Привычный звук — что-то среднее между робким стуком и решительным поскребыванием.

— Войдите.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить белесую личность в короткой кожаной куртке — униформе «ракетчиков» и преуспевающих мажоров от Выборга до Владивостока. На несколько секунд кабинет заполнился уханьем и визгом установленных в холле шведских игровых автоматов.

Виноградову не без труда удалось удержать брезгливую гримасу — посетитель был мелким и достаточно бестолковым энтузиастом-осведомителем, готовым по врожденной гнилости натуры «отдать» даже собственного подельника. Он совершенно не вписывался в стройную, с любовью взлелеянную и тщательно оберегаемую Владимиром Александровичем информационную структуру обслуживаемого объекта, но… не гнать же!

— Садись.

— Я лучше присяду. — На физиономии посетителя появилось выражение неуверенной наглости. Дважды за последние полгода оштрафованный, он только недавно вернулся «с суток», куда хозяин кабинета под горячую руку отправил его прямо из уютного салона финского автобуса.

— Слушаю тебя.

— Квадратный сейчас в баре сидит. Минут двадцать как из номера спустился.

— Один?

— С бойцами.

— Понятно, я не об этом.

— Не, один. «Лечится» после вчерашнего.

— Да наслышан уже. Придется сходить, прочитать политграмоту.

— Ты! И так человеку тяжко…

— Разберемся. Давай-ка, иди. На автоматах, что ли, поиграй. А я чуть позже. — Виноградов встал, уже не глядя на собеседника, шагнул к колышущемуся полотну серебристых штор. За огромным, в два человеческих роста, окном пересыпала яркие солнечные блики мелкая рябь залива. Расстояние скрадывало пестроту раскраски океанских судов, могучих кранов и причальных сооружений, поэтому панорама Торгового порта представлялась серым кружевным поясом с заправленным в него безукоризненно голубым небом. Стремительная белизна чаек, треугольники яхтенных парусов…

Выйдя из кабинета, Виноградов тщательно, на два оборота, запер дверь и привычным жестом опустил увесистую связку служебных ключей в карман пиджака. Оборачиваясь лицом к залитому светом — и электрическим, и солнечным, льющимся сквозь застекленный потолок, — гостиничному холлу, он успел в очередной раз удивиться безвкусию и помпезности авторов Образа Вождя, водруженного на мраморной стене… и пространство вокруг взорвалось многократно отраженным и усиленным грохотом выстрела. Ошарашенный мозг еще пытался оценить ситуацию, а тело уже перемещалось — вправо и вниз, рука судорожно рвала кнопку оперативной кобуры. Метрах в двадцати, почти посреди холла, постовой милиционер проделывал почти то же самое — но с большим успехом, ствол его пистолета уже разворачивался в сторону главного входа. В дверях бара обрушивался на каменную мозаику пола, стиснув ладонями пах, могучего телосложения коротко стриженный мужчина. Монументальный павильон пассажирского отдела таможни загораживал обзор, поэтому взгляд Виноградова, наткнувшись на кучку замерших у гостиничного лифта иностранцев, метнулся обратно. Запрокинутое лицо падавшего взорвалось густо-красными хлопьями одновременно с грохотом второго выстрела, а третий отбросил к стене едва успевшего загнать патрон в патронник «Макарова» сержанта.

Совершенно не по-уставному, обеими руками вцепившись в вытянутый вперед пистолет, Виноградов выкатился на открытое пространство перед главным входом.

…Неопрятно-белая, в грязевых подтеках «девятка» на пандусе… Еще четыре-пять шагов — и он нырнет в машину, — как и шел, спиной вперед, не опуская настороженно рыскающего ствола… Сталлоне хренов…

Первый выстрел Виноградова оказался смертельным — в сердце. Очевидно, случайно — за годы работы в милиции ему почти никогда не удавалось честно получить зачет в тире. Из остальных семи шесть ушли «в белый свет», а одна пуля слегка задела отъезжавший автомобиль.

По радио шла передача «Из коллекции редких записей». Пел Высоцкий:

— Во блин! Как по заказу. — Начальник розыска перегнулся через стол и нажал клавишу приемника.

— Да оставь ты его, пусть играет! — Виноградов оторвался от спецблокнота, свежие страницы которого были испещрены неровными строчками протокола только что закончившегося совещания. — Все равно без шефа не разойдемся.

— А я пойду, пожалуй. — В голосе обычно уверенного в себе, улыбчивого здоровяка, курировавшего объект по линии КГБ, явственно проявлялось нежелание покидать этот не слишком уютный и насквозь прокуренный кабинет и идти с докладом к своему руководству, — как и многие оперативники Комитета, прошедшие беспощадную школу Афганистана и отечественных межнациональных конфликтов, он легче находил общий язык с милицейскими сыщиками, чем с коллегами.

— Погодите! Время уже — во, телик пора включать.

Начальник розыска еще не успел закончить фразу, а Грачновский, седой в неполные сорок лет подполковник милиции, представлявший на совещании 6-е Управление, уже шел через кабинет к телевизору.

…На экране возникла панорама Морского пассажирского вокзала, затем — крупно — пулевая выбоина на мраморной колонне. В «скорую» грузят накрытое белой простыней тело.

«Сегодня здесь в 10 часов 28 минут разыгралась очередная кровавая драма. Двумя выстрелами из крупнокалиберного пистолета убит житель и гражданин Швеции, в недавнем прошлом — наш соотечественник, имя которого, вероятно, многое напомнит любителям тяжелой атлетики — Константин Контровский. Ранен выполнявший свой служебный долг сотрудник милиции…»

На пандусе — популярный телекомментатор, дающий прикурить сигарету улыбающемуся милиционеру с рукой на перевязи. Крупно — обведенный на асфальте мелом контур человека.

«Преступник в перестрелке убит, ведется розыск его сообщников, скрывшихся в белой „девятке“ без номеров, предположительно имеющей характерные пулевые повреждения… Наша программа располагает конфиденциальной информацией о том, что причины происшедшего кроются в оголтелом соперничестве между группировками мафии, рвущимися на международную арену. Что же еще ждет нас с вами при том параличе власти и попустительстве, которое так называемые…»

— Да-a, не было печали.

— Ладно, что у нас в Главке дело на контроле — это уж само собой. Так ведь еще и Москва не слезет.

— А при чем тут телевидение?

— Странный вы народ, чекисты. Сводки и ориентировки кто читает? Профессионалы. Кому это для дела надо, кто соображает, что с информацией делать. А телик все смотрят: и тетки-бабки из очереди, и генералы, и депутаты со всякими прочими шишками, и жены их. Отцов города сейчас лягнули — так они теперь из кожи вон полезут, нашему начальству покою не дадут, чтоб отмыться. А генерал министерский — он что, жене с любовницей или приятелю за бутылкой признается, что ничем, кроме закупки скрепок и промокашек, уже лет двадцать не занимается? А вдруг они спросят: а что у тебя там на Морском? Скоро ты этих гадких бандитов поймаешь? Нет, он теперь потребует постоянных докладов, желательно — письменных…

— Ну, положим, не все такие…

— Как говорят в Одессе: «Об все не может быть и речи». Ну и таких достаточно. Всяко-разно — на нашу шею хватит.

Следственные методы работы по возбужденному прокуратурой уголовному делу эффект дали мизерный и не то что радужных — вообще никаких перспектив не сулили. К концу третьих суток расследования это стало ясно даже непрофессионалам. Сначала десятки, а потом и сотни листов протоколов допросов, экспертиз, запросов и ответов на официальных бланках, компьютерные распечатки ГАИ, фототаблицы — в сущности, все возможное и действительно важное уже было сделано, оставались только процессуальные конвульсии, позволяющие имитировать «движение» по делу до того предусмотренного законом дня, когда следователь с легкой душой спишет его в «глухари» и засунет в самый дальний угол сейфа.

— Понимаешь, Степаныч, формально это дело прекратить — раз плюнуть. — Старший следователь региональной прокуратуры по особо важным делам Ишков был старинным приятелем начальника отдела морской милиции, в кабинете которого сейчас сидел, и мог себе позволить говорить откровенно. — Преступник установлен, погиб и к ответственности привлечен уже быть не может — Кодекс дело прекратить позволяет. А соучастники — какие такие соучастники? Не было никаких соучастников. Машина там случайно мимо проезжала, испугался водитель стрельбы — дал деру. Ну не нашли твои сыщики этого важного свидетеля — что ж поделаешь? Свидетель — всего лишь свидетель, слава Богу, не единственный и погоды не делающий.

— Тем более что шведы, как выясняется, из-за Контровского особо не расстроились и такая версия их вполне устроит.

— Да? Тоже неплохо. Героев бы твоих, — Ишков повернулся в третьему участнику беседы, Виноградову, — наградили… Как, молодой человек, неплохо?

— В общем, возражений нет.

— То-то. Все бы хорошо — но шум вокруг этого, мягко говоря, нездоровый. Те дергают, эти…

— Нас тоже. — Начальник отдела понимающе вздохнул.

— Короче, найдете мотив — скромный какой-нибудь, не белыми нитками шитый, но — железно закрепленный, железно! — прекратим дело.

— Ревность, долги карточные… — кивнул понимающе Виноградов.

— Ну, Степаныч, чувствуется твоя школа. Ему, наверное, и поручишь?

— Кому же еще! А, Владимир Александрович? Объект твой, официально по уголовному делу ты работать не можешь — в качестве свидетеля допрошен… Значит, если у закона к покойнику претензий уже нет, они вроде у тебя должны быть.

— Я, товарищ подполковник, не ребенок. С убийцей мы в расчете, хотя он, так сказать, первый начал. Но что для дела надо — конечно сделаю. Залипуем в лучшем виде. Одна только просьба: если получится у меня на тех, кто его посылал, выйти…

— Владимир Александрович! Мы не меньше вас заинтересованы в изобличении организаторов стрельбы. — Голос Ишкова зарокотал негромко, но внушительно — как отдаленная гроза. — Получится — честь вам, как сыщику, и хвала. Пока у вас не получается — и мы вынуждены искать компромиссы. — На личных местоимениях рокот усиливается.

— Я понимаю, товарищ подполковник, — Виноградов повернулся к начальнику, — как сыщика, меня устроят оба варианта. Но как человека, у которого во лбу могло оказаться это… — он кивнул в сторону фототаблицы с изображением извлеченных из тела Контровского пуль, — мне ну просто очень хочется глянуть в глаза тем ребятам.

— Эмоции — враг профессионала. Впрочем, молодой человек, ваш начальник считает, что интересы службы для его любимого ученика — не пустой звук. А остальное — ваше личное дело.

— Так сказать, дело частного обвинения…

— Ну, юридически, конечно, не безупречное сравнение… хотя — эффектно.

— Значит, так. Сегодня вечером, Владимир Александрович, доложите план. Подключайте всех, кого считаете нужным, — в той степени и объеме, которые входят в мою компетенцию. Со службами, в принципе, вопросы решены — если и не помогут, то хоть в компот не плюнут… Свободны.

Должность, которую уже более года занимал капитан Виноградов, полностью называлась длинно и малопонятно даже для значительной части сотрудников территориальных органов внутренних дел — существовала она только в транспортной милиции, да и то не в каждом линейном отделе. Фактически он был начальником подразделения, состоящего из трех офицеров и без малого двадцати милиционеров и оперативно обслуживающего городской Морской пассажирский вокзал и, естественно, всю сферу пассажирских перевозок пароходства. Так как все его подчиненные одновременно входили в штат соответствующих служб отдела морской милиции, Владимиру Александровичу приходилось делить свои начальнические функции с полудюжиной других руководителей, хотя, как это ни странно, на соответствующую долю ответственности — и за личный состав, и за обслуживаемый объект — никто не претендовал. Его непременно заслушивали на всех итоговых совещаниях — и по линии работы угрозыска, и в отделении БХСС, и о состоянии борьбы с подростковой преступностью, а также по вопросам кадровым, социально-бытовым… Словом, должность Виноградова являлась профессионально исключительно интересным, создающим все условия для саморазвития служебным тупиком. Уйти с нее, руководящей, на рядовую оперативную работу — как ни крути — понижение, занять место начальника отделения или отдела?.. Как правило, руководителями оперативных аппаратов становятся свои, на глазах воспитанные и вскормленные, — а даже для бывших коллег и учеников из ОБХСС Виноградов уже был и не то чтобы совсем уж посторонним, но и… — скажем так — не родным. Так же обстояло дело и с розыском, и с охраной общественного порядка, а должность начальника Управления, требующую примерно такого же уровня компетентности и универсальности, как и теперешняя, никто пока не предлагал. И вряд ли предложит в будущем. Что же согнало честолюбивого, умного и в недавнем прошлом удачливого старшего оперуполномоченного ОБХСС с накатанной, оборудованной необходимыми стрелками и указателями, идеально прямой, скрывающейся за горизонтом магистрали здоровой советской карьеры, заставило крутануть баранку на выщербленный и плохо освещенный проселок?

— В этих джунглях каждый жует свой банан, — обычно отвечал на подобные вопросы Виноградов. Однако сегодня, вопреки обыкновению, он продолжил: — Как мы сейчас с преступностью боремся?

Ну вот представь себе: поле, окопы… Надвигаются вражеские танки. Грохот, пыль, гибнут один за другим — лучшие! Кое-кто втихаря в тыл отползает. И вдруг орудийные расчеты получают команду пушки зачехлить, примкнуть штыки и бить врага гранатами… Нет, конечно, враг не пройдет, но почему такой ценой? Кому это нужно? Ну вот кое-кто из самых непонятливых берет, плюнув на приказы, пушки, лупит по танкам, жжет их — и получает в спину очередь. От своих же тыловых крыс… Ты же помнишь, как всем городом за бандой Тамарина охотились? По закону — ничего сделать нельзя было. Ну и пришлось… Крик стоял — давай! сажай! Худо-бедно — посадили. Теперь орут — провокация! не по правилам! Кто виноват? Кто кричал? нет, кто свой зад подставлял? Нужен крайний — вот он. В смысле — я. Совсем схарчить, вроде, рискованно, а вот в почетную ссылку — будьте любезны.

— Логика в общем у твоих шефов была правильная, тут уж ты, братец, горячишься. Пересидел бы пару лет в тени — все бы утряслось, подзабылось…

— Ага — в тени! — Виноградов положил руки на пачку вчерашних газет. В каждой хоть как-то, но отражался и комментировался инцидент на Морском вокзале. — Помнишь, лозунг был: «Там, где партия, — там успех, там победа!»? Так вот, там, где я, — насчет тени или, к примеру, тишины и покоя — напряженка.

— «Виноградов В. А. и его роль в формировании криминогенной обстановки на объектах транспорта». Краткие тезисы диссертации.

— Дурак ты, товарищ капитан, хоть и «академик». Вам, писарям…

— Ладно, ладно, не злись. — Капитан милиции Телков — в отдаленном прошлом младший коллега Виноградова по отделению БХСС, поступивший вскоре какими-то не совсем ясными путями в академию, закончивший ее «с отрывом от производства» и сменивший теперь хлопотную оперативную работу на деликатную должность в аппарате Главка — точнее, в инспекции по личному составу, — примирительно потрепал собеседника по плечу: — Что бы ты без меня, писаря, делал… Оценил? Проверка у тебя на Морском три серьезных и с десяток по мелочам нарушений выявила. — Я-то понимаю — где их нет? А мое руководство? Думаешь, оно крови не жаждет? А я такое заключение сляпал — все кругом в дерьме, один ты почти Д’Артаньян. Хотя, сам понимаешь, можно было бы и наоборот все повернуть…

— Ну, благодетель, спасибо! А давай меняться: ты будешь башку под пули подставлять, а я из-за тебя — с начальством ссориться, доказывать, что ты не виноват, что тебя недоподстрелили. Но уж в следующий раз этот недостаток ты обязательно устранишь.

— Хватит, поссоримся. Слушай, Вова, вам тут, внизу, попроще… Понимаешь, у жены скоро день рождения — надо бы через твоих хануриков чего-нибудь этакое достать…

Радиостанция на столе зашуршала, всхрапнула и опять затихла.

— Т-с-с! Тихо. — Капитан Груздев из управления Грачновского неловко повернулся и задел стакан. Содержимое вылилось частично на брюки, а частично — на газету, служившую скатертью.

— Да не дергайся ты, ради Бога. — Виноградов слегка передвинул от себя полную окурков пепельницу. С тех пор как он в очередной раз бросил курить, ничто не вызывало у него большего отвращения, чем вид и запах подмокших, использованных фильтров. — У меня же бойцы на посту, если что — предупредят «тональными».

— Давненько я так не сидел, — задумчиво протянул самый старший из присутствующих, уже знакомый здоровяк комитетчик. — Считай так, что с Указа.

— Только не надо… У вас еще не так пьют.

— Да где угодно — но не в кабинетах.

— А это потому, что вы все друг друга боитесь — кто первый начальству стукнет… От безделья друг на друге тренируетесь.

— Уймись, — оборвал подвыпившего Груздева Виноградов, не давая разрастись до размеров локального конфликта вековому антагонизму между политическим и уголовным сыском. — Уж к Петровичу — это как раз не по адресу.

На правах хозяина он разлил из бутылки остатки:

— Допиваем, подбиваем бабки — и по домам.

— Годится. — Представитель политического сыска огромной виноградовской финкой аккуратно располовинил луковицу и водрузил свою долю на хлеб. — Чтоб у нас все было — и нам за это ничего не было!

Дружно выпили. Решительно, по-мужски смели со стола остатки трапезы, эвакуировали за окно, в бурные воды залива, стеклотару. Достали и разложили — Виноградов на собственном столе, а гости на лежащих на коленях «дипломатах» — спецблокноты и папки.

— Торжественное заседание, посвященное счастливому избавлению всеми нами любимого товарища Виноградова от вражеской пули, объявляю закрытым. Концерта тоже не будет, потому…

— Кстати, мужики, смотрите, что я тут себе выписал, — перебил Владимира Александровича чекист, листавший фирменный морфлотовский «ноутбук».

— Перебивать именинника — бестактно, — не преминул отметить язвительный Груздев.

— Пардон-пардон, я быстро… Вот: «Тайные розыски, или шпионство, суть посему не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти, можно сказать, единственное средство, коим высшее благочиние представляется в возможность достигнуть предназначенной ему цели». Кто бы вы думали?

— Крючков?

— Павел Пестель.

— Господи, очернители проклятые — уже и до декабристов добрались. И куда госбезопасность смотрит?

— А она, между прочим, сейчас вместе с тобой бандитов ловит, раз уж ваша фирма не справляется. — Груздев был способен вывести из себя даже самого миролюбивого сотрудника КГБ.

— Все, мужики. Поехали. — Виноградов несколько раз чиркнул по бумажке, расписывая ручку. — Петрович, давай, помогай чем можешь.

— Ну — так. Контровский Константин Георгиевич… установочные данные у вас есть… заслуженный мастер спорта… Поднял я архивные бумаги за его чемпионский период — ничего особенного, как у всех «сборников»: помаленьку контрабанда, мелкие грешки с валютой. Была одна история с какой-то околоспортивной девкой, но замяли, договорились полюбовно…

Виноградов сделал пометку в своих материалах.

— В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, с уходом из большого спорта и прекращением загранпоездок, Контровский из нашего поля зрения как-то выпал, во всяком случае, я запросил — компромата на него нет. А в восемьдесят девятом, в самый разгул демократии, мы его даже «просветить» не успели — просто мгновенно оформил «фиктивку» со шведкой и был таков. Да тогда, в общем, считалось — свалил, и черт с ним. Не он один… Получил скорее обычного и шведское подданство. В Союзе до вот этого раза не был… Значит, ребята справку подготовят, а пока на словах сказали: в Швеции покойник активно участвовал в деятельности русско-еврейской мафии. В разборках со стокгольмскими кавказцами и с «хельсинкской» группой его команда обеспечивала безопасность боссов. Это достоверно, а предположительно — на них по меньшей мере три трупа, в том числе, что пикантно, один осведомитель шведской полиции…

— А что же тамошние коллеги? Они-то что всю эту бражку не прихлопнут?

— Так ведь ни один шведский подданный не пострадал… Вон, как выяснилось, даже их человек работал не столько из-за денег, сколько за продление вида на жительство… Вообще, наши бывшие соотечественники «крутятся», как правило, аккуратно, шума не поднимают, «доят» исключительно своих, которые в полицию не жалуются. Шведам проще, когда весь этот гадюшник сам собой управляется.

Виноградов оторвался от наполовину исписанного за время рассказа листка и попросил:

— Петрович, если у тебя пока по покойнику все…

— Все.

— …прервись, пожалуйста. Пусть Груздев дополнит.

— Я, собственно, могу дополнить только, что в восемьдесят седьмом — восемьдесят девятом годах Контровский был бригадиром в команде боевиков, ходившей лично под Тамариным. Дел они, особенно поначалу, наделали немало. Потом-то поутихли…

Сам знаешь. И еще задолго до посадки Тамарин его перекинул в легальный бизнес — было такое СП «Спортспейсинтер». Честно говоря, полезное предприятие, хотя и отмывало тамаринские деньги. Не в этом суть. А в том, что за кордон Контровский спешно мотанул не из-за бандитского криминала, а в связи с нашей комплексной ревизией — кто-то ему заранее стукнул. Все грехи на него и списали, хотя погореть могли многие. Приезд Контровского особой тайной не был, но и ажиотажа не вызвал. До пальбы, разумеется. А сейчас мы своих людей зарядили, но пока — ничего.

— Добро, будем надеяться на вашу хваленую оперативную осведомленность. Так. Теперь моя очередь. — Виноградов нашел нужный листок в блокноте. — Контровский приехал в Союз…

— Приехал?

— Прилетел, прошу прощения, в наш аэропорт и, судя по времени, проехал на такси прямо к нам на Морвокзал, в гостиницу. Это подтверждают и те, кто его встречал, — Сухарев и Володин. Володин — просто шофер и охранник, а Сухарев — председатель кооператива «Спорттур», также на тамаринское наследство созданного. Кстати, кооператив же и место Контровскому забронировал — люкс с оплатой в соврублях по интарифу. Заявка — за день до прилета гостя, на трое суток. Сухарев Контровского в гостинице разместил, все оформил — и больше у нас не появлялся… Видимо, задачу свою выполнил полностью. А с покойничком почти безотлучно находились Володин и один-два парня из его команды. В первый же день я с Квадратным — это, вы знаете, его еще дошведская кликуха — в гостиничном буфете встретился, мы до того были только заочно знакомы, интересно — живая история… Ну что — понюхали друг друга, поулыбались… Вечером они вчетвером — Квадратный, Володин и два «быка» в «Ориент» поехали. Вроде как посидели спокойно — никаких драк, конфликтов. Каких-то девиц сняли — абсолютно левых, их знать никто не знает. Напились, судя по всему, капитально — Контровский такой скандалище закатил, когда их с Володиным и девицами в номер не пустили!.. С матюгами, угрозами, высыпанием валюты на стойку… Мои милиционеры подошли — он попытался на них дернуться, но Володин конфликт замял. Девок отправили, «быки» в холле заночевали, Квадратный — у себя в номере. Володин раненько с утра из дому вернулся, гостя разбудил — пошли опять вчетвером в бар. Володин с собой бутылку притащил, подлечились немного. Минут через тридцать Квадратного в сортир потянуло — он так своим сказал. Ну и вышел покойничек.

— А про убивца что? Эй, Груздев, это по твоей части.

— Личность, так сказать, установлена, но… Перегоненко, ранее трижды судимый — кража по малолетке, потом — разбой, последний раз — двойное убийство, тринадцать лет. В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом сбежал, грохнув часового, с тех пор в розыске. Последние года полтора — профессиональный ликвидатор, душ пять на нем, не считая Квадратного. Постоянных хозяев, по нашим данным, не имел, работал по контракту — за наличные, документы, хату. Больше пока ничего. Да, пушка по учету не значится — импортная штучка, для серьезной работы. По машине — тоже глухо, тут на результат рассчитывать не приходится.

— Слушайте, мужики, а что он — другое время выбрать не мог? Среди бела дня, прямо на вокзале… Кстати, Виноградов, а что — в городе отелей слаще твоего нету? Что их сюда принесло?

— А бес его знает. Мне кажется, те, кто с Квадратным расправился, как раз на шум с трам-тарара-мом и рассчитывали. Только знать бы зачем…

— Или время поджимало.

— Возможно. А насчет Морвокзала… Я тысячу раз говорил — объект уникальный, помесь железнодорожной станции, океанского теплохода и интуристовского борделя. Крупнейшее окно в Европу — три парома на Скандинавию плюс десятки иностранных пассажирских «коробок» за навигацию, круизники… Это не считая «сараев» — ну, автобусов — с тургруппами. Под боком — выставочный комплекс, постоянно полгостиницы в аренде под фирмачами — специалистами. И вся эта музыка принадлежит пароходству — значит, оперативно обслуживаем мы, транспортники. Спецслужбы в помине нет — тоже фактор…

— Ну еще и спецов сюда! Итак — Комитет, таможня, разведка пограничников…

— У семи нянек… Сам знаешь. В этих джунглях каждый жует свой банан, — повторил любимую присказку Виноградов. — По-моему, насчет «Спорттура» и поселения — все просто. У нас в день по полсотни писем от фирм, кстати, от тех, что посолиднее, без понтов — номера приличные, в принципе недорогие, а к тому же моряки такой центр связи наверху отгрохали… Хошь — факс, хошь — телекс, ну и другие штучки. Специалистов и валюты у пароходства хватает.

— Ох, нутром чую — не то. Пока ладно. Что теперь делать, хозяин?

— Я что предлагаю… Петрович, подними все у вас до той истории между Контровским и девкой в восемьдесят шестом. Может быть, месть старая — ну там, нынешний муж, жених…

— Ахинея.

— Ясно, но — попробуй для очистки совести. Груздев до конца прошерстит материалы в налоговой и, конечно, оперативные по… — Виноградов сверился с блокнотом, — …«Спортспейсингеру».

— На фига козе баян? В смысле — может, кто испугался, что Квадратный приехал долги получать? Так с ним вроде по-божески поступили, смотаться вовремя помогли.

— Ну — пожалуйста… Лично я полагаю, что ноги из Швеции растут, но пока нам Комитет ничего нового не дает — не сидеть же без толку.

— Брось ты, все это — тамаринские разборки. Увидите. И размах его, и организация — до деталей. — Груздев закурил.

— Так сидит же Тамарин!

— Петрович, Груздев правильно говорит. Но все равно мне отрабатывать. Сольно. Ни ваше начальство, ни «организованная преступность» не против, конечно, в эту тему вписаться, но пока то, пока се, обоснование на справку, согласование на мероприятие, — поезд уйдет.

— Ребята из Управления угрозыска обещали еще что-нибудь по Перегоненко подобрать. Ну а в общем… Подстрахуем — я с парой сыщиков, так сказать, полуофициально. Шеф, конечно, знает, но особо влезать не будет.

— Раз Грачновский не против — уже легче.

— Да нет, он, конечно, против. Считает, что ты дурак и лезешь в его огород… Но он мужик грамотный, понимает: личные счета — дело святое. Пусть, говорит, амбиции служат людям.

— А я начальство избытком информации расстраивать не буду, — вмешался в разговор представитель госбезопасности, — сам помогу, чем могу…

— Петрович, какая уж тут от твоих помощь лишь бы не посадили…

— Что вы все… Надоело, в конце концов.

— Не обижайся, Петрович. Пойми — мы с Груздевым с доперестроечных времен работаем — и Андропова помним, и Федорчука вашего. Те три года… Что ни день — оперов брали, милиционеров, костяк окопный. Большинство ведь зазря сажали, для плана и «в свете новых веяний» — кто сажал? Ваши, суки… Извини. Про начальство не говорю — я их дел тогда не знал, но те хоть работу волокли. Сменил их кто? «Укрепили» милицию партейцами-алкашами и из ваших — кем побестолковее. Хорошего опера кто отдаст? Трудно нам сейчас Комитету поверить…

— Тем более — полюбить.

— Так точно. Хотя лично ты — мужик мировой. И еще я с полдюжины сыщиков в вашей системе знаю, но скажут завтра опять ментов сажать — вы же этим и займетесь.

— Идите вы… Нашли на кого наезжать. Не ожидал от тебя, Виноградов…

— Бывает, необходимо дать возможность эмоциям взять верх над рассудком…

— Чаще всего из этого получается глупость.

— Знаешь, а иногда — подвиг. — Собеседники уже оделись, и Виноградов возился с замком.

«Дежурный» таксист — один из постоянно кормившихся «на отстое» у Морвокзала — с шутками и прибаутками домчал их до ближайшей станции метро бесплатно: он работал на аренде и мог, не нанося ущерба государству, позволить себе подобный знак уважения.

Разговор с Володиным не получился.

Собственно, на абсолютную искренность этого человека Виноградов и не рассчитывал, однако учитывая ряд обстоятельств… Они были знакомы уже почти год, и, несмотря на различие в социальном положении, взглядах на жизнь, внешнем облике, наконец между ними за этот период образовалась незримая, но явственная общность — сродни той, которая возникает при длительной позиционной войне между окопными командирами противостоящих подразделений. Обмениваясь пулеметными очередями, допрашивая пленных, перехватывая друг у друга клочок нейтральной территории, они через некоторое время начинали — судя по воспоминаниям участников первой мировой войны — чувствовать противника и уважать его. Что, впрочем, у настоящих профессионалов на качестве выполняемого ратного труда не сказывалось.

Виноградов, безусловно, кривил душой, характеризуя Володина как простого шофера и охранника. Михаил Володин в социальной иерархии преступного мира занимал то же положение, что и Владимир Александрович в милиции, — он был бригадиром в команде рэкетиров, контролировавшей Морской вокзал. И проблемы ему приходилось решать аналогичные: дисциплина личного состава, отчетность — правда, денежная — перед вышестоящим начальством, транспорт, связь… Раза три Виноградову удавалось, особенно поначалу, получать более или менее значимые показания от обложенных «оброком» проституток, фарцовщиков, ресторанных халдеев, но в последний момент их либо оказывалось недостаточно для прокуратуры, либо крайним оказывался кто-нибудь из рядовых бойцов.

Володин — в прошлом мастер спорта по боксу, бывший офицер спецназа морской пехоты, обладавший, наряду с исключительной храбростью и беспощадностью, еще и яростным честолюбием, был вынужден довольствоваться в общем незначительным постом. Путь в авторитеты ему заказан — в современном, компьютеризованном и американизированном преступном мире еще сильны отголоски «воровского закона» — человек, в сознательном возрасте сотрудничавший с Властью, навсегда запятнал себя. Сосуществуя на одном объекте, Виноградов и Володин, естественно, часто встречались, иногда даже ели за одним столом — причем каждый платил за себя… Это производило неплохое впечатление на подучетный контингент — спекулянтов, валютчиков и путанок и отвратительное — на непосредственное начальство с обеих сторон баррикад. Так и жили, ценя жесты доброй воли со стороны друг друга. Володинцы с жестоким боем вышибли с вокзала воров-карманников, еще недавно превращавших в кошмар жизнь иностранцев, отрегулировали количество мажоров на привокзальной площади, отсеяли запойных и нечестных проституток, наладили порядок, искоренив драки и дебоши в ресторане — обеспечив и тем, и другим, и третьим защиту и покровительство от «чужих» рэкетиров и просто бандитов. А Виноградов взамен, как это ни странно, всего-навсего честно делал свое дело — не брал взяток и не устраивал беспредела.

У Виноградова в близком окружении Володина был источник информации. У Володина, как подозревал Виноградов, — тоже, вероятно, и не один. Зарплата милиционера невелика…

Бар, грязноватая скатерть, полуостывший кофе.

— Знаете, Володя, моя Анька сделала себе такую короткую прическу… Я себя прямо каждый вечер немножко педиком чувствую.

— Миша, бросьте трепаться. Давайте к делу. Я редко о чем прошу, но на этот раз…

— Послушайте, Володя. Не обижайтесь. Я всегда к вам неплохо относился, а сейчас тем более фирма в долгу — это же вы ликвидатора завалили. Если бы я заранее не знал ответа, я бы даже премию, благодарность — не знаю как — словом, денег предложил. Но вы ж не возьмете?

— Не возьму.

— То-то. А в наши дела не лезьте. С кем надо — сами разберемся.

— Но ведь если бы не случай, лично я был бы уже где-нибудь на Северном… Не кто-то — я. Тут уж дело принципа — до тех козлов добраться.

— Понимаю. И сочувствую — как человеку. Но как менту… Не обижайтесь. — Володин встал и, собираясь уходить, процитировал Киплинга, своего любимого поэта еще с честных, нищих спецназовских времен: — «Запад есть Запад, Восток есть Восток — и вместе им не сойтись…»

— Продолжение вспомните! А, ладно. Последний вопрос. Личный, не по теме.

— Валяйте.

— Вам там, в фирме, — сильно влетает за такие ляпы, как с Квадратным?

— Ну ты, начальник, даешь! — Володин весело колыхнулся всем своим почти двухметровым телом, потом внезапно посерьезнел. — Знаете, Володя… Живым оставили — уже хорошо. С «должности», конечно, попрут — у нас ведь выговоров или, там, порицаний не бывает.

