Отдельная квартира, да ещё и двухкомнатная! О таком можно только мечтать безо всякой надежды, что мечта сбудется. И, вот ведь, сбылось. На одну семью — две комнаты: сказка! Вторая комнатка, конечно, маловата, зато первая — целых восемь метров! Там можно устроить не только спальню, но и крошечную кухоньку. Да там можно что угодно устроить, мысли разбегаются при виде таких возможностей. Иные скажут, что кухню лучше делать в маленькой комнатке, но эти иные попросту ничего в жизни не понимают. Комнатку немедленно переименовали в будуар, но только потому, что никто не торопился произнести слово «детская». Мало ли, что нет детей, теперь, когда есть комната, можно подумать и о детях. А пока пусть будет будуар.

В будуар отправлялись все по очереди, чтобы посидеть в абсолютном одиночестве. После общежития, где в каждом помещении теснилось до сотни тел, оказаться совершенно одному — странно и удивительно. Сергей потом признался, что ему становилось страшно в маленькой комнате, и он панически стучался к Антону, не отсидев всего срока. Зато Юляшка и Юленька отрывались по-полной и готовы были сидеть в будуаре часами.

Главное достоинство отдельной квартиры — возможность не выставлять свою интимную жизнь на всеобщее обозрение. Общежитие, в котором они жили прежде, считалось целомудренным: в спальне между кроватями стояли бумажные ширмочки, и никого не интересовало, чем занимаются там уединившиеся семьи. Может быть, уселись на кровати и играют в подкидного дурака — двое на двое.

А то ведь есть общежития, где считается, что всякое житьё должно быть общим. Объявляют, скажем, десятиминутку секса — и попробуй уклонись. А ещё в такие места забредают бомжи. Страшные существа — идёт такой, с виду на человека похож, а внутри — ужас, что творится! Иной раз в одно тело до полутора сотен личностей подсажено. Хотя, какие там личности, на полторы сотни жителей никакой ёмкости мозга не хватит. Огрызки жалкие, ни интеллекта, ни чувств, ни памяти. Казалось бы, такая орава могла бы своё единственное тело содержать в порядке, так и этого нет. Бомжа всегда можно распознать по неопрятному виду и расхлябанным движениям. Говорят, порой доходит до такого, что кто-то из обитателей общего тела умирает, а остальные не замечают этого и продолжают существовать рядом с разлагающейся личностью мертвеца. А кто-то ещё говорит, что от бомжей не воняет, потому как их раз в две недели заставляют принимать душ. Воняет, и ещё как!

Есть и такие места, где кроме бомжей, почитай, никто не живёт. И эти ночлежки тоже называются общежитиями.

Но теперь подобные рассказы отошли в область преданий и детских страшилок. Есть отдельная квартира, мы четверо и никого постороннего в зоне видимости.

Первой слово «малыш» вслух произнесла Юленька. Женщины уже давно молча переглядывались, прекрасно понимая, о чём они молчат. А мужчины, как и полагается, хлопали ушами и ни о чём не догадывались.

Разговор произошёл во время ужина. Соевые блинчики с патокой любили все, так что в этот момент в активной фазе находились все четверо. Опытный физиономист заметит быструю смену выражений лица, некоторую суетливость движений, но в целом, никаких отклонений.

— Сказать? — громко спросила Юленька, и тут же голос Юляшки ответил: — Ну тебя, болтушка…

— А что, собственно случилось? — поинтересовался Сергей.

Фраза прозвучала неразборчиво, поскольку Антон в эту минуту старательно жевал.

Юленька слизнула с пальца сладкую каплю патоки и, глядя почему-то не на мужа, а на горку блинчиков, сказала:

— У нас будет малыш.

Антон судорожно проглотил недожёваное и спросил:

— У нас — это у кого?

Вопрос не праздный. «Кодекс молодой семьи» настоятельно рекомендует половые отношения разделять, чтобы пока одна пара занимается любовью, вторая в этот момент деликатно не вмешивалась бы. Но, кто же этому кодексу следует? В юности тела сами тянутся друг к другу и, сколько бы ни было отпущено им природой, плотской любви всегда не хватает. А тут предлагается половину радости отдать другим. Наверное, бывают и такие, что послушно кодексу следуют, хотя это уже из области юмористики. Был такой популярный сериал про двух подруг, делящих одно тело. При этом первая — старая дева и синий чулок, а вторая — идейная шлюха, на всякую ночь находящая себе нового партнёра.

Но это ситуация анекдотическая, одна из многих возможных, а в жизни большинство семей, всячески выказывая уважение кодексу, прекрасным образом его нарушают в самой интимной части. Как говорится: «Общее тело — общее и дело». Скрупулёзное соблюдение кодекса тоже чревато неприятными проблемами: одна пара забеременела, а другая в пролёте — что тогда? Токсикозом мучаются обе женщины, рожать приходится обеим, а ребёнок только у одной. Когда обе пары занимаются любовью одновременно, такого случиться не может. Зато попробуйте в таких условиях сохранить верность своей избраннице. Тут уж, хочешь — не хочешь, а заглянешь, как идут дела у соседа по телу. Потом вдруг выясняется, что детишки-то родились, а мамы с папами у них перепутаны. Так и это ещё полбеды, а ну как окажется, что у обоих малышей отец Сергей, а Антон в этом деле присутствовал впустую. И выяснить это можно только после того, как малыши появятся на свет. Так что дурацкий вопрос Антона вполне объясним, хотя, менее дурацким он от этого не становится.

Женщины вскочили и выбежали из комнаты. Грохнула дверь будуара. Уже по силе удара можно было понять, что выбежала не только Юляшка, но и Юленька.

— Чего ты? Не злись… Ну, ляпнул не подумавши. Это я от неожиданности, — канючил под дверьми пристыженный Антон.

Из-за дверей доносились всхлипывания Юляшки. Только она умела так проникновенно хлюпать носом.

— Юляш, — перебил Антона Сергей, — хочешь я ему язык прикушу, чтобы в следующий раз неповадно было?

Расчёт оказался верен, рыдания сменились безуспешно подавляемым хохотом.

Так со слезами и смехом в мир пришла новая жизнь.

Уже на пятом месяце никакие ухищрения с одеждой не могли скрыть округлившийся живот. Когда Юляшка-Юленька шли по улице, люди оборачивались и провожали её взглядами. Взгляды любопытствующие, завистливые, ненавидящие. Не так часто в наши дни можно встретить женщину в положении. Каждое новое тело — это лишний рот, который надо кормить, отрывая скудные ресурсы у других людей.

Лет полтораста назад, когда появилась возможность помещать в одно тело индивидуальности двух, а то и трёх человек, всем показалось, что решена проблема перенаселения в условиях скудеющих ресурсов Земли. Теперь, чтобы содержать двоих людей, достаточно кормить поить и одевать всего одно тело. Моральные неудобства с лихвой окупались материальной выгодой, а тех упрямцев, которые во что бы то ни стало желали охранить свою индивидуальность, с лёгкостью задавили чудовищным налогом на роскошь. Свою роль сыграла и реклама. Хорошо проплаченные психологи в один голос живописали, как комфортно находиться в постоянном контакте с дружественной личностью, и авторитетно доказывали, что раздвоение личности — есть попытка страдающего разума избавиться от невыносимого одиночества, а паранойя, шизофрения и прочие душевные недуги вызваны исключительно отсутствием полноценного общения.

Шёпотом рассказывали иное: сплетни о супербогачах, которые как перчатки меняли высвободившиеся тела.

Жизнь била ключом, а потом наступило отрезвление. Оказалось, что ребёнок, родившийся у сдвоенной пары, уже несёт в себе две личности. Вся прибыль разом обернулась пшиком, зато появился ещё один дефицит: дефицит тел.

Женщина в положении, просто так идущая по улице, явление небывалое. В конце концов, это попросту небезопасно, ведь в животе идущей находится совершенно неучтённое тело, которым каждый хотел бы завладеть. Конечно, не совсем каждый… прежде всего, есть люди честные, и их немало. Во-вторых, есть люди умные, которые понимают, что прежде, чем получишь какую-то прибыль за нерождённого ребёнка, намучаешься и истратишься так, что никакая прибыль себя не оправдает. Но ведь на улице сколько угодно и маньяков. Почему-то, невзирая на заключения специалистов о грядущем здоровье нации, их с каждым годом становится больше. Обычно маньяки бывают бомжами, среди них бытует убеждение, что объединяя свои разумы, они достигают каких-то небывалых высот. И, в то же время, каждый из этих человеческих ошмётков мечтает о личном теле, где он будет полновластным хозяином.

Подселить дополнительную, да ещё взрослую личность в мозг неродившегося ребёнка абсолютно невозможно, там ещё некуда подселяться, но столь же невозможно объяснить этот очевидный факт маньяку с фрагментированной индивидуальностью.

В сумочке мурлыкнул телефон; вещь жутко дорогая, на которую Сергей с Антоном копили почти два года

— Девочки, вы где? — донёсся голос мужа; по телефону напрочь не разобрать, кто именно говорит. — У врача была?

— Были мы, были, — Юляшка, как всегда, ответила первой. — Там такой врач — целый консилиум в одном теле.

— И что они сказали?

— Сказал, что глаза в порядке, а к зубному надо срочно. Но в кабинете стоматологического оборудования не было.

— Я про главное.

— Вы с ума сошли, оба вдруг? — вмешалась Юленька. — Это не телефонный разговор. Тем более, мы на улице.

— Это ты с ума сошла, обе вдруг! Где ты там гуляете? Я сейчас встречу.

Через пять минут запыхавшийся Сергей-Антон показался из-за поворота. Поспели защитники вовремя, за его жёнами давно плёлся мучимый тремором гражданин. Скорей всего, он просто сглатывал слюни, предаваясь фрагментированным мечтам, но все почувствовали себя спокойней, когда трясущийся бомж удалился.

Мужья взяли под руку Юляшку-Юленьку. Теперь гуляющая пара почти не привлекала внимания человеческого отребья.

— Ну, кто там? — шёпотом спросил Сергей. — Мальчик, девочка?

— Не знаю. Мы ушли недопроверившись.

— Да что там случилось? — повысил голос Антон.

— Не там, а тут, — Юленька положила ладошку на живот. — Доктора сказали — у нас двойня будет.

Теперь на ровном месте споткнулись мужья. — Хорошо хоть Антон не спросил сдуру: «У кого, у нас?»

На семейный совет забились в будуар. Сидели на диванчике, прижавшись друг к другу, и, по большей части, молчали. Всё было понятно, а вернее, непонятно без слов. Как говорится, дело ясное, что дело тёмное. Прокормить разом двоих малышей трудно, но когда в этой жизни простому человеку было легко? Это проблема решаемая. А к нерешаемым относится вопрос распределения индивидуальностей.

Если по двойне родилось у каждой пары, то в каждом из малышей будет обитать две индивидуальности. Четверо детей — целый детский сад!

— Вот бы здорово было, — тихо произнесла Юленька, — чтобы каждому из малышей отдельное тело.

— Налог на роскошь какой назначат, догадываешься? Нам такой вовек не поднять.

— А мы не будем платить. Скажем: нет денег — и всё тут. Мы же не покупали детишек, они сами родились. Где тут роскошь?

— Нас никто и не спросит. Придут и подселят в каждое тело дополнительных квартирантов. Хорошо, если одногодков с нашими, а то дадут старших по возрасту, так они наших малышей затюкают.

— Я не хочу, — в унисон произнесли Юляшка и Юленька.

— Да будет вам, — успокаивающе произнёс Сергей. — Может, ещё и обойдётся. Это редко бывает, чтобы в двойне каждому отдельное тело выпало. Родится у нас четверо детишек; в тесноте, да не в обиде. Зато веселья сколько…

Так ничего и не придумавши, продолжали жить, словно ничего и не произошло, только женская часть семьи испуганно вздрагивала при всяком упоминании о врачах и наотрез отказывалась идти на какое бы то ни было обследование.

— Вот рожу, — одинаковыми словами отвечала и Юленька, и Юляшка, — тогда и узнаем, кто там и сколько.

Отворачиваться, не желая смотреть жизни в глаза, можно было сколько угодно, однако рано или поздно, жизнь сама глянет тебе в глаза, и тут уже не отвертишься. Люби докторов или не люби, а пришло время, и Юлию, обеих, разумеется, увезли в роддом. Антон с Сергеем, как и полагается, шатался под окнами, не зная, куда себя преклонить, искательно заглядывал в лицо каждому, выходящему из заветных дверей, и, вообще, вёл себя в должной мере дурацки.

Наконец, ближе к вечеру, из дверей выглянула толстая акушерка.

— Две Юлии, это чья будет жена?

— Мои, — выдохнули Сергей с Антоном.

— Поздравляю, папаши. Родила ваша зазноба.

— Кого?

— Будто сами не знаете, — садистически тянула толстуха. — Как и обещано, двойню. Такие телятки славные.

Новоявленные папы не сразу и сообразили, что телятками работники роддома называют новорождённые тела, которым не показана психологическая идентификация. Пройдёт год, мозг новорождённого окрепнет, и можно будет определить, сколько детей оказалось в новеньком тельце, и кто родители этих малышей. А пока это тела или, попросту, телятки.

— Ну, кто всё-таки? — взмолились отцы, шаря непослушными пальцами в кошельке.

— У нас без обмана, — ответствовала акушерка, пряча мзду. — Полный ассортимент: мальчик и девочка. А уж кто из них чей — сами разбирайтесь.

Нет больше будуара, и диванчик увезли в комиссионный, где его за полцены купила другая счастливая семья. Детская стала детской в полном смысле этого слова. Пеленальный столик, он же — комод, и две вплотную сдвинутые кроватки. Присыпки и кремы, распашонки, пелёнки, подгузники, которые вновь пришли на смену слишком дорогим и, что особенно важно, одноразовым памперсам. Но главным были, конечно, не вещи, а жители комнаты — два маленьких беспомощных человечка. У них ещё не было имён, с ними всё было неясно, но они жили на этом свете, в этой комнате. А что ещё нужно, чтобы жизнь обрела смысл?

— Смотри, — говорила Юляшка, — он меня узнаёт.

— Где?

— Да вот, головёнкой как вертит.

— Он всегда вертит, у него шило в попке.

— Это у тебя шило в попке, а он мне улыбается.

— Попка-то у нас общая. Я гадаю, что тебе не сидится, а это моё шило тебе колет.

— Ну тебя… Ляльку давай кормить, а то наш проглот всё высосет, сестрёнке не оставит.

— Юль, а как ты своих хочешь назвать?

— Я ещё не знаю.

— Я сына Виталиком назову, потому что он живчик, а дочку Сонечкой, за то, что она спит много. Даже кушает с закрытыми глазками.

— А потом как окажется, что мальчик и не твой вовсе, а ты уже привыкла и по имени его зовёшь.

— Я и без того привыкла. Я его рожала, сейчас, вот, кормлю. Как же это — не мой? Теперь уже не переиграешь, они оба мои, что бы там врачи с психологами ни говорили.

— Верно. И мои тоже — оба. Только как их звать я пока не придумала.

За такими разговорами время летит быстро, а уж как споро дети растут — и не представить.

Патронажная сестра приходила проведать теляток два раза в неделю. Такая частота пугала вечно тревожную Юленьку, хотя сестра и говорила, что с детишками всё в порядке, просто за двойней нужен более серьёзный пригляд.

Отцы, как это часто бывает, поначалу испугались, увидав новорождённых. Невоздержанный на язык Антон даже брякнул что-то на счёт паучат, за что был подвергнут остракизму, и даже заступничество Сергея ему не помогло. Дети росли и вскоре с ними возилась не только женская часть семьи. Пришло время первых улыбок, первого зуба и старательного гуления, в котором изощрённый родительский слух усматривал и «папу», и «маму», и великое множество иных будущих слов. И, наконец, пришло время первой повестки.

Без бумажки ты букашка. Пока не выдано свидетельство о рождении, младенец не может считаться родившимся. Сколько детей находится в каждом тщедушном тельце, кто их папа и мама — на эти вопросы может ответить только психологическая идентификация. А до тех пор в крошечной детской живут не ребятки, а телятки, вернее, тела, у которых есть номера, но нет имён.

Управление Психологического Здоровья находилось в центре города, и туда отправились всей семьёй. Впереди Юляшка-Юленька катили двухместную коляску, на которую оборачивались встречные. Чуть сзади вышагивали Антон-Сергей всем видом решительно показывая, что жёны и дети находятся под защитой, и никому не рекомендуется на них посягать.

Погода была чудесная, а это хорошая примета для любого важного дела. Ни Антон, ни Сергей в приметы не верили, но если примета добрая, то почему бы и не посуеверствовать малость? А вот Юленька к таким вещам относилась очень серьёзно. И то, что случилось потом, подействовало на неё чрезвычайно худо.

Разноголосый гомон толпы был перекрыт свистом тормозов, затем последовал удар, звон и скрежет, а следом — крик.

Уходить надо было, бежать отсюда немедленно, а они, все четверо, ринулись смотреть. Не так часто судьба потчует современного человека кровавыми зрелищами. Колизей стоит в руинах, и гражданам не хватает не только хлеба, но и зрелищ.

Новенький, невероятно дорогой мобиль стоял поперёк тротуара, врезавшись в стену, а вернее, вдавив в стену женщину, случайно попавшую на его пути. Женщина была жива и в сознании, она лежала на капоте и тонко разноголосо кричала. Во что превратились её ноги, было не видно, но из-под машины медленно вытекала струйка крови. В салоне мобиля, запрокинув голову, сидел молодой мужчина. Казалось, он совершенно цел, только под носом темнел кровавый сгусток. Остановившийся взгляд, раскрытый рот: кончик языка быстро скользит по верхней губе, словно стараясь слизнуть кровь.

— Убился! — со знанием дела произнёс кто-то. — Они, гады, систему безопасности демонтируют и так гоняют. Кровь полируют, адриналинничают… Вот и отполировал, экое тело ни за понюх табаку сгубил. Небось, один в нём жировал.

— Вот ещё! — перебил другой из бывалых зевак. — Какое — один? С сожителем трепался, на дорогу не глядел, вот и свернул шею. Шея у него сломана, вишь, как языком работает, с жизнью прощается.

— Ну, ты загнул! Завтра уже в новом теле будет щеголять. А тётенек сгубил, им теперь на протезах ковылять.

Женщина уже не кричала, только хрипела тяжело. Народ толпился кругом, глазел, обсуждая происшествие, но никто не пытался освободить пострадавшую или ещё как-то помочь. Попробуй сунься в такую минуту, сам же и окажешься во всём виноват.

Послышался вой сирен и гул моторов. На проезжую часть опускались геликоптеры: полицейский и два медицинских. Прибывшие действовали быстро и слажено. Разбитый мобиль сдвинули, женщину перенесли в один из медицинских вертолётов, и тот улетел. С водителем возились дольше. На виски и лоб ему налепили чёрные ленты сканеров, и лишь затем начали извлекать тело из машины.

— Выживет! — уверенно комментировал их действия знаток. — Тело угробил, а сам выкарабкается. Хоть бы ему и вовсе голову оторвало, человек после этого ещё восемь минут живёт. Голова отдельно лежит, а всё понимает.

— Шёл бы ты отсюда, — посоветовал один из полицейских, — а то сейчас тебе голову оторвём, и будешь всё понимать.

— Верно, Гоша, пойдём, — произнёс знаток другим тоном. — Посмотрели — и будет.

Опомнились и молодые родители.

— Пошли домой, — дрожащим голосом произнесла Юленька.

— Нам в Психоцентр надо. Опаздываем уже.

— Всё равно — домой. Не могу я после такого никуда идти.

— Штраф впаяют, за десять лет не расплатимся.

— Ну и пусть штраф, а я не могу.

— Юлик, возьми себя в руки, — вмешалась Юляшка. — Думаешь, мне легко? Но я держусь. Не надо было смотреть, а теперь уж терпи.

Юляшка сочувственно хлюпнула носом, решительно перехватила управление телом и покатила коляску прочь от дома, к центру города, где находилось страшное Управление, управлявшее не только психическим здоровьем населения, но и много чем ещё.

Ждать приёма пришлось не слишком долго, хотя другие мамаши рассказывали, что их вымучивали в очереди часами. Видимо, для двоен существовало послабление. Детишек раздели и унесли в кабинет, родителям предложили ждать. В обычный врачебный кабинет мамы проходят вместе с ребёнком, а тут забрали малыша, и сиди, переживай. Юленька-Юляшка уселись на металлический стул и застыли в мёртвой неподвижности. В эту минуту их телом никто не владел. Антон-Сергей то принимались мерить шагами тесную приёмную, то бездумно листали разложенные на столике брошюры: «Почему необходима психологическая проверка» и «Возьми в семью ребёнка с синдромом Дауна».

Все знали, и из рекламы, и по рассказам знакомых, что психологическая идентификация занимает не больше десяти минут, но прошло уже больше получаса, а из кабинета никто не выходил. Родители начинали ощутимо нервничать.

— Я знала, — ломким голосом произнесла Юленька. — Не надо было сюда идти.

Назревал нервный срыв, что очень не рекомендуется в Психоцентре, нашпигованном специалистами, словно бомж потёртыми личностями. По счастью, именно в это время из дверей появился врач с одним из близнецов на руках. Причём это был вовсе не тот специалист, который забирал детей. Впрочем, на эту мелочь никто не обратил внимания.

— Ну-с, вот ваш герой, держите.

— Где Сонечка? — спросила Юляшка, вцепившись в мальчика.

— Не торопитесь, всему своё время. Сперва закончим формальности с мальчиком. Исследование установило: в теле наличествует две личности, — врач пожевал губами и повторил: — Именно так, наличествуют личности. Особи мужского пола, тут всё нормально, никакого трансвестизма вам не грозит. Родители: Антоновы Сергей и Юлия…

— Это мы, — признались Юленька с Сергеем.

— …и Сергеевы Антон и Юлия.

— Это мы.

Психиатр глянул строго и многозначительно произнёс:

— Мы очень, очень не рекомендуем иметь одинаковые имена соседствующим личностям. Не говоря о возможной юридической путанице, подобные вещи чреваты смешением индивидуальностей.

— У нас разные имена. Она Юленька, я — Юляшка.

— Тем не менее, — покачал головой психиатр, — тем не менее.

— Когда мы родились, — заметил Антон, — таких ограничений не было, и многие давали детям одинаковые имена.

— В результате мы сейчас имеем массу ненужных проблем. Так что, при выборе имён прошу это учесть. Вот рекомендательные списки. Особо популярные имена тоже не советую выбирать.

