопрос не праздный. Секунду помедлил.

— Внутри… Скажем так: найдешь — сам узнаешь! Не найдешь — меньше будет головной боли. И у тебя, и у нас.

При такой постановке вопроса задача на порядок усложнялась, но правила в этой игре придумывал не Виноградов. И даже, судя по всему, не Степаненко.

— Что еще?

— В этом злосчастном поезде ехал Андрей Баконис, фотокорреспондент из «Прибалтийского курьера». Ну он еще прославился снимками у телебашни, потом там что-то про ваши генеральские дачи… Искатель приключений на собственную задницу!

— Слышал.

— Так вот, этот Баконис, когда они на засаду нарвались, первым делом целую пленку отщелкал, а потом — уже не знаю как он их уболтал — увязался за бандой… Прошатался с ними несколько дней, а «всплыл» уже дома — живой, здоровый. В «Курьере» появился его репортаж — но только о самом налете. Кто, что — ни строчки! Как обрезало — ни снимков, ни комментариев… Ничего!

— Так.

— Значит, первым делом — поедешь к корреспонденту. Побеседуешь. Вытяни из него все!

— Что — все?

— Когда я говорю все — значит, все! В первую очередь — про «бочку». Ну и остальное… Дальше — по обстановке, не мне учить. Только свяжись, сообщи о результатах.

— Будет сделано.

— И еще… Есть основания полагать, что контейнер поврежден взрывом. Это плохо. Очень плохо!

— Для кого?

— Для всех!

От тяжелого взгляда Степаненко Владимиру Александровичу стало на мгновение зябко. Мастер не шутил.

— Снимки возьми… Оплата — с сегодняшнего дня. Условия — как договаривались. Вопросы есть?

Вопросов у Виноградова было много. Но на ответ рассчитывать не приходилось…

И снова — Прибалтика. Поднимаясь вверх по истертому булыжнику Старого города, Виноградов с грустью вглядывался в знакомые с детства сказочные уголки. Он любил эти горбатые, извилистые улочки, громады крепостных башен, узор шпилей и замысловатых флюгеров в печальном небе…

У россиян, подумал Владимир Александрович, после всего этого бардака возник новый вид ностальгии — ностальгии по утраченным окраинам некогда Великой Державы. Была ведь пусть какая-никакая, такая-рассякая, но Великая, но — Держава! А теперь… Это нашим детям, пока несмышленым, будет потом все равно — что Финляндия, что Латвия, что Гондурас: заграница… Но для нас, например, тридцатилетних питерцев, всю жизнь гордившихся европейским уютом Риги не меньше, чем золотыми куполами Суздаля или рыбным богатством Камчатки?

— Его нет, к сожалению, — с вежливым акцентом ответила симпатичная старушка, разбиравшая в приемной редакции огромный желтый мешок с письмами. — Сегодня, во всяком случае, не видела.

— Какая досада!

— Знаете что, молодой человек… Спросите у Бориса — он бывает там даже, пожалуй, чаще, чем здесь. — Собеседница кивнула в сторону обитой дерматином двери с табличкой на двух языках: «Заместитель редактора». Старушка напомнила Виноградову добрую и усталую учительницу, говорящую о непутевом, но любимом выпускнике.

— У Бориса?

— Вы, наверное, приезжий? Конечно… «У Бориса» — это кафе напротив, сразу за углом. Там собирается русская молодежь — журналисты со всех газет. И с телевидения… Что-то вроде клуба, так?

— Спасибо большое, я схожу — спрошу!

— Не за что. Может быть, хотите передать? Или оставить записку?

— Нет, спасибо. Всего доброго!

— Всего хорошего!

…Ни охранника, ни швейцара в галунах, к чему так привык в неспокойном Питере Виноградов, на входе в кафе не было. Без труда обнаружив бурую от времени дубовую дверь под кованой вывеской, через минуту он уже разговаривал с очкастым худощавым барменом.

— Баконис? Нет, сейчас нету.

— А имеет смысл ждать?

— Ждать?.. — бармен в задумчивости снял и начал протирать очки. Даже его акцент воспринимался Виноградовым не по-заграничному, пробуждая школьные воспоминания о взбитых сливках, первой отечественной жевательной резинке и безупречной чистоте гостиничного белья.

— Ждать? Пожалуй. Его нет уже третий день, так долго он не отсутствует — значит, должен появиться… Длительный перерыв может плохо сказаться на его самочувствии! — доверительно хохотнул он, подмигнув и звякнув серебряной ложечкой о пузатое стекло коньячной бутылки. Бармен говорил с Владимиром Александровичем как со старым знакомым, располагая к себе и ненавязчиво втягивая в интимный круг постоянных клиентов.

— Что-нибудь хотите?

— Пиццу, пожалуй… И кофе. — Виноградов пробежал глазами придвинутую призму с ценниками. — Рубли берете?

— Нет проблем. И даже юани, динары и донги! По курсу… Я вас не обидел?

— Нет, пожалуй… — хмыкнул Виноградов.

— Выпьете?

— Один «Сан-Франциско». Со льдом.

— Прекрасно! Присаживайтесь — я сейчас принесу.

Владимир Александрович присел за столик в углу, лицом к выходу, аккуратно пристроив дипломат в узкий промежуток между крахмальной клетчатой скатертью и стенкой, — плащ он перед этим снял и повесил на один из служащих для этой цели оленьих рогов.

Вообще-то можно было выбрать любой из шести пустовавших столов — столпотворения «У Бориса» явно не наблюдалось. Рядом с неработающим телевизором о чем-то шепталась студенческого вида пара — длинноволосый парень в свитере и коротко стриженная девушка. Друг друга и двух чашек кофе им было вполне достаточно доя гармонии с окружающим миром. Еще один посетитель как раз рассчитывался с барменом — судя по количеству грязной посуды, завтрак его был обилен и недешев. За самым большим столом, шестиместным, прямо под портретом Гюнтера Вальрафа[2], бурно дискутировала богемного вида компания. Энтузиазм ее участников подпитывался табуном пивных бутылок, среди которых белела тонкой шеей родимая «Столичная». Виноградов прислушался…

— И все-таки оставаться русским вне России… На последних выборах я дал данные социологического опроса по столице…

— Да читали все! Читали! Мой редактор, старый пердун…

— Как ты вообще с ним работаешь? Скопище коммунистических фашистов! Переходи к нам…

— А платить мне кто будет? Эти голодранцы из сексуальных меньшинств?

— Проститутка!

— Сам ты… Гений чистой красоты!

— Хватит! Хватит политики… Дайте Киту закончить!

— Точно, давай, Кит!

— И все-таки…

— Заткнись! Не обращай внимания, Кит, продолжай.

Румяный парень с серьгой в ухе и в черно-белом пиджаке расцветки «зебры играют в шахматы» глотнул прямо из горлышка, перелистнул страницу блокнота и продолжал с того места, где его, очевидно, прервали:

— Итак, мы исходим из того, что нет ничего вне материи. Но марксистская «объективная реальность, данная нам в ощущении» — есть ничтожно малая частица материи, как раз и называемая «материальным миром». За его пределами, то есть вне наших знаний об окружающем нас, и существует «энергия материи», влияющая на все, что происходит в нашем материальном мире.

— Бог, что ли?

— Помолчи ты!

— Так вот. «Энергия материи» наряду с «локальной энергией» являются причиной и следствием любого действия, поступка, процесса, происходящего в материальном мире.

— Ловко!

— «Локальная энергия» — это то, что отличает живое от неживого…

— Однако! — шепнул расставлявшему перед ним заказ бармену Виноградов. Он был не на шутку заинтересован. — Это что — псих? Или гений?

— Не знаю, — пожал бармен плечами. И резонно добавил:

— Лет через двадцать выяснится.

Румяный продолжал:

— Допустим, «энергия материи» — или Божья воля, рок, судьба, как угодно — поместит под солнечные лучи кусок люда. Он неминуемо растает. Человек же или любое другое живое существо, оказавшись в неблагоприятных для него условиях, может избежать их — например, уничтожив вызвавшую их причину, переместившись куда-нибудь вне досягаемости воздействия, защитившись или каким-либо иным путем…

— Банально!

— …Итак, способность живого существа не быть безответным объектом воздействия «энергии материи» определяется количеством присущей ему «локальной энергии». Если ее много — человек практически не зависим ни от чего, самодостаточен. Равным образом даже малые «локальные энергии» огромных масс людей могут вызвать изменения в материальном мире, во много раз усиливая или ослабляя воздействие «энергии материи».

— Ты обещал насчет везения…

— Да, моя концепция позволяет впервые дать определение таким понятиям, как «чудо» и «везение». Первое — это резонанс обеих энергий, вызвавший явление, которое сами по себе ни та, ни другая энергия не могли вызвать в материальном мире. Ну а везение — частный случай чуда, совпадения желания с его реализацией в тех условиях материального мира, при которых реализация этого желания малоосуществима.

Виноградов с уважением посмотрел на румяного — заядлый преферансист, он цену везению знал. Тот тем временем, наслаждаясь прикованным к нему вниманием, снова приложился к пиву.

— Так вот… «Локальная энергия» ничего общего с мужеством, волей, умом не имеет. Все знают — везет дуракам и пьяницам… Но главное, теперь можно определить движущие силы развития человеческого общества! — Эффектная пауза была сразу же заполнена торжествующими выкриками, стекольным звоном и грохотом опрокинутого стула.

Привычный ко всему бармен не вмешивался.

— Всего их четыре. Первое — «герои», то есть люди с очень мощной и условно положительной «локальной энергией». Затем — «элодеи», то же самое, но со знаком условно «минус». Далее — массы людей, по отдельности не обладающих значительной «локальной энергией», но в совокупности являющих собой значимую «локально-энергетическую силу»… Четвертое — это не обладающие «локальной энергией» слепые проводники «энергии материи», по-простому — дураки и пьяницы!

— Сам ты… — воспринял на свой счет последний тезис носатый толстяк в лайковом комбинезоне и попытался через стол дотянуться до оратора. Но его почти сразу же угомонили соседи.

— Продолжаю. Каковы же практические выводы из изложенного выше? Возможно ли совершенствование материального мира? Необходимо ли оно? Разумеется, необходимо — окружающее нас далеко от идеала… Но возможно ли? Да, возможно! Мы никогда не сможем постичь процессы и закономерности, лежащие за пределами ощущаемого нами материального мира и присущие «энергии материи»…

— Точно! Неисповедимы пути Господни, — грустно согласился еще один из компании, поприличнее — в очках и без сигареты.

— …Но «локальную энергию», присущую всем живым существам материального мира, мы можем и должны изучать. Изучать — и усиливать, становясь все более независимыми! Хотя полная независимость невозможна, это верно… Словом, свобода — есть осознанное соответствие действий человека действию «энергии материи».

— Это уже было. «Живи по завету Божьему — и будешь счастлив и свободен!» — тот же оппонент всем видом показывал, что потерял интерес к происходящему.

— Ну и что? — вступилась за румяного девушка с соседнего столика. — Через науку к вере — это плохо, да?

— Нет, а практически? Смысл в чем?

— А очень просто, — ободренный поддержкой, повел клетчатыми плечами оратор. — Бей дураков и «злодеев»!

— И пьяниц… — мстительно добавил агрессивный толстяк, вновь пытаясь встать.

— Ребята! Хва-атит! Пора на воздух… — бармен в мгновение оказался у столика, непостижимым образом «выдавливая» разгулявшихся гостей из подвальчика. Вроде и ни руками не махал, ни ногами, и слов каких-то особенных не говорил… А через пару минут шум удалявшейся компании стих за тяжелыми дубовыми дверями.

Еще не темнело, когда Виноградов подходил к своей гостинице. С недовольством привыкшего отвечать за порученное дело человека, он раздумывал о том, что день «командировки» потрачен впустую — ни в кабаке, ни на работе журналист не появлялся, добытый через адресное бюро квартирный телефон Бакониса молчал.

Он посторонился в дверях, выпуская стремительно возникшую перед ним женщину, и по здоровой мужской привычке взгляд Владимира Александровича сначала ткнулся в область бюста, обтянутого сиреневым свитером: грудь была достойных пропорций и уверенно распирала полы енотовой шубы. Капитан перевел глаза выше:

— Жанетта!

— Володя! Вот это сюрприз!

Сочный поцелуй в щеку — и Виноградова на миг окутало тонким ароматом дорогих духов.

— Ты как здесь? Надолго? Почему не звонил?

— A-а, ерунда. Виноват! — рот его непроизвольно растянулся в улыбку — Владимир Александрович действительно был рад этой нечаянной встрече…

Жанетта была такой же, как в день их первой встречи, — внешняя импульсивность странным образом уживалась в ней с чисто прибалтийской практичностью, сентиментальность, — с почти мужским умом квалифицированного аналитика. Классический европейский облик пепельная стрижка, очки, немного великолепной косметики…

Тогда, в семьдесят девятом, они оказались в числе дюжины счастливчиков, выигравших всесоюзный конкурс «Мой друг — ГДР», по поводу чего капитально напились, устроив антиобщественную акцию в баре московского молодежного центра — курсант мореходки Виноградов выменял у китайского комсомольца свой форменный ремень на два значка с Мао Цзэдуном, а его новая подружка пыталась сплясать на столе немецкий народный танец «Яблочко». Спасло их только чудо и остатки чувства юмора у пивших там же парней из ЦК ВЛКСМ. Зато в призовой бесплатной поездке по Восточной Германии Жанетта с Володей были на высоте — дисциплинированные, бдительные, активные в деле пропаганды социалистических идеалов, что и отметил по возвращении в Союз прикомандированный к группе чекист…

До восемьдесят второго они встречались довольно часто — Жанетта училась в университете, на математической лингвистике, параллельно грызя японскую грамматику, английский и немецкий. Володя отдыхал душой от суровых нравов своего закрытого учебного заведения в бестолковых и богемных студенческих компаниях, а она, иногородняя, любила проводить вечера в домашней атмосфере крохотной квартиры молодоженов Виноградовых. Жанетта была тогда ярой патриоткой своей крохотной республики, что, впрочем, не мешало ей руководить курсовым комсомолом, вступить в партию и писать диплом по заказанной госбезопасностью закрытой теме — что-то там об особенностях произношения шипящих в русском языке английскими шпионами венгерского происхождения.

Потом она вернулась к себе, отказавшись от аспирантуры, и друг о друге Виноградовы и Жанетта узнавали только из достаточно регулярной переписки и нечастых взаимных визитов. Карьере ее можно было позавидовать — некоторое время проработав на престижных должностях в республиканском Госплане, Володина приятельница была как особо ценный национальный кадр направлена на партийную работу — и через несколько лет уже отвечала за милицию, суд, прокуратуру (и прочее, относившееся к административным органам) в райкоме неподалеку от столичной ратуши.

В тысяча девятьсот девяностом, руководствуясь убеждениями и логикой общественно-политического развития, Жанетта сменила красную книжечку члена КПСС на не менее красное удостоверение сотрудника аппарата Президента Республики — хорошие профессионалы нужны всегда, а помимо организаторских способностей, безупречных предков и национальной фамилии, она владела пятью языками, включая свой родной и русский. Постепенно неумолимая сила истории уносила Виноградова все больше «вправо», перезваниваться стало дорого, терялись письма — и при редких встречах шутливая пикировка с трудом удерживалась на грани, за которой началась бы взаимная неприязнь…

Тем не менее Виноградов был искренне рад.

— Подожди, я тебе помаду вытру! Отойдем? Торопишься?

— Да нет…

— Так надолго ты? По делу?

— По делу… Командировка! Собирался позвонить тебе вечером.

— Ой, врешь! Ну ладно…

— Нет, честное слово! — Виноградов уже сам искренне верил тому, что говорил. Действительно, как же так — забыл напрочь… — Ты дома сегодня?

— Конечно, буду ждать теперь! Не обманешь?

— Как можно? Я тут доделаю кое-что, свяжусь со своими… Хорошо? Шампанское тут у вас продается?

— Продается… — улыбнулась Жанетта. — Кстати, Володя!

— Да, — Виноградов, обернувшись, придержал уже готовую скрыть его дверь.

— Ты Бакониса не ищи. Его убили — в понедельник…

Нижняя половина лица Владимира Александровича еще продолжала по инерции улыбаться, но слова Жанетты уже медленно и нехотя проникали в мозг. Капитан шагнул обратно, на узкие ступени бетонного крыльца, почти сразу же оказавшись вплотную к собеседнице.

— Да? — не придумав ничего умнее, переспросил он.

— Побеседуем? — спокойно выдерживая взгляд Виноградова, поинтересовалась Жанетта.

Почти сразу же к тротуару, тихо шурша, подкатила белая «шестерка». Жанетта села рядом с водителем — не оборачиваясь, уверенная, что Владимир Александрович последует за ней.

Виноградов подошел к задней двери, взялся за ручку… Разбитое недавно темя защипало, неприятно напоминая о той поездке, с которой, собственно, все и началось.

— Бить не будете? — поинтересовался он, постепенно возвращая себе присутствие духа. — А то есть любители…

— Не будем, — серьезно заверила Жанетта.

Водитель предусмотрительно промолчал…

Минут через пять машина остановилась на улочке, которую скорее можно было назвать просто промежутком между двумя старинными зданиями. В высокой кирпичной стене неприметно чернела дверь без номера и вывески — Виноградов, вспомнив свой последний приезд в этот город, с удивлением узнал особняк Министерства обороны Республики — но, естественно, не парадный его вход.

Спутница уверенно нажала кнопку звонка — их, очевидно, уже ждали, потому что мгновенно Жанетта и Виноградов очутились внутри, в крохотной казенного вида комнатке перед уходящей на второй этаж лестницей. Не глядя на мелькнувшее в руке дамы удостоверение, часовой в национальной форме козырнул Жанетте, — Владимира Александровича он вообще как бы не заметил, что почему-то болезненно кольнуло самолюбие капитана милиции.

— Кофе будешь? — спросила Жанетта, когда они, поднявшись, прошли полутемным пустынным коридором и очутились наконец в безликом и по-военному равнодушном кабинете.

— Давай… — без энтузиазма пожал плечами Виноградов. — Я разве когда отказывался?

Хозяйка сунула кипятильник в стеклянную банку с водой и захлопотала у тумбочки. Владимир Александрович тем временем огляделся.

Полированный стол с телефоном, компьютер, сейф… Шкаф, «пищевая» тумбочка. Много цветов на подоконнике, зеркало на внутренней стороне двери… Там, где мужчина явно обошелся бы газетой, — аккуратная льняная салфеточка.

— Твой кабинет?

— Ага, — ответила Жанетта и озабоченно посмотрела в сахарницу.

— Песку мало — забыла купить. Но ты ведь несладкий пьешь?

— Как прикажете, гражданин начальник.

— Ой, брось! Я действительно теперь здесь работаю. В военной контрразведке. Как и ты — капитан.

— Однако! — не удержался Виноградов и, сразу поскучнев, спросил: — Вербовать станешь?

В жизни его несколько раз вербовали, и, как правило, ничем хорошим это для Владимира Александровича не заканчивалось.

— Нужен ты… Ким Филби!

— Тогда ладно, — Виноградов принял большую коричневую местной керамики кружку. Кофе был крепким и ароматным.

— Бальзама?

— Хорошо живете! Армейский паек?

— Индивидуальные запасы. Так будешь?

— С удовольствием.

После кофе перешли наконец к сути.

— Володя… Давай попробуем так: я делюсь с тобой кое-какой информацией, в определенных пределах. Если тема разговора тебе интересна — ответь на пару вопросов… А там, может быть, что-то вместе придумаем.

— Когда прокурор говорит «садитесь» — не принято отказываться!

Виноградов предпочел отделаться старой шуткой. Но Жанетта расценила ее как согласие — и не ошиблась.

— Прекрасно. Итак… На территории республики расположено два объекта атомной энергетики — мирных, разумеется. Кроме того, есть основания полагать, что по меньшей мере в трех местах, на территории ваших военно-морских баз и воинских частей, имеются в том или ином виде ядерные боеприпасы…

— Да ну-у!

— Нет-нет, не смейся! Конечно, наши депутаты и общественность имеют доступ на российские военные объекты, пока еще не выведенные вашим президентом, но надо быть специалистом…

— Слушай! Существуют же технические средства контроля, всякие международные инспекции…

— И тем не менее. Спецслужбы НАТО, по их информации, такими сведениями не располагают, но наши агентурные данные… Да не улыбайся ты, все очень серьезно! При том бардаке, который сейчас царит в армии, а тем более — в ваших оккупационных гарнизонах… Все берут взятки, а кто не может, просто ворует: кальсоны, тушенку, бензин, пулеметы…

— И атомные бомбы! — вежливо кивнул Виноградов. Так вежливо, что собеседница сразу осеклась — в другое время и в другом месте капитан был бы не прочь почесать язык по поводу родной российской бестолковости и вороватости, но… сейчас обстановка не располагала.

— Ладно… Уже больше года мы ведем разработку по информации о хранении, хищениях и незаконной транспортировке ядерных боеприпасов из арсеналов бывшей Советской Армии. Некоторое время назад свое журналистское расследование начал Андрей Баконис… Теперь его убили.

Виноградов посерьезнел — смерть человека всегда является веским аргументом. Даже в теоретическом споре.

— Вы полагаете — это связано? — осторожно поинтересовался он.

— Да. Вскрыт его персональный сейф в редакции, код знал только сам Баконис — там выгребли все. Но вот дома перерыли квартиру и взяли только «атомную» папку — и деньги, валюту по мелочи…

— Для маскировки, — понимающе кивнул Владимир Александрович. — Но — насчет сейфа — как они…

— Андрея перед смертью пытали — недолго, правда… Только потом убили.

Пронзительный холод — отголосок чужой боли — окатил Виноградова и плотным клубком сгустился в груди. Он еле слышно, сквозь зубы, выругался, давая выход страху и ненависти.

— Есть шанс найти?

— Работаем. И полиция, и мы… Ну что?

Капитан понял:

— Спрашивай.

После услышанного он признал за Жанеттой право задавать вопросы. И это было уже — много.

— Ты здесь в командировке? По службе?

— В командировке. Но не по службе — как частное лицо.

— Не совсем понятно…

— Я в отпуске…

И Виноградов кратко, но достаточно подробно изложил суть произошедших с ним с позапрошлого вечера событий.

— Да-а… — поправила очки собеседница, когда он закончил. — Смотри, как интересно…

— Серьезно? — Виноградову показалось, что Жанетта употребила не совсем точный эпитет для того, что с ним произошло. Но спорить не стал.

— Вы меня в редакции «срисовали»?

— Да-а, ерунда! Дело техники, — рассеянно, думая о чем-то своем, ответила контрразведчица. — Редакция, кабак, туда-сюда… Ладно!

Жанетта встала и с видом человека, принявшего важное решение, поставила кипятить воду под кофе. Виноградов молча ждал.

— Слушай. В июле командованием одной из дислоцированных пока на нашей территории русских частей — мы называем ее обычно «вторая авиабаза» — в порядке конверсии был заключен договор с фирмой «Норд-Вест круизез» на продажу, как там написано, «приборов экологического контроля». Мы этой информацией владели — и плевать, в общем-то, не наше дело… но смутила сумма взятки, которую получил командир части, — удалось ее почти случайно отследить…

— Вот даже как?

— Он открыл счет на свое имя. В банке — в Мюнхене. А мой человек ему в этом помог.

— Неплохо!

— Так вот… Ты знаешь, как выглядят ядерные боеприпасы для стопятидесятидвухмиллиметровых гаубиц?

— Нет.

— Ошибаешься. Знаешь! Тебе его достаточно подробно описал…

— Мастер? Ни хрена себе!

Жанетта, скрипнув дверцей сейфа, выложила перед капитаном несколько соединенных канцелярской скрепкой листков. Это были ксерокопии из какого-то иностранного журнала — текст на английском, таблицы тактико-технических данных… Дважды встречались: схематический рисунок контейнера, именно такой, каким его представлял себе Виноградов, а также не слишком четкая фотография с натуры.

— И вот еще…

Поверх бумаг лег матовый прямоугольник — Виноградов без комментариев понял, что он означает.

— Степаненко мне его не показал!

Мизансцена была почти той же — горы, железнодорожный состав, вооруженные бородачи… На этом снимке они, суетясь и мешая друг другу, запихивали в кузов грузовика нечто громоздкое, укутанное в грубую и грязную ткань. Часть чехла была порвана, и в прорехе виднелась неестественно вывернутая «лыжа» и кусок промятого светло-металлического бока.

— Так… Давай попробуем с самого начала.

— Попробуем, — покладисто согласилась Жанетта. Она аккуратно собрала все со стола, оставив только черный кожаный блокнот и ручку…

— Нет, так я не понял — ты чего хочешь-то? Если выходишь из игры — ради Бога! Хозяин — барин. Но тогда уж вопросы свои засунь себе в… Получишь за трое суток — и расходимся краями!

Виноградов приехал к Мастеру прямо с поезда, за окном еще и не начинало светлеть, поэтому заспанный, в халате босс поначалу лишь тяжело мотал похмельной головой и тер глаза. Надо отдать должное — несмотря на обстоятельства, ситуацией он овладел довольно быстро.

— Эй, как тебя там!

На рык Степаненко мгновенно отворилась дверь, и на пороге комнаты «нарисовался» один из охранников. Правую руку он держал под пиджаком, и опыт подсказал капитану, что пистолет там скорее всего не газовый.

— Иди, пожрать чего-нибудь приготовь. И второму скажи — пусть под дверью не топчется, здесь все в порядке. Понял?

Охранник молча кивнул и исчез.

— Разойтись, говоришь? — Виноградов с сомнением поморщился. — А вдруг я сразу…

— Да никуда ты не пойдешь! Уймись.

— Ну? Серьезно?

— Твоя беда в том, что ты профессионал. Ты просчитываешь последствия, как вы говорите, «перспективу» информации. Так ведь?

— Допустим.

— А что ты господам чекистам принесешь в «клювике»? А? Бредовый рассказ бабы-иностранки, которая в шпионов играет?

— А те южные ребята, которые меня?.. Убитый Баконис? Его снимки? И если этого полковника, начальника базы, потрясут?

— Слушай, Виноградов! Ну не пори ты… Сам знаешь — туфта это все. «Полкана» им не достать, а без него все остальное не склеивается, один воздух. Так, по мелочи, подгадишь, конечно, это факт! Сейчас такой момент… То-то генерал, наш общий знакомый, порадуется! А ты не помнишь, кстати, кто под тебя убивцев подсылал? Не он ли?

— А при чем тут это? Хотя…

— Ты же неглупый мужик, Виноградов. Давай так. Вариант первый. Рассчитались — разбежались. Без обид! Тебя когда в следующий раз убивать будут — выручу, без всяких там намеков на неблагодарность и тому подобное… Если, конечно, рядом окажемся.

— Ты, давай, на совесть не дави! А то разрыдаюсь.

— Грубо! И тем не менее… Второй вариант. Слушать будешь?

— Давай.

— Уже хорошо!

В дверь негромко постучали.

— Ну?

— Там готово все, — доложил охранник.

— Завтракать будешь? — повернулся к гостю хозяин. Виноградов отрицательно помотал головой. — Оставь на кухне! Попозже приду.

В прихожей стихло, и Степаненко продолжил:

— Так вот. Мы продолжаем сотрудничать. Я даю тебе расклад — на этот раз полный, все, что знаю. В конце — оплачиваю работу согласно контракту. Плюс — премия. Ты продолжаешь искать. В первую очередь — тех, кто меня «кинул», это главное. Ну и саму хреновину… Учти, она повреждена — а значит, опасна, опасна для всех вокруг! В таком виде мне ее и даром не нужно — захочешь отличиться, можешь вернуть любезному твоему сердцу государству. Прославишься, повышение получишь…

— А «уши» твои? Их как спрячешь?

— Ха! Это уж твоя забота — тебе ж самому меня высвечивать невыгодно, собственную задницу подставлять. Постарайся уж…

Выдерживая паузу, Виноградов взял с журнального столика раскрытый, распластанный обложкой вверх томик «Золотого теленка». Прочитал подчеркнутое: — «Культура! Что может быть проще? Джентльмен в обществе джентльменов делает свой маленький бизнес. Только не надо стрелять в люстру, это лишнее…»

— Классика.

— Да уж…

Они были партнерами. Они не верили ни единому слову друг друга, они вообще с трудом друг друга выносили — и вообще словосочетание «друг друга» подходило к ним так же, как к кошке и собаке. Но обойтись один без другого они не могли.

— Так что ты там говорил… насчет завтрака?

…Плотно закусив, — за едой о деле не говорили, в основном обоюдно и едко комментировали последние телевизионные новости, — Степаненко и Виноградов вернулись в гостиную.

— Итак?

— Спрашивай.

— Хм… Давай сначала. Откуда это взялось?

— Некоторое время назад наша фирма получила информацию о том, что некий представитель доблестной Советской Армии… пардон — Российской! Так вот, что он ищет покупателей на некий весьма специфический товар.

— Да уж — мягко говоря — специфический: снаряд ядерный для стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы! Неплохо…

— Видите ли, Владимир Александрович, поскольку мы в КГБ и в вашей уважаемой «конторе» не служим, а являемся скромными бизнесменами со слабо развитым чувством патриотизма, мы к начальству не побежали докладывать. И мировую общественность на ноги не поставили. А просто решили с продавцом повстречаться, побеседовать. Согласитесь, любое коммерческое предложение стоит рассмотреть?

— Кроме незаконных.

— Ох, чья бы корова… Шучу, шучу! Короче — сделка, как вы поняли, состоялась.

— Откуда…

— Не знаю. Можно только догадываться. По последнему договору о разоружениях, через авиабазу транзитом выводили из Европы ядерные боеприпасы — тактические. Потом их куда-то на Урал отправляли, для уничтожения… Но не суть! Он свое получил, мы — свое. Возникла проблема — как вывезти товар. Поначалу планировали морем — через Питер и «круизники». Даже самого бывшего полковника, начальника базы, так в Германию отправили.

— Это-то не проблема!

— Конечно. Выехал по туристической, там остался… А вот с «бочкой» — возникли сложности: генерал твой начал ерундой заниматься, долю потребовал… Да и вообще — после истории прошлогодней с твоим стукачом! Эх, капитан, ты даже не представляешь себе, какую систему порушил — сколько людей, труда потрачено…

— Старались, — скромно кивнул Виноградов.

— А толку? Ладно… В конце концов выбрали южный вариант — поездом, через Халкарию до границы, а там человек переправку обеспечивает, ну заодно и сам…

— Слушай, Мастер, я не понял — вы что, туристическое бюро? Или клуб помощи эмиграции? Одного — на север, другого — на юг!

— А тебе что — это Мата Хари прибалтийская не объяснила?

— Что — не объяснила?

— Ну, технологию. Технологию использования той фиговины?

— Не-ет.

— Странно… Дело в том, что пульнуть по-настоящему ядерным тактическим боеприпасом можно только если знаешь коды — конкретные, к каждому «изделию». Если без них — или вообще в «бочку» не влезешь, или разрядишь его прямо на месте. В лучшем случае. А даже если и выстрелишь — то еще хуже, чем обычным снарядом: сгорит или сгниет потихоньку, напачкает радиацией… Это я упрощенно, там много всяких премудростей.

— Слава Богу! Ну и?

— Так вот, половину кодов — те, которые прямо при снаряде, в специальном кармашке хранятся, — бывший начальник базы с собой прихватил. Как залог собственной нужности. А вторая половина — у бывшего «офицера по несанкционированным пускам».

— Чего?

— Есть такая должность в артиллерии — от дивизии и выше. Так вот, был в вооруженных силах России такой подполковник — Хетагуров. Он и сейчас есть — и тоже в вооруженных силах. Только не России, а Халкарской республики… Начальник штаба у генерала Гадаева. Понял?

— Понял.

— Полетишь?

— Без гарантии. Из чистого любопытства.

— Расходы, транспорт, прикрытие — мои…

— Уговорил, языкастый!

Самолет, с трудом отлепившись от нижней кромки облаков, отчаянно вывалился из бледного полумрака. Виноградов приблизил лицо к иллюминатору и посмотрел наверх:

— Кумулюс. Кумулюс конгестус — кучевые мощные! — с удовольствием поведал он соседу. Латинские названия облаков и направление ветра в циклоне — вот, пожалуй, и все, что осталось в памяти от курса метеорологии высшей мореходки.

Сидящий рядом степаненковский охранник был тих и бледен — даже с прозеленью: четвертый час лету, болтанка над горами… Звали его Славик, одет Славик был в кожаную куртку, рубашку с галстуком цвета маренго и джинсы, заправленные в грязные кроссовки. Как понял из разговора с ним перед отлетом Владимир Александрович, молодой человек был уверен, что именно таким образом должен выглядеть оператор кабельного телевидения.

Виноградов разубеждать его не стал, тем более, что и сам не знал, как одеться, — поэтому в конце концов выбрал плащ и старую добрую спутницу — дорожную сумку.

Вообще они беспокоились зря — в аэропорту царила такая суета, неразбериха и бестолковщина, что на внешний вид двух сотрудников Коммерческого кабельного телевидения, каковыми по документам являлись Владимир Александрович и Славик, никто внимания не обратил. Тем более, что в дополнение к великолепно всего за час сделанным «коркам» мнимый оператор бережно прижимал к себе черный пластиковый футляр видеокамеры, а у «завотделом зарубежной информации» из кармашка сумки торчала бархатная груша студийного микрофона.

По идее, рейс был специальным — для прессы, изголодавшейся по непосредственной, самополученной информации из Халкарии, вотчины загадочного генерала Гадает. Однако никто не удивился — включая видавших наши виды иностранных корреспондентов — когда перед самым носом представителей «четвертой власти» в салон по трапу, крича и толкая друг друга баулами, поднялись десятка полтора разнополых и разновозрастных детей гор.

— Вах! Люди домой едут, а? — осадил что-то съязвившего по этому поводу репортера питерской «Смены» представитель доблестной халкарской гражданской авиации, наблюдавший за погрузкой в багажный отсек многочисленных холодильников, стиральных машин и прочей бытовой техники. — Совесть есть, а?

Места тем не менее хватило всем…

Совсем близко, внизу, заискрилось под солнечными лучами теплое море, почти сразу же сменившееся густой зеленью прибрежных плантаций. Огромные горы, почти касаясь дрожащих белых крыльев самолета, чуть расступились, пропустив его в узкий створ ущелья: полет подходил к концу.

Пробежав по посадочной полосе положенное расстояние, машина подрулила к предназначенному ей месту. Вежливые иностранцы похлопали прошедшему по салону экипажу, наши коллеги торопливо поддержали их — и пестрая «команда» представителей прессы потянулась к выходу…

Аэропорт столицы Халкарской Республики представлял собой две параллельно вытянутые бетонные ленты взлетно-посадочных полос, дальний конец которых почти упирался в зубчатую громаду скалы. Такие же отвесные каменные стены ограничивали пространство справа и слева, оставляя совсем немного места для боковых рулежных дорожек и бело-красных технических сооружений. Кроме «АН-двадцать четвертого», только что совершившего посадку, на летном поле, устало опустив лопасти, отдыхал вертолет гражданской авиации, рядом с которым зеленели камуфляжными пятнами два его боевых собрата. Поодаль, прикрытые огромной маскировочной сеткой, угадывались остроугольные силуэты современных истребителей.

— Работай, Славик, работай! — прошипел напарнику Виноградов, заметивший, что настоящие корреспонденты уже вовсю щелкают объективами. Только что облегченно вступивший на землю «оператор» судорожно завозился с футляром видеокамеры, но в этот момент все замерли, повинуясь громкому и сочному голосу человека, привыкшего и любящего командовать:

— Внимание! Господа! Уважаемые гости!

Говоривший, высокий мужчина с чисто выбритым лицом, был одет в безупречный серый костюм, легкие лакированные туфли и белоснежную рубашку. На галстуке скромно искрилась бриллиантовая заколка. Самое странное, отметил Виноградов, что, несмотря на этот вид, он каким-то непонятным образом абсолютно гармонировал с двумя своими спутниками — грязными, заросшими щетиной автоматчиками в солдатских ватниках и кепках-«афганках», пропахших потом и порохом.

— Мы рады приветствовать вас на прекрасной земле гордого и мужественного народа Халкарии! Меня зовут Артур Гадаев, и я являюсь министром иностранных дел нашей Республики.

Затем, немного рисуясь, он повторил то же самое по-английски и по-французски. Иностранцы вновь похлопали, пару раз щелкнули фотоаппараты.

— Племянник генерала, — услышал за спиной голос кого-то из сведущих репортеров Виноградов, — был аспирантом в Дипакадемии…

— Прошу! — И представители прессы двинулись вслед за хозяевами. Под пиджаком министра иностранных дел капитан наметанным взглядом увидел плотные складки перекрещенных ремней — очевидно, ношение подмышечной кобуры не противоречило местному дипломатическому протоколу.

Миновав одноэтажный барак аэровокзала, все очутились на пыльной и основательно заплеванной площади. Те, с кем они делили недавний полет, — из числа местных жителей, уже разместились вместе со своим многообразным багажом в тени гипсового монумента, ожидая, очевидно, оказии, чтоб разъехаться. Памятник был кому-то в пиджаке, держащему перед собой раскрытую книгу — определить точнее было невозможно, так как на месте снесенной головы торчал коричневый металлический штырь.

Помимо милиционеров в привычной советской форме и пары одетых в армейские обноски юношей с пистолетами — как понял капитан, они охраняли непосредственно административное здание, но сейчас покинули пост, чтобы поглазеть на прибывших, — напротив входа красовался бронетранспортер с развороченными колесами, приспособленный под стационарную огневую точку. Вокруг него курили еще несколько бойцов, увешанных оружием. Проследив за взглядом Славика, Виноградов увидел наверху, на крыше, торчащие вверх стволы счетверенной зенитной установки, запиравшей воздушное пространство над аэропортом.

Вне зависимости от исполнения, замысел и потенциал военного обеспечения объекта были на должном уровне.

Относительно ухоженный «икарус» принял представителей прессы в свое раскаленное нутро, заурчал и почти сразу же накренился, выписывая первый вираж на причудливом горном серпантине…

Это было великолепно! Ошалевших от духоты и тряски гостей высадили перед розовым с белыми колоннами зданием сталинской постройки. Посреди изумительного парка, журча, сеял свежие брызги хрустальный фонтан, а по выметенным песчаным дорожкам степенно вышагивали глупые павлины.

Разместившись — по двое в номере, — представители прессы первым делом кинулись в душевые…

Лежа в одних трусах поверх простыней, Виноградов сквозь полуприкрытые веки разглядывал напарника. Тот только что вымылся и теперь стоял в нерешительности посреди комнаты в намотанном на бедра полотенце.

— Владимир Александрович! — наконец негромко позвал он.

— Ну? — нехотя отозвался капитан.

— А че дальше делать? Может — достать? Распаковаться?

— Не суетись. Успеем.

Виноградов понимал, что имеет в виду Славик: помимо смены белья и дорожных мелочей, в «дипломате» степаненковского охранника лежал не слишком новый, но надежный репортерский диктофон «Сони». Впрочем, от диктофона тут присутствовал только пластиковый, обклеенный изнутри фольгой корпус — пустующее пространство было заполнено двумя пистолетами — боевым и газовым, аккуратно проложенными мягкой кожей кобур.

— Господа! — донеслось из висящего над шифоньером динамика. — Ровно в двенадцать часов вы будете приглашены на обед, который дает Президент Республики. После этого — пресс-конференция. Всего хорошего!

Виноградов и Славик прослушали то же самое еще на двух языках, после чего Владимир Александрович с чистым сердцем окунулся в живительный сон. Молодой напарник последовал его примеру, и в следующие полтора часы специалисты по подслушиванию, если таковые вдруг решили заняться своим грязным делом, не уловили бы ничего, кроме сочного храпа двух здоровых русских мужиков…

Столы были накрыты прямо на улице, позади розового корпуса — о нем вездесущий корреспондент «Московских вестей» сказал, что это бывшая резиденция республиканского ЦК.

Президента еще не было, и Артур, как по-свойски просил называть себя министр, вел застолье. Сложив на предусмотрительно расстеленный в сторонке ковер аппаратуру и прочее журналистское оснащение, представители прессы налегали на угощение. Предпочтение, конечно, отдавалось местной экзотике: «седло барашка», минеральная вода в запечатанных кувшинчиках из глины, всевозможная свежая зелень, которую северяне к началу зимы успевают подзабыть… Но не забывалось и традиционное — бутерброды с икрой и рыбой, крохотные тарталетки, а равно и водка, привозной коньяк и пиво «Фалькон» — единственный алкогольный напиток, который позволял себе изредка употреблять сам глава традиционно исламского народа.

Роль стоящих поодаль официантов была чисто символической, каждый обслуживал себя сам — и накрытые крахмальными скатертями столы быстро пустели.

Внезапно, прервав очередной цветистый тост, глава дипломатического ведомства встрепенулся, посмотрел в сторону распахнувшейся изнутри двери. Сначала появились двое — огромного роста в черных комбинезонах и такого же цвета беретах. Их высокие шнурованные ботинки матово блестели, а чешские короткоствольные автоматы казались неестественно миниатюрными. Опасно обшарив присутствующих стволами, громилы расступились, освобождая проход.

Стремительно вышел — почти выбежал — Президент, сопровождаемый еще двумя телохранителями. Все почтительно замерли.

Генерал Гадаев был, безусловно, личностью исторической. Сын репрессированного народа, он верой и правдой служил стране, занимавшей одну шестую часть земного шара. Военная мощь империи — ей были нужны храбрые, умные и честолюбивые люди. Командир танковой дивизии, с отличием закончивший курс Академии, Гадаев сочетал в себе европейское образование, болезненное самолюбие, опыт — боевой и военно-административный. Именно эти качества привели его на пост первого Президента Республики Халкария. Некоторые аналитики сравнивали генерала с ливийским Каддафи или панамцем Норьегой — но кто лучше самих политологов знает о шаткости и относительности аналогий? Во всяком случае, обвинения в левом фашизме, авантюризме и криминогенности самого Гадаева, казалось, не трогали…

Виноградов с любопытством разглядывал недавнего российского комдива: тучный, усатый, с загорелым породистым лицом и коротким ежиком черных волос. Полевые генеральские погоны на аккуратном спецназовском «камуфляже», парадная фуражка танкиста.

— Здравствуйте! — поприветствовал он собравшихся. Затем, по местному обычаю, пожал обе руки, протянутые племянником. Целоваться не стал. — Здравствуй!

Затем, любезно давая возможность корреспондентам расхватать орудия своего труда, он отошел к столу и собственноручно наполнил высокий бокал пивом.

— Готовы? — дружелюбно улыбнулся он.

Ответом был нестройный положительный гомон пишущих, щелчки и жужжание аппаратуры.

— Тогда начнем… Друзья! Я не случайно обращаюсь так к вам, к тем, кто прибыл сюда в нелегкий для моего народа период. Слишком много разнообразной лжи, недомолвок…

Владимир Александрович повертел головой, отыскивая Славика, — пусть хоть для вида поснимает, да и вообще… И чуть было не охнул! Его молодой напарник, по неопытности и жадности рьяно набросившийся на дармовую выпивку, теперь окончательно «потерял лицо». Он зажал в углу между столами лысого немца с серьгой в ухе и пытался что-то втолковать с тупой настойчивостью пьяного рэкетира. До слуха уже доносилось: «…ему как с левой дал! И она без бабок…». Уже подтягивались к ним Артур и один из охранников, уже совсем чуть-чуть оставалось до скандала…

Милицейские рефлексы Виноградова оказались сильнее. Мгновение спустя он уже бережно закидывал себе на плечо обмякшую руку «коллеги», одновременно заискивающе улыбаясь племяннику генерала:

— Извините, ради Бога! Такой стол, такое угощение — сказка! Молодой — не знает еще кавказского гостеприимства, ай-ай!

С помощью официантов Славика удалось оттранспортировать в номер и уложить, поручив заботам дюжих коридорных. Когда Владимир Александрович вернулся, речь Президента уже подходила к концу:

— …Ну а конкретные аспекты военной ситуации в Республике осветит начальник штаба наших вооруженных сил — ему и карты в руки. С ним же согласуете маршруты поездок, распорядок пребывания…

— А что — везде можно будет ездить? Снимать, беседовать — без ограничений? — недоверчиво прищурился «сменовец».

— Везде.

— А вдруг мы шпионы?

— А мы не боимся шпионов. Нам скрывать нечего. Только диверсантов не любим: мы их расстреливаем, — разъяснил улыбчиво Президент. — На месте.

— Понятно… И еще вопрос.

— Достаточно! К сожалению — дела. Поступим следующим образом: в последний день, когда вы, друзья, наберетесь впечатлений, когда у вас многие вопросы отпадут сами собой, а новые, скорее всего, возникнут, — мы еще раз встретимся и поговорим. Хорошо? Всего доброго!

И генерал исчез — молниеносно, но с достоинством…

— Прошу вас! Сейчас пройдем в кинозал, там ждут, а потом чай, сласти… — гостеприимно засуетился Артур.

Прохладный полумрак кинозала настраивал на неспешную, обстоятельную работу. Перед рядами бархатных кресел, прямо на сцене, возвышался письменный стол, частично занятый водруженным на него иностранным телевизором. Свободное пространство стола занял разложенными бумагами сидящий лицом к залу невысокий сухощавый мужчина в очках, лет пятидесяти с небольшим, — явно русский, с лицом усталым и обветренным. Орденские планки на обычной, повседневной полковничьей форме внушали уважение, но удивление вызывали медицинские эмблемы в петлицах.

За его спиной, почти во весь экран, висела географическая карта региона. Виноградов отметил ее бесспорно «доперестроечное» происхождение — выделенные красным административные границы обозначали еще единую Вардино-Халкарскую Автономную ССР в составе Российской Федерации…

— Это кто — Хетагуров? — поинтересовался Владимир Александрович у соседа.

— Да то-то и оно, что не он, — озабоченно почесал за ухом коллега из «Московских вестей». — Это, как я понимаю, Федотов Александр Иванович. Был здесь начальником медслужбы.

— Старый знакомый! — перегнулся к ним с заднего сиденья «сменовец». — Я его по Афгану помню — «команда Варенникова»!

— Тише, товарищи! Тише… Приступим, — тот, о ком они говорили, аккуратно, не повышая голоса, овладел вниманием аудитории. Сказывался многолетний опыт преподавательской работы.

— Мне поручено обрисовать вам военную обстановку в Халкарии и регионе. С учетом этой информации вы выберете наиболее желательные для посещения районы и населенные пункты, после чего будут согласованы маршруты и график движения групп. Ограничения могут быть вызваны только одним — заботой о вашей безопасности.

— Итак, — полковник встал и указкой очертил на карте неправильную окружность. — Республика Халкария расположена на части бывшей территории Вардино-Халкарской АССР. На севере и северо-востоке республика граничит с так называемой Вардинской Исламской Республикой, юридически не признанной, кстати, даже терпимой ко всему Россией. В августе вардинцы попытались вооруженной силой отторгнуть исконно принадлежащие нам Большой перевал и Верхнее водохранилище (соответствующие движения указкой). В настоящее время вся выделенная штриховкой зона является районом боевых действий, наибольшая активность наших разведывательно-диверсионных групп и бандформирований противника отмечаются здесь… здесь… и здесь. Позже вы получите фото- и видеоматериалы о зверствах засылаемых на нашу территорию головорезов.

Далее. На востоке, юго-востоке и юге Халкария соседствует с Пакистаном — здесь и ранее проходила граница бывшего СССР. Российских пограничников некоторое время назад вывели, и теперь режим мы осуществляем своими силами. Территориальных споров у республики с южными соседями нет, но граница есть граница, тем более что приходится охранять железнодорожную магистраль и нефтепровод. Обстановка осложняется еще одним фактором… Но об этом чуть позже…

Полковник переместил указку:

— Небольшой участок на северо-западе — это граница с Российской Федерацией, к моему глубокому сожалению, закрытая после досадных недоразумений прошлого лета. Остальное — море…

— А где бывший начальник штаба? И что там такое — в Южной Халкарии? — не выдержав, перебил его москвич.

— Если вы будете так добры, что позволите мне закончить, многие вопросы отпадут сами собой. Поверьте, — почти слово в слово процитировал своего Президента Федотов. — Могу продолжать?

Аудитория одобрительно шумела.

— Халкария слишком мала, чтобы позволить себе роскошь внутреннего сепаратизма. Однако немногим более двух недель назад органами безопасности республики разоблачена очередная группа заговорщиков. Эти люди, опираясь на несколько семейных кланов, проживающих в районах, прилегающих к бывшей советской границе, намеревались провозгласить Независимую Южную Халкарию, спровоцировать вооруженное вмешательство извне, физически устранить Президента и его окружение… Планировалось заблокировать дорогу, перекрыть трубопровод, а в критической ситуации — не остановиться и перед применением тактического ядерного оружия!

— Ого! А может быть, лазерные пушки?

— Это вы не слишком хватили, полковник?

— Вы отвечаете за информацию?

— Какие-нибудь доказательства есть?

Переждав волну скептических и иронических выкриков, начальник штаба продолжал:

— Рейдовой группой специального назначения на основании агентурной информации был перехвачен груз, предназначавшийся одному из лидеров заговорщиков — брату моего предшественника, уроженцу южной части Халкарии. Состав, в который входил вагон, арендованный некоей российско-германской фирмой, удалось остановить всего в получасе езды от станции Крайней, конечной точки назначения. Не удалось, к сожалению, обойтись без жертв…

Полковник нащупал клавишу упрятанного в стол видеомагнитофона, и телевизионный экран зарябил серебристой паутиной:

— Смотрите сами, какие «продукты» с нетерпением ожидали сепаратисты.

Виноградов увидел знакомый серебристый бок контейнера, зеленую лыжу, крупно — буквы и цифры маркировки. Затем камера, несколько раз дрогнув, переместилась на противоположную сторону: вспоротое взрывом металлическое брюхо, клочья рваного брезента… Кто-то, кажется из иностранцев, понимающе присвистнул. Разговорчивый «сменовец» торопливо завертелся, ожидая разъяснений.

— Это тактический ядерный заряд для обыкновенной армейской гаубицы. Комментарии излишни! Неудивительно, что захваченные в плен заговорщики отрицали какую-либо свою причастность к этому грузу. Они уверяли, что и представления не имеют о том, что это и для чего, дескать, данную конкретную «отправку» курировал лично полковник Хетагуров…

— А он что?

— К сожалению, изменник, предатель своего народа полковник Хетагуров — кстати, на службе в Советской Армии он вплотную работал с тактическими ядерными зарядами! — застрелился, когда узнал о провале своих планов. Тут мы, признаться, сработали не должным образом.

В голосе начальника штаба звучало неподдельное огорчение.

— Вы уверены, что заговорщики намеревались действительно применить эту штуковину?

— А для чего еще она могла понадобиться? — удивился Федотов. — Не атомную же электростанцию строить?

— Контейнер поврежден, так? Где он сейчас?

— Да, представляет ли он опасность?

— Во всяком случае, поврежденный снаряд не взрывоопасен. А с момента доставки сюда — не представляет угрозы с точки зрения и радиации. Мы располагаем достаточно квалифицированными специалистами соответствующего профиля — источник излучения захоронен по всем правилам.

— У вас что — так свободно гуляют по железным дорогам всякие атомные бомбы? — прорвался голос с акцентом.

— Вопрос не по адресу. Мы, как видите, как раз и пресекли эту, как вы выразились, «прогулку».

— Что это за фирма — ну, отправитель?

— Друзья! Вот передо мной лежат все необходимые материалы — двадцать экземпляров. Вы уж как-нибудь поделите между собой… Да, можете переписать видеофильм — или сдайте чистые кассеты, наши люди завтра к утру сделают…

В принципе, задание можно было считать выполненным.

Получив причитающуюся ему пачку листов — текст был на русском языке, убористый, аккуратный, — Виноградов отправился к себе в номер. Стоило, конечно, подсуетиться насчет видеозаписи, но лишней кассеты все равно не было, да и… Незачем, в общем-то. Все ясно.

Владимир Александрович потеребил безжизненное тело Славика — никакой реакции. Ощупал его карманы деньги, немного валюты, документы — на месте, так что не пропадет…

На всякий случай достал блокнот и черкнул несколько строк нейтрального текста, сложил их «оператору» в бумажник: если не совсем дурак — сориентируется, а нет — не жалко. Собрал в сумку свои вещи, туда же, от греха, сунул и извлеченный из «дипломата» контейнер с оружием. Все! Домой.

Выйдя в сад, он подошел к первому же попавшемуся охраннику:

— Где министр? Молодой Гадаев?

— Артур? Пойдем…

Выслушав просьбу Виноградова, главный дипломат республики сокрушенно вздохнул: ничего не получится, поезда в Россию вардинцы не пропускают, а ближайший самолет до Краснодара только послезавтра. И вообще — зачем спешить? Что — плохо принимают? Пусть гость скажет — хозяин со всей душой…

— Понимаешь, брат… Надо! Оператор тут один справится — он вообще мужик толковый, это уж так случилось сегодня. А я — в редакцию, первый! Понял? Пока они все тут туда-сюда…

— Поймешь вас, прессу! — вздохнул Гадаев-младший устало и потянулся к висящему на спине стула галстуку: — Поехали!

Выяснилось, что есть еще один путь: морем, на рейсовом катере до Красного Мыса — поселка на территории России, оттуда два часа до аэропорта, а там уж…

Через короткое время, расставшись с самым элегантным из халкарских джентльменов, Виноградов уже штурмовал в толпе крикливых и суматошных местных жителей узкий и шаткий трап видавшего виды «челна».

…Виноградову удалось в конце концов пристроиться на корме, в крохотном пространстве между служебным трапом и вентиляционной трубой машинного отделения. Положив под голову свернутый плащ, он уселся на сумку и вытянул оплывшие тяжестью ноги — безумно хотелось снять ботинки.

Ветер здесь не чувствовался, а может быть, он просто стих к концу дня. Лениво припекало дымчатое солнце. Урчал, заставляя мелко вибрировать металлическую палубу, дизель; пахло водорослями и соляркой. Некоторое время вверх-вниз по трапу бегали еще голосистые табунчики смешливых детей, вторгаясь в полусонное сознание Владимира Александровича, но вскоре усталость и размеренная качка взяли свое…

Виноградов открыл глаза, прислушиваясь к чувству непонятной тревоги, холодно шевельнувшейся под сердцем. Прислушался: далекий гомон пассажиров, нарастая, перекрывал уже ставшие привычными звуки.

Посмотрев на часы — проспал всего минут сорок, не больше, — он слегка приподнялся, высунув голову так, чтобы видеть окружающее.

Все было по-прежнему. Изумрудные перекаты волн равнодушно пожирали друг друга, вдали темнела зубчатая лента берега, разорванная в нескольких местах белыми кубиками пансионатов. Владимир Александрович посмотрел налево — и там почти безоблачное небо мирно уползало за горизонт.

— Нэ там, нэт! Вот она! — невесть откуда взявшийся носатый парень в армейской рубахе и джинсах одной рукой крепко вцепился в плечо Виноградова, а другой тыкал куда-то вверх, почти прямо по курсу.

Там, куда он показывал, черная суетливая точка уже обретала очертания сердитой толстой стрекозы. Разрастаясь со стремительным ревом, она превратилась в огромный штурмовой вертолет, проутюживший воздух над палубой своим камуфлированным брюхом.

Виноградов непроизвольно вжал голову в плечи и присел в спасительную тесноту. Стало страшно.

— Почему? Это что? — с трудом пытаясь не поддаться охватившей уже пассажиров панике, Владимир Александрович заставил себя встать на ноги.

Сосед не отвечал — он уже сдернул с плеча допотопный «Калашников» и досылал патрон в патронник… Отделенный белым металлом рубки, Виноградов не мог видеть, что творится на пассажирской палубе и в стеклянном носовом салоне, в поле зрения были только те, кто при посадке оказался рядом, — старик в барашковой папахе, черноволосая женщина, обложенная корзинами и тюками, дети — двое притихших пацанов лет десяти и девушка, очевидно, их старшая сестра…

Тем временем вертолет, описав в темнеющем небе грациозную дугу, вновь устремился к судну. Беззвучные в накатившемся грохоте, запульсировали белые злобные огоньки — очередь из крупнокалиберного пулемета…

Несколько мгновений спустя Владимир Александрович увидел себя судорожно забившимся в щель за вентиляционной трубой — жалкое, трясущее воспаленной головой существо, прижимающее к груди сумку! Выругавшись, он отлепился от раскаленной переборки.

Где-то впереди, в носовой части судна, пронзительно, на одной ноте кричала женщина. Металлическая ступень трапа в метре от виноградовского «убежища» была прошита пулей — круглое, с загнутыми внутрь равными краями отверстие сразу же бросилось в глаза Владимиру Александровичу. Потом он увидел мертвую женщину, опрокинувшуюся на свою кладь, сбитых в неподвижный комок детей, старика, молитвенно уткнувшего седую бороду в ладони.

Носатый сноровисто менял магазин.

— Вот пи-лять! — выдохнул он, справившись, и пристроился поудобнее. Вороной ствол поднялся навстречу возвращающемуся реву.

— Иды суда!

Но пятнистый «штурмовик» появился не там, где ожидали, — Виноградов увидел его справа по борту стремящимся наперерез теряющему ход катеру. По обе стороны пятнистого брюха внезапно колыхнулись одно за другим яркие облачка, из которых, опережая вертолет, в сторону цели потянулись косматые щупальца.

— Сразу два… — почему-то вслух удивился Владимир Александрович чужой расточительности: одного реактивного снаряда было бы вполне достаточно…

Взрывом его сначала сбило с ног, а затем вышвырнуло довольно далеко в сторону, туда, где почти не ощущался винтообразный ток воды, — воронка, образовавшаяся на месте катера, стремилась утянуть в пучину все и вся. Виноградов не потерял сознания, но прошло какое-то время, прежде чем он начал целостно воспринимать окружающее…

Следов недавнего триумфа боевой авиации почти не осталось. Волн уже не было, и сытое море снисходительно покачивало на своей поверхности остатки пиршества — с полдюжины полуживых человеческих существ, корзину, спасательные круги, по большей части пустые… Детали было разглядеть трудно — стемнело.

Вертолета-убийцы поблизости не было.

Это уже слишком, подумал Виноградов.

— Да не хочу я в госпиталь! Не надо мне! — Владимир Александрович безуспешно пытался освободиться от вцепившейся в его рукав женщины. Собственно, против самой врачихи он ничего не имел — загорелые стройные ноги, высокая грудь под белым халатиком, крахмальный колпачок…

— Но это же необходимо! Такой порядок! — Она была в отчаянии: все спасенные, семь взрослых и двое детей, погружены в «скорые», а этот… — Товарищи офицеры, объясните же ему!

— Ну не ломайся, Саныч! Ладно — видишь, женщина просит, — примирительно улыбнулся обоим румяный молодой «каплей», возникший у трапа с сине-белой повязкой дежурного по кораблю. Земляки, питерцы, они с Виноградовым сразу понравились друг другу и к концу недолгого знакомства были уже «на ты».

— Точно… А то — давайте я вместо вас! — очень серьезно и обстоятельно предложил тучный усатый мичман.

— Вот видите? Сдавайтесь лучше, — приободрившись, потянула за собой недавнего кандидата в утопленники медичка.

Вдоль подсвеченного мощными прожекторами ночного пирса в их сторону двигалась компактная группа штатских и сопровождающих моряков. Они были увешаны различной фототехникой, а упакованный в кожу бородач бережно прогибался под угловатой тушей «Бетакама» — профессиональной видеокамеры.

Пресса — это всегда некстати. А сейчас — особенно.

— Сдаюсь! Везите!

И Виноградов стремительно направился к ближайшему фургону «скорой помощи»…

— Спать хочешь?

— Да вроде… вроде нет, — с сомнением пожал плечами Владимир Александрович.

За окном уже светлело.

— Еще кофе?

— Нет, спасибо! С билетом — точно проблем не будет?

— Не волнуйся!

— Хорошо.

То, во что превратилась одежда, досыхало на балконе, а сам Виноградов сидел в халате на голое тело в ординаторской, коротая остаток ночи с местным «особистом». Все имущество — запаянное в полиэтилен, а потому не тронутое водой удостоверение капитана милиции и бумажник с мокрыми деньгами — лежало на столе.

Виноградов физически ощутил, как на затылок и плечи давит накопившаяся усталость. Калейдоскоп: барахтанье в соленой темнеющей на глазах воде, свинцовый борт российского «сторожевика», короткий путь на базу — со спиртом и пьяными слезами, грудастая медичка, обследование в госпитале…

— Ты сам иди поспи. — Владимиру Александровичу был симпатичен умный и дотошный капитан третьего ранга Олег Неводник. Он знал, что «особисту» предстоит с утра опрашивать спасенных, будоражить агентуру по ту сторону перевала, рапортовать устно и письменно…

— Да куда же… — отмахнулся Олег, складывая карту и убирая в портфель пачку фотоснимков различных моделей вертолетов. Туда же легла цветная таблица всевозможных эмблем и опознавательных знаков.

— Значит, тебя не упоминать?

— Если возможно.

— Опер оперу глаз не выклюет! — хохотнул офицер. За все время он ни разу не поинтересовался, каким ветром занесло на теплые моря милицейского сыщика из Северной Пальмиры, — будет нужно, сам расскажет. Чувствовалась старая школа. — Устроим.

Вообще в последние дни Виноградову на хороших людей везло.

Если не считать, конечно, того гада с вертолета.

— Олег!

— А?

— Так кто это все-таки был?

— Кто… Я думаю — вардинцы, у них семь таких машин сейчас.

— Откуда?

— «Приватизировали», когда гвардейский полк выводили… У халкарских сепаратистов тоже вот вроде две единицы появились, хотя вряд ли, одну на прошлой неделе гадаевцы сбили — но это неточно.

— А эти-то где взяли?

— Где… может — купили, может — украли… Еще вот есть данные: из Восточной Германии — к «соседям», а потом своим ходом — или лётом — через границу…

— Бордель.

— А кто спорит?

— Вы уж того… разберитесь, а?

— Разберемся. И накажем. — Неводник сказал это так, что Виноградов сразу же поверил. — Не так — так эдак, понял?

— Там на катере… Человек сто было. Женщины. Дети… — Владимир Александрович почувствовал, что скатывается в истерику.

Под окном затормозила вызванная «особистом» машина.

— Пора! В аэропорт провожать не буду, но…

— Спасибо, Олег!

— Сочтемся…

Через десять минут, придержав дверцу готового тронуться «уазика», Неводник негромко сказал:

— У них нет своих пилотов. Ни там, ни там. Это наши… бывшие наши. Наемники. Понял? Прощай! Их, когда ловят, не судят.

— Счастливой охоты, брат!

Виноградову, можно сказать, повезло, его взяли прямо дома. Хуже, если бы на улице или в приемной начальника «регионалки», куда Владимир Александрович был вызван к девяти тридцати следующего дня, хотя о вызове этом он узнал уже потом, после всего…

Казалось бы, какая разница — ан нет!

Арест на дому дает массу преимуществ — можно надеть на себя что попроще да потеплее, собрать с собой белья, кой-каких продуктов, газеты… И наоборот — оставить жене часы, ключи, другие мелочи, необходимые в обычной жизни и скрупулезно изымаемые там, куда тебя уводят. А если еще жена не истеричка и умница — считай, вытянул счастливый билет в этой безвыигрышной лотерее.

Есть, конечно, и свои минусы — домашние, как правило, без должного понимания реагируют на такую, например, необходимую государственную процедуру, как обыск, а если отец семейства к тому же считается опасным и на него надевают наручники… Огромные детские глаза и неестественные позы ближайших соседей, жмущихся на стульях в непривычной для них роли понятых, — из-за этого сам Виноградов в последние годы своей оперской карьеры перепоручал подобные следственные процедуры кому-нибудь помоложе да поретивее; ведь были же любители, даже энтузиасты этого дела!

Утром, впрочем, эти мысли Владимира Александровича не интересовали.

Приземлившись в Пулково, он только к обеду добрался до своей квартиры. Ношеный бушлат и грязные солдатские «гады», подаренные для тепла Виноградову гостеприимным Неводником, оказались как нельзя кстати — в городе было минус семь.

Дома никого не было — Анна ушла на работу, привычно пристроив девчонок соответственно в школу и садик. Не зная, когда ждать из командировки кормильца, на всякий случай оставила она в холодильнике обед — только разогревай и ешь! Чем Виноградов и не преминул воспользоваться, предварительно скинув с себя все в бак с грязным бельем и приняв душ… Он был женат почти тринадцать лет, Анна с лихвой хлебнула всех прелестей жизни с милицейским сыщиком — и уже давно не удивлялась неожиданным командировкам — в выходные, в отпуска…

Сытый и чистый, отключившийся вынутой телефонной розеткой от окружающего мира, Владимир Александрович, засыпая, думал о том, что жена, конечно, огорчится из-за пропавшего плаща и сумки, но когда он ей расскажет, что было… К тому же завтра нужно будет сходить к Степаненко, получить валюту… А дело он свое сделал… Дома хорошо…

Разбуженный в пятом часу будильником, Виноградов неспешно встал и протопал на кухню — поставить чаю. Надо было ехать в садик за младшей, но времени пока хватало.

По радио передавали новости, и Владимир Александрович слушал вполуха, одеваясь.

«…готовится к вылету на дрейфующую станцию „Северный полюс“ очередная высокоширотная экспедиция…

…более тысячи сторонников национально-патриотических партий и движений в течение дня пикетировали…

…как заявил на состоявшемся вчера приеме в консульстве Финляндии вице-мэр города Щербаков…

…при проведении рейда на рынке города Пушкина сотрудниками ОМОН задержано восемнадцать человек, в том числе…

…по имеющимся у нас сведениям, это произошло в восемь часов утра, когда Кругляков, выйдя из парадной собственного дома, направлялся к ожидавшей его автомашине. Неизвестный произвел два выстрела из пистолета…»

Виноградов, кинувшись к радиоприемнику, увеличил громкость.

«…Напомним, что Виктор Кругляков до марта этого года являлся начальником городской милиции, а с лета возглавлял ряд коммерческих структур, связанных, в частности, с Морским пароходством.

И о погоде. Сегодня ожидается…»

…Остаток дня прошел для Владимира Александровича трудно: он был задумчив, невпопад отвечая на шумные вопросы детей, ужинал без аппетита, а потом, когда девчонки засобирались спать, тихо и основательно беседовал о чем-то с женой.

Сначала позвонили по телефону — трубку взяла дочь, и, пока она ходила за Владимиром Александровичем, на другом конце провода уже нажали на рычаг. Все по науке — убедились, что клиент на месте. А затем уже — и сами пришли…

Он открыл дверь сразу же, не потрудившись посмотреть в глазок.

— Виноградов? Владимир Александрович?

— Ты ж меня знаешь, брось! Проходите…

Из трех пришедших одного, старшего, капитан знал, хотя и не близко — он как-то приезжал от «организованной преступности» за информацией об СП, которое проходило и по разработке Виноградова. Второго тоже раньше видел — «комитетчик» из Пассажирского отдела. Третий, совсем молодой высокий парень, был явным новичком.

— Ну, ты понимаешь…

— Да ясно. Санкция есть?

— Конечно! — старший завозился с защепкой кожаной папки.

— Задержание? Обыск? — Виноградов удивился сам себе: говорил деловито, вежливо, будто не к нему — а он пришел проводить неприятные, но необходимые следственные действия.

— Полная программа! — улыбнувшись как коллеге и партнеру, вздохнул старший.

— Проходите! Только так… Понятые — соседи, никаких там внештатников, случайных прохожих…

— Годится. Хозяин — барин! — вставил «комитетчик».

…Обыск был недолгим и по сути формальным — все понимали, что профессионал-опер, к тому же еще заранее ожидавший такого развития событий, не станет держать в доме ни каких-либо компрометирующих документов, ни наркотиков, ни «левого» оружия… Изъяли: табельный «Макаров», охотничье ружье с разрешительными бумагами, валютную мелочь — долларов двести, — аккуратно подколотую к таможенным декларациям отца, жены и самого Виноградова. Владимир Александрович понимал — обыск носит характер скорее психологический, чем прагматический.

— Замечания есть? Заявления? — обратился к понятым молодой, которого посадили составлять протокол.

— Заявления… Есть! Очень хорошие ребята, честные, всегда помогают… — горячо начала соседка, повернувшись почему-то к «комитетчику».

— Да не об этом! — отмахнулся старший. — По самой процедуре!

Девчонки, слава Богу, уже спали. Виноградов оценил корректность коллег — в детской даже не рылись, вполне резонно полагая это бессмысленным и доверившись слову Владимира Александровича.

— С этим — все? — когда за понятыми закрылась дверь, поинтересовался он.

— Да. Собирайся, — кивнул старший. И, слегка помешкав, добавил: — Оденься потеплее, там холодно сейчас. И поесть чего-нибудь…

— Ключи? Часы?

— Оставь здесь — все равно изымут. Завязки вынь из куртки…

Пришлось расстаться и с крестиком на латунной цепочке — не положено!

— Прощайтесь!

Жена вела себя великолепно, и Виноградов, спускаясь по лестнице, подумал, что хоть в этом ему в жизни повезло.

— Так в связи с чем меня все-таки забирают? — поинтересовался капитан, когда машина вырулила из двора в сторону центра.

— Ты ж читал в постановлении.

— Ага! Там только номер уголовного дела и статья: соучастие в хищении, в особо крупных. А фабулы — нет.

— Заметил… — усмехнулся старший. — А что же сразу не «возбухнул»?

— Пока смысла нет, — Виноградов не стал говорить, что заметил и кое-что еще: в протокол не были внесены ни «чекист», ни старший, присутствовавшие при обыске и принимавшие в нем участие. Это тоже нарушение уголовного процессуального кодекса, причем грубое, — козырь для адвоката.

— Логично… Ты нам, сам понимаешь, не нужен. Дашь расклад на этих… — «комитетчик» ткнул пальцем куда-то вверх и чуть в сторону, — …и топай домой.

— Как лично тебя вывести из дела — наша забота. Поверь, возможности есть! Ты же сам сыщик, — перегнулся с переднего сиденья старший. — Куришь?

— Бросил.

— Правильно! — поддержал чекист. — Мне говорили — Виноградов профессионал, не дурак, с ним можно иметь дело…

— Привезли? — дежурный опер с пижонской бородкой на мгновение оторвался от телефона: — Посади его туда, в коридор. Кто с ним будет работать?

— Шеф сам хотел.

— Ладно… — он опять вернулся к прерванному разговору: — Да я и не знал, что она замужем за тем хмырем. Вижу — баба как баба, тем более пила…

Откинувшись на спинку старого дерматинового стула, Виноградов слушал бесконечную и пошлую трепотню бородатого. Несмотря на поздний час — было около двенадцати — жизнь в коридорах и кабинетах «регионалки» — Управления по борьбе с организованной преступностью — не замирала. То с деловым и сосредоточенным видом, то весело и шумно переговариваясь, сновали оперативники в шикарных, модных, но одинаковых, купленных, очевидно, на общей «выездной торговле» какого-нибудь обслуживающего магазина костюмах, — и от этой одинаковости они, костюмы, казались безвкусными и сиротскими. Двое спецназовцев в форме и бронежилетах провели кого-то основательно побитого, со скованньми наручниками запястьями. Процокала каблучками задастая секретарша.

Все проходящие, не видя, скользили по нему взглядом, безошибочно определяя здешний статус Виноградова. Пару раз мелькнули знакомые лица.

Вот в кабинет начальника пронесли изъятое только что на обыске у него дома, вот уже прошли, закончив рабочий день, сделавшие свое дело виноградовские «гости» — прошли мимо Владимира Александровича молча, только молодой не удержался и пожелал спокойной ночи.

Наконец тяжелая дубовая дверь руководящего кабинета раскрылась, и задержанного вежливо пригласили зайти.

— Добрый вечер, Владимир Александрович!

— Не сказал бы, товарищ полковник… Для кого как.

Виноградов знал нынешнего начальника Управления еще капитаном, старшим опером в группе по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Когда-то они невзлюбили друг друга, беспричинно, с первого взгляда. На решении служебных вопросов это, однако, не сказывалось. Кроме шефа в помещении находился еще один сотрудник — худощавый парень в очках, с лицом молодого преуспевающего брокера.

— Знакомьтесь: Тарасевич Сергей Иванович. Старший оперуполномоченный из группы по борьбе с коррупцией в правоохранительных органах. Очень талантливый квалифицированный сотрудник!

— Польщен, — слегка поклонился Виноградов. — Чем обязан?

— Неужели не знаешь? Не лукавь… Ребята говорят ты их ждал? И вроде как вел себя правильно?

— Серьезно?

— Куда уж серьезнее! Ладушки. Сейчас тебя Сергей допросит — в качестве свидетеля. По делу о хищениях в Пароходстве, об обмене чеков Внешторгбанка… Потом — в камеру. И — думай! Завтра поговорите еще.

— Круг вопросов? — Виноградов понимал, что та давняя история, из-за которой он вынужден был уйти из Морского отдела, много раз «обсосанная» прокуратурой и инспекцией по личному составу, послужила только формальным поводом для задержания. Так его, тактически грамотно, «подтягивали» к идущему сейчас делу о коррупции в Пароходстве. Как говорится, «фактура жидкая», но мало ли чего не наговоришь на себя — за трое-то суток в камере?

— Степаненко. Кругляков. Ваш, транспортный, генерал. Начальник Морского отдела милиции. Первые лица Пароходства, — деловито перечислил Тарасевич.

В это время зазвонил телефон.

— Слушаю?

Нажатая, очевидно, случайно кнопка динамика разнесла по кабинету басистый, довольно-таки невнятный, но показавшийся Виноградову безмерно родным голос Шуры Кошеля — старого друга и адвоката. Кошель, судя по всему, был здорово пьян.

— Я адвокат задержанного Виноградова Владимира Александровича. Он у вас?

Молодец Шура, подумал капитан. И жена молодец. Теперь поборемся…

Полковник отключил динамик, и сейчас можно было слышать только его.

— Нет… Разумеется… По закону — в течение суток… Нет. Никакого залога… В порядке статьи сто двадцать второй… Это ваше право… Да, завтра с утра. До свидания!

— Оперативно, — дождавшись, когда начальник положит трубку, констатировал Тарасевич.

— Четко! — согласился полковник. И к Виноградову:

— Поверишь — всегда уважал.

— Верю, — скромно кивнул Владимир Александрович. — Я рад, что вам понравилось.

Следуя за оперативником в бывшую внутреннюю тюрьму НКВД, где в наши дни разместился изолятор временного содержания, капитан то и дело спотыкался идти в обуви без шнурков было непривычно. Досмотр, дактилоскопия, вопросы, подписи… Знакомая долгие годы рутина. Очутившись наконец в камере, Виноградов рухнул на койку и почти сразу же уснул…

Тот сыщик, Сергей Тарасевич из «борьбы с коррупцией», был очень симпатичным. И парень из прокуратуры, его тезка, — он тоже был симпатичным и умным. Вообще в оперативно-следственной группе подобрались отличные профессионалы, четко и грамотно делающие свое дело… Но Виноградову от этого было не легче. Скорее — наоборот.

Противно лязгнуло, и Владимир Александрович подал в открывшуюся кормушку начисто вымытые миску и ложку: ужин кончился.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил он.

Ничего не сказав, пожилой сержант снова щелкнул запорами и, звеня алюминиевой посудой, двинулся дальше по бесконечному коридору.

— На здоровье! — сам себе ответил Виноградов, половчее поправил скатанную в кулек куртку и, используя ее в качестве подушки, растянулся на полированных досках. Белья, одеял и прочей буржуазной роскоши здесь не полагалось, ночью было довольно зябко — а в остальном, что Бога гневить, условия вполне удовлетворительные: трехместная камера — на одного, унитаз, вода в кране — круглые сутки… Только позже капитан догадался, что сделано это было не по упущению и не по доброте душевной — опера оставляли необходимую свободу для маневра. Действительно, будешь себя плохо вести — подселим кого попротивнее или кинем «по ошибке» к блатным. А за хорошее поведение… вполне возможно, что и матрац разрешим!

Потихоньку пощипывая остатки хлеба, Виноградов подводил итоги минувшего.

Итак. Повод для задержания был абсолютно липовый. Наспех допрашивавший его в качестве свидетеля прошлым вечером Тарасевич даже не пытался сделать вид, что это не так.

— Владимир Александрович! Ну вы же умница… Пожалейте меня — закончим поскорее с этой ерундой, и кто куда. Я — домой, вы — в камеру, а?

— А что — второе обязательно?

— Увы, Владимир Александрович! Даже и обманывать не буду. Ну, надо нам, чтоб Виноградов посидел, — а уж сколько: трое суток, месяц или до суда — это от вас зависит…

— Ну, тогда я не тороплюсь.

— Имейте совесть! Я вот сейчас вкратце…

Тем не менее прошло более двух часов, прежде чем они расстались до следующего утра.

— Подпишите, Владимир Александрович. Здесь, здесь и здесь вот. «Протокол с моих…» Господи, совсем сдурел — кому объясняю!

— Ради Бога! — Виноградов привычно расписался. Текст протокола допроса слово в слово повторял многочисленные объяснения, дававшиеся им в различных инстанциях полгода назад. «Криминалом» в этой истории не пахло — воняло политикой.

Наутро разбудили то ли в шесть, то ли в семь — завтрак. Часов в камере не было, во времени Виноградов ориентировался плохо, а спросить у надзирателей не хотел — то ли из робости, то ли из неохоты унижаться.

Попив только сладкого горячего чая — аппетита не было совершенно — капитан вновь пристроился вздремнуть. Толком не успел: «выдернули» на допрос…

Что ж, для первых суток неплохо — четыре допроса, каждый от одного до трех часов: вполне добротный рабочий день. Или если считать это как раунды… С разными партнерами…

Проще всего было с «комитетчиками».

— Ты же понимаешь, мы не менты — как скажем, так и будет… — начали они, после чего последовала какая-то ахинея про шпионаж в пользу сопредельного государства, неслужебные связи с германской полицией и Интерполом, и вообще: «Ты у нас давно на примете!» Затем — резкий поворот в стиле: «Но он же наш человек! Патриот!» — с прозрачными намеками на успешное и взаимовыгодное сотрудничество между отдельными милиционерами и отдельными чекистами в недавнем прошлом. После чего на стол перед Виноградовым легли компьютерные распечатки его телефонных переговоров.

Все чин чином — подписи, санкция прокурора… Это было плохо. Очень плохо!

«Старшие братья» сделали свое дело великолепно: расслабив, а затем, наоборот, «разогрев» Виноградова, они передали его Тарасевичу. Задумано было все толково, но, как позже понял капитан, дуэт заведомо был обречен на сбой — уж больно каждому из партнеров хотелось утянуть к себе пальму первенства… Многолетний антагонизм между политическим и криминальным сыском по-прежнему давал о себе знать.

— Ты же понимаешь, мы, сыщики, не то, что теоретики из госбезопасности… — почти слово в слово повторил предшественников Тарасевич. И, повздыхав вместе с Виноградовым о том, что вот если бы милиции еще и технику комитетскую — а уж наши опера не чета им! — тогда можно было бы такого…

Сережа упивался собой и своей миссией — даже Виноградову, подозреваемому и задержанному, нравилось смотреть, как он работает. Тарасевич то прибавлял пафоса и стремительного напора — то переходил на мягкую доверительность, оперировал сложными логическими построениями — и тут же растворялся в мягком тумане эмоций… Он слушал в основном себя — и Владимир Александрович нужен был только как необходимый реквизит моноспектакля.

Очевидно, Сергея Тарасевича в детстве много били и обижали…

— Вы же понимаете, Владимир Александрович, что прокуратура является основной движущей силой не только данного уголовного дела, но и всех процессов, происходящих в современном правовом пространстве. Оперативные работники министерства безопасности и милиции, безусловно, помогают нам, но и только! — констатировал следователь прокуратуры по особо важным делам, когда Виноградов в конце концов достался и ему. Следователь был молод, вежлив и неглуп.

Собственно, все их общение заняло не более часа. Представившись, он некоторое время ощупывал Владимира Александровича нейтральными вопросами, угостил чаем и только после этого достал бланк протокола:

— Без адвоката, как я понимаю, отвечать не будете?

— Не буду, извините, — застенчиво улыбнулся капитан.

— Ну и ладно, — покладисто согласился следователь, заполнил с предыдущего, еще свидетельского, допроса виноградовские данные. — Та-ак… «От дачи показаний в отсутствие адвоката отказался». Верно?

— Верно.

— До свидания! — попрощался следователь за руку и ушел, оставив Виноградова в недоумении.

После этого они еще долго общались с Тарасевичем — так долго, что пришлось даже напомнить про законный ужин…

Хлеб как-то незаметно съелся. По расчетам Владимира Александровича, подходили к концу первые сутки задержания, а адвоката все не было — это беспокоило.

Так. Что они за день поимели?

Официально, под протокол — ни хрена. А неофициально? На уровне доверительного трепа? Кажется, тоже — ни хрена…

Несколько общеизвестных сплетен о первых лицах Пароходства. Конспективное изложение собственных же виноградовских неудачных оперразведок двухлетней давности. Пара сомнительных фактов, которые «не ловятся»… Да! Сувенир для Тарасевича, элегантная графическая схема, какими славился Владимир Александрович, — кружочки, стрелочки, звездочки: паутина коррупции! Бред, но красиво — пусть вошьет в секретное дело… может, генерала получит.

Та-ак. Допрос ведь — это, так сказать, дело обоюдное: хочешь, не хочешь, поток информации вдет в обе стороны. Какими знаниями обогатил бедного узника день минувший?

По всему видать — с Пароходством покончено в принципе — вся верхушка под арестом. Снова, мать ее, политика — роют под Москву, ищут выходы к самому… Ладно, черт с ними со всеми! Своих проблем хватает.

Ребята молодцы — вышли все-таки на «милицейский след». Кругляков! Видимо, разрабатывали его плотно — и не только его: «транспортного» генерала, потом начальника Морского отдела… Все логично!

Владимир Александрович представил себе раз виденный огромный компьютер госбезопасности:

«…Разрабатываемый: Кругляков. Связь: Виноградов…

…Разрабатываемый: Храмов. Связь: Виноградов…

…Разрабатываемый: Степаненко… Иванов… Петров… Сидоров… Связь: Виноградов!»

Да что ж это, в конце концов, за Виноградов такой? А подать его сюда! И подали… Все, как отмечено выше, логично.

Плохо быть общительным. Плохо соваться куда не просят. Плохо выдумывать что-то такое этакое, не как в наставлениях по оперативной работе образца пятьдесят восьмого года… Плохо и вредно для здоровья.

Дурак ты, Саныч, дурак! Сидел бы и не высовывался… Ладно, эмоции побоку… Что у них есть?

История с обменом чеков? Туфта!

Стенограммы «прослушки» за последний месяц, может, чуть больше? Ну и что? Была пара разговоров, скажем так — сомнительных… Но с кем? С «источниками»! А в негласной оперативной работе правила гибкие — на самой грани. В отношении своего человека сыщик много кое на что должен сквозь пальцы смотреть — это азбука. Даже больше — это способ выживания агентурной сети.

Степаненко… Парни совершенно обоснованно подозревают его в организации убийства генерала. И вот тут-то звоночки телефонные от Мастера не в жилу, ох не в жилу! Хотя лишнего вроде там ничего не было сказано, но… все равно некстати.

Коротко лязгнул запор:

— Пошли!

— Сколько времени? — счел возможным поинтересоваться у сержанта Виноградов.

— Десятый час, — не глядя на циферблат, ответил надзиратель.

Вот гады, с оттенком уважения выругался про себя капитан. Адвоката продержали до самого упора — еще чуть-чуть, и было бы нарушение законности. А так — ничего особенного, все в пределах кодекса… Гады!

— Завтрак!

Не успевший проснуться Виноградов уже дисциплинированно принимал из рук дежурного свою пайку: сегодня кроме чая давали вполне аппетитно пахнущую пшенную кашу.

Умывшись и позавтракав — кроме казенного, он побаловал себя еще и принесенными вчера адвокатом крекерами — Владимир Александрович почувствовал себя в целом неплохо. Если, конечно, такое определение вообще было приемлемо в данной ситуации.

По сути, нормальный опер — существо в бытовом отношении крайне нетребовательное. Ею способность к универсальной адаптации вполне позволяет спать сытым и голодным, под грохот работающего за стенкой дизеля, на составленных стульях, голых досках, в холодильнике мясокомбината, сидя или даже стоя на офицерском собрании. Поэтому и вторая ночь в камере прошла для Виноградова незаметно.

Естественная реакция на стресс последних дней — даже вечно горящая под потолком лампочка не раздражала… Что же касается пищи, то за пять курсантских лет в высшей мореходке Владимир Александрович приноровился потреблять все. Хотя, конечно, ресторанная или, скажем, домашняя еда никогда не оставляли его равнодушным.

Жить было вполне можно! Ручку он со стола у Сережи спер, газеты в камере лежали — хотя и не свежие, хотя и для других целей… В одной даже кроссворд оказался…

Однако время шло, а Виноградова не вызывали, настроение постепенно портилось. Почти все клеточки кроссворда были уже заполнены, газеты прочитаны, озадаченный желудок застенчиво напомнил, что пора бы уже и пообедать…

Оставив безуспешные попытки заснуть, капитан вдруг заметил, что нервно и быстро ходит по камере. Ага! Узникам положено считать шаги… Туда. Сюда. Сколько будет? Четырнадцать. Или тринадцать с половиной? Если считать от угла до угла… Это занятие отвлекло ненадолго.

Виноградов вспомнил фильм «Ленин в Польше»: вождь мирового пролетариата в жилетке и белой рубашке шатается от стены к стене германского каземата… И еще: «Ильич, озабоченный, мечет шажки». Это, впрочем, из другой оперы… Еще: старички в «Матросской тишине»… Еще, кое-кто из знакомых, сидевших и сидящих…

Это же тактика, говорил себе Владимир Александрович. Элементарно, он сам так делал много раз — задержанный изолирован, не знает, что творится снаружи, нервничает, суетится…

Виноградов подошел к забранному железом окошку — был виден кусочек темнеющего неба, холодного и безлунного. Обернулся: металлические нары с полированным деревом досок, черный унитаз, умывальник… Дверь — «глазок», «кормушка». На стене — крестик из хлеба, надпись: «Спаси и сохрани!» И другие надписи: имена, даты, статьи… Страшно…

— Пойдем!

Дверь открылась как всегда неожиданно, и через минуту капитан уже увидел Тарасевича, заполняющего казенный бланк.

— Все!

— Забирай, — кивнул, посмотрев документы, старшина.

— Здорово! — улыбнулся Тарасевич, только что расписавшийся в получении для казенных нужд задержанного Виноградова.

— Привет, — не менее обаятельно улыбнулся Владимир Александрович и последовал за «своим» опером…

— Ну как? — поинтересовался Тарасевич, когда они пришли в его кабинет. И сразу же уточнил, что имеет в виду: — Плохо в тюрьме?

— Да, — вдумчиво согласился Виноградов. — Но в Приречье хуже было — там еще и стреляли…

Ему очень захотелось рассказать симпатичному оперу про Приречье, Кавказ, Халкарию, про то, какой он, в сущности, хороший и заслуженный, сколько всего сделал для борьбы с бандитами и прочей мразью, но было не место и не время.

— Я опять не вижу своего адвоката.

— А без него — не будешь беседовать?

— Нет, — с сожалением покачал головой капитан.

— Ну и ладно… — покладисто кивнул Тарасевич, вставая из кресла, за которым мгновение до этого расположился. — Беседовать, собственно, и не о чем. Пошли назад!

— Одна-ако! — Виноградов был ошарашен. Этого он не ожидал.

— А ты как думал? Мы что — груши околачиваем? Сегодня утром Степаненко взяли вместе со всей бражкой — наглухо, сидеть будут до второго пришествия…

— Мастер же — иностранец? По паспорту…

— Да там одного оружия — шквал! Консул как увидел — аж затрясся…

Они стояли перед дверью кабинета, не переступая, однако, порог, отделяющий его от коридора.

— Не-ет, только по закону — вместе с гебешниками… Так теперь все прояснилось? Я могу идти? — Виноградов старался изобразить радостное изумление. — Наконец-то!

— Чего?! — расхохотался Тарасевич. — Куда идти?

— Домой, — бесхитростно повторил капитан.

— Слышь, ты… — лицо оперативника внезапно посуровело, голос почти перешел на шепот. Виноградов с профессиональным удовлетворением отметил, что оба они изучали систему Станиславского не в классе, а в суровой школе милицейской жизни. — Слышь, ты… Ты здесь сидеть будешь, пока плесенью не покроешься, понял?

— А что такое? — робко отшатнулся задержанный.

— Ты думаешь, Степаненко язык себе в задницу засунул? Да? Как бы не так! Тебя первого сдал — по самые дальше некуда, до гланд!

Виноградов сделал вид, что испугался:

— Он врет! Все врет! Я в глаза ему скажу…

— Ага, конечно! На очной ставке скажешь — когда мы уже все свои «поганки» выкрутим… Тогда хоть что неси — крест на пузе! А пока поскучай — мы потихоньку, помаленьку гроб тебе и заколотим…

— Что же мне делать, а?

— Садись. Пиши явку с повинной. Но чтоб по всей программе, без никаких… И завтра утром — будешь дома. Врать не стану, чистым не вылезешь теперь, но хоть до суда…

— А прокурор? Он вдруг не выпустит? — часто заморгал капитан.

— Прокурор! Ты же знаешь… Мы ему что вольем — то он и сделает. Еще ни разу не случалось, чтоб…

Виноградову надоело:

— Уймись…

— Как хочешь, — перейдя на нормальный тон, с полуслова понял его Тарасевич, — смотри, не прогадай. Ты мужик неглупый.

Владимиру Александровичу очень не хотелось возвращаться в камеру. Общение с опером было не только полезным, но и интересным, к тому же — мягкие кресла, телевизор… Можно было и насчет кофейку… Но вскоре капитан вновь мерил шагами пол своего «каземата».

Когда утром, на третий день задержания, Виноградова вывели из изолятора, он находился не в лучшей форме. Ночью плохо спал — кого-то все время таскали туда-сюда по бесконечному тюремному коридору, лязгали двери, лениво материлась охрана… Перед рассветом Владимир Александрович услышал — или ему показалось, что услышал? — долгий, отчаянный, не рассчитанный на посторонние уши женский плач: вынести его было невозможно.

Был момент, когда капитан был почти готов принять условия Тарасевича — не все, конечно, не сразу, но… Поторговаться, что-то написать не слишком существенное. Прийти к какому-то компромиссу… Господи, лишь бы вырваться из этих страшных, заляпанных колючей известью стен, пахнущих ненавистью и болью! Выключить дома свет — просто выключить свет и утонуть в мягком лоне привычного матраса…

Это скоро прошло. Как там у Шаламова? «Не верить, не просить, не надеяться» — три старых принципа, верный способ выживания российских зеков.

Ну хорошо. Первые трое суток, говорят — самые трудные, можно считать, выдержал. Дальше что? Есть семь — без предъявления обвинения. На это не часто идут, но для него, Виноградова, исключение сделают — «учитывая, что лицо может препятствовать установлению истины по делу». Но там уже — нормальная койка, белье, адвокат сколько угодно… Дальше — два месяца, потом еще до шести, потом до суда… А там уж — сколько дадут, и не обязательно зона…

Может показаться странным, но капитана как-то даже не интересовал вопрос — за что? Он лучше многих знал основополагающий принцип отечественного следствия: «Был бы человек — статья найдется!» Ребята работают грамотно, напористо, по социальному заказу — сам таким был… Ладно, тридцать два — не возраст, выйдем — разберемся.

Вопреки ожиданию, Тарасевича в кабинете не было.

— Присаживайтесь, Владимир Александрович!

Кроме знакомого по обыску «комитетчика», навстречу Виноградову поднялся мужчина средних лет, с неприметным лицом районного администратора. Заурядный облик несколько нарушался галстуком из «Вавилона» и матовым циферблатом массивного «Ролекса» на запястье. Хозяин — заместитель начальника Управления по борьбе с организованной преступностью — с сомнением смотрел, как задержанный обменялся с ними рукопожатием.

— Я не нужен больше?

— Спасибо, нет.

— Если что — позвоните по местному…

Когда в кабинете осталось двое, старший распорядился:

— Саша, нам тут чай оставили… Давайте! Не возражаете?

— Отнюдь! — Виноградов нисколько не обманулся приемом, но отчего же не воспользоваться, если предлагают… Дядечка, чувствуется, серьезный, не меньше полковника — вон как чекист Саша суетится, да и милицейские боссы так просто кому ни попадя свои кабинеты не уступают. Такие, как он, под старость предпочитают играть в либералов.

— Меня зовут Николай Николаевич…

Врет, подумал Виноградов. Точнее — конспирируется. На сто процентов — внешняя разведка или еще что-нибудь в таком духе.

— А меня — Владимир Александрович, — поклонился он, принимая от молодого чашку.

— Неужели? — рассмеялся, оценив, собеседник. — Кто бы мог подумать…

Он, полуобернувшись, взял со стола толстую папку с неподшитыми бумагами. Раскрыл:

— Точно!

Виноградов наметанным глазом оперативника разглядел протокол собственного допроса. Николай Николаевич пролистал другие следственные материалы.

— А, ерунда! — Он небрежно отложил папку. — Давайте поступим так… Я сразу же лишаю вас всяческих иллюзий, после чего предложу свой вариант, как капитану милиции Виноградову с наименьшими потерями вылезти из дерьма.

И что мы за это от капитана милиции Виноградова хотим. Как?

— Не возражаю. Некоторые сомнения, правда, вызывает начальный этап — я с последними иллюзиями расстался лет пять назад, когда на моих глазах прокурор после судебного заседания отымел адвокатессу прямо под гербом Российской Федерации. Надо, правда, признать, что это было перед седьмым ноября и оба находились в сильной степени алкогольного опьянения.

— Ладно, попробуем…

Он нажал клавишу японского диктофона.

«— Алле?

— Кругляков. Слушаю вас.

— Это я, из аэропорта говорю… Штука здесь.

— Народу… много вокруг?

— Хватает… и тут такая ситуация… Приеду — объясню.

— Номер рейса? Когда летит?

— Да тут, понимаете, может так получиться…

— Ты одно скажи — успеем?

— Должны…

— Давай тогда срочно — приезжай. Оставь кого-нибудь на всякий случай и кати сюда…»

— Узнали, Владимир Александрович?

— Генерала-покойничка — да! — запись была качественная, и хорошо поставленный баритон бывшего начальника Главка идентифицировался без труда. — А вот второй…

— Это один из его людей, неважно.

— Это не я.

— Знаю.

— Николай Николаевич… То, что вы прослушивали телефон Круглякова, — факт его личной биографии. Я с покойником со времен «Крота» не общался.

— Владимир Александрович, голубчик… Эту кассету мы изъяли при обыске. На квартире у Степаненко, на той самой квартире, где вы с ним встречались…

Глядя на изменившееся лицо Виноградова, собеседник доброжелательно улыбнулся:

— Любопытно?

— Любопытно…

— Продолжать?

Капитан молча кивнул, переваривая услышанное.

— Не буду интриговать — все, в сущности, проще, чем кажется. Мы генерала «слушали» с конца лета. А Степаненко генерала — чуть больше недели.

— Каким образом?

— Технически? Элементарно. «Жучка» повесили прямо на линию, в парадной — раз в день, как правило по вечерам, его боец приходил, «снимал» микрокассету, ставил новую…

— И вы что — не вмешивались?

— А вы бы как поступили? До поры до времени…

— Пока стрельба не началась, да?

— Ну, кто же мог подумать… Бывает! — Сожаления в голосе «Николая Николаевича» особенно не слышалось. — Так вот… Кассета с записью этого разговора — последняя. Ночью ее Степаненко прослушал — а утром генерала «хлопнули». Никаких мыслей не возникает?

Виноградов пожал плечами:

— А я тут при чем? Их проблемы…

Молодой комитетчик досадливо крякнул, но под взглядом коллеги стушевался и начал нервно собирать со стола остатки чая.

— Эх, капитан… Ладно. Слушай меня внимательно. Мастер с Кругляковым работали вместе — до того момента, когда тот снаряд, который через Халкарию отправили, «накрылся»… Степаненко начал на генерала грешить, тот — на него… Генерал нашел родственников хетагуровских, натравил их сначала на Эдика, потом на Бакониса, потом — на тебя. Степаненко тоже не промах — в долгу не остался!

— Я удивляюсь, что он еще раньше…

— Раньше не мог. Раньше паритет был.

— Не понял.

— Па-ри-тет! У Круглякова — коды и полковник, бывший начальник авиабазы. У Степаненко — второй ядерный снаряд. Одно без другого не много стоит, но…

— Какой снаряд? Второй?

— Да, Владимир Александрович. Да, голубчик. А что вас так удивляет? Где один — там и два…

— Про второй я ничего не знал. Клянусь!

— Верю. Но теперь-то знаете?

— Допустим… — Виноградов сразу же насторожился. Приближалась кульминация.

«Николай Николаевич» отложил недокуренную сигарету…

Это было чертовски соблазнительно. Но вполне могло оказаться очередной ловушкой.

Виноградов в бессчетный раз завозился на нарах — даже свернувшись калачиком, никак не удавалось упрятать под куртку одновременно и голову, и ноги. Владимир Александрович подумал, что, когда разрешат передачи, надо будет попросить у жены старую, курсантскую еще, шинель — долгополую, тяжелого черного сукна… Где-то она, кажется, в кладовке?

Виноградов отчетливо представил себе простецкую физиономию и хорошо поставленный баритон «Николая Николаевича»:

— Капитан! Что бы ты мне сейчас ни рассказал — я уже знаю. Такая, понимаешь, смешная ситуация… Двадцатый век — побеждает тот, кто контролирует средства коммуникации.

— Очень жаль… А так хотелось помочь… — Виноградов почти не придуривался: подследственный интересен, пока есть возможность торга.

— Да уж… Про телефон я уже говорил — давно слушали, с этой его пижонской «Дельтой» — с ней еще проще, на контроль радиопереговоров даже санкцию не требуют. «Зарядили» мы еще два адреса, в том числе и ту квартиру, где ты со своим другом Мастером встречался… Хочешь убедиться?

— Если не трудно. Было бы чертовски любопытно.

— Отнюдь… — Собеседник вынул откуда-то из-под стола тонкий, полупрозрачный листок, судя по перфорации — компьютерного происхождения. Не выпуская из рук, поднес к глазам Виноградова.

Поверхность бумаги была плотно забита бледными строчками печатного текста, Владимир Александрович успел разглядеть:

«С.: Начальник штаба у генерала Гадаева. Понял?

В.: Понял.

С.: Полетишь?

B.: Без гарантии. Из чистого любопытства.

C.: Расходы, транспорт, прикрытие — мои…»

— Впечатляет? — спросил «Николай Николаевич», отодвигаясь.

— Да-а… но ведь это же только последний разговор, до того, наверное, еще не… А предыдущие тоже можно посмотреть?

— Ну вы нахал! — вскинулся молодой. — Может, вам еще и список задействованной агентуры дать почитать? И план работы по делу?

Его старший коллега явно и не скрывая наслаждался ситуацией.

— Предыдущие… А что? Давайте! Как говорится, раз пошла такая пьянка…

На свет появился еще один похожий листок.

«В.: Что за штука?

С.: Контейнер такой… Типа бочки на двух полозьях. Метра два на полтора. По бокам — ручки, чтоб удобнее носить…»

— Удовлетворены?

— Да-а… — В животе у Виноградова заворочался противный холодный паук, тоскливая глухая тяжесть разлилась от затылка вниз по спине. — Оперативные записи…

— Легализуем, голубчик! И не сомневайтесь — понадобится, так легализуем. Обставим по всем правилам — любой прокурор сожрет! И не вякнет, время такое, а?

Свободного пространства для маневра больше не было — ни миллиметра. Каспаров в такой ситуации сдал бы партию…

— Вы готовы меня выслушать? — «Николай Николаевич» смотрел на капитана почти сочувствующе.

— Да.

— Тогда попробуем…

Виноградов мгновенно, как хороший боксер после нокдауна, собрался: по идее, беседа должна бы уже быть закончена — все, «крест на пузе», пишите прокурору. Но… Ребятам что-то надо, это неплохо, во всяком случае…

— Мастер в вас не ошибся, условия контракта выполнены блестяще.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это констатация факта. Открою маленький секрет — мы тоже искали те два снаряда, параллельно с прибалтами…

— Все-таки дружите?

— У них свои интересы, у нас — свои. Не в этом суть… Важно, что ты стартовал позже, а нашел первым.

— Повезло… Стечение обстоятельств.

— Ну, за те деньги, которые Мастер вам посулил… — самолюбиво вставил молодой. Было заметно — он относился к категории людей, которых мутит, когда при них кого-либо хвалят. Пусть даже делается это в оперативных целях.

— Завидуете? — грустно и укоризненно покачал головой Виноградов. — Зря…

Он скосил глаза на свои кроссовки с вынутыми шнурками.

— Было бы чему! — фыркнул молодой.

— Я могу продолжать? — поинтересовался «Николай Николаевич», по-отечески глядя на коллегу и Виноградова. Тон его не менялся: — Повезло… Что ж, везение — это тоже фактор, весьма значимый в оперативной работе. Разведчик без везения — пушечное мясо… шлак! Так вот. Вы свои обязательства перед Степаненко выполнили. Нет?

— Безусловно. Речь шла только об одной… штуке… — Владимир Александрович спохватился: — К протоколу это, разумеется, никакого отношения не имеет, так — игра ума!

— Разумеется… Я предлагаю вам другой контракт, не менее выгодный.

«Николай Николаевич» сделал эффектную паузу. Виноградов сделал внимательное лицо. Молодой чекист сделал вид, что его в кабинете нет.

— Исходная ситуация та же: все ищут похищенный ядерный снаряд. Назовем его «номер два». Ваша задача — чтоб наниматель нашел его раньше других. Наниматель на этот раз — наша «фирма». Все просто…

— Гонорар? Тут уже были какие-то намеки…

— О! Вы можете назвать мне что-нибудь дороже свободы?

— Хотелось бы конкретнее…

— Пожалуйста. История с Мастером в уголовное дело не попадет. Больше того — мы не станем приобщать к легализованным материалам вообще ничего из «прослушки»… Пусть твои милицейские соратники покувыркаются самостоятельно — из истории с чеками им ничего не вытянуть, это ясно, а остальное от тебя зависит: захочешь, дашь «расклад» по своим начальникам, захочешь — не дашь… Им на тебя «показать», как я понимаю, нечего, так что…

— Лучше, конечно, если ты нам сейчас что-нибудь «дашь» под протокол — про начальника Пароходства, про своего шефа из Морского отдела. Мы бы тогда сразу «регионалам» пасть заткнули и смогли уже сегодня добиться от них твоего освобождения под подписку — все-таки формально они задерживали…

Виноградов и «Николай Николаевич» одновременно посмотрели на ретивого чекиста как на больного. Помолчали. Вздохнули. Тот уже и сам понял, что сказал что-то не то, задвигал руками, переставляя на журнальном столике чайные принадлежности, рассыпал сахар.

— Сколько у меня есть времени, чтобы подумать?

— О-о! Это зависит только от тебя: хочешь — решай прямо сейчас, хочешь — ответишь года этак через три-четыре… Только вряд ли тогда это нас заинтересует.

Торопиться не надо, не надо спешить, осадил себя Виноградов. И верить ничему не надо… Слепому видно, что им нужно: после того как задержали Мастера и разворошили его команду, концы обрубились — никого нотою в окружение Степаненко не внедрить, а так глубоко и плотно, как капитан Виноградов, в этой «ядерной» истории никто не сидит…

— А если я не оправдаю? Ну — не оправдаю оказанного доверия?

— Надо постараться… Да и все равно — хуже-то не будет?

Владимир Александрович посмотрел на электронное табло в дальнем углу — если часы не врут, до истечения трех суток осталось не так уж много… Стоило рискнуть.

— Давайте вернемся к этому разговору завтра с утра? А?

Молодой отреагировал бурно. «Николай Николаевич», казалось, не удивился:

— Воля ваша… Но с течением времени условия будут меняться. Не в вашу, разумеется, пользу… Думайте! Захотите повидаться — меня найдут… — Он кивнул коллеге, чтоб вызвали сопровождающего.

Владимиру Александровичу было очень плохо — привыкший доверять своему ощущению времени, он прекрасно понимал, что с каждой минутой его шансы оказаться сегодня дома неуклонно стремятся к нулю. Задержанного или выпускают до истечения трех суток, или не выпускают вообще. Промежуточные варианты, в основном, относятся к области теории права… Закончился ужин — значит, сейчас не меньше восьми. Или начало девятого…

— Пошли… Вещи возьми, не оставляй тут ничего.

Виноградов шел по бесконечному коридору за усатым старшиной — не впереди него, а за! — и не позволял, запрещал себе поддаваться сладкой, заполняющей все существо, почти мучительной надежде. Если бы сейчас, именно в этот момент его попросили о чем-то — Владимир Александрович, наверное, натворил бы массу глупостей: дал какие угодно показания, подписал любую ахинею, разрыдался…

Обошлось… Входя в уже знакомый кабинет Тарасевича, капитан уже вполне владел собой.

— Проходите. Присаживайтесь.

Незнакомых не было. Курящий у окна Тарасевич, следователь прокуратуры — тот самый, покладистый… На одном из двух свободных стульев — Сашка Кошель, адвокат и веселый пьяница. Представитель защиты старался выглядеть невозмутимым.

За руку Виноградов поздоровался только с Кошелем.

— Начнем?

— Да, пожалуй…

Следователь прокуратуры обратился к Владимиру Александровичу:

— Вы подтверждаете показания, данные в качестве свидетеля до задержания сотрудниками милиции?

— Какие показания? — уточнил Виноградов.

— По поводу обмена чеков в Пароходстве… Вот протокол допроса, вот оперативник, который его писал…

— Подтверждаю.