— Не горюйте, выплывете.

— Попробую. Тогда уж и у меня вопрос. Тоже личный.

— Давай напоследок.

— Володя, а почему вы взяток не берете? Все равно ведь никто не верит…

— Как сказать… Уж во всяком случае — не от страха или, там, высоких принципов. Помните, Мерзляев в фильме: «Работал не за страх и не за совесть, потому что ни того ни другого у него не было».

— Уходите от ответа?

— Да нет, пожалуй… Противно. Брать с вас или с другого человека, которого по-человечески уважаешь, — его унижать. С дурака или стервеца — самому унижаться. Тем более — оно все этого не стоит. Что мне червонца до получки лейтенантом не хватало, что сейчас стольника на шмотку жене… Стал бы брать — тысяч бы не хватало: на машину, на дачу, на брюлики.

— Согласен.

— Ну и ладушки. Не увидимся больше?

— Город маленький — всего пять миллионов. Слышь, начальник, не лезь в это дело, а? — И Володин, не дождавшись ответа, шагнул к выходу.

Обыкновенно Виноградов в транспорте в час «пик» ездил только по утрам. Возвращаясь с работы, он уже не попадал в основной пассажиропоток — большинство трудящихся к тому времени успевало поужинать в домашнем уюте и задремывало перед телевизором. Но в этот вечер, следующий после неудачного разговора с Володиным, Виноградов, плюнув на все и кое-как запихнув в сейф документы, покинул рабочее место точно в определенное законом время и теперь трясся в переполненном трамвае от метро, зажатый с одной стороны огромной, каких-то патологических размеров дамой, а с другой — миловидной, прекрасно одетой, но, судя по наступательным движениям плеч и бедер, ужасно агрессивной и неприятной в общении девицей. Придя к кратковременному — до следующей остановки — консенсусу с соседками, Виноградов перелистнул страницу книги, которую умудрялся читать, коротая почти полуторачасовой путь к дому:

«… — Улик у нас хватает, чтоб доказать все, что нужно, — сказал он. — Теперь главное — выяснить: что нужно доказать?

И не спавший третью неделю Епифанов пошел в кабинет начальника управления, не евшего второй год».

Виноградов дочитал рассказ, оценил умную иронию Михаила Мишина и начал протискиваться к выходу…

— Владимир Александрович! Уважаемый! — Из припаркованного у парадной новенького «Москвича» суетливо выбирался, придерживая одной рукой пыжиковую шапку, а другую опуская в карман бежевой пропитки, полный одышливый мужичок.

«Такие не убивают», — эта мысль, пришедшая в голову Виноградову мгновенно, опередила возможный испуг.

Действительно, вместо пистолета в протянутой ладони незнакомца забелела визитка.

— Сухарев Виктор Викторович, генеральный директор кооперативного агентства «Спорттур». — Пыжик дрыгнулся вверх-вниз. — Владимир Александрович, прошу покорно — пять минут по личному вопросу.

— У меня прием до шести. — Виноградову грубостью тона пришлось прикрывать некоторую растерянность, возникавшую всякий раз, когда он убеждался в осведомленности преступного мира и в вопиющей, возможной только у нас, уязвимости и незащищенности сотрудников милиции и членов их семей.

— Владимир Александрович, ради Бога… Судя по вашему с Володиным разговору вчера — мы могли бы быть друг другу небесполезны.

— Допустим.

Сразу же за станицей асфальт кончился. Минут через двадцать пришлось включить дальний свет ночь здесь наступает почти без сумерек, темная и опасная.

— Скоро? — нарушил затянувшееся молчание Виноградов.

— Километра три, может, меньше…

Водитель Саня — чубатый милицейский сержант из местных казаков, большой, обычно, любитель потрепаться, хохотун и бабник — тоже, видно, чувствовал себя не слишком уютно. К тому же все круче уходящая вверх, петляющая среди кривобоких скал грунтовая дорога требовала сосредоточенности и внимания.

Сипло рычал двигатель, мелкие камушки шуршали по многострадальному днищу «Нивы», дрожа метались из стороны в сторону желтые пятна фар…

— Оба-на! — Саня молниеносно вогнал ногу в педаль тормоза и сразу же рванул «ручник». Машина замерла, чуть не ткнувшись в грязную железнодорожную шпалу, аккуратно пристроенную поперек дороги. Из-за большого уклона передние колеса оказались значительно выше задних.

— Не двигаться!

Откуда-то сбоку, из темноты у дверей выросли две рослые фигуры с автоматами. Тяжелые взгляды, следуя за раструбами пламегасителей, обшарили салон.

— Ну вы, бля, даете… — Водитель пытался выглядеть возмущенным, но в голосе его преобладало облегчение — на этот раз опасность миновала. — Шуточки, на хрен!

— Здорово. — Стоявший у пассажирской двери сдвинул «Калашникова» за спину и протянул руку. — Виноградов?

— Он самый. — Холодные клещи постепенно отпускали сердце, но почему-то задрожала левая коленка.

— Старшина Ипатов. Зовут — Папа… Не обижаюсь.

— Курбанов. Андрей, — представился его напарник. — Мы вас проводим на кордон.

— А я что, дороги не знаю? — вмешался Саня.

— Нельзя сейчас на матине… Точнее, на машине-то можно, но — без света. Рискнешь?

— Что я, мыла съел?

— То-то… Хорош болтать, пошли!

— Все у вас тут — не понос, так гонорея… — продолжал бурчать Саня, запирая «Ниву». — А брат где?

— По дороге скажу… Готовы, капитан?

— Готов. Скажите, у вашего командира лишние кальсоны есть?

— Не понял?

— Попрошу у него на смену. А то после такой встречи — полные штаны!

— Профилактика! — дружно осклабились Папа и Курбанов, — Не сердитесь на нас, диких… Места здесь такие.

— Ладно, поехали. За науку спасибо — в следующий раз расслабляться не буду, сразу влеплю пол-обоймы.

— Резонно… Потопали. Не отставать!

…Когда Виноградов, в очередной раз потеряв равновесие, все-таки не удержался на ногах и с грохотом осел на осыпь гранитных осколков, старшина наконец сжалился:

— Стой! Перекур…

Подошел замыкавший их небольшую колонну Курбанов, снисходительно улыбнулся, сверкнув пижонскими золотыми фиксами, и молча забрался повыше, на валун, — удобно устроившись и давая отдых телу, он одновременно просматривал подходы к месту импровизированного привала. Старшина закурил, пряча огонек в рукав, аккуратно передал зажигалку Сане.

«Вот уж кому действительно не позавидуешь, — подумал Виноградов, — длиннополая тяжелая шинель, скользкая подошва сапог…» Милицейские водители и в городских-то условиях пешком ходить не любят, а тут… Да еще сумка «монтановская» через плечо — огромная, пахучая, то и дело издающая звяки и бульки.

— Давай свою «мечту оккупанта», понесу немного, — пересилив себя, предложил Виноградов.

— Ниче, Саныч! Как-нибудь дотащу… Свое — не тянет.

— Нет проблем. Я боялся — согласишься. — Одобрительные смешки присутствующих были именно той реакцией, на которую рассчитывал Владимир Александрович. Виноградов откинулся, упершись спиной в сыроватую каменную выемку, помассировал ушибленное бедро. Чесалось пропотевшее тело под форменным ватником, волосы под омоновской кепкой взмокли до неприличия. Капитан проверил шнуровку на высоких ботинках, сдвинул поудобнее кобуру — при каждом движении в кармане ощущался картон казенного конверта. Высветившийся индикатор часов показал — всего-то и шли минут семь, надо же! Да-а, горы… Мать их!

Тяжелый гул, обвально нарастая, в несколько мгновений заполнил все вокруг, многократно отражаясь и перекатываясь в лабиринтах скал. Виноградов даже толком испугаться не успел — массивное, матово-серое на фоне фиолетового неба брюхо военно-транспортного АН-26 проплыло над перевалом, ритмично вспыхивая взлетными огнями.

— Пу-пух! — Курбанов сопроводил самолет коротким стволом своего автомата, делая вид, что стреляет.

— Уймись! — лениво осадил его старшина.

— Слышь, Папа… Может, пока объяснишь, что стряслось? — не удержался все-таки Саня. В дороге вопросов не задавали, проявляли выдержку, да и не побеседуешь толком «в колонне по одному».

— Да, вы знаете… Что весь этот туризм-альпинизм не просто так — мы понимаем, но хотелось бы подробностей, — вежливо поддержал его Виноградов.

Ипатов длинно, с наслаждением затянулся, загасил скуренный почти до фильтра окурок. Не выбросил его, но аккуратно положил в карман.

— Короче так. Завелась тут у нас одна «открывашка» вредная. Третий день уже. Шхерится, падла, где-то вокруг кордона — то машину обстреляет, то нас самих. Часов с шести утра приходит, как на работу, а прошлой ночью — на свет влепил, прямо нам в окно.

— А чей он хоть — уточнили?

В этом конфликте между живущими по разные стороны хребта автономными халкарами и независимыми вардинцами русские, как местные, так и прикомандированные, и тех и других окрестили одинаково — за характерную форму носа. Виноградов, впрочем, даже в разговорах между своими подобных прозвищ избегал — наученный опытом Армении, Азербайджана, Осетии.

— Нам без разницы. Точно, что откуда-то поблизости. Может — из аула, а может — из села… — Старшина ткнул стволом автомата сначала за перевал, а потом в противоположную сторону, откуда прибыли Виноградов и Саня.

Владимир Александрович вспомнил, что действительно вскоре за станицей мелькнули по дороге серые заборы и пыльные крыши вардинского села.

— Да уж, мы что для тех, что для этих… — со знанием подтвердил водитель. Предки его укрепились на этой земле свистом клинков и всполохами пожаров, большой кровью и крестным знамением, так что ненависть к казакам и страх перед ними передаются из поколения в поколение по обе стороны горной гряды — на генетическом, можно сказать, уровне. — Так где братан-то?

— Братан… Я ж и говорю — засадил, скотина, в окно…

— Ну?

— Короче — в руку Витьку. Навылет… Да ерунда, пустяк — сами перевязали!

— Ни х…хрена себе! Что ж домой не отправили, а?

— Да не кипятись ты! Придем — он сам все объяснит, понял?

— Ладушки… Пошли тогда. — Что-то негромко стукнулось о камень. — Черт, зажигалка! Темно, как у негра в ж…

— Не суетись, сказано же. — В голосе Ипатова послышалась досада. — Ну-ка… Сиди так… Вот она! Курбаныч, пошли. Капитан, ты как?

— Нормально. — Владимир Александрович уже успел облегчиться куда-то в противоположную от голосов сторону. Точнее сориентироваться было невозможно — ни луны, ни звезд. Темень, тучи над головой и каменная гадость под ногами… Романтика.

…До кордона добрались даже быстрее, чем ожидал Виноградов. Протиснувшись вслед за старшиной в седьмую или восьмую щель между огромными валунами, он внезапно увидел прямо перед собой внушительных размеров костер — профессионально обустроенный, выхватывающий из непроглядного мрака метров двадцать дорога. Несколько наполовину вкопанных в грунтовое покрытие через равные интервалы стандартных шпал не то чтобы намертво блокировали дорогу — нет, проехать было можно, но только на очень малой скорости. Опрометчивый лихач расстался бы не только с глушителем — на такой «терке» запросто развалилась бы вся ходовая. Деревянный шлагбаум с предупреждающим знаком отбрасывал гибкую тень на противоположный отвес скалы.

— Вот такой у нас прожектор, — прокомментировал Ипатов.

Виноградов понимающе кивнул.

— Пробовали ставить на таких местах штатную армейскую аппаратуру, но, во-первых, себе дороже — в горы электричество тянуть или ради единственного прожектора автономную станцию оборудовать, а во-вторых, для любого снайпера самое невинное развлечение — лампочку раздолбать… Чего-чего, а любителей погулять здесь хватало, на всех стекол не напасешься! Вот и чадят соляркой костры — тоже не дешево, зато надежно.

— А где…

— Во-он там! Боец не дремлет — жизнь дороже.

Капитан разглядел в стороне от дороги, за пределами светового круга, естественную нишу и сложное фортификационное сооружение, основу которого составляли элементы стандартного кооперативного ларька и овеянные десятилетиями войн и конфликтов мешки с песком. Невидимый и почти недосягаемый караульный приветственно качнул хоботом ДШК[3].

— Давай-давай, пошли! — Отодвинув Виноградова, Саня первым ссыпался вниз. Здесь он уже ориентировался.

— Э-эх, молодой-небитый… — двинулся за ним Ипатов.

Владимир Александрович и замыкающий Курбанов постарались не отставать…

Если бы пришлось Виноградову описывать размеры жилища, куда его привели, он, пожалуй, заколебался бы между двумя определениями: то ли большая конура, то ли крохотная сторожка. Втиснувшись между двумя остроконечными гранитными глыбами, сработанная неизвестно когда и кем из грубого камня, она и казалась органически связанным с этими горами, немного уродливым, но отнюдь не чужеродным наростом. Где-то очень близко шумел невидимый ручей.

Скрипнувшая дверь впустила прибывших — внутри было еще темнее.

— Все вошли?

— Все.

— Зажигай!

Чиркнула спичка, сноровистая рука мгновенно наладила допотопную керосиновую лампу.

— Ну, здорово, капитан! — Виноградову протягивал тонкую, бледную, даже при таком освещении, руку коротко стриженный мужчина в омоновской офицерской форме без погон. Черный берет его был элегантно заткнут за пояс.

— Приветствую. Что, керосин экономите, коммандосы?

— Да нет… Светомаскировка. — Хозяин кивнул в сторону массивного деревянного щита, водруженного на том месте, где, видимо, было окно.

— Дверь-то открывали…

— Береженого Бог бережет, — солидно кивнул Ипатов.

— Ты чего же, братан? — Саня уже подсел к курившему у стены хлопцу лет на пять постарше, покрупнее — но бесспорно похожему на него. Такой же, как у Сани, чуб выбивался из-под сдвинутой на затылок кубанки, пятнистый десантный ватник накинут на красно-голубой домашней вязки свитер. — А? Ты чего?

— Да ладно… было б чего серьезное. — Алексей, так звали брата, попытался нарочито небрежно отмахнуться раненой рукой, но осекся. Боль пробежала по его лицу судорогой, заставив закусить губу. — О-ох!.. Дома не трепи, понял?

Владимир Александрович знал от Сани, что старший брат его, Алексей Савченко, отслужив срочную и еще шесть лет прапорщиком в Германии, узнав о заварухе в родных краях, «дембельнулся» и вскоре уже был сотником у местных казаков — что-то вроде муниципальной милиции, содержавшейся за счет станиц и входящей в структуру УВД соседнего чисто русского края, непосредственно граничащего с вардинской автономией. Казаки, вооруженные частично за счет милиции, частично из армейских запасов, оплачивались своими одностаничниками и обычно несли патрульно-постовую службу по месту жительства. Изредка, если была нужда, — и на рубежах, как здесь говорили по старинке. С прошлой недели Савченко, прихватив с собой одного орла из афганцев, пропал на перевалах — зачем? почему? — особо никто не интересовался. Вот и допрыгался.

— Уж я бы эту суку, братан!

— Кстати… — Офицер посмотрел на Ипатова.

— Идем уже. — Старшина передавал Курбанову массивный нож в черном кожаном чехле. К его автомату уже был прилажен последнего армейского образца прибор ночного видения.

— Достойная вещь! — не удержавшись, отметил Виноградов.

— Сувенир… Память о Вильнюсе.

— В засаду? Да? Я с вами, мужики! — догадавшись, встрепенулся Савченко-младший.

— Сиди, сопляк! — рявкнул Алексей. — Без тебя тут… По паре капель на дорожку, как?

— Не, потом. После работы. — Старшина и улыбчивый Курбанов уже стояли у двери. Надувшийся Саня доставал и выкладывал на газету бутылки, свертки, шуршащие полиэтиленовые пакеты. Сумка казалась неистощимой.

— Лады… Ни пуха!

— Счастливой охоты, волки! — пожелал вслед за сотником командир омоновцев. — Ждем к завтраку.

— К черту.

Оказавшийся рядом Виноградов задул лампу, дверь дважды негромко скрипнула…

Саня делил дефицит. Всего было вдоволь — выпивки, закуски… Фурор произвели прихваченные вчера Виноградовым в вагоне-ресторане бакинского поезда апельсины. Знать бы, что так получится!

— Этот — охотникам… этот — братану, как раненому, целый, хорошо?.. Побольше — на троих, кто сейчас дежурит… — Он имел в виду пулеметчика и казака-афганца с милиционером, прикрывавших подходы к кордону. — Ну и — господам офицерам!

— Я думаю, господа офицеры — а не офицера, кстати! — от своей доли откажутся. В пользу подрастающего поколения, — с доброй снисходительностью сказал Виноградов. — Питером пахнет, а?

— Пожалуй, — кивнул хозяин.

— Что я, апельсинов не видел, что ли? — собрал остатки самолюбия Саня, но по голосу было ясно, насколько он обрадован.

— Давай, хорош болтать — за встречу! — Сотник протянул Виноградову эмалированную кружку самогона. — Извини, капитан, — емкости всего две, поэтому… В темпе, чтоб стаканочный ход не задерживать.

— За встречу! — Владимир Александрович сноровисто выдохнул, опорожнил кружку. Оценил продукт — очень чистый, прямо обволакивающий уставшие тело и душу.

Так же со смаком выпили и остальные.

Отправляя в рот ломоть сала с черемшой, Виноградов наконец смог толком оглядеть обстановку хижины. Справа от двери — на скорую руку сбитые полки для обуви и ряд кривых гвоздей, служащих вешалкой. Слева — заколоченные окна, у противоположных стен в два яруса, голова к голове — четыре койки. Из-под затертых армейских одеял не слишком опрятно торчали края серого рваного белья. Посредине, вплотную к нижним койкам — покрытый слоем газет стол.

— Значит, здесь и живете — всемером?

— Впятером. В принципе — впятером, казаки просто в гости заехали и застряли чуток. — Хозяин подмигнул старшему Савченко.

— Тогда еще ничего.

— Нормально. Двое-трое постоянно на вахте, наверху или на дороге… Места хватает.

— Может, еще по одной? — встрял Саня.

— Не гони лошадей, мелкий! — солидно осадил его брат.

— В общем-то можно, только по половинке, — счел своим долгом поддержать попутчика Виноградов. Дурная привычка — постоянно вступаться за угнетенных и угнетаемых, особенно по пьянке.

Саня благодарно засуетился над очередной бутылкой. В этот момент в сторожку накатила — внезапно, беспощадно оглушающе — волна яростного грохота. Мелко задрожала жидкость в кружках, тарелка с баклажанами, вибрируя, поползла к краю стола. Через несколько секунд все стихло.

— Разлетались…

— И что — каждый раз такой концерт?

— Да мы уж привыкли… Не бери в голову. Будем здоровы!

— Обязательно. — Виноградов передал Сане пустую емкость.

Воспользовавшись моментом, он показал хозяину — еле заметно, одними глазами — на Алексея Савченко. В ответ хозяин утвердительно прикрыл веки:

— Душновато здесь…

Что правда — то правда. В густом застоявшемся воздухе перемешались запахи крепкого табака, сала, забывшего последнюю стирку белья и промокших портянок, керосина и паленой шерсти.

— Пойдем прогуляемся, а, сотник? Ты как? А то приключится с гостем обморок…

— Обморок? — Савченко с сомнением посмотрел на офицеров, потом перевел взгляд на брата, сообразил. — Добро. Капитан, ты здесь первый раз? В «планетарии» не был?

— Точно! Заодно и покажем — так сказать, культурная программа.

— Санька, останешься здесь. Не вылазь, смотри! Уши оборву.

— Ты мне не командир…

— Я те дам «не командир»! Ребята вернутся — скажешь, что как, подменишь, если понадобится…

— А лучше — ляг, отоспись, все равно до утра ничего интересного не ожидается. — Хозяин примиряюще похлопал Саню по плечу и направился к выходу.

— Действительно, Саня, отдохните, — оправляя под ремнем бушлат, поддержал его Виноградов. — Сегодня целый день за баранкой, завтра еще…

— Туши свет! — Савченко-старший уже стоял у двери, готовясь ее открыть.

Стараясь не потерять из виду в почти непроглядной темноте спину впереди идущего, капитан Виноградов в очередной раз удивился изощренности и причудливости переплетений дорог и судеб в реальной жизни.

С сегодняшним гостеприимным хозяином были они земляками, оба родились и выросли в славной северной столице России. Впоследствии выяснилось — даже занимались в школьные годы в параллельных группах искусствоведческого детского кружка при Эрмитаже, но по тем временам друг другу не запомнились. После окончания истфака университета Саша Раабтилен, потомок честного дворянского рода писателей и ученых Раабтиленов, внезапно в потоке «андроповского набора» оказывается в должности оперуполномоченного ОБХСС одного из центральных районов. Много позже он объяснил Виноградову: его не устраивала отведенная «при этой хамской власти» роль российской интеллигенции — или кукла для битья и самоутверждения рабочих и крестьян, или тюрьмы и эмиграция. Как они тогда спорили! Интересы транспортника Виноградова и территориала Раабтилена скрестились как-то на одной группе валютчиков-гастролеров, пришлось покататься по стране, а ничто так не располагает к откровенности, как пустые командировочные вечера в неуютном номере чужого города.

Хорошо шел Александр Оттович в званиях, профессионализмом Бог его не обидел. Особенно удавались дела о взятках и злоупотреблениях разных коммунистических и депутатствующих мерзавцев — тогда это было уже можно. Но… На закате восьмидесятых зацепил он кого-то не того, из новых власть предержащих — и устроили майору милиции Раабтилену такую оргинспекторскую мясорубку, что очнулся он в должности дежурного пункта сигнализации районной вневедомственной охраны. Тут как раз Баку подоспело, Карабах — откомандировали по личному рапорту. Потом — Фергана, Рига, Владикавказ… И уж «погорел» тот, из-за кого поломали майору карьеру, можно бы восстанавливаться в уютном своем кабинете — но нет, совсем другой человек бесшумно вел Виноградова сегодня за собой. Злой, беспощадный, привыкший к крови и лихим деньгам. Владимир Александрович еще помнил, как на площади перед бакинским вокзалом в восемьдесят восьмом Раабтилен не смог ударить дубинкой полусумасшедшую, пьяную старуху, пытавшуюся прорваться к беженцам с тяжелым столовым тесаком. Как через три года еще отказывался в осетинском Беслане от закрутки с анашой, и, кажется, тогда он еще брезговал обшаривать трупы и добывать на обысках…

Теперь с этим у Александра Оттовича все было нормально. А судя по тому, что слышал о нем и его бойцах Виноградов здесь, — даже слишком. Левые экстремисты часто перерождаются в крайне правых, и наоборот. Из рафинированного интеллигента при подходящих обстоятельствах запросто выходит бандит и насильник, а убийцы и воры на старости лет меценатствуют и служат примерами высокой морали и изысканных манер. Диалектика…

Замыкавший их маленькую колонну Савченко был тоже, судя по всему, мужиком неслабым.

…Шли недолго.

— Прошу! Это — оно самое. — Раабтилен посторонился, пропуская гостя вперед. — Жаль, звезд нет. И луны.

Виноградов оказался на маленькой терраске. Прямо под ногами открывалась панорама ночной Вардинской котловины, и он сразу же понял, почему это место прозвали «планетарием»…

Гряды гор образовали гигантский амфитеатр, чернотой еле заметно отличающийся от фиолетовой темени затянутого тучами неба. Дно котловины, подобно зеркально выгнутой модели небесного свода, мерцало россыпями мелких огоньков. Почти в центре раскинулось спиралевидное созвездие — город Вардинск, крупный транспортный узел, центр железнодорожного сообщения этого региона. Столица Вардинской автономии в составе России… Собственно, из-за того, что воровство и грабежи из сотен грузовых вагонов, неделями простаивавших на забитых путях, достигли прямо-таки фантастических масштабов, Виноградов и оказался прикомандированным к местному Линейному отделу внутренних дел. В общей сложности три десятка сотрудников транспортной милиции из северо-западных областей Российской Федерации вот уже почти месяц мерзли в засадах, задерживали, «кололи», строчили грозные информации и представления — с некоторым, хотя и не кардинальным успехом затыкая своими задами огрехи родной экономики и правопорядка. На местных товарищей надежды почти не было, в спину не стреляют — и то ладно. Хотя, возражал обычно Виноградов, их понять можно — под боком дом, дети, каждый вокруг — родственник… поди тут, арестуй кого-нибудь!

Между Вардинском и Халкарским перевалом вдоль невидимой дороги, по которой днем проехала их «Нива», тускло отсвечивали два продолговатых пятна — казачья станица и вардинское село. Такие же пятна — чуть побольше, чуть поменьше — угадывались по всей котловине вокруг города, заползая даже на горные склоны. На северо-западе мощно выделялись геометрические очертания аэропортов — военного и гражданского, городка недавно выведенных из Германии мотострелков. К большому перевалу тянулась золотистая черточка пассажирского поезда.

— Ну как?

— Абзац. Полный. За одним этим стоило сюда ехать, — искренне сказал Виноградов.

— Не отдадим супостату? — В голосе Раабтилена почти не было шутки. — Как считаешь?

— Им решать. — Капитан кивнул в сторону подошедшего Савченко и повторил, чтобы тот мог услышать: — Им решать. Мы здесь гости.

— Ладно тебе. — Майор устроился на длинном плоском камне, достал сигарету. — При Алексее можно откровенно.

Савченко молча сел рядом, тоже закурил. Почти два года уж как бросивший это дело Виноградов пристроился на заботливо приготовленном ящике из-под овощей:

— Записку мою получил?

— Да, привез прапор… Я его знаю — каждую неделю на бетеэре на охоту катается. Только, Володя, ни хрена я не понял — при чем тут выборы, Президент?

— Слушай внимательно. Вчера днем подвели итоги, их результаты сегодня… — Виноградов посмотрел на часы. Было около двух. — Сегодня будут опубликованы. Вардинцы выбрали Альберта Хазиева, хотя русскоязычные районы вообще не голосовали — бойкот.

— Еще бы! На кой нам этот папуас на шею… — зло сплюнул сотник.

— Не надо… У этого «папуаса», между прочим, два высших образования и шесть лет зоны при Брежневе.

— Так ты что..?

— Нет, не беспокойся. Просто эти ваши казачьи понты — хватит, дозакидывались шапками. Теперь расхлебываем!

Виноградов с не меньшим, чем Савченко, удивлением смотрел на майора. Затем продолжил:

— В сегодняшних газетах вместе с результатами голосования будут опубликованы и Указы президента. Первый — о провозглашении Исламской Вардинской Республики, суверенной разумеется.

— Ого!

— Вот тебе и ого! — Раабтилен грязно выругался. — Халкарию просрали, теперь вот эти…

Владимир Александрович очень хорошо понимал собеседников. Несколько месяцев назад горцы-халкары неожиданно для всех создали крохотную независимую республику по ту сторону перевала. Попытки российских политиков конституционным путем привести сепаратистов в чувство не увенчались успехом — аулы ощетинились пулеметами и УРСами, обитателей казачьих сел превратили в заложников. Выиграв войну нервов — применить силу центр так и не решился, — местные экстремисты потихоньку выжили русских, проели большую часть запасов и стали по вековой разбойничьей привычке посматривать в сторону соседней Вардинской автономной республики, входящей в состав Федерации. Начались налеты «гвардейцев» на горные пастбища, станицы, даже на парк отстоя грузовых поездов неподалеку от города.

Тогда-то, с согласия Москвы, местные власти вооружили свои добровольческие отряды «зеленоповязочников» и казачьи сотни, а на условной еще год назад границе встали, обороняя южные рубежи Российской Федерации от «экспортеров революции» и бандитов, питерские, курские, псковские, екатеринбургские милицейские кордоны. Одной из таких застав командовал Александр Оттович Раабтилен.

— Это еще не все. Второй Указ — поконкретнее. Там много разного, но главное… «Зеленоповязочников» формируют в национальную армию. Казачьи сотни распускаются, оружие подлежит сдаче в течение трех суток.

— А вот такого им! — Савченко вскочил, ударив левой рукой по локтевому сгибу правой, и тут же застонал от боли.

— Воинские части должны присягнуть на верность республике, кто откажется — своим ходом в семьдесят два часа на хрен, — не меняя тона, продолжил Виноградов. — Оружие и имущество национализируют.

— Та-ак… А вы? Мы? Приданные силы?

— Затем и приехал. По спискам Сироты здесь нас, транспортников, двадцать семь. Да на кордонах и по селам человек сто пятнадцать из территориальных органов.

— Что за Сирота? — хмуро буркнул сотник, укачивая раненую руку.

— Полковник Федосьин. Представитель Российского МВД в республике, — пояснил товарищу Раабтилен.

Кличку свою толстый лысый пьяница из замполитов заработал по причине личного убожества, врожденной робкости перед любым начальством и патологической жадности.

— Так вот. Принято решение — вывозить нас срочно по домам. Сейчас мужики разъехались по «точкам», собирают без шума личный состав — в десять ноль-ноль, в десять сорок и в одиннадцать пятьдесят зарезервированы места на военных бортах. Но — не всем…

Виноградов полез за пазуху и вынул плотный, казенного картона пакет. Воспользовавшись паузой, Савченко полуутвердительно спросил:

— Значит, бросаете нас? Сбегаете… Так?

— Подожди ты! Продолжай, Саныч.

— Продолжаю. Сироте вручен ультиматум: двенадцать наших должны остаться здесь и предстать перед республиканским судом… Читай — «за преступления и злоупотребления властью, грабежи и насилия в период пребывания на территории Вардинской Республики». В противном случае притормозят всех, устроят кучу проблем лично Сироте. Короче — типичный местный наезд.

— Ну?

— В их числе — пятеро, ты и все твои бойцы. Понял?

— Та-ак…

— Короче — Сирота ультиматум принял. Насколько я его знаю, по согласованию с Москвой, сам бы никогда не решился.

— Ух, гниды-менты! — Сотник яростно ткнул кулаком в гранит.

— Ты еще меня шлепни под руку… Он, конечно, в открытую это делать не решился. Просто вас всех не предупредят об отлете, а потом, когда наших не будет уже, вы спуститесь в город и вас повяжут. Или прямо сюда подъедут — это уж на усмотрение самих националов. Ловко?

— Ловко… так ведь нас разоружить — не так чтобы уж очень просто, а?

— Знаешь, я вот думаю — они не станут. Просто расстреляют в упор из какой-нибудь засады.

— Возможно. Очень даже возможно…

— В общем, я так думаю. Есть только один выход: раненько с утра катим прямиком в аэропорт. Сотник ведь тоже на машине? Хорошо. Если у самолета окажетесь — Сирота ничего сделать не решится, струсит… Но часов в семь уже нужно будет сняться.

— А остальные… заложники?

— Их предупредят. Нормальных мужиков хватает пока. С теми проще — телефон, то-ce… Вы дальше всех, на отшибе.

— Спасибо, Саныч.

— На здоровье.

— Ладно. Пошли назад. Вернутся ребята — решим. Так, сотник?

— Добро.

— Решим… Вам что, славяне, жить надоело? Что тут думать — уматывать надо! Эй, блин, герои! На хрен ж я тогда сюда тащился? — почти крикнул Виноградов вслед удаляющимся в расщелину спинам.

— А может — пейзажем насладиться! — обернулся Раабтилен. — Сам же говорил — великолепное зрелище, нет? Пойдем, водка стынет…

— Тут, капитан, свои заморочки. Не обижайся. — Вернувшись в хижину, они уже успели от души выпить и теперь обстоятельно закусывали. Старый хмель на ночном холоде вышел, приходилось наверстывать по новой.

— Мне-то что, я в любом случае сегодня… — И Виноградов раскинутыми руками изобразил уходящий на крыло самолет.

На верхних нарах зашевелились спросонья, и сладко причмокнул губами Саня.

— Ты, Саныч, спрашиваешь — не надоело ли, мол, жить… Не знаю, наверное, нет. Не надоело. — Раабтилен аккуратно подцепил вилкой маслину и, прикрыв глаза, отправил ее за щеку. — Прелесть! Но и к смерти я за последние годы как-то попривык… Когда она постоянно рядом — перестаешь замечать, понимаешь?

— Как жену, что ли?

— Жена… Нет, пожалуй, скорее — сестра. Общая наша сестра, одна на всех — общей жены же, слава Богу, быть не может! Точно! И напоминает она иногда о себе, и внимания требует — но чаще где-то просто есть поблизости, сестра наша — смерть…

— Ты прямо поэт, Оттович! Сказа-ал… — Видно было, что Савченко безгранично уважает майора. — Еще?

— Давай. Под настроение! А, капитан?

— Не возражаю. — Голова Виноградова отяжелела, потянуло в сон, но финишировал он наравне со всеми.

— В койку! Всем — спать, через два часа подъем. — Голос Раабтилена был усталым и приятным.

Владимир Александрович мягко откинулся вбок, поверх одеяла, и, коснувшись щекой чуть прелой подушки, мгновенно отключился.

…Шагов и скрипа двери Виноградов не услышал. Проснулся он от мощного золотисто-багрового потока света, разом заполнившего сторожку, — прямо напротив входа из-за горных зубцов поднималось пышное и жаркое солнце.