— Виталик! — очнувшись, твёрдо произнесла Юленька.

— У нас тогда — Виктор.

— Всё-таки, похоже, — недовольно заметил врач. — Но, впрочем, имеете право. Вы всё хорошо продумали? Когда я внесу имена в базу, сменить имя можно будет только заплатив пошлину. Предупреждаю: удовольствие дорогое.

Последние слова доктор произнёс другим голосом, очевидно, то был уже не врач, а юрист. Работники психоцентра, как правило, совмещали именно эти личности.

Антон хотел брякнуть, что в наше время все удовольствия дорогие, но вовремя прикусил язык. Сам, без помощи Сергея.

Работник психоцентра — поди, разбери, в какой из своих ипостасей он действовал в данную минуту — включил стоящий на столе аппарат и принялся вводить имена мальчиков. Аппарат выдал два запаянных в вечный пластик, сияющих голографическими метками, свидетельства о рождении.

Поздравляю с рождением новых граждан: Антонова Виталия Сергеевича и Сергеева Виктора Антоновича!

Два новых гражданина недовольно кряхтели, покуда папы натягивали на их общую попу ползунки.

— Сонечку… — завели прежнюю песню мамы.

— Со вторым ребёнком придётся подождать. Видите ли, у нас порой проводятся внезапные поверки оборудования, и сейчас как раз случилась такая. Вы должны понимать, дело серьёзное, ответственное, ошибки недопустимы, понимать надо. А пока я хотел бы обучить вас одному необходимому навыку. Вот это — психосканер, — на свет появилась знакомая коробочка, разве что поменьше той, что была налеплена на лоб убившегося водителя. — Аппарат предназначен для прямого общения с личностью ребёнка. Через несколько лет такие приборчики будут выдаваться всем, а пока только немногим, да-да, немногим. У вас двойня, поэтому вам прибор выдаётся. С его помощью можно самостоятельно следить за душевным здоровьем ребёнка, чётко различая одного мальчика от другого.

— Я и так отличаю, — тихо произнесла Юляшка. — А если и перепутаю, так Виталик мне тоже не чужой.

— Напрасно, очень напрасно. Я уже говорил, чем чревата подобная путаница, повторять не буду, не люблю я повторять. Лучше смотрите, как пользоваться сканером. Два электрода при помощи липучек закрепляете у себя на висках, а приборчик прикладываете к лобику или затылку ребёнка и вступаете с ним в прямой контакт, совершенно также, как если бы вы были в одном теле. Можете попробовать и убедиться, что всё очень просто. Как видите, наука на месте не стоит, движется она семимильными шагами…

Открылась дверь, в приёмной появился ещё один сотрудник центра, на этот раз не в белом докторском халате, а в голубом комбинезоне.

— Ну? — спросил врач, сразу забыв о своём монологе.

— Всё то же. На любом оборудовании, на всех диапазонах.

— Что случилось? — простонала Юленька, на миг выйдя из прострации. — Где Сонечка?

— Я сказал: погодите! Сначала ответьте на несколько вопросов. Во время беременности вы очень редко посещали врача. Почему?

— Юленька боялась, а я не возражала. Ничего приятного в таких культпоходах нет.

— Какие-то отклонения во время беременности вы заметили?

— Если бы это были мои пятые роды, — отчеканила Юляшка, — я бы ответила на ваш вопрос. А так, извините, не могу.

— Что, собственно происходит? — подал голос Антон.

— Я сказал — помолчите! Сейчас я опрашиваю женщин. Какие-то особые лекарства, наркотики во время беременности принимали? Алкоголем злоупотребляли?

— И не курим тоже, — в голосе Юляшки всё отчётливее прорезались опасные язвительные нотки. — Мы не настолько богаты.

— Посторонние половые связи были? Я имею в виду — с другими телами.

Юляшка хлюпнула носом, но не жалобно, а скорее хищно и, прищурившись, ответила:

— Вы проверяете уровень моей психологической толерантности? Так вот, он у меня низкий, и за такие вопросы я могу глаза выцарапать. Только маникюра жалко.

— Не забывайтесь, где вы находитесь! — возвысил голос медик. — Я могу задавать любые вопросы, и вы обязаны отвечать.

— Ага, можете задавать, особенно при мужьях. Так вот, мы вышли замуж девушкой, и потом по сторонам не поглядывали. У нас хорошие мужья и этого достаточно.

— В таком случае, как вы объясните, что произошло со второй рождённой вами особью?

— Она, что, от кого-то постороннего? — встрепенулся Сергей.

— Нет. Она ни от кого.

— Это как? — кажется вопрос произнесли все четверо разом.

— А так, что ни один известный метод не находит в мозгу принесённой вами особи никакой личности. Там пусто, там нет индивидуальности. Это вообще не человек.

— Так не может быть, — перебивая друг друга, заговорили Сергей с Антоном. — Ваша машина что-то путает. Все обычные анализы в норме. Вы просто плохо смотрели…

— Как это не человек? — было непонятно, кто из матерей говорит. — Она растёт, улыбается… Она кушает хорошо, пюре тыквенное любит, а вы говорите — личности нет! Она скоро разговаривать начнёт!

— Вам кажется, что это ребёнок. Мы проверяли её на нескольких аппаратах, мы специально устроили внеплановую поверку. Меня оторвали от работы, и я сам следил, как всё происходило. Аппаратура работает идеально, причина скрыта в вас. Там никого нет, с тем же успехом можно снимать психоспектр с пластмассовой куклы. Даже у рыбы, у лягушки, где речи не идёт ни о какой индивидуальности, на спектре что-то видно. А здесь — идеально прямая линия. Оно не живое. Поэтому я спрашиваю: где вы это взяли?

— Не умеете работать, так и скажите, — произнесла Юляшка уже безо всяких всхлюпов. — А сейчас, верните ребёнка.

Виталик и Виктор, почуяв неладное, в голос заревели.

— Вам всё вернут, — произнёс психиатр, поморщившись., — но учтите, свидетельства о рождении я не выдам, некому там получать свидетельство! И я доложу вышестоящим органам о произошедшем, пусть они разбираются с вашим… э-э… потомством. Да-да, именно так!

Санитар в голубом комбинезоне принёс Сонечку. Та безмятежно спала и лишь, очутившись на руках у Юленьки-Юляшки, открыла глаза, заулыбалась и отчётливо произнесла:

— Мама!

— Бред! Нонсенс! — вскричал психиатр и выбежал из приёмной.

Нет свидетельства о рождении, нет и пособия на ребёнка. А несуществующее дитя, между тем, ест весьма существенно. Семье пришлось затягивать пояса. Одной зарплаты Антона-Сергея уже не хватало на жизнь, тем более, что счета за квартиру каждый месяц хоть немного, но возрастали. А мамы выйти на работу не могли. Мам две, но тело-то одно, и оно должно сидеть с детьми. Виталика-Витька можно было устроить в ясли, а как быть с дочкой? Без бумажки ты букашка, нет не только пособия, но и в ясли не берут. Девочка так и оставалась никем, напрасно пропадали придуманные в обход правил имена: для одной семейной пары — Софья, для другой — София. Раз ты никто, то и звать тебя никак.

На работу диспетчером городского транспорта был устроен один Сергей — у него была выше психологическая упругость, что для работы диспетчера очень важно. Но теперь пришлось браться за дело и Антону. Вечером, когда Сергей отдыхал, Антон отправлялся на завод, куда устроился ремонтником автоматических станков. Долго так продолжаться не могло; мужчины по очереди отдыхали, но тело работало на износ, да и отдых такой полноценным назвать нельзя. Юлии пытались найти работу надомницы, только где её найдёшь? — не они одни такие умные.

А потом в двухкомнатной квартире, которая уже не казалось слишком просторной, появился гость. Полненький господин представился сотрудником некоммерческого агентства «Лучший друг».

— Люди должны жить хорошо, — проникновенно журчал он, — и они могут хорошо жить. Мы не благотворители, мы только помогаем нашим клиентам наладить жизнь, рационально обустроив её. Практически в каждой семье есть резервы, правильно использовав которые, можно значительно повысить качество жизни. Если принять в семью ещё одного или даже двоих членов… за это очень неплохо платят.

— Нет, — произнёс Антон. — Это создаст дополнительные трудности с работой и, в конечном счёте, обернётся убытками.

— Я не говорю о взрослых членах семьи. Вы двое представляете собой прекрасные, хорошо сбалансированные пары, и было бы грешно менять здесь что-либо. Ваши мальчики, насколько я могу судить, тоже отлично притёртый дуэт. Но, если вдуматься, резервы в семье есть и очень значительные.

— Нет, — на этот раз первой успела ответить Юленька.

— Мальчики, Соня, — сказала Юляшка, — ступайте в детскую, поиграйте там, пока дяденька не уйдёт.

Конечно, в маленькой комнатке было слышно каждое слово, сказанное в гостиной, но Юляшка говорила скорей для незваного гостя, чем для детей. Люди, живущие в тесноте, такие вещи очень хорошо понимают.

— Не хотелось бы говорить неприятные вещи, — произнёс представитель некоммерческого агентства, — но если вам вчинят иск за уклонение от налогов…

— Каких ещё налогов? — возвысил голос Антон. — Мы всё платим.

— Налог на роскошь. Вам известно, сколько следует платить за содержание животного?

Антон молча встал и демонстративно включил магнитофон на запись, а Сергей отчётливо проговорил:

— Если вы ещё раз произнесёте это слово по отношению к нашей дочери, то вам придётся отвечать в суде. А поскольку доказать своё утверждение вы не сможете, то мы неплохо повысим своё благосостояние за ваш счёт.

— Минуточку… Если она не человек, то тогда — кто?

— Физиологически она человек. Психологически никаких свойств животных у неё нет. Для суда этого достаточно.

— Ну, хорошо, хорошо. Но вы понимаете, что юридически это всего лишь пустое тело. Оно не должно пропадать зря, его нужно использовать, что мы вам и предлагаем.

— Это наша дочь, — сказала Юляшка, — и она человек. Она прекрасно говорит и в играх разбирается для своего возраста очень хорошо. Нас она любит, и братиков. Она читать умеет. Мальчики ещё в буквах путаются, а она читает и всё понимает, что прочитала.

— Вам кажется, что она разумна, а на самом деле это обычные проявления физиологии. Нет личности, нет самосознания и, значит, в самом скором времени начнётся стремительная и необратимая деградация. Тогда будет поздно что-либо предпринимать.

— Нас этим уже пугали, — ответил Сергей, в то время, как Антон саркастически усмехнулся. — Предупреждали, что она не научится проситься на горшок, не начнёт говорить, не освоит буквы. А мы не испугались и оказались правы. Вы с вашими рассуждениями о физиологии не оригинальны. В древности жил такой философ — Декарт. Так он доказывал, что животные ничего не чувствуют, а всё их поведение продиктовано физиологией. Должно быть, он был очень богат, потому что у него была собака. И он каждый день бил собаку тростью. Собака плакала, но не убегала, потому что любила хозяина. А Декарт делал вывод, что собака не убегает, потому что не способна соображать. Хотя, на самом деле, убогим был Декарт, для которого не существовало ничего за пределами логических построений. У Декарта и сейчас немало последователей, но мы — не картезианцы. Чувство для нас важнее логики, и вы ничего нам не докажете. Надеюсь, вы что-то поняли и сейчас уйдёте.

— Да, конечно, уйду, хоть и ненадолго. Вот только… не хотелось бы дополнительно вас пугать, но если в ваших личных делах ничего не напутано, один из вас работает диспетчером. Должность ответственная, и платят за неё хорошо. Но, если не ошибаюсь, диспетчер не имеет права ходить на вторую работу, скажем, вечерами…

— Вечерами работаю я, — возразил Антон.

— Формально так оно и есть, но усталость тела, то… сё… Не знаю, как руководство диспетчерской службы отнесётся к тому, что один из их сотрудников подрабатывает вечерами, пусть даже под другим именем. Подумайте над этим, а я, с вашего позволения, зайду через недельку.

Второго визита анонимного благотворителя ждать не стали. Понимали, что такими угрозами впустую никто не бросается, и решили предупредить неприятности. Антон, почерневший от обиды, оставил работу ремонтника и вновь начал получать мизерную социальную пенсию, какая полагается тем, кто не может работать, потому что у его сотельника слишком ответственная должность.

Теперь, хотя и не по своей воле, мужская часть семьи вечерами были дома, и женщины могли искать не надомную, а вечернюю работу. Престижные места, разумеется, на дороге не валялись, так что Юляшка устроилась куда брали — консьержкой в одно из общежитий. Словно в насмешку общежитие называлось «Семейный Дом» и пользовалось в городе самой дурной репутацией. А между тем, когда-то здесь и вправду был семейный дом, в котором жила самая большая из цепных семей.

Семья Антоновых-Сергеевых была правильной, можно сказать, классической. Когда-то Сергей отчаянно влюбился в Юленьку. То есть, это он теперь искренне верит, что влюбился именно в Юленьку, а тогда он не очень различал, какая личность симпатичной девушки притягивает его. А Юляшке Сергей поначалу не особо понравился, и она для общением с ухажёром старалась вытолкнуть свою смирную подругу. Потом, может быть, и жалела, но было поздно: Юленька и Сергей полюбили друг друга бесповоротно. Вторая пара сложилась по остаточному принципу. Юляшка пошмыгала носом, но на предложение Антона согласилась. И, в конечном счёте, не прогадала. Безалаберный Антон больше подходил ей по характеру. А то, что в браке с Антоном именно Юляшка была лидером, то оно и к лучшему. Антон бы накомандовал.

Таков был семейный идеал, социально-одобряемая модель. Но могло случиться и случалось порой, что пары по остаточному принципу не образовывались, и одинокие сотельники искали счастье, заключая союзы с обитателями других тел. Там, в свою очередь, образовывались неприкаянные личности, и семейная цепочка разрасталась во все стороны, захватывая всё новые и новые тела.

Лет семьдесят назад «Семейный Дом» был знаменитой общиной, включавшей почти две тысячи тел. Практикующие психологи визжали от восторга, изучая межличностные отношения цепной гиперсемьи. Помимо простых и закольцованных цепей в семье выделялись полигамные и полиандрические узлы, имелись тела-отстойники, куда сбрасывались одинокие, постаревшие личности, уже не способные содержать собственное тело. Защищались диссертации по топологии цепной семьи, и связность «Семейного дома» достигала астрономических величин.

Говорилось даже, что это прообраз будущего устройства общества, однако всему приходит конец. Всё меньше приходило в семью новых тел, всё больше становилось отстойников, которые постепенно превратились в обычных бомжей. Здание, некогда выстроенное специально для «Семейного Дома», обветшало и превратилось в одно из самых трущобных общежитий. Туда и устроилась Юленька с Юляшкой на должность консьержки, а попросту — вахтёра. Она сидели в крохотной стеклянной будочке при входе и должна были проверять пропуска, которых всё равно почти ни у кого не было. Кроме того, у вахтёра имелся портативный идентификатор личности и электрошокер — усмирять буйных и непокорных. Драки в общежитии случались редко, почти у каждого постояльца помимо двух собственных человеков, была подсажена парочка, а то и две нахлебников, утерявших где-то свои тела. Народ смирный, битый, и будели попадался среди них драчун, сотельники воли ему не давали, так что мог буян только ругаться, а к кулакам доступа не имел. Шокер висел у Юляшки на поясе для порядка и общего поднятия авторитета.

Никакие господа, претендующие на Сонечку, больше не появлялись, но никто не обманывался спокойствием, знали, что затишье временно. Подсадку личности с полной гарантией безопасности можно делать начиная с десяти лет, и всё, что было до того, всерьёз можно не принимать — обычные попытки заранее договориться и перекупить ребёнка.

В свой срок Витя-Виталя пошли в школу. Сонечка и здесь оказалась изгоем. Нет человека — некому и в школу ходить. С Соней занимались дома отцы, а по утрам она ходила с мамами дежурить в общежитии. К тому времени Юленька-Юляшка дежурила не по вечерам, а в утреннюю смену. Поначалу Сонечка играла рядом с маминым постом, постепенно стала уходить вглубь ветхого здания, куда и полиция нравов заглядывать не осмеливалась. Сонечку знали и не трогали — слишком много глаз было вокруг. Зато её и не стеснялись; общежитие быстро отучает от таких глупостей, как стеснительность. Тела питались, испражнялись, совокуплялись у всех на виду, расчёсывали язвы и колтуны, занимались онанизмом и вели долгие, ни к чему не приводящие разговоры о том, как бы устроить жизнь получше. Сонечка, ускользнув от мам, бродила по бывшим рекреациям, забитым телами, пристально разглядывала то, что принято скрывать от посторонних взглядов, порой задавала вопросы, не сморгнув, выслушивала ответы, иногда бесстыдно откровенные, чаще — бессмысленные, молча шла дальше. Также молча выслушивала она грязную ругань, которая частенько раздавалась в ответ на недетские вопросы девочки.

Сонечка вообще мало говорила, и, когда изнервничавшаяся Юленька или Юляшка гневно спрашивала, куда Соня в очередной раз запропала, отвечала коротко:

— Гуляла.

Один из общежитских коридоров, ближайший к хозяйственному блоку, заканчивался не тупиком, а дверью. Сонечка, когда забредала в эти места, непременно дёргала дверь, надеясь, что сможет пройти дальше, но дверь была заперта. И всё же, недаром сказано, если очень долго стучаться отворится любая дверь. Дверь отворилась, Сонечка заглянула внутрь.

Должно быть, прежде здесь был туалет, а вернее — ванная комната, но потом семейный совет решил, что содержать отдельное помещение для подобных нужд, было бы непозволительной роскошью, и бывший сортир переделали под спальню. Туда как раз помещалась кушеточка, на которой можно было лежать, подогнув ноги. На этом одре лежала старуха. Даже Сонечка, досыта находившаяся по здешнему бомжатнику, не могла бы сказать, сколько лет хозяйке отдельного апартамента. Она была чудовищно, невообразимо стара. И несло от неё чёрной перестоявшейся горечью, очевидно, укрывшись за крепкой дверью, старуха годами избегала обязательных гигиенических помывок.

— Чего встала? — проскрипела старуха. — Заходи, раз пришла.

— От тебя воняет, — сказала Сонечка.

— Вот издохну, тогда будет вонять. А это — ерунда.

Стараясь дышать ртом, Сонечка протиснулась в комнатку.

— Ты знаешь, я кто? — сиплые слова с трудом исходили из старушечьего горла. — Я богачка. Весь дом принадлежит мне, и в этом теле я живу одна, — старуха зашлась хриплым смехом, похожем на кашель. — Что, не верится? Мне и самой не верится. Только дом построен на средства общины, а из всей общины осталась одна я!

— Так его давно государство забрало, — возразила умненькая Сонечка.

— Мне насрать, — прокашляла старуха. — А вот ты, кто?

— Я Соня. Мы с мамами тут работаем.

— Работать, это хорошо, — старуха ухватила Сонечку за руку, заставила сесть на неопрятную постель. — Ишь, тельце какое славное… от тебя, небось, не воняет, ароматами попахивает.

— Пустите. Меня мамы ищет.

— Пускай поищет. Я девочек не ем. Сколько тебе годочков? Ай, сколько бы ни было, тельце вон какое ладненькое. Ты ведь хорошая девочка, правда? Тебе ведь не жалко будет в своём тельце маленького уголочка для бабушки Леры? Ты не пугайся, я совсем нормальная, я даже помню, как меня зовут. А тебя как зовут, доча?

— Пустите…

— Сейчас, сейчас… Я быстренько… и пойдём к мамочке. Вместе пойдём.

Старуха вытащила из-под тюфяка психосканер, такой же, как был дома, чтобы мама могли разговаривать с Витьком и Виталиком по отдельности. Когда-то психосканер был редкостью, а теперь они появились во множестве, в основном у людей, которые и не помышляли заводить ребёнка. Подпольные умельцы перепрошивали прибор, и сканер превращался в варварское подобие записывающей аппаратуры. Сонечка не знала всех этих подробностей, но самый приборчик был ей слишком знаком по ежегодным обследованиям в психоцентре.

— Бабушка, не надо!

— Сейчас, моя ласковая. Ишь, тельце какое свежее!..

Когда Соня не появилась к урочному времени, и найти её сразу не удалось, Юленька-Юляшка объявили в общежитии тревогу. Возможность такая у охранницы была, а обитатели Семейного дома только обрадовались лишнему развлечению. Они ползали под кроватями, обшаривали тумбочки и шкафчики, совали нос везде и всюду. Вечно запертая дверь у хозяйственного блока долго не привлекала внимания, но потом кто-то заметил, что дверь приоткрыта, и заглянул внутрь. Сонечка и баба Лера лежали на койке рядом. Тут же валялся кустарно переделанный сканер. Баба Лера была безнадёжно мертва, Сонечка — в глубоком обмороке. Скорая помощь прилетела так быстро, будто мчалась пришивать оторванную и всё понимающую голову.

Бросив пост, Юленька-Юляшка рванулась в госпиталь и только там узнала, что Сонечку увезли в Психологический Центр, который в глазах обеих женщин был истинным жупелом. Но теперь пришлось мчаться туда.

В приёмной они долго ждали, пока, наконец, к ним не вышел знакомый, чуть постаревший доктор-юрист.

— Доигрались? — спросил он вместо приветствия. — А ведь я предупреждал, что дело добром не кончится. По-хорошему предупреждал. Послушали бы меня, всё было бы в порядке. Подсадку личности проводили бы в чистых условиях, под наблюдением специалиста. Для подсадки подобрали бы ровесницу, а это очень важно при такого рода процедурах.

— Доктор, что с ней? — простонала Юленька.

— Произведена, — официальным тоном произнёс уже не врач, но юрист, — попытка несанкционированной подсадки чужой личности. Результаты пока не известны. Мы вывели девочку из шока и тут же усыпили её. Исследований не проводилось, мы не можем рисковать, психика того, что там образовалось, должна прийти, пусть не в норму, но, хотя бы относительное спокойствие. Тело злоумышленницы мы обследовали, — кажется, это снова говорил психолог. — Ничего живого там нет. Какие-то разлагающиеся остатки, следы былых подсадок, не осознающие себя ошмётки давно скончавшихся людей. Старуха, должно быть лет десять не проходила психической санации. И всё это было вывалено в незрелый детский мозг при помощи варварской, нелицензионной аппаратуры. Не знаю, чем всё кончится, но прогноз очень тяжёлый.

— Доктор, можно нам к ней?

