Приношу благодарность Хенку Гиттарту, альтисту Квартета имени Шёнберга, а также Милану Шкампе, альтисту Квартета имени Сметаны, за предложенный ими анализ Первого струнного квартета Яначека, который послужил основой разбора в двенадцатой главе.

Прошло десять лет, и я снова встретил слепого критика, Мариуса ван Влоотена, потомка аристократического рода, того, что когда-то давно, еще будучи студентом, выстрелил себе в голову из-за несчастной любви. В аэропорту Схипхол в очереди на регистрацию он стоял последним, и я его сразу узнал по его огромной, сгорбленной и словно охваченной гневом спине. Его череп блестел. Несмотря на погожий летний день закутанный в темно-синий плащ, он медленно продвигался вместе с очередью вперед, при этом постукивая перед собою тростью. С тем же удивлением, что и раньше, я наблюдал, как часто и неуверенно он обшаривал ею пол у себя под ногами, словно в начале своей слепоты, когда она была еще ребенком, он не потрудился воспитать это свое шестое чувство, не привил ему необходимых навыков. Я встал в очередь следом за ним. Предполагая, что он, так же, как и я, летит в Зальцбург на Фестшпиле, я решил себя назвать.

Я кашлянул. “Господин Ван Влоотен”, — сказал я и тронул пальцами его руку. Я знал, что когда слепой слышит голоса или ощущает прикосновения, люди выскакивают для него словно из пустоты.

Я представился.

— Возможно, вы меня уже не помните, но мы раньше встречались.

Резко развернувшись в мою сторону, он взмахом руки приказал мне замолчать. Я взглянул ему прямо в лицо и с ужасом заметил, насколько оно изменилось: я с трудом мог поверить, что время может нанести человеку подобный урон. Под глазами у него пролегли черные круги, уголки рта были опущены вниз. Знакомая мне впадина над ухом — отметина огнестрельного ранения — вызывала уже не страх, а лишь мимолетное воспоминание о летних вечерах, об элегантно накрытых столах, о сиявших над ними хрустальных люстрах и о коротеньком каноне для скрипки с виолончелью: до-диез — ре — до-диез — си — до-диез — фа-диез — ре — до-диез — си — обстоятельствах нашей первой встречи.

— Разумеется, я вас помню! — его скрипучий высокомерный голос прервал мою звуковую галлюцинацию. — Вы тот самый молодой человек, вместе с которым я когда-то летел в Бордо.

— Да, — с готовностью подтвердил я. — И на полпути мы надолго застряли в Брюсселе.

Он сильно вытянул вперед шею.

— Еще бы мне не помнить вас и вам подобных! — его лицо побагровело. — Такие, как вы, сметливы, интересуетесь слишком многим сразу, и, следовательно, не знаете ни одной настоящей страсти. Обычная история: учеба на музыковедческом факультете Амстердамского университета, из дома помощи ни гроша, жизнь на стипендию, временные подработки, диплом по Шёнбергу.

Я кивнул, нехотя соглашаясь:

— Серия коротких романов, которые вы называете встречами с женщинами, вернее, с девушками, как вы их зовете на своем языке. В итоге вы женитесь на одной из них, предварительно объяснив себе, почему именно эта, а не другая, и оформляете в банке ипотечный кредит на двоих. Только позвольте спросить: для чего, собственно, это нужно?

Он говорил с беззастенчиво нарастающей злостью. Люди в очереди начали оборачиваться. Ярость и негодование, которыми был пронизан весь его облик и которые я заметил еще тогда, во время нашей первой с ним встречи, приписав эти черты ошибке его молодости, превратились, судя по всему, в своего рода помешательство. Я смотрел на него молча до тех пор, пока он, достаточно громко пробормотав что-то себе под нос, от меня не отвернулся. Безо всякого перехода, словно читая книгу, я подумал: важен не сам поступок, а то, к чему приводят его последствия.

— Так вы уверены, что хотите об этом знать?

— Выстрел? — снова заговорил он. — Вы хотите знать, как после подобного выстрела можно остаться в живых?

Он вытер салфеткой рот и в расправленном виде положил ее поверх опустевших лотков и чашек.

— Это бывает чаще, чем вы думаете. Таких случаев описано множество, и вы, наверное, не удивитесь, если я скажу, что подавляющее большинство поступает из скандинавских стран.

Нас окружал уют, знакомый авиапассажирам, которым только что был предложен совсем не дурной, а вернее сказать, удивительно вкусный обед. Французская авиакомпания, еще не забывшая искусство заглаживать промахи, подала цесарку-гриль в сочетании с «Шато Лаланд» 1970 года. Потом было виски. У меня сложилось впечатление, что мой попутчик, впрочем, как и я сам, ощутил на дне последней рюмки тот градус крепости, который превращает все вокруг в хрустально-прозрачную нереальность. Пуля, как сообщил мне Ван Влоотен, застряла в задней доле его больших полушарий.

Лейденская Академическая больница до сих пор славится на весь мир своим отделением нейротравматологии. Его внесли на носилках через вход со стороны Рейнсбюргервега, без сознания, но со все еще бьющимся сердцем. Во время операции, продолжавшейся четыре часа, врачи сумели остановить кровотечение и удалить сгустки крови, в то же время им стало ясно, что ткани коры головного мозга в нескольких местах безнадежно повреждены. Когда он пришел в себя, была ночь — он ничего не понял. Невообразимая усталость, чьи-то голоса и пальцы, растирающие его предплечье. Он задавал себе неизменный вопрос: “Где я нахожусь?”, затем ему захотелось узнать, сколько сейчас времени. Потом на протяжении нескольких часов он медленно осознавал тот факт, что ему удалось пережить свою смерть.

— Разве конец — это не всегда начало чего-то нового? — с пафосом обратился ко мне Ван Влоотен.

Конец его любви к Инес стал одновременно началом его слепоты, и неудивительно, что он рассматривал и то и другое как два взаимосвязанных полюса рока. Разумеется, в начале он был в тяжелейшем состоянии. Беспомощность и отчаяние — неизбежные спутники человека, свет для которого померк. “Где бы я ни был, там, кроме меня, никого не было. То, что я называл своим “я”, оказалось упрятанным под черный стеклянный колпак. А весь мир куда-то растворился. Мир — это ведь то, что мы познаем, ощущая и воспринимая, — это его главная отличительная черта. На близком расстоянии вполне пригодны руки, нос и рот, но для дали, как ни крути, нужны глаза. Мне часто снились сны. Они были немые, заполнявшие их призраки мгновенно улетучивались, стоило мне только открыть глаза. Проводя рукой по голове, я чувствовал колючки — это снова потихоньку начали отрастать волосы. Вот и всё. Моя вселенная была невелика, она состояла из моего тела, заключенного между двумя простынями. Не проснувшийся интерес к жизни, а тошнотворный страх выгнал меня однажды из постели и заставил вытянутыми руками исследовать размеры моей комнаты, ее стены и углы”.

Весна выдалась дождливая. Поджав колени, Ван Влоотен сидел в кресле-качалке на веранде родительского дома. Со всех сторон его окружали привидения: его родители, сестра Эмили, друзья, прислуга. При нем все ходили на цыпочках, понижали голос, угадывали его желания, прежде чем они у него возникали. “Уйдите, — думал он про себя. У меня болят руки, ломит колени. Что общего у меня с вами?”

— Я научился определять свой темп по стволам деревьев, встречающимся на пути во время прогулки.

Ван Влоотену, очевидно, пришла в голову какая-то мысль. Он немного помолчал, затем повернулся ко мне.

— А не кажется ли вам, — спросил он, — что личное счастье, неважно какое оно, большое или маленькое, — это скорее черта характера, а не внешние обстоятельства?

Я не ответил, потому что в эту минуту рядом с нами в проходе появился стюард с тележкой. “Что вы будете: коньяк или же вы предпочитаете арманьяк?” В сумраке я наблюдал за Ван Влоотеном, который поднес рюмку к носу. “Он прав”, — подумал я. Но даже в том, как он покачивал рюмкой, чувствовалось его уязвленное самолюбие.

Впрочем его голос звучал по-прежнему миролюбиво. Он сдвинул спинку своего кресла, я последовал его примеру. Почему-то я предчувствовал более благоприятный поворот событий. Мне казалось, я уже высказывал ему мысль о том, что не только глаза, но и уши могут стать важным посредником между человеком и небосводом, между человеком и сторонами света и что… Он перебил меня, закашлявшись:

— Как я уже говорил, весна выдалась дождливой.

Холод, дожди. Сидя в своем кресле-качалке, он слышал, как барабанят капли по молодым листочкам каштана и как еще тише и ритмичнее шуршат они в листве берез — березовая аллея протянулась вдоль подъездной дорожки к дому и вдоль гаражей до самого поросшего травой бугра, на котором паслись упитанные светлогривые пони его матери.

Ночью в постели он слышал, как поднимается ветер и то усиливается, то стихает капризный дождь. Он легко различал наклонную черепичную крышу, вертикальную стену фасада, дверь в углублении ниши, крыльцо, с которого стекала вода, бесконечно шурша по газонам и дорожкам, ручьями бежала до самого шоссе, по которому в сторону Амстердама и Гааги мчался поток машин. В утренней тишине он слышал, как из кустов выползают ежи и с шумом пробираются во двор под кухонный навес, чтобы поскорее допить молоко из кошачьих мисок.

Однажды, примерно около полудня, он по звуку различил высоко в небе самолет. Его гул приближался и в то же время отклонялся куда-то вбок и назад, то вниз, то вверх, и вот наконец резкие вибрации заполнили собой все пространство. Словно перед ним вдруг раскрылся атлас, он увидел местность, над которой пролетал самолет, и одновременно словно рассматривал картинку из рекламного проспекта авиакомпании — пунктирные линии, расходящиеся в разные стороны, подобно хвосту ракеты: в сторону Парижа, Вены, Берлина, Цюриха… В эту минуту для него началась его новая жизнь.

Но первое, что пришло ему в голову, были не гостиницы и не парки, в которых ему когда-либо приходилось бывать с родителями, и даже не художественные музеи, — его неудержимо потянуло в концертные залы — Зал Плейель, Музикферайн, берлинскую Филармонию, Музикхалле. В тот вечер, дождавшись, когда все в доме улягутся спать, он пошел в гостиную слушать “Весну священную”. Это были пластинки на 78 оборотов, запись 1946 года, играл Пьер Монто в сопровождении симфонического оркестра Сан-Франциско, и может, один лишь Господь Бог был свидетелем того, с какой сосредоточенностью он вставлял в проигрыватель одну за другой все десять пластинок, менял стороны, с трепетом слушал это разворачивающееся с эпическим размахом музыкальное произведение, сопровождаемое шипением и треском, благодаря иголке, опущенной на вращающуюся с бешеной скоростью пластинку.