Следователь придвинул к себе бланк и начал переписывать сначала установочные данные, а затем и сам текст протокола, составленного в первый вечер Тарасевичем. Он делал это молча, не задавая, к удивлению Виноградова и его адвоката, никаких уточняющих вопросов, только поинтересовался номером ордера на ведение дела Кошелем…

Процедура заняла минут десять, и вышедшее из-под пера следователя заняло едва ли больше стандартного листа.

— Прочитайте. Если все верно — напишите и поставьте подпись.

Внимательно, выискивая подвох, Владимир Александрович ощупал глазами протокол — строчку за строчкой.

— Все верно, — он передал его адвокату.

Кошель не менее тщательно прочитал процессуальный документ и вернул его подзащитному:

— Подписывай.

Выполнив необходимую формальность, Виноградов вернул протокол.

— Ознакомьтесь…

Следователь достал из папки два экземпляра типографского бланка, с заготовленным заранее машинописным текстом. Прежде чем передать его подозреваемому, проставил дату от руки.

«Следователь по особо важным… рассмотрев… установил… в действиях отсутствуют признаки… для задержания не имеется оснований…»

— Не прокомментируете? — вежливо поинтересовался Кошель.

— В каком смысле? A-а… Я, собственно, хотел сделать это еще два дня назад, как только получил от оперов материалы. Нужно было только формально допросить Владимира Александровича — и нет проблем… А он, понимаете, отказался без адвоката… Что же, гражданские права — дело святое!

— А потом?

— Потом? Потом выходные были — суббота, воскресенье… У вас есть основания для жалобы?

Кошель тихо скрипел зубами. Виноградов чувствовал себя сопливым пионером. Тарасевич улыбался…

Следователь обращался к защитнику:

— Видите ли, коллега, квалификация действий Владимира Александровича — вопрос весьма сложный и спорный…

Сыщики считают так, я — так, а мое начальство, может быть, совсем иначе… Милиционеры, конечно, несколько перестарались — можно было обойтись без крайних мер, но… Закон дает органам внутренних дел такие права. Можете, впрочем, написать в горпрокуратуру…

Виноградов стонал и плакал — про себя, разумеется, не выпуская позор наружу: гады, как классно обгребли! А он-то думал…

— Можем идти?

— Разумеется! О! Как раз ровно трое суток… — ответил за следователя Тарасевич, с радостным удивлением посмотрев на часы. — Надо же, как удачно.

— А вещи? Изъятые при обыске? Удостоверение? — От злости Виноградов почти пришел в себя. — Сюда меня на машине привезли…

— Тихо-тихо! Не нервничай, — придержал подзащитного за рукав Кошель и обратился к уже стоящему в дверях следователю: — Действительно… Как бы с документами решить вопрос, с вещами…

— Все вопросы — вот, к оперативнику. Он пропуск выпишет и вообще… Договоритесь, когда надо будет подъехать, если есть какие-то проблемы. Всего доброго! — Следователь эффектно покинул поле выигранного боя. — Слышь, не при адвокате… Ты думаешь — ты умный, да? Всех обставил — и отскочил? Не-ет… Это только начало! Мы тебя и без прокуратуры… — Тарасевич не угрожал. Он просто обрисовывал реальные перспективы дальнейшей милицейской судьбы Виноградова.

Утром Виноградова разбудил телефон.

Он привычно вынырнул из-под огромного теплого одеяла, свесил на пол босые ноги — и вдруг замер, не в силах сделать больше ни одного движения… Отголосок пережитого страха противно заныл в груди.

Телефон продолжал надрываться.

Владимир Александрович посмотрел на темный циферблат в углу: скоро двенадцать. Жена уже отвела детей. Может быть, она — с работы? Вряд ли…

Телефон замолк, и Виноградов внезапно понял, что это теперь всегда будет с ним — ощущение кого-то третьего «на проводе», боязнь неурочных визитов, жизнь без долгосрочных планов…

Началась новая серия звонков, и, пересилив себя, он снял трубку:

— Слушаю.

— Доброе утро. Извините. Эю Владимир Александрович?

Голос был незнакомый — пожилой, интеллигентный.

Не страшный.

— Да.

— Вас беспокоит… Моя фамилия Гессен, Анатолий Михайлович. Я адвокат господина Степаненко.

— Очень приятно! Только вы знаете — у меня телефон очень плохо работает… Помехи! Почти ничего не слышу…

— Я в курсе, Владимир Александрович! Поэтому и хотел спросить — не найдется ли лишних полчаса? Где угодно, когда угодно…

— Конечно, конечно! Господин Степаненко говорил о нас, — Виноградов импровизировал на ходу, страхуясь от любопытных ушей и заодно примериваясь к партнеру. — Это ведь вы интересовались книжкой Фрайберга по игло-рефлексотерапии?

— Да-да, совершенно верно! — моментально подыграл Гессен. — Я понимаю, что, может быть, несколько несвоевременно…

— Что ж поделаешь… Недоразумение — я надеюсь, что…

— Ради Бога! Ни слова об уголовном деле! Я, знаете, очень строг в вопросах адвокатской этики…

— Разумеется! Я вам дам книжку почитать, договоримся, когда вернете, — и все! У меня, знаете, своих проблем хватает.

— Прекрасно! Итак, где мы встретимся?

Анатолий Михайлович с сожалением заглянул в пустую рюмку и отставил ее:

— Хороший коньяк.

— Можно заказать еще.

— Нет, не стоит. Я за рулем…

Адвокат Гессен был худощавым и рослым, с некрасивым, но породистым лицом немецкого барона. Слегка грассирующая речь, хорошие манеры — он был вполне уместен в этом шикарном кафе в центре города. Виноградов выглядел заметно бледнее.

— Значит, по поводу Степаненко…

— Тут можете не беспокоиться. Завтра его выпустят.

— А оружие?

— Лично при нем не было ничего. А то, что нашли в машине, — ребята взяли на себя. Мастер, чистая душа, — ни сном ни духом.

— Насчет «прослушки»?

— Все не так просто… Вы закон об оперативно-розыскной деятельности читали? Читали… Вот если бы вы язык распустили, да мой клиент на себя наговорил, да еще бы кто-нибудь — тогда да, эти стенограммы — вещдоки убойной силы. А так — воздух, ерунда! Они чего-нибудь стоят, только если «обставлены» по всем правилам процессуального кодекса… А на это время нужно. А его у ваших бывших коллег нет!

— Почему — бывших?

— Ах, простите! — расхохотался Гессен. — Нет, серьезно… Они ведь хотели нахрапом, как и в случае с вами — авось что выйдет. У господина Степаненко прицепились якобы к оружию, у капитана Виноградова — к якобы хищениям валюты… И думали «раскрутить» под шумок.

— Когда я встречусь с Мастером?

— А нужно?

— Я думаю — да. Мои обязательства выполнены, хорошо бы получить кое-что…

— Собственно, финал истории с тем… изделием известен уже из газет.

— Ну, если вы в курсе нашей с Мастером договоренности…

— Только в общих чертах.

— Он должен мне не за результат. Он должен оплатить сам процесс.

Гессен пожал плечами:

— Сколько? Я уполномочен рассчитаться.

— Да то-то и оно… Если относительно первого, как вы выразились, изделия, все ясно, то вот что касается второго…

— Простите? — поползли вверх брови адвоката.

Один знакомый пилот рассказывал когда-то Виноградову, что в авиации есть такое понятие: «скорость принятия решения». Это когда надо решать — поднимать разогнавшийся самолет в воздух или оставить его на земле. Стремительное развитие событий вплотную подогнало в этот миг стрелку невидимого прибора к критической отметке. Надо было выбирать.

— А вы не в курсе?

— Я — ладно, а вот относительно вас…

— Послушайте!

Виноградов понял, что адвокат не на шутку встревожен.

— Знаете… Пожалуй, вам действительно лучше решить все вопросы с хозяином. А то я что-то…

— Хорошо. Только вот… — капитан придвинулся почти вплотную: — Запомните — у меня нет хозяев. У меня бывают только партнеры. Ясно?

Секунду помешкав — надевать капюшон или нет? — Виноградов вышел из здания аэровокзала. Темнело. Ветра почти не чувствовалось, и мелкий холодный дождь беспрепятственно перетекал из низких свинцовых туч, растворяясь в черных щербинах асфальта. Крохотные стайки курильщиков жались под навесами у входа и выхода из залов ожидания, то и дело расступаясь, чтобы освободить проход для прибывших очередным автобусом пассажиров…

Пора было сматываться домой; собственно говоря, вся эта затея с поездкой в аэропорт с самого начала представлялась бессмысленной и никчемной, без плана и конкретной цели…

Виноградов любил говорить, что в городе всего пять миллионов жителей. Половину знает он, вторая половина — его, а с остальными они просто имеют общих друзей. Это было настолько похоже на правду, что жена даже иногда сердилась: просто невозможно оставить мужа без присмотра в людном месте, вернешься — а он уже с кем-то лясы точит, очередного приятеля встретил!

Но и в этом отношении сегодня не складывалось: да, мелькнуло в толпе несколько знакомых лиц, поздоровался даже с парой человек, но все — не то, не те… Виноградов и сам не знал, что и кого ищет, зачем вообще тащился сюда через весь город, с тремя пересадками, пил вонючий буфетный кофе, слонялся между переполненными рядами кресел под грохот заходящих на посадку самолетов…

Можно не сомневаться — за эти два дня перерыта гора бумаг, опрошены все, кто возможно, облазан каждый закуток огромного аэропортовского хозяйства. Бригада отличных профессионалов — чекисты, сыскари из Главка, местная «воздушная» милиция…

И все равно ничего не нашли — даже тогда, когда еще было что искать… А сейчас — «поезд ушел»? Или его вообще не было? И почему неглупый мужик «Николай Николаевич» посчитал, что одинокому, усталому и всюду опоздавшему, коррумпированному и злому капитану удастся то, что не смогла сделать этакая махина?

— Стой! Руки за голову! Буду стрелять!

Повинуясь команде, Виноградов мгновенно замер, вскидывая вверх полусогнутые руки, — времени рассуждать не было.

— Гы-а! Саныч! Ты че — не узнал?

Капитан почувствовал приятельский толчок в спину и обернулся: исторгая добротный запах перегара ему в лицо, радостно скалилась круглая веснушчатая рожа с небольшим рубцом от давнего шрама на щеке.

— Ш-шут-точки… — процедил Виноградов, опуская руки. Очень захотелось, продолжая движение, вогнать кулак прямо в подставленную челюсть.

— Саныч, ты че? — растерянно заморгал мордатый, уловив, видно, что-то в глазах капитана. — Ты че? Я ж так просто… Ну, извини?

— Пошел ты! Инвалидом сделаешь, — Виноградов длинно выдохнул, успокаивая заколотившееся сердце, и пожал протянутую руку: — Здорово!

— Здравствуй, Саныч! — Собеседник был искренне смущен. — Извини! Я ж не знал, что ты такой дерганый стал.

— Задергаешься тут… Ладно, ерунда!

— Пойдем — «по соточке», а? Ты как — время есть?

— Вообще-то…

— Ты ищешь кого? Встречаешь? Провожаешь?

— Как сказать… Вот сейчас — тебя встретил.

— Дело! Так как насчет?..

— Пошли! Зарасти оно все…

Нельзя сказать, чтобы Виноградов и Виктор Гребнев по прозвищу Виконт были близкими приятелями. Скорее наоборот.

Виконт служил на Морском вокзале милиционером и достался, если так можно выразиться, Владимиру Александровичу по наследству — от предыдущего начальника отделения. Шесть дней до первого гребневского запоя они жили душа в душу… К чести Виноградова надо отметить — почти год он увлеченно играл в педагогику, покрывая многочисленные «залеты» подчиненного, познакомился с родителями и женой, даже заставил закодироваться — по большому блату, недорого и конфиденциально. Бесполезно… С огромным облегчением подписал Виноградов аттестацию и рапорт на перевод — терпеть дольше алкоголика и мелкого вымогателя на своем объекте не было ни сил, ни времени, а отдел охраны аэропорта как раз нуждался в младших инспекторах уголовного розыска. Не слишком принципиально, конечно, но тогда как раз шла «раскрутка» по убийству Квадрата, уже заведена была бордовая папка с первыми документами пресловутого дела «Крот», оформлялись загранпаспорта… Расстались без слез, по-деловому — изредка перезванивались потом, встречались случайно то в коридорах Управления, то на общих стрельбах…

Они прошли вдоль сетчатого забора, отделяющего шоссе от летного поля, небрежно махнув удостоверениями, миновали тучного вохровца, читавшего при тусклом свете запыленной лампочки какую-то затрепанную дребедень. Пересекли заставленный контейнерами и фанерными кубами немыслимых размеров двор.

— Сейчас, сейчас! — успокоил Гребнев спутника, отодвигая тяжелый засов. Со скрежетом отворились металлические ворота, и они оказались под куполом ангара.

— Сюда! — Виноградов нырнул вслед за Виконтом в темноту узкого прохода между штабелями, перехватил ручку придержанной хозяином двери и оказался, против ожидания, в другом ангаре, длинном, тускло отсвечивающем ребристым металлом стен… Потянулся извилистый, почти не освещенный коридор.

— Слышь… Здесь сам черт ногу сломит!

— Не-а! — обернулся довольный Гребнев. — Это только кто чужой, а мы привыкшие…

Наконец они добрались до цели.

— Прошу присаживаться!

«Кабинет» Виконта представлял собой крохотную фанерную выгородку без крыши, прилепившуюся в дальнем конце очередного чревообразного склада. Из обстановки имелось: строенное самолетное кресло в аварийном состоянии, измазанный засохшей краской гибрид столярного верстака и канцелярской тумбочки, телефонный аппарат и плакат с Арнольдом в роли Терминатора. Подняв голову, Виноградов увидел над собой переплетение металлических лестниц, труб, тросов.

— Ну как?

— В общем-то…

— Зато безопасно! — Хозяин уже разлил из початой бутылки. — Закусить, правда, нечем, но… За встречу!

— И за покойничка… за генерала! — на всякий случай «выстрелил» капитан. — В курсе? Ах да, тут же у вас такой шмон был… Что им надо-то было, а?

Гребнев отставил пустой стакан:

— Ну, наконец-то! Второй день жду… — Он вдруг расплылся в хмельной самодовольной улыбке: — А я сразу понял, что это ты! Ходит, понимаешь, по аэропорту, смотрит, вынюхивает… Сразу позвать меня не мог?

— Ага — сразу! Чтоб потом еще одни похороны по «Секундам» показали?

— Тоже верно… Ты, Саныч, всегда был — голова! Это хорошо, что ты теперь с нами работаешь… Привез?

Виноградов безошибочно понял, что речь идет о деньгах… С такими исходными данными импровизировать было уже значительно проще:

— Я что, Виконт, кассир? Мелко ты меня…

— Да нет… Но хотя генерал, земля ему пухом, лично рассчитывался — и ничего, — пожал плечами Гребнев.

— У меня все по-другому будет поставлено. Но об этом позже… Давай пока — излагай!

— А что излагать? — Где-то в глубине сознания, окутанного спиртовыми парами, шевельнулась настороженность. Виноградов понял, что нельзя ни на секунду терять темп.

— Что было после телефонного звонка?

Если бы собеседник сейчас спросил «Какого?», капитан оказался бы в весьма затруднительном положении… по счастью, этого не произошло.

— Ну, я когда ту хреновину нашел, хозяину позвонил сразу же…

— Знаю! Я рядом с ним стоял. Слышал. — Перед глазами Виноградова возник кабинет в Большом доме, диктофон, голос генерала и другой голос, — теперь он был уверен, что обладатель этого баритона сидит сейчас напротив. — Ты должен был приехать…

— А я и приехал! — Если у Виконта и были какие-то сомнения, то теперь… — Только позже.

— Да позже ты и на хрен не нужен был!

— Да ты выслушай, Саныч! Так уж получилось, что… Кто мог знать?

— Ладно. Давай по порядку.

— Сейчас… Может — допьем, а? Вы не сердитесь…

— Не сердитесь! Детский сад… Разливай давай. Слушаю.

— За нового босса? Я так понимаю?

— Подхалим ты, Виконт… Ладно!

— Я всегда вас уважал, и так — кое-какие слухи ходили про ваши с покойным дела, про Чистяка, про счеты с Мастером…

— По делу будешь говорить?

— Прошу прощения! Извиняюсь! Так вот — я сразу догадался, что это за хреновина. Полярники ее почти на виду поставили, я даже думаю, что они не в курсе…

— Стоп! Какие полярники? Давай сначала.

— Понял… У нас половину семнадцатого ангара Полярный институт постоянно арендует. Комплектуют всякие экспедиции там, пробеги, перелеты… Ну я не знаю — короче, в этот раз завозили всякую технику и приборы для «высокоширотки» — на льдину зимовать. Я с мужиками-то давно скорешился — нормальные ребята, не при делах… Спирта, тушенки, если надо — без проблем! Ну и так вообще… В тот день смотрю — сгружают машину, трейлер, а среди ящиков — та самая бочка, про которую хозяин ориентировал. Точно она была! Я сунулся проверить — хрен! Двое бугаев каких-то «левых» — не подойти. А «ксивой» я светить не стал…

— Ну правильно!

— Обижаете! Я вохровцев натравил — те проверили документы, все чисто, Ассоциация полярников, груз с сопровождающими — от Прибалтийской географической обсерватории, убывают на действующую станцию… Значится: «оптические и радиометрические приборы».

— Ловко!

— Ну! Я хозяину позвонил — много же по телефону не скажешь, он сам учил, а потом… все равно до конца дежурства не смотаешься, у нас сейчас зам по розыску такая гнида… Да ты его знаешь — Бревенко!

— Дальше что?

— Чего? A-а… Я решил, чтоб время не терять, — поподробнее кое-что разведать про этих «прибалтов». Сел с мужиками из Полярного института, с постоянными посидел… То-ce, пришлось спиртяги немного…

— Ну?

— Ну и плохо мне стало — отравился, наверное. Консервами, что ли? Казалось — помру. Прилег, а в себя пришел только с утра… Да вы не думайте! Я ж там всю механику понял, в следующий раз…

— А «бабки» тоже в следующий раз получишь? А?

— Владимир Александрович! Но ведь я ж полдела-то сделал? Мы сначала договаривались — только позвонить, а насчет приехать…

— Ладно. Шучу. Что узнал?

— Значит, главное. Они отсюда вылетают двумя бортами на Тикси. Потом часть — останется, базу готовить. А другой самолет — прямо на льдину, все там выгрузит и обратно…

Гребнев еще продолжал что-то говорить, но капитан не слушал. Он знал больше собеседника. Теперь он знал практически все…

— Владимир Александрович?

Виноградов поднял телефонную трубку и потом посмотрел на индикатор АОН — номер абонента не высветился.

— Алле! Это Владимир Александрович?

— Да. Слушаю вас.

— Это Николай Николаевич. Не забыли?

— Нет. Не забыл. — Виноградова передернуло — то ли от холода промерзшего за ночь пола, то ли…

— Жаль, что нам не удалось закончить беседу. Вас так скоропостижно выпустили… Все-таки хотелось бы определиться, потолковать… Алле! Вы слышите?

— Слышу… Когда, где? Если завтра — то мне на службу, придется выписать повестку.

— Хотелось бы сегодня. Тем более, вы, кажется, вчера куда-то ездили?

— А что — не стоило? — ответил вопросом на вопрос Виноградов.

— Как сказать… В два часа — устроит? Пропуск внизу, у часового.

Капитан машинально отметил про себя, что сотрудник милиции сказал бы «у постового».

— Я буду, — и положил трубку.

Но почти сразу же был вынужден снова поднять ее:

— Слушаю! — Индикаторы показывали нечто непонятное, очевидно — радиотелефон.

— Саныч? Проснулся?

— С выходом, Мастер! У меня нелады с телефоном…

— В курсе… Как насчет повидаться?

— Нет проблем!

— Тогда давай так. Через два часа на «Динамо». У зала борьбы. Сможешь?

— Почему нет? — Виноградов недоуменно пожал плечами, уж больно неожиданным было место рандеву.

Мастер не мог видеть этого, но догадался о сомнениях собеседника по голосу.

— Понимаешь… Я сегодня вечером покидаю этот благословенный край непуганых идиотов. И ноги моей, сука, здесь не будет! А дел — куча. Надо там кое-что, тут… А «окошко» как раз так выходит…

— Хорошо. Я выезжаю. Тем более — надо кое-какие вопросы решить… Не забыл?

— Как можно? Давай — до встречи!

Владимир Александрович не спеша шел от трамвая, дыша чистым морозным воздухом и вспоминая… Здесь, на ринге милицейского спортобщества, он выступал когда-то школьником. «Стучал по мешку» в зрелые годы… А сколько «железа» перетаскал в зале! Здесь же, в бане, убили не так давно знаменитого рэкетира Строганова — и не то чтобы Виноградов был виноват в его смерти, но в какой-то степени… Если не лгать самому себе…

— Здорово, Виноградов!

— Привет!

В воротах его обогнали двое знакомых самбистов:

— Как дела? О чем задумался?

— Да вот, смотрю… — он показал рукой на дюжину автомашин, в том числе и иномарок, обступивших вход в зал бокса. У борцовского зала стояли только синяя «единичка» и «запор». — Боксеры-то живут получше!

— Так их и сидит больше! — хохотнул один из спортсменов…

Дверь была заперта, на покосившихся скамейках сидели несколько парней с сумками.

— Что там? Не пускают?

— Заперто. Тараканов травят.

— Дезинфекция!

— А внутри есть кто? Чего говорят — надолго?

— Да никто не знает! Как всегда…

— Там бабулька одна — запершись. Ей уже все равно — дихлофос или даже иприт! Старая кадра, «динамовская».

— Ну так и чем там кончилось? — повернулся высокий парень с зеленым «адидасом» к своему соседу. Тот продолжил прерванную, видимо, приходом новых людей историю:

— И выхожу я из ментовки, как Щорс…

— В смысле?

— Ну: «Голова повя-зана, кровь на рукаве-е…» — пропел рассказчик мотив популярной революционной песни.

Владимир Александрович рассмеялся вместе со всеми.

Звякнула изнутри щеколда, дверь открылась, и на белый свет явилась закутанная в пуховый платок гардеробщица:

— Виноградов такой есть?

— Есть! — удивленно отозвался капитан.

— Звонил какой-то Степаненко, просил передать, что приехать не сможет, позвонит домой. Чтоб ты возвращался, значит. И ждал.

— Спасибо, — поблагодарил под любопытными взглядами ребят Виноградов, но старушка уже исчезла за запертой дверью.

— Да-а… Приехал! — посочувствовал капитану низенький крепыш в дубленке. — И трамвая не дождешься…

— Пошли к мосту, там хоть автобусы еще, — позвал крепыша сидящий рядом с ним приятель. — Чего ждать-то?

— Ладно. Пойдем. А вы как, мужики?

— He-а, мы Серегу дождемся — и еще тут… по пивку, раз такое дело.

Делать нечего — Виноградов, помешкав, зашагал вместе с крепышом и его приятелем по парку, стараясь не попадать кроссовками в прихваченные морозом грязевые кучи и следы вольных собачьих прогулок. В парке было хорошо и пустынно — многочисленные бегуны остались позади, на главных аллеях, а здесь, на короткой извилистой тропе, куда они, экономя время, свернули, навстречу попались только двое отъявленных любителей пересеченной местности, — испуская клубы пара, покрасневшие, неуклюжие в своих «ветровках», они с шумом пронеслись мимо. Капитану даже показалось, что он узнал одного из бегунов: «комитетчик» из их хваленой группы захвата… Что же, спорткомплекс не только милицейский: тут и пожарники, и «внутренние войска», и госбезопасность…

— Японский бог! — хлопнул себя по лбу крепыш. — Козел я драный.

— Что такое? — остановился его приятель. — Ты чего?

— Забыл! Я ж кассеты Сереге не отдал… — он тряхнул сумкой.

— Ну ладно, завтра позвонишь.

— Да, блин! Он убьет меня — и прав будет. Пошли вернемся!

— Ох черт… Только быстро. Счастливо! — махнул приятель крепыша Виноградову.

— Всего доброго, — попрощался капитан со своими спутниками, глядя, как они удаляются в сторону главного корпуса.

Все это ему очень не нравилось, и поэтому Владимир Александрович даже не удивился, услышав:

— Приветствую вас, господин Виноградов!

На декоративно поваленном стволе дуба сидел Мастер — в потрепанном оранжевом спортивном костюме, грязных кроссовках, немыслимой вязаной шапочке, надвинутой почти на самые брови.

— Однако!

— Что, нравится видок? Конспирация! — подмигнул Степаненко.

— Здравствуй, Мастер. Поздравляю еще раз. От души.

Виноградов вынужден был признать — все организовано безукоризненно. Целая куча свидетелей, которые подтвердят — Степаненко звонил, отменил встречу… Плюс еще двое — явно из его команды, придали нужное направление, вывели «на ловца»… Очевидно, сейчас перекрывают подходы… Высокий класс, чистая работа!

Нужно было попытаться не потерять лицо.

— А я думал — ты платить не хочешь… Смотался!

— Как мо-ожно! Просто — береженого Бог бережет. Верно?

— Абсолютно! Нет, серьезно — чувствуется рука Мастера, приятно иметь дело. С самого начала…

— Что?

— С самого начала — высший класс! — Виноградова несло, безостановочно работая языком, он старался не выпускать из поля зрения руки Степаненко. Об «обеспечении», которым, безусловно, обставился Мастер, думать пока было некогда. — Милицейский капитан прыгает по горам и долам за никуда не годными остатками краденой «бочки», все заинтересованные стороны сосредоточены на этом увлекательном зрелище — а тем временем второй снаряд спокойно, без всякого досмотра, вылетает к берегу Ледовитого океана…

— А какой может быть досмотр?

— Верно! Рейс ведь — внутренний, не за границу… И что там за аппаратура, какая — это же надо специалистом быть. «Контор» в экспедиции много участвует, пока разберутся…

— А потом? — собеседник смотрел на Владимира Александровича с искренним интересом.

— Если учесть, что, насколько я помню, фирма господина Степаненко является крупнейшим спонсором Ассоциации полярных работ… Переправить «груз» прямиком на дрейфующую станцию — это же ведь по уже упоминавшимся причинам проблемы не составляет.

— Да… Льдина — она и есть льдина. Плавает себе посреди океана…

— Сегодня — в нашем секторе, завтра — в американском… Границы условные — то русский самолет навестит, то какой-нибудь еще. Что?

— Ничего. Умный ты мужик, Саныч. Сколько я тебе должен?

— Давай посчитаем… Если с шестого — сегодня шестнадцатое, десять дней…

— Ну да! Что — твои трое суток в ментовке я тоже оплачивать должен? Неделя! Неделя — и не больше.

— Мастер, не мелочись! Я же не прошу за нахождение и застенках двойной тариф… Хотя стоило бы!

— Нормально! Неделю работал — за десять дней получаешь… Я так с вами, коррумпированными элементами, разорюсь!

— Слушай, бред какой-то! Да подавись ты вообще своими деньгами! — Виноградов сделал вид, что уходит.

— Постой! У тебя что — коллеги вместе с печенью чувство юмора отбили? Не обижайся…

Степаненко медленно, зная, что капитан оценивает каждое его движение, сунул руку в маленькую поясную сумочку. Достал пачку грязно-зеленых купюр:

— На!

Виноградов нарочито небрежно сунул доллары в карманы. Переступил с ноги на ногу, не зная, что делать дальше.

— Спасибо. С тобой приятно иметь дело… Уезжаешь?

— Да. Прямо сейчас.

— Может, еще увидимся? — Ему очень захотелось сказать Мастеру что-нибудь приятное.

— Увидимся. Наверняка… — И, улыбнувшись одними уголками губ, добавил, пожимая протянутую руку: — Все там будем. Кто раньше, кто позже…

— Прощай, — Виноградов уже понял. Он только не знал, когда и как все это произойдет.

— Всего доброго…

Владимир Александрович, не торопясь, повернулся и сделал несколько шагов по тропинке, в сторону автобусной остановки. Напряженный слух уловил — далеко за деревьями, в той стороне, куда скрылись крепыш с приятелем, что-то тяжело хрустнуло. Может, они рассчитывали, что Виноградов вернется назад, к «Динамо»? Тогда есть шанс…

— Капитан!

Обернувшись на окрик Степаненко, Виноградов увидел направленное на него дуло, упрятанное в черном цилиндре глушителя.

— А премию?

Пистолет в руке Мастера беззвучно дрогнул. Что-то раскаленное, огромное и тяжелое, больно ударило Владимира Александровича в грудь, опрокидывая и лишая воздуха…

Он не сразу потерял сознание, успев обрадоваться россыпи команд и коротких злых очередей, заполнивших лес, затем из мира Виноградова исчезли звуки, — и в полной тишине высыпали на поляну невесть откуда взявшиеся фигуры в «камуфляжах»… И последняя мысль — тоскливое удовлетворение червяка, насаженного на крючок, когда его заглатывает прожорливая рыба.

1993 год

Огромный пенистый гребень, стремительно разрастаясь, заполнил экран, несколько мгновений рокочущий водяной вал еще продолжал движение, но наконец стих, распластавшись изумрудным ковром, и, сломленный, откатился, обнажив гладкое золото песка. Камера дала панораму: сосны и островерхие крыши коттеджей на фоне заходящего солнца…

— Нет, это, к сожалению, только фрагмент рекламного ролика! — Ветер настойчиво трепал прическу популярной тележурналистки; на эту съемку она предусмотрительно надела брюки. — Но господин Крамской, насколько я понимаю, обещает воплотить сказку в реальность — и не где-нибудь, а прямо здесь, в получасе езды от нашего города. Не так ли?

— Абсолютно верно! — обаятельно улыбнулся в объектив коренастый мужчина лет тридцати. — Но ведь курортная зона, зона отдыха и развлечений — отнюдь не роскошь. Мы — деловые люди, исходящие из того, что во всем мире индустрия туризма — одна из наиболее прибыльных. Любой из моих земляков может стать акционером…

— Ну а новый порт? Разве сейчас, после пережитых Россией геополитических катаклизмов, когда Прибалтика и Украина…

— Это несерьезно! Со всей ответственностью могу заявить — тот проект, который сейчас представлен на рассмотрение властных структур, не выдерживает никакой критики — ни с точки зрения экологии, ни с точки зрения экономического обоснования… Это авантюра! И до тех пор, пока Южная губа…

Экран японского телевизора погас, превратившись в почти черное матовое зеркало. Толстая волосатая рука отложила ставший лишним брусок пульта.

— Мне нужен этот парень!

— Да? И давно у тебя смена сексуальной ориентации? Как-то не замечал раньше.

— Заткнись, умник! Ты понимаешь, о чем я…

— Мы пытались…

— А мне!.. Ясно? Он что — такой неподкупный? Идеалист? И ничего не боится? Жена, папа, мама, дети…

— Я ведь докладывал, хозяин. Работа ведется, но…

— Ведется! Этот говнюк поливает меня перед всем светом… Ладно! Но то, что эти «курортники» каждый день вынимают из моего кармана — понял? — такую хренову кучу денег!

Крик толстяка, перейдя критическую отметку, уже превратился в рев, — почувствовав это, собеседник покорно прижал руки к груди:

— Я понял, хозяин. Понял. Как раз хотел сказать ость договоренность с Пинкертоном, он берется. Дорого, конечно, но…

— Плевать! Лишь бы сделал.

— Пока срывов не было…

— Посмотрим, — буркнул толстяк, успокаиваясь: репутация у названного исполнителя была безупречная.

Ожил селектор:

— Алле! Мы едем? Нет?

Голос капризного ребенка — очередная любовница хозяина, чернявая девица по прозвищу Микроша. Особую пикантность их отношениям придавало то, что сутки через трое Микроша надевала зеленую форму с сержантскими погонами и выходила на службу — старшим контролером знаменитого следственного изолятора. В просторечии — надзирателем…

— Иду! — отозвался толстяк.

— Ох, хозяин… Как говорила моя тетка: «Кабаки да бабы доведут до цугундера!»

— Заткнись! — уже беззлобно бросил тот, кого называли хозяином. — Жена позвонит — знаешь, что сказать… Сиди и работай!

Обитая кожей дверь приглушенно хлопнула. Оставшийся в кабинете встал, неторопливо вытянул из открытой пачки сигарету и подошел к окну. Был он высок, светловолос, рубашки носил только с галстуком, из всех видов спорта предпочитал теннис, а отпуск любил проводить в Доме писателя. Он идеально соответствовал образу классического «консильоре» — советника влиятельного семейства мафии. Собственно, он и был им — этакий Том Хайден отечественного разлива[3], определявший стратегию и тактику одного из контролирующих город преступных сообществ.

За окном суетился вечерний проспект. Красно-желтая россыпь автомобильных огней перетекала двумя потоками мимо собора, безмолвно пульсировали витрины уже закрывшихся магазинов. В скверике кто-то опять митинговал — человек двадцать, облепив парапет, устало помахивали флагами перед любопытствующими туристами и проститутками… Ike как обычно, декорации те же — меняются только актеры.

Советник вернулся к столу. Не торопясь, открыл замаскированную ореховой панелью дверцу — сейф был швейцарский, небольшой, но вместительный. Достал бордовую кожаную папку, рабочий блокнот с отрывными листами… Сверившись с записями, поднял трубку радиотелефона: вообще-то он не доверял техническим средствам связи, вполне резонно исходя из того, что «большое ухо» компетентных органов всегда начеку, но сейчас был как раз именно тот самый случай, когда…

Каждое нажатие кнопки отзывалось в трубке мелодичным звоном.

— Алле! Слушаю…

Владимир Александрович взялся за телефон без особого удовольствия — было не так уж и поздно, но он собирался пораньше лечь спать, уже и зубы почистил…

— Слушаю! Да, это я. Здравствуй…

— Не меня? — подала голос из спальни жена. С некоторых пор она тоже не любила вечерних звонков.

— Нет. Все нормально. Это по поводу «халтуры» — помнишь, я говорил? — прикрыв ладонью мембрану, ответил Владимир Александрович. И вновь в трубку: — Да. Можешь говорить… завтра? Конечно, смогу. Только знаешь… Во второй половине — устроит? Часа в четыре? А то в десять митинг, пикетирование у мэрии… Думаю, часов до двух, слава Богу, морозец обещают. А кто их разберет, чего хотят, послушаем — узнаем… Нет, если что — позвоню… Хорошо. Я знаю, где это. Всего доброго!

Капитан милиции Владимир Александрович Виноградов привычно сделал пометку в «ежедневнике», разделся и лег в постель. Нужно было выспаться — предстоял важный день. Хотя, конечно, не важных дней не бывает…

— Ненавижу демократов…

Заместитель командира второго батальона Рябинкин кряхтя заворочал своим двухметровым телом, безуспешно пытаясь втиснуть его поудобнее в промежуток, разделявший спинку переднего сиденья и самодельный шкафчик для аппаратуры. Больше всего мешала длинная резиновая дубинка, норовившая вывернуться из специального ремешка и ткнуть хозяина в печень. Кобура и наручники вели себя в этом отношении куда как приличнее.

— А коммунистов? — лениво поинтересовался Виноградов.

— Тоже. И этих тоже терпеть не могу, — со спокойной уверенностью констатировал замкомбата. Ему, кажется, удалось наконец добиться компромисса со своей боевой упряжью. — Курить дай?

— О-ох! — в свою очередь застонал водитель, молодой парень в берете и сером форменном ватнике без погон. — Ну только что же травились… Владимир Александрович, вы хоть скажите!

В машине действительно было накурено сверх меры. Вонючий папиросный дым плотными слоями колебался в замкнутом пространстве, перемешиваясь с отработанными бензиновыми парами. У Виноградова уже всерьез побаливала голова.

— А что с них взять? Наркоманы! — уныло отмахнулся он.

— Кому не нравится — сходите прогуляйтесь, — махом пресек вольнолюбивые разговоры подчиненных начальник отделения профилактики Сычев, перегибаясь с переднего сиденья, чтобы передать Рябинкину мятую пачку. — Спички дать?

— Имеются… Вот так, ребята! — отметил, прикуривая, майор. — Человечество делится на курящих и некурящих. Этот антагонизм покруче всех классовых.

— Ну, так что там насчет прогуляться? — закрепил успех Сычев.

Виноградов вплотную придвинулся к запотевшему окошку, протер его рукавом: в полусотне метров пестрела ([шагами начавшая редеть толпа, очередной бородатый оратор в пыжиковой шапке с опущенными ушами занудно вещал что-то в мегафон, а продавцы газет потихоньку собирали в рюкзаки свой малопопулярный товар. Морозец был изрядно за двадцать.

— Да они уже заканчивают. Смысла нет.

— Ла-адно, — примирительно пробасил Рябинкин, — скоро домой поедем.

Внезапно передняя дверь «уазика» со стороны Сычева распахнулась, и в теплую утробу машины просунулась сначала рука с микрофоном, а затем длинный прыщавый нос какой-то энергичной девицы.

— А вот вы! Вы, милиция, как думаете…

— Мы не думаем. Мы работаем… Да закрой ты дверь, дура! — Сычев решительно выдворил на мороз сначала микрофон, а затем и его обладательницу.

— Прессу я тоже ненавижу, — одобрил действия приятеля майор.

Чувства Рябинкина в той или иной степени разделяли все присутствующие…

— «Королево» — «тридцать второму»! — На сегодняшнем мероприятии старшим считался Рябинкин, он и связывался с дежурной частью.

— На приеме «Королево»! — бодро отозвался динамик.

— У нас — все. Без происшествий. Возвращаемся на базу!

— Понял вас, «тридцать второй»! Понял.

— «Триста пятый», «триста шестой», «двадцать седьмой»! — майор вызывал подразделения, задействованные на обеспечении митинга. — Поехали домой, как поняли?

— Понял… понял вас… едем домой… — отозвалось радио, и почти сразу же мимо пронесся звероподобный «ЗИЛ» с зарешеченными окнами.

— Второй взвод, — хмыкнул водитель. — Они бы так на работу летали!

— Трогай! — мотнул головой Сычев.

— Олег! А за что ты так ненавидишь политически наиболее активные слои нашего общества? — спросил вдруг Рябинкина Виноградов.

Ответ он, собственно, и так знал. Ему было интересно, как сформулирует свою мысль майор.

Милицейский офицер ответил не задумываясь. Но процитировать его оказалось невозможно — из слов, относящихся к категории цензурных, во всей сложносочиненной фразе были только местоимение «я», два-три союза и один предлог…

Действительно, с чем ассоциируются у нормальных граждан такие мероприятия, как «митинг», «шествие», «пресса»? Черт его знает! У каждого, очевидно, по-разному. У офицеров и бойцов Оперативного отряда милиции ассоциации общие — подъем в пять утра, прибытие на место загодя, ни свет ни заря, долгие злые часы в душных металлических коробках автомобильных кузовов или наоборот — на пронзительных зимних ветрах оцеплений. Плевки, ругань, камни — и от тех и от этих, истерические вопли телекомментаторов и тонкая издевка газетных полос… Поломанные планы на выходные, пропавшие билеты в кино, безысходные скандалы в семье — ведь перестраховывающееся начальство отпускает, как правило, через добрый час после того, как вдоволь наговорится последний словолюбивый пустобрех.

Так, наверное, ответил бы на вопрос коллеги майор Рябинкин. Мог бы ответить. Но не стал…

— Да, прошу! Проходите, присаживайтесь… Кофе?

— Спасибо, с удовольствием, — первый из вошедших сунул руку во внутренний карман пиджака, но в то же мгновение замер — в ближайшем углу кабинета зарычал, оскалившись, огромный мраморный дог.

— Сидеть! Свои… Простите великодушно — время такое. Приходится беспокоиться о безопасности, — Эдуард Михайлович Крамской ухмыльнулся, наслаждаясь произведенным эффектом. Он не любил милицию. — Сережа! Уведи Барсика. И сам там побудь.

Здоровенный, под стать собаке, телохранитель принял четвероногого коллегу на короткий поводок, и они молча исчезли за дверью.

Переведя дух и уважительно покачав головой, посетитель закончил начатое движение — на свет появилось темно-красное удостоверение с гербом.

— Беляев Александр Борисович. Региональное управление по борьбе с организованной преступностью… А это мой коллега из госбезопасности.

Его спутник, смуглый мужчина с тяжелым подбородком и явственной лысиной, также продемонстрировал запечатанные в потертую кожу «корки» — хозяин заметил, что его удостоверение «по-комитетски» пристегнуто к карману цепочкой.

— Александр Ибрагимович.

— Очень приятно, — отмахнулся от предъявленных документов Крамской. — Мне звонили… Чем обязан?

— Видите ли, Эдуард Михайлович… — начал Беляев, погружаясь в бежевое кресло, обшитое кожей. — Мы, к сожалению, редко появляемся, чтобы сообщить кому-нибудь нечто радостное…

Ожил пульт на столе:

— Все готово.

— Хорошо. Несите.

На пороге возникла одетая в строгое темное платье женщина лет пятидесяти с великолепной фигурой и умным запоминающимся лицом. Ловко сервировав столик, она вопросительно посмотрела на хозяина.

— Благодарю вас. Мы сами, — отпустил ее Эдуард Михайлович.

Когда дверь за секретаршей закрылась, он утвердительно кивнул в ответ на изумленный взгляд Беляева:

— Да. Это она.

— Однако! — повернулся сыщик к своему спутнику. Тот, судя по всему, тоже узнал Марию Мягкову — звезду экрана, заслуженную артистку страны, прекрасную Ассоль семидесятых и роковую героиню русской классики в сериалах эпохи ранней перестройки…

— Недавно пришлось дать отпуск на неделю — приглашение пришло на кинофестиваль в Венецию… Ну и оплатил, конечно! — барски похвастался хозяин.

— Сколько же ей сейчас? Подождите-ка…

— О-о! Женщины не стареют — они увядают, как говорит мой парикмахер…

— Интере-есно! — протянул Беляев, предвкушая вечерний рассказ жене. — Как же…

— Все просто. Перефразируя известную мудрость — слава приходит и уходит, а кушать хочется всегда! Я плачу ей в тридцать раз больше, чем сможет любая киностудия. Да и работа не пыльная… Ей хорошо — и мне лестно, не так ли?

— Александр Борисыч! Давайте к делу… — на мгновение Крамскому показалось, что в голосе «комитетчика» прозвучал отголосок профессионально скрываемой неприязни.

— Да-да! К делу…

Беляев дожевал бутерброд, запил его и отставил опустевшую кофейную чашку.

— Эдуард Михайлович! Полагаю, вы не удивитесь, услышав от меня, что у вас есть враги?

— Правильно полагаете.

— И что в связи с решением вопроса о Южной губе их меньше не стало?

— Я не склонен драматизировать ситуацию…

— Хочется надеяться. Однако поверьте, мы не стали бы без крайней необходимости беспокоить вас — человека, не последнего в российском бизнесе, известного и, следовательно, в высшей степени занятого.

Беляев говорил безукоризненно вежливо, но твердо, как человек, хорошо знающий, что и зачем он делает.

Крамской кивнул:

— Слушаю вас.

— Скажите, договор о бессрочной аренде земли на побережье Южной губы был заключен вами с областной администрацией?

— Да. В июле позапрошлого года… Обе стороны действовали в пределах своей компетенции, это подтвердил суд…

— А арбитраж?

— Видите ли… Собственно, если вас опять прислали по этому поводу… — лицо Эдуарда Михайловича приобрело откровенно брезгливое выражение.

— О, не беспокойтесь! Мы не по этому департаменту. Дело в другом… Вы собирались создать что-то вроде «Диснейленда» прямо тут, под боком…

— Почему «собирался»? Собираюсь! И уже делаю. И буду делать! — Крамской не мог разговаривать на эту тему спокойно — речь шла о реализации его мечты, затеи не только престижной и прибыльной. — Вот у вас есть дети?

— Да. Сын.

— Это же не для меня, не для вас — для него! Поймите, что…

— Мы отвлеклись, — негромко перебил Крамского молчавший до того третий участник встречи Александр Ибрагимович.

— Хорошо… — кивнул Беляев. — Но в октябре прошлого года принимается правительственное решение о строительстве нового порта, призванного компенсировать потерю гаваней «ближнего зарубежья». И место определяется — Южная губа. Так?

— Так, — неохотно согласился хозяин. — Но по существующему законодательству…

— Да, я читал. Вы обратились в суд, потом были арбитражи, протесты, какие-то иски, кассации. Черт ногу сломит — я не вдавался в подробности, но при существующем бардаке в законодательстве и судах… Короче, как я понял, пока вы сами не откажетесь от права на аренду, там порт никто строить не будет, верно?

— Ну уж, вы прямо совсем меня собакой на сене изобразили! — развел руками Крамской. — Право собственности субъектов Федерации…

— Умоляю! Не надо! У меня от своих проблем голова пухнет…

— Хм. Тогда мне не совсем ясно…

— Эдуард Михайлович! Если я не ошибаюсь, сооружение порта поручено концерну «Росморинженерия»?

Ему выделены правительственные кредиты — валютные, рублевые? Налоговые льготы, таможенные? «Под порт» — так?

— Совершенно верно.

— И из-за вашего, так сказать… упорства все это «повисло»?

— Давайте все-таки к делу, — в голосе Крамского не было уже и следа прежней расслабленной доверительности.

— А я, собственно, к делу уже и перешел, — не реагируя на явную неприязнь собеседника, продолжил Беляев. — Вы, конечно, знаете, кто контролирует «Росморинженерию»?

— А вы?

— Мы знаем. Концерн контролируется так называемой центральной преступной группировкой, более того, их «папа» — Демидов, по кличке Сникерс, стал вице-президентом и членом правления. Что?

— Нет, ничего. Кто бы мог подумать!

— Бросьте. Все это красочно описано в «Ведомостях» — помните статью Чухмана?

— Не припоминаю.

— Что вы! Он же от вашего заместителя получил все материалы: фотографии, ксерокопии документов… Убойная получилась статья! Жаль только Чухмана — до сих пор, бедняга, в больнице. Наверное, на всю оставшуюся жизнь инвалидом будет…

Крамской отстраненно улыбнулся, припоминая:

— Вы неплохо информированы. Надеюсь, бандиты будут пойманы?

— Разумеется!

— Итак? Если вы пришли, чтобы предупредить меня о необходимости соблюдения мер предосторожности…

— Эдуард Михайлович! Ученого учить — только портить. Чего вам бояться? Охрана — лучше, чем у президента, своя служба безопасности… Родителей нет, жена с детьми где-то в Швейцарии третий месяц, вон даже ведомство Александра Ибрагимовича не смогло их местонахождение установить, куда уж демидовским ребятам!

— Захотят — достанут… — в глазах Крамского тоскливо полыхнул вековой страх собственника перед разбойничьей шайкой.

— Не дай Бог! Так вот… Скажите, сколько раз с прошлой осени вас пытались убить?

— А что?

— По нашим данным, дважды. Первый раз «мерседес» изорвали — так? А потом на даче?

— Допустим, — было заметно, что Крамской, без того далекий от недооценки современных спецслужб, изрядно поражен.

— Несколько раз вам угрожали, пытались купить… По нашей линии «прессинговали»… Так?

— Допустим, — повторил бизнесмен.

— Шантажировать не пытались?

— Чем? Прошлое у меня чистое, родные, близкие — в безопасности. Все пороки — в пределах разумного… Убить, как вы заметили, не так уж просто…

— Да и смысла нет! — подхватил Беляев. — Насколько я знаю, отправив вас на тот свет, никто ничего не выиграет — наоборот, такие сложности с расторжением аренды возникнут! Это вы грамотно подстраховались.

— Знаете что! — почти вскрикнул Крамской. — Если бы органы поменьше совали нос в дела частных фирм, а занимались бы нашей мафией!..

— А мы именно ею и занимаемся, — голос Александра Ибрагимовича прозвучал достаточно веско. — Вы хотите себя надежно защитить? Раз и навсегда? И Сникерса убрать, и проект его дискредитировать — если и не навсегда, то надолго, по крайней мере до следующих выборов?

— Вы что — золотая рыбка? — хозяин почти успокоился. Приподняв крышку, он убедился, что кофейник пуст. — Ладно… Обедать будете?

Чекист, в сомнении пожав плечами, посмотрел на Беляева:

— Не знаю даже…

— А почему бы и нет? — его милицейский коллега был не таким чопорным. — Вам ведь обычно прямо сюда приносят, так? Давайте! Пять минут поживу миллионером!

— Даже это знаете! Ну-ну… — Крамской нажал кнопку селектора: — Обед. На троих. По обычной программе… Пиво? Вы как? — повернулся он к гостям. — Да, давайте. И минералки…

— Итак? — поинтересовался он через некоторое время, отложив ложку и глядя на утоливших первый голод офицеров.

— Итак… Мы располагаем достоверной информацией о том, что Демидовым принято решение — до утверждения и принятия республиканского бюджета на этот год добиться расторжения арендного договора между акционерным обществом «Южная губа» и областью с передачей всех прав на территорию «Росморинженерии».

Крамскому очень хотелось это прокомментировать, но он воздержался.

— Общее руководство акцией поручено референту Сникерса — вы знаете, о ком идет речь…

— Да, конечно! Парнишка умный, но слишком уж… Этакий! Себя любит. Пижон. И что он на этот раз придумал?

— Как это ни странно, решено вас шантажировать.

— Да? И чем же?

— А так-то уж и нечем, а? — ухмыльнулся Беляев.

— Не понял?

— Извините, — сочувственно посмотрев на коллегу, повернулся к Крамскому Александр Ибрагимович. — Это у него отрыжка, рецидив ментовского прошлого — все-таки районная «уголовка» бесследно не проходит. Третий год в Главке…

— Прошу прощения, — потупившись, буркнул Беляев. — Тяжелое детство, деревянные игрушки… — в голосе его особого раскаяния не чувствовалось — кто лучше сотрудника Регионального управления по борьбе с организованной преступностью знает, что людей без пороков не существует?

— Ладно. Продолжим. Один из наших людей дал знать демидовцам, что существует нечто, чего вы боитесь. И что это «нечто» можно раздобыть, а затем предложить вам — взамен откуда от права аренды в пользу третьих лиц.

— Бред!

— Но он этого не знает. Более того. Уже начаты мероприятия по внедрению в ваше окружение человека, который непосредственно осуществит акцию.

— И кто же это?

— Да есть один такой… пресловутый!

— Вот уж точно! — подтверждающе крикнул Беляев.

— И что же мне делать посоветуете? Или… прикажете?

— Да бросьте… Мы бы хотели предложить вот что… Ребята хотят получить на вас компромат? Пусть получат. Хотят шантажировать? Ради Бога! Но в самый, знаете ли, экстатический момент мы их и прихватим — с поличным, обставившись так, что никакой адвокат не поможет. В результате — общественный резонанс — негодные методы против честного российского бизнесмена.

— А если…

— Да! Учитывая, что это будет ловушка не для дураков — там их не держат, сами знаете, — мы предусмотрели вторую защиту: компромат, который они получат, будет заведомо «фуфловым», знаете, вроде того конца палки, который, высвободившись, заедет им по лбу! — расплылся в улыбке Беляев. Видно было, что процесс игры «казаки-разбойники» доставляет ему искреннее наслаждение.

— Нет, вы не поняли. Что, если просто — прихватить их человека и того… «спрофилактировать»? Мы бы сами могли… — задумчиво протянул Крамской. Он судорожно просчитывал варианты.

— Нулевой эффект. Просто на этом не кончится — и в следующий раз процесс может пойти неподконтрольно… Нет, если уж решать проблему, то кардинально.

— Вы заказчик. Хотите — отработаем назад, будем считать, что просто зашли пообедать…

— Да нет, тут другое…

— Не желаете связываться с правоохранительными органами? Нарушать, так сказать, нормы этики бизнесмена? Или боитесь, что мы чего-нибудь напорем? — Александр Ибрагимович смотрел и спрашивал внимательно, как врач, настраивающий больного на удаление желчного пузыря.

— И это, собственно, тоже, если быть откровенным… В нашем мире не принято…

— Я вас успокою. В какой-то степени… Тот, кому поручено вас разработать, — милиционер, наш, в некотором роде, коллега.

— Так что они первыми начали! — «дожимая», поддержал Беляев.

Крамской задумчиво почесал гладко выбритый подбородок:

— Нужно все взвесить. Определиться.

— Ваше право. Только вот что… Они уже начали. Ясно? И сами по себе не остановятся. Учтите.

Чекист согласно кивнул.

— Когда мы встретимся? Когда нужен ответ? — хозяин встал и сделал шаг в сторону двери.

— Я позвоню завтра. Представлюсь по имени-отчеству, — протягивая на прощание руку, ответил Александр Ибрагимович. — Определимся: где, когда встретимся…

— Если что — мы из комитета мэрии… по вопросам имущества. Годится? — прощаясь, в свою очередь предложил Беляев.

— Интересно, а псевдоним мне какой присвоите? — усмехнувшись, поинтересовался напоследок бизнесмен, демонстрируя определенную осведомленность о формах и методах деятельности органов внутренних дел.

Горячей воды опять не было. Владимир Александрович намылил уже слегка пахнущую губку и кое-как протер оставшуюся после обеда посуду — никуда не денешься, очередь.

— До завтра! — прокричали из коридора.

— Пока! — отозвался капитан. Хлопнула дверь, и он остался один в полутемном и гулком помещении отделения профилактики.

Пройдя к себе, Виноградов отодвинул занавеску и тронул чуть живую батарею: да, не май месяц… Сквозь почти незапотевшее окно он увидел, как через двор протопали к воротам экипажи машин «ноль два» — здоровенные веселые парни в щегольских, явно не по погоде, суконных беретах. Следом появились кинологи в штатском, их питомцы дисциплинированно семенили рядом, стараясь не обращать внимания на соблазнительные запахи отрядной столовой. Привычная картина: батальон заступает в патруль по городу…

Перед глазами возникло — фотографии в черной рамке, крупные буквы на ватмане… Позавчера еще двое не вернулись с дежурства: обычная проверка документов в ночной подворотне, полная машина вещей, следы крови в салоне… Позже выяснилось: «кавказцы», только что ограбившие квартиру модной проститутки, сначала предложили милиционерам денег… Много денег! А потом тот, что прятался сзади, начал стрелять… Это впоследствии на инструктажах подробно разберут ошибки наряда, будут читки «под роспись» очередного министерского приказа, кого-то накажут, кому-то на что-то «укажут» — а сейчас: белое полотно ватмана, казенные строчки некролога…

Не слишком больно, но противно заныло под ключицей. Виноградов расстегнул пуговицу и просунул ладонь под китель — пальцы привычно нащупали узловатый бугорок шрама, огладили его, успокаивая зарождающуюся боль. Входное отверстие девятимиллиметровой пули — последний привет от Мастера…

Сняв форму и одевшись в штатское, Владимир Александрович проверил, выключен ли свет, тщательно прикрыл двери. Отзвонившись в дежурку, сдал помещение под сигнализацию — все в порядке, можно идти… Двигатель прогрелся быстро, но сразу выехать не удалось дорогу перегораживала новенькая «тойота», в разверстом брюхе которой ковырялись плохо выбритые головорезы из роты спецназа. Виноградов, оглядев забитое автомобилями пространство перед зданием Отряда — машины теснились и на тротуаре, и на набережной, залезая на газоны и чуть ли друг на друга, — подумал, что разговоры о бедственном существовании милиционеров… несколько преувеличены. Интересно, а что будет летом?

Непонятно почему вспомнился сосед по палате Медицинской академии, его страшный ночной крик: «Рэпиде, Василь! Оро нуй!»… Виноградов перекрестился: спаси Господь от того, что пережил тот парень из Приречья! Диверсанты подорвали микроавтобус, двое офицеров погибли сразу, а он, волоча за собой полуоторванную ногу, все пытался отползти подальше, пока не ткнулся в шнурованные ботинки… «Быстрее, Василь! Времени нет!» — услышал он голос командира диверсионной группы. И — короткая очередь в упор: бандитам не нужны свидетели… Времени у них действительно не оставалось — подоспевшие милиционеры и российские десантники не дали уйти на тот берег никому. А парень выжил! Искромсанный осколками и пулями, контуженный, истекший кровью… Недавно Виноградов получил письмо из крымского санатория…

— Ты че? Торопишься? — один из спецназовцев оторвался от чуда японской техники и угрожающе придвинул свою неандертальскую физиономию к лобовому стеклу виноградовской «пятерки». Непомерная глыба обтянутых кожей мышц нависла над капотом. — А?

Владимир Александрович с удивлением заметил, что большой палец его левой руки до побеления вжат в кнопку на руле — задумался… Капитан чуть сдвинул ладонь, и пронзительный звуковой сигнал, переполошивший, судя по всему, половину микрорайона, прекратился.

— Вот так вот! — процедил спецназовец, собираясь вернуться в своему занятию.

Время для того, чтобы испугаться, было упущено, и Виноградов почувствовал, как глубоко внутри него начала стремительно раскручиваться какая-то острая, яростная пружина.

— Что-то сказать хотел? Или попросить об чем? — поинтересовался капитан через полуоткрытое окно. — Извини, я не расслышал…

И, глядя в наливающиеся кровью глаза «товарища по оружию», он трижды коротко нажал на кнопку. Звук получился громкий и противный.

— Бизон! Иди сюда! Быстро! — команды своих начальников воспринимались спецназовцами на уровне рефлексов, поэтому огромное тело, уже устремившееся к обидчику, мгновенно замерло.

— Быстро ко мне! — носитель меткого прозвища, не оборачиваясь, зашагал обратно к «тойоте» — Все в порядке, Саныч! Пару минут!

Командир легендарной «группы захвата» майор Иванов, которого Владимир Александрович в бытность свою на Морском вокзале знал как просто Серегу-«Слона», заместителя и ближайшего друга корифея милицейского рэкета Саши Следкова, широко улыбнулся и показал испачканные смазкой руки.

— Нет проблем! — Виноградов отпустил теплую рукоятку пистолета и благодарно кивнул: — Помочь?

— Не-ет, уже все…

Разочарованные зрители — постовые у ворот и сменившиеся с дежурства милиционеры, начали расходиться. А вскоре и Виноградов вырулил на залитый вечерними огнями грязный и неухоженный проспект.

— Хорошо. Вас рекомендует Владимир Сергеевич, и мне этого достаточно, — начальник службы охраны и безопасности «Южной губы» чуть шевельнулся в своем огромном кресле, которое, не погрешив против истины, можно было назвать диваном. Виноградов видел людей бородатых… Но этот! Этот был редкостно, просто вызывающе бородат. — Однако вот что смущает…

Он выпустил в потолок добрую порцию сизого дыма и почти наугад ткнул в пепельницу фирменный окурок.

— …С вашим опытом оперативной работы. С вашими связями, наконец… И — простым охранником? Я уже говорил вам, что служба задыхается без квалифицированных кадров — и в отделе коммерческой безопасности, и на внутренних расследованиях…

— Вы говорили, — согласно кивнул Виноградов.

— Ну и?

— Я объяснил Володе… Владимиру Сергеевичу… Я больше не хочу. Я не хочу ничего расследовать. Выявлять, разоблачать! «Колоть», припирать к стенке… После всего, что было…

— Да, Кривцанов рассказывал… Ладно. Вам виднее. Но ведь группа Кривцанова — несколько… скажем, специфическая. Так?

— Эта работа меня устраивает.

— И оплата?

— Да.

— Хорошо. Идите. Можете сразу приступать…

…Термин «халтура» накрепко утвердился в милицейском лексиконе в начале девяностых. Строго говоря, он относился к работе сотрудников органов внутренних дел в свободное от службы время — по договорам с коммерческими структурами и, естественно, за особую плату. В более же широком смысле это понятие охватывало все виды приработка на стороне — легальные, полулегальные и откровенно противозаконные.

Нельзя сказать, что до этого совсем не «халтурили». Нет. Но только в условиях всеобщего коммерческого зуда в стране, где все судорожно покупалось и продавалось, форма и оружие милиционеров стали товаром. Три фактора способствовали этому: стремительный рост преступности, убогие должностные оклады в органах внутренних дел и возможность некоторой категории наших соотечественников не ограничиваться скудным и некачественным набором бесплатных услуг — медицинских, жилищных, правоохранительных.

Отбыв на посту положенные часы, милиционер спешил на склад, в офис, к квартире «хозяина», где занимался тем же самым, получая за три-четыре смены столько, сколько за месяц безупречной работы на государство. Не бедствовали и начальники, кладя в карман практически ни за что так называемые бригадирские. За счет спонсорских средств делались ремонты, выдавалась материальная помощь, в кабинетах появились компьютеры и видеотехника. Но…

Наивный вопрос: у кого больше денег? У честного предпринимателя, придушенного налогами и ошалевшего от непредсказуемых «закидонов» властей? Или в криминальных структурах? Ясно, что — в структурах, которые без особых хлопот перечислят пару-другую миллионов родной милиции, сдобрив их некоторой «верхушечкой» из «черной» налички… А кто платит — тот и заказывает музыку!

И началось… Что ни притон — на входе сержант при погонах. Перехватывается фура с краденой медью — рядом с водителем сопровождающий «на договоре» — опер из отделения милиции. Пришли арестовывать крупного бандитского «папу» — охрана вооруженная! Кто, что? Все в порядке, свои! Спецназ из Главка — в свободное от службы время… Ну и по мелочам — взятки за заключение договоров, всякие «кражонки» вверенного имущества, стрельба по пьянке. Ваучеры, опять же…

В милиции как? Пока не грохнуло — делаем вид, что все в порядке. Но уж когда повылазило… Запретить! Охрана коммерческого банка? Снять! Инкассация сети магазинов? Прекратить!

И чего добились? Опять милиция села на голодный бюджетный паек, возобновился отток кадров… Да что там! Все равно ведь продолжали «халтурить» — только втихую, нелегально, попадая в зависимость от все тех же криминальных структур.

Вот и капитан Виноградов… В сущности, бородач был прав — он сейчас занимался не своим делом.

Для грамотного и опытного оперативника существует множество способов сравнительно честного приработка. Можно, например, залезть в учеты Информационного центра и проконсультировать «заказчика» об интересующих его людях. Или «пощупать» фирму конкурента — все ли в порядке с прикрытием, каким бандитам платит, нельзя ли «наехать»? Можно взять на себя функции посредника при мелких недоразумениях с участковым или пожарным… Ценятся те, кто имеет выходы на разрешительную систему, налоговую инспекцию, структуры власти.

И только в редких случаях милицейские офицеры «халтурят» в качестве охранников — или за очень большие деньги, или когда просто некуда деваться. И относительно Виноградова — это был как раз именно такой случай.

— Ну как? — поинтересовался Кривцанов, когда Владимир Александрович вышел из кабинета.

отчаянно фальшивя, пропел Виноградов.

— Ага. Насчет седоков — верно, лихие. Особенно последний! — понимающе ухмыльнулся Кривцанов. Он единственный был посвящен в перипетии бурной карьеры своего старинного друга и партнера по «Динамо». Полностью. Или почти полностью.

Тезка Владимира Александровича знал основное: еще недавно капитан Виноградов был в большом авторитете. «Держал», что называется, Морской вокзал, прославился парой громких дел — импорт оружия в Закавказье, банда Чистякова-«Крога»… Потом погорел за чужие грехи на какой-то афере с «чеками» Пароходства, вылетел с понижением, на новом месте снова отличился, пошел было в гору, но… Азарт игрока и банальная жадность — вот что подвело Виноградова на этот раз. В погоне за неким загадочным контейнером он незаметно для себя перешагнул тонкую грань между «оперской халтурой» и коррупцией. Почти попался. Провел несколько не лучших в своей жизни суток в камере Большого дома, а когда равнодушная пасть родной правоохранительной системы выплюнула его, изрядно пережеванного и помятого, получил от нанимателя вместо обещанных долларов пулю в грудь… Ему тогда в очередной раз повезло: и потому, что жив остался, и потому, что, оказывается, Родине не нужен был еще один коррумпированный «мент поганый», а вот по части раненых при исполнении ощущался недобор. Медаль, правда, не дали, но дослуживать разрешили.

— Смотри, с-сука, попадешься… — напутствовал вышедшего из госпиталя капитана начальник отдела по борьбе с такими, как он.

— Попадется! — успокоил коллегу вежливый следователь из прокуратуры. — Попадется… Дерьмо, его сколько ни топи — все равно всплывет.

На том и расстались. Виноградов жил на зарплату и редкие гонорары от газетных, под псевдонимами, публикаций, и не то чтобы бедствовал, а так… Искал через знакомых «халтуру» — попроще да потише, потому и обрадовался звонку приятеля, потому и ехал сейчас с ним — куда? зачем? Объяснят…

— Значит, так. Едем на «терку».

Полуобернувшись, Кривцанов наблюдал за тем, как участники сегодняшнего мероприятия размещаются на заднем сиденье. Кроме него и смуглого, чуть раскосого водителя, в джип-«черроки» уселись Виноградов, коротко остриженный блондин в плаще и улыбчивый парень по кличке Соня.

— Схема обычная. Задачи свои знаете… Писатель!

— Да? — отозвался блондин.

— С тобой сегодня — Саныч, кстати, прошу любить и жаловать.

Виноградов пожал протянутые руки.

— Ствол? — поинтересовался его новый напарник.

— Есть.

— Что умеешь?

— Не волнуйся, Писатель. Все, что надо, — он умеет! — ответил за Виноградова старший.

— А с кем говорить будем? — спросил Соня.

— Со «старышевскими».

— У них?

— Да. В «Береге»… Поехали!

Больше вопросов не было.

…Понятие «терка» происходит от слова «тереть», «перетирать», что в свою очередь означает — «разговаривать, решать вопрос, обсуждать проблему». Следующая стадия — это уже «разборка», то есть конфликт. Так вот, для серьезной разборки, тем более с такой влиятельной «командой», как у Александра Ивановича Старышева, пяти человек явно маловато. Пусть даже эти пятеро кое-чего повидали в жизни и вооружены до зубов. А для конструктивного диалога вполне хватило бы и одного Володи Кривцанова — благо у него и полномочий хватает, и опыта… Но этикет есть этикет, в среде организованной преступности, проще говоря, в среде бандитской, к протокольным вопросам относятся трепетно. Положено, чтоб с «бригадиром» был эскорт, — будь любезен! А то, неровен час, подумают, что не уважаешь, что не принимаешь всерьез… Пальба на «терках» — случай почти невероятный, но вот именно за это «почти» и платят, причем неплохо.

Перекочевавшие из мира рэкета многочисленные «группы реагирования», «резервы», «специальные команды» сразу прижились в разнообразных службах безопасности коммерческих структур. Возглавляют их, как правило, отошедшие от явного криминала бандиты «с репутацией», а членство в группах считается достаточно престижным.

В корпорации «Южная губа» за это направление охранной деятельности отвечал Владимир Сергеевич Кривцанов…

У ресторана «Берег» — резиденции изъятого год назад «из оборота» уголовным розыском Старышева — были вовремя. Перед застекленным входом нервно курил мужчина в пуховике и огромной рысьей шапке. Увидев машину, он засуетился и подбежал к открывшейся дверце:

— Там уже ждут!

Пропустив эту реплику мимо ушей, Кривцанов вышел и потянулся, разминая затекшие мышцы:

— Пошли!

Все, кроме оставшегося за рулем водителя, вышли из автомобиля. Кривцанов, Писатель, Саныч, Соня… Сдержанно поздоровавшись, «воротчик» — судя по виду, отставной боксер-тяжеловес — пропустил их в теплый сумрак ресторана.

— Тебя звали? — обернулся в дверях к бросившемуся следом «пуховику» Соня. Тот замер, не закончив очередного шага, виновато затряс головой и отступил прямо в серый заплеванный сугроб.

Опытный швейцар потянул на себя застекленную створку и щелкнул замком — все, кому положено, были уже внутри.

Как понял Виноградов, поводом для сегодняшней «терки» послужило следующее. Мерзнущий сейчас на улице «пуховик», имевший счастье оказаться родным братом жены самого господина Крамского, но по причине бестолковости и жадности вынужденный довольствоваться в корпорации родственника третьестепенными ролями, решил «прокрутить» свой собственный бизнес. Раскрыв как-то утром рекламное приложение к газете, он увидел, что некто выражает желание срочно продать некоторое количество остродефицитного цветного металла. Осененный внезапно возникшей идеей, он отставил недопитый кофе, залез в кладовку и извлек оттуда такое же рекламное приложение, но недельной давности — точно! Вот он — телефон того, кому именно этот металл, судя по объявлению, нужен позарез…

И вот тут бы «пуховику» остановиться, задуматься, вспомнить общеизвестные истины: что «металлический» бизнес изначально контролируется Старышевым и его закавказскими союзниками, что не зная броду — не суйся в воду, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке… Благо, было с кем посоветоваться!

Ан нет! Решил сам. Позвонил туда — да, нужно! Нас устроит цена в таких-то пределах. За такое количество — столько. Комиссионные? Вы сколько хотите? Хорошо. Но чтобы все честь-честью — сертификат, грузовые документы… Отвечаете!

И с продавцом — тоже все в порядке. Где товар? Здесь, в порту, поехали хоть сейчас смотреть! Документы в порядке, забирайте. Вот копии. Твой процент? Годится! А за покупателя — отвечаешь? Смотри, нам другие звонят, мы им говорим: «нет»! Только с тобой дело, ты нам нравишься — ты честный…

Неделю все никак свести покупателя с продавцом не удавалось: то один заболел, то другого срочно в горы вызвали… Наконец встретились — вот документы, вот товар! Открыли вагон — ба-ба! Какая досада! У вас — листовой «прокат», а нам надо проволоку…

Где посредник? А? Ты почему не предупредил? Не знал? А спрашивал? Вообще не знал, что есть разница? Не избираешься? Ай-яй-яй! А мы за это время трем человекам отказали, денег потеряли немеряно! И покупатель обижен…

Что же делать-то теперь с тобой… Ладно. Живи. Ты с нас сколько комиссионных запросил? Три пятьсот? И с них четыре? О-хо-хо! Будешь должен семь пятьсот «баксов» и восемь «лимонов» нашими — это если до субботы. А потом — проценты, пять в день… Свободен!

— Да чего говорить… Схема классическая. Покупатель, продавец — все свои. «Лох» «выставляется» на комиссионные… — задумчиво протянул Кривцанов, не отрывая глаз от чашки с кофе. — Мы раньше на авторынке нечто подобное прокручивали.

— Ну! — кивнул старышевский «бригадир» по прозвищу Ежик, выполнявший на сегодняшний беседе роль хозяина.

— Все законно, — вздохнул Кривцанов.

— Да ты пойми… Мы же его спрашивали еще в самом начале — с кем работает, от кого… Ни слова! Если б сказал, что ваш барыга, — связались бы, «перетерли». Может, надумали бы что-нибудь вместе?

— Да-а!

Беседу вели только двое, только те, кто был на это уполномочен: Кривцанов и Ежик. Разделявший их маленький администраторский столик был покрыт свисавшей до полу чистой скатертью. Владимир Александрович про себя отметил, что упрятать под нее «прослушку» — дело плевое, но тут же отогнал эту мысль — за безопасность участников встречи безусловно отвечает принимающая сторона.

«Сопровождающие лица» — по трое с каждым бригадиром — сидели за соседним столом, не принимая участия в беседе, но внимательно следя за ее ходом. В дальнейшем все они будут свидетелями и гарантами достигнутой договоренности. А в худшем случае…

— Мы лично тебя очень уважаем, Сергеич! Но… Люди работали, старались…

— Ладно. Я понял, — по тону Кривцанова было ясно, что, взвесив все, он принял решение. — А что, если так попробуем…

— Извини! Перебью…

— Да?

— Если родственник этого хмыря возьмется за него ответить… Мы готовы эту «предъяву» списать полностью. Но персонально ему, понял?

Кривцанов понял, именно поэтому сразу же отрицательно помотал головой — нет. Если Крамской возьмет на себя грех родственника, его авторитет упадет настолько, что никакой сэкономленной суммой этого не компенсировать. К тому же он будет «по жизни» обязан «старышевским», что тоже для бизнесмена его уровня чревато…

— Про родственника этот барыга сам трепанул?

— В общем, да. Как только на него «наехали»… Ну и мы кое-какие справки навели.

— Та-ак… Я вот что предлагаю. Барыга отдает вам половину — три тысячи семьсот пятьдесят долларов. И еще пятьсот — за сегодняшнюю «стрелку». И — в расчете. Как?

Настал черед задуматься Ежику. Приняв предложение, он получает некоторую сумму в «баксах», причем сразу и без головной боли: сделав это предложение, Кривцанов будет отвечать за своевременность и полноту выплаты. К тому же впоследствии, не исключено, придется обратиться с просьбой уже к нему… Отказавшись, он находит себе в лице Кривцанова если и не врага, то недоброжелателя, кроме того — черт его знает, что взбредет в голову загнанному в угол барыге… Может сдуру и в ментовку сунуться!

— Годится!

Напряжение сразу спало. Сидевший напротив боец весело подмигнул Виноградову, а один из «старышевских» аккуратно взял из пачки протянутую Писателем сигарету.

— Саныч! Сходи за клиентом.

На обратном пути Кривцанов велел остановить машину неподалеку от станции метро.

— Ну как? — поинтересовался он у Владимира Александровича.

— Нормально… — пожал тот плечами.

«Бригадир» раздал каждому по несколько новеньких купюр — гонорар.

— По домам? Или как?

— Поехали в баню! — предложил Соня. — Время детское.

— Саныч?

— Я не против. Тем более, мне проставиться положено…

— О! — одобрительно поднял брови водитель. — Достойный подход.

— Только отзвониться надо. Домой. Доложить.

— Спасибо. Желаю удачи! — любитель тенниса и модных галстуков положил трубку радиотелефона, и в этот момент ожил динамик «интеркома».

— Ты на месте? Зайди.

Советник встал, взял со стола блокнот и папку. На секунду задержался перед зеркалом, по женски подправив что-то в своем туалете и прическе. Направился к хозяину.

— Ну что?

— В каком смысле? Вы имеете в виду…

— Не умничай, ты! — толстяк явно был не в духе. — Перед дружками своими — педиками выделывайся. А не передо мной!

Советник всем своим видом показывал, что незаслуженно оскорблен.

— Ну? — не обращая внимания на его переживания, повторил хозяин.

— Операция уже вдет. Пока события развиваются нормально… Первый контакт прошел без осложнений, стороны остались друг другом довольны.

— Когда результат будет?

— Думаю, еще неделя. Дней десять…

— Смотри! Я в Москве наслушался… всякого. Если дело с портом не выгорит… Там счет уже не на миллионы — на миллиарды! Дол-ла-ров!

— Я понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, — тоскливо вздохнул толстяк. — Думаешь — уволят? Или просто шлепнут? Не-ет… Мы с тобой будем подыхать долго и трудно. И очень больно… Старайся. И Пинкертону этому скажи: сделает как надо, будет до старости икру ложками жрать и «баксами» подтираться. А нет — пусть лучше сам удавится. Если успеет. Ясно?

— Да. Мы постараемся.

— A-а! Заходите, заходите… — День для Крамского прошел довольно удачно, и теперь, перед отъездом домой, он был даже не прочь развлечься беседой с Беляевым и его коллегой из компетентных органов. — Что нового на невиди…

Он вынужден был осечься на полуслове — гость из «регионалки» быстро приложил к губам палец. Затем поманил за собой удивленного хозяина. Выходя вслед за Беляевым, Крамской остановился рядом с уже очутившимся в кабинете Александром Ибрагимовичем, собираясь пропустить его вперед, но чекист отрицательно покачал головой — так надо! Пожав плечами, бизнесмен шагнул в холл, после чего Беляев плотно прикрыл обитую кожей дверь.

Крамскому стало не по себе, и он пожалел, что так уж скрупулезно выполнил телефонную договоренность: отпустить секретаршу, убрать личную охрану и Барсика… Хотя, конечно, пост у входа визитеров зафиксировал, если удастся нажать тревожную кнопку…

— Не волнуйтесь. Все в порядке, — угадав мысли хозяина, полушепотом сказал Беляев, — сейчас поймете… Только не говорите ничего! Вообще — ни слова, договорились?

— Хорошо, — вновь пожал плечами Крамской. Он уже сообразил, что убивать или мучить его не будут.

— Пошли! — сыщик аккуратно открыл дверь в кабинет и посторонился.

Первое, что бросилось в глаза вернувшемуся в кабинет бизнесмену, — черный пластиковый дипломат, раскрытый прямо на его столе. Какие-то провода, индикаторы, никелированные детали непонятного назначения… Насупленный напарник Беляева медленно водил похожим на миноискатель прибором вдоль деревянной обшивки стен.

Крамской почесал переносицу — он был достаточно умен, чтобы понять суть происходящего.

Александр Ибрагимович переместился к шкафу, продолжая проверку. Когда его рука поднялась до уровня верхней декоративной планки, красный огонек индикатора отчаянно запульсировал: есть! Беляев аккуратно придвинул стул, взял лежащую на полке газету, расстелил ее, стараясь не шуметь. Жестами показал: прошу! только руками — не трогать!

Крамской, поддернув брючину, взгромоздился на стул. Судя по неровным краям «скотча» и смазанному на пыльной поверхности следу, радиомикрофон устанавливали недавно и в спешке. Не новая, но надежная модель — сетчатое полушарие на матово-черном бруске. Стоявший внизу Беляев тронул за ногу — достаточно, пойдем-ка выйдем…

— Ну как? — поинтересовался он, когда все трое уселись в холодном и неуютном помещении, где в обычное время трудились девочки из бухгалтерии.

— Это точно его работа? — ответил вопросом на вопрос Крамской.

Беляев мотнул головой — скорее утвердительно, чем с сомнением.

— Прошлую ночь он дежурил в охране?

— Да, насколько я знаю.

— Дежурил. Это что — обычная практика? Он же числится в резерве у Кривцанова…

— Не знаю. Я в такие детали не вдаюсь. Это дело Бороды — он начальник службы безопасности. Если надо, спрошу…

— Не надо пока. Чем меньше народу в курсе…

— В принципе, ничего из ряда вон выходящего тут нет. «Терки» и «разборки» не каждый день, — сказал, немного подумав, Крамской, — а в охране работа не пыльная, тем более ночью. Приработок невелик, но зато стабильный.

— У вас ночью двое дежурят?

— Трое. Один во флигеле, в соседнем здании.

— Идеальная ситуация, ключи от всех дверей — под рукой, пульт сигнализации тоже… Пошел в очередной раз помещения проверять, пока напарник спит…

— Секундное дело, ежели умеючи, — вставил Александр Ибрагимович. Он был явно доволен собой.

— Вы знали, что он мне «жучка» подсунет?

— Ну не то чтобы знали… Но чего-то в этом духе следовало ожидать. Логика! Против профессионала всегда работать просто — у нас мозги одинаково устроены, — улыбнулся Беляев.

— И что делать будем?

— С микрофоном? Или с клиентом?

— Начнем с микрофона, — Крамскому было не до шуток.

— Дня три придется потерпеть для пользы дела. А потом… Потом пусть вам кто-нибудь подарит вазу или еще какую-нибудь фиговину, попросите мужиков ее на шкаф поставить для дизайна — ну и обнаружите эту гадость.

— А почему не сейчас? — недовольно скривил губы бизнесмен.

— Нельзя! — ответил Беляев снисходительным тоном взрослого, вынужденного объяснять октябренку очевидные вещи. — Если даже с утра завтра Виноградов окажется в числе самых-самых подозреваемых, Борода обязан будет взять его в оборот по полной программе. И конец операции… А спустить это все на тормозах — он же умный, сразу догадается, что к чему. И выйдет из игры.

— Ч-черт! — Крамской подумал о том, как будет ближайшие дни работать, говорить, есть, зная, что каждый издаваемый им звук станет достоянием чьих-то враждебных ушей.

— А могли и видеокамеру вмонтировать, — утешил Александр Ибрагимович.

— Да-а…

— Тут ведь вот какое дело. Если есть радиомикрофон — значит, неподалеку и приемник. Я думаю, где-нибудь в машине… Наши ребята аккуратненько порыскают в пределах квартала, поглядят. Будет возможность, сопроводим до «заказчика».

— Только аккуратно! — сказал скорее для Крамского, чем для напарника Беляев.

— Уж попытаемся… Плохо, если у них точка стационарная — в квартире соседнего дома или в вагончике строительном. Это сложнее.

— Ладно. Деньги нужны — на эти, как у вас говорят… оперативные нужды?

— Благодарю вас. Пока обойдемся, — Александр Ибрагимович приосанился и стал даже немного похож на Железного Феликса. Только с лысиной.

— Давайте так… Закончим дело — сами решите вопрос с премией, в пределах разумного, — Беляев в первый раз посмотрел на своего напарника с неодобрением: если кто хочет изображать оскорбленную невинность — это факт его личной биографии. А за других-то зачем отвечать? — Ну а пока… сотни две на текущие расходы…

Чекист деликатно сделал вид, что происходящее его не касается.

— Хорошо! — подвел итог Беляев, пряча в карман полученные купюры. — Переходим ко второму вопросу…

— Что, досталось? Не бери в голову! — румяный лейтенант, командир второго взвода, протянул Владимиру Александровичу яблоко. Размерами и цветом оно напоминало небольшую дыню. — Угощайся.

— Спасибо…

— Ерунда! А с чего он завелся?

— Да пошел бы он… — Владимир Александрович посмотрел в ту сторону, куда только что стремительно скрылся на своих коротких ножках полковник Корзинкин, начальник всей патрульной службы города. — Говорит небритый… — Виноградов потрогал подбородок: — Ну да, не успел… Но орать-то зачем? Нашел тоже мальчика!

— Плюнь.

— Естественно! — он чуть понизил голос. — Я прямо с «халтуры» на работу, чуть не опоздал… И не спал толком.

— Бывает! — понимающе кивнул взводный.

— Хотя… А, ладно! Как говаривал когда-то Крамарев, «если начальник мной недоволен, это не значит, что он никуда не годится»!

Офицеры рассмеялись.

— Вкусный фрукт!

— Ну так! Поближе к концу заходи ко мне в машину — еще отсыплю…

— Уже успели?

— Да так… По мелочи. Только бесхозное!

— Смотри — осторожнее. Ты мужиков-то своих осаживай, дело такое!

Откуда-то из-за ларьков возник усатый милиционер в шлеме и бронежилете:

— Товарищ капитан! Вас…

— Что случилось? — «Боец» был из его взвода, поэтому лейтенант имел право поинтересоваться.

— Да заморочка. Мелкая…

— Разберемся! — уже на ходу махнул рукой Виноградов.

Гулкие своды Центрального рынка были наполнены искусственным электрическим светом. Эхо многократно перекатывало от стены к стене не умолкающий ни на секунду ропот растревоженной людской массы: шарканье сотен ног, скрип ящиков, гортанный восточный говор и пронзительные крики женщин.

— По-оберегись! — Виноградов шарахнулся к стене, пропуская стремительно движущуюся навстречу фигуру в разорванной джинсовой куртке. Стриженая голова была опущена, а плечи выгнуты назад — классическая поза человека, скованного наручниками. В широкую спину задержанного упирался автоматом старшина.

— Мужичок — в розыске. И со стволом… — радостно пояснил Виноградову замыкавший процессию молоденький милиционер. Он пока еще получал удовольствие от своей работы.

Пройдя мимо неописуемого великолепия пахучих овощных рядов, Владимир Александрович на мгновение замер и обернулся. По всему торговому пространству, тут и там, работали оперативники — что-то взвешивали, измеряли, шелестя бумагами. К естественной белизне положенных каждому из продавцов халатов сегодня добавился густой синий цвет форменных милицейских ватников — переходы, лестницы, двери были заняты возбужденными, уверенными в себе автоматчиками…

— Вот! — сопровождающий показал, что уже пришли.

В полутемном углу на сломанном, гнилом ящике сидел невысокого роста чернявый мужчина. Из огромной ссадины на макушке обильно сочилась кровь, один глаз заплыл, а левая рука висела так, что Владимир Александрович с уверенностью, почти безусловной, определил перелом.

— Что случилось? — поинтересовался он у курящих рядом милиционеров.

— Вот, в сумке нашли… — ответил один из них, продемонстрировав полиэтиленовый пакет. Виноградов глянул — маковая соломка, граммов триста.

— Твое? — обратился он к чернявому.

— Ви-сех пас-сажу! Сам сяду, с-сука, но висех пассажу… Прокурора давай! Мэнтяра… — разглядев капитанскую форму, зашипел чернявый.

— Слушаю? — вновь повернулся Виноградов к милиционеру с пакетом.

— Ну мы его когда досматривать начали… Травку обнаружили… А он меня — матом. И так, и на… В общем — послал… Ну а я что — слушать буду? Я того — дубинкой… Чтоб еще всякая «чернота» насчет моей матери!

— Короче, спровоцировал? — почти ласково спросил Виноградов.

— Ага! — облегченно выдохнул милиционер.

— Что делать, Саныч? — встревоженно спросил понявший все командир взвода. Сам в прошлом постовой, он понимал, что при таком раскладе ребята пойдут под суд вслед за наркоманом.

— Доволен? — наклонился он к побитому.

Тот оскалился и сплюнул под ноги.

— Прокурора давай! — в смелости ему действительно отказать было нельзя.

— Да-а… За словесное оскорбление разве можно спец-средства применять? А? — он подошел вплотную к любителю «поработать» дубинкой. — Учим вас, учим…

— Нельзя, — понурился милиционер.

— Точно! — Виноградов взялся за пуговицу на бушлате собеседника и одним движением выдернул ее с мясом. Затем снял с опешившего сержанта берет и аккуратно положил его в вонючую грязную лужу.

— А вот за это — можно! Садись, пиши…

Взводный подал стандартный бланк рапорта.

— Делай, что сказано, клоун!

— Та-ак… «Тогда-то, там-то… на просьбу сотрудников милиции предъявить документы попытался скрыться, при задержании оказал сопротивление, хватал меня за форменную одежду, которую и повредил…» Написал? Дальше… «Пытался нанести мне удары в лицо, после чего я был вынужден применить приемы самообороны и специальные средства…» Подпись. И второй — то же самое, только от своего имени.

— А про наркотики?

— Отдельными рапортами.

— С-суки, — прорычал прислушивавшийся к разговору чернявый.

— Успокойтесь, пожалуйста, — повернулся к нему Виноградов. — Наркотики ваши? Ваши. За них и ответите… а то, что ребята сейчас пишут… Будете продолжать нагличать — получите еще дополнительно за нападение на сотрудников при исполнении. Если нет, даю слово, что эти рапорты в деле не появятся. Ясно? — он обвел глазами присутствующих. — Всем ясно?

— Послушай… — командир взвода наклонился к задержанному поближе. — Ты сам прикинь, по совести: ведь получил по мозгам за дело? Нужно ведь думать, что говорить, а?

Чернявый пробормотал что-то на родном языке, опять сплюнул и неожиданно махнул здоровой рукой:

— Черт с вами! Нычья… Курево оставь только. И спички…

Минут через двадцать, когда уже поступила команда заканчивать рейд и Виноградов стоял рядом с закрепленной за ним машиной, мимо прошествовали опер с протоколами и «травкой», медсестра и наркоман в сопровождении обоих милиционеров — шли они почти мирно, лениво пытась что-то друг другу доказать…

— За яблоками-то пойдешь, Саныч? — высунулся из кабины «ЗИЛа» давешний командир взвода.

— Да ну их… Обойдусь!

— Как хочешь. Спасибо, что выручил!

— Сочтемся, — удовлетворения от сделанного он не испытывал…

— Что-то он на меня впечатления не произвел, — Демидов с сомнением поднял брови. Его толстый живот с трудом умещался даже на переднем сиденье «мерседеса». — Интеллигент какой-то!

— Шеф, ты ж его только издали видел, — референт наконец уловил момент и вырулил на скоростную полосу.

Машина, взревев двигателем, устремилась в сторону офиса. — Пинкертон — парень жесткий, когда надо.

— Надо же — Пинкертон! Кликуха, тоже мне… А тот второй — он что, его напарник? Или просто?

— Не знаю. Нет, честно, не знаю! Мое дело — поставить задачу и заплатить, сколько скажет. А уж все остальное — с кем он делится, как работает… Кстати, если он узнает, что я тебя на «смотрины» привозил, — может и контракт расторгнуть!

— Ишь ты! С характером? Ничего… Он что, действительно мент? Не комитетчик?

— Какая разница? Сделал бы дело…

— Слушай, ты! Вон, со своими дружками из мэрии в конспирацию играй — а со мной не надо! Я тебе деньги плачу! Я! И если…

Референт притормозил у подъезда «Росморинженерии», вышел из машины и открыл перед шефом дверцу. Причем сделать это умудрился без подобострастия.

— Завтра. Завтра, шеф, я тебе дам то, что ты заказывал.

Владимир Александрович нервничал. До отхода поезда оставалось всего ничего, металлический баритон уже предложил провожающим покинуть вагоны, а Кривцанова все не было! Капитан поежился — не май месяц, десяти минут вполне хватило, чтобы холод основательно прихватил ноги и начал пробираться даже под куртку…

Да гори оно огнем! И звонить уже поздно…

— Все! Побежали! — выросший как из-под земли Кривцанов, даже не остановившись, схватил Виноградова за рукав и потащил за собой к перрону. — Потом, потом! — пресек он готовую выплеснуться из напарника реплику.

В вагон ввалились, сметя привычного ко всему проводника, когда состав уже тронулся.

— Билетики ваши? — страж в фирменной железнодорожной тужурке перегородил выход из тамбура, неодобрительно глядя на недисциплинированных пассажиров. Виноградов усмехнулся — он знал, о чем тот думает: трюк с запрыгиванием в поезд уже на ходу довольно часто практиковался отчаявшимися приобрести проездные документы через кассу. Действительно, не всякий проводник решится взять безбилетника прямо на перроне, на виду у бригадиров, ревизоров и целой толпы пассажиров, среди которых вполне могут оказаться и «подсадные» от транспортной милиции. А вот так… Ну не спихивать же их на ходу? Не рвать же стоп-кран? Да и в конце концов — все люди, всем надо ехать… А у проводника семья… Почему не договориться?

Но на этот раз был не тот случай.

— На! — Кривцанов с размаху засунул голубые стандартные бланки в нагрудный карман железнодорожника. Затем порылся освободившейся от билетов рукой где-то под шарфом (Виноградов с удивлением подумал, что следующим, вполне естественным жестом будет: достать ствол и всадить пулю в середину лба, прямо под форменную фуражку… он даже напрягся в ожидании выстрела), выудил наугад скомканную «пятитысячную»:

— И ты давай… того! Не воняй… — сунул ее в тот же, что и билет, карман.

Только сейчас своим вечно заложенным носом капитан почувствовал исходящий от Кривцанова могучий коньячный дух…

…Владимир Александрович уже начал от напарника уставать. Хотелось послать, пьяная болтовня Кривцанова действовала на нервы, но инструкция есть инструкция — покидать прокуренное двухместное купе «СВ» строго запрещено. Даже по малой нужде.

— Пока есть дураки, готовые платить за такую работу, мы не пропадем! — тезка Виноградова опрокинул в рог очередную порцию коньяка и зашуршал упаковкой крекера. — Согласен?

— Согласен, — кивнул Владимир Александрович. А что спорить? Попросили сопроводить «бригадира», туда-обратно — полтора дня. Отгул в пятницу, суббота — выходной…

Гонорар, плюс билеты, плюс суточные на питание… Хотя бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке.

— Верно! — вскинулся Кривцанов. — За что тебя, Са-ныч, уважают…

Его стремительно «развозило». Виноградов оценивающе смерил взглядом жилистую фигуру напарника — если разбушуется, хлопот не оберешься. Да еще болтающаяся под мышкой кобура с таким же, как у него самого, «Макаровым»… Навыдавали, сволочи, лицензий кому не попадя!

— Ты знаешь, что здесь? Нет? И я не знаю, — с непонятной гордостью констатировал Кривцанов, выволакивая из-под себя коричневый дипломат. — Но! Думай сам… Если посылают меня… меня! И велят подобрать самого-самого надежного мужика…

Почувствовав, очевидно, позывы к рвоте, он замолчал. Несколько секунд боролся с собой, волевым усилием справился, но впал в меланхолию.

— Как они меня зае…. а, ладно! Вот ты — мент. Хоть сегодня с ними, хоть завтра с нами — но сам по себе! И я тебе больше, чем своим бойцам, верю — именно потому, что ты «по жизни» мент… Понимаешь?

Речь Кривцанова постепенно переходила в полусонное бормотание… Виноградов помог ему улечься, развернул лицом к стене и прикрыл одеялом. Ботинки снимать не стал — это было бы уж слишком.

Он проверил запоры и задвижки на двери, слегка навел порядок на столе. Подумав, допил содержимое своего стакана. Наклонившись, поднял с грязного пола дипломат…

Так. Стандартное изделие — обшитый кожей металл, наборные замки. Код подбирается достаточно просто, но… Обычно для надежности в такие чемоданчики помещают дымовую шашку или баллончик с несмываемой краской: ты открываешь, а тебе в рожу! Если секрета не знать… Или на худой конец — фотопленочка контрольная, чтобы проверить: не совал ли кто любопытный свой нос?

— Тезка! — позвал Виноградов. Потом чуть громче: — Команди-ир! Проснись!

Никакой реакции.

Капитан встал и выключил свет.

— Значит, вот этот вот текст… — Беляев кивнул на заполненные машинописью листы бумаги.

Крамской в задумчивости подержал их в руке, потом медленно положил на стол.

— Ну зачем все это?

— Что, не устраивает? — в голосе оперативника звучала досада егеря, расставляющего охотников на номера и вынужденного выслушивать вздорные претензии и вопросы дилетантов. — Конкретно?

— Послушай… Я подписал все те бумаги, которые мы, то есть вы, подготовили. Это полный бред, но настолько похожий на правду, что даже страшно…

— Ну так! — Беляев безусловно воспринял эти слова как похвалу.

— А сейчас вы требуете…

— Да ничего мы не требуем! — пожал плечами Александр Ибрагимович. — Парень в чемоданчик залез? Залез! Что — колбасу искал на закуску? Или воблу к пиву?

— По нашим данным, копии тех фальшивок, которые мы «зарядили», уже на столе у Демидова, — Беляев старался говорить убедительно, как с больным. — Но он пока не уверен… Ждет.

— Осторожный, сволочь. Играет только наверняка, — Крамской догадался, что чекист имеет в виду не толстяка, а его референта.

— А «перебора» не получится! — После того как Александр Ибрагимович сообщил ему, что проведенная в их лаборатории экспертиза показала: в кривцановском дипломате похозяйничали, Крамской чувствовал себя неуютно — кульминация приближалась…

— Да не должно бы… Мы ему кассету по другим каналам сунем. Через Москву. Получится по классике: два независимых источника, пересечение информации… — человек из компетентных органов сел на своего конька.

— Ладно. Считай, уговорили! Давай начнем, побыстрее сделаем — и все… Ни за какие коврижки я бы в вашу службу не пошел! — Крамской решительно придвинул к себе текст.

— Кто будет за вице-премьера?

— Обижаете… Голос подлинный, все записано заранее. Я же объяснил — ваша задача только вставлять в паузы свои реплики.

— Монтаж?

— Дело техники. Из одного выступления, из другого… Специалисты поработали — экспертиза, конечно, покажет, но для нашей нужды… мы с этой туфтой в суд лезть не собираемся!

— Надеюсь! — Крамской улыбнулся. — Давайте! Начнем…

Будь Демидов трусом — он никогда не достиг бы таких высот в преступной иерархии. Да и дураки, как правило, отсеивались еще на начальном этапе карьеры. А Демидов… Он был жесток, жаден, в меру образован и сочетал в себе наиболее характерные качества бандитского «пахана» и подпольного еврея-ювелира времен застоя.

Но сейчас толстяку было явно не по себе.

— Смотри, красавчик… если ты затащил меня в дерьмо!

— Ради Бога, хозяин! Мне что — жить надоело? — его помощник приложил к груди руки, затем положил их на руль. Он был, как всегда, безупречно одет, выбрит и причесан. Это раздражало.

— Уж больно гладко все… Как по писаному!

— Хороший план, хорошие исполнители… За это и платишь — ты мне, я им…

— Умник! А у Крамского что — одни дебилы? Он тоже дураков не держит. Где гарантия, что твой Пинкертон не переметнулся? А?

— Хозяин… — укоризненно покачал головой референт. — Ну мы же не в чековом фонде, какие тут гарантии? Хочешь, отработаем назад…

— Ага. Но лучше сейчас прямо повесимся. На одной веревке — чтобы не мучиться, когда ребята из Москвы приедут?

— Тогда поехали? Неудобно опаздывать…

Демидов вздохнул: сказал «а» — не будь «б», первая заповедь делового человека.

— Давай. Трогай. Но если что…

Крамской, нагнувшись, выдохнул в «интерком»:

— Пропустите! — Затем повернулся к Беляеву: — Пришли.

— Я понял. Да не волнуйтесь вы так! Действуйте, как договорились, на всякий случай я подстрахую. Аппаратура в порядке?

— Да-да, вроде… — бизнесмен нервно поправил манжет: микрофон был вмонтирован в запонку, тончайший провод, пропущенный под пиджаком, соединял его с упрятанным во внутреннем кармане «перлкордером».

— Включайте!

Крамской сунул за пазуху и надавил, как учили, на кнопку.

— Готово.

Беляев приложил палец к губам и, стараясь не шуметь, скрылся за неприметной дверцей, ведущей из кабинета в так называемую комнату отдыха с диваном и санузлом…

Сразу вслед за коротким стуком на пороге возник охранник:

— К вам!

— Прошу! — шагнул от стола бизнесмен. Он услышал донесшееся из холла грозное рычание Барсика — удаленный из кабинета, пес бдительно выполнял свой сторожевой долг на дальних подступах к хозяину. Крамской представил себе визитеров, боязливо обходящих привязанного к батарее дога, и ему стало весело. — Не стесняйтесь, пожалуйста!

Он пожал протянутую Демидовым руку, референту коротко кивнул:

— Присаживайтесь. Чай? Кофе? Или…

— Кофе. На двоих, — веско ответил толстяк.

Крамской понял:

— Распорядись! И займи там гостя… — кивнул он охраннику.

— Чем могу? — поинтересовался хозяин, когда они остались один на один.

— Пишет? — Демидов вместо ответа обвел рукой по периметру кабинета.

— Проверь… — пожал плечами Крамской.

— Плевать. Тебе же хуже…

Он раскрыл пухлый потрепанный портфель, который можно теперь увидеть только в фильмах про совслужащих-бюрократов периода культа личности. Вынул темную пластиковую папку:

— Это ксерокопии.

— Что здесь? — Крамской даже не пошевелился, чтобы взять бумаги. Особого интереса в его голосе не было, но явно чувствовалось ожидание гадости.

— Ну что… — Демидов неторопливо перелистнул страницы. — Вот учредительный договор Фонда… Знакомое название? Да-а! Их разные бумажки… Список учредителей… Вот! Знакомые все лица — сам вице-премьер, не слабо… что?

Крамской слушал молча, внимательно разглядывая врага. Гость продолжал:

— Это банковские всякие документы, платежи… А вот выписка из счета — не рублевого, конечно! И не у нас… Господин Крамской перечисляет некоторую сумму в Мадрид — там ведь у Фонда филиал, так? Так! А через три дня эта сумма переводится на другой счет… ну-ка, ну-ка… вот! Номер! И чей же это счетик? Ба-а! Все он же — вице-премьера.

— Бред, — хозяин сказал это спокойно, только покрасневшие скулы выдавали напряжение.

— Не скажи! — возразил Демидов. — Сравним даты: недели не прошло, как эта московская скотина подписывает тебе все документы по Южной губе.

— Липа! Если у тебя все — вали отсюда на… — Крамской четко определил, куда именно он посылает толстяка. Он ни на секунду не забывал о работающем в кармане магнитофоне, но черт с ними, пускай записывают!

— Еще секунду! И я уйду сам, без скандала… Мы же интеллигентные люди.

— Что-о? — опешил хозяин. — Кто мы?

Воспользовавшись паузой, Демидов нажал на клавишу невесть откуда появившегося диктофона:

— Но на меня оказывается серьезное давление. Торговый порт тоже нужен!

— Нам-то с вами он зачем?

— Я руководствуюсь интересами государства.

— Ну, за такую сумму можно немножко об этих интересах и забыть. Неплохие ведь деньги, а? Во сколько раз больше оклада вице-премьера? В десять? В сто? Напомните…

— Не думаю, что это тема для обсуждения.

— И тем не менее…

Толстяк остановил запись:

— Узнали?

— Что тебе нужно?

Демидов отметил, что Крамской умеет владеть собой.

— Отказ от аренды. В пользу «Росморинженерии». Не бесплатно, конечно… Мы же интеллигентные люди! — повторил он понравившуюся фразу.

— Сволочь, — констатировал хозяин. — Это шантаж?

— Да, — согласился гость.

— Значит, ты шантажируешь меня с тем, чтобы я ради твоей выгоды пожертвовал интересами страны? — отчетливо спросил Крамской, вспоминая инструктаж Беляева.

— Не надо! Не надо в кофе лить какао! Мы не на митинге.

— Сволочь! — бизнесмен забыл все ключевые фразы, которым его обучил опер, — наставник уверял, что они необходимы прокуратуре для четкой квалификации состава преступления. А провались оно все!

Демидов был доволен — теперь реакция собеседника была вполне естественной.

— Не кипятись. Успокойся. Все мы…

— Кофе готов! — перебил его женский голос в «интеркоме».

Крамской замер, гость тоже подобрался — это мгновение было решающим…

— Ничего не надо. Ко мне — никого. Поняли? Никого. Все!

Толстяк натужно выдохнул:

— Другое дело! Давай разговаривать…

Кривцанов закончил обрабатывать макивару, чуть походил, восстанавливая дыхание, затем подошел к вылезшему из-под штанги Виноградову:

— Жаль, конечно, Саныч… С тобой было приятно работать. Может, передумаешь?

— Да не, тезка… Хорошего понемножку, — Владимир Александрович остался сидеть на узкой кожаной скамейке, расслабленно кинув руки на колени.

Здесь они были на равных — в динамовском зале, который, собственно, и познакомил когда-то нынешнего милицейского капитана и небезызвестного в городе «бригадира», была своя система ценностей.

— С «бабками» претензий нет?

— О чем речь! Все нормально, рассчитались… Просто — хватит. Не лежит душа. Тоскливо…

— Ага! Все понятно. У мента очередной период угрызений совести и внутренних исканий! — рядом стоял знаменитый Мишка Манус, фанатик самбо, хулиган и по совместительству инструктор «транспортного» спецназа. Он был, как всегда, мускулист и весел.

— A-а, Миша… Привет! — поздоровался Виноградов.

Закончив пожимать протянутые руки — Манус был здесь негласным лидером, — он опять вернулся к Кривцанову и капитану:

— Что киснешь? — закончил?

— Еще подход.

— Ну и веса у тебя… — Манус неодобрительно коснулся «блинов» на штанге. — От этого вся и дурь.

Он был убежден, что меланхолия и плохое настроение бывают только из-за недостаточных физических нагрузок и трезвого образа жизни. Виноградов фыркнул:

— Ага. Все болезни от нервов, только триппер от удовольствия!

Все засмеялись — юмор здесь был в ходу незатейливый.

— Баня открыта?

— Да, молодой уже веники понес!

— Все! Тренировка закончена! Ибо как сказано: не человек для субботы, а суббота для человека…

— Ладно вам… пошли! — Виноградов неодобрительно относился к ставшему модным, где надо и где не надо, цитированию Писания.

Потные и веселые, завсегдатаи динамовского зала повалили на выход: впереди было два часа трепа, много хорошего пара, ящик пива и некоторое количество чего-нибудь покрепче — на любителя.

Переодеваясь, капитан подумал, что скорее всего давно сошел бы с ума без тренировок, еженедельных бань и ребят, с которыми связывает очень многое — в том числе и то, о чем в разговоре с посторонними или на допросе в прокуратуре лучше умолчать…

— Алле! Вы… Вы уверены, что все будет в порядке? — Крамской нервничал и не пытался скрыть это.

— Слушайте! Если я сейчас скажу «да» — что, полегчает? — Он явственно представил, как на другом конце провода Беляев, прокуренный и доверху заряженный кофеином, нервно трет воспаленные глаза. — Вы что, в бизнесе тоже так перестраховываетесь?

— Но это же другое дело, а тут…

— Голубчик! Вы рискуете десятком миллиардов — это до хрена, но они у вас не последние, с голоду не помрете. А я вылечу со службы — за два года до пенсии. Или того хуже!

— Не волнуйтесь, если что — без куска хлеба не оставим! Хорошие специалисты всегда в цене… Вы далеко?

— Я там, где надо! — рявкнул Беляев. И Крамской с удивлением заметил, что позволяет разговаривать с собой этому менту так, как никому не позволял даже на заре карьеры. — В машине я…

Бизнесмен посмотрел на определитель номера — точно, абонент не высветился.

— А куда вам, если что…

— По «ноль два»! — хохотнул Беляев. — Мы же договорились… Так! Есть еще что-нибудь? Вопросы, неясности?

— Нет.

— Ну что же… Удачи нам всем! До встречи по плану!

— Счастливо! — Крамской нажал на кнопку и положил аппарат на стол. Он знал, что Беляеву сейчас предстоит решить целую кучу проблем: пресса, наружное наблюдение, нейтрализация охраны противника… Крамской оценил, что его эксплуатируют «втемную», — оперативник вчера «прокатал» с ним окончательный вариант операции, выслушал предложения, что-то отметил, что-то посчитал возможным использовать…

Бизнесмен открыл дипломат: на самом видном месте красовались тисненая кожаная папка с документами по передаче права аренды Южной губы концерну «Росморинженерия». Это были подлинные, выполненные безупречно документы, на этом настоял Беляев — иначе в нотариате сразу же заподозрят неладное. Он же настоял и на том, чтобы Крамской не подписывал ни одну из находящихся в папке бумаг — без подписи «первого лица» они не много стоили, а береженого Бог бережет…

Подпись на бумагах появится в предусмотренный планом операции момент — и вот именно тогда начнется вторая фаза… Он достал еще одну папку — пластиковую, потоньше и попроще. Снова испещренные графическими символами текста страницы — точные копии тех самых документов, которыми его шантажировал Демидов и которые толстяк принес с собой на церемонию подписания.

