В этом мире были только небо и море, море и небо — бесконечная голубая пустота. Казалось, барашки пены являются отражением белоснежных облаков.

Здесь было удивительно легко почувствовать, как прекрасна жизнь, ощутить полную свободу и безграничное счастье, и Эмили говорила себе, что если б она была Господом Богом, то создала бы рай именно таким, ничего не убавляя и не прибавляя.

Вечный пассат дул в полную силу, и она жадно вдыхала свежий соленый воздух. Девушка редко покидала палубу «Дидоны», торговой шхуны, державшей курс к берегам Французской Полинезии[1]. Взятый в дорогу дневник, куда она собиралась записывать свои впечатления, лежал в сундуке, ибо грудь распирали чувства, которые невозможно выразить словами.

Отец Эмили, Рене Марен, член Французского географического общества, неутомимый исследователь южных морей, уже побывал здесь около года назад и провел несколько месяцев в племени на-ики, живущем на одном из Маркизских островов[2].

Едва ли он взял бы дочь в столь далекое путешествие, но в последнее время Эмили сильно замкнулась в себе; единственными спутниками ее жизни были книги, и она почти не покидала домашней библиотеки, где могла найти любой том даже с закрытыми глазами.

Рене видел, что его дочь ведет себя не так, как другие девушки. Выросшая без матери, Эмили с детства была предоставлена самой себе и часами пребывала в своем внутреннем мире.

Рене волновала ее неустроенность. Они не заговаривали об этом; хотя если прежде, размышляя о замужестве, Эмили чувствовала себя мышью, чудом избежавшей мышеловки, то теперь затянувшееся девичество вызывало у нее тревогу.

Рене не знал, как спасти положение. Если б они были богаты… Но бесконечные потрясения, терзавшие Францию почти полвека, оставили от его накоплений лишь какие-то крохи. К тому же он слишком много тратил на путешествия и книги.

Единственное, что он мог предложить своей дочери, так это смену впечатлений. Рене казалось, что мир, где не ощущается никаких границ, поможет Эмили открыть в себе что-то новое и как-то изменит ее жизнь.

А у нее сквозь восторженное ликование пробивались мысли о том, что на населенном дикарями острове она будет так же одинока, как и в Париже.

Словно угадав, о чем она думает, отец сказал:

— Дочь вождя племени может стать твоей подругой.

Дикарка, не прочитавшая ни одной книги? Эмили посмотрела на Рене с недоумением, и тот пояснил:

— Это очень умная и любознательная девушка. К тому же Моана знает французский: она посещала школу, которую организовали наши миссионеры.

— Моана? Но ведь так туземцы называют океан! — Последние месяцы Эмили усиленно учила язык маркизцев по составленному отцом словарю.

— Да. В какую бы сторону ни глядел туземец со своего острова, он всегда видит только Моану, прекрасный, изменчивый и вместе с тем вечный океан с женским именем.

— Эта девушка — христианка?

— Им трудно понять нашу веру, — уклончиво произнес Рене.

— Да, с ними не соскучишься! — подхватил подошедший к ним капитан «Дидоны». — Помню, как они смеялись, когда священник рассказывал им про Господа: «Как же ваш Бог мог иметь Сына, если у него никогда не было жены!».

— Во всем виноваты тропики, этот земной рай, где нет понятия о грехе, — сказал Рене.

Вскоре на горизонте стали появляться одетые зеленью скалистые острова. Облака цеплялись за вершины гор, а прибой окаймлял берега, словно кружевное жабо.

— Может, все же взять курс на Нуку-Хива? — спросил капитан. — Там, по крайней мере, есть гарнизон.

— Нет-нет. На Нуку-Хива слишком много французов. Мы высадимся на Тахуата.

— Вы уверены, что вам ничего не угрожает? Что этим дикарям не придет в голову скажем… пообедать своими гостями?

Рене рассмеялся.

— Арики, то есть вождь племени на-ики, — мой давний друг. Поверьте, нас никто не тронет. О, кажется, нас заметили!

Эмили увидела группу идущих по берегу людей: ее внимание привлекли яркие женские украшения и бронзовые торсы мужчин. Она знала, что отец припас для островитян незатейливые подарки; что касается ее, то она взяла с собой много душистого мыла и все известные ей лекарства от расстройства желудка и кожных болезней.

— Не правда ли красавцы? — сказал Рене, разглядывая гибкие, блестящие, натертые кокосовым маслом тела островитян, а капитан с усмешкой ответил:

— До прихода европейцев эти «красавцы» даже не знали, что такое колесо!

— Колеса нужны там, где есть дороги. Полинезийцы же передвигаются только на лодках. Даже сражаться предпочитают на море.

— Они часто воюют?

— Не очень. Туземцы безразличны к захвату чужих территорий. Иное дело, если задета гордость племени.

— На Нуку-Хива есть удобная гавань, Танохое, а здесь не знаешь, где пристать, — проворчал капитан.

Судно бросило якорь по внешнюю сторону рифа, и путешественники спустились в шлюпки.

— Через три месяца, мсье Марен? — уточнил капитан, отдавая распоряжения матросам.

— Да, — подтвердил Рене, — через три месяца.

— Желаю удачи! Особенно вам, мадемуазель Эмили.

— Спасибо, — ответила девушка.

Вода у берега была такой же зеленой, как и пышная растительность Тахуата, достойная лучших оранжерей мира.

Эмили осторожно ступила на сушу. Белый сухой песок, мелкие камни, обломки кораллов, торчащие там и сям, похожие на обглоданные кости мертвые ветви без листвы и коры.

В туфли тут же набился песок; к тому же Эмили страдала от жары: плотный слой ткани не давал коже дышать, а корсет впивался в ребра.

Вождю племени она бы дала лет пятьдесят. Его руки покрывали сложные татуировки, великолепный головной убор был увенчан яркими цветами и пышными перьями. В одной руке Лоа держал изящный веер из искусно сплетенных листьев пандануса с красивой резной рукояткой, а в другой — длинный жезл, украшенный человеческими волосами.

Эмили с опаской подумала о том, не сняты ли они с головы врага?

Вождь церемонно приветствовал Рене, тогда как стоявшая рядом с ним девушка с открытой улыбкой шагнула навстречу Эмили.

У Моаны была кожа цвета старого меда, ее крупные зубы сверкали на солнце, а глаза были очень черными и глубокими. Цветочная гирлянда едва прикрывала полную грудь, а сквозь разрезы на юбке виднелись стройные ноги.

Эмили гордилась своими волосами, но их густота не шла ни в какое сравнение с роскошной волнистой гривой, какой обладала Моана.

Решив блеснуть своими познаниями, Эмили произнесла приветствие на маркизском, и туземка звонко расхохоталась.

— Ты перепутала гласные, потому получилось совершенно другое слово, — пояснил отец смущенной дочери.

Большинство слов маркизского языка в самом деле в основном состояло из гласных, отчего крайне трудно запоминались.

— Моана, — представилась дочь вождя.

— Меня зовут Эмили.

— Эмалаи! — воскликнула туземка, переиначив услышанное на полинезийский манер. — Какое красивое имя!

Взяв девушку за руку, Моана потянула ее за собой. От нее исходило ощущение какой-то странной, властной, но не угрожающей, а скорее успокаивающей силы.

Эмили оглянулась на отца, и он ободряюще улыбнулся дочери, после чего завел с вождем серьезный мужской разговор.

Дорог и вправду не было: лишь узкая тропинка вилась меж могучих стволов. Вглубь острова уходили изумрудные дебри; Эмили ощущала острый запах свежей зелени и земли.

Туземцы привели путешественников в деревню. В лучах полуденного солнца желтые бамбуковые хижины казались золотыми. Рядом с огромными деревьями они выглядели как кукольные домики, однако внутри можно было выпрямиться во весь рост.

Моана что-то быстро произнесла, и Рене перевел:

— Она предлагает тебе поселиться в ее хижине. Иди за ней. Мы скоро увидимся: после того, как слуги Лоа приготовят угощение, нас пригласят на пир.

Кивнув отцу, Эмили последовала за дочерью вождя.

Хижину окружала низкая ограда из плоских коралловых плит, внутри пол покрывал слой обкатанного волнами гравия. Мебели не было; стены украшали яркие циновки. Сняв одну из них и постелив на пол, Моана предложила гостье сесть.

В ожидании обещанного вождем пира Эмили решила распаковать вещи. Моана внимательно наблюдала за ней, иногда осторожно прикасаясь к незнакомым предметам и издавая изумленные или восторженные звуки.

В конце концов они обменялись подарками: Эмили вручила Моане маленькое зеркало (роль которого в хижине туземки выполняла наполненная водой половинка кокосового ореха), а девушка преподнесла ей ожерелье из перламутровых ракушек.

— Ты дашь мне прядь своих волос? — спросила дочь вождя. — Я сплету из них браслет, какого нет ни у кого из на-ики. Я всегда мечтала о браслете из светлых волос. А тебе сделаю украшение из своих.

Эмили хотела сказать, что ей не нужен такой подарок, но потом молча вынула из футляра серебряные ножницы, отрезала белокурую прядь и протянула девушке.

— Тебе лучше снять эту одежду, — сказала Моана. Ткнув пальцем в бок гостьи, она уставилась на нее с величайшим удивлением. — Почему ты такая твердая? Что там?

— Корсет. Это как бы… вторые ребра.

— Клетка для тела! — в ужасе вскричала девушка. — Зачем?! Если тело заперто в клетку, то и душа несвободна!

Эмили постаралась набраться терпения.

— Я не могу ходить так, как ты. У нас это не принято, считается постыдным.

Туземка пожала плечами.

— Тогда ты будешь чувствовать себя, как в земляной печи. Если ты избавишься от неудобной одежды, я уберу тебя цветами, и ты будешь выглядеть гораздо лучше, чем сейчас.

Эмили вспыхнула и не нашлась, что ответить. Предупреждая дочь о том, что полинезийцы ходят полуголыми, и объясняя это не бесстыдством, а тем, что они живут в жарком климате, Рене не сказал, а как же быть ей?

Она обрадовалась, когда одна из служанок Моаны сказала, что их зовут на пир, не потому, что проголодалась, а оттого, что не знала, о чем и как разговаривать с дочерью вождя. Эта девушка с быстрыми черными глазами и золотистой кожей казалась ей поразительно чужой: она была чересчур полнокровной, жизнь в ней била ключом, чувства рвались наружу, и она не стеснялась их выражать.

Эмили чудилось, что они никогда не смогут понять друг друга.

На циновках были разложены горы еды: очищенные бананы, гуава и манго, каша из перебродивших плодов хлебного дерева, нечто вроде пудинга из клубней таро, рыба, сваренная в кокосовом молоке, жареная свинина — редкое лакомство, которое могли позволить себе только вождь, старейшины, жрецы и члены их семей. Мужчинам предлагалась кава, опьяняющий напиток из разведенного в воде порошка корней перечного дерева.

Не успели гости приступить к еде, как послышалась барабанная дробь и рев трубы из раковины, и на площадке появились грациозные смуглые девушки и юноши. Их гибкие тела ритмично двигались под звуки барабанов, ноги отбивали такт, а легкие украшения из перьев колыхались в воздухе.

Пир продолжался долго. Эмили удивилась, заметив, что огромное оранжевое солнце коснулось зазубренных вершин: она не подозревала, что прошло столько времени.

Закат был столь же ослепительно-ярким, сколь и стремительным: «домой» возвращались уже в темноте. Густой черный лес с огромными, поблескивающими в лунном свете листьями стоял, словно глухая стена. Звезды над головой казались незнакомыми и слишком большими; проглядывавшие сквозь ажурные листья пальм, они пульсировали, словно угли на ветру.

— Когда находишься здесь, порой забываешь, что на свете есть какой-то другой мир, — заметил Рене.

Со стороны океана веяло прохладой. Светящиеся волны прибоя с громким шумом разбивались о берег и убегали в темноту.

Пол в хижине был испещрен пятнами лунного света. Сняв украшения, Моана осталась в одной набедренной повязке из тапы. Эмили отметила, что хотя улыбка полинезийки была наивной и безмятежной, осанка и жесты говорили о гордыне.

Во время пира она кое-что узнала об этой девушке. Вождь имел много жен и детей; Моана была старшей и, очевидно, самой любимой его дочерью. Лоа очень ценил и уважал ее. Она была в курсе всего, что творилось в племени, и знала даже о том, что традиционно обсуждалось только в мужском кругу.

— Ты видела других белых, кроме наших миссионеров? — спросила Эмили, поймав внимательный взгляд девушки и опасаясь, что речь вновь зайдет об одежде.

— Да, на Нуку-Хива. Мы ездили туда с отцом. Ни ему, ни мне не понравилось, как на меня глядели белые мужчины. Они не понимают, что я не могу выйти замуж за простого человека.

— Вот как? Значит, ты не вольна в выборе супруга?

— Мне позволено стать только женой вождя.

— А ты уже знаешь, за кого выйдешь замуж?

Губы Моаны тронула легкая улыбка.

— За Атеа, вождя с острова Хива-Оа. Там тоже живут на-ики, но у них всегда были свои арики, как и на Уа-Хука и Уа-Пу.

— Сколько ему лет? — спросила Эмили, полагавшая, что вожди бывают только пожилыми.

Моана два раза показала все пальцы на руках, потом добавила еще три и сказала:

— Он сделался арики год назад, после смерти своего отца.

Эмили не знала, стоит ли задавать этот вопрос, но все же не удержалась:

— Ты его любишь?

Сделав небольшую паузу, Моана ответила:

— Атеа не может не нравиться. Хива-Оа — самый ближайший остров, и он в четыре раза больше Тахуата. Сам Атеа очень умен: он единственный, кого белые люди сумели научить читать и писать на вашем языке. Правда, потом он рассорился с ними.

— Почему?

— Он сказал им, что хотя Библия содержит немало ценного, в ней также написано много глупостей, и заметил, что нашему народу полезнее придерживаться прежней веры, — сказала Моана и добавила: — Атеа всегда говорит то, что думает, и поступает так, как считает нужным. А все потому, что, несмотря на молодость, он наделен очень большой маной.

— Что такое мана?

— Мне трудно объяснить, ибо она непостижима, ее можно только почувствовать, — помедлив, ответила девушка. — Человек, обладающий маной, способен отдать приказ без слов, убить врага, не прикасаясь к нему. Посмотреть на тебя так, что ты захочешь склониться перед ним. Мана приносит удачу и счастье.

— Внутренняя сила?

— Да.

— А у женщин она бывает? — спросила Эмили, вспомнив свои ощущения при знакомстве с Моаной.

— Боги дают ману только мужчинам. Больше всего ее у вождей, потому они могут распоряжаться другими людьми, решать судьбу племени. Такая сила есть у жрецов и разных умельцев, но у них ее намного меньше. Женщины могут обладать чем-то подобным, но это не мана. Ты наверняка когда-нибудь видела женщин, вокруг которых всегда много мужчин?

Отметив про себя, что сама она никогда не принадлежала к числу таких особ, Эмили сказала:

— Как правило, это очень красивые женщины.

— Необязательно. Просто в них есть что-то влекущее, властное: мужчины стремятся к ним, забывая себя.

— Мне кажется, у тебя есть такая сила, — рискнула произнести Эмили.

Моана гордо тряхнула головой, и ее роскошные волосы заструились по спине.

— Я — дочь вождя, и простые мужчины не смеют ко мне подходить. А мужчин, наделенных маной, не так уж много.

Эмили сняла корсет, платье, переоделась в сорочку и расчесала волосы. Взяв корсет в руки, Моана долго разглядывала его, но ничего не сказала. Зато отделанные кружевом панталоны гостьи вызвали у нее откровенный смех.

Плетеные стены хижины пропускали прохладный ночной воздух. Эмили укрылась легким одеялом из своих запасов. После насыщенного впечатлениями дня она приготовилась сладко заснуть, но сон не шел.

Рене полагал, что привез ее в то место, где отпускают все тревоги на свете. Ни он, ни Эмили не предполагали, что она возьмет свои проблемы с собой.

Она могла сколько угодно всматриваться в линию горизонта, пытаясь разглядеть свое будущее, и говорить себе, что это путешествие поможет ей начать новую жизнь. На самом деле Эмили не была готова к переменам и не знала, чего она хочет.

Отец не годился в советчики. Рене был добрым, много знающим человеком, но таким же беспомощным перед реальной жизнью, как и она сама. В глубине души он надеялся, что рано или поздно дочь выйдет за человека много старше себя, который обеспечит ей пусть не слишком радостное, зато спокойное и безбедное существование. Однако он до сих пор боялся заговорить об этом с Эмили, начитавшейся романтической литературы.

Француженка завидовала Моане, чья жизнь была расписана наперед, которая, похоже, умела находить удовлетворение, смысл и красоту в простых вещах и никогда не страдала от беспричинной печали и скуки.

Под утро крепко спящую девушку разбудил ликующий птичий хор. Последние порывы свежего ночного ветра сменились приятным теплом. По бамбуковой плетенке забегали шустрые солнечные зайчики.

— Ты умеешь плавать? — спросила Моана, заметив, что гостья открыла глаза.

— Нет, — ответила Эмили, и туземка уставилась на нее как на человека, заявившего, что к двадцати годам он не научился ходить.

— Тогда мы не будем купаться в море, а пойдем к водопаду.

Под пристальным взглядом Моаны Эмили натянула платье, оставив корсет на циновке, и девушки вышли из хижины.

Необъятный океан сливался с синим небосводом. Поодаль от берега протянулся живой коралловый барьер, о который разбивались блестящие голубые валы, окаймленные кипящей белоснежной пеной. Вглубь острова уходили райские долины. Землю покрывал густой травяной ковер, над головой раскинулись веера пальм, косматые кроны пандануса, мощные зонты древовидного папоротника.

Неожиданно Эмили ощутила мощный прилив свежих сил. Ей хотелось ступить на землю босыми ногами, однако еще вчера отец посоветовал дочери не снимать обувь, дабы случайно не наступить на кусок коралла или острый камень. Эмили сразу заметила, что, в отличие от ее нежных ступней, кожа на подошвах ног не знающих обуви туземцев была твердой, как рог.

Пробираясь сквозь изумрудные дебри вслед за Моаной, она с тревогой думала о том, не было ли утреннее омовение общим. Если островитяне обоего пола не стыдились ходить полуголыми, что им стоило погрузиться в одну и ту же купель!

Моана угадала ее мысли:

— Не бойся, сюда ходят только девушки. Вождь наложил табу на появление здесь мужчин. Если женщина хочет уединиться с мужчиной, она идет в другую сторону.

— Уединиться с мужчиной? Ты хочешь сказать, с мужем?

Туземка усмехнулась.

— Если женщина захочет провести время с мужем, то останется в своей хижине. Я говорю о незамужних.

Эмили залилась краской.

— Вам позволено делать это до свадьбы?

— Да. Хотя девушка далеко не всегда выходит замуж за одного из тех, с кем ходит в лес.

Вспомнив о том, что на языке маркизцев «любовь» и «совокупление» — одно и то же слово, Эмили вновь подумала о том, что они с Моаной никогда не поймут друг друга.

— Так поступают все?

— Почти все. Кроме таких, как я, потому что вождь может взять в жены только девственницу.

— После свадьбы вы ведете себя столь же свободно?

— Нет. Муж волен наказать жену за измену.

С высоченной скалы, куда не мог взобраться лес, с грохотом падала вода, образуя пенный водоворот в выбитом в камне огромном естественном бассейне, у края которого можно было купаться, не боясь утонуть.

— Раздевайся! — крикнула Моана. — Идем!

И протянула Эмили руку.

Когда та погрузилась в кипящий поток, у нее захватило дух. Вода обнимала ее тело, струилась меж пальцев, осыпала волосы сотней крохотных бриллиантов.

Мгновение — и Эмили почудилось, что она прозрела. С ее глаз словно спала пелена, и все вокруг сделалось поразительно обновленным, красивым. Она видела краски, слышала звуки, каждая частичка ее тела отзывалась на то, что происходило вокруг. Девушке чудилось, будто она угодила в волшебную купель, волную живой воды, пробуждающей и возрождающей силы.

— Твое тело нравится мужчинам? — спросила Моана, скользя взглядом по ее тонкой белой коже.

— Ни один из них не видел того, что сейчас видишь ты. У нас не принято обнажаться даже перед женщинами. Во всяком случае так ведут себя те, кто хочет считаться порядочными.

— К чему такие запреты? Ведь ты не знатного рода. Ты не дочь короля или вождя!

— Это не имеет значения. Просто я живу в другом мире.

Они вернулись к хижине смеющиеся, чистые и страшно голодные. Эмили обрадовалась фруктам и кокосовому молоку. Отправившись гулять, она сделала простую прическу, не надела ни корсета, ни чулок и лишь взяла с собой зонтик.

День прошел так же, как и начался: оживленно, весело и быстро. Островитяне были очень жизнерадостными людьми — Рене объяснял это тем, что в отличие от европейцев полинезийцы не страдают от внутреннего разлада. У них общий взгляд на жизнь, одинаковые установки и запреты. Им неведомы ни политические противоречия, ни религиозные конфликты.

Мужчины строили хижины, ловили рыбу, изготавливали орудия труда. Женщины плели циновки, собирали топливо для земляных печей, готовили еду. За детьми никто не присматривал, ибо те с раннего детства умели плавать как рыбы, а если бы даже какой-то ребенок заблудился на острове, ему не грозила ни голодная смерть, ни гибель от диких зверей.

Как представительница местной аристократии Моана занималась в основном тем, что ей нравилось, а для тяжелой и грязной работы у нее были служанки. Она с удовольствием делала украшения из кораллов, ракушек, черепашьих панцирей и акульих зубов, плела цветочные гирлянды, а также готовила незамысловатое приданое.

Узнав о том, что им предстоит присутствовать на помолвке, а возможно, и бракосочетании Моаны с Атеа, Рене воскликнул, радостно потирая руки:

— Это большая удача! На полинезийскую свадьбу, особенно если замуж выходит дочь вождя, стоит посмотреть!

Эмили тоже с нетерпением ждала этого интересного события. Ее огорчало лишь то, что после заключения брака Моана должна уехать с мужем на его остров. Впрочем по прибытии «Дидоны» самой Эмили тоже предстояло навсегда покинуть Тахуата.

Прошло немного времени, и парижская жизнь уже казалась ей далеким сном. Серые призраки прошлого растаяли, как облака над океаном. Пребывая в раю, девушка радовалась, что впереди еще много беззаботных и светлых дней.

Эмили знала от отца, что первые католические миссионеры высадились на Маркизских островах еще в прошлом веке. Однако задача обратить туземцев в Христову веру оказалась не такой простой, как представлялось на первый взгляд. Хотя миссионеры изо всех сил старались расположить полинезийцев в пользу Франции, обучить их языку, ввести новые обычаи, большинство островитян оставались равнодушными к чужой религии и культуре.

В 1836 году к архипелагу подошел военный корабль. На этот раз туземцы оказались сговорчивее — им было нечего противопоставить французским пушкам. Хотя адмирал Дю Пети-Туар и объявил Маркизские острова протекторатом Франции, чтобы сломить сопротивление местных жителей, ему не раз пришлось применять военную силу.

Между тем, после того, как французы упустили возможность колонизировать Новую Зеландию, уступив ее Великобритании, правительство короля Луи-Филиппа решило наверстать упущенное в Океании. Был подписан указ об основании здесь военно-морской базы. Выбор пал на Маркизские острова, имеющие удобные бухты и расположенные на скрещении многочисленных морских путей. Архипелаг предполагалось захватить либо путем уговоров местных вождей, либо с помощью силы.

Запугиванием, подкупом и обманом французам удалось заставить туземного правителя острова Нуку-Хива подписать акт о повиновении. Однако Тахуата, Хива-Оа и другие отдаленные острова до сих пор находились под единоличной властью племенных вождей, которые не собирались отдавать свои земли чужакам. Рене Марен всерьез полагал, что осталось не более пяти-шести мирных месяцев, после чего здесь может разразиться кровавая бойня.

Отдавая дочь замуж за молодого вождя Атеа, Лоа не только обеспечивал ее счастье, но и укреплял союз двух племен.

Посланник с Хива-Оа прибыл несколько раньше арики и его свиты, потому у Моаны была возможность подготовиться к встрече жениха.

Эмили с удовольствием наблюдала за тем, как служанки помогали Моане закрепить на лбу широкую повязку, украшенную крупными жемчужинами и радужными перьями, нацепить пояс с арабесками, вырезанными из черепашьих панцирей, а также надеть передник из узких перламутровых пластинок.

Глаза юной невесты блестели от радостного возбуждения. Благоухающий кокосовым маслом поток волос струился почти до колен.

Едва Моана завершила свой туалет, торжественная процессия во главе с вождем Лоа направилась к берегу.

Большая лодка огибала риф, издали казавшийся гигантским жемчужным ожерельем, брошенным на голубой ковер океана. Волны прибоя разбивались о выступавшие из-под воды коралловые острия, рассыпаясь в воздухе веером брызг. В окружении бесчисленного множества мертвых сородичей теснились живые кораллы, стелились шелковые ленты и кружевные скатерти неведомых подводных растений.

Когда лодка подошла ближе, Эмили расслышала стройное пение гребцов и что-то похожее на молитву, громко произносимую пожилым, сплошь покрытым татуировками человеком, очевидно, жрецом.

Вождь стоял на носу. Его головной убор издали напоминал епископскую митру, грудь украшало ожерелье из острых акульих зубов, сверкавших на солнце, подобно алмазам.

Когда лодка достигла мелководья, он перешагнул через борт и направился к берегу. Эмили чудилось, будто он идет по воде, до того величественной и одновременно легкой была его походка.

Едва Атеа ступил на берег, вожди обменялись долгими и сложными приветствиями.

Пользуясь тем, что жених Моаны поглощен церемонией, Эмили с любопытством разглядывала его. Лишенное каких-либо пороков, даже малейших пятен (кроме таинственных узоров татуировки на предплечьях), золотисто-коричневое тело Атеа могло послужить отличной моделью любому скульптору.

Волнистые волосы, как и грива Моаны, поражали своей густотой, а зубы были белее и крепче слоновой кости.

Момент, когда Атеа наконец заметил присутствие европейцев, Эмили запомнила на всю жизнь.

Он впился в нее взглядом, и ей чудилось, что этот взгляд прожигает дыры в ее душе. Глаза Атеа были черны, как тропическая ночь, они казались поразительно чужими и даже больше — враждебными.

Его сила обволакивала Эмили и затягивала в темную пучину. Так вот что такое мана! Странно, что она не ощущала ее в отце Моаны, хотя он тоже был вождем. Быть может, причина заключалась в том, что в отличие от Атеа Лоа не был ни молод, ни красив?

Арики с Хива-Оа что-то быстро и негромко произнес, и Рене переспросил:

— Что он сказал?

— Что белые люди не являются нашими правителями, — немного смущенно сообщил Лоа.

— Мы с дочерью приехали лишь затем, чтобы изучать ваши обычаи, — промолвил Рене, обращаясь к вождю Хива-Оа, но Атеа не удостоил его ни ответом, ни даже взглядом.

— Моана утверждала, что этот человек хорошо знает французский. Почему же он не говорит на нашем языке? — шепнула Эмили отцу.

— Не считает нужным. Кто мы такие, чтобы он снисходил до нас? В его глазах мы ничего не стоим.

— Какой он высокомерный!

Рене пожал плечами.

— Ничего не поделаешь, noblesse oblige[3]! Он должен беречь свою ману.

— А что с ней может случиться?

— Боги дают силу, боги ее отнимают. Арики может утратить ману, если поведет себя не так, как приличествует благородному человеку, проявит трусость в бою или поставит личные интересы выше интересов племени.

К Атеа подошла сияющая, довольная Моана. Они великолепно смотрелись рядом, и Эмили не понимала, что вызывает ее раздражение: физическое совершенство этих людей, заносчивость молодого вождя или… отблеск счастья, какое ей самой едва ли суждено изведать.

Туземцы обменивались дарами, танцевали, пировали, тогда как Эмили вновь пребывала в своем пасмурном мире. Впервые за много дней она вспоминала Париж с громадами домов из серого камня, железными оградами и узкими сумрачными переулками, свой мраморный в трещинках умывальник и фарфоровый кувшин со щербинкой. Кровать с покрывалом из пестрого репса, под которым так уютно мечтать и оплакивать мечты, ряды книг с неповторимым запахом старой бумаги и кожи.

Вечером, когда они с Моаной пошли купаться к водопаду, Эмили спросила, вспоминая полный неприкрытого сладострастия танец, который девушка исполняла на празднике перед своим женихом:

— Наверняка ты с нетерпением ждешь свадьбы?

Выбравшись из пенной чаши, Моана выжимала локоны, скручивая их в толстый тугой жгут, вытирала тело, чтобы затем умастить его пахучими притираниями, принесенными в большой круглой раковине.

— Да. Во время нашей близости Атеа поделится со мной частью своей божественной силы, которая в конце концов пробудит во мне новую жизнь, — с воодушевлением произнесла девушка.

Эмили вспыхнула.

— Ты мечтаешь только об этом, а не о… любви?

— Разве есть другая любовь?

— Конечно, та, что живет в сердце. Можно любить душой, а не телом.

Моана задумалась.

— Даже если ты права, разве это может быть приятнее?

Услышав ее ответ, Эмили начала понимать, почему католические священники потерпели неудачу с туземцами. Она вновь вспоминала слова отца: «Любовь в полинезийском языке обозначается словом here, что значит «совокупляться». Миссионеры попытались заменить его словом aloha, что не совсем верно, потому что aloha переводится как «сочувствие» или в лучшем случае «симпатия». Тогда они стали употреблять вместо слова «любовь» слово «сердце», хотя маркизцы никак не связывают чувства с этим органом».

— Думаю, может, — сказала Эмили, после чего решила привести последний довод: — Ты ведь тоже не знаешь, что такое плотская связь?

На лице Моаны отразилось сомнение. Казалось, ее раздирают некие противоречивые чувства.

— Я расскажу тебе секрет, о котором никто не должен знать, — наконец прошептала она. — Я ходила в лес с одним юношей из нашего племени, мы провели вместе целый день. Мне хотелось узнать, так ли приятно то, о чем говорят другие девушки. Разумеется, я предупредила его, чтобы он не лишал меня девственности, и он сдержал слово. Мы прижимались телами, я позволяла ему трогать себя везде. Мне было очень хорошо, я никогда не испытывала ничего подобного. И теперь я могу представить, что испытаю, когда мужчина овладеет мной по-настоящему.

В эти минуты Эмили почувствовала то же самое, что ощутила, когда впервые соприкоснулась с маной: картины, которые явило ее воображение, одновременно завораживали и ужасали. Ее захлестнул стыд, сквозь который невольно пробивалось любопытство. Девушка понимала, что проиграла в споре: в отличие от Моаны она не имела опыта ни душевной, ни физической любви.

— А если он проболтается? — это было все, что она могла сказать.

Моана гордо тряхнула головой.

— Не посмеет, если не хочет смерти.

— Почему ты выбрала его? Он тебе нравился?

— Да.

— Больше, чем Атеа?

— Никто не может нравиться больше Атеа, потому что он арики.

— А если б он был уродлив и стар?

— Отец никогда не выдал бы меня за такого человека.

Из-за приезда гостей и последующего праздника они отправились купаться поздно, потому вернулись в хижину уже на закате, яркие отсветы которого пробегали по каменным кручам и древесным кронам.

— А вождь может уединяться с кем-то до брака? — это было последнее, о чем Эмили решила спросить сегодня.

— Да, с любыми женщинами. Но в жены он имеет право взять только знатную девушку, вроде меня.

Атеа надлежало прожить на Тахуата три дня и вернуться на остров через месяц, когда должна была состояться свадьба. Все эти дни прошли в непрерывных празднествах, так что молодой вождь ни на минуту не оставался наедине с невестой. Впрочем Эмили казалось, что он поглощен только собой.

Потому она несказанно удивилась, когда Атеа заявил, что хочет побеседовать с Рене.

Француз и полинезиец встретились в тени кокосовых пальм, овеваемых жарким ветром. В паре футов волны лизали берег, но они были бессильны дотянуться до сухого ствола, на котором сидел Атеа. На сей раз на нем не было ни пышного головного убора, ни многочисленных украшений, ни многослойных одежд, служивших мерилом и демонстрацией особого положения, — лишь набедренная повязка из тапы и ожерелье из акульих зубов.

Рене низко поклонился человеку, который был моложе его в два раза, и с разрешения вождя присел на корточки рядом с ним.

— Что происходит на Нуку-Хива? — без предисловий спросил Атеа.

— Не знаю. В этот раз я туда не заезжал.

— Но вы наверняка что-то слышали?

Рене вздохнул.

— Сейчас французы заняты тем, что выясняют отношения с англичанами. Однако думаю, через несколько месяцев они двинутся к Хива-Оа.

— В вашей стране часто меняется власть. Кто правит сейчас?

— Король Луи-Филипп.

— Это надолго?

— Полагаю, нет, но для вас не будет большой разницы. Любое правительство не откажется от желания основать на ваших островах морскую базу.

— А мы не отступим от решения до конца защищать наши земли.

Рене подумал, что лучше сказать правду:

— Что вы будете делать, когда к Хива-Оа подойдет корабль с пушками?

На лице Атеа не дрогнул ни один мускул.

— Корабль нам не страшен. Он не может плавать по суше. Мы уйдем вглубь острова, и пушки нас не достанут.

— Солдаты высадятся на берег и пойдут следом за вами.

— Мы знаем наш остров, а они — нет. Мы спрячемся в зарослях, а они заблудятся в них. А еще на Хива-Оа построена крепость, в которой можно укрыться. Она расположена на холме, и с нее удобно метать камни.

— У французов есть ружья.

— У нас тоже. Сто ружей и двести воинов, умеющих из них стрелять.

Рене онемел от изумления. О таком он слышал впервые!

— Где вы взяли оружие?!

— На Нуку-Хива. Я продал самый лучший жемчуг, а на вырученные деньги купил ружья.

— Вы ездили туда как вождь?

— Нет, как обычный человек. Благо я знаю язык белых людей.

— Да, у вас неплохой французский, — пробормотал Рене. — Я слышал, вы также умеете читать и писать?

— Пришлось научиться, хотя это было нелегко. Я должен знать то, что знают мои враги.

— Я вам не враг. Я ученый. Я уже говорил: мы с дочерью приехали сюда, чтобы изучать ваши обычаи.

— Зачем это вам? — недоверчиво произнес Атеа.

— Я мечтаю написать книгу об Океании, чтобы другие люди могли прочитать о народах, населяющих окраину мира.

— Нам не нужно, чтобы кто-то знал о нас. Я хочу, чтобы белые навсегда забыли дорогу сюда.

— Кто научил ваших людей стрелять? — поинтересовался Рене, дабы уйти от скользкой темы.

— Я. За хорошую плату один белый человек с Нуку-Хива показал мне, как обращаться с оружием; вернувшись на свой остров, я передал эти знания десятерым соплеменникам, каждый из них обучил еще пятерых и так далее. Армия была создана в очень короткий срок. Разумеется, получалось не у всех. Сложнее всего было избавиться от страха перед железными палками, которые изрыгают огонь и убивают на расстоянии. В конце концов я отобрал самых способных и смелых воинов. Ваши люди привыкли видеть кучку бамбуковых хижин и горстку пугливых людей. На сей раз вместо этого они встретят на своем пути укрепления и хорошо обученных солдат.

— Я восхищаюсь вами, — сказал Рене, — и вместе с тем хочу заметить, что сопротивление арики на Таити, Нуку-Хива и других островах все-таки было сломлено.

— Этих вождей белые подкупили обещаниями и побрякушками. В отличие от них, я думаю не о себе, а о своем народе.

— А как же люди с Тахуата? В отличие от вас у них нет ни огнестрельного оружия, ни крепости.

— К сожалению, мне не удалось убедить вождя Лоа в необходимости воевать по-новому, — ответил Атеа и добавил: — Я знаю, что вы нам не враг. В противном случае я не открыл бы вам свои тайны. Завтра я уезжаю с Тахуата и приглашаю вас на свой остров. Я хочу, чтобы вы посмотрели на то, что я сделал, и оценили это.

Рене развел руками.

— Вождь Атеа, я мирный человек и ничего не понимаю в военном деле!

— Тем не менее у вас взгляд европейца. Только на несколько дней, после чего вас отвезут обратно.

— Хорошо, — сказал Рене и спросил: — Можно со мной поедет моя дочь?

Атеа кивнул, причем так, будто речь шла о какой-то незначительной вещи.

Узнав об этом, Эмили искренне возмутилась:

— Какое право он имеет распоряжаться нами?! Ты гость вождя Лоа!

— Я не мог ему отказать, — примирительно произнес Рене и заметил: — Этот парень далеко пойдет. Тут дело не в мане, просто он очень прозорлив и умен. Я впервые встречаю полинезийца, который способен выйти за рамки извечного восприятия мира.

Эмили подумала о том, что отец прав. Та же Моана ни разу не задала вопрос о ее жизни в Париже. Туземку интересовал лишь ее собственный мир.

— Почему я должна ехать с тобой? И как это будет выглядеть? Моана останется здесь, а я отправлюсь в гости к ее жениху!

Рене рассмеялся:

— Она достаточно умна для того, чтобы не видеть в тебе соперницу. А я должен быть уверен в том, что тебе ничего не угрожает.

— Ты прав, — сказала Эмили, — я тоже не хочу расставаться с тобой.

Они отчалили от острова, когда горизонт только-только зарделся зарей и океан еще дышал прохладой.

Хотя лодка Атеа была довольно вместительной, едва они очутились в открытом океане, она показалась Эмили хрупкой скорлупкой. Девушка с замиранием сердца то смотрела на надвигающиеся волны, то оглядывалась на отдалявшийся остров.

Когда зубчатые скалы Тахуата исчезли вдали, путешественникам пришлось познать подлинный нрав водной стихии. Густая пена взмывала над головой, острые брызги хлестали по лицу, соль и солнце слепили глаза. Эмили с трудом удерживала в руках зонтик и зажмуривалась всякий раз, когда лодка оседлывала волну, а потом скатывалась с нее, словно с горы.

Вокруг резвились дельфины, стаи серебристых летучих рыбок, а однажды из воды показался острый гребень акульего плавника.

Лодка вождя была инкрустирована перламутром и украшена сложной резьбой. Глядя на бесстрастное лицо и широко раскрытые глаза Атеа, внимательно обозревавшие океанские просторы, Эмили спросила отца:

— Как туземцы ориентируются в океане?!

— Они не способны объяснить это чудо, а мы не можем понять! — ответил Рене, пытаясь перекричать шум волн. — Полинезиец всегда знает, где находится его судно. Они распознают это по полету птиц, по колебаниям лодки, форме волн, по водоворотам над рифами, не говоря о звездах и направлении ветра. Они знают небесную карту как свои пять пальцев. А вообще это у них в крови.

Эмили еще издалека увидела, что Хива-Оа гораздо больше, чем Тахуата. Грозные горные вершины, напоминавшие огромную крепость, вздымались все выше и выше по мере того, как лодка приближалась к острову. Изумрудные леса на холмах казались сказочной декорацией. Вдоль кромки рифа бесновался прибой; сотни птиц прокладывали путь по ослепительно голубому небу, устремляясь к своим гнездам на скалах.

У берега было гораздо мельче, и путешественники могли разглядеть множество морских обитателей, деловито кишащих на дне. Эмили обратила внимание на странных существ, извивавшихся подобно водорослям и напоминавших толстых черно-зеленых змей. Рене сказал, что это хмурены, океанские хищники с ядовитыми зубами.

Берег Хива-Оа, как на Тахуата, был усеян мелким белым песком, пустыми раковинами, скорлупой кокосовых орехов и мертвыми сучьями, да и деревня оказалась удивительно похожей на поселение на-ики.

После морского путешествия Эмили мучила жажда, и она с радостью выпила кокосового молока. Здесь кормили тем же самым, что и у вождя Лоа, и девушка отметила, что начинает тосковать по европейской кухне.

Осмотрев внушительную крепость и новенькое оружие, Рене выразил величайшее одобрение, не приняв во внимание, что все это предназначалось для обороны от его соотечественников. Судя по всему, он всецело пребывал на стороне полинезийцев.

Проводя время с Рене, молодой вождь не обращал ни малейшего внимания на его дочь. Эмили полагалось находиться в женском обществе, потому ее отправили в хижину какой-то знатной островитянки, которая не знала ни слова по-французски и не имела понятия, как услужить гостье.

Эмили откровенно скучала на Хива-Оа. Ей не хватало Моаны, их разговоров, прогулок и купаний, и она не могла дождаться, когда истечет злополучная неделя и Атеа отправит их с отцом обратно на Тахуата.

Единственное, что нравилось Эмили, так это одинокие вечерние прогулки после того, как спадет жара. Она любовалась медленно уплывавшим за горизонт, похожим на золотую корону солнцем, оранжевой дорожкой, пересекавшей океан, сиреневато-розовым покровом неба. Соленый воздух наполнял легкие, а в душу вливалось что-то завораживающее и прекрасное.

Мгновения наедине с самой собой и с природой были такими насыщенными, что стоили целой жизни.

В эти часы океан казался ей огромным живым организмом, пульсирующим сердцем вселенной. Суша была владением человека, но необозримая, бескрайняя бездонная вода не принадлежала никому. Нечто великое, непознанное и неизменное, непостижимое ничьему разуму и неподвластное никакой мане.

Эмили полюбила часы отлива, когда дно чудесным образом обнажалось и тысячи маленьких крабов и раков-отшельников спешили в укрытие. Следя за ними, она перепрыгивала с камня на камень и, случалось, удалялась довольно далеко от берега.

Однажды она увлеклась и не заметила, как вода начала прибывать. Эмили встревожилась. Она больше не ощущала себя гигантом, шагающим по горным вершинам, тем более что многие камни уже скрылись в воде.

Приподняв подол платья и оплакивая судьбу туфель, девушка побрела по дну навстречу берегу. Вдалеке покачивалось несколько туземных лодок — их борта в лучах закатного солнца отливали золотом, но людей не было видно, потому она не звала на помощь.

Уровень воды повышался неуклонно и равномерно. Шум волн, доносившийся из открытого океана, напоминал дыхание великана. Всего несколько минут назад Эмили шагала по суше, а теперь вокруг колыхалось море.

Вдруг она заметила человека, он двигался навстречу, рассекая волны и неотступно глядя на девушку. Когда вода дошла ему до пояса, он поплыл и очень скоро очутился рядом с Эмили. Это был Атеа.

Он ни о чем не спрашивал, просто взял ее руки и сомкнул вокруг своей шеи.

Впервые в жизни Эмили была так близко к мужчине, вообще к кому бы то ни было, близка и вместе с тем далека, ибо этот человек был другим, непохожим ни на одного из знакомых ей людей.

От его тела исходил жар, ощутимый даже в воде, оно казалось обтекаемым, словно тело дельфина, его кожа была упругой и гладкой. Внезапно Эмили вспомнила, что говорил отец: никто не смеет прикасаться к вождю, это табу.

Каким бы сильным ни было потрясение, очутившись на берегу, она нашла в себе силы промолвить:

— Вы спасли меня. Благодарю вас.

Эмили была уверена в том, что не получит в ответ ни слова, однако Атеа произнес на ее языке:

— Я знал, что ты любишь гулять на закате. Я наблюдал за тобой. Когда ты снова пойдешь на берег, я тоже приду.

— Зачем? — вырвалось у нее.

— Я так хочу.

Эмили подумала, что Атеа добавит: «Это мой остров», но больше он ничего не сказал.

Он так пристально и властно смотрел на нее, что она невольно опустила глаза и смущенно проговорила:

— Мои туфли совсем развалились от соленой воды.

— Ты можешь ходить так, как мы: босиком.

— Нет, не могу, — возразила она и вздрогнула от неожиданности, когда Атеа нагнулся и дотронулся до ее ступни.

— Да, ты другая. Нежные ноги, кожа белая, словно ядро кокосового ореха, светлые волосы и глаза. Я удивляюсь, как ты еще не растаяла под нашим солнцем, как медуза!

Эмили улыбнулась. Почему-то ей не было стыдно от того, что рядом с ней на песке сидит полуголый мужчина, что ее платье намокло и облепило тело, а с волос капает вода. Она чувствовала, что хотя Атеа и удивляется ей, он воспринимает ее такой, какова она есть.

— Завтра я приду сюда на закате, — повторил он. — Мне тоже нравится гулять по вечерам.

— Но ведь для вас закат означает смерть, страну, куда возвращаются духи, — заметила Эмили.

— Закат предваряет ночь, время, когда на земле властвуют боги, — сказал Атеа и добавил: — Высшие существа не должны бояться смерти.

Он поднялся на ноги, и Эмили смотрела на него снизу вверх. Ей вновь пришла мысль о том, что если б она была Богом, то сотворила бы первого человека таким, как этот полинезийский юноша. Не боящаяся солнца кожа, твердые мускулы и гибкие конечности, ни капельки лишней плоти, густые волосы, широко расставленные миндалевидные глаза и четко очерченные мягкие губы. А главное — умение властвовать над собой и другими людьми.