— Если сравнивать с другими, это было на редкость удачное исполнение, — сказал, обращаясь ко мне, Ван Влоотен. — Довольно много ошибок, но Боже правый, спроси меня сейчас, кто еще с таким сладострастием сумел передать этот зловещий ритм, этот угрожающий темп, этот непростительный восторг, которым сопровождается убийство девушки…

Его фраза перешла в задумчивый вздох.

— Светлые кошачьи глаза, — сказал я ему. — Когда она на вас смотрит, то возникает ощущение, что она немного над вами подтрунивает, впрочем, вполне непринужденно и дружелюбно. Рот у нее маленький, симметричный, верхняя и нижняя губа одинаково полные. Цвет ее волос я назвал бы, пожалуй, ореховым, когда она их распускает, они у нее до пояса, я это с удивлением обнаружил на этой неделе, впрочем сегодня волосы Сюзанны заплетены и уложены на затылке. Это подчеркивает линию ее подбородка, надо сказать, очень нежную, и изящный профиль.

Мы сидели в гостиничном холле Шато Мелер-Брес. Лицо Ван Влоотена с интересом было повернуто в сторону большой комнатной пальмы в медном горшке, мой взгляд был направлен на полметра правее, туда, где расположились Сюзанна Флир с каким-то молодым человеком, она постоянно кивала головой, как это было ей свойственно, когда она была чем-то сильно воодушевлена. Сам ли Ван Влоотен попросил меня описать ему ее внешность? Я уже не помню. Я познакомил его с ней в тот день, когда он прибыл в гостиницу, в час, когда участники мастер-класса начали присоединяться к живущим в Мелер-Брес постояльцам, собравшимся с террасы или через открытые двери полюбоваться на виноградники на фоне заката. Он протянул ей руку, она вложила в нее свою. Они обменялись несколькими обычными при знакомстве фразами, стоя возле постоянно открывающихся дверей, в которые входили и выходили какие-то люди, и вот наконец ее увлекли за собой четверо шотландцев, члены Анонимес-квартета, после того как она наполовину обернулась посмотреть, кто это там похлопал ее по плечу.

Я знал Сюзанну Флир еще со студенческой скамьи, и до этой минуты, когда мне волей-неволей “пришлось поверить собственным ушам”, я не замечал, что она настоящая красавица.

Она была первой скрипкой, к тому же очень хорошей, в Шульхоф-квартете. Сюзанна Флир относилась к числу тех редких талантов, про которые сразу не скажешь, откуда они, если не прямо из космоса. Родилась она в Рейсвейке, в рабочей семье. Должно быть, ее отец, водитель Гаагского транспортного предприятия, взяв с собой свою пятилетнюю дочку, однажды доехал на автобусе, который вел его собрат, до ближайшей к музыкальной школе остановки на Принсеграхт, в самом сердце Гааги, и направился прямиком к зданию, перед зеленой лакированной дверью которого нередко прежде делал остановку и сам. Погруженный в свои мысли человек, худой, с черными бакенбардами, я не раз его встречал. Уже овдовев, он приходил в парадном костюме в зал Королевской консерватории, послушать, как его дочь в составе квартета играет “Пять частей” Веберна.

Близких отношений у нас с ней никогда не было. Довольно долгое время мы дружили, и если порой поздно ночью мне не хотелось возвращаться в столицу, она разрешала мне остаться в ее комнате и переночевать в закутке, который почему-то прозвали Лиссабон. Поэтому, спроси меня Ван Влоотен, я мог бы рассказать ему, что Сюзанна Флир спит крепко, разговаривает во сне, что ее тело имеет характерный приятный аромат, и еще что она, во всяком случае по утрам, не думает о фигуре, а основательно заправляется сливочными рожками и свежими булочками, присыпанными зернышками, только что доставленными предупредительным гостем из пекарни. Почему мы не пошли в наших отношениях дальше дружбы, я уже не помню, насколько я могу судить, сдержанность исходила от нее. Возможно, у нее был тайный роман с кем-нибудь из ее преподавателей, или же она спала с каким-то молодым поэтом или композитором, ведь, в отличие от своих сверстниц из Амстердамского университета, консерваторки такие вещи уже тогда себе легко позволяли.

В моих глазах, студента музыковедческого факультета, Гаага была совсем не похожа на Амстердам. Когда по окруженной лугами железной дороге я переезжал на поезде с одного центрального вокзала на другой, в моем внутреннем мире свершалась полная метаморфоза. Если Амстердам, можно сказать, выдвигал оппозицию браку, то Гаага медленно, но верно подрывала господство симфонического оркестра. На своем факультете на Кейзерграхт мы, студенты и преподаватели мужеска пола, обязаны были молчать, если писсуары в туалете вдруг оказывались перетянутыми лентами. На улице, особенно на Дамраке и на Лейдсеплейн, приходилось выдерживать женские взгляды, провожавшие нас и словно свистевшие нам вслед, — это еще надо было суметь выдержать! Пройти одному мимо такого уличного кафе, в котором женская компания сидела за пивом или вином, порой казалось делом весьма щекотливым. Девушки пихали друг друга локтями, хихикали, нахально рассматривали мужской гульфик, — все это несколько смущало, если не сказать — ужасно раздражало.

Продолжительность учебы в университете в ту пору роли не играла. Заговорщицы-студентки, борющиеся с рабством брака, не переживали за оценки, а проводили акции за распространение противозачаточных таблеток. Впрочем, естественно, из политических соображений правильным считалось вообще не ложиться со своими поработителями в постель. Амстердам становился лесбийским городом, оплотом феминизма, которому со временем удалось отучить целое поколение мужчин поклоняться даме и подавать ей пальто.

В Гааге тем временем увлеченно разучивали Шёнберга.

В этом сером правительственном городе стали складываться яркие, динамичные ансамбли, которым в будущем предстояло определять музыкальную жизнь Нидерландов. Заглядывая в обветшалый особняк на Бейстенмаркт, я видел студентов, по-старомодному неподвижно застывших на скамейках вдоль голых стен помещения, которое прозвали залом ожидания. Кругом — безумная какофония звуков. В классах этого здания девятнадцатого века отсутствовала какая бы то ни было звукоизоляция. Они отличались скрипучими полами, великолепными роялями, шкафами, заполненными партитурами, и печками высотой в человеческий рост. Топил эти печки коренастый краснолицый служащий в форме по прозвищу Факел, видевший в этом занятии свое жизненное предназначение. На третьем этаже располагался актовый зал. В нем народ из зала ожидания превращался в музыкантов-инструменталистов и певцов, с удивительным энтузиазмом исполнявших вещи, никогда дотоле не звучавшие в их стране. Я всегда был рад, что не поленился зайти, потому что видеть, как исполняют музыку, это, конечно, не то же самое, что просто ее слушать. И до сих пор помню свое изумление при виде студентов, под влиянием нот вступающих друг с другом в беззастенчивую, почти запредельную связь, которая в скором времени вновь разрешалась чем-то неопределенным.

— Знаешь что, — как-то раз сказала мне Сюзанна Флир — после одной из дневных репетиций мы с ней и со всей группой направились в порт Схевенингена. — Я, пожалуй, возьму копченую селедку.

Море было зеленым, насыщенного зеленого цвета — я подумал об этом, когда входил в шумный холл гостиницы, позади меня — Ван Влоотен. Мы с ней сели на базальтовые плиты возле самого мола и стали смотреть на проплывавшие в двух метрах от нас рыбачьи шхуны. Отчего вдруг ожило и стало таким ярким это воспоминание? Сюзанна Флир протянула руку в сторону одного из суденышек, из маленького четырехугольного окошка каюты на нас смотрела женщина, которая вдруг заулыбалась и помахала нам, потому что ей показалось, что это мы машем ей.

— Ах, и я бы могла так жить… — прошептала Сюзанна Флир едва слышно.

Какой она была хорошенькой, я рассказал Ван Влоотену уже после того, как мы с ним устроились в старинных креслах, и я, сам не знаю из каких побуждений, стал описывать слепому внешность молодой женщины, с которой его недавно познакомил.

Все это происходило на фоне дивного пейзажа.

Я тоже вышел на террасу полюбоваться холмами пролегающей напротив гряды Сент-Круа-дю-Мон. Благодаря лучам закатившегося солнца, они, казалось, светились изнутри. Не было еще и семи. За моей спиной в сумрачном холле сидели и беседовали Ван Влоотен и Сюзанна Флир. Разговор их начался с обычных банальных вещей. “Нравится ли вам здесь?” — “Да, конечно”.

“Принимали ли вы и раньше участие в подобных классах?” — “Нет, это впервые”. — “Нравятся ли вам занятия Эжена Ленера, маэстро из Венгрии?”

Она молча смотрела на него некоторое время, как я догадывался, из-за недостатка слов.

— Эти занятия… — она начала фразу и замолчала.

— Что же? — интересовался он. — Эти занятия?

— Они как будто из другого мира, — со вздохом смущения закончила она.

Они сидели почти бок о бок. Сюзанна Флир с ее женской интуицией сразу поняла, что слепому необходимо, чтобы ее присутствие рядом с ним было ощутимо для его осязания и обоняния. Она сидела на стуле с жесткой спинкой на уровень выше, чем он, чуть наклонясь в его сторону. Он тоже, слушая ее, повернул в ее сторону свою большую лысеющую голову, его лицо с несколько перекошенными чертами, было обращено в сторону террасы. Оба курили. Сюзанна Флир, беседуя с критиком, иногда бросала взгляд на меня, поэтому, когда я оборачивался в их сторону, у меня возникало чувство, что оба с полным единодушием смотрят мне в затылок.

В действительности о единодушии не могло быть и речи. Неделя занятий в мастер-классе невероятно сплачивает его участников. Пока Ван Влоотен гостил у давних друзей своей родни в замке Бельве в Перигё, мы провели пять дней в тесном общении. Мастер-класс проходил в отдельном крыле замка. Преподаватели и ученики жили все в отдельных больших номерах со своей ванной, но в течение дня и даже порой в самый неожиданный час ночи встречались в коридорах, иногда лишь затем, чтобы обменяться партией или партитурой или чтобы не откладывая исполнить для товарища неотразимый новый пассаж, показать новую фразировку. “Ага, дверь чуть-чуть приоткрыта? Это, если не ошибаюсь, четвертый Шёнберга?” Было далеко за полночь. Я легонько подтолкнул тяжелую дверь, обнаружил, войдя, альтиста, присевшего на край кровати и что-то наигрывающего, и стал вслушиваться в скачущее agitato из последней части — квартет, написанный еще в 1936 году, при каждом новом исполнении звучит все отчетливей и убедительней.

