Название переулка, где располагался Центральный аппарат партии, уже давно служило поводом для насмешек. Весь этот район старых улочек в центре Москвы был очень даже приличным, но вот одно наименование – Лядский переулок – почему-то располагало всех кому не лень добавить лишнюю букву в начало слова.

Что удивительно, носил своё имя переулок с незапамятных времён, но хихикать над его новым скабрёзным прозвищем начали лишь после того, как в шестиэтажный дом, торцом выходящий на Лядский, вселилась правящая партия «Наша Россия». Вот такая она, народная любовь…

Руководитель Центрального аппарата партии Юрий Андреевич Руморев знал о столь двусмысленном шлейфе, тянущемся за Лядским переулком, однако относился к нему снисходительно. Причин такой терпимости было много. Две из них этот далеко не последний человек в партийной иерархии, как-то задумавшись, даже сформулировал. Ну, во-первых, в российских коридорах власти, как и в армии, с большим уважением относятся к крепкому словцу. «Мы на ём не ругаемся, мы на ём разговариваем» – эту присказку своего отца, генерала Руморева, Юрий Андреевич помнил с младых ногтей. Во-вторых, Руморев-младший и сам был не дурак, хорошо понимал, что русский анекдот к пустому месту не прилипнет. Ну а если прилип, то, значит, и место это не абы какое, а стоящее. «Раз говорят, значит – знают, – размышлял Юрий Андреевич, – а если знают, но всё равно продолжают говорить, значит – просто любят». И такая замысловатая логика Руморева очень даже устраивала.

Он вообще относился к той категории педантов, которые всему находят объяснение и всё раскладывают по полочкам. Это же ведь так удобно – один раз придумал объяснялку, а потом век живи и пользуйся. Юрий Андреевич настойчиво следовал принятому образу мыслей, установившимся привычкам и полагал, что вправе требовать того же от других. И очень не любил, когда вся так тщательно выстроенная в уме конструкция рушится. Порядок и понимание в собственной голове ценил он превыше всего и считал главным своим конкурентным преимуществом.

Кстати сказать, по партийным меркам был Юрий Андреевич Руморев довольно молодым человеком, ещё и сорока не исполнилось – возраст удивительный для его высокой должности. Поэтому-то про «конкурентное преимущество» знал не понаслышке и регулярно доказывал его, ловко карабкаясь вверх по партийной лестнице. Но сейчас он пребывал в панике. Ведь ладно бы где-то на стороне проблемы возникли, так нет же, на собственном сайте виртуальный нарыв вырос. Столько строил этот партийный Интернет, а получил одни неприятности… Вырастил на свою голову… «Одних вырастил, других пригрел», – родилась в голове и встала на полочку чёткая формулировка, отчего Юрий Андреевич не на шутку разозлился и схватился за телефон:

– Необходимо срочно внести изменения в повестку ближайшего генсовета партии, – сердито распорядился он. – И ещё… Соберите всю информацию по нашим договорам с фирмой «Web-студия 2.0». Меня интересует, сколько денег мы им уже заплатили за последний год и сколько планируется выделить в ближайшее время…

Свою первую встречу с партийным начальством Алексей помнил хорошо. Уже прошли предварительные переговоры, когда всю их троицу: его, Лизу и Макса – пригласили в Лядский переулок. Вернее, Лизка здесь была и раньше, ведь именно ей на голову свалился партийный контракт.

Этой способности Лизаветы – оказаться в нужное время в нужном месте – Алексей уже давно перестал удивляться. Мисс Да (так звали её друзья) всегда утвердительно отвечала на самые невероятные предложения, которые поступали их веб-студии от разного рода заказчиков. И хотя иногда компаньоны в ужасе хватались за голову с воплем: «Лизка, ты сошла с ума!», мисс Да так убедительно объясняла, почему невозможное возможно, что ей верили. Потом, правда, Лёха долго ворчал, а Макс невозмутимо посмеивался, но зато, когда всё получалось, принимали как должное.

Ту первую встречу в самом большом на этаже партийном кабинете проще было назвать одним словом – смотрины. Причём, в буквальном смысле. Алексей это понял, когда вместо здрасьте Руморев внимательно оглядел их и бросил своему заместителю, задавая шутливо-свободный тон разговора:

– Ну вот, вполне прилично выглядят… А вы говорили: интернетчики, – он поднялся навстречу, но персональным вниманием удостоил, конечно же, Лизку. – У вас интересный галстук…

Хорошие галстуки были слабостью Юрия Андреевича Руморева. Откуда Лизка об этом пронюхала, неизвестно, но пронзительно-синий шёлковый галстук к своему брючному костюму она завязала таким мудрёно-редким «принцем Альбертом», что не обратить внимания на этот узел Руморев не смог.

– Спасибо, мне тоже нравится, – ничуть не смутившись, ответила Лизавета и улыбнулась: – А вы ожидали, что я в дредах приду?

– Ну… с вашим бизнесом и безупречной репутацией, – сделав акцент на последнем слове, хозяин кабинета многозначительно улыбнулся в ответ, – вы можете себе позволить как угодно приходить, – и жестом пригласил друзей садиться.

«А ведь мы ровесники», – неожиданно для себя открыл тогда Алексей. Странное дело, раньше, когда он наблюдал этого человека по телевизору, у него такого чувства не возникало. А теперь, помимо удивления, даже жалость какая-то мелькнула: «Как же он, бедолага, здесь выживает? Скучно ведь».

До недавних пор Юрий Андреевич Руморев был так же далёк от Интернета, как и Интернет от его партии, но где-то с год назад всё изменилось и параллельные прямые неожиданно пересеклись, притом что идея громко заявить о партии в Интернете принадлежала не ему – задачу спустили сверху. И пугало Руморева то, что он не понимал смысла этой затеи.

Официальный сайт, подконтрольные издания, через которые в Сеть запускалась нужная информация, – всё это давно существовало, было просто и понятно. Но зачем партии самой лезть в блогосферу, эту неподконтрольную сетевую помойку, где так не любят власть, где телевизор называют зомбоящиком, а его партийцев – андроидами, Руморев понять не мог.

На выборы ведь эти блогеры не ходят, да и не надо, чтобы они ходили, только статистику испортят. Переубедить и сделать лояльными их невозможно. А самое главное – их невозможно контролировать. «Тогда зачем весь этот огород городить?» – думал он ещё тогда, на Старой площади1, где родилась и была озвучена идея создания нового партийного Интернета. Но в глаза старших товарищей Юрий Андреевич смотрел понимающе, деловито кивал и даже умудрился такие сроки запуска проекта назвать, что хозяин кабинета, хотя и удивился, но, конечно же, одобрил партийное рвение Руморева.

И ведь не обманул Юрий Андреевич ожидания, всё в срок исполнил: и людей нашёл, и условия организовал. И сайты всякоразные стали появляться на партийной орбите. Название одному из них, кстати, сам придумал – «Берлога». Хорошее имя для партийного форума, с выдумкой, к символу партии – бурому мишке – очень подходит. Одного лишь не смог побороть Руморев – свою неприязнь к Интернету и ко всем, кто в нём обитает. Другие они, живут какой-то другой, своей жизнью. Вот и дожились до скандала, который поставил под угрозу всю его карьеру.

В отличие от основной массы чиновного люда, вынужденного в начале века спешно менять теннисные ракетки на горные лыжи, Юрий Андреевич Руморев новую царскую забаву принял легко. Всё нравилось ему: и скорость, и красивые горнолыжные костюмы, а уж тем более – горнолыжные курорты.

Уже много лет подряд ездил Юрий Андреевич после Нового года во французский Куршевель. И хоть поднадоел ему порядком этот курорт, но именно здесь собирались на заслуженный отдых люди его круга.

Так было и на этот раз. Несмотря на непонятное явление, которое по телевизору упорно называли «мировым финансовым кризисом», российская политическая и бизнес-тусовка, щедро удобренная гламуром, развлекалась на широкую ногу. Хотя на памяти Руморева они всегда так отдыхали, и никогда не было никаких проблем. А вот тут возникли…

И дёрнул же чёрт Юрия Андреевича вместе со всей компанией министров, банкиров и просто чиновников рангом много выше среднего в сильном подпитии выйти во двор ресторана, где они праздновали старый Новый год. А во дворе их уже ждали репортёры, что самое удивительное – российские, которые и засняли всё, в том числе и неуклюжую попытку Руморева спрятаться от славы.

Скандал разразился, когда после статьи в газете выступил президент с заявлением, что отныне и до конца кризиса все госчиновники высшего ранга будут согласовывать с ним не только время, но и место своего отдыха. И хотя Юрий Андреевич формально не был госчиновником, пару неприятных разговоров на Старой площади ему пришлось вытерпеть. И требование к нему в администрации было одно: делай что хочешь, но лимит на скандалы вокруг твоей фамилии исчерпан. Очень переживал по этому поводу Руморев. Массу сил и средств положил на то, чтобы заблокировать опубликованный из Куршевеля материал, лишь бы не пошла гулять тема по российским газетам и телеканалам. И вроде не напрасными были его усилия, волну удалось быстро погасить, так что довольно скоро забыли эту историю.

Но кто-то, видимо, не забыл и решил напомнить грешки Румореву. Три дня назад в его же собственной «Берлоге», на форуме его же партии была создана каким-то провокатором тема, в которой подробно описывались похождения Юрия Андреевича, а особо сочно – его бегство от славы в сторону клозета. Ну и заканчивались эти так напугавшие Руморева обвинения неожиданным выводом: после Куршевеля партия запускает в Интернете всё новые и новые проекты, списывая под сурдинку миллионы, которые якобы идут на блокировку любого негатива в адрес Руморева.

Вот такого удара в спину, да ещё и сейчас, Юрий Андреевич не ожидал. Как мог возникнуть и целую ночь провисеть на партийном сайте столь возмутительный пасквиль в его адрес? Это ли не диверсия?! И ладно, если это непростительная оплошность снизу, а вдруг это целенаправленное указание сверху – топить его, Руморева? А вдруг это как-то связано с недавним назначением нового, никому не известного чекиста на третий пост в партии – должность секретаря генсовета…

Впрочем, опыта внутрипартийной борьбы Юрию Андреевичу было не занимать, потому не стал он бить в колокола, распорядился ввести жёсткую модерацию всего, что публикуется на партийных сайтах, после чего включил в повестку ближайшего генсовета пункт о запуске очередного интернет-проекта партии. Такого проекта, чтобы никто не посмел даже косо посмотреть. Вот тут-то новое начальство себя обязательно проявит, и станет ясно, случайность обличительный пасквиль или чьё-то целенаправленное действо. А уж он на всё это посмотрит и примет правильное решение…

– Лёш, у меня новости… – Лизавета устало плюхнулась в кресло и жалобно протянула: – Зови Макса, спасать меня надо.

– Очередная авантюра намечается? Опять Путин на кнопку нажимать будет? Опять наобещала бог знает чего?

– Не опять, а снова, – огрызнулась Лизавета, – тоже мне, спаситель нашёлся, обращайся после этого к нему… – и, подвинув к себе телефон, сама набрала внутренний номер. – Максик, зайди к Лёшке, разговор есть…

…История с кнопкой была хохмой для внутреннего пользования. Несколько месяцев назад, когда они запускали первый сайт партийного портала, Руморев неожиданно озадачил их: во-первых, время на отладку сокращалось в три раза, так как решил он приурочить запуск к съезду партии, ну и во-вторых, Румореву теперь нужна была ещё и сногсшибательная презентация всего партийного Интернета. И летели все их предложения в корзину до тех пор, пока Лизавета не придумала соорудить на съезде некую кнопку, на которую должен нажать сам Путин как председатель партии, дабы запустить портал. Признаться, предложила она заведомо невыполнимую на её взгляд идею осознанно, чтобы от них отцепились и дали спокойно работать. Но идея с кнопкой, а главное, с Путиным, так вдохновила Руморева, что стала его идефикс. И Юрий Андреевич ещё долго нахваливал Лизавету за находчивость, чем изрядно смешил её друзей…

– Садись, друже, поудобнее, похоже, у Лизки есть для нас новости, – кивнув другу, появившемуся в дверях, Алексей достал из ящика стола пачку табака, сигаретные фильтры и машинку для набивания сигарет. – Макс, тебе крутить? А тебе, Лиз?

Высокий мужчина с густой шевелюрой и постоянным шарфиком на шее тем временем поцеловался с Лизаветой, невозмутимо угукнул Алексею в ответ и вальяжно устроился на диване.

– Ну ты же знаешь, Лёш, – чуть улыбнулась Лизавета, – что курю я раз в пятилетку, и повод для этого нужен особый. Надеюсь, Руморев этим поводом никогда не станет.

– Ага, знаю… – Алексей невозмутимо забил сигаретку и протянул её через стол Максу, обращаясь к нему: – Курит, Максимка, наша Лизавета исключительно, когда влюбляется, ну ты в курсе. Очень надеюсь, что Румореву это не светит. А может, светит, а, Лиз?

– Я вот тебе сейчас засвечу, выпросишь-таки! – деланно нахмурилась она.

– Понял. Так бы сразу и сказала. Сдаюсь! – Алексей нарочито испуганно вскинул руки, и они рассмеялись, довольные, что ритуал дружеской встречи как всегда был соблюдён.

– Как дети, блин, – ухмыльнулся Макс, – одно и то же каждый раз… Ты лучше скажи, Лиз, когда по поводу Бена курить будешь? А то ходите тут вечно кругами…

– Да вот сделает сайт Путина, тогда можно и пыхнуть, – не глядя на Алексея хитро улыбнулась Лизавета.

– Т-а-а-к… вечер перестал быть томным… Нет, ты это слышал, Лёха? Чего молчишь?! – Макс лишь развёл руками. – Ну выкладывай уж, раз начала.

– Да, собственно, я почти всё и сказала. С нас сайт Путина. К внеочередному съезду партии. У нас три месяца на всё про всё – придумать, утвердить и сделать.

– Слушайте, прав Черномырдин, здесь какую партию ни строй, всё равно КПСС получается, – скептически покачал головой Макс. – Что же они всё показухой на этих съездах занимаются? И в прошлый раз, и сейчас…

– Да ладно тебе, Макс, – устало смахнула чёлку с глаз Лизавета, – я этой фигнёй уже и не парюсь. Главное, что времени отвели по-божески. Могли ведь, как тогда, за месяц задачу поставить… В общем, пацаны, отвертеться я не смогла, только бюджет двойной для веб-студии выбила. Денег будет много, правда, на дополнительных условиях.

– Ну и то хорошо, – помолчав, затушил сигарету Макс, – да и вообще… Время есть, деньги тоже – нормально. Головняка, конечно, мы себе наживём с этой любовью к великому, но ты права, могло быть и хуже. А что за условия, небось, опять сроки оплаты сдвигают?

– Да нет, – усмехнулась Лизавета, – на этот раз заплатят всё и сразу. Они другого хотят… Чтобы мы вступили в партию.

– Что?! – хором спросили Макс с Алексеем.

– Это условие Руморева. У него неприятности. Кто-то компромат разместил на сайтах, что мы для него делали, скорее всего, оппозиция. Вот ему и нужны гарантии нашей лояльности. В противном случае отношения с нами прекращаются и все договоры между партией и «Web-студией 2.0» расторгаются.

– Какие-то странные у него понятия о гарантиях, скажу я тебе, – недоумённо пожал плечами Макс. – Ну и что ты ответила? Имей в виду, Лиза, моё жизненное кредо – не член!

– О тебе речь и не идёт, Максик. Румореву Алексей нужен, как директор. Ну и я паровозом, потому как мелькаю постоянно на глазах.

– Слава богу, – усмехнулся Макс, – а то и не представляю, как тебе за меня выкручиваться пришлось бы.

Они оба повернулись к Алексею.

– О чём молчишь, Лёш? – Лиза внимательно смотрела на него. – Что думаешь обо всём этом?

– А что тут думать, – спокойно ответил Алексей, – раньше надо было думать, когда ввязывались. А сейчас прыгать надо в такт заказчику. Для нас это бизнес и ничего более, – как мантру произнёс он последнюю фразу.

Алексея из «Web-студии 2.0» все его многочисленные интернет-знакомые, друзья и приятели больше знали как Бенджамина. Или просто Бена. Когда-то давно, заводя свой первый блог, Алексей не поленился и сделал себе необычную аватарку – картинку вместо фотографии. Зелёный Бенджамин Франклин со стодолларовой купюры с застывшей в уголке глаза крупной слезой выглядел оригинально да так и прижился на долгие годы, подарив автору прозвище не только в Интернете, но и в жизни.

Идея собрать веб-студию из трёх составных частей – его, Лизаветы и Макса – родилась у Бена не сразу. Сначала он наконец вернулся в Москву после своего побега из Нью-Йорка и трёхмесячного путешествия по Америке, вернулся почти без денег, но полный идей, зароков и уверенности в себе. Вернулся и решил, что отныне будет заниматься только Интернетом и забудет про прежнюю профессию.

А спустя два года на очередном проекте, который они запускали уже с Максом («Как, ты не знаешь этого компьютерного гения? – удивлялись американские программеры, с которыми он так славно отвисал на Западном побережье и которым выложил все идеи на экспертизу. – Он же русский, как и ты! Вернёшься в Россию, сразу ищи его, тогда не прогоришь…»), Алексей вдруг узнал, что в Москве появилась и Лизавета, его давняя подруга ещё из той, прежней жизни. И хоть была Лиза в интересном положении и глубокой депрессии, но это его не остановило.

– Говорю тебе, она коммуникатор от Бога, – заявил тогда он Максу, – девка чёрта лысого продать сможет кому угодно, если только захочет. Надо хватать, пока свободная.

Вот и схватились они тогда втроём друг за друга, и как-то всё у них удивительным образом срослось и в отношениях, и, как следствие, в бизнесе. Название их интернет-агентства уже года через три стало именем нарицательным на московском веб-рынке, да и первые большие деньги их не развели. Может, оттого, что не такие уж и большие были те деньги, а может, потому, что безоговорочно верили в гениальность друг друга и не лезли в чужой огород. Лизка отвечала за поиск клиентов и заказчиков, Алексей – за креатив и контент, ну а Макс был потрясающим веб-технологом, хотя и занудой иногда он тоже был.

Несмотря на кризис, дела у «Web-студии 2.0» и сейчас шли неплохо. Спасибо контракту с партией. Когда в самый разгар кризиса, в конце прошлого года, отрасль заметно просела и начали отваливаться даже многолетние партнёры, «Web-студия 2.0», в отличие от конкурентов, не стала сокращаться, а постепенно перевела весь персонал работать над партийным проектом, благо Лизавете пока удавалось добиваться его расширения.

Придумывали они партийный Интернет легко. Пятнадцать сайтов и порталов ведущих партий мира, от Штатов до Японии, от Европы до Австралии, с «заездом» в Китай и Индию, были изучены Беном до мельчайших подробностей. Все новые сервисы и технологические решения досконально разбирались и моделировались Максом. И лишь после такой глубокой проработки Лизавета, вооружившись мировым партийным мейнстримом, делала Румореву очередное предложение, заручившись, естественно, поддержкой людей из его окружения, от которых зависело расположение Юрия Андреевича.

В общем, работа шла, проекты, за которые партия, хоть и с большой задержкой, но всё же платила, сменяли друг друга. Правда, была и обратная сторона у этого политического контракта – приходилось с головой погружаться в атмосферу Центрального аппарата. И выныривать порой было ой как не просто. Но деньги-то, как известно, не пахнут.

Самое время признать, что отношения с деньгами у Бена были предельно простыми. Они легко находили друг друга и также легко расставались, чтобы потом вновь непринуждённо встретиться. Деньги словно любили его, а он уважительно относился к ним за то, что те всегда возвращались, но при этом не упускал возможности посмеяться над священным трепетом, который деньги возбуждали у других. Наверное, поэтому его Бенджамин Франклин и рыдал над собственной судьбой золотого божка. Впрочем, этот аватар вызывал скорее не смех, а размышления.

Индивидуальный социальный пакет «машина – квартира – дача» Бена уже давно не волновал. Автомобиль он имел немецкий, не то чтобы спортивный, но купе. На ночь парковал его в подземном гараже дома в том районе Москвы, который ему очень нравился. Зато друзей удивил дачей, вернее её месторасположением. В то время как все стремились сократить расстояние от загородного дома до МКАД, Бен взял да и прикупил домик в Ростове Великом, за двести километров от Первопрестольной. А потом долго отшучивался: давно, мол, мечтал иметь усадьбу с видом на Кремль. Вид со старого крепостного вала, на котором стоял этот дом, действительно был великолепен: одни окна выходили на Ростовский кремль, другие на озеро. Последним хозяином особняка был никому не известный местный художник, в талант которого не верили даже его наследники, ведь писал он всё время вид из окна – красивое озеро Неро. Сквозь ветки деревьев весной и замёрзшие стёкла зимой, а ещё на восходе и при закате – один и тот же вид, одно и то же озеро. Так и досталась Алексею неразобранная мастерская в мансарде на втором этаже, в которой хранились почти четыре десятка пыльных холстов и эскизов. В общем, нравился ему этот дом, который он переделал под себя, даже нравилось называть себя ростовчанином с московской пропиской.

Хотя не меньше чем дом, ему нравилась дорога к нему. Нет, не само Ярославское шоссе, а то ощущение, которое всегда охватывало его, когда он выводил автомобиль на загородную трассу. Очень любил Бен погружаться в такое состояние, когда он, автомобиль и дорога – одно целое, когда правильно подобранная музыка и скорость создают ощущение полёта.

– Дорога – вот моя медитация, – как-то признался он Лизавете, которая что-то рассказывала про своё увлечение йогой, – не поверишь, Лизка, у меня за рулём сознание расширяется, – шутил Бен.

Но на самом деле в чём-то был прав. Все его лучшие проекты рождались после общения с дорогой.

Потому и дачу выбрал подальше от Москвы. Потому и каждый свой отпуск проводил за рулём, наматывая на колёса арендованных авто страны и континенты. Почти всю Европу с островами, Америку с востока на запад (с этого всё и началось) и даже Австралию по периметру объехал Бен в компании таких же повёрнутых на дороге приятелей.

Кстати, пора поговорить и о внешнем облике Алексея, ибо любой герой, который не пробуждает у своего читателя, особенно женской его половины, симпатии или дружеского расположения, обречён. Помните, как трагично про это поётся у Земфиры:

Поэтому, хоть наш Бен и неравнодушен к певице Земфире, срочно вернёмся к его внешности.