— Кто рано встает — тому Бог подает! Эй, славяне, ау!

Стало чуть потемнее — часть дверного проема заполнил силуэт Ипатова.

— Пивка не желаете?

— Изыди! — прорычал из своего угла Раабтилен.

— Как хотите… А вот тут по случаю… — На огромной ладони старшины блеснули два серебристых цилиндра.

— Подъем! — Майор уже стоял посредине, у стола. — Откуда?

— «Открывашкино».

— Неужели поймали?

— Ну! — гордо кивнул Ипатов.

— Рассказывай. — Майор уже оторвался от пенистой банки и передал ее подошедшему Савченко.

— Да как и ждали — еще затемно притащился. С той стороны шел, от аула. Тихо так пробирался, профессионально…

— На старое место?

— Нет, ты правильно сказал — он каждый раз меняет… Короче, с приборчиком я его вижу — а он меня нет! Дали гаду устроиться поудобнее, потом аккуратненько с Курбанычем его обошли — и всего делов.

— Живой?

Старшина покосился на гостя:

— Обижаешь, командир. Нешто мы бандиты… Сюда принесли!

— Давай всех вниз. Всех, с постов тоже! — Вспомнив ночной разговор, Раабтилен помрачнел.

— Есть! — Почувствовав что-то, Ипатов без разговоров отправился выполнять приказание.

…Когда Раабтилен, Виноградов и братья Савченко подошли к небольшой каменной площадке у прохладного горного ручейка, на одном из валунов с аппетитом уплетал бутерброд с китайской ветчиной Курбанов. Он приветственно улыбнулся и с наслаждением запил трапезу водой, зачерпнув ее прямо ладонью. У его ног без движения лежало что-то, прикрытое черной, побитой временем буркой, рядом матово лоснился старого образца карабин с оптическим прицелом.

— Его?

— Ага. Вещь!

Откуда-то сверху спустились омоновец Андрюша Мальцев, весь в небритой рыжей щетине, любитель поспать и поесть, и его напарник, старший сержант Ровенский, из всех развлечений предпочитавший разнообразное общение с женским полом. Оба знали Виноградова по предыдущим «горячим точкам». Со стороны дороги приблизились Ипатов, несший пустой котелок, и долговязый жилистый парень в камуфляже и полковничьей папахе без кокарды — адъютант сотника Лexa Махотин, из бывших афганцев, до армии — головная боль участковых, драчун и волокита.

— Начнем?

— Давай!

Ипатов откинул бурку.

На россыпи мелких камней, неестественно вывернув сломанные в плечевых суставах руки и запрокинув голову, лежал невысокого роста черноволосый юноша лет двадцати с небольшим. Маскировочный комбинезон его, такой же как у Махотина, был разорван, под страшной раной на ноге натекла лужа крови. В крови было и лицо, по всему судя, целых ребер у парня тоже почти не осталось.

Виноградову стало не по себе, он откинул со лба взмокшие волосы:

— Постарались…

Савченко-старший отставил в сторону карабин, пуля из которого сидела у него в руке, подошел вплотную к пленному. Не спеша расстегнул ширинку и помочился ему на лицо. Юноша застонал и конвульсивно дернулся. Ипатов окатил его водой из принесенного котелка. Красивые черные глаза почти осмысленно обвели окружающих.

— Кто? Откуда? Почему? — Вопросы Раабтилен задавал негромко.

Пленный ответил что-то — гортанно и певуче.

— Он не будет говорить по-русски, — перевел Махотин.

— Переведешь?

— Могу. — И казак произнес вопрос по-халкарски. — Он говорит, что когда-нибудь смерть придет и в наши дома. Что муки его народа покажутся счастьем вашим женам и детям. Аллах пошлет русским гибель долгую и мучительную…

— Смелый парень, — хмуро констатировал Ровенский.

— Здесь таких много.

— Спроси — мы-то чем ему помешали? На что он вообще надеется, а?

— Он говорит, что даже маленький народ, ведомый Аллахом, может выкинуть со своей земли осквернителей. Нужно только, чтобы каждый убил хотя бы одного из нас — как в Афганистане.

— Спроси — он знает про Афган?

— Знает. — Махотин ответил сразу же, не переводя. — Знает, мы с ним призывались вместе и служили там — за речкой. «Звездочки» в один день получали…

— Да-а, компот…

И без того серое лицо казака закаменело — недавний однополчанин с хрипом выругался, силясь еще что-то сказать, зрачки закатились, в углу разбитого рта вспыхнул и запульсировал кровавый фонтанчик.

— Он просит меня… — Махотин вопросительно повернулся к Савченко, не замечая, казалось, никого вокруг. Пальцы зашарили по застежке кобуры.

— Не из своего… На! — Раабтилен протягивал афганцу карабин. Сотник кивнул, соглашаясь.

Внезапно судорога отпустила пленного. Проведя глазами от качающегося над сердцем ствола к лицу Махотина, он неожиданно отчетливо и чисто сказал по-русски:

— Спасибо, братка…

— Ничего себе — братка! Я сюда за три тысячи километров притащился, чтоб такого вот братишку отыскать, так их всех в маму! — Накидывая на мертвеца бурку, непримиримо бурчал Ипатов. Эхо от одиночного выстрела еще чуть слышно перекатывалось в горах.

— Майор, вот ты вчера говорил… Ведь если сестра у нас одна на всех, то откр… то есть покойник, — прав, — нерешительно обратился к Раабтилену Савченко-старший.

— Это он про что? — шепнул, на ходу обернувшись к Виноградову, Саня.

— Про смерть. Про то, что все мы — одной сестры братья, сводные, — не вдаваясь в подробности, пояснил Владимир Александрович. Он уже почти не отставал на каменистой тропе.

— Философия! — презрительно процедил Ипатов. — Попадись такому «родственничку» в руки…

— Не мы первые начали, казак! Не кисни!

Они как раз проходили мимо присевшего, чтобы перешнуроваться, Махотина. Рядом с ним, стараясь отвлечь и успокоить, курил Мальцев.

Все потихоньку подтягивались к хижине.

Виноградов не удержался и в очередной раз глянул на часы.

— В общем, орлы, ситуация вам теперь ясна. Слушаю мнения. — Майор Раабтилен сидел в центре полуокружности, образованной его личным составом. Чуть особняком расположились братья Савченко — сотник и милиционер, Махотин и смертельно уставший Владимир Александрович. — Давай, Андрюша.

— Да собственно… Надо сматываться отсюда. Домой, там разберемся. — Мальцев провел тыльной стороной ладони по щетине.

— Ровенский?

— А что? Я тоже, как Барсук, — хватит, отвели душу. Не ждать же, пока местные клоуны нам, пардон, матку вывернут? Народ дикий, правильно капитан сказал — до суда не доживем…

— Курбан Курбаныч — что ты скажешь?

— Хрен его знает, командир! Как решите с ребятами…

— Ты мне свои татарские штучки брось! Ну?

— Да по правде говоря… мужиков жалко. — Он кивнул в сторону казаков. — Перережут их тут. А что? Москва от нас отказалась, хрен ее знает, может, не сейчас, так через месяц выдаст… Я бы, пожалуй, погужевался здесь маленько, попортил кровушку чернозадым…

— Верно! — поддержал приятеля Ипатов. — Край богатый, куркулей хватает… Зато вернемся не пустые.

— Я не понял, — не удержался Виноградов. — Это вы что — в бандитизм решили удариться?

— В партизаны, Владимир Саныч, голубчик! Они с нами — как?

— Вот и мы так же. — Глаза Раабтилена горели хмельным азартом. — Всю жизнь мечтал быть благородным разбойником! Казаки, если что, поддержат, как думаешь, сотник?

— Спрашиваешь, Оттович! Да мы с вами…

— Между прочим, — вмешался опять Виноградов, — на первый самолет мы уже опоздали… Вы как хотите. Кто со мной?

— Не сердись, командир. — Мальцев подошел к Раабтилену, поправляя на плече автомат. — Домой мне надо. Жена, понимаешь…

— Дело твое. Сергей?

— А мне пофигу! Останусь пока. — Ровенский нарочито безразлично вычищал грязь из рифленой подошвы.

— Закончили! Значит так… Десять минут собраться, приготовить, кто чего хочет домой передать — через капитана и Барсука. Потом выезжаем — до станции вместе, на двух машинах. Там останемся, пока что и как не прояснится, Санька отвезет мужиков в аэропорт — и к себе в отдел, чтоб не воняли. Есть возражения? Вперед!

Напряжение заметно спало: когда решение принято, надо его просто выполнять, что само по себе в общем не сложно.

— Отъезжающие! Пойдем-ка со мной. — Раабтилен, приобняв Владимира Александровича и Мальцева за плечи, потянул их в сторону от хижины. Молча пересекли дорогу, поднялись на несколько метров в скалы.

— Вот! — Майор разбросал неприметную кучу камней, извлек из-под нее кожаный баул, чуть меньше инкассаторского. Открыл. Темное кожаное нутро было почти доверху забито банковскими упаковками. Раабтилен протянул Мальцеву несколько пачек: — Твоя доля. И еще доллары.

Внушительный брусок «зелени» перекочевал в карман Андрея.

— Спасибо, командир!

— Казна общая… Стволы «левые» не отдаю — самим понадобятся, «травку» ты тоже домой не потащишь…

— О чем речь!

— Иди… Иди собирайся, Барсук!

— Очень романтично, коллега! — прокомментировал Виноградов, когда они остались вдвоем. — Меня-то ты зачем сюда притащил? Если похвастаться — я в тебе разочарован.

— Не ерепенься, Саныч! Я от денег тоже не торчу, сам знаешь. Мне процесс важен. Если попрошу — матери отвезешь? — Раабтилен вынул из саквояжа перетянутый клейкой лентой шуршащий пакет.

Он явно был приготовлен заблаговременно — командирская доля.

— Отвезу. Адрес написал?

— Да, вон бумажка. И письмо там, внутри… Осуждаешь?

— Дело твое. Я здесь проездом.

— Саныч, не в обиду… Возьми, пригодится. — Майор протянул Виноградову стандартную упаковку пятидесятирублевок. Потом внезапно передумал, кинул ее обратно в кожаное чрево и достал схваченную резинкой пачку разномастных потрепанных купюр. — Нет, лучше эти.

Виноградов хмыкнул — заботливый Раабтилен не хотел подводить товарища. Новые купюры в банковской упаковке могли числиться где-то в розыске, не дай Бог их номера проходят по какой-нибудь ориентировке…

— Здесь столько же! — неверно истолковал его реакцию майор.

— Да понял я… Ладно, давай. Спасибо. Все равно пропьете!

— Если раньше не угрохают. Пусть уж лучше вы с ребятами их дома за наше здоровье засадите, чем какой-нибудь местный душман поживится…

— Может, все-таки вместе поедем? А то настрой уж больно похоронный.

— He-а! Перетаскивать не будем. А насчет настроя — сестричка, она не любит, когда про нее забывают. Она тогда сразу — тут как тут, проверено. — Раабтилен прихватил поудобнее саквояж и шагнул по тропинке вниз. — Пошли быстрее, ехать пора! Долгие проводы — лишние слезы, капитан.

Саня старательно выдерживал дистанцию до пылящего впереди красного «жигуленка». Распределились так: в первой машине за рулем Махотин, с ним сотник, Раабтилен, Ипатов и Курбаныч. В «Ниве» — Саня, Виноградов и неразлучные до сей поры Мальцев с Ровенским.

— Не слишком нахально? — поинтересовался Владимир Александрович, показав глазами на торчащий из задней правой двери «командорского» автомобиля ствол ДШК. Боковые стекла в обеих машинах были опущены, так что в случае необходимости начать стрельбу можно было мгновенно.

— Здесь так принято, товарищ капитан. Горы. — Мальцев, поступивший в распоряжение Виноградова, вел себя соответственно. Он был дисциплинированным бойцом, и ему было все равно, кому подчиняться.

Действительно, пулемет четко отслеживал идеальный для засад рельеф спускающихся к дороге скал.

— Техника безопасности! — хохотнул неунывающий Ровенский. — Вот по Риге так же катались — это, помню, хохма…

Внезапно внизу, из-за очередного поворота, на дорогу выкатился, натужно рыча и оставляя за собой клубящийся шлейф дыма, армейского окраса бронетранспортер. Длинное бело-зеленое полотнище развевалось на лихо выгнутой антенне, борта облепили с полдюжины бородачей с явно неуставными прическами. На защитных комбинезонах ярко выделялись такие же, как знамя, двухцветные повязки, у каждого было по автомату. Сразу за бронетранспортером, почти плывя в черном чаду его выхлопных газов, следовал «Урал» — в открытом кузове тряслись еще человек десять.

— Гвардейцы, — бесцветно прокомментировал Мальцев и клацнул затвором.

— Дай нам Бог здоровья… — В руку Виноградова привычно легла рукоятка «Макарова», большой палец сдвинул предохранитель.

Встреча была достаточно неожиданной. «Жигуленок» уже проскочил за поворот, машина Виноградова почти поравнялась с грузовиком, когда в зеркало заднего обзора Владимир Александрович увидел — БТР остановился, начал выворачивать, перегородив дорогу, люди на нем потянули с плеч и из-за спин оружие…

— Газуй, Саня! — Старушка «Нива» со свистом пролетела мимо растерявшихся бойцов в кузове, оказавшись вне сектора возможного обстрела. — Приятно иногда иметь дело с непрофессионалами…

Все нервно рассмеялись. Было ясно — на этот раз опасность миновала, массивная военная техника, разворачиваясь на узкой горной дороге, потеряет необходимые секунды. Скорее всего, они вообще возвращаться не будут — если задача поставлена захватить заставу, проще это сделать без потерь, чем ввязываться в сомнительную погоню с перестрелкой. К тому же выводу пришли и в передней машине, — чуть сбавив ход, они дали себя догнать, Раабтилен почти по пояс высунулся наружу и торжественно помахал черным беретом…

В станице прощались наспех — время поджимало, Виноградов опасался не успеть даже на последний самолет.

— Доберетесь одни? — спросил, пожимая руку, Савченко-старший.

— Одни-то как раз и доберемся! — улыбнулся Владимир Александрович. — Это с вами — проблема, а мы-то им ни на кой не нужны…

— Спасибо, капитан. Кончится вся эта хреновина — приезжай с семьей, у нас тут летом — рай, клянусь. Солнце, фрукты…

— Посмотрим! Удачи вам, мужики…

Мальцев с Махотиным и милиционеры уже успели употребить по соточке на прощанье и теперь торопливо закусывали прямо на капоте. Прибежал Саня — мать собрала ему что-то из чистого белья, пакет с едой и трехлитровый «баллон» домашнего вина — в дорогу гостям.

— Поехали!

На выезде из станицы уже обустраивались вооруженные казаки — полосатый железнодорожный шлагбаум, бревенчатый бруствер. Цыганистого вида хлопец что-то аккуратно раскладывал на куске брезента, рядом с ним пришлось немного притормозить, и Виноградов присвистнул — это были итальянские противотанковые мины с кратным взрывателем…

— Одиннадцать десять. Успеем? — Владимир Александрович озабоченно поглядел на часы.

— Должны вроде… — Дорога была вполне приличной, по Саниным подсчетам, ехать оставалось меньше получаса, но уже минут семь потеряли, меняя проколотую шину, так что грех зарекаться. — Сейчас бы село еще одно проскочить…

Через вардинское село они проехали на удивление спокойно. Все произошло чуть дальше, за развилкой, на которой машина свернула к военному аэродрому.

В лицо Виноградову вдруг хлестнуло градом мелких прозрачных осколков, обожгло лицо и непроизвольно закрывшиеся веки. Открыв через мгновение глаза, он увидел окровавленную Санину голову, бесформенное тело, навалившееся на руль и выкручивающее его в сторону противоположного кювета, — то ли мертвое, то ли пытавшееся последним усилием вывести их возможно дальше от опасности. «Нива», с лету нырнув передними колесами, опрокинулась на левый бок, потом на крышу — и капитан вылетел наружу, больно проломив хрустящие остатки лобового стекла.

Ни страха, ни особой боли Виноградов, к собственному недоумению, не почувствовал — шок, очевидно. Рядом, в метре от него, уже поливал ближние кустарники короткими злыми очередями Мальцев, устроив себе подобие амбразуры из угловатого валуна и собственной кожаной дорожной сумки. Владимир Александрович перекатился в соседнюю ложбину, — куда стрелял сержант, понять было сложно, значительную часть обзора закрывала опрокинутая машина с нелепо растопыренными колесами.

— Живой, капитан? — Мальцев отползал мимо Виноградова, волоча за собой сумку. — Давай за мной!

— А Саня?

Он не успел закончить, как «Нива» с глухим хлопком превратилась в ярко-огненное облако, из которого во все стороны метнулись малиновые и черные хлопья. Коротко взвыл раскаленный воздух, пахнуло гарью, и рассыпчато взорвались оставшиеся в машине патроны…

— Есть вопросы? Идешь? — И не дожидаясь ответа, омоновец привстал и пятясь засеменил к недалеким зарослям…

— И что же это такое было?

— А хрен его… — Мальцев постепенно выходил из несвойственной ему роли неформального лидера и, помедлив, добавил привычно: —…товарищ капитан. Я как понял — охотничьи ружья, не больше двух стволов. Считайте — повезло.

— Скажешь, брат…

Они лежали на крохотной проплешине в густых зарослях дремучего кустарника. Погони, судя по всему, не было, сил идти дальше — тоже.

Виноградова подташнивало, горели стертые вконец ноги, вообще все тело ныло и плакало. Потихоньку кровоточило несколько порезов на лице и на руках. Сержант выглядел ненамного лучше.

— Цирк уехал — клоуны остались, — критически оценил свой и Мальцева вид Владимир Александрович. — Мне просто интересно, кому спасибо говорить за такую везуху?

— Не знаю… Не армия и не гвардейцы — точно. Они если б врезали — привет семье! На казаков тоже не похоже… Скорее всего — какие-нибудь народные мстители-энтузиасты, маму их в душу!

— Твари… Саню жалко.

— Война. — Мальцев сказал это так просто и равнодушно, что капитан сразу же поверил: чужая смерть, да, наверное, и своя собственная давно уже стали для этого двадцатисемилетнего мужчины чем-то привычным и неотъемлемым, постоянно учитываемым, но утратившим остроту и приоритет фактором. — Пойдем дальше?

— А теперь-то куда спешить? — по-мальчишески радуясь возможности продемонстрировать собственную выдержку, сплюнул Виноградов. Глянул на часы. — Вылет через шесть минут, думаешь — успеем?

— Не успеем, — согласился сержант и полез в карман за новой сигаретой…

Точно в указанное время монотонное, медленно нарастающее гудение заставило их повернуть головы на запад. Со стороны аэродрома, держа курс на перевал, набирал высоту бледно-серый АН-26, очень изящный и целеустремленный. И почти сразу же вслед за ним откуда-то из дальней гряды скал в небо пошел крохотный, пульсирующий злым светом комочек. Оставляя за собой извилистый белесый свет, он вскарабкался к самолету, ткнул его куда-то под хвостовое оперение — и разметал десятком неравномерных осколков.

Чуть позже раскатисто грохнуло.

— Пи-сец. Приехали, — отрешенно прокомментировал Виноградов. Очевидно, слишком много всего было сегодня, мозг отгородился от реальности стеной усталого отупения. Очень хотелось домой.

— Перебор, — согласился Мальцев и длинно выругался.

…Минут через сорок, продираясь сквозь кусты, они услышали долгожданный рокот армейских дизелей. Не сговариваясь, ломанулись напрямик, обдирая об азиатскую колючку лица и руки, забыв о возможной опасности, стремясь скорее, скорее, скорее покончить со всем тем чужим и страшным, что было пережито за день, — и чуть не поплатились… Пулеметчик, замыкавший колонну машин, с ходу, давая разрядку напряженным нервам, всадил длинную очередь по двум грязным, окровавленным и вооруженным типам, вывалившимся прямо перед ним на дорогу. В этот раз смерть веером прошлась чуть выше, вспоров кустарник над головами Виноградова и сержанта.

— Мудак! Свои! — Вопль бухнувшегося на землю Мальцева перекрыл даже рев и скрежет колонны.

— Козлина! — Дрожащие ноги плохо слушались Владимира Александровича, невесть как оказавшегося в нелепой позе на коленях на краю придорожной канавы.

— Не двигаться! Лежать! Руки на голову! — С брони уже сыпались, окружая, пятнистые пацаны в голубых беретах…

— Ну что — никаких обид? — Двухметрового роста майор-десантник кивнул в сторону переминавшегося с ноги на ногу неподалеку пулеметчика. — У вас видок — будьте-нате, страшные, как моя жизнь!

— Да чего уж теперь…

— Хорошо, что стреляет паршиво. — Виноградов подмигнул несостоявшемуся убийце. — Двоечник!

— В следующий раз исправлюсь, — пытаясь казаться суровым и хмурым, отреагировал ефрейтор.

— Типун те на язык, земляк! — отмахнулся Мальцев. Не теряя времени даром, он набивал щедро отсыпанными патронами магазины своего АКСУ. Оптимизм к нему вернулся вместе со стопкой спирта и плотным обедом из спецназовского запаса. — Я к сестричке не тороплюсь!

— Это он о чем?

— Да так, майор… присказка такая, — не стал вдаваться в подробности Виноградов. Он тоже постепенно начинал чувствовать себя человеком.

— Ну-ну… Значит, давай-ка еще раз пройдемся. — Комбат придвинул к Владимиру Александровичу карту. — Гвардейцев вы встретили здесь — так?

— Так.

— Здесь — станица… А нарвались вы где? Тут?

— Чуть дальше. Кстати, осторожнее у станицы, не забудьте про мины — глупо вам-то подлететь!

— Да, ты говорил. Я ребят предупредил по рации.

— Казакам про водителя сообщите, фамилию помнишь?

— Савченко Александр, брат у него — сотник.

— Записал. Сделаем, не боись!

— Мужикам нашим, если встретите, — привет передайте… Ну и вообще.

— Ладно.

Прямо над головой в сторону Вардинска прошли четыре тройки брюхастых, увешанных ракетами вертолетов. От восточных предгорий ветер доносил глухие отзвуки канонады.

— Танкисты уже начали. — Комбат аккуратно сложил карту. — Пора и нам. Значит — договорились? Машину сразу же отпускаете, они знают, что дальше делать… Или может — с нами, капитан?

— Спасибо, хватит! — встрепенулся Мальцев и непроизвольно сделал движение, как бы стараясь оттеснить Виноградова к выделенному бронетранспортеру.

— Это не моя война, комбат. Липший я здесь, понял? — Пожав майору руку, Владимир Александрович зашагал в хвост колонны.

Кобура пистолета казалась непомерно тяжелой, беспокоили содранные мозоли.

Совсем не хотелось никого убивать.

1992 год.

Санкт-Петербург — Копенгаген

— На — покури! Успокойся.

— Да не курю я, два года как бросил… — Владимир Александрович в сердцах вмял папку с документами в щербатую полировку стола и, неловко задев стоявшее на пути кресло, прошагал к окну.

Пространство за плохо вымытым стеклом было заполнено белесым и по-европейски занудным туманом. Вдали угадывались с детства знакомые по сказочным фильмам и школьным экскурсиям силуэты старого города; сейчас, впрочем, они казались Виноградову дурно слепленными фанерными декорациями. Был Виноградов зол и не на шутку обижен.

— Правильно делаешь… Молодец! — собеседнику Владимира Александровича, крупному рыхлому мужчине с лицом заядлого инфарктника и редеющими волосами, на вид можно было дать лет шестьдесят, если не более. В действительности он даже не перешагнул милицейский пенсионный рубеж — честная сыщицкая работа еще никому здоровья не прибавляла.

— Молодец! — повторил он, с наслаждением затягиваясь. — Я бы в твои годы тоже бросил.

— Ну, эти прикажут — бросите! Примут, смотрите, после Закона о языке, скажем, закон… о защите здоровья государственных служащих или еще как там — вот и бросите! — Виноградов понимал, что несет какую-то обидную чушь, говорит не тому и не то, но после пережитого в республиканской прокуратуре унижения, безучастным свидетелем которого оказался сидевший сейчас за столом, после тягостно молчаливого перехода узкими горбатыми улочками из одного памятника архитектуры в другой, где они сейчас находились, эмоции уже плохо поддавались контролю. Разом нахлынуло: нарочито вежливые лица таможенников, с наслаждением будивших посреди ночи пассажиров, бессмысленные паспортные процедуры, взимание денег за «визу», потом — холодные и ветреные часы между ранним поездом и открытием присутственных мест, полусонное хождение по пустынному старому городу и равнодушный отказ продавцов в «Детском мире».

— Вот оно как… Сядь на место! Сядь, я сказал! — обернувшись, ошарашенный жестким и властным тоном собеседника, Виноградов не поверил своим глазам: перед ним сидел не помятый жизнью неприметный старичок, а полный тяжелой непреклонной воли начальник одного из ведущих подразделений уголовного розыска. — Сопляк!

Не дожидаясь выполнения приказа и не сомневаясь, что он будет выполнен, хозяин кабинета встал и подошел к прилаженному в дальнем углу платяному шкафу. Достал два распятых на вешалках мундира:

— Вот этот мне уже не носить… — На привычном Виноградову сером сукне тускло сверкнули парадным золотом подполковничьи погоны, овал начавшего забываться герба в ярком параллелепипеде петлиц. — Служил-служил, все, что выслужил, — псу под хвост!

Владимир Александрович уважительно коснулся трех рядов планок — орден Красной Звезды, «Знак почета», милицейская медаль… Да, в отделившихся от Союза республиках канули в лету вместе со старыми органами внутренних дел и упраздненные знаки доблести, это Виноградов знал.

— И вот этот — тоже не придется!

То, что теперь придвинул Владимиру Александровичу хозяин, напоминало плохо скопированную школьную форму времен застоя — серебряные пуговицы на синем фоне, погончики, взъерошенные львы на нарукавной нашивке.

— Комиссар криминальной полиции какой-то там, к матери, префектуры! Все никак не запомню…

— Звучит.

— Звучит. По Закону о языке — высшая категория владения. Чтоб и читать, и писать, и говорить — свободно, понял? Для меня нереально — в январе экзамен. Выкинут, конечно. Ладно, я — протяну, сколько можно, в госпиталь лягу, то-се — выслуга набежит, без пенсии не оставят. А ребята? Из шестнадцати сыщиков — двое сдадут без проблем, плюс еще три-четыре человека кое-как вытянут. Остальных что — в дворники? Или на фермы батрачить?

— Думаю, они скорее в рэкет подадутся.

— То-то и оно! Ты вон — приехал и уехал…

— Извините. Нет, честное слово — извините, ляпнул, не подумав.

— Да ладно! Считай — забыли. Теперь по твоим делам… — Игорь Иванович Луконин, уже не подполковник и не комиссар, гроза прибалтийских бандитов и жуликов поднял трубку местного телефона: — Леша? Дай-ка Френкеля… Василий? Поднимись-ка ко мне, дело есть. На полмиллиона… Хорошо. Давай!

— Познакомьтесь! Капитан Виноградов Владимир Александрович, доблестная ленингр… санкт-петербургская транспортная милиция. А это гордость нашего подразделения Василий Михайлович Френкель, старший лейтенант по-старому, а как по-новому — не помню, уж извините.

— Володя.

— Вася, — рукопожатие получилось коротким и крепким.

— Присаживайся… Значит, так. Сейчас тебя гость вкратце введет в курс — и поступаешь в его распоряжение. Неофициально, чтоб уши наши не вылезли, почему — сам поймешь, не маленький.

— Есть. На сколько рассчитывать? — коротко стриженная рыжая голова повернулась к Виноградову.

— По времени? Черт его знает, сейчас вместе определимся. — Владимир Александрович очень хорошо понимал коллегу: солидарность солидарностью, но у парня, судя по всему, и своих дел навалом, никому ж потом не объяснишь. — Я послезавтра в любом случае возвращаюсь.

Френкель коротко кивнул, принимая информацию к сведению.

— Пиши расписку, — начальник придвинул к нему лист бумаги и несколько купюр. — Оформишь потом под какую-нибудь разработку, я подпишу.

Молодой оперативник энергично зашуршал шариковой ручкой, бросив предварительно внимательный взгляд на Виноградова: заказчик, видимо, был не простой и дело предстояло серьезное, за красивые глаза деньги с секретной сметы не раздаривались.

Владимир Александрович не вмешивался: оперативные расходы — дело деликатное, семейное, можно сказать. Уж во всяком случае — не его постороннего ума!

— Побеседуете здесь — у Френкеля сосед по кабинету из этих. Кстати, учтите данный нюанс, и при связи по телефону — чтоб ничего лишнего, ясно?

— Понял, товарищ подполковник. — Виноградов знал, что такое обращение будет приятно собеседнику. И не ошибся.

— Хм… Ладно. Я отлучусь на полчасика, дверь запру. Шнур выдерни, чтоб пока не звонили, если что — вас нету. Все!

— Чем могу? — обратился к Виноградову оперативник, когда в коридоре затихли шаги удаляющегося начальника.

Владимир Александрович улыбнулся:

— А всем! Всем можешь… или ничем — в зависимости от обстоятельств.

— Слушаю.

— Значит, вкратце. Есть у вас тут такой Линдер Эдуард.

— Знаю.

— Поэтому шеф тебя и позвал; так вот, семнадцатого марта был он в Питере. И на мою беду ничего лучшего не придумал, как вечером с еще одним «клиентом» из наших завалиться ко мне на Морской вокзал в кабак. Посидели, попили. Как водится, сняли двух дур. Девки вообще-то не при делах, живут там рядом в новостройках, одной двадцать, другой восемнадцати нет.

— Несовершеннолетка?

— Да. Собственно, они, конечно, тоже не подарок, не в театр пошли — в ресторан, представляли что к чему. Линдер поддал, наплел девкам такого! Дескать, он — помощник бригадира в мафии, наемный убийца, только что сделал какого-то туза из кавказцев и теперь прогуливает гонорар. В ближайшее, мол, время станет в Питере основным…

— Бред! Линдер по жизни…

— Да это ясно. Даже девки сразу въехали, хоть и дуры, но им-то что — попитъ-поесть на халяву? Потом пошли к той, что постарше, к Юле, у нее как раз никого не было. Там слово за слово — групповичок, все культурно, без эксцессов. Мальчики утречком ушли, попрощались.

— Ну и?

— Через неделю Линдер опять к Юле пришел. Дома папа с мамой — вызвал на лестницу. И выдает ей… Якобы в ресторане их разговор подслушали и записали на магнитофон люди «босса». Старик осерчал, постановил поначалу всех четверых ликвидировать по закону мафии, его — за болтовню, девиц и парня — как опасных свидетелей. Парня в тот же день зарезали, расчленили и замуровали в бетон. Линдер даже в доказательство показал часы и паспорт этого Усенко.

— Вот даже как?

— Да он их на время у Усенко попросил, есть показания… А Юле говорит: насчет их троих удалось уговорить «босса», что он сам побеседует и определит, жить им или не жить. Это, говорит, редкий случай, не верится даже, что судьба такой шанс дает, — обычно мафия от своих правил не отступает, но он, Линдер, в свое время спас старику жизнь, закрыв грудью от пуль конкурентов…

— И что, она поверила?

— Ага. Еще как! Проехала с ним к другой дурочке, у той тоже мозги набекрень — насмотрелись видиков, наслушались дерьма всякого… Короче, никому ни слова, ни денег, ни вещей не взяли — с вечерним поездом выехали к вам сюда.

— К нам-то зачем?

— А у вас, оказывается, центр всей бывшей союзной мафии, так Линдер сказал. И, соответственно, резиденция «босса».

— Понятно.

— Ну, привез он их, от вокзала — на частнике минут тридцать, название не запомнили, нерусское какое-то. Дачное место, в лесу, дом кирпичный двухэтажный… Да, собственно, этим девкам любой прибалтийский коттедж в их состоянии дворцом покажется. Вышел дедок, побеседовал с ними этак сурово, потом смягчился. Сказал, дает три дня испытательного срока здесь на даче. Если будут хорошо себя вести — помилует, если что не так — закон мафии, бритвой по горлу — и в колодец. В общем, как-то так получилось, что через час девочки уже кувыркались с «боссом» в постельке, а потом трое суток — кто только их не… Говорят, человек двадцать было желающих, всех обслужили со страху. Это теперь уже Юля на допросах вспоминает: не тянули мужички на мафию — так, средней руки барыги и воры, да и дачка-то для резиденции слабовата. А тогда! К концу «срока» появился Линдер, поздравил со спасением. Дал от имени «босса» чуть-чуть денег и билеты до Питера — чао! Вернулись домой… У Юлечки обошлось, матушка только морду набила, ей дочкины варианты не в новинку. А вот Катя, несовершеннолетняя… Родители уже ходили в милицию, подавали заявление, но в первый раз у них бумаги не приняли, отфутболили.