Поскольку в то время я работал над монографией об одном из лучших коллективов в истории скрипичных квартетов, Венском Колиш-квартете, мне разрешалось присутствовать на уроках Эжена Ленера, его бывшего альтиста.

Сухопарый старик в сером костюме и белой рубашке. Учитель, сидящий в сторонке и слушающий четырех музыкантов: они играют вещь, которую он знал буквально до последней ноты — Первый квартет Яначека. Это музыкальное произведение имеет сюжет. Сюзанне Флир, первой скрипке, отведена женская роль. Впрочем, она думает лишь о нотах и не ломает себе голову над интригой, о которой имеет лишь самое смутное представление. Четыре музыканта сидят спиной к окну, выходящему в сад. Их связывает с учителем расстеленный во всю ширину комнаты ало-красный ковер.

— Вы позволите мне кое-что сказать?

Когда сегодня вечером я к ним вошел, квартет уже играл, а Эжен Ленер только что спросил у Сюзанны Флир, не будет ли она против, если он сделает ей в порядке наставления одно замечание. May I make a remark?[3] Он говорил по-английски с акцентом, характерным для жителя Центральной Европы, который не скроет своего происхождения, даже если проведет полжизни в Бостоне.

Он снял очки. Квартет ждал. Жест музыканта, которым он показал Сюзанне Флир какой-то момент в ее партии, был извиняющимся: дескать, это всего лишь мелочь. Она следила глазами за движением старческой руки.

— Та-та-та… — пропел Эжен Ленер и сделал взмах правой рукой.

С серьезным выражением лица она кивнула.

— Здесь чуточку длиннее, — посоветовал он. — Я бы сыграл это так.

Он показал, пропел и продирижировал: “Тати, тати…”

Она снова кивнула и сделала карандашом пометку в нотах.

Вот как это было. Таким был один из важнейших моментов урока, значение которого выходило далеко за его рамки. Я ясно видел, что, играя и сосредоточенно вслушиваясь, Сюзанна Флир продолжала поддерживать напряженный контакт со своим учителем, иногда он слегка наклонялся в ее сторону, и она это сразу же замечала. Когда трудное место хорошо получилось у нее уже во второй раз, он поцеловал кончики собранных вместе пальцев и промолвил: “Heaven!”[4] И я понял, что, даже не глядя на него, она знает, что его лицо сияет.

Как могла она в то же время увлечься слепым критиком? Она с заметным удовольствием с ним болтала, прикладывалась время от времени к бокалу с пуншем Мелер-Брес, который он для нее заказал, ноги она поставила на нижнюю перекладину стула, и они скрылись под подолом ее юбки. Все хорошо, но на самом деле она до сих пор оставалась в классе возле широкого окна, сквозь которое внутрь проникал свет, точь-в-точь как красные чернила, пролитые на скатерть.

— Вы сыграли это место очень женственно, очень элегантно, — сказал Эжен Ленер. — Так мне нравится гораздо больше.

Участники квартета начали укладывать свои инструменты и подставки для нот. Приближался час обеда. Сюзанна Флир, склонившаяся над своим футляром для скрипки, смотрела на своего учителя с выжидательным выражением, словно спрашивая его: “Ну как, теперь хорошо?”

— Хорошо, — сказал он, но, почувствовав, что она хочет услышать что-то еще, добавил: “Можно повторно провести смычком, не нарушая легато — у вас это должно получиться”.

В следующую секунду к нему подсел альтист с самым последним вопросом. Остальные члены квартета тоже подошли. Эжен Ленер кивнул, немного задумался и с отсутствующим видом начал листать партитуру, по-прежнему лежавшую у него на коленях.

И потом он сделал общее замечание, некое указание, ни к кому конкретно не относящееся, о пророческой силе которого, одновременно прекрасной и пугающей, он в тот момент, наверное, и сам не подозревал. Говоря о музыке, высказываются иносказательно.

— Don’t play the notes, — ласково напутствовал он музыкантов, — just humanize them[5].

Мы молчали, но каждый решил, что он понял, что имел в виду старый маэстро.

Во время перелета из Брюсселя в Бордо мы с ним по этому поводу даже повздорили.

— Ах, прекратите!

— Да-да, — настаивал я. — Это и вправду имеет значение.

— Вовсе нет!

Он сделал глубокий вдох, покачал головой. Впрочем, я не понимаю, зачем я говорил все эти вещи, в которые, по крайней мере тогда, и сам не до конца верил.

— Это имеет значение, — упрямо твердил я.

Повернувшись к нему в узком кресле самолета, я снова пересказал в нескольких словах фабулу этого струнного квартета. Влюбленность женщины. Ревность ее мужа. Сопереживание композитора. Я загнул один за другим три пальца.

Он начал негромко, язвительно посмеиваться.

— Вот значит как! И все это вы выудили из партитуры?

— Это, э…, — я стал подыскивать слово, которое исчерпывающе выражало бы суть бесконечно таинственного процесса музыкального творчества. — Это прячется в самих нотах.

Он даже хрюкнул от удовольствия. Вытянул ноги в проходе и развел в разные стороны руки.

— Прячется! — слово ему явно понравилось.

Несколько секунд я уязвленно молчал, но потом сказал:

— Ладно, возьмем хотя бы письмо Яначека его обожаемой Камилле, в котором он пишет о том, что, сочиняя эту вещь, он думал о несчастной, измученной, заколотой кинжалом женщине, которую описал в своей повести Толстой.

Ван Влоотен: “Да-да. И она, музыка, сразу, непосредственно переносит меня в то душевное состояние, в котором находился композитор…”

Увлекшись, я не заметил первых признаков его ярости. Перенимая его высокопарный тон, я продолжил фразу: “Действительно, я сливаюсь с ним душою и вместе с ним переношусь из одного состояния в другое…” Я ведь тоже читал русские книги.

— Послушайте, — сказал Ван Влоотен. — Я люблю после обеда съесть что-нибудь сладкое.

— Да. Я тоже.

Как раз в эту минуту я заметил стюарда и кивнул ему.

Нам принесли профитроли.

— Как мы правильно сделали, — пробормотал Ван Влоотен, откусывая от пирожного. И затем, возвращаясь к теме, продолжил:

— Сопереживание композитора! При всем моем уважении, сударь, я считаю это не более чем индивидуальным допингом. Уж вы-то, такой умник-разумник, должны бы об этом знать.

— Должен бы это знать?

— Да, должны!

Его голос зазвучал резко. В ответ на что я примирительным тоном спросил: “И что же в результате применения допинга? В результате этого, скажем так, непридуманного индивидуального возбуждения?”

— Само произведение, сударь. Иначе говоря, форма, в рамках которой музыка становится музыкой.

Я облизал свои пальцы. Ван Влоотен пытался выудить из кармана носовой платок. Разворачивая бумажную салфетку, я стал рассуждать об огромном влиянии, которое оказывает музыка на нашу душевную жизнь — об этом было известно уже древним грекам.

— Они думали, что фригийский лад угрожает интересам государства, — сказал я.

Он с раздражением меня исправил.

— Вы, наверно, хотели сказать — миксолидийский. Но я понимаю, что вы имеете в виду.

— Музыка нами манипулирует, — сказал я.

— Это верно.

— Но в то же время она, естественно, может пробудить в нас только то, что, пусть в дремлющем виде, в нас уже было.

Он стал засовывать свой носовой платок в карман и довольно чувствительно заехал мне локтем в бок.

Я продолжал: “И, нравится вам это или нет, но в этом квартете бесспорно скрыто нечто такое, что по своей природе гораздо сильнее сопереживания”.

Он ничего не ответил и отвернулся, словно не желая продолжать этот разговор.

Тихо, но все же несколько громче гудения моторов я произнес слово: “Ревность”.

И затем, на время оставив наш диалог, стал размышлять о скрипучем голосе альта. Квартет был написан быстро, кажется, всего за восемь дней. Но он, Яначек, обдумывал этот сюжет много лет. И вот, очевидно, наступает наконец такой момент, когда тема заявляет о себе.

— К чему вы, собственно говоря, клоните? — спросил Ван Влоотен минут через десять. Он выпрямился в кресле. — Говорите!

— Ни к чему я не клоню. Я даже не понимаю, о чем вы.

Что за муха его вдруг укусила? Я слышал его ворчание, но не мог разобрать слов.

— Потрудитесь, пожалуйста, вспомнить, что я вам только что рассказывал о моих женщинах! — закричал он.

Я достал сигареты.

— Давайте не будем устраивать шума, — сказал я и щелкнул зажигалкой.

Когда я теперь об этом вспоминаю, мне до сих пор непонятно, что послужило поводом для следующего: рядом с нами, в проходе, стюардесса, присев на корточки, заметала в совок осколки наших рюмок. Сам я, согнувшись пополам, пытался собрать рассыпавшиеся по полу сигареты, что было непросто, потому что слепой, казалось, так и норовил растоптать их ногами.

15 августа я покинул Шато Мелер-Брес. Это было через два дня после того, как закончился мастер-класс и был сыгран последний концерт. Самолет в Амстердам вылетел с опозданием минут на двадцать, в семь часов вечера. Все происходило в некоторой спешке, крылатая машина только еще начала набирать высоту, а в проходе между креслами уже появилась молоденькая стюардесса и принялась излагать правила безопасности в полете. Я перевел взгляд с вида на девушку, которая с серьезным выражением лица демонстрировала на себе, как застегиваются воображаемые ремни. Глядя прямо перед собой, она сказала: “Оттяните ремни” и показала. Еще она сказала: “Проследите, чтобы столик был убран, и закрепите спинку кресла в вертикальном положении”. Ее голос слегка дрожал, как будто от страха, и я подумал, что она всего во второй или в третий раз в жизни проводит подобный инструктаж для пассажиров на борту. Так или иначе я не мог избавиться от мысли, что в эти минуты в воздух поднимается ящик с десятками человеческих жизней внутри. Это самый безопасный способ передвижения, подумал я, но не мог не вспомнить о крушении самолета в Хитроу, о котором сообщили чуть больше недели назад. Статистика приводит доказательства с помощью цифр, в своей убедительности не уступающих законам природы. Стюардесса обратилась к нам с просьбой еще некоторое время не курить, а я задумался о возможно существующих, но пока что не открытых законах опасности, которые действуют в отношении каждого в отдельности с предпочтением какой-нибудь странной детали.