Всё высокое – рост, лоб и подъём стопы. Всё длинное – руки, ноги и нос. Зелёные – только глаза и та самая знаменитая аватарка, сделавшая его Беном. Кстати, при определённых обстоятельствах глаза могли приобретать желтоватый оттенок, но к внешности эти обстоятельства имеют слабое отношение. А ещё он был рыжий. Ну не рыжий-рыжий, и если уж честно, то совсем не рыжий. Но когда-то давным-давно, ещё в звонком детстве, было у мальчика Алёши большое рыжее пятно на русой головке, прямо на макушке. После десяти лет медно-рыжее стало уступать тёмно-русому и к взрослой жизни пропало с головы совсем, что не мешало ему чувствовать себя другим, ведь про себя всегда знаешь много больше остальных. Хотя остальные тоже бывают наблюдательны. Например, одна из его любимых женщин, сказавшая как-то утром: «…Лёшка, ты сейчас похож на римского патриция. Я себе их такими и представляла…» Впрочем, эти влюблённые выпускницы истфака такие романтичные, да и давно это было, чтобы воспринимать всерьёз столь лестную характеристику.

В свои тридцать семь лет Алексей был свободен от предрассудков и, как следствие, ненужных штампов в паспорте. При этом минусы одинокой холостяцкой жизни его совершенно не смущали. Он умел влюбляться сам и влюблять в себя женщин, а женщины любили его и жили с ним, пока не наступала пора расставаться. Последний раз, кстати, такая пора наступила совсем недавно, и он снова был свободен. Удивительно, но даже после разлуки почти все женщины Бена дружили с ним. Так что в отличие от многих мужчин своего поколения перемен, Бен вёл счёт не бывшим жёнам, а любимым женщинам. Согласитесь, есть разница не только по форме, но и по содержанию. Вообще, он неплохо устроился в своей жизни, этот Бен…

– Варя, привет, можешь говорить? – участливо спросил он в трубку телефона.

– Салют, Лёшка! Конечно, могу…

– Ну тогда говори! – весело перебил её Бен и засмеялся, откидываясь в кресле.

– Развлекаешься, как всегда? – Варвара была девушка строгая, но к Алексею относилась хорошо и снисходительно терпела его постоянные шуточки. – И не надоело ещё на один и тот же прикол каждый раз меня покупать?

– Не-а, не надоело, да и зачем новые приколы, если ты на старые ведёшься?

– Шутник… Давай выкладывай, с чем звонишь?

– Эх, Варя-Варя, строга ты ко мне, все чувства на корню рубишь… – смеялся Бен.

Познакомились они с Варварой года два назад, когда делали сайт одному важному члену Совета Федерации. И девушка Варя, руководитель секретариата сенатора, помогавшая тогда «Web-студии 2.0» общаться с заказчиком, потом вдруг оказалась хорошей подругой и последние месяцы частенько выручала Алексея дельным советом, как обойти те или иные аппаратные препоны внутри партийной системы, которая мало отличалась от других государственных структур. Ведь в отличие от Бена и его друзей госслужба была её стихией.

Но сейчас Алексей звонил по другому вопросу. Он уже несколько дней корпел над сайтом Путина и ничего путного, уж извините за каламбур, не мог придумать.

– Скажи, Варя, за что ты Путина любишь? – неожиданно спросил он. – Не пугайся, на меня сайт его свалился, мыслей куча, а куда рулить, не знаю…

– Поздравляю, растёшь на глазах, – рассмеялась Варя и после секундной паузы спросила: – А с чего ты решил, что я его люблю?

– Ну здрасьте, приехали, – усмехнулся Бен, – работа у вас такая, государевы люди должны любить своего суверена. Это мы душу за деньги продаём, а вы-то исключительно за идею.

– Ну да, ты прав, с деньгами у нас не ахти… Но с идейностью-то ещё хуже. Какая уж тут любовь… Ты меня знаешь, Лёшка, я халтуру терпеть не могу, всё, что от меня зависит, сделаю по максимуму и даже чуть больше, но любви от меня требовать не надо. За это могу и укусить нечаянно.

– Стоп-стоп-стоп! – опешил Бен. – Варь, я что, на больную мозоль наступил? Ты как в том анекдоте, на вопрос: «Как дела, как здоровье?» целую историю болезни вывалила. Ты что, сердишься?

– Нет, Лёшк, извини, пожалуйста. Что-то меня действительно не в ту степь занесло. Ну не знаю я, что тебе ответить. Ну юмор у него своеобразный, мужской очень, нравится иногда.

– Ты знаешь, Варя, я тут историю одну вспомнил, удивила меня, может, и тебя развлечёт. Я же давеча две недели Шотландии посвятил, если помнишь.

– Помню, Лёша, ещё раз спасибо за сувенирчик.

– Перестань, ну что ты. Так вот, на обратном пути везёт меня в аэропорт таксист. Пожилой такой дядька, я думал, индус, но разговорились, оказалось, из Бангладеш родом, уже 20 лет, как в Великобритании осел. И, представляешь, спрашивает он у меня где-то на полпути: «А как там у вас президент Путин поживает?»

Я растерялся. «Да не президент он уже, – отвечаю, – 2009 год на носу, уже два года, как его преемник у нас президентствует, а как дальше будет, так и фиг его знает, может, снова из премьеров в президенты вернётся». Ну и этот Али-Баба из Бангладеш, ничего явно не поняв из моих объяснений, всю оставшуюся дорогу восторженно втюхивал, какой молодец мистер Путин за то, что один во всём мире мистера Буша не боится.

Ну мне же надо что-то ему отвечать, я и говорю: «А ваш мистер Браун тоже ничего, энергичный, шотландец к тому же…» А он меня перебивает вопросом: «А кто это?» Варя, представь, пожилой работяга, мигрант из жопы мира, да простит меня его Бангладеш, столько лет проживший в Соединённом Королевстве, рассказывает мне про Путина, а самого популярного за последнее десятилетие английского премьера не знает. Как тебе?

– Да никак, – быстро ответила Варя. – Всё логично, Лёшка, мы знать не хотим наших, они не знают своих. Баланс, называется. Вот мы все и балансируем.

– Ну а мне-то что делать?!

– Присоединяйся, Лёшечка, присоединяйся!

Офис «Web-студии 2.0» располагался в старом арбатском доме с мезонином, где они арендовали полтора этажа с отдельным выходом на Трубниковский переулок. На первом, в трёх больших залах, обитали программисты, дизайнеры и верстальщики, а небольшие комнатки на втором этаже занимали Алексей, Лиза и Макс. Были их кабинеты хоть и маленькие, но светлые, и попасть к ним наверх можно было по старинной чугунной лестнице через большой круглый холл, в котором они устроили зал для переговоров, где принимали гостей и проводили совещания. Но сейчас ни гостей, ни клиентов в офисе не было, традиционную утреннюю планёрку уже провели, Лизавета укатила куда-то по своим делам, а Бен сидел у Макса и, чем-то расстроенный, пил кофе.

– Куда Лизка поехала, не знаешь? – спросил его Макс.

– А что тут знать? К Румореву поехала, заявления о приёме в партию повезла. Вчера я написал… – и Бен снова надолго замолчал. – Интересно, а к чему Путин снится? – он устало потёр переносицу, одним крупным глотком допил свой кофе и переспросил: – Как думаешь, Макс, к чему, а?

– К чему – не знаю, а после чего – догадываюсь, – хмыкнул Макс. – Кто-то из нас вчера крепко завис кое с кем. Уж не ты ли?

– Нет, вчера было славно, зависаю я сегодня, – угрюмо признался Бен. – И спал-то всего ничего, а приснится же такое… Откуда что берётся…

– А ты исповедуйся, братец, тебя и отпустит.

– Уж не тебе ли исповедоваться, отец Максимус?

– Да хоть бы и мне, – широко улыбнулся Максим. – Моей дочке старшей одно время кошмары стали сниться, совсем измаялась девчонка, спать ложиться боялась. Так мы её к доктору сводили, а тот, помимо всего прочего, ей коробку цветных карандашей с альбомом вручил. «Как проснёшься, – говорит, – сразу доставай и рисуй свой кошмар. Пару раз раскрасишь в разные цвета, он и уйдёт». Ну и нас проинструктировал, чтобы чёрных карандашей в коробке не было. Помогло, между прочим. Так что вываливай свой ужас-ужас, раскрашивать будем, – улыбался он.

– Да не было никакого кошмара, так, муть какая-то… Пойдём пообедаем, по дороге расскажу…

– Слушай, ну ты если клина поймал с этим сайтом Путина, может, съездишь куда-нибудь на недельку, развеешься? У тебя же вечнооткрытый «шенген», садись на ероплан да и лети себе.

– Да я думал уже, Макс, об этом… И виза открыта, и друзья без всяких виз в гости зовут… Может, и правда, бросить всё и уехать в какой-нибудь Урюпинск?

– Конечно! Он ещё спрашивает! Конечно, ехать! И неважно куда, – засмеялся Макс, – а сейчас – обедать!

Они вышли из офиса, направились в сторону Нового Арбата, где в ближайших кафешках обычно и обедали. Отсмеявшись по пути над снами друг друга, они свернули в маленький грузинский ресторанчик «Мимино» на углу Трубниковского переулка, где их встретили ненавязчивая музыка из одноимённого фильма и пожилой усатый администратор.

– Гамарджоба, генацвале, всегда рад тебе, проходи, дорогой, давно ждём тебя, – низким голосом с сильным кавказским акцентом поприветствовал усач Бена, крепко пожимая ему руку.

Затем, слово в слово повторив то же Максу, усач провёл их через весь зал на открытую уютную терраску, где сейчас никого не было.

– Что кушать будете, генацвале? Как всегда или посоветовать?

– Мне, как всегда, долму, – улыбнулся Макс.

– Спасибо, Гиви, а мне супчик какой-нибудь, только повкуснее, – попросил Бен.

– У Мананы сегодня харчо из баранины, – многозначительно посмотрел на него усач. – Зря хвалить не буду, дорогой, ты Манану знаешь.

– Да, Гиви, отлично, спасибо. И можно всё сразу подавать.

Совсем скоро на столе появились корзинка с пури, две бутылки «Боржоми», свежие овощи с зеленью, пара пиал с ткемали и аджикой и сырная нарезка.

– Ты понимаешь, Макс, у меня все пазлы в кучку не собираются, – заговорил о своём Бен, – мыслей-то много, а в одно целое не выстраиваются, всё банальщина какая-то. Сайтов-то о Путине много, и разных, а вот что нам предложить, не знаю. Так, чтобы и официально было, лидер партии всё ж таки, и в тоже время уравновесить этот пафос. Гвоздя нет, на котором висеть всё будет…

– Про блог думал? – спросил Макс. – Web 2.0 – модная тема, беспроигрышная.

– Думал, конечно. Не наша тема, – Бен взял по веточке кинзы, укропа и базилика, собрал их в маленький пучок, затем отломил кусок ещё горячей лепёшки, макнул в ткемали и с аппетитом стал всё это жевать, закусывая красно-коричневым в своей спелости южным помидором.

– Почему? Медведев же недавно свой блог открыл и даже активничает там.

– Как же мне нравятся их лепёшки, а помидоры сегодня – просто бомба, налегай, – предложил Бен другу, отправляя в рот очередной кусочек. – Вот потому, что Медведев открыл, нам и нельзя повторяться. У президента Медведева своя концепция в сети, типа молодой и продвинутый юзер, и блог его чётко во всё это вписывается. Путин же другой и в Интернете, и в восприятии его Интернетом. Он по формату не может заигрывать с блогосферой, и мне кажется, что не только у меня такие ощущения, раз блога до сих пор нет. Хотя, согласен, блог Путина на сайте хорошо уравновесил бы его холодный официоз.

– Тогда ход конём, – Макс подцепил вилкой ломтик сулугуни и с удовольствием откусил от него, – весь сайт сделать одним большим блогом, но никому об этом не сказать. Не по форме и содержанию, а по подаче.

– В смысле?

– Вся информация от первого лица: я встретился, я поехал, я сказал, в конце концов, – невозмутимо жевал сыр Макс, – ну а дальше сам развивай…

– Сокращаем дистанцию между Путиным и пользователем? – ухватился за идею Бен. – Доверительность некая появляется… Типа сайт – первоисточник? И слоган – от первого лица – во всех смыслах подходит. Неплохо… А если ещё дать возможность онлайн-вопрос ему задать на сайте, так и вовсе закольцовывается.

– Ну ты это хватил, – скептически усмехнулся Макс. – Это сколько же вопросов будет? Когда он на них отвечать станет? Его пресс-службе тогда только на этот сайт и работать надо будет. Нет, не проканает, работать никто не любит.

– А неважно, Макс, что они любят, главное – идея правильная. В конце концов, ему необязательно на все вопросы отвечать, может и на один ответить, но на самый главный, который пользователи выберут, интерактивность опять же.

Симпатичная официантка в униформе а-ля стюардесса нечаянно прервала разговор:

– Ваш заказ, пожалуйста… – и стала выставлять тарелки с едой.

– Ох и нравится же мне ваша долма в виноградных листьях, – признался Макс.

– Кушайте на здоровье, тётя Манана рада будет, – расплылась в улыбке девушка.

Бен проводил её долгим оценивающим взглядом, на что Макс, посмеиваясь, спросил:

– Симпатичная, да? Но до Задрыгайло далеко… Помнишь?

– Да уж, Задрыгайло трудно забыть, – оторвав взгляд от «стюардессы», хмыкнул Бен.

Это была давняя история. Несколько лет назад, на заре создания «Web-студии 2.0», Алексей с Максом оказались в славном городе Таганроге, месяц работая на отладке сайта информационно-логистического центра местного порта. И вечера они проводили, зависая после работы в одном приятном ресторанчике на берегу Азовского моря. А что ещё можно делать вечерами в чужом, но таком тёплом южном городе?

Ресторан тот держал какой-то очень авторитетный ростовский пацан, у которого был один радующий сторонний глаз бзик – в его заведении официантками могли работать лишь самые красивые девушки побережья, которых он сам отбирал, много платил и за нравственностью которых весьма ревностно следил. Ну в том смысле, что запрещено им было заводить отношения с клиентами под страхом увольнения. И даже сейчас, много лет спустя, надо признать, что там был потрясающий цветник. Если уж примерный семьянин Макс не переставая крутил головой, то что тут говорить про Бена.

Алексей прямо извёлся, пытаясь обратить на себя внимание одной красотки, обслуживающей соседний столик, но связанная обязательствами и, прямо скажем, балованная мужским вниманием барышня упорно не замечала его. Попытки познакомиться разбивались о загадочную улыбку прекрасной казачки. И тогда, уже после изрядного подпития, Бен решился на фол последней надежды. На выходе из заведения он резко развернулся и громко потребовал книгу жалоб и предложений, дабы поблагодарить хозяина заведения за этот цветник, в котором просто невозможно думать о еде. Расплывшийся в понимающей улыбке бармен услужливо достал и книгу, и ручку и готов был ответить на любой вопрос благодарного клиента.

– Вот как, например, зовут вон ту красотку? – показал в зал Бен.

– Эту? – переспросил бармен, указывая на проходящую мимо с подносом красавицу.

– Не-не-не, вон ту, у дальнего столика, слева от окна, заказ принимает.

– Афродита, – с готовностью ответил тот и даже возмутился недоверчивым взглядом Алексея: – Настоящее имя! У неё всё настоящее!

– О-о-о! – восхищённо протянул Бен. – Это в корне меняет дело! Ну ладно, Фрося, так и запишем… – продолжал он вынашивать свои далеко идущие планы. – А фамилия у нашей Афродиты есть? Родина должна знать своих героев. Мы журналисты из Москвы, – на ходу придумывал он. – Если ещё и телефончик её дадите, то можем и интервью взять. Если она нам даст, конечно… – двусмысленно покосился он на Макса.

– Ух ты! Даст, конечно, даст, – простодушно откликнулся бармен, – она хорошая девочка, а фамилия у неё Задрыгайло… – с мягким и протяжным на букве Г южным говором произнёс он.

– Как?! – Алексея словно подстрелили на взлёте в его кураже. – Афродита Задрыгайло?!

– Ну да, – недоумённо смотрел на странного клиента бармен, – и фамилия настоящая, не сомневайся… Писать-то будешь? – вывел он из ступора Алексея, который молча таращился на давящегося от смеха Макса.

– Нет, – твердо ответил он и вышел.

Ну а притча про Афродиту Задрыгайло с тех пор вошла в обязательную программу всех дружеских вечеринок.

Пару лет назад, когда у Макса родилась третья дочка, Бен сделал заявление. Ну да, именно так это и выглядело, очень даже официально: он залез на бетонную тумбу старого неработающего фонтана во дворе роддома и в своей обычной манере, смеясь, заявил:

– Макс, единственное, что ты делаешь в своей жизни очень хорошо, – это девочек. За тебя, братское сердце! – ну и прямо на той же тумбе, не слезая, допил остатки текилы из горлышка бутылки.

Девочка родилась без четверти полночь, и по всем договорённостям с персоналом Макс должен был в тот момент находиться рядом с женой, но внезапно случился карантин, и доступ счастливому отцу перекрыли не только в родильное отделение, но и в персональную палату. Хорошо, что было начало августа и было тепло. Хорошо, что есть друзья, которые без просьбы бросают всё и приезжают, когда так тошно одному бродить под окнами в ожидании очередного чуда. Ну и, конечно, хорошо, что есть дворик со старым заброшенным фонтаном, где так классно пить текилу и радоваться, радоваться, радоваться…

Но Макс был не только примерным семьянином, своим спокойствием он уравновешивал импульсивность Бена и готовность Лизы схватиться за любую работу. И если Алексея с его фонтаном идей и энергией можно было назвать отцом-основателем «Web-студии 2.0», Лизавету с её постоянным поиском новых контрактов – матерью-героиней, то Макс, несомненно, был ангелом-хранителем компании. Его непробиваемая невозмутимость спасала фирму от необдуманных движений в ту или иную крайность, а своеобразное чувство юмора прекрасно гасило все внутренние противоречия, свойственные любому творческому коллективу.

Был он на три года старше Бена и на пять лет – Лизы, выделялся заметным, под два метра, ростом, придирчиво относился к своему гардеробу (одна коллекция постоянных шарфиков и пиджаков чего стоит) и с двухметровой высоты своего положения с доброжелательной снисходительностью наблюдал за тем, что происходит вокруг. Слабость питал ко всякого рода интеллектуальным изыскам, от неожиданных решений в части веб-технологий до артхаусного кино и высоколобой литературы. Собственно, эта слабость вкупе с математическим складом ума и располагала его к постоянному придумыванию, ну или к развенчиванию, в зависимости от настроения, самых разнообразных конспирологических теорий. Кстати, его блог, где он обкатывал свои игры разума, был весьма известен в кругу таких же эстетствующих технарей.

Последним хитом блога Макса был опрос на тему «Кто за всю историю человечества внёс больший вклад в популяризацию термина „андроид“: его автор Albertus Magnus – создатель первого человекоподобного андроида в 1270 году, братья Стругацкие, которые в 1960 году придумали свой Мир Полудня, заселили его андроидами и запретили им возвращаться на Землю, или же Владимир Путин, который к 2000 году вернул андроидов на Землю, создав правящую партию, члены которой и получили такое уничижительное прозвище».

– Здравствуйте. Скажите, здесь посылают в космос? – в дверях стоял Макс и, хитро улыбаясь, вопросительно смотрел на Бена.

– Здесь-здесь, заходи, – в ответ улыбнулся тот, – и посылают тоже здесь.

Откуда у них появилась эта присказка, ни Макс, ни Бен уже давно не помнили, но была она как некий пароль в ту часть времени и пространства, где нет места текущей суете. Сразу после этого, как правило, доставались коробки с табаком, сигаретными фильтрами, неспешно забивались сигареты, и начиналась та, малораспространённая ныне церемония, когда разный табак пробуют на вкус. Под содержательный разговор, разумеется, ведь настоящим мужчинам всегда есть о чём покурить.

– Слышал я тут о вчерашних скачках по Красной площади, камрад Макс, – выпуская облако дыма в сторону открытого окна, Бен старался сохранить максимально серьёзный вид, но было видно, что он с трудом сдерживает улыбку.

– А вы бы не слушали, камрад Бен, что попало, а спросили бы у непосредственных участников события, ибо любой пересказ гораздо хуже оригинала.

– Не скажи, камрад, мне эту картину в красках и лицах Лизка описала, с ваших слов, между прочим. Представляю эту икебану, как по Красной площади несётся гигантскими скачками такая большая и лохматая дылда, как ты, размахивая руками и пугая китайских туристов.

– Да не пугал я никого, – затянулся сигаретой Макс, – просто их так много было, что если бы я обегал, то вообще никуда не успел бы.

– Вот-вот, и я про то же, – не выдержав, заулыбался Бен, – Руморев тут китайских товарищей на съезд приглашает, а ты на его глазах китайцев на гусеницы наматываешь.

– Кстати, камрад, о Румореве… – невозмутимого флегму Макса было трудно сбить с намеченного курса. – Ты бы задумался, Лёха, с чего это вдруг Лизка от него не вылезает. Есть мнение, что охмуряет Руморев Лизавету… Теряем девку, а ты палец о палец не ударишь.

– Я-то тут при чём? – настала очередь отбиваться Бену. – Лизавета вольная птица, сама разберётся, с кем ей пальцем о палец ударять.

– Она разберётся… – хмыкнул Макс. – Знаешь, как на женщин власть действует?

– Как?

– Как мощнейший афродизиак. Сила женщин привлекает, а власть и есть сила.

– Нашёлся мне тут знаток женских душ, – засмеялся Бен, – сам вот Лизку и спасай, раз такой умный. Если догонишь…

– Знаток не знаток, но трёх девок родил. А с женой, мамой, сестрой вовсе женский батальон под началом, так что мне есть кого спасать. Это вот ты у нас свободный, – снова хмыкнул Макс, – пока…

– Макс, ты мне зубы-то не заговаривай, давай лучше про забег к Спасской башне.

– Вчера у Руморева был доступ к телу за Кремлёвской стеной. Уж не знаю, что это за тело, но, видимо, то, в чьей компетенции рекомендовать Путину жать кнопки запуска партийных сайтов. Ты же помнишь, Руморев благодаря Лизке эту идею с прошлого съезда вынашивает.

– Стоп, Макс, при чём тут Кремль, когда премьер в Белом доме сидит? С каких пор Путин рекомендации президентской администрации слушает, у него, что ли, своей нет?

– Экий ты дремучий, камрад, совсем в россиянской политике не шаришь. Хотя что с тебя взять, ты ведь даже в лицо первых людей партии, на которую батрачишь, не знаешь… Ну забей ещё сигаретку, так уж и быть, просвещу, – усмехнулся Макс. – Это для таких, как ты, в Кремле и Белом доме две разных администрации, а, по сути, она одна. И заметь, никто никого не ограничивает, никто ничего не узурпирует, так заточено изначально, ведь так действительно проще. У тандемократии головы может быть и две, как на гербе, но тело-то власти едино. Поэтому Руморев раз в неделю и ходит к этому телу на согласование… – Макс на секунду отвлёкся. – Слушай, а я ведь ещё и недурной рассказчик. С доступа к телу начал, телом же и закончил, – улыбнулся он.