Она вдруг поняла, что Атеа держался уверенно и раскованно не потому, что был арики, и не оттого, что обладал необыкновенной красотой или сильной маной, а потому что он это он.

В этот миг в ее душе что-то перевернулось, и она покорно ответила:

— Я буду ждать вас здесь.

На следующий день Эмили долго думала над тем, что надеть, а потом поняла, что Атеа не волнуют ее европейские наряды. Она задалась вопросом, не является ли эта встреча свиданием, и успокоилась, сказав себе, что, конечно же, нет.

К ее удивлению, Атеа пришел в длинной белой одежде из лубяной материи, которая очень шла ему и делала его похожим на языческого бога.

Они побрели по песку, вдоль кромки воды, пена которой в лучах заката казалась кроваво-красной. Хотя солнце еще не село, с противоположной стороны неба уже взошла луна, похожая на огромную серебряную тарелку.

Влажный ветер доносил запах прелых кокосовых орехов, бугенвиллеи и гибискуса. На фоне высокого чистого неба очертания гор казались удивительно недосягаемыми и красивыми.

Задрав голову, Эмили вглядывалась в созвездия Южного Креста. Она первой нарушила молчание:

— Отец сказал, что вам известно о звездах все.

— Что можно знать о бесконечном? Звезд очень много, и они подвешены в небесном пространстве, как и Земля, — сказал Атеа и вдруг спросил: — Что находится за горизонтом? Ведь ты приплыла оттуда! Мне всегда казалось, что там можно найти то, что мы порой видим во сне.

— То же самое думала я о ваших краях!

— Я сразу понял, что ты приехала сюда вовсе не для того, чтобы изучать наши обычаи, как твой отец.

— Нет, не за этим. Я искала рай.

Атеа остановился. Лунный свет скользил по его коже и высвечивал глубину темных глаз.

— Почему даже любящий свою землю человек всегда ищет чего-то другого? Почему никто не понимает, что мы носим в себе все наши радости и несчастья и множество разных миров!

Эмили затаила дыхание. Она всегда мечтала поговорить о таких вещах, но никогда не думала, что найдет подходящего собеседника в лице полинезийца, которого любой из ее соотечественников счел бы дикарем.

— Человек несовершенен.

Атеа покачал головой.

— Бог сотворил человека, а человек творит себя, — заметил он. Поднял с песка большую витую раковину и, приложив ее к уху, сказал: — Прежде чем приступить к созданию мира, бог Тане несколько тысячелетий плавал в раковине по невидимому океану, познавая свою сущность.

— Я пытаюсь прислушиваться к себе, — промолвила Эмили, — но не все в моей власти. Скажем, скоро мне придется уехать, и я ничего не могу с этим поделать.

— Когда-нибудь ты вернешься на наши острова?

— Не думаю, — ответила она, не сдержав вздоха.

Он догадался:

— Вы с отцом небогаты?

— Скорее, бедны. Нам хватает на скромную жизнь, но путешествия обходятся слишком дорого. Пока что отцу, пусть и с огромным трудом, удавалось находить людей, которые ему помогали, но в последнее время в нашей стране произошло столько революций и войн, что мне кажется, больше нам никто ничего не даст.

— Расскажи мне о своем мире, — попросил Атеа.

— Я попробую, хотя мне трудно говорить о вещах, подобных которым здесь просто нет.

— Неважно. Я попытаюсь понять.

Они стали встречаться почти каждый день, бродили по берегу и говорили обо всем, о чем хотелось поговорить. Со временем Эмили оставила попытки общаться с Атеа на языке маркизцев, и он с удовольствием совершенствовал французский. Как выяснилось, он изучал его три года, когда жил на Нуку-Хива, где миссионеры организовали школу.

Эмили удивлялась тому, как быстро он запоминает новые слова и выражения. Его способности к языкам явно превосходили ее собственные; между тем она всегда гордилась превосходным знанием английского и латыни.

У полинезийцев не было письменности, и оттого, что они с детства привыкали заучивать все наизусть, большинство из них обладало великолепной памятью. Эмили поражали и их философские мифы о сотворении мира, и искусство мореплавания.

Со временем она поняла, чем ее новый друг отличается от своих соплеменников. Для большинства полинезийцев не существовало ни будущего, ни прошлого (если только речь не шла о сказаниях), они жили лишь настоящим. В краю теплого моря и лазурных небес они не знали ни внезапных мрачных мыслей, ни беспричинной тоски.

Обычно мужчины племени на-ики женились очень рано, но Атеа был вынужден дождаться, пока станет вождем. Об этом Эмили узнала от Рене. Сам же Атеа ни разу не заговорил с ней ни о предстоящей свадьбе, ни о Моане, и девушка не могла не признать, что ее это радует.

Однако бесконечность, отделившая ее от прежней жизни, породила в душе Эмили беспокойство. Новое понимание вещей и событий вытащило из глубины души и обострило те чувства, о которых она не имела понятия. Того ощущения независимости, какое в Париже обеспечивало ей относительный покой и, словно стеной, отгораживало от остального мира, больше не было.

Если прежде Эмили не могла дождаться отъезда с Хива-Оа, то теперь ей хотелось остановить время, сжать мгновения в кулак, запечатать их в пустой раковине. При этом она прекрасно понимала, что между ней и Атеа не может быть ничего серьезного. Сама их дружба казалась удивительной, а о большем нечего было даже мечтать.

Горько и смешно, но оба народа сочли бы их недостойными друг друга. В глазах на-ики белая девушка была чужачкой, не говоря о том, что любой француз счел бы полинезийца в набедренной повязке дикарем.

Их разделял не только океан, между ними пролегли тысячелетия истории, они существовали в разном времени. Их не могли объединять ни общие интересы, ни физические качества, ни сходные взгляды на жизнь.

В последний день пребывания на острове девушка надела соломенную шляпку с искусственными цветами и платье из синей саржи. Тропическое солнце позолотило ее кожу, и доселе бледное лицо выглядело куда свежее. Душа Эмили тоже наполнилась красками, и ей было больно оттого, что она вынуждена носить прежнюю маску, скрывающую новую сущность.

Вчера Рене, не подозревавший о переменах, произошедших в сердце дочери, сообщил:

— Вождь Атеа поблагодарил меня за то, что я согласился пожить на его острове, а особенно за то, что я привез тебя. Он очень доволен вашим общением.

— Мне он ничего не сказал.

— Вероятно, скажет перед отъездом.

— Он тоже поплывет на Тахуата?

— Нет, нас отвезут его люди. Атеа прибудет на остров в день свадьбы с Моаной.

Дно окаймленных желтыми, зелеными и красными рифами отмелей выстилал ковер всевозможных цветов радуги, состоящий из водорослей и беспрестанно колеблющихся морских анемонов. Здесь сновали стайки пестрых рыб, перекатывались черные морские ежи, медузы распускали свои радужные оборки.

Но сегодня Эмили не волновали краски и богатство моря. Ее взгляд был устремлен на юношу с гладкой, как прибрежная галька, пахнущей морем кожей. На молодого вождя с величественной осанкой и улыбкой, что пряталась в глубине глаз и уголках губ. На человека, умевшего чутко улавливать суть всего, что он слышит и видит. Она словно задалась целью запечатлеть в памяти каждый его жест. Теплота, возникшая между ними за минувшие дни, превратилась в ноющую боль, затаившуюся в глубине сердца.

Осознавая это, Эмили терялась, не зная, что сказать ему на прощание. Ведь когда он приедет на Тахуата, чтобы жениться на Моане, им уже не придется разговаривать.

Они сели на поваленное дерево в тени огромной пальмы. Возле ног, словно нашептывая безумные обещания, тихо плескалась морская вода.

— Я хочу, чтобы ты взяла вот это, — сказал Атеа и протянул на ладони жемчужину, крупнее и прозрачнее которой Эмили еще не приходилось видеть.

Отшатнувшись от неожиданности, она посмотрела ему в глаза.

— Я не могу принять такой подарок!

— Она позволит тебе вернуться сюда, если ты этого захочешь.

— Едва ли я… захочу.

— Почему?

— Потому что эту историю можно считать законченной.

Сделав почти незаметную паузу, он сказал:

— И все же прими ее.

— Нет. Она слишком дорого стоит.

— На дне моря тысячи таких жемчужин! Можно добыть еще.

— Ее достали твои люди?

Атеа улыбнулся и заметил словно в шутку:

— Я и сам умею ловить жемчуг. Если б я не был арики, то все равно сумел бы добыть себе на пропитание!

— Но ты вождь и навсегда останешься им, — серьезно произнесла Эмили.

На миг Атеа почудилось, будто она считает, что он навеки скован невидимыми золотыми цепями, не признает существование силы, позволявшей ему строить будущее, не отрицая традиций прошлого.

Эта девушка не знала, что у людей, обладающих истиной маной, можно отобрать положение, состояние, но нельзя отнять мужество и желание поступать по-своему.

С этой мыслью он потянулся к ней и поцеловал в губы.

Эмили почудилось, будто ее коснулся огонь. Это был горячий след, след любви, той, о какой говорила Моана. Внезапно окружающий мир сомкнулся и стал очень маленьким. Эмили чудилось, что ее внутренности закручиваются в тугую спираль. Внезапно ей стало трудно дышать. Невидимая преграда была разрушена, и ее охватило желание пребывать в объятиях Атеа тысячу лет, как некий бог пребывал в морской раковине, пребывать, познавая все то, что она не чаяла познать.

Тем не менее в следующий миг она оттолкнула его и проговорила срывающимся голосом:

— Никогда больше не делай этого!

Взгляд Атеа изменился. Теперь молодой вождь смотрел холодно и требовательно.

— На Нуку-Хива, — сказал он, — были женщины, согласные сделать такое за деньги. И не только это. Сколько жемчужин я должен тебе дать?

Услышав эти слова, она не выдержала и замахнулась, желая ударить его по лицу.

— За это положена смерть, — спокойно произнес Атеа, перехватив ее руку.

— Так убей меня! — в отчаянии прошептала Эмили.

— Нет. — Он на мгновение сжал ее пальцы. — Лучше я женюсь на тебе.

Это прозвучало словно гром среди ясного неба. Эмили вздрогнула. Этот человек явно издевался над ней!

— Ты женишься на Моане, — напомнила она.

Атеа посмотрел ей в глаза, и внезапно Эмили вспомнила его рассказ о том, как Небо вступило в брак с Землей, отчего произошло пространство, как сочетались Огонь и Вода, что породило почву, деревья и скалы, и на миг ей почудилось, будто в их соединении нет ничего неестественного.

И тут Атеа промолвил:

— Я должен жениться на Моане.

Обратный путь они проделали в молчании. Океан дремал; в природе наступил тот загадочный мирный час, когда неодушевленное, казалось, сливается с живым, а реальность соприкасается с миром снов.

Перед тем, как расстаться, девушка заметила:

— Я думала, ты просишь прощения.

— Арики ни перед кем не извиняются.

Она гордо вскинула голову.

— Ты говоришь, что белые люди не являются вашими правителями, а я скажу, что мне ты не вождь. Я знаю: согласно вашим обычаям, до чего бы ни дотронулся арики, то становится его собственностью. Однако я принадлежу только самой себе.

— Неправда, — промолвил он, и Эмили не нашла, что возразить.

Она возвращалась на Тахуата с тяжелым сердцем. Ажурные тени на призрачных контурах гор казались ей паутиной, в которой легко запутаться, солнце палило слишком сильно, а синева воды и неба резала глаза.

Дневник Рене буквально распух от записей, но сейчас Эмили казалось, что едва ли во Франции кого-то заинтересует книга о далекой Полинезии. Об этом бесполезно читать, это нужно увидеть.

Внезапно она подумала о том, что променяла бы всю свою библиотеку на поцелуй юноши, чьи губы напоминали цветок, а один-единственный взгляд был способен похитить все ее тайны.

С этим надо было что-то делать, и Эмили сказала отцу:

— Я видела у Атеа жемчужину, которая стоит целое состояние. Между тем они живут в хижинах, а одеваются в тапу и пальмовые листья.

— Богатство вождя составляют не жемчуг и золото, а мана и уважение членов племени, — отозвался Рене, и дочь в сердцах воскликнула:

— Смешно, что ты все время стремишься играть по их правилам! Неужели для тебя Атеа остался бы арики даже в Париже и ты продолжал бы кланяться ему?

— Дело в том, — спокойно ответил Рене, — что Атеа никогда не попадет в Париж. Их мир меняется очень медленно. Еще долгое время они будут жить по такому же распорядку, есть ту же еду и носить такую же одежду, что и сотни лет назад.

При встрече Моана заключила Эмили в объятия, чем та была немало смущена. Туземка с гордостью показала белой гостье украшения, которые смастерила за время ее отсутствия. Моана не могла дождаться того дня, когда раскрашенная белой и красной краской, убранная цветами и перьями она встретит жениха. Девушка с гордостью заявила, что в день свадьбы Атеа подарит ей жемчужное ожерелье невиданной красоты. Ей и в голову не приходило расспрашивать, чем занималась на Хива-Оа белая гостья, ибо в ее глазах Эмили ни в коем случае не могла быть человеком, достойным внимания вождя.

Время летело быстро, и вот уже воздух дрожал от барабанного боя и танцоры извивались гибкими телами, протягивая руки к небу, словно желая дотянуться до звезд. Отблески пламени играли на украшениях невесты и переливались в глубине ее темных глаз. Красота Моаны казалась столь избыточной, завораживающей, нереальной, что от нее невозможно было оторваться.

Всюду, куда ни кинь взгляд, виднелись россыпи желтых, красных и белых цветов, на циновках высились груды плодов. Стойкий аромат тропических растений перебивал даже запах соленой воды и благоухание кокосового масла.

На фоне предсвадебного великолепия Эмили ощущала себя маленькой и ничтожной. Ее ладони покрылись испариной, одежда стесняла и душила. Как и все, кто присутствовал на берегу, она беспрестанно вглядывалась в океанскую ширь. Вот-вот должна была появиться лодка Атеа. Эмили была готова на что угодно, лишь бы отдалить этот момент.

У горизонта вода густо синела, тогда как возле берега была темно-красной, словно вино. Если б она в самом деле была бы хмельным напитком, Эмили выпила бы полную чашу, дабы забыть об Атеа, о предстоящем празднике и о том, какие переживания ожидают ее потом.

Девушка думала, что судно вождя с Хива-Оа будет украшено цветами, но по воде скользила простая лодка. Сколько бы Эмили ни разглядывала стоящих и сидящих в ней людей, она не могла найти среди них Атеа. Что такое могло с ним случиться, что он не приехал на собственную свадьбу?! Он тяжело заболел или… погиб?!

Когда судно причалило берегу, из него вышел какой-то человек. Церемонно поклонившись Лоа, он принялся что-то объяснять, и почти каждая его фраза сопровождалась громким, изумленно испуганным вздохом толпы.

Едва посланник умолк, Лоа набросился на него, громко выкрикивая какие-то слова. Эмили обратила внимание на пустые глаза Моаны, только что поразительно живой и красивой, а теперь напоминавшей статую. Казалось, потускнели даже краски и поникли цветы, украшавшие тело девушки.

— Что произошло? — с тревогой спросила Эмили у отца.

— Атеа… Атеа велел передать Лоа, что свадьбы не будет, что сейчас время думать о войне, а не о браке, — запинаясь, произнес Рене, а после воскликнул: — Он сошел с ума! Своими руками разрушить то, что создавалось столько лет! Когда угроза пришествия белых столь близка и реальна, такие могущественные вожди, как Атеа и Лоа, не должны ссориться! Почему он отказался от брака? Разве что услышал о своей невесте что-то порочащее… Но это невозможно! Моана не из тех девушек, которых бросают у алтаря!

— Что теперь будет? — прошептала Эмили, и ответом послужил вопль Лоа:

— Он хочет войны?! Он получит войну! Я не стану вас убивать, отправляйтесь назад и передайте своему вождю, что завтра состоится сражение! В полдень, в бухте Хана-Кау! Пусть соглашается, если он не трус!

Рене бросился к Лоа, расталкивая толпу.

— Не делайте этого! У Атеа есть много ружей, которые стреляют огнем! Он вас победит.

Вождь толкнул француза так, что тот полетел на песок.

— Прочь! Боги на моей стороне! Моя мана сильнее!

— Будет лучше, если мы уйдем отсюда, — пробормотал Рене, беря дочь за руку.

— Я должна побыть с Моаной, — сказала она, уверенная в том, что не сможет вынести выражения опустошенности в глазах девушки.

— Она не европейка, ей не нужно сочувствие. Думаю, она желает получить не жалость, а объяснение тому, почему Атеа так с ней поступил.

— Не может ли быть причиной… другая женщина? — нерешительно произнесла Эмили.

Рене горестно покачал головой.

— Только если Атеа решил во всем и до конца подражать белым! Но это вряд ли. Полинезийцы не воспринимают любовь так, как мы, — как некое таинственное чувство, существующее само по себе и обладающее неведомой силой. В этом случае они очень практичны. К тому же женитьба вождя это почти всегда в первую очередь политический шаг.

Выслушав отца, Эмили задала неизбежный вопрос:

— И что теперь будет?

— Поубивают друг друга, но чести Моаны это все равно не восстановит, — мрачно ответил Рене.

Они долго бродили по берегу, но потом Эмили все же пришлось вернуться в хижину Моаны.

Девушка лежала на циновке. На ней уже не было украшений, спутанные волосы разметались по телу. Она казалась готовой к тому, что ее вот-вот принесут в жертву каким-то богам. Эмили заметила, что лицо и грудь Моаны расцарапаны ногтями, и ее сердце сжалось от жалости.

Она не знала, что сказать, но, к счастью, Моана заговорила первой:

— Я надеюсь, отец отомстит за меня и убьет Атеа!

— Если ты желаешь ему смерти, значит, ты его не любила, — прошептала Эмили.

Внезапно преобразившись, Моана вскочила на ноги. Ее пальцы были стиснуты в кулаки, взгляд темных глаз метал молнии.

— Ты не понимаешь! — запальчиво вскричала она. — Он меня опозорил! Если он прилюдно отверг меня, значит, я порочна! Теперь не то что вождь, ни один простой мужчина не возьмет меня в жены!

— Почему он не приехал сам и ничего не объяснил?

— Потому что, — сказала Моана, — мой отец задушил бы его голыми руками.

Внезапно Эмили осознала, что тот особенный взгляд, которым смотрела на мир эта девушка, исчез. Не было ни наивности, ни неведения, ни восторга. Глаза Моаны горели таким презрением и ненавистью, что в груди Эмили все оборвалось.

Она понимала, что не должна была вторгаться в жизнь этих людей, затерянных в океанских просторах, людей, чьи обычаи и культура не похожи на обычаи и культуру других народов земли.

Впервые в жизни Эмили чувствовала себя невольной искусительницей. Полинезийцы были властителями рая, но для нее рай стал запретным местом, она могла видеть его во сне, но в реальности он был недосягаем, как луна или звезды.

Отец всегда учил ее: «Наблюдай, но не вмешивайся». Она невольно нарушила это правило и теперь пожинала плоды.

Рене Марен был прав, говоря, что междоусобные войны полинезийцев никогда не были особенно кровопролитными, прежде всего из-за отсутствия оружия, метко поражающего врага на расстоянии (они не использовали даже луки), и желания захватывать чужие территории. Места на островах, а также еды хватало всем. Но если дело касалось оскорбленной гордости, они были готовы сражаться из-за пустяка.

Ранним утром мужчины во главе с Лоа взяли лодки и отправились в бухту Хана-Кау. Женщинам, старикам, детям, а также белым гостям было велено оставаться в деревне.

Казалось, Моана совершенно не волнуется за исход боя и жизнь своего отца. Она как ни в чем ни бывало сидела во дворе и расписывала тапу растительными красками.

Эмили было известно, что островитяне никогда не стирают одежду. Когда она загрязнялась, ее просто выбрасывали. Потому в каждой хижине всегда лежало несколько рулонов тапы.

Ее изготавливали из тутового дерева. Полосы луба тщательно очищали острыми раковинами или вымачивали, а затем разрезали на полосы, из которых после «склеивали» одежду.

— Думаешь, твой отец победит? — спросила Моану Эмили, с утра не находившая себе места.

— Конечно. У него более сильная мана, — ответила девушка, и белой гостье почудилось, что в ее голосе нет былой сердечности.

— Ты говорила, что мана Атеа очень велика.

— Только не в том случае, если от нее веет безумием!

Эмили с трудом сдерживалась, чтобы не побежать на противоположный конец острова, в бухту Хана-Кау. Почему-то ей казалось, что там должно произойти что-то ужасное.

Она оказалась права: в полдень из-за скалы появились лодки, и вся деревня высыпала на берег.

Лоа стоял на носу переднего судна, держа копье наперевес; мощный торс вождя золотился на солнце. Было ясно, что победа на его стороне.

Подробности Эмили узнала от Моаны.

Воины Атеа имели столько же лодок и были вооружены так же, как воины Лоа, копьями и пращами: очевидно, ружья предназначались только для войны с французами. Моана не приняла это во внимание, тогда как Эмили сочла поведение молодого вождя благородным.

Судна Атеа и Лоа выстроились в одну линию, и с обеих сторон полетели камни. Вскоре внезапный порыв ветра нарушил строй лодок с острова Хива-Оа и погнал их на рифы. Лоа стал преследовать противника, в рядах которого началась паника. Многие лодки Атеа разбились о рифы, он потерял не меньше половины воинов.

Догнав лодку молодого вождя, Лоа ранил его, ловко метнув бамбуковый нож. Атеа свалился в воду, где его подобрали воины с Тахуата, связали и доставили на свой остров.

— Ты его видела? — спросила побледневшая Эмили.

— Мне незачем на него смотреть. Я увижу его во время казни.

— Казни?!

— Да. Совет нашего племени приговорил Атеа к смерти.

— А как же его племя?

— Вождь, попавший в плен, бесполезен для своего народа, потому что теряет ману. Атеа испытал еще больший позор, чем я. Отныне он никто. На Хива-Оа будет править совет племени, пока они не изберут другого арики.

— Когда и как его казнят?

— Завтра. Атеа принесут в жертву богам: жрец перережет ему горло, а потом его тело выбросят в океан.

— Тебе не жаль его? — прошептала Эмили.

— За что мне его жалеть?!

— А где он сейчас?

— Лежит связанный в бамбуковой клетке и ждет своей участи. У него есть время подумать о том, что он совершил.

Эмили бежала вдоль воды, подгоняемая ветром. Он трепал ее шаль, и она с трудом удерживала ткань, бьющуюся, как птичьи крылья. С каждый шагом ноги Девушки проваливались в сыпучий песок, в лицо летела мелкая пыль и соленые брызги.

Она вспоминала, как Атеа шел от лодки к берегу, словно скользя по воде, короткими изящными шагами, плавно покачиваясь, окруженный теплым сиянием солнца. Воскрешала в памяти разговоры, во время которых их души словно сливались воедино, вновь ощущала на губах поцелуй, пробудивший мысли о запретной телесной близости.

Рене сидел на облепленном мокрыми водорослями валуне. Поверхность моря казалась синим ковром, а птичьи стаи над ним — быстро движущимися белыми облаками.

Выслушав дочь, он сказал:

— Не надо вмешиваться. Мы не может ничем помочь.

— Но ты вмешался, испугавшись за жизнь Лоа!

— Ты видела его реакцию. До прибытия «Дидоны» еще целый месяц — не стоит поступать так, чтобы нас тоже принесли в жертву богам. Атеа виновен, потому его накажут.

— Я могу увидеться с ним?

— Зачем?

Они обменялись долгими взглядами, после чего Эмили повернулась и пошла назад. В этот миг она поняла, что не так близка с отцом, как ей казалось. Они прожили бок о бок много лет, но сейчас не были способны испытать общие чувства и общую боль.

Долгое время Эмили думала, что ее мать умерла, пока случайно не узнала, что та уехала на родину, когда дочери не исполнилось и трех лет. Она была англичанкой — в каком-то смысле тоже существом из другого мира.

Девушке пришло в голову, что в попытках залечить душевную рану и забыть сердечную боль отец и выбрал для себя удел вечного странника. Возможно, Рене Марен пытался от чего-то убежать? Однако он все равно всегда возвращался в Париж, где был его невидимый якорь.

Ей тоже придется вернуться, хотя сейчас она ощущала себя хрупкой лодкой, затерянной в безбрежном океане, не могущей прибиться ни к какому берегу. Лодкой, которую ветер будет долго швырять по волнам и в конце концов разобьет в щепки.

Девушка пришла в хижину Моаны. Ее мозг лихорадочно работал. В сундучке Эмили было все для того, чтобы лечить раны, там лежала небольшая пачка денег, а еще у нее имелся кинжал дамасской стали, по сравнению с которым бамбуковые ножи племени на-ики выглядели как детские игрушки. Его подарили отцу, когда он путешествовал по странам Востока, и Эмили положила кинжал в свой сундук втайне от Рене, который принципиально не брал в поездки оружие.

Разумеется, она тоже никогда бы не сумела им воспользоваться, зато это, наверное, смог бы сделать Атеа!

К вечеру Эмили удалось узнать важную вещь: клетка, в которую поместили пленного вождя, не охранялась. Лоа наложил на Атеа временное табу, и ни один островитянин не осмелился бы приблизиться к тому месту, где он сейчас находился.

Она с трудом дождалась, когда тьма укрыла хижину. Издалека доносился рокот моря, рядом чуть слышно дышала Моана. Стараясь не шуметь, Эмили натянула платье, сунула ноги в туфли, вынула из-под циновки приготовленный узелок и выбралась наружу.

Ночной бриз шевелил листву. Вскипали и вновь опадали невидимые волны. Океан и небо слились воедино. Склонившиеся над водой пальмы напоминали пальца диковинных чудовищ, пытавшихся достать желанную влагу.

В тропиках ночь буквально обрушивалась на землю, и хотя луна обычно светила ярко, меж деревьев все равно не было видно ни зги. Эмили жалела, что не может воспользоваться факелом из пучка сухих листьев кокосовой пальмы, каким островитяне обычно освещали себе путь в темноте.

Ветви кустарников цеплялись за подол платья, в ноги впивались колючки. Окутанная коконом темноты, Эмили двигалась, словно во сне. Она не была уверена, туда ли идет, ведь здесь не было ни дорог, ни улиц. Она боялась, что кто-нибудь проследит за ней, — за нарушение табу, наложенного вождем, полагалась смерть. Один удар каменного топора — и ее голова расколется, словно кокосовый орех!

Наконец она выбралась из зарослей и увидела клетку. На миг ей почудилось, будто там никого нет, но подойдя ближе, Эмили разглядела темный человеческий силуэт.

Она боялась, что Атеа окажется ослабевшим и сломленным, но когда она подошла ближе, он сразу зашевелился и поднял голову, и Эмили показалось, что его темные глаза горят в темноте. Она тихо позвала его, и он откликнулся.

— Ты ранен? — спросила она, вынимая кинжал.

Быстро протянув связанные руки, Атеа ответил:

— Легко. Эта рана не помешает мне бежать с острова.

Просунув лезвие сквозь толстые прутья, Эмили перерезала веревки, стягивавшие его запястья, а ноги он освободил сам.

Ему ничего не стоило сломать стенку, и вот он стоял рядом с ней, высокий и стройный, по-прежнему уверенный в себе, в своих поступках и мыслях.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он. — Нам надо поискать лодку.

Эмили настояла на том, чтобы осмотреть его рану, которая в самом деле была похожа на большую царапину.

— Заживет! — промолвил Атеа, и его зубы ярко блеснули во мраке.

Им повезло: сразу за поворотом скалы они обнаружили неохраняемую стоянку лодок. В одной из них нашлись даже вода и еда, о которых Эмили не подумала.

Обычно туземцы брали в дальнее плаванье хорошо закупоренные сосуды из кокосовых орехов и бамбуковых стволов, а также сушенных моллюсков и печеные плоды хлебного дерева. Они даже умудрялись разводить в лодке огонь, используя подстилку из песка!

— Будь острожен, — сказала девушка.

— Разве ты хочешь расстаться со мной, Эмалаи? — спросил Атеа, впервые назвав ее по имени, и протянул руку.

Эмили не хотела этого, потому вложила пальцы в его ладонь, шагнула в лодку, и Атеа легко оттолкнул ее от берега.

Девушка опустилась на дно суденышка. Она не вполне отдавала себе отчет в том, что делает. Ей казалось, что этот отрезок ее жизни, события этой ночи никак не связаны с предыдущими.

Лодка быстро скользила по волнам. От воды, отражавшей свет луны, исходило призрачное сияние.

Контраст наполненного прохладным соленым воздухом безбрежного темного пространства и сверкающего бесчисленными звездами неба казался волшебным. Создавалось впечатление, будто два несовместимых, бесконечно удаленных друг от друга мира спаялись в нечто единое.

Путешествие проходило в молчании. Эмили заговорила лишь тогда, когда во тьме проступили размытые контуры Хива-Оа.

— Моана сказала, что, попав в плен, ты утратил ману, что ты больше не арики и на твоем острове будет править совет племени!

— Когда я вернусь на Хива-Оа, никто не посмеет оспаривать мою власть. Моя мана — это моя душа. Разве я изменился?

Эмили хотелось сказать, что она слишком плохо знает, его, потому ей трудно судить, что он потерял, а что приобрел, но вместо этого она спросила:

— Почему ты отказался от свадьбы? Моана была очень несчастна.

— Отказался, потому что передумал. Такие ошибки как раз и влияют на ману. На самом деле нас с Моаной ничто не связывает. Не все то, что считается подходящим, является истинным.

— Она жаловалась, что теперь никто не захочет взять ее в жены.

— Глядя на Моану, ты можешь в это поверить?

Эмили вздохнула. Она вглядывалась вдаль, туда, где шелестели опахала пальм и бурлили прибрежные волны.

— Что я буду делать на твоем острове?

— Ничего. Я намерен плыть на Нуку-Хива.

Вцепившись в борт лодки, Эмили поднялась на ноги. Судно качнулось, но Атеа остался неподвижным. Волнистые волосы обрамляли четкий овал его лица, на котором играли блики лунного света. Облик молодого вождя был полон таинственности и дикой силы. Эмили была уверена, что в том мире, где она привыкла жить, такое уже не встретишь.

— На Нуку-Хива! Зачем?!

— Потому что там есть священник, и мы можем пожениться согласно твоим обычаям.

Эмили потеряла дар речи, между тем Атеа продолжил:

— То, что я тогда сказал, не было шуткой. Я сразу понял, что ты станешь моей женой.

С внезапной ясностью ей открылось то, что она ощущала уже давно. Она влюбилась в Атеа с первого взгляда, его мана взяла ее в плен и затуманила разум. И все же то, что он говорил, казалось немыслимым.

Охваченная смятением, Эмили едва нашлась, что ответить:

— Ты не можешь жениться на мне, ведь по вашим понятиям я простая женщина!

— Ты белая женщина, а это все меняет. И потом если я скажу, что ты знатного рода, мне не смогут не поверить.

Положив весла, он взял девушку за руки. Ладони Атеа были удивительно теплыми, в их прикосновении ощущалась надежность, в его глазах виднелся настойчивый блеск. Эмили не могла поверить, что ее робкие, трогательные, безнадежные мечты воплощаются в реальность с диковинной силой, сносящей и сметающей все на своем пути.

— Ты будешь моей, Эмалаи!

Она смутилась.

— Атеа! У нас это происходит не так. Сначала ты должен спросить моего согласия.

Он с готовностью кивнул.

— Ты хочешь стать моей женой?

Эмили печально улыбнулась.

— Даже если и да, то, по-моему, это невозможно. Мы из разных миров, ты не признаешь нашей веры.

— Я могу притвориться, — невозмутимо промолвил Атеа.

— Нехорошо обманывать тех, кто вещает от имени Господа!

— Гораздо хуже обманывать самих себя.

Они плыли всю ночь. Утро встретило их приятной прохладой, а день — печным жаром. Эмили подумала, что без зонта и шляпки ей грозят солнечные ожоги. Да и воды было не так уж много. Палящее солнце сделало ее вялой, и она не могла думать даже об отце, который наверняка сходил с ума от тревоги.

Эмили легла на дно лодки и, не отрываясь, смотрела на темный силуэт Атеа, четко выделявшийся на фоне залитого ослепительным светом пространства. Всецело положившись на волю судьбы, она не спрашивала, ни сколько времени им еще плыть, ни каким он видит их будущее.

Проснувшись утром, Эмили испытала растерянность и смущение. Хотя минувшей ночью между ней и Атеа не было большей телесной близости, чем объятия и поцелуи, она чувствовала, что безвозвратно перешла некий рубеж.

Девушка хотела подняться с жесткого ложа, но тут же сообразила, что под покрывалом на ней ничего нет. Увидев, в каком жалком состоянии находится ее платье, Эмили пришла в отчаяние. Оно потеряло цвет и было заскорузлым от морской воды. Волосы слиплись, их следовало вымыть и расчесать.

Она огляделась. На полу хижины стояли сосуды из кокосового ореха и тыквы, многие из которых были искусно раскрашены. Со стен свисали пучки каких-то растений. Груда цветастых покрывал в углу свидетельствовала об успешной работе миссионеров, учивших местных женщин одеваться «прилично».

В хижину вошел Атеа. К удивлению Эмили, от него пахло свежестью и чистотой, а его густые кудри еще не просохли. Очевидно, он нашел пресную воду и успел вымыться.

Его взгляд заставил ее трепетать. Несмотря на все, что довелось пережить, и на предчувствие грядущих трудностей, Эмили казалось, будто она находится в сказке. Любовь, словно щит, прикрывала ее от всего, о чем она не желала ни заботиться, ни думать. Эмили была готова отдаться ее течению, отринув правила, навязываемые моралью цивилизованного общества, согласна забыть о родине и об отце, жить в примитивных условиях, довольствуясь только самым необходимым.

Атеа присел возле нее на корточки. Его взгляд был полон восхищения и тепла, его глаза говорили о том, о чем пока не сказали уста.

Этот полный неукротимой энергии юноша должен был стать вершителем ее хрупкой судьбы.

Когда Атеа заговорил о визите к священнику, Эмили заявила, что будет лучше, если сперва со святым отцом поговорит она:

— Надо его подготовить. К тому же я должна исповедоваться.

Атеа смотрел внимательно и строго. Эмили давно подметила, что внезапная отчужденность делает его еще притягательнее и красивее.

— Зачем открывать чужому человеку тайны своего сердца?

— Я хочу поведать о них не священнику, а Богу.

— Бог и так все знает!

— Кстати, о сердце: Атеа, ты хочешь жениться на мне, но ты ни разу не говорил… о любви, — сказала она и, вспыхнув, добавила: — Я знаю, что это означает на вашем языке!

Эмили вновь подумала о физической близости. Многие европейцы считали, что она убивает духовность, то есть ни в коем случае не может называться любовью. Им и в голову не могло прийти, что наслаждаясь плотской страстью, полинезийцы умудрялись сохранять чистоту души.

Атеа тоже задумался, возможно, пытаясь разобраться в своих чувствах или стараясь подобрать нужные слова.

— Душа и тело белых людей не в ладу друг с другом. То, что мы превращаем в праздник, ваши священники почему-то называют грехом. Любовь… наверное, она бывает разной? Если я могу проводить время с любыми женщинами и согласен жениться на той, которая больше подходит мне по положению, — это одно, а когда я думаю о той единственной, связь с которой противоречит всему существующему, — совсем другое. Это та любовь, которой жаждешь ты. Думаю, я смогу дать ее тебе, — серьезно произнес он, а после заметил: — Эмалаи! Прошедшей ночью твое тело было готово, но я боялся ранить твою душу!

Эмили закрыла лицо руками. Ей было удивительно радостно и мучительно стыдно.

— Ты прав: лучше поскорее пожениться.

— Когда ты пойдешь к священнику?

Девушка покачала головой.

— Мое платье пропитано солью. Я не могу его надеть, а больше у меня ничего нет.

Не успела она возразить, как Атеа обернул покрывало вокруг ее тела, завязав концы поверх груди.

— Вот, так хорошо. Миссионеры учат наших женщин одеваться именно таким образом.

— И все-таки я не могу выйти из хижины в покрывале, и уж тем более пойти к священнику, — ответила Эмили.

— Источник находится совсем близко: я только что вернулся оттуда. Не думаю, что по дороге мы встретим много людей. Ты вымоешься и постираешь свое платье. На жаре оно быстро высохнет.

В конце концов Атеа удалось ее уговорить. Перед тем, как выйти из хижины, Эмили спросила:

— Кто та женщина, которой принадлежит этот дом? Где ее муж?

— Погиб. Его разорвала акула. Сейчас Теумере живет одна. Она знает, что я смогу ее отблагодарить, потому охотно предоставила нам свою хижину.

— Что ты сказал ей обо мне?

Атеа бросил на девушку удивленный взгляд.

— Ничего. Разве арики обязан что-то кому-либо объяснять?

За ночь ветер словно вымел небо до самого горизонта — оно было безмятежным, бездонным и чистым. Отвесно падавшие раскаленные солнечные лучи ярко освещали промытую дождем зелень.

Все-таки на пути попадались люди: они беззастенчиво таращились на белокурую француженку и даже оглядывались вслед.

Цвет волос и глаз Эмили унаследовала от матери-англичанки. Ей было неловко, что ее бледная кожа покраснела от солнца, нос обгорел и на щеках рдеют яркие пятна. Девушка впервые подумала о том, что едва ли сможет круглый год выносить безжалостную атаку тропического света.

Она опустила глаза и не глядела на туземцев. Здесь, на Нуку-Хива, большинство мужчин носило не набедренные повязки, а юбки до колен. Женщины обматывали тело покрывалом, доходящим до щиколоток. Их грудь чаще всего тоже была закрыта.

Атеа привел Эмили к источнику, и она согласилась помыться в нем лишь после долгих уверений в том, что он и близко не подпустит даже женщин, а уж тем более — мужчин. И все же она без конца вздрагивала и оглядывалась.

Вода освежила ее, и она вернулась в хижину в ином настроении. Выстиранное платье было развешено для просушки на ближайших кустах.

Почувствовав дикий голод, Эмили с жадностью съела несколько бананов и манго, наслаждаясь ароматной мякотью и душистым соком плодов.

Потом она опустилась на циновку, и Атеа лег рядом. Его тело было расчерчено золотыми полосками света, проникавшего сквозь плетеные стены хижины.

— Я слышала, — смущенно промолвила девушка, — что, достигнув определенного возраста, вы выбираете себе пару и уединяетесь в лесу. А потом идете… уже с кем-то другим.

— Да, это так. Но рано или поздно мы все равно останавливаем свой выбор на ком-то одном, — спокойно ответил Атеа и спросил: — Что тебя тревожит, Эмалаи?

Она ничего не ответила, лишь издала нервный смешок, но Атеа как всегда прочитал ее мысли, хотя скорее всего — угадал чувства:

— Ты всегда будешь думать об этом и никогда не узнаешь правды, пока не испытаешь это сама.

— А что станет со мной потом?

Ей почудилось, будто Атеа уловил суть вопроса. Но он ответил иначе:

— Потом думать уже не захочется и не придется.

Девушка закрыла глаза. Она была бы рада всецело доверить ему свою судьбу, так, чтобы не пришлось ни о чем заботиться, но при этом понимала, что ей тоже придется бороться — едва ли не больше, чем ему: ведь он находился в привычном для себя мире и считал все свои поступки правильными, тогда как она…

Атеа молчал. Казалось, ему доставляет удовольствие просто смотреть на нее. Наверное, он любовался многими женщинами, однако Эмили была самой необычной из них — способной подарить новизну, помочь покорить неведомые вершины.

Почему-то ей казалось, будто, что бы ни случилось, между ними не останется ничего недосказанного. У Атеа не было трагической истории, которую он мог попытаться взвалить ей на плечи. Когда-то Эмили представлялось романтичным носить в себе чужие страдания, проживать чужую жизнь, но теперь она подумала: лучше, если этого не будет.

Атеа оказался прав: тропическое солнце быстро сделало свое дело, и через час Эмили смогла надеть высохшее платье. Она попыталась привести в порядок волосы, что было нелегко без шпилек и гребня.

— Ты правда не хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Нет. Я должна спокойно рассказать о себе, об отце, о… тебе. Если мы явимся вот так, без подготовки, вдвоем, боюсь, нас… не поймут, — сказала она и, не желая его обижать, добавила: — Священники своеобразные люди.

— Я знаю, — сдержанно произнес Атеа, и Эмили уловила в его голосе неприязнь.

Стоило ей выйти из хижины, как ее охватило знакомое чувство невиданного простора. Свобода горизонта, контраст между большим и малым позволяли ощутить размах и глубину жизни.

Вдоль открытого берега тянулась бесконечная полоса песка с белоснежными глыбами коралла. Неровное океанское дно представляло собой лабиринт из рифов и заводей. Кое-где к воде почти вплотную подступали горы, оставляя небольшое пространство для пышных пальм и низкорослых кустарников.

Пройдя вглубь берега по тропинке, которая вывела их с Атеа к источнику, Эмили увидела некое подобие базара. Сидящие на корточках туземцы обменивали свои товары, среди которых были жемчуг, перламутр, кокосовое масло, шафран и копра, на рис, свинину, яйца, кур и пшеничную муку. Похоже, никого не интересовали деньги: наверное, многие вообще не знали, что это такое.

Полинезийцы хватали Эмили за одежду, пытались потрогать волосы. Они что-то бурно обсуждали на своем языке, отчего ей казалось, будто они осуждают ее или смеются над ней.

Наконец навстречу попался белый солдат, француз. Увидев Эмили, он несказанно удивился и, казалось, с трудом удержался от расспросов.

Однако он вежливо ответил на вопрос о том, где отыскать священника. Отец Гюильмар живет неподалеку, за поворотом скалы. Мадемуазель легко найдет дорогу.

Церквушка была маленькой, наспех сколоченной из досок и крытой ржавым железом. За ней стоял домик под пальмовой крышей, стены которого были увиты зеленью.

Подходя к жилищу священника, Эмили с тревогой ощутила, как возвращается власть того, что она так легко отринула. Она подумала об отце, о том, какую боль ему причинило ее исчезновение и сколько удивления (и негодования) вызовет ее решение.

Внезапно ей сделалось неловко, она почувствовала, что не сможет говорить со священником в исповедальне: в ее душе и мыслях было слишком много того, что он наверняка сочтет нечистым.

Отворивший ей двери отец Гюильмар, человек средних лет с серьезным, несколько печальным, но твердым лицом, в самом деле как-то странно смотрел на нее, и Эмили пришло в голову, что он может видеть в ней попрошайку, нищенку. Именно так она и выглядела в своем выцветшем платье, без обуви и с непокрытой головой.

Опустив глаза, девушка кротко произнесла:

— Святой отец, я пришла обсудить одно дело. Мы можем поговорить не в церкви, а… у вас дома?

Священник кивнул.

— Входите.

В помещении было два стула, железная кровать, деревянный комод с зеркалом и большой обшарпанный сундук.

Хозяин указал на стул, и Эмили села, стараясь завернуть обтрепанный подол платья так, чтобы не были видны дыры.

— Кто вы, мадемуазель? Я вас не знаю, — с некоторым удивлением произнес священник.

— Меня зовут Эмили. Мой отец — путешественник Рене Марен. Возможно, вы слышали о нем? В прошлый раз он останавливался на Нуку-Хива.

Отец Гюильмар чуть наморщил лоб.

— Да, припоминаю. Об этом говорили. Но ко мне он не заходил. Тем более приятно, что вы навестили меня сейчас. А где ваш отец?

— Он остался на Тахуата. Здесь только я, и я пришла к вам, чтобы…

Внезапно Эмили поняла, что растеряла все слова. Она невольно возвела между собой и Атеа и остальным миром глухую стену и теперь не знала, как достучаться до других людей.

Наконец она решила, что будет лучше рассказать правду. Самым разумным (и неразумным) объяснением ее поступков можно считать любовь. А разве Церковь не учит любить?

Конечно, она слишком волновалась, говорила чересчур сбивчиво и торопливо. Отец Гюильмар выслушал ее с каменным лицом, по которому нельзя было ничего прочитать, а когда она умолкла, осторожно произнес:

— Дитя мое, к сожалению, мне кажется, что все сказанное вами попахивает абсурдом.

Эмили сжала губы. Ей было за что цепляться и за что сражаться. Уловив ее настроение, отец Гюильмар продолжил:

— Я помню Атеа с острова Хива-Оа. Значит, он уже стал вождем? Он был одним из первых сыновей местной аристократии, которого отправили к нам. Он прожил на Нуку-Хива два или три года. В первое время мы были от него в восторге. Поразительно умный, прекрасно обучаемый в отличие от большинства полинезийцев. Однако когда он узнал все, что хотел узнать, то заявил, что наш Бог неправильный, что только его боги помогали островитянам со дня основания мира и всегда будут помогать, и не позволил миссионерам отправиться на Хива-Оа. Он страдает непомерной гордыней и стремится использовать все и всех в своих целях. Неудивительно, что в конце концов он даже умудрился заморочить голову белой девушке! Насколько я понимаю, вы сбежали с ним от своего отца?