— Ну ясно! — Френкель прекрасно понимал незнакомого ему дежурного в далеком территориальном отделении. Весна — угоны, кражи, уличное хулиганство, а тут… Мало ли что могло взбрести в голову девице критического возраста? Может, фанатка, за любимым певцом в другой город мотанула? Или просто поссорилась с мамочкой из-за неубранной квартиры и отсиживается где-нибудь у подружки, демонстрирует взрослость и независимость? А родители… Они — что? Они могут и знать про дочку не все, да и с «ментами» не всегда откровенны…

— Так вот. Вернулась Катюшка домой — ее сразу же в оборот, батя там суровый, в военном училище преподает, полковник. Она его больше мафии боится — раскололась по самые дальше некуда. Что уж там было — не знаю, но мама с дочкой папашку вроде успокоили, в милицию заявлять не стали. Как я понял, порешили этот неприятный эпизод забыть, но вот беда… Триппер, банальная гонорея — привет из солнечной Прибалтики! Кто-то, видно, на даче ее осчастливил.

— Да-а!

— Тут уж полковник не выдержал, схватил дочь за шкирку — и к своему приятелю в прокуратуру.

— В районную?

— Нет, заяву приняли в городской, потом спихнули в транспортную, я уж не знаю как. Там дело возбудили, следак толковый попался — Юлю допросил, мы ему Усенко установили, тот все подтвердил, сдал Линдера с потрохами, лишь бы за соучастие не притянули.

— А что он сказал?

— Ну, что действительно познакомились, развлекались по взаимному согласию, думали — обе уже девки взрослые, да и поведение… Что действительно Линдер в тот вечер такую ахинею нес — уши вяли, видимо, здорово перебрал. И когда утром уходил, Усенко начал его подкалывать, мол, помнишь хоть, чего болтал, а тот в ответ — нормально! Лишь бы эти дуры запомнили! А дней через пять позвонил, попросил на время часы и паспорт, дескать, хочет слегка Юльку с Катькой надинамить, идея, говорит, обалденная, если получится — пол сотни баксов с него, не получится — две тыщи нашими. Условились: если что, — Усенко не при делах, паспорт и часы по пьяни забыл у Линдера, точнее, тот их у него взял, чтобы не потерялись. И вот почти месяц прошел — ни ответа, ни привета…

— Так Линдер и его кинул? Силен!

— Очевидно. Наш-то, сам понимаешь, заявы делать не будет. Да и не надо! Есть три железных свидетеля, экспертизы, кое-кого по мелочи допросили — официанта, проводников. Следователь вынес постановление о задержании, оформили отдельное поручение — и меня сюда.

— Нормально.

— Было нормально! С утра пошли с твоим шефом в вашу республиканскую прокуратуру, показываем бумаги — надо бы задержать такого-сякого, выемку произвести у этих… «пограничников», не зря же пошлину сдирают посреди ночи! — Виноградов с трудом сдерживался, — Еще по мелочи несколько следственных действий, чисто формальных — справки, характеристики, сам знаешь.

— Нет проблем! Поможем.

— Да есть, Вася, проблемы. Есть… — Виноградов вдруг сделал казенно-непроницаемое лицо и заговорил с утрированным местным акцентом: «Ви яфляетес сотрудником репрессивного аппарата иностранного косутарства. У нас нет соклашейния о выгаче преступников и потосрефаемых, гражданин респуплики Линдер находится под юрисдикцией…» Короче, послал меня куда подальше господин вице-прокурор. У него, сукина сына, аж глаза от радости сияли!

— Плохо…

— Да уж… ничего хорошего. Объявил мне, что любая попытка допроса, задержания и тем более — вызова в Питер господина Эдуарда Линдера является противозаконной, конечно, про Парфенова напомнил. Документов я, понятно, никаких не получу, и вообще рекомендовано особо под ногами не болтаться.

— Дела-а… При таком раскладе, допустим, поможем мы тебе его тормознуть, рискнем — вставим перо дорогим националам! Но на границе Линдер пасть раззявит, поднимет кипеж. Нет, с этими придурками не договоришься, они балдеют от собственной формы и всяких побрякушек.

— Это я заметил.

— Слушай, а может — черт с ним? Вернешься, доложишь: так, мол, и так, извините… Пусть сами разбираются? Они прокуроры — им виднее, а наше дело сыскное, маленькое!

— Да нет, тут есть нюансы… Долго объяснять, но если бы этот хмырь белобрысый меня так с дерьмом не смешал — плюнул бы, клянусь! Нет так нет, у меня и без этого фармазона забот выше крыши, пусть большие дяди между собой расхлебывают. Но теперь — пардон!

В замочной скважине звякнуло — вернулся хозяин кабинета.

— Ничего, кое-какие запасы остались! — вынеся из кухни высокие бокалы для шампанского, тщательно протертые бежевой льняной салфеткой, Френкель расставил их, с удовлетворением оглядев столик.

— Недурно… — Виноградов не кривил душой. Его обыденное меню аскетическим назвать нельзя было даже с очень большой натяжкой, в семье Владимира Александровича по доброй русской традиции уж на чем, а на еде не экономили, покушать любили с размахом. Насколько, конечно, возможно в наше время — и фрукты для детей, и деликатесы кое-какие к праздникам. Зарплата позволяла — да и кто сейчас живет на одну зарплату? На халтуре постовой милиционер получает сотню в час, а опытные оперативники с головой — вообще на вес золота. Год назад разрешение сотрудникам органов внутренних дел работать по договорам в личное время позволило остановить отток кадров из милиции, но сразу полезли такие проблемы… Впрочем, пусть об этом голова болит у тех, кому положено.

Так вот. Удивить Виноградова было трудно, но сегодня три благородно мерцающих отраженными огнями свечей прибора, тарелки прозрачного фарфора, искристый хрусталь бокалов. Ваза с фруктами — киви, бананы, еще черт-те что, отдаленно знакомое по видеофильмам. Ломтики хлеба в плетеной корзинке, пряности, оранжевые призмы салфеток. Белое крахмальное полотно скатерти почти не видно из-за разнокалиберных блюд и блюдечек — закуски рыбные, мясные, полдюжины салатов, креманки с икрой… Из кухни ненавязчиво тянуло тонким ароматом доходящих шашлыков.

— На десерт — кофе-гляссе. Шампанское — как? Просто или с ликером? С кофейным, не пробовал? — Френкель озабоченно почесывал переносицу.

— Пошел ты! Издеваешься? Я, конечно же, не спрашиваю…

— А ты спроси! — рассмеялся хозяин.

— Хорошо. Сформулируем так: у тебя дядя в Америке? Или ваша республика втихаря вступила в фазу загнивающего капитализма?

— Не-ет, к сожалению. Все значительно проще, и что всего печальнее — единовременно! Тут на днях повязали группу подонков — киднеппингом, суки, решили заняться, похитили сына у директора ресторана «Эльсинор». Мы чисто так сработали, меньше чем за сутки мальчонку вернули живым-здоровым, и тех — с поличным, даже без стрельбы. Ну вот, всем пятерым, моей группе, благодарный родитель отстегнул по наборчику продуктовому — в тыщу финских марок каждый. Подъедаем потихонечку!

— Поздравляю!

— Спасибо. Как, теперь кусок в горло полезет?

— Еще как полезет, не надейся!

Собеседники рассмеялись — они все больше нравились друг другу, безошибочно чувствуя родственные души профессионалов, не признающие социальных, национальных и правовых барьеров. Как в «Красной жаре» — розыскникам всегда легче найти общий язык между собой, чем с начальством.

— Дама запаздывает… Может, пока по рюмочке?

— Кто бы был против — я всегда за! — Виноградов подставил стопку. Прозрачно булькнула «Смирновская».

— За встречу! — Френкель выпил, выдохнул и со знанием дела хрустнул миниатюрным маринованным огурчиком. Чуть помедлив, отправил вслед за ним ломоть сервелата.

— За нее! — поддержал тост Владимир Александрович, предпочтя в качестве закуски янтарную эстонскую селедочку.

— Так жить можно, — выдержав паузу, отметил он.

— Только так и нужно! — подтвердил убежденно Френкель. — Нечасто, правда, получается… Кстати, я тут в одном журнале вычитал, «Деловые люди» называется, что отсутствие в рационе бананов вызывает непроизвольный экзистенциальный страх.

— Какой страх?

— Экзистенциальный.

— Понял… Может, еще водочки? И по бананчику, а? Чтоб не бояться?

— Возражений нет. Будем здоровы!

— Будем! — от гастрономического изобилия у Виноградова почему-то пропал аппетит. Ему стало немножко жаль тех, для кого любой деликатес так же доступен, как водопроводная вода.

— Да, чтоб не забыть! Вот это к себе положи… — Хозяин взял с телевизора пластиковую папку с документами и передал ее коллеге. — Тут справка о судимости, распечатка с компьютера по связям, данные на бывшую жену — на всякий случай, дакто-карта, ксерокопия формуляра из поликлиники по месту жительства… еще всякая ерунда!

— Класс… Спасибо, дружище!

Виноградов никак не ожидал, что за те четыре часа, которые он, покинув полицейскую префектуру, прошатался по этому городу-музею, добросовестно убивая в магазинах и кафе время до назначенной Френкелем встречи, его молодой коллега сможет столько наработать. Мало что стоящие сами по себе, эти документы станут бесценными, если удастся главное…

— Вот еще два чистых бланка криминальной полиции и на сладкое… — жестом фокусника оперативник извлек из кармана куртки чуть смятый листок.

— Подлинная?

— Обижаешь! Санаторий «Морская сказка», подписи, печати… Все, что нужно, допишешь сам, главное — стоит отметка об уплате въездной пошлины, вон, в уголке…

— Вижу… Класс! Много народу пришлось зарезать?

— О чем ты говоришь! С тех пор как человечество изобрело денежные знаки, надобность в насилии практически отпала.

— Не кощунствуй, Вася! — Виноградов сделал огромные глаза. — Неужели червь коррупции проник и в юное тело вашей демократии?

— Иш-шо как! Ох, брат, за что боролись…

По квартире дважды прокатилась мелодичная трель звонка.

— Пришла! Потом, будет время, побеседуем, — дружески ткнув Владимира Александровича кулаком в колено, хозяин пошел открывать дверь.

Капитан услышал щелчок замка, приглушенный говор из прихожей, еще какие-то звуки — очевидно, гостья по неистребимой женской привычке прихорашиваться задержалась перед зеркалом. Наконец рука Френкеля предупредительно откинула бархатистые портьеры, драпирующие вход в комнату…

— Ну и как она тебе? — Френкель аккуратно составил в раковину стопку грязных тарелок. Крохотные габариты кухни удручали.

— Честно говоря… Шлюха как шлюха, — на карту был поставлен успех всей операции, поэтому Виноградов мог себе позволить быть откровенным. Даже в ущерб деликатности.

— А ты что — пионервожатую думал увидеть? Между прочим — моя лучшая кадра! — обиделся все-таки хозяин.

Эх мать-перемать! Только бежевый картон секретных папок да платежные ведомости с суровыми грифами знают, сколько фирмачей, крутых воров и пресыщенных папашек пользовались услугами этой крашеной блондинки с кукольным личиком и неистребимо вульгарными манерами… а потом, ворочаясь без сна на жестких нарах следственных изоляторов, перебирали в памяти обстоятельства ареста, никоим образом не увязывая этот печальный факт с божественными минутами в ее обществе.

— Ладно, ладно! Считай, что я тоже «купался», — будто угадав мысли коллеги, примирительно сказал Владимир Александрович. — Кофе готов. Пошли?

Они вернулись в комнату. Дама уже минут десять как ушла, оставив плотный запах сигаретного дыма и дорогой косметики.

— Наливай. Время есть еще?

— Пока есть. Тебе с сахаром?

— Ага! Две ложки… Давай еще раз по всему пройдемся. По словам этой твоей Илонки… кстати, ее так по-настоящему зовут?

— Псевдоним. Сценический. По паспорту — Лариса, но это, сам понимаешь…

— Нет вопросов. Уже забыл.

— Так вот. Илонка говорит, что Линдер последнее время в шестерках у Синявского. Мы его знаем, по описанию подходит, адрес есть, все дела. По идее надо брать его фотографию, везти тебе ее домой, там предъявлять на опознание девицам…

— А потом возвращаться сюда и клянчить у местной прокуратуры уже не одного, а двух «граждан республики», так? Нет уж, давай, если договорились, пусть эта твоя кадра сработает в кабаке как надо, дальше моя забота.

— А если он сегодня в «Погреб» не придет?

— Так ведь эта Илонка сказала, что он там последнее время каждый вечер?

— Она еще, между прочим, сказала, что Линдер постоянно в компании. А дружки у него — из охраны Синявского, не лаптем деланные.

— Ты что кипятишься? Нет — так нет. Но попытаться-то стоит?

— Стоит, конечно.

— Ну вот и попробуем… Не волнуйся, Вася, все будет — о’кей. Илонка твоя, сам же говорил, — не дура, зря рисковать не будет. Мы ж четко договорились, если что, я — крайний, ваши уши не вылезут ни при каких обстоятельствах.

— Слышь. Ты чего меня как девку уламываешь, а? Решили же — работаем. Значит, работаем.

— И слава Богу! Не пора собираться?

— Время есть… Кстати, у тебя как с жильем? Квартира большая в Питере?

— Не понял… А что?

— А вот думаю: когда нас с шефом сажать станут за содействие спецслужбе «иностранной державы», мы с семьями к тебе в эмиграцию подадимся. Примешь беженцев?

— Куда ж деваться! Приезжайте…

— Пришел все-таки, ку ряпчик.

— Пока везет…

— А девку твою я недооценил, каюсь… Как мужиков в оборот взяла!

— Оценил? Не она к ним — они к ней подвалили, если что — взятки гладки.

— Значит, с ним двое?

— Да, ребята — отмороженные напрочь…

— Точно. Сугробы в голове!

Виноградов и Френкель негромко переговаривались в полутьме крохотной каморки. На пятачок свободного пола с трудом удалось пристроить два табурета, пахло пылью и давно обгоревшей резиной. Свет проникал в помещение тремя узкими вертикальными полосами через предусмотрительно оставленные в шторах щели, отражаясь в кафельных квадратах, придавая зловещий смысл многочисленным символам современной электроники — черепам, молниям, разнокалиберным стрелам и стрелкам. Дополнительный шарм обстановке придавал втиснутый в дальний угол обломок кумачового транспаранта с крупными белыми буквами: «…НЕНИЯ СЪЕЗДА КПСС — В Ж…»

Электробытовое помещение ресторана «Кирпичный погреб» некогда было предметом постоянных раздоров между представителями славного республиканского КГБ и «спец урой» — специальной службой уголовного розыска, занимающейся иностранцами. Конечно, точка идеальная — из неприметного окошка весь зал, как на ладони: хочешь так смотри, хочешь кино снимай. За дверью — другой, к туалетам, через подсобки и кухню. Август 91-6-го принес кому что — Васе же Френкелю достались в числе прочего наследства от бывших братьев по оружию ключи от «помещения № 23», как оно официально именовалось в оперативных документах.

Публика в зале вполне гармонировала с интерьером. Сводчатые арки красного кирпича, массивная резная мебель. Из восьми накрытых клетчатыми крахмальными скатертями столиков занято пять — те, что подальше от сменившего традиционный оркестр стерео комбайна и миниатюрной танцевальной площадки.

Молодая пара студенческого вида, компания средней руки интуристов, несколько основательных мужиков, судя по всему, что-то обмывающих втихаря от бдительного ока жен и любимых тещ, еще одна компания — очевидно, завсегдатаи, на столе только пиво, сигареты и карточная колода. Те же, кого обсуждали сейчас сыщики, расположились прямо напротив, в уютной нише: отмороженные — по бокам, Илонка и Линдер — между ними. Место рядом с девицей пустовало — объект операции, скрытый от глаз спутников, но прекрасно видимый из «волшебного окошка», о чем-то приятельски беседовал у стойки с седым усатым барменом.

Если Илонка вела себя вполне раскованно и естественно, получая привычное удовольствие от вкусной еды, дорогой выпивки и сигарет, охранники имели хмурый и настороженный вид людей, занятых обязательной, но давно и окончательно надоевшей работой. Виноградову они напомнили милиционеров, выгнанных в личное время на обеспечение визита какой-нибудь московской шишки. Ассоциация с постовыми подкреплялась и единообразием внешности и одежды «бойцов» — кожаные коричневые куртки, турецкие свитера. Короткие стрижки согрели бы сердце любого строевого командира, отсутствие лба вполне компенсировалось обилием шеи и подбородка. Сидевший рядом с девицей лениво ковырялся вилкой в салате, его напарник с видимым отвращением потягивал пепси-колу.

Уверенным мужским жестом Илонка взяла бутылку коньяка, плеснула себе, о чем-то спросила соседа. Тот отрицательно мотнул головой. Его напарник, бросив короткий взгляд в сторону, куда скрылся Линдер, жестом показал: давай! Тягучая жидкость щедро наполнила бокал, и ее немедля замаскировали цветом и пузырьками безалкогольного американского напитка. Емкость была мгновенно ополовинена и сразу же вновь долита «пепси». Нарушитель дисциплины заметно повеселел.

— Вась, а что они такие затурканные? Пить — не пьют, рожи постные…

— А им в ночь на службу. У Синявского строго, безработных костоломов сейчас хватает, чуть что — на выход! Или в лучшем случае — на выбор — «сумму навесят», штраф такой, что последнее с себя отдашь. Или вольный спарринг с его начальником охраны — шкаф, я тебе скажу, под два метра, десять пудов живого веса, профессионал по фалл-контакту.

— Тоже вариант! Все, наверное, предпочитают «ответить» деньгами?

— А ты как думаешь… Гляди!

Сыщики скорее даже не увидели — угадали молниеносное движение очаровательной Илонки ной ручки над фужером с недопитым Линдер ом коньяком. Бедняга как раз возвращался к столику, слегка пританцовывая в такт музыке и призывно позвякивая двумя полными льда бокалами, на мгновение внимание спутников переключилось на него. И этого как раз хватило, чтобы ударная доза клофелина растворилась в терпком продукте грузинских виноделов.

Поставив бокал на скатерть, Линдер начал протискиваться мимо девицы на свое место и, якобы потеряв равновесие, рухнул на нее, в нарочито неловких попытках валясь в бездонный вырез «ангорски», а Илонка под плотоядное ржание охранников лениво отпихивала мужчину, с каждым движением прижимаясь почему-то все теснее и теснее, пока руки ее не завязли окончательно под пиджаком на его спине… и наконец оба завалились назад в затяжном голливудском поцелуе.

— Класс! Минут через тридцать, думаю, будет пора, — удовлетворенно ухмыльнулся Френкель.

— Не прав я был насчет нее. Не прав! — признал Виноградов.

— Молодой человек!

— Ну что тебе — денег дать? На! — голос Виноградова звучал достаточно громко и вполне по-хамски. Посетители ресторана начали поворачиваться на шум.

— Молодой человек! Необходимо же раздеться, оставить сумку… — тучный администратор лет пятидесяти суетливым жестом пытался отвести от своего носа зажатый в кулаке назойливого посетителя стольник. Вытесненный с прохода, он потерял равновесие и в поисках опоры чуть было не опрокинул декоративный поднос с посудой. — Подождите!

Но Виноградов уже стоял перед заинтересовавшим его столиком. Он несколько мгновений внимательно рассматривал обмякшую фигуру Линдера, его запрокинутое лицо с закрытыми глазами, измазанный какой-то съедобной гадостью пуловер.

— С-скотина!

— Чего надо? — сидящий рядом с Иконкой охранник напружинился, внимательно следя за каждым движением Владимира Александровича. Его напарник, привстав, оглядывал зал, и только девица, не ощущая, казалось, остроты ситуации, продолжала глупо улыбаться, кокетливо блестя пьяными глазами.

— Шеф ведь как чувствовал… — Виноградов смотрел только на Линдера, нарочито не замечая его спутников.

— Чего надо? — уже раздраженнее и громче повторил вопрос охранник. Обстановка накалялась, за спиной нарушителя спокойствия натужно пыхтел самоотверженный администратор, — Ты кто?

— Хрен в кожаном пальто! И как я теперь его повезу, по-твоему?

— Куда это — повезу? Не поя-ял…

— А куда — это не твое дело. Сказано было что? К десяти на вокзал… Слушай, папаня! — Резко обернулся Виноградов к толстяку. — Иди, там, займись чем-нибудь… Не скучай!

Администратор, перебегая глазами по лицам охранников, пытался определить их реакцию на происходящее. Потом, сочтя, видимо, за лучшее испытанную временем политику неприсоединения, бочком направился на привычное место, к служебному столику. Не дождавшаяся скандала публика также вернулась к своим радостям и заботам.

— Ну? — спросил старший охранник. Судя по всему, наезд Виноградова особого впечатления на него не произвел.

— Что — ну? Я вот — тот самый Вышаркивав и есть, — капитан поставил сумку на пол, уселся на стул, упер локти в скатерть.

— Какой Вышаркивав?

— Како-ой? Тот самый, с которым этот козел должен в Питер ехать… Вы что — всерьез не врубаетесь?

— Волну не гони! Нам никто ничего не говорил. И тебя я в первый раз вижу.

— Взаимно. — Виноградов секунду помешкал, в задумчивости потер переносицу. — Та-ак… Вот что!

Медленно, чтобы не смущать второго охранника, он достал из внутреннего кармана куртки портмоне.

— Позвоните шефу, проверьте… — глянцевый прямоугольник визитной карточки лег на крахмальную поверхность стола.

— «Синявского Юрий Артуровна. Генеральный директор», — вслух прочитал тот, что сидел вплотную к Виноградову. — Верно! — не удержался он и тут же осекся под злобным взглядом старшего.

— Что «верно», кретин?

— А я ничего…

— Посиди-ка тут, с гостем. Я на минуточку, — старший встал, бросил взгляд на визитку и направился в сторону кухни, где находился служебный телефон.

— Только недолго, будьте любезны! Меньше часа до поезда… — дружелюбно ему вслед улыбнулся Виноградов. — Вам плохо, мадам?

Илонка из последних сил боролась с подступающей к горлу тошнотой. Одна ее рука что-то нашаривала на столе, другая потянулась к вырезу блузки… Поздно! Могучий поток шумно извергся наружу, изрядная часть окатила фирменные слаксы охранника.

— Ты что ж делаешь, падла! — пострадавший, конечно же, не был чужд представлений о кодексе поведения джентльмена, но сейчас, глядя на нижнюю половину своего туалета, слизистую и ароматную, он не смог удержаться. Короткая, почти без замаха, пощечина отбросила пытавшуюся выбраться из-за стола Илонка на Линдера, чье по-прежнему безжизненное тело начало под тяжестью отправленной в нокаут девицы потихоньку сползать вниз.

Инцидент не привлек внимания посторонних — музыка играла достаточно громко, лампы под конец вечера приглушили до минимума, что, разумеется, создало определенные трудности для наблюдавшего эту сцену Френкеля.

Поведение старшего охранника было вполне предсказуемым, контрольный звонок безусловно вписывался в схему, так что на этот счет оперативники не беспокоились — специалисты из технического отдела на некоторое время вывели из строя не только указанный в визитке, но и другие известные телефоны «фирмы» Синявского. Да и сам босс в данный момент следовал на пароме в Финляндию… С другой стороны — чем черт не шутит! Поэтому и страдавший от пассивного ожидания Френкель, и несколько отвлеченный от мыслей о собственной шкуре Виноградов облегченно вздохнули, когда вернувшийся охранник хмуро процедил:

— Хрена с два! Занято.

Оглядев ситуацию в подробностях, он негромко присвистнул:

— Ну вы… овоще-е!

— Пошел ты! — огрызнулся его напарник и вдруг перенес свое раздражение на Виноградова: — Чего? Чего лыбишься, козлина? У…ай отсюда быстро, понял?

— Да-да, конечно, нет проблем, — засуетился испуганно Владимир Александрович, инстинктивно отодвигаясь. Путаясь в подкладке, он вытянул из кармана сиреневый бумажный прямоугольник, подал его старшему: — Это билет на поезд. Мой. А у него такой же должен быть.

Охранник туповато глянул на бланк, потом — на Линдера.

— Посмотрим…

Он бесцеремонной лапищей сгреб Илонки волосы и, стараясь не замараться, сдвинул девицу в сторону. При этом влажные губы ее безвольно чмокнули, а из выреза кофточки аппетитно выкатилась изумительных пропорций грудь.

— Класс! — не смог удержаться Виноградов, и только он знал, что это восклицание относится не только к прелестям Илонки, но и к ее незаурядным актерским способностям.

Старший тем временем извлек из пиджака Линдера железнодорожный билет, заботливо положенный туда во время недавней любовной возни легкомысленной красавицей.

— Вагон? Место?

— У меня — шестой, место десятое. А у него… Или девятое, или одиннадцатое, так?

— Одиннадцатое. Верно! — охранник, напряженно задумавшись, поскреб челюсть. Наконец решился: — Черт с тобой, забирай!

— И суку эту, бля, пока я ее не урыл! — бросил, спеша в сторону уборной, его пострадавший напарник.

— А она-то мне куда? — непритворно встревожился Виноградов.

— Ладно… Не ной. Сам разберусь, — в голосе старшего отчетливо послышались плотоядные нотки, взгляд упорно возвращался к выставленным на обозрение Илонки прелестям. — Отмоем, отстираем… — скорее для самого себя пробормотал он.

— Мужики, а тачку здесь поймать можно, нет? — Виноградов уже выволакивал, зацепив под мышки, из-за стола обмякшее тело виновника всей этой суеты.

— …Вообще, настоящий ученый должен в первую очередь усомниться, что Земля — круглая!

— Все это болтовня! Красивенький интеллигентный треп.

— Ну и что? Имею право!

— Имеешь, имеешь… Да, пожалуйста, — один из двух бородачей, оживленно споривших в проходе перед купе проводника, посторонился, пропуская Виноградова к туалету. Был он чуть выше своего собеседника, крупнее — но на этом, пожалуй, различия и кончались. Очки в немецких бежевых оправах, джинсы, изрядно поношенные свитера… Владимир Александрович, обреченный всю жизнь носить пиджаки и куртки, беззлобно завидовал тем, кто мог себе позволить обходиться без них: счастливые люди, никаких забот о том, куда положить ксиву и как понезаметнее пристроить пистолет.

«Мне с соседями по купе, кажется, повезло, — подумал он, заперев за собою дверь и в очередной раз осматривая на себе костюм и рубашку. Вроде никаких пятен не видно, но все равно запах ощущается. Брезгливо поморщившись, он вспомнил грязного вонючего Линдера, беспробудно спящего на верхней полке. — Господи, прости меня, грешного. Мне-то повезло, а вот им… Хорошо, ребята не скандальные, одно слово — аспиранты, физики, что ли, или математики», — Виноградов не вникал. Ну да и ладно…

— Мы решили тут чаю попить. Как считаете? — дружелюбно поинтересовался один из соседей Владимира Александровича, когда тот проходил обратно.

— Одобряю. Я, если позволите, с вами… А то в купе не продохнуть. Уж извините, а? — в очередной раз попросил прощения капитан.

— Да уж чего там… Далеко до границы?

— Часа через полтора будем, — подавая дребезжащие подстаканники, ответил проводник. И философски добавил: — Если будем…

Виноградарское купе было третьим, и очередь до него дошла очень быстро — таможенный и пограничный контроль были, в сущности, весьма поверхностными и только задевали самолюбие россиян, по инерции воспринимавших недавно народившуюся республику как расшалившееся дитя величайшей на планете империи.

— Документы, пожалуйста! — веснушчатый мальчик в сине-серой форме безукоризненно вежлив, но есть в его голосе что-то такое…

У научных бородачей все было в порядке. У Виноградова тоже.

— А этот господин?

— Вот. — Владимир Александрович протянул пограничнику путевку.

— Так-так-так… «Морская сказка»… Сидоров Владимир Иванович… А другие документы? Паспорт? Виза? — паренек обращался к Виноградову, но рассматривал лежащее на полке тело, натужно храпящее, с запрокинутым лицом, источающее запах смеси водки и нечистот.

— Может, здесь? Только сами ломайте, если надо, мне это ни к чему. — Виноградов придвинул к пограничнику свой шикарный, серый, с изумительным цифровым замком «дипломат», верный спутник во всевозможных командировках. Расчет оправдался.

— Его? — нерешительно тронул никелированные колесики парень.

— Его. Водитель с санаторского автобуса мне отдал, говорит: загрузи в поезд, там встретят. Судя по всему, он им там в санатории так надоел…

— Да, не умеем мы еще отдыхать, — вставил один из попутчиков. — Перед Европой стыдно!

— Вы можете за него поручиться? — не реагируя на мелкий подхалимаж, спросил пограничник. Он явно пребывал в растерянности.

— Еще чего! Надо — оставляйте господина себе, сами возитесь, — возмущенно фыркнул Виноградов.

Подошел еще один мужчина в форме, судя по всему — начальник. Стражи границы коротко переговорили на родном языке.

— Пусть едет. У нас своих алкашей хватает, — по-русски, специально для обитателей купе вынес вердикт старший.

— Баба с возу… — заискивающе поддержал его бородач.

— Счастливого пути! — откозырял пограничник.

В утренних сумерках за окном уже мелькали грязноватые привокзальные строения.

— Плохо, брат? — Виноградов сочувственно вглядывался в подернутые похмельной пеленой глаза Линдера.

— Где-е-я?

— Сейчас, милый. Не все сразу. — Владимир Александрович ласковым плавным движением свел вместе запястья собеседника и щелкнул замками наручников.

— Кто глуп — того в суп! — нравоучительно сообщил он недоуменно замершим на собранных сумках соседям по купе. — Добро пожаловать домой, ребята.

Комар был весенний, невыспавшийся, поэтому умер легко.

— Готов! — поздравил себя Виноградов, счищая с ладони измятые останки. — Сволочь…

— Сейчас, товарищ капитан! Уже едем… — сытое журчание бензобака сменилось металлическим стуком, что-то всхлипнуло и заскрежетало, выпустив в кабину последнюю порцию вонючей этилированной гадости.

Клонило в сон.

— Попить не желаете? Фанты? — водитель резво вскарабкался на высокое сиденье «уазика»: левая рука его еще захлопывала дверь, а правая уже ласкала рычаг. — Можно заехать…

— Хватит, наездились. Времени пятый час… Давай на Московский, потом Советская. И на базу!

— Понял. Сделаем! — лихо вывернув с заправки, сержант прибавил газу, и ревущая машина из последних старческих сил заторопилась по пустынному шоссе в сторону города.

— Не курите? — водитель беззастенчиво подлизывался, чувствуя вину и пытаясь прощупать, ограничится ли дело отгремевшими матюгами или капитан все-таки заложит батальонному начальству… Оно, конечно, того стоило, но Виноградов и средь бела дня особой мстительностью не отличался, был скорее отходчив, чем принципиален, а уж под конец бессонной ночи, когда все душевные порывы вянут, морщатся и хочется только закрыть глаза на минутку, чтобы…

— Приехали, товарищ капитан!

«Уаз» забрался колесами прямо на огромный поребрик, почти уткнувшись лупоглазой раскрашенной мордой в витрину: в этот раз объектом проверки был круглосуточный продовольственный магазин — то ли финский, то ли итальянский. Виноградов извернулся, достал с заднего сиденья папку с журналом и ведомостями. Надел берет. Навалился на ручку двери и, кряхтя, выдавил себя наружу.

Так уж было заведено: каждую ночь с двадцати двух до шести один из офицеров штаба Отдельного оперативного отряда милиции объезжал на специально для этих целей выделяемой машине славный град Петров. Считалось, что данное мероприятие позволяет обеспечить эффективный контроль «за несением службы личным составом на охраняемых объектах и в местах концентрации материальных ценностей». И скорее всего поначалу толк был; пить на службе милиционеры, во всяком случае, опасались, девок не водили и даже более-менее соблюдали форму одежды… Но со временем и к этой напасти народ служивый приспособился: экономные на бензин и моторесурс водители катались только по выверенному до литро-километра кратчайшему маршруту, проверяющие им не перечили, стремясь поскорее изобразить на бумаге требуемые подписи и отправиться досыпать в кабинет, командование делало вид, что ничего не замечает… А милиционеры, помахав вслед удаляющимся габаритным огням машины, вновь спокойно укладывались спать. Толстенные контрольные журналы распирало от многочисленных начальственных автографов; комбаты и «лица, их замещающие», ротные, взводные… Если верить всем их закорючкам, можно было подумать, что офицерский состав отряда ночи напролет, сломя голову носится по улицам в поисках служебных упущений вверенного личного состава!