Полная «липа» — от начала до конца, но о том, что подобных фирм не существует, в указанные дни похожие платежи не производились и что, наконец, банка такого в Испании никогда не было, знают только три-четыре человека… Вот это будет удар! Точнее — контрудар!

Крамской представил себе перекошенную физиономию своего врага: не рой яму другому! А на закуску… Он аккуратно вынул уже подсоединенный и сумевший сослужить при первой встрече с Демидовым миниатюрный диктофон. В соответствии с законом об оперативно-розыскной деятельности Беляев опечатал все кнопки, кроме клавиши «запись», часть ленты на крохотной кассете уже была отмотана: в присутствии понятых печати будут сняты, и журналисты услышат… Сегодня нужно быть более категоричным в формулировках, заставить толстяка самого произнести то самое слово: «шантаж»!

Опер настаивал на том, чтобы «взять» Демидова непосредственно в момент подписания протокола по Южной губе. Крамскому с трудом удалось убедить его — арест и первый допрос следует произвести, когда толстяк и его банда расслабятся, обалдеют от одержанной, как им кажется, победы!

Беляев тогда посмотрел на него и сказал:

— Слушай, Крамской… Он, конечно, дерьмо. Но и вы — не невеста непорочная!

— Это бизнес. Борьба за выживание!

Тоже верно… — согласился оперативник.

При комплектации Демидова даже дюжина покрытых копровой дорожкой мраморных ступеней представляла собой значительную проблему. И ведь не была лестница крутой — мэрия располагалась в старинном дворе какого-то то ли графа, то ли князя… Черт, вылетела из головы фамилия! Он скосил глаза на референта — спросить, что ни? Наверняка ведь знает, сукин сын! Умник… С трудом отдышавшись, он уже собирался было идти дальше, но в этот момент из неприметной боковой двери вынырнул плечистый детина в двубортном костюме с широкими лацканами:

— Здравствуйте. Начальник охраны мэрии. Прошу..

— Сам — здесь? — как всегда, правильно уловив интерес хозяина, спросил референт.

— Здесь, — кивнул встречающий.

— Пресса?

— Все в порядке. Не беспокойтесь…

— Посторонние?

— Только охрана: наши, трое ваших, трое от господина Крамского, менты… — он уже предупредительно раздвигал перед Демидовым резные створки высокой двери: — Прошу!

Нельзя сказать, чтобы в Ореховом зале было совсем тихо, — нет, легкий шелест ни к чему не обязывающих разговоров свидетельствовал, что в мэрии сегодня собрались люди значимые, одного круга, не смущающиеся в присутствии власть предержащих, но и достаточно воспитанные, чтобы это не подчеркивать.

Холеные дяди из юридического управления, нотариус, десяток «придворных» корреспондентов из числа научившихся уже правильно завязывать галстук и не надевать в театр кроссовки… У своей аппаратуры дежурили телевизионщики.

— О! Добрый день, добрый день… Запаздываете! — с шутливой укоризной покачал головой мэр, делая шаг навстречу и протягивая для рукопожатия вялую ладонь.

— Простите, ради Бога! — Демидов подобострастно закивал, принимая поданную руку. — Виноват!

— Ну конечно — вы, бизнесмены, народ занятой, кормите нас, нахлебников, поите… — мэр потрепал толстяка по плечу, демонстрируя, что не сердится.

— Ох, ну что вы, Петр Иванович! Как можно так говорить? — Казалось, Димидов сейчас прослезится от умиления. — Да без вас!..

Референт, да и добрая половина присутствующих с разной степенью омерзения наблюдали за этим цирком — подлинная роль и вес его участников в «теневой», то есть реальной, экономике давно уже были секретом полишинеля. Но положение обязывало…

— А вот и господин Крамской! — рявкнул из-за спины мэра начальник охраны. Своего церемониала новые правители города еще не изобрели, поэтому в роли дворецкого пришлось выступать сегодня ему.

Телевизионщики засуетились, стремясь не пропустить ничего из предстоящей исторической встречи.

Хозяин «Южной губы» держался с подобающим его положению достоинством: небрежно кивнув собравшимся, он прошел через зал, обменялся с мэром корректным рукопожатием и замер у покрытого алым сукном стола. Поискал глазами шефа своей службы безопасности — тот успокоительно кивнул ему огромной кудлатой бородой: все в порядке, люди на местах.

— Господа! Друзья мои! Земляки… — голос у градоначальника был, по мнению многих, излишне слащав, но поставлен достаточно профессионально. Замелькали вспышки фотографов, журналисты побогаче выставили свои японские диктофоны, а припозднившаяся буфетчица замерла на полушаге, стараясь не попасть в кадр с очередным подносом кофе и бутербродов…

Сама церемония прошла довольно быстро и на удивление буднично. После мэра слово предоставили Крамскому, и он пробормотал что-то невразумительное о праве граждан на информацию и о том, что, дескать, «судите о них по делам их». Видно было, что каждое слово дается ему с колоссальным напряжением, и даже малоискушенная девочка-репортер из «Невских берегов» поняла: бизнесмен не в своей тарелке! Впрочем, большинство присутствующих соотнесли нервозное состояние Крамского с тем бурным и хлопотным процессом, который он, по слухам, вел уже второй месяц. Затем коротко выступил Демидов. Поблагодарил представителей прессы за внимание, тепло и уважительно отозвался о том вкладе, который предыдущий оратор внес в становление российского предпринимательства, о его способности поступиться сиюминутными личными интересами во имя процветания державы, в нескольких фразах обрисовал сияющие перспективы завтрашнего дня — для порта, города, региона… Потом приступили собственно к подписанию документов.

Крамской сам, не прибегая к услугам помощника, щелкнул замками дипломата, достал кожаную папку.

Несколько раз поставил свою подпись. Прежде чем проделать то же самое, Демидов принял из рук референта потный желтый конверт и положил его на стол. Крамской понимающе, едва заметно кивнул и передвинул конверт ближе к себе — видеокамеры и пара добросовестных фотокорреспондентов зафиксировали это к злорадному удовлетворению бизнесмена: под плотным картоном явственно прощупывался угловатый корпус микрокассеты. Той самой, которой его шантажировал толстяк. Демидов расписался, затем свое дело сделали нотариус и представитель мэрии.

— Все, господа! Спасибо за внимание!

Журналисты недовольно зашумели:

— А вопросы?

— Подробности будут? Нет?

— Хотелось бы узнать у господина Крамского…

Мэр поднял руки…

— Господа!

— Уважаемые представители прессы! — перебил его внезапно Крамской. — Минуточку внимания!

Все замерли: не привыкшие к подобной бестактности глава городской администрации, его уже заторопившаяся по своим делам свита, успевший сложить в портфель подписанные бумаги Демидов, дюжина настроившихся на праведный гнев репортеров… Холеный референт и бородач из службы безопасности вперлись глазами один в другого, готовые в любой момент — каждый по-своему — рвать глотку хозяйским врагам.

— Минуточку внимания! Если у кого-то есть ко мне вопросы… Полагаю, через полчаса… — Крамской скосил взгляд на циферблат «Роллекса», одновременно следя за реакцией присутствующих. — Да, через полчаса я смогу на многие из них ответить.

Он виновато посмотрел на Демидова и, пересиливая себя, пояснил:

— Все равно будут толки… Хочется выглядеть достойно.

Толстяк пожал плечами и равнодушно протянул руку:

— Всего доброго.

— Прощайте! — Крамской перехватил очередной успокоительный взгляд и кивок своего бородача. Начальник службы безопасности успел перейти к окну и сейчас следил за улицей, слегка отодвинув белую складчатую портьеру. — До встречи?

Пресса тем временем с аппетитом поедала дармовые бутерброды, теснясь у спешно накрытого в углу кофейного столика, — это тоже была идея Беляева, правильно решившего, чем занять вынужденную паузу.

Демидов, референт и их охрана покинули зал, подошел попрощаться мэр… Наконец Крамскому удалось оказаться рядом с бородачом.

— Ну? Что там?

— Смотрите, шеф…

Толстяк со свитой как раз выходили из парадных дверей дворца. Первым по ступенькам сбежал вниз охранник — оглядевшись, он открыл заднюю дверцу «вольво». Однако воспользоваться его любезностью Демидову было не суждено — пространство между ним и машиной вдруг заполнилось неброско, но хорошо одетыми людьми, один из которых — Крамской ухмыльнулся, узнав Беляева, — привычно раскрыл перед носом Демидова удостоверение. После секундной заминки толстяк и его холеный спутник проследовали в тесном кольце «сотрудников» к припаркованной неподалеку «шестерке», а телохранители были вынуждены сесть в уютный салон демидовской иномарки — но уже вместе с оперативниками.

— Жаль, заснять некому! — вздохнув, процедил Крамской. Как всегда, сделав ставку и ввязавшись в решительную драку, он не испытывал ничего, кроме холодного азарта игрока.

— Ну, там у них есть, наверное, специалисты… — качнул бородой его помощник. Беляев и лысый чекист ему не понравились с первого взгляда, но отказать этой парочке в профессионализме было нельзя.

Крамской повернулся к залу. Привычная ко всему журналистская братия — накормленная и радостно возбужденная в предвкушении зреющей сенсации — сразу же переключила на него внимание:

— Что — будем начинать?

— Чем удивите, господин Крамской?

— Тише… тише!

— Ребя-ята! Мы же договорились… — обаятельно улыбнулся бизнесмен… — У меня еще больше десяти минут… Сейчас, вернусь — побеседуем!

Под легкомысленный треп и не относящиеся к делу смешки репортеров Крамской в сопровождении бородача прошествовал к двери. Миновав анфиладу из нескольких небольших уютных зальчиков, почти не изуродованных превращением дворца в «казенный дом», они оказались в служебном помещении, которое заранее присмотрел шеф службы безопасности. Бывший пикет милиции: стол, засаленные стулья, сейф на тумбочке. Два телефона — городской и внутренний.

— Во сколько договорились?

— Да уже вроде сейчас должен.

Крамской посмотрел на телефонный аппарат:

— Дай Бог…

Первая фаза плана прошла безукоризненно: Демидову отдано все, что нужно, шантажист тоже свои обязательства выполнил — это зафиксировано незаинтересованной прессой… Толстяк и его банда задержаны.

Теперь — главное…

Зазвенело, и Крамской сразу же снял трубку — все точно, минута в минуту!

— Слушаю?

— Как у вас? — Голос Беляева, несмотря на шум старенькой мембраны, бизнесмен узнал сразу же.

— У нас все в порядке! У вас что? — Крамской старался не сбиться на крик.

— Нормальный ход! Задержали, сейчас бумажки пишем… Единственное, вот что… Чисто технически, по времени не укладываемся. Поэтому побудьте на месте еще четверть часика. Потяните… Как там пресса?

— Что случилось? Что-то серьезное? — у Крамского засосало под ложечкой.

— Да нет! Все в порядке… Журналисты пусть ждут, а я позвоню — тогда начнем. Чтоб уж наверняка…

— Когда позвоните? Точно?

— А может быть, уже прямо сейчас… Ну максимум — минут двадцать! Пока подготовьтесь: бумаги, все такое…. Да! Прокурор сказал — можете распечатывать кассету с диктофона. Сами сначала прослушайте…

— Не понял?

— Да с доказательствами у него и так все в порядке, это уж я на всякий пожарный подстраховывался. Больше дня вашего спокойствия! — Беляев рассмеялся на другом конце трубки… — Чтобы вы не нервничали, что я вас совсем без козырей оставил… Психотерапия!

Крамской нервно хохотнул:

— Однако!

— Ну — все! Мы свое, считай, сделали. Ваша забота — пресса…

Бизнесмен положил трубку.

— Вот ведь с-сукин сын!

— Да уж… — согласился бородач, который практически все слышал.

Крамской выложил перед собой пластиковую папку, полученный от Демидова конверт, диктофон.

— Попробуем…

Сегодня записать ничего не удалось, обстановка не позволяла, но если, по мнению опера, следователи обойдутся и без пленки — тогда это не беда. Он аккуратно снял печати и нажатием кнопки отмотал кассету в начало:

— Послушаем…

И аккуратно включил воспроизведение.

Ничего не произошло. Крамской на всякий случай потеребил регулятор громкости, но пленка продолжала безмолвствовать.

— Что за черт!

Побледневший бородач схватил диктофон, поднял крышку, извлек кассету. Коротко и нецензурно выругавшись, протянул их хозяину:

— Голова…

Крамской тупо вглядывался в приоткрытые внутренности «перлкордера»: даже ему, не искушенному в технике, было ясно: на месте записывающей «головки» чернела аккуратно заклееная изолентой пустота.

Не дожидаясь команды, начальник службы безопасности рванул картон демидовского конверта. Тряхнул. На обширный стол вывалилось несколько красочных проспектов будущего морского порта, детский альбом «Куку-руку» и портрет Билла Клинтона в купальном костюме. Негромко стукнул пластиковый корпус кассеты.

— Время выбрало нас… Песни о комсомоле, — бесцветными голосом прочитал Крамской надпись на фирменной упаковке. Иллюзий у него не было: в данном случае форма соответствовала содержанию. — Смешно, — констатировал он.

Встал. В задумчивости облокотился о стул, затем перехватил его обеими руками, поднял над головой и с размаху врезал в покрытую деревянными планками стену… Две ножки обломились сразу же.

— О-о-ох! — Крамской со стоном зашвырнул то, что осталось от стула, в угол кабинета.

— Телефон!

— Бородач схватил трубку и подал ее хозяину.

— Ну?

— Вы уже все поняли?

Крамской зарычал:

— Беляев! Сука! Где ты? Я тебя порву, падла!

— Жаль… Я думал, вы более достойно себя поведете. Проигрывать надо уметь.

— На что ты надеешься? Ты? Лично! В своей ментовке…

На другом конце провода собеседник, очевидно, пожал плечами:

— На что? Не знаю… Может быть, на то, что в штате Регионального управления по борьбе с организованной преступностью нету такого опера, Беляева Александра Борисовича… Можете проверить…

Крамской мгновенно вспомнил: первое знакомство, уверенный, и быстрый «промельк» удостоверений… Что помешало посмотреть их внимательней? Ах, да… Визиту предшествовал звонок по телефону, дескать, из Главка — обычный случай, никто не придал значения… А если бы проверили «ксивы»? Ерунда! Подделок развелось столько — не всякий специалист распознает.

А Борода куда смотрел? Это ж его хлеб! Черт… Мы же решили до последнего момента не посвящать! Мы решили…

Ищи теперь, свищи «липового» мента с «липовым» комитетчиком!

— А этот… милиционер? Виноградов? — Крамской спрашивал, не надеясь на ответ, только чтобы затянуть разговор, — краем глаза он видел, как шеф службы безопасности судорожно перебирает клавиши радиотелефона. — Он-то — настоящий!

— Настоящий! Только вот… Впрочем, разбирайтесь сами.

Бизнесмен уже понял, что капитана использовали в [юли средней — между карточным болваном и громоотводом. Но продолжал задавать вопросы:

— Так «жучка» в кабинете тогда, в самом деле, не он установил?

— Разумеется, — ответил человек, известный в определенных кругах под кличкой Пинкертон. И с гордостью хорошо выполнившего свою работу профессионала пояснил: — Мы пока с вами в холл вышли — ассистент его и сунул. Дело техники!

— А в дипломат кто лазал? В поезде?

— Да никто! Вы же мне на слово поверили насчет экспертизы… Да, кстати! Вы сейчас пытаетесь засечь мой номер… Зря! Зря, батенька — я ведь об этом раньше вас побеспокоился, так что не забивайте себе голову.

Крамской увидел, как сидящий рядом с ним бородач беззвучно выругался.

— А почему ты все-таки позвонил? Покрасоваться захотелось?

— Как не стыдно! Разве ж я такой? — голос Беляева-Пинкертона звучал укоризненно. — Просто даю вам возможность чуть успокоиться, не наделать глупостей… Давайте расстанемся как интеллигентные люди, а?

— Сволочь ты… ладно! Значит, вы ему отдали документы, кассету…

— Бизнес! На что б я жил, если бы не было таких, как вы?

— Сколько тебе заплатили? — спрашивать дальше смысла не было, но Крамской почему-то оттягивал окончание разговора…

— А что? A-а! Перекупить хочешь?

— Допустим.

— Извини! Честь дороже… Ну — бывай! Надеюсь, не встретимся.

Бизнесмен положил рассыпавшуюся короткими гудками трубку:

— Да-а… Дела!

Ситуация, в общем, была ясна. Только что он собственными руками на глазах у целой кучи официальных лиц и, можно сказать, широких масс общественности строго в соответствии с законом оформил сделку — пусть несколько неожиданную для всех, но… не более того. Попытаться поднять шум? Устроить скандал? А с чем? С сомнительными ксерокопиями несуществующих документов? Да еще таких, которые его же самого вываляют в дерьме? Смешно…

Выглядеть дураком не хотелось.

А здорово негодяи разыграли шоу с арестом Демидова!

Талант.

— Что делать будем?

Бородач хмуро пожал плечами:

— Не знаю… Как прикажете.

Крамской на мгновение прикрыл глаза. Выдохнул, встряхнулся:

— Так!

Приняв решение, он показал на вываленный на стол «реквизит»:

— Это все собери. На память! Далее. Займись прессой — заткни им пасть, наплети какой-нибудь ерунды… Да хоть денег дай! Пять минут — потом возвращайся — домой поедем. Понял?

— Будет сделано, — бородач кивнул. Выходя, обернулся: — Это правильно, босс. Жизнь не кончается, будет возможность рассчитаться. Я найду этого… Из-под земли достану! А что касается Демидова…

— Иди, бли-ин! Иди… — Крамской с трудом удержался, чтобы не швырнуть об стену еще что-нибудь тяжелое.

Здесь было еще холоднее, чем внизу, на улицах. Ветер с воем гнал по металлической кровле широкие полосы снега, то собирая его в сугробы, то скидывая на головы редких прохожих.

На человеке, примостившемся у крохотного чердачного окошка, было надето много: теплое белье, тельняшка, легкий джемпер, свитер водолазного образца, ветровка… Засаленный ватный костюм дополняли солдатская ушанка и высокие меховые сапоги, рассчитанные на тройной носок.

Но все это не давало достаточной защиты от мороза.

Человека не беспокоило собственное здоровье — он тревожился, что переохлаждение может повлиять на качество порученной ему работы. Он был очень добросовестным исполнителем.

Согнав примерзшую на реснице слезинку, человек вновь приник к винтовочному прицелу. Мощная оптика позволяла рассматривать в мельчайших деталях великолепную отделку анфилады, соединяющей Ореховый зал с тем кабинетом, куда только что вернулся бородач. Но снайпера не интересовали гобелены и позолоченная лепка. Он ждал…

Вот открылась дверь милицейского пикета, и Крамской — человек знал его по фотографии — двинулся стремительной походкой, не оборачиваясь на спешащего за ним начальника службы безопасности. Первый зал, второй… Если налево — служебный выход. Прямо — туда, где ждут не дождутся жадные до сенсаций корреспонденты…

Крамской повернул налево, и человек с облегчением оторвался от окуляра. «Заказ» был сделан четко — стрелять только в случае попытки объекта все-таки обратиться к прессе.

Исполнитель не любил бессмысленных убийств. И был рад, что бизнесмен принял правильное решение. Решение, которое спасло ему жизнь.

— Я рад, что обошлось без скандала, — не поворачивая головы, сказал демидовский референт. Дорога была скользкой, и управлять машиной надлежало очень внимательно. — И без крови…

— Мы старались, — скромно кивнул расположившийся рядом Пинкертон. В велюровом салоне «бьюика» он чувствовал себя вполне уютно.

— Хорошая работа, — констатировал референт. — И деньги хорошие.

— По труду и честь, — констатировал собеседник.

— Дальше дружить будем?

— Звони… — Пинкертон неопределенно пожал плечами.

Они были знакомы давно, еще с юрфака. Оба любили власть и деньги, друг друга — терпели, а остальное человечество — ненавидели и презирали.

— Вот блин! — не удержался референт: у обочины давал отмашку жезлом высокий худой гаишник. Рядом с ним пританцовывали на морозе двое сержантов в бронежилетах — короткие автоматы рыскали по сторонам грубо и нетерпеливо. Чуть поодаль с кем-то разговаривал по рации капитан — очевидно, их начальник.

Пока водитель предъявлял документы, пассажир изучал этого милицейского офицера через отпотевшее стекло, с трудом подавляя узкую злую усмешку.

— У меня все в порядке? — поинтересовался тем временем референт, получая назад техпаспорт и водительское удостоверение.

— Проезжайте!

— Что-то случилось? Ловите кого-нибудь?

— Обычный рейд… Сами знаете — бандитов развелось! Проезжайте! — гаишник был явно не в духе, но тем не менее водитель не преминул улыбнуться и пожелать:

— Удачи вам, ребята! — и, обдав снегом еле успевшего убрать рацию Виноградова, машина тронулась дальше…

1993 г

Желтая вереница автобусов весело выкатилась на Садовое кольцо. Все заворочались, и Виноградов, выгибая шею, тоже попытался разглядеть в просветах между зданиями силуэт Белого дома.

И в этот момент раздалась первая очередь.

Посыпались стекла, подбитый «Икарус» замер на миг, затем стремительно бросился в узкую щель ближайшего переулка. За ним туда же устремились остальные автобусы.

— Во попали! — присвистнул кто-то у самой кабины подателя.

Виноградов увидел себя со стороны, сидящим прямо на полу, с задранными вверх ногами и бестолково торчащим стволом автомата.

— Щиты к окнам! — запоздало скомандовал один из комбатов.

Его едва расслышали — все звуки тонули в яростном грохоте пальбы: судя по позициям пристроившихся между брошенных легковушек солдат, лупили по высотному зданию на Новом Арбате. Куда-то на уровне десятого этажа.

— Оставаться на месте! Не высовываться!

В наступившей внезапно тишине защелкали пристегиваемые магазины. Кто-то передернул затвор. Толстый пожилой старшина, матерясь, сдирал чехол с обтянутого материей шлема.

И тут опять начали стрелять…

— Не спи, капитан! Замерзнешь…

Виноградов с трудом разлепил набухшие от усталости веки и на всякий случай передвинул поудобнее автомат:

— Уже.

— Что — уже?

— Замерз… Сколько сейчас? — Посмотреть на часы было лень.

— Около четырех. Да-а, не май месяц.

В темноте горящий напротив парламент почти не давал света, а редкие светящиеся окна соседних домов давным-давно погасли. Среди мраморных колонн вестибюля метался злой осенний ветер. Полуоторванные металлические жалюзи беспорядочно бились друг о друга со звуком, похожим на пулеметную очередь. Целых окон не осталось, и случайно застрявшие в огромных витринных проемах куски стекла то и дело срывались вниз.

— Как обстановка?

— А никак…

Виноградов все еще не мог окончательно проснуться. Тупая, липкая, как пот, усталость, заполнила все — суставы, сердце, придавленную бронежилетом грудь, затылок в пластинчатой «сфере»…

— Чай остался?

— Хм-м… Сомневаюсь, однако.

— С-сукины дети! Целый день всухомятку…

То, что удалось найти после бандитов в разграбленных барах и буфетах, было уже давным-давно выпито. Водопровод в здании не действовал еще с первого штурма, некоторое время выручала предусмотрительность майора Сычева, но и прихваченный им из дома, несмотря на насмешки, цветастый полуведерный термос, видать, иссяк…

И ведь не то чтобы воды совсем не было — наоборот, ее вокруг было даже с избытком! Холодная вонючая влага сочилась из пробитых канализационных труб, ручьями стекала по обожженным стенам, чавкая под ногами и скапливаясь среди завалов переломанной мебели. Никому не приходило в голову попрекать творцов всего этого безобразия, пожарников — парни сделали все, что могли… Два высотных факела посреди столицы — это явно был бы перебор.

Виноградов опять вспомнил утреннюю картинку: короткое простреливаемое пространство перед мэрией, изготовившихся к броску милиционеров, рычащих от возбуждения, багровых и грязных, только что выведенных из боя муровцев: все вперемешку, рослые «гоблины» из групп захвата в бронированных куртках и масках, очкастые подполковники-опера, невесть откуда взявшийся корреспондент с одышкой и японской видеокамерой…

А рядом привычно и почти без суеты уже разворачивались пожарные расчеты, матовой резиной блестели их черные костюмы, кто-то что-то привинчивал, вытягивая за угол тонкую полоску шланга.

— На вашей стороне очаг… А здесь только на третьем пока! — перепачканный майор с молоточками в петлицах говорил по рации, не выпуская из зубов папиросу.

Белый дом тогда еще был белым, и речь шла о здании СЭВ…

Тяжко вздохнув, Виноградов поднялся со своего лежбища:

— Счастливо оставаться!

— Гуд бай.

Разогнувшись почти во весь рост — снайперы были главным кошмаром последних суток, несмотря на темень, рисковать не хотелось — капитан проверил, все ли на месте. Автомат, пистолет, подсумок с магазинами… Противогаз, нож, «черемуха»… Наручники, индивидуальный пикет. Штатный мегафон, немного жратвы и кое-что из тряпок засунуто в высвободившийся чехол из-под бронежилета — не тяжело и достаточно удобно.

Можно трогаться.

Под прикрытием обрушенных стеллажей Виноградов пересек вестибюль и оказался в одном из внутренних коридоров. Здесь было еще темнее, и тьма эта была доверху наполнена шепотом, сонными хрипами, скрежетом железа, потом и табачным дымом. Ориентируясь по редкой цепочке сигаретных огоньков, он двинулся вперед, стараясь ни с кем не столкнуться. В замкнутом, вместившем в себя десятки измученных людей пространстве это было почти невозможно, и пару раз капитана равнодушно материли.

Уже под конец пути он внезапно налетел на упершийся в живот ствол.

— Кто такой?

— Виноградов. Из отделения профилактики.

— A-а! Что слышно? — зашевелились где-то сбоку.

— Я с поста.

Кто-то разочарованно сплюнул, кто-то заворочался.

— Дур-р-дом!

Предстояло еще миновать галерею, соединяющую собственно здание с корпусами гостиницы…

— Саныч! Ты?

По сравнению с коридором тьма была уже не такой густой, и Виноградов почти без труда нашел старшину седьмого батальона:

— Здорово, герой дня!

— Тормознись! — Пахнуло перегаром, и капитан, присев в образовавшийся между телами промежуток, ощутил в руке теплый и, вероятно, не совсем чистый стакан.

— Выпьешь?

— Будь здоров! — Отказаться было неудобно, глицериновое пламя обожгло внутренности, оставив на языке миндальный привкус. Виноградов принял подмокший кусок хлеба и почти без отвращения заел:

— Ликер?

— Двадцать семь оборотов! Италия.

— Хорошо живете.

— Да вот… это самое… нашли. Имеем право?

— А кто спорит?

Он не кривил душой: старшина действительно имел право.

…Когда около полудня в толпе упал первый — парень в пальто и клетчатой кепке — никто толком ничего не понял. Дико завизжали женщины, все заметались, бестолково пихая друг друга, кто-то попытался приподнять залитую кровью голову убитого… Затем тело унесли подоспевшие санитары, и на некоторое время площадка, с которой в просвет между деревьями открывалась увлекательная картина боя, опустела. Но уже минут через двадцать постепенно место недавней трагедии заполнилось вновь, сначала подростками обоих полов, потом вездесущими мальчишками, потом дядями и тетями всех социальных слоев и возрастов.

— Уйдите! Граждане, уйдите отсюда! Тут только что человека убили!

Но охочие до зрелищ самоуверенные москвичи и не собирались реагировать на крики автоматчиков.

— Быстро отсюда! Я что сказал? Пошли отсюда все!

Самые активные и пьяные из толпы огрызались, в лучшем случае отшучивались, а симпатичная студентка с распущенными длинными волосами все пыталась дотянуться до ближайшего милиционера букетом недорогих цветов.

— Уйди, дура! Уйди! — чуть не плача от бессилия, хрипел сорванным голосом Виноградов. Сняв с плеча мегафон, он шагнул на открытое пространство:

— Граждане! Соотечественники! Здесь простреливаемая зона! Немедленно покиньте…

Закончить не удалось.

Первым, схватившись за лицо, откинулся навзничь пожилой мужчина. Стоящая радом с ним девушка в кожаной куртке стиснула руками пах и молча осела на асфальт. Задело и еще кого-то — капитан не видел, метнувшись обратно под прикрытие бетонного козырька.

— Снайпер!

Это были не шальные пули — прицельный огонь велся откуда-то сбоку, со стороны упрятанной среди высотных домов церквушки.

— «Королево», «Королево», я — «девятьсот седьмой»! — командир взвода уже вызывал по рации бронегруппу внутренних войск.

— Щас уходить будет… — услышал капитан рядом с собой негромкое бормотание. Повернувшись, он увидел прищуренный глаз и вмятую в винтовочный приклад щеку батальонного старшины. Черный ствол СВД казался абсолютно неподвижным.

Несколько секунд Виноградов вместе с соседом напряженно всматривался в узорчатые своды колокольни:

— А точно оттуда?

Выстрел!

Стремительный силуэт на мгновение вырос над выкрашенными в белое перильцами, перевалился через них и, почти не касаясь стены, рухнул на землю. Капитану даже показалось, что он услышал мокрый звук разбившегося тела…

— Й-а-а!

По позициям пронесся шквал радостных воплей и веселого мата…

И в этот момент на колокольне опять зашевелились:

— Еще один!

Выстрел… Выстрел… Выстрел…

Позже выяснилось: битый жизнью, афганскими моджахедами и кавказскими боевиками, старшина на этот старый трюк не «купился». Снайпер, в общем, рассчитывал верно, сначала подставил под огонь грязный армейский чехол с напиханным в него спальником, бронежилетом и прочим уже ненужным барахлом, а когда прошитое пулями «тело» обрушилось вниз и стрелки расслабились, попытался проскочить к лестнице. Но… Виноградов потом ходил смотреть: две пули — в руку и в затылок. Лица не разобрать, только старый офицерский камуфляж и кроссовки на рифленой подошве…

— Слышно что-нибудь?

— Да я сам с поста, — в очередной раз пояснил Виноградов. — Узнаю что — скажу.

— Ну давай. Будь здоров…

Пригнувшись, капитан по прямой перебежал галерею и скоро уже стоял на пороге бывшей парикмахерской, сейчас занятой сотрудниками штабных отделений.

— Профилактика! А-у! — позвал он своих. — Где вы?

Разобрать что-то в мешанине тел и амуниции было сложно.

— Виноградов! Давай сюда!

Спотыкаясь в темноте о какие-то ящики и провода, Владимир Александрович наконец оказался среди сбившихся в компактную кучу офицеров отделения профилактики:

— Чай остался?

— На, Саныч. Там остатки — для тебя специально…

Виноградов на ощупь принял из рук непосредственного начальника, майора Сычева, горячую крышку от термоса. Пару раз хлебнул.

— Хорошо… Но мало! Спасибо, шеф.

— Как там? Все спокойно?

— Нормально… Сейчас бы пожрать чего-нибудь.

— Кашу будешь? — подавший голос инспектор Шахтин имел в виду «Кашу гречневую со свининой тушеной» — такие банки выдали всем в качестве сухого пайка. Продукт был сытным, но очень соленым, к тому же в холодном виде представлял из себя желтый сгусток пахучего жира. — Больше просто нет ничего…

В голосе старлея звучало искреннее сочувствие.

— А черт его знает… Нет, наверное. Посплю лучше.

— Правильно! — одобрили из темноты. — Голодный волк быстрее бегает…

— Ты, что ли, Барков, голос подаешь? Свое все небось уже сожрал?

— Не надейся, не обломится!

— Ишь, халявщик!

— Тьфу на вас! — ругнулся старый приятель Виноградова сотрудник пресс-группы Витя Барков. — Саныч! Ты же интеллигентный человек, как ты с ним живешь?

Все знали — связываться с голосистым и дружным отделением профилактики не стоит. Заклюют.

— Готово!

Из угла, где расположились связисты, донесся сначала шум и треск помех, затем какое-то потустороннее завывание, и уже только потом — постепенно набирающий силу голос диктора:

«— …По неподтвержденным сведениям, в различных районах столицы силами внутренних войск и милиции проводится обезвреживание вооруженных групп террористов… Некоторые эксперты вспоминают сейчас недавние события в Румынии, когда специально подготовленные боевики расстреливали народ из окон высотных зданий… Представители армии отказались комментировать данные о количестве погибших при штурме Белого дома… Вопреки ожиданиям, события этих дней практически не повлияли на экономическую и политическую ситуацию в других регионах России, собственно, они ограничены Садовым кольцом столицы и напоминают внутреннюю „разборку“ нескольких, имеющих оружие и власть, группировок…»

Вновь завыло, затрещало, и даже отдельные слова утонули в шуме радиопомех.

— Маленькие люди не желают впрягаться в телеги больших дел, — афористично заметил Барков. Он любил излагать свои мысли красиво, иногда это получалось, и Виноградов обоснованно подозревал, что его приятель втихаря пишет стихи.

— А что там в Питере? Ничего не говорили?

— Да все в порядке! Это же — не здешний базар… Питер!

— Город высокой культуры!

— Случилось бы что — сказали!

— Да и наших там осталось… Достаточно!

Все разом загомонили, громко успокаивая себя и друг друга… Действительно, статистика, с которой по роду работы приходилось иметь дело собравшимся здесь офицерам, особых поводов для тревоги не давала. Судите сами.

В Москве десять миллионов жителей. В Санкт-Петербурге — пять. Приблизительно. Но когда на митинг в столице выходит пятнадцать тысяч человек — в Северной Пальмире не более полутора тысяч. Если на Красной площади соберется сто тысяч — на Дворцовой еле-еле десять. И такая закономерность, вне зависимости от партийной принадлежности и политических пристрастий, достаточно стабильна. Может, северо-западный темперамент жителей сказывается? Или бездельников поменьше? А уж если сравнивать количество эксцессов…

Умом это понимал каждый из сотрудников Санкт-Петербургского оперативного отряда милиции. Каждый из четырехсот человек, поднятых прошлой ночью по тревоге, экипированных, посаженных в самолеты и через час очутившихся за семьсот километров от родного дома.

В столице нашей Родины. На гражданской войне…

Воевала, собственно, армия.

Милиция занималась, тем, чем ей и положено было заниматься: охраной общественного порядка на вверенном объекте, поиском и задержанием мародеров, изъятием оружия… Стреляли, правда, чуть больше, чем обычно, да наряд затянулся вместо привычных восьми часов аж на двое суток… А так — работа есть работа.

— Все нормально будет, — снял вопрос Сычев. Обойдется.

Так уж получилось, что один Виноградов знал, насколько плохи дела у майора дома: отец больной, жена с тремя детьми осталась. Да и не у него одного кошки на душе скребли. Но — старший офицер, нельзя… Поэтому:

— Обойдется!

— Довели, мать их, народ до крайности! — не выдержал Шахтин. И никто не стал уточнять, кто именно довел, — сейчас одинаково относились и к «тем», и к «этим».

— Эт-то точно! — поддержал его Барков. — Вообще до крайности никого доводить нельзя. Вот, например, из классической литературы…

— Заткнись, а?

— Нет уж, я скажу! — Инспектор еле уклонился от запущенной в него пустой банки. — Остап Бендер своими «прихватами» довел Кису до крайности… И чем кончилось?

— Бритвой по горлу! — отозвались из темноты, и офицеры нехотя засмеялись.

— Все! Достаточно! — рявкнул майор. — Разболтались…

Виноградов, под шумок занявший чье-то, почти целое, кресло, пристроил в ногах чехол с имуществом, туда же пихнул надоевший противогаз и подсумок. Под руку положил автомат и «сферу». Подумав, решил остаться в бронежилете — все-таки теплее, да и возиться с застежками не было уже ни желания, ни сил.

Кто-то храпел. Связисты мудрили над своей аппаратурой. В дальнем углу скреб ложкой по металлическому дну банки только что сменившийся с дежурства помощник начальника штаба…

И уже обыденным казалось — осень, холод, гражданская война.

Виноградов заснул.

Под аркой Виноградову пришлось посторониться — на улицу, натужно ревя и изрыгая вонючий дым, медленно выкатывался зеленый тентовый КамАЗ. Огромная машина с трудом вписывалась в габариты, и водитель, старый знакомый Серега Боровой, почти не отреагировал на приветствие: высунув от напряжения язык, он следил в зеркало заднего обзора за тем, чтобы не задеть бортами металлические створки открытых по такому случаю ворот.

— Приветствуем, Владимир Александрович!

— Здорово, ребята… — Капитан с удовольствием пожал протянутые руки охранников. — Неплохо выглядите.

— Стараемся! — улыбнулся тот, что повыше.

— Это ж совсем другое дело, — подтвердил его напарник, демонстрируя свою экипировку.

Действительно, одетые в серые непродуваемые комбинезоны с эмблемой фирмы на рукаве и высокие «штурмовые» ботинки, парни выглядели достаточно серьезно. В конце лета Виноградову большой кровью удалось убедить генерального ассигновать некоторую сумму на единую форму для всех сотрудников службы безопасности, и теперь охранники уже не были похожи на компанию штатских хулиганов, нацепивших рации и дубинки. Это, кстати, обошлось значительно дешевле «газовиков» и прочих необходимых аксессуаров, закупленных тогда же, а психологический эффект был не меньший, форма — великая вещь! Во многом определяющая содержание.

Черные вязаные шапочки, правда, каждый приобретал за свой счет…

— Дверь придерживай! Дверь! — Сначала из темного чрева подвала показался зад, затем спина в драном свитере и, наконец, тронутая ранней лысиной голова завскладом Шилова. Он выволок за порог колоссальных размеров черную дерматиновую сумку, которую и сумкой-то вряд ли можно было назвать — скорее размером и формой это напоминало чехол от легковушки, и, застонав, отступил в сторону. Тут же во двор выскочили две бодрые обветренные пенсионерки, привычно похватали сумку за ручки и, оторвав свою ношу от заплеванного асфальта, просеменили мимо Виноградова.

— Привет героям мелкооптового фронта! — окликнул он Шилова.

— Здорово, здорово, мент… Видал? Чуть не уморили — мало того что все нервы — ни к черту, так еще и грыжа будет!

— Ну-у… Есть за что бороться.

— За что? За что! Это не зарплата. Это слезы! — Шилов мог бы так рыдать бесконечно, данное занятие ему нравилось совершенно безотносительно к реальному положению дел, поэтому Виноградов перебил:

— Вкусненькое что-нибудь появилось?

— Да есть… немного, — заве кладом сразу же перешел на нормальный тон. — Вино хорошее, кукуруза, как ты любишь…

— Обязательно! Сейчас вот тут только… О-о! Это я удачно зашел!

— Лапы! Лапы убери! А то как сейчас… Троглодиты! — Краснолицый повар в тельняшке и почти свежем халате одной рукой прижал к себе две большие банки огурцов, и другой, обремененной палкой сервелата, замахнулся на Виноградова.

— Дядя Вася! Только не по голове! — заверещал капитан, прикрываясь. В общении со служащими фирмы он давным-давно избрал для себя манеру поведения — этакий рубаха-парень, шутник и попрошайка. Это было удобно, некоторых обманывало, кое-кому льстило…

— Ладно тебе, Александрыч. — Василий, бывший судовой кок, людей и жизнь знал, насчет реального «расклада» в фирме не заблуждался и подыгрывал Виноградову так — исходя из своих собственных соображений.

— Чем порадуешь, дядя Вася? — полюбопытствовал Шилов.

— Что дам — то и будет! — пресек праздные разговоры повар. Изловчившись, он потянул на себя хромированную ручку двери и ушел внутрь.

— Дрянь-человек, — грустно констатировал завскладом, — но готовит! От Бога… Так что ты давай, после обеда.

— Я, может, прямо сейчас успею, — кивнул Виноградов, обернувшись. — Как получится.

Он на секунду задержался у обитой рейками двери, значительную часть которой занимала упрятанная под стекло вывеска: «Производственно-торговое объединение „НЕФТЕГАЗОЙЛ-ПЕТЕРБУРГ“».

Главный офис с типичной заокеанской конторой: никаких тесных клетушек-кабинетов, все сидят вместе в одном огромном помещении на виду друг у друга, где генеральный — просто равный среди равных… Но на этом сходство и заканчивалось, переходя в свою прямую противоположность. Во-первых, помещение не было таким уж большим — просто комната метров двадцати, в которую впихнули полдюжины столов, компьютеры, вешалку для пальто и массивный стеллаж с канистрами и разноцветными колбочками причудливых форм и всевозможных размеров. Во-вторых, на семь нормальных рабочих мест постоянно приходилось не менее десятка претендентов: то из-за протечки приходилось давать приют бухгалтерам, то вдруг пожарник выселит из мастерской водителей-экспедиторов… А если добавить еще человек пять посетителей разной степени скандальности? А если сказать, что из всех телефонов половина «запараллелена», а вторая — работает в режиме факса?

Виноградов с трудом протиснулся в дальний угол, бесцеремонно убрал со стула какой-то промасленный агрегат и уселся напротив плотного мужчины в накинутой поверх свитера кожаной куртке:

— День добрый!

— А, Володя! — Иван Иванович Орлов, человек, которого судьба закинула в сорок лет на хлопотную должность директора крупнейшей в регионе топливно-энергетической корпорации, оторвал от подписанных накладных осоловевший взгляд и кивнул:

— Здравствуй… Поднимайся наверх, я приду сейчас.

— А там кто?

— Все. Все уже собрались… И я сейчас.

— Не-а! — капитан отрицательно покачал головой: стол Орлова обступали хмурые люди с какими-то срочными бумагами, на дальних подступах к директорскому окопу что-то орал недовольный мужик в спецовке, а нежный девичий голос из-за шкафа сообщал, что на проводе Грозный по поводу тех самых цистерн с бензином, которые… — Ни-ка-ких! Пошли вместе.

Минут через десять ему удалось чуть ли не на себе вытащить Орлова в коридор.

— Так вашу мать! — В полутьме они нос к носу столкнулись с Денисом Зайченко — худым и длинным блондином в кашемировом пиджаке. Узел его шикарного галстука съехал набок, а вокруг распространялся запах сегодняшнего одеколона и вчерашнего коньяка. — Ты где болтаешься, Виноградов?

— Да так… В Москву тут ездили… — как можно равнодушнее ответил Владимир Александрович. По дороге он пару раз прорепетировал этот небрежный ответ, а потом и лаконичный, мужественный рассказ обо всем, реакцию бывалого бойца на восторженные вопросы…

Черта с два!

— Нашел, тоже мне, время! — фыркнул Зайченко. — Тут такое…

— Да-а, ведь верно… — протянул вежливый Иван Иванович. — Расскажешь… потом?

— Конечно, — обескураженно кивнул Виноградов. — Рассказывать, собственно, нечего…

— Вот именно, в рот их всех… И тех, и этих, — сплюнул Денис. — Не было печали!

— Да в чем дело-то?

— А ты что, не сказал ему? Нет? — Зайченко, не глядя, отшвырнул окурок.

— Не успел, — насупился Орлов, — Тут дело такое…

— Какое?

— Шеф пропал. Уже вторые сутки…

В году одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмом, когда капитан Виноградов еще гонял с переменным успехом спекулянтов у «Альбатроса», Иван Иванович Орлов тосковал в тиши райкомовского кабинета, а заключенный Шилов, по кличке Дизель, готовился к условно-досрочному освобождению, аспирант химико-технологической кафедры Виктор Маренич наконец защитился. Это было, конечно, здорово — престиж, умеренный достаток, симпатичные студентки на лекциях, но… Подхваченный пенистой волной кооперативного движения, честолюбивый, общительный и нищий кандидат наук, не отгуляв даже заслуженный отпуск, начал набивать себе первые шишки в многочисленных исполкомовских кабинетах.

Начал он «под крышей» молодого в те поры Центра научно-технического творчества молодежи — они тогда плодились со скоростью неописуемой, пока власти не поняли, что в этих конторах ни молодежью, ни тем более научно-техническим творчеством не пахло. Вскоре налоговые льготы отменили, но первоначальный капитал был уже нажит — оставалось им только правильно распорядиться… Виктор не стал выписывать из Германии «мерседес» или ангажировать сауны с девочками. Откупив за гроши угасавшее производство при своем институте, он стремительно наладил выпуск простых, дешевых, но вечно дефицитных пластмассовых «шелабушек» к автомобилям: от декоративных решеток до «повторителей», локеров и крышек трамблера…

Мареничу хватило ума не застрять на этой ступеньке — появились нужные связи, имя в определенных кругах. У Виктора оказалось все, что нужно, — плюс немного везения: его родная сестра вышла замуж за немца, Эгона Мейера, владельца комплекса передвижных автозаправочных станций в половине Европы… дальнейшее было предопределено.

Сначала — аренда нефтебазы в пригороде. Затем несколько удачных «конверсионных» сделок с военными, уступившими по сходной цене господину Мейеру и его родственнику кое-какую технику, не подлежавшую выводу с территории Германии: бензовозы, бульдозеры, трубоукладчики. Реэкспорт всего этого в Россию, создание собственной сети бензоколонок по Северо-Западу… Непременные — выгодные, хотя и чертовски рискованные — контакты с поставщиками автомобильного топлива из Чечни и его потребителями-прибалтами, баснословный подряд на строительство трансрегионального газопровода…

Человеком Маренич был уживчивым, не жадным, быстро поладил с властями, почти без потерь избежав сурового пресса государственного рэкета: многие вопросы он умудрялся решать там, где конкуренты безуспешно трясли многотысячными взятками. Что же касается рэкета не государственного… это разговор отдельный, но и там у Виктора все было в порядке. В отличие от многих, в политику он не лез, хотя своих, прикормленных людей в эшелонах власти имел и при случае не чурался их использовать. На благо свое… и Отечества.

Виноградов и Маренич не виделись лет пятнадцать — практически с выпускного школьного вечера, с тех теплых и грустных белых ночей, когда мир вокруг казался таким прекрасным и доступным, друзья — талантливыми, девушки — как на подбор красивыми и добрыми… Закрутилось: вступительные экзамены, сессии, стройотряды, практика у черта на куличках, все более редкие звонки по праздникам, случайные встречи в метро — на ходу, второпях… Отрывки сведений от общих знакомых, телефонный номер, уже не переписанный за ненадобностью в новую книжку…

Когда судьба вновь свела Владимира Александровича с бывшим одноклассником, фирма Маренича «Нефтегазойл» представляла из себя мощную корпорацию: две топливные базы, автозаправочные станции, неисчислимый парк грузовиков и бензовозов. Филиалы в Грозном, Уренгое, Сургуте, Таллине… а также в Гамбурге и Каире, не говоря уже о всех российских областных центрах. Монопольные контракты с военным округом, пароходствами, с мэрией — на поставку газа, нефтепродуктов, на строительство наливных терминалов в Заливе. Свой банк, контора по операциям с недвижимостью, крохотная гостиница в заповеднике, медицинский центр и столовая для персонала, склад мелкооптовой продовольственной торговли и сеть лотков от Гражданки до Красного Села. Ресторан, казино и еще кое-что по мелочам.

А ведь как получилось? Случайно! Шел себе Виноградов из бани, а тут как раз со стороны кортов — «девятка». А в ней Маренич собственный персоной. Весь круче тучи — плащ от Кардена, лысина, шофер за рулем: «Ты?» — «Я!» — «Здорово!» — «Привет!» — «Подвезти?» — «Поехали…»

И дальше — слово за слово: «Ну ты крут!» — «А ты там же?» — «Да почти… Как дела?» — «Пока не посадили». — «Ха-ха!» — «Переходи ко мне, бросай ментовку, нет, серьезно…» — «А ты — что?» — «Да так, бензин, консервы, винишко… На визитку…» — «Все, приехали — метро». — «Давай, звони…» — «Ага…»

Под самый Новый год — приперло: в городе ни капли «девяносто второго», за паршивым «семьдесят шестым» на заправках очереди в километр; уж на что виноградовская старушка-«пятерка» нетребовательна, но и ей, чтобы катиться, что-то в бак булькнуть надо! Пришлось отыскать засунутую в бумаги визитку:

— Алле! Виктор? Ой, простите, девушка…

— Это секретарь, добрый день. Что передать господину Мареничу?

— Виноградов беспокоит.

— Одну минуточку…

— А, Володя! Проблема? Понял… Приезжай, жду!

С того дня проблем с бензином у Виноградова не стало: кредитные карты «Нефтегазойла» принимались в любое время суток, почти на каждой АЗС и вне всякой очереди.

Разумеется, дружба дружбой, а…

— Послушай, Володя… Что ты посоветуешь? Тут такая ситуация…

Почему же не дать школьному приятелю дельный совет? Тем более — не как обойти закон, а напротив — как его нарушить? И чтоб интерес фирмы соблюсти? Маренич был достаточно умен, чтоб максимально использовать богатый опыт и неплохую профессиональную репутацию капитана милиции с десятилетним стажем: постепенно Владимир Александрович стал чем-то вроде приходящего референта при господине генеральном президенте…

Вскоре они, как говорится, «оформили отношения»: подписали договор, по которому гражданин Виноградов В. А. являлся «научным консультантом по проблемам текущей правовой практики». Договор с некоторой натяжкой Закону о милиции не противоречил, но позволял, не таясь, присутствовать на разного рода серьезных переговорах Маренича, общаться с его партнерами. Да и вообще — при постоянной способности капитана попадать в какие-то довольно-таки темные и авантюрные истории (того и гляди: если и не посадят окончательно, то уж из органов можно в два счета вылететь…) стоило и о «запасном аэродроме» подумать.

Как сотрудника фирмы его закрепили за служебной столовой, что было приятно, и предоставили право отовариваться на шиловским мелкооптовом складе, что было не только приятно, но и весьма выгодно: для своих там был фантастический выбор снеди по ценам позапрошлого года… Виноградов смог понять, что ощущал инструктор райкома КПСС, только что допущенный к спецраспределителю, — душа и желудок были умиротворены, казалось, что удалось наконец достигнуть компромисса между служебным долгом и возможностью обеспечить себе сносное существование.

Звезда «Нефтегазойла» стремительно восходила…

Обычно даже Профессору, при всем к нему уважении, курить в кабинете шефа не разрешалось. А тут дымили кому не лень — и сам Профессор, и Зайченко, и даже бледный Корзун, коротко стриженный мальчишка с растерянными глазами. В привычной атмосфере оперативного совещания Виноградов чувствовал себя достаточно уверенно, а вот Иван Иванович — тот страдал, то и дело заходясь кашлем и протирая слезящиеся глаза.

— Вы б хоть форточку открыли, — пожалел его капитан.

— А если подслушают? — подозрительно спросил Корзун.

Профессор махнул на него рукой:

— Делай, что старшине велят… Понадобится — и со стекол информацию снимут. На говоря уж о «закладках». — Он обвел широким жестом облицованные дубовыми панелями стены. — Всевозможные розетки и штекеры — идеальное место для радиомикрофонов и прочей гадости. — И, повернувшись к Ивану Ивановичу, добавил: — Извините. Забыл совсем.

— Ничего-ничего, уже легче, — вдохнул свежий сырой воздух Орлов и жестом поблагодарил всех за работу. — Что еще?

— А ничего. Давайте сначала, но по порядку… Под запись.

Виноградов расправил примятые листы блокнота, придвинул ручку и потер затекшую спину. Быстрым взглядом обежал присутствующих…

На кожаном диване в углу расположился Профессор — огромный рыхлый мужчина в очках. Дешевый костюм и помятый галстук позволяли безошибочно классифицировать их обладателя в качестве сотрудника правоохранительных органов. Они с Владимиром Александровичем вместе «топтали землю» еще вокзальными операми, и если Виноградов считался любимым учеником знаменитого полковника Храмова, то Профессор был — самым умным. И прозвище свое он заслужил — лучшего аналитика не существовало по обе стороны фронта… В растрепанной голове этого майора рождались такие оперативные комбинации, о которых впоследствии с дрожью и холодом вспоминали на нарах те, кто имел несчастье оказаться в сфере его профессиональных интересов. Но… начальству не нужны были скандальные процессы с суетой адвокатов, звонками «сверху» и постоянной заботой о том, чтобы ниточки преступных связей оборвались вовремя, не затронув тех, кто составляет гордость и оплот демократии. Нет! Требовался «вал» выявленных преступлений, постоянные цифры роста раскрываемости и «предотвращенки» — поэтому Профессора заставляли оформлять протоколы на мелких жуликов, спившихся продавцов и ночных сторожей, соблазненных складской тушенкой. И стало ему жить и служить — неинтересно. И начал он, по старой российской традиции, пить. И не просто пить — а спиваться, попал у начальства в разряд «плохих», отчего пить стал еще яростнее.

— Это лучшее, что можно купить в милиции за деньги, — шепнул Виноградов шефу, знакомя его с Профессором.

— Ты был прав, — подтвердил недавно Маренич данную Виноградовым характеристику. Всех их дел Владимир Александрович не знал, но догадывался — по уровню читабельности на вложенный фирмой рубль майор значительно превосходил все приобретения последних лет, включая казино и спиртовой заводик в Твери.

Польза была взаимной. Профессор вновь нашел себя, воспрял, сошелся опять с женой и на лето даже вывез семью на Канары. Не на все, конечно, лето — так, дней на десять… Но все же!

Внешне Денис Зайченко был полной противоположностью виноградовского коллеги — высокий, худой и сутулый, он всегда одевался дорого и шикарно. Закончив на два выпуска раньше тот же, что и шеф, экономический факультет, он некоторое время прозябал в аспирантуре, потом без особого успеха занимался туристическим бизнесом, после чего нырнул наконец под крыло своего более удачного однокашника. И теперь, в должности заместителя генерального, а проще — главного администратора, обрел все, о чем мечтал: квартиру, почти новый БМВ, много шикарных вещей и выпивки. Что же касается женщин, то с этим у Дениса проблем не возникало никогда — был он, без сомнения, хамом, но хамом чертовски обаятельным, так что и обижаться на него казалось вроде как неловко… На некоторых, правда, чары не действовали, пару раз, даже на памяти Виноградова, доставалось ему по морде — и в обоих случаях Денис воспринимал это с неподдельным и искренним возмущением. В сущности Зайченко был незаменим в «высоких» кабинетах стареющих дам и при организации разного рода презентаций и банкетов.

А вот Корзун был чертовски похож на Дениса — почти копия, только чуть поменьше коньяка и значительно больше спорта: костюм из того же магазина, прическа… В свои двадцать три он был болезненно самолюбив, храбр по неопытности, по той же причине нахален — и в целом вполне справлялся с обязанностями начальника службы безопасности фирмы.

Из них всех Иван Иванович Орлов выглядел самым тихим и беспомощным — типичный аппаратчик, «промокашка». Да и чего ждать от рядового инженера, оставившего когда-то родной НИИ ради мелкой должности в райкоме партии? Когда уже встававший твердо на ноги Маренич взял его к себе, многие воротили носы: зачем? почему? И только пара человек знала — был в жизни инструктора райкома Орлова поступок! Что в августе девяносто первого, после тех победных ельцинских указов, после запрета коммунистической партии, когда ее лидеры или попрятались по норам, или принялись исступленно каяться, он вместе со старушкой, помнившей еще тридцать седьмой и «ленинградское дело», пробрался среди бела дня в свой райком и под носом у милицейского поста спалил половину учетных карточек! На всякий случай. В ожидании репрессий… В фирме Орлов оказался человеком не лишним, с людьми работать умел и любил.

С Виноградовым они подружились.

— Итак… Что мы знаем точно? — Владимир Александрович размашисто отчертил широкую графу. — Первое. Тридцатого, в четверг, из сейфа Виктора пропадает семь тысяч баксов. Время — с полдевятого до девяти вечера. Входная дверь и сейф не взломаны, а вскрыты ключом. «Пальцев» нет, больше ничего не пропало — действовал профессионал…

— Это уже выводы! — подал голос Профессор.

— Согласен. Дальше… Вечером четвертого пропадает сам Виктор. И это уже посерьезнее.

— Надо определиться! Если одно с другим связано, то… — Зайченко нервно щелкнул зажигалкой. — Черт!

— Подожди ты… Попробуем сначала по обстоятельствам исчезновения.

— Хорошо. — Денис наконец прикурил и затянулся. — Я побывал в гостинице у Мейера. И он, и жена подтверждают, что Виктор ушел около одиннадцати, пешком. Собирался домой — он звонил от них Лене своей, сказал, что поймает такси и через полчаса приедет…

— Под балдой?

— Да нет… Мейер говорит — по бокалу красного за ужином… Он, ты же знаешь, не любитель…

— Как был одет?

— В смысле?

— Ну — что в руках? Документы какие были? — Виноградов понимал, что интересует Профессора: человек ii костюме из Парижа и с радиотелефоном в руке запросто может стать соблазнительной жертвой для любых хулиганов и просто шпаны с Невского. А если он еще и выпивши…

— Тут такое дело… Они с Мейером за город с утра ездили — русская экзотика, березки, баньки… Так что, кстати, и про эту заваруху с Белым домом узнали, только вернувшись. И одет был Виктор соответственно — джинсы, куртка…

— Поэтому и Женьки не было, — вставил Зайченко. Шеф с немцем у «Астории» вышел, а тот Ленку домой повез, так чтобы потом прямо в гараж.

— Он меня сам отпустил! — обиженно поджал губы Корзун. — Я за ним еще пяти утра не было заехал. А потом: за рулем сто километров…

— Успокойся! Никто тебя пока не обвиняет… Так что там — деньги, документы?

— Ну, паспорт у него всегда с собой — заграничный… Кредитка «Америкэн экспресс»… А денег точно не было! Шеф у меня, прежде чем отправить, «пятеру» взял — на тачку.

— Та-ак… Что в гостинице? Драки, скандалы в тот вечер были?

— Нет. Ничего. Швейцар его запомнил — вид уж больно дачный… Говорил — ушел, а из двери он не выглядывал.

— По двадцать седьмому? Двадцать восьмому? Пятому?

— Я сам по этим отделениям ездил, — кивнул Корзун. — Ничего! Менты говорят — ни задержанных, ни трупов…

— Ла-адно… Значит, вот что в первую очередь сделаем…

— Да подожди ты! Не забегай вперед.

— А это при всех вариантах надо. — Профессор глянул на Виноградова из-под очков. — Во-первых — группу к Ленке. Чтоб круглосуточно охраняли — ее и дочку… По полной схеме: квартира, парадная, подходы!

— Троих хватит? — оторвался от пометок Корзун.

— Смотри сам… Да нет, пожалуй, человек пять надо. И пару машин…

— А что я ей скажу? — застонал Зайченко. — Она и так…

— Твои проблемы. Далее. Все объекты — на осадное положение: офис, склады, магазины и все остальное. Стационарные посты — сдвоенные, ментов подключайте. Сюда посадите резервную группу… Мишку нашли?

— Да.

— Вот, его ребят! И еще там — с ОМОНа, с «захватчиков»…

— Может быть, две группы? На всякий случай?

— Пожалуй… Да, пусть будут две! На все возможные телефоны — автоматические определители номеров. Проинструктируйте персонал, звонки фиксировать…

— АОНов не хватит, — задумался Орлов. — И раций бы еще пяток… Но ладно, это я сейчас пошлю — купим.

— Что у тебя вообще есть в хозяйстве? — поинтересовался у Корзуна Владимир Александрович.

— Три «Макарова», одиннадцать газовиков… Пять жилетов — но три из них армейские, неподъемные! И по мелочам: шокеры, дубинки, наручники, — перечислил начальник службы безопасности.

Глупых вопросов никто не задавал — присутствующие знали, что все это законно, лицензировано и получено благодаря связям Профессора раньше и дешевле, чем в других охранных структурах Питера.

Виноградов не любил, в принципе, оставаться на вторых ролях, но стоило признать — если капитан считался всего лишь наперсником и приятелем шефа, то Профессор был мозгом и ангелом-хранителем всей фирмы. Менять тут что-то было сложно, да и бессмысленно… Тем более что на суммах выплат это почти не отражалось.

— Хорошо. Все — в дело! Бандитов нашли?

— Да, — кивнул Корзун. — К двум один из них обещал быть.

— Сам?

— Конечно! Я в двух словах намекнул…

— По телефону? — застонал Виноградов. — Надеюсь…

— Как Профессор учил: условной фразой, сигнал тревоги…

Видно было, что начальник службы безопасности не удержался и трепанул что-то от себя, но сейчас было не до воспитательной работы.

— Ла-ладно…

— Давай, Профессор, заканчивать семинар. Дело делать надо, а то опять по кругу пошли. — Виноградов иногда уставал от излишней академичности коллеги, сказывалась и профессиональная ревность.

— Хорошо. Я сейчас буду предлагать версии. Потом прикинем, что по каждой из них нужно сделать. Когда. Кому. Все коррективы — в рабочем порядке. Готовы?

— Поехали!

— Первое. Самое бредовое… Виктор решил нас всех послать и смотался… ну, скажем, в Штаты. Или куда там? В Грецию? В Польшу?

— Ерунда! В таком виде?

— И без денег?

— А кредитная карта? Сколько у него там? А, Иваныч?

— Не знаю… — с сомнением пожал плечами Орлов. — Можно уточнить, конечно… Ну и, понимаешь… Здесь все свои… Ксива-то здесь осталась!

Виноградов знать не знал, но догадывался, что шеф, подобно большинству предусмотрительных российских бизнесменов, озаботился приобретением некоего солидного документа с собственной фотографией и всеми положенными печатями, свидетельствующими о том, что предъявитель сего документа является полноправным гражданином какого-нибудь неброского государства — Аргентины там, Италии, ну, на худой конец, Польши или Буркина-Фасо… Стоило это удовольствие не так уж дорого — от пяти до двадцати тысяч долларов. Натурализоваться с этой «липой» в Штатах или Германии дело было дохлое, но чтоб в случае чего покинуть родные пределы — вполне!

— Что — в фирме были срывы? Хреновое положение?

— Да нет… — задумчиво почесался Зайченко. — Я бы уж точно был в курсе.

— Кредиты гасили, с налогами разобрались… Нормальная ситуация, — уверенно подтвердил Орлов.

— Наезды? — повернулся Виноградов к начальнику службы безопасности.

— Ты бы знал! — резонно возразил Корзун.

— Личное? — поинтересовался Профессор.

— Да ничего из ряда вон… Насколько мне известно, — Иван Иванович был другом семьи, и тут ему можно было доверять.

— И тем не менее! — подвел первую черту Профессор. — Свяжитесь с «Америкэн экспресс», дайте знать, что украдена карточка… Номер знаем?

— Да.

Постарайтесь выяснить последнее движение по счету и попросите взять на контроль попытку платежей.

— Будет сделано.

Какие визы у него открыты? Я имею в виду наш загранпаспорт.

— Немецкая, шведская, штатовская многократная… Да, эстонская!

— Виноградов, у нас есть кто-нибудь в транспортной?

— У нас все есть.

— Хорошо! Пусть проверят по кассам — авиа, железнодорожным, через порт… Заказ билетов на Маренича В. К. Ну и прочее — по полной программе. Фотография есть?

— Откатаем на ксероксе… А кроме наших, другие международные линии? «КЛМ», «САС»? — подал голос Корзун.

— Ну что ты спрашиваешь? Только родился? Владимир Александрович научит, что делать…

— А если у него все-таки еще один иностранный паспорт был? На другую фамилию? — спросил Корзун с обидой в голосе.

— Тогда придется искать через таможню, погранцев, обслугу… Для этого фотографиями и страхуемся, — примиряюще пояснил капитан.

— Та-ак… Больше по этой версии — все! Нет?

— Наверное, — откликнулся Виноградов. Остальные промолчали.

— Поехали дальше. Допустим, шефа выкрали. И держат. Или уже убили…

— Типун тебе!.. Кто?

— Ты меня спрашиваешь? Может быть, те, кто сейф взял… Или совсем другие…

— Кстати, о сейфе…

— Это отдельный разговор, Профессор… Потом!

— Ага. Понял… — И, сминая паузу, продолжил: — Допустим, Виктора выкрали. Значит, или следили, или его кто-то сдал. Из своих. Кто был в курсе его поездки с Мейером?

— Да все были в курсе! — вскинулся Зайченко. — Я, например.

— Я тоже знал, в принципе, — потер подбородок Орлов, — но…

— Тут получаюсь крайний — я! — вскочил Корзун с места. — Я и знал, и я фактически последний с ним общался.

— Если не считать Мейера…

— А Кожин знал? — вновь повернулся к Виноградову Профессор.

— Не по адресу… — Капитан перевел взгляд на начальника службы безопасности.

— Нет. Не знал! — твердо ответил Корзун. — Он сейчас и Уренгое на комбинате. Под контролем.

— Как договаривались. С первого, — кивнул Виноградов. — Завтра прилетают.

— Час назад парни, которые к нему приставлены, отзванивались. Без эксцессов, ведет себя, конечно, нервно, но…

— Так это он с сейфом? Точно? — подался вперед экспансивный Зайченко.

— Посмотрим… Завтра, Бог даст, определимся…

— Я говорил, что это он! Вот поверьте, и шефа эта сволочь подставила! — Денис терпеть не мог второго заместителя и даже в лучшие времена не особо это скрывал.

— Осади! — Виноградов не уважал, когда танцуют на могилах, и счел необходимым остудить пыл Зайченко. — И ты мог. И Иваныч. И Корзун…

— И ты сам! И Профессор!

— Я не мог, — покачал головой Виноградов. — Я в Москве был. Мятежом занимался.

— Ах да… — с искрой заинтересованности блеснул очками Профессор. — Ну и как там? Расскажешь? Потом, когда с делами закончим? Время будет…

— Расскажу, конечно. Если интересно.

— Спрашиваешь! — возмутился Профессор, однако думал уже о другом. — Ла-ладно… Сейфом тогда пусть Виноградов и занимается, он начал. Помощь нужна?

— В рабочем порядке.

— Хорошо. Следующая версия. Если шефа «грохнули»… Смысл?

— Месть. Заказ чей-нибудь, например конкурентов. Ошибка…

— Просто шваль уличная, под горячую руку! — продолжил Орлов перечень возможных мотивов.

— Кто-то из окружения… Допустим, что шеф что-то узнал и тот человек потерял бы все… — желая выглядеть объективным, подхватил Корзун.

— Да-а… Если случайное убийство — тут попроще. Морги? Справочное ГУВД? Больницы?

— Проверяем постоянно. Ничего похожего.

— Нужно «напрячь» участковых и пусть вместе с нашими людьми прочешут все чердаки, подвалы — хотя бы в районе гостиницы и его дома. Шпану пусть потрясут, ну и все прочее. Возьмешь на себя?

— Куда ж деваться, — кивнул Виноградов.

— Но ведь могли и по пути… И вообще…

— Без ориентировки по городу и области…

— Да если и пустить информацию — все равно никто толком заниматься не будет. Сейчас тысячи людей в розыске. У нас же и трех суток не прошло после исчезновения.

— Все равно в органы обращаться придется.

— Куда ж деваться, конечно! Но пока все равно заявление не примут… А! — обреченно махнул рукой Орлов. — Ленку жалко…

— Да не ной ты раньше времени! По другим мотивам — есть у кого что сказать? — спросил Профессор, оглядывая всех.

— Не знаю.

— Личных счетов вроде не было… Конкуренция? Да нет, кажется, все вопросы нормально «разводили»…

— Это Кожин! Точно его дела! Если кража его — то и все остальное тоже!

— Профессор, может, действительно… моим ребятам… ну… вывезти его — в лесок? А? — Чувствовалось, что ничего ужасного в своем предложении Корзун не видит. Этакая невинная детская жестокость, роднящая балованных сынков из богатых семей и воспитанников строгой «малолетки».

— Непонятно? Решено же — сначала Виноградов… Потом посмотрим! — Профессор, когда надо, умел быть жестким. — Пока остается только через бандитов, но это я сам… Если убили. И если похитили тоже… Ну и через этих параллельно! — Он кивнул в сторону Большого дома. — Тут тоже Виноградову придется…

— Да уж… — Ни для кого не были секретом сложные взаимоотношения капитана Виноградова с ребятами с Литейного. — Ладно…

— Смысл похищать? Обычно ведь выкуп требуют, еще что-то…

— Да, а тут все-таки уже вторые сутки… Те же должны понимать, что мы могли сдуру уже в ментовку сунуться…

— О-хо-хо! Не вяжется что-то.

— Мать-перемать! А если нотариаты, юридические консультации перекрыть? Вдруг там насчет квартиры, то-да-сего?

— Мысль хорошая. Но чуть опоздала — на годик этак.

— Почему это?

— Это тогда можно было только через консультации все оформить, и было их раз-два-обчелся, по пальцам пересчитаешь! А сейчас? Одних частнопрактикующих нотариусов больше, чем постовых на улице… Вези любого на дом, или еще куда. Были бы деньги!

— Да-а… Что ж делать?

— Ну, мы с Виноградовым — определились. А вам? Вам — ждать. И не суетиться пока!

— Когда опять собираемся?

— Завтра, я после работы подъеду, если ничего экстренного не накопаем. Володя, сможешь?

— Нам три дня дали выходных.

— Отлично!

— Да, вот еще! — спохватился вдруг Зайченко. — А менты его забить не могли? Ну там — задержали, он «дернулся», начал права качать. А потом они концы в воду?

— Ну что ж… — Профессор сделал себе пометку и закрыл блокнот. Виноградов, а за ним все остальные сделали то же самое. — Мы тут с коллегой еще чуть-чуть покумекаем…

— Хорошо. Счастливо оставаться. До завтра! — Все, за исключением Владимира Александровича, потянулись к выходу…

Если представить себе «Нефтегазойл» схематически, то, как и большинство устойчивых систем, он напоминал некую пирамиду. На вершине ее безраздельно властвовал Сам Генеральный Президент, в миру г-н Маренич. Чуть ниже располагались четверо: директор корпорации Орлов, Денис Зайченко — заместитель Генерального по всяким суетным вопросам, главный администратор, или, как он любил кричать, когда были срывы, депрессии, «прислуга за все», еще один заместитель — Кожин, отвечавший в фирме за коммерцию и, так сказать, соцкультбыт, а также милейшая женщина — главный бухгалтер Екатерина Ивановна, которая в последние полгода, впрочем, постоянно болела, и даже балансовый отчет ей возили на подпись домой — и такое положение вещей в известной степени устраивало обе стороны.

На следующей ступеньке лестницы располагались Корзун, Шилов, начальники многочисленных отделов и служб, президенты дочерних фирм и директора иногородних и иностранных филиалов. В самом низу — многочисленный штат охранников, водителей, рабочих, клерков… В этой схеме Виноградова и Профессора можно было бы изобразить некими кудрявыми маленькими существами со стрекозиными крылышками, что порхают заботливо у головы Генерального и нашептывают в его сиятельные уши всякие полезные вещи.

…Оставшись один, Владимир Александрович отодвинул исписанный блокнот и достал из портфеля безликую картонную папку с объяснениями. Первой была подколота докладная записка охранника, из которой следовало, что тридцатого сентября, в двадцать один час ровно, прибыв по сработавшей сигнализации в корпус № 2 фирмы, он обнаружил открытую входную дверь. Проследовав внутрь, увидел, что находящийся в комнате переговоров сейф также вскрыт, распахнут и при «визуальном осмотре» — Виноградов хмыкнул — оказался пустым. Никаких других нарушений охранник не обнаружил, сразу же по телефону попытался поставить в известность руководство, а затем, по согласованию с присутствовавшим при этом Кожиным, вызвал милицию. До приезда наряда и оперативно-следственной группы обеспечивал охрану места происшествия… и так далее.

Владимир Александрович сделал по старой сыщицкой привычке несколько пометок на большом листе бумаги, а затем взял следующее объяснение. Начальник склада мелкооптовой продовольственной торговли Шилов писал, что где-то между полдевятого и девятью часами вечера того же тридцатого числа закончил работу, запер и сдал под сигнализацию закрепленное помещение, после чего прошел в соседний двор, в корпус № 2, чтобы передать генеральному директору Мареничу образцы поступивших товаров. Продукты передал Мареничу во внутреннем дворе, в комнату для переговоров не заходил.

Пометок на «рабочем» виноградовском листке прибавилось. Владимир Александрович перешел к тому, что сообщил Борис Иванович Кожин. А Борис Иванович писал почти слово в слово то, что было в первом из прочитанных объяснений: находясь в главном офисе, в двадцать один час приблизительно, услышал сигнал тревоги и вместе с охранником прибежал во второй корпус. Дверь и сейф обнаружены вскрытыми, поблизости никого видно не было. Так как Маренич, Корзун и Зайченко только незадолго перед тем уехали и связаться с ними было невозможно, он, Кожин, взял ответственность на себя и дал указание вызывать милицию. Наряд приехал через десять минут… и так далее.

Денис Зайченко — почерк у него был крупный, нервный — пояснил, что после окончания совещания у шефа он ушел из корпуса № 2 вместе с Кожиным и Корзуном, потом вместе с Корзуном уехал, а позвонив в охрану фирмы в начале десятого, узнал о краже из сейфа. Вернувшись в офис, сделал письменное заявление от фирмы, которое потом подписал шеф, и вместе с Шиловым присутствовал при осмотре места происшествия в качестве понятого…

Дальше следовали: ксерокопия заявления, копия протокола осмотра, милицейская справка, несколько других бумажек.

Виноградов соединил все это скрепкой так, чтобы исписанный им самим лист оказался первым… Начиналось самое интересное: общение с фигурантами.

— Ну, рассказывай!

— Да чего… Я ж уже писал… И следователю потом… смущенно пожал плечами охранник. Они стояли вдвоем посреди дворика, и капитану приходилось задирать голову, чтобы следить за выражением лица этого парня.

— А теперь мне. Пожалуйста. — Улыбка у Виноградова получилась такая, что охранник поежился. — Будь любезен.

— Ну… Когда сигнализация сработала…

— Стоп! Давай сначала. У тебя суточный график?

— Да. С десяти до девяти. А в двадцать два выходит второй, чтоб в ночь не одному.

— К восьми часам кто здесь оставался?

— Здесь?

— Да, в головном офисе.

— Я был… И Володя Шилов. Больше никого.

— А во втором корпусе?

— Ну, там совещание было. Маренич, потом Корзун, Зайченко, Кожин.

— И дальше? Поподробнее.

— Где-то в полдевятого, может чуть позже, Шилов ушел, и почти сразу же появились те, кто у шефа был… И Корзун сказал ставить второй корпус на сигнализацию, ну, в смысле, что шеф уехал.

— Ты сразу же поставил?

— Да. Это прямо при Женьке Корзуне было, он как раз в дежурке расписывался в книге!

— Допустим… А потом? Все нормально?

— Да, сигнализация «схватилась» сразу, без проблем… А то иногда бывает…

— Я знаю.

— Вот… А потом Женька с Зайченко уехали, минут через десять.

— Не сразу?

— Нет. Денис все суетился, у него что-то там срывалось… Он даже в дежурку забегал, звонил, не мог дозвониться.

— А почему не от себя?

— Не знаю, — пожал плечами здоровяк.

— У него же там телефон — фирменный, с трубкой дистанционной, с автодозвоном. Зачем же из дежурки звонить?

— Не знаю. Я с Корзуном во дворе был… А потом они сели в машину и уехали.

— А Кожин?

— Он как вернулся от шефа, так, по-моему, сразу в кладовку ушел. И спустился, когда нас двое осталось. Минут без десяти девять.

— И что делал?

— В смысле? Ничего… Вынес пять упаковок пива, из представительских… Но он имеет право! Мне так объяснили, что…

— Все правильно. К тебе — никаких претензий!

— Ну! Он мне эти упаковки даже дал подержать, пока с ключом возился, — замок в машине заело. Потом открыл, попросил двигатель послушать, ну и вообще…

— А ты в машинах сечешь?

— Ну-у, кое-что понимаю! Он, кстати, тоже звонить бегал, сообщить, что задерживается.

— В дежурку?

— Да. Я ж ему сказал, что Денис… Точно! Вспомнил! Зайченко не мог свою трубку японскую найти! Поэтому и звонил от нас. А Женька сказал, что это, наверное, Иваныч ее опять куда-нибудь запихал… Точно!

— Видишь, как здорово! — хлопнул по плечу охранника Виноградов. — Вот что значит — мы с тобой хорошо друг друга дополняем.

— Ага! — расплылся в улыбке польщенный парень. Кожин не поверил сначала, но тоже трубку не нашел, поэтому и звонил из дежурки… Первый раз не дозвонился, потом мы зажигание выставили… Кстати, когда он второй раз пошел звонить — тут сигнализация и сработала!

— Да ты что!

— Ну! Мы все сразу бросили — и туда, на второй корпус…

— Хорошо хоть вдвоем!

— Еще бы! Кожин, конечно, не боец, но… У меня — газовый ствол, у него тоже — свой, личный оказался. Все-таки!

— Конечно… Через сколько вы там были?

— Да через минуту. Ну — полторы, от силы! Он даже машину не запер — сразу рванули.

— А пока улицу перебегали — автомобилей каких-нибудь подозрительных, людей…

— Нет, следователь спрашивал. Из-под арки точно никто не появлялся, а по пути… Нет. Ничего не заметил, — понурился охранник.

— Следы? Еще что-нибудь?

— Нет. Сразу было видно — дверь тяжелая, металлическая. Приоткрыта. Мы сразу внутрь: в туалете никого, а больше из помещений — «предбанник» и комната переговоров. Никого! Спрятаться негде…

— Я знаю. — Виноградов прекрасно представлял это крохотное помещение, использовавшееся обычно для нерекламируемых встреч.

— Вот… Сейф — настежь. Пустой. Замок вроде не сломан.

— Да, судя по всему, и дверь, и сейф открыли ключами, — доверительно поделился информацией Владимир Александрович.

— Похоже… Но точно знал, что брать, ни ящики, ни столы не тронуты. Магнитофон, копировалка, телефоны… Все на месте.

— Маренича пытались найти?

— Нет! Он же еще ехал тогда, а радиотелефон им отключили…

— Давно?

— Еще летом… Ну а что? Кожин тоже начальник. Он и велел милицию вызвать. И правильно, по-моему!

— Абсолютно! — кивнул капитан. — Ты молодец. Хватка есть. И мозгами работать умеешь… Ладно, с этой историей разберемся — и еще поговорим с тобой. Но сейчас — чтоб как умерло! Понял?

— Нет вопросов!

Вообще, сказать человеку приятное не так уж сложно. Это не требует каких-то особых временных или материальных затрат, но эффект зачастую дает великолепный, особенно если не слишком кривишь душой. Впрочем, мысль эта была задолго до Виноградова и значительно более элегантно высказана одним видавшим виды испанцем — тем удивительнее, что мало кто возвел ее в жизненный принцип.

— Так ты зайдешь, ваше благородие? А то ведь уеду…

Перехватив взгляд Владимира Александровича, невесть когда возникший поодаль Шилов выбросил изломанный окурок и, не дожидаясь ответа, скрылся в темном проеме.

— Иду! — отозвался в пустоту капитан и, попрощавшись с улыбающимся охранником, направился вслед очередному «фигуранту»…

Шилова в «Нефтегазойле» уважали за исключительную деловую порядочность, знание людей и способность не теряться в присутствии власть имущих — будь то кавказские «авторитеты» на иномарках или инспектор местного пожарного надзора. Начав три года назад со взятой «на комиссию» упаковки голландского маргарина, он стремительно «раскрутился», пошел в гору, и кое-кто даже прочил Шилова на место заместителя по коммерции. Некогда почти убыточный, его склад теперь приносил стабильную и вполне ощутимую прибыль, несмотря на то, что часть товара отпускалась своим по цене закупочной и даже подчас ниже.

Пил Шилов только дешевые портвейны, не курил, магом не ругался, верхом литературы считал роман Энрике Бурдовеса «Смерть под израненным кактусом» и внушительных размеров критические статьи Топорова…

Мало кто знал, что карьеру свою Володя Шилов начал экспедитором на областной овощебазе, по молодости и сопливости своей сел, честно оттрубил свой «шестерик» в архангельских лесах и вынес оттуда стойкую и глубокую неприязнь к людям в форме, язву и стремление покинуть родину с суммой, достаточной для безбедного существования где-нибудь в теплых тропиках. Он легко переносил подтрунивание окружающих по поводу вечно затрапезного вида, питался принесенными из дому бутербродами — и копил, копил, копил свободно конвертируемую валюту.

К Виноградову он относился неплохо, чувствуя в капитане что-то не до конца милицейское.

— Пытать будешь? — поинтересовался Шилов, когда тяжелая дверь склада закрылась за последним на сегодня покупателем.

— А надо? — в свою очередь спросил Владимир Александрович, запихивая в сумку оплаченную по оптовой цене снедь. — Как скажешь.

— Присаживайся. Чифирнешь?

— Давай.

Склад представлял собой тесный сводчатый подвал, сухой, с облезлыми кирпичными стенками и парой мощных запыленных ламп. Продукты были здесь повсюду — в шкафах, на стеллажах и поддонах, штабелями не вскрытых коробок и россыпью заползали на одинокий письменный стол, нависая над входом и путаясь под ногами. Ориентироваться в этом бедламе мог только хозяин да работавшая с ним до недавнего времени жена — сейчас она ходила на сносях и в «Нефтегазойле», естественно, не появлялась.

— На меня думаешь? — Пробуя дымящуюся жидкость, Шилов держал металлическую кружку обеими руками, не боясь обжечь загрубелые ладони.

Виноградов пожал плечами.

— Зря! — Шилов вздохнул и замолчал.

— Расскажи, как было. С конца дня…

— Ну как… Я уже домой собирался — шеф звонит. Попросил пару упаковок «Варштайнера» и еще чего-нибудь для какой-то бабы из мэрии… По внешним связям, кажется. Не знаю, не суть… Я подобрал, все запер и пошел к нему. По пути этих встретил — ну, Кожина, Дениску и пацанчика твоего, «казака-разбойника»!

Виноградов хмыкнул, ему было известно, что начальник службы безопасности знал, что Шилов не принимает его всерьез, и страшно на это обижался.

— Шеф уже в машине сидел, заводился. Я жратву отдал — и все, привет. Домой ушел. А он со свистом мимо. На своей тачке.

— Ну?

— Что — ну?

— Тезка… Ты зачем вернулся? А?

— Эх, начальник… Все-то тебе знать надо! Ты про протокол?

— Ага. Ты ж там понятым обозначен?

— Да… Ладно! Ирка, жена, меня послала. На склад, за картошкой.

— За чем? — оторопел капитан. — За чем?

— За картошкой! — Шилов встал и поманил за собой собеседника. — Вот. — В крохотном закутке между штабелей с маринованными шампиньонами прятался большой фанерный ящик, почти доверху наполненный корнеплодами. Центнера два, если не больше. — Запасы на зиму — тепло, не сыро…

— Шеф знает?

— Никто не знает.

Виноградов кивнул.

— Понятно… Маренич бы за такое овощехранилище… А почему во второй корпус пошел? — Капитан прикинул: тезка живет у Витебского, туда полчаса, обратно… Вполне возможно.

— А я что — без глаз? Машина ментовская на улице, охранник суетится…

— Убедил! — махнул рукой Виноградов. — Пошли допьем — остынет.

…Владеть собой Корзун не умел совершенно.

— Вы это в каком смысле?

— В самом прямом. Почему у меня нет твоего объяснения?

Для беседы с начальником службы безопасности пришлось вернуться в кабинет генерального — собственный корзуновский недавно залило со второго этажа, а в других помещениях постоянно сновал народ.

— Вы что — меня подозреваете?

— А у меня есть основания?

— Не знаю… — Парень был растерян и обижен, Виноградов видел это. «Ладно, пусть учится…» — решил.

— Итак… Маренич на склад при вас звонил?

— Да. Он Шилову велел книги какие-то занести… Я особо не слушал.

— Та-ак… Потом закончилось совещание…

— Да. Мы втроем пошли в офис.

— Дверь кто запирал?

— Шеф сам.

— Без проблем?

— Конечно. Иначе бы сигнализация не «схватилась», и боец ее при мне ставил, там на пульте рычажок и контрольная лампа…

— Я видел. Когда возвращались, кто-нибудь навстречу…

— Да. Шилов… Мы еще немного в офисе побыли, а потом Зайченко ушел. А Кожин остался.

— А почему не сразу уехали?

— Владимир Саныч, тут такое дело… Мы с Дэном должны были с бабами встречаться. В полдевятого. Да задержались у шефа. Вот Зайченко сразу и кинулся к телефону, «стрелку» перебивать. На девять.

— А почему он в дежурку звонить бегал?

— Вот уж чего не пойму!.. Он сказал, что куда-то «трубка» его подевалась, но тут вот что странно: мы когда уже после всего вернулись, часов в одиннадцать, она на месте была! Точно! И я ею пользовался, и все…

— А Зайченко когда в дежурку заходил — он там один оставался? Не помнишь?

— Черт его знает! Один, наверное… Точно! Один! Кожин где-то тихарился, а я во дворе с бойцом… Вы думаете, он мог сигнализацию того?

— Мне нравится ход твоих мыслей, коллега. Ну-ка еще!..

— Мы в Катькин садик к девяти приехали, девок не было — смотались, наверное. Чуть подождали, потом Дэн на всякий случай решил в фирму позвонить, может, они на связь выходили… а потом плюнули на все и вернулись в офис. Вот тут и закрутилось…

— Почему там баксы оказались? Обычно же…

— Случай! Чистая невезуха — стечение обстоятельств: Кожин что-то купить должен был, шеф в банке деньги получил в обед, привез. А что-то там в последний момент «не срослось», как обычно у этого клоуна. Человек должен был к восьми приехать, мы его, собственно, и ждали во втором корпусе. До полдевятого просидели зазря — шеф Кожина отодрал, как чушка последнего… Тот клялся, божился — мол, завтра с утра, кровь из носу! Мудак! Ну и оставили деньги на ночь — Маренич торопился, не стал их туда-сюда в главный корпус таскать… Знать бы!

— Значит, про деньги в сейфе знали Зайченко, ты, Кожин?

— И сам шеф! — сыронизировал Корзун.

— И сам шеф, — согласился Владимир Александрович, складывая в папку бумаги…

А вот с Зайченко удалось переговорить только под конец дня: Виноградов почти силком вытащил его из-за руля:

— Саныч! Времени — ни минуты! Люди в «Астории» ждут, будет скандал международный…

— Денис, родной! Всего два слова… Ты когда с совещания пришел насчет кожинской сделки…

— Да хрен с ней, с той историей! Плевать на баксы! Ты скажи, про шефа есть что-нибудь? Нет?

— Нет ничего. Нету!

— Ну так и занимайся делом! Ищи! Мы тебе деньги за что платим?

— Пошел ты… Сядь! Сядь, тебе говорю! — рявкнул Виноградов так убедительно, что Денис разом стих и довольно внятно ответил на все интересовавшие капитана вопросы: да, кабинет он обычно не запирает — там воровать нечего, тем более чертову уйму денег тратят на этих охранников-дармоедов… да, трубку телефонную тогда не нашел — обычно он ее в верхний ящик стола прячет, на всякий случай, а тут она в среднем оказалась, но, кажется, он там после совещания искал, хотя и не уверен… нет, он не обращал внимания в дежурке, стоит на втором корпусе сигнализация или нет, это не его, заместителя генерального, проблема… и вообще. Кожин — бездарь и козел, если бы не его «пролет» с покупкой комнаты, шеф бы не снял деньги и не оставил их в том долбаном сейфе! И дело тут не в деньгах — плевать на них, невелика сумма, и вот что с Виктором — это действительно…

После того как Зайченко, взревев всеми лошадиными силами «Баварских моторных заводов», умчался делать для фирмы очередной миллион, Владимир Александрович вновь побеседовал с Корзуном, потом провел почти час в бытовке грузчиков, несколько раз прошелся до второго корпуса и обратно, остановившись в конце концов посреди двора.

Завтра должен был вернуться Кожин, но уже сейчас Владимир Александрович был уверен, что «вычислил» негодяя. Оставался сущий пустяк — заставить его признаться…

Наступивший день начался со лжи.

— Да что ты, Леночка, что ты! Он только вот час назад звонил из Таллина… — Денис приглашающе махнул Виноградову, ловко придавил пальцем кнопку телефонной трубки, отключаясь от собеседницы, и пояснил:

— Жена шефа… Уже достала!

После чего вернулся к прерванному разговору:

— Да нет! Не накручивай ты сама себя! Первый раз, что ли?.. Да я сам к тебе на Юго-Запад прозвониться не могу по полчаса!.. Ну что ты все — интуиция, сердце! Смотри, накаркаешь… Хорошо! Понял я, понял! Если позвонит — передам… И охране оставлю информацию… Все! Пока!

— Но она же не дура, — уже почти спокойно прокомментировал услышанное Виноградовым Денис. — Бабы — они чуют все, как кошки…

— Ничего?

— Абсолютно… Просто сумасшедший дом: все разыскивают Маренича, всем он нужен… Мейеры телефон оборвали, завтра шведы… За кредит по бензину надо рассчитываться. Да вообще куча всего!

— А что сделано?

— Ты меня спрашиваешь?

— Ладно-ладно… Сам уточню. Извини.

— A-а… Ерунда! Знаешь, хорошо бы… Может, шеф сейчас загудел у какой-нибудь суки драной, блин, кувыркается там с ней… Болт на все забил! А мы суетимся?

— Это уже было. «Шведская спичка», рассказ такой — не читал?

— Не помню…

— Классика. То ли Чехов, то ли еще кто-то… Да не в этом дело.

— А в чем? — вздохнул Зайченко.

— Мы же это тоже отрабатываем. Но вряд ли тут то, о чем ты говоришь. Ты сам его лучше знаешь… Похоже на Виктора?

— Нет.

— Вот и я думаю… Кожин здесь?

— Здесь! — оживился Денис. — Все — как ты просил…

— Да ну?

— Точно! Прямо с поезда — сюда. В офис. Сидит один в комнате… Мать честная!

— Что такое?

— Уже десять? Ты прямо сейчас к нему?

— He-а… Пусть еще «погреется».

— А можно я… поприсутствую? А? — В глазах Зайченко забегали злые искорки. — Ты уверен, что он расколется?

— Посмотрим, — пожал плечами Виноградов. — Попробуем… А насчет тебя — нет! Я, знаешь, и секса группового не любитель, а тут…

— Ладно. Не спорю… А то Корзун все в бой рвался — вывести в лес, яму выкопать!

— Это грубо. И, как говорили в одной книжке, «не по-европейски». Тем более что при таком раскладе я, например, признался бы даже в изнасиловании шиловского попугая… Толку. Как он ведет себя?

— Ну — как… Поесть попросил, пару раз в сортир рвался… Все меня или шефа хочет увидеть. Но «быки» — строго по инструкции, никаких разговоров!

— Пишет?

— Да чего-то там такое…

— Ничего, пусть пока старается! В туалете-то за ним смотрели?

Денис злорадно улыбнулся:

— А они его не пустили. Чтоб терпел — привыкал!

— Мудаки! — побелел Виноградов, — Ублюдки! На хрен! И «быки» эти долбаные, и ты сам! Тебя кто этому учил? Я? Профессор?

— Са-аныч!

— Я тебе что говорил, а? Что? — Капитан был настолько взбешен, что Зайченко на миг пожалел, что охранники далеко и не услышат, если вдруг…

— Ты успокойся, Саныч!

— Я тебя, сука, чему учил? Если человек — говно, накажи его! Разори! Убей, в конце концов! Но не унижай! Не у-ни-жай, понял?

— Я понял, Володя… Понял!

— Пошел ТЫ…

Виноградов подхватил сумку и вышел, громко хлопнув дверью.

…Кожин стремительно поднялся навстречу Владимиру Александровичу:

— А где Виктор?

— Иди… Отлей! — Борис Иванович не решился подать капитану руку, поэтому Виноградов, не глядя на него, обошел стол и уселся спиной к окну. — Я приказал — там пустят.

Глядя в спину измученного ожиданием коммерсанта, Виноградов досадливо поморщился — игра получалась грязная. Не по-по-джентльменски. Существовали вещи, которые он не позволял себе даже в щенячий период милицейской карьеры, а уж тем более после всего… Пропадал азарт охотника, кураж — ему теперь было просто жалко этого несчастного, запуганного и униженного мужика, что, безусловно, мешало работе.

В принципе, на оперативном жаргоне это называлось «подогрев» — подозреваемого приглашали в отделение, мурыжили час, два, три в коридоре, не объясняя причины и отделываясь поначалу вежливыми, а затем все более резкими репликами, иногда подсаживали кого-нибудь из «своих». Мимо проводили скованных наручниками бандитов, носили коробки и ящики с конфискатом, — и когда бедняга, перебрав в уме все свои мыслимые и немыслимые прегрешения, осознавал собственное ничтожество по сравнению с колоссальным аппаратом государственного подавления, холодным, равнодушным и беспощадным, вот тогда за него и принимались всерьез.

Срабатывал этот старый как мир милицейский прием отнюдь не всегда — человек искушенный, прошедший, скажем, тюремные «университеты», на такую дешевку не ловился, но…

Виноградов пролистал пачку исписанных Кожиным листков — отчеты об истраченных за год суммах. Представительские командировочные… По указанию Владимира Александровича коммерсанта «озадачили» — попросили подробно расписать, куда девались выдававшиеся ему деньги, и деньги, по меркам простого милицейского капитана, немалые. Владимир Александрович наметанным глазом бывшего обэхаэсника, «бэха», с ходу усек пару скользких и явно «ловимых» позиций… Да-а, нечестен, неискренен был перед фирмой господин Кожин. Приворовывал помаленьку… Одних этих бумажек было бы достаточно для того, чтобы под зад коленкой, без выходного пособия…

— Ты будешь мной заниматься? Да? — Борис Иванович покончил с физиологией, собрался и, суда по всегдашней наглой улыбочке, выбрал линию поведения.

Жалости к нему у Виноградова больше не было.

— А шеф не придет? — Лицо Кожина выражало искреннее облегчение интеллигентного человека, с тем чтобы вместе — ну вы же понимаете! — разрешить возникшее недоразумение.

Владимир Александрович молча покачал головой.

— Жа-аль… Тут, видишь ли, Володя, такая ситуация… Некоторые расходы, как бы сказать, ну… В общем, Маренич в курсе — туда, сюда, и я не знаю, все ли тебе можно говорить, как сотруднику, так сказать, органов…

Обычно разговорчивый, Виноградов молчал, и это выводило собеседника из себя.

— Ну хорошо. Хорошо! Грешен! Но это наши с Виктором дела, личные! Понял? Я ему все объясню. И верну! При наших с ним отношениях эти — ну сколько? Двадцать? тридцать тысяч? — тьфу, ерунда! Он бы и так дал… А насчет договора с «Гортрубопроводом» — там все чисто, пусть не думает, это Зайченко с Орловым договорились, чтоб меня подставить! Посмотри Володя, посмотри — я написал…

Кожин торопливо вытянул из стопки один из листков и сунул его почти под нос Виноградову.

— Вот! Сам смотри!

Владимир Александрович аккуратно поправил растрепавшуюся стопку. Положил сверху протянутую коммерсантом страницу. Еще раз медленно подровнял бумажные края. После чего двумя длинными движениями крест-накрест разорвал исписанные листки.

— Ты что? — опешил Кожин.

Виноградов брезгливо отправил отчеты в корзину.

— Видишь ли, Боря… — капитан заговорил медленно и задумчиво, обращаясь, казалось, в первую очередь к самому себе. — У меня сейчас очень тяжелое положение…

Вот к примеру! Приводят ко мне в ментовку очередного жулика — вроде тебя.

— Саныч!

— Заткнись. Не перебивай… Я его, само собой, «колю», как у нас говорят, по самую жопу, пардон за грубое слово. И вопрос не в том, скажет он правду или нет, вопрос в том, когда и как это произойдет. То есть… Имеется два варианта. Первый. Клиент — дурак полный, упертый до невозможности. Каждый раз его приходится за уши тянуть, прижимать со всех сторон… Так на такого и времени, и нервов угробишь уйму, а значит — что? И отдача соответственная! Он мне жизнь осложняет — и я ему ее же, по максимуму. Тут масса нюансов: и операм в тюрьму позвонить можно, и судье намекнуть… Да мало ли чего!

Кожин слушал молча, и Виноградову это нравилось. Он почувствовал — возвращается уже полузабытый, терпкий вкус оперативной работы.

— Но есть и второй вариант. Более распространенный… Ведь в конечном итоге весь наш уголовный процесс — это сделка. Ты мне — «расклад» на себя, я тебе — подписку о невыезде вместо ареста. Ты мне своих подельников, я тебе — хорошую камеру и лишнюю передачку от жены. Ты мне пару новых эпизодов, а я в ответ — приговорчик по минимуму, «ниже низшего»… А?

— Ну, мы же не в ментовке…

— То-то! — поднял вверх указательный палец Владимир Александрович. — То-то и оно! С одной стороны — кайф: ну помучаюсь с тобой час, потом уйду домой… Скажу — не раскололся, извините. Занимайтесь сами! Обидно, конечно, удар по престижу, но… В конце концов, мне Виктор за это деньги не платит! Правда ведь?

Кожин непроизвольно кивнул.

— Пра-авда… Так что выговор мне не объявят и звездочку не снимут. И разбирайся ты сам с корзуновскими дебилами — как хочешь!

— В смысле?

— А в смысле — это меня не касается! Корзун начальник безопасности, пусть работает. Как умеет…

— Это же животные, Виноградов! Скоты!

— Странно… — пожал плечами Владимир Александрович. — Я тут краем уха слышал, в апреле, когда надо было долги получать с «Интербензина», — они вас вполне устраивали. И, говорят, вы особо смаковали тот визит домой к москвичу… Помнишь, Боря, ты еще смеялся, что он не мог полчаса пиджак правильно застегнуть от страха… Ась?

— Виногра-адов!

— Что — Виноградов? Что? Вы сами всю эту сволочь выкормили. Разве не так? Вот и расхлебывай! А я только рад буду. Потом посажу их, собственноручно… после того как твой труп найдем.

— Володя, я не понимаю…

— Поймешь, когда паяльник в заднице зашкворчит, — равнодушно отмахнулся Владимир Александрович. По множеству неуловимых и необъяснимых признаков он понял: все, дело сделано. Клиент созрел. — Шутка!

Кожин неуверенно засмеялся:

— Нет, но послушай…

— Пошел ты! Я ж самым умным тебя считал, после Виктора… Самым интеллигентным среди всех этих торгашей… Сколько раз цапался то с Зайченко, что с этим райкомовцем «из бывших»! Кожин, говорил я им, Кожин! Только на нем, я говорил, фирма держится, и нечего копать под парня… Знаешь, сколько раз они меня пытались на тебя натравить?

— Знаю! — мстительно прошипел Борис Иванович. — Они же сами, сволочи…

— А ты мне прямо в душу насрал… — На глазах у бывшего лучшего опера Управления заблестели почти настоящие слезы. — Эх, Боря!

— Но Володя… Но послушай!

— Вот что. Хватит! Поступим так… Я расскажу тебе, как все было. Если что — подправишь. Потом будем думать, как из этого дерьма вылезти… Но гляди, блин! Чтоб только трое — я, ты и Маренич, понял? Шеф сам приказал — чтобы без всех этих Орловых, Денисов… Вы что с ним — давно? Друзья?

— Да я с Виктором… Эх! — ухватился за соломинку Кожин. — Я с Виктором! Он же помнит! Э-эх…

— Ну, моли Бога за шефа. Я бы на его месте… — уже спокойно и назидательно покачал головой Виноградов. — Впрочем, хозяин — барин, его деньги — ему и решать.

— Да уж тут такое дело… — самодовольно усмехнулся Кожин.

— Все вернешь?

— Верну!

— Все семь тысяч?

— Какие… Какие семь тысяч? — расслабившийся было коммерсант опешил и потянулся к корзине с бумажными обрывками. — Почему семь?..

— Да забудь ты об этом дерьме. — Виноградов небрежно сплюнул на остатки кожинских отчетов. — И не делай из меня дурака, хорошо?

— Володя, ты что — сейф имеешь в виду? Но я тебе клянусь…

— Чем клянешься?

— Да чем хочешь? Христом-Богом, детьми своими! Маминым здоровьем!

И с этой секунды он перестал существовать для Виноградова — есть поступки и слова, которые он никогда не простил бы самому себе, а не только другим.

— Слушай меня внимательно, падла. Сейчас я расскажу тебе, как все было. Точнее — как это будет доложено шефу… Он не станет просить доказательств, признаний… Если не сумеешь перед ним оправдаться — твои проблемы… Да, войдите!

В дверях «нарисовался» самый мерзкий из всех охранников — Слава, семипудовый коротко стриженный дзюдоист с остатками ушей на приплюснутом черепе:

— Ты скоро с ним?

— Не «ты», а «вы»! — тихо прорычал Виноградов, с трудом сдерживая довольную усмешку: на часах было уже без пятнадцати, Слава появился точно по сценарию, и роль свою, простую, хотя и со словами, исполнил вполне прилично. — Выйдите вон!

— Могу и выйти… — равнодушно пожал плечами охранник. Переступил с ноги на ногу и добавил: — Корзун велел. Когда закончите лясы точить, его — к нам. Тут есть желающие с пациентом… хе!.. побеседовать…

— Ничего, подождете! — бросил в закрывшуюся дверь Виноградов и наклонился к Борису Ивановичу: сейчас главное было не упустить момента. Для таких слизняков вполне годились старые как мир, шаблонные приемы. — Успокойся, Боря… Успокойся. Пока я здесь — все будет хорошо…

— Знаешь, такой стишок есть… — Кожин говорил отчетливо, хотя и почти не открывая рта. — «У попа была собака, он ее любил… Она съела кусок мяса, он ее…» Так вот… Один умный писатель сказал, что в этой поганой жизни можно быть только попом. Или собакой. Или куском мяса… Четвертого не дано. Господи, в каком же я дерьме!

Чувствовалось, что Борису Ивановичу страшно, больно и очень жаль себя — такого умного, тонкого и несчастного человека, попавшего в беду. Капитан прекрасно понимал Кожина: не так уж давно, посаженный в камеру Большого дома, он сам прошел через нечто подобное… и чуть было не купился, да, честно говоря, купился — потом долго и трудно выпутывался из расставленной тем опером ловушки… Ладно, дело прошлое!

— Боря… Виктор не верит, что ты был в этом деле главным. И я с ним согласен… Это твой шанс, Боря!

— Дай мне поговорить с шефом, а?

— Дам. Конечно. Как только ты скажешь, куда вы его дели…

— Кого дели?

— Падла, тварь негодная! — Виноградов навис над Кожиным и заорал, брызжа слюной и почти касаясь его оплывшего лица. — Если с Мареничем что-нибудь сделали — я тебя, гадина, лично в куски порву! понял? Ты у меня к бандитам в руки сам попросишься! Понял?

— Володя! Володенька… Я не понимаю! — Коммерсант плакал, боясь поднять руки к дрожащим мокрьм губам. — Я не знал!

— Знал, сволочь! Все знал! Хочешь, я тебе скажу, как было? Хочешь? — Не ожидая ответа, Владимир Александрович встал и прошелся по комнате. — Мы тебя вычислили — насчет сейфа… Это было не так уж сложно, дело техники! Ты про такую штуку слышал — «поле переговоров»? Нет? Элементарно! Любой звонок по радиотелефону фиксируется — номер абонента, продолжительность… А иначе как все эти «Дельтателекомы» и прочие штучки-дрючки оплачивать? Обычно раз в три месяца — счет… да что тебе элементарные вещи объяснять! Догадался? Нет? — Это был самый рискованный момент допроса: Виноградов отчаянно блефовал, любая неверная интонация могла разрушить все, что удалось достичь. В одну сторону звонки действительно отслеживались элементарно — это если звонили с радиотелефона. А вот если кто-то вызывал абонента «Дельты»… Оставалось надеяться, что Кожин уже достаточно запуган и не слишком силен в беспроводной связи. — Вижу — по-онял! Так-то… Ты ж мои контакты в «чека» знаешь? Зна-аешь! Я денег дал — совсем немного! — и ребята залезли в компьютер, сняли информацию… Проще простого: кто с кем сколько говорил во столько-то часов в таком-то районе, допустим, с такого-то телефона, принадлежащего фирме «Нефтегазойл». Нет! Конечно… Само содержание разговора никто не записывает — все-таки тайна корреспонденции, то-ce… Видишь — я тебе даже не вру, хотя мог бы наплести… Дальше объяснять?

Кожин сидел, уткнувшись лицом в скрещенные на столе руки. Это была не лучшая поза для диалога, но капитан продолжал:

— Я Виктора просил самому ничего не делать. Подождать… Он, бедняга, меня не послушался, видимо, не знаю уж как, когда, но все это тебе высказал. Может, на совесть твою понадеялся? А?

— Он мне ничего не говорил…

— Врешь! Я даже догадываюсь, когда: в пятницу вечером, перед твоим отлетом на комбинат!

— Он мне ничего не говорил…

— Может быть. Может быть… Значит, ты сам догадался — ребята ведь в Уренгое жестоко опекали. Не так, как обычно? Да! Логично! Ты понял, что шеф если и не знает, то о чем-то догадывается, каким-то образом обманул охрану, дал сигнал своим дружкам в Питере… Сволочь! Где Виктор?

— Я не знаю… Он ничего не говорил…

Виноградов почувствовал, что коммерсант впадает в ступор. Это было лишнее.

— Жить хочешь?

— Они меня все равно убьют… Убьют…

— Точно. И знаешь когда?

Кожин поднял на Владимира Александровича глаза.

— Я тебе скажу… Они очень скоро тебя убьют. Может быть, даже сегодня. Почему? Элементарно! Ты сейчас для своих друзей опасен. И не нужен… Допустим, ты мне ничего не сказал. И даже допустим, что я охранникам-дебилам не дал тебя тронуть… Просто — отпустил! А? И где у них гарантия, что ты не сегодня, так завтра, послезавтра не заговоришь? Или допустим, что мальчик этот честолюбивый сам дурную инициативу проявит и без моего ведома тебя куда-нибудь в лесок вывезет… а там ты все скажешь, будь спокоен! А? То-то и оно… Поэтому я на месте твоих друзей тебя бы «грохнул». Не откладывая.