— Ни в коем случае! Я и так не знаю, какие у неё будут реакции, когда она очнётся, а ваше присутствие только усугубит положение. Так что, ни к коем случае! Идите домой, когда будет можно, я позвоню.

— Мы лучше здесь посидим…

— Угодно — сидите. Но я предупреждаю, надежды на благоприятный исход очень мало. Да-да, очень-очень мало.

Юленька-Юляшка без сил опустились на стул, недвижным взором уставились на закрывшийся перед ней вход.

Доктор быстро прошёл в самое дальнее помещение лаборатории. Каждый раз он запирал за собой двери, не забывая подёргать их, чтобы убедиться — дверь заперта. В последней комнате, особенно обильно уставленной всевозможными приборами, его ожидала Сонечка. Она была в полном сознании и сидела на медицинском топчанчике, глядя в дверь с тем же выражением, что и её матери. На втором диванчике со скучающим видом сидела молодая дама, ярко накрашенная и вызывающе одетая.

— Ну-с, — произнёс доктор. — Вы уже познакомились?

— Мы должны были знакомиться? — поинтересовалась дама.

— Не мешало бы. Случай очень интересный, можно сказать, уникальный случай.

Дама усмехнулась, скривив яркие губы.

— Этих тётенек зовут Виктория и Агнесса, — представил даму медик. — Она будет мне ассистировать.

— Не надо меня ассистировать, — тихо попросила Сонечка.

— Это не больно, — пообещал доктор, а Виктория-Агнесса ещё раз скривила губы недоброй усмешкой и произнесла:

— И чем же уникален данный случай?

— Вот, полюбуйтесь, это психоспектр нашей подопечной. Снято год назад во время планового осмотра.

Дама повернулась к экрану.

— Что вы мне показываете? Где тут спектр?

— Нету! — радостно вскричал доктор. — Совсем ничего нету! Это не человек, а пустышка. Артефакт, умеющий вести себя словно маленькая девочка!

— Я не артефакт. Я Софья-София.

— Видали? Она, по образцу родителей и брата, воображает себя двумя девочками, хотя там нет ни одной! Раздвоение несуществующей личности, — какая тема, пальчики оближешь!

— Да, случай любопытный. И зачем вы пригласили меня? Объект, насколько я понимаю, ещё не созрел ни для полноценной подсадки, ни для сколько-нибудь серьёзной вивисекции.

— Дело в том, что подсадка уже произведена. Родители не усмотрели, и объект был похищен старой бомжихой, которая записала себя в восьмилетнее тело.

— У бомжей теперь есть пишущая аппаратура?

— Она воспользовалась вот этим, — доктор протянул переделанный сканер.

Виктория-Агнесса повертела в руках самоделку, положила её на стол и лёгким толчком отпихнула от себя.

— Ну и угробище. И что получилось в результате такого соития?

— Вот это нам и предстоит выяснить. Старухе было за девяносто, она оставалась последней обитательницей тела. Постмортальное сканирование показывает дрянь и кашу, что там от самой старухи, что от её давно умерших сожительниц, уже никто не определит. А что перешло в тело девочки — попытаемся узнать. Если там часть личности, обладающая самосознанием, это будет весьма интересно, хотя подобный опыт запланирован у меня на более позднее время и не с этим телом. Так что, старушке в любом случае не повезло.

— То есть, мне придётся чистить мозги от старой маразматички? — брезгливо процедила Виктория-Агнесса.

— Пока только посмотреть. Если удастся — вступить в контакт. А вычистить можно потом. Тотально. То есть, здесь ваша помощь не потребуется, а я смогу узнать, как изменится несуществующий спектр, после тотальной чистки мозга. Второго случая может и не представиться, а сейчас матерей я официально предупредил, что, скорей всего, объект не выживет. Так что в плане законности и юридического оформления — всё в норме.

— В этом плане у вас всегда норма, — дама кинула изучающий взгляд на Сонечку. — Обратите внимание, как она смотрит. Можно подумать, она что-то понимает.

— Я понимаю, — сказала Сонечка.

— Обычная тревожность. Стандартная реакция на фрустрирующую ситуацию. Физиология — и больше ничего. А возможно, там старуха прячется. Притворяется девчонкой. Это и надо проверить в первую очередь.

— Хорошо. Тогда не будем терять времени. Я пойду на разведку, Агнешка будет меня прикрывать. Объект как будете фиксировать?

— Объект будет спать.

Доктор подошёл к Сонечке. Та попыталась отодвинуться.

— Не надо. Я не хочу.

— Ещё бы ты хотела. Только кто тебя будет спрашивать… Влезла в чужое тело, теперь расплачивайся.

Доктор ухватил Сонечку за руку, совершенно тем же движением, что и древняя баба Лера, к которой он и обращался, прижал к предплечью девочки инъектор.

— Вот так. Сначала снимаем глубокий спектр, смотрим, где там прячется старуха.

Виктория-Агнесса, расслабившись, сидела на топчане и с презрительной гримаской наблюдала, как доктор хлопочет над бесчувственной Сонечкой.

— И что там?

— Ничего. Пусто! Прибор ничего не показывает.

— Засуньте его себе в задницу.

Хотя ассистентка, явно обладала правами хамить своему шефу, но за лабораторную технику доктор оскорбился.

— Прибор исправен!

— Если исправный прибор ничего не показывает, ему место в заднице. Хватит дурью маяться, теперь будем работать мы.

Дама раскрыла большой, совершенно не женский саквояж. С такими обычно ездят в дальние путешествия бизнесмены средней руки. На свет появились знакомые коробочки психосканера, но, видать, начинка в них была совершенно другая, поскольку доктор, враз потерявший начальственные ухватки, на эти приборы поглядывал с уважительной опаской.

Профессионально отточенными движениями Виктория-Агнесса закрепила контакты у себя на висках и на лбу спящей Сонечки.

— Свет приглушите.

— Что?

— Свет убавь, болван! Мешает.

Доктор-юрист опрометью бросился к регулятору.

Лежащая Сонечка вздрогнула и произнесла чужим голосом:

— Здесь и впрямь никого нет. Ну-ка, где ты прячешься? Вылезай, всё равно найду…А!.. Кх-ха… — тело Сони изогнулось, скрученное судорогой, девочка захрипела, забилась, и также точно захрипела холёная баба, вторгшаяся в детский мозг.

Доктор вскочил, испуганно оглядываясь и не зная, что предпринять, но в этот момент Агнесса или, может быть, Виктория, сорвала контакты. Крик прекратился, оба тела обмякли.

Вивисекторша с трудом завозилась на топчане, просипела:

— Воды…

Доктор кинулся к графину с водой.

— Половину воды Виктория-Агнесса расплескала себе на грудь; зубы ляскали, выбивая дробь по краю стакана. Наконец, к ней вернулось подобие спокойствия.

— Где вы раскопали это чудовище?

— Что там? — вопросом на вопрос ответил доктор.

— В том-то и дело, что ничего! Пусто как в бочке. Если угодно, можно сотню человек подсадить. Но едва я сделала первый шаг, попыталась захватить управление телом, как меня стало выталкивать оттуда. Нет, это слабо сказано — выталкивать. Бульдозер, танк, лавина, которой нельзя сопротивляться. Бывает, что во время исследований кто-то не желает сдаваться, уступать мне, находясь в собственном теле, и прёт на меня буром, тогда я эту слишком самостоятельную личность обхожу и в спину бью, благо, что на моей стороне и опыт, и техника. А тут, только попробовала, так оно чуть меня не придушило. И рвёт, и давит, и по морде хлещет. Хороша восьмилеточка! Я не чаяла и выбраться, спасибо, Агнешка меня выволокла… точно, я уж подумывала, не оставить ли тебя там; одна бы в теле жила, да потом решила, что скучно будет одной… — Вероника-Агнесса хрипло рассмеялись, чрезвычайно довольные собой обеими.

— Что предлагаете делать? — спросил доктор.

— А уж это, Лев Валерьевич, вам решать. Подсадкой в это пустое тело заниматься — дохлый номер. Хоть постоянной на продажу, хоть временной для ревизии мозговых особенностей, но, помяните моё слово, через минуту от акцептора останется не больше, чем от вашей бабы Леры. Судя по всему, старуха в тело вписалась, и была изничтожена, так что и следа не найти. Если интересует наше мнение, надо эту пай-девочку не усмирять и не изучать, а давить беспощадно. Выжечь техникой, нацело, чтобы ничего не осталось.

Доктор судорожно дёрнулся, словно Виктория-Агнесса влепила ему неожиданную, но точно рассчитанную оплеуху. Но, перетерпев удар, ворчливо возразил:

— Всё бы вам выжигать. Случай уникальный, а я его толком изучать не начал. Хотел подождать лет хотя бы до десяти.

— Давайте, Лев Валерьевич, давайте. К тому времени случай вырастет, в силу войдёт и так с вами интересно обойдётся — печёнка через нос выскочит.

Вновь Льва Валерьевича передёрнуло, едва прозвучало его имя. Виктория-Агнесса била точно и расчётливо, желая отомстить начальнику за секунды страха и беспомощности. Но выдать слабость психолог не желал, хотя и попятился перед напором мстительной фурии.

— Ну… если так… то, пожалуй… Но, давайте поступим следующим образом: после санации мозга вы туда войдёте ещё раз и всё-таки, попытаетесь выяснить, что там было. Старуху можно не принимать в расчёт, а вот то, что вас вышвырнуло, меня очень интересует.

— Ох, и любопытны вы, Лев Валерьевич! Не доведёт вас до добра любопытство. Знаете, как говорят: Любопытство кошку сгубило.

— Это интересно не только мне, но и науке.

— Ладно, сходим. Надо же узнать, чем Вику по башке отоварило. Как же — сходим. Ты сходишь, а я на этот раз на подхвате буду. Да, пожалуйста, думаешь испугалась? Ну и дуй, раз такая храбрая, — весь этот диалог Виктория-Агнесса выпалила одним тоном, не ставляя и секунды для перехода от одной личности к другой.

Доктор колдовал над клавиатурой, вводя не совсем обычные команды и пароли. Затем, вместо стандартного пишущего сканера подключил другой, куда больших размеров.

— Начинаем?

— Да, пожалуйста.

Казалось, ничего не происходит, Сонечка безмятежно спала на медицинском топчанчике. На неё никто не смотрел, все взгляды были прикованы к компьютерному экрану.

— Вот и всё, — произнёс Лев Валерьевич. — Нет больше загадки природы. Теперь до конца жизни буду мучиться, что не сумел разгадать и использовать её. То, что осталось, конечно, сгодится для коммерческих подсадок, но и тут всё не по правилам, против стандарта, так что и больших денег не заработаем.

— Думается, мы никаких денег не заработаем. Ну-ка, ещё пару раз проведём чистку, в ином режиме. Вот таком…

— Вы с ума сошли, девушки! Так мы весь мозг выжжем. Глобальный инсульт — знаете, что такое? Зона кровоизлияния займёт более восьмидесяти процентов мозга. Куда мы после этого акцептора писать станем? Ему там не жить, а только умирать.

— Глобальный инсульт предполагает стопроцентное поражение. Так что ничего и никуда мы писать не будем. Боюсь только, этот мозг выдержит и не такое. Ну, что там на спектре?

— Как всегда, ничего. Но теперь ничего и должно быть.

— Я пошла. Вичка, если что, выдёргивай меня сразу, не рискуй.

Виктория-Агнесса вновь изготовила свой палаческий инструмент. Лев Валерьевич, не ожидая напоминания, убавил свет. И так же, как в прошлый раз, деловой, едва ли не обыденный процесс был прерван отчаянным воплем и хрипом. Сонечка на этот раз продолжала лежать, не подавая признаков жизни, а билась и кричала только Виктория-Агнесса. Скрипели, брызжа сколотой эмалью, безупречные зубы, горлом шла пена. Кажется, вивисекторша пыталась сорвать с Сонечкиного лба наклеенный контакт, но сведённые судорогой руки не слушали её и лишь загребали воздух и раздирали грудь.

Лев Валерьевич стоял, вжавшись в стену и, не пытаясь помочь, со смесью ужаса и восторга наблюдал гибель своей ассистентки.

— А не будешь больше, никогда не будешь, — бормотал он трясущимися губами.

Когда конвульсии прекратились, он кинулся снимать психоспектр погибшей.

— Ну-ка, ну-ка, показывай, что там с тобой… — бесконечно повторял он, разглядывая на спектрограмме жалкие всплески активности. — Вот он какой — тотальный инсульт… Какое тело загублено. И ведь ничего не использовать, всё сгорело подчистую. Ну-ка, а сердечко проверим. Наверняка и там обширный инфаркт.

Доктор разогнулся, собираясь, верное, подключать аппаратуру для посмертной проверки сердечка, но замер, увидев, что Сонечка лежит с открытыми глазами и пристально разглядывает его.

— Пра-а-аснулась?.. — проблеял медик, выдавив на лицо кривоватую улыбку. — Вот видишь, я же говорил, всё будет хорошо.

Сонечка села, потом, держась за стенку, поднялась на ноги.

— Лев Валерьевич, вы больше не будете меня мучить. Никогда.

Видать, не без причины учёный эскулап скрывал своё имя от пациентов и испытуемых, поскольку скривился и не нашёл ничего лучшего, чем спросить:

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Я всё слышала, всё помню и всё поняла. Теперь я пойду к маме. Я знаю, она ждёт. Дайте ключи.

Лев Валерьевич дрожащей рукой протянул связку электронных ключей. Сонечка пошла к двери.

— Не стой, кретин! — яростно прошептал Лев Валерьевич другим голосом, ухватил массивный графин, из которого совсем недавно наливал воду покойной ассистентке, замахнулся, но ударить не успел. Тонкий и прочный как струна провод захлестнул его шею. Выронив графин, доктор попытался освободиться от удавки. Напрасный труд! Синюшное лицо Виктории-Агнессы оставалось мёртвым, слепые глаза голубели венозной тьмой, но руки продолжали действовать профессионально, на все сто процентов отрабатывая отпущенные физиологией восемь минут.

Раздирая ногтями складки на перехваченном горле, Лев Валерьевич упал. Следом рухнула и Виктория-Агнесса. Но и теперь закоченевшая рука не отпустила провод.

Сонечка вернулась, отклеила от висков женского трупа пластинки контактов, смотала провода и засунула сканер в кармашек комбинезончика. Затем, подобрав ключ, отворила дверь и ушла, не оглянувшись более на пару, слившуюся в мёртвом объятии.

Трудно не заподозрить неладное, если Сонечка, только что лежавшая замертво, одна, без врача, вышла из запретного для родителей помещения, как ни в чём не бывало, взяла мам за руку и сказала:

— Пошли домой.

Юляшка, наверное, расспросила бы дочь и добилась бы от неё если не всей правды, то хотя бы, значительной её части. Но Юленька была так счастлива, что дочка вернулась, и так боялась узнать нежелательную правду, что беседа с пристрастием была отложена на потом и, в конечном счёте, так и не состоялась.

Жизнь стала налаживаться. Повестки из центра психологического здоровья больше не приходили, представители некоммерческих организаций, желающие купить ребёнка, забыли дорогу в квартиру Антоновых-Сергеевых. А если людям не слишком мешать, они свою жизнь устроят.

В детской появилась двухъярусная кровать, и мальчишки отбили себе право спать наверху. Витька-Виталя ходили в школу, где учились с переменным успехом, потому что половину домашних заданий делала за них несуществующая сестра. Сонечкины братья были обычным мальчишкой, в те минуты, когда их не надо было особо различать, их и звали одинаково: Витькаля, с чем педагоги и школьные психологи безуспешно боролись, пугая возможным «слипанием» личности.

Мамы, хоть и были исполнены дурных предчувствий, снова пошли на работу. Пытались найти ту же должность в другом общежитии, только где же её найдёшь? Один раз повезло — и хватит. Сонечку приходилось брать с собой. Поначалу мамы строго следили, чтобы Сонечка никуда не отходила от стеклянной будки, но постепенно отлучки становились всё более продолжительными и самостоятельными. Чаще всего, Сонечка отправлялась в каморку возле хозяйственного блока.

Казалось бы, в страшной тесноте трущобного общежития каждый сантиметр площади должен быть на учёте, но, тем не менее, никто не интересовался, что находится за запертой дверью. Полицейские, уходя, захлопнули дверь, и теперь внутрь мог попасть только тот, кто знает многозначный пароль или специально обучен взлому такого рода замков. А обитатели «Семейного Дома» подобными умениями не блистали. Сонечка допрежь тоже чужих дверей не вскрывала, но эта дверь оказалась ей не чужой; баба Лера, неожиданно впёршаяся в душу девочки, намеревалась основаться там прочно и, первым делом, впечатала в память умение открывать драгоценную дверцу.

Вонючую постель Сонечка из каморки выбросила и постепенно натаскала туда немудрящих девчоночьих сокровищ, сделав комнатку своей. Странно звучит слово «своё» применительно к существу, которое не существует.

Между тем Сонечке сравнялось десять лет — возраст, когда ребёнок из приличной семьи нигде не должен появляться один, ни на улице, ни, тем более в трущобах. Витькалю папы перед работой отводили в школу, где сыновья были под надёжной охраной — и во время занятий, и потом, на продлённом дне. А Сонечку государство охранять не собиралось, и девочка пользовалась немыслимой свободой, подвергаясь всем опасностям киднепинга.

Единственное, что смогли сделать родители — купить Соне часики со встроенным пейджером. Посылать сообщения при помощи такого чуда техники было нельзя, но можно было обменяться сигналами: коротким, что означало «всё в порядке» или длинным — «беда!». Слишком часто обмениваться сообщениями тоже не следовало, всё стоило денег и, в результате, могло вылиться в немалую сумму. Мобильники, один из которых мурлыкал в сумочке Юленьки-Юляшки и кармане Антона-Сергея, давно были проданы, чтобы залатать дыры в бюджете. Некоторые деструктивно настроенные граждане утверждают, что цены на телефонную технику нарочно задраны, а ёмкость телефонной связи на порядки превосходит возможности человечества болтать по телефону. Другие доказывают, что телефономания, охватившая человечество в те времена, когда мобильная связь была доступна всем, оказалась смертельно опасной для людей, обитающих в одном теле. Начинали рваться межличностные связи, и всякая гармония исчезала. Или ты в теле, или в телефоне — архаическая речёвка той поры.

Во всяком случае, часики позволяли Сонечке следить за временем, и связь, какая — никакая, но была.

Но когда отчаянно пикнул длинный гудок, что могла сделать слабая женщина?

Сонечка в этот момент была совсем близко, в левой большой рекреации, давно переделанной под спальню. Деваться оттуда было некуда, кроме как к выходу, где дежурили Юленька с Юляшкой. Женщины вскочила и, размахивая шокером, кинулась в рекреацию. Был день, и большинство обитателей ночлежки находились на общественных работах или просто шлялись по улицам в надежде урвать неожиданный кусок, так что Юленька-Юляшка сразу увидели четверых чужаков, которые споро увёртывали Сонечку в сорванные с постелей одеяла.

— Не тронь! — в голос закричали Юлии и ткнули электрошокером. Ближайший бандит с лёгкостью уклонился от несерьёзного оружия, в следующую секунду шокер был в его руках, и весь заряд достался неудачливой охраннице.

— Дура! — с чувством произнёс бандит. — Сидела бы в своём аквариуме, была бы цела.

— Разговорчики! — прикрикнул главный.

— Я всё делаю, — возразил словоохотливый. — Это Ромка болтает, потому, как делать ему нефиг. А у меня готово — понесли!

Двое подхватили бесчувственную, увязанную в одеяла Сонечку, двое других прикрывали отход, хотя никто не собирался их преследовать, да и потом, если власти начнут расследование, окажется, что никто ничего не видел, не слышал и не знает.

С улицы донёсся звук отъезжающего мобиля. Операция по изъятию тела завершилась. Только тогда из-под кроватей, из дальних углов начали выползать завсегдатаи общежития.

Первой всё сообразила толстая тётка базарной внешности. Откуда среди живущих впроголодь бомжей такое количество ожиревших тел, не ответил бы даже покойный психолог-юрист, одна из ипостасей которого прозывалась Львом Валерьевичем. Никто из сотельников жирной бабы ничего не понял, а она уже извлекла из недр бездонного бюстгальтера самопальный пишущий сканер и налепила его на лоб бесчувственной Юленьки-Юляшки.

— Дура, что делаешь? — крикнула другая бомжиха. — Это же наша охранница!

— Сама дура! Теперь я буду охранницей!

Тело Юленьки-Юляшки конвульсивно забилось, словно брошенный бандитом шокер лупцевал её в полный заряд.

— Кыш! Кыш! Куда прёте? Это моё! Лизка, сними контакты, а то эти говнючки все сюда переберутся. Сыми, у меня руки ещё не шевелятся.

Худющая Лизка рывком сорвала контакты с висков жирной товарки, а когда та попыталась драться, сунула ей в нос электрошокер, мгновенно лишив возможности действовать.

— Так их! — неслись чужие слова из горла Юленьки-Юляшки. — Не будут на моё добро рты разевать! Эй, эй, а ты-то что делаешь?

— Тихо, тихо! Думаешь, ты одна такая умная? — отвечала Лизка, налепляя контакты себе на виски.

— Куда ты? Здесь и так народищу не продохнуть!

— Ничо, зато тело молодое, не траченное. Мужики у неё, небось, знатные. Ух, повеселимся! Девки, кто за мной сунется, так и знайте — убью! Всё, места больше нет. Я кому сказала — убью! Вот ещё… Сама убейся!

Очередная рука сорвала контакты с Лизкиных висков.

— Ты-то куда лезешь? Это женское тело!

— А мне насрать! Всю жизнь бабу искал, а теперь сам себе бабой буду. Ух, ты, сиськи какие… а жопа гладенькая! Во, кайф!

Затруханный мужичонка, только что склонявшийся над телом несчастной женщины, сдёрнул контакты и со лба Юленьки-Юляшки, и с собственных висков. Сунул сканер в карман и дико захохотал.

— Тоха, ты же теперь баба! Во дела, избавились от озабоченного… А вы, что стоите?

— Теперь наша очередь.

— Какая очередь? Топай отсюда, магазин закрыт. Там знаешь, что творится? Туда человек семнадцать вселилось, и маньяк Тоха поверх бабского коллектива. Хватит, задушите тело. Ну-ка ты, молодая красивая, так и будешь лежать? У меня для тебя нашатырного спирта не запасено, весь выпил.

С мучительным стоном женщина открыла глаза и попыталась сесть.

— Сонечка… Тихо, тихо, — шепелявым голосом продолжила она. — О Сонечке забудь, украли её. А ты теперь с нами жить будешь.