Рассказывают, что как-то летом страдающий старческой бессонницей майор из Управления сдуру ввалился на один из охраняемых бойцами объектов. Совершенно бестактно перебудил мирно отдыхавший наряд и возжелал, естественно, в письменном виде зафиксировать свое неудовольствие. Каково же было его удивление, когда, открыв журнал, бедняга не нашел в выделенной на текущие сутки странице ни одной свободной строки: и ночи, и даже еще не наступившее утро были на совесть исписаны уполномоченными на то лицами. Более того, уверенный почерк командира взвода Репейкина утверждал, что в данный момент именно он, Репейкин, а не приблудный майор осуществляет контроль за несением службы, причем «замечаний нет, оружие в наличии»…

Вернувшись «с ковра» в Главке, полковник Столяров ласково собрал офицерский состав Отряда и устроил ему некую воспитательную процедуру, с легкой руки одного из инспекторов вошедшую в милицейский эпос под названием «Утро стрелецкой казни». В итоге все завершилось одним увольнением, тремя выговорами и очередным больничным замполита, но… еженощный контроль переложили на сотрудников штабных отделений, а без того замотанные службой строевые командиры перестали тратить силы на имитацию работы, наведываясь на объекты по мере надобности. Решение это было смелое, по меркам ГУВД даже слишком, но Столяров своего добился — «липы» стало меньше…

— Ну да! Ты еще стрельни в меня… — После улицы свет в торговом зальчике больно резанул по глазам, но Виноградов успел углядеть руку, метнувшуюся к распахнутой кобуре. — Вы что, и покупателей так принимаете? А? — О, Владимир Са-аныч! — Капитан мгновенно очутился в мощных объятиях давнего приятеля еще по пресс-группе Виктора Баркова. Порадовался, что удалось уклониться от скупых мужских поцелуев; в последнее время обычай при встречах мять друг друга и троекратно лобызаться перекочевал из чисто бандитской среды в отношения между сотрудниками правоохранительных органов. — Рад видеть!

— Привет. Ты чего здесь? Тоже проверяешь?

— Ну в общем-то… — неизвестно чему ухмыльнулся Барков.

По схеме в магазинчике несла службу отдельная рота резерва, исполняющим обязанности командира которой он числился уже с полгода. Волокита с утверждением в должности тянулась сверх всех пристойных пределов. Пошли слухи, что на вакантное место прочат кого-то блатного из пожарников, Виктор вполне мог остаться с носом. Поэтому Виноградов подумал про себя, что приятель решил набирать очки с помощью служебного рвения.

В обычных условиях командиры без нужды старались себя и личный состав ночами не беспокоить.

— Все в порядке, пьяных нет! — с некоторой фамильярностью, отличавшей «резервных» головорезов, подал голос откуда-то из-за спины скуластый боец в накинутой поверх формы кожаной куртке. Виноградов вздрогнул от неожиданности и обернулся. — Здорово, капитан!

Владимир Александрович поморщился, но протянутую руку пожал: милиционер был из старослужащих, знакомый еще по Осетии, к тому же воспитывать его на темы субординации в присутствии непосредственного начальника казалось не совсем этичным.

— Доброй ночи.

— Да уж утро, пожалуй. — Появившаяся на шум откуда-то из магазинных недр девица зевнула и замерла, на полпути к кассе сообразив, что перед ней далеко не клиент. — Кофе? Ребята, будете?

— Безусловно!

На вид кассирше было лет двадцать: пухлые губки, бюст вполне пристойных форм и объемов, черная юбка, состоящая из сплошных разрезов с редкими вкраплениями ткани — фасон, известный в легкомысленных кругах под девизом «мужчинам некогда». Виноградов подумал, что у Виктора, помимо карьерных соображений, могли быть и другие причины, чтобы коротать здесь ночь.

— Я, может, тогда — того? Смотаюсь быстренько? — напомнил о своем существовании виноградовский водитель. Он переминался с ноги на ногу, загораживая собой дверной проем, и был здесь абсолютно не нужен.

— Давай! Туда-обратно… Пятнадцать минут хватит?

— Конечно! — донеслось снаружи.

— Вот ведь сукин сын! — под затихающий вдали шум двигателя покачал головой Виноградов. — Мало ему. Я ведь что до сих пор мотаюсь? Уже часа б два как харю плющил! Так ведь нет: водиле, видишь ли, понадобилось к полпервому на Московский вокзал, посылку от тещи встречать. Я, добрая душа, согласился, а поезд, как назло, опоздал чуть не на час… Прождали, забрал он все — ладно! Рванули на Маршала Захарова, не ближний свет, приехали — выяснилось, что балбес ключи от дома забыл. Представляете? Оставил их здесь, у Сенной, неподалеку!

Девица хихикнула.

— Вот именно! Мало того, проверили объект на Литейном — выяснилось, что бензин на нуле. На фиг, простите за жаргон! Пусть ключи свои привозит, меня в Отряд — и катается сколько угодно.

Незаметно для себя капитан очутился в противоположном, дальнем от входа конце зала, за белой пластиковой перегородкой, отделявшей некоторое подобие комнаты отдыха: диванчик, кухонная мебель, микроволновая печь, кофеварка.

— С молоком? Со сливками? — Это было сказано так, что Виноградову захотелось ответить чем-либо не менее эротичным.

— Ребят звать? — совладав с собой, поинтересовался он. В экстремальных ситуациях, когда он переходил от теории к практике, наработанный годами цинизм обычно вероломно покидал Виноградова, оставляя милицейского капитана одни на один с комплексами юноши «из хорошей семьи».

— Можно, — покладисто повела плечом девица и, склонившись над корзиной для отходов, явила взору Владимира Александровича нечто округло-соблазнительное. — Минут через пару.

Сдвинув что-то, отдаленно напоминавшее японскую ширму, он махнул издали обернувшемуся Баркову и, решив, что кричать через весь зал нет никакой необходимости, пошел мимо хрома и никеля прилавков, бутылочного изобилия, радужных шеренг всевозможных банок, баночек, бочонков…

— Руки! Руки за голову!

— Лежать!

Две черные фигуры — одна с пистолетом, другая с автоматом — безликие, стремительные, одновременно шагнули из уличного полумрака.

— Лежать, сука! — Тот, что с пистолетом, деловито сунулся к кассе, ни на мгновение не выпуская из-под прицела замершего в кресле Баркова. — Не двигаться!

Автоматчик, запоздало разглядевший рухнувшего под прилавок Виноградова, выпустил нервную короткую очередь: зазвенело разбитое стекло, что-то посыпалось вниз. За спиной капитана под женский пронзительный визг обрушилась перегородка.

Последнее время Владимир Александрович не любил, когда в него стреляют. Он уже расстался с романтическими иллюзиями и идеалами, придававшими подобным ситуациям хоть какой-то смысл в недавнем прошлом, поэтому сейчас, загоняя патрон в патронник, он больше и искренней всего ненавидел растяпу-водителя, поломавшего привычный график, и самого себя, соблазнившегося дармовым кофе и посторонними сиськами. Хотелось верить, что у Витьки и его бойца хватит ума не лезть на рожон из-за чужой выручки.

Однако опять громыхнуло, и высунувшийся в случайную щель между банками с ананасовым компотом Виноградов увидел, как налетчик неестественно выгнулся, раскинул руки и, выронив автомат, распластался лицом вниз на весело раскрашенной коробке для мороженого: расстрелянный почти в упор, в спину милиционером-«резервником», он, наверное, даже не успел сообразить, что случилось.

Ругнувшись, капитан опрокинул свою «тропическую» баррикаду: во-первых, это могло отвлечь внимание того, кто держал на мушке Баркова, а во-вторых, самому ни черта видно не было, может, там уже… В атаку идти, конечно, страшно не хотелось, но если тот гад Витьку ухлопал за здорово живешь — куда ж денешься? Как говаривал Миша Веллер: «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать — и раскаиваться». Впрочем, ему там хорошо было говорить.

По счастью, геройский порыв Виноградова остался невостребованным — второй налетчик, ненамного пережив своего напарника, уже чернел бесформенно и неопасно в углу, не успев, видимо, даже воспользоваться пистолетом.

— Прикрой! — Барков пинком отбросил в сторону не пригодившийся бандиту «ТТ» и, пригнувшись, вынырнул в дверной проем. — Мать твою…

Разогнавшийся Виноградов запоздало сообразил, что команда относится не к нему, но дождаться сержанта-автоматчика и пропустить его вперед было бы, может быть, правильно с тактической точки зрения, зато явно неприлично по нормам милицейской морали.

На улице уже заметно посветлело, город просыпался, и красный сигнал светофора накопил на асфальтовом «пятачке» перед магазином с полдюжины ранних пташек: грузовик с обшарпанными бортами, навьюченный дачный «Москвич», такси и разномастные «Лады». Почему-то вспомнилась вычитанная где-то хохма: «Машины замерли в неестественных позах»… В следующее мгновение картинка ожила.

Барков, безошибочно вычисливший из стоящих у самого тротуара автомобилей красную «девятку» с галогеновыми фарами, нажал на курок:

— На, блин!

Стекло покрылось было сетью мелких трещин, скрыв ненадолго прижавшегося к рулю одинокого водителя, затем звонко осыпалось. Пользуясь случаем, капитан тоже пальнул пару раз:

— Монтана!

В этой присказке из старого, бородатого и довольно неприличного анекдота выплеснулось все: радость оставшегося живым победителя, удивление, припозднившийся страх.

Пространство перед магазином волшебным образом опустело, если не считать печальных останков бандитской машины.

— Не двигаться! — ритуально крикнул Барков.

— Руки за голову! — автоматически поддержал его капитан и тут же нервно засмеялся: судя по тому, во что превратилась мишень, можно было обойтись без формальностей.

— Дай-ка я.

Виноградов охотно потеснился, пропуская на улицу сержанта:

— Прошу!

Милиционер не спеша приблизился к автомобилю, обнюхал его снаружи коротким автоматным рылом. Дернул за ручку двери:

— Нормальненько.

Крохотные кусочки стекла, перемешавшись с кровью, почти равномерным грязным слоем покрывали салон: приборную доску, тело водителя, сиденья. На резиновом коврике выделялся выпавший из мертвой руки пистолет.

— Три-ноль. Чистая победа! — Сержант разогнулся и передвинул АКСУ за спину.

— В командном зачете, — поднял палец Виноградов, ожидая реакции приятеля.

Помедлив, Барков согласно хмыкнул:

— Идет! Мы не жадные…

Как в дешевом американском боевике, из-за поворота выкатился канареечной раскраски «уаз», притормозил, затем вновь набрал скорость.

— Никак мой вернулся?

— Точно. Он самый, капитан.

— Что, Саныч, дальше сразу поедешь проверять? Или кофейку еще?

Со стороны они выглядели, конечно, странно — три здоровых, заходящихся в истерическом хохоте мужика в форме.

Увольнение из органов, еще недавно казавшееся Виноградову неизбежным и естественным завершением чертовщины последних двух лет, справедливой платой за чудом сохраненную жизнь и относительное здоровье, свершившимся фактом так и не стало. И не то чтобы этот вопрос совсем отпал — отнюдь! Просто оно, увольнение, приобрело характер и не процесса даже, а состояния неотъемлемой составной части жизненного процесса, где фазы бурной готовности покинуть милицейские ряды то и дело сменялись фазами вялотекущими, обрекавшими Виноградова на постепенную потерю самоуважения.

Владимир Александрович уже не служил — дослуживал потихоньку, с отвлеченной завистью выслушивая преуспевших «на гражданке» бывших коллег, понимая, что время упущено, поезд его в бизнесе или, скажем, частном сыске, давно ушел. Он почти равнодушно смотрел на чужие, еще год назад вожделенные, майорские погоны и даже как-то зашел в кадры поинтересоваться, сколько точно осталось ему до льготной минимальной пенсии.

А теперь… Теперь жизнь вновь обрела пряный привкус пороха и драки. Чего-то очень захотелось — то ли выпить спирта в мужской компании, то ли возобновить посещение заочного юрфака.

— Здорово, Саныч! Какими судьбами? — Новая гаишная форма смотрелась на инспекторе Пименове вполне сносно, общее впечатление не портил даже интимный треугольник неприлично сиреневого нижнего белья, невесть для чего реанимированный дизайнерами от МВД и выставленный теперь напоказ в вырезе куртки.

— Да так…

По широченной, залитой солнечным светом бетонной лестнице перед выходом из здания областного ГАИ спускалась очередная группа соискателей, разделенных результатами экзамена на три категории: счастливчики, допущенные после теоретического курса к вождению; бедняги, которым еще «нужно подготовиться», и, наконец, «свои люди», то есть те, кто тем или иным способом заранее обеспечил себе выход в финал, а потому и не слишком переживал.

— Ну? Когда? — судя по тону, которым обратилась к Пименову остановившаяся рядом с офицерами деваха, к первым двум категориям она не относилась. Серьги, сумочка, платье чуть ниже пупа. Очевидно, чья-то «крутая» жена. Или просто удачливая шлюха.

— Извини, Саныч. Я на минутку.

— Ладно, давай.

Пименов с «клиенткой» отошел на пару шагов.

«…Вторая половина после… я и не волнуюсь!., хорошо…»

Ветер то и дело относил к Виноградову ненужные обрывки и без того короткого разговора.

— Бывай здоров, начальник! Позвонишь!

Деваха процокала каблуками вниз по ступенькам и завозилась с ключами у припаркованного прямо под знаком «мерседеса».

— Эй! Ты что, за рулем? — неуверенно поинтересовался Пименов. — У тебя же прав еще нет!

— У меня зато денег до жопы… — вежливо парировали снизу, машина утробно заурчала и влилась в поток себе подобных.

Замешкавшиеся было зеваки заспешили дальше прерванными маршрутами.

— Во оборзели! Совсем ни в хрен не ставят! — искренне возмутился Пименов.

Виноградов молча кивнул. Он помнил инспектора еще юным и честным выпускником автотехникума в необмятых старшинских погонах.

И от этого снова стало грустно.

— Так ты чего, Саныч? Проблемы? Твоя — бегает?

Настоящий водитель, встретив приятеля, прежде всего поинтересуется состоянием его машины, а уж во второй черед — женой, детьми, карьерой.

— Все нормально, Виталий! Все в кайф. Вот направили… — Капитан продемонстрировал Пименову зеленоватый бланк. — Называется… «Кабинет психологического восстановления». Или что-то в этом роде. Сейчас гляну.

— А, знаю! Это на третьем, пойдем провожу. «Центр реабилитации и психической разгрузки». Ха-ля-ава! Начальство оттуда не вылезает, а нашему брату, чтоб попасть…

— Да мы тут постреляли немножко.

— Слыхал, слыхал! По радио было, потом в сводке. — Они миновали нестрогий контроль и уже поднимались по одной из многочисленных безликих лестниц. — Молодцы! А я, блин, уж и забыл, когда свой ствол чистил! Но все равно, пользуйся случаем: наши мужики тоже, считай, каждый день палят, но не то что «санаторий» — отгула не дождешься…

— Виталик, я ж не просился.

— А кто тебе что говорит? Да если меня спросят… Вот! Мне — здесь, тебе прямо по коридору и дверь направо.

— Спасибо. Счастливо тебе.

— Бывай, братец! Звони, поможем если что.

— Ладно. Тоже не забывай!

— Пока.

По правде говоря, Виноградов представлял себе все это несколько иначе. Он думал, что это будет что-то в духе наспех переделанной в платную бывшей районной поликлиники или в лучшем случае что-то наподобие процедурного кабинета «свердловки». В реальности же помещение, куда капитан попал, миновав крохотный звукоизолирующий тамбур, к медицине в обывательском понимании отношения не имело ни малейшего: консервативные кресла коричневой кожи, ковер по щиколотку, бархатная обивка стен в тон тяжелым портьерам на окне. Пара столиков, хрусталь в высоком буфете. Видеокомплект.

Это было настолько чуждо убогой казенности только что пройденного Виноградовым насквозь милицейского учреждения, что он на всякий случай поинтересовался:

— Простите, я туда попал?

— Вы Виноградов? Давайте направление.

Они безупречно подходили друг другу — выдержанный в стиле мебельных каталогов холл и тот, кто впустил в него Владимира Александровича: лоб с залысинами, очки, джемпер крупной вязки. Даже шейный платочек под расстегнутым воротом.

Картинка с выставки. Готовый типаж для съемок фильма о творческой интеллигенции.

Сволочь, почему-то решил Виноградов. И, наверное, педик…

— Присаживайтесь. Расслабьтесь. Меня зовут Евгений Геннадьевич, я психотерапевт поликлиники ГУВД.

— Очень приятно.

— Некоторых смущает название моей профессии.

— Меня не смущает. — Это было кресло-засада, погрузившись в него, вставать уже не хотелось. — Разницу между психиатром и психотерапевтом представляю, в общих чертах, конечно.

— Вот и прекрасно! — Улыбка у врача была довольно симпатичной. — Владимир Александрович, голубчик, давайте для начала немного побеседуем. Не возражаете?

Виноградов пожал плечами:

— Как скажете.

— Итак… Расскажите мне о том бое в магазине — без официоза, лучше личные впечатления, переживания.

— Да, собственно… Приезжал я туда под утро уже, к концу проверок. — От многочисленных за последние дни пересказов виноградовское описание приобрело известную накатанность. Это была некоторым образом канонизированная версия. — Все в порядке, милиционер на посту был, там же как раз его командир — тоже с проверкой. Уже собрался дальше по маршруту следовать — на тебе! Влетают двое — черные, в масках; один с автоматом, другой с «ТТ». «Ложись! Руки за голову!» Сплошное кино. Ну, мы представились, конечно, мол, милиция, бросьте оружие. А они, дураки, стрелять начали.

— Надо же!

— Ага. Мы в ответ. В соответствии с законом на поражение.

— Да-а…

— Промахнуться там сложно было, поэтому удалось успеть выскочить, пока их третий на машине не смотался.

— Задержали?

Что-то в вопросе доктора Виноградову не понравилось:

— Нет. Попытался уйти — создал угрозу жизни и здоровью окружающих, так сказать. Пришлось опять применить оружие.

— А кто догадался, что снаружи ждут? Вы?

— Не, — справедливости ради должен был признать капитан, — я как-то не сообразил даже. Витька Барков.

— Вы дружите?

— Да так, — Виноградов украдкой глянул на часы, — приятели.

— Спешите? Торопитесь? Ладно, ладно… Сегодня тогда особо мыслию растекаться не будем, послезавтра к полпервому подойдете — и еще побеседуем. Устроит?

— Я работаю.

— Ничего, ничего! Это уладим — номерок выпишу, все как положено. А сейчас пойдемте позвоночник вам подправлю. И вообще — массажик небольшой реабилитационный не помешает.

«Начинается! — подумал Виноградов, вытягивая себя из кресла и делая шаг в сторону одной из почти незаметных дверей, выходящих в холл. Евгений Геннадьевич уже стоял, прислонившись к косяку и разминая тонкие бледные кисти. — Будет приставать — дам в морду. И уйду!»

Опасения Владимира Александровича оказались беспочвенными, во всяком случае, на этот раз поводов для агрессивных действий у него не возникло. Напротив, сменивший профессорские очки на белый халат и смешную крахмальную шапочку, хозяин, казалось, преобразился не только внешне: его сильные, тренированные руки беспощадно мяли, давили, вытягивали спину раздетого по пояс Виноградова, перекатывая волны горячей боли от плеч до поясницы.

— Ну-ка, встаньте!

Доктор сцепил руки замком на затылке Владимира Александровича и короткими резкими движениями вдруг крутанул его голову влево, вправо. Что-то хрустнуло, но шейные позвонки, к удивлению капитана, уцелели.

— О-ох! — лишенный опоры, Виноградов осел на массажный столик. — Спасибо, доктор.

Ощущения были божественными.

— Не за что. У вас сколиоз омерзительно запущен. Да и вообще… Ладно, придете в следующий раз — продолжим. А сейчас мне нужно выскочить на четверть часика по личному вопросу, извините. Вы придете в себя, потом чаю с травками — там заварен… Вернусь, выпишу номерок. Не прощаюсь!

Глухо, не громче сломанной спички, защелкнулся замок, и капитан остался один на один со своим искривленным позвоночником. В массажном кабинете было прохладно, стекло и белый кафель пахли чем-то медицинским. Высокой стопкой ребрились простыни. Где-то рядом угадывался туалет и, вероятно, душевые. Или даже сауна.

Захотелось попить чего-нибудь пряного, с ароматом. Виноградов надел кобуру, футболку, куртку. Вышел в холл.

— О! Владимир Александрович! Какая встреча! Присаживайтесь. Чайку?

«У меня глюки. Белая горячка. Или просто возвратный психоз», — попытался утешить себя Виноградов. В любом случае это было бы лучше, чем данная реальность.

— Вам погорячее?

В кресле сидели двое. Один, в свое время представлявшийся капитану Николаем Николаевичем, был солидным чином из контрразведки. Когда-то, не так уж давно по меркам календарным, а в действительности — безумно далеко, в прошлой жизни, он умело подставил Виноградова под пули в бестолковой и беспощадной гонке за украденным ядерным зарядом[5]. Второй, худощавый, с бледным лицом скопца и ранней лысиной, отвечал в Главке за борьбу с коррупцией и носил прозвище Пограничник. Никакого отношения к славным парням в зеленых фуражках он никогда не имел, кличка объяснялась значительно проще: в психиатрии есть термин «пограничное состояние» — это еще не явное сумасшествие, но уже далеко и не норма. Так вот подполковник Теплухин уже не первый год балансировал на тонкой грани, отделяющей его от госпитализации: навязчивая идея подполковника заключалась в том, что милиция в целом является передовым авангардом российской организованной преступности, а каждый конкретный ее сотрудник — взяточник, убийца, насильник или по меньшей мере «агент влияния» какой-либо бандитской группировки. Узнав, например, о сыщике, повязавшем крупную воровскую «команду», или о милиционере, задержавшем вооруженного грабителя, он сразу же давал указание взять этих бедняг в активную разработку и не успокаивался до тех пор, пока подчиненные не накопают с полпуда компры. А когда удавалось передать в прокуратуру материалы на какого-нибудь коррупционера, он запирался в своей однокомнатной холостяцкой квартире на девятом этаже и с мрачной радостью напивался в одиночку если не считать собутыльником неразговорчивую черепаху Клаву, жившую с Теплухиным. Он копал и под руководство ГУВД и не стучал «наверх» только потому, что был убежден: министерские кабинеты также оккупированы врагами.

Встреча не радовала. Хотелось уйти.

— Присаживайтесь, прошу вас! — повторил любезный Николай Николаевич.

Вполне можно было обойтись без чая и предстоящей беседы, но Виноградов почему-то сел и дисциплинированно принял из рук хмурого подполковника тонкую фарфоровую чашку.

— Не беспокойтесь, Владимир Александрович. Времени это у нас займет немного, а полезно будет и вам, и нам. И общему делу.

— Никто ничего не узнает, — разлепил губы Пограничник.

Виноградов тоскливо попробовал губами душистый чай; его опять неумолимо влекло, выталкивало куда-то наверх, на бурную штормовую поверхность из ставшей привычной глубинной тишины, где по двадцатым числам была вполне приличная по питерским меркам зарплата.

— Не узнает в смысле массажа? Или вообще?

— Ох, Владимир Александрович! Все такой же. От души расхохотался Николай Николаевич. — Словечка в простоте не скажете. Потому и работать с вами интересно!

— А что нужно сделать, чтоб вы все вообще про меня забыли? А? — Виноградов спросил, почти не надеясь на ответ. — Язык себе отрезать? Уволиться?

— Это было бы правильное решение, — серьезно кивнул Пограничник.

— Но не своевременное! — осадил его чекист. — Зачем же вам, скажите на милость, сейчас увольняться? После последнего-то подвига? Орлы! Герои! Баркова вон на должность назначили, на медаль посылают. Вам — майора, если не ошибаюсь? Выше должностного потолка?

Виноградов брезгливо поморщился:

— Что же. Каждому свое. Кто-то доносы подшивает, кто-то под пули идет. Не пробовали?

— Пробовали, Владимир Александрович, пробовали, вы уж поверьте! А что насчет заварушки в магазине… Так под те пули любой бы пошел — и я, и вон товарищ подполковник, и тетя Дуня из ларька. Я б даже дочку свою, если б она у меня была, под те пули послал!

— Не понял?

— Так уж и не поняли, капитан? — встрял Пограничник, передавая напарнику папку с бумагами.

Тот рявкнул:

— Герои, мать вашу! На, смотри: заключения экспертиз… В автомате налетчиков все патроны — вареные! Что, не знал? И про то, что у их пистолета боек спилен, — тоже не знал? Читай: «не пригоден даже для производства одиночного выстрела»! А в машине — вообще не в счет, игрушка-газовик…

— В каком смысле вареные? — надо было что-то спросить, вот Виноградов и спросил.

— Дурака не валяй.

Действительно, что такое вареные патроны, широкие массы трудящихся узнали еще от вернувшихся из Афганистана солдат и офицеров: несмотря на то, что за наркоту и афони на сторону продавалось все и всяческое военное имущество, торговать оружием и боеприпасами все-таки считалось делом подлым: еще бы, кому хочется получить в спину очередь из пуль, деньги за которые греют карман гимнастерки. Поэтому патроны, спрос на которые у местных жителей всегда превышал предложение, предприимчивые ребята сначала ссыпали в котелок с кипящей водой, некоторое время в ней держали, доводя до кондиции, а уж потом с легким сердцем несли на продажу. Не отличаясь внешне, такие вареные боеприпасы почти напрочь теряли убойную силу. И при стрельбе в лучшем случае выплевывались из ствола.

— Бумаги дайте.

Все чин-чинарем: «…B результате термической обработки… по данным, подтвержденным трассологической экспертизой…» Подписи. Печати.

— Ну и что? Мы-то этого не знали.

— Серьезно? На-адо же…

— Капитан! Мы тут с тобой не шутки шутим! — С такими нервами подполковнику надо было на пенсию, в огороде копаться. Говорят, способствует. — Рассказывай! Все рассказывай!

— С самого начала? — вот таких Виноградов любил, с ними было просто и приятно.

— Да, конечно… — Жидковат был Пограничник, после руоповских допросов капитан бы и с тремя такими справился.

Преданно глядя в глаза Теплухину, он начал:

— Родился я в семье советских служащих. Прадед мой, Иван Иванович Перлов, происходил из рода потомственных волжских плотников…

— И не стыдно, Владимир Александрович? — укоризненно покачал головой чекист.

— Он первый начал, — пожал плечами Виноградов.

Пограничник скомкал побелевшими пальцами кожаную обивку кресла. Смолчал. Откинулся назад, устраняясь на время от разговора.

Это было довольно неожиданно и внушало определенное уважение.

— Хорошо… — Николай Николаевич отогнул манжету и глянул на циферблат знакомого капитану по прошлым встречам «Роллекса». — Попробуем по старой схеме. Я расскажу вам, что уже знаю. И спрошу о том, что хочу узнать. Потом обсудим, что будет, если вы откажетесь мне помочь. И что будет, если поможете. Идет?

— Я даже не знаю… Я даже не знаю, что мешает мне встать и послать вас обоих… На массаж! Или в душ шарко! — Подобно пробковому буйку, сорванному течением с проржавевшей цепи, он уже даже не пытался сопротивляться стремительным и неодолимым силам.

— Очевидно, врожденная интеллигентность, — улыбнулся чекист. — Итак, нас в сложившейся в стране ситуации тоже не все устраивает. Повальная продажность, бандитский беспредел, гнилость и бессилие властных структур. И поверьте, Владимир Александрович, госбезопасность сложа руки не сидит! Кое-где корректируем, иногда и силовыми методами. Но то, что в последнее время вытворяет ваша организация, это уже, знаете, слишком.

— Николай Николаевич, а вы меня ни с кем не путаете? — Хуже быть ничего не могло, червивая вонь политических разборок выползала, казалось, из всех обитых деревом углов.

— Вас спутаешь… Напомнить кое-что? Пожалуйста! Осень, охота, некто Виктор Евгеньевич из Москвы. Кто-то что-то возил в Приречье — как же, последний оплот, борющаяся республика! Вы ведь тогда с должности слетели? Слетели[6]…

— Это была моя собственная инициатива!

— Конечно-конечно! Разумеется. А Прибалтика? Помнишь, к кому ездил? Полковник Луконин, земля ему пухом, застрелился, но Вася-то Френкель? Говорят, где-то здесь, по Питеру, болтается, на нелегальном положении: те ведь его приговорили заочно[7]… Опять же Кавказ! В Москве пришлось некоего Раабтилена в Лефортово упрятать — хотел мэра взорвать, шалунишка! Тоже уверял, мол, «собственная инициатива». Ты вроде с ним встречался в горах[8]?

— Я ездил по службе, это легко проверить. Много с кем работал. И дружил.

— Да, понимаю. Характер такой общительный!

— Вы уж совсем-то за дураков нас не держите, — не вынес своего отсутствия в разговоре Пограничник. — Не стоит.

— Дело ваше.

— Эт-то точно! Наше теперь. Думаешь, после той истории со снарядами ядерными от тебя отвязались? Бог помог? Нетушки! Виноградов контрразведке нужен был на свободе: подходы твои к этой, как вы ее там называете, — организации? движению? фронту? Ладно, не суть важно, признаюсь честно: кто бы вашими «черными эскадронами» ни заправлял, конспирации он обучен: тебя ведь законсервировали? Из игры вывели — в карантин? Что молчишь?

— Слушаю.

— Уже неплохо! Честно говоря, я тогда поверил даже, что ты не при делах: живешь тихо, службу тянешь, там-сям халтуришь по копеечке. Медаль заработал. Ан нет! Вот ты и вылез!

— А почему вы решили…

— А как же? Почерк фирмы! Блестящая оперативная комбинация: навести бедолаг на «пустышку», подставить со стволами, перестрелять — и потом заслуженно ходить в героях! Это или наши могли провернуть, или ваши. Я не прав?

— Правы, наверное. Только я-то тут при чем? Я там вообще случайно оказался, спросите кого угодно.

— Опять двадцать пять! — в сердцах сплюнул Пограничник.

— Ладно, ладно. Времени нет, сейчас доктор вернется, лишнего ему слышать не стоит. Что мне нужно? Выход на твое начальство. Контакт! Доверительный контакт для дальнейшей совместной деятельности.

— Мы имеем полномочия. Поверьте, не вся госбезопасность продалась демократам! — с жаром и пафосом изрек подполковник.

— А вы-то? Вы же вроде по другому ведомству? — искренне удивился капитан.

— Не все можно рассказать, но…

— Стоп! Вернемся к делу. — Николай Николаевич торопился и вел себя достаточно бесцеремонно. — Ты устраиваешь мне встречу — когда, где — решай сам. Время и место сообщишь здесь же, на следующем сеансе этой физиотерапии. Послезавтра.

— Мы заботимся о вас. Оцените: абсолютная конспирация, никто ничего не заподозрит — идеальный явочный объект! И легенда. — Пограничника, как и многих его собраться по канцелярской работе, мучил комплекс несостоявшегося опера.

— Слушайте… А если вы все-таки обратились не по адресу? Ну попробуйте это хоть на минуточку допустить! Тогда что?

— Это исключено.

— Точнее — маловероятно.

— И все-таки?

Николай Николаевич вздохнул и поджал губы:

— Что же. Тем хуже для тебя. A-а! Вот и наш кудесник, врачеватель скелетов. Пришли вот на прием, следующие за молодым человеком.

…Когда теряется ощущение реальности происходящего, когда привычная связь причин и следствий выходит из-под контроля — единственным спасением может послужить нечто до боли конкретное, неотвратимое и сугубо материальное. Для Виноградова путеводной нитью из мира бредовых совпадений и чужой враждебной воли назад, в мир не менее жестокий, но хоть капельку осмысленный, оказалось не что иное, как обычная физиологическая потребность… Неизвестно, то ли доктор ненароком задел соответствующую нервную струну, то ли травяной чай обладал неоспоримыми мочегонными достоинствами, но факт остается фактом: найдя, наконец, в тупике одного из многочисленных безликих коридоров чудом не запертое и функционирующее заведение, проскочив внутрь под бдительным и недовольным оком случившегося рядом лейтенанта и справив нужду, Владимир Александрович испытал такое ни с чем не сравнимое наслаждение, что все возможные и невозможные последствия состоявшейся беседы померкли и уже не казались неотвратимо роковыми.

Можно было считать потери и готовиться к драке.

— Да, и кузов без ржавчины.

Замешкавшись у подъезда, в котором оформляли постановку на учет новых или купленных за границей автомашин, Виноградов чуть не наткнулся на двух вполне приличного вида мужиков: лет по сорок, выбритых и трезвых по случаю посещения присутственного места. Пока один закуривал, другой любовно ковырнул ключами никелированный замок припаркованной рядом «тойоты».

— Класс! Одно слово — Финляндия. Берегли, буржуины…

— Как же ты так с таможней-то разобрался лихо? Обычно же…

— Ерунда, все они… Слов нет. Понимаешь, на грузовые машины пошлина, считай, нулевая, а если по всем законам платить — мне бы «тачка» вдвое дороже встала.

— Естественно, — кивнул приятель автовладельца.

Заинтересовавшийся Виноградов присел, делая вид, что завязывает шнурок.

— Прихожу на таможню, сидит такой мордатый, погоны — хрен разберешь… Говорю: «Вот, грузовичок пригнал!» — «А где же он, а?» — интересуется. «Не на ходу, такой-сякой», — отвечаю. Берет документы, сличает с каталогом: «У меня, — говорит, — значится, что эта модель легковая!» Я ему: «Что вы? Хотите съездим, посмотрим!» Он, конечно, отказался. Потом в открытую мне: «Хорошо. Верю. Двадцать тысяч в кассу, двести мне — за доверчивость!»

— Вот сволочь!

— Точно… — тихо чмокнула дверь, и машина зашелестела широкими протекторами в сторону Невского.