– Ну с телом более-менее понятно, а ты-то там каким боком?

– Так я же Румореву презентационный ролик с анимационными заставками для съезда сделал, должен был вчера в четыре часа утверждать у него перед смотринами. Приехал, сижу в приёмной, жду, того нет и нет. Вдруг сам звонит секретарше из машины: у меня, мол, совещание в Кремле, срочно везите презентацию сюда, буду ждать в 17:00 у Спасской башни. А так как он её посмотреть не успел, нужен был кто-то, кто знает хоть, о чём речь… Короче, пришлось мне ехать. А времени, между прочим, уже полчаса оставалось. До проспекта Сахарова я долетел быстро, а там стал глухо в пробке. Время тикает, что делать? Пришлось бросать машину и прыгать в метро. Так быстро я давно не бегал, Лёха. Вылетел с «Охотного Ряда» на Красную площадь без пяти пять, картина, конечно, маслом: все так чинно ходят по площади, туристы, иностранцы… И я несусь, как лось. Но зато успел. Руморев уже стоит, злой как собака, диск взял, пару вопросов задал, потом махнул рукой и рысцой побежал сквозь Спасскую башню в Кремль. Вот и вся история. А что смешного-то?

– Да так… Смешно, вот и смеюсь. Курьером зато поработал, в голодный год не пропадёшь.

– Я и в сытый не пропаду, хватит ржать! – отрезал Макс. – Послушай лучше, у меня теория любопытная родилась по этому поводу.

– О да! Ты известный конспиролух. И где, как не на Красной площади, теории заговоров придумывать… Ну валяй, рассказывай.

– Смейся-смейся… Я тебе тут давеча новую книжку Паланика советовал почитать. Осилил?

– Нет, Макс, извини, ещё руки не дошли.

– Там не руки, там голова нужна, – Макс снисходительно покосился на Бена.

– Эт точно! Найди мне новую голову, дружище, а то моя всем этим хламом переполнена, – Бен кивнул головой в сторону стола с двумя большими мониторами, заваленного кипой листов с эскизами, схемами и таблицами. – Тут на столе места не хватает, не то что в голове, – пожаловался он.

– Ну тогда слушай вольный пересказ, ибо эта его новая вещица «Снафф», под впечатлением от которой я нахожусь, собственно, и навеяла мне очередную теорию… Сюжет прост, как топор под лавкой, – начал рассказ Макс, – но, как водится у Паланика, с подвыподвертом. Шестьсот мужиков и одна порнодива на съёмках самого жёсткого кино категории «снафф». Что ты нос морщишь? Ну это когда порносъёмки кончаются смертельным исходом, когда происходит реальная, а не постановочная смерть кого-то во время секса. Короче, самое жестокое кино, какое только можно придумать. Все персонажи, кроме главной героини, – под номерами. Ну и запускается конвейер: номер 504, с вещами на выход, ну в смысле, без вещей, но с виагрой и кремом. И ни стыда ни совести. Главное, правильно совершать фрикции и красиво выглядеть на экране. Неважно, что двое погибнут, важно, что получится настоящий снафф, аналогов которому ещё не было в истории. И все довольны: зрители, актёры… Ну те, разумеется, кто живой останется.

– Ну и мораль сей басни какова? – перебил Бен. – Что-то последнее время тема порносъёмок волнует всех околомодных авторов без исключения.

– А никакой морали. Не перебивай, а то рассказывать не буду, – пригрозил Макс. – Какая уж здесь мораль, всё предельно аморально. Но! – театрально поднял он вверх указательный палец. – Морали нет, а любофф есть! Оказывается, все эти мужчины любят эту женщину: нервно потеют, боятся, хотят, мечтают, ненавидят. Но любят каждый по-своему, не отдавая даже отчёта в этом…

– Короче, Макс, отбросы общества тоже могут любить – старо как мир. Заканчивай с прелюдией-то, – усмехнулся Бен. – Хотя неудивительно, что после таких книжек тебя на долгие прелюдии пробивает, – рассмеялся он, – главное, камрад, тебе самому после этого живым остаться.

– Да бог с ними, отбросами, не о них речь, – отмахнулся от шутки Макс, – я вот смотрел в спину испуганному Румореву, рысцой бегущему в Кремль, и думал, как всё похоже-то. Есть власть, ну то самое тело за Кремлёвской стеной, которая время от времени раздвигает свои ноги то Спасскими, то Боровицкими вратами. И все мечтают войти в неё. Так же потеют от страха, вожделеют и ненавидят, но страстно любят и рвутся попасть в её нутро, не думая о последствиях. А тут ведь те же законы жанра – в реалити-шоу кто-то обязательно периодически должен умирать, иначе публика заскучает. Кстати, и здесь все персонажи под номерами, они от имён своих готовы отказаться, лишь бы стать по ранжиру – третьим человеком в государстве, пятым, десятым… Так что банальный номер 504 просто обязан совершать ритмичные движения, чтобы правильно выглядеть на самом большом в мире теле на фоне страждущих в очереди. Иначе умрёт именно он.

– Н-да… Вот потому я всегда и побаивался вашего брата программиста, – покачал головой Бен. – Вы же маньяки все. Сидите себе, над кодами корпите, гении-тихушники, и вдруг бац – в башке перемкнуло от очередной фигни. Вы же нормальные книги не читаете, вам всё смыслы подавай, а в головушках-то ваших по две циферки-то всего, вот двоичный код с нуля на единицу перекинулся, и понеслась… Кто на битву с матрицей, кто на борьбу с режимом, а кто сразу в психушку. Ты вот в кремлеведы-сексологи подался. Это промежуточное состояние. Самое опасное, между прочим. И зря смеёшься, Макс. Теория твоя забавна, навредить эти игры разума никому не могут, а вот обидеть – запросто. А знаешь, почему? Да ты ведь этой своей историей всех руморевых одной шестой части суши в мозг трахаешь. Жёстко, без постановочных кадров. Вот такой снафф тебе точно никто не простит. Уж я это, как никто другой, знаю. Так что никому про это не рассказывай. Тем более после нашего брака по расчёту с партией… А на их реалити-шоу мне наплевать, пусть продолжается, главное, самим теперь в этот конвейер не угодить. Поверь моему опыту, выбираться ой как трудно.

– Да я-то поверю, Лёха, отчего не поверить, – улыбнулся Макс, – но, может, ты наконец поведаешь про свой опыт-то? Столько лет прошло, а вы с Лизкой до сих пор междометиями об этом вслух вспоминаете. Может, расскажешь свою историю, Лёш? Меня, признаюсь, давно любопытство пучит выведать главную тайну Мальчиша-Кибальчиша по имени Бен.

– Расскажу… – пожал плечами Алексей. – Вот только никакого Бена тогда ещё в природе не существовало, с 99 года столько лет прошло…

Он дрожал… Дрожали пальцы рук. Дрожали колени. Вибрировало в животе, и казалось, эта многочасовая дрожь вот-вот сделает своё дело. Он уже давно прислушивался к себе и, похоже, хотел, чтобы ему стало наконец плохо. Тогда можно было бы не смотреть на них. Тогда можно было бы начать жалеть себя. Но плохо не было. Не было и хорошо. Было никак. Был он и они. Он один – и их трое. Больше никого в этом переполненном самолёте не существовало.

Он никогда не думал, что в самолётах можно летать стоя. Всё-таки самолёт не метро и не автобус. Но лететь пришлось именно стоя, хотя ещё три часа назад он был безумно рад и этому, ведь двое суток ожидания это немало. Борта регулярно садились и взлетали, но ему всё не находилось места под крылом военно-транспортной авиации. Журналист подождёт, тут люди с войны домой возвращаются. И комендант аэропорта по-своему был прав. А он чувствовал эту правоту и терпеливо ждал. Но двое суток – это перебор. Он не стал скандалить, а демонстративно позвонил в редакцию и начал диктовать сообщение якобы на информационную ленту: «Невероятные авиапробки образовались в аэропорту Махачкалы…» Ребячество, конечно. Да и недобрый взгляд коменданта был более чем красноречив. Но на ближайший борт его с товарищами посадили. Или поставили…

Несколько десятков бойцов, раненые офицеры, военный прокурор со свитой и он. Раненые и прокурор с трудом поместились в некоем подобии салона за кабиной пилота, а он с бойцами стоял в грузовом отсеке. Сидячие места имелись и там – железные откидывающиеся скамейки вдоль бортов, – но слишком много было народу. И хотя с краю оставались свободные места, все жались к кабине пилотов, а стоящие в хвосте самолёта три больших, обитых цинковыми листами ящика притягивали взгляд. Так странно и летели: спиной к пилотам, лицом к зловещему грузу, сбившись в плотную массу, – люди, баулы, какие-то коробки, оружие – всё плотно утрамбовала вибрация винтовой «Аннушки» – и этот невыносимый запах.

Но страшнее запаха для него оказалась вибрация самолёта. Не слишком сильная на высоте, но постоянная, она заставляла дрожать всех. Дрожали и они. Эти три ящика. Три цинковых гроба. Три груза 200. И, стоя в паре метров от них, он случайно увидел, как от вибрации на цинковом листе стали появляться маленькие белые точки. Опарыши. Да! ДА!!! Этих белых, как рис, трупных червей вытрясало из каких-то щелей страшного, плохо сколоченного ящика и медленно сбивало к центру… В общую россыпь… Очень медленно…

Наверное, было уже далеко за полночь, но смотреть на часы не хотелось. Так и лежал, глядя в окно на мерцающие огни ночного города.

Отчего снова вспомнилась та великая дрожь? Ведь давно уже она перестала приходить к нему. Столько лет прошло… А, кстати, ровно десять, год в год. Почти и забыл уже… Захотел забыть и забыл про точку опоры, которая спасала, когда от безысходности опускались руки. Прописная истина, что всё в этой жизни познаётся в сравнении. Да, ему было с чем сравнивать. И когда он нашёл свою точку опоры, ему, как тому Архимеду, стало легче переворачивать мир. То ли свой, то ли окружающий. Но это было тогда…

«Макс, гадёныш, разбередил своим снаффом. Хватит, было и прошло, не хочу я ничего больше переворачивать…»

Бен перевернулся на другой бок и уснул…

– Я слышал, ты в Чечню лыжи навострил? – старый приятель-конкурент Стёпа Рысин, похоже, был не очень рад его ближайшей командировке. Как-то так повелось, что сидели они на одной тематике – журналистские расследования, армия и всё такое, с уважительным вниманием следили друг за другом и даже приятельствовали, несмотря на то, что Стёпа трудился редактором отдела в «Комсомолке», а Алексей – в «Аргументах».

– Да ладно, Стёпа, не злись, ты с пресс-службой уже весь Северный Кавказ исколесил, – улыбался он, хотя, признаться, был доволен, что обошёл приятеля в их негласном соревновании.

– Я с пресс-службой, а ты со спецназом. Сравнил, тоже мне… А вы куда, в тот самый Ботлих отправляетесь? – и Стёпа снова сокрушённо качнул головой. – Слушай, точно тебе говорю, с этого Ботлиха вторая чеченская война начнётся. Мне мои дружочки из десантуры слили, что их в Моздок перебрасывают на усиление. А какое это на фиг усиление, когда они там в боевой порядок разворачиваются…

Алексею действительно удалось договориться о поездке на Кавказ со спецназом внутренних войск, и он многого ждал от этой командировки в обход пресс-служб, тем более что ехать предстояло в Ботлих, небольшое дагестанское село на границе с Чечнёй, где совсем недавно отряды Басаева наделали много шума, перейдя границу. Боевиков в конце концов рассеяли, высоты вокруг села зачистили, но воинственная риторика властей, приведшая в движение всю российскую военную машину, недвусмысленно указывала: простым боестолкновением дело не закончится. И прав был Стёпа Рысин – на Кавказе вновь серьёзно запахло большой войной. Ещё никто не знал, какой она будет, да и вообще, решится ли Кремль после позора первой войны. Но оказаться в месте, где делается история, очень хотелось. Особенно если при этом так эффектно обходишь на вираже конкурентов…

Отряд специального назначения внутренних войск «Скиф», с которым он собрался на Кавказ, возглавлял подполковник Сергей Кулик. Сын генерала (его отец в своё время был министром внутренних дел), он не протирал паркет в штабах, воевал в Чечне, и именно его спецназ вместе с другими наиболее боеспособными частями перебросили в Ботлих, когда там началась заваруха. И через несколько дней лёгкий в общении с людьми Кулик сам появился в редакции:

– Ребята, почти весь отряд уже в Ботлихе, скоро офицерскую смену повезу туда же, давайте что-нибудь замутим бойцам в подарок…

Так уж повелось ещё с первой чеченской кампании, что редакция часто договаривалась с бизнесменами о какой-нибудь благотворительной акции и регулярно отправляла в Чечню подарки. Вот и на этот раз без труда уговорили табачную фабрику. Тогда же договорились и с Куликом, что он возьмёт Алексея с собой. Так в начале сентября 1999 года он и появился в расположении отряда с двумя огромными коробками сигарет.

– Алексей Барышев, журналист, редактор отдела расследований «Аргументов», – коротко представил его офицерам Кулик и, покосившись на своего особиста, добавил: – Язык держать за зубами, что с нами пресса.

Потом одобрительно осмотрел Алексея. В чёрных джинсах с накладными карманами в стиле милитари и чёрной же джинсовой рубашке он издали почти не выделялся среди офицеров, одетых в чёрную полевую форму спецназа, только берета не хватало. Даже возраста они все были примерно одного – около тридцати или чуть больше.

– Старшина, выдать журналисту куртку спецназовскую, – и уже ему: – Наденешь, если кто любопытствовать станет на твой счёт. Так будет правильно. Так быстрее до отряда доберёмся.

Однако до отряда, расположившегося в средней школе дагестанского селения Ботлих, быстро им добраться не удалось…

– Ну что ты так переживаешь, сколько можно?

Два бойца срочной службы сидели в курилке за казармой воинской части на окраине Армавира. Один из них был явно чем-то раздосадован.

– Ну не получилось у тебя в этот раз на краповый берет сдать, так ведь по-пацански не сдал, даже командир в пример всем поставил… Да не журись ты, Леший! – дружески толкнув приятеля плечом, второй солдат рассмеялся над этой популярной в их взводе присказкой. – Зато кореш твой, Серёга Журкин, до дембеля теперь должен тебя в чайную водить, зря, что ли, ты его на себе тащил столько…

К экзамену по сдаче нормативов на получение краповых беретов готовился весь армавирский отряд специального назначения №15, хотя к самой сдаче допускалось не больше двух десятков человек. Но двое закадычных товарищей – Лёха Барышев и Серёга Журкин – просто спали и видели себя в этих беретах.

Журкин призывался из Екатеринбурга, Барышев – из уральского же городка Дегтярск. Весь первый год службы в спецназе они как земляки держались вместе и сильно сдружились. Оба крепкие и высокие, за метр восемьдесят, их даже путали поначалу офицеры из-за внешнего сходства.

Вообще, сдача на краповый берет – как праздник в отряде. К некоторым пацанам родители, а порой и барышни приезжали. Но разве с Урала на Юг наездишься… К тому же Лёха и не заикался матери в письмах, что значит служить в спецназе, оберегая от переживаний. Сам же он больше переживал, что не сдаст нормативы, поэтому остервенело готовился. Тон Серёга Журкин задавал, кандидат в мастера спорта по биатлону, постоянно тащил друга на спортивную площадку:

– Лёха, то, что ты два десятка раз под настроение подтянуться можешь, это ничего не значит. С твоей дыхалкой ты и 15 километров пробежишь, и перекрёстный мордобой со своей упёртостью выдержишь. Но перекладина – твоё слабое место, тут не настроение, тут стабильность нужна.

Как в воду глядел…

Сдача уже давно шла по заведённым кем-то правилам, из года в год они не менялись, только становились всё строже и строже. Сначала, понятное дело, надо было теорию сдать, и на этом мало кто из соискателей проваливался. Затем оружие – знание матчасти и огневая подготовка. На стрельбище-то и начинался первый отсев. Но всё равно большинство выходило после огневой на марш-бросок. Этот этап всегда был самым сложным – 15 километров по пересечённой местности, где главная задача инструктора – усложнить твою жизнь, неважно чем – криком, брошенным под ноги взрывпакетом, автоматной очередью над головой или бегом в противогазе; где на десятом километре придётся переходить вброд местную речушку, но так как мала и мелка она, всего по пояс, то кто-то придумал переходить её вдоль, а не поперёк, да ещё и против течения. А последние два километра, самые тяжёлые, надо бежать в горку, которая становится всё круче к финишу. Собственно-то после речки, по отрядной статистике, половина и «умирает». Остальные ломаются на последних километрах.

Ну а дальше совсем просто – нужно незатейливо подтянуться на перекладине. Всего 10 раз. Правда, в полной боевой выкладке и с оружием, в общем, со всем тем, с чем бежал. И затем, проверив оружие холостым выстрелом, быстрым шагом на рукопашный бой. Здесь, слава богу, надо переодеваться, поэтому у тебя будет несколько минут отдыха перед поединком, в котором главное – продержаться 12 минут на ногах, когда меняющиеся инструкторы, не те, что бежали с тобой марш-бросок, а свежие, будут безбожно лупить и валить тебя с ног. Главное – устоять. Устоял – берет твой, и ты навечно вступил в краповое братство.

Вот из-за этой романтики и вышли на испытание Лёха Барышев и Серёга Журкин в полной уверенности, что пройдут его до конца, зря, что ли, так измывались над собой постоянными тренировками.

– Слышь, Серый, я тут подумал, главное, чтобы тебе передние зубы в конце не выбили, – толкнул друга в бок Барышев на старте марш-броска. – А то перед строем «Шлужу шпецнажу» как ляпнешь, так у тебя берет и отберут. Хотя фикса золотая тебе бы пошла.

– Ты, Леший, о своих зубах позаботься, сдохнешь, небось, на первом километре, тащи тебя потом, – беззлобно огрызнулся Серёга.

И опять как в воду глядел…

Особых правил в пятнадцатикилометровом марш-броске не было. Бежали группой, темп не давали снизить инструкторы-«краповики», постоянно взвинчивая его. Устал, остановился передохнуть – сошёл с дистанции. Отстал от группы на сотню метров – сошёл с дистанции. Уронил оружие – сошёл с дистанции. Не выполнил команду или не сразу надел противогаз – сошёл с дистанции. И у тебя лишь одно право – самому сказать, что ты сходишь, если больше нет сил держать этот безумный темп. Обязательно надо сказать. Если не сможешь, то ты – «раненый», а спецназ своих не бросает, и тебя будут тащить до самого финиша.

Они бежали, помогая друг другу по заранее оговорённой схеме: то Серёга первым и тянет за собой Лёху, то наоборот. И речку они как-то споро прошли. И дымовые завесы с противогазами пережили, хотя, скорее всего, это тогда Серёга дыхание сбил. И оставалось-то уже не так много – те самые последние километры в горку. И добежало их сюда всего трое из двенадцати замахнувшихся на берет, когда Сергей внезапно рухнул, потеряв сознание.

– Стоять! – гаркнул инструктор и склонился над Журкиным. – Сходи с дистанции, салага, сам сходи, говорю тебе! – орал он, но тот после нескольких шлепков по щекам лишь смог открыть глаза и бездумно водил ими, ничего не понимая.

– Мать твою… – в который раз выругался инструктор, уставился на тяжело дышащих Барышева и сержанта из второго взвода, единственных, кто остался на дистанции, и заорал: – Что стоим?! Раненый в спецназе! Схватили этот мешок с говном и побежали! Быстро! Быстро!

Так и бежали они, вдвоём таща третьего. Бежали в безумную гору, которой не было конца. Откуда силы взялись? Никто не знает этого, даже Барышев помнил лишь занемевшие пальцы на ремне друга. Главное, что они всё-таки добежали до финиша. Вдвоём, таща третьего. Даже инструктор не орал, понимая, что они в том состоянии, где слова уже не имеют смысла. Но правила-то никто не отменял. И впереди ждала перекладина.

Пять раз. Лёха Барышев смог подтянуться всего пять раз. Он всё понял, повиснув на турнике. Он хрипел и тянулся, но не оставалось больше никаких сил, и когда занемевшие пальцы начали медленно разжиматься, он закричал. Закричал от отчаяния и собственного бессилия…

– Рядовой Барышев, выйти из строя!

Отряд стоял на плацу. Уже вручили краповый берет сержанту из второго взвода, с которым они тащили Журкина. Тот сержант подтянулся, устоял в поединке, и теперь лишь счастливо улыбался разбитыми губами. А Барышев смотрел поверх голов, чтобы случайно не встретиться с кем-нибудь взглядом, отвечал, как положено, на благодарность командира. И очень хотел плакать…

5 сентября 1999 года – первый день второй чеченской войны, день указа о начале контртеррористической операции. Уже отбито нападение на Ботлих, но боевики сумели занять село Новолакское, где в райотделе милиции заблокировали липецкий ОМОН. Милиционеров надо было спасать, и ночью, 5 сентября, в Армавире был поднят по тревоге спецназ внутренних войск. Утром следующего дня отряд уже приземлялся на военном аэродроме в Осетии, оттуда – на вертушках – в горный Дагестан, и с марша отряд вышел на подступы к селу Новолакскому.

Вечером в день прибытия майор Яшкин, командир армавирского спецназа, получил приказ скрытно занять господствующую над селом высоту с телевышкой и продержаться до прихода подкрепления. И к часу ночи 94 спецназовца, пройдя буквально под носом боевиков, бесшумно заняли высоту и стали готовить оборону.

Вместе со всеми вгрызался в каменистую дагестанскую землю, готовясь к бою, и рядовой Алексей Барышев. А его полный тёзка журналист Алексей Барышев, который с подполковником Куликом добирался в Ботлих, ещё не знал о его существовании. Они слишком долго добирались. И у солдата с журналистом почти не было шанса встретиться на той войне…

– Кому сказать, как мы на войну едем, так и не поверит никто.

Искупавшись, они лежали с Куликом на песчаном берегу Каспийского моря. Было жарко и тихо.

– А ты не суетись, журналист. Цени момент. Этот рай бойцы ещё долго вспоминать будут…

Как-то совсем неожиданно, на пути в Ботлих, они застряли на военном аэродроме в Каспийске. После того как над Ботлихом чеченцы сбили вертолёт с несколькими генералами, все полёты в горы резко ограничили. Вот они и загорали, почти как на курорте, уже третий день, ожидая попутную вертушку. Расквартировали их на десантных кораблях, которые благодаря ходу на воздушной подушке стояли прямо на берегу Каспийского моря. В Дагестан спешно перебрасывали войска, и потому все казармы на аэродроме были забиты.