Борис Иванович опять заплакал.

— Жалко себя? Жа-алко… Есть другой вариант. Во-первых, ты мне даешь расклад. Полный. Потом мы берем тебя под охрану — думаешь, почему ты еще живой? А? Потому что тебя вовремя из города эвакуировали, дурашка! — Виноградов импровизировал от души, и у него, кажется, получалось. — Семью прикроем… Пойми! Нам главное — время выиграть, выйти на них, «перетереть»… А когда все кончится, ты уже ни для них, ни для нас не опасен будешь! В принципе, можно будет даже такое условие поставить — твоя безопасность. Виктор придумает что-нибудь…

Кожин глядел на капитана, не отрываясь, впитывая каждый звук его вкрадчиво-рассудительного баритона.

— Из фирмы, конечно, придется уйти, сам понимаешь… И машину шеф отберет… Но — ладно! Это уж вы с ним между собой решите… Да ты же умный мужик, Боря! С нуля начнешь — поднимешься, а потом, со временем…

— А что с шефом? — Щеки Кожина порозовели, он уже принял решение.

— Плохо с Виктором, — доверительно вздохнул Виноградов, — плохо… Пропал Виктор. Третий день.

— Это не я.

— Знаю… Извини уж, что так «наехал». Переживаю я за него очень.

— Да понимаю. Какие уж там извинения! — Кожин уже почувствовал себя почти Виноградовеким партнером. — За главного — кто? Орлов?

— Ага. Они на пару с Зайченко. Разорвать тебя готовы…

— Сволочи… Володя, поверь — с шефом я бы договорился, объяснил бы все! А с этими…

— Боря, я все понимаю! Поэтому я сказал — без меня ни-ни! Короче… Вот даже как сделаем: о результатах нашего с тобой разговора никому ни слова! Согласен?

— Конечно! А если…

— Обойдутся! Под мою персональную ответственность. Но давай так: ты мне говоришь все, как было, а уж что им докладывать — это вместе решим. И что дальше делать… Сейчас главное — доказать, что в исчезновении шефа ты ни при чем, остальное — хреновина, дело десятое. В конце концов, семь тысяч баксов…

— Семьдесят.

— Что — семьдесят? — переспросил Виноградов, задерживая палец на крохотной кнопке карманного диктофона.

— Там было семьдесят тысяч. Долларов… — приняв решение, Борис Иванович уже любовался собой и своей ролью. — Видишь, Володя, даже тебе эти негодяи не доверяют. Используют — и выбросят…

— Да-а… Вот гады!

— Конечно! Ты выслушай, как было…

И Виноградов приготовился слушать, уточнять, подбадривать, ловить на мелочах и высказывать сочувствие.

История, собственно, оказалась достаточно банальной: Борис Иванович Кожин не был доволен жизнью. Его не устраивало собственное положение в фирме, положение одного из первых лиц — но не первого… Не устраивала зарплата — огромная по обывательским меркам, но несопоставимая с доходами того же шефа или, к примеру, их партнера, банкира Зенкевича… И если поначалу трехлетняя «Волга» и квартира на Пороховых казались бесценным даром великодушного Виктора, то теперь они воспринимались уже всего-навсего как оскорбительно мелкая подачка из миллиардных прибылей «Нефтегазойла».

Кожин считал, что имеет право на большее.

«Липовые» счета и мелкие взятки от сторонних организаций за выгодный маркетинг, продажа на сторону неучтенных кредитных карт и просто «изъятия» из кассы — все это не могло решить проблему кардинально. И тут судьба свела Бориса Ивановича с неким Виталиком — парнем хватким, не жадным, стремительно влезавшим со своей небольшой «акционеркой» в тесный мир топливного бизнеса. Как вскоре понял Кожин, прокат грузовиков и торговля бензином были для его нового знакомого занятием не основным и далеко не самым прибыльным. Несколько раз они неплохо посидели в «Тройке», потом для почина Кожин продал ему несколько тонн питьевого спирта под видом технической некондиции, а «верхушку» оставил себе… К концу лета на их совместном счету было уже много кое-чего, кое-чего такого, что, безусловно, огорчило бы Маренича и его окружение.

Виталик Кожина понимал. Уважал. Ценил.

И ничего удивительного не было в том, что именно к Борису Ивановичу обратился он с предложением, суть которого сводилась к следующему…

В принципе, основная «тема» Виталика и его коллег — металлы, недвижимость. А горюче-смазочные материалы — так, для души. Он, Виталик, думал и там и там успеть, но сейчас время такое — не успевает. А совсем от затеи отказываться жаль, дело прибыльное, на подъеме… Кому-то из молодых поручить — нет, не потянут. Хватка нужна, опыт, связи и, безусловно, порядочность! Так вот, не согласится ли Кожин взять бензиновое АОЗТ «под себя»? Все на законных основаниях: протокол собрания, он — генеральный учредитель и директор, перерегистрация в мэрии, выписки, справки… И «контора» ведь не голая — счет в банке, на складе спирт, тот самый, оборудования еще на пару миллионов. Крутись, разворачивайся, «поднимайся»! Условие одно — доля чистой прибыли лично Виталику. Без всяких ревизий, проверок — тридцать процентов, целиком полагаясь на порядочность Бориса Ивановича. А если не получится — что ж, невелика потеря…

И Кожин согласился. Но, будучи человеком осторожным, оговорил конфиденциальность этой сделки и на всякий случай, на первое, разумеется, время «Нефтегазойл» решил не покидать — пока еще собственное дело начнет плодоносить, а тут, как-никак, страховочка! Виталик особо не спорил, формальности все взял на себя, и через неделю Борис Иванович был уже полноправным владельцем фирмы: с печатью, расчетным счетом и даже лицензией на внешнеторговые операции.

А потом вдруг… Пришли к нему домой трое здоровенных бугаев в драповых пиджаках, с одинаково переломанными носами, представились сотрудниками какого-то «специального» отдела банка, но не того, что значился в реквизитах, переданных Виталиком, а другого — солидного, мощного, с красивым и знакомым по телерекламе названием. Молодые люди корректно, грамотно, с документами продемонстрировали Борису Ивановичу: фирма его, полноправным и полноответственным владельцем которой он является, несколько задолжала банку по кредитам — сущие пустяки, «лимонов» сто пятьдесят нашими да в валюте — тысяч сорок «зеленых»… Когда платить будем?

На робкие попытки Кожина объяснить, что денег он в глаза не видел, ему резонно пояснили: мы же ваших дел не знаем, может, вы в сговоре? Брал кредиты не Виталик — брала фирма! С нее и спрос. А фирма — это теперь вы, очень приятно познакомиться…

Вот тогда Борис Иванович и понял — все, «кинули»! Сунулся искать своего молодого партнера, того как волной смыло, с квартиры снятой съехал, в офисе — только недопитая бутылка «мартини» да початая пачка презервативов… В той, основной корпорации, которой постоянно козырял Виталик, пожимали плечами: ну был такой, давно уволили за ненадобностью. Какие претензии? Нет? Всего доброго…

— Не подпрыгивай высоко, иначе из-под тебя могут утащить землю, — грустно цитировал старого польского еврея, Ежи Леца, Кожин, в очередной раз напиваясь в одиночку, когда вся семья уже тихо спала, а почти еще не обжитая кухня наполняла ночь едким запахом луковых вязанок. Запах лука и близкого расставания — все нажитое: квартиру, машину, участок под Выборгом — предстояло отдать в погашение чужого долга. Так сказали «банкиры», а они, как ни крути, народ серьезный. Был еще выход — пойти к Мареничу, повиниться… Но Борис Иванович почему-то не спешил это сделать.

Как-то вечером неподалеку от Невского его посадили в огромный малиновый «мерседес» и отвезли за город, в кемпинг.

Обращались вежливо. Угостили кофе. А потом предложили простой и безболезненный способ рассчитаться — и не последним, нажитым с таким трудом, а малой толикой неисчислимых мареничевских капиталов.

— Вот такие дела, — сказал Виноградов, выключая магнитофон.

— А дальше? — Зайченко перестал потрошить очередной извлеченный из пепельницы окурок. Он утверждал, что эта привычка помогает ему сосредоточиться, сомнений это у окружающих не вызывало, равно как и положительных эмоций.

— Любопытно, — поджав губы, кивнул Профессор. — Любопытно.

Орлов и Корзун молча ждали продолжения.

— А дальше там еще полтора часа соплей. Короче, суть такая… О том, что тридцатого шеф снимет в банке валюту, те ребята знали. Кожин уверяет, что не от него, но, скорее всего, врет: нелогично получается. Скорее всего, так: он подставил под шефа «липовых» продавцов, у которых якобы была квартира — где-то прямо рядом со Смольным.

— Точно! На Суворовском! — поднял вверх палец Корзун. — Шеф сам ездил, и немцам понравилось… Пять комнат, потолки…

— Ага… Все детали прорабатывал Кожин, он и забил «стрелку» на вечер четверга — чтоб те «генеральную» принесли, а шеф сразу же бы и рассчитался…

— Они должны были дарственную принести, — поправил опять Корзун. — Хотели действительно сначала по генеральной доверенности, но… Мороки больше, да и вообще…

— Знаешь, я так думаю — там не только владельцы, там и квартира «липовая» была, из расселенных, например, или дом под снос, — вздохнув, поморщился Зайченко.

— Но это ж сразу по документам!..

— Ты че — дурак? Никто и не собирался документы нести! Нужно было только, чтоб Маренич деньги снял!

— Да, по всей видимости… — продолжил Виноградов. — Шеф валюту привез, вы посидели, его подождали…

Так? Потом Кожин позвонил «продавцам», они сказали, что приедут завтра утром: это был первый сигнал, что все идет по плану, валюта на месте…

— Вот сука! — не удержался Денис. — Точно ведь звонил…

— Касса уже к этому времени была опечатана, Виктор, конечно, домой такую сумму не попер, закрыл в сейф… Сдал дверь под сигнализацию. Поговорил с Шиловым. Уехал… А Кожин вместе с вами уже был во дворе главного офиса. Первым делом — спер из денисовского кабинета трубку-телефон.

— Да ну?

— Именно. И с этим телефоном ушел к себе — не обращали внимания, из окна его кладовки двор как на ладони? Он убедился, что Денис с Корзуном уехали, отзвонился… Прихватил пиво, спустился вниз. Сунул по пути на место аппарат, потом «озадачил» охранника — насчет своей машины… Вот тут момент был рискованный — гад зашел в дежурку, сделал вид, что звонит по телефону, а сам… А сам — отключил сигнализацию! Вернулся во двор, «замкнул» на себя парня корзуновского: кто ж бросит в беде автолюбителя? Что-то они там чинили — зажигание, что ли…

— Уволю идиота! — прошипел начальник службы безопасности.

— Да ладно тебе… Потом Кожин опять пошел в дежурку, еще раз якобы позвонить — и щелкнул обратно тумблером. И сигнализация, естественно, сработала…

— Класс! Нет слов, — Прикрыв глаза, Профессор смаковал ситуацию. — Блестяще!

— Подождите… — Орлов почесал мокрую от пота переносицу. — Подождите… А дверь? А как они сейф открыли?

— Да! — поднял на Владимира Александровича ревнивые глаза Корзун. — Действительно?

— Ну вот в этом-то как раз ничего особенно сложного не было… Вы вторым корпусом как пользовались? Кому надо, тот ключи и брал от входа! Кожин говорит, что сделал дубликаты еще в середине сентября, сразу же после той встречи с «банкирами». А сейф…

— Разве это проблема? Ящик стандартный, куплен в магазине! Ну? Что — не подобрать? Да для профессионала…

— Все не так просто, Денис. У них времени было — ноль! Слишком жирно — подбирать ключи или там отмычки… А вдруг бы заклинило?

— Ну и?

— Иваныч, сколько было ключей от сейфа? Всего?

— Не знаю… Два комплекта. Или три? Это вон — Корзун должен знать, его хозяйство.

— Ну, во-первых… Сейф покупали, когда я еще не работал. Но если уж на то пошло… Одни ключи были у шефа, одни — у Орлова. И контрольный комплект — в охране, в моем собственном загашнике…

— Все?

— Все.

— Значит, не врет Борис Иванович… Орлов, ты помнишь, как сейф покупали?

— Да. Кожин, кстати, тогда еще не таким «крутым» был, просто вроде завхоза…

— Ага. Он его и привез из магазина. И один из четырех комплектиков ключей — а их обычно по четыре выдают, я звонил — на всякий случай заныкал. Еще в девяносто втором! Во как…

— Допустим… Надеюсь, главное он поведал?

— Бе-зус-лов-но! — с законной гордостью отчеканил Виноградов. Он пролистнул блокнот, нашел нужную страницу:

— Вот схема, Кожин сам рисовал… Тот кемпинг, где его вербовали. Названия, конечно, не заметил и адреса тоже, но описал подробно: два этажа, красный кирпич, веранда… Потом послушаете — на кассете все записано.

— А телефон? Которым они из машины пользовались?

— Разумеется.

— Давай! — загорелся начальник охраны. — Не проверяли еще?

— Здра-а-сте! Когда?

— Да, конечно… А может, сволочь, врет? Может, шеф и сейчас еще в кемпинге? — В голосе Орлова смешались сознание собственной наивности и некий намек на надежду.

— Иваныч! — застонал Виноградов. — Но я же тебе уже полчаса объяснял… Про исчезновение шефа он ничего не знал! Во всяком случае, ничего конкретного! Его же ведь первого числа на комбинат вывезли и только сейчас вернули… Да для него, если хочешь знать, шеф — единственная надежда! Вы же его без Маренича в клочки порвете, так?

— Так-то оно так… Но! Проверить все равно надо. Женя! Возьми у Владимира Александровича кассету и бумажку — и давай, доводи до конца…

— Не наломайте дров, — сказал Виноградов. — Не торопитесь! Мне сердце вещует: лучше с этим делом обождать, по поискам шефа все равно ничего не добьемся, только время потратим и силы. А на два фронта работать — в фирме возможностей нет, либо деньги возвращать, либо шефа…

— Владимир Александрович! Ты свое дело сделал классно, спасибо тебе… — В голосе вмешавшегося Зайченко зазвучали хозяйские нотки, которые терпеть не мог капитан. — А дальше мы уж как-нибудь разберемся… И почему ты, например, исключаешь, что они, допустим, узнали о подозрениях относительно Кожина и похитили шефа, чтоб в случае чего обменять их друг на друга? А?

— Ерунда! — твердо отреагировал Профессор. — Зачем им Кожин? Проще и дешевле его грохнуть, как расходный материал. Это, очевидно, и планировалось, но мы опередили…

— Кстати… — пересилил обиду Виноградов, он опять чувствовал себя как использованная и отброшенная в сторону промокашка. — Кстати… Я гарантировал Кожину охрану!

— Это, конечно, это сделаем, — оторвался от переданной капитаном схемы Корзун. Затем посмотрел на оборот листка: — Телефон знакомый… Черт! Ладно, посмотрим. Надо будет сразу же…

Юный начальник службы безопасности напоминал играющего ноздрями, роющего землю копытом боевого жеребца — что-то вроде Холтоффа из шпионского сериала.

— Это очень серьезно — ты понял? — Профессор почувствовал озабоченность коллеги и поддержал Владимира Александровича. — Нам сейчас жизнь этого подонка так же дорога, как ему самому! Ясно?!

— Да нет вопросов! Я что — дурнее паровоза? Сделаем в лучшем виде: сейчас прямиком на квартиру, там запрем его, постоянный пост, рацию! Даже два человека — на всякий случай…

— И проинструктируйте ребят — чтоб клиент сам сдуру «ноги» не сделал, — заметил Иван Иванович. — Все вежливенько, культурно, но…

— И все-таки в главном Виноградов прав. — Профессор снял очки и потер усталые глаза. — Спешить тут нельзя. Надо сначала «пощупать» тот банк: кто за ним стоит, связи, «крышу», адреса первых лиц… телефоны послушать… понаблюдать плотненько хотя бы дней пять, еще кое-что провернуть!

— Я сегодня человечка своего в РУОПе озадачу. И насчет кемпинга… — Владимиру Александровичу всегда было приятно работать с Профессором, они давным-давно уже стали не просто коллегами, но — единомышленниками и друзьями. — Только надо аккуратненько!

— Хорошо! — откликнулся Орлов, и по его лицу было видно, что он уже принял решение и на правах нового босса сделает все, чтобы добиться его воплощения в жизнь.

Виноградов внезапно поймал себя на мысли: что изменится лично для него, когда Иваныч окончательно займет президентское кресло? В принципе, ничего особенно плохого это не сулило, но…

— Хорошо! Наши уважаемые консультанты пусть продолжают свои… как вы их называете? да, мероприятия!.. А мы тем временем — по своим каналам… Корзун! Женя! А-у!

— Что? — Молодой человек с трудом вынырнул из тумана окружавших его победных видений. Виноградов с тревогой разглядел в серых запавших глазах отблески медный фанфар и автоматных очередей. Такие глаза бывают иногда у взрослых мальчиков, не доигравших в свое время и войну и в солдатики… — Что?

— Есть повод отличиться! — Умный Орлов тоже почувствовал состояние Корзуна, его жгучее желание обойти своих более опытных коллег, продемонстрировать, что и он тоже…

— Ладно… С этим определились. Что же по другим линиям?

— Мы еще раз прочесали «Асторию»: прислугу, кое-кого из постояльцев… Спасибо спецслужбе и ребятам из «Защиты» — помогали без всяких! Владимира Александровича и там знают — после его звонка…

— Короче! Результат?

— Все чисто! Действительно — ушел, никаких конфликтов…

— Бандиты? Проститутки?

— Нет. Отработано.

— Да он для них и не интересен был, вспомните, как он тогда оделся-то: куртка, джинсы, борода… Явный «совок», типа там художника, поэта — они иногда заходят в «интуристовские» гостиницы, чтобы с фирмачами на халяву «треснуть», — поддержал молодого коллегу Виноградов, уже знакомый с предварительными результатами поисков. — Тем более из номера Мейеров…

— А сами они, кстати?..

— Ничего нового. Я в присутствии Дениса разговаривал — и с «самим», и с «мадам»… «Попрощался, ушел, собирался домой… Пил немного…»

— Да! Для них исчезновение Виктора — удар, — заметил Зайченко. — Мы, конечно, ничего не говорили, но они догадываются…

— Насколько я знаю, Мейер финансировал строительство порта? И немецкие гимназии в России? И покупка квартиры… — Виноградов задумался. — А не может так быть, что кому-то не хочется…

— Ага! Заговор против семьи фабриканта! Кровавые интриги в бензиновой луже! — не преминул съязвить Корзун.

— Ну он, положим, не только фабрикант… Все-таки — национальный вопрос, экология…

— Стоп! Это — политика. Политикой я не занимаюсь! — поднял вверх растопыренные ладони Профессор. — И потом — при чем здесь шеф? Лично его смерть на финансовом состоянии Мейера, как я понимаю, не скажется?

— Практически никак, — в очередной раз пожал плечами Орлов. — Будут некоторые мелкие сложности — с правом подписи, счетами, но… Это все легко решаемые вопросы.

— Вот! Овчинка выделки не стоит. Другое дело — если это какие-то разборки на почве шоу-бизнеса: доля прибыли с проката, чьи-то интересы на кинорынке…

— Нет! — Реакция Ивана Ивановича была достаточно категоричной. — В последние три месяца никаких серьезных «наездов» не было, все вопросы решались… Пару раз наши бандиты «перетирали» с чужими…

Виноградов поморщился — ему было неприятно слышать этот полублатной жаргон:

— Вам виднее… Старые какие-нибудь заморочки не всплывали?

— Я понял! Мы проверим еще раз — и насчет кинобизнеса, кстати! — привлек к себе внимание Корзун. — Я вчера встречался… ну, вы понимаете с кем. Мы обговорили это дело, он обещал помочь, подключить все силы…

— Хорошо…

— Но пока — ничего! На них, бандитов, никто не выходил…

— А Виктора, кстати, инструктировали?

— Да. Он знает — кого в случае чего назвать, кем «прикрыться». Телефон учил…

— Ладно, — сменил тему Виноградов. — В эти проблемы я не лезу: жизнь отвадила. Надо либо ментом быть, либо бандитом — пополам не получается… Кстати! Женя! Тебя нужно похвалить: смотрю, усиление постов на объектах, АОНы… Молодец, оперативно!

Начальник службы безопасности расплылся в улыбке:

— Все офисы перекрыты, склады, типография! У начальства на квартирах такая охрана — звери! К денисовской жене массажиста не пустили, руку ему вывихнули…

Под общий хохот Зайченко подтвердил:

— Точно! Но ничего — скромнее будет…

— И на квартире у шефа тоже… Ленка больше не возмущается, кажется, начинает понимать.

— Да она с самого начала догадывалась! Да! Обрати особое внимание на переезды — выход из дому, дорога на работу, вход в офис… И вообще по городу — по возможности поменьше перемещений. Это — самое уязвимое.

— Точно-точно, Денис! И не улыбайся! — поддержал Виноградова Профессор. — В квартиру-то вряд ли кто полезет, а вот по пути… И не только вы, мужики, семья в первую очередь: в школу, в магазин, еще куда — только под охраной! Ничего, некоторое время придется потерпеть.

— Еще что сделано?

— Морги… Больницы — и такие, и психушки… — Впечатлительного Дениса передернуло. — Я лично все объехал, денег дал. И фото. Теперь постоянно отзваниваемся. Слава Богу, никаких результатов.

Виноградову стало жаль парня, но приходилось руководствоваться соображениями целесообразности:

— Отлично. Это останется под твою ответственность… Понял?

— Да. Сделаю.

— Что насчет баб? Помнишь, ты говорил…

— Тоже полный ноль. По записной книжке проверил, так, в столе покопались… Ничего! Была пара сомнительных телефонов, я тут кое-какие старые связи пощупал, Иваныч подсказал… Голяк. Дохлый номер!

— Придется поверить. Но ты все-таки еще раз проверь, может, какая-нибудь девка из «Рекламы-шанс». Или из ваших, издательских?

Последнее предположение было тут же отметено бурным шквалом единодушных возгласов:

— Не-ет!

— Я бы знал, разве у нас чего скроешь?

— Володя, ты ж моряк — помнишь «Первое правило», — осклабился от близости любимой темы Зайченко: — «Если хочешь жить в уюте, не… люби в своей каюте!» так, кажется, у вас говорят?

— Все, хватит… — отсмеявшись, вернулся к своим записям Профессор. — А то время позднее… Значит, что у меня? Ну, во-первых, по отделениям милиции: проверили книги доставленных, заявления… С участковыми и кое с кем из оперов перетолковали, тоже раздали фотографии — объяснили, что обижены не будут.

— Шум не подняли?

— Нет. Аккуратно. — Виноградов знал, что, если Профессор уверен, значит, это действительно так. — Все отделения в центре, потом рядом с домом шефа, по пути возможного следования… В общей сложности, двенадцать.

— Из семидесяти с лишним? — вздохнул Владимир Александрович.

— Для первых суток неплохо, — насупился Профессор. — Тем более что это не основное мероприятие… Так, страховка.

— Согласен.

— Параллельно задействовали и ребят из «гебе»: они через свою ментовскую агентуру прозондируют относительно самих наших коллег.

— В смысле? — не понял Денис.

— Ты же помнишь? Говорил о том, что могли и стражи порядка забить… или ограбить… Ну вот — мы это и отрабатываем! На всякий случай…

— А что по первой версии? Транспортной, так сказать?

— Проверили железнодорожные кассы — нет. В аэрофлотовском компьютере — тоже нет. Залезли в массив данных «Финнэйра» и «КЛМ» — на фамилию шефа ничего. Но продолжаем дальше работать — за спекулянтов билетных взялись, подняли таможенных знакомых… Ищем!

— Теперь я доложу, — как бы подводя итог совещания, произнес Орлов. — Относительно кредитной карты… На третье число оставалось семнадцать тысяч долларов, с того времени деньги не снимались — никаких данных о платежах. На всякий случай я от имени фирмы уведомил об утрате, они уже доведут до сведения своих кассиров.

— Прекрасно! И последний вопрос… Иваныч, у меня вся пресса «на товсь!» стоит — только дай сигнал. Сразу же по «Информ-ТВ», и телетекстом, и в газетах с фотографией опубликуем… И о розыске, и о вознаграждении… И завтра можно будет заявление подавать в милицию… Дашь указания? — Зайченко, судя по всему, признал старшинство Орлова и уже обращался к нему соответственно.

— Я звонил в Москву… Там пока очень не хотят скандала. Это может здорово ударить — и по банку, и вообще… Короче, они оставляют на наше усмотрение, но так, чтоб по возможности…

Виноградов догадывался о существовании некоих «москвичей», стоящих над Мареничем, но глубоко в эти вопросы старался не вникать, наученный горьким опытом: во многих знаниях многие печали… Тем более на его деятельность как сотрудника фирмы эти далекие и, очевидно, могущественные люди влияния не оказывали. Профессор, судя по всему, был более осведомлен:

— Хорошо им там говорить… И ведь так каждый раз, Иваныч!

— Ладно… Что мы выиграем, обратившись в милицию? А, Володя?

Виноградов вынужден был честно признать:

— Да немного… Легализуем свои мероприятия, потом больший круг сотрудников милиции вовлечен… Хотя, собственно, всем до балды: глобальных операций по этому поводу все равно никто затевать не будет. Так, формально для очистки совести.

— Понял. Все! С заявлением подождем. С прессой тоже… Завтра в это же время… Корзун! Останься…

Они вышли из морга и молча направились через уставленный корпусами и хозяйственными постройками двор.

— Ну и слава Богу! — перекрестился Денис после продолжительной паузы. — В конце концов, было бы хуже, если…

Оспаривать это утверждение было глупо, и Владимир Александрович ограничился кивком. Зябко поправил поднятый воротник плаща. Вновь сунул руки в карманы.

В ранних сумерках было тихо и пусто, и с обрывка одинокого плаката белело злое и красивое лицо очередной «богородицы». Накрапывал ленивый дождик, а от двухэтажного пищеблока пахнуло чем-то очень несвежим… Виноградова затошнило, так что пришлось даже сделать несколько глубоких вдохов-выдохов, приступ прошел, оставив после себя ощущение тоски и усталости.

— Почти восемь… До метро подбросишь?

— Какой разговор, Володя! Прямо на работу отвезем.

Зайченко и Виноградов наконец очутились за воротами.

Охранник, куривший рядом с «БМВ», по выражению их лиц понял, что результат отрицательный, сноровисто открыл заднюю дверь, а сам нырнул на сиденье рядом с водителем.

Стремительно тронулись, раскидав из-под колес веер коричнево-мутной воды, и вскоре за окнами уже мелькали жилые коробки Гражданского проспекта.

— Не сердись, Володя?

— Да брось ты, Денис! Нормальный ход…

Виноградов действительно не имел никаких претензий: шел четвертый день поисков, активных и безуспешных, хватались уже за любую соломинку, и нервный звонок Дениса в шестом часу утра был воспринят почти с облегчением.

Тогда из пьяного, перемежающегося всхлипами и матом монолога Зайченко капитан понял только одно: нашли Маренича, мертвого, со следами побоев и пыток. Отвезли в морг больницы, он не запомнил имени какого святого, в новой-старой городской топонимике путался, только по описанию понял, о чем идет речь, нужно срочно ехать, что-то делать, убивать кого-то…

Транспорт уже ходил, и меньше чем через два часа Виноградов перед входом в приемный покой выслушивал почти протрезвевшего, мучимого похмельным ознобом и чувством вины друга и помощника шефа. Выяснилось, что ночью Денису позвонил один из «заряженных» им работников «скорой помощи» и сообщил: так, мол, и так, найден на Московском вокзале мужчина, похож по приметам. Документов нет, смерть предположительно наступила от множественных травм головы часов шесть назад… И Зайченко сам себе не мог четко сказать, почему он вот так вдруг сразу и бесповоротно решил — шеф! И почему кинулся к телефону, подняв, помимо Виноградова, Орлова, еще целую кучу народа и многострадальную мареничевскую Ленку… И почему вылакал в одиночку полбутылки «Абсолюта», хотя, собственно, это был самый мотивированный из его ночных поступков…

К моменту появления Виноградова все уже разъехались, и только виновник завязавшейся кутерьмы переминался с ноги на ногу под бетонным козырьком неподалеку от входа: ему было велено дождаться Владимира Александровича и получить очередную, причитающуюся персонально от него порцию пинков и оплеух.

— Это не он оказался. — Денис закончил рассказ и приготовился к худшему. Однако, вопреки ожиданиям, реакция капитана была вполне спокойной:

— Ладно, паникер… Пошли поглядим.

— Да ведь ходили уже… — робко простонал бедняга, в очередной раз представив холодное и страшное чрево трупохранилища.

Но Виноградов уже направился к обитой потертым дерматином, заляпанной годовалой грязью двери.

Действительно, все сомнения исчезли сразу же — то, что лежало на металлическом высоком столе, не было и не могло быть шефом: рыхлый, в каких-то лохмотьях, спутанные патлы спускаются к оскаленному рту, образуя подобие усов и бороды. Бледная маска лица в черных и фиолетовых гематомах. Владимир Александрович обратил внимание на торчащую из-под простыни руку: язвы, грязь, уродливые ногти вокзального бомжа… Он выглядел стариком, но медикам-профессионалам можно было доверять: покойник приходился почти ровесником господину Мареничу. И лысина опять же… Просто, одному из них повезло в жизни чуть больше, он имел возможность делать себе педикюр и не пить тормозную жидкость. Но неизвестно, кому сейчас было лучше.

…Переехали Дворцовый мост и свернули на набережную.

— Сегодня будешь?

— Нет. Дежурю до девяти, я предупреждал Иваныча.

— Ага… Ничего нового?

— Серьезно — ничего. Днем тут с одним человеком повидаюсь, может, что-нибудь уже прояснилось по тем ребятам… из банка.

— Понимаю… Вчера Корзун что-то шевелился, людей собирал.

— Да? Интересно… — Денис понял, что Владимир Александрович скорее встревожен, чем заинтересован. — И что?

— Не знаю! Ты позвони…

— Обязательно… Вот здесь! На углу останови.

— Счастливо, Володя. Еще раз извини.

— Ерунда. Бывает. Всего доброго, ребята! — попрощался капитан с водителем и охранником, выходя из машины.

…В промокшем дворе суетились, и Виноградов окончательно уверился: день, начинавшийся с морга, ничем хорошим закончиться не может. Скопление разномастных, выкрашенных в сине-канареечный, зеленый, а то и совершенно в неуставной цвет бежевой грязи, автомобилей, прокашливание их изношенных двигателей, прогоревшая бензиновая вонь… Матюги взводных… Возбужденные, злые лица автоматчиков… Все старое, вечно холодное и простуженное здание Отряда было заполнено звуками готовящейся операции: скрежетали замки дверей оружейных комнат, штатные пишущие машинки рассыпали поспешную дробь последних приказов, по этажам перекатывалась гулкая поступь сотен пар тяжелых, обутых в казенные ботинки ног.

— А тебе домой звонили! Жена сказала: уже уехал… Нормально! — Старший лейтенант Шахтин был в форме, на столе громоздилась кучка полученных им в отделении связи радиостанций и помятый после Москвы мегафон. — Сычев-то болен, и Витька нет — а остальные приехали…

— Что стряслось-то? Объясни толком.

— А ты не в курсе? Тут такие дела! — Шахтин уселся и, глядя на привычно стаскивающего с себя гражданскую одежду Владимира Александровича, щелкнул зажигалкой. Затянувшись и выдержав приличествующую случаю паузу, он начал:

— Чистое Чикаго! Наши вместе с гаишниками тормознули на КП в Лахте тачку — то ли «Мазда», то ли «Тойота»… не важно. Короче, микроавтобус. Проверили документы — в порядке. Саню Воронина знаешь? Из второго батальона? Ну тот, который мародера прихватил в мэрии? Во-во! Так вот он сунулся в кузов — посмотреть. А оттуда — в упор из автомата. И по глазам! Инспектора зацепило, потом еще одного…

— А наш чего? Живой?

— Какой там — живой! В упор, в лицо…

— От с-суки! — Виноградов разогнулся, оставив незашнурованным высокий грубокожий ботинок. — Взяли их?

— Можно сказать… Того, который Саню, — его почти сразу же наповал, когда вдогонку стрелять начали. Хорошо, мужики не растерялись: влупили из двух стволов! Так водитель на пробитом скате еще пытался что-то там такое изображать: за переезд рванул, выскочил…

— Ну? — поторопил Виноградов, заранее испытывая мстительное удовлетворение. — Ну?

— Догнали. Сейчас — в реанимации, жить будет, но плохо!

— Сказал чего?

— Не знаю. Наверное… Но ты послушай! Если б это — все!

Виноградов уже стоял, почти готовый, держа в руках кобуру и примериваясь, как ее сегодня надеть — поверх бушлата или в брюки. Этот мелкий бытовой вопрос вытеснял из головы другие, несравненно более важные и страшные мысли: о том парнишке, сержанте Воронине, отличившемся в ночном столичном бою, вернувшемся к матери веселым и счастливым победителем и нашедшем смерть на первом же заурядном патрулировании… о людях, хающих милицию с высоких трибун, и о других, таких же, недоумевающих постоянно — за что же этим бугаям деньги платят!., и о всех нас, с честью или без нее носящих форму, вечно бурчащих, недовольных зарплатой и начальством, но делающих свое дело, служащих одной из последних структур, подпирающих государство.

Все это можно будет осмыслить потом, на досуге — сейчас надо было заниматься делом.

— Что ты говоришь?

— Это — не все! Машину открыли — а в ней ни много ни мало: пять трупиков. Не считая того говнюка с автоматом.

— Сколько?! — это было уже слишком.

— Пять! Все связаны. И расстреляны. В упор! — Голос у Шахтина был усталый и озабоченный, он вообще был не из тех, кто любит попусту трепать языком, тем более шутить на подобные темы. — Во всяком случае, опера так говорили…

— Личному составу, выезжающему в распоряжение уголовного розыска, собраться в классе службы третьего батальона! Повторяю: личному составу, выезжающему в распоряжение…

Динамик повторил объявление и с достоинством смолк.

— Пошли!

Виноградов и Шахтин вышли из отделения и влились в густеющий по мере приближения к месту сбора поток офицеров и милиционеров:

— Привет, Саныч!

— Здорово!

— Привет, ребята!

— Товарищ майор! Мое почтение…

Виноградов замечал по множеству едва уловимых признаков — все в курсе, все готовы, все искренне переживают случившееся… Но в этой людской организованной массе не было рефлексирующих интеллигентов, она состояла из профессионалов, не позволяющих себе роскошь публичных истерик и воздевания рук к небесам.

— Товарищи офицеры! — На этот раз рядом с командиром отряда сидел седой, с красным нездоровым лицом и набрякшими от бессонницы веками мужчина. Добротный костюм, несвежая даже издали рубашка с галстуком. Замначальника управления, жизнью тертый сыщик. Зубр.

— Товарищи офицеры… Ориентировка до вас до всех, как я понимаю, доведена. Теперь дополнительная информация. Принадлежность машины и личность водителя установлены: микроавтобус принадлежит службе безопасности банка…

Виноградов вздрогнул, услышав название, уже которые сутки непрерывно крутившееся в мозгу.

— …и сидевший за рулем, некто Зеленцов, числится ее сотрудником. Нам он больше известен, правда, как один из боевиков «поволжской» преступной группировки. Ранее судим… Парни ваши при задержании, конечно, с ним поработали, но… — в голосе полковника не было осуждения, только некоторый отголосок профессиональной досады, — есть надежда, что скоро он сможет отвечать на вопросы. Комплексом оперативно-розыскных мероприятий удалось установить и одного из убитых ранее. Это некий Кривцанов Владимир, по кличке Чижик…

По залу прокатился сдержанный шумок: Чижика, одного из популярных в бандитской среде «старышевских» бригадиров, то есть удельных князей, поставленных лидером питерского преступного мира Александром Старышевым контролировать какой-либо объект или «линию работы», знали не только офицеры.

— Да-да! Тот самый Чижик…

Чувствовалось, что сыщик не торжествует: подобные смерти обычно предвещали начало очередной большой бандитской войны, только наивный обыватель мог надеяться, что это коснется только «группировок» и «ментов». Заместитель начальника управления обвел взглядом присутствующих, и Виноградову показалось, что умные большие глаза задержались на его лице чуть дольше, чем на других, высвечивая давнее: «Динамо», совместные тренировки, тот выезд на разборку с «тамаринскими»… С тех пор пути милицейского капитана и его окончательно выбравшего рискованную стезю тезки разошлись.

Чижик пошел своим путем, а Владимир Александрович «ушел», порвал связи с тем, что напоминало о лихом и азартном оперативном прошлом, стараясь приучить себя к спокойной жизни заурядного милицейского служаки, почти строевого офицера, твердо знающего, сколько ему осталось до льготной пенсии. И даже услышав от Маренича, что «крышей» его фирмы при разного рода недоразумениях с бандитами является именно Кривцанов, Владимир Александрович не попытался встретиться с ним, принял это как данность и постарался выбросить из головы. В нынешней критической ситуации, парализовавшей «Нефтегазойл» и вплотную коснувшейся Виноградова, они с бывшим товарищем действовали порознь, нарочито обособляясь один от другого: позавчера, столкнувшись под аркой, только вежливо кивнули, обменялись рукопожатиями — и расстались, чтобы не встретиться, как выяснилось, уже никогда…

— Личности остальных пока не установлены. По имеющимся данным, вся эта заваруха произошла где-то здесь…

Сыщик продемонстрировал часть карты города, обводя подагрической рукой участок: район нежилой застройки, складов, таксопарка…

— Поэтому принято решение: с привлечением вашего личного состава, по «горячим» следам проверить предполагаемое место совершения преступления, обеспечить свидетельскую базу, охрану вещественных доказательств и вообще… Может черт знает что случиться, поэтому без вас, парни, не обойтись. Выручайте!

Зал опять зашумел, на этот раз одобрительно: в этом элитарном милицейском подразделении оперативников уважали, тем более таких, настоящих…

— Товарищи офицеры! — потребовал внимания начальник штаба. — Значит, так… Я назову старших групп, скажу, кто к кому входит, определю закрепленные объекты. Позывные обычные, транспорт выделен…

— Слышь, Саныч! Эй! — Виноградова дернул за рукав присевший рядом инспектор из пресс-группы Витька Барков, трепач и философ. — Что покажу-у…

— Ну? — поинтересовался, отвлекаясь, капитан.

— Я с мужиками в Лахте работал… К самой пальбе не успел, правда, но зато снял все еще до прибытия группы из экспертно-криминалистического! Понял? Классно получилось! — Он продемонстрировал лежащую на коленях видеокамеру. — А в эфир пускать не дают!

— Покажешь?

— Ладно уж… — Ясно было, что Баркову хочется похвастаться и не перед кем-нибудь, а перед самим Владимиром Александровичем, которого он давно и искренне уважал. — Любуйся…

Капитан нагнулся и приник к губчатому раструбу, защищающему крохотный, встроенный в видеокамеру экран.

Не было ни цвета, ни звука, и поэтому все происходящее в бледно-голубом, прорезанном угловатыми значками тайм-кода прямоугольнике, казалось нереальным, выхваченным из сюрреалистического фильма о космосе или глубинах океана… Объектив выхватил сначала обочину шоссе, рукав в милицейском ватнике, короткое рыло АКСУ… Затем — наплывом: паутины трещин на стекле, вывороченный колесный диск, овальные дыры от пуль в матовых бортах микроавтобуса. Страшный перекос двери, а в открывшейся, недоступной подсветке темноте салона нагромождение скрюченных тел, неаккуратно прикрытых чем-то тяжелым и грязным. Наполовину выпавший наружу труп — стриженый затылок, пальцы, сомкнутые на ложе автомата… Тот самый боевик, догадался Виноградов, тот самый, который Воронина… На несколько мгновений экран погас, чтобы дать затем панораму: суета фигур в белых халатах, сполохи патрульных «мигалок», кто-то тучный, лысоватый, в плаще с поднятым воротником, дающий категоричные приказы обступившим его людям. Услужливая рука откидывает простыни, которыми прикрыты лица пяти уложенных в ряд мертвецов — первый, второй… Третий — капитан узнал закаменевшее в последней муке лицо Володи Кривцанова… Четвертый… С краю лежал Корзун, он почти не изменился внешне — только черный подтек в уголке рта да непривычно растрепанная прическа.

Запись кончилась.

— Ну как? — Барков откровенно ждал похвалы.

— Профессионально! — Одна часть виноградовского сознания руководила речью, заставляя по достоинству оценивать работу коллеги, а другая еще оставалась там, на краю леса, продолжая анализировать, сопоставлять, просчитывать последствия…

— Еще бы! На телевидении за такой сюжет…

— Ага. Продай его Би-би-си, а на гонорары смотайся к Средиземному морю! — С заднего ряда между приятелями просунулся командир четвертого взвода, голова его нависла над виноградовским плечом, а могучая пятерня потянулась к камере. — Дай глянуть!

— Пошел ты…

— Товарищи офицеры!

Зал поднялся, зашумел, зашаркал коваными подошвами — постепенно пустея, выдавливая из себя через узкую горловину двери решительных, уверенных в собственных силах и вооруженных до зубов людей и вместе с ними Владимира Александровича.

Определенный по карте «периметр» был оцеплен надежно и быстро: когда задержавшийся на базе штабной «уазик» вошел в зону операции, работа уже шла вовсю.

Накатываясь друг на друга, чередовались радиопереговоры:

— «Полета второй — двести двадцать первому! Полета второй — двести двадцать первому!..»

— «На приеме полета второй!»

— «Пришлите ко мне восьмидесятого, тут кое-что по его части…»

— «Понял все, двести двадцать первый… Сейчас сам подъеду!»

— «Полета седьмой, полета седьмой! Отзвонитесь на „Королево“, они вас не слышат!»

— «Внимание! Это восемьдесят восьмой! Указание шестнадцатого: все выезды автотранспорта за территорию — только после согласования с ГАИ! Повторяю: все выезды транспорта из зоны оцепления…»

— «Восемьдесят восьмой! Это двести двадцатый. Мы закончили на основном объекте, какие указания?»

— «Оставайтесь на месте…»

— «Это „Королево“! Восемьдесят восьмому срочно прибыть к шестнадцатому! Восемьдесят восьмому срочно прибыть к шестнадцатому!»

— «Восемьдесят восьмой! Кто вызывал полета пятого?»

— «Внимание! Пятьсот пятому, пятьсот седьмому, двести двадцатому! Срочно прибыть к шестнадцатому, срочно прибыть к шестнадцатому!»

— «Кто говорит, я не понял?»

— «Восемьдесят восьмой говорит, кому там не ясно?»

— «Ясно, выполняем… У полета седьмого проблемы с радиостанцией, пришлите связиста!»

— «На приеме семидесятый… Что с радиостанцией?»

— «Механическое повреждение. Об голову! Восстановлению не подлежит…»

— «Порядок в эфире! Прекратить посторонние разговоры!»

Результаты были впечатляющие: в арендованной у таксопарка ремзоне накрыли мастерскую с тремя наполовину разобранными «девятками» — все машины числились в угоне и вскоре должны были уйти на запчасти.

— Класс! — приговаривал Барков, водя объективом «панасоника» по живописно разбросанным на брезентухе ножам, дубинкам и газовому револьверу, изъятым у бугаев, охранявших подступы к месту преступного промысла. — Класс!

Не зачехляя камеру, он прыгнул к потеснившемуся на сиденье Виноградову, и через считанные минуты они уже осматривали не менее впечатляющую находку: очередную подпольную фабрику по производству и разливу «настоящего азербайджанского коньяка». Урчащие от удовольствия оперативники ОБЭП слонялись среди штабелей пустых бутылок, пересчитывали «откатанные» на цветном ксероксе наклейки, пересыпали из коробок золотистые кружочки пробочной латуни… Все было налицо: машинки для укупорки, емкости спирта, какие-то вонючие ингредиенты цвета перекипяченного чая. Разумеется, мастерам-виноделам было что терять — именно один из них, темпераментный «южанин», попытался не пустить бойцов в цех, повел себя некорректно, в результате чего тяжелая милицейская радиостанция отправилась на списание, а он — в тюремный госпиталь… Да и вид его коллег-земляков не радовал: все мы люди, все человеки, каждый из участников операции хоть раз в жизни да соблазнился, приобретя в ночном ларьке что-нибудь необходимое для дружеского застолья или интимной беседы с дамой, а потом страдал, в лучшем случае отплевываясь и жалея о выброшенных деньгах. Поэтому «виноделам» досталось…

— Капитан! Давай сюда! — По высунувшейся из кабины голове штабного водителя Виноградов понял, что наконец-то поступило сообщение, которого ждали.

— Что там?

— Поехали… Народовольческая, шестнадцать. Обнаружили «джип», по документам владелец — какой-то пенсионер, но сыщики говорят, что это машина Чижика, она так по их учетам проходит. Понял?

— Давай жми!

Миновав первый кордон — за широкими спинами автоматчиков двое в штатском колдовали над чем-то в огромном салоне малинового вездехода «Черроки», — начальник штаба и Виноградов почти взбежали по грязной бетонной лестнице наверх:

— Здесь?

— Так точно! — Очередной милиционер посторонился, пропуская их к дверному проему.

Офицеры шагнули на свет и затоптались, не решаясь отдалиться от входа, мгновенно осознав свою ненужность и неуместность своего пребывания сейчас в этом месте: на смену одной государственной махине, закованной в металл бронежилетов, вооруженной, сцементированной армейской дисциплиной и почти кастовым кодексом чести, на острие событий выдвинулась другая — очкастая, прокуренная, натасканная для беспощадной охоты, умная и злая сила. Щелкали фотовспышки, что-то бубнил в диктофон заспанный бледный следователь прокуратуры, присевший в неудобной позе парень писал быстрым почерком, заполняя желтоватые страницы протокола… С полдюжины людей, вроде бы и сами по себе, но в действительности выполняя неумолимую волю пославшего их могучего министерства, делали привычную работу: соскребали в пакетики нечто, незаметное глазу, скрипя резиной перчаток, составляли на белоснежной простыне замысловатую мозаику, измеряли, опыляли чем-то бетон…

Отряд свою работу выполнил. Настало время оперативно-следственной бригады.

На Виноградова вдруг полыхнуло ужасом: наспех замытые пятна в складках кафеля, горловина водостока, мутные разводы на поверхности высоких, от пола до потолка зеркал, задетая чьим-то торопливым плечом кожаная красивая боксерская груша посередине… Все они были свидетелями и безмолвными участниками недавней трагедии, это почувствовал не только капитан — Владимир Александрович заметил, как мгновенно передернуло и видавшего виды начальника штаба, как старательно отводит глаза от происходящего внутри поставленный на пост милиционер.

Это место сочилось страхом и болью, последней, смертной мукой…

— Господи, прости меня грешного, — тихо перекрестился Виноградов, и стоящие рядом непроизвольно повторили его жест.

— Пошли! — Очутившись внизу, во дворе, начальник штаба торопливо закурил. — Во, бля-а…

Дом шестнадцать на Народовольческой улице представлял собой старый, еще довоенной постройки, кирпичный барак с узкими бойницами окошек и покатой крышей. Глухой забор отделял от соседних зданий и замусоренного тупичка двор, уставленный покосившимися металлическими конструкциями и штабелями шифера, и ржавые двухстворчатые ворота казались единственным изыском этой мрачной тюремной архитектуры.

О том, что здесь ступала нога человека, свидетельствовали только два прилепленных листка: объявление о продаже гаража и очередное истерическое заклинание «святого братства».

— Так, майор… — За спиной возник спустившийся со второго этажа давешний красноречивый полковник из угро. — Спасибо тебе, ребятам… Рапорт будешь писать на поощрение — я поддержу.

— Какие дальше указания?

— Да вроде… Снимай своих! Пусть только один «ЗИЛ» останется на всякий случай. Сколько это там получится? Взвод?

— Хорошо, сейчас решим.

— Да! И еще — дай мне двух человек. Надо пока к Зеленцову поехать, побеседовать… может быть, если врачи позволят, перевезем его к себе.

— Конвой?

— Ну, вроде того. На всякий случай.

— Владимир Александрович, съездишь? И кого-нибудь из бойцов возьми, скажи взводному — я приказал.

— Есть… — Виноградов кивнул, козырять в таких случаях было не принято, все-таки не войска, и пожал протянутую полковником руку:

— Сейчас прямо выезжаем?

— Минут через десять. Стойте тогда здесь наготове, далеко не уходите!

Вызывая по рации «полета седьмого», капитан Виноградов трезво и отчетливо понял: к телефону будет не подойти, ни с кем он связаться не сможет, никого не предупредит…

По пути в больницу полковник, устало втиснувший свое массивное тело на переднее сиденье, и занявший место за рулем управленческих «Жигулей» оперативник продолжали начатый, очевидно, еще наверху разговор. Они практически не обращали внимания на своих коллег в форме, разместившихся сзади, — так увлеченные друг другом любовники почти игнорируют везущего их таксиста, а бизнесмены, встретившиеся для обсуждения деловых проблем в «Европейской», отмечают появление официанта только вежливым кивком и чаевыми при расставании.

В этом не было ничего от высокомерия, просто в условиях жесткой функциональности милицейского организма каждый привык заниматься своим делом: редкие, по счастью, попытки оперативников самостоятельно освободить заложников или разорить притон обычно заканчивались так же плачевно и глупо, как безграмотные потуги патрульных разоблачить рыночных торговцев в сбыте «летка» или махинациях с накладными.

Инициатива вне рамок должностных обязанностей не поощрялась.

Выхваченный из своего взвода сержант с равнодушной тоской смотрел на мелькающую за окном машины череду дворов и улиц, завидуя остальным милиционерам, и Виноградов его прекрасно понимал: день загублен, едешь, неизвестно куда и на сколько, а мужики уже отработали, вернулись на базу… Чай заварили, кто — в спортзал, кто — в доминишко… Сам Владимир Александрович, прикрыв глаза, прислушивался к текущей впереди беседе.

— Да нет, руоповцы туда тоже выехали, но мы пока дело им передавать не будем, покрутим законных трое суток…

— Еще бы! Любят они на готовенькое… Фе-бе-эр доморощенное, рабоче-крестьянский вариант…

В нормальных милицейских подразделениях к Региональному управлению по борьбе с организованной преступностью, ранее именовавшемуся Оперативно-розыскным бюро, а еще ранее — Шестым управлением, относились со смешанным чувством зависти, неприязни и уважения. Завидовали прекрасной технической оснащенности, высоким окладам, возможности в любой момент спихнуть «глухое» или неинтересное уголовное дело куда-нибудь вниз, в район. Не любили за то же самое, за показушность, стремление при всяком удобном случае подчеркнуть свою кристальную честность и огромную дистанцию, отделяющую их, «элиту», от суетящихся в море мелочевки коррумпированных «ментов» из отделений милиции. А уважали за профессионализм, не растраченный, несмотря на изложенное выше: Виноградов не так давно попавший сам в руоповскую мясорубку, прожеванный, помятый и чудом выброшенный живым на обочину, судил об этом не понаслышке…

— Что там об убитых?

— Кривцанова установили, по дактокартам еще двоих — судимые, из его «команды»… Остальные, наверное, тоже, документов-то никаких, карманы пустые.

— А… тот?

— Я думаю, он тоже из банка, — полковник понял, что речь идет о боевике, застрелившем милиционера, — наши сейчас в кадрах там работают, должны фотографии привезти.

— Да, забыл сказать! По автомату ответ пришел.

— Ну? По какому?

— По «кипарису». Который у Зеленцова изъяли.

Виноградов даже непроизвольно открыл глаза: его! «Кипарисы», девятимиллиметровые складные автоматы, в собранном виде выглядевшие меньше японского однокассетника, но обладавшие зверской убойной силой, считались в милиции оружием секретным, выдавались только спецподразделениям, и в отряде их было — по пальцам перечтешь.

— Это тот самый, который у «чекистов» ушел, в мае.

— Ну и слава Богу, что не наш… А то дерьма не оберешься.

— С АКСУ сложнее — номера нет, очевидно, прямо с завода. Но это уж забота не наша, пусть борцы с терроризмом крутятся — у них вроде было дело по Туле, по хищениям оружия…

— Проинформируйте. Хотя нет… Передадим «волкодавам», пусть сами решают. Да! Так и поступим, генералу я доложу.

— А что эксперты? Я так понял, что какая-то ерунда…

— Да уж… Если судить по следам — кровь, дырки от пуль… Получается, что тех пятерых сначала расстреляли, а потом волочили из угла в угол по всему помещению… Или сначала избивали… Но следов-то на трупах нет — ни пыток, ни побоев! Бред какой-то. И Самуилыч считает, что часть крови — вообще засохшая, старая…

— Ладно, посмотрим, что «клиент» скажет!

У входа в палату Зеленцова ругались четверо: скуластый парень баскетбольного роста подпирал плечом выкрашенный в белое косяк, а его коллега из аппарата угро, постарше и пониже, шипел и плевался в сторону наседающих представителей легкого на помине РУОПа:

— Сказал ведь — не пушу! Будет указание полковника — пожалуйста, баба с возу…

— У нас указание начальника Главка! В соответствии с положением имеем право… — Они подошли сзади, поэтому Владимир Александрович не сразу узнал капитана Тарасевича. Это было кстати, настолько кстати, что он даже не поверил сначала этой первой за сегодня удаче.

— В чем дело? — Вид и тон у замначальника уголовного розыска были настолько грозны, что будь у руоповцев нервы чуть послабее, они должны были бы рухнуть на линолеум и незамедлительно растаять:

— Документы!

Офицеры дисциплинированно предъявили «ксивы»:

— Капитан Тарасевич.

— Капитан Баранов.

— Нам необходимо допросить задержанного Зеленцова. Решается вопрос о передаче в РУОП этого дела…

— Письменное разрешение следователя есть? Нашего, который ведет?

— Нет, — подобравшись, процедил Тарасевич. Речь шла о таких формальностях, соблюдение которых в оперативной среде считалось просто неприличным.

— Свободны! — С правовой точки зрения полковник чувствовал себя неуязвимым, тем более что и численный перевес был на его стороне: трое подчиненных, Виноградов и даже отвлекшийся от мыслей об обеде милиционер с интересом наблюдали за происходящим.

— Есть… — Оскорбленные Баранов и Тарасевич медленно, пытаясь сохранить достоинство, повернулись и пошли по коридору.

— Ладно… Подождите! — Старый сыщик насладился триумфом и предоставил возможность возобладать чувству профессионального долга: в конце концов, он был не кабинетной «промокашкой», а матерым оперативником. — Я с ним сейчас сам буду разговаривать. Если хотите… Один может присутствовать. И еще вон — капитана возьмем. — Он кивнул на Владимира Александровича.

Никто не удивился — посторонний, незаинтересованный свидетель, лишняя страховка на случай возможного межведомственного конфликта…

— Спасибо! Я буду. — Тарасевич запихал оплеванное самолюбие поглубже и вернулся. Виноградов с равнодушным видом пожал плечами.

…Зеленцов, естественно, находился в палате не один. При появлении начальника хмурый, обложенный пачкой прочитанных газет опер встал и с видимым облегчением отправился восвояси. Вообще же тысячи больных на необъятных российских просторах могли только позавидовать задержанному бандиту, мечтая о таких условиях: никаких соседей, лучшие медикаменты, круглосуточный, заботливый, хотя порой и несколько навязчивый, присмотр…

— Как он? — Игнорируя лежащего, поинтересовался полковник. — Говорить может?

— Еще как, — устало обернулся в дверях сменный «медбрат», — все уши прожужжал: то записку отнести, то с одеждой помочь… Неплохие деньги, между прочим, сулил! Потом, само собой, жизнь обещал попортить, пугал…

— Ну это уж как водится! — понимающе покачал головой старый сыщик. — Иди, Леша, спасибо… Ну-с, давай беседовать.

Он присел в ногах Зеленцова, прямо на одеяло. Тарасевич занял свободный стул, Виноградов устроился на подоконнике.

Бандит, массивный, широкий в кости, левое плечо его, перехваченное бинтами, выглядывало только чуть-чуть, зато правая рука виднелась полностью, как бы поднятая для удара или единодушного голосования. Это объяснялось просто — серая сталь «браслетов» намертво приковала ее к спинке кровати. Начавшее покрываться щетиной лицо, тревожно бегающие глаза, выпуклые на фоне огромного кровоподтека…

— Больно? — В голосе заместителя начальника уголовного розыска не было участия, ни искреннего, ни фальшивого. — Бо-о-льно… Ничего. Заслужил! Потерпи, недолго осталось.

И от этого неожиданного, ни разу ни в одном кино не виданного начала разговора, от этой не то угрозы, не то двусмысленной присказки глаза Зеленцова мгновенно налились ужасом, мелкие капельки пота выкатились на лоб из-под пегих волос.

— Почему? — неожиданно для себя спросил он еле слышно, и Виноградов понял: все, чистая победа! Полковнику с ходу удалось пробить, сломать выстроенную задержанным за часы ожидания линию защиты, «вытянуть» его за собой, заставив общаться в режиме диалога. А уж остальное было делом техники.

И действительно, меньше чем через полчаса бандит, которому сотни раз и «бригадир», и успевшие «сходить к хозяину», то есть отсидеть, товарищи внушали: ни слова без адвоката, полная «отрицаловка», никаких торгов с ментами… Так вот, меньше чем через полчаса он уже говорил, юлил, изворачивался, пытаясь отделаться наименьшим признанием, и все больше затягивал на своей жилистой шее беспощадную петлю.

Старик работал блестяще. На каком-то этапе в допрос влился Тарасевич — легко, ненавязчиво, как бы поддерживая полковника под локоток и придавая беседе новый импульс — и они «дожимали» Зеленцова дуэтом, постепенно вырисовывая реальную картину минувшего вечера…

Откровенно говоря, вздыхал бандит, валить Чижика и его братву никто поначалу не собирался. Кому это нужно! Сергеича в городе уважали, да и вообще… Вроде как несчастный случай вышел, ясно?

Но они ж сами — как приехали, так буром и поперли, хуже отмороженных. Особенно один, молодой, начал сразу слова всякие неправильные кричать, базар гнилой развел… Понес насчет какого-то барыги, которого будто бы мы не то прихватили, не то грохнули — я толком и не въехал.

Бригадир, само собой, в непонятке — к Чижу: что за дела? Тебя знаю, ты человек авторитетный, а это кто? И почему он так разговаривает? Если насчет бабок перетереть — давай, готов, как договаривались, а пацанчику своему объясни, что за подобные предъявы и ответить можно… Чижик, я видел, аж побелел, полез между нами — поздно! Тот сопляк, псих ненормальный, сунулся за пазуху, в кобуру… Пришлось их сразу же под «волыны» поставить.

Ну что дальше… Связали, водилу снизу привели. Все гуманно, без битья — сидим, молчим. Один молодой не унимается, своим, наверное, хотел показать, какой он крутой: и что будет нас в рот… и во все отверстия, и что мы покойники, и что ответим! Бригадир послушал-послушал, посмотрел на молчавшего Чижа и звонить ушел… А потом вернулся. А потом мы их всех кончили.

— А стреляли-то из чего? — уточнил полковник.

— Из этого, как его… автомат такой маленький… Бригадирский.

— Он сам, что ли, лично кончал?

— Н-нет… — после некоторой паузы выцедил Зеленцов. Стало ясно: останавливаться сейчас на этом вопросе нельзя, клиент его боится и может застопорить. В конце концов, надо было определиться с главным, детали — удел следствия.

— Слушай, а насчет того, что их не трогали… Может, без тебя? А то ж там все стены в кровище и пол? — резко сменил направление разговора Тарасевич, уводя его от рискованного места.

— Ха! Это совсем другая тема…

Зеленцов опять расслабился, стал многословен и хвастлив. Да, действительно — уж чего-чего, а крови и переломов домик на Народовольческой, шестнадцать, навидался и криков наслушался… Но все это, так сказать, не по милицейскому департаменту, будьте уверены!

Оказывается, в свое время «бункер», как его называли в определенных кругах, использовался для подпольных боев. Слышали, наверное: абсолютный контакт, голые руки-ноги, поединок до полной «отключки»… Никаких особых правил, каждый бьется как умеет — бокс, самбо, русский стиль, единоборства всякие восточные. Ставки — бешеные, входная плата, призовой фонд… просто песня! Раз выступил — год живешь в удовольствие, правда, из них иногда месяцев шесть в больнице. Дело прошлое — случалось и того-этого, в смысле «в ящик сыграть», но все по-честному, страховка семье, пособие… А первоначальных вложений было — мизер: мешок повесили, пару тренажеров для разминки, зеркала во всю стену. Водопровод работал, стульев старых натаскали. Место удаленное, посторонних глаз нет, после всего из шланга водичкой окатишь кафель, и вроде как чистенько, можно по новой начинать…

Но потом, когда такие шоу начали в открытую, в шикарных кабаках и чуть ли не во Дворце пионеров проводить, те, кто «бункер» организовывал, в накладе не остались: они тогда банк открыли, как раз и всю «команду» — бойцов лучших, охранников, еще кое-кого к себе перетянули, в «специальный отдел». Ну и изредка, чего уж греха таить, использовали Народовольческую по назначению: очень обстановочка способствовала ведению разных переговоров, особенно со всякими торгашами и должниками, у кого нервишки послабже. Бригадир придумал даже: цемент на видном месте положили, носилки, кирпичи — так что действовало исключительно! И бить не требовалось.

— А мы-то дураки! Все гадали, гадали… — Полковник простецки рассмеялся и с веселой досадой хлопнул себя по лбу: глаз его Зеленцов видеть не мог, поэтому в очередной раз обманулся.

Еще не сознавая этого, он уже сотрудничал с оперативниками, цепляясь за иллюзию партнерства, опутанный тысячей искусно сплетенных невидимых нитей…

— Так, а с чего вообще Чижик-то притащился? Он же спокойный мужик был…

— Эх, ма! Да из-за ерунды…

С точки зрения Зеленцова, события развивались следующим образом.

Ребята из банка «обули» какого-то лоха. Круто, судя по моему, «обули»: когда месяц тому назад он его увидел, был барыга по уши обосрамшись, так что даже очки потели. Без слов сел в «мерс» бригадирский, проехали с ним в Озерки… Там есть одна точка, довольно цивильная, не чета «бункеру». Разговаривали с ним большие люди — может, и не сам шеф, но начальник «спецотдела» точно был… Ну они, конечно, договорились — о чем, Зеленцов уже позже догадался. Тридцатого. В четверг, точно — потому что на следующий день пятница была, «банный день»…

Так вот. Его дело маленькое — сиди, рули. Но умище-то, как в анекдоте, куда девать? Догадался! Тот очкарик наколку дал, по ней и выехали… Кто? Кроме Зеленцова, бригадир, начальник «спецотдела» Олег Иванович с радиотелефоном и еще какой-то мужик, явно блатной, «засиженный» — тот хоть и молчал всю дорогу, но воняло от него тюрьмой за версту! Подъехали куда надо, встали… У Олега Ивановича «дельта» заверещала, он что-то буркнул, отключился. Потом еще раз! Вот тут бригадир с тем зеком как ошпаренные вылетели, зашли куда-то во двор… Минуты две их не было, когда появились — сразу молча на сиденья и ходу! Но, видимо, неплохо сходили — если уж сам Зеленцов полтонны «зелени» получил, то и остальные не обижены, верно?

Больше недели все тихо было… А вчера в обед, блин, — общий сбор, бригадир братву на уши поднял: оказывается, чижовские ребята откуда-то номер радиотелефона вычислили, тот самый, который тогда у Олега Ивановича был, сняли владельца… Да нет! Шеф же не пальцем деланный — он «дельту» брал на один раз, мужик вообще не при делах, не в курсе! Дураков нет, своим номером пользоваться… Вы чего думаете — одни менты с мозгами? Бригадир мне так и объяснил: страховочка дополнительная, «звоночек». Пока мужику почку отбивали, выяснилось, что к чему, наши уже в курсе, имеем время подготовиться… Так и получилось.

В Озерки-то успели — примчались уже после чижовских. Ну, скажу, они там покуролесили! Все вверх дном, стекла — ни одного целого, мебель покрошена… И наши трое бойцов из охраны — в отрубоне полном, старшему к морде листок прилеплен с объясненьицем: визитка самого Сергеича. Честно говоря, классный мужик был, бля! Жаль, что так получилось…

Ну что? Звонили, конечно, не при мне. Как там, что — не знаю, но «стрелку забили» на вечер в «бункере», ясно безо всяких, что разговор ожидается серьезный… Я больше скажу, хотите верьте, хотите нет: слышал краем уха базар между шефом и еще одним, из банка, основным — Чижик из-за той истории с барыгой «вписался», он, оказывается, «кинутой» конторе «крышу» давал, а наш спецотдел лопухнулся, не выяснил заранее… Бледный был у Олега Ивановича вид — еще бы! С него спрос… Но я, короче, понял, что наши настроены мирно разойтись — «развести» или там «долями» решить на авторитете…

И если бы не этот молодой… Но Чижик сам виноват — за своих отвечай! Надо знать, кого на «стрелку» приводить, и вообще — учить. Такие слова, которые тот говорил, их вообще прощать нельзя, ясно, что у всех нервы, но… Тем более никто так и не понял, об чем базар! Вроде им даже бабки были не так важны, молодой «гнал» все насчет того, что мы, дескать, их «папашку» выкрали зачем-то… короче, херню разную, я не врубился. Ну нет, нет! Про того барыгу, которого в самом начале кинули, про него вообще ни слова не было, он им, думаю, побоку…

— Ну и куда ехали?.. — Давая раненому прикурить, поинтересовался Тарасевич. — За город?

— Нет! — с язвительным высокомерием ответил Зеленцов. — К вам, в ментовку. В бюро находок! Ну ты вопросы задаешь… Что — не знаете, как делается? За Каменку вывезли, канистру по салону, спичку в бак — и все! Опознавайте по фотороботу… Но это не для протокола! — спохватился он.

— Да ладно тебе…

— Ладно! Все нормально бы обошлось, если бы не эти… — Зеленцов мотнул толовой в сторону виноградовской формы с отличительными нашивками отряда. — И если бы не Колька-псих…

— Не боишься? Вдруг «предъявят»?

— Перед братвой я чист, по всем «понятиям»! — Лицо бандита дернулось, видно было, что полковник наступил на больное. — Никто из чижовских мне ничего сказать не может! Если надо — отвечу, но пусть и бригадир, и этот, из «спецотдела»… Они что — в стороне? Ваш-то суд мне до… до этой самой! Я и на зоне буду лучше жить, чем вы сейчас!

— Ладно-ладно, не заводись… — Улыбчивый Тарасевич не спеша достал из внутреннего кармана диктофон, отсоединил какой-то проводок и прижал кнопку перемотки. — Хватит, наверное… Послушаем, что получилось?

Зеленцов зарычал и рванулся с койки, но боль в скованном «браслетом» запястье отбросила его назад, обожгла вывернутый локоть, плечо, кровоподтеки под присохшими бинтами:

— С-суки! Падлы!

На лице полковника тоже особый энтузиазм не прочитывался, ему было, конечно, наплевать на бандитские эмоции, но вот то, что партнер-сопляк со своей новомодной техникой нахально, прямо из-под носа снял пенки с почти двухчасовой ювелирной работы… И теперь надо будет унижаться перед его начальством, чтобы заполучить легализованную запись своего же собственного разведдопроса!.. «Элита», мать их так!..

Один Виноградов реагировал вяло. Чуть больше, чем все присутствующие, зная шустрого руоповца, он с самого начала ожидал чего-нибудь в этом духе.

— Ляпин! — рявкнул полковник и, когда в дверях возник один из его сыщиков, решительным тоном распорядился: — Мы закончили. Будь в палате, с задержанного глаз не спускать! Капитан со своим милиционером пока останутся, подстрахуют вас на случай перевозки в госпиталь… Определитесь с врачами.

— Есть, — отреагировал оперативник.

Виноградов тоже кивнул, подтверждая, что приказ в части, его касающейся, понят и будет выполнен.

— Теперь что касается записи… — Полковник выдержал эффектную паузу, после чего озабоченно покачал головой: — Нет, самому мне сейчас не до этого! Давайте уж, голубчик, начали хорошо — и закончите на совесть: напишите рапорточек, стенограмму сделайте, все как положено… А я уж в Главк звякну, попрошу, чтобы вас поощрили. За инициативу. И исполнительность!

— Есть! — Тарасевич видел, что старик спасает свой авторитет в глазах подчиненных, и решил не обострять ситуацию. В конце концов, амбиции — дело десятое, полковник ему нравился и лишний раз унижать его необходимости не было. — Сделаю!

— Все. Уходим. — Заместитель начальника уголовного розыска стремительно двинулся к дверям, увлекая за собой Виноградова и Тарасевича.

— Адвоката, сволочи! Ад-во-ка-та-а! — Отчаянный крик униженного бандита выкатился вслед за офицерами в коридор, обгоняя их и дробясь о холодные бетонные стены бесконечно длинного больничного корпуса…

— Перекусите? — вежливо обратился к спутникам Тарасевич, когда они втроем спустились в вестибюль. — Здесь очень приличная столовая. И буфет… Я ходил, пока вас ждал.

— Нет! Спасибо, — полковник не знал, как реагировать, поэтому на всякий случай отказался, — дел по горло. Вот пусть капитан… — Он протянул большую сухую ладонь сначала Владимиру Александровичу, потом руоповцу: — Всего доброго!

— До свидания…

— Всего хорошего. Я сегодня же займусь пленкой. — Тарасевич не рассчитывал на то, что старикан примет его предложение, наоборот. — Баба с возу — кобыле легче! — нехорошо улыбнулся он, оставшись один на один с Виноградовым…

— Ну? Что скажешь? Короче только, времени нет совсем. — Ни в какую столовую они, конечно, не пошли, пристроились в полутемной подсобке, попавшейся по дороге, среди ведер, тряпок, пыли и неистребимого хлорного запаха. — Врет? Или нет?

Вдали от посторонних глаз можно было не притворяться, поэтому тон Владимира Александровича был жестким и требовательным, как обычно бывалые опера говорят с не оправдавшими надежд агентами.

Виноградов завербовал Сергея Тарасевича не по долгу службы. И даже не на потребу какой-нибудь из расплодившихся в городе преступных группировок, хотя за «ручного» опера из Регионального управления по оргпреступности можно было бы получить неплохие деньги… Владимир Александрович сделал это из любви к искусству, великому и прекрасному искусству тайной войны. Ну и, конечно, чтобы рассчитаться за ту историю…

Прошло уже больше года, но капитан отчетливо помнил: очередной изнурительный допрос, возвращение в камеру — и вдруг азартная, неуместная мысль… А что, если? Если этого опера, такого худого и очкастенького, упивающегося собственной властью и неподкупностью, — да на «крючок»? И под себя его, под себя…

Долгий рассказ редко бывает интересным. И в этой истории не было пудов исписанной бумаги, установок по месту жительства, согласований, подписок и расписок — просто так получилось, что в конце концов капитан Виноградов получил право спрашивать, а старший оперуполномоченный РУОПа Тарасевич уже не мог отказать ему в редких и необременительных просьбах.

Справедливости ради стоит отметить, что Владимир Александрович никогда не использовал полученные сведения в ущерб интересам службы — так, для внутреннего пользования… и из профессионального тщеславия. Но на этот раз все было значительно серьезнее.

— Ну так что? Врет?

— По мелочи… Главное другое. Главное, что Маренича твоего они не трогали!

— Не понял?!

— Вот так! Насчет сейфа — они, но насчет твоего босса… — мимо!

— Давай тогда поподробнее.

— Ты когда со своей просьбой опять прорезался, мы группу эту, банковскую, уже разрабатывали. «Корки» были заведены, все чин-чином: телефончики на «прослушке», в кемпинг кое-чего засунули, в офис их…

— Че ж молчал?

— Проверить надо было, уточнить… Те или не те, да и вообще: у нас в полном объеме материалом никто не владеет, так, по частям…

— Блин! Ну и?.. Чьи они?

— Вообще-то формально — «поволжские», бригадир их, Сима, деньги туда в «общак» отдает. Но они работают «на долях» и со старышевскими и с тамаринскими.

— Сима? Я что-то не слышал, — наморщил лоб Виноградов.

— Поэтому и не слышал! Сейчас «команд» развелось… Не уследить, хоть десять компьютеров подключай.

— Ага! Старышева вы «приземлили»? А других серьезных людей? Ведь теперь каждый прыщ свою политику гнет!

— Ладно! Не будем…

— Согласен. Времени нет. — Владимир Александрович вздохнул, прекращая свой извечный спор с Тарасевичем. В принципе, Сергей был с ним согласен — он тоже помнил первое поколение рэкетменов, обладавшее своеобразным кодексом чести, «доившее» только теневиков. Это были враги, но враги, добивавшиеся своего с помощью отчаянной храбрости и собственных бицепсов — в старышевской гвардии, например, в конце восьмидесятых штрафовали за пропущенную тренировку или явку «на работу» с запахом вчерашней пьянки! А сейчас? Сопляк, на футболку — свитер, на свитер — спортивный костюм, сверху еще что-нибудь вязаное, потом уже кожаная куртка, чтоб поздоровее казаться. Побрился покороче, кепку нацепил: я бандит! Слабость порождает жестокость, пистолет в кармане — иллюзию «крутизны»… Поколение гоблинов, как недавно написал один опер, против таких учебник криминалистики не поможет, если только им не бить достаточно долго по стриженой башке… И Виноградов, и Тарасевич относились к нынешнему накату оргпреступности одинаково, но сотрудник «регионалки» вынужден был оберегать честь мундира.

— А что банк? Этот, Олег Иванович?

— Ну, с тем все ясно — бывший комитетчик. Его номер — шестнадцатый, подпевала при Симе. В основном группа промышляла «кидняками», в наглую: брали ссуды или товар в фирмах, якобы под банковскую гарантию, потом выяснялось, что банк вроде как ни при чем… Ну и другие там всякие варианты, я подробностями не интересовался, это наши «экономисты» крутят…

— По моему вопросу-то что?

— Ты когда рассказывал суть, я кое-что сопоставил, распечатки с «прослушки» посмотрел… Все совпадает. Кожина они «сделали», он им на твоего шефа наводку слепил — действительно, семьдесят тонн «зелени». Планировалось этого лоха на следующий день вроде как для расчета вытащить и, естественно, грохнуть — есть запись разговора Зеленцова с Симой. Там все намеками, с разной мишурой, так что в качестве доказательства не пойдет, но по смыслу ясно. Но Маренич, как я понимаю, его куда-то спрятал?

— Да. Мы его из города увезли: точно ничего не знали, но так на всякий случай.

— Вот! Тогда они и засуетились.

— Еще бы… Свидетель живой, в милицию его не потащат, но если Чижик займется! Это ж война.

— Что и получилось… Они рассчитывали — концы в воду, чтоб никаких «разборок» — а тут на тебе! Когда вчера чижиковские на них все-таки вышли, я так понял: и Сима, и Олег Иванович готовы были по-хорошему «развести» — бабки вернуть, может, там даже какие-нибудь штрафные санкции, необидные… Но ни тот ни другой понять не могли, почему им за Маренича «предьявы делают». То есть, кто такой Виктор, они знали, но трогать-то его — не трогали!

— Уверен?

— Да они полдня на телефонах провисели! Да и так, между собой… Я вечером записи слушал, а сегодня с утра — вчерашние. И Сергеич со своими ребятами зря погиб. И Корзун этот ваш…

— Откуда фамилию его знаешь?

— Так… секрет фирмы. Так что предупреди там: с утра займемся «Нефтегазойлом», зайдем побеседовать.

— Спасибо. Учту… Сука, гадская жизнь! Просил же его не суетится, не лезть! Нет — с ходу захотел, первым! И сам лег, и людей загубил. Мальчишка… — Виноградову было почти до слез, до грязной матерщины обидно, он почему-то жалел бестолкового и храброго начальника службы безопасности, так и недоигравшего в казаки-разбойники.

— Идти надо. — Тарасевич Корзуна не знал, а конец «команды» Чижа был для него всего-навсего новой коррективой в криминальном пасьянсе оперативно обслуживаемого города.

— Да, конечно! Я тебе что-то должен? — Деньги в их отношениях почти не присутствовали, но соблюсти установившийся ритуал Виноградов был обязан.

— Нет… Но теперь мы в расчете?

Владимир Александрович чуть помедлил:

— Хорошо. Счастливо тебе…

— До свидания.

— Это уж точно! Питер — город маленький… Увидимся.

— Пока!

— Удачи тебе…

Когда топот каблуков руоповца затих где-то внизу, Виноградов поправил чуть съехавший на сторону ремень и отправился искать телефонный аппарат.

…Трупы для похорон выдали на удивление быстро — уже на второй день. Одними деньгами, судя по всему, эта проблема не решалась, были задействованы каналы и связи в высших эшелонах: как потом узнал капитан, судмедэксперты и вообще все, задействованные на это мероприятие, трудились в режиме наибольшего благоприятствования, впоследствии были поощрены — и не только по линии официальных структур, в связи с чем о выполненной работе хранили гордое молчание.

При всем при том ни о какой фальсификации и речи не было, просто покойных, как при жизни, пропустили без очереди и обслужили по высшему разряду.

На отпевание Виноградов не пошел — он вообще предпочитал бывать в церкви один, а смотреть на всю эту толпу старательно и неуклюже пытающихся продемонстрировать свою причастность к православию тем более не хотелось. Он вообще не слишком верил в искренность новых русских, прямо из храма отправляющихся вновь убивать, блудить, брать взятки…

Путь от метро до кладбища напоминал окрестности Кировского стадиона перед кубковым матчем — сплошной поток двигался в одном направлении, но если на футбол стремилась в основном пешая рабоче-крестьянская масса, то тут преобладали «навороченные» иномарки или по крайней мере «волжанки» и последние модели экспортных «Жигулей». На дальних подступах пришлось миновать несколько сиротливых стриженых фигур. Если бы не злые цепкие взгляды, обшаривающие прохожих, да не топорщащиеся под куртками радиостанции, можно было бы подумать, что ребята интересуются лишним билетиком. Охрипший краснорожий гаишник пытался навести порядок на переполненной площадке перед входом, а сдвоенные милицейские патрули меланхолично покуривали по периметру, стараясь не терять из виду друг друга и канареечный «уазик» штаба. Прямо посреди всего этого шума и суеты демонстративно высился решетчатый кузов грузовика с эмблемами отряда, как символ того, что власть в городе и стране еще не до конца принадлежит обладателям валютных счетов и плохо выбритых скул: несмотря на тесноту, ни одна из шикарных бандитских машин не осмеливалась припарковаться ближе чем на четыре-пять метров. У Виноградова был сегодня выходной, и он имел возможность со стороны посочувствовать запертым в тесном бронированном пространстве бойцам: скинув тяжеленные «модули» и «сферы», они резались на пристроенных щитах в карты, курили, читали, пытались дремать или просто трепались ни о чем, готовые в любой момент высыпать наружу и оправдать затраченные на их обучение деньги трудящихся.

— Здорово, Саныч!

Мишка Манус, старинный приятель, борец-фанатик и, по счастью, несостоявшийся бандит, стоял в окружении лидеров так называемой «еврейской» группировки: по вполне понятным причинам ни в церковь, ни к могилам они не пошли, дожидаясь снаружи.

Кое-кого Владимир Александрович знал: костяк группировки составляли динамовские самбисты и дзюдоисты, и хотя большая часть старой гвардии сидела либо на зоне, либо в каком-нибудь брайтонском кабаке, Костя Лотман или, например, Олег Дустер в определенных кругах «весили» достаточно.

— Приветствую.

— Какими судьбами? По службе? Или как? — Единственный, кто не подал руку, был Витя Шейн: года три назад Виноградов отправил его с Морвокзала в «Кресты» за вымогательство. Приговор ожидался тяжелый и вполне заслуженный, никаких просьб или претензий со стороны общих знакомых не поступало… Но уже очень скоро парень гулял «под подпиской», а потом и вовсе дело прекратили «за отсутствием события преступления».

— Или как…

— Да, точно! Ты же Сергеича знал… — кивнул, вспомнив, Дустер.

— Классный был мужик.

— Вот! Ты — мент, да? Ну так согласись, что… — Шейн все не унимался.

— Отвяжись от человека, поц! — осадил приятеля Мишка и тут же был поддержан Дустером:

— Тоже — нашел время! У тебя, Саныч, кажется, проблемы были? Сидел даже, говорят?

— Так… краем зацепило. — Владимир Александрович вздохнул и кивком головы показал на открытые ворота. — Бывает и хуже!

С кладбища как раз начали выходить люди — охрана, заплаканные женщины в черном, дети… Кто-то из гостей торопливо закуривал, деньги нищим и калекам кидали почти все, и многие из убогих уже считали этот день весьма удачным.

— Я пойду! — сказал Манусу Виноградов, когда казавшийся нескончаемым человеческий поток немного поредел.

— В кабаке будешь?

— Наверное.

— Пока!

У могил уже никто не толпился — пять свежих холмиков, заваленных цветами, самая большая пирамида венков, естественно, предназначалась Володе Кривцанову… Владимир Александрович вспомнил бедные, на грани пристойности похороны погибших милиционеров и умерших через год-два после выхода на пенсию сыщиков и некстати подумал, что — да, отличный мужик был, справедливый, честный по-своему, но… Но ведь бандит! Как ни крути — просто бандит… И еще подумал, что Кольку-психа, подстреленного патрулем, того самого, что «завалил» всех лежащих — его ведь тоже по их, по воровским, понятиям, хоронить надо с помпой… И еще подумал, что по логике событий будут скоро еще одни поминки — по Олегу Ивановичу, Бог ему судья… Если, конечно, будет что хоронить.

— Корзуна могила — эта.

Капитан обернулся и увидел подошедшего сзади Дениса.

— Иваныч мать его повел к машине, а я тебя увидел, вернулся.

— Спасибо. — Виноградов аккуратно положил на землю четыре гвоздики, постоял еще немного и спросил:

— Все поедете?

— Нет. Договорились, что только я.

— С собой прихватишь?

— Для этого и вернулся! — Они уже шли по дорожке, Зайченко пытался прикурить, но зажигалка только беспомощно искрила. — Тут, я тебе скажу, такие рожи! Я б один сюда вообще не сунулся… Но ты меня познакомишь с кем надо? Если уж есть повод, грех не воспользоваться!

Пока ехали, выглянуло солнце. Стали заметнее сырые стены домов вдоль проспекта, неохватные лужи и равнодушное любопытство заполнивших тротуары прохожих.

Охрана при входе была, но, видимо, получила установку себя не обозначать без крайней необходимости — вряд ли кому придет в голову сунуться сюда просто так… Как в старом кино: «Чужие здесь не ходят». Виноградовская короткая стрижка и взгляд исподлобья воспринимались бойцами как нечто само собой разумеющееся. Несколько не вписывался в общую картину Зайченко — в нем безошибочно определили «барыгу» или «дойного», удел которого исправно платить и в тяжелый год быть зарезанным. Но сегодня случай был исключительный — Денис был другом одного из погибших и на время как бы сравнялся по социальному статусу с «братвой»… Преисполненный решимости не упустить свой шанс, он промчался вслед за капитан внутрь.

— Спасибо, что пришли. Угощайтесь.

Роль распорядителя выполнял один из старышевских «бригадиров», одноклассник Чижика по спортинтернату — Виноградов видел его пару раз мельком, но чаще натыкался на знакомую фамилию в криминальной газетной хронике.

— Это Денис. Друг того парня, который вместе с вашими…

— A-а, понял… Примите соболезнования. — Он явно не знал, что делать с такими нестандартными гостями.

— Не беспокойтесь. Мы сами.

Выпив по рюмке водки, они отошли в сторону, и минут через десять Владимиру Александровичу удалось сплавить своего спутника с рук на руки безотказному Манусу и его звероподобным соплеменникам: на некоторое время можно было быть спокойным, что Зайченко не свернут под горячую руку челюсть за какое-нибудь «неправильно» сказанное слово или просто, «чтоб так не смотрел».

Поминки как раз вступили в ту стадию, когда, по русскому обычаю, под воздействием обильных возлияний сам печальный повод встречи уже вспоминался все реже, вытесняемый из громких разговоров темами насущными и перспективными. В этом не было неуважения к покойным или уж тем более к их родным и близким — просто так уж устроен человек…

Отойдя в сторону, Виноградов получил возможность спокойно пронаблюдать ресторанный зал. У заваленных разнообразной жратвой и выпивкой столов почти никто не сидел — народ в основном кучковался небольшими группами, охотно снимая с подносимых официантами подносов рюмки, бокалы и жирно намазанные икрой бутерброды. Кое-где уже прорывались первые вспышки смеха, зазвенело разбитое стекло.

«Расклад» узнаваемых лиц и их поведение могли многое сказать человеку искушенному. Собственно, именно возможность получить новую пищу для размышления и прогноза ситуации была основной причиной, приведшей Виноградова в этот кабак…

Вот сам Тамарин беседует со Снежинским, «правой рукой» Александра Ивановича Старышева, коротающего дни в ожидании суда на Арсенальной. Еще недавно их боевики проламывали друг другу черепа в территориальных спорах, но теперь, судя по всему, сферы влияния поделены… Интересно! Надолго ли?

Бородатый Петр Генин, финансист и разбойник, что-то втолковывает холеному усачу в рубашке с расстегнутым воротом — единственному здесь коронованному «вору в законе», Сереге Черепу. Поговаривают, что первый держит бандитский «общак», а второй вообще поставлен из Москвы «смотрящим» по городу. Что ж, это еще раз подтверждает выводы о тенденциях сближения чисто уголовного мира и мира организованной преступности: расчеты на их антагонизм и полное взаимное неприятие не оправдались…

Вообще, гадючник, конечно, еще тот! Чем-то похоже на коллегию Главка… И по взаимной насыщенности агентурой — тоже.

Виноградов привычно выделил в людской суете: «старышевские», «тамаринцы», «евреи», «уральские»… представители нескольких более мелких преступных группировок… Ни одного «черного». Ни одного «поволжского». Ага, вот появились припозднившиеся «татары»!

Пища для размышления: если с кавказцами традиционно в Питере отношения у бандитов не складывались, то отсутствие Симы и «поволжских» могло означать только одно — «перетереть» мирно не удалось, грядут кровавые деньки.

Владимир Александрович еще выпил и со смаком закусил. Пора было убираться восвояси, долг памяти выполнен, да и с профессиональной точки зрения программа себя исчерпала.

— Пойдешь? — поинтересовался он у Дениса.

Зайченко отрицательно мотнул головой — он уже определил для себя цель и медленно, от группы к группе, подбирался к Генину, по мере продвижения все больше пьянея и расслабляясь.

— Смотри… — Дениса можно было понять, знакомство с таким авторитетом могло стать лично для него и дня фирмы баснословно выгодным. Но могло и — наоборот.

— Уже уходите? — Оказывается, капитан был не только зрителем. По чьему-то указанию его также не выпускали из-под присмотра.

— Да. Пора! — Он пожал вежливо протянутую распорядителем руку и, раздав на прощание несколько кивков знакомым, выбрался на улицу.

— Володя! Иди сюда! — Метрах в десяти от входа, наполовину высунувшись из машины, махал рукой Орлов. Не было нужды учиться на психолога, чтобы по возбужденному лицу и нервному голосу директора понять: что-то случилось.

— Что? Ну?

— Володя, только что позвонили… По каналам Профессора… В «Паласе» задержаны двое, с кредитной карточкой шефа!

— Где — в «шопе»? Кто задержал? — Виноградов уже плюхнулся на сиденье, стукнув с размаху дверцей.

Обычно Орлов очень болезненно реагировал на такое неделикатное обращение с его ненаглядной «вольвочкой», но сейчас ему было явно не до этого.

— Да, в валютнике, в беспошлинном… Тормознула «секьюрити», пока в ментовку не отдают, сразу нам отсемафорили.

— Там ведь из «Заслона» стоят? Следковские?

— Не знаю. Я в них не разбираюсь, вы уж сами…

В отличие от Дениса Орлов предпочитал держаться подальше от разного рода силовых структур — как официальных, так и теневых. Вот и сейчас, он не то чтобы кривил душой — нет, он просто заранее устранялся от возможно грядущих «разборок»: в действительности, нельзя было заниматься в Питере бизнесом и не знать ничего об ассоциации «Заслон».

Образно говоря, если в начале всех начал было Слово, то в начале существования ассоциации было дело… Точнее — целый ряд громких и отчаянных дел, принесших славу командиру Резерва особого назначения ГУВД Саше Следкову. Газеты и телевидение взахлеб описывали освобождение редких тогда еще заложников, бескровные захваты целых банд, ежедневные многочасовые тренировки и фантастическую боевую подготовку этого милицейского спецназа. По количеству правительственных наград на служивую душу следковское подразделение равных не имело, но… Орденами и медалями сыт не будешь, поэтому и возникла в деятельности Резерва такая сторона, о которой прочитать можно было только в панических сводках Инспекции по личному составу.

Преступный мир предпочитал с ним не связываться: ну действительно, что можно сделать против «команды», достаточно многочисленной, прекрасно подготовленной физически и технически, обладающей всеми правами милиции, но отнюдь не связанной условностями милицейской законности и этики? Да еще к тому же вооруженной по последнему слову науки и техники на законных, заметьте, основаниях.

Поэтому, особенно на первоначальных этапах, организованная преступность почти безропотно уступала Следкову гостиницы, казино, рестораны… Резерв избавлял бизнесменов от необходимости «разбираться» с рэкетом, получая взамен всего лишь малую толику доходов. Спрос намного превышал предложение — в очередь по «крышу» спецназовцев выстраивались уже целые корпорации, районы и даже иностранные представительства. Соответственно, росли и расценки.

Именно на этом этапе Следков, заслуживший к тому времени почетную кличку Папа, кто-то из мэрии и один лихой, но оставшийся не у дел милицейский генерал учредили малое государственное предприятие «Заслон». Объем работы возрос так, что Папе даже пришлось уволиться из органов, но изредка пытавшиеся «прощупать» ситуацию конкуренты сразу же убеждались — за его могучей спиной стоит несокрушимая орда голодных и злых милиционеров. От следковских щедрот кормились не только они, перепадало и доброй половине больших начальников, а когда обделенная половина попыталась возмутиться, было уже поздно: на смену малому государственному предприятию пришла аж целая ассоциация с тем же гордым именем «Заслон».

Виноградова со Следковым и его соратниками связывала, помимо искренней симпатии, целая череда взаимных услуг, уходящая корнями в те давние и веселые годы, когда Владимир Александрович наводил порядок на своем Морском вокзале. Но в последнее время они почти не виделись — милицейское в «Заслоне» все больше уступало место… противоположному.

— Вас проводить?

Пахнущий хорошим одеколоном детина дружелюбно разглядывал с высоты своего гигантского роста Виноградова и Ивана Ивановича. Серый двубортный пиджак, портативная радиостанция, пластиковый прямоугольник «секьюрити» на кармашке…

— Нет, спасибо. Мы сами.

Капитан убрал удостоверение и направился вверх по лестнице. Шаги тонули в ворсе ковра, поэтому спешащий следом Орлов угадывался только по страдальческой одышке. Виноградов гуманно сбавил скорость.

— Все мечтаю сюда просто так зайти. Посидеть.

— Дорого… Чашка кофе — пять долларов, — вздохнул Орлов, поравнявшись.

— Ладно… Надеюсь, кофе нам здесь бесплатно нальют! Считай — сэкономишь. Насчет шведского стола не обещаю, но…

— Да я не к тому! — обиделся коммерсант. — Если нужно…

Роскошь интерьеров подавляла: расписные потолки, мрамор статуй, позолота… Одно слово — гранд-отель! Даже стойка портье позапрошлого века.

— Добрый день! Вы быстро… — Стеклянные створки двери расползлись в стороны, раздался мелодичный звон, и на пороге магазина возникла очень красивая блондинка со странной фамилией и редким именем Ванда. — Прошу, проходите.

Уже втроем они миновали неописуемо красочное и абсолютно безлюдное изобилие торгового зала, очутившись наконец в привычной атмосфере подсобки.

— Вот! Я нужна? — не заходя вслед за мужчинами внутрь, поинтересовалась Ванда. Вставший навстречу охранник был вылеплен под обычный «заслоновский» стандарт и потому представлял собой почти полную копию того, что дежурил у входа: от короткой стрижки до туфель «инспектор». Чуть заметно пожав плечами, он переадресовал вопрос Виноградову.

— Нет-нет, спасибо. — Владимир Александрович любил иметь дело с вышколенным персоналом бывшего «Интуриста», по уровню профессионализма с этими людьми могла сравниться только обслуга партийных бонз на дачах.

— Чай? Кофе?

— Попозже… может быть.

Опыт подсказывал, что первое впечатление, произведенное на задержанного, зачастую определяет весь дальнейший ход и даже результат работы. Поэтому капитан по-хозяйски убрал с единственного кресла внушительных размеров пластиковую сумку с эмблемой отеля и переставил ее на пол: содержимое оказалось неожиданно тяжелым и характерно звякнуло. Виноградов уселся поудобнее:

— Оно?

Охранник кивнул, он успел занять позицию у выхода, уступив свой стул Орлову.

— Сумма?

Так же молча детина поднял рукописный акт с подколотым чеком.

— Двести семьдесят долларов девяносто пять центов…

Виноградов брезгливо раздвинул ручки пакета, обнаружив тусклый металл баночных донышек и пестроту этикеток.

— Да-а… В тюрьму пойдете! — копируя краснолицего полковника, он наконец изволил обратить внимание на две фигуры, притихшие в узком проеме между морозильной камерой и несгораемым шкафчиком. Одно из существ было щуплое, с острыми коленками, обтянутыми синей джинсовой тканью. Жидкие русые волосенки, сползая по щекам, постепенно переходили в почти прозрачную бороду. Второе существо было явно дамой — короткая юбка, туфли на каблуках, ярко выраженный бюст в дорогам мохере… Вид провинциальной торговки средней руки…

— Сатана! Сатана говорит твоими устами! — без всякой связи с репликой Виноградова отреагировал мужчина. — Очнись, одумайся, ибо близок день, день Откровения, когда сто сорок четыре тысячи…

— Под психа «косит». И мне тоже пытался по ушам ездить, — счел необходимым прокомментировать охранник, — но я его быстро!

Судя по мгновенно иссякшему потоку, меры, принятые некоторое время назад «заслоновцем», особым гуманизмом не отличались: бородатенький сжался, потух и почти растворился в тени своей подруги. Та мгновенно подхватила эстафету:

— Только уверовавшие в Господа живого, пришедшего, и саму Мать его земную спасутся! На муки, пламя, мор и разорение обрекают себя те, кто…

Голос у нее был приятный, хорошо поставленный — так говорили раньше учительницы младших классов и комсомольские активистки.

— …потому что уже написано «число Зверя» и гонимы праведные, но, осеняя благодатью отверженного, никто не избегнет того, что предначертал Апостол! Смирись! Изыди, исцеленный, не посягая на святость и укоренение праведных…

— Бред! — Орлов замотал головой. — Охмуряют ксендзы… Как Козлевича!

Охранник Ильфа и Петрова не читал, но старый фильм о «Золотом теленке» видел, что-то такое отпечаталось: он согласно кивнул, сделал шаг и раскрытой ладонью ткнул женщину в лоб.

— Заткнись, сука!

— Ну стоит ли так! — счел необходимым проявить офицерскую учтивость Виноградов, ожидая естественной реакции: гордое молчание, слезы, закушенные губы на побледневшем лице…

И опешил, услышав:

— А ты меня не сучь, козел драный! Чушок ментовский… Я тя, падла, у прокурора задолбаю, из «петушатника» не вылезешь!

— Одна-а-ко… — Четыре пары мужских глаз с изумлением уставились на даму: охранник присел, как от просвистевшего над самой макушкой снаряда, у Иваныча поползли вверх брови, а Виноградов дернул себя за галстук. Бородатый дисциплинированно окаменел и впал в прострацию.

— А ты чего вылупился? Ну-ка, пусти на хрен!

Она решительно встала и быстрыми шагами попыталась пересечь пространство, отделяющее морозильную камеру от двери.

— Стоять, Зорька! На место…

Детина-«заслоновец» отреагировал раньше всех и по-матросски загородил собой проем, отделяющий задержанную от мраморных пространств отеля. С ходу налетев на живую баррикаду из полутора центнеров костей и мускулов, дама охнула и попыталась потерять сознание.

— Слышь, а? Брось дурака валять. — Опыт общения с валютными проститутками, приобретенный Владимиром Александровичем в недавнюю бытность начальником некоего специализированного подразделения, не мог не сыграть свою роль. — Есть шанс договориться.

— Ну? — Приблатненная «пророчица» поправила свой туалет, нарушенный во время неудачной попытки «прорваться» и, решив не возвращаться на прежнее место, строго посмотрела на Орлова. Тот встал и уселся рядом с бородатеньким, его же стул заняла дама. — Ну?

— Звать-то как?

— А тебя?

— Капитан Виноградов. Владимир Александрович.

— Сестра Марианна.

— Документов, конечно, никаких… Сектанты?

— Да! Великое Святое Братство! — Чувствовалось, что «сестра Марианна» приятно удивлена. — Мы, верующие в воплощение Господа…

— Покайтесь! Ибо не спасутся неправедные… — включился вдруг сосед Орлова. — И живые в язвах и тлене позавидуют мертвецам!

— Ой, только не надо! — замахал руками Виноградов.

«Сестра» что-то коротко приказала, и ее спутник опять погрузился в состояние легкой комы.

— Ну?

— Это плохо, что они из Братства… — Капитан обращался вроде бы только к охраннику, но все присутствующие не сводили с него глаз за исключением, разумеется, бородатенького.

— Почему? — попытался понять «заслоновец».

— Видишь ли…

Так получилось, что с месяц назад Виноградову поручили подготовить материал для лекции в батальонах — как раз об этом самом Святом Братстве. И папку дали в Центре общественных связей — вырезки из газет, копии писем, докладные… Страшная, в сущности, картина: похищенные из семей подростки, «зомби» — психо-кодированные по методикам покойного КГБ, строжайшая конспирация, явки, пароли. Целая сеть подпольных типографий, выходы за границу… Меньше всего внимания рекомендовалось уделять религиозным аспектам этой, основанной бывшей функционеркой и отставным кандидатом засекреченных наук организации, сотрудников милиции интересовал только криминал. А его было более чем достаточно: акты вандализма в отношении православных храмов, вовлечение в противозаконную деятельность несовершеннолетних, подстрекательство в организации массовых беспорядков. Имелись данные и об использовании психотропных средств, и о торговле «живым товаром»… Чекисты, как всегда, когда дело доходило до чего-то более конкретного, чем масонский заговор в кинопрокате, или более сложного, чем перехват шести килограммов меди на эстонской границы, умыли руки и предоставили без этого замотанным органам внутренних дел расхлебывать кашу: информации толковой — ноль, где «отец» и «мать» — неизвестно, что-то где-то, якобы в Киеве, якобы готовится и якобы особый зуб у «братьев» на омоновцев… Одно было определено, да и то благодаря расклеенным по всему городу листовкам — дата конца света.

— Видишь ли… Ну, к примеру, был бы на их месте какой-нибудь простой жулик. Обыкновенный. Я б ему предложил: то-то и то-то я тебе, а ты мне за это — то-то и то-то. К примеру, он мне рассказал бы, где сейчас владелец кредитной карточки, помог бы найти его… А я бы, к примеру, может быть, закрыл бы глаза на сегодняшний печальный инцидент в «шопе»… А то ведь чистой воды кража! И мошенничество! И сумма приличная, на срок потянет, года на два…

— Ну так! — одобрительно кивнул охранник: эта комбинация в его голове укладывалась.

«Сестра Марианна» слушала, молча щурясь.

— А с этими «братьями» — просто беда! Сегодня какое у нас? Четырнадцатое октября? Вот именно! А у них — конец света, на двадцать четвертое назначено. Правда, не октября — ноября, но все же… Понял?

— Ну! — почти искренне констатировал его собеседник. Остальных присутствующих Виноградов намерено игнорировал.

— То-то и оно! Что я им могу предложить? Это когда меньше полутора месяцев до всеобщего тарараха? Все равно же ведь даже до суда дело не дойдет, а чуть-чуть пострадать за веру в тюрьме… Хотя там и публика омерзительнейшая, и кормят не то чтобы уж очень…

— Короче! — Дама взяла со столика пачку сигарет, щелкнула зажигалкой — по всему судя, мирских радостей она не чуралась.

— И это правильно! Что там дальше будет, кто сгорит, кто нет — посмотрим. Так зачем же себе последние денечки здесь портить? Пока еще покушать можно, покурить, попить… — вовремя вписался в разговор Орлов. — Кстати! Может быть, рюмочку?

— Святой Отец простит, сестра Марианна! — поддержал Владимир Александрович.

— И только праведные спасутся! Отриньте все мирское, тлен и грязь, наденьте белые одежды… — забормотал внезапно бородатенький.

— Заткнись! Надоедливый такой… А, наливай! Что можешь?..

— Все. Вплоть до того, что мы вообще не виделись, в зависимости от степени твоей помощи, разумеется.

— Если откажусь?..

— Может, приятель твой попокладистее будет?

— Попробуйте. — «Сестра» повернулась на стуле, схватила своего спутника за рукав, притянула безвольную руку… Бедняга тупо смотрел перед собой, не реагируя даже на вырвавшийся из зажигалки язычок пламени. Женщина поднесла огонь к самым кончикам его пальцев, запахло жженой костью и кожей.

— Хватит! — Всему должен быть предел, нервы у Виноградова тоже не железные, но задержанная уже, брезгливо поморщившись, отпихнула чужую обожженную плоть.

— Ясно?

— «Зомби»? — смог наконец произнести Орлов.

— Пошел ты… Просто преданный «брат», проникшийся духом Господа истинного! — В голосе женщины чувствовалась профессиональная гордость.

— Слуги Сатаны, несущие печать порока, Вавилон, Содом и Гоморра… — вновь подал голос бородатый: очевидно, он «срабатывал» на какое-то ключевое слово, может быть, на комбинацию слов или интонацию. Виноградов был не силен в психокодировании, что для милицейского офицера вполне извинительно. Поэтому он предпочел вернуться на знакомую почву:

— А сама так сможешь?

— Я что — дура?

— Уже легче… Может, попробуем? — Владимир Александрович сделал вид, что тянется к зажигалке.

— Не имеете права! — взвизгнула «сестра». — Я требую, чтобы…

— Во! Другое дело. Давай разговаривать.

…Главное — Маренич был жив! Насчет здоров — это еще требовалось проверить, но главное, главное заключалось в том, что меньше чем через полчаса капитан уже мчался в сторону Всеволожска: Орлов жал на газ, рискуя в лучшем случае водительским удостоверением за превышение скорости, чудом выворачиваясь из-под колес несущихся навстречу «КамАЗов» и каждый светофор воспринимая личным оскорблением. Владимир Александрович и «сестра Марианна» чинно расположилась на заднем сиденье, плечом к плечу, испытывая, правда, некоторое неудобство от невозможности сменить позу — на всякий случай капитан пристегнул к себя к даме наручником, любезно одолженным здоровяком из охраны.

— Вернете? — для порядка поинтересовался тот, вынимая «браслеты» из специального кармашка.

— Постараюсь сегодня. Не получится — передам лично Следкову или в дежурку вашу… Ну а если что — спишете на боевые потери. Вместе со мной… Шучу!

— Может, с вами съездить?

Особого энтузиазма в голосе бойца не ощущалось, он был рад и не только наручники отдать, чтобы поскорее избавиться от обрушившейся на голову «непонятой», поэтому Виноградов успокоил:

— Не надо. Как договорились: для этого клоуна вызывай машину из психушки, пусть разбираются — лечить или в приемник-распределитель. А мы с миледи съездим, прокатимся… Спасибо скажи шефу своему, передай — «по жизни» должен буду! Сочтемся.

И вот теперь шикарная орловская «вольво» несла их невесть куда по мокрому асфальту шоссе.

«Сестра» уверяла, что дело было так: тогда вечером она вместе с еще двумя «ученицами» работала на Невском. Те, как обычно, попрошайничали, распевая гимны и трясясь в своих белых балахонах, а она присматривала в сторонке — мало ли нужно будет с милиционером «разобраться» или вдруг кандидат интересный попадется…

— В каком смысле — интересный?

…Долго объяснять, но чтоб было понятно… В Братстве, кроме сподобившихся приобщиться к блаженству, таких, как вот этот бородатый, есть еще и другие — не удостоившиеся этой чести: на их долю выпадает вся черновая работа по пополнению кассы, по организации мест проживания, транспортировки, типографских услуг… да много чего, включая подбор и вербовку новых членов. И сама «сестра Марианна» — она ведь не просто так, она координатор «Братства» по всему Северо-Западу!

Так вот… Поздно уже было. Денег никто не подавал, собрались уже смываться, как подходит мужик — вид простой, курточка, джинсы… А лицо интеллигентное. Если и выпимши — то самую малость. Постоял, послушал… Вообще-то сразу ясно было — клиент не их, Братство в основном на этих, «детях улиц», специализируется — от четырнадцати и до двадцати. Но на худой конец… Последнее время вербовать становилось все труднее, менты наседали, в газетах всякое-разное, родители по глупости и серости своей какой-то комитет организовали, но Отцу же и Матери не объяснишь! Им вынь да положь пять-шесть душ в неделю! В Белоруссии один координатор план вербовки сорвал — и что? Вызвали, «приобщили к благодати» — и на прошлые заслуги не посмотрел никто! Прыгает теперь где-то, говорят, в балахоне вместе со всеми…

— Строго у вас!

— Не то слово. Поэтому, когда этот ваш дядя «нарисовался», пришлось и его прибрать. Как? Да уж есть способы! Нет-нет, никакого насилия — вы что? Он хоть и не Сталлоне был, но все-таки поздоровее меня и уж тем более — наших заморышей. Все тихо-мирно: вовремя подойти, вовремя заговорить, сценочку маленькую разыграть…

— Вроде как у «наперсточников»?