И сразу взорвалось множество голосов, торопливо перебивающих друг друга:

— Что, не ожидала? Погоди, ещё не так будет! Мужики, гляньте, тело-то ухоженное! Идите ко мне, трахаться хочу! Бабы, тихо, порядок нужен… Что это? Уходите все… не ожидала, да? Раскулачили барыньку! Кормят вас как? Вкусно, небось… Мужья деньги зарабатывают. Сонечку отдайте… Ка-айфф…

В стародавние времена, буде шёл человек по улице и сам с собой разговаривал, встречные пальцем у виска крутили, резонно полагая, что перед ними помешанный, и хорошо, если не буйный. Затем, когда наступил недолгий век сверхпотребления, в течение которого предки весело съели Землю, оставив грядущим поколениям лишь память о былом изобилии, на человека, беседующего с самим собой, смотрели с уважением и завистью, как на владельца особой гарнитуры, какую даже тогда не всякий мог себе позволить. А в наш просвещённый век такой картиной никого уже не удивишь; захотелось двум людям, живущим в одном теле, поспорить или обсудить что-то вслух, вот они и спорят, когда чинно, в очередь, а когда и перебивая друг дружку, отчего в умах слушателя начинается форменный кавардак.

То, что час назад было Юленькой-Юляшкой, спотыкаясь брело по улице. Стоны перемежались восхищёнными охами и бессвязными выкриками, руки жили самостоятельной жизнью, лапали себя за грудь, лезли в промежность или норовили ухватить за подол проходящую женщину.

— Куда идём, я спрашиваю? Вон мужчин сколько, любой согласится… оргазма хочу! Кормить меня когда будут? Всё бы тебе жрать, тое тело раскормила, смотреть тошно, и с этим тоже хочешь? В полицию надо идти, Сонечку спасать! Я те дам — в полицию! Тебе позволили носом шмыгать, вот и шмыгай. Ты, озабоченный, руки из трусов убери, идти мешаешь! Ты меня ещё поучи, где рукам быть надо… А тама, что такое интересное? Посмотреть бы… Бабы, не отвлекаться! Договорились же, прежде всего, домой идти, узнать, что где, закрепиться там, в квартере, при мужьях. С таким телом нам в Семейном не с руки. Этот пусть руки уберёт, всю грудь излапал! Ничо, разберёмся с охальником, затопчем всем кагалом. Тут куда сворачивать? К дому иди, к дому… Да что же творится? Сонечка…

Так или иначе, с кучей противных приключений мам-Юлино тело добралось домой. Антон-Сергей вовсю беспокоились и давно бы побежали встречать, но боялись оставить Витькалю без присмотра.

Но вот зашуршала, отъезжая вбок дверь, мужчины обернулся и не узнал своих жён. Лицо, пляшущее сотней гримас, от полного идиотизма с бегущей по подбородку слюной, до хищного восторга маньяка, дорвавшегося к предмету вожделения. Только у бомжей в минуту самого сильного возбуждения можно видеть такое. Руки влезли под полуразорванную кофточку и судорожно шарят по груди. Ноги, пританцовывающие и спотыкающиеся на каждом шагу. Но главное, взгляд: бегающий и испуганный одновременно, он шарил по комнате, перескакивая с лиц на вещи, нигде не останавливаясь и пытаясь присвоить всё разом. Руки шарили, и глаза шарили, такое сдваивание понятий есть вернейший признак шизофрении, как бы ни возражала наука психиатрия, утверждающая устами покойного Льва Валерьевича, что никакой шизофрении на свете нет, и всё это выдумки шарлатанов.

Витькаля громко ойкнул, глядя на мам, Антон-Сергей вскочил с дивана, откуда наблюдал, как сыновья пишет решения задач.

— Что с вами?

— Серёженька, Тоша — беда…

— Что случилось? Где Сонечка?

— Так это и есть мужья? Какой мужчинка, красавчик… Скорей в постельку пошли, а то я прямо тут кончу… тихо, девки, дайте человеку объяснить. Значит так, о Сонечке не беспокойся, украли её. Не какая-то шелупень, конкретные пацаны украли, так что ты её больше не увидишь. А охранницу нашу, твою жёнушку, собственным шокером отоварили. Она так без памяти и грохнулась. Хорошо, мы рядом случились, привели хозяюшку домой.

— Сами вы тут как очутились? — взревел Антон.

— А как бы мы её иначе домой привели? Прежние ноги не ходили. Если бы не мы, хозяйки ваши так бы там и валялись. Небось, уже богу души отдали бы. И ваще, делиться надо. А то взяли манеру — по два человека в теле — не жирно будет?

— Соню искать… — с трудом прорвался голос одной из Юль.

— Соню вы похитили?

— Да ты что? Мы её давно знаем, своя девочка, её любили все, никто не обижал, разве что Лерка напугала ребёнка, когда померла при ней. Украли, я же сказала, канкретные. Одеты прилично, все в пиджаках. Такие мужчины настоящие, я чуть не описалась… — тёмные мысли одна за другой рождались в помрачённом мозгу и тут же ложились на язык, не давая понять, кто именно говорит.

— Витькаля! — перебил горячечный монолог Сергей. — Остаёшься за старшего. Видишь, что с мамой? Не давай ей хозяйничать и никого не впускай. Я бегом, полицию вызову — и назад.

Мужчины выбежал из квартиры.

Несколько секунд царило молчание, затем плаксивый голос произнёс:

— Вот, теперь он полицию приведёт. Говорила я, не надо туда лезть.

И немедленно из тех же уст посыпались ответы:

— Чего тогда сама лезла? Тебя сюда никто не звал… ничего нам полиция не сделает, не её дело разбираться, в каком теле сколько народу живёт. Мы же не пьяной валяюсь… А я бы сейчас выпила… Эй, мальчик, вино у мамы, где заначено?

— У нас нет вина, — произнёс Виталик, несмотря на молчаливое сопротивление Виктора.

— А чего он за полицией побежал, если она нам ничего не сделает? Эх ты, неумная! Это он с дочкой прощается. Не могут мужчины в такую минуту сложа руки сидеть, вот и думает, что власти Сонечку найдут. Это которую Сонечку? Их в Семейном знаешь сколько? Девчонку, которая без присмотра по общежитию бегала. Лерка её оприходовать хотела, да померла в последнюю минуту. Будет вам болтать! Обедать давно пора, а они болтают. Мальчик, ты этой алкоголичке вина не давай, а вот кушать мамочка хочет…

Витькаля раскрыл ранец, вытащил булочку с кунжутом и двухсотграммовую упаковку соевого молока, приготовленные на завтрашний день.

— Не надо, что ты в школе кушать будешь? — с этими словами Юлино тело выхватило еду из рук сына и, громко чавкая, принялось есть. — Вот хороший мальчик. Ещё поищи, что там запасено. Не слушай её, парень, лучше мамке помоги. У вас психосканер есть?

— Папа не велел.

— Что, папа, ты о мамочке подумай. Любишь мамку-то? А видишь, что с ней? Вот и помоги. Вас там один или сколько?

— Двое.

— А соображать надо на троих… тётки в тебя не вселятся, а я — завсегда. Ты не думай, я мужик лёгкий, весёлый, за мной не пропадёшь. Я тебя всему научу. Чему ты научишь? Он же малый, у него, поди, и не стоИт ещё. Не боись, у меня встанет! С мамой спать не пробовал? А надо.

В эту минуту, к несказанному облегчению Витькали, вернулся отец.

— Всё в порядке? Молодец. Иди пока в детскую, полиция сейчас приедет.

— Двухкомнатная!.. — выдохнул кто-то из насельников.

— Все молчат и ждут, — приказал Антон-Сергей.

Разумеется, никто не молчал, и к тому времени, когда зуммер возвестил о приходе полиции, хозяин были лиловым от злости и еле себя сдерживали, чтобы… а что можно сделать в такой ситуации? Не бить же собственных, нежно любимых жён.

Полицейские — лейтенант и двое нижних чинов сходу взялись за дело. Рядовые встали у дверей, а лейтенант вытащил из папки лист бумаги и приготовился писать протокол.

— Итак, что у вас произошло?

— Похитили ребёнка. А в жену подселили какой-то бомжатник.

— Господин лейтенант, это оскорбление. Мы спасли несчастную женщину, привели её домой и, смотрите, какова благодарность!

— Цыц! — скомандовал лейтенант, не отрывая взгляда от протокола, который начал составлять. — Вопрос о насильственном вселении в чужое тело находится вне нашей компетенции. С этим обращайтесь в Центр Психологического здоровья.

— У них всё платное, и расценки такие, что проще умереть.

— И значит, раз мы работаем бесплатно, всё нужно валить на полицию? А как, по-вашему, мы будем решать подобные проблемы? У нас нет ни оборудования, ни соответствующих специалистов. Хотите, я рявкну начальственным басом: «Посторонних прошу покинуть чужое тело!» — Думаете кто-нибудь послушается? С похищением ребёнка тоже ничего хорошего обещать не могу. Будем, конечно, искать, но даже если и найдём, в теле будет уже кто-то другой. Где произошло похищение?

— Общежитие «Семейный Дом». Моя жена работает там консьержем. Ребёнок был с ней.

— Тю!.. Ну, это вы сами виноваты. Место криминогенное. Туда ребёнка водить, на неприятности напрашиваться. Впрочем, ладно… сначала — протокол. Имя ребёнка, номера идентификационных свидетельств…

— Софья-София. А документов у неё нет. В Центре Психологического здоровья нам отказали в регистрации.

Лейтенант отодвинул лист и впервые внимательно поглядел в лицо Сергею-Антону.

— Как это может быть? Ребёнок есть, а идентификационных свидетельств нет? Что-то я не понимаю… Почему же, всё как раз понятно. Криминальные роды на дому, без регистрации… хотели вырастить незарегистрированное тело и продать, да не успели; вор, так сказать, у вора дубинку спёр.

— Вы с ума сошли! Это же наша дочь!

— Это выяснит следствие. Ваша дочь или вы её, в свою очередь, где-то спёрли. Надо будет проверить по картотеке похищений, возможно, раскроем старый висяк. Вот, значит, оно как… такого бандюгу между делом взяли, — лейтенант прервал внутренний диалог и объявил очень официальным тоном: — Вы, гражданин, сейчас поедете с нами для выяснения всех обстоятельств.

— Куда мы поедем? Вы же видите, что здесь творится!

— Не вижу. Нормальная домашняя обстановка. А что там внутри, с этим, пожалуйста, к психологам. Но потом. А сейчас — пройдёмте с нами.

— Не пойду я никуда! — опрометчиво брякнул Антон.

— Сопротивление полиции? Совсем хорошо.

Через полминуты два дюжих полицая скрутили незадачливых глав семьи и защёлкнули на его запястьях наручники.

— Да поймите, — кричали арестованный, — мы должны здесь быть, они без меня пропадут!

— Преступник должен быть в тюрьме, — назидательно возразил лейтенант и пинком выдворил Антона-Сергея из осиротевшей квартиры.

Несколько секунд длилось неловкое молчание, затем Виктор-Виталий выскочили из детской комнаты и в унисон закричали:

— Мама, за что его?

— Это ещё что, — произнесло мамино тело повествовательным тоном. — На то и полиция, она теперь всё, что возможно на ваших папочек навесит. Посадят, это как пить дать. Криминальные роды и торговля детьми — лет десять строгого режима впаяют. Помню, раз судили двух сотельников — одного оправдали, а второму пятнашку вломили. И что? Оправданному деваться некуда, пришлось и ему все пятнадцать лет отмотать. А вот, помню ещё… Бабы, кончай лясы точить! Что мы сидим, словно бомжихи какие? Мы теперя тут полные хозяйки. Пошли смотреть, что тут для нас запасено. Ну, три-четыре — встали!

— Папа сказал ничего не трогать, — твёрдо произнёс Витькаля.

— Мальчик, ты бы молчал, а то мы и тебя продадим, как сестрёнку. Никто за тебя не заступится. Папочек твоих полиция забрала, мам мы притоптали, сидят и не пикнут, так что будь паинькой. Показывай, где тут что. Ну его, сами найдём. Врёт он, что вина нет, я по запаху сыщу. Молчать, дурынды недоделанные! Прекратить галдёж — мозги сожжёте! Всем слушать меня, тогда и сыты будете, и пьяны… И трахаться! Трахаться тоже будем, но чуть погодя. Всем всё понятно?.. Постой. Сначала с парнем разобраться. Мальчик, ты слышал, что они собираются с тобой сделать? А я тебя не выдам, втроём мы от кого угодно отобьёмся. И маму выручишь. Видишь, её уже не видать, не слыхать, а так ей полегче станет. Где у вас сканер лежит?

Витькаля ничего не ответил, но сделал один маленький шаг; в большой комнате было негде делать большие шаги. Присел на корточки возле комода, он же — обеденный стол, он же — стол письменный, на котором до сих пор лежала тетрадка с недоделанным домашним заданием. Выдвинул самый нижний ящик, где хранилось мамино бельё.

Родители думают, будто дети не знают, куда спрятаны тайные и запретные вещи, а дети знают всё. «Прячьте спички от детей» — держи карман шире! Понадобится, найдут и всё спалят.

Из-под лифчиков и колготок Витькаля вытащил коробочку со сканером, выданным некогда Львом Валерьевичем, и с тех пор ни разу не использованным.

— Витькаля, не смей! — прорвался сквозь наслоения чужих мыслей голос одной из мам.

— Голосишко прорезался? Бабы, вы что мышей не ловите? Вас там по семь штук на каждую, а удержать не смогли. Пшли вон, раскулаченные! Вы у меня всю жизнь в гипоталамусе просидите.

Вряд ли кто из обитателей Семейного толком знал, что такое гипоталамус, но слово было в ходу и означало самые задворки сознания.

— Не тронь детей, тварь! Вот тебе!

Сидящая на постели женщина вскочила и с маху залепила себе пощёчину.

— А!.. Ты драться? На!

Говорят, нет зрелища ужаснее, чем драка между женщинами. Но того страшней, когда женщина дерётся сама с собой. Тело, в котором ещё утром счастливо жили Юленька с Юляшкой, визжа и брызжа слюной, повалилось на пол. Оно лупило себя кулаками, драло за волосы, зубами оно вцепилось в руку, и только это не позволило выцарапать себе глаза. Наконец, тело затихло, сведённое судорогой.

— Мама, не надо! — плачущим голосом кричал Витька-Виталя.

— Ой… — простонала лежащая. — Что творится… убили, как есть убили! У меня все руки искусаны. Помолчала бы, у меня, думаешь, не болит? Ещё побольнее твоего. Всё, лопнуло моё терпение, я этих барынек умеротворю. И тех, кто их в следующий раз упустит, тоже умеротворю. Ежели кто неграмотный, то знайте, что «умеротворение», это когда те, кто против меня, умерли. Погодь, начальница, не начальствуй. Сначала меня отселить надо. Мальчишечка-то уже согласный. Что с тобой делать, проваливай живо. Мальчик, — лежащее тело протянуло искусанную руку, — коробочку давай сюда.

— Мама сказала — не смей! — Витькаля вновь присел на корточки и принялся запихивать коробочку обратно под бельё.

— Разговаривать ещё с тобой… Счастья своего не понимаешь.

Тело, ведомое Тохой, подтянулось и завладело коробкой. С полминуты Тоха молча разглядывал приборчик.

— Что-то я не понимаю… бабы, кто разбирается, что тут не так? Он не прошит. Упаковка-то заводская. Посмотреть можно и поговорить, а переписывать им нельзя. На хрен тогда эта штука нужна? Положено, вот и лежит. Народец тут жил законопослушный. Сам видел, у полиции защиты искал. Понятненько… А тот сканер, которым мы сюда записывались, он где? Его твой сотельник бывший себе в карман сунул. И правильно сделал, между прочим, а то бы мы все тут задохнулись. Блин… что же делать?

— Ничего.

Новый голос прозвучал неожиданно. Все дружно обернулись посмотреть, так что движение получилось плавным и естественным.

В дверях стояла Сонечка.

Помещение, куда привезли Сонечку, напоминало лабораторию психоцентра, но было значительно меньше и не так богато электроникой. Соню развязали, а затем и раздели. Где-то Соня читала, что так раньше выставляли на продажу рабов, совершенно обнажёнными, чтобы покупатель мог осмотреть товар в подробностях.

Обращались с ней с осторожным безразличием, как обращаются с предназначенной для продажи дорогой и хрупкой вещью.

Когда сняли пластырь, закрывавший рот, Сонечка сказала:

— Лучше вы меня сами отпустите.

— Серьёзная девочка, — сказал один из похитителей. — Может нам испугаться?

— И назад её отвезти с громкими песнями.

— А ты подивись, что у юной леди в кармашке было…

— Да ну, такие сканеры скоро у всех будут.

— Что бы ты понимал… Не нравится мне эта штучка. Ну-ка, шеф, протестируй её, — анализатор, некогда принадлежавший Виктории-Агнессе, перекочевал в руки парня, который, по всему видно, отвечал за работу техники в криминальной лаборатории, а возможно, в одной из ипостасей и попросту был тут главным.

На анализаторе обнаружился крошечный разъём, о существовании которого Соня не подозревала. Парень подсоединил прибор к компьютеру, некоторое время молча колдовал над ним, затем произнёс:

— Мощная вещь. Я и не знал, что такие бывают. Где ты его украла, детка?

— Это вы меня украли, а я не ворую.

— Умненькая девочка, надо бы за тебя цену повысить.

— Цену дают за тело, а не за ум, — поправил один из налётчиков, пристально разглядывая обнажённую фигурку девочки.

— Ты маньяк, да? Ты бы в «Семейный Дом», где вы меня украли, зашёл поближе к вечеру, так и не такое бы увидел.

Налётчик сплюнул и отвернулся.

— Что-то ты не по возрасту рассуждаешь, — заметил техник-программист, а, может быть, и начальник. Давай-ка, пока минута есть, спектрик с тебя снимем. Макс, зафиксируй её и контакты налепи.

— Не надо меня фиксировать. Я так посижу.

— Может, ты и контакты сама закрепишь?

— Могу и контакты закрепить.

— Слушай, Макс, по-моему, в ней какая-то оторва сидит, а вовсе не ребёнок. Недаром у неё в кармане этакая машинка была.

— Хоть две оторвы. Вычистим — ничего не будет, — отозвался Макс, не торопясь исполнять приказание.

— Ай, от вас ото всех пользы, что от козла молока. Всё самому делать приходится. Не знаю, кто дурней — ты или твой сотельник.

Техник встал, широкой резиновой лентой закрепил контакты на голове смирно сидящей Сонечки. Контактов было не два, как на знакомой аппаратуре Психоцентра, а четыре.

— Дурная у тебя машина, — сказала Сонечка. — Мощная, а разрешения никакого. Не психоанализатор, а бетоноукладчик.

— Порассуждай… О, блин!

— Что там ещё? — уныло поинтересовался Макс.

— Спектра не вижу.

— Плевать. Главное, что тело вижу, — Макс шлёпнул себя по губам и предупредил: — А ты молчи. Девочка не для тебя, а на продажу.

— Работаем… — прекратил трепотню начлаб. — Макс, садись сюда и подключайся к резервной линии.

— Почему я?

— Не почему, а зачем. Сказано, спектра не вижу, значит, что-то барахлит, тестировать надо. У меня всё должно быть в порядке.

— Если ты вздумаешь мои мысли читать, я тебя как кутёнка придушу.

— Твои мысли читать не надо, они у тебя на лбу написаны. Большими печатными буквами.

— Это не мои, это Колёхины. А мои поглубже будут.

— И помельче тоже.

— Слушай, ты достебаешься…

— Тебе было сказано садиться на резервную линию. А стебаться будем потом, за пивом.

— Макс-Колёха, недовольно бурча, выполнил приказ.

— Вот, пожалуйста, спектрик, как на картинке в учебнике. Если что, будем объект обрабатывать на резервной линии.

Макс не ответил. Глаза у него были остекленелые и дурные, как Колёхины мысли.

Вошёл один из налётчиков.

— Клиент приехал. У вас всё готово?

— Как завтрак в фастфуде.

— А Макс чего сидит?

— Оператора изображает. Чего расселся, тебя спрашивают? Ай, ладно, некогда с тобой, сиди, как сидишь. Ведите клиента.

Через минуту появились ещё два бандита и вместе с ними клиент — коренастый дядька, подозрительно взирающий на мир из-под нависших бровей. За руку он вёл девочку — точную свою копию, такую же толстощёкую, с тем же сердитым выражением лица и такими же насупленными бровками.

— Так, — произнёс клиент тоном государственного обвинителя. — Что здесь происходит?

— Здесь происходит выполнение вашего заказа, — с плохо скрытым сарказмом ответил начлаб-программист.

— Почему она голая?

— А как иначе? Вы должны убедиться, что товар качественный, на теле нет шрамов, татуировок, лишаёв. Окажется под одеждой какая-нибудь бородавка, сами же будете недовольны, — программист бросил предостерегающий взгляд на Макса, чтобы его сотельник не высунулся с уточнениями, где именно должна быть бородавка.

— Тогда, пускай, — снизошёл клиент. — Заставьте её встать.

— Я и сама могу, — сказала Сонечка, поднимаясь.

— Она, что, говорить умеет?

— А как же… У нас без обмана, товар живой. Пустое тело можно сохранять некоторое время, но вы же знаете разницу между свежим продуктом и консервами.

Покупатель обошёл Сонечку кругом, придирчиво её оглядывая.

— Нагляделся? — спросила Сонечка. — Ты ещё в задницу загляни.

— Гуленька, — спросил покупатель, не обращая внимания на Сонины слова, — тебе это тело нравится?

— Тево оно лазговаливает? — шепеляво произнесло дитя.

— Это пока. Когда мы его купим, то скверную девчонку прогоним.

— А тево всё Гульке, а мне нитево?

— Лялечка, — сразу потеряв важную значительность, принялся уговаривать клиент. — Мы же договорились, что бросим жребий и, кому повезёт, та первая тело получит.

— Во-во, всё Гульке. Сначала жьебий, потом тело новенькое. А мне — нитево!

— Моё! — гавкнула Гуля.

— Вообще-то, тело моё, — заметила Сонечка. — Вы меня спросить забыли.

— Вот ведь нахалка! — возмутился клиент. — Я думал с ней по-хорошему, куда-нибудь пристроить, а она вот как?! Так ничего ты не получишь. Можешь убираться на все четыре стороны!

— Это называется — выводить человека из себя, в прямом и переносном смысле слова, — не по-детски рассудительно произнесла Соня.