Интересный мы народ, подумал Виноградов, чиновник взятки берет — сволочь. Это ясно. А если не берет? Тоже считаем сволочью, ни себе жизни не дает, ни людям. Еще больше злимся.

Мимолетно захотелось закурить — давно оставшийся в прошлом способ сосредоточиться. Скамейка в скверике оказалась сухой и относительно чистой. Капитан достал из сумки невостребованный с утра бутерброд и, прикрыв глаза, вцепился в него зубами.

У блатных это называлось «попасть в непонятку». Так… Попробуем плясать от печки… От печки… Где ж она, та печка? Перед закрытыми веками нарисовалось: вот он, Виноградов, входит, видит руку на распахнутой барковской кобуре… Почему? Не война же? Ни с того, ни с сего наизготовку ствол никто не держит. Ждал Витек? Налета ждал? Мало! Не убеждает. Листы экспертиз… Это серьезнее. Капитан вспомнил: очередь по стеллажам… Какая-то не такая — тише, что ли? Бутылки попадали, как от толчка, не говоря уже о ширме: ни одной дырки, просто опрокинулась, и все… Похоже на правду… тогда понятно, почему Барков «своего» опередил — тот, может, и стрелял, точнее, пытался… Господи! Ну-ка, задачка на сообразительность: пять машин у входа, все видишь впервые. В какой сидит бандит? Можно ли сразу угадать? То-то… А Витек смог… Смог Витек… Молоде-ец!

Ладно. Плевать. Будем думать, что это шоу кто-то зачем-то организовал. И на участие Виноградова тут явно не рассчитывали — слишком много совпадений: водитель — раздолбай, задержка поезда, та баба с кофе и задницей… Теоретически проверяющий от штаба может приехать в любой момент ночью, но практически в четыре часа дураков нет гоняться, все спят без страха и упрека… Даже если наблюдали с улицы: подъехала машина, минутку постояла и уехала — как обычно! Кто мог знать, что шофер за ключами отпросился?

Все хорошо. И просто. Остается только убедить их, что я там был случайно. Проездом, так сказать. Да, попробуй теперь, убеди! И вообще, кого «их»? Кого представляют эти два полудурка, решившие, что Виноградов «посвящен»? Во что «посвящен», черт побери!

Да, была тогда, в девяносто втором, попытка. Собирались порядочные мужики из ментовки, спецназовцы, что-то делали по мере сил — нет, не для свержения существующего, просто чтобы выжить, спасти тех, кого бывшие партийные чинуши, перекрасившись, шваркнули на растерзание новой демократической номенклатуре. В основном у себя дома, но не только… Этакое даже не тайное общество — клуб, союз единомышленников. Иных уж нет, а те… Как-то само собой рассосалось: одни погибли на Кавказе и в Сербии, другие сидят, третьи нашли себя в системе, живут сытно, ждут пенсии…

Сейчас кто-то другой банкует. И правила другие, и стиль пожестче… Виноградова в эту команду никто не звал, да он и не рвался: в какой-то момент у любого человека наступает предел насыщения дерьмом, когда хлебай, не хлебай — больше ни ложечки не лезет. Но как любой обыватель, капитан газетки почитывал.

По весне охота началась: два «вора в законе», три «авторитета»; работали профессионалы, наповал… «БМВ» стала машиной опаснее некуда: по количеству взрывов далеко «Запорожцы» опережает. «Старышевские» с «поволжскими» неделю воевали, до гранатометов дело дошло, трупы закапывать утомились. «Сходняк» так и не установил, кто их лбами столкнул, из-за чего, некто невидимый в Главке колоду тасует: этого на пенсию, того вверх круто. У строптивых — инфаркт. Или взятка с поличным. И не только в милиции: в прокуратуре, внутренних войсках, у чекистов то же самое, по слухам… Кто-то что-то корректирует: туманные публикации о неких неформальных командах мстителей, бывшие киллеры из ГРУ… Россия — страна «третьего мира»? Получите тогда свои эскадроны смерти, милейшие!

«Та-ак! И полудурки считают, что я „в обойме“, — подумал Виноградов. — Ну и пусть считают — я-то знаю, что вне игры! Да, размечтался… На то они и полудурки, чтоб „тем хуже для тебя…“ Эти, если что в голову вбили… Стоп! Возвращаемся: кто такие „они“? Ну-ка, ну-ка… По формальным, видовым, так сказать, признакам, они могут быть включены в круг посвященных. Но, судя по всему, не включены — хотя и хотят! И никого из вышестоящих своих они не представляют: те бы не были вышестоящими, если бы не входили в „организацию“ или как ее там…»

Виноградов умудрился, не открывая глаз, зажмуриться от удовольствия: ага! Цена что Пограничнику, что его приятелю известна, за стол их не сажают, карт не раздают. А очень ведь сукиным детям хочется! Из этого и будем исходить.

И чем он, Виноградов, может им помочь? Ничем! А не помочь? Невозможно. Убьют. Или еще что похуже: самое опасное — взбесившиеся козлы.

В очередной раз сегодня вздохнув, Владимир Александрович поднялся со скамейки: он направился на встречу со старым приятелем Виктором Сергеевичем Барковым, который теперь уже был полноправным командиром роты резерва Оперативного отряда милиции, без пяти минут медаленосец.

— Что невесел, капитан? — приятельски приветствовал Виноградова постовой, третий участник «великого магазинного побоища». Его тоже представили к награде, и, отгуляв положенные «лечебные» дни, боец опять приступил к службе.

— Счастье — ненадежный друг: оно приходит, когда нам хорошо, и уходит, когда нам плохо, — милиционер вряд ли читал Кривина, поэтому можно было без риска выдать мысль за свою.

Задумавшись, постовой кивнул:

— Верно.

— Командир на месте?

— Ага. У себя.

Надо будет вытащить его куда-нибудь на воздух, подумал Виноградов. А то бес их знает, эти современные средства технического контроля — все стены утыканы, гвоздь вбить некуда без риска в микрофон попасть…

Виноградов резко выбросил вперед руку в перчатке, но попал в пустоту. Добавлять не имело смысла: Барков уже разорвал дистанцию и ждал только момента для контратаки.

Они были почти одного веса. Виктор чуть выше и значительно моложе, к тому же чувствовалась разница в подготовке. Капитан шагнул и тут же наткнулся на мощный прямой в голову, еще один удалось отбить, но завершивший серию удар ногой сбоку, чуть выше печени, отбросил его на гимнастическую скамейку.

— Все! Хватит! Дорвался до бесплатного…

— Ну извини, Саныч! Ты же сам меня сюда привел. Спровоцировал, можно сказать.

— Отдыхаем. Присядь чуток, а то я до душа не доберусь. Здесь и закопаете.

— Лады! — Барков тяжело опустился рядом с капитаном, подтянул поближе брошенную тут же футболку и вытер ею мокрый от пота лоб.

— Это ты умеешь, сила есть… — Виноградов потер кожу под глазом — намечался небольшой синячок.

— Зато ты умный! Мои гоблины из всех офицеров, пожалуй, только тебя и воспринимают: еще бы, опыт оперативный, прошлое достойное.

— А ты?

— Что — я? — не понял вопроса Барков. — Я же всю жизнь из зала на пост, с поста в спортзал. В пресс-группу, сам знаешь, согласился только потому, что других офицерских должностей не было. Смех и грех!

— Вот видишь. Тогда познакомь меня.

— С кем?

— Ну с теми, кто все это придумал. И организовал.

— Подожди, Саныч, я не врубаюсь. Ты о чем?

— Да как даже и назвать — не знаю. Когда ты стреляешь, а в тебя не могут, это что, расстрел? Нет, грубо как-то… Во! Назовем это благородным словом «засада».

Барков непроизвольно огляделся: в крохотном подвальном зале, кроме них, никого не было.

— Ты о чем?

— Смотри. Я вот такой умный, опытный, со связями, но тем не менее такое шоу в магазине поставить не смог бы. И не взялся бы! Потому и не верю, что отличный парень и неплохой боец Витюша Барков сам по себе придумал, сделал…

— Саныч, ты кончай это. Пошли в душ, или я один!

— Скандал нужен?

— Нет.

— А я могу. Поэтому три минуты: нет — значит нет, а если да — будем вместе думать.

Помешкав, старший лейтенант опустился на тренажер:

— Давай!

— Не спрашивай, откуда я знаю — но точно: у «старших братьев» есть результаты экспертиз. И по пистолету, и по патронам. Будут они их легализовывать, нет — неизвестно. В какой-то степени это сейчас зависит от меня. А мое решение зависит от твоей откровенности.

— Я тебе ничего не могу сказать.

— Придется. Хоть что-то — придется! Потому что сами по себе бойки спиленные и патроны из кастрюльки — тьфу, ерунда, легкая тень на героев. Но вот если завтра или там послезавтра чекистам придет в голову пригласить твоего милиционера и поспрашивать его пожестче… Ты уверен, что парень язык себе в задницу сунет?

— Уверен.

— А я — нет! И тебе не советую.

Виноградов провел тыльной стороной ладони по лбу: пота уже не было, утихла и дрожь в коленях.

— Впрочем, согласись: лучше обойтись без искушений судьбы.

Барков кивнул, не поднимая глаз:

— Ну? И ты можешь им приказать?

— Ты что, перетренировался? Я, по-твоему, кто — председатель КГБ в подполье? Или тайный шеф ФСК?

— Но ты же сам только что…

— Я сказал, что в определенной степени решение будет зависеть от меня! Решат там сами, но есть возможность влиять на процесс.

— Я не понял, — вздохнул ротный.

— А тебе и не надо. Главное, чтоб я понял. Ну?

— Саныч, ты читал, кто эти трое были?

— Допустим.

— Тот в машине — он в розыске был за соучастие в захвате вертолета. Помнишь, шесть трупов? И другой, тот, что с пистолетом — беглый с зоны, последний срок — за убийство милиционера и его матери! Третий тоже не лучше. Понял? Они все и так покойники были.

— Туда им и дорога. Плевать! Речь же не об этом.

— Извини, Виноградов. Ничего я тебе сейчас не скажу. Не могу! Зря ты это затеял.

— Я затеял? Да шли бы вы все со своими играми.

— Вечером дома будешь?

— Буду.

— Я, наверное, позвоню. В душ пойдешь?

— Естественно.

— А я тогда обойдусь. Дел много. Пока!

Виноградов поднялся и тоже заковылял к выходу.

…Секретарша была пожилая и некрасивая.

— Михаил Анатольевич! К вам капитан Виноградов.

— Пусть заходит, — неожиданно чисто отозвался селектор начальственным басом. Басом заместителя начальника Департамента налоговых расследований.

Почти сразу же открылась дверь кабинета, и тот же голос отчеканил:

— Пошел вон! И чтоб я вас…

Подгоняемый звуковыми волнами, в коридор вылетел крохотный носатый человечек с курчавым венчиком огибающих лысину волос — этакий карикатурный типаж со страниц национал-патриотической литературы. И имя у носатого было подходящее — Ося Гутман, трус и негодяй, с которым даже в его родной редакции «Вечернего вестника города» мало кто здоровался за руку.

— Вы оскорбили в моем лице всю прогрессивную прессу! Я лично знаком с начальником ГУВД.

Он на секунду задержался у стола секретарши:

— Знаете, мой друг, он большой человек в Региональном управлении по борьбе с организованной преступностью.

— Маргарита Андреевна, — Виноградов уже почти зашел в кабинет, но не стерпел: — Маргарита Андреевна, вы, когда господин уйдет, ложки пересчитайте. И вообще проверьте, а то не ровен час…

У капитана с Гутманом были давние счеты.

— Здравствуй, Володя!

— Здравствуйте, Михаил Анатольевич. Поздравляю.

Хозяин кабинета хмыкнул, но непроизвольно скосил глаз на свеженький генеральский погон:

— Спасибо. С чем пожаловал?

— Да так. Здорово вы его! Круто.

— Да ну! Компромат ему на начальника ОБЭП нужен. Сукин кот! Стращать решил, грозился самого ославить.

— Дерьмо! И бездарь. Да ладно, Бог его накажет или люди. Я, собственно, вот с чем. Задумал я повесть написать, а сюжет такой…

После первых фраз Виноградова Михаил Анатольевич распорядился ни с кем, кроме министра, не соединять, визитерам сообщать, что выехал. Минут через десять попросил кофе.

— …Такие дела. Что посоветуете? — Капитан отодвинул пустую чашку, давая понять, что больше ему сообщить нечего.

Судя по цепким и профессиональным вопросам, которые то и дело в ходе виноградовского рассказа задавал Михаил Анатольевич, фабула его заинтересовала.

— Да-а. Лихо закручено.

— Главное — жизненно. Я бы даже сказал, жизненно важно для главного героя.

— Надо подумать.

Михаил Анатольевич тогда, в девяносто втором, сыграл в жизни и карьере Виноградова роль не слишком благодарную: втянул в ту историю с морскими чеками, отправил в Приречье, густо замесив патриотические идеалы молодого капитана на полукриминальных финансовых дрожжах. А затем спокойно пожертвовал им — впрочем, как и было задумано. Владимир Александрович знал, на что шел, и тогда еще оценил тактический ум, организаторские способности и доходящую до цинизма откровенность старшего коллеги[9]. С тех пор они не встречались, и у Виноградова были основания полагать, что новоиспеченный генерал в тайные политические авантюры больше не лезет, сорвав максимум дивидендов с московского октября, — но больше капитану идти было не к кому.

— Володя, ну а сами-то вы верите в существование этого мифического и сверхтайного сообщества?

— Не знаю. Вполне возможно, что оно существует, но меня этот вопрос занимает в такой малой степени… Мне как автору будущей повести, естественно, сейчас в первую очередь важно нейтрализовать тех любознательных парней, которые лезут на контакт. Ведь этот контакт, как я понял, не желателен?

— Да, пожалуй, — задумчиво протянул генерал. — Для сюжета это лишнее. Знаешь, то, что ты в этом плане придумал, — это, наверное, оптимальный вариант! А кто, по-твоему, всю эту кутерьму в магазине провернул? Если не «Черные эскадроны»?

— Вопрос, однако… Думаю, сегодня-завтра выяснится: я, то есть главный герой, палку в муравейник сунул, повертел немного. Должен быть эффект.

— Рискуешь.

— Стараюсь страховаться.

Михаил Анатольевич кивнул:

— Это, наверное, даже неплохо, что ты ко мне зашел: мы живем в страшном и глупом мире.

— Мы живем в мире, который сами себе сотворили, товарищ генерал.

— Кстати, ваш славный король репортажа вернулся, знаешь?

— Петрович? Здорово! Жена передавала, что он звонил, но я не думал, что уже из Питера. У него ж день рождения.

— В пятницу собирает. Будешь?

— Обязательно. А вы?

— Приглашал. Там и встретимся. Поговорим.

Хозяин встал, протянул руку:

— Счастливо, сочинитель! Не заиграйся.

— Рад бы, Михаил Анатольевич. До свидания!

…Как правило, после одиннадцати вечера Виноградов просто отключал телефон. Все, кого он хотел слышать, старались дозвониться до этого времени, а проблемы остальных Владимира Александровича трогали в наименьшей степени.

Однако у него не было уверенности, что те, кто должен позвонить сегодня, знакомы с его принципами. Тем не менее трубка ожила в двадцать два сорок:

— Алле? Владимир Александрович?

— Слушаю вас.

— Извините за поздний звонок, господин капитан… Некто Гессен беспокоит, Анатолий Михайлович. Если помните.

Виноградов помнил.

— Чем обязан? — С Михаилом Анатольевичем он сегодня уже беседовал. Теперь — Анатолий Михайлович. Дурной водевиль при скудной фантазии: собственно, это иногда и есть жизнь.

— Хотелось бы встретиться. — Гессен был достаточно известным адвокатом, мило грассировал и никаких положительных эмоций у капитана вызвать не мог: не так уж давно один из его подзащитных чуть было не отправил Виноградова к предкам[10].

— Вам лично хотелось бы? Именно со мной? — Владимир Александрович ожидал чего-нибудь в подобном духе, но можно было позволить себе немного повалять дурака. — Что, наш общий знакомый раскаялся и шлет из зоны вышитый кисет? Или молитвенник в собственноручном переплете?

— Это — вряд ли, Владимир Александрович. Признаться, в той истории для меня до сих пор многое непонятно. И огорчительно, поверьте! Кстати, вероятно, в скором времени господин Степаненко может быть расконвоирован: он прекрасно себя ведет, трудится. Руководит производством.

Виноградов коротко, но внятно выругался.

Анатолий Михайлович вздохнул:

— Мне сложно вам что-либо возразить. Но к делу, по которому я вас беспокою, Мастер никакого отношения не имеет.

— А кто имеет?

— Не хотелось бы по телефону. Скажем так: речь пойдет о недавнем происшествии в некоей торговой точке.

— Вот как! — Виноградов сделал вид, что удивлен. — Интересно.

— Очень хорошо. Вы завтра ведь выходной еще?

— Скажите, после этой встречи с вами — что, опять стрелять будут? Или мне взрыва в бензобаке ждать? Может быть, парочку наркоманов с ножами в парадной?

— Эх, пуганая ворона. Простите великодушно фольклор.

— Я тоже шучу. Приду, конечно. Но и меры свои, не обессудьте, приму.

— Конечно, конечно! Я поручительству. Понимаю. Как у Ницше: «Как все, кто хаживал в цепях, он звон цепей повсюду слышит!»

— Ницше? Тоже из ваших клиентов?

— Не кокетничайте. В одиннадцать устроит? Можно раньше.

— А позже?

— Не знаю.

— Хорошо. В одиннадцать. Где?

— Ресторан «Квин». Знаете, где это?

— Представляю.

— Тогда всего доброго. Ждем.

— Всего наилучшего!

Виноградов включил плиту и поставил чайник — предстояло сделать еще несколько звонков.

Раньше был подвал с пивными автоматами. Дешевый. Грязный. И публика соответствующая: студенты, редкие работяги, а в основном — алкаши из близлежащих подворотен.

А теперь и бронзовые ручки на черных матовых дверях вестибюля, казалось, вопрошали: а ты, достоин ли ты посещения этого дворца великолепной жратвы и причудливой выпивки?

Мягко отозвался колокольчик над входом:

— Чем могу служить?

Даже холеная прислуга здесь смотрелась демократичнее интерьеров.

— Меня должны ждать.

— Да, прошу вас.

Обстановка в зале была задумана как домашняя — для тех, разумеется, кто привык дома обедать на белых крахмальных скатертях, пользуясь при этом приборами старого серебра. Рюмки, бокалы и прочее стекло доставлялись прямиком из Германии, фарфор, впрочем, был отечественный, дулевский. Скрытое под черными стилизованными балками освещение, непрекращающийся Фредди Меркури, в память о котором называлось заведение, томно сочится из огромных колонок…

— Владимир Александрович! Присаживайся!

— Да уж не премину.

— Здравствуй. Очень рад. Что-нибудь будешь?

— Здравствуй. Естественно! Где ты видел милиционера, чтоб отказался на халяву пожрать что-нибудь этакое…

— Запеченные осьминожки сегодня рекомендую. Пиво? Или покрепче?

— Мне к врачу скоро, на процедуру. А, ладно! Маленький «Варштайнер», один.

— Молодой человек, запишите! И еще, пожалуй, бокал пива — мне.

— Кофе? Десерт? — Поза официанта непостижимым образом сочетала стремление угодить с чувством глубокого превосходства над окружающей его средой.

— Свободен. Итак, Володя — удивлен?

— Нельзя сказать, чтоб нет. Скорее — да, но в меньшей степени, чем ты ожидаешь. Гессена, как я понимаю, не будет?

— А зачем? Он свое дело сделал. — Собеседник Виноградова дождался, когда официант расставит заказ и исчезнет. — Спасибо!

— Твоя точка?

— Наша.

Владимир Александрович и без того знал, что ресторан являлся собственностью и штаб-квартирой одного из мощнейших в регионе преступных сообществ, так называемой «тамаринской» группировки. Простых бойцов, узколобых и кожаных, сюда не допускали, поэтому посетитель был избавлен от вида спортивных штанов и цепей в полпуда весом.

— Как вашего шефа здоровье? Как Рита?

Месяца три назад самого Тамарина расстрелял из автомата наемник. От неминуемой смерти «крестного отца» спасли сказочное везение, преданность телохранителя и надежная немецкая техника. «Шестисотый» «мерседес», нашпигованный свинцом и потерявший управление, на колоссальной скорости своротил оказавшиеся на пути легковушки, перевернулся, но даже не ушиб моментально упакованные в надувные подушки тела пассажиров! Впрочем, получивший десяток пуль охранник скончался сразу же, а то, что досталось севшему вопреки обыкновению за руль Тамарину, долго извлекали из его тела лучшие медики не только Питера, но и других городов необъятной нашей Родины. Фантастическая аппаратура, уникальные лекарства, охрана из милицейских автоматчиков. Что творилось тогда в обшарпанном небоскребе больницы «скорой помощи»! Рассказать кому — не поверят! Сейчас Тамарин восстанавливал силы на одном из европейских курортов, оставив в городе жену Риту, симпатичную и скромную блондинку.

Виноградов познакомился с ней во время очередного больничного дежурства: Главк приказал полковнику Столярову выделять ежесуточно четырех автоматчиков с офицером во избежание повтора неудавшегося теракта.

Рита находилась в больнице почти неотлучно, поражая своей преданностью и тактом не только охрану, но и медицинский персонал. Это было так непохоже на распространенный образ бандитской подруги, что Владимиру Александровичу нестерпимо захотелось узнать, как живет, о чем думает, что любит и что ненавидит женщина, делящая кров с человеком, которого общественное мнение превратило чуть ли не в олицетворение земного зла. Как воспитывает детей? Что отвечает на вопросы своей матери? Она была для капитана Виноградова женой врага, но никаких чувств, кроме симпатии и жалости, не вызывала.

Как-то они втроем — Рита, Виноградов и сегодняшний его собеседник, школьный друг Тамарина и полный тезка одного из самых знаменитых российских клоунов, просидели до утра за кофе и разговорами: у «охраняемого лица» был очередной кризис, автоматчики тихо дремали на стульях в холодном коридоре, не реагируя на судорожную суету медсестер, старавшихся без нужды не вторгаться в ординаторскую.

— Так как ваш шеф? Рита?

— Спасибо. Не жалуемся. А как здоровье начальника ГУВД? Как его супруга?

В принципе, эти вопросы были так же уместны, как виноградовская участливость, и в ответ на тактичное хамство собеседника капитану осталось только рассмеяться:

— Ладно! Считай, что протокольная часть закончена. Давай к делу.

— Не возражаю. Владимир Александрович, тут к нам прибежал один общий знакомый. В панике. Очень просил вас каким-либо образом устранить.

— Да-a. Ну, судя по тому, что ты мне об этом говоришь, просьба его отклонена? Смотри-ка, значит, точно я угадал!

— Угадал, Владимир Александрович. Давай так: я удовлетворяю твою тягу к знаниям, а ты оставляешь нашего общего знакомого в покое?

— Резон? Тебе, мне?

— А мы ничем не рискуем. Можно убрать капитана Виноградова, страдающего излишним любопытством, но это только создаст ненужные проблемы, шум поднимется. Тем более, ты же сказал, что какие-то меры принял: ерунда, конечно, но зачем лишняя головная боль? Дешевле договориться.

— Смотря о чем.

— Да о чем бы то ни было! Договориться всегда дешевле, чем воевать. Никому ведь ничего не докажешь, а крови друг другу попортим!

— Излагай.

— Излагаю… В двух словах! Мента можно убить, скомпрометировать, купить. Первое опасно и аморально, второе — хлопотно и не всегда надежно. Поэтому конкретно наш «коллектив» предпочитает обычно третий путь.

— Ну, с этим не ко всякому…

— Ошибаешься! Просто надо точно определить, сколько и в какой форме. Не обязательно деньги, валюта: ко многим твоим коллегам сунешься с конвертиком, так не только по морде получишь — еще и засадят за дачу взятки!

— Приятно слышать.

— А я это тебе не для удовольствия рассказываю. В основе всех человеческих поступков лежат три основных мотива: алчность, похоть и честолюбие.

— А страх?

— Страх вызывает непредсказуемые реакции, поэтому в качестве инструмента воздействия я лично предпочитаю его не использовать. Хотя есть сторонники…

— Давай короче! Лекции по психоанализу я могу где-нибудь и в другом месте послушать. — Виноградов брезгливо поморщился и отодвинул пустую тарелку. Захотелось уйти. «Ладно, попадешься ты мне в рейде, — подумал он, — поэкспериментируем…»

— Хорошо. Ты ведь Баркова лучше меня знаешь — денег он никогда бы не взял. И с бабами у него все в порядке… А вот с карьерой заминка вышла — блат, все своих пихают. А сам по себе Виктор Сергеевич парень принципиальный, авторитетом у бойцов пользуется, ни в чем не замаран. Перспективный офицер! Человек на своем месте, только начальству наплевать. А нам — не наплевать! Нам такой на этой должности — во как нужен!

— Это ясно. Иметь собственного командира роты резерва.

— Да что там — роты! Он же служить будет в Отряде, потом в Главке…

Виноградов поежился: организованная преступность перенимала формы и методы работы, издавна считавшиеся прерогативой спецслужб. Действительно, вербовать нужных должностных лиц — это одно. Но еще лучше самим вырастить своего человека с самого низа, сделать его депутатом, генералом, мэром…

— Остальное — дело техники. Мы организовали маленькое шоу в шопе, пожертвовали даже тремя хорошими людьми. Впрочем, они уже и так были покойниками, неделей раньше, неделей позже! А тут хоть с толком: все, вчера приказ о назначении Баркова подписан, наверное, и медаль ему сделаем. Главное, он знает, из чьих рук!

— Грамотно.

— Еще бы! У нас лучшие профессионалы бывшего гэбэ, такие люди — не поверишь. Живые легенды!

— А тут — я. Какая досада!

— Да ладно. Мы же не жадные: тебе премия перепала, на майора послали. Раз уж так получилось? Хочешь еще что-нибудь?

— А что сержант? Который с Витькой?

— С ним провели работу. Не расколется, тем более, он давно с нами, Барков этого не знал. Вот тот, кстати, долларами взял! Понять можно, на квартиру копит: жена, двое детей, все восьмой год в общаге. Кто ж поможет, как не мы?

— Благодетели…

— Такова жизнь. Мы, кстати, ему дали понять, что ты в курсе всего был с самого начала, специально даже подъехал. Это на тот случай, если шум поднимешь — боец расколется, а ты долго отмываться будешь, доказывая, что не верблюд. И Барков твое соучастие подтвердит, я его проинструктировал.

— Ну, блин… Вы и суки!

— Нет. Профессионалы. Слишком многое на карте, рисковать нельзя.

— Так что же, я теперь должен буду стараться всю эту историю замазать? И заткнуться в тряпочку?

— Да. В этом случае все достойные люди будут вознаграждены, мы расстанемся друзьями. А нет — никто не выиграет! Жизнь себе и людям попортишь, ничего не добьешься.

— Пошел ты…

— Как скажешь.

— Ладно! Но ведь существуют результаты экспертиз.

— Да. Это важно, это беспокоит. Барков упоминал с твоих слов. Можешь поподробнее?

— Могу! — Виноградову вдруг стало интересно, как бандиты выпутаются из патовой ситуации… — Есть такой сотрудник из Большого дома, Николай Николаевич…

…Лысый костоправ встретил капитана радостной улыбкой:

— Заходите, голубчик, заходите! Припозднились.

— Извините, Евгений Геннадьевич. Дела.

— Сегодня, к сожалению, без психотерапии придется, сразу на массажик. А то вон — уже следующий пациент ждет.

Из темного угла на Виноградова щурился, как всегда безукоризненно одетый, Николай Николаевич. Пограничника не было.

— С удовольствием, доктор!

Это оказалось как нельзя более кстати. Спина, плечи, шея — сладкая боль выворачивала забывшие эластичность суставы, тугие потоки крови обжигали кожу изнутри, проясняя мозг и заставляя яростно биться сердце. Что-то сочно похрустывало.

В конце концов каждый в этой истории получал то, чего добивался. Сеанс подходил к концу.

— Прошу!

Выпустив Виноградова из кабинета в холл, врач сделал приглашающий жест рукой.

— Благодарю вас, Евгений Геннадьевич. Вы же устали, нужно отдохнуть хоть пару минут. Я подожду! — Николай Николаевич даже не старался, чтоб это прозвучало искренне.

— Как прикажете, — дисциплинированно кивнул костоправ-психотерапевт, по совместительству выполнявший обязанности держателя комитетской явки. — Я у себя. — И скрылся за обитой войлоком дверью.

— Ну?

— Поехали.

— Куда? Прямо сейчас?

— Вы отказываетесь?

— Нет, но…

— Николай Николаевич. Может быть, вам нужно успеть предупредить коллег? Наружное наблюдение организовать? Засаду, не дай Бог?

— Поехали! Только вот что, Виноградов…

— Я что, похож на человека, склонного делать глупости? Идите первым. Я — сзади, метрах в двадцати. В какую угодно сторону идите, гуляйте. Если не лукавите и все чисто — к вам подойдут.

— Кто это будет? В смысле полномочий? — Николай Николаевич уже стоял у выхода.

Капитан с сожалением вздохнул:

— Не представляю. У нас с этим строго: каждый знает только старшего своей пятерки. Но, судя по всему, вами заинтересовался сам Командор! Я-то лично его ни разу не видел.

Владимир Александрович замялся, подбирая слова:

— У меня просьба… Если возможно, конечно! Потом, когда мы победим… Не забудьте, это я вас вывел на Организацию, хорошо?

— Посмотрим.

— И насчет подполковника Теплухина.

— Пограничника? Это вас беспокоит или…

— Он может быть опасен.

— Не волнуйтесь. Наш псих под контролем. Он еще может пригодиться. Все! Я иду.

— Я за вами!

…На этот раз встретились в какой-то котельной: Виноградов с полчаса проплутал по грязным, забытым Богом и городской администрацией подворотням, вывозился до неприличия и к тому же навеки пропитался едким запахом кошачьей мочи.

— Ну ты забрался!

— Зато надежно. Незамеченным не пробраться, а чужой так и вообще не пройдет.

— Я что, теперь свой? — хмыкнул Владимир Александрович.

— Временно.

Утренний собеседник Виноградова был одет так же, как в ресторане, но почему-то органически сочетался с окружающей убогой обстановкой. Очевидно, сменится еще не одно поколение, пока эти «новые русские» превратятся в настоящую элиту не только аксессуарами, но и на генном уровне.

— Излагай! — Последнее, что видел капитан, прежде чем потерял Николая Николаевича из виду, была поравнявшаяся с ним очкастая студентка в пончо и с раскрытым путеводителем. Потом обзор загородил троллейбус — и парочка исчезла в одном из многочисленных дворов Петроградской стороны.

— А что тут скажешь? Как писал мудрец: «Непосредственность — это посредственность, живущая не по средствам».

— К чему бы это?

— К тому, что, может, твой приятель и профессионал экстра-класса, но он настолько зациклился на собственной идее! Устроили старичку театр юного зрителя. Ты все правильно сказал: уязвленное самолюбие, начальство не ценит, власть ушла… очень хочет участвовать в большой политике.

— Вилял?

— Нет, почти сразу же признался, что действует по собственной инициативе. Они, дескать, с Пограничником всю жизнь мечтали, сил нет больше терпеть развал… ну и так далее.

Вспомнив что-то, виноградовский собеседник вдруг рассмеялся:

— Ну, класс! Тот парень, который представителя Центра изображал, умудрился сразу и подписку с него взять, и задание дал: собирать информацию о чекистах, склонных к демократии, и ментах, замешанных в коррупции.

— А насчет…

— Как договаривались. Твоему приятелю строго-настрого указано: самому на связь не выходить, сидеть в глубокой конспирации. О существовании капитана Виноградова забыть напрочь. Понадобится — в час «Икс» найдем! Все материалы по магазинной истории уничтожить.

— Не перестарались?

— Фотографии сделали, запись есть. Можешь послушать.

— Нет. Спасибо. Давай расстанемся «при своих»: вы меня от домогательств этого придурка избавили, я в ваши с Барковым дела не лезу… И все! Закончили знакомство, при встречах ограничиваемся легкими рукопожатиями.

— Зря. Но дело твое, Виноградов! Сейчас не то время: ну сколько ты еще проболтаешься сам по себе, одинокий и гордый? Месяц? Год? Потом все равно придется прибиваться — туда, сюда. Или тонуть…

— Всего доброго. Не кашляй.

— Пока! Надеюсь, сам выберешься?

— Я всегда сам.

— Ну и живот у тебя!

— Это не живот. Это желудок! Комок нервов, — обиделся Виноградов.

Майор Сычев со вкусом выпустил папиросный дым и отложил газету.

— А чего это ты сегодня такой красивый?

— В гости иду! — Рабочий день закончился, форма уже висела на спинке стула, и Владимир Александрович аккуратно подгонял узел галстука под крахмальный ворот рубашки. Оставалось надеть пиджак.

— К даме? — поинтересовался из соседнего кабинета инспектор Шахтин.

— К другу!

— А вот я тебя как сейчас оставлю на вечер дежурить…

— Добрый вы человек, товарищ майор! Просто беспощадно добрый.