Есть обстоятельства, которые способствуют пробуждению любовных инстинктов, подумал я и вытянул вперед ноги: уф, наконец-то! Наконец-то эта особа замолчала, про что она только не говорила! Закончив о кислородной маске, она начала про спасательный жилет, что-то там демонстрировала с помощью свистка на веревочке, дошло даже до того, что она заставила всех нас наклониться вперед и пошарить у себя под сиденьем и, да-да — все верно, — там действительно можно было нащупать спасательный жилет, затем без проволочек она перешла к товарам duty-free, предлагаемым авикомпанией — и все это в микрофон, включенный на полную громкость.

Теперь “учительница” решила побаловать нас, примерных учеников, разными вкусностями: соленые орешки, стаканчик газировки, еще она разрешила, нажав на кнопку, откинуться назад в кресле и в свое удовольствие поглазеть в небо. Я лично сразу вспомнил уроки биологии во втором классе Городской гимназии; на них нам рассказывали о том, что эротический инстинкт у животных возбуждают не только гормоны. Ежиха соблазняет избранника с утра пораньше: спрятав колючки, она лежит на влажной земле; тайваньский удав спаривается весной сразу после пробуждения, едва стряхнув с себя зимнюю спячку, сам он еще в полусонном состоянии, и его половые органы тоже полуспят; самец синицы не станет глядеть на подругу, даже если с его тельцем все в порядке, до тех пор пока не пойдет дождь и не задует ветер: непогода — его стимул, настанет ненастье — и он отстреляется за пять минут. Поэтому совсем не исключено, что и для нас необходимы известные условия.

Через десять лет после того, как мы с Мариусом ван Влоотеном вместе летели в Бордо, я снова ненадолго приехал в Европу и вот в Схипхоле, возле стойки регистрации пассажиров, в очередной раз повстречал критика. Из-за того что почти сразу после нашей первой встречи я по работе перебрался в Принстон, летняя неделя, проведенная в Шато Мелер-Брес, довольно быстро покрылась пеленой забвения. Но на нашем континенте даже судьба предстает в миниатюрном обличье, и вот не прошло и десяти лет, как она, словно шутя, поставила меня в очередь следом за Ван Влоотеном. Мы разговорились, и я заметил, что настроение у него хуже некуда.

Девушка за компьютером не прибавила ему оптимизма.

— Вы предпочитаете сидеть у окна или с краю? — спросила она его, не отрывая взгляд от экрана.

Ван Влоотен усмехнулся, я подошел, встал с ним рядом и со словами: “Господин предпочитает место с краю” положил на стойку свой паспорт и билет.

— Дайте, пожалуйста, место у окна мне.

С раздраженным лицом он прошел со мной на паспортный контроль. Я увидел, что он отлично знает дорогу, и даже что-то по этому поводу сказал.

— Раньше знал, — отозвался он, — до тех пор пока тут все не перекопали. — В этой чертовой стране вечно что-нибудь расширяют, мусорят, создают неразбериху, и все из-за кучки идиотов, которым, видите ли, охота по дешевке прокатиться в Испанию!

Уже вскоре мы оказались на переходе по пути к сектору G, где чуть в стороне за загородкой до обалдения стучали пневматические молотки и надрывался голос ведущего популярной радиостанции, скороговоркой тараторящий мужской голос, от которого с ума можно было сойти. Это еще чудо, что мы услышали объявление о том, что вылет рейса ZD421 в Зальцбург временно откладывается.

— Боже правый! — произнес Ван Влоотен четверть часа спустя, сжимая ножку бокала шампанского.

Мы с трудом отыскали бар, этакое ослепительное помещение, сверкающее хромированным металлом и зеркалами; он казался спасительным островком среди удушающей давки прохода. Пахло устрицами и рыбой, из напитков имелось только шампанское.

— Ну и гадость, однако, — обронил Ван Влоотен в сторону соседа, сидевшего за стойкой справа от него.

В ответ анонимный пассажир, “жертва кораблекрушения” вроде нас, поведал о том, что сорокавосьмилетнему пилоту нашего самолета отказано в разрешении на вылет. “Да-да, обнаружили алкоголь, концентрация в крови значительно больше разрешенных 0,2%”.

— Этот румын, — пояснил мне Ван Влоотен, — теперь должен спать четыре часа.

Его голос, ставший вдруг глухим и беззвучным, как у человека, волю которого парализовал огонь, заставил меня повернуть голову. Глаза, под которыми пролегли черные круги, он устремил в пол, челюсть непрерывно двигалась, как будто он все время что-то жевал.

Я спросил, как у него дела — ведь прошло столько лет.

Он ответил, что две недели назад она его оставила.

Я не сразу понял, о ком идет речь, и потому осторожно спросил:

— Ваша жена?

— Сюзанна.

И он рассказал мне, что буквально сегодня рано утром он получил письмо от ее адвоката, он к тому времени еще даже не побрился и не успел одеться.

— Почту нам всегда приносят раньше девяти.

— Прочитайте мне вслух, — попросил он своего шофера и по совместительству слугу, которого совершенно не стеснялся по той простой причине, что не мог себе этого позволить.

Он сидел в это время на кухне, на своем обычном месте за столом, за которым оказывался ежедневно ровно без четверти восемь — время начала их завтрака с Сюзанной и их шестилетним сынишкой. День был ослепительный. У него за спиной была открыта дверь в огород, и человек опытный по кудахтанью кур мог бы сейчас же определить, что на улице удивительно тепло и солнечно. Но Мариус ван Влоотен, не спавший уже три ночи подряд, в таких вещах не разбирался; в руке он держал ложку, в горячем кофе медленно растворялось несколько таблеток аспирина.

— Читай! — приказал он, поднес ложку ко рту, проглотил содержимое и начал размешивать кофе в большой чашке, стоявшей перед ним на расстоянии, выверенном до миллиметра.

Стол, накрытый на одного. Напротив — два пустующих места. Жена требовала развода по причине проявленной нравственной жестокости, настаивала на алиментах, сумму которых нельзя было назвать ни скромной, ни завышенной, она также выражала желание сама заботиться о ребенке.

Я слушал, удивляясь все больше тому, что эта пара, по всей видимости, оставалась вместе вплоть до сегодняшнего дня. Ван Влоотен был тогда абсолютно сражен, — это я хорошо запомнил, но Сюзанна Флир, по моим представлениям, была девушкой, живущей только ради своего искусства, при этом женственная, светлая часть ее личности, естественно, не чуждалась духа любовного приключения, так, иной раз, от случая к случаю, по ней это было заметно. Но как он сумел заполучить ее на всю жизнь? И в ту же секунду я получил ответ на свой вопрос, словно слова пришли откуда-то свыше: “Ах, что может заставить любовь разгореться жарче, чем сознание, что ты обладаешь некоей силой, уникальным даром, приводящим другого в полный восторг?”

Взгляд мой скользнул по толпе пассажиров, огибавших бар с обеих сторон, подобно разделившемуся надвое стаду домашних овец. Все в майках с короткими рукавами. С ничего не выражающими лицами. Плетутся покорно. При этом мне невольно подумалось, что при определенных обстоятельствах, если бы кто-то умело взялся за дело, то среди этих людей нашлось бы немало способных превратиться в устрашающие, лишенные разума чудовища.

Тем временем Ван Влоотен принялся рассуждать про разные виды убийства.

Только я, за неимением выбора, сделал глоток шампанского и хотел спросить: “О чем это вы?”, как он торжественно заверил меня в том, что к числу многочисленных умений, которыми может похвастать умный слепой, принадлежит и убийство.

Мой скепсис не остался им незамеченным.

— Что вы ухмыляетесь? — прикрикнул он на меня.

— Ну… — отозвался я и наклонился поднять его палку, которую случайно уронил.

Он нетерпеливо принял свою вещь у меня из рук и прислонил ее к боковой стенке пивного автомата. “Никогда не начинайте поступка с мыслью: ладно, посмотрим, там будет видно, — горячо проговорил он, описав рукой в воздухе окружность: — ведь бывают последствия, которые потом не остановишь!”

Словно мы сделали заказ, официантка поставила перед нами пару новых бокалов. Мы выпили. В тоне непринужденной, увлекательной беседы я поинтересовался, какими еще достижениями может похвастаться “в повседневной жизни” умный слепой.

Он ни на секунду не замедлил с ответом.

— Горные лыжи.

— Как, в самом деле?

— Да.

Они всегда ездили кататься на лыжах в Моржеле и всегда делали остановку в той гостинице, в которой в прежние дни он бывал со своими родителями и сестренкой Эмили. Позже, когда у них в доме появился шофер, Сюзанна стала забираться на заднее сиденье к мужу, но в первые годы машину водила она сама. Случалось, что она, ни разу не остановившись, проезжала целиком весь шестичасовой маршрут от их дома в Вассенааре к подножию Вогезов. Способная женщина, с пониманием его черного, безграничного мира, она умела обращаться с педалью газа. По пути она бормотала что-то себе под нос, оглашала вслух содержание дорожных щитов и указателей и всегда говорила, сколько километров отделяет их от следующего населенного пункта, — эта ее привычка была ему на руку, так как давала ему возможность мысленно представить себе местность в виде карты. Они всегда останавливались в придорожной гостинице близ Сен-Дьё, непременно, и уже на второй раз ей не пришлось больше объяснять: “Через десять шагов — по лесенке наверх. Через пятьдесят метров — влево”, — так легко он проделывал путь в столовую; прямиком попадал за свободный столик, двигаясь в затылок следом за ней. И особенно приятной ему казалась ее привычка прикладывать его руку к спинке стула, чтобы он знал, куда ему садиться.

Мелочь? Порой подобные мелочи отчетливее сохраняются в памяти, чем серьезные, фатальные вещи.

В отношении нее ничего не казалось мелочью. Перезвон ее браслета — позывные Судьбы. И когда она в придорожной харчевне быстро наклонялась к нему со словами: “Салфетка в твоем стакане” — ему казалось, что сам демон нашептывает ему на ухо эти слова. Страшно быть влюбленным в собственную жену — весь мир превращается в юдоль беспокойства и мечты. Это так, но уже в середине следующего дня он, полный веры в собственные силы, съезжал с ветерком на лыжах со склона горы.

Ах, да это совсем не так уж сложно! В первую очередь, он был знаком с этим видом спорта с детства и, кроме того, мог всегда рассчитывать на помощь опытного тренера, жителя местной деревни, который вначале примерно час занимался с ним на детском спуске, а затем сопровождал на трассе, в нужный момент давая указания; спускаясь все ниже и ниже по склону, его ученик воспринимал завихрения холода, как исчезающий под ногами тончайший мираж, — и вот наконец финиш, под самый конец в точно рассчитанный момент ноги вновь ощущали некоторый подъем склона. Вот и доехал. Это было к тому же не так трудно, потому что она, Сюзанна, стояла и ждала его внизу, в конце спуска, радостная и полная любопытства — сама она никогда не вставала на горные лыжи и из-за своей скрипки не хотела даже попробовать (“Ага! Значит, она по-прежнему играет?” — “Черт побери, а почему бы ей не продолжать играть?”), — итак, она ждала его внизу, готовая его обнять, в своей мягкой курточке на ватине с рукавами, собранными на резинку, — он мог просунуть в них свои руки и обхватить ее за локти.