— Чёрт побери! Это уже за границами приличий! Заставьте её замолчать!

— Не обращайте внимания, — посоветовал программист. — Вы же не требуете радостных песен от баранов, которых ведут на принадлежащие вам бойни. И молчания тоже не требуете. Здесь всё то же самое. Она замолчит через минуту после того, как вы дадите согласие на пересадку.

— Хорошо, делайте.

— Деньги, пожалуйста, всю сумму вперёд.

В детективных фильмах, которые порой приходилось видеть Сонечке, уголовники частенько платили друг другу астрономические суммы. Открывается красивый кейс, камера наезжает на него, словно рэкетир, демонстрируя пачки непоименованных купюр… Увы, в жизни всё не так. Плательщик пощёлкал клавишами электронного устройства, деньги были переведены с одного счёта на другой.

— Сколько там? — спросила Сонечка. — Мне любопытно, сколько я стою…

— Когда же её заткнут? Сил нет терпеть.

— Через три минуты заткнём. Ваша девочка садится сюда, вы — сюда…

— Мне-то зачем?

— Вам не обязательно. Но многие хотят контролировать весь процесс. Опять же, вы лучше знаете, кого в старом теле оставлять, кому новое. Короче, за вами — общее руководство.

— Понятно, — произнёс покупатель, ворочая шеей и, видимо, ожидая, что сейчас его будут обслуживать.

Начальник-программист бросил злобный взгляд на пребывающего в нирване Макса-Колёху, но выяснять отношения в присутствии клиента не стал и сам начал закреплять контакты.

— Начинаем. Прежде всего, освобождаем мозг донора от всех предыдущих сущностей…

Сонечка продолжала сидеть, безмятежно глядя в потолок. Затем сказала:

— А их там и нет, предыдущих. Зря стараетесь.

Затем на уши присутствующих обрушился дикий визг Гуленьки-Ляленьки. Визжала она виртуозно, и ничего шепелявого в этом звуке не было.

Покупатель вскочил было, рявкнув что-то возмущённое, но тут же опустился в кресло. С обвисших губ потекла струйка слюны.

Бандиты, не подключённые к психоанализатору, повскакали с мест, не зная, что им надлежит делать в такой ситуации. Впрочем, ничего сделать они не успели. Сидевший в мечтательной прострации Макс, а вернее Колёха, у которого и реакция была получше, и опыт побольше, чем у сотельника, выхватил пистолет и четырьмя выстрелами разделался со своими сообщниками и шефом. Затем он с удивлением оглядел пистолет, сунул дуло в рот и ещё раз спустил курок.

После выстрелов в небольшой комнате тишина показалась особенно оглушительной.

— Скажите, пожалуйста, — произнесла в этой тишине Сонечка, — а вам, когда вы были маленьким, говорили, что нехорошо отнимать чужое?

— Что?! — очевидно та сила, что сковала бывшего покупателя, теперь позволила ему говорить. — Да ты знаешь, кто я такой? Да я тебя на фарш пущу вместе с твоим телом!

— Кто вы такой, сейчас узнаю… тише, тише… да не визжите, как резаная свинья… — мужчина сидел с перехваченным горлом, а уж что творилось внутри, знала одна Сонечка. — Фу, ну и пакость тут у вас; в Семейном Доме чище… есть ли тут что настоящее?.. а, вот… надо же, и настоящее есть. Сам ещё вдвоём в одном теле, а для дочек — всё, что угодно. Ладно, девчонок твоих я давить не буду, хоть они и пакостные. Но и они никаких новых тел не получат. Я их обеих вместе с их щекастым телом в одно существо слепила, никакой психоанализатор не разберётся. Ну, если повредила что-то ненароком, то не нарочно. Был у меня знакомый, Лев Валерьевич, так он любил слова сдваивать: ненароком — не нарочно. Признак есть такой, не то гениальности, не то — шизофрении. И нечего удивляться… да, мне десять лет, только ведь я никто, звать меня никак, мне год за два считается, как на войне. Те, кого я задавила, их больше нет, но, кто в грязи вывалялся, то, как ни чистись, грязным останется. Не суть, а память, и навыки, знания ненужные — хоть бы их и в заводе не было. Потому и киллера вашего, вместе с его Максом я давить не стала, заставила застрелиться, чтобы не знать, что там внутри. Теперь, вот, думаю, как с вами поступить…

— Не надо… — через силу просипел покупатель. — Я заплачу, я всё отдам.

— Не надо, говорите? Врать не надо, особенно — мне. Я всё вижу, обе ваши сущности для меня полупрозрачны, как слизистая медуза. Вас только отпусти, по моим следам тотчас сотня Максов пойдёт, не красть, а сразу пристрелить.

— Всё отдам… у меня денег — море.

— Деньги, говорите? Ну-ка… Ух ты, я и не знала, что на свете столько денег! А сделаю-ка я с тобой вот что… У нас в Семейном есть такое слово: «овощ». Это когда человек уже вовсе и не человек. Такое бывает, если в потрёпанное тело слишком много народу набьётся. А я из вас двоих одну репу сделаю. Будете из рожка кушать, гадить под себя. Деньгами вашими опекунский совет распоряжаться станет, кроме секретных счетов, разумеется. Ими буду распоряжаться я. Так будет справедливо. Вы же обещали всё отдать, а я только часть беру.

— Тварь! Да я тебя своими руками!

— О! Вот и ещё настоящее. Только рук у вас больше нету, коротковаты ручонки. Ну что, репка, в супчик пора?

— Ой, — пискнул кто-то из захватчиц. — Сонечка, тебя отпустили?

— Сама ушла. Витькаля, что с мамой?

— В неё какие-то злые тётки вселились. А пап полиция схватила.

— Понятно, — Сонечка аккуратно прикрыла дверь, вытащила из нагрудного кармана мощный психоанализатор Виктории-Агнессы, одним профессиональным движением закрепила электроды на висках.

— Это сестрёнка? — за женским голосом легко угадывались интонации сексуального маньяка Тохи. — И машинка у неё в самый раз, что надо. Вот пруха! Мальчик, иди скорей сюда. Сестрёнку мы уестествим… не пробовал ещё с сестрёнкой перепихнуться? А зря… Ничего, я научу.

Сонечка подошла на шаг и впечатала большой электрод в лоб лежащей матери. Юлино тело изогнулось и застыло, только лицо продолжало жить и голоса неслись из натруженной глотки.

— Ну, — произнесла Сонечка. — Кто первый?

— Э-э, не я! Я — в мальчишку, у нас уже всё сговорено. А в тебя, милая, я через другое место войду. Я пойду! Ты ведь целочка, да? Какая прелесть, я снова буду невинной девушкой! Меня будут добиваться, а я стану отказывать и капризничать, день, а то и два! А потом он меня обманет, и я отдам ему свою юность!

Юлия замолчала, но в тон ей заговорила Соня:

— Это свежее нетраченное тело — оно моё! — а следом вскрик и глухой хрип, — А! Не… х-х… — и совершенно спокойный голос. — Ну и гадость. Кто следующий?

Секундное замешательство и командный голос, каким ни одной из Юль вовек не сказать:

— Эй, Лизка, ты чего молчишь? Онемела от радости? — и тут же крик: — Нет-нет, я же говорил, что в мальчишку поселюсь. Куда ты меня тащишь? Мы же договорились!..

Сонечку стошнило на пол, еле успела отвернуться, чтобы не забрызгать мать.

— Витькаля — воды!

— Я бегом!

— Сонечка, не надо! Ты же меня знаешь, я тётя Полина. Мы с тобой знакомы, я же с тобой разговаривала… Не надо!

— Кх-ха!.. — новая порция рвоты, с пеной и желчью.

— Й-а-а-а-а!.. — бессмысленный животный визг.

— Кх-ха! — горькие капли стекают по подбородку.

Вбежал Витькаля со стаканом воды. Сонины руки тряслись, зубы выбивали дробь о край стакана. Отодвинулась, непонимающе глядя на воду, пытаясь вспомнить, где это уже было. Ах, да, Агнешка также просила воды и не могла её выпить. Только тогда убивали Сонечку и были уверены, что это получится.

— Кто там ещё? Выходите сами.

— Не меня! Машку забирай, это она придумала!

— Кх-х…

— Не тронь, я сама уйду! В своё старое тельце уйду… я же не хотела!

— Витькаля, ещё воды!

— Там больше нет питьевой, у нас лимит выбран.

— Техническую давай, любую!

Витькаля побежал к водоразборной точке.

— Выползай, кто там цепляется.

— Я больше не буду! Ы-ы!..

— Х-хы… — вода, смешанная вовсе неясно с чем, потекла на пол.

Секунда молчания, и голос привычный и совершенно спокойный:

— Сонечка… Вот ты какая… А говорили, тебя нет. Но я этому никогда не верила. Ты за мной пришла?

— Мама-Юленька! — закричала Соня. — Не нужно смотреть! Я вычищу чужих и уйду. Ты только подвинься, там за тобой ещё что-то прячется.

— Юленьки, я вас всегда любила! Не отдавайте меня этому!

— Х-х…

Появился Витькаля с пустым стаканом.

— Там и технической не дают!

— Добудь хоть сколько…

— Ва-ва-в-ва…

— Ы-а!.. — натруженное чрево пытается внутренности выблевать на загаженный пол.

Крики, стоны, визги, мольбы — и всё зря. Того, кто вырос в Семейном, причитаниями не разжалобить. Когда Витькаля появился со стаканом чистой воды, выклянченной или украденной где-то, он увидел, что Сонечка сидит, прижавшись к матери, стараясь сколько возможно отодвинуться от зловонной лужи, и на голове у неё нет страшных чёрных полос.

— Тише, — сказала Сонечка. — Мамы спят.

— А эти где?

— Вот они, — палец указал на растёкшуюся по полу блевотину. — Теперь надо пол мыть, а у нас воды нет.

— Баю-баюшки-баю, баю мамочку мою. Спи мама-Юленька, спи мама-Юляшка. Всё хорошо, дочка вернулась, мальчики в порядке, спят в детской комнате на своём коронном верхнем месте. Сегодня они вели себя достойно, не как детишки, но как мужчины. Завтра я пойду в Управление полиции и заставлю отпустить пап.

— Как ты это сделаешь? — спросили спящие мамы.

— У меня нет документов, поэтому, что бы я ни сказала, первым делом меня подключат к психоанализатору, чтобы установить личность. А дальше я сделаю всё, что угодно.

— Только не надо никого убивать!

— Конечно. Когда убиваешь другого, то понемножку убиваешь и себя. А полицейских и не за что убивать. Они же не плохого хотят. Им хочется улучшить статистику раскрываемости преступлений, а что при этом невинные в тюрьме сидеть будут, они просто не думают. Ещё им денег хочется; в этом ведь тоже нет ничего плохого. Денег хочется всем. Я суну взятку полицейскому начальству, и к вечеру папы будут дома.

— Боже мой, Сонечка, — откуда у тебя такие слова? Мы тебя им не учили. И откуда у тебя деньги на эту… взятку?

— А ты знаешь, сколько денег перечислил покупатель бандитам за то, что они меня украли? И сколько всякой грязи вывалил он на меня из своей вонючей памяти?.. Это счастье, что меня нет, иначе я давно бы умерла. Я была бы счастлива не знать и не уметь всего этого, но теперь уже ничего не переделаешь.

— Ты убила этого человека?

— Нет. Я сделала с ним хуже.

Они долго молчали — спящая мама и бессонная Сонечка.

— Мама, ты теперь будешь меня бояться?

— Я люблю тебя больше всего на свете и буду любить всегда.

— И немножко бояться.

— Ну, разве что, совсем немножко.

— Знаешь, мама, мне, наверное, лучше жить отдельно. У меня есть своя комната, всё будет очень просто устроить.

— Ты с ума сошла! Ты же ещё совсем ребёнок.

— Ещё добавь, что такие, как я в школу ходят. А я не хожу. Я — никто, значит, возраста у меня тоже нет. Если я останусь, ты будешь вскакивать по ночам от мысли, что чудовище подбирается к твоему спящему сыну. А каково будет Витькале? Он храбрый мальчик, но он видел, как я давила тёток и выхаркивала то, что осталось от них. Ты не беспокойся, я буду приходить часто. А звонить так и вовсе каждый день. Я завтра же пойду и куплю всем телефоны. А хочешь другую квартиру, в пять раз больше этой? Думаю, денег хватит.

— Нет-нет! Что ты… У нас очень хорошая уютная квартира. Надо же такое придумать — квартира в пять раз больше нашей… Хотя, это всего лишь сон, а во сне бывает всё, что угодно.

— Но утром сон начнёт сбываться, и ты поймёшь, что это к лучшему.

— Как может быть к лучшему, если ты уйдёшь?

— Ну, куда я денусь? Ведь кроме вас у меня никого нет. И попробуй только не позвать меня, когда на ужин будут блинчики с патокой!

— Сонюшка, ты прелесть!

— И ты, мама, прелесть. Я тебя очень люблю.

— Почему ты говоришь так, будто я одна? Ведь меня две…

— Потому что мы спим. Ты — давно, а теперь и я уснула. Во сне нет Юляшки и Юленьки, есть только моя мама. И я тоже, пусть самую капельку, но есть.

Все знают, если ребёнка украли, его больше никто не увидит. Увидеть можно тело, но в нём будет совершенно другой ребёнок, богатый и благополучный, которому нечего делать в тех местах, откуда была похищена его обновка. Украденные дети никогда не возвращаются.

Сонечка шла по дортуарам Семейного, и десятки взглядов провожали её. Все знали, что её похитили, все видели, что она вернулась. Спросить напрямую никто не решился, лишь пара самых отчаянных выкрикнули, будто ничего не случилось:

— Сонечка, привет!

И Сонечка отвечала, как привыкла за последние годы:

— ЗдорОво!

Кто и зачем обучил малышку фамильярному приветствию, не скажут и старожилы Семейного, но зато все могли убедиться, что перед ними действительно Сонечка; подмены нет.

Дурачок Сашка, косолапо ступая, подбежал к Сонечке. Сашкиному телу было лет пятьдесят, и это было тело абсолютного идиота. Короткие кривые ручки и ножки, свисающее пузико, лицо, состоящее, кажется, из одних надбровных дуг. Даже для рассадника бомжей Сашка был явлением уникальным. В него сбрасывалось всё отжившее и издыхающее, и никто не знал, сколько человеческих ошмётков дотлевает в мозгу, не способном вместить даже одну полноценную личность. Но в Сашкину убогую память намертво врезалось воспоминание: когда-то пятилетняя Сонечка сыграла с ним в ладушки. Такое забыть невозможно.

— Севодня ты со мной сыглаешь?

Обычно Сонечка отвечала: «В следующий раз», — и шла по своим делам. Но сейчас она остановилась, присела на корточки, и Сашка, просияв, присел напротив.

Ладушки-ладушки,

Где были — у бабушки.

Что ели — кашку,

Что пили — бражку,

Нюхали табачок,

Повалились на бочок!

Счастливый Сашка повалился на бочок, а Сонечка помахала ему рукой и пошла дальше.

Почти у самой бабы-Лериной каморки её окликнули ещё раз.

— Куда спешишь? Сядь, покури.

— Я не курю, — ответила Сонечка.

— Тогда, так посиди.

Говорившего звали дед Савва. Сколько ему лет, точно не знал никто, но меньше ста не давали. В отличие от большинства обитателей Семейного дома, дед Савва непрерывно что-то делал, мастерил и при этом неразборчиво бормотал под нос. Возможно, просто разговаривал с сотельником, хотя, какие сотельники у столетнего деда? Прежние давно должны были помереть, а новых — охотников в такое ветхое тело нет. В быту дед Савва был опрятен, немногие его вещи, такие же ветхие, как и он сам, содержались в чистоте.

Соня кивнула и присела на край заправленной койки.

— Что хорошего скажешь, коллега?

— Почему коллега? — спросила Сонечка.

— Мы с тобой оба в подопытных у одного живодёра ходим, вот и коллеги.

— Я сама по себе.

— Хорошо, если так. Только когда тебя в Леркиной каморке без памяти нашли, знаешь, что было? Ведущий специалист Центра психического здоровья самолично за тобой на вертолёте прилетел. Значит, что-то у него на тебя завязано.

— Лев Валерьевич, что ли?

— Точно. Только для меня он не Валерьевич, а Лёвка — поганец. И, заметь, как его зовут, ты знаешь. А ведь он номофобией страдает, болезнь есть такая — боязнь собственного имени. Из него это имя клещами не вытянешь.

— Его помощница по имени-отчеству называла.

— А, эти, красотки-вамп…. Ты, выходит, и с ними познакомилась. Это садистки известные, они даже собственного патрона лягнуть, случая не упустят. Но, раз ты с этими девицами встречалась, значит, брался он за тебя всерьёз.

— Мучил он меня без толку.

— Это уж как пить дать. Иначе он не умеет. Меня, думаешь, не мучил? И тоже без толку, все его результаты можно было заранее предсказать. Так он и за ними не приходит.

— Он умер. Уже больше двух лет.

— Вот оно как… Надо бы о покойнике что хорошее сказать, да язык не поворачивается.

— А где вы с ним познакомились?

— Мы с ним познакомились в университете. Я был профессором прикладной психологии, а он — студентом. Старательная шельма. На практике всегда пятёрку имел. Знать бы, что такая гадина вырастет, он бы у меня с первого курса вылетел.

— А как вы сюда попали, если профессор?

— Сюда не мы попали, а я попал. Мой сотельник теоретиком был, а я больше практиком. «Семейный Дом» в ту пору к закату клонился, но был ещё в силе. Вот я и договорился с ними о подсадке в одно из узловых тел. Думал на годик, материал кой-какой собрать, а вышло, что навсегда. Сотельник мой, Силушка, взял да и помер от инфаркта. И нашли его через день, когда уже поздно было спасать. Вот и думай, повезло мне или нет. Был бы там, вместе с Силантием концы бы отдал, а так — живу и живу. Тебе баба-Лера, небось, соврала, что она одна от «Семейного Дома» осталась?

— Ага.

— Нас и сейчас живых трое. А в ту пору было четверо.

— Деда Савва, ваш сотельник, это что же, Силантий Возный? Который «Курс общей психологии» написал?

— Чудеса! Первый раз вижу десятилетнего ребёнка, который «Психологию» Возного читал.

— Я не читала. Мне даже школьную программу читать некогда. Я о нём слышала.

— А говоришь — не коллега, — дед Савва кинул на Сонечку мгновенный взгляд. Глаза у деда были бесцветные, старческие, но взгляд проницал не хуже профессионального сканера с большим разрешением. Было бы что проницать…

— А вот это, — Сонечка кивнула на стариково рукоделье, — вы сканер прошиваете, чтобы он пишущим стал?

— Такими глупостями я не занимаюсь. Это кое-что полюбопытнее.

— Вот такое? — Сонечка, сама не зная зачем, вытащила анализатор, который никому старалась не показывать, и протянула деду. Тот открыл центральный контакт, пробежался пальцами по невидимым сенсорам. Покачал головой.

— Это не моя работа. Но вещица серьёзная. Откуда оно у тебя, прелестное дитя?

— Наследство. От ассистенток Лёвки-поганца.

— Они, выходит, тоже умерли?

— В один день с шефом.

— А говорят, психология — мирное, безопасное занятие. Мой тебе совет: спрячь это наследство и не таскай с собой.

— Его уже пытались отнять, но ничего у них не получилось.

— Тебе бояться надо не психотехники, а простой свинцовой пули. Она не разбирает, что у человека в голове.

— Кому в меня стрелять? Они тело хотят отнять.

— Это до тех пор, пока они думают, что ты просто девочка. Да ты не пугайся, что замерла, ровно воробушек перед кошкой? Я ничего толком не знаю. Просто лет десять назад Лёвка прибежал ко мне за консультацией. И не постеснялся ведь… Сказал, что интересует его, чисто теоретически, один вопрос. В человеческом теле может быть одна личность, а может сосуществовать две-три и больше. Предел, видимо, существует, хотя, достичь его пока не удалось. Сколько бы ни было в мозгу индивидуальностей, новые всё равно пишутся.

— Зачем нужно достигать этот предел? — спросила Сонечка.

— Вот и я о том же… Совершенно дурацкий эксперимент. Результат ты видела — Сашка-дурачок. Страшно представить, сколько погибающих людей было сброшено в его бедную голову.

— Вот ведь гад, этот Лёвка, — сказала Сонечка. — Придушить мало.

— А тогда, — не обращая внимания на реплику, продолжил дед Савва, — заинтересовала его идея напрочь бредовая: может ли быть человек, в котором вовсе личности нет. Тело без личности существовать может, дня два-три, но это не человек, пустое тело не живёт, и, если не одушевить его, вскоре погибает. Случай, так сказать, тривиальный. Ты слово это понимаешь?

— Понимаю, дедушка.

— Я к тому времени студентика своего знал, как облупленного, он ведь и меня не постеснялся в подопытные записать. Понял я, что наткнулся Лёвка на что-то небывалое. Консультировать прохвоста я не стал, для этого нужно все подробности дела знать, просто посоветовал оставить объект — это он так выражался — в покое. Наблюдать, но не вмешиваться. Конечно же, он не послушался.

Сонечка вздохнула и кивнула согласно.

— Ну а после истории с бабой Лерой я переселился сюда, поближе к хозяйственному блоку. Я ничего не выпытываю и давно уже не ставлю никаких экспериментов. Но, если тебе понадобится помощь, приходи. Я постараюсь помочь, хотя бы советом.

— Спасибо, дед Савва. Я буду знать. А помощь мне и вправду нужна. В школу меня без документов не берут, а учиться охота.

— Вот уж этого добра — сколько угодно, — улыбнулся дед. — В маразм пока ещё не впал.

На двери бывшей баб-Лериной комнаты недавно была установлена сенсорная панель, точь-в-точь такая, что запирала апартаменты Вички с Агнешкой. Казалось бы, простенький замок, доступный каждому, кто знает код идентификации. К великому разочарованию потенциальных взломщиков, идентификационного кода у Сонечки не было, и комната оказалась под стать хозяйке: де-факто — есть, де-юре — нету.