— Я просто уехала, чтобы выйти замуж. Мой отец меня поймет. Он очень хорошо относится к полинезийцам.

— Не думаю, что он мечтает, чтобы кто-то из них стал его зятем! Поймите, хотя вам и кажется, что перед вами прекрасный принц, на самом деле это обыкновенный дикарь.

— Атеа прекрасно говорит по-французски.

— Для туземца. Однако вы никогда не сможете привезти его в Париж, вам придется остаться здесь. Представляю, что творится на Хива-Оа, если у нас на Нуку-Хива достаточно дикие нравы! Много лет миссионеры странствуют с острова на остров, едят подозрительные блюда, лечат неведомые болезни и стараются спасти местное население от преисподней. Их не радует здешняя природа, они устали от яркого солнца. Каждый из них хотел бы уехать, но они не могут, ибо выполняют долг перед Всевышним. Я давно руковожу местным приходом, и, поверьте, мадемуазель Марен, я хорошо изучил полинезийцев. Они отличаются, как бы это сказать… достаточно свободным поведением. Никто не живет в одном браке всю жизнь, а женщины зачастую не знают, от кого у них дети. Что касается вождей, они никогда не ограничиваются одной женой, такое просто не принято. Ваш возлюбленный не станет проводить время с вами, у него найдутся другие дела, и вам придется разделять общество с несколькими полинезийками, которые будут иметь на него такие же права, что и вы. Вы больше не прочитаете ни одной книги, потому что на Хива-Оа их просто нет, станете ходить босиком и носить юбки из тапы. Кстати, здесь далеко не всегда светит солнце: в сезон дождей вы будете дрожать в жалкой хижине и страдать от укусов насекомых. Когда полинезийке приходит время рожать, она прячется в ближайших кустах и через несколько минут выходит оттуда с ребенком. А что будете делать вы?!

На мгновение Эмили прижала ладони к пылающим щекам, а потом сложила их, словно в молитве.

— Я не могу бросить Атеа! Ведь он сам предложил обвенчаться со мной по христианскому обряду!

— Скажите, он носит крест?

Поколебавшись, Эмили призналась:

— Нет.

— Вот видите. С этого и надо начинать. Не думаю, что он был искренен, как перед Господом, так и перед вами. Возможно, он просто использует вас, о чем я уже говорил!

— Использует меня? Каким образом? Я — никто. Обычная женщина даже в представлении полинезийцев!

— Вы неправы. Мне бы не хотелось об этом говорить, но, похоже, правительство собирается всерьез взяться за покорение Маркизских островов. Если наши солдаты высадятся на Хива-Оа, белая жена вождя может послужить хорошим залогом, вернее заложницей…

— Атеа никогда бы не пришли в голову подобные мысли!

— Вы его не знаете. Вы приписываете ему те качества, какие хотите видеть в своем возлюбленном. Недаром он бросил знатную девушку, с которой сговорился о браке! На то должна быть веская причина.

Эмили вскинула голову.

— А если эта причина — любовь?

— Дитя мое, туземцы не умеют любить в том смысле, в каком мы понимаем это слово. Должно быть, вы слышали болтовню про ману? Местные вожди только и делают, что заботятся о том, как бы не потерять ее, увеличить и укрепить. Женитьба на белой женщине возвысит Атеа, ибо о таком тут еще не слыхивали. Жажда славы и власти — враг простых человеческих отношений. К сожалению, полинезийцы, как и белые, тоже страдают желаниями, сжигающими душу.

Эмили не верила. Не хотела верить. Она вспоминала слова отца о зрелости духа. В таком состоянии человек отделяется от материального мира, отрешается от всего притворного и наносного. Такую вершину нелегко покорить. Это случается и в юности, хотя и очень редко. Но сейчас Эмили чудилось, будто с ней произошло именно это, что она ясно видит свою цель и знает свой путь.

Атеа спас ее от сердечного одиночества, от бесцельности существования, он, словно орел, распростер над ней широкие крылья, чтобы защитить от невзгод и бед.

— Значит, вы не согласны нас обвенчать?

— Нет. Только в том случае, если сюда явится ваш отец и попросит меня об этом.

— Это невозможно, я уже говорила, что мой отец остался на Тахуата. Но… я могу прислать к вам Атеа. Поговорите с ним.

— Мне не хочется с ним говорить. Тем более, я боюсь сорваться и сказать ему то, что не приличествует моему сану, — ответил священник и поднялся с места. — Ступайте. Если вам понадобится помощь, вы знаете, где меня найти. Можете остаться здесь прямо сейчас — я готов вас приютить.

Она покачала головой.

— Вы отказались мне помочь!

— Потому что не хочу губить вашу жизнь. Возвращайтесь в Париж! Все забудется, и вы будете думать не о том, что потеряли, а о том, чего вам удалось избежать. Мне не хочется нарушать приличия в разговоре с вами, но… надеюсь, вы не согрешили с… дикарем?

Эмили покраснела под его пристальным взглядом, но сжала губы и промолчала. Священник кивнул.

— Если даже и так, я готов закрыть на это глаза, и Господь, уверен, тоже вас простит. Я не прошу покаяния, только остановитесь! Между вами пропасть, которую нельзя преодолеть! Еще никому не удавалось перехитрить судьбу.

Девушка встала, поправила волосы, отряхнула платье и расправила плечи.

— Я попытаюсь.

Когда Эмили уже была на пороге, отец Гюильмар сказал:

— Кстати, мадемуазель Марен, поинтересуйтесь у вашего избранника, как давно он в последний раз ел человеческое мясо? Жители отдаленных островов считают его деликатесом.

Эмили ничего не ответила. Она вышла на крыльцо и тихо прикрыла за собой дверь.

Она не знала, что и как сказать Атеа, и не слишком хорошо понимала, что им теперь делать.

Эмили медленно брела обратно. Горизонт порозовел, волны были одеты алой парчой и белоснежными кружевами. Она не думала, что прошло столько времени. Значит, эту ночь они с Атеа еще не встретят мужем и женой!

Когда она вошла в хижину, юноша сразу все понял.

— Он тебе отказал. Давай с ним поговорю я!

— Отец Гюильмар не хочет тебя видеть. Он оскорблен тем, что ты не позволил миссионерам высадиться на Хива-Оа.

Во взоре Атеа появилось что-то обжигающее.

— Они делают то, чего не делаем мы: вторгаются в чужую жизнь, заражают нас неизлечимыми болезнями, свергают неугодных вождей. Почему я должен их принимать, как дорогих гостей? Белые люди так и не смогли доказать, что их вера сильнее нашей. Они думали, что я помогу им завоевать мой народ, надеялись, что я соблазнюсь их обещаниями и подарками. А я просто взял от них то, что мне было нужно, и ушел. Теперь я знаю их язык, умею считать их деньги, владею их оружием и никогда не позволю себя обмануть!

Эмили подавленно молчала, и молодой вождь спросил:

— Что еще он тебе сказал?

— Отец Гюильмар велел мне поинтересоваться… как давно ты ел… человечину!

— Вообще не ел. Я сын арики, и у нас всегда было вдоволь свинины, — ответил Атеа, а после заметил: — Разве я могу хорошо относиться к человеку, который думает обо мне такие вещи?!

— Еще он сказал, что в сезон дождей ваши хижины заливает вода.

— Неправда. С чего бы нам мокнуть! Мы пропитываем тапу маслом или древесной смолой и покрываем ею стены жилищ. А сами носим накидки, которые не пропускают влагу.

— Отец Гюильмар уверял, что я больше никогда не прочту ни одной книги, что у меня не будет самых обычных вещей!

— Корабли, пристающие к Нуку-Хива, привозят самые разные товары. А на жемчуг можно выменять что угодно. Я прикажу выстроить для нас деревянный дом. У тебя будет все, что ты пожелаешь.

Атеа обнял ее, и Эмили поняла, что он прикасается к ней так легко и непринужденно и вместе с тем властно, будто она давно принадлежит ему. Он с самого начала решил, что так будет, и никуда ее не отпустит.

— Ты веришь мне или ему, Эмалаи?

Девушка постаралась, чтобы голос не дрогнул:

— Конечно, тебе.

— У нас есть еще один выход. Мы надрежем кожу у себя на руках и приложим ранки друг к другу. Это будет означать единство крови. Потом выпьем из одного сосуда — неважно, кавы, воды или кокосового молока: это соединит наши души. И наконец проведем вместе ночь, обменявшись тайными телесными силами, после чего ты будешь считаться моей женой. Вернувшись на Хива-Оа, устроим свадебный пир. Вот и все. Ты согласна, Эмалаи?

У нее пересохло в горле и потемнело в глазах.

— И когда мы должны это сделать?

— Сейчас.

Эмили понимала, что, ответив согласием, отрежет все пути к отступлению.

Впрочем, возможно, Атеа прав, и тех границ, которые она так страшится перейти, просто нет?

Несмотря на предостережения отца Гюильмара, ничто в нем не вызывало в ней ни отвращения, ни отторжения, ни испуга. В отличие от белых мужчин этот полинезийский юноша не пытался поймать женщину в сети пустых обещаний и притворных слов. Он говорил и действовал искренне. И она не должна давать ему повода сомневаться в ней.

— Хорошо, я согласна.

Лунный свет, проникавший в хижину, был таким сильным, что Эмили, наверное, смогла бы читать. И в этом голубоватом сиянии цвета внешности Атеа были такими же яркими и чистыми, как и днем.

Когда он взял нож, Эмили вздрогнула, но после без колебаний протянула руку.

По ее коже Атеа провел едва заметную царапину, тогда как свою надрезал сильнее. Когда он приложил ранку к ранке, Эмили ощутила его частый и сильный пульс. Они не двигались, молчали и ждали непонятно чего, чувствуя неумолимость судьбы, что влекла их друг к другу.

Наконец Атеа отнял руку, взял две половинки кокосового ореха и наполнил их разведенной водой кавой. Они медленно пили, глядя друг на друга поверх ободка своих «чаш».

Потом Эмили позволила раздеть себя и покорилась его рукам.

Она думала о том, каким же страстным, нежным, осторожным и опытным должен быть мужчина, чтобы даже такая женщина, как она, словно сетями, опутанная предрассудками, заключенная в корсет железной морали, захотела этого. Ее всегда пугали всевидящим оком, приучая бояться своих желаний, прятаться от самой себя в невидимую скорлупу.

Однако с ним ей не было страшно, несмотря на то, что его сильное смуглое тело составляло резкий контраст с ее хрупким и белым, а его воля, казалось, пригибала ее к земле.

Все чувства Эмили мгновенно сосредотачивались там, где он прикасался к ней. Несмотря на постоянные упражнения с веслами и оружием, руки Атеа были удивительно мягкими и нежными.

Он целовал ее грудь, шею и плечи, осторожно проводил пальцами между ног. Его власть затуманила ей голову, а любовь к нему размягчила сердце. В тот миг, когда она перестала ощущать какие-либо преграды к их соединению, он вошел в ее тело.

Эмили задрожала и вскрикнула. Она чувствовала, как что-то растет и пульсирует в ней, расцветает и повелевает изнутри. Ей было немного больно, но то была не мучительная боль, пожалуй, отчасти жертвенная, в чем она, безусловно, была права, ибо для Атеа этот акт тоже был возвышенным и священным: слияние вождя с предназначенной ему девственницей считалось одним из важнейших ритуалов жертвоприношения богам.

Когда Атеа затих, Эмили долго лежала, не шевелясь, ожидая, что он сделает или скажет. Она думала о том, что многие люди, подобно ей, ищут, сами не зная чего, однако свято уверены в том, что когда истина попадется им на пути, они сразу это поймут. И, стараясь успокоиться и привести в порядок чувства, говорила себе, что для нее наступил такой миг.

— Теперь ты моя жена! Ты родишь мне детей, ты навсегда останешься со мной! Ты предназначалась мне! — прошептал Атеа, словно вторя ее мыслям.

Решив быть честной до конца, Эмили напомнила:

— Тебе была предназначена Моана.

— Людьми, а не богами, а это совсем другое.

Совсем недавно небо было покрыто россыпью звезд, но вот уже начало светать. Горизонт заиграл волшебными красками, и из-за края земли, где по преданию маркизцев рождается жизнь, вынырнуло багровое солнце.

Рене посмотрел на Моану, неподвижно стоявшую на корме и одетую нежным светом зари. Она вглядывалась в длинные ряды бурлящих волн, разбивавшихся о берег с тучей соленых брызг. Эта девушка вполне оправдывала свое имя: как и океан, ее душа никогда не успокаивалась, а воля не ослабевала.

За время путешествия Рене довелось пережить такое, что ему и не снилось. Мало того, что его слепило солнце, а вода ревела так, что французу казалось, будто его поместили внутрь огромного барабана, однажды посреди открытого океана лодка дала течь! Хотя Рене и умел плавать, однако сомневался в том, что сумеет добраться до суши, если кругом виден лишь сплошной горизонт!

Моана и ее брат Тауи не выказали ни малейшей паники. Девушка подала Рене половинку кокоса, велев вычерпывать воду, а юноша быстро законопатил дыру пучком кокосового волокна.

— Не бойся, — сказала Моана, поймав облегченный взгляд француза, — даже если бы лодка затонула, мы бы доплыли до берега.

— Вы, но не я, — заметил Рене и в сердцах воскликнул: — Хотел бы я знать, какие боги учат вас плавать!

Девушка пожала плечами.

— Мы такими рождаемся.

— Так не бывает.

— Почему? Кто учит паука ткать паутину, а акулу искать добычу?

— Ты права, — рассмеялся Рене, — вы дети моря! Мы прикладываем множество усилий, пытаясь понять мир, в котором живем, а вы и так все о нем знаете. Вы способны в одиночку противостоять огромным пространствам, а нас пугает собственная душа.

Издалека огромный скалистый берег казался колышущимся, расплывчатым. Он возвышался в море, словно гранитная стена. Некое чувство подсказывало Рене, что остров встретит его плохими вестями. Едва ли мсье Брюа, обосновавшийся на Нуку-Хива губернатор океанских колоний, захочет послать солдат на Хива-Оа только затем, чтобы вызволить дочь французского путешественника!

Белый, как сахар, прибрежный песок состоял из миллионов крохотных ракушек и коралловой крошки. Водоросли и морские анемоны образовывали в прибрежной заводи живой ковер всех цветов радуги — то был настоящий подводный сад.

Прямая и невозмутимая, как богиня, Моана уверенно направилась вглубь острова. Тауи остался на берегу, возле лодки.

Рене с трудом удалось убедить девушку накинуть на плечи одну из шалей Эмили и завязать узлом на груди. Он знал, что как постоянно открытая часть тела женская грудь не слишком привлекает местных мужчин, чего нельзя было сказать о живущих на острове белых военных. Не хватало еще, чтобы кто-то из них вздумал приставать к гордой дочери вождя!

Попасть к губернатору оказалось не так-то просто: прежде Рене пришлось встретиться с офицером, возглавлявшим здешний гарнизон.

Тот был молод, не старше двадцати пяти лет, и носил всего-навсего звание капитана. Высшие чины, а также военные, обремененные семьями, не стремились отправиться за океан, справедливо полагая, что вернуться домой будет нелегко.

— Губернатора нет, он в отъезде, как и начальник гарнизона, которого мне поручено заменять, — сообщил капитан, представившийся Морисом Тайлем.

— Я прошу вас выслушать меня, капитан, это очень важно.

— Присаживайтесь, мсье, — пригласил Тайль, с любопытством разглядывая Моану, стоявшую возле дверей с таким видом, словно она вот-вот готова напасть или напротив — сбежать.

— Меня зовут Рене Марен, я изучаю Океанию. Прибыл на Маркизские острова по поручению Французского географического общества. Со мной приехала моя дочь, Эмили Марен. Мы прожили на Тахуата почти два месяца, когда ее похитил вождь с острова Хива-Оа по имени Атеа. Мне необходимо вызволить ее, и я обращаюсь к вам за помощью.

— Расскажите подробнее, как это произошло, — попросил капитан и, внимательно выслушав Рене, сказал: — Я не могу послать людей на Хива-Оа без соответствующего приказа свыше. На то, чтобы отправить запрос начальству и получить ответ, уйдет много времени. Вы полагаете, вашей дочери угрожает опасность? С какой целью она была похищена? Что вообще представляет из себя этот Атеа?

Он взял лист бумаги и обмакнул перо в чернила, приготовившись записать приметы.

— Ему двадцать три года. Удивительно развитый для полинезийца, очень красивый и непомерно тщеславный. Я не знаю, зачем ему Эмили. Не думаю, что он сделает ей что-то плохое, но я хочу получить свою дочь обратно.

— Так, — офицер отложил перо, — а она не могла сама с ним бежать?

— Вы допускаете такое?!

— Судя по вашему описанию, этот вождь вполне мог ее соблазнить.

— Я в это не верю, — отрезал Рене, — Эмили очень разумная девушка.

— А это кто? — поинтересовался Тайль, кивнув на Моану. — Ваша вахине[4]?

— Это дочь вождя Лоа, та самая девушка, которую Атеа бросил в день свадьбы.

— Неужели? Такую красавицу?! Я бы никогда этого не сделал. Она понимает наш язык?

— Немного. Думаю, она уловила суть разговора.

— Передайте ей, что я восхищен ее красотой. Значит, теперь она одинока?

— Дочери вождей блюдут себя, капитан. Думаю, у вас нет никаких шансов, — несколько раздраженно произнес Рене.

Он прекрасно знал, что каждый белый на острове живет с полинезийкой, а иногда и не с одной. То, что у островитян брак не закреплялся никаким гражданским или церковным актом, вполне устраивало французов, и они великодушно величали своих временных подруг женами.

На самом деле о таких женщинах можно было только мечтать: они не требовали ни особого внимания, ни подарков, ни денег, ни комплиментов, вдобавок одаривали мужчин ничем не скованной чувственностью.

— Жаль, — заметил Морис Тайль и сказал: — Я подумаю, чем вам помочь. Будет лучше, мсье Марен, если вы придете завтра, скажем, в это же время. К сожалению, гостиниц здесь нет, но я бы посоветовал вам остановиться у отца Гюильмара. Он весьма радушный человек; я объясню, как его найти.

Когда они вышли на улицу, Моана спросила:

— Что тебе сказал этот белый? Я не все поняла.

— Что он постарается нам помочь. А еще он восхищался твоей красотой, — ответил Рене и добавил: — Будь осторожна с белыми мужчинами. Им нельзя верить.

— Я могу за себя постоять, — твердо произнесла Моана.

Рене невольно любовался ею. Этой девушке была присуща та мягкая грация и поразительная свобода движений, какой не увидишь у европеек. Ее спокойное открытое лицо редко омрачалось заботой или тревогой. Впрочем так было недавно. Теперь же ее беспрестанно грызли какие-то мысли, отчего взор прекрасных карих глаз словно заволокло грозовыми тучами.

Забрав Тауи, они отправились к священнику.

Отец Гюильмар сразу понравился Рене. Линии его лба были чисты и благородны, взгляд казался удивительно проникновенным, а в уголках губ затаилось что-то горестное. Услыхав имя посетителя, он вздрогнул всем телом.

— Совсем недавно ко мне заходила ваша дочь!

— Эмили?! Не может быть! Она на Хива-Оа!

— Ошибаетесь. Она на Нуку-Хива.

— Как она здесь оказалась?! Она обратилась к вам за помощью?!

— Нет, — ответил священник и пригласил: — Садитесь. — А когда Рене сел, нашарил на полке небольшую жестянку и спросил: — Хотите чаю? Я берегу его, как иной берег бы крупицы золота.

— Благодарю вас… Святой отец, умоляю, не тяните! Что с Эмили?! Как мне ее найти?!

— К сожалению, я не спросил, где она, то есть… они остановились.

— Они?

Отец Гюильмар смотрел на Рене в упор.

— Что вам известно о вашей дочери?

— Эмили похитил Атеа, вождь с острова Хива-Оа.

— К сожалению, это не совсем так. Судя по всему, она уехала с ним добровольно. — Священник присел к столу. — Что предложить вашим спутникам? Тоже чаю?

— Лучше кокосового молока, если у вас найдется.

— Да, — сказал отец Гюильмар и позвал: — Сесилия! — Из соседнего помещения вышла женщина лет тридцати с широким плоским носом, очень полными губами и непроницаемым взглядом черных глаз. Ее цветастое покрывало было скромно повязано поверх груди, а на обвивавшей шею цепочке висел большой крест. — Сесилия, отведи этих молодых людей на кухню и накорми.

Рассказ священника длился недолго. В конце он сказал:

— Я предлагал вашей дочери помощь, обещал отпущение любых грехов, умолял ее одуматься — все напрасно! Она повернулась и ушла.

В глазах Рене заблестели слезы. Пальцы теребили потертый кожаный пояс.

— Как она выглядела?

— Растрепанные волосы, босые ноги, обгоревшая кожа, линялое платье. Похоже, ее нисколько не удручал собственный вид. Она думала только об этом полинезийце.

Обхватив голову руками, Рене принялся раскачиваться на стуле.

— Я не понимаю, ничего не понимаю. Я думал, что хорошо знаю дочь, я считал вождя Лоа своим другом; этот молодой человек, Атеа, понравился мне своей дальновидностью и упорством; мне казалось, я без труда угадываю помыслы островитян.

Отец Гюильмар вздохнул.

— Мсье Марен, я живу здесь много лет и каждый день вижу этих людей, но так и не стал частью их жизни. Я учу их преодолевать животные инстинкты и следовать зову души, но все напрасно. В их языке нет слова «работать», зато есть десятки названий для… сами понимаете чего.

— Вы полагаете, это уже произошло с Эмили?

— Трудно сказать. Не удивлюсь, если да.

Рене вскочил и ударил кулаком по столу.

— Если этот дикарь посмел обесчестить мою дочь, я его убью!

— Мадемуазель Марен утверждала, что вы очень хорошо относитесь к полинезийцам. Похоже, она считала, что вы не станете возражать против этого брака, — заметил отец Гюильмар, на что Рене ответил:

— Вероятно, она сошла с ума.

Покинув дом священника, Рене решил вернуться к Морису Тайлю. По дороге он сказал Моане:

— Атеа забрал с собой Эмили, чтобы жениться на ней. Она приходила к священнику, дабы тот совершил обряд по обычаям белых.

К его изумлению, туземка приняла это известие совершенно спокойно. Ее лицо осталось таким же твердым, и взгляд не затуманился гневом.

— Эмалаи не виновата, — промолвила она. — Это все мана Атеа. Перед ней никто не может устоять.

— Вы бы были прекрасной парой. Зачем ему понадобилась моя дочь! — в отчаянии воскликнул Рене.

— Я слышала, иные женщины отправляются на Нуку-Хива, чтобы затем родить детей от белых и снискать всеобщее уважение. Сын арики — божественный ребенок. Должно быть, Атеа хочет произвести на свет человека с такой маной, какой еще не видывал свет! — В тоне Моаны не было иронии, лишь странная задумчивость и легкая горечь.

К счастью, офицер был на месте, и Рене удалось встретиться с ним еще раз.

— Если они здесь, — сказал капитан, — это меняет дело. Остров не такой уж большой — мы их найдем. Заберем вашу дочь, а туземца отправим в тюрьму.

— Мне нелегко в этом признаваться, но, похоже, Эмили сбежала с ним по своей воле. В чем его можно обвинить в этом случае?

Морис Тайль задумался.

— В связи с белой женщиной. Я слышал, в Америке за это приговаривают к смертной казни!

— Речь идет о рабах, а Атеа — свободный. Кроме того, он арики, вождь. И его нельзя считать темнокожим. К тому же жители Маркизских островов — французские подданные.

— Вы правы. Это осложняет дело, — задумчиво произнес капитан и в сердцах добавил: — Всем известно, что наши мужчины живут с местными женщинами. Но чтобы белая девушка связалась с полинезийцем — такого еще не случалось! — И видя, что Рене совершенно убит, предложил: — Давайте для начала отыщем их, а после решим, как нам поступить.

С первых минут ареста Атеа держался как лицо, облеченное высшей властью. Он без колебаний опустился на деревянный стул, как европейский король опустился бы на трон, и с величайшим снисхождением задал Тайлю вопрос:

— Так какой закон я нарушил?

— Закон, который гласит: не строй из себя слишком много, — ответил капитан. — Ты посягнул на честь белой девушки, причем вопреки воле ее отца.

— Но не вопреки ее воле. И почему вы считаете возможным указывать, что мне делать?

— Потому что ты французский подданный.

— Это не ваши острова. Не вы, а я правитель одного из них. Так что у меня есть основания считать вас своим подданным.

Морис Тайль не ожидал такой наглости. Он не знал, что сказать, тем более он чувствовал себя неуверенно в чужом кабинете, кабинете настоящего начальника гарнизона.

Помещение имело мрачный и запущенный вид. Кроме того, здесь было жарко, как в печи; под потолком на разные лады звенели мухи. Стол был завален бумагами, на стене висели барометр, картина с изображением парусника и карта той окраины земли, куда Мориса Тайля занесла судьба. На этой карте виднелись обширные пробелы.

— У тебя будет время подумать, кто такой ты, а кто я. Я отправляю тебя в тюрьму.

Атеа встал со стула.

— Вы не имеете права!

— Еще как имею, — ответил капитан, хотя и не был полностью уверен в этом.

Морису Тайлю было в диковинку видеть перед собой туземца, пусть и не вполне правильно, но довольно сносно говорящего по-французски, отнюдь не наивного и поразительно уверенного в себе. Для капитана, как и для большинства людей, мир дикарей и мир цивилизованных людей были двумя полюсами, противостоящими друг другу во всех отношениях. Он не разделял миссионерских позиций и считал, что для всех будет лучше, если дикари так и останутся дикарями.

Его глубоко оскорбляло и страшно раздражало поведение Атеа, посмевшего дотронуться до белой женщины. Он соглашался видеть в нем самое большее — красивое животное, однако чувствовал, что под обликом варвара скрывается непомерное честолюбие и величайшая гордыня, которую французу во что бы то ни стало хотелось сломить.

А еще Морис Тайль понимал, что боится этого человека. Потому прежде, чем позвать солдат, он взял пистолет и взвел курок.

Полинезиец замер. Его взгляд пронзал капитана насквозь. Он словно касался его души невидимым жезлом, повелевая встать на колени. Морису понадобилось много усилий, чтобы заставить свои руки не дрожать.

Когда в кабинет вошли вооруженные солдаты, он облегченно перевел дыхание.

— Отведите этого молодчика в тюрьму Будет сопротивляться, стреляйте. Поместите его с теми парнями, которых арестовали вчера.

Те задержанные были белыми. К несчастью, эти края нередко становились пристанищем заблудших, беспринципных душ. Преступники, бродяги, авантюристы умудрялись проникнуть на торговые судна и прибыть на Нуку-Хива. Здесь они пытались обирать туземцев, напивались кавы, дурно обращались с женщинами. Отец Гюильмар много раз жаловался на них начальнику гарнизона, но тот лишь пожимал плечами. Когда Тайль, воспользовавшись временными полномочиями, решил их приструнить, они принялись его оскорблять, и тогда он приказал посадить их в тюрьму.

Местная тюрьма представляла собой самый обычный, более-менее надежно сколоченный из досок сарай, запиравшийся на большой железный замок. Коренные островитяне туда почти не попадали, потому что их просто не за что было сажать.

Когда солдаты втолкнули в помещение Атеа, а затем заперли дверь, трое белых арестантов принялись колотить в стены и кричать:

— Эй, капитан, ты же обещал: никаких обезьян!

Ответом послужило молчание, и тогда они обратили взоры к Атеа, сохранявшего величавую осанку вождя.

— Сейчас ты пожалеешь о том, что здесь очутился! — прошипел один из них.

И Атеа спокойно ответил:

— Я уже жалею.

Мужчины удивились: они не ожидали, что полинезиец может говорить по-французски. Это разозлило их еще больше, так как они привыкли к безмолвному и трусливому повиновению туземцев.

Когда один из арестантов бросился к Атеа, другие немедленно последовали его примеру. Они навалились на него, заставив встать на колени. Кто-то вцепился ему в волосы, другой схватил за шею.

Пол «тюрьмы» был покрыт обычной смесью ракушек и песка. Нашарив раковину с острым, как бритва, краем, Атеа с силой полоснул ею по руке, сжимавшей его горло.

Издав пронзительный крик, мужчина отпустил свою жертву. Воспользовавшись мгновенной растерянностью остальных нападавших, Атеа раскидал их по сторонам.

Один из них, быстро придя в себя, принялся кружить вокруг полинезийца.

— Ах ты тварь! Погоди, сейчас мы тебя скрутим!

— Не думаю, — произнес Атеа, внимательно следя за его движениями. — На твоем теле есть несколько уязвимых мест, которые я могу порезать этой раковиной: пять толчков сердца, и твоя душа отправится гулять по острову.

— Оставь его! — проворчал другой мужчина, а после обратился к полинезийцу: — За что тебя сюда посадили?

— За то, что я это я.

— Хороший ответ. Что ж, раз ты такой храбрый и прыткий, нам не стоит ссориться. В конце концов, и мы, и ты не на свободе.

Посмотрев на него своими большими, темными, непроницаемыми глазами, Атеа твердо и четко произнес:

— Я свободен.

В это время в кабинет Мориса Тайля вошла Эмили Марен. Капитан догадывался, что она скажет, но он не знал, что ответить ей, прежде всего потому, что по-прежнему сомневался в своей правоте. И все же он не понимал эту девушку, не боявшуюся того, что ее хрупкая греза развеется, соприкоснувшись с грубой реальностью внешнего мира.

Эмили не выглядела ни искушенной, ни безумной, ни утомленной скукой, ни пресытившейся богатством. И между тем была готова променять жизнь в Париже на убогое существование в хижине дикаря.

Морис не мог постичь ее стремлений, потому что сам прибыл в Полинезию именно для того, чтобы иметь возможность вернуться во Францию хотя бы с какими-то деньгами. Здесь мало на что приходилось тратиться, и большую часть жалованья молодой человек складывал в пустую жестянку из-под табака.

После всех революций и войн Париж наводнила орда бедноты, согласной работать за такие гроши, что найти хорошую работу казалось почти невозможным. Нищие множились, как саранча; в ту пору жалкая чердачная комната без мебели и камина для многих казалась роскошью.

Желая вырваться из оков бедности, Морис с радостью согласился на предложение отправиться на Маркизские острова, где тепло и вдоволь бесплатной еды и женской любви.

В результате он уже устал от здешней жары, ему надоела местная кухня, а вахине он еще не нашел.

Морис часто вспоминал Париж, как некое волшебное видение. Ему казалось, будто он существует в странном сне, где все прекрасно и в то же время до боли чуждо. Он очень хотел вернуться обратно.

— Прошу вас, капитан, — сказала Эмили, — отпустите Атеа. Ведь он и впрямь ничего не сделал!

— Но ваш отец…

— Мой отец не чувствует того, что чувствую я.

— Он не хочет оставлять вас в Полинезии. Зачем запирать себя на крохотном Хива-Оа? За пределами океана — целый мир; поверьте, мадемуазель Марен, он очень большой!

— Этот мир в моем сердце, — ответила Эмили и прижала руки к груди.

— Простите, — не выдержал Морис, — но вы влюблены в дикаря!

— Разве дикарь может сказать: «Я всегда хочу видеть себя в твоих глазах?» — спросила девушка, и капитан не нашелся, что ответить.

— Мсье Тайль, — продолжила Эмили, — позвольте нам самим решать свою судьбу. Любая возможность таит в себе и надежду, и страх. Гораздо хуже, когда ее просто нет.

Капитан со вздохом поднялся со стула, попутно отцепляя от пояса ключи.

По дороге он задал своей спутнице вопрос:

— А что вы думаете о той девушке, которую ваш избранник попросту вышвырнул из своей жизни?

— Мне кажется, Моана не была бы счастлива с Атеа.

— Слабое утешение. Зато они очень похожи, а вот вы с ним — нет. Вам всегда придется относиться к нему со снисхождением.

Эмили улыбнулась.

— Возможно, вы не поверите, но, кажется, совсем наоборот.

Капитан привел последний аргумент:

— Вы согласны существовать в беспросветной бедности?

— Ошибаетесь: Атеа очень богат. Если б вы знали, какую жемчужину он показал мне на своем острове! За нее можно выручить кучу денег!

— Ну и что он сумеет купить здесь на эти деньги? — проворчал Морис.

Открыв дверь тюрьмы, он заглянул внутрь. Атеа сидел на корточках возле стены, белые узники расположились на противоположной стороне. Капитану почудилось, будто глаза полинезийца светятся в темноте, и он вновь испытал неприятное чувство, будто к нему вернулись давние детские страхи перед неведомым.

— Я тебя отпускаю, — сказал он. — Иди и постарайся быть настолько разумным, насколько это возможно.

Атеа поднялся на ноги и, не промолвив ни звука, не оглянувшись на остальных узников, вышел из сарая так уверенно и неторопливо, как будто переходил из комнаты в комнату.

Следом вскочили другие арестанты и забарабанили в дверь, которую Морис едва успел запереть.

Обернувшись, он увидел, как Эмили бросилась навстречу Атеа. Она и впрямь смотрела на него так, будто это живой бог спустился с небес, чтобы разделить с ней жизнь. Они оба глядели друг на друга так, словно на свете ничего больше не существует.

Под вечер Морис Тайль вернулся домой в растревоженных чувствах. Он не знал, чем закончится эта история, и не хотел знать.

Его здешнее жилье было тесным и бедным. Застеленное циновками узкое ложе, нечто вроде комода, сплетенного из бамбука, традиционный набор туземной посуды — тыквенных мисок и чаш из кокосового ореха. Добывание и приготовление пищи на острове не требовало никаких усилий, но, с точки зрения Мориса, ею было невозможно насытиться. Он мог сколько угодно набивать желудок фруктами и плодами хлебного дерева, и все равно ощущал голод. На острове почти не было мяса, и порой капитан мрачно шутил, что понимает туземцев, готовых отведать человечины.

Морис опустился на ложе. Странно, за окном — яркий, шумный, красочный мир, а здесь — пустота и тишина. Он вновь подумал о вахине. Другие военные, недолго думая, обзаводились временными спутницами, но он не знал, кого выбрать, ибо все туземки казались ему на одно лицо. Делить же свое жилье с кем попало ему не хотелось, хотя он понимал, что было бы неплохо привести в дом женщину, пусть даже для того, чтобы она вела его скудное хозяйство.

Уже засыпая, Морис очнулся от какого-то звука. Он по сей день жил, как на войне, всегда и везде чутко прислушиваясь к любым шумам.

Открыв глаза, он приподнялся на локте и… остолбенел: в дверях стояла та самая девушка, Моана!

Вскормленная плодами земли и обласканная солнцем, она обладала тем совершенством, какое только способно пожелать мужское воображение. У парижанок не встретишь такой свежей кожи и ясных глаз! Овал лица полинезийки был безукоризненным, а зубы поражали своей белизной. Казавшаяся живой завеса волос прикрывала ее прелестную грудь, а из-под подола юбки виднелись стройные ножки.

Что ей нужно?! У Мориса часто забилось сердце и пересохло во рту Сможет ли она его понять? Он еще недостаточно хорошо знал местный язык.

Молодой человек боялся ее спугнуть, хотя было очевидно, что она пришла к нему с какой-то определенной целью.

— Входи, — сказал он, и Моана переступила порог.

В ней не чувствовалось никакого страха, и вместе с тем она выглядела настороженной.

— Где Атеа?

Морис вздрогнул. Сдался им всем этот Атеа! Он ощутил разочарование и досаду.

— Не знаю.

— Не знаешь? Ты приказал схватить его! Ты можешь его убить?

— Не могу. Я его отпустил.

Сделав шаг вперед, она тряхнула головой.

— Почему ты это сделал?

— Меня попросила та француженка, Эмили. К тому же Атеа не совершил никакого преступления. Мне не за что его задерживать, а тем более убивать.

— Он отверг меня.

— Знаю. Я тебе сочувствую. Однако мне кажется, что такая девушка, как ты, без труда найдет себе другого мужчину.

— После того, как меня бросил Атеа, на мне никто не женится.

— Думаю, ты ошибаешься, — мягко произнес Морис, а после спросил: — Ты собираешься вернуться на свой остров?

— Нет. Я остаюсь на Нуку-Хива.

Морис затаил дыхание. В темных глазах Моаны зияла бездна. Девушка стояла в двух шагах от него и вместе с тем казалась недосягаемой. Внезапно он понял, что желает ее сильнее всех женщин на свете.

— Тебе есть где остановиться?

— Я не думала об этом.

Она не уходила и словно чего-то ждала.

«Страсть — это их жизнь», — так говорили про туземок. Для них не существует завтра, они живут сегодняшним днем. Однако в Моане угадывалась страсть иного рода, разрушительная, похожая на невидимую стрелу, направленную в будущее.

Впрочем сейчас Морису было все равно. Он до боли желал ощутить вкус и запах ее плоти, хотел раствориться в ней, пить ее, словно вино. Через слияние с этой девушкой он мечтал познать простоту, чистоту и цельность жизни.

— Я буду рад, если ты останешься здесь и согласишься стать моей вахине.

Когда он произнес эти слова, Моана поднесла руку к лицу странным жестом, словно пытаясь прикрыть от неведомого ветра пламя своих сверкающих глаз.

— Это невозможно. Я могу принадлежать только тому, кто обладает маной. У тебя она есть?

Морис не удивился. Если б его мечта осуществилась, это было бы слишком большой удачей.

— Вероятно, нет, раз я не знаю, что это такое.

— Люди подчиняются тебе, ты способен вести их за собой?

— Если я прикажу, они пойдут.

— Это не то. Ты должен овладеть их душами.

Капитан усмехнулся.

— Такое мне не по силам. Я не Господь Бог и даже не священник.

Моана помолчала, оценивающе глядя на него. Этот белый был не хуже и не лучше любого другого мужчины. Единственное, что казалось в нем по-настоящему красивым, так это глаза: синие, как океан, и такие же глубокие и прозрачные. А еще ей нравилось, что он не пытается преувеличить свои достоинства, а говорит правду.

В конце концов отныне она должна отдать себя тому мужчине, который поможет ей приблизиться к цели. Если он желает ее тела, она заплатит телом, поскольку больше у нее ничего нет.

— Я буду твоей, если ты докажешь, что ты сильнее Атеа.

Морис встрепенулся.

— Я не смогу сделать это сейчас и не в состоянии справиться один. Атеа наверняка уехал на свой остров, а там он неуязвим в окружении воинов. Но я обещаю тебе попытаться. И я прошу тебя не уходить.

Сказав это, капитан огляделся. Разумеется, он не рассчитывал, что она с ходу согласится поселиться в его холостяцком жилье: не выметенный пол, остатки еды в тыквенной миске, под потолком — паутина. Но Моана ответила:

— Хорошо.

Его лицо осветила улыбка.

— Клянусь, ты не пожалеешь. Я о тебе позабочусь.

Он предложил ей фруктов, и она немного поела. Потом села на кровать и небрежно откинула назад волосы, обнажив свои дивные прелести. При этом у нее был одухотворенный и властный вид, что привело капитана в восхищение.

Морис ожидал, что Моана велит ему лечь на полу, но ошибся: она не стала возражать, когда он сперва медленно опустился на ложе, а после осторожно придвинулся к ней.

Разумеется, капитан попытался воспользоваться ситуацией, но у него ничего не вышло.

Для женщины она была удивительно сильной и так плотно сжимала колени, что он не находил ни малейшей лазейки. Однако Моана была не против, чтобы он целовал ее в губы и ласкал ее обнаженную грудь, и, делая это, Морис сгорал от неутоленной страсти. Он окунулся в бездну терпких запахов, пылких прикосновений, отчаянных вздохов. Плоть Моаны отвечала ему, и это сводило его с ума.

Они оба метались в темноте комнаты на горячем как печка ложе, но если при этом он не помнил себя, то она ни на миг не утратила власти над своим существом.

Потом Моана уснула в его объятиях, а Морис до утра не сомкнул глаз, мучительно ощущая ее дразнящую близость, глубокое чувственное дыхание, теплое прикосновение ее гибкого тела и шелковистых волос.

Он думал, что на рассвете она, как другие женщины, приготовит ему еду, но Моана сказала:

— Дочь вождя не прислуживает чужим мужчинам.

— Сдается, мы не совсем чужие, — с улыбкой промолвил Морис.

Моана посмотрела ему в глаза и ничего не ответила. Когда молодой человек попытался притянуть ее к себе, она сделалась неподатливой и колючей, уперлась рукой ему в грудь и с силой оттолкнула. Он смирился, тем более, что для объятий уже не осталось времени.

— Что же ты будешь делать целый день, пока я на службе?

— Не знаю.

Больше всего на свете Морис боялся, что она исчезнет так же внезапно, как появилась, и его посетила мысль отвести девушку к отцу Гюильмару. К его удивлению, Моана сразу же согласилась.

Когда они вышли на улицу, Мориса шатало, как после морской качки. Тем не менее он по-новому смотрел на этот огромный дикий сад, на вонзавшиеся в небо и похожие на акульи зубы зазубренные пики, на пассатные облака, бегущие своей вечной дорогой, на защитный барьер кораллового рифа. Возможно, правы те, кто считает, будто человеческое счастье измеряется не материальным благополучием, а душевным спокойствием. Если его вообще можно измерить.

Разумеется, священник заметил, что молодой человек пребывает в некоем дурмане, но не подал вида.

— Вижу, и вы, капитан, обзавелись вахине.

— Увы, святой отец, это не совсем так. Эта девушка согласилась поселиться в моей хижине просто потому, что ей некуда идти. Не могли бы вы позаботиться о ней, пока я на службе?

Священник улыбнулся.

— Я поручу ее заботам Сесилии. — И предложил: — Не хотите ли чаю?

— Кто же откажется от вашего чая, отец Гюильмар!

Когда Сесилия увела Моану, священник налил капитану полную чашку, да еще угостил его пресными лепешками.

Понимая, что разговора не избежать, молодой человек задавал себе вопрос: почему он должен добиваться близости полинезийки столь немыслимыми путями, тогда как другие мужчины получают от них все, что хотят, по первому же требованию? С местными женщинами не жили разве что высшие военные чины: в их среде это считалось неприличным. Или ему стоит принять расхожее мнение, что кого любит Бог, с того Он строже и спрашивает?

— Вижу, вы желаете эту девушку.

Морис вздохнул.

— Я знаю, вы скажете, что это грех.

— Нет, я скажу другое. Мне искренне жаль Моану, и я знаю, что у вас доброе сердце. Я бы советовал вам заключить христианский брак. Таким образом вы покажете хороший пример своим сослуживцам.

Морис, не отрываясь, смотрел в чашку, от которой поднимался ароматный дымок.

— Я не уверен, отец Гюильмар, хватит ли меня на это. Я не собираюсь оставаться на Нуку-Хива. Я приехал сюда заработать денег и мечтаю вернуться в Париж. Вы прекрасно понимаете, что я не смогу уехать туда с полинезийской женой.

— Из какой вы семьи?

— У моего отца была ферма, но он разорился во время войны.

Стоило Морису вспомнить вспаханную землю, росу на полях, живые изгороди, тюки сена, крестьян в неизменных сабо, как у него защемило сердце. Попав в Полинезию, он всеми силами старался отрешиться от хрупких, но неугасимых воспоминаний, и чаще всего у него получалось. Но иногда какой-то пустяк давал внезапный толчок мыслям о родине, и тогда они овладевали им, словно некое наваждение.

— Значит, во Франции вас никто не ждет?

— Пожалуй, нет.

— Если бы вы по-настоящему полюбили эту девушку…

Морис не удержался от иронии:

— А вы, отец Гюильмар, вы — любите островитян?

— Конечно.

— Как любят собак или кошек или все-таки как… людей?

— Как неразумных существ, нуждающихся в человеческом просвещении и защите Господа.

Капитан не стал говорить о том, что, похоже, туземцы ни в чем не нуждаются. Вместо этого он поднялся и, поблагодарив за угощение, отправился на службу, предвкушая вечернюю встречу с Моаной.

Возможно, со временем девушка станет сговорчивее и ему удастся избежать условия, которое сейчас казалось совершенно невыполнимым. Попробуй достань Атеа на его острове! А сюда он едва ли вернется, во всяком случае, в скором времени.

На службе его поджидал сюрприз. Еще до рассвета к берегам Нуку-Хива причалило судно с губернатором мсье Брюа и начальником гарнизона Жоржем Менкье, и теперь последний поджидал его в кабинете, где Тайль еще вчера единолично принимал решения, касающиеся проблем острова.

Пришлось срочно докладывать обстановку. Среди прочего Морис доложил о временном аресте Атеа.

— Что? — оторвав глаза от бумаг, Менкье уставился на капитана. — Этот выскочка с Хива-Оа был в ваших руках, и вы его отпустили?!