– Слушай, какой уникальный этот аэродром в Каспийске, – не унимался Алексей, – взлётная полоса прямо на берегу моря.

– А у нас, у военных, всё уникальное, – весело заржал Кулик.

– Нет, я серьёзно. Ну вот оглянись кругом, это же полный сюр!

– Это для таких гражданских, как ты, – сюр. А для нас – самый что ни на есть реализьм, – усмехнулся Кулик и перевернулся на живот.

Приподнявшись на локтях, они смотрели на эту, словно плывущую в мареве горячего песка, картинку.

Море, солнце, песок… И тут же, на пляже, три десантных корабля стоят себе рядком. Поодаль, над взлётной полосой, завис вертолёт. А между морем и взлёткой застыли какие-то не виданные Алексеем прежде летательные аппараты.

– Вот уж что тут уникально, так это экранопланы, – перехватив его взгляд, на правах бывалого заметил Кулик. – Настоящий летучий корабль. Надо будет вечерком поприставать к майору Майорову, чтобы рассказал за чеченским покером про это чудо-юдо.

– Майоров это кто?

– Да связист наш главный, долговязый такой. Умный шибко. Послушаешь его – так прямо всё знает, только успевай лапшу с ушей снимать, – засмеялся Кулик.

Чеченский покер достоин отдельного упоминания. Трое суток ожидания и безделья нужно было чем-то занять, поэтому по вечерам офицеры регулярно собирались расписывать партию. Тут Алексея и приобщили к чеченскому покеру отряда «Скиф». Собственно-то покер был обычным. Но умник майор Майоров завернул тираду, что, мол, существует несколько видов покера, самый распространенный – техасский, и что именно в него играют в казино. Поэтому и у нашего расписного покера должно быть своё название – чеченский. Под общий хохот спецназовцев: «Майоров, признайся, ты когда последний раз в казино не был?» Алексея и учили играть. И то ли учителя хорошие были, то ли, и это скорее всего, новичкам везёт (как заявил майор Майоров, а связисты – они всё знают), но у него неплохо получалось.

Играли, как водится, на деньги. Проигравший бежал в магазин, покупал кофе, чай, шоколад, но не на сумму проигрыша, а так, чисто символически – важен был сам факт. И вот к концу этого каспийского сидения проигрался и Алексей. Веселились все, ведь целых три дня он, новичок в чеченском покере, не только не проигрывал, но и снимал солидный (виртуальный, конечно) банк, чем породил всеобщий азарт обыграть журналиста и посадить в лужу.

Обыграли-таки и посадили. Это был его первый проигрыш, потому и сумму Алексей запомнил – чуть больше трёх тысяч рублей. Но мчаться в магазин ему не пришлось. Появился посыльный от коменданта и передал Кулику, чтобы срочно готовились к вылету, скоро будет вертушка на Ботлих. Под дружеские приколы – ну и везёт же журналисту, сначала всех в карты обувал, а теперь ещё и магазин обломился – они быстро собрались, погрузились в вертолёт и через полтора часа кружения над горами приземлились на границе с Чечнёй, в печально знаменитом селении Ботлих.

Алексей уже был в доску свой. Приехавшие рассказывали всем подробности его карточного сначала везения, а затем падения. Особенно старался, под взрывы хохота, майор Майоров. Ну а когда в расположении отряда Лёха попытался отдать свой проигрыш, то это вызвало лишь ещё большее веселье:

– Нет, вы посмотрите на него, деньги суёт, не-е-ет, журналист, ты теперь пожизненный магарыч из Каспийска должен!

Так и остался должен до сих пор…

– Как говаривал мой первый старшина, солдат всегда готов есть, спать и фотографироваться! – улыбаясь, Кулик повернулся в сторону Алексея, которого попросили зайти к командиру.

Рядом с Куликом сидел с недовольным видом начальник особого отдела, который зашёл в штабную комнату незадолго до Барышева.

– Что, Лёха, сколько уже плёнки на детальное фотографирование укреплённых позиций отряда перевёл? Метров десять будет? Да ладно, ладно, мне уже доложили, – подмигнул Кулик, перебивая журналиста на полуслове.– А теперь серьёзно. Пока весь отряд в сборе. Неизвестно ведь, как завтра обернётся. А у нас групповой фотографии нет. Так, чтобы на хорошую камеру, да ещё и все вместе…

Эта фотография долго потом висела у Алексея над столом. Удачный вышел снимок. Вот как все веселились, дурачились, сбиваясь в плотную кучу, чтобы поместиться в кадр, как строили друг другу рожки, что среди солдат, что среди офицеров, так и вышли на снимке – весёлая, смеющаяся, обнимающаяся ватага молодых людей. Один только майор Майоров с умным лицом вышел, ну да у него всегда такое лицо, он уже и не обижается.

Был, конечно, и «правильный» снимок, где все с нарочито серьёзными физиономиями, но ту фотку отдали начальнику особого отдела, с юмором-то у товарища явный недобор. А эта долго висела у Алексея.

Барышев пробыл со «Скифом» в Ботлихе пять дней. Было затишье, и потому Кулик легко соглашался брать его в свои рейды с начальником разведки по окружающим селение высотам. Они прошли тропой, которой из Чечни явились боевики, взобрались на Ослиное Ухо, так в переводе на русский называлась гора, где были самые ожесточённые бои. Долго и безуспешно пытались зачистить её армейские части, пока вызванный на подмогу спецназ ГРУ ночью не вырезал всех боевиков. Кстати, на фотографиях верхушка той горы действительно похожа на свесившееся набок ослиное ухо.

А ещё были бесконечные встречи-интервью-впечатления: разведчики и сапёры, милиционеры и вертолётчики мало чем отличались друг от друга – сначала настороженно не хотели ничего говорить, затем радушно не хотели отпускать; и ещё местные жители-ополченцы: эти и хотели говорить, и говорили, но также гостеприимно не отпускали.

На шестой день, рано утром, вместе со сменёнными офицерами и одним заболевшим бойцом Алексея отправили обратно. И всю дорогу до Махачкалы он жалел, что так быстро прошла командировка, что не пришлось на неё никакой серьёзной заварушки, в общем, рефлексировал, как всякий журналист, которому только предстояло переварить собранную информацию.

В Махачкале он застрял на два дня. И лишь много позже понял, что его поездка на войну должна была состояться лишь из-за этих двух дней ожидания в аэропорту. Ведь именно тогда их пути пересеклись…

– Пойти, что ли, по окрестностям прошвырнуться, разведать обстановку, так сказать… Сколько нам ещё тут чалиться?.. Что, журналист, идёшь со мной? – и они с начальником штаба отряда «Скиф» отправились в сторону лётного поля.

Одиноко стояли в стороне два гражданских лайнера «Дагестанских авиалиний». Небо разрывалось винтами вертушек и военно-транспортных самолётов. Чуть в стороне загружалось два борта: на Ростов и Москву. Алексей и начштаба шли мимо людей, ящиков и носилок, когда взгляд зацепился за выглядывающий из-за пазухи раненого офицера краповый берет.

– Стой, Лёха, похоже, наши под раздачу попали, – начальник штаба резко остановился. – Да это же Юрка Яшкин! 15-й отряд! Твою мать… – и рванулся к носилкам, стоявшим прямо на бетонке. – Юрец, братишка! – закричал он, и, подбежав, опустился на колено. – Как же тебя угораздило… Что с отрядом?

– А… Наши… Все тут… – открыв глаза, Яшкин облизнул запёкшиеся губы. – Дай попить, браток… – и взглядом указал на лежащую рядом на носилках початую бутыль минералки. – Нет больше 15-го отряда, браток… – сделав несколько крупных глотков, он вылил остатки воды себе на лицо, и пролившаяся на бетонные плиты вода тонкой струйкой медленно побежала к ногам Алексея.

– Как нет? Ты что говоришь, майор?!

– Вот так. Был отряд – и нет отряда, – Яшкин замолчал.

Он, очевидно, не хотел говорить дальше, поэтому-то, как за соломинку, и ухватился взглядом за струйку воды, которая, добежав, уперлась в башмак Алексея и собиралась в небольшую мутную лужицу. Башмак был явно невоенный, и как повод перевести разговор подходил, видимо, как нельзя лучше.

– Твой боец? – кивнув в сторону Алексея, спросил он у начштаба. – Чего в гражданке?

– Да журналист это.

– На х… журналистов, – неожиданно зло бросил Яшкин и тяжело, в упор, уставился на Алексея. – Что, генеральские жопы лизать приехал?! Так и без тебя уже зализали. Вон почитай, что про отряд, суки, пишут, – и, достав откуда-то смятую газету, он швырнул её под ноги.

– Да ты что, Юрец! – начштаба перехватил руку Яшкина. – Это же наш. Наш журналист, Лёха Барышев, мы его знаем…

– Нет тут наших, – всё так же зло отрезал Яшкин. – Нет. Все чужие… – но, осёкшись, вдруг снова уставился на Алексея. – Как фамилия, говоришь? – спросил он неожиданно тихо.

– Барышев… «Аргументы», отдел расследований, – опешив от его агрессии, Алексей даже и не пытался найти слова в своё оправдание. Хотя в чём ему было оправдываться…

– А зовут как? – ещё тише спросил он.

– Алексей.

Яшкин надолго замолчал. Словно не веря, он продолжал смотреть на него, лишь несколько раз дёрнул кадыком.

– Так не бывает, – наконец прошептал он, словно выдавливая из себя слова. – Алексей… Барышев… солдат мой… Где теперь пацана искать… Там его нет… – Яшкин чуть шевельнул рукой в сторону ящиков, которые заносили на борт через грузовые люки. И вдруг снова словно вцепился в него взглядом. – Ведь там его нет?! Не молчи… Ты почитай это, журналист, – не дождавшись ответа, Яшкин тяжело кивнул на валяющуюся на бетонке скомканную газету. – И напиши… Если сможешь… Если дадут тебе… Про тёзку своего, про Лёху Барышева… Правду напиши, а?

– Я вот одного не пойму, Серый, если нас сюда закинули, чтобы сверху штурм Новолака прикрывать, то почему налегке двинулись? Я слышал, Яшкин ругался, что боезапаса в отряде – три хороших атаки отбить. А дальше что делать будем?

Лёха Барышев и Сергей Журкин сидели, привалившись спинами к стене заброшенной кошары, вокруг которой их взвод спешно оборудовал огневые позиции. Валяющиеся брёвна давно провалившейся крыши, камни с местами осыпающихся когда-то оштукатуренных глиной стен – всё шло в дело.

– В штыковую пойдём, – хмыкнул Журкин. – Да ну на фиг, какие атаки ты отбивать собрался? Ты что, не видел, сколько войск понагнали? Чеченам самим бы теперь отбиться…

Где-то далеко внизу, в Новолакском, гулко застучал, выпустив длинную очередь, пулемёт.

– Похоже, наши из райотдела молотят. Опять их штурмовать полезли, что ли? – вскинув винтовку, Журкин тщетно пытался хоть что-то разглядеть сквозь окуляр снайперского прицела в быстро сереющей темноте. Но больше никто не стрелял.

– Движение какое заметили или так, на всякий случай пальнули, – предположил Барышев, и они надолго замолчали, тревожно вслушиваясь в тишину.

Было тихо и зябко. После лихорадочного окапывания и укрепления на высоте отряд, затаившись, встречал рассвет. В шесть утра майор Яшкин последний раз доложил по рации, что всё спокойно и отряд ждёт подкрепления.

– Отлично, пятнадцатый! – принявший доклад генерал-майор Черкашин не скрывал радости, уж слишком рискованным был этот ночной рейд, но, видимо, всё складывалось как нельзя лучше. – Ну и везунчик же ты, майор! Докладывай о ситуации каждый час…

Первые два боевика бесшумно появились из-за деревьев у подножия высоты и тут же грамотно присели справа и слева от тропы, осматривая открытое пространство и напряжённо вслушиваясь в утреннюю тишину. Несколько минут они не двигались. Лишь после того, как один из них медленно поднял руку, из леса гуськом вышли ещё восемь человек в камуфлированной полевой форме. Шли они быстро. И хотя соблюдали все меры предосторожности, было видно, что поднимаются эти люди по тропе далеко не первый раз и оттого спокойны и уверенны.

– Сглазил генерал… – нервно ругнулся Яшкин после доклада начальника разведки. – Отряд, к бою! Снайперам разобрать цели… Пулемётчикам отсекать от зелёнки… Без команды не стрелять… – раздавал он приказы командирам взводов.

Утренний туман уже окончательно сполз с высоты, уступая настырно карабкающемуся в гору солнцу. Ещё четверть часа назад нависающие вокруг скалистые вершины Большого Кавказского хребта казались холодными и чужими на фоне угрюмо-серого неба. Массивы деревьев внизу были тёмными и оттого опасными. Даже бурые валуны на склоне ещё недавно заставляли до боли всматриваться в себя. Вдруг всё умылось светом и преобразилось. Особенно небо, пронзительная голубизна которого светилась изнутри.

Яшкин даже зажмурился и невольно улыбнулся. Начальник разведки довольно кивнул в ответ, по-своему поняв улыбку командира:

– Хорошо, что по этой тропе идут, товарищ майор: против солнца, можно подпустить поближе.

– Готов, товарищ майор, крайний с рацией мой, – тихо доложил Журкин, поймав в прицел винтовки замыкающего в группе боевиков.

– Твой-твой, Журкин, чей же ещё… – Яшкин лежал рядом и в бинокль следил за тропой. – Ты первый работаешь, по тебе все равняются. Команду дам, когда они от того валуна, что сейчас обходят, чуть отойдут. Приготовься.

Он был готов. Спокойно вёл цель, хотя ещё ни разу не стрелял в человека. Уральская школа биатлона не зря ведь учила, что не стоит циклиться на мишени, перед выстрелом надо обязательно «отпустить» её мысленно на мгновение.

…То, что Серёгу Журкина определят в снайперы, стало ясно ещё на сборном призывном пункте, где сбитые в группы призывники большую часть времени ожидали своей участи, сидя в тени деревьев вокруг плаца. Внезапно объявили очередное построение, и по рядам побежала весть: приехали «купцы» из окружной спортроты СКА2, ох и повезёт же сейчас кому-то.

– Кандидаты и мастера спорта, выйти из строя! – под завистливый вздох сотен человек прозвучала команда, и два офицера в спортивных костюмах увели с собой полтора десятка призывников оформлять документы. Увели в канцелярию и Серёгу Журкина, но… как увели, так и вернули.

– Нет, биатлон уже не нужен, перебор, – изучив его документы, поднял глаза офицер, – был бы ещё мастером, взяли бы, а так… Служи, кандидат, в войсках, тем более и в учётной карточке ты уже в снайперы прописан. Свободен, Журкин…

– Огонь, Журкин! – выдернул его из воспоминаний о прошлом спокойный голос Яшкина.

«Вот и закончилось мгновение», – успел подумать он одновременно с выстрелом. Ещё стоял на ногах убитый чеченский радист, когда сверху по поднимающейся группе, словно наотмашь, хлестнули свинцовой плёткой из всех стволов.

Бой вышел коротким. Десять боевиков остались лежать на северной тропе. Никто не успел скатиться в зелёнку и привести помощь из Новолакского. И хотя нервное возбуждение от первой победы охватило спецназ, все понимали, что уж слишком лёгким вышло боевое крещение.

– Красавчик, Серёга! – толкнув приятеля плечом, рядом плюхнулся Лёшка Барышев. – Прям как в тире отработал!

– Будет нам сейчас тир… ещё настреляемся… – тихо ответил Журкин.

– Не каркай. И без тебя не по себе, – признался Барышев и спросил: – А слышал, пацаны базарили, что сам Басаев с Хаттабом3 в Новолаке сидят?

– Да слыхал… Много они знают, твои пацаны.

– А что, Серёга, снял бы сегодня Басаева, тебе бы Героя дали, – засмеялся Барышев. – Я бы потом пионэрам рассказывал, что рядом стоял… Не! Как тащил тебя к геройству. На себе верхом.

– Пионэрам… – насмешливо передразнил Журкин. – Ну и язва ты, Лёха. Чую, попал я с этим краповым беретом, батрачить мне не отбатрачить.

– Попал, Серёга, попал, за гордыню краповую платить надо, – с нарочито серьёзной физиономией согласно закивал Барышев. – Да и с Басаевым ты сегодня по полной облажался. Один выстрел – и, глядишь, война бы закончилась. А так навешали чеченам люлей по самое не хочу, теперь жди, когда они на разборки пожалуют…

Они не могли не пожаловать. Слишком близко к Новолакскому была высота 715,3, которую местные называли Телевышкой. Как на ладони были видны отсюда и село, и все дороги, в него ведущие. Опытный корректировщик огня авиации ли, артиллерии ли, неважно, в одночасье заблокировал бы село при штурме. И уж слишком очевиден был просчёт боевиков, которые выдвигались на высоту лишь с рассветом, до заката контролируя окрестности и оставляя её на ночь. Хотя ошибка это была или инстинкт самосохранения, после ночной резни на горе Ослиное Ухо, где сделал своё дело спецназ ГРУ, уже и не выяснишь. Ясно другое: и захват Телевышки, и уничтожение своего дозора боевики восприняли как угрозу штурма села, и потому во что бы то ни стало им надо было вернуть господство над высотой.

Первая война многому научила чеченских полевых командиров. В первую очередь тем шаблонам, по которым часто действовали штабы российских войск. Поэтому-то основные силы боевики бросили не на штурм высоты, а на её блокирование: главное теперь – не пропустить подкрепление, которое обязательно пойдёт той же дорогой, что и спецназ.

Увы, всё так и вышло. И подкрепление – колонна бригады внутренних войск под командованием генерал-майора Терентина – попало в засаду, не дойдя каких-то пятисот метров до высоты, когда казалось, что всё уже, задача выполнена.

Ожесточённая перестрелка в зелёнке у подножия высоты была слишком хорошо слышна и понятна Яшкину. Посланная им вниз по заросшему редким леском южному склону разведгруппа угодила под плотный отсекающий огонь и вынуждена была вернуться. Откатилось обратно и подкрепление. Бросив пять сожжённых бронетранспортёров, генерал Терентин отступил, спасая колонну от полного уничтожения. И девяносто четыре спецназовца из отряда Яшкина остались один на один с несколькими сотнями боевиков.

Недовольный, невыспавшийся генерал Казанцин, командующий Северо-Кавказским военным округом и по совместительству – Объединённой группировкой войск в Чечне, появился на полевом командном пункте и раздражённо рявкнул, перебивая доклад дежурного офицера:

– Генерал-майора Черкашина ко мне, быстро!

Казанцин был зол. Через три дня в зону боевых действий должен прилететь новый премьер-министр России Путин, и потому из министерства обороны пришёл категоричный приказ – очистить от боевиков все сёла горного Дагестана и в первую очередь Ботлих и Новолакское.

«Ну с Ботлихом всё удачно вышло, – размышлял Казанцин. – Морская пехота из Каспийска вовремя подоспела на помощь местному ополчению и продержалась до подхода основных сил. И хоть пришлось повозиться, но войска своё дело сделали чётко – рассеяли и отбросили боевиков обратно в Чечню. А вот с Новолакским как-то сразу не заладилось. И местного ополчения тут не было, и о появлении боевиков никто не предупредил, и липецкий ОМОН попал как кур во щи – застрял в райотделе милиции. Вытаскивай теперь ментов этих, если они ещё целые, пока новый премьер не приехал. Кто знает, что стоит за очередной ельцинской загогулиной, может, и надолго Путин этот в премьерах задержится… Лучше бы его в Ботлих повезли, если уж так приспичило», – думал Казанцин.

Но думай не думай, а приказ надо выполнять, потому и пришлось Казанцину лично ускорять операцию по освобождению Новолакского. Всё проверил, всё утвердил, дождался, пока спецназ на высоту выйдет. Высота 715,3 особое место в плане Казанцина занимала. Потому и отправлял отряд налегке, чтобы как можно скорее её занять. Потому и дожидался доклада, что отряд укрепился и всё спокойно. Лишь после этого уехал с командного пункта в надежде хоть немного поспать. Но выспаться не удалось. Вроде только-только забылся во сне, как разбудили докладом о разгроме колонны Терентина. Почему так?! Ведь он же всё предусмотрел, подкрепление с боезапасом для армавирского спецназа вышло в положенный срок, по проверенному маршруту, и никаких неожиданностей, по его разумению, не предвиделось…

– Я не понял, Черкашин, – тяжёлые мысли командующего наконец-то выплеснулись на появившегося с докладом заместителя по внутренним войскам, – мне что, самому в атаку ваших вояк водить?! Почему Терентин откатился от высоты?! Ко мне этого генерала конвойного! Что с высотой?!

Командующий орал, распаляясь всё больше. Не любил он внутренние войска, не доверял им, потому и материл сейчас за глаза, не церемонясь, раненого генерала Терентина. Это была особенность чеченской войны, к которой привык Казанцин, да и все остальные тоже. Особенность в том, что все свои на этой войне на самом деле – чужие. Армейцы свысока смотрят на внутренние войска и побаиваются ФСБ. Внутренние войска отвечают неприязнью и, в свою очередь, не любят чекистов. И те, и другие, и третьи не считают за бойцов сводные отряды милиции. «Погибли не наши» на армейском языке часто означает, что полегли милиционеры или бойцы внутренних войск. И всё это из-за многолетней свары по поводу того, кто должен возглавлять Объединённую группировку войск на Северном Кавказе.

– Разрешите доложить, товарищ генерал-полковник, – заместитель по внутренним войскам знал, что ничего хорошего не стоит ждать от армейского генерала, и потому терпеливо искал возможности защитить своих. – Отряд Яшкина ведёт непрерывный бой. Успешно ведёт, всего один раненый. Но десять минут назад майор Яшкин доложил, что осталось по одному магазину на бойца. Он просит разрешить отход с высоты.

– Ты что, Черкашин?! Какой отход?! Держать высоту во что бы то ни стало! – побагровел Казанцин.

– Я отдал приказ на отход, товарищ генерал-полковник. Ещё есть возможность отряду пробиться обратно, – упрямо докладывал генерал-майор.

– Отставить отход! Вояки, мать вашу… – кулак командующего с размаху грохнулся об стол. – Командование операцией беру на себя. Яшкину держать высоту!

– До конца?

– До конца! – жёстко отрезал Казанцин. – Почему ещё не подняли авиацию?! Генерал-лейтенанта Горбенкова на командный пункт! Почему его здесь нет?! Он у меня сейчас лично штурмовики наводить будет! – и дежурный помчался вызывать командующего 4-й воздушной армией Валерия Горбенкова.

Это была уже особенность второй чеченской войны – перед визитом нового премьера Путина войсковыми операциями полкового уровня и даже ниже начинали руководить командующие армиями и даже выше…

– Слышь, Серый, у тебя там как с патронами? – воспользовавшись затишьем, Лёха Барышев выгреб из цинка последние патроны и теперь вставлял их в магазин автомата. Чумазый, перепачканный коричневой пылью, которую щедро выбивали из глиняной штукатурки старой кошары чеченские пули, Барышев вставил последний патрон, защёлкнул обойму в автомат и повернулся к Журкину. – У меня два рожка, один неполный.