— Да заткнитесь же вы наконец! Вы не думали? А почему? Могли бы вы назвать хотя бы одну причину, почему нам с ней не быть вместе? Ах, мне даже любопытно, что вы имеете в виду?!

В который раз я замечал, что во время нашего разговора его глаза были обращены на меня, словно он меня видел. Сейчас он тыкал в меня указательным пальцем. Прежнего взгляда, устремленного в пространство, запомнившегося мне в прошлый раз, больше не было. Я подумал, что, наверное, она часто говорила ему: “Смотри на мой голос”. Часы напротив показывали половину седьмого. Нас по-прежнему окружал со всех сторон мир, загружавшийся в транспортные средства. Вид у большинства пассажиров был такой, словно их гнали на принудительные работы. Ван Влоотен рассказал мне, что они с Сюзанной Флир поселились в окрестностях Вассенаара в домике с пристройкой, спрятанном в дюнах, в нем было слышно завывание морского ветра, но не плеск волн.

— Здесь все будет так, как ты захочешь, Сюзанна, — сказал он. — Только мебель не сдвигай ни на сантиметр.

Его слова прозвучали, возможно, дико, но идея ей понравилась. И она с воодушевлением и от всей души стала содействовать превращению их дома в геометрическую фантазию, в которой все предметы встанут строго на свои места. Гораздо труднее обставить дом, чем разобраться в его плане. Последний обычно представляет собой наглядный рисунок. Их дом был рассчитан, как прямоугольник с просторным холлом на первом этаже, с кухней на расстоянии в пятнадцать шагов, с гостиной, центром которой служил огромный камин, и смежной комнаткой, в которую вела боковая дверь, ее размеры: шесть шагов в ширину и пять в длину — идеально подходили для его рабочего кабинета. На втором этаже были спальни и несколько уютных комнаток, назначение которым они пока что не нашли. Еще выше располагалась мансарда, ее кабинет со стеклянным потолком и узким деревянным балконом — в дальнейшем, когда она бывала не в духе, он часто находил ее там.

Подлинные события стали развиваться с того момента, когда начали заносить мебель. “Сюда, пожалуйста, — говорил он грузчикам, показывая ногой на паркете, и шкаф в этом месте опускали на пол. Так же было и со всем остальным. Грузчикам ведь все равно, добро дала Сюзанна, которая с улыбкой заявила, что решительно во всем с ним согласна; они вносили их барахло, все-все, включая вешалки, паласы и музыкальный центр, шли по пятам за ним, уверенно прокладывавшим путь и время от времени стуком своей палки распоряжавшимся, чтобы такой-то предмет передвинули на столько-то сантиметров в ту или иную сторону. В тот вечер и еще несколько дней за тем они с Сюзанной пыхтели, раскладывая вещи по ящикам и шкафам.

— Не будь таким занудой! — произнесла она под конец недели в состоянии крайнего изнеможения.

Весь дом сделался к тому времени теплым и уютным, и все предметы стояли строго на местах, словно приколоченные гвоздями. Он побранил ее за то, что она сдвинула пепельницу влево, а не вправо от сложенной стопкой почты на столе. “Она права, думал он, водя кончиками пальцев по гладкой полированной поверхности стола. — Я невыносим в быту”. Но стыдно ему не было. А через несколько дней он снова ее спросил: “Кто передвинул этот стул на середину?”

— А? Что? — от удивления она на несколько секунд замолчала.

Но потом рассказала, что днем заходил продавец, и стала перечислять, что именно она заказала. Но он не слушал. Он начал ходить кругами из кухни в гостиную и мимоходом инспектировал руками все, что попадалось ему на пути. Визит продавца, насколько он мог судить, больше ничего в их доме не нарушил.

— Прости меня, девочка, — сказал он, снова придвигаясь к ней. — Мне очень трудно привыкать к новшествам.

Его елейный тон она приняла на веру, и даже сам он слегка смутился и одновременно успокоился по поводу того, что его необъяснимое раздражение, которое он, несмотря ни на что, носил, как булыжник у себя за пазухой, было чем-то его личным, вовсе не имеющим отношения к ней, чем-то таким, что в любой момент могло быть при желании отброшено.

Вскоре наступило лето. В доме, по которому довольно легко двигался он сам, но она чувствовала себя наколотой, словно бабочка, на булавку, распахнулись двери и окна.

Он стоял, повернувшись лицом к саду, и пытался взять себя в руки. У него за спиной продолжалась застольная беседа. Его сестра Эмили, которой время от времени поддакивал ее муж, говорила с Сюзанной о ее работе.

— Мариус?

Ее, Сюзанин голос. Он обернулся в ту сторону, где был накрыт стол, его кулаки в карманах брюк немного разжались, но не до конца. “Разумеется, моя обязанность — передавать корзинку с хлебом, снимать пробу с вина”. Кажется, все это случилось на второй год их брака.

— То есть мне кажется, — говорила Сюзанна, — что без него мы ничего бы собой не представляли. Он — движущая сила квартета. Он работает, по-моему, по двадцать четыре часа в сутки и знает буквально все. Заходит ли речь о старой, полуистлевшей партитуре или о новой вещи Куртага — он знает все.

“Он”. Она говорила об альтисте Шульхоф-квартета.

Ее голос изменился. Это она обратилась к нему.

— Ну и как?

Ее пальцы коснулись его руки. Он покачал бокал с темно-красным “Медо” туда-сюда, понюхал, немного пригубил.

— Хорошее.

— Он одержимый, — продолжала Сюзанна, ни к кому в особенности не обращаясь. — Тихий омут, но очень глубокий. Сколько лет его знаю, а он все такой же загадочный.

Она подставляла бокалы один за другим до того ловко, что хозяину нетрудно было самому наполнять их вином.

Они часто принимали у себя друзей и родственников. Такие встречи казались ему приятными, особенно если собирались люди, с которыми есть о чем поговорить или посмеяться, ему доставляло удовлетворение знать, что она, Сюзанна, с ним рядом, и он гордился ею, как произведением искусства, которое, как и любое произведение, своенравно и самоценно, поэтому он лишь изредка, в знак особого расположения, демонстрировал его в своем самом близком кругу.

Простодушная Эмили говорила Сюзанне:

— Я, наверное, не туда смотрела во время вашего концерта.

Она спутала альтиста с коренастым кудрявым виолончелистом.

— Ладно-ладно, ты бы лучше поела, — раздраженно вмешался он, в ответ на что сестра от души рассмеялась, а муж что-то промычал. Его добродушный шурин Жак был строительным подрядчиком и проектировщиком, он был неразговорчив, за исключением тех случаев, когда речь заходила о масштабных жилых комплексах, по определению Сюзанны, тех самых “стандартных уродинах” — башнях, которые Жак возводил вдоль всего побережья.

— Ах, вот этот! — догадалась Эмили, когда Сюзанна начала перечислять ей внешние приметы альтиста: “Высокий, темноволосый, очки, высокий лоб, серьезное лицо — но при этом…”

Как раз в ту секунду, когда он заметил в ее интонации некоторую взволнованность, у нее сорвался голос. Закашлявшись, она побежала к водопроводному крану на кухне и на ходу еще успела добавить: “…с ямочками на щеках”.

Это был момент откровения. Он тоже отложил в сторону нож и вилку. На какую-то долю секунды почувствовал себя словно оглушенным, его руки вцепились в край стола. “Я идиот, — пронеслось у него в голове. Беспечный кретин”. Медленно втягивая носом в легкие воздух, он осознавал, что ничего во всем этом вечере не может его больше интересовать после того, как его тупую, запертую в груди уверенность всколыхнуло попавшее в самую сердцевину имя, названное вслух. Милостивый Боже, Эмиль Бронкхорст, досточтимый коллега его жены! Его пальцы ощупали складки спадавшей до самых его колен скатерти. Она была жесткой, крахмальной и несомненно белой, кипенно-белой, как правда.

— Ну и видок у тебя! — воскликнула Эмили, когда Сюзанна, легонько похлопывая себя ладонью по груди, снова появилась за столом.

Не был ли этот вечер началом его поступка?

В скором времени на него навалилось столько дел, что не осталось времени раздувать кадило вокруг подобного рода личных вещей. Поездка в Лос-Анджелес, поездка в Нью-Йорк, города, которые он хорошо знал и в которых у него были друзья, помогавшие ему в его музыковедческих исследованиях. Когда он звонил домой из “Шератона” или из “Ройал Шибы”, она всегда оказывалась дома.

С учетом разницы во времени он звонил, когда по его представлениям она должна была выходить утром из душа, — она всегда брала трубку. Звонил ли он ей в час или в два часа ночи и будил ее своим звонком, она вначале пугалась, но потом давала понять, что польщена, ведь он звонил только ради того, чтобы услышать ее голос. Ценой сверхчеловеческого напряжения ему удавалось забыть, что она по нескольку раз в неделю репетирует и выступает с квартетом и что музыкант, этот человек в человеке, живет с такими тайнами в душе, о которых окружающие не имеют ни малейшего представления.

Когда он снова возвращался домой, он довольно долго преследовал ее полусветскими, полупровокационными вопросами, например: “Почему она опоздала на ужин?” — “Фермеры устроили на шоссе демонстрацию.” — “Почему не носит подаренные им бусы?” — “Потеряла.” — “Почему дверь в гостиную осталась открытой и он, черт возьми, в нее врезался?” — “Приходили гости”; а в начале весны он опять в который раз завел свою песню о том, что, по его мнению, она должна родить ему детей.

Она сказала: “Нет”. Она сказала: “Пока что нет”. Всю весну они продолжали спорить на эту тему, и всякий раз она либо снова повторяла “нет”, либо уходила от темы продолжения рода, напоминая ему о своих гастролях в будущем сезоне. И однажды он почувствовал себя из-за этого таким убитым, что сделал в ее сторону шаг — они находились в ту минуту под самой крышей возле балкона — и бросил ей в лицо: “Тебе нужна твоя свобода, да?” В этих его словах было столько злости, что он почувствовал, как кровь отлила от его щек и мышцы лица расслабились.