Тайль стоял навытяжку, тогда как его мысли беспокойно метались в голове. Он сразу понял, что совершил большую ошибку.

— Но этот человек ничего не сделал. У меня не было оснований его задерживать.

Начальник гарнизона поднялся из-за стола. Судя по всему, он был взбешен.

— Запомните, Тайль: вы имеете право арестовать и наказать любого туземца просто так, ни за что. И уж тем более должны были задержать этого наглеца с Хива-Оа. Он из тех вождей, которые не в состоянии понять, что являются всего лишь орудием в руках представителей великой державы. Он полагает, будто может иметь собственное мнение и проявлять непокорность. Он не продается и не сдается.

Капитан молчал. Очевидно, до начальника не доходило, что он говорит об Атеа как о герое.

— Как вам удалось получить офицерское звание? — спросил Менкье.

— Я проявил храбрость в бою.

— Значит, проявите ее еще раз, а заодно получите возможность исправить свой промах. Губернатор Брюа и я поручаем вам возглавить карательную экспедицию на Хива-Оа. Справитесь — будете прощены и, возможно, получите повышение. Но если нет, тогда не обессудьте.

От волнения Морис облизнул губы. Он не знал, радоваться ему или досадовать.

— Я слышал, у Атеа есть около сотни ружей и воины, умеющие из них стрелять.

— Это пугает вас, капитан? — насмешливо произнес Менкье. — Так выставьте против них двести ружей — я дам вам людей. У этого выскочки с Хива-Оа нет главного, что есть у нас: европейского ума и силы воли белого человека.

— Вы с ним встречались?

— Как говорится, не имел чести. Но я слышал, что он очень смел и обладает непомерной гордыней.

— Да, он производит именно такое впечатление, — согласился Тайль и спросил: — Когда я должен отплыть?

— Не сразу. Подготовьтесь. Мы обязаны навязать двум островам, Тахуата и Хива-Оа, протекторат, чего бы это ни стоило. Это наш долг перед страной и королем.

Морис кивнул, думая о Моане. Пожалуй, не стоит говорить, что дочь вождя Лоа находится на Нуку-Хива. Вместо этого он заметил:

— Я мало что слышал о Тахуата.

— Этот остров поменьше, и, кажется, тамошний вождь не столь влиятелен. Сейчас главная проблема — это Атеа. Захватите его или убейте, и тогда его земли и его люди окажутся в наших руках. Лишившись арики, они не станут сопротивляться.

Капитан не знал, стоит или нет упоминать об Эмили, но все же решил признаться:

— Атеа увез с собой белую женщину.

Глаза начальника гарнизона сделались похожими на две узкие металлические полоски.

— Что?! На Хива-Оа?

— Да.

— Он украл ее?

— Нет. Насколько мне известно, она уехала с ним по доброй воле.

— Потрясающе! Кто она?

— Эмили Марен, дочь путешественника Рене Марена. Он не хотел ее отпускать, но она не послушалась.

— Это интересно. И, полагаю, важно. Где сейчас мсье Марен?

— Думаю, еще здесь, на Нуку-Хива.

— Если это так, разыщите его и пришлите ко мне. Я хочу с ним поговорить.

Коротко поклонившись, Тайль вышел наружу. Солнце казалось безмятежным и ярким, а голубая гладь лагуны пестрела белыми чайками, ловящими рыбу Ему не хотелось воевать, но это было необходимо… во всех отношениях.

Вечером Морис отправился к отцу Гюильмару, чтобы забрать Моану, не будучи уверенным в том, что она все еще там. Эта вольная как ветер, непредсказуемая девушка была способна на любой поступок.

К его радости, Моана никуда не ушла: более того, священник отозвался о ней с большой похвалой:

— Она весьма сообразительна и старательна. Пусть приходит завтра. — А после добавил: — И подумайте над моими словами.

— Эта девушка и сама никогда не выйдет за меня замуж. Она говорит, что ей нужен мужчина, обладающий маной. У меня ее нет.

— Пройдет время, и она поймет, что никакая мана не стоит доброго сердца.

Поблагодарив отца Гюильмара, Морис кивнул Моане. Ему почудилось, будто при виде него глаза девушки сверкнули, а уголки губ дрогнули. Она ничего не сказала, а просто пошла за ним.

Стараниями отца Гюильмара и его служанки Сесилии Моана сменила «одежду»: теперь ее тело было обернуто куском пестрой ткани. По дороге Морис любовался округлыми плечами девушки и ее длинной шеей, а когда они вошли в хижину, взялся за концы узла и развязал его.

Ткань соскользнула на пол, и он снова мог видеть ее прекрасную грудь и гибкую талию.

Моана стояла посреди хижины, высоко подняв голову. Лунные блики, запутавшиеся в ее густых, вьющихся волосах, напоминали алмазы, а кожа словно светилась изнутри. Ее молчаливая, грозная таинственность богини сводила Мориса с ума.

Он положил на стол сверток, принесенный с местного рынка. В нем была свинина — редкое лакомство в Полинезии. Не надеясь на то, что Моана разведет огонь в земляной печи и приготовит мясо, он приказал поджарить его и теперь смотрел, как девушка с наслаждением вонзает в сочную мякоть свои острые белые зубы.

«У меня самая странная вахине на острове», — подумал он, но эта мысль не вызвала в нем раздражения.

Было видно, что она привыкла требовать и отказывать, не дарить, а брать. Интересно, а какой бы она была с Атеа? Явно не такой, как с ним, Морисом Тайлем.

Он не понимал Моану. Она могла уйти в непонятное ему созерцание, унестись к тем пределам, куда Морису с его «европейским умом» не было доступа. Жила собственной жизнью, в которой ему — увы! — пока не находилось места.

— Ты самая жестокосердная девушка на свете! — с горечью заметил он, когда она закончила есть. — Ты могла бы хотя бы поговорить со мной.

Обратив к нему взор своих пронзительных темных глаз, Моана сказала:

— Я согласна принять твою веру и надеть крест. Твой Бог, наделивший белых людей такими богатствами и знаниями, должен обладать великим могуществом. Но сделаю это лишь после того, как мне удастся его испытать, точно так же, как стану твоей, когда смогу испытать тебя.

— Меня ты сумеешь испытать, а вот Господа — не получится. Он властен над нами всегда и во всем, — ответил Морис, после чего рассказал ей о том, что ему поручено отправиться на Хива-Оа.

— Я поеду с тобой! — немедленно заявила Моана.

— Нет. Война — не женское дело. Будет лучше, если ты подождешь меня здесь. Я постараюсь сдержать свое слово, тем более, что мое командование хочет того же, чего желаешь ты.

— А мой отец? Ты можешь обещать, что он останется жив?

— Я сделаю все от меня зависящее, чтобы Лоа не пострадал.

Морис настойчиво смотрел ей в глаза. Ему хотелось, чтобы благодарность и любовь этой девушки вспыхнули ярким пламенем, чтобы она забыла себя и свою гордость и думала только о нем.

Эмили не могла отвести взгляда от игравшего волшебными красками заката. Она знала: полинезийцы считают, будто солнце ныряет за океан на западе и, пройдя под землей, возвращается на небеса на востоке.

Когда мир окутала тропическая тьма, девушке почудилось, будто она ослепла. Эмили ощущала себя ничтожной в этой безбрежной ночи, но ей казалось, будто Атеа мрак лишь придавал мужества.

Возможно, так было потому, что он верил не только в то, что можно увидеть своими глазами. А еще с ним были луна и звезды, по которым он прокладывал путь.

Эмили не помнила, сколько времени прошло, но однажды, проснувшись на рассвете, поняла, что сегодня окажется в своем новом доме.

Она подняла голову, а потом села в лодке. На горизонте голубела горная гряда Хива-Оа. Атеа по-прежнему бодро работал веслами. От райских кущ острова их отделяла гряда бушующего прибоя.

Когда они были почти у самого берега, их подхватила и понесла вперед могучая волна. Позади и впереди пенились острые гребни, но Атеа справился с прибоем.

Зато Эмили была мокрой с головы до ног. Поля ее шляпки уныло обвисли, а новые туфли грозили развалиться так же быстро, как и прежние.

Атеа выволок лодку на берег, подальше от волн. После чего гордо выпрямился и внимательно осмотрелся. Это была его родина, его остров, его маленькое королевство.

Воздух пах водорослями и морской водой, а океан срастался с небесной синью. По воде скользила солнечная дорожка, на берегу трепетали пальмы. Великое и необъятное, вечное и неизменное властвовали над природой и человеком.

Эмили запрещала себе думать о прошлом. Ее увлекла сюда сила, которой она не могла противиться. И неважно, была ли то сила любви или какая-то другая. Она должна была выстоять ради своего будущего.

На берег высыпали люди. Десятки темных глаз удивленно разглядывали Эмили. Многие узнали белую девушку, которая некоторое время жила на острове вместе со своим отцом, но сейчас никто не понимал, что она делает рядом с арики.

Вперед выступили два немолодых жреца в колышущихся над головами уборах из пышных перьев, накинутых на плечи плащах из луба и с длинными жезлами в руках.

— Вождь Атеа! Ты жив! Уцелевшие воины сказали, что ты попал в плен!

— Как видите, я на свободе.

— А твоя мана?

— Ничто не может пошатнуть ее или разрушить. Кто правил в мое отсутствие?

— Совет племени.

Атеа кивнул. Как ни была растеряна Эмили, она не могла отвести глаз от его гордого профиля с прямым носом, твердым подбородком и надменно сжатыми губами, от его мускулистого и вместе с тем изящного тела.

Кивнув на нее, Атеа произнес несколько слов, и Эмили увидела, как лица жрецов вытянулись. Один из них стиснул свой жезл, а другой что-то хрипло выкрикнул.

— Что ты им сказал? — в тревоге спросила Эмили.

— Что ты будешь моей женой.

— Они не примут меня!

— Это не им решать, — ответил Атеа и, взяв Эмили за руку, повел ее в глубь острова.

По пути к ним без конца присоединялись люди. Мужчины и женщины в набедренных повязках и юбках из тапы, украшениях из кораллов и ракушек с благоговением смотрели на вернувшегося вождя и с любопытством — на его странную спутницу.

Атеа ни на кого не обращал внимания. Он привел Эмили во «дворец», представлявший собой большую хижину с обширным двором, окруженным высокой изгородью, сооруженной из обломков кораллов.

Внутри все было таким же простым, как и в других полинезийских домах, если не считать большего количества циновок, примитивной бамбуковой мебели и посуды. Две стороны дома имели крышу и «жалюзи» из листьев кокосовой пальмы, две другие — из листьев пандануса.

Атеа с гордостью показал ей свое жилище, и Эмили сказала себе: «Пусть у него нет дорогих одежд, великолепного дворца, груды золота, зато он готов подарить мне нечто большее — красоту своей страны и силу своей любви».

Открыв сундучок, Эмили принялась доставать из него вещи. Ей хотелось показать Атеа, что она хочет и сможет здесь жить.

— К сожалению, я должен тебя оставить, — сказал он. — Мне необходимо собрать совет племени. Я должен поговорить со старейшинами и жрецами.

— Обо мне? — взволнованно произнесла Эмили.

Взгляд Атеа потеплел.

— Не только. Не думай об этом, все будет хорошо. Я пришлю к тебе двух девушек; они дочери жрецов и немного знают твой язык. Они побудут с тобой до вечера, помогут тебе нарядиться и выбрать украшения.

— Зачем?

— Потому что вечером состоится наша свадьба.

Вскоре к дому подошли две девушки, такие же красивые, как Моана, немного настороженные и все же довольно приветливые. Одну из них звали Тефана, а вторую Киа. У обеих были широко расставленные глаза, полные губы, золотистая кожа и крепкие груди.

Девушки принялись восхищаться светлыми волосами француженки и ахать над ее нарядом, говоря, что он совсем не подходит для свадьбы.

Эмили была готова уступить. Она подумала о том, что одетой, как полинезийка, ей будет проще сблизиться с подданными Атеа.

В результате девушки распустили ей волосы, увенчав их венком из ярко-красных цветов гибискуса, натерли тело кокосовым маслом и шафрановой куркумой, надели на шею ожерелье из ракушек и длинных красивых перьев птицы босун, а бедра обернули желтой, как солнце, тапой.

Единственное, на чем настояла Эмили, так это на том, чтобы прикрыть грудь шелковой шалью. Глядя на себя в зеркало, она вспомнила свадьбу Моаны, и ей стало не по себе. Даруют ли чужие боги счастье той, которая отняла его у другой?

В это время Атеа вошел в круг своих соратников, составлявших совет племени, с украшенным резьбой жезлом в руках и в великолепном головном уборе в виде повязки красно-бело-черного цвета, увенчанной листьями пандануса и длинными переливчатыми перьями.

Подробно расспросив жрецов и старейшин о делах племени, Атеа объявил о предстоящей свадьбе и получил ответ:

— Рядом с тобой должна быть другая женщина.

— Это решаю только я.

— Ты прекрасно знаешь, что нет. Ты волен владеть любыми женщинами, но женитьба вождя должна служить интересам народа. Зачем тебе эта белая? Она чужая для нас!

— Она мне нужна, — твердо произнес Атеа.

— Ты готов поставить свою прихоть выше благополучия своего племени?

Глаза Атеа сверкнули, а губы дернулись. Подняв правую руку, он торжественно проговорил:

— Призывая богов в свидетели, я даю священную клятву в том, что никогда не променяю тех, среди кого родился и кем повелеваю, ни на какую женщину. Мои действия принесут пользу народу — со временем вы это поймете.

— Твои действия разбудили бога войны, теперь вождь Лоа — наш враг, а это очень плохо. Белым будет легче перебить нас по отдельности.

— Они не смогут нас победить, и мы не пропустим их к Тахуата. Мы заманим их к рифам, которые станут вратами смерти.

Пока вождь заседал с советом племени, десятки его подданных готовили свадебный пир. Крыли навес, а землю под ним застилали яркими циновками. Вынимали из земляных печей только что приготовленную пищу и несли туда, где должны были сидеть жених с невестой и их высокопоставленные гости, большие деревянные чаши, полные печеных плодов хлебного дерева. Клали на банановые листья зажаренные целиком свиные туши и жареную рыбу. Ставили в ряд сосуды с кокосовым молоком, соком манго и кавой.

Слыша вдали грохот барабанов, Эмили ощущала нервную дрожь. Вдобавок, желая порадовать будущую жену арики, Тефана наивно сообщила девушке о том, как сильно ей повезло:

— Многие женщины, испытавшие ласку нашего вождя, говорили, что он способен доставить своей избраннице немыслимое наслаждение.

Услыхав такое, Эмили прикусила губу.

— Значит, их было много?

— Ни одна женщина не откажется разделить ложе с вождем. К тому же по традиции многие отцы сами приводят дочерей к арики, чтобы он лишил их девственности. Это большая честь.

— Значит, и вы… тоже? — промолвила Эмили, глядя на Тефану и Киа.

Те переглянулись.

— Нет, — ответила Киа, — мы дочери жрецов; до брака нам нельзя принадлежать другому мужчине, даже если это сам вождь.

Эмили перевела дыхание. Спасибо хотя бы за то, что Атеа не назначил ей в компаньонки одну из своих бывших любовниц!

Войдя в хижину, он посмотрел на нее таким взглядом, словно весь мир лежал у его ног. Тефана и Киа немедленно вышли наружу. Эмили и Атеа остались одни.

— Я сумел их убедить, — сообщил он. — Ты станешь моей женой!

— Скажи, что любишь меня, — попросила она.

— Ты прекрасна, Эмалаи! — произнес Атеа, с восхищением глядя на алые цветы в ее белокурых волосах, на правильные и нежные черты ее прелестного лица. — Я люблю тебя!

Он надел ей на шею великолепное жемчужное ожерелье, которому позавидовала бы любая королева.

— Это мой свадебный подарок.

— Какой красивый! Спасибо.

Любуясь крупными, прозрачными, словно живыми жемчужинами, Эмили обратила внимание, что они нанизаны на какую-то странную нить.

— Это женские волосы, — пояснил Атеа, — самые прочные нити на свете.

Внезапно Эмили вспомнила, как Моана говорила о том, что в день свадьбы жених преподнесет ей прекрасное жемчужное ожерелье. Правильно ли поступил Атеа, подарив ей украшение, которое прежде предназначалось другой женщине? Не приведет ли это к несчастью?

Девушке стало не по себе, но она не решилась заговорить об этом.

Когда они явились на пир, Эмили вновь встретила неприязненные взгляды жрецов.

— Надо посадить ее на кусок белой тапы и прилюдно проверить, девственна ли она! — заявил один из них.

— Она была невинна до первой ночи со мной, я могу поклясться в этом, — невозмутимо ответил Атеа, а Эмили залилась краской.

Они уселись на небольшое возвышение в центре площадки, и пир начался.

Беспрерывно гремели барабаны — им вторила большая группа певцов. Красивые девушки и юноши исполняли ритуальные танцы. Когда по кругу пошли сосуды с кавой, жрецы и другие гости ненадолго забыли об упрямом вожде и его белой жене. Барабанный бой, пение, разговоры, веселый смех слились в сплошной гул.

Атеа взял Эмили за руку, и их пальцы переплелись. Он смотрел на гостей с гордой снисходительностью, а на нее — так, будто они были здесь только вдвоем.

Эмили сильно устала. Она не привыкла к такому шуму, ее смущали беспрестанные выкрики гостей, а движения танцоров казались бесстыдными.

Атеа вовсе не выглядел утомленным. Его глаза блестели, он двигался легко, как ветер. Полинезийцы были удивительно здоровыми людьми, не знающими ни телесных недугов, ни душевного уныния.

Когда пир закончился и они вернулись в хижину, крепкое смуглое тело Атеа обрушило на нее такие жаркие и безумные ласки, что Эмили потеряла голову. В том, что касалось телесной любви, он не ведал ни стыда, ни запретов.

Некоторые ее соотечественницы наверняка сочли бы происходящее настоящей оргией, но Эмили говорила себе, что они с Атеа чисты, потому что любят друг друга. А в том, что они не сочетались христианским браком, не было их вины.

Так началась ее жизнь на Хива-Оа. Рано утром Атеа покидал хижину, и Эмили оставалась в обществе Тефаны и Киа. Она не знала, что делал ее муж, — женщинам не разрешалось приближаться к тем местам, где собирались жрецы, старейшины и воины.

Он возвращался в самые жаркие часы, и пока солнце стояло в зените, проводил время в хижине. Отдых непременно сопровождался пылким любовным актом, после чего Атеа и Эмили засыпали в объятиях друг друга. Потом он вновь уходил и возвращался под вечер.

Они не ели вместе — на острове это было запрещено, ибо все действия вождя считались священными, а она была всего лишь женщиной. И все же Атеа во многом вел себя не так, как другие мужчины. Он пытался разделить ее мысли, он старался сделать так, чтобы она не грустила. В часы пьянящей, всепожирающей страсти он шептал, что исполнит любое ее желание, что их любовь никогда не умрет.

По вечерам они гуляли по берегу, купаясь в свете заката, глядя, как багровый свет растекается по небу, ослепительно вспыхивая, а потом медленно тает.

Атеа и Эмили шли рука об руку и разговаривали обо всем на свете. Они не всегда находили нужные слова, но все равно понимали друг друга.

Они говорили о золотой дороге, начертанной в море лучами заходящего солнца, по которой уходят души умерших. О вратах зари, открывавшей путь для юных искателей приключений. О ветрах, которые знают древнюю мудрость и шепчут вечные песни.

Легкий бриз трепал волосы Эмили, и они закрывали ее лицо золотистой вуалью. Ей было приятно ступать босыми ногами по теплому мокрому песку, она наслаждалась свободой тела от прилегавшей к нему одежды.

Разумеется, ей многого не хватало: книг, некоторых вещей, привычного общения. Тефана и Киа были веселы, исполнительны и милы, но они не могли стать настоящими подругами Эмили.

Пища на острове была поразительно однообразна. Ее готовили раз в день, после полудня, в земляной печи. По утрам обходились холодными остатками вчерашней трапезы. Мясо ели лишь по большим праздникам, вроде свадьбы Атеа и Эмили, но, похоже, никто не страдал от этого. У женщин было не так уж много работы: поскольку тапа раскисала в воде, грязную одежду не стирали, а просто выбрасывали. Посуду тоже не приходилось мыть: пищу раскладывали на банановых листьях, а ели руками.

Иногда Эмили думала о том, сумеет ли подарить Атеа наследника? Тефана и Киа сказали, что жена вождя обязана произвести на свет ребенка не позже чем через год со дня свадьбы: в противном случае муж вправе ее отвергнуть. Полинезийки рожали часто и много; на Хива-Оа дети не болели и не умирали, ибо здесь царило вечное тепло и было вдоволь еды. Эмили ни разу не встретила ребенка с врожденным уродством или каким-либо заметным недостатком.

Порой она задавалась вопросом, не захочет ли Атеа взять вторую жену? Ведь обычаи не запрещали, а поощряли это. Чем больше у арики женщин и детей, тем сильней его мана. Он обещал, что она будет единственной, но со временем все может измениться.

Однажды она заговорила об этом с Тефаной, и та спокойно ответила:

— Ну и что? У вождей так принято. Все равно первая жена считается главной.

Эмили оставалась одинокой среди местных жителей, потому что не понимала их, а они не понимали ее. Дело было не в речи (мало-помалу она постигала язык маркизцев), а в образе жизни, мыслях и чувствах островитян, которые не задумывались о будущем, не страдали по прошлому, всегда улыбались и никогда не плакали.

Не проходило дня, чтобы Эмили не вспоминала отца. Она не могла представить, чтобы Рене уехал во Францию без нее, и вместе с тем не надеялась, что он до сих пор находится на Нуку-Хива. Они всегда жили вдвоем, отец воспитал ее, у них был свой мир, а потом она его бросила, предала.

Иногда Эмили мысленно переносилась в Париж и путешествовала по знакомым улицам, а порой «навещала» свою комнату. Она думала о погруженных в сон книгах, об уютном мерцании свечей, о тихом поскрипывании мебели, и ей не верилось, что она никогда не вернется в Париж.

Однажды Эмили попросила Атеа отвезти ее на Нуку-Хива. Ей хотелось расспросить об отце, а еще разузнать, нельзя ли привезти с материка книги и письменные принадлежности.

Атеа ответил, что, к сожалению, сейчас это невозможно. На Нуку-Хива что-то готовится: если он высадится на остров, его наверняка возьмут в плен и уже не отпустят.

Эмили кивнула. Она жалела о своем дневнике, оставленном на Тахуата, о его девственно-чистых листах, об острых перьях и темно-синих, как ночной океан, чернилах, плескавшихся в хорошо закупоренной склянке. Жалела о невысказанных словах и тех тайнах, какие могла бы ему доверить. В отличие от полинезийцев она не могла полагаться только на память.

Время шло, а она продолжала жить чувствами. День ото дня ела простую пищу и облачалась в лубяную одежду. Носила ожерелье из жемчужин, каждая из которых стоила целое состояние. Пила воздух, наслаждалась лаской волн. Ей нравилось находить во взгляде, улыбке и смехе Атеа отблеск и отзвук любви. И она понемногу приучала себя к мысли, что так будет всегда.

Если бы несколькими месяцами раньше кто-то сказал Морису Тайлю, что для того, чтобы усмирить горстку полуголых дикарей, ему понадобится фрегат с восьмифутовыми орудиями, он бы от души посмеялся.

Теперь он понимал, что положение весьма серьезно. Недаром Брюа и Менкье велели ему для начала предложить вождю с Хива-Оа сделку: в обмен на послушание он будет провозглашен законным правителем острова. Однако Тайль сомневался в том, что Атеа добровольно согласится сделаться французской марионеткой.

Матросы задержались с погрузкой, потому фрегат отплывал в полдень. Солнце яростно пекло, и совсем не чувствовалось ветра. Морис думал о том, достаточно ли у них запасов воды, когда увидел, как на корабль поднимается Рене Марен.

Два дня назад он отыскал отца Эмили и отправил его к губернатору. Тайль не знал содержания их беседы, но теперь видел, что они сумели о чем-то договориться.

— Я отправляюсь с вами, — сказал Рене после приветствия. — У меня есть разрешение мсье Брюа.

— Но это военная экспедиция. Не лучше ли будет, если вы останетесь на Нуку-Хива?

— Нет. На Хива-Оа находится моя дочь. Губернатор и начальник гарнизона обещали посодействовать ее возвращению. К тому же в случае необходимости я могу служить переводчиком.

— Вы собираетесь увезти Эмили силой? Удастся ли вам это, если вы не сумели удержать ее здесь?

— Я постараюсь сделать так, чтобы ей пришлось уехать. Вы поможете мне, капитан?

Заглянув в прежде безмятежные, а теперь холодно сверкавшие глаза Рене, Морис пожал плечами.

— Если получится.

— Вы не уверены в успехе?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Тайль.

Он думал о горных кряжах, глубоких ущельях и непроходимых зарослях острова. О нетипичной для дикаря храбрости и упрямом нраве Атеа.

Морис знал, что если он отступит, это будет считаться позором. Его никто не поймет, ибо на Нуку-Хива туземцы беспрекословно повинуются белым, а тем более — военным, ибо любой мундир олицетворяет для них силу и власть. Командование разжалует его, товарищи засмеют, Рене обольет презрением. И он никогда не получит Моану.

— Вы тоже хотите, чтобы Атеа умер?

— Мне все равно, что с ним будет, — ответил Рене. — Я хочу вернуть свою дочь.

Они помолчали, потом путешественник продолжил:

— Она выросла без матери. Та уехала от нас, когда Эмили исполнилось всего два года. Возможно, меня можно назвать плохим отцом, но я всегда хотел, чтобы моя дочь была счастлива. — Он вновь сделал паузу. — Хотя я никогда не думал, что она выберет для себя такое счастье. Поймите, капитан, мне нужно вернуться в Париж, но я не могу уехать, оставив Эмили в лапах дикаря!

— Возможно, пожив на острове, она одумалась и сама мечтает вырваться оттуда? — предположил Морис.

— Хорошо, если так, — сказал Рене и отошел.

Морис стоял у борта, глядя на пустынную громаду океана, когда услышал возбужденные возгласы. Повернув голову, он увидел, что матросы сгрудились на корме, похоже, окружив какую-то находку.

— Красотка! Настоящая сирена!

Охваченный недобрым предчувствием, Тайль бросился к ним и, растолкав, увидел то, на что они смотрели.

Это была девушка. Вода стекала по ее роскошным волосам, служившим единственным прикрытием золотисто-коричневого тела. В одной руке девушка держала юбку из тапы, которую ей пришлось снять, чтобы доплыть до корабля, а другой пыталась отстранить окружавших ее мужчин.

— Моана! — выкрикнул Морис. — Как ты сюда попала?!

— Она была за бортом, и мы решили ее поднять. До берега далеко, она могла утонуть, — пояснил один из матросов.

Тайля раздирали противоречивые чувства. Он был и рад, и не рад тому, что, вопреки его повелению, девушка оказалась на корабле. Морис прекрасно знал, что Моана не могла утонуть, ибо плавала как рыба. Он мог бы приказать отвезти ее на берег в шлюпке, но сначала решил поговорить с ней.

— Дайте ей одеться! — приказал он, раздраженный тем, что чужие мужчины могу видеть ее наготу, и добавил: — Это моя женщина.

На лицах матросов появилось выражение разочарования. Поняв, что им не удастся развлечься, они начали расходиться.

Морис подошел к Моане. Он вновь поразился власти ее красоты. Казалось, предназначение этой девушки — просто существовать на свете. Сама того не осознавая, она дарила радость одним своим присутствием.

Натянув юбку, Моана принялась выжимать волосы. Когда она закончила, Тайль, не выдержав, привлек ее к себе. Ее нежные груди терлись о грубое сукно его мундира, ее мокрые локоны источали резкий запах моря, а в ее глазах как обычно царила темная бездна. Морис любовался плавными линиями тела полинезийки, невыразимой грацией и свободой ее движений.

Вместе с тем в его голосе прозвучало отчаяние:

— Зачем ты приплыла?!

— Я должна отправиться с тобой, — с неженской твердостью произнесла Моана.

К ним подошел Рене. Похоже, он ничуть не удивился появлению туземки и тут же выступил на ее стороне:

— Моана! Рад тебя видеть. Позвольте ей остаться, капитан.

— Я собираюсь отправить ее обратно, — сухо произнес Тайль, отстраняясь от девушки.

— Неужели вы столь суеверны, что считаете, будто женщина на корабле приносит несчастье?

— Нет, но я боюсь за нее.

— Напрасно. Это очень смелая и находчивая девушка. К тому же от нее может быть большая польза. Она хорошо знает местные условия и способна служить проводником.

Морис вздохнул.

— Остается уговорить капитана корабля.

К счастью, это не составило большого труда, и Моана водворилась на судне. Большую часть времени она стояла возле борта, глядя из-под ладони на океанские просторы.

Фрегат гордо проплыл мимо Уа-Пу: этот остров не представлял интереса для французов, потому что его вождь давно склонил голову перед завоевателями.

На следующий день впереди показались берега Хива-Оа. Тайлю казалось, что он может разглядеть в подзорную трубу и одетые жесткой травой отроги гор, и непроходимые леса, и каменистую сердцевину острова. Высокий прибой ударял в крутой берег, обрывистые утесы сжимали глубокие бухты.

С первого взгляда остров казался неприветливым и совершенно необитаемым, но когда капитан корабля приказал обогнуть северную часть Хива-Оа, перед Морисом открылось то, что он ожидал увидеть: покатые ярко-зеленые холмы, трепещущие пальмы и полосу ослепительно-белого песка.

Однако на берегу не было ни души, и в этом таилась какая-то угроза. Обычно островитяне испытывали ужас перед плавучими батареями, чьи дула без труда могли разнести кучку бамбуковых хижин. Однако они никуда не убегали, напротив, высыпали на берег и с благоговением смотрели в лицо своей смерти.

Убедившись, что стрелять не в кого, Тайль приказал высадить десант под прикрытием корабельных батарей.

Разумеется, в шлюпках оказались Рене и Моана. Отношения с последней влекли и терзали Мориса. Он все больше влюблялся в непокорную туземку, и вместе с тем молодого человека не покидали ощущения, что Моана всего лишь использует его.

Ступив на сушу, капитан Тайль в полной мере оценил мощь острова. Берега по большей части были сильно изрезаны и неприступны. Казалось, сам ландшафт призывал французов отказаться от завоевательных намерений. Однако взглянув на прекрасное, решительное лицо Моаны, Морис дал себе слово не отступать.

Деревня, расположенная почти на самом берегу, оказалась совершенно пустой. Непохоже было, что туземцы бежали в панике: никаких разбросанных вещей, незапертых ворот, ничего, оставленного впопыхах. Рене вспомнил, что когда они с Эмили впервые приплыли сюда по приглашению Атеа, лагуна кишела лодками, а сейчас не было ни одной.

— А где дикари, капитан? — спросил его помощник, тоже офицер, когда они обыскали все хижины.

Морис был мрачнее тучи.

— Ушли.

— Должно быть, вождь увел их в горы, — сказал Рене. — Там у них крепость.

— Как они могли догадаться о прибытии фрегата? Кто мог их предупредить? От Нуку-Хива путь неблизкий.

— Атеа всегда все знает, — подала голос Моана.

— Хватит говорить о нем, как о Господе Боге! — разозлился Тайль.

— Сжечь, капитан? — помощник кивнул на бамбуковые хижины.

— Это мы всегда успеем сделать.

— Моана, где тут «дворец» вождя? — спросил Рене, на лице которого появилось болезненное выражение.

Плавно покачивая бедрами, девушка пошла между хижин. Остальные двинулись следом. Морис вновь подумал о том, что напрасно взял ее с собой. Это было опасно. Но с другой стороны, следовало сразу отправить Моану обратно на Нуку-Хива. Сейчас же он не хотел и не мог оставлять ее на корабле в окружении нескольких десятков мужчин.

Очутившись в жилище Атеа, Рене внимательно обследовал его. Никаких следов пребывания Эмили, ни малейшей вещички, ни единой зацепки.

Морис с любопытством огляделся. И здесь могла жить француженка, парижанка?! Он всегда считал, что для женщин крайне важны всяческие удобства. Неужели эта странная Эмили Марен была счастлива в бедной хижине?

— Надо найти эту крепость, — сказал он вслух.

— Я покажу, я примерно знаю, где это, — ответил Рене.

Отряд отправился вглубь острова. К несчастью, вскоре путь преградила стена высокого тростника, похожего на лес стальных прутьев. Густые заросли протянулись насколько хватало глаз, и их было трудно раздвинуть и отстранить, а через некоторые было не продраться даже ползком.

Полумрак, духота, непролазные дебри — это место выглядело воистину заколдованным. По телу солдат ручьями струился пот, из сомкнутых губ вырывались ругательства.

— Нам надо добраться вон туда! — Рене показал на далекий холм.

Вскоре местность стала не такой дикой; появились поля, засеянные таро. Рене знал, что заквашивание таро в ямах обеспечивает местным жителям постоянные запасы продовольствия. Едва ли укрывшимся в крепости людям грозил голод даже при долгой осаде.

Когда раздвинув очередные заросли путники увидели каменную плиту со странными статуями, Моана в страхе отшатнулась.

— Духи, — прошептала она, — они преграждают путь к крепости!

Однако Морис взял ее за руку и уверенно повел за собой. А Рене сказал себе, что самым злым духом, какой когда-либо являлся в Полинезию, был белый человек.

Прошло трое суток. Фрегат оставался на месте, и все это время Морис Тайль поджидал туземцев, как хищник ждет зверя. Он выставил посты, и сам тоже не спал до тех пор, пока над землей не начинал разгораться свет. Он так напряженно вглядывался и вслушивался во тьму, что у него начинали болеть глаза и уши.

На четвертую ночь к ним пожаловали гости.

Они не вошли в лагерь, лишь обстреляли его из-за кустов. Их набег был стремительным и коротким, наверное, они хотели дать понять, что не отступят от своих намерений.

Они отлично знали местность, возможно, даже видели в темноте. Но у них не было опыта подобных сражений; многие туземцы пугались собственных выстрелов. К счастью, десант сориентировался мгновенно. Островитяне побросали несколько ружей, а троих полинезийцев удалось взять в плен.

Морис крайне обрадовался неожиданной удаче. Пленники пытались сохранить гордый вид, но при этом явно тряслись от страха. Тайль попросил Рене Марена быть переводчиком.

— Каковы намерения Атеа? — задал он первый вопрос.

Отец Эмили посмотрел на него в упор.

— Арики не посвящает в свои планы простых воинов.

Морис слегка повысил голос:

— Спрашивайте!

Разумеется, туземцы ответили, что им ничего не известно.

— Они знают путь к Тахуата?

— Да.

— Скажите им: если они помогут провести корабль между рифов, им сохранят жизнь.

Полинезийцы почти сразу же согласились, но не успел Морис обрадоваться, что все разрешилось так просто, как вперед выступила Моана. Ее прекрасное лицо было искажено гневом, темные глаза метали молнии.

— Не верь им! Они заманят вас в ловушку! Это один из хитроумных замыслов Атеа. Убей их или отпусти на волю.

— А вы что думаете? — спросил Тайль у Рене.

Тот пожал плечами.

— С тех пор, как произошла эта история, племена с Тахуата и Хива-Оа нельзя назвать дружественными. По большому счету, Атеа всегда было наплевать на соседей. Полагаю, он легко принесет их в жертву.

Моана сжала кулаки и стиснула зубы. После чего выкрикнула в лицо Морису:

— Ты обещал!

— Я сдержу свое слово. Твой отец не пострадает, — ответил тот, ломая голову над тем, как разорваться между любовью и приказом командования.

Когда Моана отошла, Рене негромко спросил:

— Неужели вы станете использовать эту девушку в своих целях?

— Разумеется, нет, — ответил Морис, но не стал подробно распространяться об этом.

Через несколько часов фрегат снялся с якоря и взял курс на Тахуата.

Подводные рифы — кладовые океана, которые никто никогда не потревожит по доброй воле. Безмятежное царство водорослей и морских обитателей, могущее стать смертельной ловушкой для кораблей.

Такой риф опоясывал Тахуата, преграждая путь нежданным пришельцам. Издали было видно, как буруны перекатываются, играя пеной, через коралловую гряду. Здесь было несколько входов на рейд, но далеко не все из них казались достаточно широкими для того, чтобы пропустить фрегат.

Он находился в нескольких милях от коварного пояса, когда поднялся странный ветер. Пленные полинезийцы с благоговением смотрели в темнеющее небо, а капитан приготовился бороться с неожиданным и опасным врагом.

Хлынул дождь, ослеплявший глаза. Шум океана сделался нестерпимым, а ветер задул с новой силой. Когда корабль потащило на рифы, капитан немедленно приказал отдать все четыре якоря.

— Это все ваша девчонка! — крикнул он Тайлю, стараясь перекричать стихию. — Зря я позволил ей остаться на корабле!

— Глупости! — отрезал Морис.

Моана с тоской смотрела на родной берег, к которому ветер гнал громаду темной воды. Ее губы шевельнулись, и Тайль разобрал нечто вроде: «Бурю вызвал Атеа». Внезапно его охватила злоба. Он грубо схватил девушку за руку, но она вырвалась и вдруг перемахнула через борт. Глядя, как черная голова то исчезает, то вновь появляется на поверхности, Морис закричал:

— Она утонет!

— Оставьте ее, — неожиданно спокойно произнес Рене, — она поплыла домой.

Горизонт был закрыт сине-черными занавесями туч. Шквал за шквалом проносился над залитой водой палубой. Казалось, волны встают вертикально, преграждая путь к острову.

— Канаты лопнули. Две якорные цепи тоже не выдержали. Боюсь, нас попросту бросит на рифы! — крикнул капитан.

— Что вы предлагаете?

— Попытаться войти на рейд сейчас, через один из проходов, — он кивнул на риф. — Вот только через который? Один шире, другой поуже. Главное, чтобы там не было ловушки в виде подводных камней. Спросите у туземцев, куда направить корабль.

Парусина хлопала так, что казалось, будто стреляют из сотен ружей. Громко скрипели снасти. Угодить в проход, который указали полинезийцы, тяжелому фрегату было так же нелегко, как груженой повозке въехать в тесные ворота.

Все, затаив дыхание, следили за опасным маневром. Когда Морис уже думал, что они спасены, раздался треск, пробравший его до мозга костей. С размаху налетев на рифы, фрегат стал заваливаться набок. Это были самые страшные мгновения в жизни Тайля, ибо рушился не только корабль со всем грузом и пушками, но и его карьера, его слава, его надежды.

Последующие события представляли собой полный хаос. Капитан велел спешно спускать уцелевшие шлюпки. Будучи вне себя от злобы, Тайль собственноручно застрелил полинезийцев, которые завлекли их в ловушку, очевидно, повинуясь приказу Атеа.

— Если нам удастся добраться до берега, я не оставлю камня на камне от этого острова, — произнес Морис сквозь стиснутые зубы.

К счастью, шторм начал стихать. Море успокоилось так же быстро, как взволновалось, в чем кое-кто из суеверных матросов усмотрел происки дьявола.

Тайль сдержал свое слово. Один за другим солдаты выбирались на берег. Злость придала им силы. Одну за другой они поджигали хижины, и вскоре по берегу протянулась длинная полоса дымящихся руин.

Копья и пращи были бессильны против огнестрельного оружия. Вскоре Морис увидел, как солдаты ведут связанного вождя. Он страшно обрадовался, увидев, что рядом с Лоа идет Моана, и вместе с тем ощутил гнетущую неловкость, поскольку не сдержал своего слова.

— Скажите ему, — попросил он Рене, — если он признает нашу власть, ни с ним, ни с его людьми ничего не случится. Мы поможем заново выстроить деревню. Неподалеку мы разместим военную базу, а они продолжат жить так, как жили раньше. И он останется вождем.

Рене на секунду прикрыл глаза. На самом деле он знал, что будет. Солдаты привезут на остров невиданные прежде и очень опасные болезни и спиртные напитки. Станут жить с местными женщинами, сея вражду и разврат. Раньше в Полинезии не было проституции, а теперь половина женщин на Нуку-Хива торговала собой, беря плату за «любовь» дешевыми побрякушками.

Белые люди не отличались умением жить среди полинезийских племен так, как это принято в самом племени. Они сразу начинали насаждать, навязывать что-то свое, чаще всего губительное и вредное.

Встретив презрительно-гневный взгляд Моаны, Тайль приказал:

— Развяжите вождя.

Освобожденный от веревок Лоа медленно растер руки. Вокруг его губ собрались суровые складки. Его взгляд выражал то, о чем он, скорее всего, предпочел бы умолчать. Морис ожидал услышать что угодно, однако Рене перевел:

— Он согласен. Однако он просит вас… отомстить Атеа. Лоа хочет того же, что желает получить его дочь.

О большей удаче было трудно мечтать. Коротко поклонившись, Морис приложил руку к сердцу.

— Скажите ему, что я непременно это сделаю. Я вернусь на Нуку-Хива и приведу оттуда несколько кораблей с большим количеством пушек. Построю понтонный мост и перевезу пушки на берег. С их помощью я сокрушу крепость и поставлю Атеа на колени. Только пусть Лоа даст нам несколько лодок с гребцами. На шлюпках нам туда не доплыть.

Вождь кивнул.

На следующее утро капитан несчастного фрегата, Морис, Рене и Моана сели в лодки и взяли курс на Нуку-Хива. Часть десанта осталась на Тахуата.

Начальник гарнизона Менкье мерил шагами комнату.

— То есть для того, чтобы справиться с кучкой туземцев, вам нужна целая эскадра?

— Я не думал, что это окажется так сложно, — признался Морис.

Он валился с ног от усталости, ибо в пути ему не пришлось сомкнуть глаз.

— А что прикажете делать с кораблем, который вы погубили на пару с Пиретом? Вы хоть знаете, какой урон причинили колониальному бюджету? Как прикажете объяснить это правительству? Написать, что вас перехитрили дикари? Этому просто никто не поверит!

Морис с трудом подавил вздох.

— Я не знал о создавшихся условиях. Не предполагал, что полинезийцы построили крепость.

— Точнее, вы не думали, что вам не удастся ее взять. Похоже, вы вообще ни о чем не думали!

— Тем не менее я прошу вас предоставить мне последнюю возможность. Крепость не устоит против пушек. И мне нужны опытные артиллеристы.

— Будет удивительно, если дикарям удастся удержать оборону даже в этом случае. Тогда я, пожалуй, приму Атеа на службу вместо вас, — съязвил Менкье.

Когда Тайль вновь прибыл на Хива-Оа, он увидел, что вокруг лагеря разбиты земляные укрепления и сооружен ров. Солдаты разместились в палатках из парусины и обломков рей. Под сенью палым был установлен кузнечный горн. За время отсутствия Мориса лагерь не подвергался набегам туземцев; в свою очередь, французы не наведывались к крепости.

Перевозя на берег пушки, Тайль испытывал смешанные чувства. Уверенный в грядущей победе, он тем не менее был готов признать свое поражение. Не так уж много чести одолеть несчастных дикарей при помощи тяжелой артиллерии!

Накануне наступления Рене обратился к Моане:

— Я заметил, что ты имеешь влияние на капитана. Наверняка он выставит Атеа определенные условия. Я хочу, чтобы одним из них было возвращение моей дочери.

Она ничего не ответила, однако Рене надеялся, что в ее голове возникали похожие мысли.

Солдаты с трудом провезли через дебри укутанные листьями пушки. Вопреки ожиданиям, капитан отказался от переговоров, решив стрелять без предупреждения.

От первого же выстрела дрогнула земля и, казалось, раскололось небо. Ядра разрушили несколько укреплений, а от пущенных вслед артиллерийских гранат внутри начался пожар. Морис слышал панические крики туземцев и видел их мечущиеся фигуры. Он знал наверняка, что в крепости есть раненые и убитые.

— Получи! — произнес он сквозь зубы.

— Прикажите остановить это! — воскликнул подбежавший Рене. — Там женщины и дети!

Повернув голову, Тайль пристально посмотрел ему в глаза.

— Вы хотите получить обратно вашу дочь?

Потом он все-таки отдал приказ отступить, заметив:

— Дадим им время подумать.

Вскоре на остров опустилась ночь. Дул легкий ветерок, издалека доносилось соленое дыхание могучего океана. Пышный тропический мир из зеленого сделался черным, и сквозь косматые кроны кокосовых пальм заблестели звезды, похожие на миллионы перламутровых раковин. Стволы деревьев казались колоннами, поддерживающими небосвод.

Морис не ожидал, что Моана придет к нему, но она пробралась в шалаш, где он устроился на ночлег, и опустилась рядом.

— Теперь я вижу, что ты сильнее Атеа, что ты можешь его победить, — прошептала она, и Морис затаил дыхание.

Означало ли это, что она согласна принадлежать ему? Он мог бы сказать, что легко быть сильным под прикрытием восьмифутовых пушек, но, разумеется, не стал этого делать.

— Как ты намерен действовать дальше? — спросила Моана.