– Три обоймы осталось, – Журкин похлопал рукой по разгрузке, специальному жилету со множеством карманов для боеприпасов, и, достав флягу с водой, хмыкнул: – Всего три, а думал, поболе будет, я-то ведь очередями не шмаляю.

– Взводный сказал, авиаторы вот-вот зелёнку проутюжат. Скорее бы, а то не по себе как-то без патронов. Мыслишка, кстати, на этот счёт появилась… – Барышев приподнялся и выглянул из-за стены на северную тропу. – Может, сползаем?

– Сдурел, Леший? – поперхнулся водой Журкин. – Куда ты ползти собрался?

– Куда-куда… Не ори, подумай, – недовольно взмахнул рукой Барышев, – к дозору чеченскому, который мы утром положили. Яшкин тогда запретил к ним соваться, а сейчас выхода нет. У них там минимум штук двадцать магазинов на десятерых будет, а то и больше. Да погоди ты кривиться, послушай… Послушай, говорю тебе! – горячился он. – Духи аккурат между нами и зелёнкой лежат, от зелёнки их валун прикрывает, так что оттуда и нас не увидят. И если прям сейчас по-тихому туда мотнуться, то, может, и дождёмся тогда авиацию эту грёбаную, которая, похоже, забила на нас свой болт или винт, что там у них… – окончательно рассердился Барышев.

– Ну и мастак же ты, Леший, ругаться, – Журкин поднялся и стал внимательно рассматривать в прицел винтовки и этот валун, перед которым лежал убитый им чеченский радист, и зелёнку, в которой сейчас наверняка готовились к новой атаке боевики, и особенно тропу, по которой Барышев предлагал спуститься за патронами. – Не, Лёха, тут же всё как на ладони… – медленно говорил он, всматриваясь. – Думаешь, духи дураки, что по южному склону прут, а нас тут лишь в тонусе держат, чтобы не расслаблялись…

Журкин сразу понял, что идти надо. Именно сейчас – потом такой возможности может и не быть. Но так не хотелось. И не потому, что опасно. Просто через четырёхкратную оптику прицела смотреть в лицо своей первой жертве гораздо легче.

– Вот, смотри… – наконец протянул он винтовку Барышеву. – Если нырнуть вправо, в сторону, через расселину… Здесь можно будет незаметно спуститься. Вон к тем камням, видишь? А там, за камнями, к валуну и переползём. Крюк, конечно, зато незаметнее будет. Как думаешь?

– Отличная идея! – командир взвода старший лейтенант Столяров моментально оценил предложение, с которым к нему обратились Лёха с Серёгой. – Значит, так, идём втроём. Быстро снимаем с себя всё лишнее: бронежилеты, каски… Попрыгали на месте… Журкин, куда ты со своей дурой, оставляй и винтовку тоже, на вот, автомат возьми… Вещмешки пустые не забудьте… Если что не так пойдет, сразу возвращаемся, взвод нас сверху прикроет…

Втроём и пошли: старший лейтенант первым, за ним Барышев, замыкал Журкин. По расселине спустились быстро. Узкая и местами даже глубокая расселина, проточенная за годы талой водой, стекающей с вершины, лишь через полсотни метров сходила на нет. Дальше надо было ползти, и пока не добрались до каменной россыпи, было жутковато. Слишком быстро началась для них война. Так быстро и лихо, что не успели ещё привыкнуть к ней пацаны. Оттого и старались по первости вжаться в землю, слиться с ней. И так вжимались, что казалось, будто сердце, готовое выпрыгнуть из груди, бьется прямо об эту сухую каменистую землю. Лишь у россыпи полегче стало, здесь и огляделись и дух перевели. Тут и обратил внимание Лёха на затейливый рисунок подошвы лейтенантских кроссовок, хотя до этого пару раз уже тыкался в них лбом.

«Кроссовки у взводного прикольные, – неожиданно подумал Барышев, – удобные, наверное. Как дембельнусь, куплю себе такие же», – решил он.

Пацаны – они и на войне пацаны, ведь когда, свернув к северной тропе, они ползли дальше, жёсткие спецназовские ботинки Барышева загребали пыль перед носом Журкина ничуть не хуже удобных кроссовок взводного.

– Расходимся, – перевернувшись на бок и оглядываясь, скомандовал старший лейтенант. – Один наверх, другой прямо, я вниз, к валуну, прикрываю вас. Как сходитесь, даёте мне знать.

– Я наверх, – быстро сказал Журкин и, не дожидаясь ответа, спешно пополз вверх по склону к разбросанным вдоль тропы телам убитых чеченцев.

Барышев понимающе кивнул и двинулся в свою сторону. Он начал с крайнего, с убитого Серёгой радиста. Тот лежал на спине с открытыми глазами и как-то неловко подогнутыми ногами. Обшарив карманы его разгрузочного жилета, Лёха вытащил из них три запасных магазина, две ручных гранаты, отсоединил обойму от так и не успевшего выстрелить автомата, который продолжал сжимать в руках убитый, и сунул всё это в вещмешок.

– Ну спасибо тебе… – тихо бросил он, повернулся было ползти к следующему, но что-то вернуло его. Помедлив какую-то секунду, он протянул руку, положил её на лицо убитого чеченца и медленно закрыл ему глаза. – Все под Богом ходим… – пробормотал он, словно оправдываясь.

Так и двигались они с Журкиным навстречу друг другу – переворачивая и обыскивая тела убитых, собирая боеприпасы. Трофеев оказалось даже больше, чем рассчитывали. Тридцать шесть автоматных магазинов, двадцать ручных гранат, четыре десятка гранат для подствольного гранатомёта, коробка с пулемётной лентой и просто две ленты, которыми был опоясан чеченский пулемётчик, заполнили вещмешки.

– Товарищ старший лейтенант… Товарищ старший лейтенант… – негромко звал Барышев взводного, который лежал сбоку валуна, напряжённо держа под прицелом зелёнку. – Готово, уходим.

И хоть уходили они не пустые (каждый полз к расселине с неудобным и тяжеловатым мешком с боеприпасами), обратно добрались гораздо быстрее. А может, это им так показалось…

– Отлично сработали! – майор Яшкин, ждавший их возвращения за старой кошарой на северной стороне, перебил доклад взводного о результатах рейда и кивнул головой в сторону Журкина и Барышева: – Пиши представление на бойцов своих к награде. Смекалистая парочка, – улыбнулся им Яшкин. – Свободны, ребята, – отпустил он солдат и обратился к Столярову: – Не обессудь, Валера, сейчас раскулачивать тебя буду. Ну да ты и сам всё понимаешь. По южному склону зелёнка почти вплотную подходит, оттуда и прут. Так что все гранаты, ленты и половину магазинов я у тебя забираю…

Большая часть отряда защищала высоту с юга. Яшкин вынужден был перегруппироваться в первые же полчаса боя, оставив прикрывать северную тропу лишь один взвод.

Словно в подтверждение его слов, на южной стороне отрывисто застучал ручной пулемёт спецназа и, как по команде, в ответ ударили очереди. Стреляли ожесточённо и со всех сторон сразу.

– Началось… – спокойно сказал Яшкин. – Всё, мы ушли на юг, держитесь здесь.

Дождавшись, пока Столяров спешно отберёт из мешков свою половину автоматных магазинов, начальник разведки с двумя бойцами подхватили мешки и, пригнувшись, побежали вслед за командиром.

Северная тропа хотя и самая короткая до Новолакского, но склон здесь покруче, и до леска у подножия, который все называли зелёнкой, было не так близко, как на южном склоне. Потому и не пытались боевики активно штурмовать на открытом пространстве. Перебегая от валуна к валуну, залегали они за естественными укрытиями и вели оттуда огонь, не жалея патронов, до следующего броска.

– Не, ну нормально, да?! Зашибись, как поделили… Хорошо хоть, не всё отдал… – ворчал себе под нос Барышев, короткими очередями настойчиво обстреливая большой валун, за которым удобно залёг чеченский пулемётчик. Но подавить огневую точку всё не удавалось.

Ворчал он больше для проформы, ибо ему лично жаловаться было не на что, ведь внизу, во время вылазки, он сначала заполнил карманы своего жилета, а лишь затем вещмешок. И четыре автоматных рожка к двум имеющимся добавили приличную долю уверенности, что, впрочем, не помешало ему, возмущаясь, принять магазин и от старшего лейтенанта, распределявшего трофеи по взводу. Был и ещё один подарок, который Барышев сделал себе и теперь хранил за пазухой, подальше от посторонних глаз. Автоматический 20-зарядный пистолет Стечкина снял он с пояса одного из боевиков, вероятно, старшего группы. И хотя неудобно было прятать такой большой пистолет за пазухой, но он как-то сразу решил, что оставит этот трофей себе, а своя ноша не тянет…

Видимо, не только Барышев обратил внимание на чеченского пулемётчика, но и тот на него. Пулемётные очереди настойчиво застучали по стене у оконного проема, за которым пристроился Лёха.

– Во козлина, что творит… – Барышев отшатнулся от глиняной крошки, больно ударившей в лицо, и, не имея возможности прицельно вести ответный огонь, крикнул Журкину: – Серый, помоги! Сними ты его, пока он меня гвоздит, а то не высунуться… – и, выставив за стену автомат, выпустил очередь в направлении валуна, из-за которого строчил пулемёт.

В трескотне автоматных очередей одиночный выстрел Журкина был почти не слышен. Зато оборвавшийся клёкот пулемёта заметили многие. От соседнего валуна бросились к нему сразу двое, но Барышев своими очередями заставил их тут же залечь и вернуться в укрытие.

На южной стороне всё складывалось иначе. Подступающие к высоте деревья и пологий склон позволяли боевикам опасно приблизиться, и плоскую вершину высоты с разбросанными старыми кошарами для овец и ржавым телевизионным ретранслятором уже обстреливали из подствольных гранатомётов. Огонь был такой плотности, что вопрос боеприпасов вновь замаячил с былой остротой, ведь на десять залпов противника надо было отвечать хотя бы одним своим.

Яшкин требовал по рации помощи, штаб требовал держаться, когда произошло то, что предрешило судьбу пятнадцатого отряда специального назначения. Во время очередного сеанса связи навсегда замолчала рация. Полностью разрядились аккумуляторы отрядной радиостанции. Как такое могло произойти?! Очень просто. Когда только прибывший с марша отряд сразу же бросают на задание, о таких мелочах никто не думает. Это проблемы командира, даже если он о них настойчиво докладывает в штаб. Отряд ведь не один на один со всеми боевиками воевать бросают – всего лишь занять высоту до прихода основных сил. Это как с боезапасом на несколько дней обороны: зачем он, только мобильность снизит. Так что встали и побежали, желательно молча. Марш-марш – вперёд. Скрытно и незаметно. Главное, быстро…

И пятнадцатый отряд замолчал. Стал глух и нем. По всем воинским уставам, в такой ситуации командир отряда должен принимать самостоятельные решения. И к трём часам дня, отбившись от очередной атаки, но так и не дождавшись авиации, пересчитав оставшиеся боеприпасы и раненых, майор Яшкин принял решение оставить высоту и пробиваться к своим. Пока ещё есть чем пробиваться, пока есть кому.

Поделив отряд на две группы, Яшкин наметил маршруты отхода, оба в северном направлении, туда, где много меньше боевиков. Группа под его командованием спускалась северо-восточным склоном, через ту расселину, по которой уже раз прошли Журкин и Барышев со своим взводным. Они втроём и сейчас шли впереди группы, прокладывая путь. Вторую половину отряда вёл заместитель Яшкина подполковник Гадушин, и отходили они северо-западом.

Группа Яшкина уже дошла до каменной россыпи, когда над высотой появилась первая сушка – фронтовой штурмовик Су-25 – ударная сила авиации на Кавказе.

По плану Яшкина, его группа спускалась волнами. Первыми – взводный Столяров, Барышев и Журкин, открывшие этот путь. Следом шёл их взвод. Дождавшись бойцов, Столяров распределял их на очередном рубеже, и пока те прикрывали спуск всей группы, первая тройка уходила вперёд. Так практически образцово-показательно они и спускались. Очень напряжённо, в постоянном ожидании первого выстрела, но до сих пор не замеченные. Всё-таки Яшкину фантастически везло. Пока везло.

Хотя сам Яшкин подумал, что ему везёт, лишь когда появились сушки. За каменной россыпью, которой достигла его группа, было открытое пространство с редкими валунами, где уже залегли Столяров со своей отчаянной парочкой, и там большую группу просто не могли не заметить. Потому так и обрадовался самолётам Яшкин. Ракетно-бомбовый удар по зелёнке наверняка отвлечёт боевиков и даст шанс под шумок проскочить открытое пространство. Передав по цепочке команду «Прекратить спуск», Яшкин запустил три зелёные ракеты, подавая сигнал «Свой» и обозначая местоположение для авиации. Взлетели три ракеты и с противоположного склона, по которому спускалась вторая группа.

– Молодец Гадушин! – отметил про себя Яшкин, наблюдая, как разворачивается, пройдя над высотой, и разделяется звено сушек, чтобы работать сразу с двух сторон. Вместе с ним наблюдали и остальные, ожидая, когда штурмовики отбомбятся и командир даст команду на бросок к зелёнке.

– Последний залп не пропустить. По последнему залпу вперёд, – подумал Яшкин, но озвучить эту команду не успел.

– Всё нормально, Виктор Германович, звено штурмовиков Будённовского авиаполка над целью, – доложил командующий 4-й воздушной армией Казанцину.

– Нормально? Что нормального?! Тут председатель правительства прилетает… новый, как его… Путин… – запнулся Казанцин и от досады снова разозлился, – а у меня какой-то Яшкин на связь не выходит. Что на высоте происходит – не известно. Может, её уже заняли к чертям собачьим?!! Нормально ему…

– Командир звена наблюдает на склонах высоты две большие группы, которые спускаются в сторону Новолакского, запрашивает команду на ракетно-бомбовый удар, – привыкший к манерам командующего, продолжал докладывать генерал-лейтенант Горбенков.

– Сначала пусть по зелёнке отбомбятся, а потом зачистят склоны.

Казанцин нервно ходил по полевому командному пункту, когда его остановил Черкашин:

– Товарищ генерал-полковник, возможно, это отряд Яшкина осуществляет отход с высоты по северному склону.

– А нехрен делать твоему Яшкину на склонах! – Казанцин всегда начинал багроветь в минуты нервного возбуждения. Вот и сейчас его крупное мясистое лицо потемнело от гнева. Сквозь зубы, с трудом сдерживая себя от прямых оскорблений, он бросал слова в генерал-майора внутренних войск, которого считал виновным во всём. – Нехрен делать! Высоту держать надо твоему Яшкину! Приказ выполнять! Забыл, что такое приказ, генерал-майор?! Так я напомню всем вам, вояки… – Ну… что там?! – развернулся он к Горбенкову.

– Сигнальные ракеты, товарищ командующий, – бросив быстрый взгляд на Черкашина, доложил Горбенков. – По три зелёные ракеты, что «Свои», со склонов запустили. Командир звена подтверждения запрашивает. Что делать будем, Виктор Германович?

– Приказ выполнять – очистить склоны высоты от боевиков! – в запале сердито рявкнул Казанцин. – Что, у чеченов уже ракет зелёных нет? Что, они мало за нос тебя водили этими ракетами? Повторяю, не должен быть Яшкин сейчас на склонах, а раз не должен, значит, его там и нет!

Серия частых взрывов аккуратной строчкой, без пропусков, прошила лесок у подножия высоты. Здесь, на северном склоне, он был не очень близок, поэтому, поразил бомбовый удар боевиков или нет, видно не было. Скорее всего, при появлении авиации они отошли в глубь леса в обычной своей манере.

«Ну вот… Сейчас ракетами отшлифуют это дело – и вперёд. Главное – не пропустить последний залп», – думал Яшкин, следя за взрывами, которые ломали и выворачивали деревья.

Но первый же ракетный залп самолёта разметал группу Яшкина. Прямое попадание. Как на учениях. В мишень, которая сама обозначила себя. Одна ракета класса «воздух – земля» против трёх сигнальных. Двадцать три человека были ранены, восемь убиты, разорваны в клочья только этой первой ракетой.

Серёга Журкин и Лёха Барышев лежали с двух сторон вросшего в землю бурого валуна, наблюдая, как утюжат зелёнку долгожданные сушки. Это туда им предстояло рвануть первыми. И от того, как быстро они сумеют добежать до деревьев и закрепиться, зависела не только их жизнь, но и жизнь всех тех, кто будет бежать следом. Но в этот момент ушёл на вираже штурмовик, и сразу сзади вдруг оглушительно рвануло.

Рвануло так, что вздрогнула и словно качнулась земля, вместе с валуном, вместе с ними. Лязгнул о камень металл автомата, когда руки инстинктивно прикрыли голову. И, обернувшись, они увидели, как устремляется вверх, туго скручиваясь, оранжево-чёрный клубок. Огромный, страшный, живой клубок огня, земли, камней и людей. Он был живой, этот клубок. Он очень долго был живой. Все те мгновения, что смотрел Журкин в искорёженное ужасом лицо подброшенного в воздух старшего лейтенанта Пустовойтова из Могилёва, того самого краповика, который был их инструктором на сдаче экзамена и всё время бежал рядом, весело и зло подгоняя к финишу. И лишь когда через бесконечно растянувшиеся доли секунды исчез он навсегда в огне и дыме, стремительно закрутилось остановившееся было время. Взметнулся в высоту почерневший гриб и так же быстро сошёл на нет, разбрасывая вокруг себя тела и камни. И тогда у этой страшной картинки словно включился звук.

Громче всех кричал смертельно раненный Жека из Красноярска. Тот Жека, чью весёлую присказку – «Не журись, Журкин!» – уже больше года повторял их взвод. Тихо, в полубессознательном состоянии, звал маму Антоха из Ханты-Мансийска. Злобно матерился контуженный Яшкин, затравленно задирая голову и лихорадочно заряжая ракетницу.

Самолёт вернулся. Очередной залп. Очередной взрыв. На этот раз ракета угодила в расселину, разворотив пересохшее русло сезонных ручьёв и обдав каменным градом оставшихся в живых спецназовцев.

– Столяр-р-р-о-о-о-в! – переваливаясь через камни, заревел Яшкин. – Столяров, вперёд! – и, увидев три взметнувшиеся фигуры, обернулся назад. – Все вперёд! – страшным голосом кричал он и, уже не скрываясь, в полный рост подбегал к лежащим бойцам, поднимал и выпихивал их за камни. – Все вперёд, я сказал! Все в зелёнку, пока живы! Раненых не оставлять!

Это было страшное зрелище. По открытому склону горы скатывался, сквозь взрывы, отряд, и с каждым залпом всё меньше оставалось в нём тех, кто хоть чем-то мог помочь раненым…

– Только б добежать! Только б добежать… – пульсировала в голове единственная мысль, когда Журкин бежал к спасительным деревьям. Бежал, не оглядываясь, не обращая внимания на взрывы и крики далеко за спиной, лишь на слух инстинктивно следя за взводным и Барышевым, которые были где-то чуть сзади, слева от него.

Он бежал по открытому пространству, перепрыгивая через мелкие валуны, с обречённым отчаянием ожидая, что снизу, из зелёнки, вот-вот откроют огонь. И чем ближе к деревьям, тем страшнее было, ведь это, наверное, страшно, когда стреляют в упор. Но никто не стрелял. И этот бег, это ожидание, этот страх – вся эта словно натянутая на самой высокой ноте струна отчаяния вдруг лопнула. Что-то упругое сильно толкнуло сзади в бок и свалило с ног. Ударная волна безжалостно протащила его по камням, в кровь раздирая лицо.

Совсем не было боли. И уже близко были деревья, когда Серёга, придя в себя, смог поднять голову и осмысленно осмотреться. Но никто, никто больше не бежал к деревьям.

– Леший! Товарищ старший лейтенант! – закричал он, оглядываясь.

Сзади, в нескольких метрах, на краю воронки лежал засыпанный землёй Столяров, и лишь по кроссовкам можно было угадать издали кто это. Ещё дальше, раскинув руки, обнимал землю Барышев.

Взводный был уже мёртв, когда Журкин, сгребая землю в сторону, перевернул его, и тогда Серёга бросился дальше, к Барышеву.

– Лёха! Лёха! – тряс он друга и дико заорал, когда тот, наконец, открыл глаза: – А-а-а! Живой, бродяга!

Барышев несколько мгновений непонимающе смотрел на него, а затем снова потерял сознание. Один осколок перебил ему артерию на правом бедре, а другой, пробив бок, застрял где-то в рёбрах. Медленно расползалось тёмное пятно на правом боку, толчками бил фонтанчик непривычно алой крови на ноге.

– Живой… Главное, живой… – лихорадочно бормотал Журкин, быстро разматывая медицинский жгут, намотанный на приклад. – Главное, живой…

Перетянув ногу выше раны, Серёга взвалил друга на спину, подхватил и повесил на шею его автомат и, срываясь на бег, потащил к деревьям. И совсем не было страха, что сейчас в тебя выстрелят в упор. Не было уже и самолётов: сделав своё дело, они исчезли так же внезапно, как и появились. Но всё так же сильно билась в мозгу единственная мысль: «Только б донести! Только б донести…»

Повезло немногим: тем шестерым, что спустились с высоты и нашли друг друга в зелёнке. Все раненые. Из офицеров – только майор Яшкин. Везунчик Яшкин – боевики посчитали авиаудар началом штурма и отступили в Новолакское. Дождавшись темноты, шестёрка двинулась к своим. Только к утру их подобрала поисковая группа десантников, брошенная на спасение остатков отряда. Были составлены списки погибших и спасшихся. Ни Барышева, ни Журкина в этих списках не оказалось.

Бегала она давно. Сколько себя помнила, столько и наматывала круги по стадионам, паркам, набережным, в зависимости от того, где жила. Сначала бегала от страшной в своей строгости Марии Анатольевны по прозвищу Мариинка, преподавателя класса хореографии, куда её в пять лет отдала бабушка. И уже годам к семи постоянные окрики бывшей балерины «Девочки, вы опять за выходные попу отъели!» так запугали маленькую Лизавету, что после очередной неудачной попытки уговорить бабушку прекратить это издевательство, Лиза решила бежать.