“Да”, — безжалостно подтвердила она и оставалась стройной весь следующий год. А когда через год как-то раз днем она сообщила ему, что уже больше двух месяцев беременна, этот год, мгновенно промелькнувший перед его мысленным взором, предстал совершенно иным, словно пейзаж, который, если посмотреть на него издалека, выглядит совсем не таким, чем когда двигаешься по нему шаг за шагом. Его недоверие к альтисту стало казаться мелким, их споры о нем бесцветными, потеряли остроту безумные примирения под пологом ночи, когда проявления его любви порой граничили с насилием.

“Ах, вот что ты задумал…” — пробормотала она как-то раз, почти засыпая.

Наконец в ночь, когда впервые той зимой пошел снег, без малейших осложнений на свет появился ребенок. Он при этом присутствовал. С помощью стетоскопа следил за волнующим продвижением своего сына к свету. Когда ему дали подержать на удивление легкий сверток, то ни роженица, ни акушерка, ни медсестра не удивлялись, что он просит их снова и снова во всех подробностях описать, как выглядит новорожденный. Хор гостей, приходивших в последующие дни, звучал тоже весьма убедительно: глаза голубые, как у отца, и этот характерный темный пушок на затылке, который в какой-то момент изменяет свой цвет и светлеет.

Семейное счастье. Сквозь призму его воспоминания я отчетливо видел перед собой эту картину. Найдется ли хотя бы один мужчина, который не почувствует себя глубоко взволнованным, впервые увидев свою жену в классической позе матери с младенцем на руках? Той зимой было холодно, рассказывал мне Ван Влоотен. Сад заледенел, ночи были длинные. “Такого душевного покоя, как тогда, у меня никогда в жизни не было”.

Мы по-прежнему сидели с ним бок о бок в баре. Я выпрямил спину, потянулся, я видел то же, что видел он, но при этом не мог полностью отрешиться от той фантастической картины, которую между тем явил моему взору окружающий мир. Народу в аэропорту было видимо-невидимо. Может быть, напились сразу несколько пилотов? Глядя через плечо на поставляемый двумя транспортерами непрекращающийся пассажиропоток, я стал более примирительно смотреть на этот выраженный столь своеобразным образом протест пилота, одному лишь Богу известно, против чего направленный.

— Это вам только так кажется, — отозвался Ван Влоотен в ответ на мое лирическое замечание о счастливых семьях и продолжил рассказ о том, как он совершил все возможное и невозможное для того, чтобы собственными руками разрушить свое семейное счастье и привести его к неминуемому краху.

В хозяйстве тем временем все шло как по маслу. Они пригласили девушку, которая в те вечера, когда Сюзанна должна была выступать, приходила присмотреть за малышом. В силу недоразумения у них появился еще и шофер. Этого маленького, застенчивого человечка Ван Влоотен нанял для того, чтобы держать Сюзанну в строгости, — после концерта шофер должен был немедленно отвозить ее домой.

— Как это мило с твоей стороны! — Она обвила его руками сзади за шею, свитерок на ней был из мягкой шерсти. — Какая забота! Искушение так велико!

Но необходимости в этом не было, и шофер вместе со своей женой с Антильских островов поселился в пристройке. Эта его жена взялась следить за огородом и два раза в неделю хозяйничала у них на кухне — до того вкусно готовила рататуй, мокси-мети и сушеную треску с длинными зелеными стручками бобов, что вскоре эти блюда стали их любимой пищей.

— Не окажете ли вы мне любезность? — на полуслове прервал себя Ван Влоотен.

— Скажите, какую?

— Закажите бутылочку минеральной воды.

— Отличная мысль. Здесь жарко, как в преисподней.

— Да нет, ничего, терпимо.

Он все еще не снял синий плащ. Мы выпили воды и замолчали. Потом как-то незаметно мы вернулись к теме нашего разговора.

— Вся беда была в том, что я начал утрачивать ее образ, ее портрет.

— Как это?

— В этом в принципе ничего удивительного нет, — сказал он, не обращая внимания на мой вопрос. — Слепые, которые когда-то были зрячими, забывают облик тех людей, с которыми они постоянно живут. А лица тех, с кем им потом уже не приходилось больше встречаться, напротив, вспоминают очень часто. Лица былых знакомых, словно фотоснимки, хранятся в архивах нашей памяти.

— Я понимаю. Они не меняются и поэтому…

— Да-да, правильно, — перебил меня он. — Вот и Сюзанна, которая ежедневно сидела со мной за столом, ездила в машине, спала в одной постели, её, Сюзаннин портрет, становился все более смазанным и грозил вот-вот исчезнуть.

Я горестно схватился за свой стакан. Мне пришла в голову печальная мысль о том, что, что бы мы в жизни ни делали, все в конечном счете исчезает и превращается в дым и пустоту. Я напомнил Ван Влоотену наш разговор десятилетней давности в самолете по пути в Бордо, когда он утверждал, что Бог, должно быть, любит музыку, но не любит зрительный образ, решительно отрицающий время после того, как жадно вберет его в себя.

Он слушал меня с ледяным лицом. Ничего такого он, конечно же, не помнил.

— И вот теперь, — сердито продолжал я, — ответный ход. Судите сами! Река времени постепенно размывает картину!

Ван Влоотен не ответил. Но через некоторое время он опять повернулся ко мне.

— Рассказать вам кое-что смешное? Порой, когда я пытался ее себе представить в те вечера, когда ее не было дома, вместо нее перед глазами у меня возникала одна картина, которую я когда-то видел в Берлине.

И он описал мне портрет девушки: белое, как мел, лицо, сине-фиолетовая шляпка на голове, она сидит в кресле в торжественной позе богини подземного мира, Персефоны, ее пальцы крепко впились в подлокотники.

— Так бывает, — безразлично заметил я.

Это произошло в поезде. Сюзанна сидела напротив него и рассказывала, что они сейчас проезжают зеленые поля, по краям обрамленные полосками маков и васильков. Они гостили у друзей в Брюсселе, провели с этими людьми часок за ленчем в привокзальном ресторане и вот теперь ехали домой. Под ритмичный перестук колес разговор коснулся семейных проблем, тех неприятностей, которые случились в семье Эмили и ее мужа проектировщика, они негромко обсуждали “фортель”, выкинутый его сестрой.

— Ах, — вздохнула Сюзанна. — Ты слишком вспыльчив на ее счет.

И затем, подавляя зевок, добавила:

— Ведь в каждой семье порой что-нибудь случается?

Словно в трансе он услышал, как сам соглашается с ней. Поерзал, улыбнулся в ответ на ее шутливый вопрос и словно в трансе подтвердил: “Ну да, конечно случается”. И затем, в ответ на ее следующий вопрос, поведал об одном милом пустяке, случае, произошедшем с ним год или два назад, об одной англичанке, участнице симпозиума “Зеркало музыкальной критики” в Мюнхене.

Важно отметить, что в их жизни с Сюзанной вновь наступил тот период, когда по ночам они часто и от души наслаждались друг другом, что их всегда невероятно сближало.

— Мариус! — воскликнула Сюзанна добродушно-шокированным тоном, и он усмехнулся, так и не решив для себя, относится ли его вновь пробудившееся чувство вины к ней, свободомыслящей Сюзанне, либо к той ученой молодой женщине, об округлом и сдобном теле которой он на секунду не без удовольствия вспомнил.

Купе трясло.

— Фландрия прекрасна, — сказала Сюзанна.

Продолжая весело щебетать на эту опасную тему, она тоже исповедалась перед ним в одном своем давнем проступке.

Он сделал вид, что не слушает.

А она, словно радуясь тому, что может наконец облегчить душу, наконец-то играть с ним в открытую, ведь в браке это, вероятно, самое правильное, особенно если муж не видит, привела несколько довольно точных деталей своей гастрольной поездки по Израилю, куда она ездила пару лет назад. Он закрыл глаза. Чуть опустил голову набок. Ее поклонником был милый юноша, живший в домике из деревянных планок на пляже возле Эйлата — она захихикала. Он решил, что лучше сосредоточиться на чем-нибудь еще — первым на ум пришел проектировщик — и он стал медленно и глубоко дышать, словно человек, который вот-вот заснет. И пока он, тихонько посапывая, представлял себе новейшее, в стадии постройки, детище своего шурина, “композицию из бетона и мрамора”, девять этажей, оригинальная разбивка помещений, и ко всему прочему главный козырь: вид на Северное море, — ее болтовня потихоньку умолкла. Ладно, супруг решил вдремнуть, что ж, неплохая идея, и он услышал, что она сняла туфли и стала устраиваться с ногами на диване.

Все это произошло дней за четырнадцать до попытки убийства; она мирно заснула в купе, в котором, кроме них, никого не было. Она не знала тогда, что напротив нее сидит маньяк, человек, которого слегка подташнивало от настойчиво ищущего себе выход беспокойства. Когда кондуктор открыл дверь в их купе, он лично передал ему билеты. Лишь после того как состав въехал под перекрытие железнодорожного вокзала Гааги, он тронул ее за колено: “Проснись, приехали”. Когда они садились в такси, он вдруг подумал совершенно спокойно и с уверенностью в своей правоте: “Я бы хотел от нее избавиться”, после чего назвал водителю их домашний адрес.

Неоформленное желание, вряд ли больше, чем фантазия. Каким образом нечто случайное может привести к решению? На следующее утро будильник зазвонил без четверти семь. Он отлично выспался. В то время как она еще оставалась в постели, а он минут пять стоял под горячим душем, а затем еще несколько секунд принимал холодный, его сознание почти ничем не отличалось от нормального. Обдумывая планы на день, он взвешивал одновременно и другой план, другую идею — вчерашней ночью она, возможно, была подсказана ему безумием, но теперь предстала в кратком отточенном виде, как один очень хитроумный вывод.

Предумышленное убийство. Из всех мерзких поступков этот считается самым омерзительным.

— Ведь правда?

Ван Влоотен пробормотал свой вопрос, кивком головы показав в сторону стоявшей напротив понурой очереди пассажиров, словно хотел сказать: “Попробуйте-ка что-нибудь на это возразить!”

Я отвернулся от него и стал рассматривать зал ожидания, странную тишину которого нарушал лишь словак, выбивавший трубку об оконную раму.

— Ах, — наконец произнес я. — Какое это имеет значение? Тщательно продуманное преступление или преступление, совершенное в состоянии аффекта? Мне кажется, и то и другое рождается из одного и того же безумного источника.

На мое замечание он не отреагировал. Промолчал он и после того, как я высказал следующее: “Длительное безумие — оно ведь, что ни говори, коварнее, соблазнительнее, и можно даже сказать, разумнее?”