— Завтра я выставлю ему условие: или он покорится, или я продолжу стрелять.

— Нет, ты должен начать не с этого. Вели ему вернуть Эмалаи. Таким образом ты нанесешь ему очень сильный удар, ибо Атеа всегда делал только то, чего ему хотелось. Это сделает его уязвимым, лишит части маны.

— А если он не согласится?

— Ему придется. Есть жрецы и совет племени. Они сумеют его заставить. Скажи Атеа, что ты начнешь переговоры только после того, как Эмалаи окажется в нашем лагере, — сказала Моана.

Морис привлек ее к себе. От ее тела шел жар, оно было упругим и сильным. Ее волосы пахли кокосовым маслом, и кожа имела привкус соли. Он ласкал ее, чувствуя, как учащается биение ее сердца.

Неожиданно Морис почувствовал, что Моана покоряется ему, и онемел от счастья. Впрочем слова были не нужны ни ему, ни ей. Он боялся спугнуть это мгновение и хотел, чтобы время остановилось.

Когда он вошел в нее, она задержала дыхание, но вскоре расслабилась. Моана не лгала: она оказалась девственницей, и Морис трепетал от восторга. Он не мог насытиться ею и вновь и вновь сливался с ней. Ему казалось, что никогда и нигде с ним не происходило ничего лучшего.

Морис не мог сказать, что чувствовала Моана, но внутри ее тела было горячо, и она отдавалась ему с пьянящей готовностью.

Хотя утром она вела себя так, словно ничего не случилось, Морис был счастлив. Сознание того, что неприступная дочь вождя подарила ему свою драгоценную невинность, наполняла его невиданной гордостью.

Охотнее всего он посвятил бы себя любви, но его ждала война.

Путь домой оказался долгим. Эмили довелось повидать беспрестанно грохочущее, плюющееся грязной пеной море, услышать жалобный стон креплений и зловещий скрип мачт, ощутить трепет обшивки под натиском волн. Однако вопреки всему кораблю удавалось освободиться из цепких объятий штормовых вод и продолжить плавание.

Впервые за долгое время увидев, как пылающее, будто пламя кузнечного горна, солнце медленно погружается во мрак городской копоти, Эмили почувствовала гнетущее отчаяние.

В одном из портов Лионского залива, названия которого она не запомнила, да и не старалась запомнить, стоял резкий запах лошадей, сточных канав и корабельной смолы.

Хотя им с отцом предстояло проехать почти через всю Францию, Эмили не тревожилась. Ее не беспокоило будущее, зато воспоминания о прошлом давили на душу, словно тяжелая и холодная надгробная плита.

Рене говорил о том, что дома наверняка холодно, белье отсырело, стены заплесневели и многочисленные фолианты находятся в плохом состоянии, а она думала о том, что не знает, какое сейчас время года, месяц и день недели. Очутившись на другом конце света, Эмили совершенно утратила как ориентацию в пространстве, так и душевное равновесие. Отец переживал о судьбе книг, а она не понимала, как ей жить дальше.

Рене надеялся, что, приехав в Париж, дочь придет в чувство, но она оставалась такой же безучастной. А он любовался голубями, чьи крылья мерцали в лучах неяркого солнца, мельканием дамских нарядов, наслаждался шумом непрерывного людского потока, стуком колес карет по мостовой, выкриками торговцев, продающих еду, по которым он успел соскучиться.

Рене твердо решил, что на время оставит путешествия и засядет за книгу о Полинезии. Эта мысль несказанно воодушевляла бы его, если б он не был встревожен состоянием Эмили.

Дома он немедленно разжег камин. Рене надеялся, что вид рвущихся вверх языков пламени с голубой сердцевиной и шипение жарящихся на решетке бараньих отбивных пробудят в дочери искру хорошего настроения, но все было напрасно.

Эмили прошла в свою комнату и, не раздеваясь, легла на холодное, как саван, покрывало. По сути, ее здесь не было. Она находилась там, где над головой сплошным полотном натянуто синее небо, а под ногами плещется голубой океан. Там, где на многие мили тянется полоса белоснежного песка и колышутся изумрудные заросли. Где днем светит яркое солнце, а ночью кажется, будто звезды можно достать рукой.

Эмили разглядывала свой густой, красивый загар, столь вызывающе выглядевший в Париже. Со временем он поблекнет. Но она не была уверена, что это случится с воспоминаниями.

Она знала: надо постараться внушить себе, что в ее жизни никогда не было ни полинезийского рая, ни жарких тропических ночей, когда по жилам бежала горячая кровь, а мысли застилал страстный туман.

Эмили принялась читать книги, привычно перелистывая отсыревшие страницы, но ей казалось, будто она прикасается к мертвой плоти. Она заставляла себя съедать все за завтраком, обедом и ужином, хотя ей чудилось, будто она жует бумагу и опилки.

Когда не спала, то бродила по дому как сомнамбула. Улыбалась отцу приклеенной фальшивой улыбкой и через минуту забывала о том, что он ей говорил.

Однажды мадам Патиссо, издавна убиравшая в их доме и знавшая Эмили с детства, сказала девушке:

— Я рада, что вы вернулись домой, барышня. Полагаю, самое время заняться поиском жениха!

Эмили ничего не ответила, а про себя подумала: «Ведь я была замужем. Однако об этом никто не знает, и никто не поверит в это».

В тот день она впервые вышла на улицу.

Оказалось, наступила весна. Колеса карет разбрызгивали грязь, дамы приподнимали юбки нежными пальчиками, осторожно перешагивая через лужи, всюду слышались выкрики продавцов газет и торговок пирожками.

Эмили шла по городу, любуясь оживающими каштанами и пробивавшейся в скверах травой, а в мыслях по-прежнему пребывая там, где осталось ее сердце.

Она думала о последних секундах, когда они с Атеа еще были вместе, когда она могла видеть его и прикасаться к нему. Волны воспоминаний словно смывали с ее души слой одиночества, и ей становилось почти хорошо.

На углу ближайшего дома продавались цветы. После пышной полинезийской зелени они показались Эмили чахлыми и жалкими. Или они ничем не пахли, или она напрочь утратила обоняние.

Аромат цветов Полинезии! Им было невозможно надышаться. Полинезийки составляли букеты с безукоризненным вкусом. В этом они могли поспорить с любой парижской цветочницей.

Внезапно она узнала дом: в нем проживал доктор Ромильи, давний приятель ее отца. Немного поколебавшись, Эмили поднялась по узкой лесенке и позвонила.

Дверь открыла строгая молодая особа в опрятном белом фартуке.

— Вам назначено?

— Нет, но я… Скажите, что пришла Эмили Марен, дочь Рене Марена.

Через несколько минут ожидания в приемной ее провели к доктору. Он принял ее очень радушно.

— Эмили! Вы с отцом вернулись?! А он и носа не кажет.

— Он пишет книгу.

— Давно пора. Думаю, его впечатлений хватит не на один том. А тебе путешествие явно пошло на пользу: ты вся словно обласкана солнцем!

Эмили улыбнулась, но из-за опущенных уголков губ и грустных глаз улыбка получилась горькой. Сделав над собой усилие, она произнесла как можно спокойнее:

— Мне понравилось в Полинезии, но я… Со мной что-то происходит. Я испытываю отвращение к пище, и меня одолевает слабость.

— Такое случается при перемене климата. Надеюсь, ты не заразилась какой-нибудь редкой болезнью, иначе чувствовала бы себя гораздо хуже. Расскажи мне подробнее о том, что тебя беспокоит, а потом я тебя осмотрю.

После беседы и осмотра доктор Ромильи резко замолчал, и по мере того, как длилось это молчание, нарастала тревога Эмили.

— Что со мной?

— Судя по всему, у тебя будет ребенок.

Известие было столь ошеломляющим, что она, не сдержавшись, воскликнула:

— Такого не может быть!

— Тебе лучше знать, возможно это или нет, — мягко произнес доктор.

Эмили покраснела. Конечно, такое могло случиться!

Она вспомнила, как Атеа спросил, не беременна ли она. Изменилось ли что-нибудь или нет, если б она знала, что носит в себе новую жизнь? Эмили боялась, что никогда не получит ответа на этот вопрос.

Когда она протянула доктору деньги, он отказался. Она прочитала в его глазах не осуждение, но жалость. Должно быть, мсье Ромильи думал о том, как она сообщит эту новость отцу, а еще представлял легкомысленную интрижку на борту корабля: мимолетный союз отчаявшейся девицы и какого-нибудь предприимчивого морехода.

Коротко попрощавшись и поблагодарив врача, Эмили вышла на улицу. Она никак не могла опомниться.

Отцом ее ребенка был полинезиец, дикарь в представлении европейцев. Внезапно она поняла, что ей придется скрывать это всю свою жизнь.

Вспомнив, как быстро рассеялась в Полинезии тоска по родине, и сравнивая, как тяжело приходится теперь, Эмили внезапно поняла: ей нужно вернуться обратно. Пусть им с Атеа не суждено быть вместе: главное — она окажется в краю своей мечты, а ее ребенок будет расти там, где он должен расти.

Это показалось ей решением проблемы, более того — единственным выходом из сложившейся ситуации. В Полинезии она осознала, что нельзя убежать от себя и нужно принимать жизнь такой, какова она есть.

Вернувшись домой, Эмили сбросила с плеч накидку и поспешно прошла в кабинет отца. Рене сидел над какими-то бумагами и имел озабоченный, пожалуй, даже потерянный вид, однако дочь не заметила этого.

Взбудораженная своими мыслями, она быстро проговорила:

— Я еду в Полинезию. Возвращение в Париж было ошибкой. Я ощущаю себя частью того, а не этого мира.

Сейчас она с особой пронзительностью чувствовала, сколь сильно отличается от девушки, часами сидящей в кресле с раскрытой книгой на коленях, устремив глаза в неведомое пространство и витая в мечтах. Теперь она желала дышать воздухом дикой природы, жаждала полнокровной, полноценной и радостной жизни.

Медленно подняв голову, Рене посмотрел на дочь так, словно не понимал, о чем она говорит.

Потом наконец ответил:

— Ни ты, ни я не сможем вернуться в Полинезию, Эмили. Я не хотел тебе говорить, но наши финансовые дела очень плохи. Боюсь, нам придется съехать с этой квартиры и подыскать себе жилье подешевле.

— Но я прожила здесь всю свою жизнь!

— К несчастью, времена меняются. Большая часть моих средств, вложенных в ценные бумаги, за время нашего отсутствия превратилась в пыль. Мы разорены. Правительство отклонило законопроект о полюбовных сделках между должниками и кредиторами, вновь увеличило налоги и восстановило тюремное заключение за недоимки. Сейчас нам надо спасать то, что у нас еще осталось: нашу свободу и честь.

Эмили с силой сплела пальцы. Бедный отец! Что ей стоило нагнуться и поднять хотя бы одну жемчужину из ожерелья, подаренного Атеа! Ведь он предлагал ей забрать украшение с собой! Впрочем сейчас ей казалось, что это было столь же немыслимо, как утащить что-то из сна.

— Отец! Я должна сказать, что у меня будет ребенок.

Его глаза впились в нее, и Эмили почудилось, будто в них плещутся безнадежность и скорбь.

— От Атеа.

— Да.

Обхватив голову руками, Рене качнулся взад-вперед.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Я не замужем. У нас нет денег. И я ничего не умею.

— Не только это. Атеа полинезиец. По ребенку будет заметно, кто его отец. Наши миры слишком разные, они не должны пересекаться в чем-то важном: я тебя предупреждал.

— Атеа красив. Ты сам это признавал.

— Я говорил и о том, что он может существовать только в своей среде. Там он — полубог, а здесь превратился бы в дикаря. К тому же в твоем окружении это способен понять только я. Для остальных людей он будет дикарем везде и всегда. Вас разделяют не просто тысячи миль, а… века.

— Что ты предлагаешь?

— Надо поговорить с доктором Ромильи.

— Я была у него сегодня.

— Стало быть, он знает?

— Да.

— Это хорошо.

— Ты не хочешь, чтобы этот ребенок появлялся на свет? — тихо спросила Эмили.

— Я боюсь того, что его ждет, — признался Рене. — Если бы удалось устроить ребенка в хороший приют…

Она сорвалась с места, и ее глаза засверкали, как звезды Южного Креста.

— Я никогда этого не сделаю!

— Прости, Эмили, — потерянно произнес Рене. — Ты права. Надеюсь, нам удастся это пережить. — И неожиданно добавил: — Вся беда в том, что ты не была знакома с другими молодыми людьми. Людьми твоего круга. Наверное, я плохо заботился о тебе и воспитал тебя неправильно.

— Я не жалею о том, что было или чего не было в моей жизни, — сказала Эмили.

Неделю спустя они переехали на другую квартиру. Собственно, то была не квартира, а чердак. Часть книг Рене раздал друзьям. Кое-что из ставшей лишней мебели удалось продать, а многое они просто оставили на квартире. Мадам Патиссо пришлось рассчитать, и Эмили мужественно ходила за покупками на ближайший рынок, готовила еду и стирала одежду.

Иногда она гуляла в парке, слушая воркование голубей в гуще листвы и разглядывая статуи, застывшие, словно в раздумье, на своих пьедесталах. И вновь в памяти всплывал вид монументальных полинезийских деревьев, зелень которых была обрызгана красными, желтыми и белыми кистями огромных цветов.

Однажды, вернувшись с такой прогулки, Эмили увидела Рене сидящим возле камина и сжигающим какие-то бумаги.

Он сидел, весь съежившись, и временами по его лицу пробегала судорога. Перед камином стоял ящик с письмами, которого она прежде не видела. Бумага коробилась и чернела в огне, и по ней текло что-то красное, похожее на кровь. Сперва Эмили испугалась, а после поняла, что это сургуч.

— Что ты сжигаешь? — спросила она.

— Кое-что личное, — со странным спокойствием ответил Рене и протянул ей один конверт. — Здесь лондонский адрес твоей матери. Возможно, она там уже не живет, но все же, надеюсь, тебе удастся ее найти. Хорошо, что ты знаешь английский! Если со мной что-то случится, отправляйся в Лондон и обратись к ней.

У Эмили похолодели руки.

— Моя мать бросила меня!

— Я лгал тебе. Элизабет хотела взять тебя с собой, но я не согласился. Она была иностранкой, потому не сумела ничего сделать.

— Она могла бы остаться с тобой, с нами! Почему ты отправляешь меня к ней? Ты думаешь, с тобой что-то случится?!

Рене не успел ответить, как она заметила, что он держит в руках тетрадь со своими путевыми заметками, в том числе и сделанными на Маркизских островах.

— Ты собираешься их сжечь?!

Рене глубоко вздохнул.

— Географическое общество не заинтересовала книга о Полинезии. Эти острова слишком далеки и загадочны. Я решил больше не заниматься ни путешествиями, ни исследованиями. Попытаюсь найти учеников, чтобы мы могли хоть как-то прожить с тобой и… твоим ребенком.

Она потрясенно молчала, и тогда он добавил:

— Пора спуститься на землю, Эмили. Мы и без того задержались в небесах.

С этими словами Рене Марен швырнул записки в огонь.

Девушка села на пол рядом с отцом, и они вместе глядели, как мечты превращаются в пепел, как исчезает то, в чем были сосредоточены все их надежды.

Был конец осени, когда над Парижем уже не кружили яркие листья, когда город хлестали порывы холодного ветра, а крыши домов, в которых отражалось тусклое солнце, напоминали мутные слепые зеркала.

Рене таскался по урокам, как делал это в дни молодости, а Эмили с трудом спускалась по лестнице, чтобы дойти до ближайшей лавки или до зеленщицы, что торговала на углу.

В последние дни ею владела щемящая смесь тоски, досады и… предчувствия нового счастья.

Щадя отца, Эмили не вспоминала о Полинезии, по крайней мере, вслух. Она старалась убедить себя в том, что утраченного не вернешь и что надо думать о будущем.

Роды начались раньше, чем она предполагала. Рене был на уроке, а Эмили возвращалась из пекарни. Она уронила хлеб и, цепляясь руками за шаткие перила, кое-как поднялась наверх. По пути ей удалось заглянуть в каморку женщины, живущей ниже, и уговорить ее сходить за доктором Ромильи.

Едва стянув с себя верхнюю одежду, Эмили упала на кровать. От боли она непрерывно крутила головой и то зажмуривала, то открывала глаза. Она чувствовала, что изнемогает, ей чудилось, будто сама смерть вцепилась в нее своими костлявыми руками.

Эмили вспомнила слова отца Гюильмара: «Когда полинезийке приходит время рожать, она прячется в ближайших кустах и через несколько минут выходит оттуда с ребенком. А что будете делать вы?!»

Она в самом деле не знала, что ей делать, и была уверена в том, что ни за что не справится сама, без посторонней помощи. В конце концов, Эмили принялась кричать, но не затем, чтобы позвать на помощь, а потому, что больше не могла выносить этих нечеловеческих мук.

Послышались шаги, и на пороге появилась та самая женщина, соседка.

— Я сходила к доктору, сударыня, но его не оказалось дома. Служанка сказала, что когда он появится, она тут же пошлет его к вам.

— Пожалуйста, не уходите, — попросила Эмили и добавила: — Мне очень плохо.

Соседка с любопытством разглядывала чердак.

— Мне говорили, что здесь живет благородный, но обедневший господин с дочерью. Теперь я вижу, что это так: у вас столько книг!

В былые времена Эмили улыбнулась бы, услышав, что книги являются признаком благородства их владельца, но сейчас застонала от новой волны схваток.

Женщина подошла ближе.

— У вас такой огромный живот! Разве так должно быть?!

— Я не знаю, со мной такое впервые.

— А где ваш муж?

«У меня нет мужа», — хотела ответить Эмили, но вместо этого промолвила:

— Он далеко.

Соседка принялась расплетать ей волосы и развязывать тесемки на платье. Измученная болью, Эмили не мешала ей совершать эти бесполезные действия.

— Жительницы нашего квартала не зовут докторов, они обращаются к повитухам. Сейчас я попробую кого-нибудь отыскать.

— Не уходите! — повторила Эмили и попыталась протянуть руку, но та бессильно упала на кровать.

В какой-то миг она подумала, что умирает. Пронзившая ее, словно насквозь, боль внезапно отпустила, и одновременно Эмили почувствовала, как что-то навсегда покинуло ее плоть, отделилось, зажило собственной жизнью.

Соседка подхватила ребенка.

— Он живой! Дышит! Надо перевязать пуповину. Надеюсь, я смогу это сделать.

— Мальчик? — еле слышно прошептала Эмили.

— Да.

— Какой он?

— Необычный. Хорошенький. И, как мне кажется, очень сильный.

— Да, так и должно быть.

Едва Эмили собралась перевести дух и привести в порядок мысли, как ее внутренности вновь скрутило от боли. Ей казалось, будто их пилят тупой пилой. Она хотела закричать, но из горла вырвался только хрип, а потом молодая женщина потеряла сознание.

Открылась дверь, и на пороге появился доктор Ромильи. Сразу поняв, что что-то не так, он бросился к Эмили.

— Что с ней? — с любопытством и страхом спросила соседка.

— Она рожает.

— Но ведь она только что родила! Вот ребенок. Это я ей помогла.

— Значит, снова поможете. Будете делать то, что я вам скажу.

— А как же мальчик?

— С ним все в порядке?

— Кажется, да.

— Положите его на постель. О нем мы позаботимся потом.

Спустя час Рене Марен с трудом поднимался по скрипучей лестнице, волоча с собой книги. Ступив на площадку, откуда дверь вела на чердак, он столкнулся с доктором Ромильи.

— Поздравляю, мой друг, — сказал тот, — вы стали дедом.

От неожиданности Рене выронил книги, и они загрохотали по ступенькам.

— Благодарю вас! Внук или внучка?

Ромильи сделал паузу.

— Двойня. Мальчик и девочка. Я подоспел к рождению второго ребенка, а первого приняла ваша соседка.

— В Полинезии жену вождя, подарившего своему супругу двойню, почитают, как богиню Хину, мать всего сущего, стоящую над небом и землей, — пробормотал Рене.

Доктор округлил глаза.

— Что вы сказали?

— Так, ничего.

Одинокая свеча едва заметно трепетала в неподвижном, сыром и затхлом воздухе чердака. Два маленьких тельца лежали бок о бок, полные младенческой невинности, уютного тепла и трогательного неведения. Прекрасные, смуглые, здоровые дети с каплей солнечного огня в сердце и примесью морской соли в крови.

Рене вздохнул, и в этом вздохе слились радость и боль. Эти существа пришли в мир, где никогда не будут счастливыми и свободными.

Глаза Эмили блестели то ли от радости, то ли от слез.

— Как же мы проживем?

— Справимся, — ответил Рене, хотя и не был в этом уверен. — Как ты думаешь их назвать?

— Маноа и Ивеа.

Он посмотрел на дочь долгим взглядом.

— Ты понимаешь, что это невозможно. Детей надо окрестить.

— Мы можем крестить их под любыми именами, но звать я их буду именно так.

Рене присел на постель. Ему было горько думать о том, что его дочь будет страдать всю свою жизнь. Полинезия взяла ее в рабство и никогда не отпустит. Он много путешествовал и знал, как это бывает. Сперва, сам того не замечая, человек привязывается к прежде незнакомым местам органами чувств. Кажется, будто воздух очищает легкие, а солнце озаряет темные закоулки души. Вскоре путнику начинает чудиться, что именно здесь он способен обрести рай. А если к этому примешалась любовь… Неважно, имела ли она право на существование и казалась ли абсурдной окружающим, цивилизованным людям, парижанам, французам, бесконечно далеким от прекрасного, древнего, непостижимого мира Океании.

Атеа. Из любого человека можно сотворить идеал. Но рано или поздно все равно наступает прозрение. Однако, похоже, Эмили продолжала жить с завязанными глазами.

— Ты не сердишься на меня? — вдруг спросил Рене. — Ведь я приложил все усилия, чтобы увезти тебя из Полинезии.

У него были впалые щеки, покрасневшие глаза и изможденное лицо, и Эмили, не колеблясь, ответила:

— Ты здесь ни при чем. Это была судьба.

Пока дочь поправлялась, Рене взял на себя заботу о покупках. Кое-что за отдельную плату делала Жанна, та самая женщина-соседка, что приняла первенца Эмили.

Как почти все мыслители и мечтатели, Рене был рассеян и большую часть времени пребывал не во внешнем, а во внутреннем мире. Спустя неделю после появления на свет внуков (которых окрестили как Марселя и Иветту, хотя Эмили упорно называла их полинезийскими именами) он попал под колеса кареты и умер через два часа.

«Я прожил счастливую жизнь, потому что многое повидал», — такими были его последние слова.

Вспоминая лицо отца, на котором застыло странное умиротворенное выражение, Эмили думала о том, что Рене Марен всегда жил мечтами, многие из которых осуществились, но главная так и осталась недосягаемой. Он мог бы поделиться своими впечатлениями хотя бы с внуками, но смерть призвала его к себе.

Она много раз чувствовала, как рыдания подступают к горлу, но невероятным напряжением воли заставляла себя думать о чем-то постороннем. Пытаясь подавить скорбь, раздиравшую ее сердце, Эмили нагружала себя повседневными делами, заботами о детях, тем более что суровая действительность все сильнее сжимала ее в тисках.

Она осталась одна-одинешенька с двумя детьми, и у нее почти не было денег. Друзья ее отца организовали похороны Рене, но больше помочь ничем не смогли: многие из них сами переживали не лучшие времена. Они посоветовали Эмили обратиться в благотворительные учреждения, но там она сумела получить лишь какие-то крохи: в ту пору Париж был наводнен подобного рода просителями, тогда как пожертвования в пользу неимущих почти не поступали.

Оставался один выход: последовать совету покойного отца и отправиться в Лондон. Эмили продала старьевщику последнюю обстановку и раздала друзьям Рене его бесценные книги, думая о том, что после смерти человека все, что он хранил и берег, чем жил, зачастую не имеет ни значения, ни смысла. Самое главное он всегда и навечно уносит с собой.

Накануне затянувшегося отъезда (надо было получить паспорт и разрешение на пересечение границы), пересматривая свой скудный гардероб, Эмили наткнулась на выцветшее платье, которое было на ней, когда она причалила к берегам Хива-Оа, чтобы стать женой Атеа. Оно лежало в узле, который она собрала, навсегда покидая его хижину.

Прежде ей было слишком больно разбирать эти вещи, и она их не трогала. Теперь же, не сдержавшись, Эмили зарылась в платье лицом и словно бы ощутила головокружительный аромат лазурной морской воды, цветов, чьи лепестки алее и краше мантии древних царей, изумрудной зелени и палящего солнца. Несколько мгновений слабости — и она мужественно выпрямилась. То были лохмотья прошлого, обманчивая оболочка сна, то, с чем необходимо расстаться.

В тот миг, когда она расправляла платье, из складок ткани внезапно выпала жемчужина, голубовато-матовая, округлая, словно маленькая луна. Она казалась безупречной и словно излучала свет.

Эмили замерла. Откуда она взялась?! Это было непостижимо! Осторожно подняв жемчужину, она положила ее на ладонь. Что это было? Неожиданный пропуск в рай? Эмили не имела понятия, сколько стоит жемчуг и где его можно продать.

У нее ничего не осталось от человека, которого она любила, ничего, доказывающего, что он в самом деле существовал в ее жизни, кроме… детей и этой крохотной драгоценности. Поверят ли они ей, когда вырастут? Не лучше ли оставить жемчужину им?

Что бы подумал Атеа, если б узнал о рождении двойни? Что бы сказал, если б увидел ее сейчас?

Взяв небольшое зеркало, молодая женщина окинула себя испытующим взглядом. Она сильно похудела. Дети были спокойными и не доставляли много хлопот, но они много ели и буквально высасывали из нее соки. Тропический загар побледнел, ее щеки поблекли, но взор голубых глаз был полон лихорадочного блеска человека, в одиночку боровшегося за жизнь.

Эмили невольно усмехнулась. Даже если она отправит письмо на Нуку-Хива, скорее всего, оно потеряется в дороге. А если и нет, то передать его Атеа будет просто некому. Да и едва ли он сумел бы прочитать ее послание.

Она решила, что в первую очередь все-таки нужно попытаться отыскать мать. Марсель и Иветта (Маноа и Ивеа) были слишком малы для путешествия на другой конец света.

Прощание с Парижем было подернуто легкой грустью. Мостовые и тротуары покрывала мертвая листва, сбивавшаяся и скользившая под ногами, с неба сыпался унылый дождь. С некоторых пор Париж перестал быть ее городом, хотя Эмили не сомневалась в том, что вернется сюда хотя бы потому, что отныне здесь находилась могила Рене.

Поездка в Гавр выдалась тяжелой (дилижанс трясло, двойняшки не могли заснуть и плакали, а у Эмили затекли руки от двойного груза, и она не имела возможности ни успокоить детей, ни накормить), а вид залива просто удручал.

В Полинезии казалось, будто океанская ширь тает на горизонте, растворяется в необозримых далях, тогда как здесь море выглядело препятствием, стеной. Оно не манило и не звало, оно преграждало путь. Дул сильный ветер, а привкус соли на губах казался горьким. Низкие скалы были покрыты водой, водоросли извивались на камнях, словно змеи. При мысли о качке Эмили замутило, хотя прежде она хорошо переносила морские путешествия.

Молодая женщина потуже завязала ленты шляпки. Жемчужина была завернута в платок и засунута за корсаж. Как ни странно, эта маленькая драгоценность — таинственный талисман — придавала ей сил.

Эмили пожалела о том, что отец так мало рассказывал об Элизабет. Если ей удастся найти мать, они встретятся, как два чужих человека, и будут вынуждены искать пути к сближению. К тому же ей придется предстать перед Элизабет в невыгодном свете. Женщина, родившая детей без мужа (Эмили понимала, что в «цивилизованном» обществе ей придется молчать об Атеа до конца жизни), не имеющая ни гроша, ничему не обученная, кроме как читать, писать и… мечтать.

Корабль причалил к английским берегам ровно в полдень. Высоко в небе в туманной дымке парил сияющий диск, и по воде, словно тропинка, ведущая в неведомое будущее, золотилась едва заметная дорожка.

Лондон показался Эмили чрезвычайно темным городом. Он был словно изваян из стали; в нем царил холодный мертвенный мрак. Она сразу поняла, что не хочет здесь жить.

По мостовым с грохотом катились экипажи, по тротуарам сновали толпы людей. Никто ни на кого не смотрел, никто не прогуливался, как в Париже, все куда-то спешили.

Эмили настолько проголодалась, что рискнула войти в одну из кофеен, где стояли скамьи с высокими спинками и кофейный дух смешивался с запахом жареного бекона. Однако вскоре она была вынуждена выйти оттуда, потому что Маноа расплакался, и посетители начали раздраженно вертеть головами.

Эмили пошла по улице, подгоняемая резким ветром, а потом взяла кэб. Он ехал вдоль Темзы, воды которой переливались тусклым серебром, и где теснилось множество лодок и барж.

«Мертвая река», — однажды обмолвился Рене.

«Почему?» — спросила она.

«В ней находят много утопленников, она хранит мрачные тайны».

Улица, на которой предположительно жила ее мать, носила красивое название Розмари-лейн. Она была застроена аккуратными домиками, на воротах которых блестели начищенные латунные номера. Здесь были даже крохотные чахлые садики с деревцами, листья которых потемнели от сажи.

Дверь открыла опрятная служанка. Эмили спросила, здесь ли проживает миссис Элизабет Хорвуд, и получила утвердительный ответ.

— Скажите, что я Эмили Марен. Я приехала из Франции. Я… я хочу ее видеть.

Внезапно она ощутила малодушный страх, ее посетило странное предчувствие чего-то дурного. Эмили казалась себе персонажем какого-то странного спектакля. Неужели сейчас она увидит женщину, которая произвела ее на свет?!

У Эмили засосало под ложечкой. Ей вдруг захотелось, чтобы ничего этого не происходило, она желала очутиться как можно дальше отсюда, ничего не слышать и не видеть.

Даже если б она решила сбежать, то не успела бы этого сделать: из глубины комнат появилась дама в синем платье, с чуть тронутыми сединой белокурыми волосами, тонкими губами и проницательным взглядом холодных голубых глаз.

— Что вам угодно?

— Я Эмили. Эмили Марен.

На лице Элизабет не промелькнуло ни тени узнавания. Она молчала.

Эмили призвала на помощь улыбку, но та получилась беспомощной и фальшивой.

— Миссис Хорвуд, я… ваша дочь.

Словно защищаясь, Элизабет скрестила руки на груди.

— У меня есть две дочери, они живут со мной, в этом доме. Это мои единственные дети.

— Разве у вас не было еще одного ребенка, рожденного во Франции, в браке с Рене Мареном? Дочери по имени Эмили?

Глаза Элизабет были прикованы к ее лицу. Эмили почудилось, что в этой женщине наконец что-то дрогнуло, хотя она и не подала виду.

— Была. Но ее… давно нет в живых.

Эмили ожидала услышать что угодно, но только не это.

— Почему вы так решили?

— Много лет назад я получила письмо от ее отца и документ, заверенный врачом. В нем говорилось, что девочка умерла от лихорадки.

Молодая женщина похолодела. Отец не мог так поступить!

— Я сохранила эти бумаги и могу вам показать, — добавила Элизабет.

— В этом нет нужды, потому что я… жива.

— Хорошо. Как вы можете доказать, что вы это вы?

— У меня есть паспорт на имя Эмили Марен.

— В наше время не проблема достать фальшивый документ.

— Неужели вы ничего не чувствуете? — прошептала Эмили. — Никакого трепета? Разве вы не видите, что мы… похожи?

— Не вижу. Не чувствую. Некогда разлука с дочерью причинила мне большое горе, с которым я с трудом смогла справиться. Поймите, я оплакала свою девочку много лет назад, а теперь являетесь вы и пытаетесь разбудить то, что давно умерло. Я оставила во Франции малышку, а вы взрослая женщина, незнакомая и чужая.

— Простите, — голос Эмили упал, — я больше не могу стоять и держать детей. Я очень устала. Позвольте мне хотя бы… присесть.

Казалось, Элизабет только сейчас заметила, что молодая женщина прибыла не одна и что она держит в руках два одинаковых свертка.

Она молча сделала движение рукой, и Эмили пошла за ней.

В комнатке было безупречно чисто. В камине слабо тлел огонь. Шторы были плотно задернуты. На стенах висели гравюры с сельскими пейзажами.

Элизабет указала на металлическую кровать, медные части которой сверкали, как золото. Осторожно опустив детей на покрывало, Эмили испустила вздох облегчения. Сама она присела на стул, не снимая верхней одежды, так как пока не знала, чем закончится разговор с женщиной, которую она с трудом могла признать своей матерью.

— Зачем вы приехали? Вам нужны деньги? — спросила Элизабет и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Едва ли я смогу вам помочь: финансами распоряжается мой муж.

— Мне не нужны деньги. Я сама не знаю, зачем приехала. Я осталась совсем одна, и…

— Значит, денег у вас все-таки нет, — перебила Элизабет и запоздало поинтересовалась: — А что случилось с вашим отцом?

— Он погиб под колесами кареты. Он мало рассказывал мне о вас, и я не знала, что он написал вам, будто я… умерла.

Элизабет с силой сплела пальцы. Ее подбородок дрогнул.

— Рене Марен так и не смог встать на ноги?

— Его основное богатство составляли книги. И он много тратил на путешествия.

— Этот человек не был создан для семейной жизни. Он не мог сидеть на одном месте, он вечно куда-то стремился. На поиски рая, которого нет.

Услышав эти слова, Эмили вздрогнула. Немного переведя дух, она встала и развернула мокрые пеленки сперва Ивеа, а потом Маноа.

Элизабет смотрела на своих внуков с любопытством и опаской.

— Какие странные дети. Кто их отец?

При всем желании Эмили не могла лгать женщине, которая была ее матерью.

— Он не европеец. Год назад мы с отцом побывали в Полинезии…

На лице Элизабет появились презрение и ужас. Теперь она глядела на Эмили и двойняшек так, словно в комнату внезапно залетело ядовитое насекомое.

— Если б вас воспитала я, у вас было бы другое представление о нравственности. Не представляю, куда вам придется деваться с этими детьми!

Эмили выпрямилась. В ее глазах промелькнуло выражение некоего трагического мужества.

— Вы не позволите мне остаться? Хотя бы пока я не найду работу.

Громко тикали часы на стене. Откуда-то доносилось позвякивание ножей и вилок и тихое пение служанки, по-видимому, чистившей столовое серебро.

Тонкие брови Элизабет Хорвуд поползли вверх. Эмили заметила, что ее глаза были изменчивыми, как хамелеон: они могли казаться то голубыми, то серыми, источать безразличие или вспыхивать своенравно и властно.

— Вы хотите найти работу в Лондоне? Зачем вам это? Не лучше ли вернуться в Париж? Так и быть, я дам вам денег на дорогу.

Эмили покачала головой и, немного поколебавшись, извлекла на свет жемчужину: хрупкое серебристое зерно, некогда сверкавшее в лучах тропического солнца. Сейчас казалось, будто оно излучает свой собственный свет; то было непередаваемое, переливающееся волшебное сияние.

— У меня есть вот это.

— Откуда она у вас?

— Из Полинезии.

Элизабет пожала плечами.

— Надо отыскать хорошего ювелира. И постараться, чтобы вас не обманули.

— Пока что я бы не хотела ее продавать. Но я могу оставить вам жемчужину в залог того, что я… вернусь. Мне надо поискать комнату. С детьми на руках это трудно сделать.

Элизабет изменилась в лице.

— Вижу, вы довольно настойчивы. Неужели вы думаете, что я стану присматривать за ними?

— Они очень спокойные. Если я покормлю их сейчас, они будут долго спать.

Спустя полчаса она шла по улице, вдыхая сырой лондонский воздух. Высокие, прямые фасады домов были сложены из потемневшего кирпича, а окна казались слепыми. Каменные стены этого искусственного ущелья отзывались эхом на ее торопливые шаги.

Эмили старалась не думать плохо о матери, которая не предложила ей даже глотка воды. Она не спросила у Элизабет, где сейчас находятся ее единоутробные сестры. Молодая женщина чувствовала, что ей будет больно видеть этих девушек.

Накормленные и заново спеленатые дети были оставлены на попечение служанки. Эмили клятвенно заверила, что вернется через два часа, хотя и не была уверена в том, что сумеет что-то найти за столько короткий промежуток времени в городе, которого она совсем не знала. И хотя ее руки были непривычно свободными, на душе по-прежнему лежал тяжкий груз.

«Требуется учительница французского» — такое объявление Эмили увидела спустя неделю после того, как нашла себе комнату недалеко от дома своей матери. Она отправилась по указанному адресу и получила работу.

Леди Клиффорд не любила француженок, но согласилась нанять Эмили. Внешне молодая женщина совсем не походила на парижанку и казалась не просто скромной, а отчасти даже угнетенной и скорбной. А главное — выглядела порядочной и искренней. При этом она одинаково хорошо говорила и по-французски, и по-английски.

В ее обязанности входило обучение дочерей леди Клиффорд, десяти и тринадцати лет. Это были тихие, послушные, внимательные и неулыбчивые девочки.

В самой же хозяйке было что-то на редкость приземленное и плоское. Ее нисколько не тяготило однообразие повседневности, она всегда следовала давно и четко установленным шаблонам — в мыслях, в личных привязанностях, во всем.

Разумеется, Эмили пришлось скрыть, что у нее есть дети. Она сказала хозяевам, что живет с матерью, которая не совсем здорова, потому ее нельзя оставлять на ночь одну.

К счастью, молодая женщина узнала, что на свете существует миссис Оуэн, которая брала к себе всех детей, не спрашивая, есть ли у них отцы, и не обращая внимания на цвет их кожи: главное, чтобы ей платили. Расставаясь с Маноа и Ивеа на целый день, Эмили сильно страдала, но когда, забирая двойняшек вечером, находила их сытыми, чистенькими и ухоженными, немного успокаивалась.

Случалось, молодая женщина задавала себе вопрос, почему она задержалась в Лондоне, когда разумнее было бы последовать совету Элизабет Хорвуд и уехать в Париж. Наверняка главную роль в решении Эмили сыграло безумное желание все-таки попытаться сблизиться со своей матерью.

Каждый день Эмили проходила мимо дома Элизабет, желая ее увидеть, но все было напрасно. Она могла бы вернуться в Париж, но, казалось, в этом не было смысла: в родном городе у нее так же не нашлось бы возможности целый день проводить с детьми, петь им колыбельные, гулять с ними в парке и наблюдать, как они растут.

Собираясь на работу и готовясь к очередной разлуке с двойняшками, Эмили глотала горькие слезы. Она оказалась лишней в жизни Атеа, отец навсегда покинул ее в самый неподходящий момент, и даже родная мать отказалась ее признать.

Она пыталась экономить деньги; по утрам позволяя себе лишь чашку чая и тонкий ломтик хлеба или овсяную лепешку, а вечером ужиная салатом из репы и капелькой молока и лишь изредка — пирогом с картофелем и мясом. К счастью, хозяева кормили ее обедом, и то была единственная достойная трапеза за весь день.

В целом можно было сказать, что Эмили повезло. Она попала в приличную семью, и ей не приходилось заниматься грязной работой. Особняк, в котором жили Клиффорды, состоял из двух этажей с множеством комнат. Перед домом был разбит сад, окруженный высокой решеткой. В саду было несколько целомудренных статуй, чахлых деревьев и унылых клумб.

Мистер Клиффорд производил впечатление очень занятого человека; во всяком случае он то и дело открывал большие серебряные часы с длинной и толстой цепочкой. Дома он задерживался только по праздникам, которые были удручающе скучны. Даже веселье у Клиффордов выглядело механическим и холодным, и Эмили говорила себе, что нравы этого семейства вполне отвечают духу города.

Порой Лондон казался ей огромной гробницей, по которой сновали призраки. Она удивлялась его твердокаменности, обилию копоти, неприятных запахов и нечистот. Далекое свечение солнца, с трудом проникающее в этот сумрачный мир, не могло оживить столицу.

В своих мечтах Эмили по-прежнему видела Полинезию, удивительную страну тысяч островов, простирающуюся от Гавайев до Новой Зеландии.

Иногда она доставала жемчужину (Эмили всегда носила ее с собой) и любовалась ею. То была единственная вещественная память о былых временах, которые никогда не вернутся. Что касается детей, они не были памятью. Они являлись ее реальностью, ее жизнью, ее единственной надеждой.

Маноа был крупнее и беспокойнее Ивеа, с рождения исполненной таинственной нежности и тихого света. Эти дети казались Эмили живыми ростками, пробивавшимися к солнцу сквозь холод и тьму. Сын был похож на Атеа. А дочь… Когда она вырастет, то будет такой, как… Моана, — сильной, подвижной и удивительно красивой.

В то утро Эмили как обычно поднял с постели крик зеленщика, продающего петрушку и зеленый горошек прямо под окнами квартиры, в которой она жила. Дети тоже проснулись; как обычно первым заплакал Маноа, а через пару секунд Ивеа уже вторила ему своим нежным, как серебряный колокольчик, голоском. В комнате пахло младенцами и материнским молоком, а еще — что было удивительно — теплом и солнцем.

Позавтракав кофе, хлебом и сыром, Эмили надела коричневое платье с узкой юбкой и высоким воротом и скромную шляпку, привычным движением подхватила детей и вышла из дома.

На улицах звонили колокола, грохотали повозки, журчала вода, перекрикивались торговцы, лаяли собаки, хлопали на ветру вывески. Было удивительно светло, даже солнечно. Вдали, над крышами, почти касаясь облаков, возвышался собор Святого Павла. Взглянув на его купол и темно-голубые стены, Эмили подумала, что в ее жизни все не так уж и плохо.

Оставляя детей на попечение миссис Оуэн, молодая женщина заплатила ей за неделю вперед. Поцеловав сначала Ивеа, потом Маноа, она отправилась к Клиффордам.

Занимаясь с девочками, Эмили думала о том, что в ближайшее воскресенье вновь навестит мать. Она не сообщила Элизабет своего адреса, и — кто знает! — возможно, та раскаялась и ждала визита дочери?

В полдень наступил перерыв, и Эмили отправилась на кухню, где ела вместе с другими слугами. Стены были покрыты копотью, а стол исцарапан и изрезан. Однако служанка подала капустный суп, ростбиф, молочный пудинг и печеные яблоки.

Когда Эмили вновь вошла в комнату, девочки еще не вернулись, и она решила подождать. Из спальни леди Клиффорд вышла горничная с метелкой в руках. Она неплотно прикрыла дверь, и Эмили смогла увидеть туалетный столик орехового дерева, овальное зеркало и тяжелое кресло, а также кусочек кровати, застеленной темным покрывалом.

На столике стояла шкатулка, рядом с которой лежало жемчужное ожерелье. Отчего-то хозяйка не убрала его внутрь. Однажды Эмили слышала, как леди Клиффорд сказала горничной:

— Расстегивайте осторожнее. Оно стоит кучу денег.

Эмили не знала, что на нее нашло, но внезапно она быстрым шагом пересекла помещение, вошла в хозяйскую спальню и взяла ожерелье в руки. А после вынула свой жемчуг, прозрачный, светящийся, округлый, тяжелый.

По сравнению с ее жемчужиной жемчуг леди Клиффорд выглядел тусклым и мелким. Мертвым, как и все в этом доме. Эмили захотелось рассмеяться. Если ожерелье хозяйки стоило кучу денег, значит, ее жемчуг был воистину бесценным!

Она смотрела на жемчужину, а видела тонкие линии далекого острова, розоватый туман и белоснежных чаек, разрезающих волны своими быстрыми крыльями, искрящиеся золотом следы лодок на голубой воде, похожие на бабочек цветы и бабочек, напоминавших диковинные соцветия. В ее замершем сердце медленно таяли тоска и боль.

Послышался скрип. Молодая женщина оглянулась. За ее спиной стояла хозяйка. Удивительно, но она подошла совершенно неслышно.

— Что вы здесь делаете? Что у вас в руках?

Эмили растерянно протянула ей лежащую на ладони жемчужину. Леди Клиффорд отшатнулась.

— Вы украли это у меня?!

— Я не могла украсть это у вас, потому что это не ваше.

— Тогда у кого? Где вы ее взяли?

— Привезла из Полинезии. Мой отец был путешественником, иногда я его сопровождала.

— Вы лжете, — заявила хозяйка, — если б вы имели такие драгоценности, вам не было бы нужды работать на меня. Я видела в ваших руках мое ожерелье, что вы хотели с ним сделать?

— Сравнить ваш и мой жемчуг. Поймите, для меня это не просто источник денег, жемчужина дорога мне как память. Я хотела ее продать, но… не смогла решиться.

Маленькие глазки леди Клиффорд сверкали, как сталь.

— Я вам не верю. Что-то тут явно не так. Вы воровка. Вы явились ко мне без рекомендаций, и я взяла вас, обманутая вашей кроткой внешностью.

— У меня нет рекомендаций, потому что я недавно приехала из Франции и прежде не преподавала. И я никогда не брала чужого!