— Да, я такой, — с достоинством подтвердил Сычев, сделав глупую мину, — мне плохо, когда другому хорошо!

С чувством юмора в отделении все было в порядке.

Без своей машины, брошенной в преддверии предстоящей выпивки, добираться до холостяцкого лежбища Андрея Петровича Валентинова пришлось часа два. Да еще в самый пик. Как пошутил однажды начальник виноградовского отделения, в стране с таким общественным транспортом никогда уже не будет революционных катаклизмов: добравшись в урочный час из дому на работу и обратно, граждане настолько исчерпают свою социальную и физическую энергию, что на классовую борьбу сил у них просто не останется.

Оказавшись, наконец, на тихой и чистой остановке где-то между проспектами имени расстрелянных красных маршалов, Владимир Александрович с прискорбием оглядел свой туалет: галстук съехал набок, бежевый ботинок почернел от досады после соприкосновения с огромного размера резиновым сапогом. Пропотевшая рубашка вызывала стойкое отвращение к самому себе.

По счастью, бутылка осталась цела. Подарок не раздавили…

— Извини, припозднился! Поздравляю.

— Володя! Братан! 3-зах-ходи. — Прежде чем принять из рук Виноградова пакет и унести его в комнату, хозяин обернулся через плечо и подтвердил: — Свои! Нор-рмально…

Затем проверил запор:

— Чужие здесь не ходят.

Андрей Валентинов считался достаточно заметной фигурой даже для нашего, богатого целыми каскадами разновеликих звезд времени. Это был не человек, скорее — явление, политический фактор данной в ощущении реальности. Во-первых, он был никакой не Андрей, во-вторых, тем более не Валентинов. И имя, и фамилия были вымышленными и воспринимались чем-то вроде спецодежды: именно под псевдонимом «Андрей Валентинов» на первых полосах самых тиражных газет России выходили все блестящие и сенсационные криминальные репортажи этого питерского журналиста. Имея доступ в святая святых отечественной организованной преступности и слывя почти своим в кабинетах Большого дома, он постоянно балансировал между тюремной камерой и пулей в затылок где-нибудь на солнечной полянке за городом. И от печального конца его берег пока только сверхъестественный талант при всей скандальности газетных и телематериалов ни разу не использовать их в ущерб реальным интересам воюющих сторон: леденящие кровь подробности и одновременно достаточно академичные очерки о буднях мафии позволяли ей расти в собственных глазах, тешили самолюбие рядовых бойцов и бригадиров, повергая в панику широкие массы еще не охваченных рэкетом предпринимателей и нервных старушек. А сотрудники правоохранительных органов, сдерживая даже локальные победы, чувствовали себя истребителями драконов и вышибали из казны деньги, технику, штаты. Что, впрочем, было заслуженным и не лишним.

Безусловно подлинными у короля репортажа были: личная храбрость, владение пером и отчество Петрович, которым его обычно и называли друзья.

— Я вижу, ты уже… того?

— Нор-рмально! Проходи в комнату.

— Народу много?

— Чужие здесь — не ходят! — подняв вверх палец, многозначительно повторил хозяин. — Пр-рошу!

Миновав приоткрытую дверь кухни, Виноградов прошел крохотный коридор и очутился в помещении, служившем хозяину в зависимости от настроения и времени суток гостиной, кабинетом, спальней.

— Здравствуйте!

— Привет, Саныч…

— Здорово!

— Опять опоздал! За рулем?

— А мне это когда-нибудь мешало? — Владимир Александрович, не торопясь, развернул газету и водрузил в центр стола золотисто-соломенную емкость. — Чем богаты…

— Любишь ты, Виноградов, чужеземное пойло!

Бывший командир милицейского спецназа, легендарный Саша Следков, с годами не менялся: та же внешность Винни-Пуха, ленивый взгляд. После ухода из органов он возглавлял охрану мэра, а сейчас фактически контролировал всю охранную и частносыскную деятельность в городе. В разговорах соратников и оперативных сводках соответствующих служб он проходил под титулом Папа.

— У человека вкус есть, не то что мы — водку с пивом, да еще шампанского, — ловко свернув металлическую крышечку, главный советник Папы и вдохновитель всех его славных побед Эдик Минаев поднес бутылку к узкому чувственному носу. — Арома-ат… Сказка!

— Короче! Разливай! — С Эдиком Виноградов общался мало, в основном еще в период их совместной работы по делу о хищениях на «Арарате». Тогда, в середине восьмидесятых, территориальное и транспортное ОБХСС работали на одну следственную группу, молодые опера сразу нашли общий язык, но затем судьба их развела, ограничив знакомство редкими телефонными звонками. — За что уже пили?

— Да считай что за все.

Капитан осторожно уселся на шаткое подобие стула между пропустившим его Михаилом Анатольевичем и крупным спортивного вида мужчиной с короткой стрижкой и колоссальных размеров усами. Эти холеные стреловидные усы придавали ему вид средний между Буденным и фельдмаршалом Гинденбургом периода торжества германского империализма. Лицо казалось знакомым, но на всякий случай Виноградов представился:

— Володя.

Сосед пожал протянутую руку, кивнул, показав, что принял информацию к сведению, сказал: «Очень рад!» и вновь занялся насаживанием на вилку маринованного грибка.

— Все готовы? — Вернувшийся хозяин неверным движением чуть было не своротил кастрюлю. — У кого не налито?

Исходя из количества грязной посуды, опустевших банок и хрустальных емкостей, не унесенных по холостяцкому разгильдяйству со стола, основная масса гостей уже именинника покинула. Посидели неплохо, что подтверждалось и батареей разнокалиберных винно-водочных бутылок, заполнивших пространство у подоконника.

Остались, включая Валентинова, шестеро. Дамы, судя по всему, не планировались.

— Говори, капитан.

— Ну что же… После службы голова не варит, придумывать что-то оригинальное сил нет, поэтому… Петрович! Традиционно: чтоб у тебя все было и чтоб тебе за это ничего не было!

— О! Спасибо…

— Хорошо. Вон рыба еще есть, закуси.

— Петрович, я забыл спросить: по машине что-нибудь слышно?

— А-а… — Валентинов со вздохом посмотрел на Следкова. — Не напоминай! По нулям.

Два месяца назад у Петровича прямо от редакции угнали новенькую «семерку», РУОП и сыщики Главка поставили на уши полгорода, «авторитеты» и «законники» перебудоражили вторую половину: создалось впечатление, что пропал броневик с президентским ядерным чемоданчиком. Автомобиль, впрочем, так и не нашли, в связи с чем Валентинов впал на некоторое время в глубокую депрессию и выдал на гора внезапную статью о том, что демократию погубит неорганизованная преступность. Говорят, после этой статьи Старышев, неофициальный лидер регионального преступного мира, предложил журналисту на выбор любую машину из своей «конюшни», но принципиальный Петрович отказался.

— Зато ты наша гордость! — поднял стопку Михаил Анатольевич.

Именинник засмеялся и нетвердо продекламировал:

— Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!

— Ага. И забрали тебя, пьяницу, по двести восемнадцатой, за ношение холодного оружия?

Виноградов вдруг сообразил, где он видел молчаливого соседа справа.

Подполковник Лобов участвовал в штурме захваченного бандой Овечкиных самолета, получил пулю в руку и Красную Звезду на грудь. Второй орден он заслужил за подавление кровавого бунта в Сухумском следственном изоляторе… Теплым летним вечером девяносто второго вышел в собственный двор. Шестилетний сын копался в песочнице, прихваченная из дому книжка про шпионов не увлекала, хотелось домой — к жене и телевизору. На пьяного соседа, выпустившего на прогулку ротвейлера, внимания поначалу не обратил — так, средней вонючести коммерсант, но когда собака… Сейчас уже не узнать, какие инстинкты вдруг пробудились в клыкастой твари; свободная от поводка, она кинулась наперерез к песочнице, вцепилась ребенку в руку. Две пули из табельного «Макарова» достались псу. Третья — подбежавшему хозяину. Два трупа и мальчик, долгие месяцы пролежавший в больнице.

Лобова судили. Дали срок. При конвоировании в Кресты он бежал. Естественно, числился в розыске: органы делали вид, что ищут его по всей стране, а он делал вид, что живет в подполье. Виноградов догадывался: те, кто помог Лобову уйти из-под стражи, обеспечивали профессионалу и фронт работ. Фамилию подполковника в некоторых кругах связывали с сербскими событиями, недавней «плутониевой» акцией в Прибалтике, с нашумевшими вооруженными разборками за сферы влияния банков.

Это был человек-легенда, потенциальный покойник и совершенно не нужный Виноградову сосед.

— Смотри, Саныч, что мне бандиты подарили! — хозяин наклонился, с трудом извлек откуда-то из шкафа заключенный в раму прямоугольник и водрузил его над телевизором: — Во!

Сначала капитан не сообразил: на картине белело нечто округлое, символизирующее необъятное женское лоно, рассеченное узкой стреловидной аркой с черным кружевом, разорванные прутья решетки. На переднем плане — торжествующе оскаленный, зубастый и безглазый головастик с нахальным тоненьким хвостиком. Капли крови.

— Называется «Проект памятника прорвавшемуся сперматозоиду». Художник Александров. Холст, масло.

Петрович был горд и наслаждался произведенным эффектом.

— М-да… Ну-ну! И это здесь будет висеть?

— Жалкие и ничтожные люди! Менты! Что вы понимаете в высоком искусстве?

— Что там свистит на кухне? Чайник?

— Ох, черт! — Именинник сплюнул и выбежал в коридор. — Забыл.

— Михаил Анатольевич… Я, пожалуй, на минутку. Пойду скоро. — Минаев включил дисковый проигрыватель, поэтому Виноградову пришлось наклониться почти к самому уху генерала.

— Я тоже уже собираюсь. Чем порадуешь?

— Замкнул плюс на минус, — пожал плечами капитан, — пусть сами с собой функционируют. В целом — как и планировалось.

— А относительно тебя?

— Должны, вроде, отвязаться. Хотелось бы верить.

— Ладно. Сиди тихо, ни во что не влезай. Про меня забудь — придет время, найдем. Понадобишься.

— Вам лично? Или…

— Володя, давай раз и навсегда — чтоб без обид! Если была бы возможность взять тебя в игру, поверь… А так — слишком опасно. И для тебя, и для нас.

— А я не рвусь, — искренне пожал плечами Виноградов. — Ей-Богу! Обидно только, что в это никто не верит.

— Уехать бы тебе на время в командировочку.

Появился Петрович с шипящим чайником:

— Мать вашу! Горячо же. Саня, чашки доставай! Из шкафа.

— Помочь? — перебираясь через Михаила Анатольевича, спросил Виноградов.

— Пойдем. Торт свой сам порежешь. Да, кто поближе? Усатый, достань коньяк! Прямо за тобой, настоящий армянский. Кол-лек-ционный. Не то что Володькино пойло!

— Спасибо, что пришел, Саныч. Узнал? Усатого? — В тесной кухне было не развернуться, если стряпней занимались двое, один непременно мешал другому. Поэтому именинник выжидал, когда Виноградов покончит с дележкой кондитерской продукции.

— Считай, что нет. Мне так легче будет, да и тебе тоже.

— Что же, верно. Хотя по фигу: я в конторе не служу, если пару раз в месяц кому-то у меня в берлоге захотелось встретиться, поговорить…

— Тормознись! Это меня не касается, понял?

— Понял, молчу! Только чужие, Саныч, здесь не ходят.

В прихожей заверещал электросоловей.

— Звонок!

— Ждешь кого?

— Нет, вроде.

Виноградов пропустил вперед себя хозяина и вслед за ним вышел из кухни.

— Что? — на пороге комнаты обозначился силуэт Лобова.

— Сейчас посмотрим.

Петрович прильнул к глазку:

— Мужик в майке. С ведром… Кто там?

— Это я, Сергей. Из шестнадцатой, — донеслось снаружи. — Пары сигарет не будет?

— Знаешь его?

— Да, собственно, не знаю.

— Не открывай!

— Да ла-дно… — Хозяин уже щелкнул замком. — Неудоб…

В следующий момент его вынесло вместе с дверью, отбросив и распластав вдоль стены: что-то огромное, черное, пронзающее воздух впереди себя вороненым стволом автомата возникло в проеме.

— Лежать! Не двигаться!

Прежде чем отпрянуть с линии огня, Виноградов увидел «стечкин» в руке Лобова, два выстрела в незащищенные ноги. Черный великан рухнул на пол, но на его месте тотчас же возникла другая фигура, поменьше, полоснула наискось очередью.

— Руки! Милиция!

Вновь загремели выстрелы со стороны лестничной площадки — сначала схватился за горло и сполз вниз репортер, а на него — получивший, очевидно, пулю в спину боец группы захвата.

Пятясь все дальше назад, в кухню, Виноградов отчаянно щупал пустую подмышку: пистолет с учетом намечавшейся пьянки был дисциплинированно оставлен в сейфе. Как положено…

В комнате со звоном осыпалось стекло, на долю секунды опередив хлопок газовой гранаты.

— Ложись, сука!

Увидев направленное на него дуло, капитан поднял руки и тут же получил удар прикладом — его вполне хватало, чтобы лишить Виноградова сознания, и остальных пинков он уже почти не ощущал…

— Ну? И что делать будем? — Голос Михаила Анатольевича то слышался ясно, как наяву, то затухал, удаляясь. Это было очень похоже на Би-Би-Си по старенькому приемнику времен застоя.

— Не знаю… — Капитан с удивлением уловил знакомый баритон и, выплывая обратно в реальность, попытался вспомнить его обладателя. Ассоциации были, но смутные и неприятные. — Не знаю.

— Убит популярнейший журналист, безоружный, даже не пытавшийся оказать сопротивления. Погиб капитан Тарасевич, еще один парень из группы захвата ранен. Неизвестного гражданина застрелили.

— Это Лобов! Вы…

— Может быть. Может быть, этот гражданин — действительно опасный преступник, находящийся в розыске! Но так бездарно организовать операцию по его задержанию… Кстати, он-то стрелял по ногам, хотя мог и насмерть! Своего пожалел: бывший же мент…

— Он преступник! Оказавший вооруженное сопротивление сотрудникам милиции.

Господи, да это же Пограничник! Виноградов чуть не рассмеялся неизвестно чему.

— Серьезно? Ваши люди что, представились? Или в форменной одежде были? Хозяин, может, подумал, что это бандиты! Да и мы все тоже подтвердим… Подумать только! Я не говорю уже о Следкове и его заме, но травить газом и избивать оказавшегося в гостях у именинника офицера милиции…

Это обо мне, сообразил Виноградов. Сознание стало уже вполне ясным, но начало противно саднить висок и вывернутые наручниками руки.

— Ох и скандал будет! А если еще назначить экспертизу, проверить, из чьего оружия убит Валентинов и кто залепил пулю в затылок оперативнику…

— Это случайность! Роковая случайность!

— Да не ори ты так! Дерьмо.

Повисла пауза, и Виноградов решил было уже подать признаки жизни, но тут вдруг заговорил Пограничник:

— Товарищ генерал, скажите, что делать? Я готов.

— Застрелись.

— Товарищ генерал! Михаил Анатольевич…

— Твоя инициатива была? Докладывал кому?

— Нет. Не успел… Я Виноградова разрабатывал, но вчера от моего… ну, коллеги из контрразведки поступила команда прекратить. Взамен они слили информацию о Лобове, сообщили, что здесь будет, есть возможность…

— Отличиться?

Пограничник молчал.

— Отличился! Знаешь, подполковник, дурак с инициативой — он ведь самый опасный.

Опять молчание.

— И какие будут предложения?

— Есть один выход. Подходящий… — открыв рот, Виноградов заговорил неожиданно легко. Разглагольствовать, лежа на полу в скрюченном состоянии, было унизительно, но упускать момент — еще хуже.

Сидящие за кухонным столом собеседники сверху вниз следили за телодвижениями встающего капитана. Несмотря на разбитое окно, сквозняк еще не до конца выветрил кислый запах «черемухи».

— Слава Богу, очнулся! Одним покойником на совести товарища Теплухина меньше.

Пограничник набычился, ожидая дальнейшего развития событий.

— Расстегни! — велел ему Виноградов. Подполковник подчинился.

Растирая затекшие в наручниках руки, Владимир Александрович уселся на свободный табурет:

— Ручку бери, ублюдок. Записывай!

Михаил Анатольевич подумал и кивнул:

— Делай, подполковник.

Дождавшись, когда Пограничник будет готов, Виноградов начал:

— Так, значит… «По сообщению пресс-службы Главного управления внутренних дел сотрудниками Регионального управления по борьбе с организованной преступностью во взаимодействии с представителями налоговой полиции и Оперативного отряда милиции проведена операция по обезвреживанию находившегося в розыске особо опасного преступника Лобова. Лобов, пробравшийся в квартиру известного своими разоблачительными газетными материалами об отечественной мафии журналиста А. Валентинова, зверски убил его, однако был заблокирован в помещении. Переговоры с бандитом к положительным результатам не привели, в ходе штурма Лобов был убит. На боевом посту погиб оперуполномоченный РУОП Тарасевич, ранен один из бойцов группы захвата… Ряд участников операции представлен к правительственным наградам и поощрениям правами начальника Главка».

— Да-a, Саныч… Умеешь. Что есть, то есть!

— Можно еще про содействие со стороны Следкова и его Ассоциации, но…

— Да не стоит. Им потом среди своих не отмазаться будет. Пусть лучше считается, что Папа с Минаевым в это время где-нибудь вообще в другом месте… Ни сном ни духом! Поняли, подполковник?

— Хорошо…

— Хорошего мало. — Виноградов прикрыл глаза: талантливый, веселый Петрович, настоящий мужик Лобов, тот опер из регионалки, Сережа Тарасевич, с которым и раньше сводила судьба…

— Мертвым не поможешь, капитан. Думай о тех, кто пока еще… О себе думай!

«Я опишу, я обязательно опишу это, — звучало в мозгу Виноградова. — Я расскажу, как все было…»

Из-под стиснутых век упрямо сочились слезы — очевидно, сказывалось остаточное воздействие газовых гранат.

«…Но люди возлюбили тьму более, нежели Свет, потому что дела их были злы».

Ин. 3, 19.

— Сегодня потащут! — с загадочной уверенностью заявил Синицын. Дымчатое солнце уже выкатилось в пространство между вершинами и из последних осенних сил пыталось прогнать с перевала холод прошедшей ночи.

— Зуб даю — сегодня они эту гадость через нас попрут! Крайний срок. Контракт…

Виноградов лениво приоткрыл один глаз, но промолчал — спорить не имело смысла. Считалось, что из чисто вымытых окон местного УВД виднее. Поэтому Сережа Синицын, прикомандированный к сводному отряду питерским Управлением, уже третьи сутки торчал здесь, изображая перед населением столичного корреспондента: щелкал пустым «Зенитом», приставал ко всем с вопросами и старательно чиркал что-то в красивом кожаном блокноте. Он оброс бородой и выглядел полным идиотом, что вполне вписывалось в образ и, по мнению начальства, должно было обмануть «их» разведку. Ведь, кроме следователей и журналистов, русских без погон здесь не было со времен прошлогодней резни.

— Эй, кто там! Готово все, идите завтракать!

Виноградов повел носом и приоткрыл второй глаз — из-за осыпавшегося дувала робкий дымок доносил запах куриного концентрата; встал, потянулся. Подхватил прислоненный к сырым и холодным камням автомат:

— Пошли, писатель…

Синицын уже держал наготове глиняный кувшин.

— Давай полью! А потом ты мне.

Фыркая под ледяной струей, Виноградов подумал, что хоть с этим-то на кордоне проблем нет: горный источник, чудо природы, исправно снабжал служивый люд и путников кристально чистой и вкусной водой. Говорят, со времен Тамерлана…

— Зубы надо бы почистить. И побриться тоже!

— Надо, — согласился оперативник, не предпринимая, впрочем, в этом направлении никаких телодвижений. Собственно, и капитан Виноградов, произносивший ставшую почти ритуальной фразу изо дня в день, на практическое воплощение своих смелых идей в жизнь не рассчитывал.

— Утро доброе!

— Приветствую. Помогите-ка…

Хранитель очага, щуплый сержант по прозвищу Долгоносик, подхватил металлический штырь, на котором покачивался котелок, и с помощью Виноградова снял с костра ароматное варево.

— Ждать заставляете, ваши благородия!

— Ну, ты еще повякай! — Одновременно с Синицыным и капитаном к огню со стороны трассы подошел здоровенный мужик, командир второго взвода с характерной фамилией Медведев. Уезжавший из Питера старшиной, приказ о получении первого офицерского звания он услышал уже в горах; погон лишних, естественно, ни у кого не оказалось, Виноградов спорол свои с ватника, поэтому младший лейтенант Медведев следами от вырванных с мясом звездочек больше всего напоминал трижды разжалованного капитана.

— Ишь, разговорился! Водитель кобылы. Окопался тут, понимаешь, при кухне!

— Зря ты так, — вступился на набычившегося Долгоносика Синицын. — Он что, виноват, если какой-то кретин в министерстве прикомандировал к отряду милиционеров-водителей, а машины выделить забыл?

— Я в строй просился! Понял, Медведев? — Сержант был самолюбив, как большинство коротышек. — Сам жратву готовить будешь, понял?

— Ладно, хватит, — осадил всех на правах старшего Виноградов. — Хватит, Медведев! Озверели. Бойцов не пора будить?

— Пусть дрыхнут, — пожал плечами взводный.

— Десятый час, — Посмотрев на часы, Виноградов принял решение: — Давай, кашевар! Поднимай ребят, остынет.

Когда шаги Долгоносика затихли за углом, командир взвода сунул в карман облизанную насухо ложку, встал и со вкусом помочился — не то чтобы у самого костра, но…

— Ка-айф!

— Ну ты вообще… — выдохнул оперативник и покосился на капитана.

— Да-а… Знаешь, есть офицеры милиции и эти, как их… А! Менты в офицерских погонах.

— Точно.

— Вы о чем это? — подозрительно оглядел их вернувшийся на свое место Медведев.

— Как бы тебе объяснить… — Закончить капитан не успел: в «столовую» шумно ввалились бойцы — щетинистые, вооруженные, с отчетливым запахом мужчин, шестые сутки спящих в одежде. Кто-то зашелся простуженным кашлем курильщика.

— М-да-а…

Там, далеко, за две тысячи километров отсюда, в родной северной столице, их — личный состав одного из самых элитных подразделений МВД — узнавали не только по физической подготовке и лихой беспощадной храбрости: притчей во языцех, предметом бесконечных, хотя и опасливых, подначек и шуток со стороны городских милиционеров было пестрое и довольно безвкусное обилие нашивок и шевронов на форме. Они превращали офицеров и сержантов Отдельного оперативного отряда милиции в некое подобие хоккейного нападающего или афишной тумбы времен заката русского царизма. Сейчас же здесь, в горах, что-то из этих блестящих штучек и бирочек отпоролось само по себе, над чем-то, как, например, над огромной четырехбуквенной аббревиатурой «ОООМ» на спине, пришлось поработать ножом и бритвой.

Бережно хранились только нарукавные питерские шевроны да клинышек трехцветного государственного флага на берете. Даже к погонам отношение было неоднозначным: офицеры отдавали предпочтение армейским, с зелеными звездочками, а сержантский состав вообще предпочитал обходиться без подобных излишеств, мол, свои и так знают, а под чужих снайперов подставляться резону нет вовсе.

— Пойдем, Сергей.

— Пошли.

Высыпая из-под ног острые струйки камней, капитан Виноградов направился вверх, к дороге. Синицын двинулся следом.

Если бы Владимиру Александровичу Виноградову пришлось описывать место, куда его на этот раз занесла неугомонная милицейская судьба, он, наверное, начал бы с того, что здесь называют трассой.

Желтая грунтовая дорога шириной в полтора грузовика, извилистая, прихотливо горбатая. Полоска обочины, порой достаточная для запрокинутого остова сожженного бронетранспортера, а порой исчезающая вовсе. Почти отвесные бурые скалы, стискивающие трассу с обеих сторон и нехотя расползающиеся где-то там, вверху, почти за облаками. Грязный мох, колючки кустов, сведенные судорогой стволы редких деревьев — и ветер, беспощадный и вечный ветер горного перевала.

Капитан новичком на Кавказе не был. И хотя в недавнем прошлом, в советские еще времена, пройти здесь веселым туристом ему не довелось, начавшийся период Большого Развала с лихвой восполнил этот пробел в биографии Виноградова.

Сопливым опером середины восьмидесятых, мотаясь по стране с уголовными делами на спекулянтов и взяточников, он застал еще сказочное гостеприимство местных коллег: цветастые застолья в неприметных и укромных ереванских шашлычных, оплаченный начальником районного ОБХСС номер в отеле с павлинами на берегу Каспия, шумные вояжи вереницы мигающих «Волг» в сухумский обезьяний заповедник… Это потом уже были Нарашен, бакинские погромы, эшелоны с беженцами; крестьяне в слезах, голодные дети, окровавленные женщины… Землетрясение — трупный запах и штабеля свежеструганых гробов на платформах. Республика горцев, стрельба по ночам, черные пиратские вертолеты, тонущий катер с красным крестом. Первые заставы на Вардино-халкарской границе, игры в казаков-разбойников, похожие на далекое детство, с той только разницей, что и казаки, и разбойники настоящие, а проигравшего убивают…

Капитан устал. Отсчет времени до пенсии шел для него еще даже не на месяцы — на годы! — но их, этих оставшихся лет, было уже не так много. Был шанс дослужить.

— Шеф! — внезапно зашипела прицепившаяся к плечу радиостанция. — Шеф, я вас вижу!

— Аналогично! — парировал репликой из мультфильма про колобков-сыщиков Владимир Александрович и автоматически зашарил глазами по нависшей над дорогой каменной глыбе. Потом спохватился: — Очистить эфир! Первый пост, будете наказаны.

— Понял. Пардон. Менять нас не пора? Жрать охота!

— А бабу вам не прислать туда? Все, отбой!

Радиостанция обиженно пискнула и умолкла.

— Здорово слышно. — Синицын прикурил и аккуратно сунул жженую спичку обратно в коробок.

— Видимость хорошая. Сырой воздух, — пожал плечами Владимир Александрович. — А за скалу зайди — ноль баллов. Со станцией, например, связи нет и не было, ретрансляторов штук десять надо или телефон тянуть. Хотя всего-то километров пять, если по прямой.

— Где ж ты тут прямые нашел, — вздохнул оперативник. — Одни загогулины.

Впереди, в метрах в ста, трасса уходила за скалу, затем делала еще один поворот, потом еще. А дальше, за перевалом, начиналось то, что в официальных документах именовали «зоной действия чрезвычайного положения»: крохотная окраинная территория бывшего Союза, населенная гремучей смесью из полусотни народностей, племен, кланов, испокон веков шумно и непонятно для русского человека резавших друг друга, стрелявших, взрывавших. Единственным видом созидательной деятельности для местных жителей было выращивание и переработка всяческой дури — экспорт наркотиков, наряду с торговлей оружием и грабежами соседей, составлял основную долю национального дохода.

Сзади, по другую сторону горной цепи, начинались края казачьи, с их хлебным привольем, сытыми грудастыми девками и драчливыми мужчинами.

А между ними, почти на самой середине перевала, дослуживал свой десятидневный срок очередной питерский кордон: восемь бойцов, два офицера, безлошадный водитель Долгоносик и прикомандированный к ним опер «по наркотикам» Синицын…

Году еще этак в девяносто втором название Анарского перевала, отмеченного разве что на очень подробных армейских картах, было известно только местным жителям да, пожалуй, американским шпионам, которым, говорят, известно все: стоял себе у дороги обычный милицейский КПП, потихоньку досматривал проезжих, изымая нечастое оружие и травку. А потом началась холера!

Эпидемия вспыхнула как раз в момент обострения взаимной пальбы: гуманитарные грузы мгновенно разворовывались, лекарства, бесплатно собранные по всему миру, на черном рынке стоили дороже патронов, а наивных французских «врачей без границ» насиловали и убивали прямо в полевых госпиталях.

Россию нужно было спасать от заразы с гор — и слова эти перестали восприниматься как набивший оскомину клич кухонных патриотов. Смысл их зловеще воплотился в реальность.

Так вышло, что основной поток беженцев хлынул именно через Анарский перевал, тысячи измученных, больных, голодных людей: старики, женщины, дети. Ограбленные и униженные своими же соплеменниками, потерявшие родных и близких, они в любую минуту могли выплеснуться в притихшие казачьи станицы, поднимая новую волну взаимной ненависти, сея смерть и холодный пот холерных бараков.

В те дни не сходило с телеэкранов: толпа, то тихо безучастная, то корчащаяся в истерике; перевал, забитый пестрой и пыльной людской массой на бесконечные километры. Башни танков и грязные лица солдат десантной роты. Серебряное кружево проволочных заграждений, шлагбаум, долгие трассы ночных очередей. Грузовики с редкими счастливцами, прошедшими санконтроль, — и медики в белом, измученные дикостью и бессонницей, своей и чужой болью, циничные и полутрезвые.

К осени зараза как-то сама собой пошла на убыль.

Затихла, напитавшись человечиной, и очередная междоусобица: большинство осаждавших кордон вернулись под крыши родных аулов, кого-то схоронили по местному обычаю, некоторые прижились в станицах и городках незлобивой южной Руси. Войска и врачей увели, и теперь раз в сорок дней в распоряжение местного УВД прибывал сводный отряд откуда-нибудь из средней полосы — оперативники, следователи, милиционеры. Базировались в краевом центре, несли на дорогах патрульную службу и посменно, «вахтовым методом», вкушали прелести дежурства на перевале Анар.

В ноябре трудовую повинность отбывали питерцы: сводная рота из Отряда, инспектора ГАИ и несколько сыщиков из Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Особых подвигов за личным составом не числилось, командировка подходила к концу, и поговаривали даже, что больше никого присылать не будут: дороговато, да и необходимость потихоньку сошла на нет.

— Что с билетами? — поинтересовался Владимир Александрович. Синицын приехал на перевал позже, поэтому вполне мог бы быть в курсе.

— Не знаю. Говорят, поездом поедем.

— Это плохо. — Виноградов имел основания быть недовольным: ко дню рождения жены хотелось уже оказаться дома, а поезд до Питера тащится почти двое суток. Самолетом бы — в самый раз.

— Надоело все.

— Надоело. Тоска!

Даже местный участковый, когда-то безвылазно дни и ночи проводивший на кордоне — то в качестве переводчика, то как посредник при деликатных переговорах между «вахтерами» и редкими гостями с той стороны перевала по поводу платы за проезд, — даже он уже не показывался вторые сутки: то ли свадьба у племянника, то ли похороны соседа.

О недавних событиях напоминали только пронзительный запах извести, впитавшийся, казалось, навечно в сырой мох скал, и наспех засыпанная помойная яма. Еще, пожалуй, россыпи стреляных гильз да тошнотные лужи с кровавыми клочьями ваты, то и дело попадавшиеся под ноги.

— Лучше уж, чтоб тоска.

На приключения Виноградова давно не тянуло: послезавтра замена в «ближний тыл», потом десять дней необременительного патрулирования в краевом центре и — «…помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела!» Прощайте, скалистые горы, видели бы мы вас в телевизоре. Собственно, никакой необходимости в присутствии Владимира Александровича здесь не было с самого начала. Просто понадобился командиру сводной роты опытный офицер, в меру пьющий и не очень ленивый: гибрид замполита с начальником штаба. Вот он Виноградова у командира Отряда и вытребовал. Три недели почти бумажки с угла на угол перекладывал, потом пришлось на перевал собираться. Медведев считался опытным взводным, но офицером стал только что, начальство решило перестраховаться. Вроде капитана-наставника на торговом флоте — толку мало, но приличия соблюдены.

— Значит, говоришь, — сегодня?

— Должны, — кивнул Синицын.

— Посмотрим…

Опер уверял, что по данным их агентуры на этой неделе деловые парни «с той стороны» попытаются переправить в Европу партию «товара»: на этот раз товар был не здешний, то ли афганский, то ли пакистанский. Количество по мировым меркам небольшое, но вполне достаточное для пары внеочередных званий и, может быть, даже медалей тем, кто эту партию перехватит. Что само по себе было, конечно, весьма соблазнительно. Да и показатель в отчет само собой не лишний, но…

— А почему здесь именно?

— А почему нет? Триста лет эту гадость через Анар таскали — не «великий опиумный путь», разумеется, но все-таки тропа! Это только последние год-два…

— Ну, если мимо нас проскочить — до станицы добраться, конечно, можно. Это верно.

— А там вокзал. И аэропорт. Свои люди.

— Ясное дело!

— Хотя, конечно… Мне в гостинице цыганка гадала, помнишь, та, ну, что все время из столовой корки хлебные уносит… Вышло: «пустые хлопоты»! — Синицын смущенно улыбнулся.

— Медведев! Иди сюда, где ты?

— Ну? — Взводный тяжело взобрался к офицерам. — Что?

— Ты насчет цыганки слышал? Опер рассказал.

— Слышал.

— И что думаешь?

— На чем гадала? На картах? — помедлив, поинтересовался младший лейтенант.