— Да приемы везде одни! Главное — цель. Она, как известно, оправдывает средства… Ну кто откажется, когда девчушка, божий одуванчик, угостит риса горсточкой? И глоточком настоя травяного? Вся чистенькое, беленькое… С молитвой!

— Что подсыпали? Димедрол? Клофелин? Синтетику?

— Слушай, мы же договорились. Не знаю! Отец и Мать уже готовое присылают. А сама не пробовала, понял? Ну, короче, он хлебнул, «отлетел». Посадили в такси, привезли на хату…

— Куда-куда?

— Тьфу, прости Господи… В приют! Для новичков. Переодели, еще «лекарства» дали, уложили спать…

— Шмонали?

— А чего там шмонать? Паспорт, денег с гулькин нос, да эта вот карточка долбаная, чтоб ей…

— А что домой к нему не поехали? На квартиру?

— Дурных нема! Зачем? Мы же не воры… Еще недельку бы, на крайний случай — две, и он сам бы к себе отвел. И дарственную на квартиру оформил бы, и еще что есть из вещичек в Братство отдал бы. Доб-ро-воль-но! Пацаны вон и девки-соплячки, те — да, из дому по мелочи несут, попадаются, муки терпят. А если солидный человек, в возрасте… Ну, к тому же и прописка в загранпаспортах не указывается…

— А в валютник зачем потащилась? Жадность фраерская?

«Сестра» досадно повела плечами:

— Бес, сволочь, попутал! Восемнадцатого координатор приезжает, надо будет встретить как положено, да и самой чего-то этакого захотелось… Мы ведь из ларьков не питаемся, только с базара или из магазинов хороших!

— Послушай… Как он сейчас? Очень… ну, это самое?

— В смысле «крыши»? Не очень ли «съехала»? Да как сказать… Я думаю — оклемается. Он ведь меньше трех недель у нас. Так?! Так! Это уж потом: хоть ты их гипнозом, хоть электрошоком…

— Ты говорила, что на первом этаже новичков только успокоительным пичкают? И волю подавляют? А уж программирует их лично Отец?

— Это ты говорил. У нас по-другому называется.

— Не важно, суть одна… Смотри, «сестричка», если его вытащить не удастся, на том свете найду!

— Пошел ты… Эй, дядя, здесь сворачивай направо, вон к тем домам! И у будки остановись, ближе не надо.

Прежде чем открыть дверь, Виноградов достал из кармана крохотный ключик и вложил его в руку Орлову:

— Это от наручников. Слушай внимательно! Если через десять минут не вернусь, давай сигнал нашим, по радиотелефону… Вызывай, на хрен, группу захвата, пусть развлекутся. Дальше… Запрись. В машину никого не пускай, по бы ни говорили. Будут ломиться, сигналь и тоже вызывай ребят. Вообще действуй по обстановке: почувствуешь что-то не то в моем поведении, в ее или шефа — сразу же поднимай тревогу. Тут лучше перестраховаться, всякое может быть.

— А я?

— Не волнуйтесь, мадам! Слово офицера. Пьеса в двух актах: клиент в машине — ключик в замочке… Один щелчок — и вы свободны! И век бы вас не видеть…

— Ладно! Пошли… Да не дрожи ты, дядя! Скоро вернемся. — И «сестра» решительно потянула капитана за собой.

…С такой скоростью Виноградов не ездил даже в эскорте Черномырдина. Владимир Александрович в очередной раз перевел взгляд с завалившейся направо стрелки спидометра на бледное, равнодушное лицо Маренича: полуприкрытые слезящиеся глаза, сальная прядь волос, уголки губ с присохшими остатками какой-то еды… От бесформенного балахона, накинутого на Виктора, чем-то отвратительно пахло — переодеть его капитан не успел, куртка, джинсы и обувь просто валялись рядом на сиденье.

— Все в порядке, шеф! Все будет в порядке… — зачем-то все повторял Орлов, то и дело поворачиваясь… — Уже скоро!

— За дорогой следи! — то ли молил, то ли приказывал Виноградов. — А то ни хрена не будет в порядке…

Запищал телефон:

— Алле! Это Зайченко… Врачей мы предупредили, жена уже в курсе! Поезжайте прямо к нему домой, в офисе светиться незачем. Верно?

— Верно… — вздохнул в трубку капитан. — Светиться незачем…

Из-за поредевших по осени деревьев выступил силуэт восстановленной недавно церкви Ильи Пророка. Виноградов незаметно перекрестился.

Начинались трамвайные пути, и Иванычу пришлось сбросить скорость.

— О-о! Владимир Александрович! И ты «продался»? — вылезший из стеклянной будки почти двухметрового роста сержант в легкомысленно заломленном на бровь берете приветливо улыбнулся и поправил брезентовый ремень автомата.

— Я не «продался», — буркнул Виноградов. — Я пока только «сдался в аренду».

Он аккуратно запер дверь зайченковского «БМВ», убрал в карман пульт сигнализации с ключами и за руку поздоровался с постовым:

— Привет, Миша!

— День добрый… — Когда-то они с Ипатовым побывали в паршивой заварухе в горах, тогда еще считавшихся югом России. И это несколько сокращало дистанцию, предусмотренную дисциплинарным уставом. — Там полный букет — генерал, корреспонденты… Говорят, тебя можно поздравить?

— Тьфу-тьфу, не сглазь! Ладно, бегу… — Виноградов ринулся через плац, стараясь не наступать на лужи…

— Давно начали? — поинтересовался он у соседа, опускаясь на свободное место в зале. Парадный мундир, провисевший в шкафу с позапрошлого Дня милиции, жал где только можно. И даже там, где нельзя.

— Только что, — понизив голос, ответил плохо выбритый старшина. — Затеяли, понимаешь, тряхомудию из ничего! Лучше бы насчет квартир или зарплату прибавили… И куда машины деваются… А то пашешь, как папа Карло, а эти на три дня съездили, прокатились…

— Пойди выскажись, — равнодушно пожал плечами Владимир Александрович. Он знал этот тип людей — вечно недовольные, обиженные «по жизни», склонные винить в собственных неудачах кого угодно, кроме себя: коммунистов, евреев, демократов, американский империализм и непосредственное начальство. Явление абсолютно надклассовое — их одинаково много и на киношных тусовках, и в цехах заводов. Этакая клозетная оппозиция…

— И пойду! — задиристо откликнулся сосед, но было видно, что бунтарский пыл его стремительно угасал, он наконец сообразил, что золотое шитье виноградовских погон и стол президиума, уставленный ровными рядами одинаковых картонных коробочек, каким-то образом между собой связаны. — Нет, ну есть, конечно, и которых не зря награждают.

По глазам ударило беглое зарево фотовспышек: с места поднялся генерал, заместитель начальника Главка.

— Дорогие товарищи! Друзья…

Началась долгожданная церемония вручения орденов и медалей.

…Еще не стемнело, а первые гонцы уже потянулись к ларькам за «добавкой». Командир дипломатично отправился домой, оставив вместо себя непьющего Сычева, — и это было правильное решение руководителя, уважающего объективную реальность. Какой-нибудь волюнтарист, наверное, затеял бы ходьбу по кабинетам, издергал бы нервы начальникам отделений и комбатам, выявил и пресек… а в конце концов все равно заполучил бы парочку чепе от озлобленного личного состава! Полковник же Столяров знал: если гайку закрутить слишком сильно, можно запросто сорвать резьбу. Поэтому он сидел сейчас перед телевизором в комнатных тапочках и почти не нервничал, ожидая вечернего доклада дежурного.

Заступивший на службу наряд — трезвый и неприкаянный — постепенно заполнял коридоры и взводные комнаты, кого-то из свежеиспеченных «кавалеров» грузили «мертвым» телом в машину, но закаленный и проспиртованный офицерский состав отделений держался: Виноградов уже знал, что перепить сотрудников отряда способны только опера уголовного розыска, да и то только благодаря менее тонкой конституции.

Беседа распадалась на осколки монологов:

— Пойми, мы все — ро-нины!

— Кто?

— Ро-нины… Это в Японии раньше были такие странствующие самураи, бродяги, потерявшие своего феодала. И на службу их брать никто не хотел, считалось, что пусть уж лучше харакири делают.

— Не понял?

— Раньше у меня страна была — Советский Союз! Шестая часть планеты… Эг-то!.. Я ей двадцать лет прослужил. А сейчас? Как собака, безродная и бездомная.

— Да пошел ты со своим нытьем…

— Мальчики! Мальчики! — Валя Кротова из пресс-группы колыхнула могучим бюстом, разряжая атмосферу. — Рюмки пустые…

— Прости, Валюша… — Инспектор Шахтин перегнулся, доставая очередную бутылку. — Ты же знаешь, за что я таких вот не люблю!

— У мужчин нет недостатков. У них есть особенности… — убежденно парировала единственная в компании дама. В отличие от большинства сотрудниц доблестной рабоче-крестьянской милиции она не ругалась матом, любила мужа и не особенно рвалась на пенсию.

— «Скучно от скученности, грустно от грубости. Налет испорченности на масках глупости!» — продекламировал, едва ворочая языком, Витя Барков. Как и Виноградов, он получил медаль «За отвагу»: это обязывало, награжденные пили больше остальных, и кое-кто уже сошел с дистанции.

— Да прекратите вы там! Насрать на всю эту политику! Поняли? Мы людей спасали… От снайперов-психов, от большой крови…

— Ага. Точно… Ты это потом объяснять будешь, когда нас вешать станут — прямо по наградным спискам!

— А мне плевать! — рявкнул из угла старшина, отличившийся в московской охоте на стрелка с колокольни. — Плевать! Мне стыдиться нечего…

Орден «За личное мужество» висел на его куртке, край ленты подмок от постоянного опускания в различные емкости.

— В нас стреляли — мы стреляли… Тут уж кто успел!

— Саныч! К телефону…

— Виноградов, с тебя надо по пять баксов за звонок брать — уже достали! Из десяти звонков в отделение — девять тебе… Я б разбогател! — хохотнул инспектор Шахтин, отодвигаясь.

Владимир Александрович с трудом преодолел путь от своего места до телефона:

— Алле? Капитан Виноградов…

— Володя? Это Денис.

— Привес-свую!

— О-о-о… Слышу, слышу — празднуете?

— Ну как!

— Ладно, я тогда коротко… Шефа почти откачали, доктор говорить: еще дней пять — и порядок. Пошлем его отдохнуть…

Голос Зайченко куда-то уплывал, растворялся, проходя мимо сознания, и Владимир Александрович с трудом зафиксировал себя в окружающем пространстве.

— …насчет премии. И вообще. Тебе тут кое-что причитается, мы с Орловым посовещались…

— Понял. Понял все… Машину когда отдать?

— Ну-у-у… Через час — устроит? Меня отвезут к тебе, я ключи заберу… Кстати, и домой подброшу, а?

— Годис-ся! Пока. Жду! — Он положил трубку.

— Господи! Надоело-то все как… Все как надоело-то!

Его рюмку опять кто-то наполнил:

— За нее!

— За удачу!

— Как ты можешь с ними работать, Виноградов? Это же болото… отстойник! Переходи к нам в отделение, в пресс-группу! А то же ведь засосет навсегда — до пенсии, до выслуги лет… Ведь страшно-то что? Что тебе скоро начнет нравиться! — Барков обнял капитана за шею и громко говорил, почти кричал: — Будешь уставать даже, сплетничать, интриговать из-за премий… И превратишься в обыкновенную милицейскую крысу!

— Дурак ты, Витя. Пойди проспись!

— И пойду! И буду спать!

— Нет, решительно я ему заеду сейчас в ухо…

— Валя! Валентина! Ты где? Пойдем, кавалера уложим!

— Все, мужики, заканчиваем…

Виноградов вышел в коридор. Постучался в приоткрытую дверь соседнего кабинета… Майора Сычева не было, очевидно, проверял наряд в дежурке.

Владимир Александрович сел за стол начальника отделения, достал лист бумаги, ручку. Стараясь не слишком нажимать на стержень, начал писать рапорт на увольнение…

Отпуск Виноградов предпочитал проводить в Хельсинки. И не то чтобы он его там часто проводил, но… Предпочитал.

Не весь, разумеется, отпуск — так, три-четыре дня с женой и детьми: уютный студенческий отельчик на Катаянокка, парк Эспланади, непременный «Макдональдс» к обеду… В хорошую погоду — выезд в аквапарк неподалеку от города, в дождь — увлекательные экскурсии по бесчисленным этажам торговых центров.

Получалось не так уж и дорого, вполне по капитанской зарплате.

— Смотри, на футболку капаешь!

Старшая дочь скосила глаза вниз, нехотя положила ложку и взяла протянутый носовой платок:

— Почти и нет ничего…

— Пора бы и поаккуратнее стать! В твоем возрасте… — подражая маминым интонациям, поддела сестру семилетняя Юля. Свою порцию мороженого она уже съела и от нечего делать в очередной раз пересчитывала личное состояние — несколько марок мелочью.

— Ты-то уж молчи! — фыркнула Настя и пихнула младшую под столиком ногой. Это было не больно, но обидно, поэтому Юля приготовилась разреветься.

— Тихо, девочки! Тихо… Успокойтесь.

Владимира Александровича всегда поражало, как его жена умудряется без крика и ругани утихомирить самолюбивых и хулиганистых «капитанских дочек», самому Виноградову проще было найти общий язык со взводом новобранцев или захватившим заложников террористом.

— Ой, смотрите!

В гавань медленно и беззвучно входил огромный белый паром, похожий одновременно на летнее облако и на только что вынутый из коробки электроутюг. Он уже миновал Валкосаари и теперь уверенно разворачивался к морскому вокзалу. По сравнению с этим гигантом российский «Михаил Шолохов», притулившийся на Олимпийском причале, казался простым прогулочным катерком.

— Красота…

— Это «Мариелла»?

— Сама ты «Мариелла»! Это вообще «Силья лайн», дурочка… Пора бы различать!

— Ну-ка прекратите! — проявил отцовскую власть Владимир Александрович. — Иначе…

— Папа, можно мы к фонтану сбегаем?

— Монетку бросить?

— Да!

— Сейчас вместе пойдем…

По семейной традиции в последний день они всегда бросали какую-нибудь мелочь в воду старинного, построенного еще в начале века фонтана, чтоб в будущем году вернуться… Иногда примета оправдывалась.

— Ну, па-апа!

— Я же сказал — сейчас! Подождите… — Виноградов отставил пустую вазочку, вытер губы и вернулся к прерванному разговору:

— Так что ты там говорила? Про «новых русских»?

Жена продолжила:

— Так вот… Сейчас сплошь и рядом — блатной народ, урки и бандиты, с легким налетом интеллигентности. А твой Самойлов…

— Писатель Самойлов! — уточнил Виноградов: у них был еще один знакомый с такой фамилией, тот торговал лесом и лекарственными травами.

— Да. Писатель Самойлов… Так вот у него наоборот — врожденная интеллигентность под тоненьким, наносным слоем приблатненности. Он так старательно изображает, как вы говорите, «крутого»…

— Это форма адаптации! Иначе Андрею не выжить в нашем-то мире… К тому же он пытается писать детективы, а это среда весьма специфическая.

— Пап, а мы еще в «Антгиллу» успеем? — Юля уже распланировала свои финансы и, видимо, выкроила что-то на подарок бабушке.

— Успеем… Времени до поезда уйма.

От рыбных рядов Торговой площади теплый ветерок доносил запахи моря и романтических путешествий. Припекало. Крохотные волны шелестели у каменной набережной, и мест за столиками импровизированного кафе почти не оставалось.

— Скоро двенадцать. — Старшая дочь кокетливо вывернула запястье и полюбовалась новенькими часиками. Класс!

— А свои электронные куда денешь?

— Куда-куда… Юльке придется отдать! Она, конечно, вредина, но — ладно уж. Пусть пользуется.

Виноградов переглянулся с женой — сестры хоть и цапались по мелочам, но друг друга любили и страшно скучали, расставаясь даже на неделю.

— Ох, ну надо же!

— Что такое? Володя, что? — Татьяну удивила брезгливая гримаса на лице мужа, и она посмотрела через плечо. — Кто это?

— Чтоб ему… Видишь, вон тот, за крайний столик сел? В рубахе клетчатой?

— Ну?

Посетитель, о котором говорил Виноградов, ничем особенным не выделялся: мелкий мужичонка лет под пятьдесят, носатый, с карикатурной лысиной и курчавым намеком на бороду.

— Это Гутман, из «Невских берегов»… Корреспондент.

Татьяна пожала плечами — ну и что? Русских, а в особенности питерских туристов летом в Финляндии чуть ли не больше, чем местных жителей. Да что там туристы! Львиная доля государственных пособий, так называемого «социала», оседает в карманах бывших земляков, перебравшихся сюда на постоянное место жительства… Впрочем, есть и такие, кто и «шестисотый» «Мерседес» считает пройденным этапом: крутые парни, русская мафия…

— Как же ты не помнишь! Тот самый… Негодяй…

Что-то такое смутно вырисовывалось: какие-то скандальные истории, статейки про коррупцию… Кажется, этот Гутман был милицейским стукачом? Или не милицейским? Татьяна Виноградова считалась женщиной умной, рассудительной, всякой мерзостью себе голову не забивала, поэтому из средств массовой информации предпочитала журналы мод и периодику по специальности. Телевизор смотрела редко, справедливо полагая, что положительные эмоции легче извлечь из книг: Бунин, Ахматова, Северянин… Доброе старое время, без рэкета и динамики курсов валют.

— Странно… Я думала, он там, под охраной.

— Да? — Особого интереса Владимир Александрович в голосе жены не уловил.

Тем не менее продолжил, скорее, для себя:

— Этот Гутман… Он что-то такое раскопал, какую-то тухлятину — то ли про нелегальную эмиграцию, то ли…

Капитан замер на полуслове: с журналистом поравнялся невесть откуда взявшийся детина в джинсовой куртке, остановился, достал пистолет и спокойно выстрелил прямо во влажный от пота лоб… Потом еще раз, еще… В шуме полуденной Торговой площади хлопки выстрелов были почти не слышны, но посетители кафе все-таки начали оборачиваться… Из мертвой руки медленно выпал пластиковый стаканчик, заливая поверхность стола черным кофейным пятном… Закричала женщина.

Убийца бросил куда-то под ноги «ствол», быстро, почти бегом преодолел несколько метров, отделявших его от бордовой БМВ, и нырнул в приоткрывшуюся навстречу дверь: машина рванулась в сторону крытого рынка.

— Ну вообще! Чикаго…

— Пап, а что было? Что там такое было? — Девчонки сидели спиной к гутмановскому столику и теперь недоуменно вертели головами. — Ну, папа!

Суматоха стремительно нарастала.

— Тихо вы! — Владимир Александрович был вынужден встать и повернуться, чтобы разглядеть: автомобиль вылетел на набережную, проскочил светофор…

— Эх, номер не видно!

Еще миг, и машина скрылась бы из поля зрения.

— Ой, папа!

— Вот это да!

На месте машины вспучилось стремительное оранжево-черное облако — оно продолжило было движение, теряя по пути клочья пламени и металла, но в конце концов опало, растеклось по асфальту, вышвырнув на газон покореженный страшный остов. Запоздало громыхнул взрыв, в окнах домов с дребезжаньем осыпались стекла…

— Как по «видику», да? — Младшая пока еще не сознавала серьезности происходящего. «Слава Богу, — подумал Виноградов, — некстати все это…»

— Да, Юля. Кино снимают, — погладила дочь по голове Татьяна. — Пойдем отсюда?

Старшая Настя скептически хмыкнула:

— Как же, кино… «Разборка» очередная. Бандиты! Поняла, бестолочь малолетняя?

— Настя! Прекрати.

— Мам, а что она обзывается? И вчера тоже…

— Ладно, хватит! Пошли отсюда. Надо рассчитаться.

— Подожди, Володя. Это, кажется, он тебе…

Рядом со столиком четы Виноградовых стоял полицейский в форме и задавал какой-то вопрос.

— Ох, не было печали!

Летний воздух распирало от рева сирен…

— Мне действительно очень жаль…

Это было произнесено по-английски, и Виноградов только молча пожал плечами.

— Господин капитан, причиненные беспокойства…

— Ладно, теперь-то уж что!

Перрон постепенно пустел — хвостовой вагон поезда, почему-то названного «Репин», скрылся из виду, и на вокзале больше делать было нечего.

— Все. Пошли! — Обижаться стоило, скорее, на самого себя и уж никак не на этого симпатичного парня.

Спортивная фигура, скуластый. Соломенные волосы с аккуратным пробором, серые глаза. Классический молодой финн с рекламного журнала. Тогда, в самом начале, он представился, но ни имени, ни тем более многоступенчатой фамилии местного полицейского Виноградов не запомнил. Так и общались, а переспросить капитан постеснялся.

— Да, конечно.

— Сколько я вам должен?

— Что вы! Это презент…

Пока Владимир Александрович прощался у вагона с женой и дочерьми, полицейский успел сбегать в киоск и накупить в дорогу всякой всячины: бутербродов, конфет, каких-то пестрых банок. Марок на двести, наверное… Или меньше? Виноградов всегда путался в заграничных ценах.

— Спасибо.

Еще до полуночи Татьяна с девчонками будет в Питере — на этот раз без главы семьи. Что ж поделаешь… Свидетель! Не единственный, но бесценный. Настолько важный, что хельсинкские коллеги даже попросили задержаться — хотя бы на несколько часов, до отхода «Михаила Шолохова». Впрочем, вежливые финны прервали следственные формальности, чтобы дать возможность капитану проводить семью: это святое! Сдали билет, тут же оформили, доплатив за счет полиции, документы на паром…

— А вы уверены, что «Шолохов» отходит от порта в восемнадцать? Не в шестнадцать ноль-ноль? — Построить этот вопрос по-английски для Виноградова было несложно — штурманская терминология, в пределах языкового курса высшей мореходки. Давненько это, правда, было, но…

— Да. В связи с предыдущим заходом в Швецию расписание парома несколько изменено.

— Хорошо…

В принципе, нервотрепка предстояла не слишком длительная, часа на два. Основные вопросы уже были запротоколированы, оставались мелочи. Капитан даже не был убежден в необходимости затеянной кутерьмы.

— Пожалуйста! — Коллега открыл дверь старенького «Фольксвагена». Слегка перегазовывая, вырулил от тротуара и вписался в поток автомобилей.

Через несколько минут они уже входили в здание на Фредрикинкату.

— Это тоже полицейский офис? — поинтересовался Виноградов: раньше его допрашивали в другом месте, там было много сине-белых патрульных машин, дежурная часть, сержанты в форме…

— Да, — коротко кивнул сопровождающий, пропуская Владимира Александровича вперед. Мрачный парень в двубортном костюме молча посторонился, освобождая проход: слева под мышкой его пиджак характерно оттопыривался.

Кабинет располагался на втором этаже: большое окно, светлый пластик стен, полки с папками и справочниками. Недорогая мебель.

— Прошу, присаживайтесь. — Уже знакомый переводчик из министерства внутренних дел встал навстречу. — Кофе?

— Спасибо. Не помешает. — Виноградов решил, что от таких затрат финская полиция не разорится. Неплохо бы и посерьезнее чего-нибудь — бутерброды, к примеру…

— Господин Пекка Паасонен! — представил несколько запоздало переводчик. Из углового кресла тяжело поднялся крупный рыхлый мужчина лет пятидесяти, протянул руку… Кисть его оказалась на удивление крепкой и холодной.

— Капитан Виноградов.

Переводчик что-то спросил по-фински, выслушал ответ и повернулся к Владимиру Александровичу:

— Мы сейчас так поступим. Вот протокол вашего допроса, я записал со стенограммы и перевел. Прочитайте, если все правильно — подпишите, я покажу где… А к этому времени кофе приготовим, так?

— Так, — покладисто кивнул капитан и принял несколько отпечатанных на лазерном принтере листков. Легендарная финская бумага была великолепна — глянцевая, в меру плотная…

— Ручку позволите? Мало ли…

— Да, конечно!

С текстом было покончено довольно быстро: сжатое, грамотное изложение, все важные детали выделены, никаких ляпов. Несколько вымученных грамматических оборотов и считанные опечатки общую картину не портили.

— Закончили?

— Да! Великолепно. Вы настоящий профессионал.

— О, благодарю за комплимент. Кофе готов!

— Где подписать?

— Здесь. Здесь… и здесь. Спасибо!

Виноградов взял со стола чашку и приготовился. Иллюзий не питал — допрос, он и в Африке допрос. Разница в нюансах.

Молодой полицейский куда-то исчез, оставив их втроем. Паасонен заговорил короткими, строго оформленными фразами, так, чтобы не причинять неудобства переводчику. Капитан заметил, что, выслушивая ответ, он чуть прикрывает набухшие склеротическими прожилками веки…

— Эта часть нашей беседы не будет официальной… Господин Паасонен подчеркивает, что никаких протоколов вестись не будет и вы вправе отказаться от ответов. Но как коллега коллегу, господин Паасонен просит о помощи.

— А господин Паасонен тоже..?

— Он говорит, что вы можете называть его просто Пек-ка… Господин Паасонен руководит в нашей полиции подразделением, занимающимся вопросами проникновения в страну преступных формирований из стран бывшего СССР.

— Очень приятно. Но вряд ли я… Видите ли, в силу ряда причин я в течение длительного времени не занимаюсь реальной оперативной работой. Не организованная, а скорее уличная преступность…

— Пекка говорит, что он в курсе. Он даже заочно знаком с вами.

— Вот как?

— Да… У вас есть общий приятель — офицер безопасности нашего консульства в Петербурге. Он звонил ему сегодня…

«Ничего себе! — подумал Виноградов. — Плотно работают ребята… По компьютеру, наверное, вычислили: кто визу оформлял, когда…»

— Ну и что? По поводу моих приятельских отношений с Йормой я уже давал в свое время объяснения в одном учреждении… Оно тогда называлось КГБ СССР. Но даже там убедились, что…

— Ради Бога! Не поймите господина Паасонена превратно! Наоборот…

— И наоборот тоже не надо… Ладно, слушаю! Время вдет.

— Конечно… В кафе на Торговой площади вы сразу же узнали господина Гутмана. Вы до этого были близко знакомы? Встречались?

— Господин Гутман был личностью достаточно известной. В определенных кругах.

— Если можно, подробнее.

— Отчего же… Насколько я знаю, начинал он со статей о диссидентах в конце семидесятых. Покусывал за пятки после приговоров суда, а иногда и до того: формировал общественное мнение с партийных позиций. Естественно, дружил с госбезопасностью. В восемьдесят шестом был шумный скандал: один из тех, кто вернулся после «отсидки», набил ему прямо в редакции рожу.

Паасонен выслушал перевод, кивнул и сделал пометку в блокноте:

— Это интересно!

— Гутман тогда затих. Потом вдруг выдал серию статей про невинно осужденных в тридцатые годы, про «ленинградское дело»… Уникальные материалы, без доступа в архивы Литейного их сделать было бы невозможно. Демократы растрогались… Простили! Где-то он там шустрил перед выборами, был чуть ли не кандидатом в депутаты, коммунистов клеймил, золото партии грозился вернуть…

— Вот как?

— Ерунда. Неактуально. Потом, судя по всему, его подобрал тогдашний начальник Главка: пошли статьи об организованной преступности, об отважных руоповцах… Когда смещали начальника угрозыска и прокурора, «Невские берега» чуть ли не в каждом номере их грязью поливали, называлось — журналистское расследование… С тех пор, кстати, господин Гутман значком награжден — «Отличник милиции»! Вроде как почти коллега. Потом еще с Пароходством история была, потом с Южной губой, потом…

— Что за истории, простите?

— Грязные истории! Посмотрите подшивки за прошлый год, во всех местных газетах…

— Обязательно, но…

— Короче, жадность фраера сгубила! Он пока в силе был, пока генерала за спиной чувствовал, естественно, вышел на контакты с разными… структурами, скажем так. Сначала, судя по всему, по хозяйскому заданию, а потом… Старышевские, тамаринцы, кавказцы, парни из синагоги — я уже не говорю про настоящую мафию, про финансовое лобби: они же могут заплатить больше, чем гонорар. И больше, чем милицейские подачки… Гутман и начал «заказные» статейки клепать — то за стройку в Южной губе, то против, то за чистку города от «южан», то, наоборот, насчет дружбы народов и омоновского беспредела… Запутался, пару раз «не в тему» генералу сработал. Поговаривали даже, что кое-что из информации, полученной в РУОПе, он на сторону сливал, небескорыстно конечно… Ну и, естественно, весной получил по лбу — на Фонтанке, перед редакционным подъездом.

— Когда? Весной?

— Да. Я дату не помню, но тоже шума было много.

— Нашли преступников?

— Не знаю. По-моему, списали это дело на каких-то хулиганов. Может, действительно, а может…

— После этого, скажите, можно найти какие-нибудь свежие публикации господина Гутмана? Мы проверили через консульство, но ответа пока…

— И вряд ли будет. Господин Гутман последнее время предпочитал пользоваться псевдонимом: О. Гудков.

— О! Это важно! Спасибо… — Полицейский исчеркал пометками уже третий листок. — Как это пишется?

Виноградов изобразил.

— Благодарю. Мы срочно скорректируем запрос.

Пользуясь паузой, капитан дожевал бутерброд и помешал сахар в чашке.

— Тематика его последних статей была достаточно нейтральна, даже трудно определить заказчика. И, следовательно, оппонентов. Но интересная деталь… С месяц этак назад штаб нашего отряда начал выделять постоянный пост для охраны господина Гутмана. По заявке ГУВД. Круглосуточный, сдвоенный.

— Да?

— Это обычно делается в отношении важных свидетелей по делам об организованной преступности. Или в отношении лиц, которым реально угрожают расправой. Не всех, конечно — на простого гражданина автоматчиков никто выделять не будет, пусть сам разбирается… А вот в отношении «своих» людишек, или если он у власти, или если денег немеряно…

— И как долго?

— Не знаю. Я в отпуске уже больше двух недель, но когда уходил, еще, по-моему, выделяли.

— Извините, господин капитан… Вы настолько подробно осведомлены относительно господина Гутмана…

Виноградов хмыкнул: вот неблагодарный народ! Им-то какое дело до причин?

— Видите ли, по должности в Оперативном отряде милиции я нечто вроде ваших «па-ар», паблик рилейшн: инспектор по связям с прессой, с общественностью… Приходится знать, с кем имеешь дело!

— Вы обо всех журналистах так подробно осведомлены? Это делает честь.

Тут самым лучшим было промолчать — Ося Гутман теперь покойник, Бог ему судья за то, что…

— У нас с ним был конфликт. Достаточно давно, когда я еще работал в Морском отделе.

Собеседники подождали продолжения, но его не последовало. Паасонен сказал что-то переводчику:

— Взаимоотношения газетчиков и сотрудников спецслужб далеко не безоблачны и в Финляндии… У нас тоже много оснований не любить прессу.

Капитан в сотый раз за сегодня пожал плечами:

— Милиции приходится работать с прессой. Иначе пресса начинает работать против милиции…

Он вспомнил изуродованного бандитами репортера Бакониса, хрупкую Лену Казаченко, снимающую сенсационные кадры в толпе погромщиков на Ивангородской таможне, веселого радиокомментатора с «Балтики»…

— Я ничего не имею против журналистов. Я просто негодяев не люблю… И не надо напоминать мне, что о покойниках говорят только хорошее!

Хотя до Олимпийского причала было рукой подать, ехали с «мигалкой» и сиреной — счет до отправления парома шел на минуты. Под любопытными взглядами высыпавших на палубы пассажиров Владимир Александрович распахнул дверцу замершей у самого борта полицейской машины:

— Счастливо! До встречи.

— Всего доброго. Удачно добраться! — отозвался из полутьмы салона Паасонен.

Уже громыхая наверх по металлическому, готовому втянуться в родное чрево лайнера трапу, Виноградов сообразил: коллега ответил на вполне приличном русском… Ай да Пекка! Обозначился напоследок, пижон. Или это шик такой профессиональный?

Не хватаясь за леера и счастливо избежав падения из-за загнутого по извечному российскому разгильдяйству ковра, капитан лихо миновал вахтенного матроса:

— Добрый вечер!

Внизу, выключив спецсигналы, покидала территорию порта «Вольво» финской полиции.

— Приве-етствую!

— Батюшки! Кого я вижу!

Когда-то, не так давно, Сашка Коротких служил в Морском отделе госбезопасности: теплое сытное местечко после Афганистана… Они тогда с Виноградовым славно поработали по делу об убийстве Контровского-Квадрата. И по транзиту оружия в Закавказье… Коротких был «по жизни» опером, поэтому легче находил всегда общий язык с милицейскими сыщиками, чем с собственным полупартийным начальством.

Потом судьба развела.

— Неплохо устроился!

— Повезло. Шеф сменился…

Коротких очень шла морская форма: синий, с кожаными вставками джемпер, тусклое золото на погонах, туфли надраены до блеска. Второй пассажирский помощник, штатная должность контрразведки — азбучная истина для любого «водоплавающего», начиная с сопливого юнги. Предыдущий начальник Пароходства усомнился было в необходимости… Где он сейчас? То-то! Впрочем, теперь этих ребят называют, кажется, офицерами безопасности.

— «И твои вещи, сложенные в сумку, разворошит второй негрузовой…» — процитировал старинную песенку курсантов мореходки Виноградов.

— Да ладно тебе! Рад видеть, Володя.

— Я тоже, Саня.

Коротких чуть понизил голос:

— Ты к нам… из-за сегодняшнего?

— Да.

— Понимаю… Ладно, если помощь нужна, нет проблем! Помнишь, как мы..?

— А то нет!

— Что тебе, Лерочка? — Контрразведчик обратил наконец внимание на рослую блондинку в безупречно отглаженной блузке с эмблемой пассажирской службы. Девушка безропотно ждала чуть поодаль окончания разговора.

— Билетик бы… И посадочный.

— Да-да, конечно! — засуетился Виноградов, протягивая бумаги. — Извините…

— Ничего страшного! — Судя по табличке на высокой груди, блондинку звали Валерия, и улыбка у нее была очень милой.

— Заглянешь вечерком? — Отвлекшийся капитан даже не сразу понял, что Коротких обращается к нему.

— Обязательно!

— Каюту знаешь?

— Думаю, та же, что и у предшественника?

— Точно. Мы народ консервативный.

Трап практически уже убрали, и вахтенный матрос докладывал что-то по рации на мостик.

— Вас проводить? — протянула Лера ключи.

— Нет, спасибо. На «Шолохове» я ориентируюсь. — Когда девочка еще заканчивала университет, капитан Виноградов, в оперативном обслуживании которого находился в числе прочего пассажирский флот Пароходства, мог с завязанными глазами пройти по любому из паромов и ни разу не споткнуться! «Михаил Шолохов», «Наташа Ростова», «Углич»… С высоты больнее падать.

…Каюта была, конечно, не люкс, но вполне приличная — двухместка на одного, с окном и всем необходимым. Прижимистые обычно финны на этот раз повели себя весьма достойно. Владимир Александрович бросил в шкаф сумку и пиджак, проверил паспорт, бумажник… Запер дверь и направился на корму к бассейну.

Судно уже отходило от причальной стенки, медленно увеличивая черную, упрятанную в тень полоску воды между бортом и обшарпанными бетонными плитами. Работа упрятанных в машинном отделении двигателей отдавалась едва ощутимой вибрацией металла, расставленных в живописном беспорядке шезлонгов, поручней… На солнце припекало, несмотря на достаточно поздний час.

Со шлюпочной палубы, где стоял Виноградов, вид на Торговую площадь открывался великолепный: слева — Крытый рынок, потом — закопченные стены и выжженный асфальт на месте взрыва бордового БМВ. Капитан с легкой завистью отметил: почти все стекла в округе уже вставлены, мусора и автомобильных останков нет и в помине. Глядишь, завтра все уже окончательно замарафетят — не то что в России-матушке… ничего, и мы когда-нибудь! Должны же, в конце концов…

Прямо за кормой, как на ладони, — кафе. Вот тут Виноградов с семьей ел мороженое. Вот сюда уселся Гутман. Туда, к машине, отходил убийца… Людей на площади почти не было, и вид с «Шолохова» напоминал макет театральной декорации где-нибудь в фойе Мариинки или Большого драматического.

— Извините!

— Да-да, что вы…

Трап между шлюпочной палубой и бассейном был достаточно широк, но половину его перегородила монументальная компания из трех размалеванных до неприличия старух: они о чем-то оживленно болтали по-немецки, — и Владимир Александрович, обходя их, ощутимо задел поднимающегося навстречу мужчину.

Встречный дыхнул можжевеловым перегаром, чуть не выронив небольшой, упакованный в кожаный футляр радиоприемник — положение спас короткий ремешок, обмотанный вокруг запястья.

Лицо знакомое… «Где же я видел его? Фотография?» — напряг память капитан. Спустившись до конца, обернулся: мужчина стоял, замерев на полушаге и разглядывая Виноградова.

Интересно… Не ответив на вежливую улыбку, человек сделал вид, что поправляет вылезшую из-под джинсов рубаху, и затопал дальше.

Ну и не надо!

Капитан купил в баре банку пива и уселся в освободившийся шезлонг: времени до ужина оставалось много, и можно было посибаритствовать, наслаждаясь видом проплывающих мимо финских шхер.

— Благодарю вас, все было очень вкусно!

— Может быть, еще кофе?

— Нет, спасибо. На сегодня, мне кажется, хватит.

Виноградов рассчитывал на «шведский стол», но в этом рейсе за ужином обслуживали официанты и выбирать не приходилось — блюда подавались согласно «комплексному» меню. Впрочем, сервис и качество блюд были на высоте, Владимир Александрович наелся и хотел уже уходить.

— Закончил?

Второе место за столиком было нетронутым, и на него по-хозяйски плюхнулся Коротких:

— Приятного аппетита.

— Мерси!

— Вам подавать? — поинтересовался у офицера безопасности бесшумно возникший официант.

— Нет! Я уже, — И, дождавшись, когда они с Виноградовым остались одни, продолжил: — Спрячусь тут у тебя немножко.

— Да ну? От кого же это? — поднял брови Владимир Александрович.

— Пограничник забодал, собака… Компания ему, понимаешь, нужна, выпить не с кем!

— А что здесь «огурец» делает? — Представители рубежной стражи получили свое прозвище по ядовито-зеленому цвету фуражек.

— Хрен его знает! У нас теперь и таможенник на борту постоянно…

— Неплохо.

— Ну, с таможней все понятно — дополнительный сервис. Чтоб автолюбителей привлечь. — Поймав недоуменный взгляд Виноградова, собеседник пояснил: — Они, допустим, в Финляндии машину купили. А в пути следования, еще до Питера, им прямо на борту все бумаги оформят — пошлину, если надо, получат, разрешение на выезд с причала…

— Здорово!

— Конечно. Многих прельщает — все лучше, чем дома мариноваться по полдня в очередях… Рынок, конкуренция — приходится вертеться!

— А погранцы?

— Ну, ты же понимаешь… Им обидно — мы катаемся, таможня катается! Вот Пароходство, чтобы не ссориться, их периодически за свой счет и выгуливает.

— Начальство в основном?

— В общем — да… Но не обязательно. Сегодня какой-то опер из разведотдела — майор Лукенич. Не знаешь?

— Нет, не встречался.

— Он откуда-то с Выборга перевелся, говорят. — Коротких вдруг сообразил, что толком и не знает, где сейчас трудится Виноградов. После того скандала с чеками ушел, потом где-то то ли в спецназе, то ли в спецслужбе… — А ты-то где сейчас? Гляжу — с финнами..?

— Да так, помаленьку… — Владимиру Александровичу просто стыдно было признаться оперу, что последние два года он в основном клеил стенгазеты и перекладывал бумажки с одного конца стола на другой. — Медаль получил, «За отвагу»…

— Поздравляю! — Награда была почетная, — сам понюхавший пороху Коротких это знал и счел за лучшее в подробности не вдаваться, решил только для себя, что Виноградов по-прежнему человек крутой и серьезный. Зря, кстати, решил…

— Спасибо… — Про медаль, полученную за октябрьскую суматоху в столице, капитан обычно не распространялся, но раз уж так вышло… Стыдиться было нечего, хотя и для гордости особых оснований не находилось. Владимир Александрович переменил тему: — Так что там этот «огурец»?

— Да такое впечатление, что весь рейс проквасил. Сначала с беднягой из таможни, а на обратном пути он же занят, на автомобильной палубе постоянно… Вот майор ко мне и ломится — как-никак братья по оружию.

— Широкая русская душа. В одиночку пить не может.

— Точно. Слушай, может, ты ему пару составишь? А? Да ты не волнуйся, у него представительских еще пол-ящика коньяка должно оставаться, тем более — бармены в курсе. Обязаны поить за счет заведения, как гостя капитана…

— Не-ет, уволь! Извини, Саня, — твой крест… Тебе и нести.

— Ладно… Но если уж крайний случай — поддержишь?

— Уговорил. На холяву и уксус сладок… Да, вот еще что! Я тут человечка одного видел, пассажира. Знакомый вроде, а кто — убей не помню. Может, по фамилии? Списки пассажиров — у тебя?

Офицер безопасности обиженно хмыкнул:

— Конспирируешься? Ну-ну… Я же сказал — рассчитывай на меня, если надо! Мы же не маленькие, прекрасно понимаем, что ты на пароход не просто так посажен…

— Саня! Ради Бога! Это сугубо личное!

— Как хочешь. У меня своих забот выше крыши… Будут тебе списки — они у пограничника сейчас, взял их, чтоб работу изобразить, наверное…

— Саня, зуб даю, век воли не видать! Елки-палки, сядем вечером за рюмкой, я тебе все расскажу, что знаю.

И в угоду задетому самолюбию приятеля добавил: — Может, придумаем что-нибудь. В две-то головы, а?

— Дело твое. — Видно было, что Коротких дико скучает по реальной оперативной работе, тяготится этой сытой, размеренной и ни к чему не обязывающей имитацией охраны экономических интересов Пароходства. — Списки срочно нужны?

— Да нет… Не к спеху.

— Ладно. Созреешь — позвони. У меня будут. Телефон «два-семь-семь», запомнишь?

— Запомню. Сейчас помоюсь, переоденусь — и позвоню.

Но вышло наоборот…

Телефонному аппарату в каюте Владимира Александровича лет было немало: еще, правда, недостаточно, чтобы считаться старинным, но уже вполне хватило, чтобы стать устаревшим.

Капитан снял трубку, и пронзительное дребезжание прекратилось.

— Слушаю.

— Это Коротких. С тобой все нормально?

— Да, а что?

— Голос какой-то…

— Прикорнул тут малость, Саня. Сколько времени?

— Десятый час.

Море и небо за стеклом слились в одно монотонное серое полотно. Слегка покачивало.

— Извини. Сейчас приду.

— Давай. Срочно! У нас тут случилось кое-что…

Контрразведчик перехватил встревоженного Виноградова уже на полпути от его каюты:

— Пошли!

— Что случилось?

— Помощь твоя нужна.

Оба почти пробежали мимо небольшого холла перед кормовым рестораном, спустились по крутому, запеленутому в ковровую дорожку трапу, потом еще по одному — значительно темнее и уже предыдущего. Насколько представлял Владимир Александрович, они находились теперь где-то на нижней палубе — в этот коридор выходили двери нескольких дешевых кают, лифта, автомобильной площадки и пары подсобных помещений.

— Простите! Сюда нельзя.

Из тусклого, желтоватого полумрака выступила фигура в морской форме. Узнав Коротких, отошла:

— Наконец-то…

— Кто-то проходил?

— Нет.

— Пожарный матрос. Зовут Филом. Мой человек… — представил ожидающего Коротких. — А это сотрудник. Из милиции.

— Слава Богу! Могу идти, Александр Вениаминович?

— Подожди. Точно никого не было?

— Точно.

— Сам не трогал?

— Я что — псих? И так чуть со страху не помер, пока тут один…

— Хорошо, сочтемся.

Виноградов по-прежнему ничего не понимал:

— Саша, объясни…

— Смотри! Осторожнее…

Света явно не хватало, поэтому Владимиру Александровичу пришлось присесть на корточки: парой ступеней ниже того места, где стояли он и офицер безопасности, ворсистое покрытие чернело влажным бесформенным подтеком. Там, где пятно заползало на медный продольный уголок, оно превращалось в смазанную, не успевшую загустеть кляксу.

— Кровь?

— Так точно. — Матрос аккуратно отступил в глубь коридора, и Виноградов получил возможность спуститься до конца.

— Да-а…

Сначала капитан увидел ноги в кроссовках и джинсах, потом тело с неестественно вывернутой шеей — на фоне бледного, плохо выбритого затылка особо зловещей казалась страшная развороченная рана, опутанная клочьями слипшихся волос. Мертвец лежал в тени, чуть в стороне от трапа, так что из верхнего коридора заметить его было невозможно.

— Однако! — Взяв из рук Фила карманный фонарик, капитан направил его луч на лицо покойника. Чтобы сделать это, Виноградову пришлось почти нависнуть над телом.

— Что? Что там?

— Саша, списки ты приготовил?

— Да, в каюте, но…

— Позже объясню.

Владимир Александрович без труда узнал в мертвеце того самого знакомого незнакомца с приемником.

— Ну-ка, ну-ка! — Он осторожно, двумя пальчиками повернул к себе безжизненную руку: на запястье и в основании большого пальца явственно проступал характерный след.

— Что там, Володя?

— Мало хорошего. — Действительно, то пальба со взрывами на площади, то теперь покойник в коридорчике… Ничего себе последний денечек отпуска!

— Несчастный случай? Да?

— Вряд ли, — лишил его иллюзий Виноградов.

— Эх… Что делать?

— Ну, сначала поднимемся…

Они втроем вышли на свет в коридор.

— Тут такое дело, мужики…

Закончить фразу капитан не успел — из-за поворота вылетела растрепанная деваха в фартучке:

— Александр Вениаминович!

— Что такое, Соболева?

— Там… — Она испуганно махнула рукой куда-то назад.

— Что — там? Что еще может быть — там?

В следующее мгновение причина беспокойства официантки стала ясна: в их поле зрения появился мордатый бугай с армейской короткой стрижкой, початой бутылкой в одной руке и бокалом в другой.

— Вот! — почувствовав себя в относительной безопасности, поправила прическу деваха.

— Ага! Скучковались! Без меня небось нажраться решили? А еще говорят — офицеры…

— Вася! Товарищ майор! Уймись… Не до тебя! — простонал Коротких.

— Обещал же, Саня! Ну — будь мужиком… — Пограничник — а это, как догадался капитан Виноградов, был именно он — укоризненно ткнул контрразведчика бутылкой в живот. — Выпьешь со мной?

— Вася, мы тут с коллегой немножко заняты…

— А это — ты кто такой? — повернулся майор к Владимиру Александровичу.

— А ты? — Виноградов решил вести себя с ним понаглее.

— Я — майор Лукенич. Разведка погранвойск!

— А я — из милиции. Капитан. Зовут Владимир Александрович.

— Здорово! Нам мента в компанию не хватало как раз! Пить будешь?

— Попозже… Дело тут у нас одно, закончить надо.

— А ну, посмотрим, что за дело! — Отодвинув матроса, пограничник решительно шагнул вниз, в темноту трапа.

— Стой! Куда?

— Не лезь, Вася!

Но майор уже оказался внизу:

— Ох, е-мое… Ни туда себе-е!

Пользуясь случаем, официантка испарилась.

Почти сразу же вернулся несколько унявшийся Лукенич:

— Кто его так?

Более идиотский вопрос придумать в подобной ситуации было сложно, поэтому Виноградов предпочел промолчать.

— Хотелось бы выяснить, — потер переносицу офицер безопасности. — Что скажет доблестная милиция?

— А что в инструкциях? Есть же у тебя на такой случай что-нибудь?

— Не знаю… Надо посмотреть. И в Уставе что-то…

— Ладно! Ты охрану места происшествия обеспечил? Обеспечил. Капитану доложил?

— Нет еще.

— Пошли! В каюту к тебе. Помозгуем.

— А я? Александр Вениаминович! — Перспектива остаться один на один с покойником бравого пожарного матроса совсем не прельщала.

— Фил! Не ной. Охраняй место происшествия — больше доверить некому. Ни одной живой души не пропускать, на провокационные вопросы не реагировать! Понял?

— Понял, — без энтузиазма ответил матрос. — Скоро вы?

— Как получится.

— При первой возможности постараемся прислать тебе смену, — подбодрил остающегося Виноградов. — Хотя бы из тех соображений, — пояснил он уже по пути Коротких, что парень ведь как-никак свидетель. Его допросить надо!

— Точно! Слушайте, мужики, — загорелся внезапно пограничник. — Давайте еще по чуть-чуть? Для ясности ума!

— Неплохо бы, — неожиданно для себя искренне согласился Владимир Александрович.

— Сбегать?

— Есть у меня! И закуси закажу — принесут… Если только товарищ майор официанток за задницы хватать не будет.

— Да пошли бы вы… Она сама — дай Боже! Сиськами трясла перед носом. — Лукенич почти протрезвел и испытывал перед коллегами некоторое неудобство. — Утром зайду, извинюсь.

— Заходите! — Пассажирский помощник, он же чекист, он же офицер безопасности открыл дверь каюты. — Располагайтесь. Я пока капитану позвоню. Доложусь…

— Дай-ка мне списки глянуть.

— На!

Та-ак… Чуть больше сотни фамилий, иностранцев откинем сразу… Остается всего ничего — две странички. Та-ак… Не то… Не то! Может, этот? Не-ет… Вот! Точно!

— Кажется, нашел.

— Кого?

— Покойника.

Без сомнения — он: номер сорок три в списке — Петров Виктор Сергеевич. Данные паспорта, каюты…

— Вот! — Виноградов ткнул пальцем. — Сто процентов.

— Откуда знаешь?

— Он из окружения Тамарина, не то чтобы авторитетный бандит, но в доверии… По фотографиям помню, потом как-то баню в Лисьем Носу проверяли — он там с «сибирскими» отрывался.

Коротких закончил разговор по телефону и положил трубку на рычаг:

— На мостик просит… Володя, пойдешь со мной?

— Ох, Саня… Мне это надо?

— Пожалуйста! — Видно было, что без живого дела опер размяк, расслабился и очень не хотел теперь оставаться один на один с обрушившейся проблемой.

— Ладно. Строго по дружбе!

— Мужики, может, просто ему в бубен закатать? Или по пузу? — Майор успел налить и выпить. Виноградов окончательно идентифицировал его, как тип «дурак активный»…

— Кому, Вася?

— Что сделать?

— Ну, в смысле — постучать немножко для острастки по башке. Или по печени… Матросу этому, Филу? — Соответственно реакции коллег уверенности и запала в голосе пограничника с каждым словом становилось все меньше.

— Зачем? Он-то причем?

— А кому другому? Начинать-то с чего-то надо, — скорее, для порядка ответил Лукенич.

— Товарищ майор, вы давайте вот что… — Владимир Александрович знал, что когда активность невозможно погасить, ее следует направлять в безопасное русло. — Вот что сделайте… Найдите горничную с той секции, где Петров жил, осторожненько ее проводите вниз, покажите покойника, чтоб окончательно идентифицировать.

— Добро!

— Встретимся здесь же, минут через десять.

…Из музыкального салона доносилась тягучая мелодия конца сороковых — традиционный ретроконцерт для бродячих пенсионерок. Перед очередным баром щедро гремел мелочью игровой автомат.

— Да-а, Вася-Василек… А мне говорили, что он у «огурцов» восходящая звезда, на таджикской границе чуть ли не диверсантами командовал… Непьющий вроде даже почти, — вздохнул Коротких, не сбавляя шага. — Какие же у них тогда пьющие?

— Ну, может, он просто на воле оторвался, вдали от начальства. Расслабился… Ладно, лишь бы не мешал.

— Дай Бог! — Они уже стояли перед дверью в рулевую рубку.

— Я, между прочим, тоже бы «оторвался»… Я ведь в отпуске, вообще-то! — для очистки совести заметил Владимир Александрович и нажал на медную ручку.

— Здравствуйте, Владимир Александрович! Удачно как-то вы здесь оказались… Проблема — по вашему департаменту.

Капитан парома знавал Виноградова еще по Морскому отделу, изредка они встречались по делу, года три назад — в рейсе.

— Давненько не видно вас…

— Служба! — нейтрально ответил Владимир Александрович: старик, очевидно, пребывал в убеждении, что Виноградов еще трудится на прежнем месте. Смысла вдаваться в подробности не было.

— Неужели в Финляндии? — Появление его на полицейской машине и с билетом, оплаченным министерством внутренних дел, судя по всему, не осталось незамеченным.

— Где Родина прикажет…

— Мне тут офицер безопасности доложил…

— Да. Есть возможность связаться с морской милицией? В Питере?

— Почему же нет?

Через минуту Виноградов уже держал в руке пульт радиотелефона:

— Алле?

— Морской отдел, дежурный Милко!

Слышимость была великолепная.

— Коля, это я, Виноградов, если не забыл!

— О, Володя! Привет. Ты откуда?

— С «Михаила Шолохова». Из рубки.

— Шутишь!

— Честное слово.

— Круто! Как ты оказался-то там?

— Долго рассказывать… Слушай, я по делу.

— Давай.

— У нас тут труп на борту.

— Что? Труп? Криминальный?

Виноградов замялся:

— Скорее всего… А может, и нет.

— Ладно, подожди секунду. Тут как раз начальник следствия, от руководства.

Некоторое время было тихо — и здесь, в рубке, и там, на берегу. Потом эфир ожил:

— Слушаю, Владимир Александрович. Что стряслось?

— Покойника нашли, Юрий Рубенович. Вроде как черепно-мозговая, затылок разбит, кровь на трапе…

— Наш? Иностранец? Пьяный?

— Наш, личность установлена — некто Петров Виктор Сергеевич. — Виноградов был в этом уверен. Вспомнив запах джина, добавил: — Алкоголь, во всяком случае, употреблял.

— Хорошо… Хотя, конечно, ничего хорошего! — поправил себя начальник следственного отделения. — Насчет естественной смерти, несчастного случая… никак?

Лишнее убийство, да еще на шикарном пассажирском пароме, никому нужно не было: ни перегруженной милиции, ни Пароходству… Ни тем более Виноградову.

— Посмотрим…

— Володя, ты уж посмотри, а? Объясненьица какие-нибудь, вещи опишите, место происшествия…

— Покойника убирать надо.

— Да, пусть в трюм, как обычно. — В море, случалось, умирали: члены экипажа, престарелые туристы… Ничего поражающего воображение в самой процедуре хранения останков не было, рефрижераторов на борту было достаточно, чтоб довезти до последнего пристанища добрую половину пассажиров и команды.

— Ладно. Ждите. До связи!

— Счастливо, спасибо, Саныч…

Что-то в этой истории Виноградову не нравилось. Точнее — ничего не нравилось. Время было позднее, и пора было спать.

— Итак? — Владимир Александрович плеснул себе на донышко, выпил: грех было не использовать представившуюся возможность, стол в каюте офицера безопасности ломился от всяких вкусностей. Бутербродная пирамида, блюдо с мидиями, ароматный парок бифштексов…

— Тело убрано. Мыть там пока не стали, до утра, — доложил Коротких.

— Хорошо, — кивнул Виноградов: это он сам знал, протокол осмотра места происшествия пришлось составлять ему — уж как сумел! Схема получилась на троечку, да и вообще… В конце концов и за это спасибо скажут, не нанятый! — Что с вещами?

— Порядок. Мы сразу же после опознания с горничной в петровскую каюту прошли, собрали все… Вот опись.

Пограничник уже почти не раздражал. И опись была составлена довольно грамотно: по позициям, с понятыми. Указано время, место…

— Отлично сделано, товарищ майор!

— Ну так! — довольно ухмыльнулся Лукенич.

— Та-ак… Радиоприемника не было?

— Нет, — сразу и твердо ответил майор.

— Такого небольшого, в футлярчике?

— Не было! — еще категоричнее мотнул головой Лукенич.

— Странно… А где сейчас его шмотки?

— Здесь еще заперто было… У меня в номере. Пардон — в каюте!

— Ладно.

— Послушай, ка-апитан! Ты что, думаешь, что я… Да нужен мне этот твой приемник! У меня своих до хрена, трофейных, понял!

— Вася, успокойся… Никому и в голову…

— Нет, постой! Это я что — вор по-твоему? — затуманенное сознание майора вступило, видимо, в фазу агрессии… Минут пять утихомиривали коллегу, потом наконец выпили по стопке:

— Тоже мне…

— Послал Господь наказание.

— А чего он?

— Все, хватит! Люди опрошены? Хотя бы первично?

— А кто? Фил, который обнаружил, — да. Потом твое объяснение, мой рапорт…

— Пассажиры?

— А в том секторе вообще никого на этот раз не поселяли, пустые каюты. Таможенник с дежурным по паркингу через другой ход выбирались — там короче… В бельевые кладовые никто с утра не лазал.

— Что же его туда понесло-то? Заблудился?

— Или к машине своей ходил — навестить? Пассажиры часто…

— Нет! Я проверил. — Пограничник счел необходимым подчеркнуть, что булку с икрой жует по праву. — У Петрова В. С. машины не было. Он круизник: Петербург Хельсинки — Петербург.

— Молодец.

— Но что еще важнее… Обычно такие ребята катаются с телками, чтоб время не терять на танцы всякие с разговорами. А этот — в одиночку!

— Значит, по делу.

— По делу на поезде едут. Или на машине. А паромом — дороговато, да и дольше получается…

— Слушайте! Что мы голову ломаем? Нам это надо? — Лавры Эркюля Пуаро капитана Виноградова прельщали мало. Особенно за «спасибо». — Завтра…

— Уже сегодня! — показал на часы Коротких.

— Сегодня придем в Питер, пусть тот, кому положено, копается…

— А тебе что — не положено? — недоверчиво глянул пограничник. Виноградов понял: как и все, майор считает его находящимся на службе.

— В отпуске я, Василий! В от-пус-ке! Случайно впутался.

— Ага. Рассказывай…

— Саня, подтверди!

— Точно, — кивнул контрразведчик, которому Виноградов вкратце обрисовал ситуацию, пока они возились с протоколом.

— Врете небось…

— Истинный крест! Век воли не видать.

— Так почему? Почему же ты..? — зарычал Лукенич так, что собеседники вздрогнули: — Так почему же ты не пьешь?! — Я-то думал…

Проснулся Владимир Александрович почти безболезненно: пили один коньяк, не мешали. Хорошо закусывали, и никто не курил, что, безусловно, повлияло на степень похмельного синдрома.

Стук в дверь повторился.

— Вовка! Мент поганый! Вставать пора…

Капитан вытащил себя из-под одеяла и отпер дверь: на пороге стоял Лукенич.

— Пойдем, подлечимся.

— Времени сколько?

— Да уже скоро Питер.

Виноградов повернулся к окну — точно, за бортом неторопливо ползли мрачноватые набережные Канонерского острова.

— Пойдем, заодно и сумку с вещами отдам…

Капитан поискал глазами штаны — делать нечего, эту чашу придется испить до дна…

Первое, что бросалось в глаза в одноместном полулюксе, который занимал отважный пограничник, — это стройная шеренга пузатых бутылок «Реми Мартин» под столом. Штук пять — уже пустые, они нахально сверкали в глаза золотом этикеток. Еще одна, ополовиненная, ждала своей участи в сиротливом окружении стакана и блюдечка с засохшими телами шпрот.

— Это ты неплохо погулял вчера, Вася!

В каюте, несмотря на натужную работу вентилятора, стоял отчетливый коньячный дух.

— Бывает… Ты только нашим на эту тему не особо, а?

— Обижаешь! Все мы люди, все человеки… — не дожидаясь, пока хозяин проявит гостеприимство, Виноградов шагнул в ванную.

— Ты что? Куда?

— За стаканом.

— Да я сам!

Но Владимир Александрович уже вынимал из специального зажима в стене требуемую посуду.

Странно, коньячный запах здесь казался еще сильнее…

— Наливай!

— Будь здоров!

— Взаимно!

Немного помолчали, дожидаясь искомого эффекта.

— Володя, если что нужно…

— Вася, о чем речь! Я тебе координаты свои написал?

— Да — домашний, служебный…

— Звони! Мало ли… Где?

— Вон, в углу.

У самого выхода, на рундучке, лежала дорожная кожаная сумка.

— Эта? Негусто вещей у него было.

— А сейчас и эти не нужны, — философски отметил Лукенич.

— Значит, решили шум не поднимать?

— Вроде… Сам же говорил вчера — бандит! Туда ему и дорога.

— И все-таки…

— Брось. Не бери в голову. Как ты сказал — нам это нужно? За такую зарплату, да еще в отпуске?

— Верно. Пусть хоть все друг дружке бошки поотрывают, дышать легче станет! Пошел я…

— Счастливо! Извини за вчерашнее, если что не так.

— Ерунда какая… Пока!

Виноградов подхватил сумку и потянул на себя дверную ручку.

— Вова, ты хоть опись проверь, содержимое…

— Зачем это? Пусть следак сверяет… Или наследники. Ого!

Паром уже разворачивался, готовый причалить к Морскому вокзалу.

— Да, не хватает только опоздать!

Нужно было еще побриться, принять душ…

— Еще чаю хочешь?

— Я домой хочу.

Виноградов успел переговорить по телефону с женой, убедился, что все в порядке, и только после этого согласился заехать в Морской отдел. Тем более что бывший шеф обещал доставку прямо к парадной, на черной «Волге»… Даже с учетом времени, потерянного в милицейских кабинетах, получалось ненамного дольше, чем автобусом и метро, с тремя пересадками.

— Сам-то что думаешь?

— Насчет чего?

— Ну, насчет журналиста?

— Да плевать мне на него, товарищ полковник! Сам не рад, что в кафе потащился… Все кувырком, блин, отпуск насмарку!

— Финны здорово наседали?

— От души! Вежливо работают, но плотно. Зато — машина с «мигалкой», билет на паром… Все честь по чести.

— Опознать кого-нибудь давали? Фотографии?

— Нет. Да я и сразу сказал, что убийцу и не разглядел толком — сначала вполоборота, потом вовсе со спины…

Храмов кивнул, и Владимир Александрович улыбнулся — третья звезда на погоне начальника Морского отдела была заметно светлее.

— Забыл, кстати, поздравить. С очередным званием. Кончились, значит, неприятности?

— Очевидно… — Полковник поморщился: уже давно подчиненные избегали напоминать ему о той истории с пароходским начальством, когда и сам шеф морской милиции чуть было не оказался в камере. Политика, мать ее. Экономика… Большие деньги! — У тебя ведь тоже служба наладилась?

— Потихоньку. Пока!

— Майора скоро?

— У меня потолок — старший лейтенант.

— Надо же! — удивился Храмов. Как будто сам в свое время не выпихивал Владимира Александровича из отдела, пытаясь отвести удар. Кстати, подумал Виноградов, он же должен Гутмана помнить — после той статейки…

Когда-то Храмов был для Виноградова не просто учителем и непосредственным начальником — еще с сопливых стажерских дней он считал этого лысоватого здоровяка своим Наставником, неизменно мудрым, строгим и справедливым… Блестящий профессионал, аналитик и работяга, нынешний шеф морской милиции карьеру делал жестко и быстро: вот и сейчас, ему еще и сорока нет, а в Управлении считается вероятным преемником генерала! По трупам Храмов старался не шагать, но когда посчитал, что в интересах собственной безопасности нужно пожертвовать любимым учеником…

Обиды у Владимира Александровича больше не было — так, легкая горечь и остатки уважения: кого другого с его идиотскими расспросами капитан давно бы послал подальше.

— Ладно. Утрясется все, забудется…

— У вас ко мне больше ничего, товарищ полковник?

— Да, самое-то главное! Насчет «Шолохова»… Как считаешь — убийство?

— А это уж вы сами разбирайтесь. Бумаги у Юрия Рубеновича…

— Ты-то что думаешь? Не для протокола? Ты же там был, все своими глазами…

— Кому это надо! A-а… — махнул Виноградов рукой: если сейчас сказать, что на уме, еще на час разговоров. Вообще домой не попадешь. А жена нервничает, дети ждут…

— И все-таки? Как сыщику…

— Бывшему! — Если у капитана и мелькнуло поначалу ностальгическое желание пооткровенничать с бывшим шефом, то теперь оно окончательно улетучилось: пусть каждый жует свой банан.

— Жа-аль… Не узнаю вас, Владимир Александрович. Совсем сломались, что ли? — Сочувствия в голосе Храмова не было, скорее — академический интерес.

— Помогли добрые люди. Кстати… — Виноградову вдруг захотелось пробить броню неколебимой полковничьей самоуверенности: — Кстати, если начнут по убийству этого журналиста копать, то ведь и пароходскую историю на свет вытащат? Негодяй был покойничек, прости Господи… Помните, что он тогда писал, а?

— Не припоминаю… — равнодушно покачал головой Храмов. — Тогда много всякой гадости печатали!

Владимир Александрович слишком хорошо и долго знал полковника, чтобы в это поверить: начальник морской милиции никогда и никому ничего не прощал. И уж тем более не забывал лично ему нанесенных оскорблений.

— Как же? В «Невских берегах» — коррупция, контрабанда через порт, махинации с отелями в Испании? Вас лягнул, меня…

— Да, было что-то, кажется… Давно! — Капитан добился чего хотел: желание продолжать беседу у Храмова пропало. — До свидания, Владимир Александрович. Водителя я предупредил!

— Всего доброго, товарищ полковник. Спасибо…

Торопясь вниз по лестнице, Виноградов подумал, сколько же человек завтра злорадно хмыкнут, прочитав в газетах об убийстве журналиста… Будет среди них и тот, кто заказал и оплатил «услугу». Впрочем, он-то уже, наверное, в курсе.

…По кабельному шла какая-то ерунда про китайцев, а до вечерних новостей еще оставалось некоторое время.

Виноградов наклонился, чтобы убрать в шкаф свежевыглаженные рубашки, и задел раскаленный утюг:

— Ох, ч-черт!

— Да успокойся ты… Не нервничай.

Татьяна выдернула вилку из розетки, аккуратно смотала шнур: заграничные приключения оставались в прошлом, хочешь не хочешь — надо впрягаться в привычную рутину домашних забот.

— Посмотри, спят дети?

— Спят… Больно!

— Смочи водой.

— Мерси за совет! Сам знаю.

— Перестань! Думаешь, ты один такой проницательный? — не в силах больше слушать задумчивых вздохов вернувшегося из ванной мужа спросила Татьяна. — Разберутся, кому надо… Если надо.

— Мне не надо! — пытаясь в очередной раз убедить и себя и жену, кивнул Виноградов.

— Ну вот… Дай программку! И нитки.

— Пожалуйста.

Владимир Александрович попытался сосредоточиться на нечитанных по случаю поездки «Аргументах и фактах», но газетные строчки почти не проникали в озабоченный мозг.

— Знаешь… Но на кой черт он тогда пьяного изображал?

— Ты опять об этом? — Пятнадцатилетний опыт супружества подсказывал Татьяне, что пока Виноградов не выскажется… Пришлось смириться: — Пограничника имеешь в виду?

— Кого же еще! До меня только потом доперло: коньячком-то из раковины воняло… Значит — что? Продукт он туда сливал.

— Ай-ай-ай, вот вредитель…

— Да? А зачем? Насильно никто его не поил, рюмки не считал. Наоборот…

— Знаю я ваше наоборот. Сам же говорил…

— Так это потом уже, вечером! А он на кой-то ляд старался показать, что сутки не просыхает. В принципе, я и не заметил бы ничего, если бы не система.

— Система?

— Ну — канализация судовая… Она же не как в городском водопроводе, даже от поездов отличается: система накопителей, принудительная дезинфекция… Трубы фановые. Немцы монтировали, по экологическим стандартам.

— Очень интересно. Я и не знала… — Татьяне трудно было скрыть, что эта проблема волнует ее значительно меньше, чем мог бы предположить муж.

— И майор не знал! То-то и оно… Коньячок за борт взял да и не ушел, «застрял» в резервуарчике.

— Ну, всякие могли быть причины…

— Назови хоть одну.

— Не знаю… Так, с ходу…

— Во! Я вот ничего не придумал… И дальше. Мы когда первый раз увиделись, у трупа, он сначала сказал что-то вроде: «А еще офицеры!» А потом сделал вид, что только после Саниного представления узнал, что я из милиции…

— Ну, у тебя же как штамп на лбу, на всю жизнь!

— Допустим… Все равно неестественно! И потом — как он догадался, что нужно спуститься?

— Что сделать?

Картинка, только что посетившая Виноградова, требовала немедленного осмысления.

— Когда Саня сказал, что у нас проблема, майор сразу к трапу метнулся. Не куда-нибудь — вниз! Матроса двинул…

— Ох… Не знаю, меня там не было. — Все сегодняшние дела можно было считать выполненными, пора было стелить постель. Татьяна незаметно зевнула.

— Именно! Уж больно он со своей простотой переигрывал… Как-никак разведотдел, не ГРУ Генштаба, но дураков не держат.

— Тем более. Куда ты лезешь?

— Да никуда я не лезу! Просто интересно…

— Мало по мозгам получал? Без неприятностей соскучился?

— Да нет…

Конечно, жена была права. Проще всего было бы выкинуть эту историю из головы. Включить Брюса Ли. Выпить рюмочку. И идти спать. Так и следовало поступить…

— Послушай, Володя… Если это плод твоей развитой фантазии — согласись, окажешься в глупом положении. На посмешище… — Они прожили вместе уже почти пятнадцать лет, и Татьяна знала болезненное самолюбие мужа, — А если все по-настоящему… Не лезь ты опять в мясорубку! Одного убили — и тебя не пожалеют. Все равно ничего не докажешь, сам сказал: оформят этого Петрова как несчастный случай — по твоим же бумагам!

— Не кричи.

— Хорошо… Извини. Поступай как знаешь.

Злясь на себя, Владимир Александрович проводил взглядом уходящую на кухню жену:

— Ты права. Конечно, все верно. Но тошно…

Жалости к угробленному кем-то бандиту Виноградов не испытывал: плевать ему было, кто, за что и как! Заслужил, наверное… Но сознавать, что некто, далекий и хитрый, мерзко хихикает сейчас, наблюдая за тем, как капитан милиции Виноградов и еще куча народа безропотно воплощает в жизнь разработанный где-то и кем-то план… Как безукоризненно совершаются предписанные извне телодвижения, произносятся реплики…

Государственная служба, а милицейская в частности, вырабатывает определенную привычку к унижению. Испытывать высшее наслаждение от сознания себя как микроскопического винтика гигантской, самодостаточной машины — не в этом ли залог успешного служебного роста? Благоволения начальства? Достатка?

В ванной Владимир Александрович чуть помедлил, прежде чем выдавить на щетку зубную пасту:

— И вообще… Как-то он не так вопрос о приемнике отреагировал! С чего бы?

По радио передавали сигналы точного времени…

Было очень, как-то даже не по-сентябрьски холодно. Особенно мерзло ухо — левое, не прикрытое сдвинутым набекрень беретом.

— Скоро они там нажрутся, в конце концов?

— А я бы тоже не спешил… на их месте!

Ветер выхлестнул с Английской набережной зевак и случайных прохожих. Привычно тянущийся с моста Лейтенанта Шмидта автомобильный поток, наткнувшись на внешнее оцепление, расползался проулками и исчезал в перекопанных и грязных кварталах старого города.

— Нет, серьезно… Что там в штабе говорят?

— По расписанию в два — окончание обеда… Пока ложки по карманам попрячут, пока распрощаются… Где-то к трем снимем наряды на базу.

— Всех?

— Не валяй дурака! Знаешь ведь — твой взвод остается. В резерве…

— Ни хрена себе!

— Уберешь людей в «ЗИЛ», пусть погреются…

— Ага, конечно! С утра голодные, поссать и то негде…

Бойцам действительно доставалось: еще затемно согнанные к месту службы, они постоянно были на ногах — две частые, в бестолковом зеленом камуфляже цепочки, перегородившие ближние подступы к причалу. Автоматы, покрытые холодной влагой, красные, обветренные лица, слезящиеся глаза… Это считалось строем — не то что курить, поднять воротник или спрятать в карман занемевшие руки было строжайше запрещено.

Комбат уже получил соответствующую выволочку от проходившего на прием генерала…

— Ладно! Недолго уже. — Виноградов втянул ноздрями теплый дым чужой сигареты: офицеры устроились с относительным комфортом, скрытые от ветра и начальственных взглядов за пустым, по случаю визита, коммерческим ларьком. Тут имелись два ящика, приспособленных для сидения, а в узком пространстве между задней стенкой ларька и домом можно было справить нужду…

— Кретины! — высказался в адрес начальства Одинцов из отделения связи. — Ну почему — как что, так Отряд? Нас посылают…

— Элита! Гордись… Единственное милицейское подразделение Главка без пузатых и убогих, — сплюнул взводный из «областного» батальона. Его личный состав только вчера в срочном порядке отозвали из Всеволожского района, где бойцы охотились на расхитителей урожая: это было модной темой в газетах, и среди коллег батальон заработал почетное звание «гвардейского садово-огородного»…

— Владимир Александрович, а он у них там кто — король? Или так — спикер какой-нибудь?

Капитан Виноградов подозрительно посмотрел на взводного:

— Шутишь?

— Не-ет, — смутился тот.

— Что — газет не читаешь? И радио не было?

— Он все больше насчет турнепса… Навоз опять же! — съехидничал Одинцов.

Такая наивность была, пожалуй, чересчур, хотя, в принципе, политическое целомудрие в Отряде только приветствовалось.

— Да какая разница! — раздраженно подал голос младший лейтенант, которому предстояло еще оставаться на набережной после общего отбоя. — Хоть султан, блин! Сволочь такая… Мытый небось.

Все непроизвольно повернулись в сторону Невы: в полусотне метров, отделенный от берега только гранитным парапетом, белел огромным бортовым номером эскадренный миноносец. Готические буквы полотнища над трапом… Зачехленное орудие, купол локатора.

— Флаг видишь?

— Какой? Их много там. — «Областник» и не рад уже был, что затеял разговор.

— Да нет, это все сигнальные, флаги расцвечивания… Вон тот, с крестом и полосами! Так вот, это…

— Товарищ майор! — Лекция не состоялась: к командиру батальона прибыла процессия, состоящая из двух ухмыляющихся бойцов и потертого старичка в меховой шапке фасона «пирожок» и драповом пальто с огромными пуговицами.

— Еще один?

— Так точно! Вот паспорт, оружия нет.

— Слушаю вас…

Предстояло какое-никакое, а развлечение.

— Товарищ майор! У меня очень важное сообщение… К его величеству! — старичок говорил торопливым громким шепотом человека, привыкшего к тому, что его отовсюду гонят.

— Слушаю.

— Но дело очень… — При разговоре он брызгал слюной и пах чем-то прелым. — Хотелось бы…

— Это мои сотрудники. Весьма, знаете ли, преданные товарищи! Можете излагать смело.

— Соседка, Поварова Клавдия… Она готовит покушение!

— Сведения достоверные?

— Конечно! Абсолютно! Она задумала убить и меня, и его величество…

— А насчет взрыва в Эрмитаже? Не готовит? — не удержался Одинцов. Вопрос был взят не с потолка — предшественник визитера начал именно с этой леденящей кровь истории.

— Эрмитаж? — Прошло несколько секунд, прежде чем старик воспринял информацию. — Эрмитаж… Да, конечно! Именно!

— А зачем — вы не в курсе случайно… товарищ?

По идее все было уже ясно, но раз уж такой случай!

— Конечно в курсе! Эта Поварова Клавдия… она злодейка! Она завербована немцами во время оккупации, осталась по заданию абвера… И меня хочет из комнаты выжить, чтоб квартиру…

— Старушка?

— Да нет, что вы! Только пенсию оформляет — с тридцать девятого года рождения. Кстати, проверьте трудовую книжку у нее — наверняка поддельная.

— Но как же, если ей в войну было…

— Прекратите провокационные вопросы, товарищ старший лейтенант! — осадит Одинцова комбат. — Вы же видите — у товарища бесценные сведения… Проводите его в секретный командный пункт, пусть он там все изложит…

— Есть! — козырнул Одинцов. — Пойдемте, товарищ.

— Минуточку… — внес свою лепту бедняга-взводный. — А случайно не она самолеты угоняет? Под псевдонимом Чак Норрис?

— Она! — с готовностью подтвердил старичок. — Кто ж еще?

— Спасибо.

Процессия двинулась в сторону санитарного фургона, примостившегося поодаль. Донеслось, затихая:

— Значит, так! Скажете полковнику, он в белом халате для маскировки, что вы к «первому» от «шестнадцатого» по поводу «восемьдесят девятого»… Он поймет.

— Который за сегодня? — вздохнул командир батальона.

— Третий… Или четвертый?

— Четвертый!

— Ну надо же… Как событие какое-нибудь — визит, шествие, фестиваль, — так обязательно психи из всех щелей лезут! И каждый со своим прибабахом… Не лечат их, что ли?

— Раньше они все взаперти были! Теперь пойди, упрячь… — авторитетно заметил «областник». — Мне свояченица рассказывала, она на Пряжке работает…

— Еще кого-то несет.

К офицерам в развевающемся на ветру кожаном плаще торопился Коротких — он уже миновал цепочку бойцов и теперь прятал во внутренний карман удостоверение.

— Это, кажется, по мою душу, — вздохнул Виноградов. — Опять писанина…

— Счастливчик! В тепле… — мечтательно протянул успевший вернуться Одинцов. — Может, я какие-нибудь показания дам?

— Ага! Про Клаву. Поварову… Она же Чак Норрис.

— Куда мы едем?

Печка в машине работала отменно, и Владимира Александровича внезапно потянуло в сон.

— К нам. В отдел.

— Здо-орово… С вещами?

— Дурак! Мне официально поручено провести с тобой разведбеседу. На тему — не было ли чего при контактах с финской разведкой.

— Сдурели, что ли?

— Профилактика… — пожал плечами Коротких.

— А ты «корки» на меня заведи! Сделаешь разработочку, деньги под это дело спишешь… А потом я тебе расписку дам, что в иностранные шпионы больше вербоваться не буду, и прекрати дело, как спрофилактированное, а? Премию, естественно, поделим…

— Ох, Саныч! Язык твой…

— Шучу… Я, когда тебя увидел, офигел — все, думаю, решил друг Коротких меня засыпать! По доброте душевной.

— Теперь успокоился?

— Посмотрим…

— Договорились же — твое дело сторона. Но если уж такой повод официальный, грех не воспользоваться.

— Согласен. Но в конторе твоей говорить не буду.

— Перестраховщик ты, Виноградов! Ладно… У меня станем только по поводу финнов беседовать. Я тебе пару вопросов, ты меня пошлешь, скажешь, что не о чем разговаривать…

— Так ведь действительно не о чем! Играете, понимаешь, в резидентов…

— Володя, ты мент, но если бы знал, насколько активно западные разведки…

— Саня! Ты это все мне в конторе выскажешь. Для отчетности. А пока давай по делу, хорошо?

— Годится… — Коротких резко сбросил газ, чуть не создав аварийную ситуацию. Нажав кнопку, перевел габариты в режим «мигания»: — Вылезай!

Вдвоем они откатили автомобиль к обочине — получилось очень естественно.

— Капот открой!

— Ключ от багажника у тебя?

— Да, на связке.

— Открой, подай что-нибудь! И выключи свет.

Со стороны это выглядело так: двое лопухов-автолюбителей копаются в двигателе.

— Если что — крышку трамблера меняли.

— Понял. Это вот эта, что ли?

— А ты не знаешь? У тебя же «пятерка», кажется?

— Стараюсь не вникать… Ну?

— Ты был прав. Пограничник на берег в Хельсинки не сходил.

— А Петров?

— Тоже. Весь день на борту просидел — спал, потом на палубу вышел.

— К бассейну?

— Да… И с приемником не расставался, как псих с гармошкой, даже бармен это заметил.

— Значит, складывается?

— В принципе, я советовался со специалистами… Радиоуправляемая мина при таком раскладе — это технически вполне возможно. Если считать, что Петров был организатором акции, то…

— Да какой там организатор! Скорее — ответственный исполнитель: проследил, как ребята сделали дело, потом нажал кнопочку — и машинка вдребезги…

— В прямом смысле… Остается только аккуратненько кинуть за борт радиоприемничек, даже выронить случайно…

— Нет, судя по всему, он не успел. С трупа унесли: помнишь те полосы на запястье?

— Володя, извини, но что-то уж больно круто! Некто решает убрать журналиста, устраивает так, чтобы он оказался в нужное время в нужном месте, подсылает ликвидаторов, предварительно «зарядив» им тачку центнером динамита, потом руками Петрова этих бедолаг отправляет на тот свет…

— Больше того! На всякий случай и самого Петрова убивают…

— Вот именно. Просто помесь «Аквариума» со «Спрутом».

— А мне что? — обиделся Виноградов. — Я человек посторонний, могу и пофантазировать…

— Посторонний! Втравил меня, понимаешь, во все это, а сам…

— Саня, мы же договорились. Хочешь упражняться? Ради Христа! А я — все: отпуск окончен, приступил к служебным обязанностям… То, что я тебе в порядке бреда тогда наплел…

— Ладно, нет проблем. Без тебя управимся! Держи эту гайку — вот так… — Контрразведчик с озабоченным видом обошел автомобиль и нырнул в багажник, громыхая какими-то железяками. — Где же у меня ключ на десять?

— Нет его здесь! — громко, так, чтобы слышали вокруг, откликнулся Владимир Александрович.

— Что засек? Наблюдение? — шепнул он вернувшемуся Коротких и начал старательно подкручивать подвернувшийся под руку шуруп: — Далеко?

— Да нет, ничего не засек. С чего ты взял?

— А перед кем тогда изображаешь? Не лень пачкаться?

— Да уж… Все руки не доходили воздушный фильтр поменять, а тут заодно, раз встали. И от тебя, мента, хоть какой-то толк, раз по-серьезному помочь боишься…

— Боюсь! И не начинай сначала.

— Жаль!

— Мне это зачем? Тут большими деньгами воняет. И большой кровью! А наше дело милицейское — пьяных таскать, воров квартирных… Опять же — лоточники, хулиганы!

— Ты же опером был классным, я помню. Сопьешься ведь! Уважать себя перестанешь…

— Зато жив буду! Понял? — Гаечный ключ сорвался и выскочил из руки Виноградова. — Вот черт! Чтоб тебя…

— Осторожнее.

— О себе побеспокойся! Ты в тюрьме сидел? Нет! Пресса тебя с дерьмом мешала? Будет! Подыхал посреди Питера, когда ни одна собака..?

— Что ты разорался? Обойдусь! Думаешь, без твоих гениальных озарений некому кончики между собой связать? Я что — дурак безглазый? Если хочешь знать, этого пограничника…

— Не хочу! Не хочу ничего знать.

— Ну и пошел ты! — Коротких в сердцах опустил капот, едва не придавив капитану пальцы. — Садись, поехали…

— Членовредитель… Чуть инвалидом не сделал! — проворчал под нос Виноградов, когда машина набрала скорость.

— Голову бы тебе оторвать…

— Спасибо, наследник Дзержинского! Гуманист… Так что там насчет погранца?

— А тебе какое дело? — мстительно поджал губы Коротких. — Ты же в эти игры не играешь?

— Так, любопытно… Прав я оказался?

— Не знаю. Если предположить, что Петрова грохнул он…

— Ты проверил, что хотел?

— В общем, да… Ну, первое я тебе сказал: Лукенич в Хельсинки на берег не сходил.

— Контролировал ход операции!

— Да подожди… Дальше. Со слов таможенника, майор к нему на автопалубу приходил после ужина, как обычно, еле лыко вязал. Все норовил документы на машины проверить, какие-то указания давал… С трудом спровадили.

— Каким путем?

— Он не помнит. Не обратил внимания.

— Плохо…

— Но! Минут буквально за десять до вашего с ним знакомства Лукенич появляется в служебном буфете у Соболевой. Лезет к ней внаглую…

— Это я видел.

— Штука в том, что попасть в буфет можно только или через столовую команды, или служебным лифтом!

— Как я понимаю — тем самым?

— Так точно! Девка утверждает, что он именно на лифте приехал.

— Да-а…

— Значит, он мог воспользоваться двумя маршрутами. Первый — это где таможня и клиенты ходят, потом через прогулочную палубу в помещения команды, там в лифт опять и вниз до буфета… Маловероятно!

— Вот именно.

— Или второй вариант — короткий и простой: аварийная дверь, тот самый коридорчик, лифт и… и все! Потом оставалось только пройти на глазах у всей команды через столовую и якобы случайно наткнуться на нас: в компании с Соболевой и железным алиби!

— Что-то в этом роде я тебе и говорил тогда…

— Нет, это я тебе тогда говорил! А ты все грозился поведать, зачем доблестному пограничному разведчику…

— Не подкалывай! Я понимаю, что рано или поздно и без моих умозаключений… Трамвай пропусти!

— Сам знаю! — Коротких вбил ногу в педаль тормоза. Дребезжа сигналом, двухвагонный состав опасно пронес свой выкрашенный в грязно-красный цвет бок в сантиметре от левой фары «Волги». — Поворачивает, понимаешь, куда хочет!

— Ага…

— А ты не подкалывай! Мог и раньше предупредить, видишь же, что я отвлекся…

— Скоро приедем.

— Знаю… Слушай меня!

— Последний раз!

— Договорились. Рабочая конструкция такая… После ликвидации Гутмана и исполнителей на «Шолохове» неожиданно появляешься ты, русский мент, по билету, оплаченному финским МВД, да еще на спецмашине… Лукенич узнает, что некто капитан Виноградов посажен на борт в связи с пальбой и фейерверками на набережной, и настораживается!

— Откуда узнает? Я об этом нигде…

— Эх, товарищ капитан! Есть одна мыслишка…

— Ну?

— Помнишь — трап, мы встречаемся? Я тогда тоже подумал, что ты… Спросил, в связи с чем ты здесь, помощь предложил…

— Думаешь — эта? Как ее — Леночка? — Виноградов вспомнил блондинку из пассажирской службы. Она действительно слышала первый разговор…

— Лерочка! Валерия Ланцова.

— Но… она же ничего не могла бы понять… — прокрутил в голове вопросы Коротких и свои тогдашние уклончивые ответы — Владимир Александрович.

— Вот именно! И тот, кому она бы «стуканула», — тоже. И оттого бы встревожился. Не так?

— Логично. А что, есть информация по связи ее с..?

— Собираюсь подработать. Пока только гипотеза… Так вот! Потом ты сталкиваешься с Петровым, усаживаешься на палубу с видом на Торговую площадь… Потом все видят нас за ужином, а после этого я запрашиваю списки пассажиров…

— Серьезная картинка!

— Лукенич — профессионал. Он не очень верит в случайности, поэтому решает, что ты что-то пронюхал. Вызывает Петрова на встречу в нежилой коридорчик — расписание по каютам имеется, схема судна тоже… «Светит» себя на автомобильной палубе, потом под шумок исчезает через аварийную дверь, сворачивает по-спецназовски шейные позвонки ненужному свидетелю… Имитирует наспех несчастный случай с падением на трапе, изымает улику…

— Пульт для радиомины? В смысле — приемник?

— Конечно! Очевидно, по начальному плану его должен был сам Петров уничтожить, уже в море… Пришлось лично майору.

— Возможно!

— Потом быстренько поднимается на лифте к Соболевой, там чудит… Так, чтоб запомнили! И в конце концов натыкается на нас, грешных.

— Случайно?

— Скорее всего — нет. Соболева говорит, он ее по всему пароходу гонял, туда-сюда… Паром — не тайга, рано или поздно бы встретились.

— Тебе бы романы писать, начальник…

— Рад, что понравилось.

— Представляю, как господин майор удивился, узнав, что я просто в отпуске! И вообще случайно!

— Не думаю… Не думаю, что он в твою историю поверил.

— Почему?

— Сам виноват. Больно активный… И Петрова по списку пассажиров вычислил, и приемничек запомнил… Ну, насчет коньяка в канализации, может быть, и не обратил внимания, но… Должен ты его по логике вещей беспокоить! Сначала Гутман беспокоил, потом Петров. Теперь — ты…

— Полагаешь?..

— Вряд ли. Чтобы с ходу грохнуть — это вряд ли! Слишком уж явное ты связующее звено между первыми убийствами и тем, на «Шолохове». Крик может подняться, вопросы ненужные…

— Продолжай. Я тебя с интересом слушаю.

— Приехали уже.

Действительно, на фоне сырых крыш и кирпичных пакгаузов вырос угловатый силуэт пароходского небоскреба.

— И все-таки?

— Мы уже давно этим делом занимаемся. И отнюдь не после твоих пьяных озарений! Хотя, надо признать, кое-какие свежие соображения…

— Не помню! Нес всякую дребедень. — Сейчас Виноградов готов был себе язык откусить за ту ночную болтовню в каюте офицера безопасности. Нет, чтобы сразу спать отправиться…

— Я зато помню.

— Забудь.

— Извини. Ты не захотел быть партнером… Будешь делать, что скажут. Такова жизнь!

— Я устал. Я больной и ленивый.

— Лучше быть таким… чем мертвым.

— Что? Да пошел ты! Останови, блин, быстро!

— Саныч! Во! А говорил — устал, больной!

— Стой, я сказал!

— Извини, братан! Прости засранца… Захотел тебя встряхнуть маленько.

— Пугальщик нашелся… Суки вы все комитетские!

— Ну что мне теперь — на колени упасть? Прощенья просить?

Почти не сбавляя скорости, Коротких убрал с руля руки и сделал вид, что хочет открыть свою дверь. С дороги в сторону метнулась зазевавшаяся пенсионерка.

— Ладно… мирных жителей поубиваешь.

Припарковались у первого подъезда.

— Короче!

— Выйдут на тебя — дашь знать?

— Кто может выйти?

— Те, кого ты потенциально беспокоишь. Пока не убедятся, что ты действительно сбоку припека. Или наоборот…

— Кто конкретно? Хотя бы…

— Не знаем! Сам поймешь, очень надеюсь.

— Саша, а ты мою персону не переоцениваешь?

— На, быстренько… — Коротких подтолкнул в пластмассовую пасть автомагнитолы кассету. Что-то утробно щелкнуло, и ожил динамик:

«— …уверены, что он не врет?

— Кажется, нет. (Голос Храмова Владимир Александрович узнал бы и при худшем качестве записи.) Мы разговаривали достаточно доверительно. Хотя…

— Плохо, если этот ваш Виноградов что-то скрывает. И еще хуже, если те парни об этом догадаются.

— Вряд ли…

— Говорят, это ваш ученик? Любимый?

— Был… Обломали его здорово…»

Щелчок — кассета выскочила и спряталась в короткинском кармане.

— Пойдем!

— Кто второй? — Разговаривать на ходу было неудобно. Но о том, чтобы что-то обсуждать в стенах конторы, и речи быть не могло.

— Полковник Волосов. Начальник Лукенича. — И заканчивая: — Оперативная запись. В тот же день делали…

Лестница перед дверью горкоммунхоза была под стать самому зданию на улице Ефимова — обшарпанная, полутемная из-за вечно немытых окон, с неистребимым запахом кошек и сырости.

— Постоим. Здесь перерыв до трех.

Настороженная толпа заполнила прилегающее пространство, становясь гуще и враждебнее по мере приближения к заветному учреждению, стекая по ступенькам и постепенно дробясь на мелкие группки, тройки, пары… В самом конце очереди встречались и одиночки.

— Я же говорил, товарищ капитан… — прошептал Владимиру Александровичу спутник.

Виноградов молча кивнул и поежился — в одном кителе было достаточно прохладно.

— Значит, сейчас сразу спецпочту сдаем, потом — в управление! — громко, чтобы слышали окружающие, распорядился Владимир Александрович.

— Так точно!

Тут главное не переиграть — народ у нас искушенный, всякое повидал, запросто могли и не пустить… Но пока, кажется, процесс шел по плану: красная папка в руках Виноградова и привычная милицейская форма на нем и спутнике несколько притупили бдительность измученной, монолитной в своей стремлении к цели очереди… Можно было похвалить себя за предусмотрительность — камуфляжные комбинезоны с эмблемами Отряда оказались бы здесь неуместны, вызвали бы кучу вопросов и озлобленной ругани.

Дверь конторы приоткрылась, выпуская кого-то своего, и издевательски хлопнула перед носом налогоплательщиков.

— Сволочи!

— Еще три минуты…

— Отъели морды на нашем горбу, дерьмократы!

— Ай, бросьте… Что — при коммунистах лучше было? Всегда простого человека…

— Ну и убирайся в свой Израиль!

— Щенок! Я ветеран войны…

— Не обращайте внимания — понаехали, понимаешь, в Ленинград кому не лень…

— Сама чурка нерусская!

— Скобарь!

— Бандюга!

Самое время было вмешаться.

— Граждане! Люди добрые!

Но склоки уже не было. Толпа, вновь яростно-монолитная, сплоченная в своем порыве оказаться у нужного кабинета на мгновение раньше тех, напирающих сзади, рванулась в присутственное место через разверзшиеся наконец врата.

— Граждане, поаккуратнее! Строго в порядке очереди!

Виноградов ввинтился в людской поток, имитируя попытку что-то организовать:

— Сержант! Ну-ка, помогите мне…

Если бы не форма, проникнуть в коридор Горкоммунхоза удалось бы не раньше чем через час — только после самого последнего неудачника, уже на дальних лестничных подступах намертво впаявшегося в спину стоящего впереди. Милиционеров выпихивать постеснялись. Те, кто успел оказаться внутри, радостно и торопливо растекались по кабинетам, а остальные, вполне естественно, опасались лишиться возможности из-за конфликта с властями войти в число везунчиков.

— Так! Успокоились? Заходим группами по десять человек…

Дальше уже было несложно. Обозначившись на входе, Виноградов торопливо назначил старшим какого-то крепенького пенсионера из отставников, выдал ему несколько невнятных, но глубокомысленных указаний и вскоре уже увлек за собой в лабиринты начальственных кабинетов спутника, сержанта Королева.

— Здорово ты, товарищ капитан…

— A-а! Тоже мне — радость…

Владимир Александрович действительно не испытывал удовлетворения от того, что ему удалось добиться своего: немного чести в очередной раз облапошить сограждан, пусть даже из лучших побуждений. Печально, но в веке двадцатом русских людей настолько часто оставляли в дураках, что создавалось впечатление, что это состояние собственной обманутости есть неотъемлемая часть нашего национального характера. Вслушиваясь в пламенные призывы и обещания, не важно, от кого они исходят — будь то Президент государства или президент очередного трехбуквенного АО, — соотечественник даже не стремится поверить… Нет, мы просто заранее прикидываем, на сколько нас обманут! Гадаем, обойдется ли очередная политическая и экономическая авантюра только опустошением кошелька, либо же для чьих-то целей понадобятся наши головы… Поэтому, в который раз потеряв все, мы по-настоящему и не возмущаемся — что ж, другого и не ждали! Любимцем народа считается тот, кто надует на меньшую сумму и с соблюдением хоть каких-нибудь внешних приличий.

Ради себя Виноградов на сегодняшний спектакль, наверное, не решился бы. Не по каким-то высоким моральным критериям, даже не из страха быть опозоренным и побитым… Просто не стал бы! Но, выслушав вчера в столовой Сергея Королева, бывшего своего подчиненного по Морскому вокзалу, а теперь отрядного милиционера — водителя…

— И что замполит? — сочувственно поцокав языком, поинтересовался тогда он.

— Эта сука? Владимир Александрович! Да плевать ему на все, кроме собственной задницы и третьей звезды к ноябрьским…

Действительно, трудно было найти в Отряде человека, который не испытывал бы к заместителю командира «по борьбе с личным составом», как его окрестили бойцы, стойкой и обоснованной неприязни: подполковник был мало того что глуп, он еще был откровенно ленив, трусоват и дня не мог прожить без вранья.

— Ну уж… — Проклятая офицерская кастовость в дальнейшее обсуждение старшего по званию вступать не позволяла, поэтому Виноградов вновь вернулся к теме разговора:

— Но там точно все законно?

— Абсолютно!

И Королев снова, в который раз, начал рассказывать о своей комнате в коммуналке, о двух детях, больной жене… О случайно подвернувшемся варианте обмена на квартиру в Сестрорецке… О том, что замполиту всего-то и надо было…

— Ну ладно. Приятного аппетита! — У капитана хватало своих забот, поэтому он сложил одну в другую использованные тарелки и приготовился отнести их на мойку. — Не унывай, Серега!

— Спаси… — замер на полуслове вставший уже было, чтоб пропустить Виноградова, сержант. — Владимир Александрович, слушай, а если вместо него ты..?

— Да нет, разве…

— Володя, помоги ему, действительно!

— А то от этого козла не дождешься, а парня жаль…

У нас редко кто упустит возможность прослыть отзывчивым, особенно за чужой счет. Поэтому соседи по столу, инспектора и сержанты, сплоченным фронтом поддержали Королева:

— Уж кто-кто, а ты всем мозги запудрить сможешь!

— Здесь недалеко, за час смотаетесь. Давай, Виноградов!

— Вы что — серьезно? Там очереди такие, что…

Владимир Александрович еще делал робкие попытки протиснуться между столиков, бормотал что-то насчет завтрашнего отгула и грядущих неприятностей, но… На следующий день они уже ехали в горкоммунхоз.

Половина дела была сделана — стены иерихонские рухнули, осталось только добить защитников и разделить добычу.

— Значит, так! Сначала говорю я. Не важно что… — Последний инструктаж Виноградов давал подопечному в закутке коридора, подальше от чужих ушей. — Потом — твоя проблема. Главное, не давай ей опомниться, понял?

— Понял. — Сержант все больше сознавал свое ничтожество перед равнодушным ликом недобитой советской власти.

— Документы прямо в кабинете дам. — Папка в руках Виноградова выглядела вполне солидно и казенно. Вперед!

Капитан подобрался, принял сосредоточенно-деловой вид и устремился к почти невидимой за людскими спинами начальственной двери:

— P-разрешите! Ну-ка, граждане… мин-нуточку!

— Вот! Пришли за голубушкой…

— Сейчас выведут под белы руки!

— А нечего! Доворовались, совсем ни стыда, ни совести…

— Товарищ капитан, а кто нам теперь вместо нее подпишет, а?

Виноградов понял, что несколько перестарался. Народ решил, что за госпожой Демченко «пришли»… Очевидно, основания для таких предположений имелись. Увидев побледневшее лицо хозяйки кабинета, капитан на ходу сменил задуманный сценарий:

— Галина Яновна? Демченко?

— Да.

— Мы подождем. Продолжайте, — разрешил Виноградов.

— Но я заня…

— Вот мы и подождем! — Это выглядело безусловно по-хамски, но надо было держаться в образе.

Он без приглашения уселся, жестом приказав Королеву сделать то же самое. Демонстративно поправил на коленях красную папку. Уперся равнодушным взглядом в строительный пейзаж за окном.

— Извините, но я вынуждена вам отказать. Поверьте, очень сожалею… — Чувствовалось, что вежливые слова даются даме с непривычки достаточно сложно.

Почувствовавшая перемену посетительница, оторвав завороженный взгляд от милиционера, решилась спросить:

— Из-за того, что..?

— Да! Закон очень строг, но… Попытайтесь через собес.

— И потом к вам? Когда можно будет?

Галина Яновна вздохнула и покосилась на Виноградова. «Лет через пять, наверное, — подумала она. — Если без амнистии…»

— На следующей неделе. В часы приема.

— Но такие очереди… Я с шести занимала! Может быть…

— Инспектора перегружены. Условий для работы никаких, без выходных практически… Коллектив женский, у кого — декрет, у кого — ребенок болеет…

Демченко обращалась уже к кивавшему сочувственно в такт ее словам Владимиру Александровичу, дожидаясь, когда посетительница закроет за собой дверь.

— Да, достается вам…

— Мы заняты! Я приглашу! — рявкнула хозяйка на кого-то робкого, сунувшегося было в кабинет, — Слушаю вас…

Виноградова так и подмывало по старой, еще обехаэсовской привычке сказать, что нет, это он ее слушает, но:

— Видите ли, Галина Яновна…

По мере изложения сути дела, первоначальный испуг госпожи Демченко прошел и тускнеющие на глазах милиционеры постепенно превращались в рядовых просителей.

— Давайте ваши бумажки!

Владимир Александрович передал метнувшемуся к столу Королеву некогда грозную папку:

— Прошу вас…

— Да-а… Ничем не могу помочь!

— Но ведь речь не идет о каком-либо нарушении, просто…

Продолжать не имело смысла — фарт ушел, все козыри сгорели. Это понял даже сержант.

— Но в порядке исключения…

— Молодой человек! Если уж наша доблестная милиция… Кто там! Я же сказала — вызову!

Но дверь уже распахнулась, обрушив в уютное тепло кабинета штормовой рокот оставшейся снаружи толпы, а затем столь же решительно вернулась на место: возмущенная очередь осталась в коридоре, а на ковре возник средних размеров парень в темно-синем пальто до пят. Потрясающе пестрый шелковый галстук был по последней бандитской моде заколот янтарной булавкой, в руке угрожающе болталась автомагнитола.

— Галюша! Приветствую…

Невесть откуда появившийся цветок аккуратно прилег на полированную поверхность стола.

— Сереженька, здесь товарищи из…

— Да? — Визитер сделал вид, что только что заметил фигуры в форме. — Елы-палы!

— Синицын!

— Виноградов? Вовка!

— Здоро-ово!

Они обнялись и обозначили скупой мужской поцелуй.

— Вижу — все служишь?

— А ты? Где?

— Да так… — Бывший опер Главка и спец по наркотикам подмигнул и громким шепотом сообщил: — В организованной… этой самой… преступности!

— В РУОПе, что ли? — В любом случае появление приятеля было кстати. Если у них какие-то завязки с горкоммунхозом, то, возможно…

— Да нет! Не в РУОПе… В самой. Организованной. Преступности.

Это было сказано так, что капитан сразу же поверил.

— Сереженька, ты уж прямо… Товарищи подумают, что…

— Галюша, брось! Володя — мировой мужик, мы с ним в горах в прошлом году… Проблема, что ли?

— Да вот…

— Галчонок! Помоги, а? Смотри, какие ребята! Защитники!

— Сереженька, тут не все просто…

— Ну — для меня? Прошу, — это было произнесено как-то так, что Виноградов опять поверил: проблемы больше не существует.

— Галь, ты посмотри. И реши, как надо… с сержантом. — Он покровительственно потрепал слегка ошалевшего Королева по плечу:

— А мы с Володей Санычем сходим пока… По соточке?

— Я ж на службе…

— Тогда по полтинничку! И кофейку?

Отказать было бы просто неприлично.

— А, была не была!

— Да не волнуйся, Галя все решит на уровне!

— Галина Яновна, спасибо вам огромное, заранее… — Что уж тут говорить о сержанте, когда и сам Виноградов не знал, как ему себя теперь вести. — Если что-то понадобится…

— Ладно уж!

— Королев! Жди в машине, никуда не уезжай… Спасибо вам еще раз. Извините!

Вновь оказавшись в коридоре, Виноградов постарался побыстрее миновать плотную людскую массу.

— Что там, капитан?

— Скоро?

— Принимать-то будет она?

— Да-да, товарищи! Сейчас реестр закончит… Очень важный вопрос. Для вашего же блага!

Капитан нес еще какую-то чушь, пока не оказался вне пределов досягаемости.

— Проскочили! — Шикарный галстук Синицына сбился набок.

— Да-а… Слушай, а как ты в кабинет пробрался? Ведь разорвать же могли?

— Как! — довольно расхохотался бывший опер. — Как… Я им сказал, что Галкин муж! И иду бить ей морду за то, что вчера она с любовником…

— Поверили?

— Ну как видишь!

Виноградову почему-то вспомнилось высказывание древних о том, что смех — оружие побежденных…

Если пройти вдоль начальственных, обитых кожей дверей, миновать инспекторские кабинеты, кассу и вечно запертый на ключ служебный туалет, то сразу же за пахнущей вениками и хлоркой подсобной кладовкой окажешься в тупичке. Но это только на первый взгляд конец коридора — человек знающий привычной рукой повернет неприметную ручку и приоткроет путь дальше, на «черную» лестницу…

Когда-то ею пользовалась прислуга — кухарки, молочницы, дворники и прочая барская челядь. Теперь же, ведомые, очевидно, генетической памятью, лестницу облюбовали «слуги народа»… Самому народу о существовании этого хода знать было не положено.

— И куда это мы? — поинтересовался Владимир Александрович, шагая вслед за Синицыным в прохладную полутьму. Неприятностей пока не предвиделось, но…

— Не догадываешься? — Сопровождающий шумно втянул носом воздух.

— У меня насморк. Хронический. Я тебе, по-моему, еще тогда, на Анарском перевале, говорил.

— Сочувствую… Саныч, эта лестница ведет прямо на кухню ресторана «Северное море»!

— Ого!

— Кто знает — обычно всегда пользуется. Только знают не все, естественно: девочки из горкоммунхоза, милиция местная… еще кое-кто.

Виноградов подумал, что лестницей можно пользоваться и снизу вверх, когда, допустим, надо незаметно покинуть ресторан…

— Осторожнее, здесь лампочка перегорела.

Теперь даже грубое обоняние капитана подтверждало: кухня! Белый кафель стен, метлахская плитка на полу… Еще одна дверь — и уютный зальчик окнами на площадь.

— Присаживайся.

Они устроились в уголке, рядом с массивной, купеческого вида стойкой.

— Машенька, птичка! Два по пятьдесят армянского, бутербродики и кофейку. Хорошо?

— Минуточку, Сергей Петрович!

Коньяк оказался великолепный.

— Будь здоров!

— Тебе того же… За нашу встречу!

— Согласен. Хотя я, собственно, в случайные встречи не очень верю…

— Правильно делаешь. — Синицын с удовольствием откусил половину сэндвича. — Случайные встречи требуют организации.

— Ну? Слушаю тебя.