— Я вам не верю, — повторила леди Клиффорд. — В Лондоне полно мошенников. Я вызову констеблей. Пусть они побеседуют с вами. Как знать, быть может, вы входите в какую-то опасную шайку!

Губы Эмили побелели.

— Прошу вас! Если вы считаете, что жемчужина ваша, я отдам ее вам и навсегда уйду отсюда. Только не заявляйте в полицию.

В глазах леди Клиффорд появилось торжество.

— Видите, как вы запели! Вы чего-то боитесь!

— Просто меня могут задержать, а вечером мне нужно забирать и кормить детей.

Страх лишил Эмили выдержки, и она невольно открыла правду.

— Дети? Какие еще дети! Вы говорили, что живете с матерью.

— Моя мать проживает на Розмари-лейн, а я…

— Я не намерена вас слушать. Ждите здесь, — перебила хозяйка, — я сейчас вернусь. Впрочем нет, идите в гостиную, не то еще что-нибудь украдете. Я велю лакею покараулить вас до тех пор, пока не прибудут констебли.

Из-за сбивчивых объяснений леди Клиффорд и взволнованных оправданий Эмили дело приняло серьезный оборот. В составленном констеблями рапорте было сказано, что некая особа, имеющая паспорт на имя французской подданной Эмили Марен, пыталась украсть у Сьюзен Клиффорд жемчужное ожерелье. Кроме того, у нее обнаружилась драгоценность, неизвестно где взятая, но явно не принадлежавшая ей.

— Вам придется пройти с нами, — сказали Эмили полицейские, и она в панике ответила:

— Я не могу, мне надо к детям!

— Она опять говорит о каких-то детях, — заметила леди Клиффорд. — Похоже, она их придумала!

— Нет! — вскричала молодая женщина. — У меня есть сын и дочь!

— Вы замужем, мисс? — спросил полицейский.

Она потупилась.

— Нет.

Взгляды констеблей, а особенно — леди Клиффорд были понятны без слов. Ее осуждали. Более того — ей не верили. Прислуга (а Эмили входила в разряд прислуги) всегда была виновата в глазах закона. Кроме того, хитрых, пронырливых и наглых нарушителей закона всех мастей в Лондоне хватало от века.

Молодая женщина не знала, что ей делать. Постепенно горячий ураган чувств превращался в вязкий туман, медленно оседающий у нее внутри, в холодный и липкий ужас. Она смирилась с тем, что больше никогда не увидит отца и Атеа, но потерять Маноа и Ивеа означало лишиться самого важного и дорогого, что было в ее жизни!

— Как зовут ваших детей? — спросили у нее.

— Марсель и Иветта Марен, — Эмили старалась говорить как можно спокойнее. — Это двойняшки. Они совсем малы, но на время работы мне приходилось оставлять их у миссис Оуэн. Если я не заберу их вечером, как делала всегда, она встревожится.

— Она ваша родственница?

— Нет, просто женщина, которая заботится о чужих детях за плату.

— А у вас есть родные в Лондоне?

— Да, мать, Элизабет Хорвуд. Правда, поскольку меня воспитал отец и мы давно не виделись, она не признала меня с первого раза.

Констебли переглянулись.

— Если она поручится за вас или внесет залог, возможно, вас отпустят. А сейчас следуйте за нами.

В сердце Эмили затеплилась небольшая надежда. Однако последнее, что она услышала, покидая дом Клиффордов, была презрительная фраза хозяйки:

— Какая же мать не признает собственную дочь!

Прошло два дня, а Эмили все еще ничего не знала о своей дальнейшей судьбе. Ей позволили написать короткое письмо Элизабет Хорвуд, в котором она умоляла о помощи. Окажись Эмили на месте своей матери, она немедленно бросилась бы на выручку, но та не появлялась.

Ей стоило большого труда не погрузиться в состояние безволия и тоски. Она очень боялась, что в какой-нибудь страшный миг чаша ее надежды опустеет.

Эмили пыталась прикинуть, на сколько дней хватит денег, которые она дала миссис Оуэн. Явно не на неделю. Придется куда чаще обращаться к кормилице, а значит…

Что станет делать миссис Оуэн, когда деньги закончатся? Куда отнесет детей?!

На третий день Эмили отправили в Ньюгейтскую тюрьму, дожидаться суда и приговора.

В этой обители зла было пять этажей, камеры напоминали выгребные ямы. Тюрьма была пропитана запахом немытых человеческих тел. Не менее грязны были и души ее обитателей.

По иронии судьбы в тот день небо над головой было безоблачно чистым, а воздух — прозрачным и теплым. Эмили казалось, что она видит и солнце, и небо последний раз в жизни.

Когда ее втолкнули в камеру, ей сразу почудилось, будто она очутилась в аду. Здесь, в страшной тесноте, духоте и грязи содержалось множество женщин самого разного возраста. Кто-то лежал, другие сидели на нарах, приподнятых над полом на десять дюймов и покрытых вонючими одеялами и полусгнившей соломой. Уборные заменяли большие деревянные кадки, стоявшие по углам.

Казалось, никто не обратил внимания на новенькую, но Эмили заметила, что к ней присматриваются.

Вскоре к молодой женщине подошла неопрятная старуха с гноящимися глазами и беззубым ртом.

— Привет! — дружелюбно промолвила она. — Как тебя зовут и почему ты здесь?

Несмотря на подавленность и страх, молодая женщина заставила себя ответить:

— Эмили Марен. Меня отправили в тюрьму ждать суда. Надеюсь, скоро я выйду отсюда.

Старуха покачала головой.

— Многие ожидают приговора годами. У матушки Виктории слишком много дел. Ей не до нас.

— Кто такая матушка Виктория?

— Наша королева.

Годами! Эмили закрыла лицо руками и помотала головой. Когда она отняла ладони, ее лицо казалось настолько изменившимся, что ее трудно было узнать.

— У меня грудные дети! Что с ними будет?!

— У всех есть дети.

— Я невиновна!

— Все так говорят, — спокойно ответила старуха и добавила: — Сколько бы ты ни твердила, что ничего не делала, тебя все равно осудят!

— Меня не должны судить в Лондоне, — сказала Эмили, — я приехала из Франции.

Стоило ей произнести эти слова, как одна из прислушивавшихся к разговору женщин встала со своего места и приблизилась к ней вихляющей разнузданной походкой.

— Француженка?! А я-то думаю, откуда в нашем притоне взялась такая красотка! — развязно произнесла она. — С тебя денежный взнос! Ставь нам выпивку.

Недалеко от тюремных ворот был подвал, где торговали спиртным. Как правило, его содержал узник, получивший от властей разрешение оставлять себе часть прибыли. Любой надзиратель за отдельную плату мог доставить заключенным, содержавшимся в тюрьме в ожидании приговора, порцию опьяняющего напитка из этого подземного трактира.

Эмили отшатнулась.

— У меня нет денег!

— «Все так говорят»! — передразнила узница голос старухи, после чего бесцеремонно задрала подол платья новенькой. — О, да на тебе белье тонкого полотна! Нижняя юбка с кружевами! Шелковые чулки! У многих из нас вот уже много лет, как нет нижней юбки, а кое-кто никогда ее не носил! — И тут же распорядилась: — А ну снимай все это!

Эмили оглянулась в поисках поддержки, но ее не было. Иные женщины смотрели враждебно, другие — с любопытством, но без сочувствия. Глаза некоторых были устремлены в одну точку: эти узницы ни на что не реагировали.

— Нет, — твердо произнесла она.

— Что ты сказала?

— Нет!

Эмили увидела, как арестантки одна за другой поднимаются с нар. Открытое неповиновение со стороны новенькой вызвало всеобщий гнев. Она была не такой, как они, — хорошо пахнущей, чистенькой, не умеющей сквернословить. Уже за это ее стоило сделать жертвой.

К ней потянулись костлявые или рыхлые, словно тесто, руки с въевшейся в поры грязью и длинными ногтями. Не успев моргнуть глазом, Эмили очутилась на полу. С нее содрали нижнюю юбку, чулки и панталоны, отобрали носовой платок и гребень, вытащили шпильки из прически, сняли с ног туфли.

Потом женщины отошли, а она осталась лежать. Вскоре над ней склонилась все та же старуха.

— Поднимайся, — сказала она. — Здесь все проходят «крещение». Что поделать, такой закон: нельзя быть лучше других и иметь больше, чем остальные!

Встав на ноги, Эмили обвела камеру чужим невидящим взглядом. Впрочем на нее больше не обращали внимания.

Свободных мест на нарах практически не было, и все же Эмили нашла одно, рядом с кадкой, в которую справляли нужду.

В последующие часы она утратила ощущение времени и удивилась, когда колокол возвестил о том, что наступил вечер. В ожидании ужина арестантки оживились, послышались разговоры и беззлобная ругань. Многие расчесывали волосы: кое-кто гребнем, а иные — просто пальцами.

Надзиратели вкатили в камеры тележку, заставленную железными мисками с чуть тепловатым и жидким супом, к которому полагался кусок тяжелого, темного хлеба.

Эмили не делала попытки встать и взять свою порцию, хотя не ела с самого с утра. Ей ничего не хотелось. Разве что забыться, а лучше всего — умереть.

Неожиданно к новенькой подошла женщина, первой начавшая ее раздевать. Она держала в руках кружку, в которой плескалась какая-то жидкость.

— Мы продали твои вещи, зато теперь можем повеселиться, — заявила она. — Вот твоя порция. Держи!

— Что это? — пристально глядя на нее, спросила Эмили.

— «Убийца печали». Выпей и забудешь о том, где находишься.

Медленно, словно раздумывая, Эмили взяла кружку, а потом вдруг резко выплеснула ее содержимое в лицо женщины.

Вскрикнув от неожиданности, та взмахнула руками, а потом принялась утираться.

Забыв о еде, арестантки принялись вскакивать со своих мест. Все они, как и сама Эмили, были уверены в том, что ей не поздоровится. Однако пострадавшая ограничилась кривой усмешкой и замечанием:

— Забавно! И все ж ты должна будешь выпить. Эй, давайте сюда бутылку!

Не переставая смотреть на нее поверх ободка, Эмили осушила кружку. Джин был столь же крепким, сколь и скверным на вкус, но она не дрогнула.

Внимательно наблюдавшая за ней женщина хлопнула ее по плечу.

— Молодец! Меня зовут Мери Шеппард. А тебя Эмили, да? Будем знакомы. А теперь рассказывай, что ты натворила на воле.

В голове шумело, язык заплетался, но все же Эмили смогла кое-как сложить слова. На сей раз ее рассказ вызвал не только живой интерес, но и искреннее сочувствие. Она умолчала лишь о Полинезии, ибо никто из собравшихся и слыхом не слыхивал об островах, находящихся на краю света.

— Вот стерва! — заметила Мери, услышав про Элизабет. — Не признать собственную дочь! — И посоветовала: — Напиши прошение королеве. Все-таки ты иностранка!

Из глаз Эмили полились слезы.

— Что будет с моими детьми!

— Забудь о них на сегодня, — решительно заявила Мери. — Выпей еще и ложись спать. Пойдем, я найду для тебя место получше.

Эмили опустила на пол босые ноги. Он был сырым и грязным. Она вспомнила, как боясь поранить ступни о ракушки и кораллы, не решалась ступить на песок, и ее захлестнула новая волна душевной боли.

Мери принесла ей пару разбитых, грубых башмаков и с любопытством глядела, как Эмили надевает их на свои нежные белые ступни.

Она довела пошатывающуюся новенькую до нар и заботливо укрыла одеялом.

— Спи. Быть может, следующий день будет лучше, чем предыдущий.

Эмили провалилась в сон, как в бездонную яму. Ей снилось, что она лежит обнаженная в прозрачной мелкой воде, а склонившийся над ней Атеа загораживает собой палящее солнце. Эмили не может понять, почему, когда кругом так прекрасно, ее терзает невыносимая сердечная боль.

Очнувшись, она вспомнила свой сон, и неожиданно ее охватила ненависть. Не к леди Клиффорд, не к Элизабет Хорвуд, а к Атеа. Он остался в своем раю в окружении сладострастных красавиц, а она угодила в земной ад!

Прошло несколько дней. Эмили ничего не знала ни о собственной участи, ни о судьбе своих детей. Общение с некоторыми женщинами немного скрашивало ожидание суда, хотя среди них не было таких, с кем Эмили могла бы подружиться по-настоящему.

Узнав, что она умеет читать, в том числе и по-английски, многие узницы просили ее зачитывать вслух статьи из газет, которые попадали в тюремные камеры с воли.

Поскольку Эмили никто не приносил передач, она была вынуждена довольствоваться тюремной баландой. Иногда ей перепадал более-менее лакомый кусок от женщин, благодаривших ее за чтение.

Когда однажды утром надзиратель заявил, что к ней пришли, Эмили не поверила. Отворив дверь комнаты для свиданий, она едва не вскрикнула: на стуле сидела Элизабет Хорвуд. Ее мать.

Эмили стыдилась исходящего от нее дурного запаха, но не могла ничего поделать. В Ньюгейте так пахло от каждого. Раз в неделю заключенным позволяли обливаться водой из насоса в тюремном дворе, но после этого им все равно приходилось облачаться в нестираную одежду.

Элизабет держалась натянуто. По-видимому, ее шокировал неопрятный вид Эмили. Ответив на приветствие, она сразу перешла к делу:

— Я получила твое письмо. Однако сумма залога оказалась непомерной. Я не могу распоряжаться такими деньгами без разрешения мистера Хорвуда, а он… ничего о тебе не знает. — Переведя дыхание, она продолжила: — Я встретила Рене Марена во Франции, куда приехала с родителями. Эта страна вскружила мне голову; даже мое английское воспитание не смогло удержать меня от безумства. Я сбежала с Рене, бросив отца и мать. Мы поженились вопреки их воле. Сначала все шло хорошо, а потом начались проблемы. Первый раз он оставил меня, уехав на какие-то острова, когда я была в положении. Потом — когда я только что родила. Рене находил меня ограниченной, тогда как он казался мне непрактичным. Нам не хватало денег, но его это не заботило. Он жил своими мечтами. На тебя он тоже обращал мало внимания, разве что раздражался из-за того, что по ночам ты мешала ему спать, а днем — читать книги. В конце концов я решила вернуться домой, и тогда он вдруг заявил, что не отдаст мне ребенка. Закон был на его стороне. Я все же уехала, решив, что со временем смогу забрать тебя к себе. Однако вскоре я получила письмо, где Рене сообщал о твоей смерти, и свидетельство врача. Кроме того, очутившись в Лондоне, я узнала, что родители вычеркнули мое имя из завещания. Они отказались меня принять, и я очутилась на улице. Воспитанная девушка из приличной семьи! Меня спас мистер Хорвуд. Он подошел ко мне на Бридж-стрит и спросил, что случилось и почему я плачу. И я ему солгала. Сказала, что мои родители умерли, что меня разорили кредиторы. Он был много старше меня, но он мне поверил. Я не любила мистера Хорвуда, но приняла его предложение и признаю, что этот вариант был куда лучше, чем безумная страсть к твоему отцу. К сожалению, за безрассудные поступки и дерзкие мечты приходится платить слишком высокую цену. Моему супругу неизвестно о моем первом замужестве, как и о том, что у меня был ребенок. Если сейчас он узнает о моем прошлом, это будет жестокий удар!

— Но вы не убивали и не крали!

— Ты выросла во Франции, там все проще. Тебе трудно понять, что представляет собой наше общество, наша мораль. — Элизабет порылась в ридикюле. — Я принесла тебе деньги. Возможно, это чем-то поможет.

— Мне ничего не надо, кроме одного! — Эмили сжала руки. — Умоляю, спасите моих детей! Они остались у одной женщины на Ган-лейн. Если ей не заплатить, она отдаст их в приют или отнесет в полицию. И тогда я потеряю их след.

— Я не могу взять их к себе, — ответила Элизабет, глядя ей в глаза.

— Тогда дайте денег миссис Оуэн, и пусть она заботится о моих сыне и дочери. И еще: придите на суд! Скажите, что вы видели у меня жемчужину, что она моя! Они думают, что я взяла ее у кого-то. А еще меня обвиняют в попытке украсть ожерелье в доме, где я работала, но я не собиралась этого делать. Мне никто не верит!

Элизабет ненадолго задумалась (по ее лицу невозможно было понять, о чем), потом сказала:

— Хорошо, я постараюсь прийти. Что касается детей… Хорошо, назови мне адрес. А деньги все же возьми.

Эмили вернулась в камеру окрыленная. Внезапно мир унылого безделья, пустой болтовни, пререканий, ругани и пьянства показался не таким ужасным, как прежде. Впервые за много дней она поверила, что скоро выйдет отсюда, что все закончится хорошо.

В день суда Эмили постаралась привести себя в порядок. Так поступали все, хотя вряд ли это могло как-то повлиять на вынесение того или иного приговора.

На деньги Элизабет Хорвуд она приобрела у торговца, посещавшего тюрьму по воскресным дням, нижнее белье (не такое красивое, какое было у нее прежде, но хотя бы новое и чистое), скромное темно-коричневое платье и черные туфли. Она вымыла, расчесала и заколола волосы и постаралась взять себя в руки.

На суде ей наверняка придется увидеть леди Клиффорд, а если повезет, то и мать.

Другие арестантки надавали Эмили кучу по большей части бесполезных советов, пожелали мужества и удачи.

В Зал Правосудия Олд Бейли ее доставили, как и других заключенных, под конвоем, благо, еще не со скованными руками.

Эмили старалась идти, подняв голову и не глядя по сторонам. Никто бы не догадался, какой душевной муки ей это стоило. Любой косой взгляд или усмешка были равносильны жестокому удару.

Она думала о том, что океан жизни непредсказуем, и самое заманчивое приключение может обернуться трагедией. Сегодня ей оставалось надеяться только на чудо.

К счастью, людей в зале было немного. Заметив среди них леди Клиффорд, Эмили постаралась не смотреть в ее сторону, а увидев мать, приободрилась, хотя Элизабет никак не дала понять, что они знакомы, и даже не улыбнулась.

Элизабет сидела, наклонив голову, ее лицо наполовину скрывали поля шляпки. На щеках леди Клиффорд рдели яркие пятна. Судя по всему, она была возмущена тем, что ей приходится присутствовать в таком собрании.

Сочетание красной мантии, белого парика и черного колпака судьи выглядело зловещим. Сам он тоже не понравился Эмили: с тяжелым лицом и взглядом и мясистыми руками. Присяжные застыли, как истуканы. Молодая женщина не разглядела в их чопорных лицах никакого человеческого выражения.

Не было ни обвинителя, ни адвоката. Судья Грэхем сам допрашивал обвиняемого, истолковывая его слова в зависимости от того, насколько он был ему симпатичен, или от собственного сиюминутного настроения.

Эмили задали формальные вопросы, и она ответила, стараясь произносить слова достаточно громко и четко. Затем было зачитано обвинение и начался допрос. Первой вызвали леди Клиффорд. Исполненная праведного негодования и несгибаемого достоинства, она заняла надлежащее место.

— Кто эта особа? — спросил судья, указав на Эмили.

— Мисс Марен. Она преподавала французский моим дочерям.

— Вы читали ее рекомендации?

— У нее не было рекомендаций, но я ее наняла, поскольку она показалась мне скромной, порядочной девушкой. К тому же она одинаково хорошо говорила и по-французски, и по-английски.

— Вы знали, что Эмили Марен — француженка?

— Да. Я слышала, что они отличаются безнравственным поведением, но…

Судья прервал ее:

— Вы видели ее паспорт?

— Конечно. У меня не возникло сомнений в его подлинности, хотя в наше время документы легко подделать или купить…

— Миссис Клиффорд, — вновь перебил судья, — что рассказала вам о себе Эмили Марен?

— Что она приехала из Франции и живет с матерью в меблированных комнатах. Она сказала, что ее мать не вполне здорова, и потому она не может поселиться в нашем доме, — ответила женщина и добавила: — Дело в том, что обычно мы предоставляем прислуге жилье — так удобнее для нас и дешевле для них.

— И что случилось потом?

— Однажды я застала мисс Марен в своей спальне. Она держала в руках мое жемчужное ожерелье.

— Она просто разглядывала его?

— Да. То есть нет. Она сравнивала его с каким-то другим жемчугом. Вернее, с одной жемчужиной.

— Вашей?

— Нет. На мой вопрос она ответила, что это ее жемчуг, но я сразу поняла, что тут что-то нечисто. Жемчужина была очень красивой, крупной и дорогой — настоящее сокровище! Я решила, что она украла ее в каком-то другом доме, а в наш устроилась с такой же целью. Потому я сочла необходимым пригласить констеблей.

— Что сказала Эмили Марен о том, откуда у нее взялась эта жемчужина?

— На мой вопрос она ответила, что привезла ее из какой-то страны, кажется, из Полинезии, но я ей не поверила.

Леди Клиффорд позволили сесть. Судья вызвал ювелира.

Появился маленький юркий человек с быстрыми черными глазами, который сказал:

— Это так называемая Pinctada maxima, жемчужина южных морей, диаметром больше дюйма и весом восемь гран, или тридцать два карата. Она имеет серебристый перламутр, очень прозрачна и потому почти незаметна в воде; ее форма, цвет, блеск, чистота идеальны. А главное, она очень молода. Такая жемчужина проживет, самое малое, еще сто лет.

— То есть она достаточно ценная?

— Несомненно.

— И эта жемчужина могла быть найдена в Полинезии?

— Я мало что слышал про те края. Могу лишь сказать, что такую жемчужину могли выловить у берегов Австралии.

— Впрочем, это не так уж важно, — заметил судья и добавил: — Больше у меня нет вопросов. — После чего повернулся к обвиняемой: — Эмили Марен, скажите нам, у кого и при каких обстоятельствах вы украли этот жемчуг?

Она побелела. Она читала в сердцах этих людей такое равнодушие, какое не снилось даже в аду.

— Я его не крала. Я… я могу это доказать!

— Стало быть, у вас есть свидетели?

— Да. Моя мать.

— Та самая, с которой вы якобы жили в меблированных комнатах? — с усмешкой спросил судья Грэхем.

Эмили постаралась собраться с духом.

— Нет. Я не жила с моей матерью. Мне пришлось солгать, чтобы меня приняли на работу. На самом деле у меня есть двое маленьких детей, я оставляла их у одной женщины, которая зарабатывает тем, что присматривает за младенцами.

— Вы можете назвать ее адрес?

— Могу, — немного поколебавшись, согласилась Эмили.

Когда адрес был записан, судья спросил леди Клиффорд:

— Мисс Марен не говорила вам о детях?

— Нет, ни слова!

— Хорошо. Так что с вашей матерью, мисс Марен. Где она? Она может подтвердить, что этот жемчуг принадлежит вам?

Облизнув пересохшие от волнения губы, Эмили ответила:

— Думаю, да. Ее зовут Элизабет Хорвуд, она присутствует в этом зале.

Судья обвел глазами собравшихся.

— Кто здесь Элизабет Хорвуд?

— Я, — сказала та и поднялась с места.

Все взоры обратились на нее, но она не смутилась и уверенно прошла на свидетельское место.

— Что вы можете сказать об обвиняемой Эмили Марен?

Отвечая, Элизабет слегка теребила свой ридикюль, и это был единственный признак ее волнения:

— Некоторое время назад эта девушка явилась в мой дом с заявлением, что она моя дочь. Я попыталась объяснить, что мои дочери живут со мной, но она не хотела слушать. Она в самом деле показывала мне жемчужину, спрашивая, не знаю ли я, где ее можно продать, и говоря, что привезла ее из Полинезии, куда ездила вместе с ныне покойным отцом.

— А вы знали ее отца?

Элизабет Хорвуд смотрела прямо перед собой. Эмили почудилось, будто ее ничего не выражающие светлые глаза — это окна в пустоту.

— Нет, я его не знала.

— С мисс Марен были дети?

— Да, двое грудных детей, мальчик и девочка. Девушка попросила меня присмотреть за ними, пока она ищет комнату.

— И вы согласились?

— Да. Мне стало жаль ее. Она казалась измотанной и несчастной.

Услышав о жалости, Эмили сжала губы. Она понимала, что мать не сдержала своего обещания, что судьба Маноа и Ивеа по-прежнему неизвестна, более того — она висит на волоске.

— Это были какие-то странные дети, — добавила Элизабет. — Не негритянского происхождения, конечно, но я сразу заметила примесь неевропейской крови. На мое замечание мисс Марен ответила, что их отец — житель Полинезии.

— Опять Полинезия! — проворчал судья.

— Страна людоедов! — бросил кто-то из зала.

— Быть может, мисс Марен нам что-нибудь объяснит?

Эмили поднялась с места. Она понимала, что это последняя возможность что-то доказать этим людям, как-то разбудить их души. Однако рассказывая свою историю, она видела, что они понимают ее совсем иначе. На некоторых лицах было написано брезгливое любопытство, на других — откровенное презрение и снисходительная жалость. Выходило, что Эмили сама виновата в том, что с ней случилось: это было совершенно ясно.

— Я приехала в Лондон на поиски своей матери. Она была замужем за Рене Мареном, моим отцом, но вернулась в Англию, когда мне было два года.

— Миссис Хорвуд это отрицает.

— У меня есть письмо с лондонским адресом, написанное ее рукой.

— Где оно? — спросил судья.

— Осталось в комнате, которую я снимала.

Судья сделал знак какому-то молодчику, который тотчас встал.

— Констебль Бреди, вы производили обыск в комнате, где жила обвиняемая. Вы нашли там какие-то письма?

— Нет. Там были ее документы, личные вещи, но в целом — ничего интересного. И — никаких писем.

— То есть доказательств нет, — подхватил судья и подытожил: — Я вижу такую картину: перед нами некая не слишком нравственная и неразборчивая особа с непонятными документами, неизвестного происхождения детьми и, по-видимому, украденной где-то жемчужиной. Последнее интересует меня больше всего. Если вы скажете, откуда у вас жемчуг, вы существенно облегчите свою участь.

Глаза Эмили были полны слез.

— Я говорю правду! Почему вы не хотите мне поверить или попытаться проверить мои слова!

— Мы без того потратили на вас слишком много времени. У нашего правосудия нет возможности проверять всякий бред, который несут обвиняемые! — с неудовольствием заметил судья.

Объявили перерыв, после которого должны были зачитать приговор. Большинство присяжных удалилось с кислыми лицами. Было нетрудно догадаться о том, что решат эти люди.

Эмили ждала. Ждала разумом, душой, сердцем, телом, всей кожей. Она превратилась в комок, воплощавший одно сплошное, отчаянное, дикое ожидание. Она не смотрела в зал, ибо это было невыносимо.

Наконец появились присяжные и судья. Оглядев присутствующих, последний торжественно произнес:

— Эмили Марен признана виновной в краже жемчуга у неустановленного лица и попытке ограбления в доме мистера и миссис Клиффорд. Поскольку она въехала в страну с преступными намерениями, передача ее французским властям исключается. Согласно решению суда, мисс Марен приговаривается к пятнадцати годам каторжных работ. — Сделав паузу, он добавил: — Дети данной особы, если они все еще находятся по указанному ею адресу, будут отправлены в приют. — И, очевидно, желая смягчить свои слова, бросил в сторону Эмили: — О них позаботятся!

Это было не просто жестоко, это было бесчеловечно. В отчаянии Эмили обратилась к самым светлым и сильным воспоминаниям в своей жизни, воспоминаниям о зените ее любви. Перед мысленным взором молодой женщины предстали черные очи Атеа, с радостной улыбкой и непередаваемой силой смотревшие ей в глаза, и она воскликнула:

— Будьте вы прокляты! Если бы только здесь был отец моих детей!

Публика оцепенела, а после кто-то воскликнул:

— Тогда бы он зажарил нас на костре и съел!

Эмили вновь ощутила волну непонимания и ненависти, исходившую из зала, от всех этих мелких и жестокосердных людей. Она упала на скамью и закрыла лицо руками. Ее трясло. Пятнадцать лет! Ей было безразлично, что станет с нею, но Маноа и Ивеа!

В ее душе возникло чувство, будто она владела чем-то бесценным, и эту драгоценность вдруг взяли и растоптали, как пустую скорлупу.

С усилием отняв ладони от мокрого лица, Эмили посмотрела в зал. Элизабет не было. Она исчезла, ушла. И тут молодой женщине почудилось, будто ни суда, ни жемчужины, ни матери, ни Атеа, ни даже детей никогда не было в ее жизни, что все это ей только приснилось.

В следующий миг она потеряла сознание.

Очнувшись в камере, Эмили долго не могла понять, как она там оказалась. Она лежала на нарах, и Мери Шеппард смачивала ее лицо водой.

— Пятнадцать лет каторги, — странным, неживым голосом произнесла Эмили. — Я погибла, мои дети погибли. Я никогда их не увижу.

— Подай прошение королеве, — неуверенно посоветовала Мери. — В конце концов, она тоже мать.

— Скостят самое большее пять лет, и что толку? — сказала другая женщина и спросила: — Тебе известно, где ты будешь отбывать наказание? Если в плавучей тюрьме на Темзе, там заключенные не живут дольше пяти лет. А маленькие дети умирают почти сразу. Так что пусть их забирают в приют!

— Детям всегда лучше с матерью, — возразила Мери.

Женщины заспорили, тогда как Эмили лежала оцепеневшая и недвижимая. Она думала о том мире, в котором любила и страдала и который отвернулся от нее. На смену живому страданию пришел животный ужас, на смену любви — крушение всех надежд.

На следующий день к ней снова пришли, но Эмили не хотела выходить. Близких людей у нее не осталось, а других она не знала и не хотела знать.

Однако услышав, что некая мисс Хамфри пришла по поводу ее детей, она встрепенулась, поднялась с нар и оправила мятое платье. За недолгое время надежда загоралась и гасла в ней столько раз, что она не знала, что и думать.

Мисс Хамфри оказалась худощавой дамой средних лет с усталым, умным лицом, в котором было гораздо больше понимания и сочувствия, чем в лице Элизабет Хорвуд.

Поздоровавшись, она произнесла без обиняков:

— Мисс Марен, я пришла сказать, что ваши дети в безопасности: сестры нашего приюта забрали их у женщины, чей адрес вы назвали на суде. Однако поскольку вам предстоит долгая ссылка, мне надо поговорить с вами о некоторых вещах.

Тяжело опустившись на предложенный стул, Эмили сложила руки на коленях.

— Я вас слушаю.

— Прежде всего я хочу спросить: у вас есть какие-то просьбы относительно ваших детей?

Эмили молчала, и это молчание отдавало прощанием со всем, что ей некогда было дорого. Наконец она промолвила:

— Да. Прошу вас, не разлучайте их. Они двойняшки, они были вместе в моей утробе и дальше должны идти рядом по жизни.

— Мы постараемся. Скажите, у вас есть родственники в Лондоне?

— Нет, никого.

— А во Франции?

— Тоже.

— Мисс Марен, — сказала мисс Хамфри, глядя ей в глаза, — если представится такая возможность, вы согласны, чтобы ваших детей усыновили?

Эмили вновь умолкла. Она думала о том, для чего существует жизнь. Чтобы исправлять ошибки, извлекать из них уроки, шаг за шагом подниматься к вершинам. Почему же тогда ей раз за разом приходится погружаться в пучину без света и дна?!

Молодая женщина никогда не думала о том, что любовь может стать бременем и несчастьем. Эмили понимала, что если она хочет выжить и не повредиться рассудком, то больше не должна позволять себе переживать мгновения утраченного счастья. Отныне она — это мертвая оболочка, когда-то давшая кому-то жизнь.

— Как бы вы поступили на моем месте? — спросила она миссис Хамфри.

— Как это ни тяжко, дала бы согласие. Пятнадцать лет — немалый срок, а условия содержания даже в самых хороших приютах оставляют желать лучшего. Кстати, могу вас обрадовать: некое лицо, не пожелавшее назвать себя, пожертвовало на содержание ваших детей некоторую сумму денег. Им будет обеспечен надлежащий уход, во всяком случае, первое время. Вы не знаете, кто бы это мог быть?

— Нет, и не хочу знать. То, что со мной произошло, не искупить никакими пожертвованиями, — жестко произнесла Эмили. Потом сказала: — Мои дети… не совсем обычны. В них течет полинезийская кровь. Разве кто-то захочет их усыновить?

— Бывают разные случаи. Они здоровы, они прелестны — это главное.

Эмили произнесла страшную фразу:

— Я должна забыть о них?

— Вы должны надеяться и верить, — мягко проговорила миссис Хамфри.

Казалось, прошла целая вечность, пока Эмили наконец решилась промолвить:

— Хорошо. Я согласна.

— Тогда подпишите бумаги. И обязательно подайте прошение королеве.

— Зачем? Какой в этом смысл?

— Это же ваша жизнь!

— Мне кажется, — сказала Эмили, — существуют жизни, которые не стоит и проживать.

Эмили Марен стояла в толпе женщин, ожидая посадки на баркасы, которые должны были доставить узниц на большой корабль, отплывавший к берегам острова Тасмания. Через три месяца, проведенных в тюрьме, она получила ответ на свое прошение: срок каторжных работ был убавлен с пятнадцати до десяти лет, и при этом ее отправляли в ссылку в далекую колонию Хобарт-таун.

У самого берега из воды проступали камни, напоминавшие черные сердца; вокруг них вилась бахрома из темно-зеленых водорослей. Эмили чувствовала, что ее сердце стало таким же траурно черным. Она много слышала о том, что страдания дают человеку особое понимание жизни и открывают возможности для новых сил, но сейчас она могла лишь горько посмеяться над этим.

В толпе не было женщин, с которыми она провела несколько месяцев в Ньюгейтской тюрьме, и все же столкнувшись взглядом с одной из узниц, Эмили ее узнала.

Накануне отправки в порт каторжницам остригли волосы. Многие женщины сопротивлялись, другие громко оплакивали остатки своей красоты.

Эмили спокойно ждала своей очереди. Ей было все равно, пусть бы ее даже обрили наголо.

Стоявшая перед ней молодая рыжеволосая женщина сказала:

— Прошу, не стригите слишком коротко. Клянусь, у меня нет вшей! — А потом оглянулась назад, показала на Эмили и добавила: — И у нее тоже.

Сейчас, заметив ее в толпе, Эмили подошла к ней и поздоровалась.

В отличие от других каторжниц эта девушка была одета опрятно, даже щегольски: в добротную коричневую юбку, зеленую кофту, высокие, почти новые ботинки. Вероятно, она умела защищать свое имущество и могла постоять за себя.

— Как тебя зовут? — спросила она Эмили и, получив ответ, назвала себя: — Я Келли Джонс. Я тоже из Ньюгейта, просто мы с тобой были в разных камерах. Я слышала о тебе. Ты француженка?

— Наполовину.

— И судья Грэхем ни за что ни про что затолкал тебя за решетку!

Эмили долго молчала. Потом спросила:

— А ты?

— Я торговала крадеными вещами. Сперва меня приговорили к смерти, а потом заменили повешенье ссылкой.

— Почему же тогда суд назначил мне такое мягкое наказание? Ведь я хотела украсть жемчуг у знатной дамы! — с едкой горечью произнесла Эмили.

— Потому что ты иностранка. Это могло бы вызвать скандал.

Не выдержав, Эмили тяжело вздохнула, и в ответ на это Келли бодро произнесла:

— Выше нос! Многие думаю, что Хобарт-таун — край света, однако я слышала, что там всегда тепло. И потом в колонии не будет решеток. А где нет решеток… — опасливо оглянувшись, она не закончила.

Началась суетливая посадка, после чего переполненный баркас пополз по серой Темзе навстречу напоминавшему черную глыбу кораблю.

— Знаешь, как называется наше судно? — спросила Келли у Эмили, молча слушавшей скрип весел в уключинах и ленивый плеск воды.

— Нет.

— «Провидение»! Хорошее название, не правда ли?

Эмили ничего не ответила.

— Давай держаться вместе? — предложила Келли. — Я слышала, ты умеешь читать и писать. А карту ты представляешь? Где находится эта чертова Тасмания?

— Да, — сказала Эмили, — я хорошо представляю карту. Этот остров расположен близ южных берегов Австралии.

Она вспомнила, как в детстве лежала на огромной карте, гордости Рене, двигая по ней игрушечный кораблик. Уже тогда она назубок выучила расположение всех обозначенных на ней материков, островов, океанов, морей и стран.

— Если вы думаете о побеге, то бежать там некуда, разве что в гости к людоедам! — вмешалась какая-то женщина.

— Заткнись! — беззлобно бросила Келли.

Палуба «Провидения» пахла свежей сосной. Загорелые мускулистые моряки с живым интересом разглядывали каторжниц, выискивая среди них тех, кто был помоложе и покрасивей, и протягивали к ним жадные руки.

А на берегу толпились другие мужчины, возлюбленные или мужья арестанток. Многие женщины, глядя на них, рыдали и махали руками. Кроме провожающих на пристани теснились предприимчивые торговцы. Женщины спускали вниз на веревках узелки с деньгами, а взамен получали продукты, кое-какие вещи, а также бутылки с джином и ромом.

— Тебя никто не провожает? — спросила Келли, заглянув в сухие глаза Эмили.

— Нет.

— Сдается, моряки захотят выбрать себе подруг на время нашего долгого плавания. Они всегда так делают. Женщины будут чинить им одежду, готовить еду и, конечно, спать с ними. Хорошо бы подцепить кого-то рангом повыше!

— Зачем тебе это?

Келли сверкнула карими глазами.

— Чтобы не питаться одной тюремной похлебкой и не ночевать на голых досках!

— Лучше я стану спать на голых досках.

Келли усмехнулась.

— Ты обещала хранить кому-то верность?

— Только самой себе.

Каторжницам велели занять крохотные каюты, в потолке каждой из которых был небольшой люк. Эмили с опаской поставила ногу на ступеньку, однако дабы избежать прикосновения рук двух помогавших узницам матросов, поспешила спуститься вниз. Там, как и в тюремной камере, были нары — в целых три этажа. После небольшой, хотя и бурной перебранки Келли удалось отвоевать нижнюю полку для себя и для Эмили.

В течение нескольких дней они задыхались в тесных каютах. Через иллюминатор виднелась только полоска воды и дальний берег, люки были закрыты, и узницы могли выходить лишь в узкий внутренний коридор, отделявший каюты правого борта от кают левого. Кормили, как и предсказывала Келли, жидкой, едва теплой похлебкой, обнаружить в которой листок капусты или ломтик картофеля считалось большим везением и даже роскошью. И умываться, и пить приходилось из общей бочки, на поверхности которой плавала грязная пена.

Между тем каторжницы все прибывали и прибывали: кто-то из окружных тюрем, другие — из дальних районов Англии. Наконец после недельного стояния на рейде судно отправилось в путь.

Стремясь в последний раз увидеть родной берег, обитательницы каюты отталкивали друг друга от иллюминатора. Только Эмили сидела на месте. Ее лицо было спокойным, глаза — сухими, хотя именно в эти минуты навсегда обрывались последние нити, связывающие ее с прежней жизнью. Она не позволяла себе ни вспоминать, ни страдать, ни думать. Думать о прошлом. И тем более — о будущем.

Когда «Провидение» вышло в открытое море, поднялся ветер и началась качка. Слышался яростный плеск волн, ударявшихся о деревянную обшивку бортов, резкий скрип шпангоутов; по полу каюты перекатывались железные кружки и миски. Корабль кренился то в одну, то в другую сторону, и узницы с трудом удерживались на своих полках. Многих тошнило. Масляная лампа, болтавшаяся под потолком в узком проходе между каютами, беспомощно мигала, пока совсем не погасла. В тесных помещениях нарастало зловоние.

Эмили говорила себе, что все, упоминавшие об условиях, в каких содержались каторжанки, были правы: маленькие дети ни за что бы не вынесли такого путешествия.

К утру ветер стих, и арестанток выпустили на палубу. Обессилевшие, бледные, они жалко щурились от яркого солнца. Когда было объявлено о том, что откроют люки, к бакам с водой образовалась очередь. Каждая женщина хотела привести себя в порядок, дабы более-менее сносно выглядеть перед мужчинами.

Те сыпали непристойными шутками, подходили к понравившимся женщинам и делали им конкретные предложения. Келли Джонс раскраснелась от удовольствия: ей повезло больше других — ее выбрал корабельный стюард. Теперь она могла быть спокойна за свое пропитание.

Эмили стояла в стороне, глядя на величественные громады парусов и жадно вдыхая свежий морской воздух. Вокруг судна разбегались синие волны, одетые в белое кружево гребней; высокие мачты, казалось, вонзались в чистое голубое небо.

Молодая женщина не заметила, как к ней приблизился высокий мужчина в форме. Оглядев ее с головы до ног, он слегка прикоснулся рукой к фуражке и неловко произнес:

— Добрый день, мисс. Неплохая погода?

— Да, — сдержанно ответила Эмили.

— Помощник капитана Артур Уэст, — представился мужчина и спросил: — А как ваше имя?

— Эмили Марен.

— Мисс Марен, я приглашаю вас осмотреть мою каюту.

— У меня есть своя.

— Но там другие условия.

— Благодарю вас, сэр, но сейчас мне хорошо здесь.

— Соглашайтесь, я угощу вас кофе с печеньем и булочками.

— Я не голодна.

— Послушай, — сказал помощник капитана, отбрасывая притворную вежливость, — я обратился к тебе, потому что мне показалось, что ты иная, чем весь этот сброд!

Эмили заставила себя посмотреть ему в глаза.

— Ошибаетесь, мистер Уэст, я точно такая же.

Поняв, что ему дают окончательную отставку, помощник капитана побагровел.

— Подожди, еще пожалеешь, госпожа гордячка! — процедил он. — Клянусь, рано или поздно тебе придется довольствоваться чем-то худшим!

То же самое сказала и Келли Джонс, когда они вернулись в каюту. Келли раздала подругам по несчастью полученные от стюарда галеты и разлила по кружкам ром, полбутылки которого ей удалось стянуть в каюте новоиспеченного любовника.

— Ты зря отказалась! Сам помощник капитана! От тебя бы не убыло. И ты здорово облегчила бы себе путешествие. Помяни мое слово, рано или поздно тебе придется уступить. И не факт, что это будет кто-то достойный.

Эмили молчала, отвернувшись к стене. Не ей было спорить о том, сколь милосердна или жестока судьба. К счастью, женщин на корабле было в три раза больше, чем мужчин, потому у последних не возникало мыслей овладеть кем-то силой.

Одна из соседок по каюте, Ребекка, всегда носившая с собой колоду карт, сказала:

— Оставь ее, Келли. Она думает о другом мужчине.

— Неправда, — не выдержав, резко произнесла Эмили, — я о нем больше не думаю.

Ребекка раскинула карты.

— Однако он в твоем сердце. Только его ты и будешь любить до конца своей жизни. И это не простой мужчина!

— Какой-нибудь благородный француз, дворянин? — улыбнулась Келли.

— Вы удивились бы, если б узнали.

— Не хочешь, не говори, — заметила Ребекка, — я и так все вижу. Сейчас он в изгнании. Прежде возле него было много людей, но теперь он один. Он попал в беду, но он выкарабкается.

— Даже если и так, мы никогда не увидимся.

— Почему? Он гораздо ближе к тебе, чем ты думаешь. Твоя судьба совершает медленный поворот: придет время, когда она вернет тебе все, что отняла. Кроме разве что тех людей, которые умерли. Все будет хорошо. Надо только подождать.

Эмили повернулась лицом к женщине, потом села. Ее бледное лицо порозовело.

— А дети? — взволнованно спросила она.

— И детей тоже. У тебя их двое. Они будут с тобой. Не знаю, как и где ты их найдешь, но это обязательно случится. — Ребекка внимательно разглядывала карты. — Совсем недавно рядом с твоим мужчиной была женщина, но не любовница, скорее, родственница. Она ему помогла. И тебе она тоже поможет.

Когда «Провидение» вошло в бурные воды южной Атлантики, пассажирки все реже и реже появлялись на палубе. Внизу тоже было холодно и сыро, и они согревались только ромом, которым Келли исправно делилась со своими товарками. Там стало просторнее, особенно по ночам, ибо большинство женщин предпочитало спать в каютах своих временных любовников.

Только Эмили дрожала в своей жалкой постели, кутаясь в тонкое одеяло и слушая хлопанье крышки люка, гудение корпуса судна, стон его креплений и обшивки. Она мечтала как можно скорее добраться до берегов Тасмании. Хотя, в отличие от Келли, не ждала от конца путешествия ничего, кроме избавления от участи быть запертой, словно в гробу, между пенистым морем и темным небом.

Когда спустя четыре месяца плавания корабль сменил курс с восточного на северный, погода стала стремительно улучшаться. Однажды поднявшись на палубу, Эмили вдохнула знакомый воздух запретного рая. Роковая жемчужина все-таки оказалась пропуском в тот мир, куда она так стремилась вернуться. Только теперь это возвращение обернулось кошмаром.

И вот настал миг, когда якорь с шумом упал в воду и послышался лязг цепи. «Провидение» прибыло в Хобарт-таун.