— Да, — уже жалея, что разоткровенничался, ответил Синицын.

— Тогда так и есть. Цыганки умеют на картах.

— Хороший ты парень, взводный. — Виноградов вынужден был отвернуться, чтобы убрать с лица смешливое выражение.

— А как насчет мужиков сверху? Подменили их на завтрак?

— А как же! — Медведев снял с шеи бинокль. — Сами гляньте.

Капитан поднес к глазам артиллерийскую оптику: по каменным складкам вниз стекали две похожие на ящериц фигурки.

— Аттракцион года! «Смена первого поста для принятия пищи», — прокомментировал Синицын.

— Придумай лучше. — Для командира взвода оперативник из Главка был никто, поэтому он считал возможным демонстрировать свое уважение только Виноградову.

Лучше пока придумать ничего не удавалось. Работали сутки через сутки — половина бойцов условно отдыхает, двое непосредственно у шлагбаума, на досмотре. Еще двое — «пост номер один», огневая точка и наблюдательный пункт на скале, прямо над дорогой. Этакий добротно укрепленный и обжитой скворечник, с которого трасса просматривается идеально: за пару километров все, что движется со стороны аулов, видно. Идет, например, машина…

— Внимание, «Долина»! Ответьте первому посту.

Виноградов покосился на радиостанцию и довольно хмыкнул: бойцы сделали выводы из недавнего внушения. А может быть, просто не хотели подводить своего командира.

— На приеме «Долина».

— К нам гости.

— Понял вас. Подробнее!

— Белая «двойка»… Или «четверка»… Быстро едет, даже очень!

— Ясно, первый пост. Встретим!

Повинуясь причудам горной акустики, звук появился чуть позже изображения.

Сначала из-за поворота вынесло теряющий равновесие «Жигуленок», и только потом в уши ударил рев изнасилованного двигателя.

Машина с трудом удержалась на трассе: вывернутые колеса резали щебенку, высекая грязно-серое облако, отвесная скала справа почти влепила в себя хрупкий металл…

— Во дает!

Столпившиеся вокруг начальства милиционеры, оставив завтрак, с интересом наблюдали за происходящим. Теперь, когда «двойка» замерла перед шлагбаумом, можно было разглядеть через опущенное стекло водителя одинокого усача в форменной рубашке с погонами старшего лейтенанта.

Выключив двигатель, он дисциплинированно положил на панель перед собой слегка подрагивающие руки и что-то сказал приблизившимся с двух сторон дежурным автоматчикам. Все трое одновременно повернулись в сторону Виноградова.

— Гули встали? По норам, одеваться! — рявкнул Медведев, и его бойцы мгновенно ссыпались со смотровой площадки. Последним в открытую дверь жилой пещеры нырнул Долгоносик. — Бар-раны!

— Пойдем, мужики, — вздохнул капитан и, почти не выбирая дороги, направился к гостю. Сзади возбужденно задышал Синицын, стараясь держаться вровень с командиром взвода.

— Здравствуйте. Добро пожаловать.

Кавказец уже стоял рядом со своей многострадальной белой красавицей: закатанные рукава, форменные брюки с остатками складок, кобура. На голове — фуражка-«аэродром» с советским еще гербом и крохотным по местной моде козырьком.

— Старший лейтенант милиции Яниев Омар! Честь он отдал с достоинством, без суеты. Акцент почти не чувствовался, только некоторые гласные звучали по-южному резко. — Участковый инспектор Анараула.

— Капитан Виноградов.

— Документы в порядке, — один из постовых вернул Яниеву красную книжицу.

— Какие-нибудь проблемы? Помощь? — Коллегу с той стороны перевала Владимир Александрович видел впервые, как себя с ним вести, представлял неотчетливо, а местный сержант, как назло, запропал.

— Нужно немедленно.

— Ого! Ни хрена себе! — присвистнул второй постовой, оказавшийся позади машины.

— Что там?

— Гляньте.

Но теперь и без комментариев было видно: два отчетливых пулевых отверстия на заднем стекле, серебристые венчики трещин.

— И в железе еще свежая! И еще вон одна.

— Да-а. Слушаю, коллега.

— Товарищ капитан! — начал гость, но осекся: Синицын, и без того выглядевший белой вороной в своем штатском пиджаке, достал блокнот и ткнул в него ручкой.

— Не обращай внимания. Так надо, это свой.

— Ага. — Старлей нахмурился, потом кивнул: Товарищ капитан! Докладываю: сюда банда идет, прорыв будет.

— Что?

— Какая банда? Чья?

Участковый почувствовал себя в центре внимания. Как не раз замечал Виноградов, одной из особенностей местного национального характера извечно была способность любоваться собой в самых, пожалуй, неподходящих обстоятельствах. В этом и заключался, видимо, один из секретов легендарной горской отваги.

— Банда Бейдара. Двадцать-тридцать стволов, не более.

— Надо им что? Толком объяснишь?

— Люди говорят — наркотики. Много. К вам, в Россию. Хотят поближе к станице спрятать, в землю зарыть, потом другие заберут, дальше отправят. Так говорят!

— Когда? — Синицын утробно рычал и уже совсем не походил на бутафорского корреспондента.

— Думаю, полчаса-час. Они за мной гнались, стреляли, маму их так.

— Извини, старшой, только не обижайся! А почему?

— Ва! — Яниев прервал поток гортанной ругани и понимающе выставил вперед ладони: — Конечно! Товарищ капитан, ты не местный, не знаешь. Бейдара в нашем ауле не любят, Бейдар чужой. Из-за речки. Старики предупреждали: не надо! Опять война. Он не слушает, как собака ненормальный, ва! — Участковый сплюнул себе под ноги и зачем-то добавил: — Я в Ростове учился. Друзей много, понимаешь.

— Яс-сно-о. Спасибо, брат! В долгу будем, Бог даст, сочтемся… Синицын!

— Я!

— Прими пока гостя, побеседуй, а мы со взводным.

Виноградов увлек за собой младшего лейтенанта, но через несколько шагов вынужден был остановиться: на площадке у костра уже собрались милиционеры — возбужденные, упакованные в бронежилеты. Каски они пока держали в руках.

— Ну? Наши действия? — тихо, чтобы никто не услышал, спросил Виноградов.

— А что, капитан, «скворечник» я уже предупредил по рации, в общих чертах. Стоит туда еще одного бойца послать? На всякий случай?

— Давай! Значит, там трое будет. Внизу — мы с тобой и остальные.

— Пятеро их. И Долгоносик.

— Нет! — Виноградов помедлил, додумывая какую-то свою мысль. Наконец принял решение: Водилу и Синицына отправим в станицу вместе с джигитом. Пусть пригонят десантников.

— На его машине?

— Есть другая?

— Согласится ли?

— Хотелось бы. Ладно, моя забота. Строй людей, ставь задачу!

Эхо двигателя рассыпалось за поворотом, и капитан облегченно вздохнул: в целом все пока шло нормально. Если не считать того, что вместо Долгоносика поехал пожилой боец, которому оставался один год до пенсии. Не скрывая, во всяком случае, искренней радости по этому поводу, он уселся рядом с местным участковым и даже отсыпал магазин патронов сияющему водиле:

— Воюй, молодой! Может, орден получишь.

— Да я не потому! — поерзал Долгоносик и преданно затрусил за внявшим его нытью капитаном.

— Значит, давай. На тебя надежда! — пожал Владимир Александрович руку оперу. — Не подведи уж.

— Доберемся. И с армией приедем!

— Осторожней с джигитом.

— Это ясно. Береженого Бог бережет!

— В пути хлебалом не щелкайте, постоянно пытайтесь выходить на связь — пусть там уже наготове будут, когда доберетесь. А то при нашем бардаке…

— Пусть вертолетами.

— Ладно! Давай. Счастливого пути. Спаси тебя Аллах, старшой!

— Держитесь, братцы!

— Привет семье! Мать их так…

Почему-то захотелось есть. Виноградов спустился к тлеющему костру, нашел полупустую банку тушенки, в которой уже хозяйничал рыжий сосредоточенный муравей. Сделал себе бутерброд.

— Все готовы?

— Вроде… — пожал плечами подошедший Медведев. Ему нравилось, что капитан не суетится зря, не лезет с ценными указаниями. Командир взвода чувствовал себя сейчас нужнее дюжины штабных крыс с двумя просветами на погонах и видел, что Виноградов думает так же.

— Выпьете, Владимир Александрович?

— Давай.

Капитан принял от Медведева фляжку. Глотнул.

— Коньяк? Здорово. Хороший коньяк.

— Пейте, пейте!

— Откуда?

— Бакшиш. Сувенир, так сказать, от вчерашних торговцев помните, автолавку досматривали?

— Ну, вы даете. — Капитан приложился еще раз, вернул сосуд. — Спасибо!

— Не за что.

— Может, обойдется…

— Нет. Задницей чувствую — нет! — И, как бы в подтверждение его слов, ожила рация: — «Долина», ответьте первому посту! «Долина»…

— На приеме «Долина».

— Гости приехали! Грузовик и автобус. Выгружаются.

— Сколько? — Виноградов провел языком по губам. — Вооружение?

— Человек тридцать… Все с автоматами вроде, хрен разберешь, далеко все-таки!

— Спасибо, первый пост! Не высовывайтесь пока.

Капитан перехватил взгляд взводного и с облегчением передал ему микрофон.

— Внимание всем! — медведевский бас хрипло отозвался в динамиках: — Приготовились! Огонь открывать по команде. Или по обстановке. Эфир слушать! Докладывать сразу, если что…

— «Долина», они двинулись! Две колонны вдоль обочин, человек по десять… Интервал — метр!

Виноградов не вполне был уверен в точности услышанной терминологии, но картинку себе представил: плохо выбритые чернолицые автоматчики, осторожные шаги и почти в затылок друг другу — две короткие злые змейки, сползающие за поворот.

— «Долина», они под нами!

— Понял. Сидите тихо, пока можете. — Медведев заговорил шепотом, его голос был вряд ли различим в треске помех.

Оборона перевала задумывалась когда-то как система самостоятельных укрепленных точек. Расположенные в шахматном порядке на склонах по обе стороны трассы, они взаимно перекрывали сектора обстрела: каждая находилась в прямой видимости двух соседних и поддерживала их при необходимости огнем. Решение было, видимо, единственно верным, тем более проверенным на практике: в сорок втором неполная рота НКВД почти на две недели задержала здесь, на Анарском перевале, рвавшихся на степной оперативный простор немцев. Десантники, стоявшие здесь в дни «холерного бунта», дедовский опыт учли и передали его сменившим их милиционерам. И хотя даже в Отечественную сил у обороняющихся было раз в десять поболее, не говоря уже о пулеметах и «карманной» артиллерии, которой питерцев никто оснащать не собирался, роптать на судьбу Виноградову не приходилось: противник был все-таки пожиже тех давних эсэсовцев.

Площадка над каменной хижиной служила командным пунктом и одновременно последним рубежом обороны. Здесь были Виноградов и командир взвода.

Почти под ними, завалив мешками с песком покосившийся шлагбаум, залегли трое: медведевские автоматчики и увязавшийся за ними Долгоносик.

Еще двоих капитану было не видно: позиция скрывалась за поворотом трассы, но при необходимости ребята от шлагбаума могли поддержать ее огнем или прикрыть отход. И, наконец, «скворечник» первого поста.

Тактиком Владимир Александрович, даже в армии не служивший, был никаким. Поэтому у него хватало ума не вмешиваться в распоряжения афганца Медведева.

— Сейчас начнется, — поморщился он, переводя предохранитель в режим автоматической стрельбы.

— Да, — кивнул взводный. Судя по всему, противник уже обогнул скалу и приблизился вплотную ко второй огневой точке. — Еще хлебнете?

— Нет, спасибо. — Под испытующим взглядом младшего лейтенанта Виноградов был вынужден отказаться. И почти сразу же пожалел об этом.

— Ладно. — Не отрываясь от изгиба дороги, Медведев поднес к губам фляжку и шумно выпил. — Зря! Ты такой умный, Вова. Как здесь очутился?

— Грехи замаливаю.

И в этот момент по каменной щели перевала сыпанула первая очередь.

— Началось, блин!

Виноградов распластался на животе, выставив над бруствером ствол и пытаясь хоть что-то разглядеть.

— Что там у вас, первый пост? Ответь «Долине»!

Рация что-то прошипела, но в грохоте и треске, заполнивших горный воздух, разобрать отдельные слова было невозможно.

— Что? Не понял!

— «Долина», они атакуют ребят! Разрешите…

— Давай, Серега! Действуй!

Виноградов принял из рук Медведева микрофон — он и не заметил, как и когда передал его командиру взвода.

— «Долина»! Товарищ капитан! Разрешите выдвинуться к нашим?

В секундной тишине вопрос прозвучал неожиданно четко. Опустив глаза вниз, Виноградов увидел повернутые в сторону командного пункта лица бойцов. Долгоносик прижимал к губам передатчик:

— Разрешите?

— Сидеть на месте, бар-раны! — Взводный окончательно принял управление боем на себя, а Виноградов в очередной раз облегченно вздохнул. — Угребу!

По ушам снова ударила грохочущая волна, дружная и внезапная. Многократно расколовшись эхом, она мгновенно и стихла, затихая трескучими хлопками одиночных выстрелов.

— Они убегают, командир! Мы сбоку врезали! Командир!

Виноградов представил: сверху, со «скворечника», по крадущимся автоматчикам, как в тире, ударили беспощадные очереди.

— Потери, первый пост?

— Все нормально, командир! У них — двое… нет, трое валяются! Мертвяк…

— Второй пост! Вас не слышу?

— Нормально, вроде… Спасибо мужикам!

Глухо пробарабанила длинная ленивая очередь, затем что-то противно завизжало, и рядом с трассой, метрах в пятидесяти от командного пункта, рванулся к небу фонтан щебня и пыли.

— Миномет, сука! — удивился Медведев.

Через несколько секунд рвануло еще — с той стороны, перед скалой.

— Жопа, — капитану до судорог захотелось очутиться сейчас же как можно дальше от этого чертова места. Взводный был с ним полностью солидарен:

— Приветик…

Оба думали об одном: до станицы быстрой езды минут тридцать, пока то, пока се. Расчеты не грели.

— Как считаешь?

Почти одновременно просвистели еще две мины — теперь было ясно, что огонь ведется по «скворечнику».

— Что у вас, мужики? Первый пост!

— Херово… Лукьянов убит. Нас накры… Верхушка скалы вновь рассыпалась веером камней и песка.

— Ребята! Живы?

— Вроде…

Слышимость была почему-то почти идеальная.

— Вниз! Быстро вниз!

— Они опять лезут, «Долина»!

Вцепившийся глазами в «скворечник» Виноградов даже не сразу сообразил, что на связь вышел автоматчик со второго поста: на трассе, прямо над скалой, завязалась перестрелка.

Без всякой оптики было видно: по почти отвесному склону вниз скатываются болотного цвета фигуры, одна чуть опережая, обремененная только болтающимся на брезентовом ремне автоматом, две другие — сцепившись в неуклюжий комок — живой и мертвый.

— Догадался — уносит! Молодец, Серега! — не обращая внимания на капитана, Медведев вновь поднес ко рту микрофон: — Второй пост! Отходите осторожненько. Прикройте их, мужики!

Прошло не меньше минуты, прежде чем в поле зрения Виноградова возникли сначала коротко стриженный старшина без каски, потом — другой милиционер. Судя по всему, автоматные магазины его были пусты и боец достреливал последние патроны «Макарова». То пятясь, то короткими бросками преодолевая очередные метры, они были совсем близко. Уже все, кто залег у шлагбаума, суматошно поливали свинцом не видимых пока с командного пункта бандитов, останавливая, отсекая их от отступающих товарищей.

Внезапно старшина споткнулся, потерял равновесие, осел неловко и вцепился руками в бедро. С ним поравнялся напарник, чуть помешкал, последний раз выстрелил куда-то назад. Потом сунул пистолет в кобуру, подхватил раненого и, не оглядываясь, поволок его к брустверу.

— От черт!

Все настолько соответствовало натужным киношным шаблонам, что капитан даже не удивился, увидев: маленький Долгоносик перемахнул через мешки с песком, поравнялся с отходящими. Распластавшись, втиснув себя в щебень почти посередине голой пустой дороги, он выставил вперед черное жало автомата и дал длинную очередь. Несколько секунд ему удавалось солировать, но потом противник, оправившись от замешательства, бросил на наглеца всю наличную огневую мощь. Пыльные сердитые фонтанчики забегали по щербатому покрытию трассы, то безобидно уползая в скалы, то почти касаясь лежащего бойца.

— Назад! Назад, мудень! — Вставший почти во весь рост Медведев орал, забыв про радиостанцию, не надеясь даже быть услышанным, — орал для себя, потому что скопившаяся энергия бездействия требовала выхода, выплеска, разрядки: — Ноги вырву, козел!

В тот же миг Долгоносик, эффектно перекатившись вбок, оторвался от земли и в несколько прыжков преодолел расстояние, отделявшее его от позиций. Раненый с напарником уже были в относительной безопасности.

— Патроны береги, Вова.

Капитан не сразу сообразил, что взводный обращается к нему, потом убрал палец со спускового крючка, потрогал ствол, горячий, пахнущий порохом.

— Ни фига себе! Чегой-то я?

— Бывает…

Медведев озабоченно посмотрел вверх.

— На «скворечник» с той стороны не забраться, кажется. Пошли!

Офицеры направились к ведущей вниз каменной лестнице, но, не сделав и пары шагов, плашмя кинулись в стороны: по ушам врезал уже знакомый пронзительный свист, скалы тряхнуло и осыпало грохотом. Почти сразу рванула и вторая мина — также достаточно далеко от позиций, не причинив вреда.

— Хреново бьют, — отметил Виноградов, отряхиваясь: лежать дальше было уже неприлично.

— Корректировщика нет, — кивнул Медведев и неожиданно для капитана перекрестился.

— Эй, взводный! Товарищи командиры! Живы? — Снизу на командный пункт пробирался неутомимый Долгоносик. — Ау-у… А то чего-то рация молчит, никаких ценных указаний…

Лицо у Долгоносика было грязным, румяным и довольным.

— Видали? Во! — Он выставил вперед плечо — материя на рукаве ватника рассечена, через прореху торчат серые комья ватины: — Пулей!

— Вида-али… — Демонстрируя полное безразличие, Медведев закончил прикуривать и затопал вниз.

— Молодец. — Виноградов поравнялся с насупившимся Долгоносиком и, гася отчужденность, протянул ему руку: — Отличился. Нет, я кроме шуток. Молодец!

Уже некоторое время не стреляли, но открытое пространство до бруствера капитан преодолел бегом, на полусогнутых.

— Что там? Тихо?

Один из бойцов молча подвинулся, уступая место у импровизированной бойницы.

— Да-а…

Сектор обстрела и здесь был достаточно узок: отвесные скалы по обе стороны, крутой изгиб трассы…

— Вон, за черным камнем.

Присмотревшись, Виноградов разглядел метрах в двадцати, у самого поворота, безжизненное тело: густые волосы под сползшей почти фетровой шляпой, армейский бушлат, рука на прикладе.

Ни воронок, ни пулевых отметин — только запах стрельбища да покойник, единственный зримый след только что прерванного боя.

— Товарищ капитан! Вас Медведев к себе вызывает.

— Иду. — Сейчас было не до тонкостей строевого этикета, поэтому Владимир Александрович сделал вид, что не заметил оплошности посыльного. — Он там?

— Да! Пойдемте.

Взводный сидел под убогим навесом, метрах в пяти от трассы. Мощная каменная кладка заброшенного колодца, высохшего, согласно преданию, в юные годы Тамерлана, была надежной защитой не только от стрелкового оружия.

— Как Лexa там?

Виноградов понял, что младший лейтенант имеет в виду раненого.

— Нормально.

Действительно, пуля прошла навылет, не задев ничего серьезного, так что кровь уже не сочилась через наложенную бывалыми милиционерами повязку.

— Лукьянова жалко. Что скажешь?

Капитан пожал плечами:

— В строю нас восемь. Патронов на остатке — меньше чем по магазину. Плюс пистолеты.

— Ни шагу назад? До последнего?

От тона Медведева Владимир Александрович смутился и полез зачем-то в карман.

— Не знаю…

С неба вновь обрушился свист, и рвануло где-то рядом с пустым командным пунктом.

Взводный посмотрел вверх.

— Если они заберутся в «скворечник» — нам абзац.

Он высказался грубее; но без ненормативной лексики тут было не обойтись, поэтому Виноградов кивнул:

— Это возможно?

— Вроде нет, но…

— Слушай, Медведев, я ведь тоже в герои не лезу, тем более посмертно. Так что…

— Хорошо, Саныч. Это уже хорошо. А то я подумал, что ты вроде Долгоносика — энтузиаст!

— Заткнись!

— Извини. — Взводный посмотрел на часы. — Обед у них, что ли? За двадцать минут — четыре мины. Непохоже это на прорыв, хоть убей… тьфу-тьфу-тьфу!

Виноградов уважал чужой опыт, тем более афганский, отмеченный «Звездочкой» и «Боевыми заслугами».

— Думаешь, что?

— Конь в пальто! Может, разведка боем?

Капитану стало почему-то не по себе:

— А если послать кого-нибудь наверх? Тихо, только глянуть?

— Может. Ладно! Двоих отправим в «скворечник», а то сидим, как дураки. Они-то в нас хоть минами кидаются, а мы вообще хуже котят слепых: «ждем-с!» Доложат — сориентируемся.

Взводный помедлил, потом прикрыл глаза:

— Наверное, будем отходить. Компактной группой, оставляя прикрытие.

— Тебе виднее. Если что, я как старший по званию…

— Послушай, Вова! Я тебя уважаю, но сейчас не сорок первый. И немцы не на Пулковских высотах. Помирать зазря никому не хочется, мы это уже проходили…

— Слышь! Это что такое?

Офицеры одновременно повернулись назад: воздух со стороны станицы запел, зазвенел, сначала тихо, а затем стремительно наполняясь басовыми нотками. И вдруг накатил непривычной стеной механического рева.

— Спаси, Господи, люди Твоя!

Два скуластых, остромордых вертолета осторожно подползли к кордону и зависли чуть сзади, метрах в ста над трассой.

— «Долина», «Долина»! Я — «Борт-двадцать»! Слышите меня?

— Слышу вас, «Борт-двадцать»! — Виноградов взял из рук взводного радиостанцию. — Здесь мы, под вами.

— Держитесь, земляки! Броня на подходе!

— Спасибо, «двадцатый». С нас стакан!

— Сочтемся! Давай-ка обозначьтесь, «Долина»!

Виноградов недоуменно посмотрел на Медведева — чем это обозначаться? Как? Костром? Дым-шашками, которых нет?

— Айн момент!

Младший лейтенант вскочил, в два прыжка очутился у бруствера и достал что-то из-под бронежилета. Темный рифленый комок вылетел из его руки, описал дугу и с хлопком разорвался на некотором удалении от милицейских позиций. Видно было, как воздушная волна слегка пихнула равнодушный ко всему вражеский труп, облако пыли осело на трассу.

— Спасибо, «Долина»! Поняли…

Слегка завалившись на бок, боевые машины рванулись вперед, за скалу.

— Есть мнение, что изъятое оружие положено учитывать. И сдавать.

Особого осуждения в голосе Виноградова не было, и вернувшийся взводный это понял безошибочно:

— Бакшиш, капитан. Сувенир! Видишь, пригодился.

— Чего уж теперь.

Оба настороженно прислушались, но вместо ожидаемых разрывов реактивных снарядов и пушечного грохота на кордон накатилась новая волна монотонного рокота: вертолеты возвращались.

— «Долина», слышите нас?

— Слышим, «двадцатый»!

— Цели не вижу, «Долина»! Не вижу цели!

— Не понял?

— Нету никого, «Долина»! Не видно.

— Дай, капитан! — Медведев вернул себе переговорное устройство. — Мужики! Зачистите тут для порядка, а потом проверьте туда дальше, по дороге, — может, они к себе сматываются. Больше некуда!

— Добро, «Долина»!

Боевые машины выполнили маневр, потом зависли напротив «скворечника» — одна чуть выше, другая пониже. «Двадцатый» выкинул из-под брюха две жирные яркие стрелы, затем развернул вдогонку ракетам трассирующий веер.

— Все, «Долина»! Концерт по заявкам пехоты окончен. Пока, до встречи!

— Спасибо, мужики!

Вертолеты скрылись, унося с собой рев моторов и затухающее эхо огневой зачистки.

— Пойдем?

— Пошли, сходим…

В комментариях личный состав не нуждался: радиостанции были не только у офицеров.

— Поздравляю! Геройская оборона Анарской крепости завершена, — балаганно возгласил Медведев, но осекся, вспомнив, видимо, о лежащем в двух шагах Лукьянове. — Словом… Товарищ капитан обещает все это красочно расписать, чтобы награды там всякие, медальки…

— Кончилось, ребята. Спасибо. Поздравляю!

Было чему радоваться, но пока не хотелось.

— Станкевич, Голубев. Долгоносик! За мной, Скрябин! За старшего здесь. Пошли! — взводный снял автомат с плеча и полез через каменную кладку.

Сначала поравнялись с трупом. Один из милиционеров нагнулся, перевернул его на спину: лет сорока, заросший, с большими крестьянскими ладонями.

— Силен! — Автомат тянулся из сведенных судорогой рук с большим трудом.

— Карманы проверь! — сюрпризов можно было не опасаться: для того чтобы заминировать мертвеца, у бандитов не было ни времени, ни возможностей.

Под ногами звенели бесчисленные, казалось, гильзы. С каждым шагом становились заметнее свежие сколы и воронки. Чей-то кровавый подтек, непонятная брезентовая рукавица. То, что осталось от второго поста… Следы колес на обочине…

— Вон! Здесь у них миномет стоял.

Виноградов приблизился: ржавый остов «Запорожца», за ним — характерные углубления в щебне и два зеленых казенных ящика.

— Удрали.

— Сколько же мы их? Человек пять?

— Да нет, побольше… — Виноградов уже прикидывал предполагаемые потери бандитов. — Лукьянов с ребятами четверых, второй пост пару… И тот, в шляпе…

— Доложим — десять. Пусть кто хочет, приедет пересчитает!

Спорить с Медведевым никто не собирался.

— Так и доложим.

Ожила радиостанция.

— Что? Не понял!

Сквозь треск и шелест помех удалось разобрать:

— Колонна на связи. Подходит!

— Надо встретить.

Возвращаясь, Виноградов взглянул на кордон глазами нападавших: мешки, неровная кладка стены, сырой флаг на погнутом шесте. Каски, мелькание камуфляжа. Это было последнее, что увидел тот, лежащий сейчас на обочине.

— Привет, служивые! — махнул беретом один из бойцов. От запыхавшихся чумазых бэтээров навстречу по-хозяйски вышагивал обвешанный оружием офицер-десантник. Следом, стараясь не оступиться, спешил крохотный связист в напяленной на глаза каске, торчащая из-за его плеча антенна упруго и радостно кивала капитану.

…Побриться и принять душ Владимир Александрович успел. А вот переодеваться не стал специально. Слухи об утреннем бое были в центре внимания широких станичных масс, питерские шевроны вызывали повышенный интерес, и капитан резонно претендовал на причитающуюся ему долю славы.

— Прошу прощения… — Первым встреченным оказался постовой в холле гостиницы.

— Да?

— Ребята рассказали. Те козлы что, смотались? К себе? Назад?

— Ну, видишь ли… — Виноградов не знал, стоит ли вдаваться в подробности. — Вертолетчики догнали их уже у самого поста ГАИ. То есть фактически на границе. И не решились. Правильно, наверное.

— Как это — правильно? Ни черта себе! Во дают!

— Ну, если с точки зрения нашей… Да, конечно, врезать стоило. Но! Потом последствий всяких дипломатических, вони, шума, гама… Доказывай, кто первый начал, на чьей территории… А так — завтра прессу отвезут, они напишут, снимут! Факт налицо.

— Да пропади они пропадом! Тоже — государство! Один полк спецназа, да пару штурмовиков…

— Ладно, бывай. — Капитан, не оглядываясь, вышел на шумную, по случаю хорошей погоды, улицу.

…В краевом УВД рабочий день уже закончился, поэтому, поплутав по чистеньким и ухоженным коридорам, Владимир Александрович не сразу нашел дверь с нужной табличкой.

— Разрешите? — постучался он.

— Попробуй.

Заместитель начальника Управления по оперативной работе выглядел, как персонаж милицейского сериала застойных лет: просветы на погонах, виски с налетом благородной седины, волевые челюсти и умный взгляд профессионала. В сущности, это был тот редкий случай, когда форма соответствует содержанию: полковник действительно считался классным сыщиком, любил жену и неплохо играл на аккордеоне. Два ранения и инфаркт говорили людям знающим больше, чем ряд пестрых ленточек над карманом кителя.

— Заходи, герой дня!

Что-то в начальственном голосе Виноградову не понравилось.

— По вашему приказанию прибыл.

Только сейчас он заметил Синицына. Как-то странно посмотрев на капитана, оперативник не сказал ни слова и уткнулся в бумаги, разложенные на подоконнике.

— Садись.

— Есть! — Владимир Александрович к подобному приему готов не был, поэтому лихорадочно пытался сориентироваться в обстановке.

— Ишь, строевой какой! Говорят, ты раньше опером работал?

— Да. Восемь лет.

— Вот! Тем более! И так обосрался…

Опешивший капитан даже не сообразил, стоит ли возмутиться.

— Ладно. К несчастью, не ты один. Вон сидит — клоун! Лопух!

— Товарищ полковник! В чем дело? Объясните. — Владимир Александрович почувствовал: случилось действительно что-то серьезное, и он, капитан Виноградов, каким-то образом… Или подставили? Кто? Синицын?

— Объясняю! — Грозный хозяин кабинета устало мотнул головой: — Объясняю. Смотри!

Он взял пачку фотографий и припечатал ее к столу перед капитаном. Черно-белые снимки зафиксировали единственный объект — знакомую Владимиру Александровичу белую «двойку»: общий вид спереди, сбоку, сзади, пулевые отверстия в стеклах, крупно — номерной знак. Подробно: туго набитые, уложенные вплотную один к одному полиэтиленовые пакеты в распоротом нутре сидений, под обивкой двери, в пустотах запасного колеса, еще где-то среди мешанины рычагов и тросов.

— Сам понимаешь — не зубной порошок. Что-то не понятно?

— Нет. Все ясно.

Задавать вопросы не имело никакого смысла.

— Как сопливых щенков! — Полковник снова начал заводиться. — Мало того, что машину не удосужились посмотреть, — нет, еще и сопровождающих выделили! Конечно, кто же сунется, если опер едет да еще автоматчик при всех регалиях. Сколько раз вас по пути к станице тормозили?

— Два. Один раз вояки, потом патруль казачий с милиционером. — Синицын отвечал еле слышно, снова и снова переживая недавний позор.

— Вот! Без вас черта с два бы он проскочил! А тут: ах-ах! срочно всем! нападение! бандиты! Какой уж тут досмотр…

Виноградов представил себе картинку: все точно, психологически рассчитано по высшему классу. Козлы мы безрогие! А Яниев этот — да, лихой парень, ничего не скажешь. Храбрый. Наглец, конечно, но…

— Как взяли?

— Как-как! Через каку… Чудом получилось, что военная разведка адресок пасла, у вокзала. Там их прапорщик один из отдела перевозок засветился.

— Мы у штаба с твоим бойцом высадились, — оперативник наконец решился вставить слово самостоятельно, — а старлей дальше поехал, сказал, к сестре. Обещал на обратном пути забрать… Ох, сволочь!

Он застонал и снова уткнулся в бумаги.

— В адресочке твоего дружка-наркомана и повязали с поличным, «контрики» повязали, а должны бы по идее — мы! Красиво взяли, с поличным: дали выгрузить часть, а остальное… — Полковник показал на фотографии. — Что делать будем?

— Не знаю.

— Под суд — за халатность? Или домой вас с позором отправить? Написать: так, мол, и так…

— Как считаете необходимым.

— Как считаю… Ладно, решим!

Все трое понимали: от скандала никто не выиграет. Скорее всего полковник столкуется с «контриками», выдадут за совместную операцию, будто так и надо. Может, обойдется это в ящик «Абсолюта» да в пару ответных милицейских услуг…

— Разрешите идти?

— Иди пока. Вызову.

На улице уже загорелись фонари, а надо было еще дойти до госпиталя — намечалась капитальная пьянка у постели раненого бойца. Слава Богу, хоть хлопоты по отправке в Питер лукьяновского гроба взял на себя командир сводного отряда.

В названии использована цитата из книги М. Велера «Приключения майора Звягина».

БМД — боевая машина десанта (сокр.).

ДШК — крупнокалиберный пулемет.

В. Барковский, А. Измайлов «Печень по-русски. Русский транзит-2».

Эти события описаны в повести «Десять дней в неделю».

Эти события описаны в рассказе «Жертва фигуры»

Эти события описаны в рассказе «Отдельное поручение»

Эти события описаны в рассказе «Сестра наша, смерть»

Эти события описаны в рассказе «Жертва фигуры»

Эти события описаны в повести «Десять дней в неделю»