— Ерунда! Очень нужно было повидаться, заехал к тебе в Отряд… Там говорят — не будет до вечера. Что — ждать, что ли? Пришлось подсуетиться!

Врет, подумал Виноградов. Скорее всего — «пасли» машину: куда, а главное, когда они с Королевым отправятся, до последнего момента никто не знал…

— Сережа, я ж тебя не спрашиваю — как! Хотелось бы знать — зачем…

— Резонно… И все-таки, согласись, здорово, что Галка оказалась моей знакомой!

— Она что, тоже из вашей… организации? Или просто работает на тебя? — спросил Владимир Александрович.

— На нас много кто работает… Кто за деньги, кто «втемную». Некоторые со страху! — уклончиво пожал плечами бывший опер. — Какая разница? Пареньку-то твоему помогли?

— Да. Спасибо! Поэтому я тут с тобой и сижу, разговоры разговариваю… А надо бы в Отряд возвращаться, у меня ведь не сдельщина — повременка! Оклад, если не забыл еще…

— Не забыл. Вспоминаю! Как страшный сон.

Опять врет, подумал Виноградов. Только теперь самому себе. Он же толковым офицером был, азартным сыщиком… Не просто службу тянул — жил в милицейской шкуре! После той кавказской истории, когда они прохлопали партию наркоты и начальник местного управления вынужден был лизать задницу военным «особистам», Владимир Александрович отделался строгим выговором. Старшего же лейтенанта Синицына сделали крайним и заставили написать рапорт…

— Я все хотел найти тебя тогда…

— Хотел — нашел бы.

Тоже верно. Можно, конечно, начать оправдываться, сказать, что самому пришлось не слишком сладко после возвращения, но…

— Прости.

— За что, Саныч? Это жизнь. Все к лучшему…

— Еще по полтинничку? Я закажу!

— Не смеши… Машенька!

Выпили. Это чисто по-русски — лечить комплекс вселенской вины алкоголем…

— Ну, судя по всему, ты хотя бы не бедствуешь?

— Нормально! — Синицын вытащил из кармана красную книжечку с гербом, почти такую же, как милицейское удостоверение: — Юридический отдел мэрии… Консультант!

— Кру-уто..! — Коньяк уже растекся по телу, и Владимир Александрович громко рассмеялся, вспомнив, как отрекомендовался ему бывший приятель, свою реакцию, последовавшую за тем цепочку мыслей и умозаключений. — Насчет организованной преступности — это, старик, ты здорово меня…

— Саныч, ты ведь Тамарина помнишь?

— Естественно. — Смех сам собой потух: наступала кульминация разгрома.

— Я теперь в его команде.

— Киллером? — наивно округлил глаза капитан.

— Нет. Что-то вроде ответственного за связи с общественностью, в первую очередь, естественно, с милицейской общественностью…

— Солидный пост… Хорошая карьера. А это — не мешает? — Виноградов кивнул на карман, куда только что упряталось «мэрское» удостоверение. — Или так — документ прикрытия?

— Почему? Все законно, одно другому не мешает. Даже наоборот! Хозяин предлагал на выбор — или в юридический отдел, или депутатом… Но там уже наших и так полно, поэтому…

— А в органах восстановить?

— Элементарно. Проще пареной репы! Тамарин только трубку снимет или на очередной пьянке генералу шепнет… Сам уже не хочу рожи эти видеть!

Виноградов вдруг понял, как за несколько лет изменилось все — в мире, в стране, в нем самом… Дело было даже не в страшных рассказах про безграничную власть мафии — нет! Владимир Александрович знал всему этому цену. Поразило то, что он, капитан милиции, не воспринимает сидящего напротив Синицына как врага, предателя… Просто сменил человек место работы, из одной силовой структуры перешел в другую! Где платят побольше, где режим посвободнее…

— Я-то зачем понадобился?

— Понадобился… Труп Петрова ты осматривал?

— Допустим.

— Убийство?

— Сережа… Давай-ка по порядку. А то я даже что-то и не знаю, что и ответить!

Синицын размял в пальцах сигарету. Не прикуривая, сломал ее о край пластмассовой пепельницы.

— Хорошо! В двух словах… Покойник был в большом бизнесе, не важно в каком. Не первая фигура, но все же. Много знал!

— У Тамарина?

— Вопрос риторический?

— В какой-то степени.

— Допустим… Это общеизвестный факт. По милицейским картотекам, скажем так, он значится входящим в «тамаринскую преступную группировку». Такой ответ устроит?

— Пока — да.

— Слава Богу! И вот… Некоторое время назад у сведущих людей появились серьезные подозрения, что господин Петров не на один только свой «коллектив» работает. Что дружит он с ребятами в погонах! А это, сам понимаешь, несовместимо с высоким званием…

— Синицын, ты чего — мыла объелся? Хочешь, чтобы я помогал ловить наших шпионов в ваших тесных рядах?

— Саныч! Ты уж совсем-то дураком не прикидывайся…

— Да теперь, брат, время такое — и не знаешь, чего ожидать!

— Если уж на то пошло, о ментах тут речи нет. Скорее уж он чекистам подстукивал…

— Тем более не по адресу!

— Саныч… То, что устранили этого писаку Гутмана, — ладно! Может, даже к лучшему. Но способ исполнения…

— Вы и подробности знаете?

— Мир не без добрых людей. И среди тех, кто в погонах, их тоже хватает! Но в данном случае достаточно было финские газеты почитать. Да и наши перепечатки.

— А я полагал, что это ваши его… Он ведь много про организованную преступность писал, про Тамарина самого! Я тут случайно подшивку полистал: вроде и ругал Ося Гутман твоего шефа, расследования журналистские проводил, кто у кого что вымогал, как сел и когда освободился, кого чем пытали, как свидетелей живьем в бетон…

— Ерунда! Навороты дешевые!

— Брось… Сам знаешь — все правда! И про рэкет, и про оружие, и про беженцев нелегальных!

— Да?

— Сережа! Ты что-нибудь про так называемую скрытую рекламу слышал? Нет? — Виноградов сам уже понимал, что говорит лишнее, но алкоголь и комплекс несостоявшегося сыщика делали свое дело. — Да у него там каждая строчка долларами воняла!

— Значит, ты полагаешь, что Гутман… Что он работал на Тамарина? — медленно, как бы пробуя на вкус каждое слово, протянул бывший опер.

— Это не мое дело, Серый. Я тут в стороне… Сам не обожгись!

— Так зачем тогда нашим его убивать? Нелогично ведь!

— Ты меня спрашиваешь?

— Нет, это так… Мысли вслух.

Синицын вздохнул:

— Хрен с ним, с писакой… Расходный материал! Мне поручено выяснить другое: кто и как, а главное, зачем отправил на тот свет грешного раба Божия Витьку Петрова. Поможешь?

— Зачем?

— Что — зачем?

— Мне это нужно? Ты в своем департаменте трудишься, я — в своем… Ты хоть знаешь, за что тебе башку прострелят, а я?

— Есть возможность отблагодарить…

— Практика показывает, что обычно этой суммы хватает в аккурат на похороны. И поминки, естественно!

— Боишься?

— Мне это не нужно.

— Жаль… Помнишь, мы с тобой все комитетчиков хаяли? Что они обленились, зажирели? Что работать не умеют?

— Ну?

— Зря, видимо, хаяли. Последний комитетчик, с которым Петров мог общаться, как я выяснил, — это некто Коротких с «Шолохова». Офицер безопасности… Знакомы?

— Хочешь через меня на него выйти?

— Нет. Раньше — хотел, а теперь нет.

— Почему так?

— Просто этот Коротких… Он погиб вчера. У себя на даче, при невыясненных обстоятельствах. И хочешь верь, хочешь не верь — наши люди и тут ни при чем!

Стараясь не шуметь, Виноградов открыл ключом дверь отделения и шмыгнул в коридор.

— Кто там?

— Это я! Шеф здесь?

— Нету… Выехал в пресс-службу. А потом на «Информ-ТВ». — Старший лейтенант, единственная и любимая женщина в подразделении Валентина мерзла даже летом. Вот и сейчас на ней была накинута поверх форменного платья подстежка от виноградовского бушлата. — Так что, наверное, с концами.

Рядом с Валентининым стулом полыхал электрическим пламенем рефлектор.

— Все в порядке?

— А у нас всегда все в порядке… Что может случиться в славном краснознаменном конно-водолазном отделении профилактики?

— Слава Богу, хоть здесь! — За этот год Владимир Александрович начал привыкать к размеренному течению жизни за письменным столом. И ему начинало нравиться.

— Звонили мне?

— Да… Полковник Храмов, представился твоим бывшим начальником по Морскому отделу, сказал, что телефон у тебя есть… И какой-то — Лукович? Лукевич? Я не расслышала толком. Обещал перезвонить.

— Лукенич?

— Наверное…

Чего-то в этом роде после разговора с бывшим опером, а ныне тружеником организованной преступности Синицыным Владимир Александрович ожидал. Впрочем, ожидание неприятностей стало в последнее время неотъемлемым свойством Виноградова.

— Пошли они все!

Храмов, Лукенич… Лукенич, Храмов… Плюс покойный чекист, плюс привет от тамаринского «юрисконсульта»… Большие люди, серьезная игра: но он-то, он-то при чем? Ставок не делал, карту не сдавал. Даже правил не знает!

— Чаю хочешь, Володя?

По службе от Валентины толку было не много, но в трудную для мужиков минуту она иногда оказывалась незаменимой.

— Или, может, домой пойдешь? Я прикрою, если что…

— Спасибо, Валюта… Накапай чашечку!

Кажется, первый раз невесть с каких пор ему предложили не кофе и не коньяк. Виноградов вдруг почувствовал, предвосхитил то очаровательное ощущение терпких «липтоновских» гранул, растворяемых в кипятке стакана, тропический чайный аромат…

— Телефон!

Капитан перегнулся через стол к аппарату:

— Слушаю? Виноградов.

— Там, на проходной, мужик какой-то тебя спрашивает. — Голос у дежурного был как всегда недовольный. — Уже второй раз!

— А я здесь давным-давно. — В Отряд они въехали на служебной машине Королева через автомобильные ворота, поэтому для дежурной службы возвращение капитана могло остаться незамеченным. — Странно…

— Мое дело проинформировать… Вы хоть совсем на работу не ходите! — На другом конце провода отключились.

Виноградов тоже положил трубку.

— Что там?

— Бес его знает! Кто-то приперся. Ты чай не наливай, прикрой полотенцем — пусть пока дойдет…

Вынырнув из-под стянутой тяжелыми чугунными воротами арки, Виноградов оглянулся по сторонам: никого! Обычно посетители топтались на пятачке перед будкой постового в ожидании того, к кому пришли, но сейчас здесь было пусто.

— Ну? Кто меня спрашивал?

— Во-он в той машине… Мужик какой-то. — Озябший в стеклянном «стакане» проходной милиционер ткнул пальцем влево по каналу. — Давно уже, может, и уехал!

Но постовой ошибся: по ушам ударили два коротких автомобильных гудка, и из припаркованной среди прочих машин «восьмерки» высунулось знакомое лицо.

— Саныч! Иди сюда!

— Приветствую… — Владимир Александрович подошел и без особого энтузиазма пожал руку майору погранвойск Лукеничу.

— Ладно, никаких претензий… Я понял — у всех свои дела!

— Все-таки неудобно.

Лукенич приехал, не предупредив, поэтому упрекать себя Виноградову было не в чем. Но тем не менее по доброй русской традиции он чувствовал себя в определенной степени виноватым: как же, человек ждал, мерз, нервничал…

— Еще раз — извини!

— Брось! — Майор выглядел трезвым и усталым, его плотно посаженная на короткую шею голова утопала в поднятом воротнике куртки. — Я же не просто так приехал, повидать приятеля…

— Слушаю тебя.

— Коротких убили.

Пограничник сказал это тихо, отчетливо, всем телом развернувшись так, чтобы наблюдать за реакцией капитана.

— Что-о? Когда?

Получилось вполне естественно, во всяком случае с точки зрения Владимира Александровича.

— Вчера обнаружили… Но случилось все раньше, вскоре после твоей с ним встречи.

Виноградов сделал вид, что пропустил этот намек мимо ушей.

— Бандиты? Ограбление? Задержали кого-нибудь?

— Нет, капитан. Все серьезнее…

— Вот с-сволочи! Только ведь в среду с ним говорили… Похороны когда?

— Не знаю. — Чувствовалось, что Лукенич ожидал несколько иной реакции. — Там у них кто-то занимается.

— Да-а. — Владимир Александрович запнулся, будто только что сообразил: — А чего ты этим..? Вроде ведомства разные и вообще..?

Подразумевалось, что Виноградов удивлен, почему это к нему, не такому уж и близкому покойнику человеку, приезжает с известием о беде совсем уж шапочный знакомый…

— Удивлен?

— Нет, Вася, конечно, спасибо..!

— Послушай, коллега… — Лукенич выдержал паузу, изображая тяжесть принятого решения. — Давай попробуем начистоту!

— Не понял.

— Глянь!

На колени Виноградову легли, раскрывшись веером, матовые фотоснимки.

— Это он. Точнее, то, что осталось.

Труп выглядел кошмарно — черный, распухший.

— Это точно он? — Владимира Александровича передернуло.

— К сожалению.

Снимал эксперт-профессионал — очевидно, это были дополнительные, неучтенные отпечатки прямо из криминалистической лаборатории: тело на полу, обитые фанерой стены, кустарная печь с лежащей рядом охапкой дров… Общий вид заурядного дачного домика, отпечатки в грязи под окном, пепельница, окурки.

— Кто его? — Вопрос был нелепый, но вполне искренний.

— Имитация несчастного случая.

— Имитация?

— Да. Работа профессиональная, но очень торопились…

— Отравление? — полуутверждая, спросил капитан, взяв в руки один из снимков.

— Подразумевалось, что угорел… Выпил лишнего и заснул с закрытой заслонкой в печке.

— А на самом деле..?

— Чем-то усыпили, потом, уже мертвому, влили для вида в рот водки. Потом с дымоходом помудрили… В общем — так!

— Дело возбудили? Кто расследовать будет?

— Найдется кому!

Виноградов постоянно задавал вопросы, уводя инициативу из рук майора. Тот все никак не мог овладеть ситуацией и оттого нервничал:

— Не в том дело…

— Что ты, Вася! Это очень важно. У меня есть друзья в области, подстрахуем… Хотя, наверное, и так дело на контроле? Все-таки…

— Пока оформлено как несчастный случай. Без криминала.

— Ого! — Это было уже слишком.

— Так надо… наверное. Начальство решило — пока!

— Ничего себе! — Владимир Александрович коротко, но от души выругался матом. — А чье начальство? Твое? Или его?

— Наше… Володя, нужна твоя помощь.

— Тебе тоже?

— А кому еще? — встрепенулся Лукенич.

— Да так… — Виноградов сообразил, что ляпнул не то. — Я сегодня вроде палочки-выручалочки! За спасибо.

— Кому?! — Не стоило, пожалуй, Лукеничу так напирать.

— Полдня потратил, решал квартирный вопрос… Не свой! Какого-то милиционера! Это вместо замполита пришлось, хотя у самого дел выше головы.

Пограничник был явно разочарован:

— Я не об этом… Слушай меня! Коротких убили профессионалы. Вряд ли спецслужбы — по роду работы он опасности не представлял: ничем «этаким» на территории зарубежных государств не занимался, никаких особых сведений не имел…

— А Афган?

— Нет, маловероятно. Во-первых, сколько времени прошло! А во-вторых, таких, как он… тысячи! Нет, исключено.

— Вам виднее.

— Скорее всего, тут действовали парни из оргпреступности.

Виноградов скептически поморщился:

— Им-то зачем?

— В том-то и дело…

Все свидетельствовало о том, что прелюдия закончилась. Настало время серьезного разговора.

— В том-то и дело! Эти сведения строго секретные, Виноградов! Настолько, что между нами…

— Стоп! — Владимир Александрович протестующе выставил вперед ладонь. — Стоп… У меня своих секретов — во! Выше крыши. Мне еще твои нужны?

— Подожди, но ведь…

— Вася! Я, конечно, к Коротких неплохо относился, пил вместе, даже пару дел когда-то неплохих соорудили, но… Знаешь, каждый жует свой банан! Я, кстати, так и покойнику ответил.

— Когда? — Видно было, что пограничник жадно хапнул наживку.

Спокойнее, остановил себя Виноградов, майор вовсе не дурак, с ним надо бы потоньше…

— Когда он мне мозги насчет финнов полоскал.

— Володя… Саныч! Давай так. Я тебе расскажу суть, потом ты расскажешь. Посоветуемся, прикинем…

— Да? Мне нужно это? Знаешь что…

— Саныч!

— Что? Что — Саныч? — Виноградов настолько увлекся, что чуть было и вправду не выскочил из машины. — Хорошо! Спрашивай, что хочешь узнать, я отвечу. И — все! Отвалите от меня, дайте дослужить спокойно… Шесть лет осталось.

— Это со льготами?

— Да, — нехотя, но уже успокаиваясь, ответил капитан.

Все-таки Лукенич был классным профессионалом — сейчас следовало снять напряжение в беседе именно таким нейтральным вопросом, поговорить о том, что интересует собеседника… А что интересует милицейского офицера больше предстоящих перестановок в руководстве, собственной выслуги и оставшихся до пенсии годочков?

— А у меня уже двадцать три…

— Завидую.

— Ладно, дело наживное… Ты после беседы в «конторе» с Коротких не встречался?

— А почему это тебя, собственно, интересует?

— Объяснить? Могу, но ты ведь сам только что отказался что-либо слушать.

— Тоже верно! — Они почти по-дружески рассмеялись.

— Встречался?

— Нет.

— Может быть, он звонил? Или ты ему?

— Нет, а зачем?

— Расскажи про ту последнюю встречу. Подробнее…

— Ну… Саня позвонил начальнику штаба, сказал, что я нужен по делу об убийстве на пароме. Тот дал добро. Предупредил меня, потом подъехал мы как раз на набережной охраняли…

— Кто подъехал?

— Коротких.

— Один?

— Да… Ну, мы приехали к нему, потрепались.

— О чем?

— Да ерунда, майор! Я как понял, ему поручили провести со мной разведбеседу: не завербован ли финнами, не сболтнул ли им чего лишнего?

— Серьезно?

— Ну так! Дурдом… Саня даже особо и не изображал ничего, так — только формально. Сам смеялся… Сволочи! Невозможно представить, что уже покойник.

— А по пути? В машине?

— Да ничего особенного… Я понимаю, ты хочешь узнать, угрожал ли ему кто-нибудь? Или что-то в этом роде?

Лукенич кивнул:

— Н-ну?

— Нет! Вполне нормально трепались, без всяких.

— А про само убийство на «Шолохове»?

— Естественно!

— Что он говорил?

— Кто — Коротких? — удивился Владимир Александрович. — А что он мог сказать?

— Насчет того, кто все-таки этого Петрова грохнул, почему…

— Господи, Сашке-то какое дело? Я как понял, он рад был, что обошлось без скандала, что замяли…

На собеседников вдруг обрушилась напряженная тишина.

— Да, замя-яли… Так же, как и в отношении его самого. Улавливаешь, Саныч?

— Нет! И — не хочу ничего улавливать! Плевать мне на этого Петрова, понял? Чекиста, конечно, жалко, но…

— Слушай меня, капитан! Кто-нибудь, кроме Коротких, на тебя выходил в связи с паромом, с хельсинкской заварухой? Насчет Гутмана? — Лукенич заговорил жестко и отрывисто. — Вспомни!

— А Гутман-то здесь при чем?

— Гутман? Не при чем… Это я так, на всякий случай.

— Насчет парома Храмов интересовался… — Виноградов вспомнил слышанную недавно магнитофонную запись и решил сдать эту информацию пограничнику. — Больше вроде никто…

— Кто такой Храмов?

Вот тут Лукенич, кажется, переиграл — не знать начальника взаимодействующей службы не мог даже такой, как он, новичок в разведотделе, оперативно обслуживающем порт.

— А ты не знаешь? Полковник Храмов!

— A-а, командир морской милиции? Понял…

— Но он вроде по должности спрашивал, — посчитал возможным отметить Владимир Александрович. — Опасался, не вылезет ли где-нибудь в прокуратуре насчет Петрова…

Если уж изображать дурака, то на совесть.

— Да Бог с ним!

— Вася, закончили? А то уж, честно говоря, достал! Пойми, я знать ничего не знаю. И не хочу! Честно говорю, если еще кто заявится, от тебя или еще… Пошлю подальше. Ясно-о?

— Подожди секундочку, капитан… — Чувствовалось, что Лукенич принял решение. — Выслушай. А потом поступай как знаешь! Как совесть велит.

Виноградов вздохнул:

— Ну?

— Коротких работал на Тамарина.

— Неужели?

— Это, к сожалению, точно… Так же, как и Петров.

— О покойниках, Вася, обычно говорят только хорошее. Хотя, конечно, ответить они уже не могут, но…

Лукенич сделал вид, что не слышит.

— Коротких контролировал операцию по устранению Гутмана. Непосредственно ее осуществлял Петров… После того, как дело сделали, он Петрова ликвидировал.

— Лихо…

— А теперь и его убрали… Жаль, конечно, мы эту группу почти год разрабатывали.

— Кто это — мы?

— В этом ли дело? В названии?

— Пограничники?

— Капитан! В принципе, я могу носить форму хоть железнодорожника. Или милицейскую… Или вообще — не нашу, а, допустим, Островов Зеленого Мыса…

Виноградов счел за лучшее промолчать.

— Главное не это. Главное, что ниточка оборвана, теперь будут бахрому подрезать…

— Меня, что ли?

— Дошло?

— Ни хрена себе! Да я знать ничего не знаю, понял? Не помню, не видел!

— Не будь бабой, капитан! Без истерики… Тебя они, наверное, не тронут — если убедятся, что не опасен.

— Ага, конечно! Мне что — объявление в газету дать?

— Не валяй дурака, Саныч. Чтобы проверить, они на тебя выйдут… Пощупают через кого-нибудь, поговорят доверительно! Может, ситуацию создадут…

— Храмов?

— Не исключаю. Хотя вряд ли… Ты с ним, если не ошибаюсь, сразу по возвращении контактировал?

— Да. Прямо в отделе.

— Вот! А у них тоже не все сразу делается, пока прикинут, согласуют… Инициатива не поощряется.

— У кого — у них?

— У «тамаринцев».

— Это что — предмет заботы вашей… службы?

— Они очень опасны, Володя… Они всерьез угрожают интересам государства. Интересам безопасности. Организованная преступность — опасный враг! Поопаснее китайцев и Америки.

— А Гутман тут при чем? — Виноградов повторил вопрос, но понимал, что ответ на него должен был быть другим.

И действительно.

— Гутман писал заказные статьи. Что уж тут теперь… Он был в чека на связи! Вербанули еще в застой, на всякий случай, потом законсервировали. Потом снова…

Виноградов понимающе кивнул:

— Компромат?

— Так, свойства натуры… И нюансы сексуальной ориентации.

Владимир Александрович мысленно перекрестился. Слава Богу! А то он чуть было не поверил «пограничнику»… Но теперь, после того как майор вывалил на него информацию, которой оперативник не делится ни с кем даже под страхом смерти, даже через годы после увольнения в запас… Даже в надежде на такую степень дальнейшей доверительности с партнером..!

— Думаешь — зачем я тебе это все сливаю? — Под тяжелым взглядом Лукенича Виноградов почувствовал себя голым — от задницы до мозговых, лишенных черепа, извилин.

— Хм-м…

— Потому, что копию личного дела Гутмана из комитетских архивов еще год назад заполучил Тамарин. Чем я и пользовался, пока мог, пока считал целесообразным.

— Ребята из Большого дома думали, что он работает на них… Тамарин считал, что он работает на него…

— А в действительности он работал на всех сразу. Но в первую очередь на себя, разумеется.

— За что конкретно его убили?

— Не важно. Дал, наверное, повод… Или просто надоел!

В принципе, судьба двойных агентов редко бывает благополучной. Если судить по шпионским романам.

— А Петрова?

— Судя по всему, журналиста застрелили, потом сработала мина в машине…

— Часовая? — понимающе кивнул Виноградов. Все-таки нет же еще приборов для чтения мыслей! Или есть?

— Может быть… Или с вибродетонатором. Много всяких способов. Не в этом суть! — На миг глаза майора покрылись поволокой: очевидно, нахлынули сладкие воспоминания о где-то когда-то учиненных взрывах. — Главное, что задачу они выполнили… к сожалению.

— Ну и зачем тогда исполнителя на тот свет отправлять? Я понимаю — киллеров, они долго не живут, но Петров — не рядовой боец…

— Да не такой уж он и штучный экземпляр!

— И все-таки.

— Значит, предпочли перестраховаться. Может, я где-то прокололся…

— Такое тоже бывает?

— Напрасно иронизируешь! Я списки пассажиров брал, по судну болтался… Вот товарищ чекист и предпочел на всякий случай — хлоп! И тебя в свидетели вытащил, и меня… Более того, твоими же руками дело замял: профессионально, по-милицейски. Нет?

— Ты тоже участвовал.

— То-то и оно! Но господин Тамарин решил, судя по всему, что береженого Бог бережет… И Коротких тоже — хлоп! Кто следующий?

— Хотелось бы без меня.

— Смотри… Как получится.

— Есть предложения?

— Самые элементарные. Про нашу встречу и вообще про меня — язык за зубами. Если что — приезжал долг отдать, в валюте, которую на «Шолохове» по пьянке занял…

— Принимается. Сколько?

— Марок… сорок? Не очень много вроде, но и ощутимо.

— Дальше?

— Вот телефон. Запомни, потом уничтожь.

— Уже запомнил. — Виноградов вернул бумажный клочок.

— Хорошо. Забыл, что беседую с профессионалом! По этому номеру трубку могу взять только я — или никто. Сам не представляйся, узнаю по голосу. Меня тоже не называй. Лишней информации не надо, только время и место встречи. Причем время говори — на три часа позже фактического.

— Зачем?

— Чтоб не успели, если что, организовать какую-нибудь пакость.

— Это ясно! Звонить зачем?

— Только в случае, если на тебя кто-нибудь выйдет. Не важно кто — лучший друг, начальник, приятели твои с «Динамо»… Жена, любовница… Любой, кто заинтересуется всей этой историей! Под любым соусом! Линию поведения выбирай сам — главное, сообщи мне: кто? когда?

— Зачем?

— Что — зачем?

— Господи! Зачем мне это нужно? Мамочка, роди меня обратно…

За ночь подморозило, и трасса на всем протяжении до Выборга была покрыта мелким крошевом еще не начавшего таять льда. Кое-где колесам вообще было не за что уцепиться, машины теряли управление, и Виноградов, миновав едва ли половину пути, уже несколько раз встречал на обочинах сошедших с дистанции собратьев: одни пытались справиться сами, другие дожидались грузовика помощнее, чтобы вытащиться из канавы… Неподалеку от Белоострова, по-видимому, все закончилось еще хуже: вокруг голого автомобильного брюха и задранных к небу покрышек суетились врачи и несколько человек в милицейской форме.

Шоссе было на удивление пустынным, а может быть, так только казалось из-за докучливого тумана — решавшиеся на обгон машины всего на мгновение возникали слева или справа, чтобы затем исчезнуть за серой пеленой. Тех, кто шел впереди и сзади, видно не было, а на встречных внимания уже не хватало: приходилось во все глаза следить за дорогой. Неуверенность водителя передавалась и «пятерке», поэтому Владимир Александрович даже выключил магнитолу. Вцепившись в кожаный обод руля, он напряженно вслушивался в мерный рокот двигателя. Две заповеди — не газовать и не совершать резких маневров… Как в жизни…

В свое время бабушка Виноградова условилась с родными и знакомыми — телеграммы ей посылали только так называемые художественные, на открытках, а не на казенных безликих бланках. В зависимости от того, что принес почтальон, она, еще не успев даже распечатать послание, по внешнему виду знала, к чему готовиться — к радости или беде, к скорому приезду сына и внука, или… Провинциальная русская интеллигентка, она создала себе на склоне лет собственный, по-чеховски уютный мир и трогательно опасалась любых, тем более внезапных, вторжений в него извне.

Владимир Александрович тоже с удовольствием поставил бы на своем телефоне какое-нибудь такое приспособление, чтобы, к примеру, при приятных звонках загоралась лампочка красная, а если кто нежелательный беспокоит — синяя… Тогда и трубку можно было бы не поднимать! Существуют, конечно, пресловутые АОНы, определяющие номера абонента, но что может сказать по большому счету высветившаяся на дисплее комбинация цифр? Вот если бы сразу вслед за этим читалась надпись «Не бери ни в коем случае!» или, наоборот, что-то вроде «Хватай скорее, это шанс!»…

Эх, нет пока еще таких логических устройств…

Поэтому на все звонки Виноградов имел привычку реагировать сразу же:

— Алле? Слушаю, Виноградов.

Явно дозванивались по «межгороду» — что-то гудело, хрипело, а потом тихо и коротко щелкнуло:

— Алле! Саныч? T-ты, что ли?

Капитан сразу же узнал симпатичный, чуть заикающийся баритон Вадика Шишкина:

— А ты кого хотел? Джона Леннона?

— О-о! Привет!

— Рад слышать…

Этот высокий худой парень, начальник выборгской портовой милиции, был действительно приятен Виноградову — они прекрасно ладили, когда Шишкин еще только перевелся из участковых в транспортную милицию и Владимир Александрович считался его наставником… И потом, уже заматерев и прибавив себе звездочек на погоны, Вадим не загордился: зазывал к себе в вотчину в погранзону Виноградова под каким-нибудь служебным предлогом, а чаще — просто так, позагорать на островах или по грибы… Дети их были знакомы, жены дружили, а количество выпитой вместе водки повергло бы в инфарктное состояние любого активиста общества трезвости.

Шишкин считался умным и честным — в той степени, в какой эти определения применимы к оперативнику, офицеру милиции.

— Рад слышать… Случилось что? Или так просто?

— Да тут человек у меня… Хочет поговорить!

— А ты откуда? — если из дома, прикинул Виноградов, то вряд ли это какая-нибудь очаровательная блондинка!

— С работы!

— Что за человек-то? Симпатичный?

— Кому как! — заржал было Шишкин, но осекся:

— Мысли у вас какие-то, товарищ капитан…

Несколько мгновений в трубке что-то тихо шипело, потом мембрана ожила:

— Господин Виноградов?

Этот голос тоже, безусловно, был знаком, но…

— Да.

— Это здесь Пекка Паасонен. Добрый вечер!

— Здравствуйте.

Ну конечно! Смягченные согласные, обстоятельная протяжность даже самых коротких слов — так говорят по-русски даже очень хорошо владеющие им финны.

— Я в командировке, в Виипури… в Выборге! С господином Шишкиным.

— Очень приятно!

— Скажите, не могли бы мы встретиться? Это в связи с теми событиями… Некоторые формальности… И очень, очень важно!

— Вы будете в Ленинграде? — неожиданно для себя Виноградов употребил именно это название. — Когда?

— Нет, к сожалению! Я здесь очень на короткое время… Пытался дозвониться с утра, но не удалось. Завтра в пятнадцать часов нужно выезжать с генералом Клочковым в Финляндию… Официальный визит.

Собеседник не мог его видеть, но Владимир Александрович непроизвольно кивнул — каждый новый сколько-нибудь заметный милицейский руководитель начинал борьбу с преступностью с посещения соседней северной столицы: опыт получить, да и неплохие командировочные…

— Что вы предлагаете? Я рад бы помочь коллеге, но…

— Я хотел официально передать документы в ваше следственное управление, но господин Шишкин сказал, что это не совсем…

Правильно мыслит Вадик! Бумаги из консульства придут в Главк, там их десять раз обсосут, на всякий случай сунут чекистам или даже в инспекцию по личному составу… Глупые вопросы начнутся. А на какие денежки по заграницам милицейские капитаны мотаются? А чего еще лезут во всякие истории? Время пройдет, вынырнет где-нибудь фамилия — и точно по Гоголю: то ли он шинель украл, то ли у него украли… Но что-то было! Пятно не пятно, но след в личном деле останется, а для кадровиков это как быку красная тряпка.

— А что за документы? Я же все, вроде, подписал.

— Да, протоколы, конечно… Нужно только для формального опознания, таблицы — машины, некоторые фотографии. Еще что-то…

Полицейский понимал, что следственные действия на территории другого государства в сферу его компетенции не входят, но готов был пойти на встречу с Виноградовым: чем-то его Вадик, видимо, убедил. Впрочем, Шишкин при желании мог уговорить любого… или, точнее, любую.

— А ведь можно будет не указывать, что следственные действия производились у нас? Я ведь мог это еще в Хельсинки сделать, если бы успел?

— Да, конечно! — после некоторой паузы отреагировал Пекка.

Этот вариант его устраивал — и формальности в части суверенитета соблюдены, и дело в срок выполнено!

— Я был бы крайне обязан… Это благородно, господин Виноградов.

Подобная практика существует во всем цивилизованном мире, шведы с финнами даже аресты на территории друг друга производят.

— Что вы, мы же коллеги!

— Все расходы, разумеется, я компенсирую…

— Но надеюсь, если я завтра с вами встречусь — это все? Больше никаких проблем?

— Да, конечно! Можно будет, как говорится… поставить точку.

Знал бы финн, что ради того, чтобы с минимумом потерь и шума вылезти из этой клубящейся вокруг заварухи, Владимир Александрович готов тащиться не только в Выборг, но и куда подальше… Что не только денег ему за это не надо, свои рад приплатить! Провести грядущий выходной у Шишкина — это был не самый плохой вариант.

Тем более, что после августовских грибных вылазок жены начали смотреть на совместное времяпрепровождение приятелей без особого восторга — и корзинки тогда были пустые, и помада почему-то на воротнике…

— Хорошо! Я приеду завтра в Выборг.

— О-о, прекрасно!

— Но не раньше одиннадцати.

— Конечно, конечно… Вас встретить на вокзале?

— Нет, я приеду на автомобиле. Чтоб выспаться.

— Еще раз простите за беспокойство…

— Давайте так… В восемь я, допустим, заведусь… Вы можете быть у господина Шишкина в одиннадцать — в полдвенадцатого?

— В порту, здесь?

— Да!

— Конечно.

— Тогда ждите… Если что, я буду звонить с трассы. Дайте Шишкину трубку, пожалуйста!

— До завтра, господин Виноградов! Даю…

— До свидания… Вадик?

— Алле, Саныч!

— Ты понял? Там дел минут на пятнадцать. Потом…

— Ты с ночевкой? — чувствовалось, что приятель уже деловито прикидывает дальнейшее расписание.

— Не знаю, посмотрим.

— Ждем, Саныч! Будет на уровне.

— Только не как в прошлый раз… Пока!

— Обижаешь! Счастливо.

…Из намеченного графика Виноградов, в принципе, почти не выбился — чуть задержавшись в пробке у Черной речки, он уже за Белоостровом наверстал опоздание. Хорошо, что время рассчитал с запасом, а то в туман да гололед! Лучше приехать чуть позже, чем вообще не приехать.

Справа у обочины возник, мелькнул и опять исчез за серой пеленой массивный силуэт импортного джипа. Идиоты, подумал Владимир Александрович, без габаритов, сразу за поворотом, где все хоть и снижают скорость, но все-таки… Понакупили себе водительских прав, не берегут технику — конечно, на халяву досталась! Вот иностранец бы, даже самый крутой, никогда… Капитан вдруг сообразил, что и номеров, кажется, на машине не было — не определишь, местный или вообще…

Даже в межсезонье Карельский перешеек был красив и притягателен — редчайшее сочетание уюта и пышности. Природа здесь не подавляла, ей чуждо было курортное высокомерие, но каждое дерево жило с чувством собственного достоинства.

Сзади проявился очередной грязно-желтый луч фар. Полыхнув, водитель идущей на обгон машины переключился с ближнего света на дальний, потом обратно — торопится, видно… Владимир Александрович принял вправо, пропуская.

Автомобили поравнялись, и Виноградов понял, что это именно тот невесть чего дожидавшийся на трассе малиновый «опель-фронтьера», шикарный вездеход с мощным немецким двигателем.

Некоторое время они шли рядом — километров восемьдесят в час, неприлично мало для иномарки. Скосив глаза, капитан увидел, что в салоне по меньшей мере трое: водитель и серьезного вида парни, так же внимательно повернувшие головы в сторону самого Виноградова. Тот, что сидел впереди, беззвучно шевельнул губами, и водитель «опеля» чуть вывернул руль вправо.

Казалось, огромная масса вездехода сейчас навалится на податливую жесть «пятерки», сомнет ее, искорежит, вышвырнет с трассы… Чтоб избежать столкновения, Виноградов вынужден был повторить маневр и чуть было не вылетел на обочину.

— Что же ты, гад, делаешь!

Ладони и лоб моментально стали влажными, где-то под солнечным сплетением набухло ледяное облако ужаса.

— Придурки!

«Опель» вернулся на свою полосу, и они опять шли вровень.

— Козел, ответишь же!

Стрелка спидометра незаметно подползла к сотне.

Вряд ли капитана слышали, но водитель иномарки вдруг снова пошел на сближение, притирая Владимира Александровича к выросшим вдоль дороги бетонным столбикам.

Виноградов мертвой хваткой вцепился в руль — он не знал, что делать! Пистолет так и не был получен в постоянное ношение после отпуска, да и вряд ли он успел бы его достать… Все, конец. За секунду до удара вездеход принял влево, опять избежав столкновения.

Забавляются? Продлевают удовольствие?

Как на зло, на трассе никого не было — шоссе здесь раздваивалось и, отделенное от встречных полос широким пространством зеленых насаждений, фактически считалось однополосным. Оставалась надежда только догнать какую-нибудь колонну…

Неожиданно для Владимира Александровича «опель» замигал, показывая правый поворот.

— Не понял…

Иномарка была на полкорпуса впереди.

«Ага! Господи… Он хочет, чтоб я остановился? — подумал Виноградов. — А до этого просто пугал?»

Подтверждая догадку, из опущенного окна бандитской машины высунулась рука главного. Небрежным жестом он несколько раз махнул в сторону обочины.

— Однако!

Виноградов знал этот участок — несколько километров сплошного леса, никаких поселков. Дачные домики в глубине — кричи, не кричи…

— А вот хрен вам… — надо было как-то выпутываться.

Он толкнул пальцем переключатель — приборная панель защелкала, метрономно отсчитывая оставшиеся секунды: ожили повторители поворота. Это заметили и в иномарке — «опель» ушел вперед, постепенно притормаживая.

Владимир Александрович тоже убрал ногу с педали газа: восемьдесят пять километров, семьдесят, шестьдесят…

«Опель» почти остановился, указывая Виноградову место, где надо затормозить… встал!

«Пятерка» прижалась к обочине в нескольких метрах сзади.

Капитан выжал до упора сцепление, воткнул рычаг на первую передачу. Завороженно вглядываясь в малиновый силуэт впереди, он приоткрыл свою дверь, демонстрируя готовность выйти:

— Эй! Вы охренели совсем? Чего надо?

Из «фронтьера» почти одновременно выскочили трое — тот, кого Виноградов определил как главного, и еще двое, с задних сидений. Без суеты, но энергично, они направились к остановленной машине.

Пришлось поспешить — расстояние сокращалось слишком быстро.

Владимир Александрович бросил сцепление, только потом уже сообразив и удивившись, как это движок не заглох, и выжал до предела педаль газа… Несчастная «пятерка» взревела и застонала от боли и возмущения, однако лихо рванула с места.

Задев одного из попавшихся на пути, машина стремительно пронеслась мимо иномарки — каким-то сверхъестественным боковым зрением Виноградов увидел, что водитель в растерянности вертит головой, ожидая команды старшего.

Рычание мотора загоняло стрелку спидометра все выше и выше: пятьдесят, шестьдесят пять, девяносто… Тут уж было не до гололеда! Где-то сзади нападавшие бегом возвращались к «опелю», почти на ходу запрыгивая в салон, — даже тот, отброшенный в сторону виноградовским капотом, прихрамывая, не отставал от своих.

На скорости почти в сто километров Владимир Александрович прошел поворот и потерял преследователей из виду — хоть незначительная, но фора у него теперь была…

— А потом? Так и оторвался?

До Выборга Виноградов добрался из принципа. И еще потому, что возвращаться было еще страшнее, чем ехать вперед.

— На Гаврилово я знал дорогу… проселком.

Шишкин в сердцах стукнул себя кулаком в подставленную ладонь:

— Вот, мать их… Ты когда позвонил, я подумал — машина сломалась. Застрял, как бывает…

— Ну я же не мог все сказать. С почты-то? Когда вокруг полдеревни собралось…

— Это верно… Хорошо, тут езды два шага!

— Слава Богу, что телефон работал! А то я, пока по лесу выруливал, молился: во-первых, чтобы колеса не проколоть, а во-вторых, чтоб до тебя дозвониться. Я ведь сначала в лесхозе на мента участкового наткнулся, а уж потом мы с ним почти час телефон исправный разыскивали… Цивилизация!

— Сашка Сырников? Лейтенант? Я его знаю, отличный мужик!

— Ну! Выпутаюсь из дерьма — проставлюсь ему…

— Да он не пьет… Почти.

— Ладно, чем-нибудь другим. Сочтемся! А где ты машину гаишную надыбал? Весьма кстати…

— О! Наша-то высоких гостей обслуживает, все начальство слетелось, да финны еще… А тут гляжу — стоит у отдела, скучает: с мигалкой, разрисованный. Местный, выборгский парень, я его как-то выручил… Брат, понимаешь, фарцовщик, попался на территории…

— Обычное дело.

— Вот именно! Короче, подошел к нему — и нет проблем… Это всяко вариант лучший — и если бы ты даже какое-нибудь ДТП сделал, потом он в машинах разбирается… да и вообще!

— С ним бы тоже надо…

— Мои проблемы, Саныч! Долг платежом красен.

— Про тебя я уж и не говорю.

— Ну, между нами-то какие счеты? Брось! Дадим информацию по трассе, спецслужбу сориентируем… Вычислим твоих гадов рано или поздно. Машина уж больно приметная.

— Ты все же считаешь, что это «пираты»?

— Судя по почерку… Это довольно часто на трассе — прижать «тачку», растрясти, валюту снять…

— Да, но не «пятерку» же занюханную!

— Хрен их знает! Саныч, сейчас и за рубль порвут. Развелось, блин, на большой дороге… Да они на учете все, если операм намекнуть — из-под земли достанут! У меня там приятель, проверим по картотеке…

— Проверим, — вздохнул Виноградов. — Только вот сердцем чую, не местные это. Под них работают, явно, но…

— Тебе виднее! Но сам же говоришь, если бы захотели убить…

— Да уж конечно! Завалили бы за милую душу. И концов никаких — дорога опасная, скользко… Не справился капитан Виноградов с управлением, ушел в кювет через крышу…

— Еще налить?

— Хватит. Вечером, если в баньку пойдем…

— Обязательно! Контингент собран, готов. Ждут сигнала!

— А этот где… виновник торжества?

— Финн? Сейчас подъедет. Нормальный, между прочим, мужик!

— У тебя все нормальные… — Действительно, Владимир Александрович ни разу не слышал, чтобы Шишкин о ком-нибудь отозвался плохо. Неприятные люди для него как будто просто не существовали.

— Нет, серьезно! Мы с ним вчера так посидели… Не помню, как в гостиницу сгрузил. Но здоров этот Пекка пить!

— Не говорил, чего ему надо?

— Что ты! Это же не то что у нас, русских — на работе о бабах, с бабами о работе… Строго на отвлеченные темы!

В коридоре послышались шаги.

— Он, наверное!

Но в кабинет постучался милиционер:

— Товарищ начальник… Спустись, короче, в дежурку, к телефону.

— А что такое?

— Там, короче, этот вчерашний полицай. Тебя или, вон, короче, капитана Виноградова просит.

— Иду…

— Визитку, небось, дал? — ехидно поинтересовался Владимир Александрович. Все, кому положено, знали, что номер, указанный на шикарных шишкинских карточках, уже давно «перекинут» в дежурную часть. В свое время визиток вступивший в должность начальник портовой милиции по виноградовскому примеру наделал несчетное количество, так что на новые тратить деньги не хотелось, поэтому обычно Вадик дописывал свой нынешний телефон от руки… — А цифры изобразить сил не хватило?

— Да-а… погуляли!

Вслед за Шишкиным капитан спустился вниз:

— На, Саныч, разговаривай…

— Господин Паасонен?

— Да, здравствуйте, господин Виноградов! Это удачно, что вы смогли приехать.

— А вы где?

— Извините, но планы… Некоторые очень важные изменения. Я нахожусь на причале, где пилоты… так?

— Лоцманская база?

— Да, верно! Мы скоро уезжаем в море… Есть ли возможность вам подъехать? Для формальностей?

— Ну… попробую! — Владимир Александрович покосился на Шишкина. Благодаря допотопной технике разговор был слышен на всю комнату. Вадим кивнул. — А может быть, дождаться, встретиться на вокзале? Перед хельсинкским поездом?

— Я не еду сегодня в Финляндию.

— А как же генерал? Разве не поэтому…

— Его проводят и встретят… другие. Здесь очень серьезно!

— Хорошо…

«Побыстрее отделаюсь, — подумал Виноградов. — Баба с возу — кобыле легче!»

— Я сейчас тебе вохровский «Москвич» выпрошу, прикинул Шишкин. — На полчаса дадут!

— Да я и сам доеду.

— Не найдешь… Там надо через порт, потом железнодорожный переезд! Объяснять дольше, тем более режимная территория.

— Далеко это?

— Десять минут. Только потом сразу сюда! Я уже чувствую, переработал…

Вадим покосился на холодильник, где зябли в ожидании применения пивные бутылки.

— Пошли! Договорюсь с начальником караула.

…Дорога действительно оказалась короткой: водитель шмыгнул куда-то в путаницу пакгаузов, проскочил на приличной скорости через узкоколейку, попетляв перед этим среди дровяных штабелей:

— Пли-из! — это было сказано почему-то по-английски, но Виноградов и без того понял, что приехали.

На чистом и аккуратном, как палуба эсминца, пирсе собралась весьма странная публика.

Прежде всего выделялись люди в форме: монументальный полковник погранвойск в низко надвинутой фуражке и майор Лукенич, тоже при погонах с ядовито-зелеными просветами. Был еще молоденький морской офицер с папкой — он что-то на пальцах объяснял хмурому мужчине в штатском плаще и шляпе времен первых пятилеток. Поодаль курила группа разновозрастных граждан с видеокамерами и другими загадочными приборами в чехлах и футлярах: одного из них, как показалось Виноградову, он раньше видел в экспертно-криминалистическом отделе Главка…

— О! Господин капитан! — почти подбежавший к Владимиру Александровичу Пекка Паасонен темпераментно тряхнул его руку. — С Нормой вы ведь знакомы?

— Еще бы… — Вот уж кого не ожидал здесь увидеть капитан, так это офицера безопасности финского консульства. — Привет!

— Здорово, Володя! Как дела?

Виноградов приготовился ответить, но рукой его уже завладел плохо выбритый темнолицый тип в пальто до земли.

— Иванов! Из МИДа… Из нашего МИДа, — уточнил он после некоторого раздумья. Потом решил добавить специально для малообразованного милиционера:

— Из Министерства иностранных дел…

— Спасибо! — вежливо поблагодарил за разъяснение Владимир Александрович: он абсолютно не представлял, что делать дальше. — Пекка, может быть, мы сразу…

— Да, конечно! — Полицейский завозился с замком «дипломата»: положить его было не на что, а на весу нужные бумаги никак не извлекались.

Все, знакомые и незнакомые, с интересом наблюдали за Виноградовым и обступившей его группкой. Лукенич что-то шептал на ухо полковнику, курильщики, очевидно, гадали, удастся ли финну справиться с содержимым «дипломата» или документы разлетятся на сыром, набирающем силу ветру…

В следующее мгновение капитан обернулся на визг автомобильных покрышек — в узкий проем между деревянными штабелями, куда только что скрылся доставивший его сюда «Москвич», влетела на вираже до боли знакомая служебная машина Морского отдела. За рулем сидела сам начальник, а рядом с ним, вцепившись обеими руками в ремень безопасности, замер Шишкин.

— Простите за опоздание! — Казалось, что Храмов выскочил из «девятки» прямо на ходу и сразу же направился к штатскому в шляпе.

— Ничего… Все собрались? Можно садиться!

Перехватив недоуменный взгляд Виноградова, Вадим растерянно замотал головой и пожал плечами.

Вслед за морским офицером все направились по узкому металлическому трапу на борт небольшого, но внушительного суденышка: выкрашенные в оранжевый цвет надстройки и надпись «ПАЙЛОТ» во весь борт выдавали его принадлежность к лоцманской службе…

— А вы чего ждете? — рявкнул сверху оставшемуся на пирсе капитану штатский.

— Да, Володя, поднимайтесь… Это недолго!

Виноградов перевел взгляд на Паасонена, на своего бывшего шефа, заметил настороженную ухмылку Лукенича, собиравшегося уже что-то объяснить введенному в заблуждение старшему… и шагнул на металлическую ступеньку: это было все же веселее, чем торчать в одиночестве среди бревен и минеральных удобрений.

Почти сразу же после выхода в залив довольно ощутимо закачало. Слева по борту остались портовые сооружения, густое кружево сосен и бастионы древнего Выборга — крепости, так до конца и не обрусевшей.

Лоцманский катер ходко резал волну, такую же серую и холодную, как во времена викингов и петровских гренадеров. Только пестрые геометрические силуэты навигационных знаков напоминали о том, что худо-бедно заканчивается век двадцатый… Карельской природе, этим скалам, этому морю, этим соснам было, собственно, глубоко наплевать на людскую суету.

— Не знал, что вы тоже поедете! — в такт волнению кивнул Паасонен.

— Да я и сам не знал…

С точки зрения Виноградова это было истинной правдой, но финн только вежливо улыбнулся тому, что посчитал просто профессиональным лукавством.

Программа-минимум заняла действительно считанные минуты: с помощью мидовца Владимир Александрович бегло пролистал подготовленные Пеккой документы и поставил в указанных против своей фамилии пробелах чернильные закорючки.

— Тут все в порядке? — на всякий случай поинтересовался он. — Ничего лишнего?

— Обижа-аешь, начальник! — совсем по-русски, с почерпнутыми из какого-то телесериала блатными интонациями протянул Йорма. После нескольких лет, проведенных в Питере, этот полицейский, представитель страны Суоми, написал диссертацию о российской организованной преступности, пристрастился к портвейну и ругался матом не хуже обычного эстонского водопроводчика.

— Нормально. Могу подробно перевести… — Похмельный, судя по всему, представитель отечественного министерства иностранных дел качку переносил плохо — уже дважды он выходил на палубу «подышать воздухом» и возвращался с отчетливым запахом чего-то покрепче пива.

— Не надо! — пожалел его капитан.

Суденышко казалось крохотным, но пассажиры умудрились каким-то непостижимым образом разбрестись кто куда. В носовом салоне оставались только Виноградов с переводчиком да оба финна. Штатский с самого отхода вместе с морским офицером поднялся в рубку, носители загадочной аппаратуры дымили дешевыми сигаретами в кубрике команды, а Лукенич, Шишкин и оба полковника — погранвойск и милицейский — чинно потягивали ароматный кофеек в каюте напротив гальюна. Когда Владимир Александрович прошел мимо них по малой нужде, разговор между представителями дружественных служб касался проблем рыбалки и минувшего грибного сезона…

— Есть что-нибудь новое по этому? — просто чтоб что-нибудь спросить, поинтересовался Виноградов, возвращая Пекке последний подписанный лист — компьютерную схему места происшествия.

Паасонен кивнул, подбирая слова:

— Да, вы же видите…

Что должен был видеть Владимир Александрович, он не понял — судя по привезенным из Хельсинки документам, дело находилось еще в стадии бумажного оформления. Но тем не менее понимающе нахмурился:

— Разумеется!

Только сейчас он разглядел, что и финн выглядит не лучшим образом: покрасневшие глаза, бледный, с нервной коньячной одышкой… Видать, действительно вчера они с Шишкиным от души посидели!

— Кофе? Или… пива? — В салон свесилась растрепанная голова матроса: очевидно, судовое начальство решило проявить гостеприимство.

— А успеем? — верный своей привычке высасывать информацию при каждом удобном случае спросил Виноградов: хотелось все-таки знать, куда идем, зачем и на сколько…

— Еще минут двадцать! — парень ответил мгновенно, он же не знал, кому что нужно говорить, а что нельзя.

Владимир Александрович хотел продолжить, но его перебил мидовец:

— Пива! Если никто не возражает…

— Мне тоже!

— А я, пожалуй, кофе. — Йорма, очевидно, вечер провел спокойно, поэтому предпочел напиток по погоде, а не по самочувствию.

— А я — пивка! — Кофе Виноградов мог и дома попить, а тут, если уж на дармовщинку… Притом, в отличие от остальных, он был не на работе.

— Так… Три пива и кофе! — сам себе скомандовал матрос и скрылся.

Дальше идти было уже значительно веселее…

— Знаете, последнее время я после выпивки испытываю жгучее чувство голода… а в промежутках — приступы просвещенного либерализма!

Парень из Министерства иностранных дел оказался человеком общительным и не жадным — когда кончилось пиво, он достал из-под плаща початую плоскую бутылку:

— Натуральный молдавский «Белый аист»! Уважаете?

— Может, бутерброды попросить? Или еще чего..? — Наметившийся пикничок начинал Виноградову нравиться. Жаль, не успел подготовиться должным образом, но…

Шум двигателя неожиданно сменил силу и тональность, перестала ощущаться качка.

— Что там?

— Ход сбавили… — Владимир Александрович отодвинул шторку и приплюснул нос к холодному стеклу иллюминатора:

— Берег… Остров, что ли? Бухта?

— Пора!

Финские полицейские уже стояли перед трапом.

— Что же, пойдемте.

Мидовец с сожалением убрал коньяк, и все четверо направились на палубу.

…Это действительно можно было назвать бухтой: рваное ожерелье из не повторяющих один другого валунов, местами сбившихся в причудливые гроздья, местами — плоско стекающих под дрожашую кромку прибоя. Смешанный — сосна и береза — лес, вплотную подступающий к воде, темный и непроглядный уже в полуметре от берега… Два протянувшихся слева и справа стреловидных мыска замыкают почти правильный круг так, что между ними остается не более чем десятиметровый пролив: у основания одного из мысов чернеет на фоне неба ажурная металлическая конструкция.

— Та-ак!

Технический персонал деликатно выгладывал наружу через открытую дверь надстройки, а все «первые лица» столпились на палубе.

— Та-ак… — Штатский, рассматривая упакованную в полиэтилен карту, умудрялся возвышаться даже над почти двухметровым Храмовым:

— Это здесь! Отлив?

Моряк посмотрел на часы, потом на воду:

— Да! Согласно таблиц.

Судя по тону, суточное колебание водной поверхности организовал именно он — и достойно нес ответственность за бесперебойный ход планетарных процессов.

— Господин Паасонен?

— Да… — У финна в руках тоже были какие-то схемы и карты.

— Видимо, это именно здесь.

— Давайте!

Морской офицер скрылся в рубке, и через несколько мгновений замершее было судно двинулось, описывая медленные циркуляции.

— Ну? Что скажешь? — Виноградов тихонько оказался рядом с Шишкиным.

— А что тут сказать? — прошептал приятель. — Попали!

Пояснить свою мысль он не успел.

— Прохладно, однако!

Рядом вырос майор Лукенич, протянул руку:

— Так и не успели поздороваться толком.

— Приветствую. Объясни, если ты в курсе…

— Господин Паасонен говорит, что стоит «привязаться» к смотровой вышке! — перевел на всю палубу парень из МИДа.

Очевидно, неофициальная часть закончилась, и финны решили действовать по протоколу.

— Тоже верно…

Штатский в шляпе, Паасонен и переводчик как-то незаметно обособились, сверяя какие-то только им понятные цифры.

— А это что за вышка? — кивнул в сторону единственного в обозримом пространстве рукотворного сооружения Виноградов.

— Наша, пограничная… Раньше тут пост выставлялся, — пояснил Лукенич. — Теперь, конечно, только по необходимости!

— Шпионы, что ли, кончились?

— Деньги! — Майор мотнул подбородком в сторону Нормы. — Со шпионами все нормально, хватает… Финансы режут.

— Сто-ой! — на все шхеры заорал обладатель шляпы.

— Стоп машина!

— Эй, морской! Подрули чуть поближе и остановись…

С точки зрения флотской терминологии это звучало небезупречно, но команду поняли правильно — катер подработал двигателем и совершил маневр, удовлетворивший, очевидно, «заказчиков»:

— Все! Отлично!

— Слава Богу, волнение почти нулевое…

Вместе со всеми Виноградов сунулся к правому борту.

Под тонким слоем почти до стекольности прозрачной воды округло чернел металлический корпус затонувшего судна. Владимир Александрович не знал, к какому классу его можно отнести — что-то среднее между рыбацким малым сетеподборщиком и рейдовым катером ВМФ. Судно почти полностью завалилось на бок, неприлично заголив дно значительно ниже ватерлинии, — надстройки только угадывались, прочитать название или номер было невозможно…

— Головы чуть уберите! — требовательно донеслось со стороны кормовой лебедки: видеооператор, с самого начала показавшийся Виноградову знакомым по Главку, водил объективом камеры, снимая панораму.

— Ориентиры фиксируй!

В ответ донеслось что-то неотчетливое — по поводу того, что кое-кто пусть у себя в Комитете командует, а специалиста учить не надо… Впрочем, услышали это только те, кто был уж совсем близко к корме.

— Аквалангисты пошли!

Капитан как-то упустил момент, когда парни с аппаратурой переоделись, — на его глазах три черные, лоснящиеся фигуры в ластах с громким плеском обрушились в воду:

— Ого!

— А вы думали!.. — стоящий рядом Храмов испытующе вгляделся в глаза Владимира Александровича. — Все серьезно.

— Вижу. Только пока не очень понимаю!

— Неужели?

У самых лееров Паасонен демонстрировал какие-то выкладки пограничному полковнику, второй финн непрерывно надиктовывал отчет о происходящем на «перлкордер»…

Обратная дорога показалась неожиданно короткой — не прошло и получаса, как справа по курсу выросла увенчанная покатой крышей башня выборгского замка.

На «пайлоте» царило нервное возбуждение, разговаривали громко… и пили, почти не таясь, причем больше всех аквалангисты, оказавшиеся технарями из Федеральной службы контрразведки.

В салоне, куда набились, помимо Виноградова и финнов, оба пограничника, Храмов, Шишкин, а также вездесущий руководитель в штатском, моментально стало душно: сидели чуть не на головах друг у друга.

— Хоть не курите!

— Это уж само собой.

— Дайте-ка… — От входа попытался протиснуться замешкавшийся было мидовец. — Подвиньтесь маленько, будьте человеками!

— Задохнемся же!

— Саныч, ты мне сейчас ноги отдавишь… И еще кое-что!

Никто, однако, и не думал уходить — Паасонен аккуратно нажал на кнопку переносного монитора: начался перегон на стандартную видеокассету материала, отснятого под водой.

— Да-а…

В рабочем варианте, через встроенные глазки камер, присутствующие уже все это видели раньше, когда операторы ушли в кубрик переодеваться, однако сейчас на довольно большом экране в цвете пленка производила шоковое впечатление.

В неживом колеблющемся свете возникли детали обшивки — корпус затонувшего судна был, конечно, далеко не новым, но вполне в приличном состоянии. Обозначилась неуклюжая рубка с выбитым стеклом, задранные люки на почти вертикально стоящей палубе, штатные спасательные плотики — оба в закрепленном состоянии.

— Штормом их сюда выбросить не могло — ну никак!

— Это ясно… И то, что на камень напоролись, исключено.

— Что опять об одном и том же! Какие камни? Тут даже в отлив глубина с запасом, сам видишь…

— Р-разговоры!

На экране черные руки аквалангистов отдраивали запорное устройство. Видно было, как металл с трудом, но поддается…

— Не могу! — Парень из Министерства иностранных дел знал, что увидит в следующее мгновение, поэтому отвел глаза и судорожно схватился за горло. Виноградову тоже стало не по себе.

— Да-а…

Трупы! Трупы… трупы… Мертвыми телами было заполнено все пространство под палубой — по-разному вздувшиеся, кое-где уже поврежденные или, напротив, выглядящие свежо и естественно… Открытый люк, колебания воды как бы оживили утопленников — задвигались конечности, полы одежды, взметнулась и опала копна женских волос. Нечто огромное и белесое, сорванное потоком, устремилось к проему…

— Все!

— Кончай… мне тоже хватит.

— Пекка, на хрен это все! Перематывайте без изображения!

— Да-а… А ребятам каково было? Снимать?

— За спасибо — оклад плюс звание!

— Пайковые еще. И премии… Эх, мать его! А в сорок лет — готовый псих, инвалид.

— Это неправильно! — вопреки церемониалу решился покритиковать местные порядки Йорма. — Это большая ошибка…

— Выборг! Приехали, товарищи офицеры! — прохрипел из динамика голос. После некоторой паузы прибавил: —…И господа!

Публика собралась на лоцманском причале та же, что и некоторое время назад, перед отходом, — за исключением, пожалуй, только молоденького военного моряка.

— Так, ребята! С вами на сегодня все — в гостиницу, отдыхать. Только смотрите там… — На голове у штатского опять была карикатурная шляпа, воротник плаща поднят.

— Есть! — Парни с аппаратурой потянулись к «рафику», вслед за ними пошел прикомандированный, очевидно, к группе эксперт ГУВД.

— Кто он такой-то? Узнал?

Не то чтобы это так уж интересовало Владимира Александровича, но все-таки…

— Этот — комиссар Миклован? — Шишкин понял, кого имеет в виду приятель, штатский действительно был поразительно похож на героя румынского сериала:

— Шеф сказал, что он генерал. Заместитель начальника нашего ФСК, сам понимаешь — не по хозчасти…

— Чувствуется! Контрразведка… — Слово было красивым и манящим со времен Штирлица и жженовской «Ошибки резидента». — То-то все тянутся перед ним!

Почему-то вспомнился Коротких… Получалось: всякой твари по паре. Храмов с Шишкиным, Лукенич со своим шефом, два финна. Можно к генералу прибавить покойного Сашку, а к Виноградову, для комплектности, — переводчика-мидовца… Если считать живых и заменить Коротких на Синицына, то очень интересная мозаика получается. И лучше бы его, Виноградова, в этом живописном панно вообще бы не было!

А генерал уже раздавал ценные указания:

— Полковник, вы обеспечите пропуска в погранзону. Пост выставите — на вышку и с берега.

— Есть! — Пограничники с чекистами не особо ладили, но при иностранцах демонстрировать это никто не собирался.

— На все время работ! Чтоб строго по режиму никаких лишних… туристов, прессы. Только специалисты, кому необходимо.

— Сделаем.

— От милиции кто будет? Сам?

— Нет, товарищ генерал! Начальник милиции порта Шишкин. Он справится. — Храмов подпихнул вперед себя Вадима.

Естественно, в данной ситуации недавний виноградовский шеф счел за лучшее подставить подчиненного: на случай дележа наград он себе место уже застолбил, а при неудаче можно будет списать все на неопытность молодого офицера.

— Хорошо! — Чувствовалось, что заместитель начальника ФСК и сам не горит желанием по уши влезать в черновую работу.

— Какие планы у финских… гостей?

— Господа сейчас выезжают. В Хельсинки, на доклад министру. Там будут продемонстрированы полученные материалы.

— Ладно, как договаривались… Мы будем держать вас в курсе всех новостей по данному делу.

— Финская сторона тоже… Значит, обмен информацией постоянно, в прежнем порядке?

— Да! Спасибо за сотрудничество.

— Это вам огромное спасибо!

Некоторое время все улыбались и пожимали друг другу руки, с особым энтузиазмом Паасонен прощался с Шишкиным.

— Приезжайте еще, Пекка! Просто отдохнуть. Посидим…

— О-о, Вадим! Но не так много, как вчера. — Он пошел к машине.

— Пока, Володя… — Йорма уже сидел за рулем. — Созвонимся!

— Счастливого пути!

— Я — все? Свободен? — Переводчик, про которого все забыли, стоял рядом.

— Да, конечно, господин… — Видно было, как Паасонен судорожно пытается вспомнить фамилию мидовца.

— Неважно! — миролюбиво махнул рукой парень.

Финн помешкал, раздумывая, удобно ли дать переводчику чаевые в присутствии стольких людей в погонах. Потом нашел выход:

— Позвоните в консульство Йорме… В понедельник.

— Обязательно.

Назад уселся Лукенич, и прогретый автомобиль вырулил в сторону проходной — пограничник мог понадобиться на случай недоразумений при выезде с режимной территории.

К Виноградову подошел приятель:

— Слушай, Саныч… Они сейчас в баню едут, на острова. Мне придется…

— Все ясно, Вадик. Продал друга ради карьеры!

— Да нет, ты…

— Шучу! О чем ты говоришь…

— Да обидно, Саныч! Они только втроем собираются — майора этого вовсе не берут, а я только все организовать должен и — привет! Гуляй, Вася…

— Без девочек?

— Пока задачу не ставили…

— Значит — преферанс! — безапелляционно встрял переводчик.

— Не исключаю.

— Шишкин!

— Да, товарищ полковник!

— Поехали… До свидания, товарищи.

— Всего наилучшего.

— Счастливо!

Странноватая группа из двух полковников и старшего лейтенанта, ведомая суперагентом в шляпе, скрылась в узком проеме между штабелями. Где-то поодаль, помимо «девятки» Морского отдела, были припаркованы транспортные средства контрразведки и пограничников.

— И остались мы, как два тополя на Плющихе… До Питера довезешь?

Виноградов посмотрел на товарища по несчастью и почесал в затылке:

— Что же с тобой поделаешь? Придется.

Интересно, подумал Владимир Александрович, а откуда он знает, что я на машине?

Темнеть еще не начало, и опять вдоль трассы замелькали ухоженные леса, грибные березняки и унылые километры заколоченных садоводств — только теперь в обратную сторону.

— Тоска-а… Долго ехать. Приемника нет? — Мидовец деловито обустроился на новом месте — откинул спинку кресла, вытянул ноги…

— Нету. Магнитофон и тот дома оставил.

Виноградов подумал и решил рассказать попутчику об утреннем происшествии на трассе:

— Лучше ехать скучно, чем вообще не приехать… Тут у меня такое было!

Переводчик выслушал повествование, завороженно качая головой:

— Ну надо же!

— Еле вывернулся… А потом еще этот ваш… круиз! Подводная одиссея команды Кусто!

— Да-да… А я про радио-то почему спросил? Днем передали, в конторе услышал: на каком-то там километре Выборгского шоссе, дескать, патрульной машиной ГАИ, дескать, обнаружена иномарка… вроде даже «опель-фронтьера»! Как ты и говоришь — малинового цвета.

— Ну?

— И там, дескать… Четыре трупа! Тачка в решето — из автоматов в упор, дескать, расстреливали. Почерк профессионалов… А ты как думаешь?

Дорога была сухой, ровной, без ям и крутых поворотов, но в следующее мгновение Виноградов обнаружил, что, непонятным образом вильнув, машина оказалась в опасной близости от обочины. Вывернув руль, он восстановил равновесие — отчасти и душевное:

— Надо же!

Пассажир перевел дух и покачал головой:

— Ты даешь… Так и посылать никого не надо — сам убьешься! Следить надо все-таки за дорогой.

— По какому, говоришь, радио это передавали?

— Не помню! Может, и не по радио… Может, где в другом месте слышал.

Владимир Александрович промолчал, решив выдержать паузу: если уж собеседник начал, то не остановится. И верно:

— Вспомнил… Сергей Синицын рассказал по телефону. Тебе, кстати, привет передает!

— Синицын? — капитан сделал вид, что припоминает, не заботясь даже о том, чтобы выглядело натурально. — Кто такой?

— Бывший твой… В горах вместе служили! В милиции работал… — Наткнувшись на неожиданную реакцию, пассажир занервничал — опыт его в выполнении деликатных миссий, очевидно, был не слишком велик. — И еще вы недавно встречались. Он просил напомнить про недавний разговор в Горкоммунхозе, если…

— Если я не захочу вспомнить?

— Да!

— Считай, что вспомнил. Что дальше?

— Дальше? А дальше вообще ничего могло бы не быть — для тебя во всяком случае. Если бы не синицынские парни!

— Они, значит, меня спасли…

Виноградов прикинул, что уж очень легко ему тогда удалось оторваться от «фронтьеры», — и поверил. Значит, пока он петлял проселками, высматривая в зеркальце заднего обзора иномарку, с ней уже «разобрались»!

— Надеюсь, не надо объяснять, что охота шла именно на тебя?

— Скорее всего! — Версия про случайных «пиратов» с трассы с самого начала была призрачной, а теперь и вовсе отпала. — Ну?

— Что?

— Тебя же не только, чтоб привет передать, прислали?

— Не только.

— Излагай!

Ехать до города оставалось не так уж долго.

— Синицын очень хочет пообщаться.

— Нет проблем! Пусть позвонит, телефоны есть.

Это было сказано до неприличия топорно, но посыльный занервничал:

— Володя, тут… Нужно заехать! Прямо сейчас. Он очень просил!

— Далеко?

— Нет! От трассы несколько километров, к заливу. Там кемпинг… Я покажу!

— Что-то сегодня не хочется…

— Господи! Пожалуйста… Всего на час-два — иначе…

— Неприятности будут? Строго у вас с этим?

Переводчик хотел было что-то сказать, но только отчаянно махнул рукой.

— Ладно… Из чувства благодарности, если насчет часа-двух не врешь. Да и вообще — повидаться с боевым товарищем… Где сворачивать?

Само по себе строение не впечатляло — стандартный коттедж в полтора этажа, красный кирпич, аккуратные ставеньки на окнах… Ни массивной ограды, ни телекамер над калиткой.

На логово мафии это совсем не было похоже, разве что выбором места: асфальтовая дорожка начиналась прямо от шоссе, петляла среди деревьев и некогда номенклатурных санаториев типа «Дюн» и «Белых ночей». Деликатно огибала пустую будку милицейского пикета… и в конце концов упиралась в бледноватый песок осеннего Финского залива.

— Здорово, автогонщик!

— Привет!

Все-таки они с Синицыным нравились друг другу, хотя играли теперь в разных командах… И даже в разные игры.

— Спасибо, что приехал. Проходи в дом.

— Тебе спасибо… Твой?

Внутри было чисто, тепло, но уютно по-гостиничному.

Синицын рассмеялся:

— Шутишь, Саныч! Это же «Спартак» — база отдыха хоккеистов… Пользуемся, пока межсезонье.

— Тоже неплохо.

Откуда-то сверху по темной полированной лестнице спустился быкообразный парень со шрамом через щеку. Не здороваясь, протопал мимо, но вскоре вернулся вместе с переводчиком:

— Мы на кухне, если что…

— Давай! — кивнул Синицын. — Пивка? Чего покрепче?

— Хватит на сегодня, — отказался Виноградов. — Еще ехать, а дорога — сам знаешь…

— Дело твое. Я тоже, пожалуй, воздержусь.

— Твой посыльный намекнул, что мне есть за что быть тебе благодарным.

В настоящем камине потрескивали настоящие дрова. Мебель была не слишком новой, но мягкой и основательной: хотелось откинуться, закрыть глаза и слушать Баха.

— Пожалуй, что так, Саныч…

— И он что — тоже из вашей… организации? — спросить следовало не об этом, но капитан попытался продемонстрировать свое несогласие с ролью пассивного участника кем-то придуманного сценария.

— Как видишь. Правда, скорее на общественных началах!

— Вроде агента?

— Нет. Пожалуй, добровольный народный дружинник.

— Копируете? — усмехнулся Владимир Александрович.

— Что же делать… По образу и подобию! Плоть от плоти.

Бывшие товарищи по оружию переглянулись и с удивлением поняли, что из всех сил оттягивают, рассыпая друг перед другом бисеринки ненужного трепа, то, что, собственно, и свело их сейчас на пасмурном побережье.

— Серега… Ты лично участвовал?

— Да!

Виноградов представил, как недавний оперативник расстреливает «фронтьеру»: плотно сжатые губы, взгляд хирурга, дрожащий и пахнущий пламенем ствол…

— Кто это был? — пока ему, капитану милиции, было позволено спрашивать, и он спешил использовать ситуацию.

— Негодяи.

— Это не ответ! Согласись, я имею право хотя бы…

— Послушай, Саныч…

Самое отвратительное было, что они друг другу нравились. Тамарин знал, кого послать.

— Послушай… Это были те же, кто прикончил Петрова. И журналиста, и еще двух в Хельсинки! И того парня из госбезопасности.

— Впечатляет!

— Я, естественно, не имею в виду исполнителей…

— Догадываюсь.

Кто-то подошел и поскребся в дверь.

— Ну?

— Мясо готово!

— Сейчас придем… Ничего, если на кухне перекусим?

— Хозяин — барин! Там что — микрофоны чувствительнее?

— Дурак! Это в вашей системе все друг за другом шпионят, вынюхивают… На каждый шаг — бумажку со справкой, чтоб задницу прикрыть!

— Ага! А ваши все — рыцари… Земские интеллигенты чеховцы.

— Ладно, не будем опять… времени мало.

— Согласен. Ты тогда вот что, Сергей… Ты же хочешь от меня чего-то, так? Значит, давай, выкладывай! В пределах компетенции, разумеется, но по возможности побыстрее.

— Ну, ты даешь… Годится! О тайне вкладов предупреждать не надо?

— Хорошо!

— Тогда я расскажу тебе сказку, деточка… Это будет не очень длинная сказка, хотя и очень страшная — наш ужин даже не успеет остыть…

Голос Синицына вдруг стал поразительно похож на тот, давний, из детства, когда в семье еще не было телевизора и маленький Володя садился вечерами у радиоприемника…

— Шел бы ты… Кончай придуриваться!

— В некотором царстве, в некотором государстве… Ладно! Короче. Ты декларацию прав человека уважаешь? Насчет выбора места жительства?

— Допустим.

— Так вот… В некоторых странах жить плохо: войны, землетрясения, голод. Это, наверное, прозвучит как дурная шутка, но у них сейчас еще хуже, чем у нас!

— А нечего было отделяться. Захотели суверенитета — пусть расхлебывают.

— Стыдно, Саныч! Ты же известный демократ с подпольным стажем… Впрочем, не будем о грустном — я сейчас даже не бывший Союз имею в виду. Есть же еще такие государства, как Румыния, Эфиопия, Бангладеш, Иракский Курдистан, наконец!

— Ты хочешь, чтоб я сделал взнос на благотворительность?

— Нет! При твоих-то доходах? Просто человек всегда ищет, где лучше, — ради себя, детей… Саныч, ты ведь бывал в Швеции? В Дании, у финнов?

— Ну?

— Там хорошо?

— Неплохо.

— Конечно, лучше, чем там, где стреляют… Так вот, наша организация помогала тем, кто хочет переселиться оттуда, где плохо, туда, где хорошо! Благородно?

— Бесплатно?

— Нет, естественно! Любой труд должен быть оплачен, разве не так? Это действительно стоит довольно дорого, но не потому, что мы жадные такие кровопийцы. Просто там, где хорошо, живут люди, которые не хотят, чтобы к ним ехали разные больные, голодные… да и обыкновенные черномазые! Ну что я объясняю — ты же комсоргом был, помнишь: мир капитала, волчьи законы, разгул расизма…

— Понял. Судя по всему, речь не о туристском бизнесе идет?

— Разумеется… Хотя и это тоже! Круизы, шоп-туры, поездки за автомобилями… Как же без легальной «крыши»?

— Понимаю…

— В первую очередь, конечно, — нелегальная эмиграция!

— Что? Я не понял — эмиграция? Или иммиграция?

— Скорее, если быть до конца точным… трансмиграция, через Россию.

— Господи! — воздел перед собой руки Виноградов. — Помнишь, как у Тургенева? «Об одном прошу тебя, друг Аркадий, — не говори красиво…»

— Саныч, совсем ты меня… Короче! Берем несчастных беженцев, сволоту всякую… Пардон! Так вот, провозим их сюда, потом переправляем дальше — к скандинавам, в Германию или куда еще хотят. Пусть плодятся и размножаются.

— Выгодное дело?

— Весьма!

— Они же бедные? Что с нищего возьмешь?

— Это они там, у себя бедные… А когда доллар под четыре тысячи «рваных»? Несколько сотен баксов обычно у чернозадых находится… А умножить на количество голов, да еще если на особые удобства не претендуют?.. К тому же встречаются и весьма состоятельные!

— Рентабельный, значит, бизнес? — Постепенно собеседник становился Виноградову все более неприятен, от чего на душе легчало.

— Желаешь конкуренцию составить? Напрасно… Тут одиночке не выжить — побеждает индустрия, поточный метод!

— Не остынет там?

— Да, конечно…

Они встали и перешли на кухню, чистую, современную и абсолютно лишенную индивидуальности, как в студенческих гостиницах Европы. Парня из МИДа и охранника выгонять не пришлось — они вышли через запасную дверь и теперь возились с чем-то под капотом припаркованного во дворе автобуса.

Синицын достал из микроволновой печи блюдо:

— Прямо руками — не возражаешь?

— Давай!

Некоторое время они поглощали аппетитно пахнущие стейки.

— Жаль, что ты за рулем…

— Ага!

Хозяин плеснул Виноградову минералки, себе — водки из заиндевевшего в холодильнике кувшинчика:

— Будь здоров!

— Попытаюсь… Значит, вот как все просто?

— Сюда привезти… Ну, то есть не в смысле — прямо сюда! Нет, конечно… Я имею в виду — в Россию, так вот, сюда привезти — пара пустяков. Например, через Украину. Или Молдавию… Сложнее с Закавказским вариантом, и со Средней Азией есть трудности свои, но в целом не так уж и дорого.

Виноградов непроизвольно кивнул. Всем известно, нормальной границы с бывшими братьями по Союзу нет, за копеечную взятку табун носорогов провести можно, не скрываясь, а если денег жалко — отойди на проселочек, где постов нет: любой местный проведет!

— А почему легально, туристами не оформить?

— И так делаем! Но это хоть и спокойнее, но дороже все-таки обходится: визы, пошлина, таможня… Возня ненужная.

За окном взревел двигатель.

— Извини… Пойду, гляну!

Хозяин вытер руки относительно свежим полотенцем и встал…

Вскоре Виноградов уже мог видеть его в окне, обсуждающим что-то с переводчиком под сенью микроавтобуса. Дизель чихнул, захлебнулся, окатив неожиданной тишиной, потом снова зарычал, меняя обороты. Это продолжалось довольно долго — синицынский охранник успел дважды пройтись с канистрами от машины к лодочному сараю и обратно.

Владимир Александрович в очередной раз посмотрел, как по золотистому циферблату «ориента» торопится тонкая красная стрелка: пора и честь знать!

— Заждался?

— Есть немного.

— Шиповку на зиму ставить будешь? — ни с того ни с сего поинтересовался хозяин, отодвинув от себя остывшее мясо, он одним глотком прикончил остаток водки в стакане.

— Так ведь нету! — развел руками капитан.

— Зря! Поверь, кататься в гололед на летней резине — все равно что ходить в босоножках по снегу: в принципе можно, но неудобно и вредит здоровью…

— Остроумно… Сам придумал?

— Народная мудрость.

— Ты, кажется, что-то хотел? Или мне показалось?

— Понял! Продолжаю… Покойник занимался непосредственно финским направлением.

— Какой из них? Последнее время я что-то немного запутался.

— Петров. Витька… Все, в общем, без срывов было — схема отработанная, не дураками придумана! Но как-то летом не прошло подтверждение по очередной партии… потом по другой…

— Откуда подтверждение?

— Из конечного пункта. Есть такой городок на западном побережье… страны Суоми. Считай — ворота в Европу! Но это тебе неважно… Главное, что перед транспортировкой мы получали аванс — примерно половину. Потом переправляли бедолаг в Финляндию, откуда те сообщали на родину — о’кей! После чего выплачивался остаток.

— Доверяй, но проверяй! Гуманисты…

— Нормальная система. Румынские партнеры тогда встревожились, начали Тамарина теребить…

— Это что — румынские беженцы были?

— Да. В этом случае — оттуда… В июле, правда, четверо суданцев не доехали, но как-то без шума обошлось: может, их друзей на родине успели шлепнуть, может, еще чего… Так что это списали — на естественную убыль.

— Как на овощебазе… А из-за наших бывших социалистических братьев скандал поднялся? Сколько их пропало?

— Двадцать семь в общей сложности.

— Некисло!

— Конечно… Естественно, вопрос о престиже фирмы — шеф всех на уши поставил, пошли по цепочке. Своих ребят подключили в органах: у тебя, в комитете… Ноль! Кого только не задействовали, Саныч! Ты удивишься…

— Гутмана тоже?

— В том-то и дело. Даже командировку ему оформили, якобы как спонсорские от турфирмы…

— С чего бы? Такой уж он прямо талантливый?

— Да нет… Во-первых — репутация: разоблачитель, борец с коррупцией! Многие клюют, как на живца. Если бы ты знал, сколько потенциальных утечек информации он нам предотвратил!

Виноградова передернуло — слыхал, как это бывает… Человек не решается идти в Большой дом: боится, не доверяет людишкам в погонах, а может быть, просто заработать хочет? На сенсации. Но ведь есть же некто Гутман! Отважный разгребатель грязи, автор сенсационных репортажей… Самый высокооплачиваемый репортер криминальной хроники! И наивный дурачок звонит ему, конспирируется, назначает встречу… Потом рассказывает все, обещая до поры до времени больше никому ни слова… А потом погибает — легко, от несчастного случая, если повезет. А если не повезет…

Синицын заметил реакцию собеседника, но продолжил:

— Во-вторых, последнее время в Питере его охраняли бойцы из Отряда. Кто-то перестарался, ну и… А в Хельсинки все-таки посвободнее — и наши люди с ним могли встречаться, и те, у кого было что сказать.

— Логично.

— Тем более что концы обрывались как раз между Выборгом и Лаппенрантой.

Концы в воду, подумал Владимир Александрович и представил себе тех утопленников в бухте…

— Где-то за неделю до смерти Гутман сообщил, что на него вышел интереснейший человечек… Слушаешь?

— Меня это не интересует.

— Ты в любой момент можешь уехать! Никаких проблем.

— И живым до дому доберусь?

— Может, тебе еще роту автоматчиков дать? И балдахин с носилками?

— Не ори! Допустим, я тебе верю… Иначе не приехал бы. Ну?

— Расскажи про Лукенича.

— Про кого?

— С самого начала — о чем просил, чем интересовался… что предлагал? Ведь нашел же тебя — негласно? Без свидетелей?

— Синицын… — Владимир Александрович протяжно вздохнул и с оттенком сожаления посмотрел на собеседника — Синицын, ты всерьез думаешь, что я тебе отвечу?

— Надеюсь.

— Хм-м… Убеди!

За окном постепенно, но неотвратимо густели сумерки. В Питер въехать засветло уже не удавалось…

— Петров не работал на госбезопасность. Он состоял на связи у Лукенича!

— Ну и что?

— Тамарин знал об этом. Считалось, что покойник «сливал» погранцам всякую шушеру: мелких контрабандистов, побирушек из таможни, поддельные паспорта… Взамен те ребята должны были смотреть сквозь пальцы на настоящую, серьезную деятельность.

— И что же?..

— У Лукенича было отличное оперативное прикрытие — агентура среди местных жителей, в туристических фирмах, поездных бригадах…

— Почему я должен тебе верить?

— А ты и не должен. Просто я расскажу тебе, как все, видимо, было, а ты попробуешь опровергнуть…

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем лично мне это нужно?

— Элементарно! В целях собственной безопасности… Если то, что я тебе сейчас расскажу, — верно, то ребята, с которыми ты сегодня встретился на трассе, не остановятся: в этих веселых компаниях осечек не прощают… И надеяться тебе остается только на нас, потому что именно мы вычислили инициатора и предъявим ему свои претензии раньше, чем он тебе — свои.

— Та-ак… — Все то выглядело вполне в рамках правил, тех извращенно логичных правил игры, по которым существует наше больное общество. — Допустим!

— Тогда слушай! — Синицын поднял, наклонил и с сожалением поставил на место опустевший кувшинчик. — Ч-черт! Ладно… Первое время этот погранец, видимо, принюхивался: долю получал от Петрова, прямо скажем, копеечную, хамство его терпел. А потом в какой-то момент Витьку под себя и подмял!

— Как?

— Знать бы! Ты же Лукенича видел — волкодав! Хитрый, умный, злой… И сильный — не чета братве нынешней.

— Боевой офицер! Спецназ…

— …которому государство, кроме дюжины жестянок на грудь да пенсии в сотню долларов, ни шиша больше предложить не может.

— Да, — вынужден был согласиться Виноградов. — Если такому не дать — он сам возьмет…

— Скорее всего было так… Клиентов вывозили в безлюдное место, в погранзону. Там грабили. Убивали. Трупы уничтожали.

— Смысл?

Все виденное и слышанное за последнее время работало на эту версию. Непонятен Виноградову был только мотив.

— Выгода есть. Во-первых, та половина оплаты, которую должны были получить по прибытии. Затем, у каждого с собой хоть какие-нибудь, но сбережения есть, не обязательно в валюте, это может быть золотишко фамильное, камни… Люди же дома продают, скотину, всякое прочее… Совсем уж пустым мало кто срывается!

— Пожалуй.

— В-третьих, экономия на накладных расходах: нет необходимости платить тем, кто задействован на переправку и прием «партии» на том берегу залива, в Финляндии.

— Да-а… Изрядные суммы!

— Гутман из Хельсинки связался с шефом, сообщил, что на него вышел человек, который якобы знает, когда и где русские пограничники захватили и утопили катер, полный людей.

— Пограничники?

— Ну, я подробностей не знаю, но что-то в этом роде… Тамарин сразу же решил Петрова послать — его епархия, пусть расхлебывает. Тот, видимо, запаниковал, доложил Лукеничу.

— Дальнейшее я видел.

— Скорее всего ликвидация Петрова не планировалась. Но после твоего непонятного появления на пароме, да еще суеты Коротких при этом… Майор, очевидно, решил, что писака успел подстраховаться, стуканул финнам или нашим чекистам насчет предстоящей встречи, что раб Божий Витька засветился и возьмут его теперь в оборот…

— Логично, вполне. А фактически?

— Я не думаю, что в Хельсинки Петрова ждали — отработать его можно было и дома, даже проще намного. Другое дело, что на встречу в порту Гутман с собой никаких бумаг не принес. Хотел, видно, поторговаться.

— А были какие-то бумаги?

Синицын непонимающе посмотрел на Владимира Александровича, потом, сообразив, кивнул:

— Ах да! Ты же не в курсе… Это финские сведения.

Оставалось только позавидовать — тамаринская разведка имела возможность контролировать обмен самой доверительной информацией между коллегами по обе стороны границы. Свой агент в качестве переводчика! Мечта любой спецслужбы.

— А что известно о том человеке, который на журналиста клюнул? Что есть о нем?

— Никаких данных… Мы считали сначала, что это ты, но…

— Польщен! Не вы одни… Кстати, ташкентское землетрясение и смерть Улофа Пальме — это тоже не моих рук дело. И попугаев в ЦПКиО я не насиловал…

— Ой, только не заводись!

— Да ладно… Надоело просто. Домой хочу.

— Сейчас… Насчет бумаг… Полицейские сегодня утром привезли с собой какие-то схемы, карты.

— Ни с того ни с сего?

— Да нет! Мой парень считается чем-то вроде прикомандированного от МИДа к контрразведке… Так вот, его вчера еще предупредили, что под предлогом обеспечения визига генерала Клочкова в Финляндию будет проводиться совместная акция спецслужб. В районе Выборгских шхер.

— Ладно — ФСК… А погранцы об этом как узнали? И наши — милиция морская?

— Ну, совсем без них было бы неприлично, но… Храмова твоего и полковника Волосова чуть ли не в последний момент проинформировали.

Виноградов понимал, что таким образом госбезопасность пыталась примирить принципы конспирации с межведомственной этикой.

— Значит, с кем контактировал Гутман, мы не знаем? И как те сведения, о которых он сообщил, попали к финнам, тоже?

— Да. Но судя по вашей сегодняшней морской прогулке, все это оказалось не «липой».

— Что предлагаешь?

— Сначала скажи — веришь мне?

— Что касается версии о роли Лукенича… похоже на правду.

— Отдай мне его!

— Как?

— Он сейчас бесится, нервничает, пытается понять, откуда утечка, что еще знают, кто в конце концов им занимается. Чекиста с «Шолохова» грохнул… Оказалось — зря!

— А кого — не зря? Гутмана? — хмыкнул Владимир Александрович. Собственный цинизм уже начал ему надоедать.

— Не цепляйся к словам! О себе подумай.

— Я последнее время только этим и пытаюсь заниматься! Только вы не даете…

— Хорошо, будем размышлять конкретно. Ты жив пока только потому, что Лукенич понимает — новый труп в деле сейчас опасен.

— Да какой смысл ему меня убивать-то?

— Ну, хотя бы просто из доброй диверсантской привычки — рабочее место за собой оставлять аккуратно прибранным…

— Что тебе надо?

— Лукенич выйдет на тебя в ближайшее время… Посылать, наверное, больше никого не будет, выйдет сам, лично!

— Да уж вряд ли он кого-нибудь пошлет!

После того как майор узнает, что четверо его людей после встречи с Виноградовым прямиком отправились в морг, ему будет очень непросто поверить, что милицейский не имеет к происходящему никакого отношения.

— Что-то не вяжется…

— Что?

— Если меня убивать не собирались, зачем Лукенич засаду на трассе организовал? Кошелек отнять и канистру запасную?

— Может, пугнуть?

— Вряд ли… — Владимир Александрович подумал, что, наверное, имело бы смысл порасспросить об этом самих парней из «фронтьеры», но сейчас для этого было уже несколько поздновато.

— Вопросов много, Саныч… Например, как они узнали, что ты поедешь именно утром и на машине… И куда поедешь…

— Пошли бы вы все! Давай короче.

— Короче — так! Лукенич назначит встречу… Сразу не соглашайся и свяжись со мной.

Бывший оперативник сунул Виноградову глянцевый прямоугольник визитной карточки: какой-то Шмулев Иван Яковлевич, генеральный директор…

— Никакого Шмулева нет! Это мой телефон — только четыре последние цифры в обратном порядке.

— Грамотно!

— Как умеем… Встречу назначишь, где я скажу, время тоже! Сам можешь не появляться.

— Справитесь?

— Не волнуйся. У нас тоже волкодавы есть, не хилее!

В глубоких сумерках застенчиво шелестел прибой, и уже невозможно было различить, где кончается шершавая поверхность залива и начинается наспех прикрытое облаками осеннее небо.

— Сам выбраться сможешь?

— Найду дорогу.

Виноградову хотелось поскорее покончить со всем этим, приехать в Питер, выспаться… А там видно будет!

— Значит, договорились.

— Ладно… — Владимир Александрович уже звенел ключами, пытаясь открыть свою «пятерку». Это оказалось не так просто, учитывая темноту и раздерганные нервы.

— Сейчас! — Хозяину наскучила виноградовская возня, и он повернулся куда-то в направлении сарая. — Эй, кто там… Свет во дворе включите!

Несколько мгновений оба стояли не шевелясь, ожидая реакции.

— Эй! Блинчик, Эдуард?

Вдали что-то звякнуло — или, может быть, показалось…

— Вы там что, сдохли все? Э-эй!

В следующую секунду что-то лишило ноги Владимира Александровича опоры.

— Еб..!

Огромная, пахнущая землей и железом ладонь не больно, но бесцеремонно сплющила лицо, перекрывая на вдохе готовый вырваться крик. Скрутив позвоночник, туловище Виноградова припечатали к автомобильному капоту:

— Тих-хо…

Пространство вокруг ожило, заполнившись множеством одинаковых фигур в черном. Одна из них уже восседала верхом на Синицыне, защелкивая наручники на вывернутых запястьях…

Многолетний опыт общения с силовыми структурами подсказывал Владимиру Александровичу — трепыхаться не стоит. Это не просто бессмысленно. Это еще и очень больно.

Тем не менее совсем без воздуха тоже было невозможно, поэтому капитан заелозил, высвобождая нос и одновременно проверяя степень свободы для остальных частей тела: судя по размерам ладони и хриплому голосу, в навалившемся сзади мужике было пудов десять живого веса… Не считая бронежилета.

— Ти-хо… — снова повторили над ухом, и Виноградов напрягся в ожидании карательных санкций.

Однако хватка внезапно ослабла:

— Ноги в стороны, руки на капот! И не дергайся…

Тиски, сжимавшие тело, ослабли, и капитан получил возможность выполнить команду. Торопливо втянув в себя сырой и сладкий воздух, он ждал продолжения — таковым обычно являлся удар по печени или сзади в пах… но вопреки устоявшейся практике Виноградова только обстоятельно ощупали:

— Оружие?

— Нету!

Мимо проволокли Синицына, с каждым шагом задирая ему скованные сзади руки выше и выше, так что тому приходилось, чтобы не рухнуть лицом в гравий, суетливо перебирать ногами.

На крыльце беззвучно выросла очередная фигура в черном, и короткий энергичный жест показал участникам операции, что дом осмотрен.

— Закончили.

Команда прозвучала прямо над ухом, почти без искажений, так что Владимир Александрович даже не сразу сообразил, что всего-навсего слышит рацию стоящего сзади «захватчика». Голос в динамике, казалось, не приказывал, а просто констатировал факт, но пространство перед домом моментально опустело. Старший выждал мгновение, затем спустился с крыльца и растаял в сгущающейся темноте кустарника.

— Пошел!

Виноградова опять приподняли за шиворот, позволив сдвинуть затекшие в неудобной позе ноги.

— Быстро. И тих-хо! Башкой не крути…

Капитан отказался от робкой попытки рассмотреть конвоира и направился по еле заметной тропинке к лесу.

— Руки за голову!

Наручники на Владимира Александровича почему-то не надели — чувствовалось, что такое явное несоблюдение правил игры в равной мере смущало и капитана, и того, кто шел сзади.

Нельзя сказать, что Виноградов скучал без металла на запястьях, ушибов и синяков… Просто это бережное, без следов физического воздействия задержание чревато было, к примеру, случайной пулей в спину якобы при попытке к бегству.

— А куда мы?.. — замедлил он шаг.

На всякий случай Виноградов решил испытать судьбу.

Это была непозволительная вольность, чреватая увечьями средней степени тяжести. Однако ничего, кроме тычка автоматным стволом под лопатку, не последовало:

— Вперед, блин!

Очевидно, насчет Владимира Александровича имелись какие-то особые указания.

Они уже двигались среди сосен:

— Стой!

Прямо поперек тропинки лицом вниз лежали двое. Виноградов сразу же узнал длиннополое пальто переводчика и разорванный свитер на борцовском плече синицынского охранника.

Чья-то рука хозяйски вцепилась в коротко стриженные волосы здоровяка, вывернула к свету то, что когда-то было лицом: сплошной запекшийся уже кровоподтек с ярко-алым провалом рта.

— Пытался сопротивление оказать… дурачок!

Капитан поискал глазами говорившего, голос показался ему знакомым. Но в этот момент рука в черной перчатке разжалась, и голова охранника с безжизненным стуком ударилась о землю.

— А этому — так, для порядка.

Переводчик действительно выглядел несколько лучше, хотя ему тоже нельзя было позавидовать — очевидно, парень нужен был еще для того, чтобы говорить и писать.

— Да что мы все о грустном, Владимир Александрович! Пойдемте-ка на бережок, прибой послушаем…

— Что-то не хочется… Дует там, боюсь простудиться!

Это было нахальство отчаянья, последняя на сегодня попытка сохранить видимость честного партнерства.

— И все-таки придется.

По барственно-командным интонациям, звучащим в голосе говорящего, Виноградов узнал утреннего генерала, организатора круиза по выборгским шхерам.

— А вы разве не в бане?

Вопрос был, конечно, идиотский, но собеседник и его не оставил без внимания:

— Нет. Я не в бане.

— Тогда пойдемте… — кивнул капитан: госбезопасность — это все-таки лучше, чем бандиты. Во всяком случае, так принято считать.

Постаравшись не наступить на распластанные поперек тропинки тела, Виноградов двинулся в сторону залива. Было чертовски приятно ощущать отсутствие сзади сопровождающего с автоматом.

— Хороший вечер!

Совсем рядом оказалась неказистая пляжная скамейка. Генерал символически смахнул с нее песок и уселся, приглашая Владимира Александровича занять место рядом.

— Для кого как, — дипломатично отреагировал тот, думая о Синицыне и тех двух на тропинке. Однако присел.

— Я погоду имею в виду, — отчеканил собеседник.

Действительно, ветер стих, пахло водорослями и прибоем, а сквозь размашистые проталины облаков уже теплились первые звезды.

— Согласен.

— Вот и хорошо… Начало положено.

Генерал замолчал, меланхолично поигрывая подобранной где-то по пути веточкой, потом с хрустом переломил ее и отбросил подальше.

— У меня к вам просьба…

— Знаете, я в последнее время чувствую себя чем-то вроде бюро добрых услуг. Все просят о чем-то, пугают…

— Не дерзите, капитан! Не стоит.

Это было сказано так, что Владимир Александрович поверил — да, действительно, не стоит:

— Я слушаю вас.

Генерал вынул из кармана мятого плаща черный с золотыми буквами диктофон, размером и формой напоминавший мыльницу. Нажал кнопку воспроизведения.

— Себя послушайте!

Качество записи оказалось не идеальным, но вполне можно было разобрать.

«— Саныч, совсем ты меня… Короче! Берем несчастных беженцев, сволоту всякую… Пардон! Так вот, привозим их сюда, потом переправляем дальше — к скандинавам, в Германию или куда еще хотят. Пусть плодятся и размножаются.

— Выгодное дело?

— Весьма!

— Они же бедные? Что с нищего возьмешь?..»

— Еще? — спросил генерал.

— Да, если можно… Ближе к концу!

Пристрастие чекистов к средствам технической разведки секрета для Виноградова не составляло. Он просто хотел выиграть чуть-чуть времени и понять, стояла ли «радиозакладка» только в гостиной, либо под контролем находился весь домик.

Генерал понимающе кивнул и быстренько перемотал ленту:

— Пожалуйста!

«— Это что, румынские беженцы были?

— Да! В этом случае — оттуда. В июле, правда, четверо суданцев не доехали, но как-то без шума обошлось: может, их друзей на родине успели шлепнуть, может, еще чего… Так что это списали на естественную убыль.

— Как на овощебазе… А из-за наших бывших социалистических братьев скандал поднялся? Сколько их пропало?

— Двадцать семь в общей сложности…»

— Достаточно?

— Вполне. Тому, кто запись делал, можно премию дать.

Генерал снова кивнул и сунул руку в тот же карман:

— На!

Виноградов удивленно смотрел на смятые купюры:

— В смысле?

— Тому, кто запись делал.

— Простите?

Собеседник явно наслаждался ситуацией:

— Позволите?

Он, не торопясь, отогнул толстый лацкан виноградовской кожанки и почти без усилия вынул что-то похожее на булавку, чуть, правда, подлиннее.

Радиомикрофон? Владимир Александрович видел такие на выставках в Гавани, да и в каталогах…

— Конечно.

— Давно? Если не секрет.

— С лоцманского катера. — У генерала был вид человека, только что оказавшего знакомому необременительную услугу и готового вежливо выслушать слова благодарности. — Там жарковато было… Вы курточку-то без присмотра и оставили.

— Да-а… И что же вы с этим, товарищ генерал?..

— Можно просто — Федор Федорович.

— И что же вы с этим, Федор Федорович, делать собираетесь?

Генерал убрал в карман сначала деньги, потом диктофон:

— Но запись, согласитесь, интересная?

— Безусловно! Интересная, но… оперативная. И не санкционированная, так? Трудно будет легализовать.

— Трудно! — согласился собеседник — Но вот вы нам и поможете.

— Я?

— Так точно. Вы напишите заявление с просьбой выдать вам средства негласной аудиозаписи предстоящей беседы с неким гражданином Синицыным С. П. Задним числом, конечно… В соответствии с Законом об оперативно-розыскной деятельности. Добровольно выразите желание задокументировать содержание предстоящего разговора, так как… ну, например, подвергаетесь вымогательству или вас склоняют к сотрудничеству с иностранной спецслужбой. Это — на выбор!

— Спасибо… А потом?

— Да как и в милиции! Составим акт, зарегистрируем, согласуем… Потом допросим вас по содержанию записи… Формальности!

— И все?

— Пока — все.

— Спасибо за предложение, но я вынужден отказаться. — Виноградов постарался, чтобы его голос звучал как можно вежливее. И тверже. — Извините, конечно…

— А почему? — сделал вид, что удивлен, Федор Федорович.

— Видите ли, есть обстоятельства…

— Вы случайно не утренний инцидент на трассе имеете в виду?

— Допустим.

Капитан чувствовал себя очень неуютно. Особых каких-то препон морального характера к тому, чтобы помочь чекистам в разоблачении сложившейся преступной группы торговцев живым товаром, он не видел. И дело даже не в страхе перед грядущим бандитским возмездием — нет, он был «по жизни ментом» и по всем бытующим в криминальной среде понятиям просто делал свою работу, но… сдать с потрохами человека, который несколько часов назад спас тебе жизнь? Извините!

— Тогда я вас разочарую.

Он снова сунул руку в плащ — на этот раз за пазуху:

— Глянь-ка!

Это вновь были фотографии, но в отличие от тех, лукеничевских, запечатлевшие абсолютно живых людей: Синицына и еще двоих, лица которых показались капитану знакомыми.

Точно! Это были утренние парни из иномарки — старший и еще один: все трое серьезные, что-то деловито обсуждающие… А вот и сама «фронтьера» — старший собирается садиться, пожимает бывшему оперативнику руку… Слева внизу — распечатка времени, по которой было видно, что все это происходило по меньшей мере на несколько часов позже встречи Виноградова на трассе с «фронтьерой».

— Может быть липой! — без уверенности пожал плечами капитан. — При ваших-то возможностях…

— Это не липа. И вот это…

На следующем снимке было зафиксировано задержание — какой-то дворик, стандартные позы бандитов, автоматчики в черном.

Цифры: семнадцать часов, десять минут, сорок пять секунд.

— Личная «бригада» Синицына. Его, так сказать, тесный коллектив.

— Задержаны?

— Двое сразу арестованы — те, что с оружием… А один в больнице.

— Неудивительно! — Виноградов представил себе ребят из гэбешной группы захвата. Народ серьезный…

— Не-ет! — отмахнулся Федор Федорович и пояснил: — Нет, в больнице тот еще до нас оказался. Ты ему ногу колесом переехал.

— Я нечаянно, — пожал плечами капитан, — так получилось.

— Бог простит! Кстати, уже дают показания.

— Надо же…

— Рассказывают, что получили команду дождаться тебя на шоссе, тормознуть, напугать от имени тех, кто якобы остался после покойного Петрова… Будто бы проговорившись, назвать фамилию некоего Лукенича, который якобы…

— Якобы… Как будто… Надоело-то как! — Виноградову и его собеседнику в какой-то момент показалось, что капитан сейчас встанет и уйдет.

Но Владимир Александрович остался сидеть.

— Подождите… Дайте сообразить.

Генерал кивнул и принялся почти ласково рассматривать хмурящего лоб Виноградова.

— А откуда они узнали, что я поеду… и когда?

— Телефон! Ты же с Шишкиным договаривался?

— Допустим…

— Прямо внизу, в парадной — вот такой «жучок»! — Федор Федорович показал крохотное пространство между большим и указательным пальцами. — Особо и не маскировали… Мы, когда эту штуку обнаружили, подключили к ней помеху. Тамаринский технарь, естественно, от этих наведенных шумов захотел избавиться — сунулся со своими отвертками… Наружное наблюдение к нему на хвост село, так и вышли на инициатора. Довольно просто…

— Здо-орово! — Владимир Александрович оценил элегантную, хотя и несколько нахальную комбинацию, но поинтересовался: — Хорошо, а вам-то что на моем телефоне понадобилось? Неужто и санкция была? Прокурора?

— Отку-уда санкция! — печально вздохнул генерал. — Была бы… Так, профилактика! В целях защиты потенциального свидетеля от возможных противозаконных воздействий криминальных структур.

— Красиво излагаете.

— И работаем неплохо!

— Видите ли, товарищ генерал… Даже с ваших слов — Синицын-то зла мне лично не желал! Припугнуть хотел, вытянуть под себя, обмануть… Да!

— Тебе мало?

— Это все в рамках правил… Хотя, конечно, тема для беседы у меня с ним теперь найдется!

— Тебя бы убили потом.

— Это вряд ли!

— Лик-ви-ди-ро-ва-ли! — слово это Федор Федорович произнес отчетливо, со вкусом, компенсируя отсутствие убежденности эмоциональным накалом.

— Все там будем.

— Только торопиться не надо.

— Послушайте… Мне все это нужно? Жил себе тихо, мирно… Черт дернул кофейку перед поездом попить! Все пугают, сулят чего-то.

— А что сулят? — оживился генерал.

— Разное… Вот вы? Вы — что предлагаете? Взамен на то, что я ввяжусь в эту вашу драку с тамариндами? И еще неизвестно с кем?

— А что тут предложишь… — понурился Федор Федорович. — Денег у нас не так чтоб много… Если только, как говорится, на идейной основе?

— Плевать на деньги! И на идеи ваши!

— Тоже верно… Вот, разве что, пожалуй… — Контрразведчик сделал эффектную паузу и выдал: — В принципе, мы можем закрыть глаза даже на твою работу в интересах спецслужбы одного сопредельного государства.

— Чего?

— Ну, проще говоря, на то, что ты шпион.

— Кто?

— Шпион. Предатель Родины.

— Чей шпион? — Самое страшное, что генерал не шугал.

— Финский. — Федор Федорович помолчал и решил усилить впечатление: — Агент финской разведки Виноградов.

— А не пошли бы вы… Наследники Дзержинского!

— Капитан, я похож на дурака? Или на дешевого провокатора?