– Бабушка, миленькая, она меня не любит! – громким шёпотом, боясь, что вездесущая Мариинка услышит этот разговор, в кровати перед отходом ко сну умоляла Лиза. – Я боюсь её, не води меня туда больше, бабулечка, миленькая…

Но у питерской бабушки были свои взгляды на воспитание девочки в культурной столице. Тем более что родители Лизы, спихнувшие своё чадо на её попечение, появлялись в Ленинграде довольно редко, проводя время в непонятных детскому разуму многомесячных геологических командировках. Так что гиперответственная бабушка не придумала ничего лучше, как посоветовать девочке бегать по стадиону у дома, дабы не сердить престарелую балерину излишним весом, от которого, кстати, худая, как щепка, в детстве Лиза никогда не страдала.

И Лизавета побежала… Уже и Ленинград, не угнавшись, остался позади Санкт-Петербургом, и она уже год за годом бежит по Москве, как до того бежала по Нью-Йорку, а остановиться всё не может. Детские страхи, знаете ли, порождают самые стойкие привычки.

Телефон надсадно заверещал в наушниках, перебивая музыку сигналом воздушной тревоги, который она прикрепила к номеру приёмной Руморева. Поморщившись от досады, Лизавета остановилась и пару раз глубоко вдохнула-выдохнула со взмахом рук, восстанавливая дыхание.

– Слушаю вас, – она вытерла пот со лба и пошла шагом по набережной.

– Елизавета Сергеевна, здравствуйте, приёмная Руморева вас беспокоит, – бодрый голос секретаря на том конце провода был, как всегда, приветлив, – звоню сообщить, что Юрий Андреевич назначил вам встречу сегодня на 10:30 в своём кабинете в Госдуме, пропуск уже заказан.

– Да, спасибо, буду, – состроив гримаску, ответила Лиза. – Попробовала бы не быть… – сердито пробормотала она, отключая соединение. – Что-то зачастил Руморев с вызовами, в который раз планы ломает…

На часах было начало десятого, поэтому она спешно развернулась в сторону пешеходного моста через Яузу, пробежала парковую зону, затем сам мост и, наконец, свернула к своему дому.

– Что-то вы сегодня быстро вернулись, – приветливо улыбнулась ей пожилая консьержка. – Неужто погода испортилась? А ведь обещали же, негодники, – кивнула она в сторону маленького телевизора на столе, – что до конца недели сухо будет.

– Да нет, тёть Валь, погода отличная. Работа вернула…

– Ну да, ну да, – подхватила старушка, – работа сейчас превыше всего. Есть работа – можешь бегать, можешь не бегать. А нет работы – одна сплошная беготня… – и участливо закивала вслед.

– Лиза, Лиза! – вдруг вспомнив, всполошилась она. – Ваша девочка вчера на площадке куклу забыла, детишки принесли, да я запамятовала вашей няне передать. Возьмите…

– Ой, спасибо, тёть Валь, – Лиза вернулась за куклой и забежала в приехавший лифт.

Обычный будний день начинался для Лизаветы, как правило, одинаково. К половине девятого она отводила дочку-первоклассницу в школу, благо гимназия находилась недалеко, в двух кварталах. Сразу оттуда привычно бежала на набережную и после традиционной пробежки от моста до моста возвращалась домой, готовая к трудовому дню. На работе появлялась обычно не раньше одиннадцати утра, но сегодня, так как привычный распорядок ломался, пришлось ускоряться.

Быстрый душ, быстрый завтрак – мюсли с молоком и большая чашка какао, лёгкий мейкап, и бегом в лифт. Спускаясь на подземную парковку, она внимательно оглядела себя в большом, на всю стену лифта, зеркале и осталась довольна, в первую очередь, Танюхой, мастером, которая последний год работала с её волосами. Сейчас Лизавета носила прямые волосы, и эта причёска ей особенно нравилась. И не только ей.

«На Миллу Йовович совсем стала похожа», – это, прямо скажем, милое сравнение Бена, ей, действительно, подходило. Кудрявая по жизни Лиза время от времени вытягивала свои необычайно красивые рыжие кудри в прямые пряди, олицетворяя этим женскую логику в той её части, когда кучерявые барышни выпрямляют волосы, а остальные – всю жизнь их завивают в локоны.

Садясь в машину, Лиза улыбнулась, вдруг вспомнив, как Лёшка в первый же день после покупки назвал её автомобиль большим красным коллайдером. Ну да, американский внедорожник был вызывающе брутален, но ей-то он нравился. И действительно, почему бы заряженной на успех частице общества не разогнаться в этом большом красном ускорителе до перехода в новое качество… Да и привыкла она к американским машинам, пока жила в Штатах. За три года и не к такому привыкнешь. В общем, прижилось, как вы понимаете, сравнение авто с коллайдером, даже сама Лизавета применяла его для внутреннего пользования. Это вам кто угодно подтвердит, да вот хоть этот ворох мягких игрушек на заднем сиденье, что постоянно ездит в машине. Игрушки, правда, Васькины, но они тем более врать не будут.

Василиса, или Васька, – это мамкина дочка. Полтора месяца назад, в августе, ей исполнилось семь лет, и она уже три недели как первоклашка. А мамкина она потому, что с американским папкой как-то не задалось. Лизавета рассталась с ним и вернулась в Москву ещё до рождения дочери. И наверняка Ник Мэйли был бы достойным отцом, если бы имел хоть один шанс, если бы знал о Ваське. Но он не знал. Потому как мамка её от обиды бегала особенно быстро, даже океан не смог остановить, когда узнала о случайной измене Ника Мэйли… Поэтому росла Василиса Николаевна вместе с «Web-студией 2.0». «Дочь полка», – называл её Лёшка и был прав: на ноги становились все вместе, когда и клиенты были наперечёт, и Васька училась ходить по офису в мамкино отсутствие под присмотром Бена и Макса.

«Лёшка… Дорогой ты мой Бен…» – мысль зацепилась за него и не хотела убегать прочь, пока она выруливала с парковки.

Странноватые у них сейчас были отношения. Больше десяти лет они уже знали друг друга, ещё с той, доамериканской жизни. Ведь тогда Лизка первая из страны уехала. Помогала другу из-за океана, когда такое случилось… А сейчас они открыто симпатизировали друг другу, открыто флиртовали по старой памяти время от времени, и всё. За столько-то лет взаимных симпатий… Искрило между ними в этой их новой московской жизни постоянно и даже сильно порой, но вот пламя не возгоралось. При этом они абсолютно всё знали о привычках, о подругах и воздыхателях, когда те возникали. Это не мешало им, но и не помогало. Словом, сейчас это был тот странный вид дружбы мужчины и женщины, когда всё самое главное уже давно должно было произойти, но не произойдёт никогда. Может, прошлое мешало? Хотя посмотрим правде в глаза: виноват, если это слово уместно, в таких отношениях, конечно же, тот, кто всегда убегает.

– Беги, Лизка, беги, – смеялся он ей вслед.

И она бежала.

– Юрий Андреевич ждёт вас, проходите, пожалуйста, – деловито сообщила секретарь.

– И трёх минут не прошло… – отметила про себя Лизавета.

Очень ей нравилась эта педантичность Руморева. В отличие от подавляющего большинства партийных руководителей, он никогда специально не мариновал посетителей в приёмной, строго придерживаясь назначенного времени. Правда, и опозданий не терпел.

– Доброе утро, Юрий Андреевич, – Лиза зашла в кабинет и обратила внимание, что Руморев не просто поднимается, но и идёт ей навстречу.

– Здравствуйте-здравствуйте, – приятно улыбнулся он, – с вами утро всегда доброе, Елизавета Сергеевна, прошу вас, присаживайтесь, – указал он в сторону стула за столом для совещаний справа от своего места. – Ну расскажите, Елизавета Сергеевна, как продвигаются наши интернет-проекты, какие проблемы, нужна ли помощь? – снова удивил он её своим участием.

– Всё хорошо, Юрий Андреевич, спасибо, справляемся, из графика не выбиваемся, – бодро отрапортовала Лиза с почти пионерским задором, который, на её взгляд, идеально подходил для встреч с таким заказчиком, – в ближайшее время представим проект концепции сайта лидера партии. Хотела просить вас назначить время на следующей неделе для вашего утверждения, – очаровательно улыбнулась она, зная, что на следующей неделе его в Москве не будет.

– Боюсь, что ничего не получится, я в Питер улетаю, а вот в понедельник, после возвращения, заседание генсовета состоится, там и защитите свою концепцию, заодно и решения по дизайну представите. Кстати, Елизавета Сергеевна, вы же из Питера, а я туда регулярно мотаюсь, могли бы составить как-нибудь компанию, с городом поближе познакомили бы…

– Как на генсовете? – опешила Лиза, пропуская мимо ушей довольно двусмысленно прозвучавшее предложение. – Разве вы предварительно не посмотрите? Может, перенесём тогда? А вдруг что поправить надо будет? – растерялась она от неожиданности.

– Ну вот там и посмотрим, там и поправим. Все вместе. Если, конечно, надо будет… – ласково улыбался Руморев. – А вот переносить ничего не надо. Я вам абсолютно доверяю, Елизавета Сергеевна, так что до встречи на генсовете. А над предложением моим подумайте… – поднялся он, быстро свёртывая как разговор, так и улыбку.

Лизе ничего не оставалось, как так же быстро подняться и невнятно пробормотать:

– Да, конечно…

Новость, которую Лизавета привезла из Госдумы от Руморева, неприятно удивила всех, и в круглом зале для переговоров в их офисе в Трубниковском переулке разгорелись страсти. Лиза нервничала, Бен возмущался, ну а Максим, как всегда, пытался всех успокоить.

– Ну что ты дёргаешься, Лиза? – невозмутимо спрашивал Макс. – Ну генсовет так генсовет, в чём проблема? У Руморева, что ли, легче было проекты защищать? По мне, так хрен редьки не слаще.

– Ты не понимаешь, Максик, – нервничала Лиза, – это же Центральный аппарат, здесь у каждого своя делянка, и наши проекты – вотчина Руморева. И утверждались они автоматом лишь потому, что были одобрены им. Вспомни, он нам за структуру рубрикатора в обычном сайте душу вынимал, а здесь сайт Путина, и ноль внимания!

– Ты сама себе противоречишь, – не уступал Макс. – Вот именно потому, что решение о сайте лидера партии выше его компетенции, он и перестраховывается. Размывает ответственность с персональной на коллективную. Обычные партийные схемы, сама сколько раз об этом рассказывала.

– Ну как ты не поймёшь, Макс, нельзя сырой продукт сразу на утверждение выносить, так здесь не принято! Можно залететь на какой-нибудь мелочи и весь контракт этим перечеркнуть…

– А я вам ещё раз повторю, что на сегодняшний день нет продукта, – встрял в разговор Бен. – Ни сырого, ни готового. Концепцию, скажем спасибо Максу, за неделю несложно до ума довести, но ещё и дизайн представлять на утверждение – это перебор. Я бы даже сказал, что это произвол. И виновата в этом, Лизка, ты, так как прекрасно знаешь, что есть ситуации, когда из точки А в точку С невозможно попасть, минуя точку В. Почему ты об этом ему не сказала? Как можно говорить о дизайне, если не утверждена концепция?!

– Конечно, я во всём виновата, – нервно рассмеялась Лизавета, – конечно, я не сказала! Вот только была у меня такая возможность, ты спроси?!

– Стоп-стоп-стоп, ребята, – извечный миротворец Макс поднялся, разводя руками. – Брейк! А то мы только переругаемся…

– Вот я и спрашиваю, была у тебя такая возможность, мисс Да, или не была? – насмешливо спросил Бен, не обращая внимания на Макса.

– Как же мне тебя стукнуть сейчас хочется, Лёшка! Если бы я хоть иногда говорила Румореву нет, то мы бы уже полконторы сократили, а так людей набираем в кризис. Это хоть для тебя имеет значение?

– Спокойно, Лиза, давай лучше я его стукну, – предложил Макс и невозмутимо попросил: – Бен, заткнись, а? И ты, Лиза, остановись, – продолжил он. – Что вы как дети малые? Какая разница, Лёха, успеют наши дезигнеры отрисовать все страницы или только одну? Какая разница, Лиза, насколько глубоко проработана будет наша концепция? Вы разве не понимаете, что на генсовете персонажи из телевизора собираются? Это они, что ли, будут вчитываться в концепцию, которую им в раздаточный материал в конец толстой стопки бумаг вложат? Да половине из них в падлу читать это, настолько они великие, а вторая половина, если и прочитает, ничего не поймёт. А если учесть, что всё действо в 19:00 начнётся и наш номер последний, что нас заслушают часа через два после начала, не раньше, что все усталые будут, и не до сайта уже, мелочь такая на фоне дел государственных… Короче, развлечь их надо, мультик показать красивый, презентацию с картинками правильно сделать. Вот пусть презентацию и оценивают. Понравится – проблем ни с концепцией, ни с дизайном не будет, а не понравится презентация – хоть испишись да изрисуйся, всё одно зарубят. Так что побоку сайт, спокойно начинаем работать… – Макс сделал паузу, – правильно, над презентацией.

– Бомба, говоришь? – улыбнулся Барышев, прикуривая очередную сигарету. Были они с ответственным секретарём «Аргументов» на короткой ноге и потому время от времени дымили у того в кабинете. – Ну бомба так бомба, я рад. Скажи, Игорь, когда на полосу ставить будешь? В какой номер, в следующий?

– Да ты что, конечно, в этот! Такой матерьялище… – в который уже раз многозначительно закивал Шатров. – Звякни сегодня вечерком, скажу, на какой полосе стоять будет.

Вот это его «звякни вечерком» особого оптимизма и не вселяло. Неплохой он был журналист когда-то, этот Шатров. А начальник из него вышел так себе – говорил много, но обещал всегда больше, чем мог сделать. Потому-то, хорошо зная его, особо в похвалы Алексей не вслушивался, пытаясь понять, что с текстом дальше будет. Ибо было предчувствие какое-то нехорошее на этот счёт. Когда вернулся из командировки в Ботлих, позвонил первым делом заместителю главного редактора Крупенину, отчитался-доложился, о чём писать собирался. Однако энтузиазма, к своему удивлению, не встретил.

– Опять армию с дерьмом мешаем, – неожиданно бросил в трубку замредактора, – не с руки в самом начале военной кампании, сколько можно-то…

– Чего сколько можно? – удивившись, переспросил Алексей.

– Не понимаешь, что ли, своих-то зачем мочить? – гнул Крупенин.

– Да своих уже замочили! Свои же и замочили! – оторопел Барышев, услышав такое от газетного начальства.

– Не понимаешь… – надолго замолчало в трубке начальство. – Ладно, пиши, там посмотрим…

Вот и пытался Алексей теперь угадать за славословием Шатрова дальнейшую судьбу материала, который послал одновременно и замредактора, и ответсеку, но, судя по восторгу последнего, пока вроде всё шло, как обычно, гладко.

До Останкино из редакции добрался он на удивление споро. Двигалось Садовое кольцо, не стоял проспект Мира, и даже на Рижской, у неудобных съездов-выездов на путепровод, не было обычных для этого времени пробок. И хотя выехал Алексей в самый что ни на есть час пик, уже через полчаса парковался у дома.

Его шестнадцатиэтажная монолитная высотка на Аргуновской выглядела небольшой приземистой коробочкой на фоне пронзающей небо Останкинской телебашни. Уже больше трёх лет он тут жил. Снимал квартиру на одиннадцатом этаже, куда по ночам удивительным образом заглядывала башня, подмигивая разноцветными огнями. Понятное дело, он всё это придумал. Придумал для Лизки в ту первую ночь, когда она наконец у него осталась. И таким необычайно красивым казался тогда этот образ – кровать с видом на башню, – что весь остаток ночи не давал им уснуть…

А через несколько недель она улетела, так и не пообещав вернуться, потому как Лизавета слишком активная и лёгкая на подъём барышня. Успешный рекламист, она закончила бизнес-школу Финансовой академии при Правительстве, и, получив диплом МВА, уволилась из «Аргументов» и улетела на стажировку в Америку по какой-то межправительственной программе в одно небольшое, но очень известное рекламное агентство. Конечно же, Алексей тоже поддержал эту идею. Не было ведь других вариантов. Лизавета – человек мира. Склонность к языкам, любовь к путешествиям – для неё давно не существовало границ, и она легко бежала по жизни, боясь остановиться. Они и расстались без надрыва, во всяком случае, внешне это никак не проявилось. Но ещё долго он вспоминал её, когда засыпал один на этой кровати с видом на башню.

У него всегда так было: старался как можно дольше сохранить в себе образ любимой женщины, все воспоминания, прикосновения, запахи… всё-всё, пока жадная до мелочей память не застирывала чувства добела, снова и снова запуская одну и ту же пластинку…

О том, что надо звонить Шатрову, ему, вопреки всякой логике, напомнил пустой холодильник. Но Шатров трубку не взял. Не ответил он на звонок и через полчаса, и через час. Лёшке была хорошо знакома эта особенность ответсека: тот удивительным образом умудрялся пропадать, когда был особенно нужен. Как-то, ещё на заре их знакомства, Шатров таким образом сорвал ему одно расследование, которое сам и попросил провести. И хотя после Игорь извинялся, обещал не использовать больше втёмную в каких-то своих редакционных играх, но урок тогда Алексей получил хороший. Потому и не суетился сейчас.

Много позже узнал, что из-за текста его было сломано немало копий, уж слишком жёстким он вышел. Мнения заместителей главного редактора разделились на диаметрально противоположные, Шатров же, как всегда, перемолчал в ожидании, чья возьмёт верх. Поэтому оставили всё на суд главного. Старцев же Вячеслав Андреевич, главный редактор, очень удивился всему этому сыр-бору и, не раздумывая, поставил текст в ближайший номер газеты, лишь изменив заголовок, после чего снова укатил в Париж слушать оперу (последнее время это занятие нравилось Старцеву гораздо больше, чем газетоделание).

Это был триумф. Признаться, давно Алексей не получал такого яркого послевкусия от своих текстов. В тот же день, как вышла газета, главком военно-воздушных сил собрал пресс-конференцию, на которой заявил, что всё написанное в «Аргументах» – ложь до последнего слова.

Все федеральные телеканалы показали одну и ту же картинку – истерично размахивающий газетой (общий план), грозно тычущий пальцем в заголовок (крупный план) генерал от авиации, обвиняющий автора (Алексея то бишь!) в том, что он продался боевикам и сознательно порочит армию.

Эхо было громкое. Тем более что с таким же опровержением выступил и генерал-полковник Казанцин. Тема гибели спецназа неделю не сходила с экранов. А Лёшка лишь переключал новости с канала на канал и радовался реакции всех этих с трудом подбирающих слова от злости генералов. Ему казалось, что он получил наконец свой высший журналистский орден. А ещё ему казалось тогда, что он победил, назвав виновных, что помог тем, кто выжил, и не дал забыть тех, кто погиб. Ему так казалось…

– На-ка вот, почитай, – порывшись для вида в бумагах, Шатров взял ту, что лежала сверху, и протянул ему, – почитай, что про тебя в министерстве обороны думают.

– Я уже неделю по ящику слушаю, что они обо мне думают, – усмехнулся Алексей, – или с каких-то пор наш генералитет преуспел в эпистолярном жанре? Сомневаюсь сильно, что есть хоть что-то, чего я от них ещё не слышал.

– Нет, ты почитай-почитай, – настаивал Шатров, – не дураки они, чтобы в телевизоре свои козыри раскрывать. Тут, судя по всему, серьёзная каша заваривается, – сделал он многозначительный вывод.

– Ну ладно, что тут? – взяв претензию министерства обороны, Алексей стал бегло читать текст, вслух комментируя отдельные пассажи: – «Журналист Барышев исказил…», тра-та-та, «…не проверил… переврал…», бла-бла-бла… Ну это мы уже слышали, что дальше? Ага! Вот они, козыри-то: «…фактически внутренние войска неорганизованно отступали. Ситуация была близка к критической…» Ух ты, какие откровения! Та-а-а-к… «…Казанцин принял решение прибыть на передний край…» Во как! «Казанцин лично останавливал бегущие в беспорядке подразделения внутренних войск…» Так он у нас герой, оказывается? «Казанцин лично уточнял им новую задачу, пытаясь направить остатки подразделений внутренних войск на блокирование боевиков, личным примером останавливая бегущих…» Точно, герой, только Звезды не хватает. «…лично отправил два парашютно-десантных взвода на помощь раненым…» Ну всё ясно, Казанцина к званию Героя России готовят…

– Хватит стебаться! – оборвал его Шатров. – Это не шуточки тебе!

– А кто шутит?! Помяни моё слово, Казанцину ещё Героя повесят на грудь. Вот только зачем они, уроды, мёртвых да раненых в трусов превращают?! А я скажу тебе, зачем… Свидетелей нечаянных мочат. Густо дерьмом мажут. Чтобы заткнулись все и радовались, что живы. Чтобы Яшкин язык втянул и не болтал им направо и налево с корреспондентишками всякими. Вот что им нужно!

– Да ты сейчас не о Яшкине думай! – взвился Шатров и через стол бросил ему какой-то серый листок. – Тебя самого вон в прокуратуру вызывают!

Повестка в военную прокуратуру плавно спланировала на стол прямо перед носом Алексея.

– Ну, во-первых, не вызывают, а приглашают, – прочитал он, – на бе-се-ду. А во-вторых, чего ты так дёргаешься, Игорь? Первый раз претензия приходит, что ли? Первый раз повестки шлют? Что такого случилось-то?

– Ну вот прав Олег Петрович Крупенин, прав, что не понимаешь ты ничего. И уже вряд ли поймёшь.

– А поконкретнее? – разозлился Лёшка.

– Куда конкретнее-то? – вскочил и забегал по кабинету Шатров. – Ты правда не понимаешь, что зря повестки сейчас не присылают? И что просто так не пишутся такие письма?

– Да какие такие?!

– Да пойми ты, слепец, ещё полгода назад никакой генерал не посмел бы такое грубое письмо в «Аргументы» накатать. Битые они нами не раз, учёные уже. Вспомни, как бывший министр обороны попёр было на нас, одного коллажа с мозгами на заднице хватило, чтобы заткнулся. А с повесткой? Да к тебе в «Аргументы» следователь сам из своей прокуратуры военной пожаловал бы. На бе-се-ду… – передразнил его Шатров. – А сейчас всё изменилось. В стране ещё нет, а в Кремле уже изменилось, правда, не знаю, что. Но я чую это! И люди знающие чуют. А у тебя вот нет этой чуйки.

– Чуйки нет? Эт ты правду подметил. А у Старцева как с чуйкой-то? Тоже нет? Это ведь он, главный редактор, материал в номер ставил.

– Да что ты Старцевым прикрываешься? Ты думаешь, он оперу слушать уехал?! – по тому, как Шатров незаметно для себя перешёл на фальцет, стало ясно, что Алексей нечаянно наступил на очередную больную мозоль. – Да он переговоры всё ведёт, как бы подороже продать свои акции «Аргументов» одному банку. Наигрался уже, не нужна ему больше газета…

Шатров осёкся так же резко, как и взвился. По досаде на лице было видно, что сболтнул он лишнее и теперь злится за это на себя.