Столпившиеся на палубе женщины пытались разглядеть остров, но видели только зеленые холмы и белую церковь с высоким шпилем. Келли утверждала, что на острове не будет решеток и что все они смогут чувствовать себя «почти свободными».

Примерно половине женщин приказали сойти на берег, а других, неизвестно зачем, оставили на корме. Эмили встревожилась, однако Ребекка сказала:

— Похоже, нам повезло. Сейчас сюда явятся важные лица острова, чтобы выбрать себе служанок.

— И любовниц? — уточнила Келли.

Услышав ее слова, Эмили содрогнулась.

Ребекка оказалась права: один за другим на палубу начали подниматься мужчины. Некоторые сдвинули шляпы на затылок, другие мяли их в руках. Почти все были одеты в клетчатые рубашки, расстегнутые у шеи, бриджи для верховой езды и высокие сапоги.

Вперед выступил уполномоченный по распределению ссыльных. Подойдя к капитану, чиновник пожал ему руку и небрежно произнес:

— Эти уважаемые господа хотели бы взять к себе женщин для работы в доме. Разумеется, послушных и аккуратных.

— А также молодых и красивых, — прошептала Келли.

Капитан с важным видом кивнул на регистрационный журнал.

— Такие найдутся. Пусть господа подходят по очереди.

Первым к столу, за которым сидел капитан, приблизился невысокий седой человечек.

— Мне нужна девушка для работы в трактире. Смышленая, бойкая, но честная. И не уродливая, конечно. Такая, чтоб привлекала посетителей, но при этом не давала им спуску.

Эмили заметила, как у Келли раздулись ноздри и заблестели глаза. Сделав шаг вперед, она тряхнула своими рыжими волосами так, что они заиграли отблесками меди. Взгляд трактирщика упал на нее.

— Возможно, эта подойдет. Кто она?

— Келли Джонс, торговка краденым, — ответил капитан.

Трактирщик нахмурился, а стоявший рядом мужчина, рассмеявшись, сказал:

— Послушай, Торранс, ты ж выбираешь служанку из каторжниц, а не из благородных леди! Бери ее! Я обязательно загляну в твое заведение, если там будет работать такая птичка!

Таким образом, судьба Келли была решена, и, судя по всему, девушка была рада тому, как все обернулось. Ловко подхватив свои пожитки, она улыбнулась подругам.

— Забегайте на огонек, угощу, чем смогу!

Осужденная за гадание на картах Ребекка попала в семью, где были маленькие дети, которым требовалась нянька. Еще несколько женщин забрали мужчины, чьи жены хотели завести прислугу.

Эмили пряталась в толпе до тех пор, пока та совсем не поредела. Ухаживать за чужими детьми было бы выше ее сил, и ей не очень хотелось становиться чьей-то служанкой.

Мужчин тоже осталось мало. Один из них, лет сорока, хорошо одетый, крепкого сложения, с красным от солнца лицом, заявил:

— Мне нужна грамотная женщина. Чтобы не только могла работать по дому, но и читала вслух моей жене. Насколько я понимаю, таких здесь нет?

Стоявшая рядом женщина толкнула Эмили локтем.

— Чего ты молчишь? Ты же умеешь читать и писать. Если тебя назначат на такую работу, это будет большим везением!

И словно вторя ей, капитан ответил:

— Есть одна. Мне кажется, она вам подойдет. Эй, Марен, выйди сюда!

Эмили неохотно послушалась. Она ощущала себя странно беспомощной в одежде, обтрепавшейся за долгие месяцы пути, с кое-как причесанными, еще не успевшими отрасти волосами.

Мужчина мазнул по ее лицу быстрым взглядом.

— Слишком молода и красива. Боюсь, это не устроит миссис Даунинг.

— Зато, надеюсь, понравится вам! — усмехнулся капитан и посоветовал: — Забирайте ее. Лучше вам здесь не найти. К тому же она из порядочных. По-моему, эта женщина — единственная, кто не завел себе любовника среди наших матросов.

— Это хорошо, — подтвердил мистер Даунинг. — По крайней мере, я могу быть уверен в том, что она не беременна. Ладно, беру.

— Распишитесь в журнале. И не забудьте зайти на склад получить одежду для девушки, — сказал уполномоченный по распределению ссыльных и обратился к Эмили: — Комплект выдается на год, так что будь аккуратна.

Молодая женщина покорно спустилась в лодку, которая покачивалась на воде возле облепленного водорослями и ракушками борта корабля.

На берегу Эмили пришлось подождать, пока мистер Даунинг вернется со склада, после чего она села в двуколку позади нового господина, который устроился на козлах. Она не имела понятия, кто такой мистер Даунинг, чем он занимается, но держался он уверенно, по-хозяйски, небрежно здоровался со встречными мужчинами. И — ни разу не оглянулся на Эмили. Как ни странно, она была только рада остаться для него просто вещью.

Вскоре дорога свернула в лес, и молодая женщина смотрела на стройные прямые деревья, напоминавшие греческие колонны. Переплетавшиеся ветви образовывали почти непрерывный зеленый навес, иногда такой плотный, что сквозь него не просвечивало небо. Здесь царствовали таинственный сумрак и тишина, лишь изредка нарушаемая криками и перепархиваниями ярких попугаев.

Потом двуколка поехала мимо участков, застроенных глинобитными или дощатыми домами. Почти на каждой ферме работали люди в серой одежде — каторжники.

Прогрохотав по центральной улице поселка, повозка остановилась перед двухэтажным каменным домом с обитыми железом воротами. Судя по всему, здесь обитали зажиточные люди.

— Слезай, — неловко произнес мистер Даунинг, по-прежнему не глядя на Эмили. — Предыдущую девушку мы были вынуждены отправить в местную тюрьму за плохое поведение. Надеюсь, ты не доставишь нам таких неприятностей.

Пробыв в заключении почти год, Эмили привыкла, что ей говорят «ты», но сейчас подобное обращение было ей неприятно.

Привязав лошадь, мистер Даунинг первым вошел в дом. Молодая женщина последовала за ним.

Их встретила особа лет тридцати с длинным лицом и мышиного цвета волосами: на вид — законченная старая дева. Однако то была мисс Даунинг, которая тут же оглядела Эмили с головы до ног, после чего холодно промолвила:

— Кто она такая?

— Ссыльная. Новая служанка, о которой ты просила, — ответил муж.

— Она не внушает мне доверия! — отрезала миссис Даунинг.

— Ее рекомендовали как порядочную. Кроме того, она знает грамоту.

— За что ее сослали в Хобарт-таун?

— Не знаю. Можешь ее расспросить. Однако тебе прекрасно известно, что в Англии человека могут осудить за любой пустяк. Впрочем, если хочешь, я отправлю ее обратно.

Миссис Даунинг поджала губы.

— Мне надоели невежды и грубиянки. Однако эта чересчур молода. И красива.

— Других не было. К тому же стоит ей надеть эту одежду, как она утратит всякую привлекательность, — сказал мистер Даунинг, швыряя Эмили полученные на складе вещи.

— Идите за мной, — натянуто произнесла миссис Даунинг, весь вид которой выражал смесь недоверия и негодования. — Вот ваша комната. Здесь вы можете переодеться, а потом я расскажу вам о ваших обязанностях.

— Хорошо, мэм.

По крайней мере, миссис Даунинг обращалась к ней на «вы».

Облачившись в уродливую одежду, которую, согласно предписанию правительства, должны были носить каторжницы, Эмили вытащила из своих вещей осколок зеркала и заставила себя посмотреться в него.

Ее тонкая шея напоминала стебель цветка, а лицо было бледным, точно далекая луна. Взгляд казался пронзительным и вместе с тем странно неподвижным.

Бумажное платье, фланелевый фартук, коленкоровый чепец, грубые чулки и поношенные башмаки были просто ужасны; впрочем Эмили не волновало, как она выглядит.

Оторвавшись от зеркала, молодая женщина оглядела каморку. В отличие от хозяйских комнат здесь был земляной пол и тростниковые стены. Кровать заменял соломенный матрас, а стол — два поставленных друг на друга ящика. Окно было таким низким и маленьким, что в него едва удавалось выглянуть.

Когда-то собственная комната казалась ей тихой, безопасной гаванью, самым уютным местом на свете, где она всегда могла собраться с мыслями и заглянуть в собственную душу. Вот уже несколько месяцев Эмили не хотела, даже больше — боялась это делать, и сейчас смотрела на себя, как на незнакомку, изменившуюся внешне, и — самое главное — внутренне.

Прежде она была дочерью путешественника, скромной, мечтательной, незаметной девушкой, потом перевоплотилась в пылкую возлюбленную молодого вождя полинезийского племени, затем стала одинокой, но счастливой матерью двоих прелестных детей, а в конце концов — узницей, каторжницей, ссыльной.

Когда-то Эмили призналась отцу, что не жалеет о том, что случилось в ее жизни, но сейчас она не смогла бы этого сделать.

— Не беспокойся, я тоже беглый, — с этой фразы началось настоящее знакомство Атеа с Патриком Таубом.

Прожив у него некоторое время, полинезиец все еще не мог сказать, пленник ли он или предоставлен самому себе.

Впрочем бежать тут было особенно некуда. Острова Фиджи или оставались необитаемыми, или же их населяли дикие племена, не брезговавшие людоедством. Сам Патрик в прошлом был каторжником. Он бежал из британской колонии для заключенных, угнав баркас после того, как убил кого-то из тамошней охраны, за что ему неминуемо грозила бы смертная казнь.

Сколько лет назад это случилось, он припомнить не мог:

— Прежде я каждый месяц делал зарубки, а после сбился со счета. Полагаю, я живу здесь не меньше пяти лет. В общем-то у меня есть все, даже добрый ром, не хватает только белой женщины.

Мечтам о белой женщине Патрик Тауб предавался часто: это была его навязчивая идея.

— Конечно, есть местные, — говорил он, — только это не то.

Туземцы работали на него, как понял Атеа, за очень маленькую плату, тогда как сам Патрик имел довольно большой доход. Фиджийцы заготавливали кокосовое масло, ловили трепангов, вырубали остатки сандаловых деревьев, практически уничтоженных на Фиджи еще два десятка лет назад. Эти товары Патрик сбывал заезжим торговцам из разных частей света.

— Хотя все это ерунда, — как-то обмолвился Тауб. — Главное, я мечтаю создать тут большую тростниковую плантацию.

Атеа удивлялся, как один человек может держать в страхе целый остров. Впрочем Тауб объяснял это крайне просто:

— Я прибыл сюда с ружьем, которого местные никогда не видели, и первое, что я сделал, — убил их вождя. Дикари полагали, что он обладает сверхъестественными способностями, но я показал, кто из нас сильнее.

Французского матроса с затонувшего корабля, о котором он обмолвился в самом начале, Патрик тоже застрелил, поскольку они не поделили власть на острове. Для личной охраны Тауб использовал головорезов из числа местных чернокожих, которым отчаянно не доверял, отчего ему приходилось спать буквально «с ружьем в руках».

К счастью, его «охранники» не умели стрелять, и Патрик прилагал все усилия к тому, чтобы они не овладели этим секретом.

Как ни странно, он был рад появлению Атеа.

— Вижу, ты парень с головой. И с характером. Хочешь, оставайся здесь. Будешь помогать мне командовать черными, что работают на меня.

Отчасти такое расположение объяснялось тем, что Тауб не видел в Атеа конкурента, каким бы мог стать белый. Вместе с тем он нуждался в помощнике, хотя бы для того, чтобы иметь возможность отлучаться с острова.

— У меня этот «рай» уже в печенках сидит, — признался он. — Не представляешь, что бы я отдал за то, чтоб посидеть в таверне хотя бы полчаса! К тому же мне нужно купить кучу всяких вещей.

Понимая, что должен затаиться и переждать тяжелые времена, Атеа решил притвориться, что разделяет взгляды Патрика. Он видел, насколько бесправным и забитым было здешнее население. В отличие от полинезийцев они трудились от зари до темна, как рабы, и почти ничего не имели. Патрик Тауб и его приспешники могли брать себе любых женщин, даже если те были замужем или едва вышли из детского возраста.

Атеа не понимал языка фиджийцев, потому первое время сторонился их и проводил время в компании Патрика. А еще его заинтересовали собаки.

Завидев полинезийца, они скалили зубы, но не нападали, потому что Патрик запретил им это делать. Атеа впервые видел животных, понимающих человеческую речь! Они смотрели на него глазами разумных существ! Но он не верил, что когда-нибудь сможет общаться с ними.

— Собаки не едят людей, а местные люди — едят, потому люди хуже собак, — заметил Патрик. — А еще собака никогда тебя не предаст, а человек может сделать это тысячу раз!

Однажды полинезиец увидел, как стая собак напала на своего же сородича с явным намерением разорвать его на куски. Именно этого пса Атеа ранил камнем: с тех пор бедняга прихрамывал, отчего не поспевал за остальными, и ему доставалось меньше корма.

Атеа вспомнил родное племя: там никогда не уничтожали больных и слабых; напротив, другие выполняли за них всю работу. Здешние люди, как он уже понял, были другими. Должно быть, и животные — тоже.

Разогнав собак камнями и палкой, Атеа склонился над бедолагой. В собачьем взгляде сквозили усталость, испуг и оскорбленная преданность. Атеа отнес искусанного пса на террасу и стал заботиться о нем: лечить раны, кормить и гладить.

Вскоре собака перестала его бояться и, завидев, громко стучала хвостом об пол. Поправившись, пес всюду ходил за Атеа. Когда тот сидел на крыльце, собака клала рыжую морду ему на колени. Разговаривая с животным, Атеа ощущал его молчаливое понимание. Он решил назвать пса Паки, и тот быстро запомнил свою кличку.

У Атеа тоже была хорошая память: однажды услышав новое слово, он, как правило, не забывал его. Сопровождая Патрика, он внимательно вслушивался в речь фиджийцев, а по вечерам расспрашивал англичанина, что означает то или иное слово. О себе он рассказывал очень мало. Признался, что бежал от белых, потому что они хотели его повесить.

— За что? — спросил Патрик.

— За непокорность.

— Ты умеешь стрелять из ружья?

Атеа не знал, что ответить, но все же решил признаться:

— Да.

— Это хорошо. У меня их два. Одно из них ты завтра возьмешь с собой. Я тебе доверяю. Пора браться за дело. Я объясню черномазым, что ты мой помощник, и все же от них можно ожидать чего угодно.

На Фиджи Атеа просыпался всегда в одно и то же время, при первом проблеске утренней зари, о чем возвещал резкий крик какой-то птицы. Затем на четверть часа наступала тишина, а после подавали звуки другие пернатые обитатели леса: козодои, дрозды, попугаи.

Вскоре первые лучи солнца пронизывали листву золотистым светом, отчего капли ночной росы сверкали, как жемчуг. Воздух был таким свежим, что его хотелось пить, а цветы, казалось, распускались на глазах.

Позавтракавший лепешками с беконом и кофе с хорошей толикой рома Патрик спустился во двор, где Атеа кормил Паки.

— Ну что, идем?

Выпрямившись, полинезиец кивнул.

Тропинка шла через лес. Атеа привлекало великое множество лиан, которых не было на его островах. Тонкие и гладкие или узловатые и грубые, они были перекинуты с дерева на дерево, подобно корабельным канатам. Не представлялось возможным понять, откуда они брали свое начало и как росли.

А еще он выглядывал в зарослях обезьян. Атеа удивляли — и пугали эти странные, похожие на людей существа, умеющие смеяться и корчить рожи.

Тауб их ненавидел:

— Самые подлые создания на свете! Ни с того ни с сего залепят тебе в лоб кокосом или нагадят на голову, а попробуй их подстрелить в этих зарослях! К тому же на таких тварей жалко тратить патроны.

По дороге он наставлял своего спутника, отвлекая его от созерцания тропической природы:

— Когда я скажу чернокожим надсмотрщикам, что теперь ты — главный, им это не понравится. Так что будь внимателен. У них есть ножи, и они способны пустить их в ход. А если они убьют тебя, то непременно съедят, и я ничего не смогу поделать. Следи, чтобы туземцы работали, а не валялись в зарослях, да еще с женщинами! Кстати, ты можешь выбрать себе любую. Я разрешаю. Кивнешь ей, и она пойдет с тобой.

Атеа покачал головой.

Патрик внимательно посмотрел на него.

— Не нравятся? Мне тоже. Ничего, теперь, когда здесь появился ты, я возьму баркас и наконец отправлюсь в Хобарт-таун за белой красоткой. Но тебе придется довольствоваться местными или перебиваться, как знаешь.

Разбросанные меж высоких деревьев хижины фиджийцев напоминали плетеные корзинки. Почти сразу за деревней начинались тростниковые поля. Они имели различный вид: на одних участках растения были совсем низкими, на других средними, а на некоторых превышали человеческий рост. Как объяснил Патрик, после посадки урожая надо ждать больше года, потому это делается в разное время.

Среди обитателей деревни было много рослых и сильных мужчин. Вооруженные длинными ножами для резки тростника, они легко смогли бы напасть на Тауба. Атеа удивляло и оскорбляло, что туземцами может повелевать человек, не обладающий маной. Мана была тонкой и чистой энергией, тогда как от Патрика исходила только грубая сила.

— Это мой новый помощник, — небрежно произнес Тауб. — Его зовут Атеа. Он тоже не белый, но все-таки посветлее, чем вы. Да и мозгов у него побольше. Он будет следить, чтобы вы не отлынивали от работы.

Большинство фиджийцев опустило глаза. Их враждебность была подобна каменной стене. Атеа почувствовал это всей кожей, и то же самое случилось с Паки: шерсть на загривке пса вздыбилась, и он залаял дурным голосом.

Молодой человек сразу понял, что надо отправить пса домой: в такой ситуации лучше быть одному, а не с тем, кто тебе дорог, пусть даже это собака. Всегда легче бояться за себя, чем за другое живое существо.

— Назад! — приказал он Паки, и тот нехотя обиженно затрусил в сторону дома.

— Не робей, — сказал Патрик полинезийцу. — С ними нетрудно справиться. Главное дать понять, что ты сильнее.

Это Атеа знал и без него. Только ему вовсе не хотелось заставлять этих людей работать, угрожая им ружьем.

— Я пойду на другое поле, а ты оставайся здесь. Если что-то пойдет не так, кричи, а лучше стреляй, — заявил Патрик и ушел.

Местные жители взялись за привычную работу. Многие косились на Атеа, но едва он поворачивался к ним, тут же отводили глаза.

Атеа решил обойти поле. На островах Фиджи было куда больше живности, чем на Маркизских: тростниковые заросли так и кишели всякими тварями. Чтобы избежать укусов ядовитых насекомых, перед вырубкой приходилось поджигать поле.

Атеа скорее догадался, чем услышал, что происходит за его спиной, и, резко обернувшись, с силой ударил прикладом. Мужчина упал на землю, зато другие вооруженные резаками фиджийцы немедленно окружили Атеа.

Отступив к стоявшему стеной тростнику, он навел на них ружье, но не спешил стрелять. Мужчины долго и молча изучали его, потом один сказал:

— Откуда ты взялся? Кто ты такой?

А другой тотчас добавил:

— Все равно мы тебя прирежем.

— Я не желаю вам зла, — решился ответить Атеа.

— Никто не приходит сюда со злом, но все только его и творят. Чем ты подкупил белого?

— Тем, что не испугался. И вас я тоже не боюсь.

— И мы тебя не боимся, несмотря, на то, что в твоих руках огненная палка. Мы не позволим тебе взимать лалу[5]!

— Мне не нужна лала.

— Тогда бери нож и руби тростник.

Атеа покачал головой.

— Я никогда не стану работать на белого так, как это делаете вы.

— Хочешь сказать, ты особенный? Да, твоя кожа светлее нашей, и все-таки ты ничего не стоишь без этой стреляющей палки.

По выражению их лиц и глаз Атеа видел, что они все равно его убьют. Подкараулят и прирежут где-нибудь, днем или ночью. Он понимал, что надо что-то решать: сейчас или никогда.

Он отшвырнул ружье, а потом повернул к ним ладони.

— Подойдите и сразитесь со мной. Теперь у меня ничего нет, — сказал он и добавил про себя: «Ничего, кроме… маны».

Мана таится во многом: в красивой мелодии, в узоре ветвей на фоне лазурного неба, в полете птицы и запахе гибискуса, но сейчас она была только в нем, ибо усилием воли он вобрал ее из окружающего мира. Она заставляла его стоять твердо и прямо, она гнала его кровь по жилам и трепетала в его сердце. Сперва она едва теплилась в нем, а потом поднялась высоким и чистым пламенем, выжигая смятение и страх.

Замершие перед Атеа люди видели тот облик, который он избрал для себя сейчас. Облик высшего существа, наделенного силой, которая им и не снилась.

Патрик Тауб не сумел бы этого понять, но фиджийцы еще не утратили способности постигать такие вещи.

— Кто ты? — осторожно спросили его.

— Я был вождем своего племени.

— И что? — воскликнул какой-то смельчак. — Ты продался белому!

— Неправда. Я никому не продаюсь.

Вперед выступил какой-то старик.

— Наш роко-туи[6], которого убил белый, мог ходить по горящим углям! Если в тебе есть что-то, чего нет в нас, сделай это! — сказал он и показал на тлеющий тростник.

Атеа вздрогнул. Он никогда не видел, чтобы кто-то совершал нечто подобное. В его родной Полинезии ни для вождя, ни для рядовых членов племени не устраивались жестокие испытания. Это был край любви и радости. Однако здесь все было иначе.

Он вспомнил слова покойного отца: «Кто ты такой, это совсем не то, каким ты можешь быть. Это способен понять только вождь. Он — солнце племени, никто не в состоянии до него дотянуться».

Атеа знал, о чем говорит отец. Сила человеческого воображения, равно как власть потусторонних миров, выше и главнее земного и вещного. Его народ и христиан объединяло одно: вера в господство духа над телом.

Он смотрел на тлеющее пламя до тех пор, пока зловещий красноватый отблеск углей не превратился в переливчатое сияние камушков под голубой пеленой воды. Ему ничего не стоило пройти по мелководью, и он это сделал. Атеа слышал плеск волн, его ноги обволакивала прохлада.

Он очнулся на сухой, твердой и не горящей земле. Его ноги испачкала сажа, но на них не было даже малейшего следа ожогов.

— Роко-туи, роко-туи! — разнеслось вокруг.

Атеа позволил себе перевести дыхание и поднял ружье, лишь когда фиджийцы разошлись по своим местам. Он знал, что это испытание было далеко не последним. Ибо заставить человека отступить гораздо проще, чем проникнуть в его мысли и сердце.

Внезапно Атеа стало горько. Он вновь использовал свою ману для того, чтобы помочь самому себе, а не кому-то еще. Не как христианский Бог, не как благородные люди.

Вернувшись, Патрик, похоже, удивился тому, что «знакомство» прошло так гладко и мирно. Но он ничего не сказал.

Когда настала пора возвращаться с поля, Атеа окружили мужчины.

— Откуда ты? Почему оставил родное племя?

Намереваясь послушать его рассказ, фиджийцы присели на корточки, но Атеа был немногословен. Вместо того, чтобы распространяться о себе, он спросил их:

— Почему вы боитесь белого? Ведь он один!

— Наш вождь был очень сильным человеком, а он его убил.

Атеа покачал головой.

— У него нет маны.

— Зато есть помощники. Нитао, Теаки, Маунуту и Калунга. Если мы убьем белого, будет еще хуже. Тогда стреляющими палками завладеют они. Убьют и съедят неугодных, станут насиловать женщин. Это они приказали нам убить тебя.

— Почему же они не попытались сделать это сами?

— Боятся хозяина.

«Или меня», — подумал Атеа.

В это время, как по заказу, на дороге появились приближенные Патрика Тауба. Это была четверка рослых, сильных, наглых парней.

Один из них, проходя мимо, бросил:

— Эй вы! Хозяин не любит, когда вас собирается слишком много!

Больше никто ничего не добавил, но Атеа видел: это его враги.

— Будь острожен, — заметил один из собеседников полинезийца, — они станут следить за тобой. Не говори и не делай лишнего, не сиди с нами, иначе они расскажут об этом хозяину.

Дома Патрик как обычно предложил Атеа рому, а тот как всегда отказался.

— Скучный ты человек, — заявил Тауб и придвинул к нему стопку монет: — Может, хоть это тебя порадует!

Атеа невозмутимо смотрел на тускло сияющие кружочки. Он мог понять ценность чего-то необыкновенного и красивого, рожденного природой, но это…

Угадав его мысли, Патрик расхохотался.

— Люди, не ведающие власти денег, навсегда останутся дикарями! — заявил он, а после сказал: — Я собираюсь наведаться на большой остров, расположенный довольно далеко отсюда, близ побережья Австралии: тот самый, откуда когда-то сбежал. Мне надо пополнить кое-какие запасы и кое-что разузнать. К тому же я надеюсь привезти сюда женщину.

— Ты собираешься купить ее? — невозмутимо осведомился Атеа.

— Белые женщины не продаются! То есть продаются, конечно, но не в таком прямом смысле. Хобарт-таун — поселок для каторжников. Там есть ссыльные женщины. Думаю, одна из них согласится уехать со мной. Разве здесь не райское место? И она станет в нем королевой.

— Я отправлюсь с тобой? — спросил Атеа, размышляя о чем-то.

— Нет. Я не могу оставить дом и плантацию на черных. Они тут все разворуют. Вижу, ты быстро научился справляться с местными. Я оставлю тебе запас оружия и пороха. В случае чего, стреляй, не мешкая. А я постараюсь вернуться как можно скорее.

В то время как Патрик готовился к отъезду, Атеа продолжал наблюдать за жителями деревни, ни с кем особенно не сближаясь. Четверка парней, которых Тауб иной раз угощал ромом, но которым опасался давать ружья, сторонилась пришельца. Однако при этом они делали что хотели и держали в страхе всю деревню.

Однажды полинезиец увидел, как из зарослей выскочила одна из местных девушек, заплаканная, в разорванной юбке.

Атеа узнал ее. Она была красивее других, но выглядела испуганной и забитой. Звали ее Аматуку.

Следом за девушкой появился Нитао, один из пресловутой четверки. Он хотел пройти мимо Атеа, но тот преградил ему путь.

— Оставь Аматуку в покое.

Фиджиец зловеще оскалил зубы.

— Хочешь взять ее себе? Кто тебе мешает? Бери!

— Я хочу, чтобы ее не трогал ты.

— Почему? Я уже владел ею до тебя, и буду делать это впредь.

— Нет, не будешь, ни ты, ни твои друзья. Клянись своими предками! — сказал Атеа и наставил на него ружье.

В эти минуты он не собирался использовать ману, он решил выстрелить. Нитао это понял.

— Будь ты проклят! — пробормотал он. — Забирай ее себе, больше я до нее не дотронусь!

Возможно, Аматуку слышала этот разговор, потому что на следующий день к Атеа подошла ее мать.

Несмотря на то, что он был роко-туи, женщина осмелилась дотронуться до его руки.

— Прошу, — в ее глазах стояли слезы, — возьми мою дочь себе! Тогда ее никто больше не тронет.

Перед мысленным взором Атеа на мгновение предстал светлый, как солнечный луч, и легкий, как ветер, образ Эмили.

— Нет, — сказал он, — не возьму. У меня есть жена.

— Такой мужчина, как ты, должен иметь много женщин.

— Нет, — твердо повторил Атеа. — Но я обещаю, что они оставят твою дочь в покое.

Женщина заплакала.

— Сперва ею овладел хозяин, а потом его помощники. Теперь моя дочь вынуждена каждую ночь проводить с кем-то из них. Они заставляют ее делать такие вещи, о каких я сроду не слыхивала! Белые люди… они не учат нас хорошему, — промолвила она и внезапно добавила: — Ты пришел ниоткуда, ты принес на себе запах другого мира, иного ветра. Скажи, там живут счастливые люди?

Прежде Атеа ответил бы «да», а теперь промолчал. На острова, принадлежавшие его предкам, тоже явились белые, и теперь счастье полинезийцев будет убывать, как убывает поток той энергии, что используется неправильно.

В тот вечер он отправился на берег и долго думал. Вспоминал, как фиджийцы говорили о том, что происходит с ними после смерти: «Духи отправляются на небесные острова и живут там, как на земле, только все вещи у них ненастоящие, призрачные. В том мире вожди остаются вождями, а духи простых людей со временем поедаются более сильными соплеменниками. Духи могут посещать свою родину, и друзья могут их видеть, если не побоятся взглянуть».

Атеа посмотрел на свой крест. Можно верить в разные вещи, но человеческая доля везде одинакова: что в этом, что в загробном мире. Христиане говорили, что там может быть лучше для тех, кто хорошо вел себя здесь. Однако их собственные поступки далеко не всегда соответствовали их вере.

Возможно, они придумали свою религию для того, чтобы управлять другими народами? Вернее, придумал один хороший человек, которого плохие люди постарались убить! Атеа не мог сказать, имел ли он ману. Однако он точно знал, что она есть у него самого, и теперь понимал, для чего он ее получил.

Иногда Эмили чудилось, что она видит унылый, серый, беспробудный сон.

В ее обязанности входило делать уборку в доме и чинить хозяйское белье. Иногда Эмили помогала миссис Даунинг разматывать шерсть или чистила медную посуду. Часы чтения вслух были самыми лучшими, хотя хозяйка держала в своей библиотеке только скучные назидательные книги.

Как-то раз она попыталась расспросить Эмили о том, за что и почему ее осудили, кем она была прежде, но молодая женщина замкнулась в напряженном молчании. Чужие люди влезли в ее жизнь, разрушили, растоптали ногами будущее. У нее отняли все, оставив лишь воспоминания о прошлом, которыми она не была намерена делиться ни с кем.

Непокорность Эмили проявилась только в этом, в остальном же она являла собой образец послушания, и вскоре миссис Даунинг стала отправлять ее за покупками, для чего хозяин был вынужден выписать своей служанке-заключенной особый пропуск.

Походы в лавку, где Эмили покупала молоко, яйца, хлеб, крупу, баранину или мясо кенгуру, а также кофе и чай, вносили в ее жизнь некоторое разнообразие.

Раз в несколько месяцев ссыльным разрешалось отсылать письмо на родину (разумеется, его проверяла цензура), но Эмили было не с кем переписываться. Она могла бы попытаться написать в приют, но едва ли ей бы ответили, к тому же она не хотела, чтобы кто-то знал о том, что у нее были дети. О матери она старалась не думать.

«Была», «были» — теперь она могла говорить о своей жизни только в пошедшем времени.

Однажды по дороге в лавку Эмили встретила Келли. Та очень хорошо выглядела; вместо арестантской одежды на ней красовалась юбка из синей саржи, ноги были обуты в кокетливые высокие ботинки. Узнав Эмили, она обрадовалась и разговорилась с ней.

Они шли рядом по широкой грязной дороге. Тротуаров не было, по обочинам тянулись водосточные канавы. Теплый послеполуденный ветер шелестел сухой травой. Откуда-то доносились ритмичные удары молотка.

— Если закрыть глаза, то можно подумать, будто мы в Англии, — заметила Келли. — Или в какой-нибудь французской провинции, — добавила она, посмотрев на Эмили.

Та кивнула. Да, если закрыть глаза и не видеть каторжников в серых одеяниях, разбивавших камни, рывших канавы, тянувших повозки, и наблюдавших за ними солдат охраны. А еще — стройных, как колонны, эвкалиптов на холмах и сверкающей чаши моря.

— Как ты устроилась? — спросила Келли.

Эмили пожала плечами. Работа была не слишком трудной, кормили не хуже и не лучше, чем в тюрьме: безвкусный хлеб, спитый чай, жидкая похлебка, изредка — кусочек мяса кенгуру.

— Работая в таверне, я знаю все и обо всех, — сказала ее подруга. — Твой хозяин прежде сам был ссыльным, а его жена — дочкой прежнего губернатора! Скандальный брак — кто бы мог подумать! Он-то, конечно, женился на ней для того, чтобы получить свободу, да еще из-за денег. С годами миссис Даунинг превратилась в настоящую крысу. Хотя теперь ее муж богат, все же их не пускают в местное «высшее общество». Потому она ходит только в церковь и изнывает от скуки. Ему-то лучше: он работает, а еще шляется.

— Что? — переспросила Эмили.

— Гуляет с другими женщинами. Изменяет жене. К тебе он не приставал?

— Нет.

— И все-таки будь осторожна.

— А ты? — спросила Эмили. — Ты довольна?

Келли заливисто засмеялась.

— Я попала именно туда, куда хотела попасть! Я верчу мужчинами, как хочу, особенно после того, как налью им выпить, — разумеется, за их деньги! Вышибала из «Колонии» не позволяет им лапать меня, так что все пристойно и достойно. Чтобы быть привлекательной, я не ношу арестантской одежды: так распорядился хозяин.

— Тебе повезло, что на эту работу взяли именно тебя, а не свободную девушку, — заметила Эмили.

Келли фыркнула.

— Ни один местный мужчина, даже из самых бедных, не позволит своей жене или дочери работать в трактире, где полно мужчин! А вообще в Хобарт-тауне мало женщин, тем более красивых. Думаю, я освобожусь досрочно, выйдя замуж за свободного поселенца. Кое-кто уже есть на примете.

Они шли, болтая, пока Келли не заметила вдалеке нескольких мужчин в форме местной уголовной полиции.

— Эмили, там патруль! Я нарочно пошла этой дорогой, здесь почти никогда не бывает полицейских.

— Да, я ни разу их не встречала.

У них не было возможности разминуться с патрулем: если бы полицейские заметили, что девушки, на одной из которых одежда каторжанки, сворачивают в сторону, они бы неминуемо начали их преследовать.

— Что же мне делать?! — взмолилась Келли. — У меня за поясом бутылка рома, которую я взяла в трактире. Как и всем заключенным, мне ничего не платят, а деньги нужны, вот я и несла ее на продажу! Хозяин всегда убирает выручку, ну а ром не спрячешь, вот я и таскаю его потихоньку. Если патруль найдет бутылку, то непременно расскажет ему об этом, и мне конец! Хозяин сказал, если я попытаюсь что-то украсть, он немедля отправит меня в здешнюю тюрьму! Знаешь, что там?! Одиночные камеры, кандалы, железный ошейник!

— Думаешь, нас обыщут?

— Конечно, да еще с каким удовольствием!

— Клади бутылку в мою корзину, на самое дно, — спокойно сказала Эмили. — Там много продуктов; надеюсь, они не станут в ней рыться.

— А если найдут?! Тогда в дом для заключенных бросят тебя!

— Поверь, мне уже не будет хуже.

Загородив собой подругу, Келли сделала вид, что поправляет шнуровку на ботинке, а тем временем Эмили положила бутылку на дно корзины. После чего они продолжили путь.

Поравнявшись с девушками, патруль потребовал их предъявить пропуска. Проверив документы, один из полицейских спросил Эмили:

— Что в твоей корзине?

— Продукты, купленные для миссис Даунинг, моей хозяйки.

Она приподняла холст, и полицейский увидел зелень, хлеб и яйца.

— Не прячете ли вы чего под своими юбками? — развязно произнес он.

— Только то, что обычно бывает у девушек, — в тон ему ответила Келли.

Шлепнув ее по заду, командир патруля разрешил им продолжить путь.

— Дешево отделались, — промолвила Келли, переведя дыхание. Она посмотрела на Эмили: — Я у тебя в долгу. Буду рада, если когда-то смогу отплатить.

— Как ты думаешь, когда Ребекка гадает, она говорит правду? — задумчиво произнесла Эмили.

— Ее карты никогда не врут.

Вернувшись домой, Эмили разложила продукты, вернула хозяйке сдачу, а после спросила, что делать дальше.

— Я собираюсь в гости, — сказала миссис Даунинг, — вернусь поздно. Обратно меня проводят. Наведи порядок в доме и можешь отдохнуть. Никуда не отлучайся. Когда придет мистер Даунинг, подашь ему чай.

— Хорошо, мэм.

Поскольку мистер Даунинг долго не возвращался, она ушла в свою каморку и там легла на матрас. У нее не было никаких мыслей, она просто разглядывала унылые стены и вдыхала запахи сырой глины, земли, свежего тростника на крыше, гниющей воды в дренажной канаве, прорытой как раз возле стен ее каморки. Это бездумное состояние немного приглушало сердечную боль: Эмили погружалась в него всякий раз, как только предоставлялась возможность.

Хозяин явился, когда стемнело, и она не знала, вставать ли ей и выходить ли из своей комнаты. Пока она размышляла над этим, мистер Даунинг сам постучался к ней.

— Не спишь? Выйди подай мне чай.

Он никогда не называл Эмили по имени: это было не принято.

Пригладив волосы, она отправилась на кухню, где в этот час уже никого не было. Большой железный чайник оказался холодным, и Эмили разожгла огонь в большой плите, покрытой пятнами растопленного жира.

В дверном проеме появился мистер Даунинг. От него пахло лошадьми и спиртным. Вероятно, он провел вечер в трактире; возможно, даже в «Колонии», где работала Келли.

— Ты что, не могла сделать этого раньше? Ты меня не ждала?

— Простите, сэр.

Фраза была вполне уместной, а вот тон — холодным и отчужденным.

— Ты держишься, как монахиня, хотя на душе у тебя совсем не то. У тебя был возлюбленный? — развязно произнес мистер Даунинг.

— Теперь у меня ничего нет, — твердо ответила Эмили.

— Было бы, если б ты захотела, — сказал он и, сделав шаг вперед, прислонил молодую женщину к стене. — Мы сделаем это прямо здесь, или ты предпочитаешь пройти в спальню? Я готов оказать тебе такую честь. Мне-то известно, каково быть свободным, а потом надеть на себя арестантские тряпки!

— Прошу вас! — Эмили пыталась оттолкнуть Даунинга, но он стоял, как стена. От его дыхания несло ромом и луком, а его руки были сильными и горячими. Он был способен согнуть Эмили, как тростинку.

— Мы могли бы скрашивать друг другу жизнь, эту проклятую жизнь в проклятом краю!

Краем глаза молодая женщина видела нож для резки мяса, висевший на стене как раз на уровне ее плеча. Когда хозяин, держа ее одной рукой, другой попытался задрать ей юбку, Эмили сделала вид, что покорилась.

Дрожа от отвращения, она ждала, когда он ослабит хватку. И едва это случилось, резко повернулась и схватила нож и ударила.

В тот миг ей было все равно, что с ней будет. Она должна была защититься любой ценой.

Даунинг отпрянул с пронзительным криком, а после молча смотрел, как по рубашке расползается кровавое пятно. Эмили не двигалась. Эти секунды длились, казалось, вечность, после чего она встретилась с ним взглядом и в тот же миг поняла, что будет делать дальше.

Даунинг пытался удержаться за стол, однако с громким стоном сполз на пол. Обойдя его, Эмили вышла из кухни. Ее мозг работал, как часы. Она не думала, что будет с хозяином, не собиралась оказывать ему помощь. Скоро придет жена и найдет его. А пока миссис Даунинг не вернулась, ей надо бежать.

Она прошла в хозяйскую спальню, где на вбитых в стену гвоздях, за небольшой ширмой висели платья хозяйки. Гардероб не отличался разнообразием; впрочем, у Эмили не было времени выбирать.

Быстро сбросив с себя одежду каторжницы, она облачилась в темно-синее платье и шляпку с полями и надела туфли. Возможно, если она пройдет по улицам в таком виде, патрулю не придет в голову ее останавливать, хотя и было достаточно поздно для того, чтобы порядочная женщина появлялась в поселке в одиночестве.

С другой стороны, Эмили не знала, куда идти. У нее не было никого, кто согласился бы ей помочь. Разве что Келли?

Остров простирался в длину и ширину примерно на двести миль, и половина этого пространства была покрыта зарослями, в которых скрывались чудом уцелевшие коренные жители. Эмили была наслышана об их нелегкой участи: несчастных аборигенов не просто сгоняли с насиженных мест; случалось, белые охотились на них с собаками ради развлечения, как на диких животных.

Она шла мимо крытых тростником глинобитных коттеджей, возле входов в которые кое-где висели фонари. Напротив церкви стояло большое каменное здание — тюрьма, а возле нее возвышалась большая черная виселица. Эмили знала: здешний суд непременно решит, что именно там ей и место.

В другое время она сказала бы, что ей все равно, но сейчас в ней теплилась смутная надежда на то, что все будет так, как предсказала Ребекка. Она была готова прорваться сквозь пространство и время, пылала решимостью совершить невозможное.

Эмили знала: как только будет обнаружено, что она совершила, зазвенит колокол, звучавший всегда, когда сбегал кто-то из каторжников.

Она благополучно прошла мимо патруля; как и предполагала Эмили, полиция не стала останавливать прилично одетую женщину.

Ноги сами несли ее к «Колонии». У Келли была небольшая каморка при заведении, и Эмили надеялась, что подруга сможет спрятать ее до утра.

Она побоялась войти в таверну: там горел яркий свет и слышались громкие голоса.

Обойдя здание, она толкнула дверь кухни. Здесь тоже работали ссыльные. Она надеялась, что даже если они поймут, в чем дело, то не станут ее выдавать.

Две кухарки с удивлением уставились на хорошо одетую женщину Эмили не стала терять времени:

— Прошу, позовите Келли!

Та пришла почти через четверть часа. Она не сразу узнала Эмили, а, узнав, встревожилась:

— Что случилось?

— Я ранила мистера Даунинга. А возможно, убила, — спокойно сказала Эмили.

— Он приставал к тебе?

— Да.

Келли прикусила губу.

— Твои дела плохи. Что думаешь делать?

— Пока не знаю. Ты согласишься укрыть меня до утра?

— Попробую. Только если полиция явится в «Колонию», они непременно заглянут ко мне!

— Хорошо, я уйду.

— Нет, оставайся. Я у тебя в долгу, — сказала Келли и отвела Эмили в свою тесную комнатку.

— Как видишь, здесь негде спрятаться. Надеюсь, если придет полиция, я успею тебя предупредить.

Таверна гудела, подобно пчелиному улью. Из-за стены доносился звон посуды, гул голосов, хлопанье дверей. Эмили не знала, сколько прошло времени, когда раздался звон колокола, извещавший об опасности.

Почти тут же на пороге появилась Келли.

— Они идут сюда. Я знаю, как это бывает. Станут расспрашивать посетителей, не видел ли кто чего-либо или не слышал. И, конечно, обыщут все комнаты, а прежде всего — мою и других ссыльных.

— Что же мне делать? Куда идти?

— Беги на берег. Единственная возможность — спрятаться на каком-нибудь судне. Хотя рано или поздно полиция доберется и до кораблей. Скорее всего, они прикажут не выпускать суда из гавани, — сказала Келли, развязывая принесенный с собой узел. Там были кенгуровая куртка, парусиновые штаны и пара грубых башмаков. — Надень это. В своем платье и легких туфельках ты далеко не убежишь.

Поспешно переодевшись, Эмили расцеловала подругу.

— Желаю тебе стать первой женщиной, сбежавшей из Хобарта! — сказала та и протянула Эмили бутылку с ромом. — Глотни. Это придаст себе сил.

Днем береговая линия с лесом корабельных мачт была хорошо видна издали, но сейчас ее окутывал мрак. Небо казалось светлее земли: на нем можно было разглядеть и проходящее через зенит созвездие Ориона, и стоявшую над северным горизонтом Большую Медведицу, и Магеллановы Облака.

Эмили бежала, не оглядываясь, готовая в любую минуту услышать позади шаги людей и собачий лай. Кровь шумела у нее в ушах, как океанский прибой, и сердце гулко стучало в груди. Ей было жарко, и от бега, и от рома.

Вдоль берега колыхались фонари, над океаном висела яркая плоская луна, но здесь было пусто и тихо. Слышались только плеск волн да тихий шепот ветерка в зарослях у самой воды. Мореходы предпочитали проводить ночь в таверне, а не на борту своих кораблей.

В гавани было много судов, в том числе китобойные парусники, на которых служил сброд, какой никогда не взял бы на борт капитан приличного торгового судна. Попасть на такой парусник для женщины было бы равносильно мучительной и позорной смерти.

Эмили искала судно, могущее стать раковиной, где она могла бы укрыться, как полинезийский бог, который несколько тысячелетий плавал по невидимому океану, познавая свою сущность, чтобы затем создать новый мир.

Патрик Тауб успел просидеть в таверне всего час, наслаждаясь полузабытыми картинами, внимая гулу пьяных голосов и жадно вдыхая тяжелый запах табака и спиртного, когда раздался звон колокола, извещавший о побеге кого-то из заключенных.

По спине Патрика пробежал холодок. Хотя прошло столько лет, этот звук все еще наводил на него ужас. Он помнил, как бежал к берегу, преследуемый солдатами и сворой псов, так хорошо, словно это случилось вчера.

Тауб рассчитывал провести в Хобарт-тауне несколько дней: насидеться в таверне, купить порох, ром, одежду, продукты и прочее. А главное — отыскать ту, которая согласилась бы разделить с ним жизнь на острове.

Сделав основные покупки, он зашел в «Колонию».