— На дешевого? Нет, пожалуй…

Но генерал решил пропустить дерзость Владимира Александровича мимо ушей.

— Я даже не спрашиваю, откуда ты узнал о затопленном катере…

— Да? — Виноградову казалось, что способность удивляться у него абсолютно атрофировалась. Если бы сейчас на погруженную в дрему поверхность залива со свистом и пуканьем опустилась летающая тарелка, он отреагировал бы на это значительно более вяло, чем оно того стоит…

— Я вообще ни о чем не спрашиваю — в конце концов от враждебных стереотипов надо уходить, разведкам стоит сотрудничать — это как раз тот случай… Я просто прошу о незначительной услуге!

— Федор Федорович… По-вашему, как все было?

— С твоей вербовкой? А я думал, что это ты мне расскажешь. Если захочешь, конечно.

Виноградов отчетливо застонал:

— 0-ох!

— Ладно, ладно… Договорились же! — генерал действительно был убежден, что они о чем-то уже договорились. — Это ведь ты передал финнам карту? И сведения про Лукенича?

— Нет.

— Врешь!

— Не вру! Лукенич сказал, что он работает на какую-то такую крутую спецслужбу, что… Круче даже армейского разведупра! И что «огурцовые» погоны — только прикрышка, временная.

— Кто — Лукенич? На него похоже… Слушай, капитан! Этот парень — просто талантливый бандит. Везучий, хитрый, но — жадный! Его наши коллеги из Средней Азии разрабатывали плотно: мародерство, поборы, гашиш… Но не смогли ничего сделать — как же, любимец публики, герой границы! Полна грудь орденов.

— С потолка?

— Нет, почему… Заслужил, наверное.

Оба помолчали, потом генерал все-таки продолжил:

— Одно другому не мешает.

— Война!

— Так он и здесь ведь не остановился, сам знаешь.

— Бывает…

— Он тогда чудом вывернулся. Нашлись благодетели, перевели в спокойный округ…

— Свинья везде грязь найдет?

— Что-то в этом роде…

— Я за последнее время слышал столько версий происходившего…

— Хочешь еще одну услышать? Ладно, давай так попробуем, если тебе легче будет решиться… Время, время!

Генерал демонстративно отогнул рукав плаща.

— Мы, Владимир Александрович, честно говоря, еще раньше финнов этот самый «выборгский работорговый путь» нащупали… Карельский, так сказать, транзит! Только спешить не хотели, чтоб не получилось, как сейчас. И напрасно приятель твой, Шишкин, вперед батьки полез!

— Шишкин?

— Брось! Будто не знаешь… Началось все с того, что этот Шишкин на основании данных агентуры в порту спецсообщение накатал по инстанции, полковнику Храмову, об использовании маломерного флота и яхт для нелегальных пересечений госграницы. И не надо было делать слона из мухи — ничего там сверхценного или конкретного не было… Шеф твой бывший, начальник Морского отдела, абсолютно правильно поступил — отправил бумагу погранцам.

— Отпихнул? — зная Храмова, капитан не сомневался, что так и было: полковник за версту чуял скользкие ситуации и мгновенно перекладывал ответственность на чужие плечи.

— Мальчишки! Что ты, что приятель… Это называется — отправил по инстанции. Конечно, время прошло, пока полковник Волосов из отпуска вернулся, пока меня нашел… Потом мы решали, как все умно организовать…

— Вы будто оправдываетесь?

— Что-о? Ну ты хам… На одной из ваших с Шишкиным попоек он тебе все рассказал, — голос Федора Федоровича звучал отточенными строками обвинительного заключения, — а ты уж передал информацию резиденту. Финны, согласен, сработали оперативнее — перехватили у себя группы…

— Суданцев?

— Во! А ты мне тут целку изображаешь: не знаю ничего, оставьте в покое…

— Об этом Синицын сказал.

— Допустим… Тут надо признать, что финны молодцы — сразу же связались. Мы их предложение по перехвату очередной крупной партии «живого товара» приняли, организовали все… Но кто же про Лукенича мог подумать?

— Его задействовали?

— Волосов, начальник разведки погранцев, как раз в госпитале лежал. И майор остался исполняющим обязанности. И ему, естественно, поручили.

— Ясно. Остановить отправку Лукенич почему-то не успел, пришлось в пути, наспех… концы в воду.

— Видимо, так и было. А потом ты откуда-то про все опять узнал: что пограничники, дескать, людей расстреляли, что утопили их там-то и там-то… Не от Шишкина, нет?

— А он откуда мог знать?

— Ну, вам виднее! Может, у него источник без регистрации есть в той компании… Или кто из туристов, рыбаков случайно увидел и в ближайшую милицию, портовскую милицию Выборга, сообщил?

— Вадим бы доложил Храмову.

— Только не надо опять в наивность поигрывать! С чего это он потащится к начальству, если уверен, что после его сообщения не только никто не шевелится, но и наоборот. Вы же, молодежь, считаете, что, начиная с подполковника, каждый — или дурак, или вредитель…

— Не ка-аждый!

— Вот! Вот именно… Докатились со своим вечным критиканством до шпионажа! Сопляки.

Генерал сплюнул в песок и продолжал:

— Приказали тебе на Гутмана выйти твои хозяева. Видимо, чтоб Петрова в Чухляндию выманить. Они ведь, если не ошибаюсь, к тому времени на показаниях суданцев кое-кого и из своих забрали. А те вломили русского партнера. Так?

— Не знаю! — Виноградов понял уже, что у собеседника, кроме этой бредовой версии, ничего за пазухой нет.

— Вполне может быть. Они ж перед агентом не обязаны отчитываться, так? А когда выяснилось, что мы все в дураках, а именно: журналиста прикончили, клиент на берег так и не сошел, хотя в визовых списках значился, подсадили тебя прямо на «Шолохов»… для внутрикамерной, так сказать, разработки. А дальше Лукенич запаниковал зазря, думая, что вы с опером моим, покойником, в паре… Ну — что? Будем акт составлять на инициативную аудиозапись? Морда твоя шпионская…

Голос у Федора Федоровича опять был ласковый, почти домашний. Где-то за спиной, в темноте прибрежного леса, негромко копошились у своих машин серьезные парни в черных комбинезонах, некому было помочь советом.

Решение приходилось принимать самому…

Крохотный пудель на поводке вильнул пару раз хвостиком и дружелюбно тявкнул. Дама, его хозяйка, присела, что-то с укоризной высказала в шелковистое собачье ухо и снизу улыбнулась Виноградову.

— Ничего, ничего… — по-русски ответил Владимир Александрович, делая приветливое лицо.

Последнее время это ему удавалось почти без усилий — жить в атмосфере всеобщей, пусть даже формальной, вежливости и вести себя в стиле вахтера фабричной проходной, было бы глупо. Пусть даже… Даже учитывая, что повсеместные улыбки носят лишь сугубо функциональный характер, облегчая существование относительно свободного человека в относительно свободной стране.

Время еще оставалось, поэтому Виноградов пошел пешком, тем более погода позволяла — плюс семь, ветерок с моря, облака вокруг старательного северного солнца.

Весна в Стокгольме…

Ностальгии Владимир Александрович пока не испытывал — то ли времени прошло еще слишком мало, то ли череда текущих забот не оставляла возможности для тоскливого созерцания вывезенных фотографий или вздохов по поводу судеб далекой Родины. Языкового дискомфорта не было — по-английски или по-немецки мог объясниться каждый прохожий, телевизор показывал «Останкино» и даже Петербург, если доплатить за антенну… Да и вскоре после прибытия Виноградова сводили в пару мест, где в суетливом безделье коротали вечера недавние российские граждане разной степени криминализированности.

По семье, конечно, скучалось, но, во-первых, Владимир Александрович определил свой нынешний статус как очередную длительную командировку, ориентируясь на непременное возвращение, а во-вторых, к июню должна была образоваться сумма, достаточная для того, чтобы жена с дочерьми смогла на пару недель посетить Швецию…

Это, ко всяком случае, было намного интереснее, чем паковать стекловату где-нибудь на Нижнетагильской спецзоне или после торжественных похорон кормить собой червей на Охтинском кладбище.

Он опять посмотрел на часы: странно, при том, что все здесь, в Европе, стараются жить и работать, плотно забивая каждую минутку бесценного времени, его, этого времени, у них всегда остается с запасом. Вероятно, выручает отсутствие необходимости заниматься постоянной борьбой с бытом. Хотя, собственно, здесь у них полки магазинов немногим отличаются от нынешних питерских: те же «сникерсы» с «марсами», экзотика фруктово-овощных развалов, колбасный калейдоскоп, некогда поражавший воображение впервые прорвавших железный занавес россиян. Теперь бы еще сервис подтянуть! И работать, как они…

Виноградов хмыкнул: они… мы… у нас… Европа — общий дом! Он дисциплинированно дождался зеленого сигнала светофора, пересек абсолютно пустынную улицу и свернул вниз в узкий, сотню лет назад выложенный каменными плитами проход между домами.

…Православные храмы невозможно спутать ни с какими другими. Нельзя сказать, чтобы Владимир Александрович был очень уж ревностным христианином, но последнее время он полюбил эту небольшую, опрятную церковь на тихой улочке — здесь волшебным образом сочетались золоченая пышность традиционного убранства и скандинавский лаконизм архитектуры.

— Благословите, батюшка!

— Бог благословит…

Молодой, с огромными черными глазами на худом горбоносом лице священник перекрестил лоб Виноградова и протянул для поцелуя крест.

Владимир Александрович пробежал глазами по разложенной на столике литературе, заплатил за свечку. Привычно ушел в полумрак к любимой своей иконе Николая Чудотворца…

«…пред дверьми храма твоего предстою и лютых помышлений не отступаю…» — пронеслось вдруг отчетливо в голове. Виноградов опять перекрестился.

«…Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».

Пора! Надо двигаться, опаздывать неприлично.

Ко входу в «ПАБ» Виноградов подошел минут за пять до встречи. Без труда нашел место — так, чтобы держать двери в поле зрения, не мешая движению посетителей огромного универмага. Нельзя сказать, что людской поток был густ — будний день, рабочее время, как у нас, но поток этот был достаточно равномерен и нескончаем…

По Кунгсгатан прошел пеший полицейский патруль — большая редкость, а может быть, раньше Владимир Александрович просто не обращал внимания.

— Извини, Саныч! Чуть не опоздал.

— Ерунда! Здравствуй.

— Здорово!

Шишкин, не выпуская протянутую руку, обнял приятеля:

— Рад видеть тебя… Неплохо выглядишь!

— Стараюсь. Здесь от этого многое зависит. Смотришься на миллион — столько же и заработаешь… Стиль жизни!

— А я чуть не заблудился! Хорошо, жена твоя схему туристскую передала, отметила, где тут что.

— Как она там? — Конечно, раз в неделю потрепаться по телефону, это неплохо. Но живой человек, непосредственный, так сказать, вестник…

— Нормально! Вот… — Шишкин вытянул из-за спины «монтановскую» спортивную сумку и принялся теребить молнию. — Кое-что передала, помимо карты.

— Подожди! У тебя планы какие на сегодня? Сколько вообще пробудете?

— В Стокгольме? Полтора суток, завтра в обед отход.

— Отлично. Культурную программу я тебе на сегодня организую, завтра уж сам…

— О чем речь!

— Сам понимаешь, работа… Две лекции как раз. Сегодня удалось отвертеться, но…

— Саныч! Какие могут быть проблемы? Мне бы только…

— Понял. Сколько?

— Две! И сигареты, — понизив зачем-то голос, ответил Шишкин.

— «Столичная»?

— Ага. По литру.

— Сигареты — «Мальборо»?

— Как учили!

— Малый туристский набор… Давай, я у тебя себе возьму, чтоб не бегать, а одну мы вечером приговорим!

Собственно, ни водка, ни сигареты тем более Виноградову не нужны были абсолютно. Но практика показывала, что российский турист не сможет реагировать на окружающую обстановку, пока не реализует где-нибудь в польской лавчонке или на углу у винного магазина немудреную свою контрабанду — водку да сигареты… Страшно рискуя, выигрывает он на этом полсотни крон, после чего вновь становится способен замечать существование музеев, дворцов, замков…

— Саныч! Спасибо, конечно, но… За вторую бутылку не давай — я угощаю!

Виноградов отсчитал несколько купюр, сложил их и сунул в нагрудный карман приятелю:

— Отстань… Но таскаться с сумкой до вечера будешь ты! Согласен?

— Годится!

Нет, из нашего человека никогда не получится настоящей акулы капитала — постоянно подводит широта русской души и генетическая сентиментальность.

— В магазин сразу пойдем? Что-то конкретное тебе купить нужно?

— Да нет… Говорят, здесь дорого. Попробую в Любеке, через скидку для экипажа.

— Пошли навстречу? Уважают?

— А как же? Я все-таки милиция, тем более — морская…

Шишкин стал у себя в Выборге начальником отделения, вырос до статуса храмовского заместителя, поэтому и попал в круиз за счет пароходства.

Хельсинки, Стокгольм, Копенгаген, Любек… Недурственно!

— Тогда пошли! Нечего здесь ошиваться.

Владимир Александрович поправил воротник куртки и решительно повлек приятеля за собой — в сторону пешеходной Дроттнинггатан.

— Сначала парламент посмотрим, потом Королевский дворец — там сейчас смена караула начнется… Потом старый город. Где карта Танькина? Там обозначено…

Одной бутылки, разумеется, не хватило. Виноградов свинтил пробку со второй «Столичной» и наполнил пластиковые стаканчики: толковой посуды в доме не было. Вероятно, это снижало общий эстетический уровень застолья, но обилие использованных тарелочек, блюдец и банок не пугало предстоящей наутро возней на кухне — мыть ничего не требовалось, вполне достаточно просто смахнуть одноразовый сервиз в мусорное ведро.

— Неплохо устроился!

Взгляд у вернувшегося из ванной Шишкина казался вполне осмысленным, количество истребленной водки отражалось только на некоторой несбалансированности движений.

— Нормально…

По здешним меркам квартира была не ахти какая, дешевое муниципальное жилье в районе Цинкенедамм, сразу за Рингвеген. Окна выходили на парк, часть которого занимало нечто вроде нашего садово-огородного товарищества: россыпь крохотных домиков с цветником и почти обязательной альпийской горкой. При желании можно было разглядеть и молодежный кемпинг, где Владимир Александрович провел свою первую шведскую неделю.

Но в Питере нынешнее виноградовское жилье стоило бы по меньшей мере втрое дороже, чем здесь.

— Так как там наш полковник отреагировал?

Естественно, все важное Шишкин уже рассказал, и теперь Виноградов только подбирал остатки информации.

— Храмов? Разве догадаешься…

— Верно. Осторожный мужик, генералом будет.

Владимир Александрович вспомнил ту кассету, которую ему давал прослушать контрразведчик с «Шолохова»: это теперь ясно, о чем шла речь, а тогда…

— В принципе, ты мог бы теперь вернуться!

— Мог бы… Подожду пока.

Слишком непросто было сюда выбраться.

Как сказала та рожа в визовом отделе? «Ваш паспорт аннулирован!» — «Какой паспорт?» — «Общегражданский, заграничный… Немедленно сдайте!»

Нашли дурака… Это было уже — все! Край, тупик.

«Какое еще приглашение, товарищ капитан? В Стокгольм? Не-ет… Впрочем, подождите, мы свяжемся с компетентными коллегами…»

Связались!

Целый авантюрный роман — рассказать кому, не поверят: поездом до Минска, оттуда — транзит на Калининград. Замурованные двери вагонов, пограничники с овчарками на соседнем с Белоруссией полустанке… Потом уже из бывшего Кенигсберга — в Вильнюс, всего за десять долларов, лиловый штамп и квитанцию на непонятном языке. Дальше — Рига, латвийские парни, с трудом взявшие в толк, почему российский гражданин направляется в столицу Финляндии по многократной визе через территорию аж трех независимых республик. Торопливая покупка билета, родная толчея при посадке на краснобокий паром «Вайкинг лайн». Первые шаги по Швеции — в тысячной толпе круизных пассажиров, абсолютно не интересующих меланхоличного таможенника и офицеров иммиграционной службы…

А во втором томе можно было бы дать описание местной бюрократической машины — как задним числом проставлялась въездная виза, делали вид на жительство и разрешение работать… Если бы не ребята из Университета, если бы не Малькольм, устроивший курс лекций в полицейской школе о русской мафии! Это потом уже был контракт на книгу, договоры с информационными агентствами… Голодным Виноградов, конечно, никогда не оставался, но только недавно получил возможность отправлять семье какую-никакую, но вполне пристойную сумму в долларах.

— А с этим делом у вас как? — Шишкин сделал характерный, чисто мужской тазобедренный жест.

— С «этим делом» у нас хорошо… Без «этого дела» плохо! — ответил бородатой шуткой Владимир Александрович. — Никак, толком…

— Шведская тройка! Французский вариант… — мечтательно закатил глаза Вадик, вспомнив, очевидно, утреннее посещение секс-шопа:

— Были б дома, девчонкам бы звякнули!

— Здесь тоже можно. Но дорого.

— Нет, чтобы по любви… Мир капитала!

— Давай — за дам!

— Давай…

Выпили, отдышались.

— Все же обидно, что так получилось.

— Да уж…

Синицын сидит, Лукеничу дали застрелиться. Некто Федор Федорович перевелся в Москву, чуть ли не первым заместителем директора ФСК.

— От тебя-то хоть отвязались?

— Да почти сразу же! — отмахнулся Шишкин. — Капитана досрочно дали, повысили вот…

— Ну и слава Богу!

Хоть для кого-то эта история закончилась без потерь…

— И вспоминать не хочу…

— Лучше поздно, чем никогда. В конце концов выяснилось же все!

Гость оглядел комнату: папки-накопители для бумаг, повсюду ксерокопии газетных вырезок, журналы, книги… Веер дискет на потрепанном принтере.

— Компьютер твой?

— Казенный. Пришлось освоить.

— Здо-орово! — приятельски позавидовал Шишкин. — Машина есть?

— Пока взял в… прокат. — Виноградов не сразу сообразил, какое слово следует употребить: скорее, это не было следствием чуждой языковой атмосферы, просто много выпили.

— Какая?

Ты удивишься… «пятерка»!

— Патриот? — прыснул Шишкин.

— Нет, просто… привычнее. И недорого.

Для того чтобы поддерживать беседу, требовалось все больше усилий: глаза затягивались ленивой поволокой, шея с трудом сохраняла естественное положение головы.

— Давай спать! Смотри, завтра рано подниму.

— Давай, — легко согласился гость. — И так посидели неплохо… Подбросишь утром?

— О чем базар! Прямо к трапу.

Чистого комплекта белья у Виноградова не оказалось, поэтому длинный Шишкин улегся, не раздеваясь, на раскладной диванчик. Плащ под голову, плед из шотландской синтетики сверху — что еще нужно милицейскому офицеру от Тамбова до Сиэтла, чтобы заснуть после хорошего ужина?

Через несколько мгновений Вадик уже обстоятельно похрапывал, подогнув к животу не вмещающиеся в ограниченное пространство ложа ноги.

— Все?

Гость не ответил.

Владимир Александрович прошел в спальню. Включил ночник. Прежде чем расстелить постель, подошел к окну, прижавшись, ощутил разгоряченным лбом неживую прохладу стекла…

Как там, в Книге Иова? «Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злое не будем принимать?»

Майор погранвойск Лукенич, как выяснилось, замыкался непосредственно на Тамарина. Петров был так, пешка… Связь между ними тремя осуществлял Сергей Синицын, он же работал и с иностранными партнерами по ту сторону контрольно-следовой полосы.

Когда финны задержали четырех суданцев, чудом скрыв этот факт не только от торговцев «живым товаром», но и от собственной демократической прессы, особой паники никто поднимать не стал — сгинули, ну и черт с ними! Транзит был уже налажен, приносил стабильную прибыль, и нужды в каких-то дополнительных мерах безопасности или временной приостановке канала организаторы нелегальной миграции не видели.

Полицейские в Хельсинки тем временем, не торопясь, с традиционной финской обстоятельностью, оперативно разработали своих криминальных сограждан, «обложив» их со всех сторон и кое-кого склонив к сотрудничеству. После чего, разузнав точную дату и путь доставки очередной партии бедолаг, направили соответствующую информацию российским коллегам.

Нельзя сказать, что к тому моменту наши органы бродили в кромешной тьме, — отнюдь! Уже плотно работали с Петровым, имелись «корки» и на Лукенича, хотя и не по данному конкретному материалу. В общих чертах ясна была технология «транзита», на секретных документах все чаще появлялись резолюции относительно Тамарина, Синицына, их связей…

И все-таки, когда контрразведка получила информацию из Финляндии, для конкретного исполнения ее передали пограничникам. Формально они были правы — есть разделение сфер компетенции, зон оперативного обслуживания. Подследственность, в конце концов!

Но вышло так, что все бумаги легли на стол майора Лукенича.

Моментально приняв решение, ибо медлить было нельзя, все повисло на волоске, он на моторке одного из своих агентов вылетел в залив. Чудом перехватил уже находившийся в пути катер службы гидрогеологии…

Из двадцати семи нелегальных иммигрантов и трех человек, работавших на Тамарина, в живых майор оставил только Петрова: тот должен был еще пригодиться.

Несчастных загнали в трюм, они особо и не сопротивлялись, впечатленные пограничной формой Лукенича, задраили… Майор умел и любил обращаться со взрывчаткой. Он пересел вместе с напарником обратно на моторку, прилепил что-то, не побоявшись замочить руки, пониже ватерлинии, приказал Петрову отгрести подальше… Подводные взрывы в заливе не такая уж редкость: браконьеры рыбу глушат, пацаны балуются. Катер ушел на дно мгновенно, но Лукенич предпочел чуть-чуть задержаться — проверить, не всплывет ли чей-нибудь труп случайно через пробоину.

Никто не всплыл. Как выяснилось, катер лег развороченным бортом на камни…

Повстречавшемуся на пути инспектору рыбнадзора показали в противоположную сторону — дескать, туда проплыли трое с сетями и навеселе. Они, наверное, и динамитничают… Моторку Лукенич вернул, строго-настрого приказав своему человеку держать язык за зубами, — и разбежались они с Петровым в разные стороны.

А большие начальники в питерских кабинетах принялись напряженно чесать ранние лысины: то ли финны что-то перепутали, то ли еще что… Сначала — вдвоем, Федор Федорович с начальником пограничной разведки полковником Волосовым, попозже — втроем, взяв в компанию начальника Морской милиции Храмова.

— С чего это вдруг? — удивленно поднял брови Виноградов, когда его приятель дошел в своем рассказе до этого места. Они как раз ожидали своей очереди, чтобы войти на фуникулер парка Скансен. Это был последний пункт культурной программы, затем намечался ужин.

— Мне спасибо! — приосанился Шишкин и поведал: Тот рыбинспектор, которого они встретили, особо ни в каких «левых» браконьеров не поверил, решил, что сам пограничный майор незаконным промыслом балуется: все люди, всем сига соленого под водочку хочется. Шума не поднял, но вечерком, по пьяной лавочке, приятелю одному своему вякнул — вот, мол, какая хреновина, что же с других спрашивать, когда власть сама… И так далее!

— А кореш его, естественно, на тебя работал, — догадался Виноградов.

— Точно! Никаких чудес — просто жесткое оперативное перекрытие обслуживаемой акватории… Подсуетились, установили номер моторки, кому принадлежит. И шеф, уже при случае, Волосова подколол: ай-яй-яй! всыпьте своему подчиненному!

Дальнейший ход событий вполне укладывался в логическую схему: Храмова взяли «в дело», поручив ему нейтрализовать Шишкина и установить жесткий контроль за прохождением через него информации. Вплотную занялись Лукеничем…

А тем временем тамаринская контрразведка искала утечку. Искала повсюду, пока Гутман из Хельсинки не сообщил: клюнуло!

— Чекисты думали, что это я.

— Они много чего думали… И насчет меня версия проверялась, и даже насчет кого-то из финнов…

— А оказалось — Петров?

— Да!

Поначалу-то он ничего, даже не поморщился: надо — значит надо. А потом, видимо, нервишки зашалили, все-таки двадцать девять душ невинных загубить пришлось — и женщины в том числе, и дети… С повинной, конечно, не пошел, но стал прощупывать каналы — сдать всех с потрохами финнам, взамен статус беженца получить или хотя бы гарантии, что обратно не выдадут. Так, чтоб и грех замолить, и самому не обжечься!

Встретился с Гутманом. Имен, конечно, никаких не называл, но кое-что сообщил, да к тому же схемку начертил, где лежат покойники. Репортерчик-то головкой покивал, назначил встречу через неделю, а сам быстренько «тук-тук-тук!»

— Тамарину?

— Через Синицына.

— И почему этого нервного Петрова здесь не кончили?

— А он же Гутману не представился…

— Логично!

В общем, получалось так, что раба Божьего Виктора послали на контрольную встречу с тем, кто его сразу же бы… А тут еще Лукенич напросился для контроля!

— Естественно! Спорю, что после гутмановского сообщения подельник у него в списке подозреваемых под номером один был…

— Вот пришлось Петрову в пожарном порядке от имени самого Синицына на «отморозков» выходить.

— Киллеров?

— Да. Потом установили — это русские были, те, что здесь в Швеции отсиживаются. У нас их в розыск союзный… пардон, республиканский объявили давным-давно за особо тяжкие преступления, но из Стокгольма хрен достанешь…

— В курсе. Я-то думал, что хоть здесь от тех стриженых рож отдохну…

— Как же! Впрочем, двумя меньше стало, спасибо Петрову.

— Значит, он их из Швеции выписал на разовое, так сказать, мероприятие, а потом — трах-тарарах!

— После установили — перед тем как на «Шолохов» сесть, Петров сюда, в Стокгольм, человечка отправил. Большие деньги дал! Тот исполнителей нашел, БМВ им арендовал… зарядив предварительно радиоминой.

— Что за человечек?

— Личная связь Петрова. Его, так сказать, страховочный пояс… Даже Синицын не знал! Витек ведь тоже подстукивал.

— Бывает. На РУОП работал?

В оперативной практике это сплошь и рядом — сначала ты человека вербуешь, потом понимаешь, что процесс пошел обоюдный…

— Бери выше! Госбезопасность.

— Не хило…

— Да ты же знал его.

— Знал? — В деле становилось тесновато от покойников.

— Офицер безопасности с «Шолохова». Коротких фамилия…

Чего-то в этом роде Владимир Александрович ожидал. Но даже сейчас вечером, когда острота восприятия притупилась физической усталостью и выпитым алкоголем… Волки. Во-олки-и!

«Шолохов» действительно перед коротким хельсинкским рейсом делал круиз на Стокгольм. И экипаж не менялся…

Все элементы мозаики нехотя располагались на своих местах.

Киллеры устранили Гутмана. Петров устранил киллеров. Лукенич, почувствовав опасность со стороны чекиста и невесть откуда явившегося Виноградова, ликвидирует Петрова, завладев приемником. Разобравшись, что это пульт управления радиомины, он сообщает об этом Синицыну, и парни последнего убивают Коротких… Капитана милиции Виноградова спасает до поры до времени только то, что все участники этих «детских плясок на лугу» используют его в своих интересах!

— Но ведь Петров должен был допускать, что после устранения журналиста в полицию могут попасть и его бумаги? И в том числе — схема, которую он отдал Гутману?

— Этого он не опасался! Схема — так, набросок, ни координат, ни ориентиров толком… Без «авторского комментария» — грош цена.

Верно. Петров же не мог знать, что целая куча народа в Финляндии уже дала показания, что имеется составленная нашей контрразведкой при помощи того же Шишкина карта, где обозначены точки встречи Лукенича с рыбинспектором и предполагаемого района взрыва…

За стенкой на коротком диванчике зашевелился и коротко всхрапнул Шишкин.

— Спи! Я тоже скоро…

Владимир Александрович сходил в ванную, вернулся. Прежде чем лечь, достал из тумбочки сложенный вдвое листок бумаги.

Выписка:

«…приказ начальника Главного управления внутренних дел от… по личному составу… номер…

…капитана милиции Виноградова Владимира Александровича, инспектора отделения профилактики… выслуга календарная… льготная… из органов внутренних дел уволить по пункту „К“ статьи 58 Положения… за грубое нарушение служебной дисциплины, выразившееся в прогуле и утрате…

…поручить ХОЗУ ГУВД взыскать причиненный ущерб в сумме…

Подпись. Дата.

Выписка верна…»

На сгибе бумага ощутимо потерлась — с тех пор, как ее с оказией доставили в Стокгольм, времени прошло немало.

За окном совсем стемнело.

В Шведском королевстве прошел очередной трудовой день.

В России подходила к концу эпоха бордовых пиджаков и крашеных блондинок.

В истории человечества закончилась недолгая, но суматошная милицейская карьера капитана Виноградова.

Кому это было нужно?

И. Бродский.

Кавказ — это горы и пыль. Много пыли…

Жирная, раскаленная, пропитавшаяся кровью и машинным маслом, она повсюду. И даже ночью, когда на перевалы обрушивается ледяной, звенящий в немыслимой темноте вечер, пыли не становится меньше. Просто ведет она себя еще злее и беспощаднее.

Как и те — которые там, в горах. Непокорные и непокоренные… бандиты? Партизаны?

Слова! Слова, слова…

— Потом разберемся!

— Ты сказал чего-то, командир?

— Нет, я так…

Привычки рассуждать вслух лейтенант Бурный за собой никогда не замечал. Но надо же — докатился! Все горы эти, мать их…

Броня уже остыла, и хотелось спать.

А еще хотелось домой, но это было совсем уж нереально: как, например, дожить до ста лет или выиграть в «Поле чудес».

— Скоро стемнеет.

— Да, двинулись… Командуй!

Рябоватый прапорщик сплюнул на тлеющий между камней окурок, сдвинул за спину автомат и, подтянувшись на поручне, рявкнул:

— Хорош дристать, салабоны! По места-ам!

Собственно, те, кто хотел, уже давно оправились.

— Готов?

— Так точно! — Из кабины «камаза» вытянулась щекастая рожа, плотно всаженная в узкий промежуток между парой ефрейторских погон.

— Смотри, Сидоров! Проверь, я сказал…

— Есть…

Ефрейтор был из старослужащих, дисциплину понимал, но и рвением особым не отличался. Что-то мерно дожевывая, он вылез на дорогу, обошел тентованный кузов. Вернулся:

— Нормально, командир!

— С-сукин сын… — процедил, покосившись на Бурного, прапорщик. Тот сделал вид, что не замечает некоторых отклонений от устава:

— Можем ехать?

Лейтенант уже запрыгнул на броню и обращался к пристроившемуся рядом переводчику из местных.

Дождался молчаливого кивка.

— Давай!

БТР с ревом выпустил в боковое стекло пристроившегося сзади грузовика вонючее облако сизого дыма. Рванул вверх, по разбитому миллионами колес серпантину:

— Эй, полегче!

Водитель все равно ничего не слышал, поэтому тем, кто сидел снаружи, оставалось только крепче цепляться за скользкий от пыли металл:

— Остановимся — ноги за такую езду вырву! — рискуя прикусить язык проорал на ухо Бурному прапорщик.

Лейтенант ничего не имел против:

— И не только ноги… Как — нормально?

— Нормально! — клацнул зубами переводчик.

На вид ему было лет тридцать: нос с горбинкой, густые брови, борода. Старый милицейский камуфляж без знаков различия, автомат — тяжелый, с потертым деревянным прикладом. Противогазная сумка — после недавнего привала Бурный знал, что кроме двух «лимонок» и кое-какой жратвы в ней помещается множество необходимых на войне мелочей… Пахло от переводчика костром и оружейным маслом.

— Не отставай! — Прапорщик умудрился вытянуть через люк шнур с микрофоном. — Держи дистанцию, мать твою, Сидоров!

Грузовик с осторожным водителем шел в полусотне метров сзади, то и дело исчезая за поворотами горной трассы.

— …онял, командир! Все в порядке!

С каждым километром дорога становилась все хуже. Пришлось постепенно сбросить скорость.

— Далеко еще?

— Часа два. Примерно…

Обочины не было, кое-где молчаливые откосы почти смыкались, не оставляя возможности разъехаться даже паре легковых автомобилей.

Наступали короткие южные сумерки и вполне разумным представлялось — зажечь фары.

— Стой!

Только что миновали очередной знак, один из многих, уже примелькавшихся — «Осторожно камнепад!» — и вот, на тебе:

— Что там?

— Внимание всем!

Да, это очень походило на засаду.

Рычание двигателей почти заглушило остальные звуки: разворот башни, задравшей куда-то вправо настороженный хобот ствола, щелчки предохранителей и затворов.

Как и все, лейтенант ощупывал взглядом нависшие с обеих сторон горы — медленно, вслед за пламягасителем автомата.

— Не пройдет грузовик, — каменная осыпь неправильным полукругом вылезала почти на середину дороги. — Чистить надо!

— Ох, е-мое! До утра работы…

— Щас посмотрим, — на перевалах это было делом довольно обычным, хлопотным, но не опасным, поэтому прапорщик спрыгнул с брони:

— Сидоров! Давай сюда… Лейтенант, а ты пока горы держи, на всякий случай.

— Понял. — Бурному не надо было объяснять, что имел в виду прапорщик. Поудобнее пристроив «калаша», он взял под контроль свой, левый сектор — вправо смотрел ствол БТРа.

— Сидоров, мать твою! Шевелись…

— Да иду я, иду!

Лейтенант пожалел, что нет прибора ночного видения — в инфракрасных лучах все живое и теплое обнаружило бы себя моментально. А так…

— Что скажете?

Получилось, что Бурный смотрит на переводчика сверху вниз — бородач успел вслед за прапорщиком соскочить на землю и стоял теперь, привалившись спиной к зеленому борту бронетранспортера.

— Насчет вот этого — что скажете?

Переводчик неторопливо пожал плечами и перевел настороженный взгляд с осыпи на горы:

— Плохо.

— Да ерунда! Не так уж… — ефрейтор Сидоров, на правах старослужащего, особо не церемонился. — За полчаса-час управимся, если вместе. Дружненько так.

Бурный кивнул, подумав, что все-таки это очень неплохо — быть офицером:

— Оставь одного бойца в кузове, на шухере. Остальных — забирай!

— Есть… товарищ лейтенант.

Взводный свесился в люк:

— Эй, в коробочке! Ты здесь сиди, смотри в оба. А вы двое — вперед, на субботник… Мужские игры на свежем воздухе.

Дождавшись, когда личный состав отправится по назначению, лейтенант закурил.

— Будешь?

— Нет, у меня папиросы.

— Как знаешь… — Бурный с удовольствием отправил бы местного бородача вперед, с солдатами, но потом решил не связываться. — Скоро совсем ни хрена не увидим! Эй, курортник, заснул?

— Никак нет! — отозвался откуда-то из чрева БТРа оставленный на посту солдат.

— Посвети-ка им — скоро?

Мощный луч фары выхватил ломаным эллипсом кусок пространства: полдюжины фигурок, в две цепочки передающих друг другу камни, поверхность трассы, уже расчищенная для проезда…

— Как дела?

Одна из фигур обернулась, прикрывая глаза от пронзительного света:

— Нор-рмально! Даем стране угля — мелкого, но много.

— Может, подменить кого? — Ясно, что Бурный имел в виду не себя, а тех, кто сейчас вместе с ним «прикрывал» горы.

— Да нет. — Прапорщик уже адаптировался к почти театральному освещению и убрал от лица исцарапанную руку. — Дело к концу, кажется.

— С вами бы быстрее управились, товарищ лейтенант! — не удержался наглый Сидоров. Он как раз отпихнул от себя пудовый обломок скалы и теперь наслаждался паузой. — И насчет местного нашего друга — тоже…

Офицер приготовился было матюгнуться, но в этот момент на трассу обрушился грохочущий шквал огня.

Первыми, как плохие актеры на залитой светом сцене, попадали те, кто разбирал осыпь, — они были слишком удобными мишенями для тех, кто выжимал сейчас смерть из спусковых крючков. И солдаты, и прапорщик погибли мгновенно — только везучий Сидоров дернулся было к сложенным в кучу автоматам, сделав в этой жизни на два шага больше своих товарищей… но и его дородное тело прошила длинная злая очередь.

Харкнул гранатомет, прошив беззащитный почти бок бронетранспортера. Взрыв распотрошил внутренности боевой машины, смешав их с останками не успевшего ничего понять мотострелка. Тот же взрыв сбросил на землю с брони безжизненное уже тело лейтенанта Бурного — с двумя пулями в голове и одной под сердцем.

Офицер упал рядом с переводчиком и тот, прежде чем погибнуть, успел наполовину опустошить магазин своего автомата — туда, вверх, навстречу беспощадным огненным стрелам.

Дольше всех продержался тот, остававшийся в кузове грузовика, — пули рвали со всех сторон грязный брезент, осыпали стекла кабины, уродуя металл… А он все поливал из пулемета обступившую со всех сторон темноту, пока не ткнулся окровавленным лбом в приклад.

Некоторое время было тихо.

Потом зашуршали камешки под множеством ног и к мертвому, беззащитному уже каравану спустились люди.

Сноровисто, закинув за спину не успевшее еще остыть оружие, они выгрузили и унесли куда-то мешки, ящики и пестро оклеенные коробки из «камаза», молчаливо сокрушаясь по поводу мокрых кровавых пятен и пулевых отверстий в материи и картоне.

Кто-то собрал бесхозные теперь автоматы, кто-то опустошил пистолетные кобуры — лейтенанта и прапорщика…

Нападавшие исчезли так же стремительно, как появились — в никуда и из ниоткуда.

Только один остался — черный, носатый, он молча опустился на корточки между задранных к небу рифленых колес тлеющего БТРа. Замер, спокойный и равнодушный, как горы. Прикрыл глаза… Слился с камнями.

— Эй, ты где?

— Здесь.

Все-таки он первым заметил подошедших.

— Ну? — Их было двое, явно не местные. Первый — постарше и покрупнее, блондин. Второй — худощавый, с усиками на умном лице городского парня. Вооружены. Одеты почти по-армейски, как, впрочем, одеваются теперь в горах все.

— Смотри! — носатый протянул серую книжечку, упакованную в целлофан.

— Удостоверение личности… — прочитал блондин. Говор у него был среднерусский, невыразительный. — Бурный Леонид Федорович. Лейтенант… Добро!

— Где он? — поинтересовался молодой.

Горец качнул бородой.

— Этот? — равнодушная рука перевернула покойника на спину.

— Точно — он, — сверившись с фотографией кивнул блондин, хотя чем он руководствовался, делая заключение, понять было сложно — все-таки две пули в голову, вместо лба кровавая каша…

— Отлично! Значит, теперь дело остается за… Ого?

Со стороны осыпи послышался короткий, но явственный стон.

— Ну-ка…

Тот, что постарше, тренированно проскользнул по открытому пространству и оказался на самом краю осыпи.

Снова стон — уже сильнее, отчетливей.

— A-а, вон ты где!

Каменная ложбинка была совсем крохотной, и трудно понималось, как в ней умещается дородное тело ефрейтора.

— Живой?

Сидоров открыл глаза, почти осмысленно выделил: русская речь, короткий и светлый ежик под камуфлированной «афганкой»… Шевельнул губами.

— Что, братан?

— Ребята… свои… А наших всех… Врача бы…

— Очень жаль! — покачал головой появившийся рядом, тот, что помоложе. Вопросительно глянул на командира.

— Конечно!

Молодой поднял руку с пистолетом и дважды выстрелил в голову раненого:

— Прости, Господи…

Белобрысого слегка покоробило, но, возвращаясь к останкам бронетранспортера, он ограничился нейтральным:

— Живучий у нас народ все-таки.

И ожидавшему их бородачу послышались в голосе говорившего нотки законной гордости… Еще несколько часов на перевале было темно, потом стремительный рассвет дал начало новому дню. Часы на руке мертвого прапорщика не остановились и продолжали отсчитывать время. Сейчас на них была четверть пятого. По Москве…

Впереди, на Невском, опять что-то стряслось.

Ошалевшие от жары и бестолочи водители тупо давили на газ, чтобы на первой передаче проскочить пару метров — и тут же затормозить, матерясь и плача. Машины рычали, отплевывались бензиновой дрянью, и норовили налезть друг на друга: за светофором уже звенели разбитые стекла, и словесная перепалка двух неудачников неотвратимо перерастала в рукопашную.

— Что там?

— Не знаю! Перекрыто… — отмахнулся прохожий и проскользнул между автобусом и «волгой» в метро.

— Счастливчик! — вздохнул Виноградов. И попутал ведь бес потащиться сегодня «на колесах»… Потом можно ведь было по набережной, в объезд — чуть подольше, но без сюрпризов. Если так уж не хочется общественным транспортом. Пиво, опять же… Пока милицейская ксива грела карман, на тему некоторого употребления алкоголя за рулем можно было смотреть философски, брат-гаишник своих не обидит. А теперь? Да ну! Лишний геморрой и головные боли.

Владимир Александрович выключил приемник — легкая эстрадная музыка несколько притомила, а от грядущих новостей положительных эмоций ожидать не приходилось. Разве что если получать злорадное удовольствие от того, что кому-то где-то еще хуже, чем тебе? Но уж таким извращенным гурманом Виноградов не был: на чужой беде в рай не въедешь…

Встречный поток автомобилей шел беспрепятственно, в нужную же сторону пропускали по одной полосе. Потому и пробка! Это Владимир Александрович понял, как только проскочивший узкое место «икарус» открыл обзор. Разглядеть, из-за чего, собственно, перегородили почти половину проспекта, все равно не удавалось, видны были только разнообразные и разнополые спины толпящихся почти под колесами зевак.

— Что там такое? Кино, что ли, снимают? Или очередные «приколы» для телевизора? Нашли, блин, время… И место!

Как назло, прямо перед капотом виноградовской «пятерки» опустился полосатый жезл:

— Стоп!

Кого-то опять пропускали, кажется, «скорую помощь».

— Что случил ось-то? Сказать можешь?

Потный, задерганный старшина хотел было привычно отлаяться, но узнал:

— О! Владимир Саныч!

— Привет, Виталик…

— Это ты очень удачно… Куда сейчас?

— На «Динамо».

— До Попова подбросишь? В Управление?

— Прямо сейчас?

— Две минуты! Предупрежу только. А то наша дежурная укатила…

Сзади кто-то нетерпеливо просигналил.

— Я те щас бибикну! Так что?

— Нет проблем. Только с дороги откачусь. — Виноградов втянул голову обратно в салон и с удовольствием вытеснил несколько любопытствующих личностей из пространства между патрульным уазиком и красным «фордом» криминалистов.

Припарковался. Вышел, защелкнул замок.

— День добрый! Присмотрите пока. — Тон у Владимира Александровича был свойский, деловой. Даже притворяться особо не пришлось — худо-бедно десять лет оперской работы, поэтому милиционер из новичков только кивнул в ответ, приподнимая желтый сегмент металлического ограждения.

— Да-а…

Это было уже слишком — даже для привыкшего к радикальным бандитским «разборкам» Питера. Сказать, что шикарный, один из самых дорогих в городе ресторанов разгромили — значило не сказать ничего: ресторана просто больше не было. Со стороны толпы картину несколько прикрывали две осевшие перед тем, что некогда считалось дверью, иномарки — «БМВ» и «порш» с откидным верхом. Остатки стекол, рассыпанные повсюду мелким блестящим крошевом, клочья обивки, смятый металл. Колеса, судя по всему, рубили топором.

От края тротуара начиналось самое страшное — два белых, наспех очерченных силуэта на асфальте, неблизко один от другого. Быстро потемневшие и начавшие уже покрываться назойливым летним пухом пятна крови — много, много больше, чем должно было бы их быть при таком количестве трупов.

— Раненых всех отправили? — вскользь, как бы по ходу дела, поинтересовался Виноградов у сыщика с толковыми, хоть и красными от пьянства глазами.

— Да, уже, — подтвердил его догадку сотрудник доблестного, но доверчивого уголовного розыска.

— Трупов сколько? Два?

— А там? — брови виноградовского собеседника поползли вверх. — Ты чего!

— Я про уличных, те мне — до этого самого… — нахально вывернулся Владимир Александрович.

— А-а… — мотнул головой привычный к милицейскому бардаку оперативник. — Уличных — двое.

Помещение, где еще пару часов назад имел место быть шикарный кабак, напоминало теперь развороченный оскал сифилитика: ни одной целой вещи, от бокала с фирменным значком до никелированной барной стойки, все раскрошено, опрокинуто, свалено в кучу и наоборот — разметалось в бесформенно-страшном пространстве. На месте дымчатого витража, новой городской достопримечательности работы славного нашего, но, естественно, бывшего соотечественника — рваный кусок штукатурки.

И — пятна, пятна, пятна…

— Ты где, Саныч? Едем? — вынырнул справа Виталик.

— Да, конечно.

«Запруду» транспортную они миновали быстро — еще бы, с инспектором Государственной автомобильной инспекции-то на переднем сиденье!

— Что скажешь? Видал?

— Впечатляет. Сколько там народу легло?

— Девять убитых только! — вроде как даже почти похвастался Виталий. — И ранено десятка два.

— Бомба?

— Нет, Саныч… — Они только что миновали Дворцовый мост и ушли теперь вправо по Стрелке. — Круче! Налетела команда, человек двадцать… Может, больше — разное говорят. Сначала постреляли, потом — кто что: одни внутри крушили, другие снаружи. Швырнули лимонку напоследок — и тю-тю…

— Уехали?

— Рассеялись, Саныч! В разные стороны.

Это было разумно — уходить мелкими группами, по два-три бойца, а то и в одиночку. С заранее продуманными маршрутом, легендой, алиби…

Перескочили на Петроградскую.

— «Старышевские»? Или «поволжцы»?

Эти преступные сообщества были организованы лучше других, с военной почти дисциплиной и головастыми ребятами в «штабе». Они такое вполне могли провернуть…

— Ребята из РУОПа приезжали. Говорят, что… — Виталию очень хотелось блеснуть информированностью. — Говорят, кабак «черные» держали.

— «Горцы»? — Владимир Александрович предпочитал избегать унизительных прозвищ, пользуясь терминологией, принятой для обозначения разнообразных «группировок» и банд в оперативных документах. — Тогда вопросов нет!

Все, кому надо, знали, что недавно у лидера третьей в городе по влиянию преступной организации, так называемой «поволжской», Славы Бурного, на Кавказе убили брата. Младшего, любимого в семье, закончившего только-только училище и вопреки советам разумных людей укатившего добровольно на очередную нашу внутреннюю войну. И не просто убили, а так, что… Виноградов видел фотографии в газете — не для слабонервных! Непонятно даже, как напечатали…

И погиб лейтенант Леонид Бурный, по стечению обстоятельств, усмиряя как раз тех самых горцев, соплеменники которых крепко оседлали изрядный кусок питерского криминального бизнеса — казино, наркотики, фрукты…

Началось все стихийно, с разгрома нескольких вокзальных киосков, когда гроб привезли в город. С похорон уже, не совсем стихийно, рванули разгоряченные «поволжские» бойцы на соседний рынок — устроили бойню, покалечив всех, отличавшихся цветом волос и формой носа. Двое торговцев скончались в больнице — и «горцы» ответили… Счет убитым почти мгновенно, за несколько дней и ночей перевалил за десятки: горели машины, кафе, общежития… Слава Бурный перестал сдерживать своих — даже для вида. «Поволжских» поддерживали почти все остальные славянски ориентированные группировки, и вскоре инцидент перерос в очередную этно-бандитскую войну.

Чуть ли не две недели милиция стояла на ушах — вызвали подкрепления, добрую дюжину ОМОНов со всей страны, спецназ, оперативников… Казалось — все, затушили! Нет, оказывается.

— Не могут, значит, уняться?

— Да, судя по всему.

— Бурного взяли, говорят?

— Нет, пока слухи…

Это, собственно, было неважно. «Поволжские», как значимая сила в криминальном раскладе города, существовать перестали — слишком много их успокоилось навсегда, а еще больше — надолго, в медицинских учреждениях и за решеткой. Еще больше досталось «горцам» — кто не убит, бежал в Москву или еще южнее. Позавчера Виноградов с женой заехал на Правобережный рынок, так там со времен потопа не было так пусто и дешево: десяток фермеров из Ленинградской области, да столько же бойких хохлушек, тетка из-под Тирасполя и еще персон десять…

— А сегодня — задерживали?

— Да как сказать… Перекрыли, конечно, район, похватали, кто под руку попался. Полные клетки в отделениях! Ствол, вроде, один нашли, скинутый — в мусорном бачке, во дворе проходном на Фонтанку.

— Ох, елки зеленые! — Владимир Александрович поймал себя на мысли, что до сих пор переживает неудачи парней в погонах как свои собственные.

На этом светофоре надо было поворачивать направо, к Дворцу молодежи.

— Да, Саныч! — спохватился старшина, — А ты-то сейчас где? Как?

— Работаю в «Бастионе»… «Бастион-секьюрити» — слышал?

— Что-то краем уха… Охрана?

— Не только. У нас есть охранная структура, отдельно частное агентство детективное. Консультации для иностранцев… Адвокатская контора своя.

— Здорово! Очень разумно, на все случаи. И если что?..

— Конечно, Виталик. Обращайся!

— Спасибо, — улыбнулся милиционер, пряча в карман виноградовскую визитку. — Вообще-то у меня есть адвокат свой, из «золотой десятки»…

— Смотри сам.

Если бы Владимира Александровича попросили привести пример абсолютной безразмерности и нескончаемого объема, он назвал бы то, что обыватели с придыхание называют «золотой десяткой» питерских адвокатов. Он лично знал человек сорок представителей этой прекрасной профессии, которые, по отзывам общих знакомых, уж точно в десятку входили. Наверное, было на свете еще столько же, которых Виноградов просто не знал.

— Приехали!

— Спасибо. Выручил… Звони, если что.

— Телефон тот же?

— Лучше по домашнему. А то знаешь, у нас слушают. Столько народу погорело! На ерунде, честное слово.

— Слышал. Пока!

— До встречи! Ребятам на «Динамо» привет передавай. Заеду, как посвободнее станет.

— Счастливо!

Слегка перегазовывая, Виноградов вырулил на Песочную набережную. Время еще оставалось, можно свернуть, заправиться.

Владимир Александрович щелкнул кнопкой приемника. Что-то зашипело, прокашлялось, а потом, когда автоматическая настройка нашла, наконец, ближайшую частоту, заговорило казенным голосом надоевшего всем бюрократа:

«…все разговоры о националистической или политической подоплеке недавнего осложнения криминальной ситуации в городе на Неве не просто безосновательны. Они абсолютно абсурдны… Так же, как и журналистские домыслы о неких мистических силах, манипулирующих с нашей экономикой в интересах третьих стран или злокозненных якобы номенклатурщиках… С другой стороны, нельзя не признать, что под видом коммерсантов и гостей в нашу северную столицу проникло множество уголовных, социально вредных элементов из республик Закавказья. Без них, дорогие соотечественники, многие из нас вздохнули бы легче… Таким образом, недавние события могут иметь и ряд положительных последствий, послужить оздоровлению обстановки на улицах…»

— Очень жаркое лето…

— Большие хлопоты! — вежливо согласился с хозяином по-офицерски подтянутый, спортивного телосложения мужчина. Белокурый ежик коротко стриженых волос в сочетании с качественным южным загаром придавал его облику некоторую картинность. Медальон на золотой цепочке, футболка, джинсы… Оружия не было, но судя по всему, при необходимости этот человек мог справиться с проблемой и голыми руками. Или ногами.

— Наливайте себе еще. Я не буду.

— Мне тоже хватит…

Пустые бокалы и несколько крохотных пестрых бутылочек расположились на бежевом поле стола — и редкие солнечные блики терялись в хрустальном орнаменте граней, стекая по этикеткам к нечаянной пивной лужице посередине.

— Нравится? — хозяин имел в виду окружающую обстановку.

— Конечно.

— Райский уголок!

Место действительно было чудесное — сосны, озера, мягкий песок… Приземистый, чистый коттедж красного кирпича с террасой, на которой они сейчас расположились. Тенистый корт. Вдали, невидимая из-за деревьев, ограда — под сигнализацией и пристальными телеглазами.

Гость и раньше, до перетряски, видел такое — на тихих «номерных» объектах госбезопасности и интимных охотничьих базах ЦК… Мало ли где! Власть имущие в пристрастиях своих консервативны.

— Помру — попрошу здесь закопать, — мечтательно прикрыл глаза хозяин. Потом сокрушенно вздохнул:

— Не разрешат ведь!

— Да вам-то уж — кто же не разрешит? — искренне, казалось, удивился блондин.

— Ла-адно… — видно было, что намек на всемогущество понравился. — Найдутся. Вон, Ильича того и гляди вынесут с площади! Что про нас, убогих, говорить?

— Еще неизвестно, кто убогий! — гость ринулся дальше по скользкой дорожке лести. Но напрасно.

— Дурак ты, Максим. Хотя и полковник…

— Подполковник!

— А! Пустяки. Де-та-ли…

Хозяину было за семьдесят. Сухонькое, как у Суворова, личико, благородная седина… Серые глазки, упрятанные за дымчатыми стеклами очков. Костюм «сафари», сандалии…

— Давай-ка по делу!

— Слушаю. — Гость даже сделал движение, чтобы встать, но удержался.

— Не дергайся… Значит, операцию в целом провернули удачно. Все по прогнозу, не ошиблись, сукины дети! Аналитики…

— Они таки-ие! — кивнул гость, недолюбливавший головастых ребят из больших кабинетов.

— Не ошиблись… — поморщился хозяин. — Теперь можно считать, что наших южных оппонентов в городе больше не будет.

— И в регионе, наверное…

— Да, видимо. Заодно и вообще — почистили… Как их там?

— «Поволжские».

— Это хорошо! А то тесновато стало. Мешались, хулиганы, не понимали, что — все! Кончилось времечко.

— Может, и дальше пусть друг в друга стреляют? «Тамаринские», «старышевские»…

— Нет, рано пока. Мы не готовы… И так сейчас проблем организационных навалилась масса! Тебе-то что? Скатал на юг, пошептался с кем надо, денежку заплатил — и получи труп, какой заказывал… Подумаешь — лейтенант! Тебе и генерала бы за такую сумму грохнули.

— Инфляция!

— Инфляция… А нам? Тех подставь, этих подогрей — одного оружия и тем, и этим передано знаешь, на сколько? То-то! Потом хвосты прикрывать, прессу эту — прорву бездонную — направлять куда надо… Султан, между прочим, своих парламентеров к Бурному посылал, в самый разгар потасовок. Мир предлагал, сволочь, на любых условиях, чтоб разобраться…

— И что?

— Сдали мы их ОМОНу, якобы от имени «братвы»…

— Класс!

— Ладно, дело минувшее. Короче говоря, тот этап закончен. Что по поводу моего задания?

— Прорабатываем детали.

— Человека нашли?

— Подобрали троих. Кажется, остановимся на том, о котором я в прошлый раз докладывал.

— Хорошо. Не затягивай! Документы представишь к субботе.

— Есть!

— Брось… — осадил подполковника старик.

Но видно было, что ему приятно.

Кто-то невидимый прошел по коридору. Хлопнула дверь.

— Да что ты мне все про адвокатов? Нет, Саныч, послушай…

— Не слушай его, Саныч!

— Нет, послушай… Представь: футбол, две команды. Одна — высшей лиги, чемпион, гордость страны и окрестностей! А вторая, так себе, дворовая. И они по традиции постоянно встречаются, чемпионы лупят в одни ворота, а соперники даже и не пыхтят особо, создают просто видимость, чтобы мастерам не так скучно было мячик гонять… Но вот в одни прекрасный день…

— Прекрасный?

— Не цепляйся ты к словам! Короче, однажды вдруг дворовая команда делает ничью. А потом еще и выигрывает… И начинает с чемпионами тягаться — сначала на равных, затем опять в одни ворота, только теперь уже в другие.

— С чего бы это?

— Ну, причина, в сущности, одна — в той, дворовой, платить стали больше. И туда, сначала постепенно, а вскоре и быстренько, перебежали лучшие игроки. И теперь они уже всаживали один за другим мячики в ворота своему бывшему «второму составу»: молодым да запасным… И тогда совет Федерации…

— Договорились же — без политики!

— А я о футболе и говорю! И вот, скажем, совет Федерации спортивных, скажем, игр принимает решение. Какое? Угадай-ка!

— Можно в принципе зарплату своим повысить — чтобы вернулись или, хотя бы, не убегали больше…

— Денег нет!

— Тогда… Тогда надо признать, что чемпионы не те, а эти. И дело с ними иметь.

— А ты что скажешь, Саныч?

— Жизнь — не футбол.

— Владимир Александрович, как всегда, предпочел дипломатично напустить туману. Чтоб никого не обидеть.

— Да не в том беда! Просто вместо того, чтобы тренироваться получше да побольше, меньше пить да за бабами бегать, этот самый «второй состав» бухнулся в ноги начальству: «Отцы родные! Укротите супостата!» Те, конечно, вняли. И обязали всех, кто против их любимой команды выступит, ну, скажем… играть без вратаря. И без шнурков на бутсах.

— Это ты загнул!

— Ничего не загнул… При таком раскладе дело пошло! Не так все же, как раньше, но за монополию свою на чемпионство можно было не тревожиться.

— Натяжек много в твоей картиночке.

— Допустим! Но в целом — так оно и есть.

— Да ничего подобного.

— Ничего подобного? Когда адвокатура хоть какую-то роль начала играть — что, не взвыли сыщики и менты?

— Было дело. Но теперь, по новому закону…

— Вот именно! Проще простого — шнурки отобрали да вратаря к штанге за ногу присобачили, на цепочку… Снова не надо насчет доказательств мучиться, думать, что, если случайно подследственному сапогом по рылу заедешь, отвечать придется…

— Опять утрируешь!

— Слушай! Если бы всю энергию, которая ушла на пробивание этого закона, ребята в погонах на дело направили…

— Пошел ты…

— Ладно мужики! Теперь-то чего уж… Что выросло — то выросло.

— Действительно… Курить, значит, совсем у нас нечего?

— Отобрали, сволочи! Только-только пачку распечатал…

— «Кэмел»?

— «Ротманс»…

— Тоже неплохо. — Борис Дагутин, второе лицо в региональном профсоюзе частных сыщиков, несмотря на семь пудов собственного веса и ломаный боксерский нос походил сейчас на обиженного ребенка. — Фашисты!

— Сам такой был, скажешь — нет? — не удержался от подначки Лелик. Он даже перестал ворочаться на узких и почему-то засаленных нарах — это койко-место явно не было рассчитано на его долговязую, костлявую фигуру.

— Кто — я? Да ты чего, парень…

— Лелик, не заводись! А ты, Боря, тоже… видишь же, молодой человек в первый раз, нервничает.

— А что мне нервничать? Что нервничать? Поду-умаешь!

— Еще про правовое государство скажи. Тогда точно врежу.

— Ладно, хватит. Давайте жить дружно…

Владимир Александрович Виноградов поправил под головой сложенную в комок нейлоновую куртку, свернулся калачиком и в очередной раз попытался заснуть.

— Брось, Саныч! Утро скоро.

— Сколько, интересно, времени?

— Восемь, наверное. Или около того… — Часы тоже отобрали, вместе со всем остальным. Очевидно, чтоб кто-то из задержанных не вздумал вдруг вынуть стекло да вскрыть себе вены? Или просто инструкция такая?

— Жрать чего-то захотелось.

— И бабу в перьях?

— А почему в перьях?

— Не знаю! — честно признался Лелик.

Камера была вполне приличная — крашеные стены, подобие унитаза… Вытяжка, правда, слабовата, но требовать от помещения без окон, чтоб постоянно пахло озоном, по меньшей мере неразумно. И не так уж сильно воняло, если притерпеться…

— Во сколько тормознули нас?

— Еще часу не было.

— Там в протоколе козел этот, капитан, записал: «двадцати три часа, пятьдесят минут»…

— Значит, так и было. Милиции надо верить!

— Ну я им, гадам…

— Уймись! — Никакого желания в очередной раз выслушивать, что сделает Лелик с беспредельными ментами, когда выйдет на волю, у Виноградова не было.

— Тихо…

Там, снаружи, кто-то приблизился к двери. Нехотя лязгнул засов.

— На свободу — с чистой совестью!

— Заткнись-ка…

В проеме нарисовался хмурый сержант. Медленно ощупал глазами интерьер и его обитателей:

— Пошли на выход!

— Все?

— Кто хочет, может еще посидеть.

— Шутни-ик!

Дагутин шагнул вперед, потеснив замешкавшегося милиционера. За ним — Владимир Александрович. Последним — Лелик, демонстрируя выдержку и самообладание.

— По коридору прямо!

Поравнявшись с пластиковым окошком дежурной части, Дагутин вопросительно шевельнул массивным черепом:

— Ну? Опять сюда?

— Дальше! Направо по лестнице, второй этаж…

— В пыточную, как пить дать…

— Может, просто расстреляют?

— Разговоры! — одернул резвящихся подопечных конвоир. Одернул, но как-то формально, вполсилы…

Это был хороший знак. Не то, что вчера!

А вчера — что? Не такие уж пьяные были. Возвращались же по домам, у метро Лелику бананов купить приспичило… Любимой девушке! Мирно выбрали восемь штук, два килограмма. Как — два? Дернуло-таки Виноградова возмутиться: ценника нет, весы на каком-то ящике стоят-качаются. Гиря — то ли самодельная, то ли вообще непонятно откуда… И накладные где? Разрешение на торговлю?

— Странный вы народ, бывшие обэхаэсэсники, — сказал потом Дагутин, — не любите, что ли, когда вас дурят? Смири гордыню, братишка, кончилось наше время…

Но это — потом, в КПЗ, а тогда и сам Борис грохотал во всю мощь тренированного баса: что за дела? торговую инспекцию сюда вызвать! И Лелик тоже — насчет прав потребителя понес, про то, что завтра же все депутаты… Ерунда, короче.

А девка-лоточница глазками своими телячьими поморгала, покивала-покивала молча, а потом — засеменила куда-то, за уголок.

И вернулась скоренько. На пару с сержантом…

Поначалу вроде объяснить пытались, доказать что-то. Потом — слово за слово… Мент еще двоих, тоже, видать, торговцами прикормленных, коллег своих, из пикета высвистал. Осмелел, дубинкой размахивать начал! Зря, наверное.

Потому что — упал. Не совсем сам по себе, но…

Они ведь, наряд этот доблестный, пожалуй, еще попьянее, чем Виноградов с компанией были: конец смены, вечерний оброк собран…

Короче — пришлось сдаваться. И следовать в отделение на предмет составления протокола. До утра, пока начальство не соизволит прийти разобраться со злостными нарушителями общественного порядка.

Судя по всему, начальство на службу явилось.

— Разрешите?

Из-за двери с соответствующей латунной табличкой глухо и сердито отреагировали. Слов разобрать было невозможно, но, ориентируясь на интонацию, милиционер налег на ручку:

— Заходь!

Первым делом Виноградов посмотрел на дежурный портрет над столом — он всегда так делал, оказываясь во властных кабинетах. Иногда помогало сориентироваться, между прочим… На этот раз понять что-либо оказалось сложно — не Ленин, не Дзержинский, даже не положенный в последнее время Борис Николаевич. Надо же — Горбачев! То ли хозяин был твердокаменным приверженцем «минерального секретаря», то ли просто — получил служебное помещение от предшественника, да так и не трогал в нем ничего, занятый более важными делами.

— Здрас-сте… — неопределенно прошипел Дагутин.

— Да уж! — прокашлял начальник отделения.

Они явно были знакомы.

— Присаживайтесь, — пальцы у майора были прокуренные, а нос ломаный, боксерский. — Угощайтесь.

Прямо на полировке стола, без всяких там скатертей и салфеток красовался распотрошенный кулек с бутербродами. Через надорванные края промасленной бумаги нежно розовели ломти ветчины. В углу закипал чайник.

— Обойдемся пока! — гордо сглотнул слюну Владимир Александрович.

— Может, вы нам туда яду напихали? — чтобы отогнать соблазн, попытался пошутить Лелик. Получилось на троечку.

— А я поем, пожалуй, — испортил слаженное трио Дагутин. — Чтоб врагу не досталось!

И схватил самый большой бутерброд. Даже, видимо, сразу пару.

— Поразительная беспринципность! — хмыкнул хозяин кабинета. — Всегда такой был.

— Мы вместе по карманникам начинали… — снизошел до объяснения Борис. — Да вы ешьте, ешьте! Можно.

— А все-таки… если по делу? — поинтересовался Владимир Александрович, придвигая к себе кулек.

— A-а, по делу… — майор взял лежащие справа три пачки исписанных казенных бланков. Порвал:

— Документы вот ваши, вещи внизу получите. Я распорядился.

— Однако!

— А поговорить? — вмешался репликой из пошловатого анекдота Борис.

— А чего мне говорить-то с вами? — устало поморщился начальник отделения. — Я что — не знаю наперед, кто что скажет? Вы меня начнете прокуратурой пугать, разными газетчиками, дружками своими из мэрии. Я в ответ — наши меры, писанину всякую разведу, чтоб задницу прикрыть… Так и расплюемся.

— Говенный у тебя личный состав! — пряча в карман удостоверение констатировал Дагутин.

— Что да — то да, — забрал паспорт Владимир Александрович.

У Лелика документов не оказалось, свою грозную «ксиву» с орлом он как назло забыл дома, поэтому молодой человек просто встал и вслед за приятелями направился к выходу.

— Говенный… Сам знаю! — громыхнул по столу кулаком майор. Как в спину выстрелил. — А где нормальных взять? Ты вон, Борька, частным сыском промышляешь, всякой сволочи пузатой за большие бабки готов… И вон — Виноградов! Слышал я про вас… Что же ушли-то?

— Меня ушли!

— Какая разница… Из толковых — кто в охране, кто в бандиты подался. Сыщиков классных — наперечет, а на посты вообще выставлять некою, за нашу-то зарплату! Знаю, что спившийся, продажный — и что? Выгнать? Плевать, что мне же выговор и влепят, но кого на замену? И так некомплект чуть не четверть…

— Ладно! Бывай здоров.

— Всего доброго. Удачи!

— Если что…

В коридор вышли с чувством вины — непонятно, за что. Очень по-русски, в традициях классической литературы.

Милиционер их за дверью не ждал.

— Пошли?

— А чего ждать?

В дежурной части особых эмоций их появление тоже не вызвало — офицер сидел новый, недавно заступивший на смену. Потенциальные объекты для выяснения отношений мудрый начальник отделения убрал с глаз долой, не было ни тех, кто задержал, ни тех, кто оформлял только что порванные бумажки.

Пепельница на столике благоухала окурками «ротманса» — или слухи о бедственном положении милиции, мягко говоря, преувеличены, или сигарет в изъятой у Лелика пачке радикально поубавилось, решил Виноградов.

— Распишитесь!

— Ага…

— И вот здесь.

— А это что?

— Что претензий не имеете… как принято.

— Ха, тут еще — посмотрим!

— Хрен вам!

— Ну я тогда не знаю…

— Бросьте, мужики. Пошли отсюда!

— А в книге задержанных что? Дай-ка, я гляну.

— На, любуйся; для установления личности, доставлены в двадцать три пятьдесят пять, отпущены в ноль один час десять минут.

— Во сколько? Во ско-оль-ко-о?

— Слышьте! На меня только наезжать не надо, а? Хотите — обратно к шефу поднимитесь, выясняйте с ним…

— Ладно, служи, служивый, дальше. Будь начеку!

— Не кашляй…

— Нет, подождите! Все же, если до конца…

— Хорош, Лелик! Хватит, уходим.

На улице было уже достаточно оживленно. По-августовски тепло, но не душно — народ спешил по различным утренним делам, прихватив с собой на всякий случай зонтики. По прогнозу, вспомнил Владимир Александрович, обещали кратковременные осадки.

— Теперь что?

— Как положено!

Действительно, что делать русскому интеллигенту, только что выпущенному из каталажки? Идти в кабак!

— Ты как, Саныч?

— А я — что? — пожал плечами Виноградов. — Вольная птица… Как говорил Пятачок, до следующей пятницы я совершенно свободен!

Жена с детьми отдыхала на юге, в делах последнее время царил устойчивый спад, и Владимиру Александровичу оставалось только пару раз в неделю отзваниваться в контору, чтоб убедиться в отсутствии «сладких» клиентов и даже мелких разовых поручений. Числа тринадцатого ожидалась зарплата, и имелись все основания полагать, что громадными размерами она воображение не поразит.

— Лелик?

— Домой бы звякнуть… Переодеться… С другой стороны, Кристинка все равно скандал устроит?

— Это точно! Между прочим, все из-за ее бананов.

— Что ж поделаешь, если она их любит?

— Тебя? Или бананы? Если тебя больше — то простит. И даже, местами, поймет!

— А мы подтвердим…

— Точно! Это идея. Сейчас зайдем куда-нибудь, подправимся, а потом проводим нашего юного друга домой. С цветами…

— Лучше купить ей этих — тьфу, чтоб их! — бананов…

— Килограммов двадцать. Или тридцать?

— У нас столько денег уже нет, — соглашаясь, хихикнул худой, сутулый и немного похожий на пальму Лелик. Кристину он любил, как невесту, и боялся, как видавшие виды жену — вместе они жили почти полтора года, сходились, разбегались… Некоторую определенность в отношении этой пары должна была внести намечавшаяся на осень свадьба.

— Тогда — вперед! Нас ждут великие дела. — Дагутин решительным щелчком отправил окурок в металлическую урну. Не попал и немного расстроился:

— Выпить надо…

Борис вообще уже давным-давно ни от кого не зависел. Вместе со славным спортивным прошлым исчезла куда-то супруга — первая. Со второй он развелся вскоре после того, как енот милицейские погоны. Третья, достаточно быстро мелькнувшая на горизонте, тем не менее умудрилась оставить рыцаря частного сыска фактически без жилплощади, забрав ее в качестве сувенира о проведенных вместе ночах… Ютился теперь Дагутин в коммуналке, у матери. Старушка мучилась сердцем и почти не выбиралась из ветеранской больницы, в которой находила свой круг общения… От яростного алкоголизма Бориса спасали спортивная злость, чувство собственного достоинства и десятка два хулиганистых пацанов, которых он тренировал по понедельникам, средам и пятницам в зальчике рядом с цирком. Бесплатно, конечно.

Деньги у холостого и бездетного Дагутина водились постоянно, хотят и не большие — скорее, из-за скромных потребностей частно-сыскного профсоюзного босса, чем вследствие колоссального должностного оклада.

— По пивку?

— Веди! Ты же тут все мели знаешь.

— Хорошо бы где-нибудь позвонить?

— Короче! Успеем.

Цены в подвальчике оказались вполне умеренными, но «Балтики», которую так уважал Виноградов, не было. Пришлось довольствоваться продукцией комбината имени легендарного волжского атамана: это тоже, конечно, устроило, но пиво подавали не слишком свежее и достаточно теплое. К тому же после второй бутылки очнулся обманутый было майорскими бутербродами желудок:

— Жрать охота!

— Ну-у… что там — пицца? Или какие-то вон орешки…

— Не возбуждает.

— Может, поехали уже? Лелик, чего-нибудь горяченькою сообразишь? Типа борщика или хоть макароны с сыром.

— Ну Кристиночка вчера, кажется, что-то делала.

— Вот и попробуем! — облизнулся Дагутин.

— Мужики, я вам там очень нужен?

— В смысле?

— Саныч, ты чего? Товарища в беде бросаешь? Да Лелика же его девица вместо бананов употребит. Мелкими дольками!

— Нет, если считаете, что…

— Боря! Саныч, кажется прав. У них с Кристиной не сложилось как-то, еще когда Новый год справляли — такая, знаешь, легкая вежливая неприязнь.

— Почему? — удивился Дагутин. — Симпатная девка…

— Да не знаю я! — развел руками Виноградов. — Просто… Конечно, Лелик на ней женится, будем в гости ходить друг к другу, семьями, но…

— А Танька? Она что говорит? — Жену Виноградова в компании уважали, даже Боря, троекратный чемпион по трагическим разводам, признавал за ней наличие здравого смысла и на редкость терпимый характер.

— Не знаю. Не спрашивал, — слукавил Владимир Александрович, чтобы не расстраивать общего юного друга окончательно.

Тот тоже предпочел замять деликатную тему:

— Наверное, правильно… Езжай, Саныч, домой!

— Борис, ты точно справишься? Спасешь жениха?

— А мне чего? Стой себе, изображай громоотвод — пока она весь яд не выпустит… Дружба — святое дело! Мужская солидарность.

— Кстати, анекдот на эту тему есть…

— Стоп! В следующий раз. — Виноградов ощутил вполне конкретные физиологические позывы. Довольно естественно, но крайне неудобно при нашем ненавязчивом сервисе — здесь туалета не было, придется нести себя вместе с потребностями аж до дома. — Пардон, мужики…

— Ладно, Саныч, дуй! Мы сейчас допьем и тоже снимемся.

— Счастливо. Не обижайтесь!

— Да брось… мне же больше достанется. Может, еще подружка какая-нибудь случайненько…

— Я тебе звякну. Дома будешь?

— Ну, Лелик — куда же я денусь? С подводной лодки?

— С какой лодки?

— Ты что — не слыхал? Прикол! Я расскажу… наливай.

Направляясь к выходу, Виноградов успел услышать начало древнего анекдота в изложении разгулявшегося Бориса.

Куранты на здании Думы отмеряли сколько положено — по-питерски вежливо и с некоторой ленцой. Потом чуть помедлили и добавили еще один удар.

Наверное, в этом был своеобразный шик.

— Одно. За две пятьсот.

— Какое?

— Ну-у… черносмородиновое. Рекомендуете?

— Пожалуйста!

Продавщица передала из рук в руки немного измятый с боков, но прохладно-пружинистый вафельный стаканчик.

— Спасибо.

— Ваши пятьсот… — Девчонка была молодой, наивной, несмотря на прошлогоднюю пылкую любовь с одноклассником, закончившуюся стремительным абортом, поэтому загадала: если покупатель откажется от сдачи, то…

— Не надо! — отмахнулся потенциальный суженый.

Продавщица решила, что больше всего он похож на Ван Дамма. И немного на того парня из «Ист севентин», гитариста — только светло-русый, почти блондин. Хотя постарше… Лет тридцать? Сорок? Она пока еще не очень разбиралась — ют так, навскидку.

— Ка-ак же? Постойте!

Но мужчина уже терялся в толпе, унося с собой самое вкусное в мире мороженое и непоруганную холостяцкую свободу. Казалось, под подошвами его фирменных кроссовок жалобно крошатся трепетные осколки незамысловатого девичьего счастья.

— Коз-злы… — собирательно высказалась продавщица вслед, и выцветшая за лето бахрома рекламного зонтика над ее лотком печально зашевелилась, выражая согласие.

— Девушка-а…

— Чего?

— Мне стаканчик один.

— Вафельный?

— А какие есть?

— Все написано! Вон, перед носом… Очки купите, если неграмотный.

— Как не стыдно! Такая красивая…

— Сами вы…

Это не она грубила — это выпирала, рвалась наружу извечная женская ненависть к не оправдавшему надежд самцу.

— Обзорная экскурсия по городу! Музей восковых фигур, Спасо-Преображенский собор — главный собор российской гвардии… — надрывался неподалеку от подземного перехода простуженный и хриплый зазывала. — Продолжительность экскурсии…

Продавщице захотелось запустить в мегафон пломбиром.

— …и умеренные цены! Комфортабельный «икарус» уже ждет вас напротив исторического здания Государственной Думы. Прошу, господа!

Зазывала прокашлялся, сплюнул и завелся по-новой:

— Обзорная экскурсия по городу…

А недавний нарушитель девичьего покоя тем временем уже миновал ряженую прислугу Гранд-отеля. Седой суворовский хохолок и щуплую фигурку шефа он приметил издали, но махать руками и голосить не стал.

Он вообще не любил суетиться.

— Добрый день!

— Здравствуй…

Пустых скамеек было несколько, но шеф выбрал ту, что справа:

— Садись.

— Я не опоздал? — мужчина и так знал, что прибыл вовремя, но этикет требовалось соблюсти.

— Все в порядке.

Костюмчик на старике был министерский, пошитый на совесть. Галстук, рубашечка… все как у людей. Привычный трехцветный флажок на лацкане отсутствовал — вот и вся, пожалуй, дань конспирации.

— Слушаю? Зачем звонил?

— Есть некоторые обстоятельства…

— Докладывай!

Мужчина заговорил — четко, заранее обдуманными фразами. Коротко, но так, чтобы профессионалу не пришлось переспрашивать.

— Предложения?

— Возможны, по-моему, следующие варианты…

Они побеседовали еще минут десять. Старик в основном кивал, бережливо расходуя реплики, и со стороны это напоминало экзамен, принимаемый академиком у любимого аспиранта.

— Хорошо. Попробуй… Это все?

— Нужны деньги. В пределах сметы.

— Хм-м… — Старик отвел глаза от толпы скандинавов, рванувших из музейных ворот к родным автобусам. Чувствовалось, что все они безумно рады окончанию обязательной программы и готовы теперь к вольным упражнениям в магазинах и валютных барах.

— Какая все-таки бездуховность! А у нас, смотри — цветы… Идут люди к Пушкину.

Действительно, у бронзовых ног поэта алели тюльпаны.

— Ты-то сам стихи любишь?

— Да, в общем-то… — пожал плечами мужчина. — Так что насчет денег?

С возрастом шеф становился скуповат. Он и раньше был очень аккуратен в тратах, получить с него лишнюю сотню на оперрасходы и в лучшие времена считалось исключительной удачей, но теперь… Впрочем, что за великий человек без маленьких слабостей?

— Что ж поделаешь… Возьми там, сколько нужно. Потом отчитаешься.

— Есть!

— Только не усердствуй. Знаю я вас… Все! Пошел. — Старик неожиданно легко поднялся, придержав за плечо готового тоже встать мужчину:

— Сиди! Посмотри на Александра Сергеевича, о вечном поразмысли…

Размеренной походкой не слишком занятого человека шеф направился к припаркованной в тени Малого оперного «волге». Внимательный водитель уже поворачивал ключ зажигания, косясь на хлопнувшую дверь машины сопровождения.

«Старичок… Старичок-боровичок! — подумал, глядя вслед, мужчина. — Старикашечка… Страшненький такой старикашечка, опасненький».

На фоне Пушкина, как водится, снималось очередное не обремененное избыточным знанием семейство.

По идее, беляши следовало бы разогреть. Покупая их неподалеку от дома, Виноградов так и собирался поступить, но вода для бульона все не закипала — и в процессе метаний между ванной, балконом и холодильником Владимир Александрович как-то незаметно съел их.

Второе блюдо теперь на обед не планировалось…

Зато имели место: морщинистый помидор, немного лука, половина батона. В перспективе можно было заварить чаю, и даже с сахаром, но это потом, по обстановке.

Виноградов еще раз посмотрел в кастрюльку, вздохнул и поставил крышку на место. Сбегал в ванную, завернул кран и убедился, что свежая пресса находится там, где положено — рядом с раковиной.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, Виноградов.

— Это ты, Саныч?

— Нет. Это не я…

— А кто же? — искренне удивился собеседник. С чувством юмора у него всегда было не очень.

— Это мой автоответчик. Говорите медленнее, я записываю!

— Серьезно? — На другом конце линии замолчали, переваривая услышанное и собираясь с мыслями. — Да нет, это ты!

Владимир Александрович чуть-чуть послушал облегченный и радостный смех и решил, что грешно измываться над немощным:

— Рад слышать, Болик! Давно не звонил…

— Уезжали, Саныч. В командировку.

— Точно! — вспомнил Виноградов. — Вернулись, что ли, уже? Чего тогда так рано? Должны же были на месяц, нет?

— Ага! А пробыли — со среды до субботы…

Собеседника Владимира Александровича звали вовсе не Болик. Это кличка такая была у него на «Динамо» — Летающий Анаболик, за увлечение культуризмом и его химическими составляющими. Буквально за год-полтора, благодаря нечеловеческому упрямству, белковому питанию и всяческим импортным мерзостям, этот парень, отзывавшийся в зале на уменьшительно-ласкательное прозвище Болик, «накачал» себе такую мускулатуру, что анфас напоминал теперь фигу — с крошечной головой, теряющейся в развороте плеч.

Болик был милицейским прапорщиком, носил простреленный под Аргуном черный берет, и начальство обожало демонстрировать его иностранным гостям и проверяющим из министерства.

— И что случилось?

— Да ну, бардак!

Насколько понял Виноградов, дело обстояло следующим образом. Сводный отряд Главка и транспортников Северо-Запада прибыл на границу с некогда братской прибалтийской республикой. Для усиления и оказания профилактической помощи сотрудникам местной таможни… У мафии тоже, очевидно, бывают организационные срывы, поэтому толком к приезду такого количества «помощников» заинтересованные лица подготовиться не успели. А может, просто последствий недооценили — а зря!

В первые же сутки спецназ поставил на уши грузовую станцию. Потом — контрольно-пропускные пункты на автомагистрали. Перекрыли лесной массив и единственный мост через реку… В сводках для прессы замелькали данные о десятках задержанных с «липовыми» документами вагонов и цистерн — из России, и о целых арсеналах, изъятых при попытке ввезти их к нам. Одних таможенных пошлин за день поступало в казну столько же, сколько за последний квартал минувшего года!

А когда опергруппа с поличным поймала на взятке второе лицо в местной администрации, кто-то властный и потерявший терпение сдвинул брови: хватит! в конце-то концов…

И незадачливых «помощников» снова быстренько распихали по плацкартным вагонам, отправив в места постоянной боевой дислокации. В связи с изменением оперативной обстановки, как авторитетно разъяснялось в приказе.

— С оркестром провожали, Саныч! Поверишь? Сухой паек даже выделили…

— Здо-орово! — Болик был сильным, глупым и честным, Владимир Александрович любил его и не хотел обижать:

— Поздравляю. Премию обещали?

— Уже списки поданы… А ты чего не восстанавливаешься? Сейчас должности появились, платят неплохо!

В его представлении неплохо было — это если хватает на мясо каждый день и пиво по субботам.

— Видишь ли… Ох, мать его так!

— Что случилось, Саныч?

На кухне шипела и плевалась вырвавшаяся из-под крышки вода:

— Суп убегает, чтоб меня! Перезвони, Болик?

— Конечно… Все, до связи!

Виноградов швырнул трубку на рычаг и зашлепал босыми ногами на место кулинарной аварии. Все оказалось не так уж плохо — пришлось только вывернуть переключатель до минимума и протереть поверхность плиты. Владимир Александрович высыпал в воду кубик куриного концентрата, помешал и, подумав, не стал закрывать варево крышкой.

Еще несколько минут — и можно будет садиться обедать… Вспомнив об еще одной обязанности, он живенько вернулся в комнату и набрал номер:

— Алле?

— Товарищ начальник? Это я, Виноградов.

— Где болтаешься? Почему с утра не позвонил?

— Не мог… а что? — С некоторых пор между Владимиром Александровичем и его боссом из агентства «Бастион-секьюрити» установились отношения, отдаленно напоминавшие почти равноправное партнерство. Все же зарываться не следовало:

— Есть какие-то приказания?

— Дело появилось. Как раз для тебя…

— А что такое?

— Ты где сейчас?

— Дома!

— Ладно, у меня сейчас люди… Освобожусь — перезвоню.

Прослушав короткие гудки, Виноградов задумался. Желудок, в принципе, на некоторое время умиротворился беляшами. Вполне можно было сначала помыться, а уж потом похлебать горяченького. Тем более, что если станут перезванивать… И Владимир Александрович решительно взялся за ручку ванной.

Обычно он предпочитал душ, но сегодня, после бурной милицейской ночи, хотелось расслабиться. Раздвинув серебряные клубы пены, потрогал на всякий случай воду и вскоре уже нежился в эмалированном квартирном водоеме, озабоченный лишь тем, чтобы не замочить ускользающий край утренней газеты.

Пресса, как всегда, несла чушь. Вообще, на взгляд Виноградова, ни на что другое она способна не была, и издания различались только характером пережевывания и степенью свежести этой чуши. Между печатными изданиями, радио и телевидением, видимо, шло негласное соревнование в непрофессионализме, продажности и косноязычии. При всем притом журналисты еще постоянно пытались лягнуть хозяев, друг друга и помочиться соседу в суп.

За редким исключением, разумеется — но талантливые особи, сколько их не выкорчевывай и не поливай дихлофосом, то и дело заводятся даже там, где их не должно быть в принципе.

…Размышления плавно перекатились в космическую полудрему, прерванную серией звонков.

Телефон!

Кто-то назойливый все не вешал и не вешал трубку на том конце провода: семь, восемь, девять… пауза. Потом снова — очевидно, решили попробовать еще разок.

Вторая серия звонков была покороче, и Виноградов похвалил себя за несуетливое поведение — все равно не успел бы, а зазря нестись через всю квартиру в голом и мокром виде…

Б-р-р! Сломали кайф, гады. Все равно пора вылезать.

Владимир Александрович вымылся, вытерся и натянул на себя что-то сугубо домашнее. Вылил в тарелку ароматный куриный бульон, покрошил булки. Подумав, извлек из холодильника моментально покрывшуюся ледяной испариной бутылку с остатками «цитрона»…

Обед прошел в теплой, дружеской обстановке — тем более, что ссориться было просто не с кем. Разве что с телевизором, но Виноградов предпочел его просто не включать.

Вполне естественно — потянуло в сон. Но где-то чуть выше желудка посасывало, не давая достичь блаженства, не до конца атрофированное чувство долга: следовало отзвониться начальству.

Владимир Александрович набрал номер.

— «Бастион-секьюрити»! Здравствуйте.

— Леночка? Привет, это Виноградов.

— Добрый день, Володя… Ты откуда?

— А что?

— Руководство разыскивало.

— Я дома.

— Да? — В голосе секретаря послышалось довольно откровенное сомнение. — Я, вообще-то, перезванивала…

— Так я как раз ванну принимал!

— Хорошее имя — Ванна, — хихикнула Леночка, слегка подпорченная постоянным мужским окружением.

— Ла-адно… Соедини с руководством.

— Пардон! Изволили отбыть, буквально только что.

— Надолго?

— Не сказал. Менты какие-то из Главка здесь сидели, потом они вместе и укатили.

— Ну и слава Богу! — Виноградову меньше всего хотелось сейчас срываться из дому и нестись сломя голову в контору. — Вернется — доложи, что я звонил.

— Будет исполнено.

— Целую!

Ладно, формальности соблюдены, чувство долга не подавало больше признаков жизни. Владимир Александрович стянул покрывало с кровати и совсем было уже собрался лечь…

Замер. Покосился на телефонный аппарат. Да, от этого негодяя можно было ждать любой пакости! Заверещит ведь, подлец, металлическим звонком, порушит сон, по-дурацки скалясь голодными рядами кнопок. И ладно, если по делу…

Виноградов одним движением вытащил вилку из розетки — ничего, потерпит человечество немножко без одного из своих славных представителей. Десять тысяч лет терпело, неужели до вечера не обойдется?

На всякий случай будильник он завел. На шестнадцать пятнадцать…

Мало ли что?

Понять, что творится за окном, было сложно: дождь, мерзость какая-то с ветром. Собственно, от выстрела захлопнутой сквозняком форточки Виноградов и проснулся — перевел взгляд с некрасиво придавленной занавески на часы. Плевать, все равно пора подниматься!

Он протянул руку, нажал на матовый пластик выключателя, опережая противную трель, и опять откинулся навзничь. Хотелось еще немного побаловать себя тишиной.

Хорошо быть холостым. И безработным… Не насовсем, конечно, так, пару-тройку недель в году, но как все-таки здорово — почувствовать себя ничего и никому не должным! Иметь возможность жевать холодные беляши, отключать телефон, бриться не по утрам, а по мере возникновения подобного странного желания… Кстати, о телефоне!

Виноградов воткнул в розетку штекер и пробежался пальцами по привычной комбинации кнопок:

— Алло? Леночка?

— «Бастион-секьюрити». Здравствуйте!

— Привет, Леночка, это я — Виноградов.

— О-о, наконец-то! Шеф тебя сейчас в клочки порвет.

— А что такое? — изобразил недоумение Владимир Александрович.

— Весь день тебя ищет! Соединяю…

— Слушаю!

— Это я, Виноградов… Разыскивали?

— Ты где? — Или у Владимира Александровича что-то было со слухом, или в голосе начальника вместо ожидаемого гнева явственно чувствовалась тревога. — Откуда говоришь?

— Из дома…

— У тебя все в порядке?

— Да вроде… — теперь уже Виноградов в этом уверен не был. — А что такое?

— Чеши сюда, быстро! Понял?

— Не понял, но еду уже… В двух словах хотя бы можно узнать, что такое?..

— Быстро, я сказал! Чтоб… вашу мать!

— Есть!

Кладя на рычаг трубку, он успел еще зацепить самый кончик фразы о том, что «дежурного адвоката… по ордеру… только фамилия…».

Это звучало страшновато и не совсем понятно, однако, а может быть и поэтому, перезванивать Владимир Александрович не стал. Надеясь, что все объяснится при встрече.

…Если сказано — быстро, значит — быстро! Застилать постель не было ни желания, ни времени. Туалет, ванна, что-то накинуть на себя — благо, одежда относительно свежая… Проверить — документы, деньги, ключи. Что-нибудь почитать в дорогу, ручка, блокнот… Так! Свет, вода выключены, форточки закрыты — все? Можно идти, привычно сдав квартиру на сигнализацию.

Виноградов, набирая с каждым лестничным пролетом скорость, спустился со своего этажа. Пролетел покалеченные почтовые ящики, дверь с неработающим давным-давно переговорным устройством…

Засады не было — во всяком случае, перед парадной. Владимир Александрович свернул за угол, преодолел сотню метров, отделяющих дом от проспекта, замер в раздумье — направиться к стоянке, за собственной «тачкой», или ловить машину… Он механически сдвинул манжету на левой руке и охнул: черт! часы забыл… Возвращаться, конечно, плохая примета, но… Кто как, но без «Ориента» на запястье Виноградов чувствовал себя даже больше чем голым, он себя вообще не ощущал. Как подводная лодка без компаса и приборов.

Тем более что часы эти, привезенные некогда отцом из посольского магазина в Кабуле, считались в семье «счастливыми» и беду обычно отгоняли. Шикарные, в позолоченном корпусе, с россыпью фионитов — они тем не менее были подчеркнуто мужскими, массивными. И безупречно точными.

Когда Виноградов, тогда еще старший оперуполномоченный ОБХСС, отходил в этих часах первую неделю, его вежливо пригласили в инспекцию по личному составу и предложили написать объяснение. Особо остановившись на вопросах нетрудовых доходов, сращивания с преступными элементами из магазина «Альбатрос» и фактах взяточничества в милицейской среде — на собственном, естественно, примере. А для большей доверительности Владимиру Александровичу продемонстрировали аж два доноса: судя по всему, один от «подконтрольного» контингента, а второй — от кого-то из товарищей по оружию.

Было это на исходе восьмидесятых…

Виноградов решил вернуться.

— Владимир Александрович!

Голубой «жигуленок» с государственными номерами притормозил у двери почти одновременно.

— Владимир Александрович? Виноградов?

В машине сидели двое — серьезный «бычок» за рулем и отчаянно смахивавший на типичного районного опера парень в кепке. При таком раскладе имелся шанс — если не отмахаться, то по крайней мере убежать.

— Ну?

— Так это вы — Виноградов?

— Чего надо? — Владимир Александрович пока не видел причин проявлять вежливость.

— Ага… — Не до конца полагаясь на искренность собеседника, носитель кепки скосил глаза на что-то, лежащее перед ним:

— Это очень хорошо! Просто здорово…

— Я тороплюсь.

— Буквально минуточку! — Парень вылезал из машины и, что еще хуже, в сопровождении «бычка». Виноградов увидел, как он сует руку куда-то под пиджак — и как-то сразу же понял, что, если сейчас начнется пальба, убежать возможности уже не останется. Видимо, неприятности, о которых так долго говорили большевики, свершились…

— Уголовный розыск! Лейтенант Родионов.

Судя по красной книжице, этот Родионов, похожий на оперативника, именно им и был. «Бычок» молчал, что также представлялось вполне правдоподобным.

— Слушаю?

— Нам необходимо побеседовать.

— Серьезно?

— Прошу вас проехать в отделение.

— Вообще-то это не входит в мои планы, — сделал вид, что колеблется, Виноградов.

— Ненадолго!

— А зачем? — Владимир Александрович тянул время в ожидании, что появится кто-либо из знакомых соседей. Как назло, двор был пуст и скучен.

— Там вам все объяснят… — Лейтенант уже по причине юных лет выходил из себя. И не удивительно!

— Нет, пожалуй… Оставьте мне ваш телефон, я перезвоню. Хорошо?

— Вам придется проследовать со мной! Ясно? А то придется доставлять вас силой. — Родионов принялся запихивать обратно удостоверение, а его напарник молча, но решительно продемонстрировал Виноградову надетые на левый кулак наручники.

— Да вы чего, ребята? — Владимир Александрович попятился, насколько это оказалось возможным. — Я же так просто, проверить! Может, вы бандиты какие…

— Пойдешь?

— Куда ж я денусь…

Хватка у «бычка» была железная — под самый локоть. Профессиональная такая, борцовская. Верная предвестница болевого приема.

— Пошли! — вынужденно скомандовал Виноградов себе и сопровождающим.

Подался вперед. Хватка ослабла.

Сейчас можно было еще попробовать рвануть по направлению к проспекту, но…

— Слышь! Только без глупостей, хорошо?

Вместо красной книжицы в руке лейтенанта торчал «Макаров» — именно торчал, бесполезный из-за неснятого предохранителя. Это показалось Владимиру Александровичу очень по-милицейски, куда убедительнее, чем десяток мандатов с лиловыми печатями.

Кроме того, оперативник мог пальнуть сдуру в случае чего, вспомнив, как учили обращаться с табельным оружием на курсах первоначальной подготовки.

— Поехали уж…

Чехлы на сиденьях были фирменные, но не новые — кое-где прожженные сигаретами, штопаные, с непонятным овальным пятном на одной из спинок. «Бычок» уселся за руль, Родионов сзади, рядом с задержанным.

— Извините! — Владимир Александрович даже не успел среагировать, почувствовав теплый металл на запястье.

— Ну ты… — С наручниками лейтенант управился действительно ловко, и теперь они были скованы на классический голливудский манер. Виноградов качнул головой — в такт тронувшейся машине:

— Это что же вам про меня наговорили, чтоб вот так вот понадобилось?

— Узнаешь!

— Надеюсь…

Некоторое время ехали молча.

— Ты вроде в ментовке раньше работал?

Тактический опыт предписывал «нагреть» задержанного неопределенным и загадочным молчанием, но юношеский темперамент оперативника заставлял его проявить активность.

— Работал.

— А где?

— Много где… В транспортной сыщиком, потом начальником отделения. В Отряде два года.

— А что ушел? — Родионов спрашивал почти с симпатией, изо всех сил стараясь установить доверительные отношения.

— Выгнали.

— Быва-ает… Не жалеешь?

Владимир Александрович пожал плечами и этот вопрос решил проигнорировать.

— Надоело все… Может, тоже уволиться? Выслуги пока мало, образование… а?

Виноградов опять не ответил — и это оказалось совсем не так сложно, как он предполагал.

— Да-а… Слушай, я с тобой темнить не буду. Дело очень серьезное. Сам не с улицы, понимаешь, что просто так нас бы за тобой через весь город не погнали… Давай, пока еще можно без протокола, попробуем такой вариант найти общий, чтобы…

«Оп-ля! — подумал Владимир Александрович, — „через весь город“… Это что же — значит, не из того отделения гонцы, где майор с бутербродами и в КПЗ воняет?» А он-то сначала решил, что в связи с тамошней ночевкой какое-то дерьмо полезло! Ведь туда от виноградовского дома одна остановка на метро или троллейбусом пять минут… И до Большого Дома не «через весь город» явно… Интере-есно!

— А вы сами-то откуда, ребята?

— Угрозыск. «Разбойная» группа! — охотно отрекомендовался Родионов и назвал Управление внутренних дел такого района, что у задержанного глаза на лоб вылезли.

— Ни фига себе! — В тех краях Виноградов последний раз был чуть ли не год назад и провиниться чем-либо перед местной милицией мог только теоретически. — Тогда ничего не понимаю…

— А что тут понимать? Жопа тебе!

— Хорошо бы подробнее…

— Слушай, ты! Хрен ли ты под дурочка косишь? — лейтенант стремительно сменил ласковую, доверительную ипостась на что-то, отдаленно напоминающее Жеглова:

— В глаза смотреть!

«Жигуленок» как раз тормознул на светофоре.

— Отвечай, бля!

— Что отвечать? — Все эти довольно дешевые прихваты Виноградов знал, но страх расползался по телу помимо воли. К тому же блатные называли подобные ситуации «попасть в непонятку».

— Что отвечать? Щас объясню! — Оперативник зафиксировал правой рукой цепочку наручника со своей стороны и резко дернул. «Браслет» на запястье задержанного противно щелкнул, сомкнувшись на пару зубчиков… Это было больно, но пока пострадала только кожа:

— Понял? Нет?

Владимир Александрович опустил веки, чтоб не застонать. Сволочь сопливая! Сам он, даже когда Тамарина брали, таких подлянок не выкидывал.

— Ну? Будешь говорить? А то вышвырну тебя сейчас, суку, на полном ходу, а потом еще шлепну при попытке к бегству…

Это был уже явный перебор, даже «бычок» понял:

— Ладно, Серый, не наезжай на него… Он же сам бывший опер, понимает, что можно договориться…

Странно, голос у водителя оказался приятный, мелодичный. Или, может быть, Виноградову это просто почудилось? Душа всегда тянется к доброму — даже если опыт подсказывает, что это всего лишь хорошо подготовленный экспромт.

Не открывая глаз, Владимир Александрович дождался реакции Родионова: сначала возня с ключом, потом ощущение отпустившей боли.

— Спасибо. — Это вырвалось само собой, и оперативник понимающе улыбнулся:

— Другое дело! Ну? Так зачем вы девку-то грабанули?

Справа и слева мелькали «хрущевские» пятиэтажки, равнодушные горожане спешили с работы в привычную мешанину домашних проблем и красочной видеоскуки, кто-то мчался куда-то по встречной на черной казенной машине с мигалками…

Виноградову захотелось водки.

Обычно по пятницам здесь играли в преферанс. Иногда, нечасто, разумеется, приводили девочек или просто лечились пивком с утра, после визитов в город московского начальства… Вообще же по милицейским финансовым документам эта квартира значилась конспиративной.

— Не совсем понимаю, для чего все это нужно…

За последнее время человек, пользовавшийся квартирой на правах хозяина, заметно располнел, а модная в этом сезоне среди руководящих работников лысина придавала ему поразительное сходство с премьер-министром. По-крестьянски обстоятельный и не брезгливый, он считался к тому же талантливым агенттуристом, много читал и активно работал с прессой.

Собеседник не ответил — то ли не знал, что сказать, то ли не посчитал необходимым.

— Ладно, вам наверху виднее… — Хозяин начинал еще в шестидесятых, простым милицейским водителем. Тогда же, после отстранения Хрущева, понял: реальная политика, а значит мало-мальски заметные карьеры, делаются в Москве, в четко обозначенных границах Бульварного кольца. Всяческое провинциальное копошение было всего лишь фоном, мир состоял в основном из потерпевших, свидетелей и преступников, которые, в свой черед, становились потерпевшими.

Выигрывала всегда — партия власти. И неважно, как она сама себя обзывала: КПСС, народный фронт, Газпром… Чтобы не потонуть, надо было, как на болоте, вовремя перепрыгивать с кочки на кочку и ни в коем случае не останавливаться. Неверный шаг вполне мог стоить персонального светлого будущего.

— Я такой же исполнитель, как вы.

Собеседник попался не из разговорчивых, это раздражало и в то же время нравилось. Оказавшись в комнате, он сразу же расположился в кресле, лицом к окну, и вот уже четверть часа не менял обманчиво-расслабленной позы. Если девчонке-мороженщице он показался похожим на чуть постаревшего Ван Дамма, то полковнику больше напомнил следователя Знаменского из того самого телесериала. Разве что волосы покороче да глаза понаглее.

— Что-о вы! — Хозяин приблизительно представлял себе реальный расклад, но на всякий случай решил польстить: — Небось, генералами командуете… министрами?

— Кем прикажут. Кем прикажут, теми и командую!

Ничего себе ответил… Интересно, подумал хозяин, парень явно носил погоны — но не наши и не армейские. Может, «Альфа» какая-нибудь? Или «Бета»? Черт его знает! Мало ли буквочек греки придумали… А есть ведь еще всякие «Вымпелы», «Грады», «Кобальты», охрана президента… Сидят, сволочи, на шее трудового народа! А у меня по офицерам некомплект, постовые без выходных пашут…

Он приветливо улыбнулся гостю, загоняя обратно в запасники памяти невесть откуда выплывшее старорежимное: «столичная штучка»…

— Курите?

— Нет.

— Я, с вашего разрешения, закурю…

— Вы же хозяин! — поднял брови собеседник. — Пожалуйста.

— Спасибо. — Милицейский чин принялся доставать сигареты и спички, старательно изображая почтительную суету.

— Не надо! — поморщился гость. — Не надо строить из себя вологодского лапотника… А то я подумаю, что мы могли ошибиться в выборе.

— Ладно, — хмыкнул хозяин. Такой вариант его не устраивал. — Вас еще что-нибудь интересует? Кроме того, что написано в докладе?

— Нет, в целом картина ясна. Хороший анализ, выводы… Это, разумеется, не только мое мнение. Но и мое — тоже!

— Благодарю. — Теперь это прозвучало с достоинством.

— Значит, я так понял, что оперативных материалов достаточно?

— Вполне! Тем более, что судебной власти в городе фактически нет. Людям это не нравится…

— Поздравляю.

— В общем, не за что. У меня бы фантазии не хватило — такое придумать. Забастовка судей! Маразм… Оставалось только не мешать развитию событий.

— Да, тут мы, пожалуй, опять «впереди планеты всей»!

— Помните, после августа девяносто первого друзья-демократы сулили все здания райкомов партии передать народным судам? Потом как-то рассосалось.

— Да много чего обещали…

— И на рельсы головой…

— Насколько вероятно, что требования судей будут удовлетворены? — Гость не дал втянуть себя в политическую дискуссию и вернул разговор в практическое русло:

— И насчет информационного обеспечения…

— Пресса старается. Наша, разумеется… Мы блокируем попытки компромисса, но без вашей помощи в министерстве юстиции было бы тяжело.

— Сколько сейчас получают судьи?

— Мало… Меньше секретуток из банка.

— Хорошо! Если начнутся действительно массовые беспорядки… Как поведет себя милиция?

— Вы имеете в виду ОМОН?

— В первую очередь.

— Видите ли… Перед поездкой в Чечню первой партии выдали по три миллиона рублей. Под отчет… А потом с тех, кто вернулся, потребовали по полтора миллиона назад. Якобы суточные и пайковые законно списали, зато оплата гостиницы не производилась и надо вернуть деньги в кассу. Так вот, теперь чуть ли не у половины бойцов вычитают ежемесячно из зарплаты!

— Да уж…

— Значит, настрой соответственный. Да и в других подразделениях…

Ситуацию с городской законодательной властью гость представлял, пожалуй, даже лучше собеседника, поэтому вопросов на эту тему не задавал.

— Частные охранные структуры?

— Не знаю! — после некоторой паузы качнул головой хозяин.

— Это, пожалуй, одно из важнейших…

— Генерал считает, что ситуация под контролем. Я сомневаюсь.

— Плохо!

— Эту линию работы курирует другой человек…

— Он подчиняется начальнику Главка?

Хозяин решил, что момент подходящий:

— Да! Я думаю, что пока от него зависит…

— Это ненадолго. Вопрос решен, и ваша кандидатура сомнений не вызывает. Будете полицмейстером!

— Благодарю! Передайте руководству, что я… Чайку попьете? — Предложить чего-нибудь покрепче он не решился.

— С удовольствием.

Хозяин метнулся на кухню, но на полдороге обернулся:

— Скажите… Наверное, кое-кого придется интернировать? У меня еще нет списков, не хотелось бы в последний момент. Вы понимаете? Я догадываюсь, конечно, что этим вопросом займется госбезопасность, но…

— Вам все скажут!

— Извините…

Только услышав позвякивание посуды за стенкой гость позволил себе ухмыльнуться: что же он себе вообразил-то? Переворот, что ли, в масштабе области? И себя — питерским Пиночетом? Вот идиот, а!

Кому оно сейчас нужно, президентское правление? Всяческие эти «зоны действия чрезвычайного положения», временная администрация, комендантский час… Менять тупое шило на тухлое мыло? Гость представил: президиум, хмурые физиономии командующего военным округом, главного чекиста, парочки генералов помельче. Нынешний «наместник» — тихий молодой человек с усами и беспомощной фамилией из области птицеводства… Пыльный зал Городского собрания. Танки на Дворцовой, магазины с пустыми полками, аннулированные валютные кредиты и ведра помоев по радиоголосам — а в итоге та же повальная бестолочь и коррупция.

Да уж, тот, кто привлек когда-то милиционера к сотрудничеству, был, видимо, большой фантазер! Романтик… В действительности все намного прозаичнее и проще. Может, подумал гость, не стоит использовать таких людей втемную? Впрочем, был бы толк. А там решим, как с ним поступить…

— Прошу! — Хозяин ловко пронес над столиком жостовское расписное блюдо с чашками и заварочным чайником. — Сахар? сливки? Кладите сами…

Без пиджака, в белой французской рубашке он напоминал теперь добродушного «интуристовского» официанта:

— Может, пообедаете?

— Нет, спасибо. Времени в обрез.

— Могу дать человека с машиной. Надежный парень…

— Нет, тоже не надо. И билеты у меня уже есть — если вы захотите предложить свои услуги по части отъезда.