– Н-да… Кот из дома – мыши в пляс. Ну да ладно, это ваши дела. А теперь о наших. Ты ведь чуйки хотел? – Лёшка достал из сумки измятую газету и аккуратно, с трудом сдерживаясь, разгладил её на столе. – Вот тебе, одна сплошная чуйка…

Это был подобранный на бетонке лётного поля номер окружной газеты «Военный вестник».

– Почитаешь на досуге. Здесь то же, что и в письме, которого ты так испугался. Практически слово в слово, вот только тут и живых, и мёртвых прямо трусами называют, не церемонясь. Чуйка у них, в этой газетке, такая. Ты хоть понимаешь, что это уже второй смертный приговор отряду? А ты понимаешь, что я следов солдатика этого, тёзки своего, найти не могу?! Ни среди живых, ни среди мёртвых. Ты это понимаешь, чувствительный наш… – зло бросил Барышев и, резко поднявшись, пошёл к двери кабинета, но, уже взявшись за ручку, не выдержал и обернулся: – Несешь тут хрень всякую про письма, повестки. Стыдно слушать такое про свою газету. Сказал бы просто, что наехали из Министерства обороны, а скорее из Администрации Президента, вот и обосрались вы все тут. Тем более что Старцева нет, прикрыть некому, вот и мандражируете. Хотя, судя по всему, вы уже и Старцева сдали…

Это сейчас Бен понимал, чего так испугался Шатров. Тогда не сразу дошло. Ведь в первую чеченскую кампанию и не такое случалось, и писали все обо всём, не боясь. Но в том-то и было дело! Не должна была вторая война ничем походить на первую. Это там были полевые командиры, здесь же – боевики и террористы. Это тогда с ними можно было вести переговоры, сейчас же – только «мочить в сортирах», хотя эту крылатую фразу ещё не произнесли вслух. И это в первую кампанию предательство и неумение воевать в условиях гражданской войны перечёркивали солдатскую доблесть. Сейчас же такого просто быть не могло, трудное, но победоносное шествие армии по Чечне – тому подтверждение. И гибель армавирского спецназа в первые дни кампании от рук своих же, на глазах и по приказу своих – всё это сметало отстроенную идеологическую конструкцию. Возникал страх, что весь негатив той, первой, бездарной и бесконечной войны выплеснется снова наружу. Этот страх и почуяли шатровы в редакциях по всей стране. Сами почуяли, никто ведь их тогда ещё ни о чём особо не просил, не приказывал. Чуйка…

После публикации статьи «Ужасная гибель армавирского спецназа» в «Аргументах» военной прокуратурой Северо-Кавказского военного округа было возбуждено уголовное дело №14/00/0018/-99Д по факту гибели подразделения ОСН-15. Единственным должностным лицом, в отношении которого начались следственные мероприятия, оказался командир отряда майор Яшкин.

Дегтярск, маленький городок на восточном склоне Среднего Урала, именем своим обязан был углежогам и дегтярям, основавшим здесь поселок. Потом, когда на берегу реки Вязовки нашли медь и золото, старый промысел уступил рудникам. После революции месторождение отдали в концессию иностранным компаниям, и главные шахты получили необычные для здешних мест названия – Нью-Йорк, Лондон, Берлин. Особенно много понаехало сюда американцев, спасающихся от своей Великой депрессии. Поэтому неудивительно, что, когда в 1959 году вице-президент Соединённых Штатов Ричард Милхауз Никсон зачем-то посетил с неофициальным визитом Дегтярск, в городке призадумались. А после того, как будущий 37-й президент США вдруг проявил познания в рельефе местности и, смеясь, показал кратчайшую тропинку между шахтами, которые теперь назывались «Первая Центральная» и «Вторая Центральная», родилась легенда. Главная городская легенда о том, что именно здесь бегал ребёнком Ричард Никсон, родители которого разрабатывали в России месторождение серного колчедана, что была у него здесь подружка, конопатая девочка Соня, и вместе с ней за полчаса добегал он от Нью-Йорка до Лондона и обратно. А ещё утверждает легенда, что очень хотел встретиться Никсон с девушкой по имени «Сонья», и встретился, когда снова приехал, и даже оставил подарок.

Но на этом американские страницы в истории городка не окончились. 1 мая 1960 года в небе над Дегтярском советская ракета сбила американский самолёт-шпион U-2. Пилот Пауэрс сумел выбраться из горящего самолёта, и многочисленная демонстрация на центральной улице Калинина несколько минут наблюдала, как красиво планирует на колхозное поле за окраиной парашют американского лётчика. Многие, правда, подумали, что это праздничные прыжки

ДОСААФ, спортивного общества, которое в ту пору готовило парашютистов.

Вообще пик расцвета Дегтярска как города пришёлся на конец пятидесятых – начало шестидесятых годов. И жителей тогда было под двадцать пять тысяч, и рудники исправно давали стране золото и медь. А сейчас горожан пятнадцать тысяч, и все шахты закрыты, но до сих пор, ещё с советских времен, стоит в центре огромный, облезлый уже щит со словами: «Мы с тобой, народ Чили!»

И вот этот маленький, пятнадцатитысячный Дегтярск, в котором всё самое интересное произошло 40 лет назад, уже который день гудел. Сначала матери Алёшки Барышева пришла похоронка на сына, а теперь ещё вышла эта статья. Как-то получалось так, что после Великой Отечественной войны все современные войны, в которых увязало родное отечество, обходили бедой уральский городок. Нет, здесь всё было, как везде, как во всей остальной России. Так же призывали пацанов и в Афган, и в Чечню, и в другие горячие точки. И возвращались – кто с медалями, а кто израненный, всяко было. Но похоронки от города Бог отводил. А тут вот не отвёл.

И не то чтобы Алексея Барышева весь город знал, совсем нет: пацан как пацан, и родители самые обыкновенные, вернее, одна мать, которая воспитывала двоих мальчишек (младшему, Женьке, скоро двенадцать стукнет). Но как-то быстро разнесла молва страшную весть по городу. И сразу заговорили все о нём, о Лёхе Барышеве. Кто-то знал его семью, чьи-то дети с ним вместе учились. Старожилы, так те бабку его вспомнили, Софию («это к ней Никсон приезжал!»), и что с тех пор потомство бабы Сони на улице Американцами кличут.

В небольших городках вообще всё быстро узнают. Поэтому о дне, когда прибывает с далекого Юга цинковый гроб с Лёхой-Американцем, о дне похорон слышали многие. Но когда после выхода статьи в «Аргументах» мать отказалась хоронить сына, об этом заговорил уж точно весь город.

И дело было вовсе не в обличительном пафосе статьи. Если погибает ребёнок, любую мать в первые минуты, часы, дни, когда жизнь превращается в одно глобальное горе, меньше всего волнует, кто конкретно послал её сына на смерть, почему он погиб и по чьей вине. Это всё потом придёт, после осознания самого факта смерти. Но ведь его, этот факт, ещё надо осознать. И именно в тот день, когда в город привезли закрытый цинковый гроб, вышла статья в газете. Статья, не просто описывающая, как страшно и несправедливо погибал отряд, в котором служил её сын. Статья, подписанная Алексеем Барышевым. Именем её СЫНА.

Это была не соломинка, за которую схватилась утопающая в горе мать. Это была надежда. Её единственная надежда.

– Ну вот же… Вот! Смотрите! Он жив! Это же его имя… Это какая-то чудовищная ошибка! Ну что вы смотрите, сделайте же что-нибудь! Верните мне моего сына!.. – маленькая женщина, она уже не могла кричать, лишь крепко держала за рукав военкома и, громко шепча последнюю фразу, настойчиво совала ему в лицо измятый номер «Аргументов»: – Верните…

Она действительно долго отказывалась признавать и смерть, и цинковый гроб, который нельзя было открывать, она пыталась отменить это всё. И у неё получалось. Похороны отложили. Военный комиссар города лично связывался со всеми службами, требуя подтверждения. А она не верила им. Даже когда, по настоянию всё того же военкома, из московской редакции «Аргументов» в уральский Дегтярск пришёл факс, подтверждающий, что статья «Ужасная гибель армавирского спецназа» написана штатным сотрудником газеты Алексеем Барышевым по заданию редакции, она цеплялась за свою единственную надежду. И это её отчаянное неверие словно пробило дыру. Когда по требованию матери закрытый гроб всё-таки вскрыли, оказалось, что там не её сын.

И эта чудовищная ошибка, это мистическое совпадение имён потрясли Дегтярск, маленький, тихий, одноэтажный городок в семидесяти километрах от Екатеринбурга.

– Здравствуйте, Алексей, – голос на другом конце провода был по-военному чёток и лаконичен, – с вами говорит подполковник Толмачёв Александр Михайлович, военный комиссар города Дегтярска. На следующей неделе я буду в Москве, не могли бы мы встретиться с вами?

Алексей, конечно же, был в курсе трагедии, разыгравшейся в Дегтярске из-за столь невероятных совпадений, и знал, что запросы в редакцию отправлял этот подполковник, но всё-таки от военных уже ничего хорошего не ждал и потому не сдержался:

– Не вижу смысла. Всё, что вы можете мне сказать, я уже слышал по телевизору от вашего звёздно-лампасного командования. Всё, что я могу вам ответить, я уже написал в своей статье…

– Я вас понимаю. Я тоже смотрю телевизор, – перебил его подполковник, – но всё-таки прошу о встрече. У меня к вам письмо. От Натальи Ивановны.

– От кого? – не понял Алексей.

– От Натальи Ивановны. Матери Алексея Барышева, – подполковник чуть помолчал и добавил: – Мне кажется, Алексею Барышеву нужна помощь. И тому, который пропал, и тому, которому теперь бороться за двоих. А ещё меня очень просили передать это письмо вам лично…

Они встретились у метро «ВДНХ» точно в назначенное время и, похоже, сразу узнали друг друга. Во всяком случае, Алексей как-то с первого взгляда понял, что крупный мужчина с решительными чертами лица в серой ветровке и есть тот самый военком Толмачёв.

Его рукопожатие подтвердило то ощущение силы, что возникло после разговора по телефону.

– Я рад, Алексей, что вы согласились встретиться, – военком чуть задержал его руку после приветствия, – очень о многом надо поговорить. Где мы это можем сделать?

– Прошу в машину. Здесь недалеко есть заведение, где нам не будут мешать и вкусно накормят. Вы ведь с дороги? – спросил Барышев.

– Это не имеет значения. Я в вашем распоряжении, везите, – сдержанно улыбнулся военком.

Они свернули на улицу Академика Королёва.

– Какая всё-таки она необычная, – подполковник кивнул на появившуюся в створе улицы Останкинскую башню. – Когда-то давно, лет пятнадцать назад, я поднимался на неё. Вид, конечно, красивый, но что удивило, людей с неё почти не видно. Высокая такая…

Припарковавшись напротив телецентра, они прошли в соседнее кафе, у входа в которое стояла огромная надувная свинья.

– Однако… – невозмутимо качнул головой военком. – Давно же я не был в Москве.

Разговор сложился сразу. Своими короткими убедительными фразами подполковник Толмачёв вызывал симпатию, и верилось, что он приехал только потому, что не мог не приехать. А ещё его об этом попросила мать. Мать Алёши Барышева.

– Я ведь знал его, знаю его матушку. Вам, наверное, трудно понять, но в маленьких городах особая жизнь. Всё на виду. Какой ты есть, таким тебя и знают, не спрячешься. Вот и Лёшка правильный пацан был. Точно говорю, уж в людях-то я разбираюсь. А ещё я в армии нашей разбираюсь. Я ведь не только военкомом служил, я и за речкой4 бывал, так что товарищи боевые везде есть. Знаете, афганское братство такое. Поэтому, когда чужой гроб в Дегтярск привезли и ваша статья вышла… Когда генералы наши стали вас поливать по телевизору… Я справки понаводил, есть ведь у кого спросить. В общем, мутная история. Понял, что правду вы написали. Это гнусно, но так, к сожалению, бывает. И скоро вас начнут ломать. Потому что не заметить статью они не могут. Яшкина начнут ломать, уголовное-то дело только против него завели. Мне сказали, ни одного персонажа, что вы в статье назвали, там не фигуряет. А значит, и всех его ребят погибших замарают. И Лёшку Барышева никто искать не будет… Я знаю систему, на себе испытал в своё время. У них две цели сейчас – Яшкина запрессовать так, чтобы он сам уволился, и вам рот заткнуть. Если больше не будет статей, то справятся они с Яшкиным и потихоньку спустят всё на тормозах.

– Что значит не будет? – улыбнулся Алексей. – Вот схожу в прокуратуру – уже пригласили на беседу – и сразу начну продолжение писать. Бог даст, и солдатика своего найду.

– Ну дай-то бог. Вот только… Мне показалось, что у вас в газете могут возникнуть сложности, – и в ответ на немое недоумение подполковник уточнил: – Понимаете, я ведь общался, когда запросы отправлял, и с вашим Шатровым, и с вашим Крупениным. Нехорошие ощущения остались. Нет, ничего такого, но, понимаете, не защищали они вас, отстранялись, словно вы не их сотрудник. Мне показалось, что сломали их уже.

– Сломали, как же… Сами прогнулись. Не понимаю, что с руководством происходит. Но, слава богу, главный редактор вменяемый, так что мне вся эта мышиная возня до одного места.

– Ну дай-то бог, – повторил военком. – У вас когда встреча в прокуратуре назначена?

– Послезавтра.

– Отлично. Я как раз завтра встречаюсь тут кое с кем. Боевое братство, знаете ли. Посоветуюсь с людьми, что лучше делать. А послезавтра мы с вами встретимся снова. Я к вам, в Московию, надолго пожаловал, надеюсь, смогу помочь хоть чем-то.

– Можете остановиться у меня, я как раз один сейчас…

– Нет-нет, – перебил военком, – вы неправильно поняли. У меня есть где остановиться. Формально-то я в отпуске. Здесь недалеко, на Истре, симпатичный санаторий министерства обороны, где меня ещё и подлечат между делом. Да и ни к чему нам вместе так плотно светиться. Я не удивлюсь, если за вами установят наблюдение. Всё от вашего визита в прокуратуру будет зависеть. Если правильно себя поведёте, то, по моим расчётам, лишь недели через две флажки начнут ставить, – задумался Толмачёв.

– Какие флажки? – не понял Алексей.

– Красные. На волка охотились когда-нибудь? Ах, ну да… – махнул он рукой, – откуда у вас тут волки.

– Да я и не охотник вовсе. Мне адреналина на работе хватает, – улыбнулся Барышев. – А про флажки только по песне Высоцкого знаю.

– Ну вот, обложат вас флажками со всех сторон, как волка, тогда узнаете, – мрачно пообещал военком. – Ну да ладно, время у нас ещё есть, авось проскочим…

А потом ещё долго инструктировал, как себя вести и правильно отвечать на вопросы следователя. Пока случайно не наткнулся на снисходительную улыбку. Нет, Алексей не хотел обидеть его, ну просто говорил Толмачёв прописные истины, как будто не было у Барышева своего опыта общения с чиновниками и правоохранителями всех мастей.

– Похоже, увлекся я, – нахмурился военком. – Вы просто поверьте, мне знаком их алгоритм принятия решения. Им важно сейчас понять, насколько вы опасны. Дело-то ведёт Северо-Кавказская прокуратура, московского следователя лишь «попросили» провести с вами беседу. Поэтому будет он запанибрата, всячески показывая, что он-то вас понимает, что он на вашей стороне, а всё это пустая формальность. Но вас будут изучать. Очень внимательно. И если поймут, что вы настроены решительно, то могут испугаться. А вам не надо бы их сейчас пугать, нам ещё время нужно пару-тройку встреч организовать. Ладно, что я, действительно, вас учу, вы и сами всё понимаете.

Военком откинулся на диване и осмотрелся кругом:

– Красиво здесь. Хоть и свинья на входе, – улыбнулся он. – Кажется, вы что-то говорили про вкусную еду в этом свинстве?

И пока Алексей оглядывался, подзывая официанта, он расстегнул свой портфель и достал конверт:

– Тут вот… ещё одно дело осталось, – Толмачёв протянул письмо. – Но это, Лёша, вы уж сами потом прочтёте. Это вам лично.

Военком не угадал. Следователь, пригласивший Барышева в военную прокуратуру, оказался отнюдь не нарочитым простаком, пытающимся втереться в доверие. Одного пристального взгляда, когда он вставал навстречу, было достаточно, чтобы понять – сейчас тебя будут препарировать. Алексей ещё подумал тогда, что с таким взглядом люди не рождаются.

Бледно-голубые глаза следователя были настолько холодны и лишены эмоций, что он сразу вспомнил о профессиональных деформациях. Как у журналистов цинизм, так, видимо, у следователей особый взгляд. Вот только у бледнолицего следователя этот эффект был отточен до болезненного совершенства – он совсем не моргал. Поэтому разговаривать с ним было не просто утомительно, но и даже жутковато. Его взгляд словно утверждал: «Хозяин твоей судьбы здесь я».

«Вот ведь какая штука, – невольно пронеслось в голове у Алексея, – власть над людьми можно получить и глазом не моргнув».

…Они уже достаточно долго разговаривали, а следователь всё задавал и задавал свои вопросы, но не про статью, а исключительно про самого Алексея, типа: как он очутился на военном аэродроме, кто его сопровождал, как встретился с Яшкиным. Но отчего-то казалось, что ответы он уже знает, и не хуже самого Барышева. Может, от этой его лёгкой, как тень, снисходительной улыбки, с которой он слушал.

– Послушайте, я не пойму цели нашей беседы, – начал раздражаться Алексей.

И по тому, как следователь снова едва заметно улыбнулся, стало ясно, что именно такой реакции от Барышева и добиваются. Признаться, это разозлило ещё больше, но он тут же вспомнил своё интервью с профессором Ворониным.

Доктор психологических наук Воронин был известным специалистом в области организации эффективного взаимодействия. Взаимодействия кого угодно с кем угодно. Алексею же он стал интересен после того, как умудрился разрулить взаимоотношения двух скандальных олигархов, решивших делить совместный бизнес. Тогда-то Алексей и напросился на интервью. Помимо профессионального любопытства, толкало и личное. Известное дело, журналистом пытаются манипулировать все кому не лень. Вот профессор Воронин и показал несколько техник «регуляции эмоционального фона взаимодействия».

То, что сейчас делал бледнолицый, было чистой воды манипуляцией – просчитать психологический портрет собеседника, вывести его из равновесия, а после этого либо подавить, либо снять информацию, либо направить дальнейшие события в нужное русло. Когда ты в состоянии грамотно управлять чужими эмоциями, все три варианта – лишь вопрос времени и квалификации. Потому и мелькнуло у Барышева первое желание ответить, как учил Воронин. Это было несложно – всего лишь проговорить вслух то, что происходит в настоящий момент, проговорить истинные намерения следователя, и любая манипуляция снимается на раз-два.

Но он передумал осаживать следователя. В конце концов, это уже его проблема, что тот именно так просчитал журналиста. Алексей решил подыграть, ему ведь время выгадать надо, как настойчиво советовал военком. Главное – не заиграться, ибо ой как не прост следователь, хоть и сделал неправильный ход.

– Нет, вы, конечно, можете и дальше так же многозначительно улыбаться, – Барышев слегка повысил тон и для убедительности поиграл желваками, якобы с трудом сдерживаясь, – но я действительно не понимаю цели нашей беседы. Как вы сказали, возбуждено уголовное дело по факту гибели армавирского спецназа. Вы же спрашиваете о чём угодно, только не об этом. Всё, что я знал, я описал в своей статье. Прокуратура же проводит следственные действия исключительно против Яшкина. А почему не против Казанцина?! Почему не ищут пропавших без вести?!

«…Стоп! – внутренне одернул он себя, заметив, как моментально сузились холодные глаза следователя. – Он этого не говорил, про Яшкина. Не заигрывайся. Надо срочно поистерить…»

– И, вообще, я не понимаю, при чём тут я?! Какое отношение имеет к данному уголовному делу, как и с кем я где-то там очутился?! Я, кстати, в каком тут качестве нахожусь, как свидетель? Нет? Странно. Впрочем, это ваше дело. А вы понимаете, что по закону о СМИ я не обязан рассказывать о своих источниках информации?! Это моё право как журналиста! Право, закреплённое законом! Вы что, не знаете, что такое свобода слова?! – распалялся он. – У меня и так неприятности на работе! Из-за этих ваших повесток начальство косо смотрит. Я требую соблюдения закона о СМИ!

По вновь появившейся чуть заметной улыбке Алексей понял, что следователь купился на его лицедейство. Более того, улыбка явно стала пренебрежительной.

«Всё со мной ясно, – догадался Лёшка, – примитивный тип журналюги, его за жабры, он и обделался…»

– Закон о СМИ – это важно, – следователь склонился над пропуском, подписывая его. – Закон надо соблюдать. Всем. Вы свободны, Алексей Борисович. Пока… – многозначительно добавил он, чуть шевельнув бровями.

Барышев заставил себя судорожно сглотнуть. Похоже, после этого бледнолицый окончательно в нём разочаровался.

– Отлично, Лёша, отлично, – военком Толмачёв слушал, не притрагиваясь к еде.

На этот раз Барышев всё-таки затащил подполковника ужинать к себе домой и теперь рассказывал, как прошёл день.

– Недооценил я их, старый дурак. Экую рыбину на вас бросили.

– Александр Михайлович, меня можно и на «ты» величать, вроде в одном окопе сидим, – заметил Алексей, налегая на мясо, которое успело порядком подостыть, пока он описывал свой визит в прокуратуру.

– Ну если в одном окопе, то и ты меня Михалычем зови, мне так сподручнее.

– Вот и подружились. Тогда по пиву, Михалыч? – глубокомысленно спросил Алексей, и они оба рассмеялись. – Нет, кроме шуток, светлое, тёмное? – он уже открывал холодильник, где у него всегда было что выбрать из пива.

– Что и себе, – поскромничал военком. – Так ты думаешь, Лёша, поверил тебе этот «железный Феликс»?

– Кстати, Михалыч, я тоже подумал, что он из «феликсов», – признался Алексей, разливая по кружкам тёмное чешское. – Кто знает, что у него на уме. Хочется думать, что поверил. Не интересен я ему как-то сразу стал, эт точно. Значит, поверил.

– Ну, тогда за первый успех, – поднял Толмачёв свою кружку. – У нас завтра важная встреча, и я времени даром не терял. Будем волну поднимать…

Всю неделю они с Толмачёвым с кем-то встречались. Афганское ли боевое братство открывало двери кабинетов, или бронебойная напористость Михалыча, скорее всего, то и другое, но польза от этих встреч была сомнительной.