Мягко клацнула дверь, отрезав внешний мир. Сонечка осталась в «своей» комнате, которая впервые показалась ей до невозможности пустой. Венчик лампочек под потолком, а внизу — розетка, к которой ничего не подключено, тумбочка и жёсткое пластиковое ложе. На стенах — картинки из бесплатных проспектов, рекламирующих невозможно дорогие куклы, а на том, что называлось ложем, одиноко сидел мягкий мишка, принесённый сюда два года назад и бессменно исполнявший обязанности сторожа. Мишки такие традиционно считались плюшевыми, хотя их синтетическая шёрстка имела к плюшу такое же отношение, как и ложе Семейного Дома к человеческой кровати. В тумбочке лежали две косметички, одна со всякими кремами, детской помадой и пудрами, вторая — старенькая, в которой хранились заколки, дешёвая бижутерия, лоскутки и прочие важные вещи. В целом это бесконечно мало даже для самой-пресамой малюхонькой комнаты. И то, что объявился в пустоте комбинезончик с анализатором в кармане, а в самом комбинезончике — Соня, которой нет, не сильно эту пустоту наполнило.

На тумбочку Соня поставила принесённый пакет, в котором лежал большой чизбургер без сыра, бутылка питьевой воды и две баночки йогурта. Говорят, прежде эти баночки были одноразовыми и расточительно выбрасывались. Теперь их можно отнести в возврат и получить обратно залоговую цену. Обычно детям давалось вечером по одной баночке йогурта, но богатая Сонечка шиканула и купила две, в чём теперь раскаивалась, поскольку Витькале наверняка куплена всего одна баночка. Хорошо, хоть Сонечка задавила привычку Агнешки-Виктории по вечерам закатываться в кафе или ресторан, поужинать, а заодно и шороху на посетителей навести. Можно представить, какое впечатление произвело бы появление в дорогом ресторане десятилетней девочки. То был бы не шорох, а грохот.

Теперь Сонечка осталась одна со всем своим десятилетним опытом. Сонечка разделась, улеглась на жёсткий пластик, обняла мишку и заплакала.

А что ещё делать в такую минуту? Позвонить маме? — так мамы немедленно скажут, чтобы Сонечка шла домой… — «Ты сейчас где? Папы встретят тебя, чтобы не пришлось идти одной через вечерний город». Нет, маме она позвонит утром, попросит, чтобы та захватила на работу подушку-думочку и чистую простынку. А сейчас — взялась быть взрослой — будь. И лишь наедине с мишкой можно поплакать от обрушившегося одиночества.

Мишка не возражал. Игрушечные мишки испокон веку привыкли подставлять плюшевое пузо под детские слёзы. Им нет дела, какой страшный опыт за этими слезами стоит.

В дверь поскреблись. Именно поскреблись, стук чересчур резок и бесцеремонен, он говорит, что за дверью чужой, а тот, кто скребётся, по крайней мере, не хочет быть навязчивым. Сонечка вскочила и, как была, в трусиках и майке, открыла дверь.

— Я что подумал, — сказал дед Савва. — У тебя, наверное, ничего нет. Так я тебе подушку принёс и одеялко. Они чистые.

— Подушка у меня есть, — сказала Сонечка, не желая обижать мишку. — А за одеяло — спасибо.

Под тонким приютским одеялом упругий пластик уже не казался таким жёстким. Сонечка доплакала своё и уснула.

Всё оказалось на удивление просто. В Центр Психологического Здоровья пришла девочка и сказала, что потеряла свидетельство о рождении. Вообще-то, с такими вопросами должны приходить не дети, а родители, но родителей своих дитя назвать отказалось. В таких случаях инструкция требовала выяснить, чей ребёнок, и как следует штрафануть родителей. Анализатор в приёмной почему-то не сработал, чиновник, вторая ипостась которого работала здесь же ремонтником на полставки, подключился к анализатору, проверить, что заело в отлаженной программе, после чего что-то «заело» в его голове, так что, никого не оштрафовав, дежурный выписал девочке свидетельство о рождении на имя Софьи-Софии Сониной. Фамилии родителей Сонечка решила не светить. Точно таким же способом Сонечка устроила себя в школу на два класса старше родных братьев. А что делать, в свидетельстве о рождении Сонечка приписала себе два года, и в дальнейшем с этим пришлось считаться. Впрочем, учиться было не трудно; уроки отца и деда Саввы даром не пропали.

Вроде бы и документы появились, хотя и фальшивенькие, и всё, как у людей, а всё-таки фальшь чувствуется. Никто, это тот, кто вне общества, даже если он и пролез туда тихой сапой.

Странным образом Витькаля, обнаружив, что Сонечка учится на два класса впереди него, начал относиться к своей двойняшке словно к старшей сестре и требовать от неё чуть ли не покровительства.

— Турчин Егор задаётся всё время, а сам ни черта не умеет. Его сотельник Васька, чемпионат в городки выиграл, а Егор хвастает, будто бы это он.

— И что?

— Ты его напугай до полусмерти, чтобы его вредный язык отнялся.

— Так и у Васьки тоже отнимется, а может, он и вовсе помрёт.

— Ты не до смерти, а просто, чтобы напугать…

— Витькаля, ты же помнишь, как это было? Ты единственный видел это, и теперь снова хочешь из-за такой ерунды?

— Тебе ерунда, а мне из-за этого Егора житья нет.

Так и закончился разговор ничем. Витькаля остался недоволен и едва ли не обижен.

Родители очень быстро научились делать вид, будто привыкли, что взрослая дочь живёт отдельно. Сонечка приходила на выходные, но никогда не оставалась ночевать. Остальные дни она звонила в условленный час и коротко сообщала, что всё в порядке.

Витькалю папы по-прежнему забирали после продлённого дня и за руку вели домой, а взрослая Сонечка, которая на самом деле была на четверть часа младше братьев, сразу после уроков в гордом одиночестве отправлялась по своим делам. Дела, по большей части, заключались в том, что Сонечка бродила по городу и вспоминала чужие жизни. Причём, интересовали её не Вичка с Агнешкой и не чадолюбивый владелец скотобоен, а тётки-бомжихи, на людей вовсе не похожие. Ведь не с самого рождения оказались они бомжихами, была у них и человеческая жизнь, надёжно забытая с течением лет. По мере того, как эти убогие сущности скатывались в трущобы, всё меньше оставалось в них собственного, и тем сильнее выпячивалось то немногое, что удалось сохранить. Когда-то они были нормальными, в общем-то, людьми, а к концу жизни оставалась от них одна навязчивая функция. Аннушка и в детстве любила покушать, а к старости в ней оставалось единственное желание жрать. Лизка, любвеобильная и в девушках, обомжившись, ни о чём кроме оргазма не думала. Тётя Полина, мать-командирша, давно уже ничего не могла и не умела, но в мечтах оставалась рачительной главой дружной семьи.

Ни на секунду Сонечка не раскаивалась в сделанном и готова была всё повторить, но горький, рвотный вкус убийства преследовал её, не давая покоя. Хотя и день нынешний редко потчевал сладостью крахмальной патоки. В многомиллионном городе каждый день бесследно пропадали десятки людей. Самой желанной добычей были дети десяти-четырнадцати лет от роду. Случалось их вырывали прямо из рук родителей и увозили неведомо куда. Полиция непременно заводила уголовные дела, которые с завидным постоянством не раскрывались. Разумеется, в этих условиях девочка, в одиночку разгуливающая по городу, рисковала более всех прочих. Просто удивительно, что следующее покушение произошло через два с лишним года.

Когда вечером Сонечка не позвонила, что могли сделать встревоженные матери? Бежать в полицию? — знаем, проходили… а Сонечкин телефон молчит, как убитый, и где его хозяйка, можно только догадываться.

Ответил телефон только под утро.

— Что ты, мамочка, со мной всё в порядке, — бодро ответила Сонечка и вдруг громко всхлипнула, совершенно, как мама Юляшка. — Только можно я к вам сейчас приду? Вы ведь не спите?

Ещё бы они спали!

Сонечка появилась через час, видимо, дела её были не так далеко от дома. Витькаля к тому времени уже встал и собирался в школу. Сонечке тоже надо было бы идти в свой старший класс, но об этом никто и не заикнулся. Завтракать Сонечка отказалась, Юленька-Юляшка, не настаивая, увели дочь в детскую, уложили на нижний ярус двухэтажной кровати, уселись рядом. Сонечка была послушной и непривычно вялой.

— Что это? — испуганно воскликнула Юленька, увидав свежий, припухший рубец на виске дочери.

— Это так, я сама попросила. Не обращай внимания.

— Как это, не обращать внимания? Я даже не знаю, что с тобой приключилось…

— Что со мной может приключиться? Украли меня. Схватили прямо на улице, запихнули в машину и, знаешь, куда отвезли? В Косметологическую клинику на Садовой улице!

— Зачем?

— А затем, что там салон красоты и косметическая хирургия только для вида, а на самом деле там убивают людей, чтобы продать их тела.

— Почему у тебя шрамы, что они делали с тобой?

— Да не обращай внимания, это я сама. Через неделю пройдёт, следа не останется. Я заставила доктора вживить мне контакты под кожу, чтобы никогда не снимать анализатор. Доктор опытный, он такое умеет, там же пластические операции делают, и официально, и чтобы украденные тела было труднее узнать. Он хорошо операцию сделал… и ты знаешь, у него семья: жена, сын — один мальчик в одном теле. А второго он стёр, едва тот родился. Зато оставшегося он любит без ума. И жён своих любит, и друзей у него много. И при этом, знаешь, сколько он людей убил? Сотни! Он уже сам не помнит, сколько. Знаешь, говорят: «нечего нищету плодить», — так он на самом деле так считал. Но при этом столько бомжей сотворил, страшно представить! Бывает человека за долги или налоги невыплаченные заставляют своё тело продать или насильно подсаживают к нему других таких же должников. Ты, наверное, слыхала про такие случаи… так эти операции делают в Институте Косметологии. И знаешь, что было, когда он понял, что его ждёт? Он не за себя испугался, а за семью, что они теперь тоже в нищету скатятся. Жена и сын, которые не догадываются, чем их папочка занимается. Его жёны, их две в одном теле, верят, будто бы им повезло, что у них один сын. Они не знают, что второй сын убит родным отцом. Дуры, их даже жалко.

— Ты убила этого врача?

Сонечка рассмеялась неживым трескучим смехом.

— Я их всех придушила, всех, кто там был, кроме уборщицы, которая мыла унитазы. Молодых, старых… всех! То-то появится свободных тел! Теперь спрашивается, чем я лучше их? Такая же убийца.

— Никуда ты больше не пойдёшь! — твёрдо сказала Юляшка. — Будешь жить здесь, спать вот на этой кровати, ходить в школу, благо что теперь можно. Папа перед работой будут отводить тебя в школу вместе с Витькалей, а вечером забирать с продлённого дня. А все ужасы пусть будут где-нибудь, но не у нас. Я правильно говорю?

— Точно! — подтвердила Юленька.

— Мамочки, миленькие! Поздно меня спасать. Даже если бы я раньше была, то теперь меня точно нет. Сканеры и анализаторы не смогли меня сжечь, а тухлые мысли сгноили без остатка. Нет меня и звать никак. Я теперь заразная. Витькаля уже просил, чтобы я с кем-то из его одноклассников посчиталась… Ты знаешь… — Сонечка резко замолкла и добавила спокойно: Что-то меня на слово «знаешь» заклинило. Не нравится мне это.

Спокойная, отстранённая и очень взрослая фраза, наблюдение дипломированного психолога, разом расставила всё по местам. Дочка большая, дочка выросла стремительно и безжалостно. Её можно любить, можно жалеть и переживать за неё, но не в маминых силах помочь, защитить, укрыть.

Утро обрушило на ошеломлённый город сенсацию. Чудовищный по жестокости теракт в Институте Косметологии. Убиты двадцать сотрудников самого безобидного городского учреждения, причём преступники воспользовались волновым оружием, уничтожающим личность, но оставляющим в целости тела погибших. Эксперты, которых сразу обнаружилось великое множество, авторитетно утверждали, что нападение на Институт Красоты — всего лишь репетиция перед серией настоящих терактов. Нападающие будут переписывать личности своих сотельников в захваченные тела, так что агрессия начнёт распространяться со скоростью пожара. А Институт Косметологии был выбран для пробного нападения, потому что у преступников там имелся сообщник. Это неопровержимо доказывается тем, что все записи от камер наблюдения оказались уничтожены. Это, несомненно, затруднит работу следователей, тем не менее, преступление будет раскрыто и виновные наказаны. Дело взято на контроль генеральным прокурором, уже арестованы и дают признательные показания первые подозреваемые, имена которых не называются в интересах следствия.

Юленька-Юляшка с ужасом выслушивали сообщения и не знали, чему верить.

Средства массовой информации умалчивали об одной весьма важной подробности: уничтожены были не только записи камер наблюдения, но и компьютерная база данных. На экранах красовалась надпись: «Воровать нехорошо». Те, кто знал, чем занимаются в самом безобидном учреждении, сделали правильные выводы. Охрана уцелевших безобидных учреждений была усилена, а похищения детей сократились едва не на порядок. Тем не менее, год спустя была уничтожена университетская лаборатория психотехники. И вновь визитной карточкой на экранах убитых компьютеров плавала надпись: «Воровать нехорошо».

В криминальном бизнесе началась паника. А нападения, как нарочно, прекратились. Эксперты ломали головы, но никто не догадывался, что в городе всего лишь реже стали пропадать подростки. Да и Сонечка подросла и вышла из самого лакомого для похитителей возраста.

В пятнадцать с небольшим лет, а по документам в полных семнадцать, Сонечка поступила в университет. Разумеется, опять пришлось кое-что подправлять в придуманной биографии, ну да проторёнными дорожками ходить не трудно. Витькаля в это же время безо всякой внешней поддержки выиграл чемпионат школы по городкам.

Казалось бы, всё говорило за то, что Сонечка должна поступать на психфак, но на самом деле это только казалось. Отвлечённые проблемы психологии Соню не слишком интересовали, а что касается собственной особы, то она хорошо усвоила уроки деда Саввы и знала, что если человек пошёл учиться психологии, желая разрешить собственные проблемы, то ничего он не разрешит, а только усугубит, доказывая во всеоружии полученных знаний правомерность своих ошибок. Сонечка пошла на исторический, а там быстро прибилась на кафедру древней литературы — изучать Чехова и Помяловского.

Народ в университете учился не бедный, на каждом факультете насчитывалось всего по десять казённокоштных студентов, остальные были из тех, чьи родители способны платить за обучение отпрысков. Среди студентов считалось неприличным спрашивать однокурсников о состоянии предков и количестве сотельников. Сонечку это устраивало как нельзя лучше.

Некоторые выводы о том, кто есть кто, можно было сделать, наблюдая за поведением молодёжи. Одни своё свободное время проводили в библиотеке, вход в которую для студентов был бесплатным, другие предпочитали университетские бары и кафе, где за вечер можно спустить месячный заработок Сергея. Сонечка бывала и там, и там, считаясь своей и среди высоколобой нищеты, и среди прожигателей жизни. Поначалу было неловко заходить в дорогие кафе, но постепенно всякое неудобство изныло само собой, а быть может, сработали привычки Виктории-Агнессы. Пошла бы Сонечка учиться психологии, наверняка придумала бы какое-нибудь убедительное объяснение той лёгкости, с которой тратились незаработанные деньги. А так… родителям Сонечка подбрасывала ровно столько, на что Юленька с Юляшкой были согласны. О прочем же старалась не думать и денег не считать.

Чаще всего по вечерам Сонечка заходила в кафешку под неожиданной вывеской: «Никто и звать никак». Помимо названия, почти родного, Сонечку влекло сюда ещё и то, что в этом кафе традиционно предписывалось соблюдать инкогнито, называясь причудливыми псевдонимами. Для кого-то — развлечение, для Сонечки — возможность побыть собой.

Обычно Сонечка заказывала кофе с молоком и буше со взбитыми сливками. С ростом благосостояния вкусы меняются быстро, и лакомство детских лет: соевые блинчики с патокой, уже не казались чем-то волшебным.

Сонечка осторожно откусила от второго пирожного, а, подняв глаза, увидала, что напротив сидит молодой человек и внимательно смотрит на неё.

— Я не первый раз вижу вас здесь.

— Возможно. Хотя, скорей всего, это была одна из моих инкарнаций, — ответила Сонечка в стиле местных завсегдатаев.

— Меня зовут Ринат.

— Меня — Рита.

— Меня действительно зовут Ринат. Вторая буква — «и».

— В таком случае, меня зовут Соня.

— Скажите, Соня, вам тоже очень одиноко?

— Почему — «тоже»?

— В это кафе регулярно ходят только одинокие люди. Название располагает, и традиции.

— В наше время трудно быть одиноким. Для этого надо быть очень богатым.

— Бывают исключения. У моего отца, например, сотельник умер в детстве, а я с самого начала оказался один, хотя мамы у меня две. Уникальный случай.

— А что по этому поводу сказали в Центре Психического Здоровья?

— Ничего не сказали. Что такое Центр? Пугало для бедных, а мы в ту пору считались зажиточной семьёй, так что мне выписали документы безо всякого дополнительного обследования.

— И кого записали в мамы?

— Обеих. Имя я у них одинаковое, фамилия — взята мужа. А психологические характеристики родителей в свидетельстве о рождении не пишут. Я и сам не разбираю, кто из моих мам кто.

— Слипания личностей не происходит? — поинтересовалась Сонечка, отхлебнув кофе.

— Не знаю. Чтобы в этом разбираться, надо специалистом быть.

— А вы… то есть, ты — с какого факультета?

— Менеджмент.

— О, факультет дипломированных мужей! А говоришь, не из богатеев… У вас стоимость обучения впятеро против нашего. А казённокоштных студентов у вас и вовсе нет.

— Это всё в прошлом. Я не о факультете, а о семейном капитале. Отец как знал, что жить ему не долго, и всё, что мог откладывал на чёрный день. Мы теперь остаточки доскребаем, и мама всё вбухивает в моё образование. Я хотел медицине учиться, как и отец, но мама ни в какую. Она и настояла на менеджменте. А отец медиком был, занимался косметической хирургией. Его убили несколько лет назад во время теракта в институте Косметологии. Может быть, слышали, громкое дело было…

— Да, я читала, — произнесла Сонечка.

Психология всё объясняет: и отчего случаются неслучайные встречи, и почему несуществующая Софья-София либо проходит мимо кофейни, либо непременно берёт два пирожных. Но иногда случаются сбои, оба пирожных оказываются съедены, и сиди, верти в пальцах пустую чашку.

— Чему учат на факультете менеджмента? — спросила Сонечка, мысленно отхлебнув выпитый кофе.

— Толком — ничему. Готовят управленцев, но главное там не учёба, а знакомства, налаживание связей. Хочешь попасть в обойму — изволь участвовать в общих увеселениях, выходках, студенческих шкодах, иной раз очень небезобидных. Зато потом бывшие однокурсники будут тебя узнавать, назначать на должности, продвигать по службе. А я, как невмоготу становится, убегаю сюда, кофе попить. Ещё здесь коктейль подают «Слеза дьявола». Он не крепкий, но едкий до жути. Пьёшь и плачешь. И никто не знает, от коктейля ты плачешь или на самом деле.

— Это удобно, — согласилась Сонечка. Она прекратила мучить чашку, поднялась из-за стола. — А я на историческом учусь. Хорошая наука история, учит как жить, чтобы потом не пришлось плакать. К несчастью, уроки её обычно запаздывают.

Лекции профессора Малова, посвящённые эпохе потребления, были популярны не только среди историков. Слушатели приходили со всех факультетов, и каждый находил что-то своё. Особенно привлекали слушателей подробные перечисления: что и как потребляли предки. Как говорилось в старинной речёвке: «Не едим, так поглядим».

Малов осторожно ставил под сомнение постулат, что феномен сверхпотребления был вызван стрессом, который поголовно мучил одиноких людей. Либерализм на грани пропаганды разрушительных идей — такое дозволялось только в университете.

Сонечка оторвала прилежный взгляд от конспекта и увидела, что рядом сидит Ринат и разглядывает её профиль.

— Зачем ты здесь? — спросила Сонечка шёпотом.

— Увидеть хотел не только в кафе, но и какая ты в жизни.

— Смотри, — Сонечка демонстративно вернулась к конспекту.

Лектор наполнял аудиторию хорошо поставленным баритоном:

— Широко распространено мнение, будто обращение на «вы», существовавшее задолго до появления возможности совмещать несколько личностей в одном теле, было попыткой уменьшить страдания одинокого человека. Между тем, известно, что на «вы» обращались не к одиноким, а к уважаемым и богатым людям. Что же касается самоидентификации, то себя во множественном числе именовали только царственные особы. «Мы, султан турецкий…» А царственные особы были людьми меньше прочих страдавшими от одиночества. Думается, обращение на «вы», столь неожиданное в древние времена, подчёркивает высокий статус адресата, его способность потреблять за несколько человек. Лишь в наше время к обращению вернулось его подлинное значение. Одна личность — «ты»; две и более — «вы».

Возвещая конец лекции, мягко прозвучал электронный гонг.

— Я даже не знаю, на «ты» или на «вы» мне обращаться, — сказал Ринат, дождавшись, когда Сонечка захлопнет конспект.

— Если судить по нормам потребления, то на «ты».

— У меня есть два билета на премьеру в «Театр живого общения».

— С ума сошёл! Премьера, это же бешеные деньги! Через месяц то же самое втрое дешевле будет.

— И что? Дорогие билеты — высокий статус потребления и, значит, это будем «мы» во множественном числе, а не «я» и «ты» по отдельности.

Сонечка рассмеялась и согласилась пойти на премьеру, хотя «Театр живого общения» не слишком ей нравился.

Главным в ожидаемой премьере было не само действие, а часовой антракт, во время которого будущие хозяева жизни демонстрировали сами себя. И, разумеется, дамские наряды.

С нарядами у Сонечки было не богато: пара костюмов, которые, в лучшем случае могли считаться приличными и годились, чтобы бегать в них на лекции. Ещё было «платье абитуриентки», из тех, что шьются на один раз, а потом больше никогда не надевются. Платья эти отличались единообразием: непременно светлых пастельных тонов, безо всяких украшений, длинные, почти до полу. После торжественного приёма новых студентов, для которого и шилось платье, его можно было носить с брошками и прочей бижутерией разной стоимости, только кто станет это делать? Хотя украшений у Сонечки было больше, чем нужно; впору обвешивать себя, что новогоднюю ёлку. Дело в том, что от одного из заказчиков кроме секретных счетов Сонечке досталась банковская ячейка с огромной коллекцией драгоценных камней.

К сожалению, и ювелирка не могла спасти положение. Многие миллиардерские сыночки приходили на подобные мероприятия с любовницами, о которых дамы бомонда презрительно отзывались: подставка для бриллиантов.