Хозяин изобразил смущение:

— Простите старика за назойливость…

В действительности он имел основания быть собой довольным: все три бригады наружного наблюдения находились в исходных точках, готовые «принять» объект, как только он покинет квартиру. Злого умысла в этом никакого не усматривалось — так, мера предосторожности. Такая же, как отпечатки пальцев, которые после ухода гостя снимет с посуды особо доверенный эксперт.

— Заварки достаточно? Могу покрепче!

Плевать, что там эти умники московские задумали… Лишь бы Главк под себя принять, а уж после посмотрим. Как там в кино? Вовремя предать — не предать, а предвидеть…

Пусть пока паренек поиграет в начальство, жалко, что ли?

Точно! Виноградов здесь бывал — желтоватый брусок стандартного здания среди начавших уже стареть новостроек, табличка с гербом и двузначным номером: раньше отделение милиции, теперь отдел… Кабинет как кабинет. Стол — как стол, стена — как стена.

Собственно, с этого и началось знакомство Владимира Александровича с местными нравами.

— Попался, козел? — Здоровенная туша небритого мяса плотоядно оскалилась и выпустила в атмосферу очередную порцию перегара.

— Садись! — Родионов уже расстегнул «браслеты», и теперь задержанный получил некоторую свободу передвижения.

— Сюда? — Единственный свободный стул находился посреди кабинета и доверия не внушал.

— Ну не на голову же мне.

Виноградов взялся за спинку, чуть шевельнул — и конструкции тут же осыпалась горкой не связанных между собой деталей. Будь у задержанного поменьше опыта, он уже барахтался бы на полу среди всего этого хлама, беспомощный и смешной — такой, знаете ли, относительно легкий способ добиться первичного морального преимущества…

— Хм! — отстраненно прокомментировал ситуацию Родионов: его-то миссия была уже выполнена. — Один-ноль, Квазимодыч.

— Мебель поломал, сволочь! Нет, вы видели? — Не растерялся тот, кого братья по оружию окрестили таким характерным прозвищем. Он закашлялся, и процент алкоголя в воздухе вырос.

С мебелью в кабинете было действительно туговато — два письменных стола времен коллективизации, шкаф, заткнутый газетами, модное офисное кресло без кожи и нечто, отдаленно напоминающее крестьянскую скамью. Все остальное пространство, а также часть указанных выше горизонтальных поверхностей занимали вещественные доказательства: покрышки, консервы, какой-то металлический агрегат и пестрые разнокалиберные коробки с иностранными надписями. Плюс — грязь, минус — окна.

Из всего этого Виноградов заключил, что Квазимодыч не в больших чинах и используется умным Родионовым для банального «подогрева» задержанного. Это сразу же подтвердилось.

— Я пойду, доложусь… Поработаешь пока с клиентом? Только не сильно, а то опять кровь отмывать… — Лейтенант с деланным сочувствием посмотрел на Виноградова и скрылся за дверью.

Несмотря на искушенность, Владимир Александрович почувствовал под сердцем противное похолодание: бес их знает, накат на психику классический, но мало ли чего от пьяного опера можно ожидать? Дураков хватает.

— Ну? Чего уставился? — Квазимодыч несколько раз собрал в кулак и снова распрямил поросшие шерстью огромные пальцы.

Виноградов приготовился ответить что-то нейтральное, но не успел.

— Та-ак… Молчишь? Не хочешь, сволочь, правду говорить?

Квазимодыч с размаху врезал с правой по ближней к себе коробке. Что-то хрустнуло, и из-под шкафа выкатилась пустая бутылка.

— Щас тебя так же, понял?

Зрелище было не для слабонервных. И опять Виноградову не удалось ничего вставить.

— А если я тебя мордой по столу повожу? Или башкой вон — об стенку? С волочу га!

Владимир Александрович осторожненько огляделся: стол был — как стол, стенка — как стенка…

— Нельзя. Следы останутся. Потом прокуратура затаскает, инспекция по личному составу… Да еще со стаканом во лбу!

— Чего?

— Наверное, и залеты были по этому делу? Выговорешник какой-нибудь за пьянку — не снятый?

— Что-о? Слышь, ТЫ…

— Подставят они тебя! При первой же серьезной разборке. — Виноградов говорил, не давая оперу опомниться: — Поверь, я знаю — сам десять лет погоны носил.

— А где?

— В транспортной… Потом еще кое-где. Начальником отделения три года, понял? Так вот, если у меня боец или сыщик без дела задержанного приложит, — я его на следующий день просто в спортзал отправлял. К своему заму, такой кроха, вроде тебя, призер России в полутяжелом… Три минуты в перчатках — и парень больше никого без причины пальцем не тронет!

— Не жаловались? — Ясно, что тема для Квазимодыча была больная.

— На что? Все по плану боевой и служебной подготовки. Потом народ знал, что мы всегда в своем кругу разбираемся, без того, чтоб закладывать… А тебя — подставят, будь спокоен.

— Не-ет! — Но уверенности в голосе Квазимодыча поубавилось.

— Ты кто сейчас?

— В смысле? A-а! Младший инспектор розыска.

— Старшина?

— Прапорщик. Да присядь ты сюда, на угол — чего стоишь?

— Знаешь… Иногда, конечно, надо. Я не говорю про сопротивление вооруженное, или когда убегают — это само собой. Но у себя в кабинете!

— А если не колется, сука!

— Работай лучше! Перехитри его, обмани… уболтай, наконец. Другое дело, когда один вор взял и обоссал у меня в девяносто первом милиционера через решетку — тогда да! Получил за дело, от души. Или в Осетии — задержали козла с автоматом, а он начал местному дежурному в красках расписывать, что с женой его сделает и с дочкой, когда выйдет… Теперь вряд ли сможет.

— Во! И у меня был случай, я еще на посты ходил… Ну чего там?

Дверь открылась, и в кабинет заглянул Родионов:

— Не помешал?

Виноградов подобрался, готовя себя к очередной гадости.

— Шеф велел — на коридорчик. Пока следак не освободится. Пойдем-ка!

— Ладно… Ты потом зайди на минуточку, понял? — Ясно, что обращался он не к задержанному, все-таки не с ним, а с лейтенантом они сейчас играли в одной команде. И все, что осело в замутненных спиртовыми парами мозгах Квазимодыча после беседы с задержанным, будет незамедлительно слито по назначению.

— Зайду! — Родионов кивнул и пропустил задержанного впереди себя. — Вон там посади.

Немногим дальше оставленного кабинета коридор образовывал тупичок — окно с решетками, лавка, вонючая дверца с мужским силуэтом.

— Один?

— А что? — сделал вид, что не понимает, оперативник.

— Дело ваше…

Родионов постоял, переминаясь с ноги на ногу в ожидании следующих вопросов, не дождался и решительно направился в сторону лестницы. Очевидно, никакой ценной информации он от Квазимодыча получить не надеялся и решил связаться с ним по телефону, не расходуя ценное время на личный визит.

«Во пацанье, — подумал Виноградов. — Целое шоу разыграли, а даже поверхностный досмотр провести не удосужились!»

Он быстренько проверил содержимое своих карманов: ключи, проездной билет, документы. В бумажнике — разная мелочь, ничего предосудительного. Интересно, хватит ли доехать на такси до дома, когда выпустят? Если выпустят… Та-ак. Вот эту бумажку стоит выкинуть. Да и вот ту, пожалуй.

— Виноградов?

— Да. — Открылся вовсе не тот кабинет, на который он почему-то ориентировался.

— Заходите.

Судя по часам, в коридоре его продержали всего минут десять-двенадцать.

Все очень культурно, вежливо.

— Извините, что заставили ждать. Сами понимаете…

— Пока не очень. Вы кто?

— Начальник уголовного розыска Филимонов Александр Олегович. А это — следователь, его зовут Василий Анатольевич.

Помещение было попросторнее, в соответствии со статусом хозяина: штора на окне, телефон, даже телевизор, обложенный со всех сторон наползающими друг на друга бумажными штабелями. Пахло хорошим кофе и почему-то немного бензином.

— Слушаю вас.

— Нет, это мы вас слушаем! — Реплика банальная, стереотип. Ничего другого Виноградов и не ожидал.

— Хотелось бы определиться. Насчет того, что вообще происходит…

— Так уж и не понимаете? — Точно такие же интонации были полтораста лет назад у Порфирия Петровича. Ничего со времен Достоевского не изменилось, только вот студенты теперь старушек топорами не глушат.

— Я задержан?

— Видите ли, Владимир Александрович… Мне нужно допросить вас в качестве свидетеля. — Опустив глаза, следователь вытянул из пачки нужный бланк протокола.

— Свидетеля?

— Да! Но вы же не мальчик и сами понимаете… — Последовала многозначительная пауза.

— Постойте-ка минуточку! — привычно вмешался начальник розыска. — Может, пока просто так побеседуем? Без бумажек?

— О чем?

— О че-ем? О делах наших скорбных!

«Интересно, — подумал Виноградов, — а когда кино и телевидения не было, — кому подражали? Актерам театральным? Так ведь это только узкая прослойка, а народ? Как он вообще между собой общался без афоризмов из „Белого солнца пустыни“ и „Места встречи…“?»

На всякий случай он нейтрально пожал плечами:

— Ну-у-у!

Следователь истолковал его жест в свою пользу:

— Прекрасно! Вы готовы отвечать на вопросы?

— Смотря на какие. Что, дело возбуждено?

— А вы как думали? — чему-то обрадовался начальник уголовного розыска.

— Что за дело? По факту или в отношении кого-то? Если в отношении меня, то…

— Нет, Владимир Александрович! Я же сказал — вы пока только свидетель. Но возможны варианты.

Следователь был не дурак и понял, что разговор нужно выводить из тупика.

— Гражданин Виноградов?..

— Уже гражданин?

— Да хоть господин, хоть товарищ! Нашел тоже, к чему цепляться… Сейчас и соседа-то по кабинету не знаешь, как назвать, не то что постороннего. Так вот, сеньор Виноградов, возбуждено уголовное дело. По факту разбойного нападения на квартиру граж… госпожи Бережко Кристины Николаевны. Учитывая вашу недоверчивость и опережая дальнейшие вопросы, — прошу! — он протянул Владимиру Александровичу стандартное постановление.

Все было честь по чести: номер, подписи, печать, фабула и статья Уголовного кодекса. Адрес ни о чем не говорил, но имя вызывало определенные ассоциации.

Однако Виноградов решил их пока оставить при себе.

— Все в порядке. Пока только не понимаю, при чем тут я.

— Неужели? Жаль! Я удовлетворяю ваше любопытство, рассчитываю на взаимность, а вы…

Владимиру Александровичу вдруг неудержимо захотелось еще раз глянуть на строчку, где следователь напечатал про дату и время, но Василий Анатольевич, если он правильно запомнил имя и отчество, уже сунул листок обратно в папку.

— …а вы дурака, простите, валяете. Как пацан какой-то!

— Когда это было? — облизнул потеплевшие вдруг губы Виноградов.

— Бляха-муха! Хва-тит! — грохнул ладонью по столешнице начальник розыска и выругался. Это тоже было из какого-то боевика, за исключением мата, поэтому Владимир Александрович хоть и непроизвольно вздрогнул, но испугаться не успел. — Мы с тобой по-людски, а ты? В глаза смотреть! Не отворачиваться, козел!

«Они что — других слов не знают?» — мелькнуло в голове у Виноградова. Хотя — конечно! Родионов, его подчиненный, копировал в машине любимые приемчики руководства.

— Отвечай! Кто на девку навел? Сука…

— Со слов потерпевшей, это было сегодня, приблизительно в четыре пятнадцать утра. — Следователь рассматривал Владимира Александровича внимательно и не без интереса. — Я ответил на ваш вопрос?

И Виноградов понял, что это может быть последний вопрос, который ему позволят здесь задать.

Следователь на секунду отвлекся, заправляя бланк протокола допроса в пишущую машинку. Несколько раз противно щелкнув изношенным барабаном, он ослабил фиксатор и пальцем выровнял край листка — можно было продолжать.

— Итак?

— Я ничего не могу сообщить вам по существу дела. Ни добровольно, ни как-либо еще.

— Где вы были этой ночью?

— В отделении милиции.

— Это я уже слышал. Один?

— Нет.

— Кто еще с вами был? Кто может это подтвердить?

— Подтвердить факт задержания и доставления могут сотрудники указанного выше органа внутренних дел. — Виноградов подумал, что трудно придумать более надежное алиби, чем пребывание в стенах камеры предварительного заключения. Но ошибся.

— Ваше доставление регистрировалось?

— Не знаю. — Он действительно теперь имел все основания сомневаться. — Наверное!

— Вы не ответили на вопрос, с кем еще вы якобы находились в милиции.

— Я действительно там находился.

— Допустим… И все же?

— Это были мои друзья. Близкие товарищи, скажем так.

— Вы можете назвать их имена?

— Да. Но не вижу в этом необходимости, пока не узнаю, какое это все-таки имеет отношение к расследуемому вами делу.

— Вы отказываетесь от дачи показаний?

— Ни в коем случае! Просто у меня проблемы с памятью.

— Хорошо… Вы знаете Алексея Завидовского?

— Да!

— Он был с вами этой ночью?

— Я пока не понимаю, в чем дело. Извините…

— Вам известно, что Вережко Кристина Николаевна является близкой подругой Завидовского?

— Ну я знаю, что у Лелика, то есть у Алексея, есть невеста по имени Кристина, но… Так это она?

— Послушайте, Виноградов! Может, хватит врать? Вы же опытный человек, бывший сотрудник… Я в присутствии Василия Анатольевича могу гарантировать, что все, сказанное не под протокол, останется между нами. И попытаемся вместе придумать, чтобы вам выпутаться с меньшими потерями.

Владимир Александрович выслушал начальника уголовного розыска до конца и посмотрел на следователя. Тот кивнул:

— Нет проблем!

— Давай договоримся?

Виноградов пожал плечами:

— Я-то — за! Но, простите, так и не понял — у вас-то какая версия? Что я ее ограбил?

— Не один, конечно…

— Ни хрена себе! — Лоб Владимира Александровича непроизвольно сморщился, вытягивая вверх удивленные брови.

— Да хватит! Думаешь — умнее всех? Дагутин-то твой — уже поплыл… Правду, конечно, не говорит, себя выгораживает, но в целом — как было!

— Поймите, Владимир Александрович… Тут ведь банальная история — или он, или вы. Кому суд поверит?

— Что он говорит? — Голова соображала плохо, в горле застрял комок слюны, и Виноградову даже пришлось неприлично сглотнуть, прежде чем получился вопрос.

— Нечто очень похожее на правду! — Следователь переглянулся с начальником розыска и продолжил:

— Дагутин рассказал, что по наводке Завидовского вы с ним ворвались в квартиру Кристины Вережко и под угрозой физического насилия, используя нож и пистолет, совершили грабеж, точнее — разбой. Унесли деньги, ценности и личное имущество на сумму более десяти тысяч долларов США. Только он говорит, что пистолет у тебя был. Врет? Вообще, может, все и не так было, он же на тебя переваливает. А мы считаем, что главный не ты, а он, верно?

Сейчас хоть более-менее ясно стало, в чем дело и появилась возможность оправдываться:

— Я не знаю, почему он это все говорит… Может, просто пьяный?

— Послушайте, Виноградов! Неужели вы думаете, что уголовный розыск «тормознул» бы вашу компанию на одной только голой признанке? Есть же свидетели… и еще кое-что.

— Это бред, в лучшем случае. Или провокация!

— Ага! Заговор масонов и китайской мафии. — Следователю начало надоедать словоблудие и он перешел к делу:

— Изложите еще раз, подробно, как вы провели время со вчерашнего вечера до момента задержания. Под запись!

— Задержания? — Виноградов снова поднял удивленные брови, но, не дождавшись ответа, продолжил:

— Вчера вечером, приблизительно в восемь часов, мы собрались на квартире у моего приятеля Завидовского Алексея, чтобы поиграть в преферанс.

— Кто — мы?

— Я, Алексей и Борис Дагутин.

— Вы давно знакомы?

— Бориса я знаю давно, еще по милиции. С Алексеем познакомился около года назад, в мэрии, когда решал лицензионные вопросы…

— Что писали? — заинтересовался начальник розыска.

Виноградов понял, что речь идет о картах:

— «Ленинградку», до двадцати в пуле! — Для человека, не увлеченного преферансом, это прозвучало бы полной абракадаброй, но сыщик с пониманием уточнил:

— Висты двойные?

— Как положено.

— Странно! А вот Дагутин по-другому излагает…

Ясно было, что это блеф, стандартная попытка нащупать, где предполагаемые соучастники не успели договориться — в девяти случаях из десяти группы «сыпятся» именно на таких трудно предусматриваемых мелочах.

— Это его проблемы.

— Кто выиграл?

— Это не относится к делу! Кстати, опережая возможные вопросы: мы рассчитались сразу же, поэтому запись игры хранить не имело никакого смысла. Кто именно ее порвал — не помню… Но мать Завидовского все время находилась дома и может подтвердить, что ушли мы примерно в полдвенадцатого.

— Засиде-елись! Здорово выпили?

— Ну, во-первых, играть начали не сразу — пока поели, то-ce… Потом в «распасах» застряли. В процессе не употребляли, карты этого не любят: так, за ужином немного и после, на ход ноги. Бутылку водки на троих, правда — большую… в общей сложности.

— Что было потом?

— У метро возник конфликт с ларечницей, я рассказывал. И нас забрали в ментовку, пардон! — в отделение. Продержали до утра, потом отпустили. В десятом часу, кажется…

— Вы говорили, что согласно книге учета доставленных…

— Да! Там написано, что выпустили нас в час тридцать ночи, но это просто, чтоб задницу прикрыть. Протоколы-то начальник порвал! Но дежурная смена должна подтвердить, потом тот старшина, который вещи возвращал…

— Серьезно? Вы думаете, что сотрудники отделения дадут показания, что незаконно удерживали трех человек в течении ночи? А потом запись фальсифицировали? В лучшем случае утренний дежурный подтвердит, что вы с приятелями заявились к нему невесть откуда за вещами, которые то ли забыли спьяну забрать, то ли на захотели…

Виноградов вздохнул и попытался уцепиться за соломинку формальной логики:

— Но мужики! Неужели же я не придумал бы чего-нибудь попроще, если бы захотел? Стал бы тут городить хрен знает что, если бы для алиби?

В голосе его уже слабенько зазвучали просящие нотки, и следователь это почувствовал:

— Ладно! Ври, если… Чем дальше занимался?

— Домой поехал. Сначала, вообще-то, зашли, перекусили по случаю выхода на свободу, так сказать, а потом — домой!

— Все трое?

— Не знаю… Я уже до полудня дома был. А Лелик с Борисом остались еще там.

— Где?

— В пивнухе этой, как ее… не помню вывески. Дагутин знает, если надо — я покажу. Потом они, кажется, к этой самой Кристине ехать собирались.

— Дальше! — Следователь закончил выбивать из клавишей пишущей машинки очередную трескучую строчку. — Ну?

— А я дома все время был, пока ваши ребята не приехали. Пообедал, поспал…

— Так и записывать? Подумайте!

— В смысле?

— Владимир Александрович, ну нельзя же нас уж совсем за дураков держать, а? Мы вам домой звонили несколько раз — ладно! А из фирмы вашей, из «Бастиона»? Вы-то когда с начальством своим связывались, уверяли тоже, что из дома говорите, но вот незадача! Как только они пытались связаться — никто не отвечал. Я лично присутствовал, когда Леночка, если не ошибаюсь, номерок набирала… Аюшки?

В голосе начальника уголовного розыска было чуть больше издевки, чем хотелось бы Виноградову. Но крыть было нечем.

— Я сначала мылся. А потом телефон отключал! Когда опять улегся… Ей-Богу!

— Да ну? Прямо комиссар Жюв какой-то из «Фантомаса»!

— Дома, значит, был? — подключился следователь. — До-ома, конечно… А почему же ребята тебя задержали, когда ты как раз на подходе к собственной парадной очутился? И как-то непохоже было, чтоб спал! Очень даже шустренько куда-то двигался…

— Ох, бля-я… — получилось тоскливо и обреченно. Владимир Александрович мог, конечно, начать рассказывать про вызов к шефу, про забытые часы, но веры этому было бы столько же, сколько очередной предвыборной платформе.

— Говорите, Виноградов! Говорите лучше правду. Ну?

— Я никого не грабил…

— Где Завидовский? — заорал начальник розыска и снова влепил пятерню в израненную поверхность стола. Стиль в этом отделе был несколько однообразный. — Я тебя спрашиваю!

— Как это — где? — поперхнулся Виноградов, пытаясь сообразить, в чем заключается идея очередного подвоха, но в это момент снаружи кто-то постучался.

— Разрешите? — На пороге стоял незнакомый Владимиру Александровичу оперативник.

— Ну? Чего тебе?

— Все нормально! Задержали.

— Кого? Завидовского? — Начальник еще не до конца вышел из диалога, поэтому чуть-чуть утратил контроль за ситуацией.

— Не-ет, — удивленно помотал головой оперативник и решил на всякий случай напомнить:

— Вы же меня за этим самым посылали, за Дагутиным! Все в порядке, тепленького нашли у бабы.

Это был прокол… Прокол! С большой буквы.

— Да-а…

Следователь считался порядочным человеком, а порядочные люди всегда смущаются, когда их ловят на вранье. Даже если это ложь на пользу делу, благородному делу борьбы за социальную справедливость.

— Напрасно ухмыляетесь, Виноградов!

— Да на тебя и так дерьма достаточно, чтоб упаковать по подозрению… Думаешь — приятеля твоего не расколем? Еще как!

— Подписывайте. Вот здесь и здесь.

— Нет! Не буду. — Владимир Александрович теперь счел за лучшее потянуть время.

— Почему? — оторопел следователь.

— По Конституции! Там в одной статье сказано, если помните, что никто не вправе заставить человека давать показания против себя… и своих близких.

— Против кого?

— Против родных и близких! А кто же мне роднее и ближе, чем я сам?

— Я могу идти пока? Перекушу… — подал голос паренек, все еще мявшийся в дверях.

— Я тебе сейчас сам кое-что перекушу! Мать… перемать, разтакую-разэтакую!

Это было не совсем то, что ожидал от своего начальника без вины виноватый оперативник в ответ на успешно выполненное поручение, но тем не менее он счел за лучшее исчезнуть.

— Ладно, Олегович… Успокойся.

— Успокойся!

— Подождите, мужики… — Момент был крайне деликатный, и Виноградов, решившийся подать голос, пытался не ошибиться ни в словах, ни в интонации. — Попробуйте… попробуйте просто так, для себя. Попробуйте проверить, что все в этом протоколе — правда! Бывает ведь? Дагутина сейчас допросите…

— Нашелся учитель, — скептически хмыкнул начальник розыска. — Мы сами разберемся, ты о себе подумай!

— А я о себе и думаю… Давайте сюда. — Владимир Александрович принял из рук следователя протокол, взял ручку и расписался:

— Вот! Теперь одно из двух.

— Ладно. Все равно, сам понимаешь, никто тебя сейчас отсюда не выпустит… Подожди, Родионова высвистаю — проводит до нашего буфета, хоть поужинаете. Пока твоего приятеля послушаем, а там посмотрим…

Охоту в этом году должны были открыть с большим опозданием. Да и грибы — не то, чтобы их совсем не было, но по-настоящему еще не пошли. Сезон черники, наоборот, закончился, поэтому лес отдыхал, пользуясь редкой возможностью пожить собственной, без людского скопления, жизнью.

Никогда не было. Почти никого…

— Надо же! Приятное с полезным.

— Да всего-то по пути… И не искал специально, ей-Богу!

На дне корзинки, в компании ярко-желтых и красно-коричневых сыроежек, перекатывался с боку на бок упругий, классических пропорций подосиновик.

— Эх, побродить бы еще! — отдал должное просыпающемуся азарту старичок, но сразу же оборвал сам себя: — Жаль. Очень жаль…

Седой хохолок его, не прикрытый ни капюшоном, ни кепкой, подрагивал в такт шагам. Куртка защитного цвета, сапоги… Чего неймется? Сидел бы себе давным-давно на пенсии, внуков воспитывал. Угощал бы зимой маринованными грибочками, помидорчиками с огорода…

— О чем задумался, супермен?

— Насчет вас, шеф! — Собеседник, когда не знал, что соврать, предпочитал говорить правду. Такой прием обычно себя оправдывал.

— Ну что же… думай! Это иногда полезно. Только в спину не стрельни сдуру, рано! Пока тебе без меня никуда, сгинешь в «шестерках»…

Спутник неопределенно перекатил с места на место могучие полукружья накаченных плеч — сейчас он был похож не на Ван Дамма и не на Знаменского, скорее напоминал симпатичного белобрысого дога. Только без хвоста и с «командирскими» часами на запястье.

— Комары не заели?

— Да не особо…

Если бы шеф поинтересовался, нравится ли ему в лесу, собеседник даже не знал бы, что ответить. Вот тут врать не имело смысла, а передать словами, что для него все это — просто особенность местности, на которой приходится выполнять поставленную задачу, подполковник бы вряд ли смог. Здесь было, конечно, лучше, чем в пустыне на жаре в пятьдесят градусов или, скажем, среди вонючих потеков городской канализации. Хотя в каждой ситуации есть свои плюсы и минусы, надо только уметь их учитывать.

— Правильно идем? А, Рэмбо?

— Да. Сейчас дорога будет… Вон!

Нарастая, приблизился рев мотора, и за деревьями промелькнул заляпанный грязью силуэт армейского вездехода.

— Смотрите-ка, раньше нас уезжает! — усмехнулся довольный собой старичок. — Неплохо потолковали…

Спутник рассчитывал на продолжение, но шеф вдруг поморщился, остановился, привалившись к березе, и потянул с ноги резиновый сапог.

— Носок, сбился, чтоб его! Помогите, а?

Глядя на согнутую в коленях, с опущенной головой фигуру подполковника, старик подумал, что, может быть, вот она, счастливая возможность — рубануть ладонью по обнажившейся полоске шеи, памятуя древнюю заповедь, что «лучший друг — первый враг»! Конечно, паренек был бесценный, с большими перспективами, но, во-первых, незаменимых у нас нет, а во-вторых, кто его знает, какие инструкции мог он привезти из Москвы…

Раньше старик убил бы, не рассуждая. Теперь — не стал.

— Спасибо.

— Не за что.

Из лесу выбрались прямо напротив припаркованной рядом с канавой «волги». Растормошили водителя:

— Вставай, обед проспишь!

Тот засуетился, раскладывая на полотенце консервы, курицу, разную зелень. Открыл термос, аккуратно пристроил рядом «маленькую» и стаканчики.

— Будешь, Рэмбо?

— Символически.

— Ну и я немного. А то — грех не принять на свежем воздухе…

О деле не разговаривали — ни за едой, ни потом, в машине.

— Может, тебя до города подвезти все-таки?

— Нет, спасибо, шеф. У станции высадите. На всякий случай. Билет на электричку есть, сойду за дачника.

— Как знаешь! — не обиделся собеседник. Действительно по обе стороны от железной дороги понастроили в последнее время садоводств, и полувоенное облачение русоволосого ни у кого удивления вызвать не могло. — Трогай…

Вскоре, когда появились первые, нежилые пока еще домики, дома и домищи потянувшихся назад, к земле, горожан, они распрощались. Не надолго — ситуация стремительно двигалась к кульминации и встречаться приходилось все чаще…

— Вот ведь, брат, дела какие!

— Будьте-нате! Вообще уже…

Виноградов не первый уже раз подивился исключительной способности русского языка передать всю безграничную гамму чувств и переживаний человека одной-двумя фразами. Каждая реплика диалога, взятая по отдельности, начисто лишена информативности, но комментарии не нужны… Они даже вредны и подчас только искажают смысл.

— Метро-то работает еще?

— Пока — да! Успеем.

— Могли бы в порядке культуры обслуживания по домам развести, как считаешь? Если уж не посадили.

Владимир Александрович пожал плечами — сутки еще не кончились, а он уже опять выходил на свободу из «казенного дома». Еще немного, и это может превратиться в дурную привычку.

— Ты к себе?

— А куда еще? Хватит, погулял! — Чувствовалось, что Борис последние несколько часов неотвратимо трезвел и наливался злобой. — Слышь, Саныч… у тебя деньги есть?

— Немного.

— Одолжи десять тонн? Душа горит!

— Может, не стоит? Завтра опять сюда тащиться…

— Саныч, не жмись! Если я сейчас на грудь не приму — все, пишите письма. Первого же встречного мента урою. Или сожгу, блин, Большой Дом к едрене фене!

Это было серьезно. Виноградов решил пожалеть органы внутренних дел и потянул из кармана бумажник:

— Семь тысяч есть. Хватит? Мне только на дорогу остается.

— Во! То, что надо… Ты же меня знаешь? — Деньги утонули в его боксерской лапище, но Дагутина внезапно осенило:

— Слу-ушай! Давай возьмем водочки, на зуб чего-нибудь — и к тебе. Посидим, переночуем… Поговорить-то все равно надо?

— Надо, конечно, но…

— Да мне что до дому тащиться, что на твою Ржевку! Заодно помоюсь хоть, побреюсь. — Увлеченный невесть откуда возникшей идеей, Борис стал недоступен какой-либо информации извне. Ему и в голову не приходило, что могут у Виноградова быть какие-то свои планы, дела, да и просто желание побыть одному… Владимир Александрович достаточно часто замечал такую сосредоточенность на самих себе у беременных женщин и начинающих алкоголиков. — Пожрать найдем?

— Вряд ли.

— Ах да… Ты же сытый.

Это сказано было таким тоном, что Виноградов застыдился. И беспричинно, вроде бы, и — не совсем!

Тогда действительно сценка получилась идиотская. Совместная трапеза, как и постель, поневоле сближают, поэтому из милицейского буфета Владимир Александрович возвращался если и не под ручку с лейтенантом Родионовым, то уж во всяком случае не под конвоем: договаривая что-то забавное, пустое, они не торопясь миновали лестницу — и лицом к лицу столкнулись с Дагутиным. Бывший полутяжеловес, один из лидеров сыщицкого профсоюза и постоянный партнер Виноградова по преферансу стоял, прикованный наручником к батарее, чуть ли не посреди коридора — в компании хорькообразного мужичка с повадками уркагана и рожей негласного сотрудника милиции. Дагутина, очевидно, выставили из кабинета «проветриться», пока следственно-оперативная группа подготовит следующий тур вальса, — и столько в его глазах было яростного недоумения, что Владимир Александрович почти подавился непрожеванной как назло на ходу пятисотрублевой булочкой с маком.

Видать, наговорил ему начальник уголовного розыска про Виноградова — всякое… Может, даже чего покруче, чем часом раньше самому Виноградову — про Бориса.

— Боря! Это херня все! — Владимир Александрович торопливо, не стесняясь в выражениях, заговорил, почти закричал тогда, выбивая из крашеных стен глухое эхо. — Полный бред какой-то дешевый, я даже не понимаю…

— Молчать! Молчать, Виноградов! — Лейтенант был, конечно, неплохой парень, но службу свою знал и так приложил подопечного к косяку, что у Владимира Александровича перехватило дыхание. — Быстро сюда!

Прежде чем влететь в кабинет Квазимодыча, Виноградов успел разглядеть шевельнувшуюся макушку Бориса — то ли медленный, осторожный кивок, то ли просто устала шея…

— Ты же сытый…

— Еще раз объяснить?

— Да нет, что ты! Все понятно…

— Ладно. Поехали! Только учти — макароны там где-то есть, хлеба купим. Ты совсем пустой? А то взяли бы тушенки, что ли, банку — чтоб потом рукавом не занюхивать…

Трамвай стонал, скрипел, но в пространстве перемещался довольно быстро: по причине позднего времени светофоры работали в режиме желтого мигания, создавая приоритет перед редким транспортом. По той же причине никто не мешал разговору — случайные пассажиры, поднявшись в салон, торопились переместиться вперед, подальше от сомнительной виноградовской физиономии и ритмичного мата Дагутина.

— Так, а что у них было-то против нас?

— Да ничего!

— Надо же… Сволочи, ангидрить твою в хибины!

— Когда начали заяву крутить, менты сразу же к Лелику домой кинулись — где был, что делал? Сам знаешь, — в таких делах связи отработать — половина раскрытия.

— Это точно, — кивнул тяжеловес, припоминая милицейское прошлое. — Сначала: «ах, он не мог! я его полностью исключаю!». А потом? Или наводку дал, или еще чего похуже… Но Лелик-то ни при чем?

— Ну да, об этом мы с тобой знаем. А они?

— Ну!

— Не знаю, что уж им со зла Кристинка наплела, но мамашу Лехину тряхнули капитально. Я протокол читал.

— И про что там?

— По сути, только то, что мы втроем уходили. В состоянии алкогольного опьянения. И что она слышала в прихожей обрывки разговора насчет каких-то долгов, расчетов… И что я, дескать, Лелика упрекал, что он тебе взятку не отдал!

— Так это же про «пульку»! Помнишь, на семерной игре ты девять взял, а мы оба вистовали?

— Я-то помню! А они?

— Тоже верно, — оценил Борис ситуацию. — Не всякий сообразит. Тем более, что мы раньше в розыске в основном в «буру», в «очко» резались. Преферанс — это чаще обэхаэсэсники…

— Короче, установили адреса наши. Позвонили — нету! Заехали, не поленились.

— И — что? Нас же не было!

— Вот именно… Тем более, сосед твой спросонья показал, что с полудня тебя не видел, с прошлого, разумеется, хотя уже утро было.

— Надо же, мать его! Распустил язык, хронь привокзальная. — Отношения со вторым обитателем коммуналки, отставником-вертолетчиком, у Дагутина не сложились с тех пор, как он прописался к матери: еще бы, плакали шансы у мужика занять после смерти старухи дополнительную комнатенку… Нечего удивляться, протокол допроса Виноградов не читал, но имелись все основания полагать, что приятного там для Бориса мало.

— А, ерунда! Не в этом суть. Главное, что тут уж ребята из уголовки всерьез замельтешили. Ко мне на работу сунулись, телефон домашний несколько раз «пробивали»… Еще бы! Ни тебя, ни меня, ни Лелика. Интере-есно, согласись.

— Хреновые дела, что уж тут!

— Я тут одну умную книжку прочел, про то, как нашего брата дурят. — Виноградов прищурился, пытаясь разглядеть через пыльные стекла, сколько еще осталось ехать. Трансляция, естественно, не функционировала. — Так вот, там сказано, что когда дела идут хуже некуда, в самом ближайшем будущем они пойдут еще хуже. А если кажется, что ситуация улучшается, это лишь означает, что вы чего-то не заметили.

— Здорово!

— Ох, бли-ин!

— Что такое, Саныч? — трепыхнулся Дагутин.

— Проехали… Метро проехали, понял? Теперь уже не успеваем! — Это было настолько обидно, что хоть плачь.

— Да ла-адно, Саныч… Выходим? Давай, я тормозну! — Борис рванулся вставать, и Виноградов почувствовал, что у вагоновожатой сейчас начнутся проблемы. — Р-разбе-ремся…

— Да не надо. Смысла нет! — Владимир Александрович с трудом придержал уже начавшее набирать ускорение тело приятеля. — Что ж поделаешь? Непруха!

— Слушай! А пошли ко мне? Так прямо на трамвае? Тут без пересадок, довезет… Сиди себе, трясись. Денег сэкономим к тому же, я ларек знаю. Поехали?

Виноградов почесал темя. В пустую квартиру не тянуло, но и ночные бдения в компании Бориса… С другой стороны, если по-быстрому выпить, поужинать… Тем более, что не все еще ясно…

— А что, Саныч? Давай!

Надо было выбирать меньше из зол.

— Поехали!

— Ну и правильно. Посмотришь, как живу, курятины поджарим, грибочки мамкины достану…

Борис уже мысленно суетился на кухне, накрывал на стол, разливал…

— Да, кстати! Чего же ты тогда с Целиком не пошел?

— Кто — я? Я пошел! — не сразу сообразил о чем речь Борис.

— Куда?

— А куда он послал, туда и пошел! — Дагутин в сердцах сплюнул себе под ноги. — Рассказывал же ведь…

Чувствовалось, что злится Борис в основном на самого себя.

— Ты умотал, а мы остались. Допили… Потом хмырь какой-то подвернулся, в соплях. Начал про жизнь плакаться, насчет баб… Лелик его крутанул на пару раз под двести граммчиков! Потом я еще сходил на угол, принес.

— Да-а уж!

— Так не собирались ведь, Саныч! Сам знаешь… Виноградов действительно представлял себе, как это было. Битва с алкоголем до победного конца! Или просто до конца. Проспиртованная, отравленная страна без тормозов…

— Ну?

— Потом я тому хмырю въехал, конечно, в морду… Разбирались, Лелик встрял — что-то не по делу ляпнул. Или я? Не помню, хоть убей! Короче, слово за слово, этим — по столу… Разбежались.

— Куда?

— Кто куда. Я лично — там недалеко, к одной тетке. У нее меня и повязали, суки. Прямо из койки вытащили! Я и сообразил-то, что куда-то тащат, только в «козелке»… слава Богу, в наручниках.

— Это точно! — Владимир Александрович представил себе несостоявшуюся битву между милицией и непроспавшимся тяжеловесом. Могли и шлепнуть сдуру, если бы успели. — А как вычислили?

— По телефону, говорят. У меня в коридоре аппарат с АОНом, так я действительно вроде от нее домой звонил. Зачем-то… На хрена, спрашивается? — Дагутин посмотрел на приятеля так, словно ждал от него вразумительного ответа.

— Не знаю! — честно покачал головой Виноградов.

— И я не знаю… — вздохнул Борис.

Водка — она такая. Любит загадки загадывать. Особенно с утра.

— А Лелик?

— Вроде собирался все-таки до Кристинки доехать. Тачку пытался поймать.

— Поймал?

— Да я не видел… Пошел сразу направо, там за угол — и через парк.

— Да-а… А девка говорит, что он так и не объявился!

— Может, квасит где-то? Или дрыхнет…

— Может быть. Хотя — вряд ли! — На Завидовского это было не похоже: все-таки вторые сутки ни дома, ни у невесты…

— Морги, «скорые», всякую такую лабуду менты прокачали, естественно. Вплоть до билетных касс! — Технологию розыска оба знали. — При мне книжки записные опер забрал, чтоб телефонами заняться.

— Машина Лелика на месте, в гараже. Я краем уха слышал, как следак говорил, что наряд с Вережко ездил, смотрел.

— Дела-а… И что она?

— Кто, Кристинка? Не представляю. Не злится уже теперь, наверное. Волноваться начала… Бабы — они такие! Хотя я все равно парню не завидую, когда появится. Если все путем, конечно…

— Надо бы ей позвонить! Как приедем.

Да, надо было, но не хотелось…

Согласно показаниям гражданки Вережко Кристины Николаевны, под утро она проснулась от звука открываемой двери. Точнее, от того, что кто-то возился в замочной скважине, причем чуть, как ей показалось, дольше, чем это обычно нужно. Вережко решила, что притащился, наконец, ее потенциальный суженый, да еще и в подпитии — тем более, что перед сном, созвонившись с матерью Лелика, она уже знала, с кем тот провел вечер: обе женщины приятельство Лелика с боксером и Виноградовым не приветствовали, и от спаянной троицы можно было ожидать всего. Выйдя в коридор, она уже приготовилась показать жениху, кто в доме хозяин, но вместо виноватой физиономии Завидовского увидела в дверном проеме две черные страшные маски. Кроме этих вязаных получулков с прорезями для глаз заметить ничего из одежды потерпевшая не успела — тот, что повыше, почти беззвучно опрокинул ее на подставленное колено, одной рукой зажал рот, а второй втиснул в прорезь ночной рубашки поворотливое лезвие ножа. Его напарник ринулся в спальню, но скоро вернулся, отрицательно помотав тем бесформенным, что у него было вместо головы. После этого Кристина услышала первую из двух фраз, произнесенных налетчиками: «Одна?». Девушка кивнула, и хватка того, кто ее держал, немного ослабла. Она попыталась рвануться — не по причине излишнего геройства, а так, рефлексивно, пытаясь избавиться от противного запаха пота и табака, исходившего от прижатой к лицу руки… поэтому не расслышала окончания второго вопроса: «Где?..». И провалилась в спасительный обморок.

Очнулась в ванной комнате — связанная какими-то поясками, тряпками. На удивление без труда распуталась, позвонила «ноль-два» — но сначала долго прислушивалась, убеждаясь, что незваные гости ушли…

— Много унесли?

— Да нет, не слишком! Деньги, те, что почти на виду лежат, все золото Кристинкино. Ни аппаратуру, ни шмоток не прихватили.

— Грамотно!

— Тайник, видимо, искали. Или просто заначку, что-то наподобие… Книжные полки перерыли, письменный стол.

— Но ее, это самое… не того?

— Да не-ет! Не пытали, не насиловали.

— Слава Богу! Остальное все… наживется.

Виноградов был с приятелем полностью согласен:

— Еще бы… Да! Насчет голосов ничего сказать не может — низкие, без акцента.

Борис в очередной раз выругался:

— Так эти архаровцы что же — решили, что мы Лелика по дороге от матушки угробили, а потом задумали и квартирку, где он обитал, обчистить?

— Не-ет… Сначала предполагалось, что Завидовский со мной и с тобой в доле был, наводку сделал. И что ключи от него!

— Кстати, ключи…

— Да там не ясно пока — то ли отмычкой, то ли подбором… Экспертиза покажет!

— Слушай, Саныч! — Глаза у Бориса полыхнули каким-то азартным огнем. — А если окажется, что ни то ни другое? И что ключи действительно родные?

— Ну?

— Вспомни, Саныч — где они всю ночь были? Ключики-то?

— Где? У тех ментов, в дежурке. — Виноградов сам уже успел пошевелить мозгами в этом направлении, поэтому не удивился дальнейшим выводам приятеля.

— То-то! Может, ребятишки сами решили, пока то-се, подзаработать? Параллельно, так сказать, с основной службой. А?

— Вполне! Я, собственно, эту идейку следаку подкинул уже.

— И что? — Ясно было, что Борис не слишком дорожил лаврами первооткрывателя.

— Обещали отработать, — пожал плечами Владимир Александрович. — Посмотрим… С утра шепну кому надо в РУОПе.

— На следующей выходим!

Дагутин встал и от души потянулся:

— Вперед, труба зовет…

Улицы заполняла кромешная темень, кое-где подчеркиваемая издыхающими фонарями. Трамвай, расставшись с последними пассажирами, облегченно затрусил дальше.

— И все-таки это кто-то свой, имевший доступ.

— Почему? — Владимир Александрович поежился и засеменил, стараясь не отстать от громадных дагутинских шагов.

— Он же сразу в спальню кинулся, не куда-нибудь! Знал…

— Что — знал? Где спальня? Интере-есно! Ты про такое понятие как «типовой проект» слышал? Как ты думаешь, если в квартире две комнаты, одна из которых проходная, — где спальня будет?

— Ну это же надо было узнать, какой дом, — для порядка поупрямился Борис. — Может, спецпроект?

— Ерунда! Типовая застройка, с одного взгляда определить можно…

— Убедил! — Они уже приближались к манящим огням круглосуточного киоска…

— Однако я с ним сейчас потолку-ую!

— Не надо, Боря! Хватит на сегодня. С утра, хорошо?

— Ла-адно, посмотрим. — Затоварившись в пределах потребностей собственных и возможностей виноградовского кошелька, Дагутин стал доступен милосердию. — Подержи!

Владимир Александрович принял полиэтиленовый пакет с бутылкой и известным количеством снеди, от всей души надеясь, что на шум не высунется сосед. Хотелось верить, что у вертолетчика хватит ума не попадаться Борису под горячую руку.

— Готово! Заползай.

Виноградов шагнул в тоскливое нутро коммуналки:

— Господи, наконец-то…

— Моя дверь справа. — Дагутин щелкнул выключателем и вытер ноги о коврик. Владимир Александрович повторил вслед за ним процедуру. Подошел вслед за Борисом к комнате.

— Хорошо живете. Не запираетесь!

— Странно. — Тяжеловес замер на собственном пороге. — Может, моя выписалась?

Протянув лапищу, он зажег свет.

— Еть твою мать! Лелик…

Это был действительно Завидовский — в кресле, рядом с комодом. Он выглядел очень усталым — с пулевым отверстием во лбу и закрученными назад руками.

Стрелка на стареньком циферблате опрокинутого будильника всего сорока пяти минут не доползла до пятичасовой отметки.

Расписание правительственных самолетов обычно не публикуют. Может быть, именно поэтому задержек рейсов практически не случается.

— Твой-то сегодня… не в духе, что ли?

— Не знаю. Он вообще последнее время…

Охрану на летное поле не пригласили, и теперь те, у кого не нашлось забот поважнее, рассматривали через идеально вымытые стекла таможенного зала группу встречающих.

Были все, кому положено быть на подобного ранга мероприятиях: белые рубашки, галстуки в стиле дикторов Эн-Би-Си, добротная шерсть пиджаков. Запах бесстыдно дорогой французской парфюмерии… запах власти.

— А этот — кто?

— Бес его… Первый раз вижу.

Парни из подразделения, отвечавшего за личную безопасность первых лиц города, проводили глазами миновавшего турникет светловолосого господина. Судя по пластиковой карточке над карманом, он имел право ходить куда вздумается и пребывать там, сколько сочтет необходимым.

— Серьезный дядя! — Подобные пропуска-«вездеходы» имелись только у старших офицеров Управления, да и то не у всех. Они даже не были именными — просто фотография, печать, номер. Охранники сразу же и безошибочно определили в нем своего, служивого…

— Из Москвы, наверное. Обеспечивает…

— Скорее всего.

Профессионального интереса объект не представлял, потому беседа иссякла: у каждого свои задачи, меньше знаешь — лучше спишь. К тому же зашевелилась пресса — от буфета, где подавали бесплатный кофе, потянулась за милицейским майором цепочка разнополых акул пера и объектива.

Со стороны туалета протопал один из «смольнинских» водителей: носатый, в джинсах и японском галстуке.

— Что, скоро там?

— Уже сели, Максимыч! Заводи скорей свою таратайку.

Конечно, болтать на подобные темы было не положено, но Максимыч, гаражный ветеран, помнил еще товарища Романова и среди обслуги числился в личностях легендарных.

— Успе-ею, мальчик! Я-то — успею, хе-хе…

Снаружи, откуда-то из-за угла, выползло бело-голубое туловище аэробуса. Повинуясь желтоватым сполохам дежурного автомобильчика, гигантский, похожий на сердитую беременную бабищу пассажирский лайнер выкатился на отведенное ему место и встал, понуро обмякнув крыльями.

— Выдвигаемся по местам? — Один из охранников выплюнул на ладонь остатки жвачки, скатал их в шарик и аккуратным щелчком отправил твердеющий снаряд в урну.

— Подожди… — Его коллега носил погоны на пару лет дольше и не преминул подчеркнуть это старинной присказкой из репертуара сотрудников спецслужб и гулящих женщин:

— Не выдавай суету за темперамент!

— А чего здесь-то торчать? — Охранник пожал плечами, и в подтверждение его правоты коротко тявкнула рация. — Пора!

А снаружи, на летном поле, тем временем как бы сама собой произошла метаморфоза — демократично-бесформенная стайка встречающих закаменела, закристаллизовалась, расслоившись в соответствии с неписаными законами чиновной иерархии. Те, кого дипломатический протокол именует собирательным термином «официальные лица», почти правильным полукругом притихли за спинами отцов города.

Таковых на сегодняшний день присутствовало трое: очкарик средних лет с голосом зануды и манерами неожиданно разбогатевшего провинциала, некто лысый в плаще и генерал, старательно прячущий первые признаки брюшка под грамотно сшитым мундиром. Отделенные от положенной по ситуации свиты подобающим расстоянием, они негромко переговаривались — и томящейся за загородкой прессе казалось, что именно здесь, именно так решаются самые насущные проблемы современности.

— Не-ет, зря вы так! Я вчера неплохо взял — двух кряковых и чирка. Одну, правда, не достал — в камыши свалилась, но…

— А куда ездили?

— Как обычно, за Вуоксу — туда, подальше…

Лысый поцокал языком, демонстрируя белую зависть.

Генерал продолжил:

— Там хорошо-о! На пенсию выгонят — пойду в егери.

— Брось! Типун тебе на язык. Лучше пригласил бы на следующие выходные. Говорят, там у вас солдатики специальные — разводят уточек, а потом дрессируют их, чтоб прямо на охотника выплывали. Или за лапку ко дну привяжут…

Оба сдержанно рассмеялись, приглашая повеселиться третьего:

— Как считаете — врут? Клевещут на нашу доблестную рабоче-крестьянскую?

— Не знаю, — лицо под очками шевельнулось и приняло снова привычно брезгливое выражение.

— Что-то вы сегодня не в духе…

— Может мадам чего отчебучила? Или эта ваша… с ногами? — Генерал гордился своей армейской прямотой и приятельской осведомленностью.

— Зеркало на даче внук расколотил. Вдребезги!

— Ой, да не верьте вы в приметы! Интеллигентный человек, профессор… Не стыдно? — укоризненно замотал головой лысый.

— Не стыдно! Я в приметы не верю, я их просто принимаю к сведению.

— Зачем?

— Хорошая примета — она вселяет в человека дополнительную уверенность. Стимулирует некоторым образом… Ну а дурные приметы заставляют насторожиться, собраться лишний раз.

— Что ж… Умно! — кивнул генерал.

— Смотри-ка, минута в минуту…

Сначала из самолетного люка вылупилась приветливая стюардесса, за ней — мордоворот в асфальтово-сером костюме. Потом на трап шагнул пасмурный господин, не исчезавший последние месяцы с телевизионных экранов. Дежурно помахав пятерней в сторону представителей средств массовой информации, он обозначил приветственный кивок всем встречающим, после чего спустился на землю.

— Господи, пронеси, — шевельнул губами лысый и подался вперед: очкарик уже пожимал протянутую руку. — Добро пожаловать!

— Здравия желаю! — Генерал козырнул и в свою очередь удостоился рукопожатия.

— Как долетели? Мы рады приветствовать вас здесь от лица демократической обществ…

Гость слушал несколько рассеяно, улыбаясь краешками рта и высматривая кого-то в ближнем окружении «первых лиц».

— …всегда отличала верность идеалам российской государственности и общечеловеческим ценностям!

— Да-да, спасибо. — Почтительно отодвинув очкарика, гость неожиданно проскользнул между ним и генералом. За три шага преодолев расстояние, отделяющее его от чиновничьего полукольца, виновник церемонии остановился напротив ничем не приметного старичка:

— Здравствуйте!

— Добрый день. — Суворовский хохолок с достоинством наклонился и тут же принял исходное положение. Лицо, худощавое, в тоненькой паутине старческих красных прожилок, казалось обманчиво беззащитным.

— Все в порядке?

— Да, пожалуй.

Вокруг них сразу же образовалась своеобразная полоса отчуждения — генерал, его собеседник в плаще и даже очкастый зануда непроизвольно замкнули круг, смешавшись каким-то непостижимым образом с остальными «официальными лицами».

— Прошу вас… Моя машина готова? — не оборачиваясь поинтересовался гость.

— Конечно!

— Тогда мы поедем… вдвоем.

Он подхватил старичка под локоть, увлек его за собою, заставив заторопиться в стеклянное чрево аэропорта всех: правительственную охрану, прибывшую вместе с ним, встречающих, журналистов, несколько мгновений назад выпущенных из загона…

— Несколько вопросов! Информационное телевидение!

— Газета «Невские берега»! Что вы думаете по поводу?..

— Радио «Вольный город» — только два слова!

— Господа! — Гостю такого уровня полагался референт, и он, разумеется, оказался на месте:

— Господа! Завтра утром, в восемь тридцать, в пансионате «Светлые ночи» состоится пресс-конференция. Транспорт автобусами, от мэрии и от Городского собрания, сбор в полвосьмого. Прошу не опаздывать!

Журналисты загомонили, кто радостно, кто возмущенно.

А на площади перед аэропортом уже формировался кортеж. Антрацитово-черные, реже — белые номенклатурные автомобили рычали и рявкали в несколько сот лошадиных сил, томился поодаль ОМОН, отборные парни из спецбатальона ГАИ весело переругивались, предвкушая лихую гонку. Сотрудники в штатском рассаживались по машинам, кто-то кашлянул на пробу в мегафон…

Покосившись на остановившегося в двух шагах русого супермена с карточкой-«вездеходом», водитель головного «мерседеса» закончил жаловаться на слесаря:

— Понимаешь, Максимыч… Я спрашиваю: «Ключ на тринадцать есть у тебя?» А он: «Есть, но мало». Козел ведь?

— Точно. Сволочь и куркуль!

Русоволосый немного переместился и занял позицию на пути между выходом из здания и автомобильной шеренгой.

— Та-ак! Приготовились все!

Лица, развернутые в одну сторону. Десятки любопытных глаз… Стриженые затылки тех, кому положено просматривать доступы к охраняемой персоне.

— Ну-ка все — по машинам…

Процессия вывалилась на площадь — быстро и плотно, как паста из тюбика. Подполковник вцепился взглядом в лицо старика, а тот, издали заметив его русую, почти обесцвеченную солнцем макушку, до самой последней секунды изображал увлеченность беседой:

— Разумеется… Ситуация на Востоке беспокоит не только министра…

Только поравнявшись с огромной, плечистой фигурой подчиненного спросил — молча, намеком на жест, едва уловимым движением многолетних морщин: как? нормально? сработали?

Да, ответил на том же языке подполковник. Все сделано.

— …потому что еще в Писании сказано: все испытывайте, хорошего держитесь!

— Не могу не согласиться. Как погода в Женеве?

— Да и не понял толком, сами ведь знаете… Прошу!

— Спасибо.

Мягко закрылись двери шикарного лимузина, начальник охраны распорядился в нагретый ладонями микрофон — и милицейская «вольво» с мигалками ринулась вперед, расчищать трассу. Вслед за ней, с места стремительно набирая скорость, двинулись остальные…

Подождав, пока опустевшая было площадь перед аэровокзалом не начала потихоньку заполняться озабоченным людом, русоволосый направился к паркингу. По пути отстегнул «вездеходный» пропуск, сунул его в карман — надо будет сдать с утра, подводить никого не хотелось, тем более что и нужды в этом особой нет.

Он забрался в машину, включил зажигание… Наступала короткая фаза инерции, так русоволосый называл состояние, когда операция, в сущности, завершена, все необходимые активные действия выполнены и остается только отслеживать нормальное развитие цепи событий.

В редких случаях требовались дополнительные усилия, чтобы довести задуманное штабом до конца. До логического конца…

— На метро подбросите? Десять баксов.

— Нет, простите. Занят!

С деньгами у подполковника все было в порядке.

— Второй-то… он что за мужик был?

Вопрос прозвучал нехотя, только чтобы не дать окончательно застояться предутренней тишине.

Дагутин устало приподнял веки:

— Нормальный мужик… Теперь-то чего уж! Отставник.

Непонятно почему, но это показалось всем исчерпывающей характеристикой. Опять замолчали, и Виноградов некстати вспомнил дагутинское, перед дверью: «…Я сейчас с ним потолку-ую!»

Не потолкует теперь.

Соседа угробили сразу же, вместе с Завидовским — может, чтобы свидетеля лишнего не оставлять, а может, просто чтоб под ногами не мешался. Даже прятать никуда не стали, так и лежал бедняга посреди кухни, со стаканом в руке и дырою в затылке… Когда прибыла опергруппа, из крана еще вытекала тоненькой струйкой вода.

— Господи, пошли мне трудную жизнь и легкую смерть!

Сержант, коротавший вместе с Борисом и Виноградовым время в дагутинской комнате, с уважением посмотрел на Виноградова:

— Это молитва такая?

— В некотором роде. Цитата!

— Ага… — Милиционер не знал толком, как себя вести с двумя хлопотными гражданами, предоставленными его попечению: вроде не задержанные, но… Утешало, что не только свое, родное, но даже понаехавшее невесть из какого дальнего отдела начальство само не определилось. А следователь, тот просто махнул ладошкой в сторону дядечек из уголовного розыска, мол, им решать — и покатил в кабинет, стучать по клавишам.

— За-дол-ба-ли! — смачно выругался Дагутин.

— Да уж! — согласился с ним Владимир Александрович. Пожалуй, вторая ночь под присмотром милицейских фуражек — это не повод для оптимизма.

— Я вот что думаю… я уже начальству говорил. — Сержант почувствовал загустевшее в воздухе раздражение и попытался взять инициативу: — Этот мужик, сосед — он ведь кого-то напоить хотел!

— Да?

— Точно! Пошел в кухню, воды набрать, они за ним — и завалили.

— Шерлок ты наш Холмс… второго года службы.

— Подожди, Боря, не рычи на юношу! — Скорее всего, в Виноградове умер великий педагог. Он питал неистребимую симпатию ко всем, кто тянется к свету знаний, кто еще способен напрягать мозги. — Подожди… А что, если наоборот?

— Как это?

— Ну, допустим, некто приглашает беднягу на кухню, для доверительной беседы. Чтобы без посторонних ушей. Выслушивает, узнает, что надо, — и ликвидирует. А насчет попить — просто попросил, для отвлечения внимания.

— Это чьих таких посторонних ушей? — хмыкнул Борис.

— Ну, к примеру — Лелика.

— Не знаю… А почему не могло быть так, что пришли к моему отставнику, что-то не поделили, убили его. А на шум Лелик высунулся — и его заодно!

— Не катит! — яростно бросился рвать реванш милиционер: — Не годится… Мужика сразу убили, а этого вашего приятеля еще связали сначала. Врезали пару раз, прежде чем застрелить…

— Соображаешь, — вздохнул Дагутин.

— В принципе они могли Лелика и с собой притащить…

— Сюда? Зачем это?

— Не знаю… Слушай, Боря, если кто к тебе или к матери твой приходил, — он впускал?

— Еще чего! Все разговоры — только через дверь. Из военкомата, помню, повестку…

— А ментов? — нерешительно вставил сержант.

— Слушай, ты! Если ты такой умный…

— Американец сказал бы: если ты такой умный, где твой миллион долларов? — На пороге стоял почему-то довольный майор Филимонов, начальник «уголовки» отдела, работавшего по налету на Кристинкину квартиру. Этот самый Александр Олегович примчался посреди ночи, по первому же звонку, но Виноградов не общался с ним с того момента, как отправили в морг покойников.

— Вот именно! — воспрял Дагутин. — Ну, скоро?

— Собственно, все. Заканчиваем. А что касается вашей дискуссии. Мой опер, когда первый раз сюда заезжал, пообщался с этим мужичком. Попросил, если что узнает, — сразу звякнуть.

— Это если я появлюсь?

— Ну не только вы, Дагутин. И насчет Виноградова, и насчет Завидовского… Установка была — впустить, задержать в квартире, связаться с нами.

— Он что — согласился? Вот сволочь!

Филимонов укоризненно покачал головой:

— Согласился.

— А мог бы жить еще да жить, — не удержался Владимир Александрович.

— Вероятно!

— Значит, скорее всего, первым пришел Лелик… Тогда понятно, почему он его впустил! А уже потом — что… менты?

— Или те, кто так представился…

— Нет, скорее всего — они изображали милицейскую засаду. Появились после отъезда вашего сыщика, запудрили мозги соседу, тем более почва уже оказалась подготовлена, и он рад был Борису подгадить… Взяли Завидовского, когда появился, убили, а потом и «помощнику» рот заткнули!

— Сомневаюсь. — Филимонов оторвался наконец от косяка, обошел покрытый плюшевой скатертью овальный стол и уселся в кресло. В то самое кресло, где убили Лелика.

В этом не было и намека на цинизм — просто голая производственная необходимость: мест свободных не наблюдалось, а предстояло заполнить бланк.

— А почему это господин майор изволит сомневаться?

Филимонов спокойно поднял глаза на Бориса:

— Из-за этого.

Выложив перед собой стандартные, наспех скомканные пополам листы бумаги, он развернул их так, что видны стали ровные строчки заполнивших эти листы официальных текстов. Виноградов заметил герб города, двуглавых орлов, факсимильные закорючки начальственных подписей… Кое-где черно-белое пространство страниц перечеркивал неестественно алый кровавый мазок.

— Значит, Дагутин, это точно не ваше?

— Не мое.

— Правильно… Хмырь из прокуратуры приказал все-таки внести их в протокол.

— А почему вам? — удивился Виноградов.

— Ла-адно, это не самое худшее. — Майор, неожиданно даже для самого себя, радостно улыбнулся. Прокомментировал: — Оба дела объединили. Мы теперь наш налет на квартирку Вережко этой вашей сюда приобщаем. Пусть местные поколупаются!

Радость начальника уголовного розыска была вполне объяснимой и по-милицейски понятной, но Дагутин не удержался:

— Не хотите работать?

— Глухаря не хотим! — уточнил Филимонов. — Так что не грех товарищам помочь в такой малости, как составление пустячного протокола. Итак…

Он покосился в сторону кушетки, так и не придвинутой обратно к стене после обнаружения того, что сейчас предстояло описывать.

— Итак! «В ходе осмотре места происшествия… за кушеткой, в пространстве между задней спинкой и обоями… обнаружены двенадцать листов ксерокопированного машинописного текста на бланках… следующие реквизиты… Листы имеют ярко выраженный поперечный сгиб, механические повреждения отсутствуют. На страницах… имеются следы в виде пятен красного цвета…»

— Пожалуй, товарищ майор прав! — прокомментировал Виноградов.

— Насчет чего?

— Сосед впустил их, когда Лелик уже сидел у тебя. Может, заснул… Он почувствовал неладное и успел запихнуть документы, куда дотянулся.

— А это что — его?

— А чьи еще?

— Не знаю…

Что-то Владимиру Александровичу не нравилось. Что-то мешало, не позволяя принять предложенную версию.

— Готово! Подписывайте за понятых…

— Но это все, надеюсь?

— Я тоже… Спасибо.

Начальник розыска аккуратно упаковал документы в конверт и протянул их сержанту:

— Все, свободен. Передай в отдел к себе, там следователь из прокуратуры где-то должен ошиваться.

— Найду! — На сегодня дежурство закончилось, и это было приятно. — Разрешите идти?

— Я же сказал… Привет!

— До свидания. — Подать руку первым милиционер не решился, а встречной инициативы никто из остающихся не проявил.

— Бывай здоров!

— Желаю удачи, молодой человек, — несколько сгладил неловкость Виноградов.

Хлопнула дверь.

— Вы домой, Виноградов? — поинтересовался майор.

— А куда еще?

— Могу подвезти. Я на своей, а живу через два дома от вас, за универсамом.

— Саныч! — предостерегающе хмыкнул Дагутин.

— Бросьте… — поморщился майор. — Доставлю в целости и сохранности. Безо всяких провокаций!

— Я не об этом. — Борис выразительно покосился на пристроенную рядом с телевизором авоську. — Как, Саныч?

В сетке томилась вечерняя, нетронутая по причине случившихся потрясений бутылка «Русской». И некоторое количество еды, готовое стать закуской.

— Не, я не буду. Не хочется!

— А за помин души?

С такими аргументами Виноградов обычно не спорил:

— На донышко… Не возражаете?

— Нет. Святое дело! Я подожду.

Чувствовалось, что Филимонов — мужчина достойный. Такое поведение заслуживало награды, и Дагутин не помня зла, предложил:

— Будешь?

— Давай!

Переход на ты совершился абсолютно естественно и непринужденно.

— Вам, ментам — что! Выпил, сел за руль…

— Разные гаишники попадаются.

— Ой, только не надо! Он нам, Саныч, будет рассказывать.

Дагутин разлил — немного, граммов по пятьдесят:

— Земля ему пухом!

Выпили. Чем-то загрызли.

— Еще?

— Нет, хватит. Едем?

— Да, конечно! — Виноградов заторопился, неловко ощупал себя, убеждаясь, что все на месте:

— Домой. Только домой…

По городу покатили — одно удовольствие! Поток трудящихся в это время обычно устремляется из спальных районов в направлении центра: грохот, шум, вонь… Потрепанные автобусы, толпа на турникетах, мат-перемат и трамвайные склоки. Машины наползают одна на другую, пихаются, вылетают на рельсы, отчаянно разбивая ходовую часть на ямах и рытвинах, и все это только для того, чтобы через несколько метров уткнуться в тоскливую неподвижность заглохшего посредине моста многотонного панелевоза.

Повязанные общей бедою, извечной бедою русского человека, родившегося не там и не тогда, здесь все ненавидят всех: водители-профессионалы — многочисленных «чайников», владельцы личного автомобиля — бездарный общественный транспорт. Те, кому удалось-таки втиснуться в чрево троллейбусов, с ненавистью провожают глазами уютные салоны чьих-то «жигулей», едущие ненавидят идущих. Дорога на работу… Это кузница жутких семейных конфликтов, горнило бездарных решений на службе, это страшное оружие, сокращающее путь нации к вырождению — нравственному и физическому.

Сегодня — другое дело… Сегодня Виноградова везли не «туда», а «оттуда». Стрелка спидометра весело балансировала между крейсерскими цифрами — и майору удавалось рассчитать скорость так, чтобы без лишних потерь проскакивать светофоры.

Чувствовалось, что маршрут для него знакомый, накатанный.

— Постоянно мотаетесь?

— Приходится.

— Бензин-то хоть казенный?

— Как когда…

— А чего же так далеко от дома-то? — постарался поддержать необременительную беседу Владимир Александрович. — Поближе не перевестись?

— Почему, можно… Предлагали.

Филимонов замолчал, и его пассажир посчитал было тему исчерпанной, но начальник уголовного розыска всего-навсего отвлекся на пытавшийся перестроиться для левого поворота «москвич»:

— Во дает! Заснул, что ли?

— Зазевался, наверное.

— Наверное! Да… Я в отделение после армии попал. Точнее, приехал на завод устраиваться, к своему корешку из батальона. А он уже оформлялся — помнишь, тогда такие были путевки от комсомола? И я решил, за компанию.

— За компанию?

— Да, считай — случайно. А что? Общагу дали тогда, прописку временную… По деньгам, конечно, меньше, чем на судостроительном, но все же форма, проезд бесплатный.

— Я помню.

— Во-от… На посты одиннадцать лет отходил, потом — в Стрельну, на заочное. Участковым недолго… И в уголовку!

«Очень романтично, — подумал Виноградов. — Прямо передовая статья в многотиражку, ко Дню милиции».

Потом ему стало стыдно:

— И все время на одном месте?

— Да.

— Не надоело? С выслугой ведь все нормально?

— Давно уж пенсион… А что я умею? Кому нужен, а? Жизнь прошла — одно ворье да покойники! Ладно, не об этом речь.

На секунду в лицо Виноградову полыхнуло его несостоявшееся волею судьбы будущее: долгие сутки в прокуренных кабинетах, допросы, командировки… Нищенская зарплата, которой хватает, только чтобы на грани бедности протянуть месяц. Годы и годы в ожидании пенсии, которая еще смешнее, чем должностной оклад, неловкость детей, не желающих отвечать на вопрос, кем работает их папа… Дешевая водка. Случайные связи. Людское горе и бесконечная подлость, из которых, кажется, состоит мир.

Отсутствие смысла. Тоска! Профессиональная деформация.

Очень сложно не стать дураком и подонком.

Некоторым удавалось…

— Ну, кто-то же должен носить погоны, Александр Олегович!

— Я же сказал — не об этом речь…

Филимонов, как оказалось, вовсе не был настроен на рыдание в жилетку по поводу без толку загубленной жизни.

— Сейчас, кажется, налево?

— Да, на перекрестке. Недалеко, вон — видно! За школой.

— Знаю… Хочешь версию?

— По поводу?

— Туфта это все. Под-ста-ва!

— Что — туфта?

— Документы. Из-за которых его якобы убили, этого вашего Завидовского.

— Почему? — Вопросы был глупый, но вполне естественный, другой реакции Филимонов от Владимира Александровича и не ждал.

— Элементарно! Действительно, скорее всего в квартиру убийц впустил сосед. Те, кто пришел, Завидовского взяли без проблем, сразу же: дверь комнаты запирается только ключом, а он так и торчал снаружи.

— Возможно! От кого Лелику прятаться было? Он же Дагутина ждал… А ключ, конечно, мог и не вынуть. Запросто.

— Я думаю, он даже дернуться не успел.

— Да и не стал бы, если бы узнал, что милиция!

— Вот именно… Надели на него наручники, потом врезали по носу пару раз. Зачем? Чтобы кровушка пошла. И по этой самой кровушке бумажечками мазанули!

— М-мать его! — выплюнул Виноградов.

— Комментировать?

— Не надо.

Действительно, эти самые листки нашли там, где их и не могли не найти даже при самом поверхностном осмотре места происшествия. А уж для того, чтобы их ни в коем случае не прозевали или, не дай Боже, не решили, что это что-то хозяйское… Ну можно ли представить себе даже самого тупого оперуполномоченного, который не приобщит к уголовному делу об убийстве предмет, запрятанный рядом с трупом, да еще и окровавленный?

— Перестарались ребята!

— А нас, Виноградов, часто за дураков принимают. Чего, мол, с мусора возьмешь?

Владимир Александрович еще раз прокачал в мозгу калейдоскоп картинок — все верно! Липа. Явный перебор…

— Группа совпадает?

— Ты чего — забыл, что ли? Отослать-то отослали в лабораторию, но когда еще ответ будет?

В общем, это было не важно. Если бы те, кто убил Лелика, действительно хотели от него добиться каких-нибудь документов, денег или признания, труп выглядел бы иначе. Разбитым носом дело не ограничилось бы: сигареты, нож, иголки… Есть много способов заставить говорить — и в конечном счете они унесли бы все, что нужно.

Бы, бы, бы… Часть речи. Пишется отдельно.

— С-сволочи! — Виноградову не оставалось ничего, кроме как поверить.

— Вообще, я вот что думаю… Здесь?

— Да-да! Спасибо. — Парадную они уже проскочили, хорошо, что Филимонов сообразил, поинтересовался.

Машина заехала правыми колесами на поребрик. Встала, затихла. Майор потянулся к пепельнице:

— Я думаю, что и Вережко никто грабить не собирался.

— Это как? — Разумеется, Виноградову и в голову не пришло бы сейчас попрощаться, вылезти на тротуар и направиться к дому. Его собеседник тоже настроился на разговор:

— Те, кто искал Завидовского, сначала позвонили его матери. Узнали, что он ушел к Вережко. Выждали… А потом нагрянули к ней.

— А адрес? Мать бы не дала!

— Может, заранее знали, а может, на квартирный телефон «повесились»… Эта Кристина ведь перезванивала?

— Да, наверное. Нет, вряд ли! Скорее, заранее готовились!

— Я тоже так считаю.

Оба — и Владимир Александрович, и Филимонов были оперативниками. И прекрасно понимали, что тот, кто спланировал подобную комбинацию, ни за что не стал бы заказывать игру, не глянув в карты соперника.

— Они замок аккуратненько открыли, рассчитывали, что Завидовский с хозяйкой спят уже — пятый час, самый сон… Тут бы их и грохнули! Думаю, что эти бумажки мы бы еще там нашли. Где-нибудь на видном месте, на письменном столе.

Виноградов кивнул, соглашаясь:

— Но быстро ребятишки сориентировались, прямо по ходу!

— Хорошо хоть девку под горячую руку не прикончили.

— Ну ты же понимаешь — профи! Какой смысл? Была бы нужда — не пожалели, а так… Серьезные люди, зазря кровушку не проливают. Изобразили кражу, поиски якобы каких-то документов: лишняя перестраховка! Знаешь, я думаю, что если хорошенько покопаться…

— А мы покопались. — Филимонов выдержал эффектную паузу и продолжил:

— Нашли! В мусоропроводе.

— Все, что украдено?

— Абсолютно. Прямо в пакете, как унесли: золото, паспорт, доллары.

— Поздравляю.

— Спасибо! — Майор непроизвольно покосился на свои руки и дернул ноздрями. Судя по всему, устойчивый запах отбросов еще долго будет преследовать участников оперативно-следственной группы.

— Значит, имитация… И тебе удалось в этом прокуратуру убедить?

— Дело на контроле. В Главке, да и кое-где повыше. Звонить начали чуть ли еще не до убийства! — Почувствовав, как напрягся собеседник, майор успокаивающе отмахнулся:

— Шучу, конечно! Но, во всяком случае, проблем с передачей дела в их район не было.

— Очевидно, решили, что ты больно уж носом своим любопытным куда не надо суешься. Вдруг еще чего-нибудь не то накопаешь? Потом придется тебе какую-нибудь автокатастрофу организовать или перевод с повышением, в пожарном порядке!

— Кто решил? — Владимир Александрович даже удивился, сколько холодного напряжения прозвучало в вопросе Филимонова.

— Не знаю. Читай газеты!

— Какие? — Очевидно, майор решил, что Виноградов имеет в виду что-то конкретное.

— Любые… Проценты раскрываемости по заказным убийствам знаешь? Ноль целых, хрен десятых! Вот и не порти людям статистику.

— Слушай… Ты что-то знаешь?

Владимиру Александровичу стало жалко усталого, стареющего сыщика:

— А тебе поручили выяснить?

— Пошел вон!

— Ладно, не обижайся. Извини…

— Будь здоров, не кашляй. — Филимонов потянулся к брелку на ключе зажигания.

Это почему-то убедило Виноградова.

— Извини, я сказал! Пойдем, чаю глотнем? По кружечке.

— К тебе?

Оба чувствовали, что время разбежаться еще не наступило.

— Пошли… Вылезай, я захлопну.

— Только жрать-то особенно нечего! — Предупредил Владимир Александрович.

— Боишься?

Начальник уголовного розыска с интересом наблюдал, как медленно, стараясь почему-то не шуметь, отпирает Виноградов дверь собственной квартиры.

— Заходи! — Как обычно, ничего не взорвалось. И никто не ждал за порогом с дубьем или гранатометом под мышкой. — Кому я нужен?

Очень хотелось надеяться.

— Ботинки снять?

— Не надо… Подожди, я сигнализацию выключу. Давай, топай на кухню!

Владимир Александрович быстренько произвел необходимые манипуляции, вернулся в прихожую, повесил куртку. Вспомнив про «ориент», сунулся к ванной: лишенные подзавода часы стояли, растопырив стрелки на четверть пятого. Может быть, замерло на них сегодняшнее утро? Или вчерашний вечер, когда убивали Лелика? Прошлой, не этой ночью, они еще ходили — Виноградов проверял, уходя с приятелями из каталажки…

— Ха! — донеслось со стороны кухни.

— Чего там?

— Великая вещь — мелочи! Посеешь привычку — пожнешь характер… и наоборот.

Филимонов с ухмылкой рассматривал настенный трехстворчатый календарь с видом на Фонтанку и символикой крупного питерского банка.

— Ты о чем?

— Вон! — Гость приблизил палец к рамочке, передвинутой на вчерашнюю дату. — Знаешь, есть люди, которым наплевать, а есть такие, кто, придя домой, первым делом…

— Вот именно! — Приятно, когда тебя понимают с полуслова.

Сейчас Виноградов и не смог бы вспомнить, в какой момент, занимаясь бульоном и беляшами, он передвинул на положенное место пластиковый прямоугольник. Но он это сделал — и, значит, действительно побывал дома между двумя задержаниями!

— Веришь теперь? Что я не врал насчет часов, и что возвращался просто, когда твои соколики…

— А я и раньше знал!

— Да ну? Откуда, если не секрет?

— Ну, во-первых, на твое счастье существует отдел охраны. Кстати, кто-то чаю грозился…

— Да уже ставлю! Слушай, твоя склонность к дешевым эффектам хороша, наверное, для девочек с вокзала…

— Все очень просто. Следователь — мой, из отдела, позвонил на пульт охранной сигнализаций. Поинтересовался, когда и во сколько сняли вчера квартиру с охраны. И когда обратно сдали.

— Вот екарный бабай! — Стыдно было, что про такую возможность доказать свое алиби Виноградов забыл напрочь. Действительно, он же пришел, отзвонился на пульт своим кодом. Потом то же самое сделал, опаздывая в «Бастион»… — Там же время фиксируют!

— Это счастье твое, Виноградов, что не вспомнил.

— Почему?

— Да я бы в такую «отмазку» хрен поверил!

— Тоже верно. — Действительно, что стоит для отвода глаз вернуться? Отметить этот факт, потом, не сдавая квартиру на охрану, поделать на стороне свои делишки, опять зайти, чтобы отзвониться, и уйти…

— А так получается — мы сами доперли, своим умишком ментовским.

— Кокетничаешь?

— Ну, кроме того, помнишь, что у тебя из карманов при обыске выгребли?

— Тоже мне! Обшмонали, когда я успел целую кучу всего, что надо, скинуть…

— Бывает! Опыта у ребят маловато, что же попишешь. — Филимонов покачал головой. — Все — да не все, опять же на твое счастье. Чек помнишь кассовый? На беляши, кажется.

— Ну? Его же заносить не стали в протокол? Я думал, выбросили…

— Дорогой ты мой бывший капитан! Бывший обэхаэсэсник… Не стыдно? Скажи спасибо, что дяди умные попались. По-ря-доч-ные! На чеках же не только цена стоит и это, как его… «Спасибо за покупку» Там еще много всяких циферок, время например.

— Все понял! — Конечно, вытащив оперативным, так сказать, путем чудом уцелевший клочок бумаги, которому сам задержанный не придавал значения, сыщики получили подтверждение: да, не врет, действительно был там-то и там-то. — То-то ты меня все про цену на беляши пытал, да про то, где магазин расположен…

— Сахар-то есть? — Видно было, что Филимонов доволен.

— Есть, родимый! Да я же тебе, комиссар ты наш Мегрэ, ничего не пожалею — хоть три ложки клади, хоть четыре!

— Ну а насчет того, что вас ночку без оформления в КПЗ продержали…

— Проверил?

— Даже не стал!

— Чего же так?

— Знаешь, наврать вы бы с Дагутиным чего-нибудь покруче, но попроще придумали. Слишком уж все это было… замысловато! Такое алиби себе только сумасшедший соорудит либо идиот, начитавшийся детективов, — Филимонов хлебнул, добавил себе еще заварки. — Пусть теперь прокуратура копает. Им за это деньги платят. А я под своих копать не стану.

Виноградов припомнил тех, из отделения: сопляка у метро, дежурного с сонным лицом, седого майора…

— Раскрутят их. Как пить дать! Если возьмутся.

— Вот именно… если возьмутся.

— Да и плевать! Не жалко.

Допили чай. Помолчали.

— Значит, не советуешь соваться?

— Не советую! — Оба понимали, о чем идет речь, и ответ Виноградова прозвучал достаточно жестко.

— Мафия?

— Не знаю. Это нас не касается. Спихнул дело? Радуйся! Тоже нашелся — комиссар Катанья…

— Да-а… Пуганый ты!

— Слушай, ты боксом в детстве занимался? Нет?

— Немного.

— Вот и выбирай себе соперника — в своей весовой категории! Мне что — Лелика не жаль? Жаль. Но он знал, наверное…

— Чем он занимался?

— Понятия не имею! Политика…

— Лицензии?

— Почему?

— Там бумаги были — в основном про лицензии… Я не понял, правда…

— Еще налить? Кажется, сгущенка где-то спрятана…

— Я наспех глянул, но…

— Да плевать мне! Ясно? Чай, спрашиваю, будешь? Если нет, то давай, до встречи…

— Не надо, хватит. Ладушки, не будем об этом! Как полагаешь, они дагутинский адрес заранее знали?

— Возможно. Могли и заранее знать, если всерьез Завидовского разрабатывали — он же созванивался со мной, с Борькой… Но, скорее всего, просто твоим орлам на хвост упали.

— Как это?

— Ну, допустим, смотавшись от Кристинки, они далеко не ушли, поставили наблюдение. На случай, если Лелик все-таки появится. Я бы, кстати, на их месте и телефончик Вережко отсканировал — запросто, сейчас такая техника имеется, что нет проблем: сиди себе в машинке, слушай… Твои быстро приехали?

— Сразу же, как она вызвала!

— Ну так! Первые звонки из квартиры делали?

— Естественно. Да и потом…

— Ко мне в агентство заезжали? Домой звонили?

— Да, я же говорил.

— Спаси-ибо! Хорошо, что я такой ленивый — а то еще бы одним трупиком завоняло. Запросто… Повезло, что они верно вычислили, по дагутинскому варианту.

— Кому повезло? — вежливо поинтересовался майор.

— Мне, — смутился Владимир Александрович. — Прости, Господи, конечно! С другой стороны, могли ведь все точки сразу перекрыть: Вережко, матери Лелика, мою, Борькину… Засекли, допустим, как Завидовский в адрес зашел, сразу же среагировали?

— Это же сколько народу надо? Четыре группы, пять? Ого! Ты, Виноградов, того… не того? Не проще было подождать день-другой, пока все уляжется? И не городить огорода, как в кино!

— Не знаю! Не знаю… Может — торопились? Может, времени не было! Впрочем, давай на сегодня закончим, а? Устал… Сейчас, секундочку — я провожу.

Это было именно то, что нужно: залив, белые полоски пены, ветер, пахнущий рыбой и звездами. Парк, отделявший кирпичные корпуса от пляжа, — чистый, ухоженный — ласково шевелил вслед идущим сосновыми лапами, подстилая им под ноги упругие ленточки троп и тропинок.

Охрана старалась не лезть на глаза, поэтому ее как бы и не было вовсе.

— Поздравляю! Это победа.

— Да, недурно получилось… Что-то беспокоит?

Из-за дымчатых стекол очков непонятно было, куда конкретно посматривает старик — то ли на небо, то ли в сторону собеседника. Это нервировало, и москвич неожиданно поймал себя на желании ухватить старика за седенький хохолок, приподнять его над землей и тряхнуть как следует! Все-таки это был омерзительный тип. Хотя и нужный.

Говорят, после войны негодяй лично расстреливал заключенных. Допрашивал, пытал…

— Может начаться дождь. У нас это часто.

— Ничего. Хотелось бы прогуляться немного… Не возражаете?

— Что вы! С удовольствием.

Высокопоставленный гость брезгливо, как и подобает подлинному интеллигенту в третьем поколении, поддержал старичка под руку:

— Прекрасный вечер!

Сам он никогда и никого не убивал. Это было не в традициях семьи — большой, знаменитой некогда в Москве семьи адвокатов, врачей, инженеров. Семьи, в которой почти все старшее поколение сгинуло без следа в катакомбах ГУЛАГа…

Кстати, именно ореол потомственной жертвы сталинских репрессий сослужил гостю неплохую службу несколько лет назад, при выборах в Верховный Совет. Это была тогда очень выигрышная тема, ее оставалось только грамотно оседлать — и оба-на! Простой доцент уже с депутатским значком.

Первую взятку ему дали вроде бы ни за что — вежливо, деликатно. Потом еще раз. Еще…

Выступал он с высоких трибун темпераментно, с энтузиазмом, внешность имел и фамилию, располагавшие к доверию представителей широких народных масс. Толком ни в чем, кроме своей молекулярной астрономии, не разбирался, поэтому те, кто решает, определили: быть тебе, парень, борцом с коррупцией!

Вовремя и в нужной последовательности предав кого требовалось, гость перебрался из власти публичной и хлопотной в Его Величество Аппарат. Чины и деньги людей обычно портят, но даже в самых высоких кремлевских кабинетах гость, будучи человеком исконно порядочным, преданно выполнял волю своих настоящих хозяев.

В сущности, он был просто сытой сволочью.

— Вся эта пресса… все это очень утомляет.

— Конечно! — кивнул старик — и чуть было не прибавил «ваше сиятельство».

Сегодня гость удивительно напоминал ему картинку четырехлетней давности — Горби в Форосе. Такая же лысина, только без пятен, вязанный по-домашнему джемпер, рубашка с расстегнутым воротом. Старику тогда тоже поручено было оказаться рядом.

— Вы очень неплохо выступили, журналистам понравилось.

— Был бы толк! Подождем публикаций.

— Это все на контроле… Возможны, конечно, некоторые сбои, но в целом…

— Я понимаю! Вообще, вы старайтесь плотнее работать с газетчиками, с телевидением… Этому нужно постоянно уделять внимание.

— Благодарю, мы учтем, — старик с трудом удержал презрительную усмешку и подумал, не записать ли ценное указание в блокнот. Нет, это было бы слишком даже для такого самодовольного кретина, как сегодняшний гость. — Мы постараемся!

Первого журналиста он завербовал в пятьдесят шестом, осенью, в Венгрии… Тогда москвич еще, кажется, заканчивал среднюю школу.

— Я рассчитываю на максимальный эффект, принимая во внимание те документы, что вы предоставили.

— Мы предоставили? — удивленно подняв брови, переспросил старик. Он никогда не позволял себе расслабиться. — Кажется, их обнаружила милиция. Случайно, при каком-то расследовании.

— Тем более! — понимающе улыбнулся собеседник. — Получилось весьма достоверно. Там, кажется, убили чиновника из администрации?

— Да, мелкого клерка… насколько я слышал.

— А из-за чего?

— Довольно темная история… Любовница, пьянки, разборки. Сомнительная компания к тому же! Наверное, что-то не поделили.

— Да, ужасно! Коррупция может свести на нет все завоевания нашей молодой еще демократии. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Разумеется… Один репортер, независимый, мы с ним беседовали перед пресс-конференцией, сказал, что есть версия. Дескать, этот Завидовский хотел шантажировать местное начальство — снимал копии с особо конфиденциальных бумаг, интересовался лицензиями. Но где-то, очевидно, прокололся.

— Вполне возможно! — одобрил гость.

Автором версии был старик, но на лавры претендовать ему было как-то не с руки.

— А что… эти? — Имелись в виду если и не первые, то одни из первых лиц города.

— Суетятся, конечно. Принимают меры. Но мы отслеживаем ситуацию.

Становилось прохладно. Ветер, сырой и упругий, навязчиво тыкался в спину.

— Может быть, пройдем в номер?

— Да, пожалуй… Все-таки я им не завидую!

Старик представил себе мятую рожу лысого, его приятеля-генерала, потом самого главного — провинциала в очках. Еще нескольких разнокалиберных аппаратчиков…

— Конечно, лишиться такого куска! Даже если без прокуратуры обойдется.

— Скоро выборы.

Сказанное москвичом не то чтобы оправдывало его не слишком красивую миссию, но придавало ей определенный государственный смысл. Без этого все, что они натворили, сводилось к банальной разборке столичной и питерской мафий.

— Скоро выборы… Как вы полагаете, на чем они будут теперь строить защиту?

— Источник присутствовал на совещании. Основной упор попытаются делать на подлинности документов. Якобы красно-коричневые провоцируют новое «ленинградское дело». Чтобы дискредитировать местных соратников Президента.

— Стоило ожидать…

Они уже миновали ребристый, похожий на купол сусального золота, зимний сад. За стеклом, в ослепительном свете бесчисленных ламп, разметались чужие, тропические растения.

— Были здесь?

— Нет. Я не люблю оранжереи! Скажите… а если вдруг окажется, что в документах этих не все, допустим, соответствует истине? Нет, я не сомневаюсь, конечно, в добросовестности ваших людей, но…

— Моих людей? Простите, я не совсем понимаю, что имеется в виду…

— Бросьте! Кого вы боитесь? Мы же одни.

— Тем не менее… насчет этого компромата, случайно обнаруженного сотрудниками органов внутренних дел. Так вот! Ценность любого политического скандала заключается в его своевременности. А фактическая основа — дело десятое.

— Надеюсь!

— Помните, как перед выборами целый год вся Москва друг в дружку дерьмом кидалась? Целые, можно сказать, чемоданы компромата! И — что? Ничего… Время прошло, голоса подсчитали. Кто-то сел в тюрьму? Или кого-то за клевету привлекали?

— Якубовский? — неуверенно протянул гость.

— Я не про исполнителей. Да и то — дело темное…

Парк закончился. Беседа продолжалась.

— И потом… с чего вы взяли, что это липа? Может, подлинные документы?

Старик придержал собеседника за рукав, и тот было совсем приготовился разразиться тирадой о зловещей природе спецслужб, натасканных на различные негодяйства, но вовремя сообразил, что это будет не совсем к месту.

— Ради Бога! Тем лучше…

— А может, и не совсем подлинные… — Спутник явно и чувственно издевался над москвичом. Не понять это мог только полный тупица. — Значит, выборы скоро?

— Скоро! — На секунду гостю стало страшно. Он внезапно увидел себя — знаменитого, с депутатским значком и достойными сбережениями, с дачей на побережье и любовницей в Теплом Стане, — увидел себя издыхающим на лесоповале, в компании зеков и хриплых собак.

— Это хорошо… Народ нас поддержит?

Не зная, что нужно ответить, москвич нерешительно кивнул.

— Это хорошо… — повторил старик. И неожиданно сообщил: — Дерьмо народец!

— Как это? — собеседник опешил.

Старик сделал вид, что не слышал вопроса. Он вспоминал, как неделю назад, направляясь через дорогу в универсам за пирожными для внучки, рванулся вместе с толпой суетливых сограждан на красный свет. И машин вроде не было, и запросто удалось бы перебежать, но с той стороны хлестанула всем в уши забытая трель милицейского свистка. Постовой укоризненно покачал головой, люди отхлынули, и в наступившей тишине неожиданно отчетливо прозвучало старушечье: «Измываются над народом, сволочи!»

Да, только в нашей, пожалуй, стране возможна такая пламенная ненависть между гражданами и государством.

— За что боролся, на то и…

— Простите?

— Ступай! — За долгие десятилетия старику все это чертовски надоело. Сколько их было, таких вот надутых пешек, безропотно служащих Организации? И сколько еще будет? — Завтра получишь дополнительную информацию. И указания, что делать!

— Вы будете?

— Человека пришлю. Ступай! Охрану простудишь.

— Но на всякий случай…

— На всякий случай? — Старик как-то по-домашнему хихикнул и подмигнул собеседнику:

— Анекдот такой есть. Что, мол, католические монахи дают обед безбрачия. Но ничего себе, на всякий случай, не отрезают, понял?

Он чуть-чуть подождал, давая гостю возможность отсмеяться, потом повернулся, не подавая руки, и, направился к автостоянке.

Прошел пару метров, остановился, шагнул обратно:

— Какая пошлость!

И уже не задерживаясь, скрылся за поворотом аллеи, засаженной диким шиповником.

Паренек в пропотевшей футболке провел два прямых — левой, правой — на уровне головы. Выдохнул, уклонился и коротко зацепил снизу.

Получилось громко, но не слишком чисто — огромный мешок на секунду замер, но потом все-таки закрутился вокруг оси на скрипучих, проржавленных блоках.

— Все! Закончил! Давай домой…

Подчиняясь команде Дагутина, паренек с наслаждением вытянул руки из перчаток, вытер тыльной, замотанной в старенькие бинты стороной ладони лоб, шею, под мышками.

— В четверг будем, Борис Вениаминович?

— Да, как обычно. Не забудь, шестого бьемся на «Динамо»! Остальным передай.

— Хорошо.

Тренер посторонился, выпуская его из зала. Прислушался: пауза, шлепанье мокрых ступней по линолеуму, звук полившейся в душе воды.

Остальные ребята уже разбежались.

Дагутин выключил свет — и пространство вокруг сразу же стало чужим, предметы утратили вечную свою однозначность и простоту. Зыбко расплавились в проникающих с улицы бликах — скамейки, мешки, макивара, даже ринг, опоясанный белыми стрелами новых канатов.

Все изменилось, и только запах остался прежним — густой и привычный запах боксерского клуба.

Дагутин щелкнул замком, отсекая себя от зала. Крикнул через плечо:

— Эй, давай — поторапливайся!

Не дождавшись ответа, прошел в тренерскую.

— Отработал? — Светлый, почти белобрысый мужчина, похожий одновременно на Ван Дамма и майора Знаменского, сидел у столика, аккуратно прихлебывая из фаянсовой кружки заваренный с мятой чай. В этой тесной, уставленной всяческим спортивным хламом каморке, он смотрелся довольно эффектно и в то же время вполне естественно: костюмчик от «адидаса», такие же кроссовки… Дагутин покосился на собственный китайско-турецкий «найк», отметил зарождающееся брюшко. Вздохнул:

— Сейчас, последний паренек закончит.

Стараясь выглядеть независимо и проявляя от этого в каждом движении излишнюю суетливость, тренер нагнулся, пошарил рукой между шкафом и вешалкой. Достал распечатанную уже бутылку водки, плеснул в стакан.

— Тебе не предлагаю!

Гость молча кивнул и с внимательным равнодушием проследил, как сивушная гадость перетекает из емкости в желудок Бориса.

— Теплая, — констатировал он. Протянул бутерброд: — Закуси!

— Ага… Чего тебе?

— Вас дожидаться? — на пороге стоял уже полностью одетый ученик.

— Нет, иди. Я попозже.

— Как скажете! — Что-то в этом во всем пареньку не понравилось, но повода для дальнейшей беседы не было. — До свидания!

— Будь здоров!

Гость тоже кивнул, помолчал, дожидаясь, когда они с Дагутиным снова останутся одни.

Гулко захлопнулась дверь. Если не считать старушки уборщицы внизу, на первом этаже, во всем здании никого не было.

— Меня тоже придется грохнуть? — нарушил примявшую клуб тишину тренер.

— Дурак, — без особого выражения процедил гость.

— И паренька этого, чтоб не опознал… Да и остальных моих, кто мог тебя видеть!

Это очень походило на истерику.

— Или ты мне уже сыпанул сюда какого-нибудь цианида? В водочку-то?

— Может быть… Ты уж допей тогда, чтобы добро не пропадало.

— Думаешь, испугаюсь? — Дагутин резко, одним движением перелил остатки из бутылки, поднял стакан, подержал его перед лицом. Выпил. Помолчал, успокаиваясь.

«Жаль, — подумал гость. — Клинический случай — алкоголизм. А ведь когда-то…»

— Послушай, Макс… — Оказалось, что Борис все-таки справился с собой. — Извини!

— Ерунда.

— Скажи… Скажи, это что — обязательно было? Лeлика убивать?

— Так получилось.

— Врешь! Виноградов правильно говорит — его с самого начала «списали». Для достоверности, так?

— Допустим.

«Еще только этого Виноградова не хватает, — чертыхнулся про себя гость. — Выискался, понимаешь, теоретик…

Впрочем, теперь уже не опасно — пусть порассуждает! Ноль информации, как его ни умножай, все равно даст в итоге нолик…»

— Сволочи! Если бы я знал…

«А куда бы ты делся», — подумал гость. Но промолчал.

Когда-то, недолго, правда, Максим работал в Третьей службе покойного Комитета. Старшего инспектора уголовки Борю Дагутина он вербанул в общем-то случайно, на липовом компромате. Повязал крепко-накрепко, вовремя спрятал в архив, а потом, получив полномочия, и оттуда вытащил. Организация тогда создавала свою, параллельную агентурную сеть, застрахованную от возможных политических катаклизмов…

Лихое было время! Веселое. В родной стране действовали, как в каком-нибудь Гондурасе.

— Боря! Ты же видишь, что вокруг творится… У нас замполитов нет, каждый сам понимает, за что сражаемся.

— Да в том-то и дело, Максим…

Психолого-биографический анализ, составленный специалистами Организации, рекомендовал работать с Дагутиным в национально-патриотическом ключе, оставляя в качестве вспомогательных рычагов болезненное самолюбие и материальные стимулы. Но вести сейчас задушевную беседу о судьбах России и близкой победе у гостя не было ни малейшего желания.

— В том-то и дело, Максим, что ничего я в последнее время не понимаю! — он поднял стакан, посмотрел на пустое, чуть липкое дно, выругался. — Эти бумажки… Они хоть того стоили?

— Да, Борис. Документы убойные и главное — вовремя…

— Вот уж точно, убойные! — Дагутин представил себе мертвого Лелика в кресле, беднягу-отставника… Кстати, освободившаяся жилплощадь несколько примиряла его со случившимся. Выписав из больницы мать, он уже врезал в соседскую дверь свой замок — на всякий пожарный, не дожидаясь нахальных притязаний со стороны наследников. — Слушай, у тебя адвоката хорошего нету по жилищным делам?

— Нет, здесь нету, только в Москве. Но если понадобится, через наших…

— Ладно, забудем! Я через Саныча найду, у них в «Бастионе» имеются… Максим, а это не липа?

— Почему ты решил?

Да вот, газеты сегодняшние… «Невские берега», например! Потом, я по телевизору слышал: имеются, дескать, серьезные основания полагать, что… и так далее.

— Ты что — мальчик? Не знаешь, как вся эта шатия-братия прессу кормит? Им задницы здорово припекло, вот и напускают туману! Борзописцы, мать их…

Нельзя сказать, что это прозвучало убедительно, но Дагутин очень хотел поверить — и поверил. Порывшись в клеенчатой сумке, он вытащил целый ворох купленных утром на остановке периодических изданий, от пухлого «Часа пик» до потрепанной «Криминалки».

— Тут все равно ни хрена не понятно. При чем здесь мэрия, лицензии какие-то? Из-за чего сыр-бор в конце концов?

— А чего ты кипятишься? Мы свое дело сделали, непростое дело… И неплохо сделали, между прочим!

— Да? Здо-орово! Значит, ради каких-то бумажек…

— Боря! Не будь идиотом. — Общение с бывшим чемпионом уже начало русоволосому надоедать. — Знаешь, сколько в год приносит деятельность ломбардов? Или, например, оказание ритуальных услуг? А еще есть всякие казино, местные лотереи, кино, видео…

— Догадываюсь. Миллионы?

— Ага, только не рублей — долларов!

— Ну и что?

— Ничего… Как ты думаешь, тому, от кого зависит пылать лицензию на такую ерунду или нет, что-нибудь перепадает?

— Вероятно!

— Перепадает! Так вот, сейчас на некоторые из видов деятельности, весьма доходные, лицензии выдаются органами власти на местах. Они же, в конечном счете, контролируют. Вопросы есть? Думаю, нет.

— Но планируется, что все эти полномочия передадут в Москву?

— Да! В федеральное ведение.

— Значит, кое-кого здесь здорово лишают кормушки? — озаренно повеселел Дагутин.

— Вот именно… Собственно, для того, чтобы это все озвучить, в Питер и прилетел — ну ты знаешь, кто.

— Да, естественно! — Борис тронул пальцем портрет на первой странице «Смены».

— Большие люди — большая политика. Большие деньги! И тут скандальчик наш — очень кстати. Насчет коррупции, взяток… Да, в принципе, какая разница — подлинные мы им факты подсунули или нет? Главное, фон общественный создан.

— Да-а, народ — большая сила! — Что-то в голосе Бориса заставило собеседника насторожиться. — Скажи, Максим… там, у вас — не воруют? И взяток не берут? В столице-то?

— Издеваешься? Да еще почище, чем в Питере!

— Так какой же смысл?! — Дагутин все-таки сорвался на крик. — За что Лелика убили? Чтобы вместо одних свиней других до корыта продвинуть?

— Организации нужен контроль за этими деньгами, — отчеканил белесый. Он сказал это так, что Борис оборвал себя и закашлялся. — Да, между прочим… Чтобы не забыть: здесь четыре миллиона.

Плотные, запаянные в целлофан бруски легли на стол рядом с газетами.

— Расписку?

— Нет, не надо.

— Кучеряво живете! Значит, так теперь за покойников платят? Не густо, не густо…

— Могу забрать обратно.

— Дудки! — Борис отчаянным жестом смахнул деньги в ящик стола. — Я на них станочек куплю, для плечевого пояса, потом — маты нужны новые, перчатки сейчас, знаешь, сколько стоят?

«Ничего ты уже не купишь, — с некоторым даже сожалением и грустью подумал гость. — А если и купишь, то не попользуешься. Плохо, конечно, что пацаны без тренера будут, но… слишком уж опасно — мужик-истеричка!

Отработанный материал… Впрочем, займутся этим другие, не здесь и не сейчас».

— Пошли! Бабка на входе ругается. — Зал следовало закрыть в четыре, они и так уже задержались на пятнадцать минут.

Первые день-два обычно никто толком не знает, чем озадачить нового сотрудника. В разных отделениях, в зависимости от текущей загрузки личного состава и некоторых субъективных особенностей руководства, адаптационный период продолжается не более недели, но обязательно включает в себя два «протокольных» мероприятия: изучение приказов и непритязательный фуршет с напитками по поводу «вливания» в коллектив.

Все остальное — зачет по оружию, ключи-печати и даже внесение в схему тревожного оповещения — может иметь место попозже, но это… Это святое!

— Олегович придет?

— А почему же нет? — Старейшему из обитателей кабинета было лет двадцать пять, и, судя по висящей в углу шинели, он еще не получил капитана.

— Ну… некоторые начальники, знаешь, побаиваются. Предпочитают с операми не пить — держат дистанцию!

— Не знаю… — Сосед примерил описанную проблему на свой родной коллектив уголовного розыска, убедился в ее полной оторванности от жизни и твердо заверил:

— Спокуха! Шеф придет.

— Человек десять нас будет? — Виноградов озабоченно коснулся под столом одного из припрятанных там полиэтиленовых пакетов. Пакет отозвался бутылочным звоном. — Должно хватить.

— Хва-атит! Что мы — алкаши, что ли? А если не хватит, то как обычно — тут за углом «точка» есть прихваченная, всегда в ассортименте… Мы там каждый раз берем.

Виноградов спрятал улыбку и приготовился было продолжать изучение быта и нравов коллектива, в котором ему теперь предстояло занять свое место, но в этот момент что-то с треском откинуло дверь, и на пороге возник третий обитатель кабинета, известный уже капитану под прозвищем Квазимодыч.

— Да я эту вашу милицию! — Забыв поздороваться, он в нескольких фразах, сочно, с уклоном в порнографию, обрисовал, что сделает с вооруженным отрядом пролетариата.

Это получилось настолько конкретно и образно, что Феликс Эдмундович в застекленной рамке порозовел и потупился. Позже кто-то утверждал, что в расположенном через улицу роддоме погас на мгновение свет, а случайно проходившая по карнизу отдела кошка слегла с сильнейшим нервным расстройством…

— Ну это уж ты того… хватанул! — покосился на Виноградова старший лейтенант.

— Приветствую! — протянул руку Владимир Александрович.

— Ага, здорово, — на секунду отвлекся вошедший и, покончив с требованиями этикета, выдал свежую порцию матюгов.

— Что случилось-то?

— Не моя это земля! Не моя, понятно? Я так им всем и сказал. А они…

— Стоп! Все ясно. Опять ручей?

— Он самый, сволочь…

Даже без году неделю проработавший в местном уголовном розыске Виноградов знал эту драматическую историю. Если коротко, корни ее уходили в туманное прошлое, когда кто-то из очередных исполкомовских реформаторов решил вдруг ни с того ни с сего переделить между отделениями милиции вверенный ему район. Подвели, как водится, теоретическую базу, утвердили все, согласовали… Потом сверху внесли коррективы, опять утвердили, «спустили» вниз — и в конце концов некая часть территории, включавшая в себя бывшую баню, гараж потребкооперации и высохшее наполовину вонючее русло, по недоразумению отнесена была к оперативному обслуживанию сопредельных органов внутренних дел. Где-нибудь в Латинской Америке подобная ситуация запросто могла бы послужить поводом для небольшой региональной войны. Но у нас народ поспокойнее, тем более, что ни нефти, ни других полезных ископаемых на этом участке не наблюдалось, — поэтому дело ограничилось перепихиванием друг другу редких «глухарей» да перманентными жалобами в Главк.

На этот раз, после серии взаимных компромиссов и триумфальной совместной бани, начальники отделений решили-таки отнести эту «землю» к участку, на котором страдал Квазимодыч. Что, естественно, последнего не обрадовало.

— Мало мне, мать их, своих заморочек!

— И — что? Заява?

— Хуже! Руку нашли, от предплечья… Несвежую, с тухлецой. Эксперт звонил — отпечатков никаких не получится, но вроде — женская. Толку-то?

— Глухарь, — посочувствовал старший лейтенант и подмигнул Виноградову:

— Слушай, есть способ! Отказной материал забацаешь — конфетка.

— Чего? — недоверчиво нахмурился Квазимодыч.

— «Абсолюта» ставишь? Ноль-пять?

— Ну… допустим.

— Садись, пиши…

Сержант совсем недавно перебрался из младших инспекторов в оперуполномоченные, поэтому, помешкав, уселся за стол и взял в руки карандаш:

— Ну?

— Я, такой-то и такой-то… тогда-то…

— Сам знаю! Ты эту, как ее… фабулу диктуй.

Иностранное слово далось Квазимодычу нелегко. Но далось.

— Ладно, записывай… «Учитывая, что заявлений о пропаже руки от граждан женского пола не поступало…» Не было ведь таких заявлений?

— Не было!

— И-мен-но! «…Учитывая, что заявлений о пропаже руки от граждан женского пола не поступало, для владелицы она большой ценности не представляет. На основании вышеизложенного, руководствуясь частью второй статьи седьмой и статьей сто тринадцатой УПК Российской Федерации, в возбуждении уголовного дела отказать в связи с малозначительностью». Точка. Подпись…

Квазимодыч закончил водить карандашом по бумаге, медленно посмотрел сначала на Виноградова, потом на его соседа.

— Убью. Убью, студент…

Владимир Александрович поверил. Потенциальный покойник, кажется, тоже:

— Мам-ма! Не надо, Квазимодушка, милый… ой-ой-ой!

…Минут через двадцать разлили по третей — несколько раньше, правда, чем планировалось, но по необходимости. В порядке, так сказать, разминки и в знак примирения.

— Послушайте, мужики. Вот тут приказ такой… «Пункт три. В целях обеспечения безопасности, сохранения жизни и здоровья сотрудников всем экипажам маломерных судов (катеров) милиции и находящимся в них нарядам во время патрулирования акватории Финского залива и реки Невы находиться в бронежилетах и защитных шлемах „Сфера“…» — Виноградов выдержал паузу, приглашая коллег посмеяться.

— Ну и чего дальше?

— В чем там дело-то?

Они оба смотрели, готовые отреагировать, но пока не зная, на что.

— Да нет! Ерунда…

Виноградов почувствовал себя снова дома. Дома… дома… В родном и теплом милицейском дурдоме со скудной кормежкой и толстыми стенами.

Господи! Храни людей в погонах, им и так паршиво.