За стеклянными дверями показался автобус. В ту же секунду к стойке контроля подошли двое сотрудников аэропорта. Все засуетились. Когда Ван Влоотен встал в полный рост, он пошатнулся. Я сунул ему в руку трость. Мы вышли наружу, было по-прежнему жарко. Асфальт раскалился, автобус с треском выплевывал выхлопной газ. Когда Ван Влоотен в него зашел, ему немедленно уступили место. Автобус сделал резкий поворот. Как я ни пытался удержаться на ногах, я все равно повалился на своего спутника. Над его губой я заметил выступившие капельки пота. Я подумал: кто придает такое значение выдумке, однажды, естественно, попытается ее реализовать… На борту самолета было прохладно. Мы поднялись в воздух под звуки “Wohin so schnell”[6] в обработке для маленького оркестра; пропустив по рюмочке вишневого шнапса, мы отдались на волю ускорения, перегрузок и давления кондиционированного воздуха в салоне, который всего лишь имитирует обычные условия, но на самом деле незаметно выводит из строя человека, чувствительного к подобным вещам. Ван Влоотен наклонился ко мне.

— Позвольте мне вам дорассказать, — произнес он высоким, хриплым, приглушенным голосом. — Проснувшись в то утро, я почувствовал себя удивительно бодрым.

Он тяжело дышал.

Было чудесное майское утро. Поднявшись с постели как обычно первым, он отодвинул в сторону тяжелую штору — окна всю ночь оставались открытыми — и вдохнул запах сада, еще влажного, но уже немного нагретого солнцем, издалека доносился песчаный запах дюн, не пропускавших звук прибоя, — в тот день не было ни дуновения ветерка. Все это было ему знакомо, знакомо с самого рождения, минуту или больше он так и простоял, желая почувствовать, как это таинственно, когда все прошедшее делает тебе тайный знак, что движется неотвратимо по направлению к тому, что пока еще не совершилось. Может быть, это и есть судьба?

Выходит, двадцать минут спустя судьба приняла облик женщины, мужчины и мальчика, сидевших за завтраком? Может быть и так, а может быть, лишь наполовину, а вторая половина заключалась в его сердце, сжимавшемся, кровоточившем и все же упрямо продолжавшем биться.

— Почему ты не ешь? — в виде утреннего приветствия спросила Сюзанна, которая по утрам никогда не была особенно разговорчива.

Он сделал вид, что не слышит, и ради приличия задал вопрос своему сынишке: “Бенно, что тебе приснилось сегодня ночью?” Ребенок, не задумываясь, начал что-то лепетать, его это ни капли не интересовало, но заставило с отвращением подумать: “Скоро! Скоро все совершенно изменится, но потом все снова встанет на свои места!

Он поднялся, держа в руках чашку кофе, в которую опустил указательный палец, чтобы узнать, много ли еще осталось. Очень медленно, словно отдыхая от того, чего он пока еще не совершил, но твердо задумал довести до конца, он прошел через открытую дверь к цветочному бордюру, служившему границей между садом и огородом.

— Я не ем, потому что не голоден!

Прислоняясь к освещенной солнцем стене дома, он подумал: “Хорошо, мы уже встали, завтрак почти закончен, и если Сюзанна сейчас немного поторопится и отведет ребенка в школу, мне это будет на пользу. Пока он ощупывал свои часы, на руку ему пролился кофе. Он быстро допил остававшееся в чашке, поставил ее рядом с собой на землю, зевнул и с трудом подавил подступающий приступ зевоты. Его глаза слезились. Вот такое начало злополучного дня, — подумал он, — но пока что еще ничего не произошло и все подчиняется старому доброму правилу, согласно которому естественная природа вещей — это спокойствие, а не упрямое безумие, позволяющее отклонению взять верх над человеческой волей и заставляющее стать пленником чего-то очень странного в себе самом.

В четверть девятого вернувшись из школы, она погудела ему, не выключая мотора. Он сел в машину. “Проедешь Вассенарсевег и потом — сразу же резко вправо, в общем ты знаешь”, — сказал он, откинувшись на спинку кресла и чуть вытянув шею, прислушиваясь к петляющей дороге, ставшей ему уже очень знакомой. Когда в ответ на ряд его указаний она отозвалась лишь словом “да”, а после “Дейн-отель” поехала не в ту сторону и пришлось возвращаться назад, он понял, что она не слишком внимательно его слушала, ее отвлекало что-то происходящее в ней самой.

— Это здание, ну теперь ты, наверное, его уже видишь!

То самое место. Она поставила машину на настил из листового железа, специально выложенного для парковки машин возле строительной площадки. Синее безоблачное небо и снова чайки — он представлял себе это, выходя из машины. На расстоянии метров в пятьдесят громыхал кран с лязгающим захватом. Шума моря отсюда слышно не было.

— Пошли.

Постукивая перед собой палкой, он шел впереди нее, зашел в холл, в котором из-за отсутствия окон и дверей гулял сквозняк. Почему она не протестовала? Почему не предложила просто сесть в лифт? По первой лестнице он шел в темпе человека, который хорошо представляет себе отрезок маршрута, на котором ему нужно правильно распределить свои силы. Не оборачиваясь к ней — для чего оборачиваться? — он говорил об ожидаемых сроках сдачи объекта, но потом замолчал, когда с ее стороны не последовало никакой реакции. На второй или третьей лестнице у него даже возникло ощущение, что он здесь один, до того тихо было у него за спиной, мелькнула мысль, что его затея обвела его вокруг пальца, по зрелом размышлении предпочла остаться тем, чем и была до сих пор — сводящей с ума идеей. Он схватился за перила, потная рука соскальзывала. Но на пятом этаже, когда он остановился на секунду возле прислоненной к стене лестницы и нескольких банок с краской, он отчетливо услышал ее тихое дыхание — она запыхалась. В этот момент он интуитивно понял: она чует, чует неладное всей душой, это место завораживает ее и опасность, опасность, которую она еще не до конца осознает, тем сильнее ее интригует, настойчиво заставляет двигаться шаг за шагом вперед.

Они взбирались все выше. На лестничной площадке самых верхних этажей лежали спутанные клубки не то телефонного, не то электрического кабеля, — нити, которыми будущие жильцы вскоре свяжут себя с миром. Он прошел мимо них, его шаги отдавались гулким эхом, в то время как ее шаги были беззвучны. Он помотал головой, пытаясь стряхнуть с себя дурноту. О, это из-за нее, из-за этой ее парализующей покорности, их согласованное движение, дыхание, молчание стало приобретать черты опасной, устрашающей церемонии!

Он стремился очутиться поскорее на площадке под открытым небом, ему мешал холодный поток воздуха, сквозивший с нижних лестничных пролетов. При всем том у него возникло странное чувство, что это не он, а она слепая и что это ей стоит чудовищного напряжения не потерять его в темноте. Он пересчитывал ступеньки. Надо только быть внимательным и ни о чем не думать, разумеется, ни о чем. Такие минуты — это минуты не мысли, а минуты памяти и сильного воображения.

Ее обычная манера себя вести. Ее одежда. Ее запах. Ее хорошее настроение и приступы уныния. Ее голос — компас, по которому он всегда мог ее найти: стрелка на север в мире, в котором ничто не стоит на месте. Свою косу она недавно отрезала и теперь носила распущенные волосы до плеч. Ее взгляды, которые его успокаивали, ее талант все описывать и редкая любознательность. Ее приятная манера подластиться к нему, когда она усаживалась поздним вечером рядышком с ним на диван, всегда действовала на него обезоруживающе. После того как она родила сына, она несколько раздалась в бедрах, но ее щиколотки и запястья оставались все такими же тонкими. Ее нескончаемая болтовня по телефону. Как она любила посмеяться с друзьями! — плачущей он ее почти никогда не видел. Вечеринки для своих. Детские утренники. Их совместные походы в театр или гости, от запаха ее духов у него уже в машине начинала кружиться голова. Ее музыкальность. Часто он слышал, как она репетирует, где-то высоко под самой крышей, сквозь все этажи ему было слышно пение скрипки: печально, энергично, largamente. Когда в такие минуты он поднимал голову и прислушивался, ему казалось, что он от нее дальше, чем ее футляр для скрипки, ее подставка для нот, ее партитуры и сами ноты, в которых она, сидя за столом возле лампы, что-то отмечала карандашиком.

Все это ему вспомнилось, отчетливая, радующая душу картина, но какой-то внутренний голос продолжал нашептывать: “Еще немного!” Так он подошел к последнему лестничному маршу, на котором уже ощущалась та разреженная, соленая атмосфера, что и на самом верху. В предвкушении, уже давно на грани нервного срыва, он не чувствовал колебаний, ведь ее предательство не вызывало сомнений, но теперь это уже даже не причиняло боли.

Он с силой притопнул ногой по полу, выложенному плиткой — просчитался на несколько ступенек.

— Мы пришли, — сказал он.

— Ты весь дрожишь, — произнесла она со вздохом.

— Да-да, она сбежала вниз по лестнице.

И Ван Влоотен широко раскрыл рот, что на меня, и так уже оглушенного событиями, о которых он только что рассказал, произвело столь мрачное впечатление, что я подумал: он так долго не протянет! Затем я почувствовал боль в ушах, это самолет довольно резко начал снижаться.

— Зальцбург! — сказал я, взглянув на часы.

Было двадцать минут двенадцатого.

Ван Влоотен выпрямился в кресле и продолжил:

— Она кинулась к лестнице. И я почти уверен в том, что она не заметила, как пробежала разом все семь лестничных пролетов, что ж, я ее прекрасно понимаю.

Я дал понять, что я тоже ее хорошо понимаю. Ступенька за ступенькой вниз, думал я, на своих ногах и со своей собственной скоростью и, разумеется, с каждой минутой она все больше осознавала расширявшуюся пропасть между ним и ею, между скандалом, чуть не разразившимся наверху, и умершим и вновь воскресшим призраком, который в данную минуту судорожно искал ключи от машины.

— Как вы добирались домой? — озабоченно спросил его я.

О, это было непросто! Ван Влоотен рассказал мне, что, когда он спустился вниз, строительная площадка превратилась в немое царство привидений. Он заблудился на этой песчаной равнине, потерял свою трость, случайно наткнулся на времянку рабочих, в которой уже никого не было. Проблуждав по солнцепеку, ему удалось добраться до проселочной дороги, петляющей между дюнами и морем, и там через некоторое время его посадил в свою машину какой-то турист из Германии. Так он добрался домой, слишком усталый, чтобы еще о чем-то думать, и слишком испуганный, чтобы просто войти. Он остановился и стал ждать в начале подъездной аллеи, ведущей к гаражу, опирался рукой на почтовый ящик, из которого торчала газета. Вскоре он понял, что на посыпанной гравием дорожке стоят две машины с открытыми дверцами, готовые к отправке. До его слуха донеслись шаги, но голосов он не услышал. Захлопнулись дверцы. Загудели моторы.