Ринат, по-видимому, был не в курсе этих тонкостей и не догадывался, какую задачу поставил перед Сонечкой. Проблему Сонечка решила просто. Надела платье абитуриентки, закрепив внизу на подоле семь крупных бриллиантов. Знала, что у каждой второй дамы в веере, лорнете или заколке скрыт крошечный спектрометр, позволяющий отличить сияние бриллиантов от блеска стразов и феанитов. Природные алмазы, брошенные практически на пол, должны были произвести впечатление. А платье абитуриентки показывало, что перед собравшимися не чья-то метресска, а скромная студенточка.

Расчёт оказался верен, такого наряда больше ни у кого не было, и перепутать Сонечку с содержанкой тоже было невозможно. Сонечка ловила на себе любопытные взгляды, несколько раз ничем не примечательные молодые люди кивали Ринату, и по тому, как Ринат напряжённо вздрагивал, можно было заключить, что здоровались те самые будущие олигархи, знакомство с которыми следовало сводить небогатому студенту дорогого факультета. Самой Сонечке такое внимание было смешновато, но хотелось помочь человеку, который ни в чём не будучи виновен, изрядно пострадал, когда Сонечкины пути пересеклись с дорогой его отца. Конечно, вина лежит на папашке, а не на Сонечке, но Рината всё равно жалко.

— Куча народа спрашивала, кто ты такая и откуда взялась, — сообщил Ринат во время их следующей встречи.

— Откуда? От верблюда! — ответила Сонечка, которая как раз начала слушать курс древней детской литературы.

Разговор происходил в знакомом обманном кафе, где можно вперемешку врать и говорить правду, так что Сонечка чувствовала себя легко и спокойно.

— Я знаю, ты не говоришь о себе правды, — очень спокойно произнёс Ринат. — Помнишь на вечере к нам подходил невысокий юноша в сером костюме?

— Нет.

— Неважно, его никто не запоминает. Он, как и я, из бедных богатеев. Но у него всё схвачено, он всем нужен. Не человек, а сыскная контора. Народ заинтересовался, кто ты такая, так он принялся о тебе справки наводить.

— И много он выяснил?

— Прежде всего, среди богатых семей Сониных нет.

— Значит, я из небогатой семьи, либо родители дали мне не свою фамилию.

— И ещё он выяснил, что в твоём личном деле адрес фальшивый.

— Врёт. Я давала настоящий адрес.

— А Вовик говорит, что по этому адресу никакого дома нет, там находится трущобная ночлежка.

— В ночлежках, что, не люди живут?

— Ну, ты скажешь… Хотя, мне нравится, что ты такая засекреченная. Мы куда пойдём в следующий раз?

«Мы» прозвучало так естественно, что не было никакого желания оборвать нахала. Пришлось шить платье, достаточно дорогое, достаточно простое и невообразимо элегантное, чтобы можно было появляться на сборищах университетской аристократии, не заставляя краснеть своего кавалера. Честное платье даже не пыталось взрослить Сонечку, её шестнадцать лет были видны всякому внимательному взгляду. Но ведь всё равно, никто не поверит своим глазам; сказано — восемнадцать, значит, так оно и есть.

Зачем понадобились подобные ухищрения, Сонечка ещё сама не понимала. Просто хотелось не подвести Рината, а что он значит для неё, как-то не думалось.

В следующий раз они собрались на студенческую Ассамблею. Несмотря на демократическое название, вход на Ассамблею был настолько дорогим, что лишь немногие из студентов могли туда попасть.

Сонечка договорилась встретиться с Ринатом в одном из кафе. До сих пор они встречались исключительно на нейтральной территории, не торопясь узнать друг о друге больше. Ринат запаздывал. Сидеть в бальном платье под любопытными взглядами посетителей было неуютно, но Сонечка старалась не обращать внимания на такие мелочи. Наконец, появился Ринат. Вид у него был не ассамблейный. Огромные чёрные очки не могли скрыть багровой опухоли, заливавшей пол-лица. Левая бровь и скула были рассечены, судя по всему, одним ударом, покрасневший глаз чуть заметно поблёскивал среди вздувшейся плоти.

— Где это тебя? — испуганно спросила Сонечка.

— Так получилось. Я пришёл извиниться. Мне в таком виде на Ассамблею нельзя.

— С билетом на Ассамблею можно в любом виде. А просто так даже бомж по морде не получает. Давай, рассказывай, что у тебя стряслось.

Ринат прикрыл лицо ладонями и глухо сказал:

— Это Вовик. Никогда ему не прощу.

— Вы что, подрались? Так кулаком не расквасить, это доской надо. Студенты называется… у бездомных бродяг и то такого не бывает.

— Никто не дрался, — Ринат оторвал руки от лица и здоровым глазом поглядел на Сонечку. — У нас был междусобойчик, и мы заспорили, у кого выше толерантность к спиртному. Кто сколько может выпить и не опьянеть.

— Тоже мне, достоинство! — фыркнула Сонечка.

— У мужчин такие споры часто бывают. Начинают выяснять, кто кого перепьёт, упиваются в хлам, и попробуй уклонись от попойки.

— Теперь понятно, чему учат на факультете менеджмента…

— Я же рассказывал, что у нас главное — корпоративные отношения. А я пить не могу, у меня желудок болит. Вот я и придумал соревнования, чтобы на равных. Каждый должен сколько-то выпить, а потом переписаться в трезвое тело и пройти по гимнастическому бревну.

— Погоди, — со злым прищуром спросила Сонечка. — Где вы тело свободное берёте?

— Никакого тела не надо. Просто один остаётся трезвым, а остальные пьяные по очереди в него переписываются и ходят по бревну. Я пить не могу, вот и предложил, чтобы ходили в моём теле.

— С ума сошёл! — с видимым облегчением воскликнула Сонечка. — Это же вредно. Тут такие искажения психики могут быть…

— Это же ненадолго. Ничего не будет. У парней столько развлечений связанных с переписью индивидуальности… И телами меняются на время, и чего только не делают. Одна игра в бомжа чего стоит…

— Это как? — удивилась Сонечка, знавшая о бомжах больше всех прочих.

— Соберётся человек десять, запишутся в одно тело и толкаются, кто кого в гипоталамус загонит.

— Понятненько… — кивнула Сонечка, живо вспомнив любимое выражение обитателей Семейного.

— Ну вот, закупили ящик рома и отправились в спортзал. По стакану приняли и по очереди в моём теле по бревну прошлись. Я сидел тихо, не вмешивался, но всё видел. Тело трезвое, а личность пьяная — удивительные вещи получаются. Потом выпили по второму стакану и снова начали ходить. И тут Вовик нарочно сорвался и моим лицом о бревно! Хорошо ещё зубы не вышиб или глаз. И смеётся, сволочь: «Ах, я такой неловкий, такой нетолерантный!» Ему смех, в своё тело вернулся, и не болит ничего, а мне теперь как? Я ему этой подлости никогда не прощу…

Казалось, Ринат готов заплакать, а, впрочем, оно и не казалось.

— Не переживай, — сказала Сонечка. — До свадьбы заживёт. Вставай и пошли на Ассамблею. Хочу посмотреть на твоих однокашников.

— Куда я в таком виде? — возразил Ринат и послушно поднялся со стула.

— А что? — Сонечка взяла Рината под руку и повернулась к зеркалу. — Чем мы не пара? У меня грим хороший, хочешь я себе тоже фингал нарисую?

Сонечку отметили ещё с прошлого раза и могли оценить если не элегантность, то стоимость платья. Тех, кто помнил о бриллиантах, брошенных едва не на пол, не могла обмануть искра единственной брошки. Ринат с багровым украшением на физиономии изящно оттенял Сонечкин наряд.

Почти сразу к ним подошёл ничем с виду не примечательный юноша.

— Ну, Ринат, ты, я вижу, стал ещё красивей. У врача был? А то заживёт неправильно — шрам останется.

Ещё по дороге в студенческий клуб Сонечка потребовала, чтобы Ринат неприметно указал ей подлюгу Вовика. Сейчас Ринат ощутимо напрягся, но никакого знака не подал. Значит, это не Вовик, а один из будущих хозяев жизни, расположения которых следовало добиваться.

Сонечка улыбнулась и процитировала:

— Шрам на роже, шрам на роже для мужчин всего дороже.

Всё-таки замечательная штука история литературы! В древнем фольклоре всегда можно подобрать подходящее к случаю высказывание.

Миллиардерский сынок окинул Сонечку оценивающим взглядом. Молодого человека явно учили, как следует общаться с незнакомыми. Взгляд не липкий, а равнодушно-доброжелательный; сначала на лицо и лишь потом вниз по фигуре, нигде особо не задерживаясь. Нормальный взгляд, но всё же не избавиться от ощущения, что тебя оценивают. Результат оценки был не утешителен: использовать можно, но не более того. Оставалось, правда, лёгкое удивление: Сонечка была явно не по рангу Ринату, которого знатный студент считал полным ничтожеством. На дерзкий взгляд можно было бы ответить колкостью, но Сонечка не хотела вредить Ринату, который мечтал о дружеских отношениях с этим типом.

Мечты, мечты, где ваша сладость? Какие уж тут дружеские отношения? Держат за клоуна — и то спасибо.

По счастью, именно в эту минуту к Сонечке и её кавалеру подлетел ещё один студент из тех, кто мог выложить за билет на ассамблею месячный заработок папы-Серёжи. Невысокий, коренастый, с широчайшей дружелюбной улыбкой, с быстрыми, но не суетливыми движениями; удивительно симпатичный парень. Но пальцы Рината сжали Сонечкин локоть, предупреждая, что это и есть Вовик, от которого каждую секунду следует ожидать подлянки.

— Мадмуазель! — возгласил Вовик. — Я счастлив видеть вас! Скажите, куда подевались адаманты с вашего подола? Впрочем, я знаю это и так. Они оборвались, а поднимать с пола упавшее, ниже вашего достоинства. Иначе не может быть, ведь вы — лучший из адамантов!

Пышная тирада, обращённая к Сонечке, но адресованная Ринату, содержала оскорбление, понятное лишь аристократу или тому, кто изучал психологию под руководством деда Саввы. Обращение на «вы», подразумевает, что собеседник мультиличностен и, значит, к сливкам общества не относится.

Сонечка изобразила презрительную гримаску и, повернувшись к Ринату, произнесла:

— Сюда разве пускают подобные личности? Ты меня не предупредил… К тому же, этот господин пьян. Несёт от него, как из клозета.

Улыбка сползла с лица Вовика. Зато миллиардерский отпрыск, который тоже был не особо трезв, ибо пил с Вовиком наравне, хохотал от души:

— Ну, Вовичек, тебя укушали! Теперь тебе осталось в клозете утопиться. Мадмуазель, я восхищён!

Сонечка потупила глазки и сделала книксен. Как в школе учили.

Студенческая ассамблея, а на деле — танцулька для тех, кто побогаче. Только и есть радости, что живая музыка и пошловатый конферанс. При первой же возможности Сонечка ушла с праздника, который ничуть её не радовал.

Они шли по улице, под руку, словно продолжали дефилировать по ярко освещённому залу. Собственно, никаких улиц в студенческом городке не было, здания стояли каждое само по себе, в окружении старых деревьев. Как это было непохоже на скученный, грязный город! Конечно, и в городе имелись элитные районы, отгороженные от черни непроницаемыми заборами и суровой охраной. За такой же оградой прятался и оплот учёности, где высокопоставленные детки и немногие счастливцы из простых, развлекались, радовались жизни и порой чему-то учились.

— Странно мне это, — говорила Сонечка. — Сидите за стеной, запершись от мира, и ужасно этим гордитесь. А в городе в любом ночном клубе, куда вход в пятьсот раз дешевле чем на вашу тусовку, веселья в пятьсот раз больше.

— Ты в этих клубах бывала?

— А ты думал, я с Луны свалилась? Моя фамилия — Сонина, а не Армстронг.

— Я, пока в университет не поступил, жил в городе. В приличном районе, хотя и не в коттедже за высоким забором.

— И в школу до самого десятого класса тебя водили за руку, а потом встречали после занятий.

— Так делается во всех нормальных семьях.

— В результате твои же однокурсники считают тебя ничтожеством. А мне обидно, ты ведь лучше их, и Вовика, и второго, который меня по-хозяйски оглядывал.

— Ты о Захаре? Знаешь, чей он сын?

— Чей бы ни был, кроме папиных миллионов за ним ничего нет.

— Зато миллионов много.

— Сколько бы ни было… Миллионы решают не всё.

— Иногда ты говоришь ужасные вещи. Тогда мне кажется, что ты не девушка, а хозяйка душ или кто-нибудь ещё хлеще.

— Что за зверь? Мы на фольклористике такого не проходили.

— И не пройдёте, это новодел, легенда нынешнего века, а верней, самого последнего времени. Лет тому пять назад была уничтожена криминальная группа, которая похищала детей для перезаписи. Обычная разборка со стрельбой и кучей трупов. Стрельбу услышали, полиция приехала быстро, но, как всегда, опоздала. Единственное, что они смогли сделать — снять посмертный спектр с одного из убитых, кому не досталось пули в голову. Там сохранился постмортальный образ — десятилетняя девочка, которая превращается в чудовище и пожирает душу. Явный бред. Девочка там была и даже не одна, поскольку там готовились к перезаписи личности в украденное тело, а вот монстров обнаружено не было. Тем не менее, истории о хозяйке душ, которая умеет принимать облик маленькой девочки, среди соответствующих специалистов ходят.

— Прямо жаль, что я не чудовище, не маленькая девочка или ещё кто-нибудь похлеще.

— Девочка подросла.

— Всё равно, не бьёт. Если всё так, как ты говоришь, то твоей красавице сейчас должно быть пятнадцать, на крайняк — шестнадцать лет. А мне малость побольше.

— Я и сам понимаю, что всё это чушь. Вообще-то лектор рассказывал не о легендах, а об уничтожении террористами организаций по пересадке личности. Одни бандиты бьют других. По его словам получалось, что подпольные психологические группы орудовали и в Центре Психологического Здоровья, и у нас в университете, и даже в Институте косметологии. А уж этого быть не может, я это точно знаю, у меня там папа работал.

Сонечка послушно кивнула и, уводя разговор в сторону, сказала:

— Бог с ней, хозяйкой душ. Я о другом хочу. Вот этот парень, миллиардерский сынок…

— Его Захаром зовут.

— Хорошо, пусть Захар, от этого ничего не меняется. Он даже не презирает тебя, для него ты никто и звать никак. Ты никогда не сможешь стать его однокашником и сделать через него карьеру.

— С чего ты решила?

— Это видно. Ты для него — мальчик для битья, и таким останешься. Переломить ситуацию можно единственным способом: не участвовать в междусобойчиках и демонстративно заниматься учёбой. Все идут на вечеринку, а ты готовишься к коллоквиуму или пишешь доклад.

— Ботаников все презирают.

— А тебя, что, сильно уважают? Взгляни в зеркало и вспомни, как все смеялись, когда Вовик едва не выбил тебе глаз. А так, во всяком случае, тебя запомнят, как знающего и старательного человека. Это уже немало. Кстати, ты знаешь, что каких-то двести лет назад у слова «ботаник» было совсем иное значение, чем сейчас? Ботаник, это учёный, занимающийся растениями. Жаль, что на вашем факультете растения не изучают.

— Я консультируюсь у одного из лучших психоаналитиков, — с некоторой обидой возразил Ринат, — и он советует поступать наоборот. Больше бывать в компании, участвовать во всех развлечениях, а на выходки вроде Вовиковой не обижаться, а смеяться первым.

— Как знаешь, — тихо сказала Сонечка. — Но я бы в следующий раз пошла бы просто гулять по парку. В университете — прекрасный парк, городской ему в подмётки не годится. Сейчас листья с клёнов опадают; самое красивое время.

— Я зайду за тобой завтра.

— Послезавтра. Завтра я буду готовиться к коллоквиуму. Да-да, безо всяких шуток. И можешь, если угодно, считать меня ботаничкой.

Багряно-жёлтый ковёр опавших листьев — прекрасно до пошлости и настроение навевает лирическое до невозможности. Молодые люди шли по дорожке, пустынной в это время дня. Ринат осторожно ступал по золоту листьев, Сонечка загребала листья носками туфель, прислушиваясь к осеннему шороху. Ещё немного — пойдут дожди, золотой ковёр слипнется, и в листья уже нельзя будет играть.

— Как твой коллоквиум? — спросил Ринат.

— Превосходно. Мне пришлось очень постараться, чтобы препод не заметил, что я знаю материал лучше, чем он.

— Как это? — искренне удивился Ринат.

— Занятия были по истории языка, так там есть теория, что слова, ставшие анахронизмами либо вообще исчезнувшие из литературного языка, могут неопределённо долго сохраняться в говорах и жаргонах. В частности, когда-то существовало слово «дремота», означавшее состояние полусна у моноличностных индивидов. Сейчас такое редко встретишь, как правило, один сотельник спит, а второй активен. А прежде дремота была обычным явлением, его даже персонифицировали в пантеоне малых богов: «по улице ходили Зевота и Дремота». Теперь эти слова забыты, зато в жаргоне городских низов есть слово «задрёма». Так наш препод, слыхал звон, да не знает, где он, объявил, что задрёмой называют бомжа, в котором столько сотельников, что он уже не может нормально действовать и сидит как пришибленный в полусне. А на самом деле всё наоборот! Задрёма это состояние, когда большинство сотельников засыпает, и оставшиеся могут осмысленно действовать. Бомж может и не помнить, что делал, пока был задрёмой, но уж на месте не сидел, это точно.

— Ты-то откуда это знаешь?

— Я же там живу и задрём видела больше, чем ты миллиардерских сынков.

— Но это опасно!

— Ничуть. Если задрёма агрессивен, надо завизжать погромче, остальные сотельники проснутся и дурака утихомирят.

— А, по-моему, ты мне голову морочишь. Прочитала где-то про задрёму и рассказываешь, будто это с тобой было.

— Может и так, — согласилась Сонечка. — Я ботаник с историческим уклоном, мне положено всякие разности знать. Вот, например, парк, где мы гуляем, это не просто парк, а ботанический сад. Здесь собраны редкие растения, большинство в дикой природе уже не встречается, только здесь. Между прочим, сберегли их ботаники, настоящие, а не жаргонные.

— Ещё какую-нибудь разность расскажи.

Почему-то в этих словах Сонечке почудилась насмешка, и Соня рассказала то, о чём потом жалела.

— Вот тебе ещё слово, которое изменило значение: «Стерх». Была такая птица, а быть может, и сейчас есть. Она замечательна тем, что каждый год самка стерха высиживает два яйца. А птенчики, когда вылупляются, начинают пихаться, пока один не выкинет брата из гнезда. Так что, каждая из этих прекрасных птиц — братоубийца, конечно, если не вмешаются люди, но уже не ботаники, а орнитологи. Но так было раньше. Сейчас стерхами называют младенцев, которые, едва родившись, давят своих сотельников. Причём, это почти незаметно. Ну, беспокойный ребёночек, газики мучают, а на самом деле внутри война.

— Но ведь это не обязательно, — на Рината было жалко смотреть. — Ведь один из братьев может и сам погибнуть из-за каких-то других причин.

— Так обычно и бывает, — соврала Сонечка, — хотя в диагнозе, как правило, пишут: «стерх». Такой диагноз освобождает человека от налога на роскошь. К нему невозможно сотельника подселить. На самом деле стерхов единицы, а по документам… думаю, все твои приятели числятся стерхами.

— Понятно, — с облегчением выдохнул Ринат.

Они подошли к выходу из парка.

— Вот здесь я живу, — произнёс Ринат, указав на один из общежитских корпусов. — В гости зайдёшь?

— Если чаем напоишь, то почему нет?

— Чай у меня есть, — подтвердил Ринат.

Все в городе знали, что студенты университета живут в общежитиях. Никто, разумеется, не воображал, будто на закрытой территории располагается клоака, наподобие Семейного Дома. Представлялось нечто приличное, вроде Молодёжного-2, где жили Сонечкины родители до того, как получили муниципальную квартиру. Чистые спальни на сто тел, непременные ширмы и тумбочки у кровати, санузел и общая кухня на каждом этаже… Но оказалось, что даже жилище в многоквартирном доме, которым так гордились Юленька с Юляшкой, смотрелось сущей трущобой рядом со скромным общежитием, где ютились дети миллиардеров. По меркам рядового горожанина Ринат один занимал двухкомнатную квартиру. И даже — трёхкомнатную, ведь была ещё ванная комната, где дозволялось нелимитированное потребление воды.

Беспорядок в квартире царил ужасающий, что и неудивительно. Сонечка недоумённо оглядывалась. Она впервые видела такое дорогое и такое запущенное жилище. Да будь у неё дома подобный бардак, для людей просто места не осталось бы. Теснота и бедность приучают к аккуратности.

Потом Соня никак не могла вспомнить, что хотела сказать в эту минуту, потому что Ринат совершенно неожиданно притянул её к себе и поцеловал в губы.

Уж Сонечка в своей жизни навидалась и наслушалась всякого. И когда ещё в школе, ничуть не элитной, одноклассники, полагавшие себя опытными и умудрёнными жизнью, лезли с поцелуями, а то и более решительные шаги предпринимали, то получали от Сонечки такой отлуп, что потом и вспоминать стыдились о таковой любовной неудаче. Никаких особых свойств Сонечка обнаруживать не приходилось, хватало презрительного взгляда и уничижающего смеха. Но сейчас всё оказалось иначе.

— Погоди, Ринат, не надо…

Какое, там, «не надо»…

Медовый месяц Сонечка с Ринатом провели в университетских аудиториях. Настояла на том Сонечка, а Ринат не возражал. Встречались после занятий и очень редко ходили куда-нибудь. По выходным Сонечка непременно отправлялась к родителям, и Ринат скучал в компании развесёлых однокурсников. Мамам Сонечка ничего не сказала об изменениях в своей жизни. Вовремя вспомнила, что хотя и учится на втором курсе, но на самом деле ей лишь недавно стукнуло шестнадцать, и мамы наверняка будут переживать по поводу слишком раннего замужества.

Зато все ночи принадлежали им. В своём убежище в Семейном Сонечка появлялась набегами, исключительно днём, а вечером уже была у Рината в его шикарной общежитской квартире, которую постепенно привела в божеский вид, создав подобие уюта.

Сам Ринат был удивительно разным, то резким и напористым, то застенчивым и чуть ли не робким. Ни одна ночь не была похожа на другую.

Они лежали в постели, чересчур широкой даже для семейной пары, Сонечка проводила пальцами по груди Рината и тихо говорила:

— Какой ты молодец, что тогда настоял на своём. Жила бы сейчас и не знала, что бывает такое счастье.