На стене таверны висела кенгуровая шкура, на длинном настиле из некрашеных досок выстроились в ряд бочки с вином и ромом. Посетители сидели за грубо сколоченными столами и толпились у стойки. Воздух в помещении был тяжелый и спертый, свет — мутный и тусклый.

Заведение выглядело неопрятным и убогим, однако Тауб чувствовал себя так, словно вернулся домой после долгого странствия.

Посетителей обслуживала кокетливая молодая особа с ярко-рыжими волосами. Патрик с удовольствием следил за ее ловкими, изящными движениями, улыбкой и игрой глаз.

Только он собрался с ней заговорить, как зазвучал проклятый колокол!

Когда на пороге «Колонии» появились фигуры в серо-голубой форме уголовной полиции, его настроение окончательно испортилось.

Если каторжник не будет пойман, полиция отдаст приказ обыскать все суда в гавани. Ни одно из них не выйдет в море без досмотра, потому что каждый знает, что в первую очередь делают беглые — пытаются тайком проникнуть на какой-нибудь корабль, чтобы уплыть с острова.

— Что сделал этот несчастный? — спросил он соседа.

— Говорят, тяжело ранил свободного поселенца. К тому же это не он, а она. Каторжница, женщина.

— Женщина?! — Патрик покачал головой. — Далеко ей не уйти.

— Кто знает! Если попадет к китобоям, те ее не выдадут. Заберут с собой.

— Полагаю, сейчас будут арестованы все суда?

— Наверное. Пока не найдут преступницу, никто не поднимет якорь.

К счастью, полиция не стала проверять документы; они лишь осмотрели помещение и ушли. Но Патрик продолжал волноваться за свой баркас. В гавани Хобарт-тауна досмотры совершались и по менее значительному поводу, чем побег ссыльного.

Тауб не сомневался в том, что он все еще в розыске: такие дела не имеют срока давности.

В конце концов он встал и, кляня на чем свет стоит и полицию, и сбежавшую каторжницу, отправился на берег.

Запах сырой земли и близкого моря смешивался с ароматом перечной мяты, жимолости, коры камедных деревьев и свежего дерна. Горизонт тонул во мраке. Разнокалиберные суда покачивались на воде, будто огромные спящие животные.

Тауб решил не рисковать и уплыть, пока есть возможность. Всего час свободной жизни, и все из-за какой-то дряни, которой приспичило бежать! Если б она попалась ему сейчас, он придушил бы ее собственными руками!

Когда-то он был почти счастлив на своем острове, жил, не вдаваясь в размышления, не мечтая ни о других местах, ни об иной доле, желая просто выжить, но так уж устроен человек, что ему всегда и везде становится мало того, что он имеет!

Прошло время, и Патрик больше не ощущал себя живущим в раю. С каждым днем ему все больше казалось, что он находится в плену.

Радужная пена волн и вечное дыхание океана, палящее солнце и режущая глаза яркость зелени — как же ему это надоело!

Утро застало его в дурном настроении. Море искрилось солнечными зайчиками, на губах ощущался солоноватый привкус океанского воздуха. Пенные шапки на поверхности воды напоминали золотую сеть, а парящие в воздухе птицы раскинули крылья, как паруса.

Баркас мягко покачивался в объятиях океана. Вода была спокойной, ветер — попутным. Все предвещало удачное плавание, но только Патрика ничто не радовало.

Решив перекусить, он прошел на корму, где были свалены ящики с провиантом, который он успел закупить, и откинул прикрывавшую их старую парусину.

Увидев скорчившуюся между ящиков фигуру, он отпрянул от неожиданности. Мужчина?! Нет, женщина, в штанах и кенгуровой куртке. Растрепанные светлые волосы, отчаянно распахнутые, голубые, как небо, глаза, нежное лицо.

Насмерть перепуганная и донельзя утомленная, она все же была очень красива.

Патрик заметил, как она жадно втянула воздух, пахнувший солью и ветром, а потом съежилась, не зная, чего от него ожидать.

Ему пришлось подождать, пока к нему вернутся способность соображать и дар речи, после чего он выдавил:

— Вот так сюрприз!

То, чего он так желал, само пришло к нему в руки!

— Выходите. Вам нечего бояться.

Она медленно, осторожно поднялась, выпрямляя затекшие ноги. Патрик пожирал ее взглядом. Это было лучшее, на что он мог рассчитывать. Не какая-то грубая грязная поселянка, а утонченная дамочка! Он сразу решил держаться вежливо и почтительно, хотя и плохо знал, как это делается. Патрик вовсе не собирался набрасываться на нее. Он планировал неспешное обольщение, медленную осаду ее сердца. Он вдоволь нахлебался покорности и страха, и теперь ему было нужно нечто другое.

— Я понял, кто вы. Вы правильно сделали, спрятавшись в моей лодке. Все суда на рейде наверняка арестованы, тогда как мы с вами уже находимся далеко от Тасмании, — сказал Патрик и добавил на всякий случай, если она не поняла: — Вы свободны.

Женщина молчала, и он угадывал в ее молчании недоверие. А еще он ощущал напряженность и отчаянную силу, заключенную в ее хрупком теле. Патрик не сомневался: стоит ему сделать неосторожное движение, и она бросится за борт!

— Я вас не трону. Я даже не буду спрашивать, за что вы убили человека. Позвольте лишь поинтересоваться вашим именем?

— Эмили Марен.

— Я — Патрик Тауб. Несколько лет назад я сбежал из Хобарт-тауна, как и вы. А прежде был моряком.

— Куда вы направляетесь?

— На остров, где я живу.

— Один? — осторожно спросила она.

— Да, если не считать чернокожих. Прежде у меня был белый компаньон, но мы не смогли ужиться, — ответил Патрик и спросил: — Вы, наверное, голодны? У меня много хорошей еды. Ветчина, свежий хлеб. И, полагаю, вам не помешает глоток рома.

Эмили села на ящик. Когда Патрик развернул припасы, у нее, помимо воли, задрожали ноздри. Нарезав хлеб и мясо, он подал ей солидный ломоть. Он ел, запивая каждый кусок большим глотком рома, исподволь разглядывая свою нежданную спутницу и укрощая зверя, бушевавшего внутри. Пока ему удавалось это делать.

Эмили угадывала ход его мыслей, и ей становилось страшно. Капля беспокойства в душе ширилась и росла, превращаясь в море. Сделаться пленницей одного человека на маленьком острове куда хуже, чем быть ссыльной в Хобарт-тауне! Она не сможет ни освободиться, ни бежать.

Тем не менее она решила не подавать виду, что боится его или понимает, чего он от нее хочет.

А Патрик, вполне довольный собой, рассказывал о жизни на острове:

— Представьте, я один сумел наладить торговлю с заезжими купцами! Они знают меня и покупают то, что добывают темнокожие. Туземцы не представляют, что такое деньги, и ничего не понимают в торговле, чем я и пользуюсь. Я даже умудрился посадить на острове сахарный тростник, тогда как мне говорили, что знаменитая австралийская «Шугар Рифайнинг Компани» только собирается его возделывать.

— Поблизости есть другие острова?

— Да, есть, и кое-какие из них даже заселены колонистами. Сейчас есть возможность заполучить самые ценные и плодородные участки земли фактически даром: за ящик джина, рулон ситца и всякие побрякушки, а то и просто пригрозив ружьем. Хотя большинство земель по-прежнему в руках туземных племен, в основном людоедов.

— Значит, к вашему острову причаливают корабли?

В похолодевшем взгляде Патрика промелькнула жестокая насмешка.

— Да, но исключительно по делу. Гостей я не приветствую. Моей единственной желанной гостьей будете только вы. У меня большой дом, я предоставлю вам комнату. И дам служанку из более-менее толковых чернокожих. Хотя по большому счету все они одинаковы. — Он махнул рукой. — Они не понимают, что такое «хорошо» или «плохо», «вчера» и «завтра». Жалкие создания. Хотя на вид они довольно разные. Туземцы с Тасмании — настоящие обезьяны, да и ума у них не больше. Мои тоже страшны, но хотя бы что-то соображают. А вот у того парня, что недавно попал на мой остров, кожа намного светлее и мозги совсем другие. Я оставил его там за управляющего. Думаю, он справился. И все же, когда мы подойдем к острову, я оставлю вас на баркасе, а сам тем временем проверю, все ли в порядке в моих владениях.

Эмили слушала Патрика вполуха. Тревога в ее душе не утихала ни на секунду. Молодая женщина ощущала себя птицей, запутавшейся в рыболовных сетях. Все ее мысли были направлены на то, что она может сделать для того, чтобы спастись.

День неминуемо перешел в ночь. Тауб бросил якорь еще с наступлением сумерек, и Эмили вспомнила, как когда-то всю ночь плыла с Атеа под многозвездным небом, ослепительно-белым серпом луны и тускло освещенными облаками. Океан дышал красотой и покоем, граница между небом и сушей терялась во тьме, и мир казался волшебным.

Патрик устроился на носу, а Эмили — на корме. Она собиралась бодрствовать до утра, но вместо этого медленно погружалась в благословенное оцепенение и беспамятство.

Она очнулась от того, что ей почудилось, будто над ней нависла какая-то глыба. Это был Тауб. Что он собирался сделать?! Страх взял Эмили за душу липкими лапами; ей почудилось, как внутри что-то оборвалось, и сердце ухнуло вниз, словно в глубокий колодец.

Она тотчас вскочила.

— Что вам нужно?!

— Я просто хотел проверить, хорошо ли вы укрыты. И еще… я забыл спросить: вы замужем, мисс Марен?

— К чему такие вопросы среди ночи? Какое это имеет значение? — ее голос прозвучал звонко и резко.

В прозрачных глазах Эмили плескался ужас. Но Патрик хотел вовсе не этого.

— В такой ситуации, наверное, никакого, — миролюбиво произнес он. — Спите спокойно, больше я вас не потревожу. И пусть вам приснится король, желающий сделать вас своей королевой!

Тауб в самом деле ушел и больше не появлялся. Назавтра и в последующие дни он вел себя весьма деликатно. А потом на горизонте появился его остров.

Покрытый горами и зеленью, издали он казался темно-зеленой спиной гигантского дракона. Окаймленные мангровыми зарослями уютные бухточки были похожи на чаши, наполненные прозрачной водой.

Баркас неуклонно двигался к суше. Эмили слышала шелест ветра среди деревьев, плеск воды у скал, крики птиц, чувствовала запах тропических растений. Все это будило в ней мучительные воспоминания.

Берег замер в неподвижности. Остров напоминал необитаемую крепость из камней и деревьев.

О борт лодки, поднимая брызги, бились волны. Граница мелководья была помечена самодельными буйками. Эмили наблюдала за тем, как Патрик крепит концы и бросает якорь. Едва ли у нее хватило бы сил и умения вывести лодку в море, пока он отсутствует.

Она осталась в баркасе, а он отправился на берег.

Едва ступив на сушу, Тауб почувствовал: что-то произошло. Недаром было так тихо. Он всегда знал: тишина есть предвестник бури.

Возможно, пока его не было, на остров проникло враждебное племя? Или какой-то белый решил лишить его имущества и власти?

Когда из лабиринта мангровых зарослей вынырнула черная фигура, Патрик едва не закричал. Он вскинул ружье, но тут же опустил его, узнав Теаки, одного из своих приближенных.

К удивлению Тауба, на лице туземца была написана радость.

— Ты вернулся, хозяин!

— А что, могло быть иначе? — резко произнес Патрик.

— Мы тебя ждали, — многозначительно промолвил Теаки.

— Я тронут. Что-то случилось?

— Да. Атеа, этот пришелец, подбивает людей в деревне восстать против тебя. Многие на его стороне.

— Вот паршивец! Стало быть, я пригрел на груди змею, — прошипел Патрик и тут же напустился на туземца: — А вы чего ждали? Не могли справиться с ним вчетвером?!

Теаки нерешительно переступил с ноги на ногу.

— Мы не знаем, как это сделать. Мы его боимся. У него очень сильная мана.

Зубы Тауба лязгнули.

— Какая еще к дьяволу мана?

— То, что делает его роко-туи. Имеющий ману обычно умеет пользоваться ею и направлять ее на все, что захочет. Она способна менять затишье на ветер, превращать солнечный свет во тьму, а огонь — в воду. Мана может приносить удачу и счастье или проклинать и губить.

Тауб увидел в глазах Теаки животный страх, страх слабого зверя перед сильным, добычи перед охотником. Он выругался сквозь зубы. Будь прокляты дикари с их простыми и вечными истинами!

— Он по-прежнему живет в моем доме?

— Да.

— Я уведу баркас за скалы. Постарайся сделать так, чтобы никто не узнал о моем возвращении. С приходом темноты подходите к дому. Возьмите ножи и веревки. И ждите меня.

— Да, хозяин, — в голосе Теаки прозвучала смесь сомнения с облегчением. — А ты справишься с ним?

— Не сомневайся. Мне наплевать на ману. Я не верю в колдовство. Лишь во внезапность нападения и силу оружия.

— Человек, обладающий маной, может знать то, что отделено расстоянием и временем.

— Ничего он не знает! Как он вообще сумел вас запугать?!

Вопрос остался без ответа. Патрик вернулся на баркас, а Теаки — в деревню.

Эмили заметила, что Тауб взбешен, хотя он и старался не подавать вида.

— Что-то случилось? — не выдержав, спросила она.

— Ничего особенного, — процедил Патрик, — просто я лишний раз убедился в том, насколько неблагодарные твари эти дикари! Нам придется подождать до ночи.

Эмили молчала, не сводя с него глаз.

— Своим взглядом, мисс Марен, вы прожжете дыру у меня в груди! — усмехнулся Тауб.

И тогда она промолвила:

— Вы сможете посадить меня на какой-нибудь корабль, идущий к берегам Европы? Вы говорили, здесь проходит много судов.

— Не так уж и много, как вы думаете. К тому же моряки — грубый народ. Нетрудно представить, что они сделают с такой хорошенькой женщиной!

— На кораблях плавают и миссионеры, и торговцы.

— Эти тоже ненадежны. Трусливые и продажные. Лучше всего вам будет у меня и со мной. Вы же ссыльная, мисс Марен. Вам нельзя возвращаться в Европу. Да и зачем вам этот ад? Оставайтесь в раю!

Эмили смертельно устала, ей невыносимо хотелось ступить на твердую землю. Патрик пытался поддерживать разговор, но она отвечала односложно.

Вечер тянулся медленно, однако темнота накрыла землю буквально в один миг. Недаром в тропиках говорят: «Ночь нельзя опередить».

Океан слился с горизонтом; над головой опрокинулось иссиня-черное небо с несметными скопищами звезд, небо, которое полинезийцы умели читать так, как европейцы читают книги.

Молодая женщина могла бы попытаться сбежать с баркаса и укрыться на острове, однако не решалась это сделать. Спутник Эмили считал, что здешние темнокожие жители стоят на низшей ступени развития, чем более светлые обитатели Маркизских островов. Она не знала, так ли это, однако в равной степени боялась и Тауба, и туземцев.

Вновь оставив ее одну, Патрик отправился на берег. Он загнал баркас в прибрежные заросли, где судно было невозможно разглядеть. Свернувшись клубочком на палубе, Эмили слушала ночь с ее вечным и мерным биением океанского сердца, звоном насекомых, треском ветвей и еще какими-то далекими, непонятными и неясными звуками.

И где бы она ни находилась, ее разум всегда был в одном месте, а душа и сердце — в другом.

Море нежно лизало подножия скал, лес дышал прохладой, а на небе не было видно ни облачка. Как ни странно, это утро принесло Эмили новые надежды и силы. Она решила принять приглашение Тауба обойти его владения. Надо постараться как следует запомнить местность, чтобы в случае малейшей возможности попытаться бежать.

Для начала она осмотрела дом. И стол, и стулья, и кровати были плетеными, но вдоль стен шли деревянные полки, на которых лежала уйма вещей: жестяные коробки и банки с чаем, табаком и порохом, инструменты и мотки веревок. В доме обнаружился даже таз и эмалированный кувшин для умывания, а также целый ящик твердого, как камень, желтого мыла. Не было только женских платьев.

— Ничего, — сказал Патрик, — по моему заказу первая же торговая шхуна привезет вам целый гардероб. Хотя, признаться, даже в этой одежде вы выглядите красавицей.

И Эмили тут же подумала о том, что станет делать Тауб, когда в бухту войдет какое-либо судно: запрет ее в доме, привяжет к дереву?

Деревня уже проснулась. По земле стелились волны дыма. Между хижин бегали голые дети. Темнокожие, обнаженные до пояса женщины с шапкой курчавых волос на голове помешивали над кострами какое-то варево: судя по всему, здесь не было земляных печей, как в Полинезии. Мужчины с ножами в руках собирались на работу.

Завидев Эмили, туземцы прерывали свои занятия и молча глазели на нее. Наверняка многие не понимали, мужчина она или женщина. Возможно, они вообще никогда не видели белых женщин.

— Ими легко управлять, потому что они верят во всякую ерунду, — заметил Патрик. — Впрочем, иногда это также здорово мешает, ибо если туземец что-то вбил себе в голову, так это не выбить и палкой!

Он показал Эмили аккуратно засеянные поля и подробно объяснил все особенности выращивания тростника.

— На самом деле я очень богатый человек, — сказал он. — Правда, судьба посмеялась надо мной, поскольку здесь просто не на что тратить деньги.

— Почему бы вам не вернуться в Европу?

— Потому что там меня никто не ждет. Кроме разве что госпожи виселицы. К тому же я уже привык к этому райскому месту. Собственно, единственное, чего мне не хватало, так это смысла жизни. Так же, как и ее спутницы, которой будут принадлежать все мои лавры.

— Боюсь, мистер Тауб, я не гожусь на эту роль, — твердо произнесла Эмили.

Он ухмыльнулся.

— Я не рассчитывал на скорое согласие. Поверьте, я умею ждать.

Когда Эмили сказала, что устала, Патрик повел ее домой. Они шли другой дорогой, по лесу, и молодая женщина не переставала удивляться его разнообразию и суете. Щебетали и порхали птицы, кричали попугаи, трещали обезьяны, жужжали пчелы. А великолепные бабочки медленно порхали в воздухе или неподвижно сидели на ветках, напоминая диковинные цветы.

И все же если снаружи царил веселый шум и яркие краски, то внутри ее души и сердца застыла звенящая серая тишина. Неотвязная память о прошлом не давала Эмили ни мгновенья покоя и света.

При подходе к дому Патрик сказал:

— Вы пока отдохните, а я займусь моим пленником. Туземцем, который меня предал.

— Он единственный, кто вас не побоялся?

Тауб скривил губы.

— Я уже говорил, что он не из местных. Каким-то чудом приплыл из Полинезии.

У Эмили дрогнуло сердце.

— Я могу на него посмотреть?

— Зачем?

— Вы собираетесь его убить?

— Пока не знаю, — уклончиво произнес Тауб. — Я еще не решил.

— И все же позвольте мне на него взглянуть.

— Хорошо. — Патрик ухмыльнулся. — Желание женщины — для меня закон!

Прямо за домом была выстроена большая прочная клетка. Возле нее сидел темнокожий охранник, который уставился на Эмили так, будто она была невесть знает какой диковинкой. Патрик небрежно махнул на него рукой.

— Иди, Калунга! Я тебя позову.

Эмили пригляделась: в клетке сидел человек. Хотя он опустил голову и не двигался, молодой женщине было неловко оттого, что она смотрит на него сквозь решетку, словно на дикого зверя.

Ему и впрямь были присущи звериные изящество и гибкость. От него исходило ощущение чего-то величественного и пугающе таинственного, как от неведомого идола.

В тот миг, когда ее разума коснулась невероятная догадка, он поднял на нее глаза, взгляд которых, казалось, был способен погасить пламя.

Еще в детстве Эмили слышала, как отец говорил, что его мечта — изобрести, нет, не эликсир бессмертия, а средство, помогающее человеку перемещаться сквозь расстояния и время.

Сейчас ей чудилось, будто она каким-то чудом вышла за пределы возможного, воскресила реальность прежней жизни. На несколько секунд у нее перестало биться сердце, то самое сердце, которое почти раздавили колеса судьбы. А когда Эмили вновь почувствовала его удары, она поняла, что в мире что-то изменилось. Нечто мерцающее в дали, нереальное внезапно обрело плоть и кровь.

Вот она, невероятная и нежданная встреча с Атеа! То, что она вновь увидит и своих детей, стало определенным и неизбежным. Эмили не знала, как это случится. Главное, она в это верила. Верила, что истинные чудеса творятся на длинном пути через тернии к звездам. Впервые за долгое время она бесстрашно обратила свой взор в будущее.

На мгновение молодая женщина позволила себе окунуться в темные глубины глаз Атеа. Он был ошеломлен до крайности, хотя куда больше нее верил в волшебство. В его взгляде были и радость, и непонимание, и мука.

Несмотря на то, что он прогнал ее и отверг, Эмили вновь ощутила ту непостижимо глубокую связь, какая существовала между ними на Хива-Оа.

Не Атеа разрушил их счастье. Это сделал не он, а белые люди. Боги. Судьба.

Патрик что-то говорил, и усилием воли Эмили заставила себя сосредоточиться.

В это мгновение Атеа вскочил и бросился к решетке. Он пытался сломать ее, он рвался на волю, беснуясь, словно заключенный в неволю хищник. Тауб отпрянул, тогда как Эмили взглядом умоляла Атеа успокоиться и не выдавать себя.

Но когда Патрик навел на пленника ружье, она не выдержала: оттолкнула ствол и взволнованно проговорила:

— Прошу вас, не убивайте этого человека! Позвольте ему сесть в лодку и покинуть остров!

На лице Тауба появился недоверчивый и злобный прищур. Он почувствовал нечто странное, то, чего он не понимал, не мог объяснить, но чего не должно было быть.

— Я не такой добрый, как вам кажется. И с какой это стати он вот так сразу запал вам в душу? Это обыкновенный дикарь, да к тому же бунтовщик! Он сбежал со своего острова, где за ним тоже охотились, и приплыл сюда. Я мог бы пристрелить его, а вместо этого дал ему кров и даже сделал своим помощником. В благодарность он принялся настраивать местных против меня. Он хотел меня убить и занять мое место!

Сказав это, он буквально потащил ее за собой. Эмили старалась не оглядываться. Они с Патриком говорили по-английски, и она не знала, что подумал и понял Атеа. Каким чудом она попала на этот остров? Что связывает ее с Таубом?

Она должна попытаться его освободить. Только как?

Много дней Морису Тайлю чудилось, что от Моаны остался лишь призрак, дух, не имеющий ничего общего с прежним живым человеком из плоти и крови. Теперь же ему начало казаться, что она медленно возрождается.

Она больше не уносилась в недостижимые дали, она была здесь, рядом с ним, и думала не о прошлом, а о том, что видела сейчас. В той черной бездне, где Моана пребывала последние месяцы, появилось пятно света, лучик надежды.

Она смотрела на здания, многие из которых казались выше облаков, на крыши, сверкавшие, словно лед на вершинах гор, на серебристую ленту Темзы, на гудящую, словно улей, толпу. Моана нашла город красивым, но пожаловалась, что он плохо пахнет.

Ее насыщенное нездешней свежестью, упрятанное в непривычную и неудобную одежду тело двигалось с прежней грацией и гибкостью. Видя, как лондонцы провожают его спутницу взглядами, Морис испытывал уже не неловкость, а гордость.

Он провез Моану по улицам в открытой карете (она была поражена тем, что солнце мчалось по небу за ними, то появляясь, то исчезая за фасадами зданий), завел ее в кафе и пришел в восторг от того, что ей понравился ростбиф и ячменный хлеб. А потом они отправились на поиски Элизабет Хорвуд.

Морис был уверен в том, что если им удастся ее найти, они непременно увидят и Эмили.

При встрече с миссис Хорвуд Тайль испытал определенные трудности: он плохо говорил по-английски. К счастью, поняв, что перед ней француз, Элизабет перешла на его родной язык.

Хотя миссис Хорвуд выглядела слегка встревоженной, похоже, она не догадывалась, что привело в ее дом эту странную пару. Услышав имя Эмили Марен, она сперва смешалась, а после приняла неприступный вид.

— Я не знакома с этой дамой.

— Ее имя ничего вам не говорит?

— Нет.

— А Рене Марен? Вы его знали? Вы когда-нибудь были во Франции?

— Не была. И такой господин мне неизвестен.

Морис переступил с ноги на ногу Элизабет Хорвуд говорила спокойно, но в глубине ее души угадывалось тщательно взнузданное нетерпение. Она не приглашала их с Моаной в дом, она ждала, когда они уйдут. Тайлю казалось, что Эмили и Элизабет очень похожи, но возможно, он ошибался?

Видя, что женщина собирается закрыть дверь, он заговорил сбивчиво и горячо:

— Поймите, все это очень важно для меня… для нас. Ради этого мы приехали в Лондон из Парижа. Вы видите, что моя жена не белая, она полинезийка. Она слишком долго была больна и стала приходить в себя только благодаря этой поездке. Все, чего мы хотим, это увидеть женщину, чье имя я вам назвал, и ее детей. Кроме вас, нам не к кому обратиться. Прошу, скажите, где Эмили. Если с ней что-то случилось, мы постараемся ей помочь.

Морис видел, что Моана нервничает. Наверняка она мало что поняла из их разговора с Элизабет, однако он знал о ее способности воспринимать смысл незнакомых слов неким внутренним чутьем, по интонации человека, по выражению его лица.

— К сожалению, я ничего не знаю.

Когда миссис Хорвуд произнесла эти слова, в ее душе будто что-то захлопнулось. И тогда Моана выступила вперед.

Казалось, в ее душе всколыхнулось пламя, и она разразилась потоком слов, странных, непонятных слов, напоминавших древние заклинания.

Она словно боролась с могучей и темной силой, взывала к неведомым духам. Ее лицо исказилось от напряжения, а речь была полна искренности, отчаяния и невыносимой боли.

Моана говорила так быстро и горячо, что Морис ничего не понял. Вместе с тем он видел, как ее порыв подействовал на Элизабет. Ему казалось, что мать Эмили не может сдвинуться с места. Каким-то чудом Моане удалось потревожить, разрушить, разломать то, что казалось твердыней.

Миссис Хорвуд поднесла руки к лицу, словно для защиты. Она старалась говорить спокойно, но ее голос дрожал:

— Скажите этой женщине, чтобы она замолчала! Я все равно не понимаю, что она говорит. Вы не сможете увидеть Эмили, и вы ей ничем не поможете. Ее приговорили к каторжным работам.

Морис покачнулся от неожиданности.

— Когда?! За… что?!

— Это случилось больше года назад. Насколько мне известно, она пыталась украсть жемчуг в семье, где работала гувернанткой.

— И вы верите в это?!

— Верю я или нет, это ничего не изменит.

— А ее дети?

— Их отправили в приют.

— Вы не захотели взять их к себе?

— Я не могла.

— Но ведь Эмили ваша дочь! Вы не приняли ее? Вы ее прогнали?

На лице Элизабет появились красные пятна.

— Мне было трудно объяснить все это ей и еще труднее — вам. Я живу в мире, где любое нарушение равновесия и привычного ритма приводит к краху. Так получилось, что я оплакала Эмили много лет назад и сейчас не смогла воскресить ее в своем сердце.

— И тогда вы решили втоптать ее в землю.

— Это сделала не я. Да она и сама не святая. Женщина с двумя незаконнорожденными младенцами…

— В каком приюте они находятся? — перебил Тайль.

— Я назову вам адрес. Я… я дала немного денег для их содержания.

Морис не удержался от усмешки.

— Вы очень щедры.

Когда они отошли от дома Элизабет, он передал Моане содержание их разговора. Моана хотела немедленно ехать в приют, и Морис остановил кеб.

— Что ты ей сказала? — спросил он жену, когда экипаж с грохотом тащился по мостовой.

Она повернулась к нему. Возможно, кто-то сказал бы, что эти таинственные нездешние глаза полны угрозы и мрака, но Морис видел в них только непонимание обиженного ребенка.

— Я рассказала ей о том, что со мной произошло, я спросила ее, может ли она объяснить, отчего белые люди так жестоки?!

Сердце Мориса опалило горячей волной. Они никогда не говорили об этом. Это было слишком больно.

Вот и сейчас его горло сдавило мучительное чувство. Наклонившись, Морис поцеловал руки Моаны — он сделал это больше для того, чтобы спрятать свое лицо.

— Значит, нам не спасти Эмалаи? — задумчиво спросила она.

— Боюсь, что нет. Главное, чтобы были живы ее дети, — ответил он, ломая голову над тем, что делать с малышами, мать которых находится в ссылке, а отец, возможно, мертв.

В вестибюле приюта было холодно. Большое голое пространство тускло освещалось газовыми рожками. Толкнув скрипучую дверь, Морис и Моана стали подниматься по лестнице. Спертый воздух был пропитан кухонными запахами. Сверху доносились детский плач и приглушенные женские голоса.

Хотя здесь царила нищета, было довольно чисто. На решетчатых окнах висели белые занавески.

Навстречу посетителям вышла высокая дама с нездоровым желтоватым цветом лица, в шерстяном черном платье с белым крахмальным воротничком. На ее шее висело монашеское украшение с распятием.

Морис порадовался, что на Моане не красное бархатное платье, которое она больше всего любила носить (оно удивительно шло к ее диковатой и вместе с тем царственной красоте), а лиловое с высоким воротом, отделанным узким черным кантом.

— Я мисс Хамфри, начальница приюта, — промолвила дама.

К счастью, в приюте нашлась сестра, знавшая французский, и Морис сумел рассказать, кто они и зачем пришли.

— Дети здесь, — сказала мисс Хамфри. — Такие малыши нередко умирают, но некое лицо, пожелавшее остаться неизвестным, оплачивало кормилицу, и потому они выжили. Вы хотите взглянуть на них?

— Да, — ответил Морис.

Он и сам не знал, почему что-то замерло у него внутри: ведь дети Эмили фактически были для него чужими. Или он готовился увидеть нечто необычное?

В большом помещении стоял такой шум, что Морису сразу захотелось убежать подальше. Кто-то капризничал, кто-то плакал. Несколько девочек постарше, в коричневых платьях, длинных холщовых передниках и башмаках с жестяными пряжками, возились с малышами.

Моана вцепилась в его рукав, и он обнял ее за плечи.

— Вот они, — показала сестра, говорившая по-французски.

Девочка сидела на коленях у одной из старших воспитанниц, и та кормила ее овсянкой. Мальчик ползал по полу, застеленному старым ковром.

— Они тут одни такие. Это наши любимцы. Старшие девочки их обожают.

Сестра взяла Иветту на руки, а потом опустила на пол рядом с братом.

Мальчик и девочка были очень похожи. Морис видел, что они унаследовали золотистую кожу и большие, темные, блестящие глаза Атеа, отчего взгляд обоих казался внимательным, глубоким, недетским.

Моана склонилась над детьми, заговорив на своем языке, с полной уверенностью, что они поймут все, что она им скажет. И тогда Морис увидел то, что желал увидеть со дня приезда в Европу: Моана окончательно ожила, очнулась от сна, в котором пребывала все это время. Дети Эмили и Атеа мгновенно стали центром ее нового мира.

Когда она взглянула на Мориса, он заметил в ее лице такой поразительный отсвет любви и нежности, какого ему еще не доводилось видеть. Он сразу понял, что Моана не допустит и мысли о том, чтобы оставить детей в приюте.

— Вы знаете, как они здесь очутились, что стало с их матерью? — спросил он мисс Хамфри.

— К сожалению, да. А об отце нам ничего не известно.

— Она познакомилась с ним на островах Полинезии. Потом ей, к несчастью, пришлось уехать. Я там служил, и моя жена тоже оттуда. Ввиду сложившихся обстоятельств мы бы хотели забрать мальчика и девочку.

— Усыновить? — уточнила мисс Хамфри.

— Да, если это возможно, — просто ответил Тайль.

— Но вы француз…

— Эмили Марен тоже была подданной Франции, — заметил Морис и добавил: — Если вы мне поможете, я сделаю большое пожертвование вашему приюту.

— Я постараюсь. Возможно, вам не откажут.

Ему с трудом удалось увести Моану из приюта. Когда они приехали в гостиницу, Морис ненадолго вышел, чтобы купить какой-нибудь еды, а вернувшись, увидел, что Моана стоит возле окна и смотрит на город: на оазисы света, отбрасываемого уличными фонарями, на темное небо, где не было ни единой звезды.

— Я давно хотела спросить: если здесь всегда такое пасмурное небо, как люди отыскивают свой путь? — не оборачиваясь, спросила она.

— Никак. Так и блуждают во мраке, — ответил Морис.

Он подошел к ней и встал рядом. Наверняка окружающие люди видели в Моане только дикарку, не догадываясь о свойственном ей тончайшем восприятии мира. Сокровенное знание, которым она владела, не требовало никаких сознательных усилий. Она угадывала натуру людей, чувствовала атмосферу городов.

Европейцы жили разумом. Они почти всегда взвешивали последствия своих поступков, старались управлять желаниями. А Моана была другой. И если она принимала решения, то считала их единственно правильными.

— Мы должны поехать на мою родину. Нам надо вернуть Атеа его детей, а племени — наследников их вождя.

— Но Атеа больше не арики. Да и жив ли он? К тому же я не уверен, что мне удастся вновь получить назначение в Полинезию. Конечно, я могу написать прошение, но они рассматриваются долго. И в первую очередь, нам нужно забрать детей из приюта.

Она встрепенулась.

— Ты сделаешь это?

Морис усмехнулся.

— Ты знаешь, что ради тебя я готов разрезать на куски свое сердце!

— Зачем? Оно нужно мне целым.

— Оно принадлежит тебе.

Неожиданно Моана положила руки ему на плечи. Она смотрела на него каким-то новым взглядом. Так, будто хотела вобрать его в себя. А еще — наконец понять то, чего не понимала прежде.

Она была так красива, что у него защемило сердце. И вдруг до Мориса дошло, что он снова видит перед собой не существо, нуждавшееся в защите и опеке, а сильную и гордую дочь вождя. И вместе с тем больше она не жила отдельной жизнью. Она была с ним.

— Мне кажется, я все-таки знаю, что такое любовь. Это когда ты можешь сделать для человека что-то такое, чего никогда бы не совершил для кого-то другого, — сказала Моана.

— Вопреки всему, — прошептал Морис.

— Да, вопреки всему.

Не в силах противостоять почти сверхъестественной тяге, он осторожно взял ее лицо в ладони и прижался губами к губам. К его неожиданности и восторгу — они раскрылись, как цветок, и тогда, затаив дыхание, Морис принялся ласкать ее.

Моана не отстранилась. Ее тело, как и прежде, отзывалось на его прикосновения.

Морису казалось, будто пол плывет под ногами, а в нем самом ширится и пульсирует что-то древнее и темное.

После столь долгого перерыва это напомнило ему их первую ночь. Того, что случилось с Моаной, не было. Это произошло когда-то давно в страшном сне.

Его тело нашло приют внутри ее тела. Ее шелковистые волосы напоминали водоросли. Ее полные губы, казалось, распухли от поцелуев. Она выглядела удовлетворенной, расслабленной и вместе с тем полной неистощимого желания.

Морис погружался в чувственные глубины наслаждения, как в океан. Он сотню раз умирал и рождался заново. Он никогда не думал, что такое будет возможно здесь, в этих широтах, под этими небесами.

Напоенная запахами соли и планктона бескрайняя стихия околдовывала, притягивала, манила. В ней был не только хаос, но и какая-то особая непостижимая упорядоченность, а в неумолчном раскатистом океанском гуле угадывался особый смысл. Это был голос вечности. Здесь притуплялось все, даже чувство утраты самого дорогого.

Вскоре Эмили потеряла счет времени. Атеа каждый день завязывал на веревке по узелку. К концу путешествия узелков было так много, что, казалось, их невозможно сосчитать.

Розовое платье, сшитое Эмили из ткани, найденной в доме Патрика Тауба, выгорело до белизны. Солнце высветлило ее волосы, а кожа, напротив, потемнела и обветрилась. Руки и ноги покрылись мелкими язвочками и трещинками от соленой воды, глаза покраснели и слезились от постоянно дующего резкого ветра.

Атеа уверенно вел судно по курсу, выстаивая подряд по три-четыре вахты, тогда как остальные члены команды регулярно отдыхали (он взял с собой лишь самых выносливых и сильных мужчин). Питались грубой мукой из высушенного и смолотого пандануса, печеными плодами хлебного дерева, сушеными трепангами и свежепойманной рыбой. Самым страшным было остаться без пресной воды, потому пить приходилось понемногу. На пути часто встречались атоллы, поднятые над уровнем моря всего на десять — двадцать футов, но на них не было ни источников, ни съедобных растений, ни животных.

Атеа опасался приближаться к большим островам и высаживаться на них, и вскоре Эмили казалось, что она уже никогда не почувствует под ногами твердую землю.

Когда в вышине появлялся странный белесый след, похожий на след ангельских крыльев или некоего призрачного корабля, Атеа говорил, что это бог Тане указывает им путь.

Днем океан ласкал взор зеленой прохладой, по ночам был расцвечен отражением звезд, однако Эмили уже не могла восхищаться его красотой. Когда вдали показались очертания Нуку-Хива, она не поверила своим глазам. И вместо ожидаемой радости на нее вновь обрушилось гнетущее чувство утраты.

Они вошли в гавань в сумерках и сошли на берег с наступлением ночи. Атеа хорошо помнил дорогу к дому священника. К счастью, на пути никого не встретилось, а маленький домик по-прежнему выглядел обитаемым: на окнах трепетали занавески, во дворе сушилось белье.

Эмили подумала о том, в каком ужасном виде ей придется предстать перед отцом Гюильмаром, но другого выхода не было. Если им повезет, они смогут вымыться в пресной воде только утром.

Они принесли с собой столь сильный запах моря, что священник, открывший им дверь, невольно отшатнулся. Отец Гюильмар сразу узнал Атеа, но он никак не ожидал увидеть Эмили.

— Входите же! — выдохнул он после долгой паузы. — Не беспокойтесь, вы в безопасности.

Со дня первого визита Эмили в дом священника здесь все осталось прежним. Почему-то это немного успокоило молодую женщину. Если что-то в мире не меняется, это уже хорошо.

— Пути Господни неисповедимы! — перекрестившись, произнес отец Гюильмар. — Откуда вы?!

Эмили решила говорить начистоту. В конце концов, этот человек никогда не желал ей зла.

— Полагаю, с островов Фиджи. А туда я прибыла с Тасмании, с каторжного поселения Хобарт-таун.

— Не может быть! Вы — женщина — преодолели такое расстояние!

— Я не думала о трудностях, потому что давно поняла: душевные страдания куда тяжелее физических, — ответила Эмили, проведя рукой по своим слипшимся от морской соли волосам. — И потом я была всего лишь пассажиркой, а судно вел Атеа.

— Не я, а бог Тане. Он же помог мне построить корабль, — серьезно заметил полинезиец.

— Разве наш Господь не направлял твои действия? — строго произнес отец Гюильмар, указав на крест на шее Атеа.

— Что он понимает в наших судах? Правда, на всякий случай я просил его помочь Эмалаи вынести это путешествие. Хотя ее должен был охранять сам корабль, названный ее именем!

Священник только вздохнул в ответ. Проживший на Нуку-Хива больше десятка лет, он знал, что как ни трудно убить полинезийских богов, впустить в души полинезийцев христианство еще сложнее. И едва ли когда-то воля миссионера станет для них сродни Божьей воле.

— Сейчас я дам вам воды, — сказал он, — а еще лучше — чаю. Сесилия уже спит, но в кладовке есть еда.

Опустившись на стул, молодая женщина закрыла глаза, перед которыми все еще вставали белопенные буруны и нестерпимо сверкало солнце. Внезапно она почувствовала страшную слабость. Тело терзала тупая боль, как будто ее кто-то избил, кости ныли, а в висках пульсировала кровь.

— Я рад, что вы благополучно добрались до Нуку-Хива, — заметил отец Гюильмар, вернувшись в комнату. — Полагаю, вам есть что рассказать.

— Думаю, Эмалаи должна лечь. Она поговорит с вами утром.

— Нет-нет! — ответила молодая женщина, подняв тяжелые веки. — Все это слишком важно, так что лучше начать сейчас.

— Пожалуй. Я могу представить, что произошло с Атеа, но вы, мадемуазель Марен… Кстати, у меня есть хорошая новость. Вы можете ходить по острову совершенно спокойно. Прежний губернатор покинул Нуку-Хива, его место занял мсье Лаво. Он производит впечатление здравомыслящего и справедливого человека. Менкье тоже отозвали на материк, а новый начальник гарнизона еще не прибыл. Не думаю, что в этом сыграли роль многочисленные письма, которые я отсылал во Францию, скорее, очередная смена правительства, — сказал отец Гюильмар, разливая чай.

Глотнув горячей, сладкой, бодрящей влаги, Эмили немного пришла в себя и принялась говорить.

Священник слушал, не прерывая. Временами по его лицу пробегала тень, и он то и дело судорожно переплетал пальцы.

— Мне кажется, я не смогла как следует защитить ни себя, ни своих детей, — сказала Эмили в конце своего рассказа.

— Вы неправы! — быстро ответил отец Гюильмар. — Вовсе нет! В моих глазах вы не жертва, а упрямая мужественная женщина. Мне очень жаль ваших детей и вашего отца. Однако полагаю, все как-нибудь устроится. Положитесь на милосердие Господа. И я тоже постараюсь вам помочь.

Пока Эмили говорила, Атеа не проронил ни слова. Он не двигался и имел мрачный, потерянный вид. А еще священник увидел в глубине его темных глаз то, чего там никогда не было прежде: раскаяние и стыд.

— Вижу, тебе, Атеа, тоже пришлось нелегко, — доброжелательно произнес отец Гюильмар.

— Я спасал только себя, — резко проговорил полинезиец, после чего спросил: — Что творится на Хива-Оа? Там по-прежнему распоряжается тот француз?

— Если ты имеешь в виду Мориса Тайля, то он повел себя несколько неожиданно. Он отказался от своего поста и, сочетавшись с Моаной христианским браком, уехал во Францию.

— Морис женился на Моане?! — удивилась Эмили.

— Да.

— Думаю, теперь нет никаких препятствий для того, чтобы вы обвенчали и нас с Эмалаи, отец Гюильмар? — с непривычной кротостью произнес Атеа.

Священник повернулся к молодой женщине.

— Вы хотите этого?

И она просто ответила:

— Да.

— Хорошо. Через несколько дней. А сейчас вам необходимо отдохнуть.

— Я вернусь на судно, — сказал Атеа. — Там остались люди, которых я взял с собой.

— Можешь привести их в мой двор. Я вынесу циновки. Завтра Сесилия приготовит побольше еды, а сейчас они хотя бы напьются воды.

Утром перед Эмили предстал все тот же праздник изобилия с широкими шатрами листвы, с просвечивающими сквозь толщу бирюзовых вод коралловыми гротами и благоухающими диковинными цветами.

Они с Атеа отправились к источнику. Эмили сняла с себя платье, не опасаясь, что ее кто-то увидит. Она думала о том, что в этих краях ни в наготе, ни в любви нет ничего запретного, постыдного или тайного. Сейчас для нее гораздо труднее было бы обнажить свою душу.

Вода была хрустально-прозрачной, звенящей. Падая с высоты, она образовывала внизу несколько заводей, на поверхности которых плавали глянцевые листья и яркие лепестки цветов и вскипали похожие на жемчужины пузырьки.

Погрузившись почти по шею, Эмили яростно терла тело и полоскала волосы, пока они не начали скрипеть под руками. По ее загорелой коже молниями пробегали солнечные блики, а глаза казались почти прозрачными.

Она не ждала того, что на ее душу снизойдет спокойствие, но это произошло, и она искренне наслаждалась свежестью воды, своей чистотой и близостью Атеа.

Завернувшись в данное Сесилией яркое покрывало, Эмили ступила на прохладную траву. Ее ноги ласкала земля, а волосы перебирал ветер. Она ощущала себя очень легкой, почти невесомой.

— Ты обманываешь отца Гюильмара, я это знаю, — сказала Эмили, когда они шли обратно, крепко взявшись за руки. — Ты веришь в своих богов, а не в нашего.

— Что плохого в том, что я не желаю предавать себя? — спокойно произнес Атеа. — В глубине души каждый из нас знает, во что должен верить.

— Я верю в то, что должна верить, но… не до конца, — вздохнула Эмили.

Атеа понял, что она имеет в виду.

— Каждое последующее мгновение нашей жизни для нас загадка, хотя мы и думаем, будто знаем все наперед. Могла ли ты предположить, что случится с тобой после отплытия с Хива-Оа? Та жемчужина не зря оказалась в твоих вещах. Ты должна была вернуться сюда. И это произошло.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Владение Франции в восточной Полинезии. Включает около 130 островов.

Архипелаг, объединяющий острова Эиао, Нуку-Хива, Уа-Хука и др. Аннексирован Францией в 1842 году.

Положение обязывает (фр.).

Женщина.

Плата, налог.

Вождь.