— Они проехали в полуметре от меня, — сказал Ван Влоотен голосом, в котором звучало неприкрытое горе. — Кусочки гравия из-под колес засыпали мои ботинки, я почувствовал, что ко мне, точно падающая гильотина, возвращается разум. Я отпрянул назад и споткнулся о низкий деревянный заборчик, полностью сознавая, что я собственными руками разрушил свою жизнь.

Зимний день, конец ноября, суббота. Долгие годы я почти не вспоминал об этой паре, но случилось так, что в этот день мне суждено было узнать конец их истории. Подсознательно мне всегда казалось, что, проводив критика в Зальцбурге глазами до таможни, я уже видел этот конец, такой безнадежный и хватающий за душу. Не так уж этот человек был стар, но выглядел он совершенно потерянным и сильно помятым жизнью. Образ Сюзанны Флир с тех пор уже не соединялся в моем воображении с этим трудным человеком, к тому же инвалидом, я представлял, что амбициозная подруга моей юности гастролирует со своим ансамблем по европейским музыкальным сценам, не забывая при этом трогательно заботиться о сынишке.

Моим постоянным местом жительства в то время был Бостон. Меня пригласили в Висбаден быть гостем семинара “Музыка для зрения и слуха”, прочитать в Париже курс лекций о Яначеке, поговорить о его трепетном отношении к смерти своих героинь и, самое главное, в Амстердам, где я должен был выступить с докладом “Взгляд Орфея. Ошибка?” И вот в тот ясный холодный день я отправился на такси в аэропорт, чтобы из Бостона вылететь в Схипхол, не зная о том, что в полете я на минуту замру, наткнувшись на имена Ван Влоотена и его жены, Сюзанны Флир, и случится это настолько неожиданно, что у меня перехватит дыхание.

Главной темой их прекрасной и страшной истории оказалось совсем не то, вокруг чего в те давние времена обвела кружок моя память.

Не стану скрывать, что эта пара какое-то время еще продолжала занимать мое воображение, покуда я не поместил их в ту область, из которой, мне кажется, они и взялись. Ведь современное общество в основе своей зиждется на искусстве? Все эти наши цивилизации, революции и победы: разве грех иной раз задать вопрос, как это произошло и почему? Без Гомера не было бы Шеклтона, — подумал я однажды о жизни, которая обладает невероятным украшательским талантом, но лишена способностей к творчеству. Так мои мысли опять привели меня к Мариусу ван Влоотену и Сюзанне Флир, к этапам их судьбы. Когда в ту далекую ночь мы проходили через австрийскую таможню, то мы оба, Ван Влоотен и я, были очень уставшими. Мы услышали, как на улице загудела машина, как люди окликают друг друга и вступают между собой в разговор, и надо всем — неизменный женский голос из громкоговорителя в зале прилета. Это наводило на размышления об эротике, о безумии, сострадании и о той полной растерянности минуте, когда двое людей понимают, что отныне им лучше разойтись навсегда.

Солнечно, но холодно. Молодой таксист, не обращая внимания на колесики под моим чемоданом, с легкостью поднял его и пошел вперед. В тот момент, когда он открывал заднюю дверцу такси, я заметил, что он задержался взглядом на книге у меня в руках. Это была книга турецкого автора, переведенная на английский, толстый роман, который должен был помочь мне одолеть шестичасовой перелет, мысленно перенестись в другую обстановку. Машина тронулась, на мгновение я встретился с ним взглядом в зеркале заднего обзора и почувствовал, что он хотел о чем-то меня спросить, но передумал, увидев, что я раскрыл книгу. Не проронив по дороге ни слова, мы спокойно приехали в аэропорт.

— “Тихий дом”, — произнес молодой человек, выдвигая длинную ручку на моем чемодане. — Иногда я тоже об этом мечтаю.

В зале вылета я понял, что правильно поступил, взяв с собой книгу, сюжет которой меня полностью захватил. На экране монитора я увидел, что мой рейс откладывается, а когда поинтересовался почему, выяснилось, что наш самолет KL218 ожидает своей очереди для очистки от наледи. Читая, я не заметил, как пролетели полтора часа, вызванные этим неудобством. Но когда под конец я вошел в салон, я потерял чувство реальности, до такой степени я сжился с печалью покинутого дома из моей турецкой книжки. Фактом реальности тем не менее было то, что в “Боинге-747”, вмещающем 465 пассажиров, я очутился в неудобном среднем ряду и что трое из 465 пассажиров, объединившиеся в дружеский кружок любителей болтовни, получили места по обе стороны от меня, двое справа и один слева.

Принесли газеты. Я выбрал себе одну. “Войска ЕС еще далеко”, “В Китае наметилось оживление”, “Финансовая афера в Нидерландах”, “Туберкулез в России”, “Рынок жилья значительно вырос”, “Сперматозоиды скоро станут не нужны”, “Спонсоры футбола требуют очков”, “Ширак взял американцев за горло”, “Три миллиона за рукопись “Улисса”, “Диоксиновый угорь вызывает тревогу”… Реальная жизнь, повседневность. Пока самолет взлетал, взгляд мой был прикован к заголовкам, которые никак не согласовывались ни с капризами фортуны, о которых я размышлял, ни с какой-либо разумной логикой. Тем временем самолет набрал высоту, и друзья, сидевшие по обе стороны от меня, разговорились. Находясь посредине, я им мешал, порой им приходилось повышать голос, но когда я предложил поменяться местами, они сказали: “Ну зачем же?”. Так волей-неволей мне пришлось убедиться, что обе женщины, отличавшиеся профессионально поставленной речью, как на телевидении, полностью придерживались того мнения, что сексуальные связи обязательно должны быть приятными, беспроблемными и разнообразными, против чего молодой человек изредка возражал.

— Странно, — обратилась к блондинке сидевшая справа от меня брюнетка в короткой широкой юбочке, надетой поверх брюк. Молодая женщина, сидевшая с другой стороны от меня, немного наклонилась вперед. — Во время моих прошлых романов я Бог знает как переживала, Господи, какое впечатление производил на меня Мистер Биг, но теперь я рассуждаю примерно так: “Вау, какой симпатяга, ну просто зайчик, только вот: does he meet my needs?”[8]

Блондинка откинула прядь волос, спускавшуюся ей на лицо словно занавеска, еще больше наклонилась вперед и потом заговорила сама, иногда бросая взгляд в сторону собеседницы: “Я тоже сыта этим по горло, этим ежедневным симбиозом, я люблю мужчин, но хочу, чтобы дни и ночи теперь принадлежали только мне. Я прожила с одним человеком шесть лет. Он покупал мне “Коко Шанель” и раз в две недели по субботам мыл окна в нашей квартире. Но потом мои чувства пошли на убыль и я стала задумываться: is this all there is?[9] В сексуальном плане я им не слишком довольна и тем не менее с ним связана. В конце концов у меня ведь приличная зарплата, И я вполне могу разорвать нашу сделку”.

Я откинул спинку своего кресла. Меня охватила необъяснимая грусть. Через иллюминаторы был уже виден краснеющий закат. Между рядами кресел суетилась стюардесса, с усталой, безутешной улыбкой на лице она щипчиками подавала пассажирам горячие салфетки. Наконец молодой человек, который сидел дальше всего от меня, с краю, решил высказать свое мнение на тему любви и верности. Когда он заявил, что эротика, настоящая эротика, в силу большой концентрации чувств моногамна и, подобно солнечному лучу под увеличительным стеклом, сфокусирована в одном-единственном объекте, подруги уставились на него и наморщили лбы, словно задумавшись. Но когда он принялся жаловаться на женщин у него на работе, которые, чуть что, выпускают коготки, они вновь оживились.

Я смотрел невидящим взглядом перед собой, краем уха прислушивался к их болтовне и никак не мог понять, чем объяснить неизвестно откуда возникшее предчувствие большого несчастья. Неподвижный самолет, который за несколько минут до этого весь трясло и качало, напоминал мне корабль, подбрасываемый неистовыми океанскими волнами на чудовищную высоту. В таком состоянии нечего было и думать о книжке, поэтому я снова взял лежавшую у меня на коленях газету и рывком развернул ее на новой странице.

Девушка слева продолжала:

— Это сидит в нас, that’s it![10] То, что мы лучше них умеем общаться, всем давно известно, так же, как и то, что способности к менеджменту даны нам самой природой вместе с нашим материнским инстинктом. Какой напрашивается вывод? Давайте будем пользоваться тем, что мы женщины, ведь если этого не сделаем мы сами, это сделают другие!

Девушка справа, задумчиво:

— У себя в офисе мы всегда страшно забавляемся.

Левая:

— Ой, мы тоже!

Правая:

— Наша политика в первую очередь основана на теле. Почему бы не использовать в качестве аргумента собственную грудь? Не сделать из своей женственности аргумент номер один? На прошлой неделе у меня был деловой разговор, затруднительный момент, связанный с комиссионными, которые я хотела получить. О’кей, в переговорную входит господин, я подаю ему руку, предлагаю присаживаться, оборачиваюсь взять наш проспект, перехватываю его взгляд на мой зад и с улыбкой приступаю к делу. Эх, какую власть я при этом чувствую!

Опять правая:

— Недавно мне нужно было навести справки о частном финансировании, но мне было некогда или лень, уже не помню. Ну, иду я в отдел документации и говорю милому мальчику, который сидит за экраном: Everyone has his limits.[11] Он поднимает глаза, я ему сладко так улыбаюсь, на мне мягкая вязаная кофточка с запахом крест-накрест, в общем, сама понимаешь. И когда я вижу, что у бедняги забурлили гормоны, я признаюсь ему в том, что совсем не умею пользоваться интернетом и, может быть, он сможет мне помочь…

Подружки расхохотались, и одна из них стала тихонько напевать: “I’m climbing to the top”[12].

Зал ожидания первого класса.

“Жива лишь музыкой любовь,

недавно я услышал весть.

О музыка, приди, приди,

наполни душу мне, как сок,

чтоб в радости я мог расцвесть!”

Можно сделать замечание? (англ.)

Божественно! (англ.)

Не играйте ноты, но очеловечивайте их (англ.).

Куда так скоро (нем.).

Извините (фр., нем.).

Он отвечает моим потребностям? (англ.)

И это все? (англ.)

Вот и все! (англ.)

Возможности человека небезграничны (англ.).

Я взбираюсь на вершину (англ.).

Не желаете еще выпить, сэр? (англ.)