— Хорошо… — блекло произнёс Ринат.

— Что-то не так? — всполошилась Сонечка.

— Всё так, только мы уже третий месяц вместе живём, а ты всё засекречена, словно фонд передовых технологий. Я даже не знаю, где ты живёшь. Не в ночлежке же, в самом деле, которая у тебя в документах указана.

— И это всё? Так давай завтра после занятий пойдём ко мне. Только учти, кровать у меня узкая, там и одной тесно, а вдвоём просто не поместимся. И ещё… оденься поскромнее, всё-таки, район бедный, не стоит дразнить гусей.

На следующий день, выйдя с последней лекции, Сонечка увидела Рината. Он был наряжен словно для пикника на природе и явно волновался. Сонечка улыбнулась и взяла его под руку.

— Идём.

— Такси разве не будем вызывать?

— Зачем? Тут недалеко, полчаса хорошего хода, а если прогулочным шагом, то минут сорок — сорок пять.

Университетский комплекс когда-то располагался за городом, но уже полтораста лет, как город дотянулся до приюта учёности, а затем и поглотил его. Когда-то здесь был элитный район, но всё в мире ветшает и превращается в трущобы. Всего сильней это касалось «Семейного Дома» здание которого некогда было украшением района. Его обшарпанная громада по-прежнему бросалась в глаза, поражая уже не красотой, а уродством.

Обширный вестибюль был разгорожен на несколько жилых помещений, только при входе оставалось место для стеклянной будки вахтёра. Юленька с Юляшкой давно не работала здесь, в будке восседал пожилой, строгого вида дядечка и увлечённо играл в го сам с собой. На входивших в здание он не обращал ни малейшего внимания.

На Рината было жалко смотреть, он не ожидал ничего подобного и теперь озирался с растерянным видом.

— Привет, Сонечка! — крикнули из дальнего угла огромной, на сотню мест палаты.

— ЗдорОво!

— Сонечка, привет! Ты инспектора привела? Скажи, чтобы содержание нам увеличили, а то ведь сдохнем все.

— Это не инспектор. А инспектору всё передам.

— Ты действительно здесь живёшь? — шёпотом спросил Ринат. — Среди этих? Посмотри, они не люди, они хуже животных.

— Это люди. Я выросла среди них, и они любят меня. Каждый из них мечтает, что сумеет вырваться из уготованного ему круга. А я — живое воплощение этой мечты. Я сумела вырваться из нищеты, и поэтому у них есть надежда.

Саша-дурачок вперевалку подбежал к идущей паре.

— Пливет! Севодня поиглаешь со мной?

— Извини, Саша, сегодня я не могу. В следующий раз.

Заставленный койками коридор, обширная спальня у хозяйственного блока и гладкая дверь без ручки, почти незаметная на фоне стены.

— А вот здесь я живу. Милости прошу.

Сонечка коснулась замка, дверь мягко приоткрылась, под потолком засветились диодные лампочки.

Ринат замер на пороге.

— Карцер, — сказал он. — Вот, что это такое. Тут даже окна нет.

— Не надо так говорить, — возразила Сонечка. — У меня одной во всём общежитии отдельная комната. Заходи и садись.

Четырёхметровая комнатка давно уже не напоминала берлогу бабы-Леры, разве что узкая пластиковая койка оставалась на прежнем месте. Она была аккуратно застелена, и плюшевый мишка сидел на подушке. Письменный столик втиснут вплотную к койке, так что работать за ним можно только сидя на постели. Под койкой угадывалась укладка с каким-то имуществом, над койкой почти у самого потолка прилеплена вешалка, и там на плечиках выгуливались нарядные платья, с подола одного из них до сих пор не были спороты пресловутые бриллианты. На столе — единственный признак беспорядка: пара раскрытых тетрадей, планшетка и непременный комп. А над столом красовалась вещь редкая и неожиданная. Там к стене лепилась небольшая полка, а на ней с десяток бумажных книг. Вперемешку старинные издания и новые книги, которые за баснословные деньги мизерными тиражами печатают для немногих любителей.

Ринат осторожно снял с полки здоровенный том с золотым тиснением, вслух прочёл название: Силантий Возный «Введение в курс общей психологии».

— Ты, что, это читаешь?

— Конечно. Откуда я про стерхов знаю… их как раз Возный изучал. И, вообще, в наше время и в нашем обществе без психологии — никуда.

Ринат раскрыл том. Титульный лист украшала надпись, сделанная выцветшим маркером: «Моему деятельному альтер эго от ленивого теоретика». И подпись: «С.Возный».

— Такие предметы, — тоном знатока пояснил Ринат, — можно купить только на аукционе книжных раритетов. Причём, сделать это анонимно не удастся, там каждая покупка отслеживается налоговыми органами. Уж такие вещи нам читали.

— Я её не покупала. Это подарок от сотельника Силантия Возного. Он живёт здесь, в Семейном. Так что, не надо отзываться об этих людях свысока.

— Поразительно, — произнёс Ринат сдавленным голосом.

— Вот оно как, — Сонечка покачала головой и присела на край заправленной койки. — Теперь видишь, что я тебя не обманывала? Я не заморская принцесса, нет у меня ни знатной родни, ни богатого наследства. Я девчонка из трущоб, которой удалось вырваться. Ты огорчён?

— Нет, почему же… Это даже забавно.

— Ну ты и слово подобрал, это ж как тебя на твоём факультете для богатеньких покалечили. А нам уже не о забавах думать надо, — Сонечка притянула к себе Рината, прижалась лбом. — Ведь у нас с тобой малыш скоро будет.

Какой угодно ожидала Сонечка реакции, но не той, что последовала.

Мама Юляшка, ударяясь в воспоминания, рассказывала порой, как Антон разиня рот спросил: «У кого, у нас?» Но там можно было понять: две мамы, двое пап. Именно это воспоминание заставило Сонечку произнести не какое-нибудь другое слово: «сын» или «ребёнок», а именно «малыш». А Ринат, словно пародируя давний разговор, спросил с невозможной интонацией: «У кого, у нас?», — а потом вдруг захохотал, громко, с привизгом, освобождаясь от долго сдерживаемого чувства:

— Ой, не могу!.. У нас будет малыш! Вот умора!.. Вовик, ты гений! Никогда так не смеялся… У нас будет малыш, у всех семерых… А как эта фря трущобная стонала: «Единственный мой!» — я уже тогда еле от хохота сдержался! Малыш-то, малыш! Представляю, какой монстрик родится от семи мужиков сразу! Вы гляньте, девочка-то какова! Как смотрит… Белоснежка и семь громов!

Сонечка медленно поднялась. Серые глаза наливались грозовым мраком.

— Погоди, я всё объясню… — прорезался голос Рината.

— Не надо. Я уже поняла.

Чтобы войти в чужой мозг хозяйке душ не нужно даже касаться лба, но Соня впилась скрюченными пальцами в лицо Рината, и тело безвольно осело на койку.

— Говорите, Белоснежка и семь гномов? За гномов вы, пожалуй, сойдёте, а вот я в Белоснежки не гожусь. Так что придумаем другую сказочку: «Волк и семеро козлов». Как волки с козлами поступают, вы, наверное, догадываетесь. Кто я, вы уже поняли, те, кто лекции не мотал. Повелительница душ, это от слова «душить». Сейчас увидите, как это будет. Мне не впервой, справлюсь. Только когда я бомжих давила, я каждой дала высказаться или, хотя бы, провизжать напоследок. А вы умрёте молча, последнее слово для вас непозволительная роскошь. Даже не верится: всю жизнь купаться в роскоши, а под конец — такое. Прониклись, козлята? Тогда, приступим. Ты, смешливый, без тебя остальные ещё долго могли бы дурить голову влюблённой девчонке, ведь я и подумать не могла, чтобы копаться в мыслях любимого. Ты и будешь первый. Первому легче, у него ещё надежда жива. Опять же, маеты меньше, казни ждать не долго. Иди ко мне, чего стесняешься? В постель лезть не стеснялся. Вот так, был дрянной человечешко, осталась просто дрянь.

Сонечка судорожно сглотнула, подавляя рвотный позыв. Сейчас блевоты не будет, всё должно быть чисто и элегантно, как полагается в высшем обществе. Потом физиология возьмёт своё, но это будет потом.

— Вовик, твоя очередь. Ведь это же ты придумал небывалое развлечение. Креативщик… такая карьера коту под хвост! Был Вовик — и нету. Кто следующий? Пусть будет нетерпеливый. Ты сорвал поцелуй прежде, чем за нами захлопнулась дверь. Поторопись и сейчас. Четвёртым пойдёт Захар. Настоящий мужчина, уложить в койку глупую девчонку для него раз плюнуть. Видали, даже сопротивляться пытается! А я, когда ты меня брал, не сопротивлялась. И плевать мне, чей ты отпрыск, сколько миллиардов наследства тебя ждёт. Не дождётся, под каблуком самый мускулистый червяк бывает раздавлен. Вот так. Кто там ещё остался? Этот из нуворишей, детство провёл с сотельником, а потом на день рождения ему преподнесли ворованное тело. Не страшно жить, зная, что прежний хозяин убит? А самому умирать, тоже не страшно? Вот и умирай. Последнего даже смотреть не буду; придавить и дело с концом.

Сонечка обвела смутным взором комнатку, где всё казалось на удивление мирным, и снова погрузилась в чужой разум.

— Что ж, Ринат, теперь мы остались вдвоём. Первый раз наедине с первой брачной ночи. Приятели твои знали, что на тебя нельзя положиться, и кто-нибудь непременно контролировал наши встречи. Хочешь сказать, что ты меня любил? Если это называется любовью, то, наверное, любил. Но когда Вовик предложил повеселиться за мой счёт, ты согласился. Покобенился для порядка несколько минут и согласился. Ах, ты не думал, что приятели так решительно распорядятся моей судьбой! А о чём ты вообще думал? Конечно, первые несколько дней было неловко, а потом ты привык делить меня с другими. Вот и вся любовь. Но ты не расстраивайся, я ведь тоже не сразу влюбилась. Поначалу странно было, что всё так складывается, и жаль тебя. Ведь твоего папаню, о котором ты столько рассказывал, тоже я прибила. Было за что… всё, что вам на лекции про Институт Красоты сообщили — правда. Папа твой был не доктор, а убийца, можешь не вздрагивать. И стерхом он был законченным, уж это я знаю. Он очень жалел, что его дети живут мирно, стерха среди них нет. Вот ведь досада какая — папочка ждёт смертоубийства, а ты с сотельником лежите в кроватке и носом молочные пузыри пускаете. Пришлось папане самому вашу судьбу решать. Лично он вас не убивал, есть железное правило: доктор своих близких не лечит, а палач — не казнит. Он отнёс вас в Центр Психического здоровья, там у него знакомый был, Лев Валерьевич. Тоже живодёр изрядный, но деньги для него было не главное, он ради науки старался, прах её разнеси. До года в психику ребёнка вторгаться нельзя, но ведь научный интерес свербит. Вот Лев Валерьевич одного из вас и выскоблил. Когда я его давила, я ничего об этом не знала. Девчонка-восьмилетка, что я могла понимать? Да и душила я его чужими руками, чтобы памятью его не грязниться. И всё же фактики его биографии выныривают, никуда от них не деться. А знаешь, что меня в этом радует? Что все эти скоты друг на дружку завязаны, и в целом их очень мало. Большинство, всё-таки, нормальные люди. Зачем я это рассказываю? Оно меня мучает, мне выговориться надо. Если хочешь, оборви меня. Можешь говорить, я разрешаю.

Ринат молчал.

— Какая пошлость, исповедоваться человеку, которого сейчас убьёшь. Хотя ненависти у меня к тебе нет. Обида есть, но за обиду не убивают. Я тебя убью, потому что ты и без того не живой. Наверное, Лев Валерьевич, когда твоего сотельника уничтожал, и тебя задел ненароком. И, вообще, с какой стороны ни погляди, ты уже мёртв. Приятелей твоих хватятся завтра, тела найдут сразу, ведь вам не впервой проказничать в одном теле. И, конечно, возьмутся за тебя, единственного изо всей компании, кто выжил. И как думаешь, сумеешь ты запираться хотя бы две минуты? Выпотрошат тебя за милую душу. Работать будут специалисты, речь-то идёт о наследниках огромных состояний. Шансов остаться в живых у тебя не будет ни малейших. Ты уже труп, не я, а ты — никто и звать тебя никак. Прощай, любимый.

Ринат молчал, лишь пискнул в тот миг, когда сила, с которой неосторожно взялись играть его хозяева, раздавила его вслед за остальными.

Человеку, изучающему старинную литературу, многое видится странным. Скажем, детективы минувших эпох… Сидит преступник и гадает, куда девать тело жертвы. Нам бы их проблемы.

Сонечка вышла из комнатушки в общий зал. Дед Савва сидел на краешке койки и, как всегда, что-то мастерил. Последнее время он сильно сдал, хотя кроме Сонечки этого не замечал никто.

— Деда Савва, мне нужна помощь, — тихо сказала Сонечка.

Старик поднялся и, подчиняясь молчаливому кивку, проковылял в Сонечкину каморку. Склонился над телом Рината, пощупал на сонной артерии слабый пульс, приподняв веко, заглянул в невидящий глаз.

— Сюда он сам пришёл?

— Сам. Деда Савва, ты же понимаешь, что так просто я бы не стала стирать, что там было.

— Это я понимаю, — голова старика то и дело кивала; то ли он соглашался с тем, что ему сказано, то ли не мог сдержать старческий тремор.

— Это тебе новое тело. Твоё уже дряхлое, да и не твоё оно, а Семейного Дома. Пора менять.

— Это я тоже понимаю. А вот что мне неясно, так это твоя судьба. От бабы-Леры, от Лёвки с его живодёрками ты просто отбивалась. Твоей вины там ни малейшей, хотя аукаться эти случаи будут тебе всю жизнь. Потом что-то ещё было, не знаю толком. Там ты тоже была загнана в угол, хотя, что к чему, должна была соображать.

Сонечка молча кивнула.

Старик примостился на краешке койки, ещё раз проверил пульс у бесчувственного тела.

— Я опасался, что ты вздумаешь устанавливать социальную справедливость. Такие вещи не приводят ни к чему, кроме лишних смертей. Пока существует спрос на обезличенное человеческое тело, эта торговля будет процветать, сколько ни убивай подпольных дельцов.

— Лабораторию в университете я уничтожили именно так, — призналась Сонечка. — Тогда меня никто не воровал, я сама их нашла, выяснила, чем они занимаются, и всех перебила.

— Главное, что ты не сделала убийство своей профессией, вот чего я боялся больше всего. Но есть на твоём пути ещё одно великое искушение: использовать свой дар для решения собственных проблем. Одно дело, когда ты устраиваешься в университет в обход юридических рогаток, совсем иное, если в результате образуются молодые и красивые трупы.

— Больше не повторится, — хмуро сказала Сонечка. — Наелась по гроб жизни.

— Эк ты по-детски — я больше не буду. Ладно, сделанного не воротишь. Тело я возьму, хоть оно и криминальное. Сильно его искать будут?

— Сильно. Там пятеро золотых наследников было с факультета менеджмента.

Дед Савва фыркнул, пытаясь, наверное, присвистнуть.

— Крутенько ты налетела. Слыхал я о таких развлечениях, когда богатеи в одно тело вселяются и вместе приключений ищут, но лично не сталкивался.

— Эти приключений нашли. Искать начнут завтра или послезавтра, и за это время надо успеть пластическую операцию сделать. Адрес я дам и позабочусь, чтобы в клинике никаких записей и снимков не осталось.

— Что пластика… искать будут по коду ДНК.

— Это тоже не страшно. Код ДНК — в банке данных, а любые банки где-то выходят на человека. Значит, информацию можно сжечь или подправить.

— Я вижу, у тебя всё продумано. Долго готовилась?

— Экспромт. И богатый опыт тех, кто прежде через мои руки прошёл.

— Ладно, не думай об этом. Но тут есть ещё одна загвоздка. Тело я возьму, но не для себя.

— Деда Савва, не надо никого третьего вмешивать!

— Он и так в курсе. Силушка, молчальник, откликнись!

— Тут я, — произнёс дед с чуть иной интонацией.

— Деда Савва, у тебя, что же, сотельник есть?

— Есть, Сонюшка, как не быть. Помнишь, я говорил, что тоже у Лёвки в подопытных хожу? Так вот, лет двадцать назад, мне уже было за девяносто, а телу этому порядком за восемьдесят, пришёл ко мне Лёвка и предложил записать в мой мозг личность только что родившегося младенца. Эксперимент мерзкий, жестокий и, главное, как есть бессмысленный. Не выживет младенец в таких условиях. Я всё по-хорошему объяснил, а Лёвка говорит: «Или соглашайся, или я этот материал сотру». Для него — материал, а ведь там живой человек. Пришлось соглашаться. Где только мерзавец младенца достал? Там же личности ещё нет, всё в потенции…

— Мало ли, где можно достать. Например, пришёл к нему папа-стерх, женатый на нормальных женщинах, и попросил одного из сотельников новорождённого сына удалить.

— Знаешь?

— Только что придумала.

— Понятно… Так вот, пришлось мне на старости лет нянькой заделаться. Ребёнок ручками-ножками пытается сучить, а у меня они не детские, слушаются плохо. Помогал ему, как мог, ценный опыт накопил, об этом отдельную статью писать можно. Он в рот, что ни попадя тащит, а попробуй вмешаться — задавишь младенца. Он ходить учится, потом бегать-прыгать, а люди говорят: «Старик в детство впал». С ним играть надо, а как? Нашёл ассистента — Сашеньку-дурачка. В барашки с ним не поиграешь, он удержу не знает, и себе, и мне голову разбить может. А в ладушки очень неплохо получалось.

— А я гадала, откуда в нём страсть к ладушкам.

— Я научил, откуда же ещё. Так и вырос мой названый брат, без детства, без юности. Я уж думал подобрать ему бомжовое тело, где не слишком много сожителей, а то ведь этому недолго дотлевать осталось.

— Так, может, вы оба в новое тело перейдёте?

— Я в старом останусь. Силушке жить надо, а мне даже не доживать, всё дожито. Нынешнему телу сто восемь лет, а я его постарше буду. Ты книгу с полки сними, там в предисловии сказано, когда мы с Силантием родились. Нынешнего моего сотельника тоже Силантием зовут, я и назвал, мне так привычнее. Силушка, скажи что-нибудь, а то Соня решит, что я тебя придумал.

— У вас уже всё сказано, — отозвался тот же старческий голос.

— Верно, — согласилась Сонечка. — Давайте за дело браться. Нехорошо, если тело долго без человека лежит.

— У меня есть кое-что из приборов, — предложил дед Савва, — или ты сама?

— Сама. Вы только слушайтесь и не пугайтесь.

Казалось бы, ничего не происходит. Сонечка приблизила лицо к деду Савве, едва не коснувшись его лбом, затем повернулась к телу Рината. То, что час назад было Ринатом, а теперь стало Силантием, открыло глаза.

— Сразу не вставай, — предупредил дед Савва. — Голова закружится.

Но Силантий уже поднялся на ноги одним рывком.

— Какое лёгкое тело. Кажется, сейчас подпрыгну — и в потолок головой!

— Не достанешь, — возразила Сонечка. — Здание старое, потолки высокие, к тому же, первый этаж. Тут больше четырёх метров. А ты как, деда? — повернулась она к старику.

— Пустовато малость, — улыбнулся Савва, — но жить можно.

— Вот и славно, — Сонечка говорила нарочито бодро, стараясь заглушить нарастающее чувство тошноты. — Я у Силантия в памяти кое-какую информацию оставила: где пластику сделать, чтобы приватно, и деньги, чтобы всё это оплатить.

— Деньги у меня есть.

— Он мастер отличный, — с гордостью сказал дед Савва. — Последние два года, считай, только он и работал. Анонимно. А теперь может и раскрыться, если захочет.

— Замечательно. Документы я сделаю и пришлю на твой анонимный адрес. Фамилию тебе какую проставить?

— Савин, — быстро сказал Силантий. — В честь дедушки.

— Значит, Силантий Савин. Имя популярное, фамилия тоже в глаза не бросается. Иди. Операцию надо сделать сегодня же, чтобы перед камерами слежения не светиться. А сегодня на всех камерах города случится сбой. Вот они, недостатки централизации.

Молодой человек встал и быстро вышел.

Сонечка присела на его место, рядом с дедом Саввой, закрыла лицо ладонями.

— Видел, какая я?

— Видел.

— Страшная?

— Изувеченная. Мёртвого в тебе много, а живого человека — чуть. Тебя я не испугался, мне за тебя страшно.

— Ничего, выкарабкаюсь. А если что, ты, ведь, мне поможешь?

— Боюсь, я уже никому не смогу помочь. Донёс я свой крест. Впору говорить: «Ныне отпущаеши». Знаешь, что значат эти слова?

— Нет.

— Желаю подольше этого не знать. А сейчас, прости, устал я. Пойду, полежу.

Дед Савва вышел, аккуратно прикрыв дверь. Сонечка осталась одна.

Вот и всё. Осталась щепоть дел: выправить документы Силантию, озаботиться камерами слежения. Тривиальные задачи, которые решаются на автомате. И ещё есть одно дело, последнее испытание чуть живой души. Как проблеял кто-то из сегодняшних козлов: «Представляю, какой монстр родится от семи мужиков и бабы, которой нет», — так, кажется? Бывает, мать, доведённая до отчаяния собственным отпрыском, восклицает: «Знала бы, что такое вырастет, в колыбели бы придушила!» А тут и знать нечего. Сейчас внутри никто и звать его никак, а вырастет — чудовище. Душить его надо сию минуту, не дожидаясь колыбели.

Как тошнит, сил нет… Гной, оставшийся от семерых, рвётся наружу, а к этому добавляется токсикоз. Грядущий монстр вкладывает свою долю.

Всего одно движение, короткий спазм… так легко раздавить недоношенный эмбрион. Потом она позволит себе расслабиться, выблюет горькую слизь прошлого и… дальше неведомое.

Недаром деду Савве было страшно за неё. Ей тоже страшно, но последний шаг должен быть сделан.

Ну, где ты там?

Время шло. Сонечка сидела, обхватив руками ещё не начавший разбухать живот, готовая сжать его смертельной конвульсией и не могла этого сделать. Сидела, слушая, как из глубины ей навстречу поднимается волна полная тепла, доверия и той силы, которую пока рано называть любовью.