Они ничего конкретно не просили. Отставные и действующие генералы, один сенатор и два депутата, тоже в прошлом офицеры, даже один из заместителей военного прокурора со странно знакомым лицом – все внимательно их выслушивали и ничего конкретно не обещали.

А они рассказывали, как армавирский спецназ дважды уничтожали: один раз тогда, в горах, бессмысленно и беспощадно, второй раз сейчас, в Москве, всё так же беспощадно, но уже со смыслом. Где-то на третьем персонаже пыл Алексея угас, после пятого он уже мог почти безошибочно угадывать реакцию слушателя.

Если товарищ был при должности, то, как правило, делал вывод:

– Первая Чечня погубила армию…

Товарищ при звании, но уже без должности изъяснялся проще:

– Суки, совсем армию развалили!

При этом чем больше звёзд было когда-то на погонах собеседника, тем быстрее «суки» менялись на более крепкое ругательство.

Удивил лишь заместитель военного прокурора:

– Я помню вас. Мы вместе возвращались из Махачкалы, одним бортом. Я в курсе этого дела. Статью вашу читал. Не знаю, сможем ли мы найти пропавших, смогу ли я чем-то помочь Яшкину, но то, что фигурантов в деле маловато, вы правы. Я должен посоветоваться. Оставьте мне свои телефоны. – И, уже когда они были в дверях, спросил: – Тот груз 200, что летел с нами… А вы уверены, что там не мог оказаться он, ваш однофамилец?

И Алексея выбил этот вопрос, потому что он не раз уже его себе задавал, просыпаясь от великой дрожи. Но он лишь виновато развёл руками:

– Я не знаю…

Бессменная секретарша Роза, как всегда, деловито суетилась, одновременно разговаривая по телефону, распечатывая какой-то текст и разглядывая приглашение для главного редактора на очередное мероприятие.

– О-о-ой, Лёшик, здра-а-а-вствуй! – как всегда, протяжно обрадовалась она, подставляя щёку для поцелуя. – Давно не заходил что-то. А Вячеслава Андреевича нет и ещё две недели не будет. Ты что хотел?

– Вот ведь незадача, – пробормотал он. – А номер кто ведёт?

– Ну кто-кто? – весело рассмеялась Роза, глядя ему за спину, откуда раздался знакомый голос.

– Я веду. Что-то принёс или так интересуешься? – за его спиной стоял Шатров и сдержанно улыбался.

– Да я думал сначала с шефом посоветоваться, – Алексею совсем не хотелось обсуждать свои планы с Шатровым.

– А что тут советоваться, когда и так всё ясно. Присылай статью, будем разговаривать. Мне присылай. А пока извини, номер идёт, – вежливо улыбаясь, Шатров мягко развернулся и деловито зашагал в сторону кабинета.

Статью в продолжение темы Алексей послал ему следующим утром. Это был жёсткий анализ реакции министерства обороны, подробности о судьбе рядового Алексея Барышева, не вошедшие в первую статью, комментарии экспертов и Комитета солдатских матерей, а главное, небольшое телефонное интервью с Яшкиным из госпиталя, в котором тот рассказывал, как из оставшихся в живых выбивают показания против него.

На этом их общение с Шатровым закончилось. На электронное письмо тот не ответил, всячески избегал встреч. Когда же они нечаянно пересекались где-нибудь в редакционных коридорах, то Шатров делал страшно занятой вид и тут же убегал со словами: «Всё помню, потом-потом… Видишь, один на хозяйстве, вздохнуть некогда…» Не отвечал он и на звонки. Две недели пытался Алексей добиться разговора и выяснить судьбу такого нужного именно сейчас текста. Увы, ему это так и не удалось. Ничего нового о судьбе пропавшего без вести спецназовца Алексея Барышева он тоже не смог узнать, кроме противоречивых слухов о том, что у боевиков якобы есть пленные с той высоты. Зато за эти две недели сразу в нескольких газетах вышли статьи об армавирском спецназе, в которых вся ответственность за гибель отряда возлагалась на его командование, то есть на майора Яшкина. Про без вести пропавших там было совсем мало. Только грязные намёки, что они могли сдаться в плен.

Вот после этого Алексей и получил наконец ответ от Шатрова. Правда, такого ему не предрекал даже мастер мрачных прогнозов военком Толмачёв. И хотя стилистика электронного письма была не свойственна тому Шатрову, которого он знал, это лишь подтверждало коллективное творчество над посланием.

– Да как они могли так с тобой поступить?! С тобой! Ты ведь жил этой редакцией. Ты ведь столько для них сделал… – злилась Лизавета в трубку. – Сволочи, какие же они сволочи! И этот твой Шатров, всё в друзья набивался, сволочь! Такое письмо написать… Да как он мог?!

– Да ладно, Лиз, не злись, – успокаивал Алексей её по телефону (что ему ещё оставалось). – Шатров козлевич, конечно, отрицать не буду. А письмо… Ну что письмо… Его ведь писали специально, чтобы я ушёл. Вот я и ушёл. Ты же меня знаешь, после такого я при всём желании не смог бы с ними работать… Ты лучше скажи, откуда ты всё прознала?

– Да знаю я всё про тебя… – хмыкнула Лизавета. – Роза сообщила по старой дружбе… Бессовестный, влип в историю и даже словом не обмолвился. Представляю, какую кашу ты там заварил, если уже свои сдавать стали. Господи, какой позор, такая же газета приличная была… Но разве можно вот так вот, с бухты-барахты, контракт менять?! Надо меры принимать за нарушение условий…

– Ну о чём ты, Лиза, это ведь повод, а не причина, – он даже рассмеялся в трубку, таким искренне наивным было её возмущение по ту сторону океана. – Вроде не так давно отчизну покинула, а ерунду говоришь. Какой контракт? Вся страна зарплату в конвертах получает. В моём контракте после дефолта прошлогоднего символическая сумма прописана, какие могут быть меры к ним, не смеши, это тебе не Америка… Всё, Лизка, хватит, успокаивайся. Ну ты слышишь? Всё хорошо будет. И солдатика моего найдём. Ты же знаешь меня, вернём этим уродам сторицей. Всё будет хорошо, точно говорю.

– Да не они меня волнуют, а ты! Ну как же ты теперь… Без работы, один совсем.

– Ну ты это брось, дорогая! – снова смеялся он, хотя так тошно ему давно не было. – Что значит один? И не мечтай даже, козявочка.

– Лёшечка, мне так жалко тебя, я даже боюсь за тебя. Ну их всех к чёрту, приезжай сюда, а?

А он снова и снова смеялся. Господи, как же ему было хреново!

Вообще, это было какое-то совершенно новое жизнеощущение. Его первый раз в жизни увольняли. Да ещё так громко, скажем прямо, с треском. И так неожиданно. Нет, конечно, формально он уволился сам. И в редакции постарались как можно быстрее его рассчитать. Но какое у них всё-таки классное получилось письмо! Продуманное, отточенное специально под него, чтобы каждая фраза била наверняка. Так что будем смотреть правде в глаза – треск получился отменный.

Страха не было, знал, что новую работу найдёт без проблем, был даже уверен, что сама она к нему постучится. Но если уверен в себе, почему же тогда так плохо? Почему застрял в горле трудно перевариваемый ком обид, разочарований и жалости к себе? И даже виски не помогает ему провалиться в тартарары…

«Почему ты этого не предусмотрел? А если бы предусмотрел, то как бы ты вёл себя тогда, Лёша? Всё так же, без страха и упрёка? И как легко отвечать сейчас: да, конечно. Сейчас, когда ты уже потерял любимую работу. А если отмотать обратно? Повернуть время вспять и поставить перед выбором? Как бы ты поступил, зная, чем кончится?

И с чего ты решил, что на этом всё кончилось? А если это только начало? Ты хотел воевать – воюй. Ты хотел спасти – спасай. Но что ты сможешь один? Один на льдине… Какой романтичный образ. Ты опять решил себя пожалеть, дружище? Самое время жалеть. Это ведь не шатровы перед тобой дверь захлопнули, как ты думаешь, для перестраховки. Это система защищается. Нет, она только начинает защищаться, только флажки расставляет. А что дальше будет?..»

И он всё дальше и дальше загонялся в своих мыслях. Было уже далеко за полночь, но смотреть на часы не хотелось, как, впрочем, и на почти пустую бутылку виски. Так и лежал, глядя в окно на мерцающие красные огни. И эта, когда-то его телебашня медленно, но верно превращалась в большой красный флажок. Который воткнули у его кровати, да ещё подсветили прожекторами с трёх сторон. Чтобы видел лучше этот символ окружающего мира. И не было спасения от него… Пока память, словно в противовес большому флажку, снова не швырнула туда. В тот самолёт, где царила великая дрожь. Где он тоже оказался совсем один. Один на один с ними. И сразу стало стыдно: ведь потерял работу, только и всего. В отличие от того, кто сам потерялся на этой войне. И сразу стало ясно, что делать. Надо прыгать. За флажки, куда же ещё.

Несмотря на восьмичасовую разницу во времени между Нью-Йорком и Москвой, Лиза звонила каждый день, требуя подробных отчётов о том, что происходит вокруг армавирского спецназа. Счета за телефонные разговоры, вероятно, Лизавету не смущали, и она даже злилась, когда Алексей пытался свернуть разговор: мол, спасибо, сам разберусь.

– Я за тебя боюсь, Лёша, мне даже сны плохие снятся последнее время… Ну не смейся, я ещё неврастеничкой не стала. Я просто за тебя боюсь. Ну послушай меня, здесь, в Нью-Йорке, ты своему отряду больше помочь сможешь. И не достанет тут тебя никто. Да ты подумай только, какая это шикарная тема для американцев: Чечня, на которой они помешаны, увольнение после статьи, мистическое совпадение имён… Да я тебе как рекламщик говорю – ты с такой темой все каналы обойдёшь, ещё Голливуд сценарий просить будет. Ну не смейся же ты! Бог с ним, с этим Голливудом, главное, что никто не посмеет тебя тронуть. И Яшкина твоего с ребятами в покое оставят. Подумай, Лёша, это хорошая идея…

Когда Лизка волнуется, она говорит быстро, но убедительно. Вообще, убедительно говорить – её профессия. А ещё у неё светлая голова и она вечно что-то придумывает. Хотя если присмотреться, то голова эта рыжая. Вот какой портрет вышел – светлая, убедительная, а когда волнуется, ещё и восхитительно рыжая придумщица. Даже жаль, что уже не его придумщица… Которая загрузила его с утра своей идеей «спасения рядового Райана».

Вернее, это у «рядового Райана», у Бена то бишь, было утро, у неё же – полночь, всё-таки восемь часов разницы во времени. И вот теперь весь день он думал над этим. Лизка правильно ухватила суть – нюх на рекламу у неё всегда был на высоте – тема годится для Америки. А если ещё и попсы добавить – если правда то, что Толмачёв о Дегтярске рассказывал, о президенте Никсоне, который якобы бабку Лёшки разыскивал, сбитого Пауэрса приплести как лыко в строку, – то тема Лёхи-Американца, пропавшего в Чечне, действительно зазвучит. И уродцам своим, что из редакции его выперли, он уж точно нос утрёт. И полководцев великих, что отряд погубили, прославит. Этакое решение всех проблем разом. И делов-то всего – уехать в Америку. Вот только солдатика своего ему там точно не найти…

– Лёш, ты только не сердись на меня, но я со своим боссом только что говорила на твою тему, – Лиза позвонила снова уже вечером.

Он ехал к Толмачёву в санаторий и как раз сворачивал с шоссе на Истру.

– Мистер Мэйли в восторге. Сразу затребовал у аналитического отдела всю информацию по Никсону довоенного периода. Я её тебе тоже постараюсь сбросить. Ещё он сказал, что если всё так, как я рассказала, то тема соберёт прессу американскую даже самотёком. А теперь самое главное… Если хотя бы косвенно подтвердится то, что Никсон в детстве был в СССР, босс готов тебе контракт предложить на сопровождение своим агентством, под процент от будущих гонораров. Я растерялась, а он уверяет, что гонорары гарантированы. В Америке, говорит, Elizabeth, большие деньги за информацию платят, а здесь эксклюзива вагон и маленькая тележка. Ну про вагон с тележкой это уже я добавила. Он на обоих побережьях со всеми медиабоссами на «ты», ну специфика бизнеса такая, и реально может свести тебя с кем угодно, с любым изданием или каналом. А рекомендации здесь, знаешь, какую важную роль играют… Лёшка, ты же меня не ругаешь? – вдруг спросила она, хотя он, обалдевший, не успел проронить ни слова. – Под этот контракт ты рабочую визу в Штаты быстро оформишь. Ну даже если не захочешь остаться, то просто отдохнёшь, здорово ведь всё складывается…

Нахлобученный думками про «здорово складывается», он и въехал на территорию военного санатория.

Последний раз они встречались с Толмачёвым за пару дней до увольнения, когда ничего не получалось, но ещё была надежда. Потом общались только по телефону. Военком всё порывался приехать, но Алексей тогда никого не хотел видеть и ссылался на какую-то придуманную занятость. И вот приехал сам.

– Привет, Михалыч! – забрав из машины пакеты с едой, он шёл навстречу военкому, который встречал его у шлагбаума автостоянки.

– Здравствуй, Лёша, – улыбнулся Толмачёв. – Рад, что ты приехал. Переживал я за тебя. Но ты молодцом, я смотрю. Ну пойдём-пойдём, – дружески похлопав по плечу, он повёл его по аллее к корпусу санатория.

Они сидели в номере военкома и за разговором сервировали журнальный столик. Алексей доставал из пластиковых туесков привезённые салатики и закуски, выкладывал их на тарелки, Толмачёв резал хлеб, сухую колбасу, сыр. Он как-то деликатно касался в разговоре факта увольнения. И Алексей был благодарен ему, ведь хоть и прошёл уже первый надрыв, всё равно тема была болезненная.

– Ну что, начнём, пожалуй, с вискаря? – сделал он широкий жест вдоль ряда бутылок, часть которых привёз сам, а часть достал военком.

– Наливай, только обратно я тебя не отпущу, у меня заночуешь, – Толмачёв поднял свой стакан. – Идёт?

– Идёт, Михалыч, – они чокнулись, – будем пить, пока не выгонишь. Куда мне сейчас торопиться, на тот свет я всегда успею. Кстати, тут о Новом Свете мысль появилась… – нечаянно родился каламбур.

И он стал рассказывать про Лизкину идею, которая уже начала претворяться в жизнь. Военком никак не комментировал. По его невозмутимому лицу было не понять, как вообще ему эта идея – ехать в Америку и оттуда бороться за правду. Лишь когда Алексей говорил, что американцев зацепит романтическая история между их 37-м президентом и бабкой Лёхи-Американца, Толмачёв отвёл в сторону глаза, и стало понятно, что ему это не понравилось. Но вслух он ничего не произнёс, внимательно дослушал и сам наполнил в очередной раз стаканы.

– Это твоя война, Лёша… – тихо начал он и, прокашлявшись, повторил: – Это твоя война. А на войне все средства хороши. Тебе решать, тем более что во многом права твоя Лизавета. Этим увольнением они всё здесь смешали. Я не очень разбираюсь, но звучит убедительно, что тема в Америке пойдёт. Особенно с бабкой лихой сюжет… Ну давай выпьем, чего греть-то, – и военком снова отвёл взгляд.

Они молча закусывали. Алексей чувствовал недосказанность и терпеливо ждал, не торопил.

– Третий тост… Солдатский, не чокаясь, – отодвинув виски, Толмачёв открыл бутылку водки и разлил. – Вспомним их. Ребят, что остались на той высоте… Вообще всех солдат невернувшихся.

Он выпил, немного помолчал и снова налил.

– А теперь за живых. За Лёшку, дай-то бог… Это быстрый тост должен быть. Жизнь-то продолжается, вот и надо быстро выпить за всех живых, за их здоровье. У меня друг был в Афгане, осетин, Мишкой звали, всё учил, как пить правильно, по-кавказски.

– Погиб? – зачем-то спросил Алексей.

– Да нет, живой, слава богу. Жизнь только разбросала. Но четвёртый тост теперь всегда быстро пью, – сказал военком и выпил. – Понимаешь, какая штука, Лёша… – Толмачёв и раньше говорил неспешно, а сейчас и вовсе основательно притирал слова. – Только ты меня правильно пойми, пожалуйста. Я вот почему в Дегтярске служу, хотя мог бы и потеплее местечко выхлопотать? Однокашники-то мои, вон, до генералов дослужились, ну ты видел. В Екатеринбурге квартира есть, дочка её сейчас сдаёт, так что нет проблем переехать. Но знаешь, мне кажется, в Дегтярске жизнь правильнее, чем в вашей Москве, да и в Ёбурге том же. Понимаешь, когда Лёшка Барышев пропал, там, в маленьком Дегтярске, для всех горе было. Это стало главным, а не то, что его бабка могла с Никсоном дружить или что прозвище у него на улице Американец… Я согласен, про Америку ты убедительно говоришь, но… как-то не так в этой жизни что-то. Шоу важнее горя. Нет шоу – и ничего нет… А если бы не было у него такой бабки? Или она бы с китайцем дружила? Что, в Китай бы махнули волну поднимать? Или в Китай смысла нет ехать?

– А в чём он вообще, смысл этот, Михалыч? Ну вот смотри, что получается. Мы за что бьёмся-то? Чтобы человека найти. За справедливость, правильно? А зачем? Ну подумай сам, кому нужна сейчас справедливость, кроме матери да братишки его малого?

– Мне нужна, Лёша, – Толмачёв будто решился на что-то. – Я не рассказывал ещё никому. Первым будешь… Примерно та же история со мной случилась. В Афгане. Во время второй командировки. Только с точностью до наоборот. Не меня стирали с земли, а я. Моя, блин, батарея. Такой же приказ – и я, такой же служака, как тот лётчик, сровнял с землей колонну моджахедов. Только не их колонна это оказалась. Наша десантура возвращалась. А я, блин, всех смёл. Всех, понимаешь… – Толмачёв шумно втянул воздух, словно говорил на одном дыхании. – Обычная штабная неразбериха, Лёша. Мне говорят потом: ты не виноват, комбат, ты приказ выполнял. Служи, говорят, дальше, комбат. А что случилось так, съезди в отпуск, говорят… Я в том отпуске двадцать дней подряд пил. Не отпускало. Досрочно вернулся в часть, решил найти урода этого. И нашёл. Но пристрелить не смог, слабину дал, а кулаками махать – много ль толку после драки… Скандал никому был не нужен, меня в Союз тихо отправили с нервным срывом, его в госпиталь, мол, со штабной машины упал неловко, лицом вниз. А всю вину за погибший десант на десант же и возложили: не тем маршрутом, мол, возвращались… В общем, кончился на том бравый служака Толмачёв. По Союзу ещё несколько лет помыкался, но уже не шла служба, в каждом штабисте негодяя видел. А тут и Союз накрылся. Друзья помогли, чтоб не спился совсем, военным комиссаром в глухомань пристроили. И ты знаешь, только там, в Дегтярске, отпустило меня. И водка отпустила, и чувство вины, – военком скупо улыбнулся. – Так что я сейчас по старым долгам, можно сказать, плачу.

– Вот это да! – опешил Алексей. – Вот так история…

– У каждого своя история, свои тараканы в голове, свои скелеты в шкафу. Не в этом дело, – перебил его Толмачёв. – Я так тебе скажу, Лёша, справедливость всем здесь нужна, просто за неё бороться надо, а не все могут. Всегда так было, но сейчас особенно. Теперь ведь чаще франклину овальному присягают, чем родине. А бороться край как надо.

– С кем бороться, Михалыч, уточни, с родиной, про которую ты вспомнил?

– А что, для тебя родина – те, кто отряд погубил, кто тебя увольнял, или тот, кто мне приказ отдавал? – сердито бросил Толмачёв. – Это не родина, а уроды. И вот это ты, парень, крепко заруби себе, если в Америку поедешь. Будешь оттуда по уродам целить, а в кого попадёшь? Я как артиллерист скажу тебе: чем дальше дистанция до цели, тем больший калибр нужен, при этом точность падает, а зона поражения возрастает. Я ведь всё-таки остался офицером, Лёша, и для меня слова про родину не пустой звук, хотя как помочь тебе с уродами справиться, я не знаю.

– Значит, не одобряешь, Михалыч, идею с Америкой, прямо скажи?

– Прямо говорю. Смущает что-то меня. Пока тебе вот рассказывал, всё сам пытался понять… – военком вздохнул и развёл руками. – Не знаю. Просто родился я здесь, живу… По зубам, правда, больше наполучал, чем наград да званий. Так ведь сам на рожон лез. Но живой пока. И уродов пару-тройку сковырнул… Но это всё лирика. Я тебе как человек военный повторю – это твоя война, Лёша, война на выживание, а на войне все средства хороши. Сам решай, – закрыл тему Толмачёв. И добавил: – В любом случае на меня ты здесь можешь рассчитывать.

Собрать информацию по визиту в СССР вице-президента США Ричарда Никсона в 1959 году оказалось не так просто. Вернее, информация была, ведь это тогда гостеприимный Хрущёв на открытии Американской выставки обещал показать американцам «мать Кузьмы», как перевели Никсону. Вокруг кузькиной матери всё и крутилось. О поездке же Никсона по стране информации было крайне мало, а о посещении им Дегтярска и вовсе редкие упоминания вскользь.

Но именно эту информацию надо было нарыть кровь из носу за неделю. Столько времени отвёл своему аналитическому отделу Ник Мэйли, после чего был готов общаться с Алексеем и по телефону провести переговоры. Мэйли считал главным своим достоинством умение находить ценных сотрудников, партнёров и идеи в самых неожиданных местах. Сейчас, судя по всему, его гордостью была эта русская Elizabeth, которая несколькими нестандартными решениями уже добилась права принимать участие в переговорах с важными клиентами, несмотря на то, что появилась у него как стажёр, пусть даже и по межправительственной программе.

Ну а Барышеву надо было подготовиться к общению с мистером Мэйли и постараться найти весомые аргументы. Работали по трём направлениям. Алексей взял на себя архивы, библиотеки и знакомцев из МГИМО, которые время от времени вспоминали по его просьбе «кое-что не для печати», «исключительно из любви к газете и уважения к вам, Алексей», но за повышенный гонорар, естественно. Толмачёв через своего заместителя и друзей в Дегтярске должен был прошерстить старожилов и очевидцев. Ещё брался помочь давний приятель Барышева, главный редактор приложения «Аргументы на Урале», с которым они уже много лет активно сотрудничали. Он обещал силами своей редакции поработать в местных архивах и найти упоминания об этом визите.

Всю неделю, каждый день, возвращаясь домой из очередного архива или библиотеки, Алексей кратко выписывал на квадратный цветной листок для записей всё самое ценное, что сумел найти, после чего аккуратно лепил его на стену перед столом. Он часто так делал, когда надо было переработать большой массив информации. Примитивно устроен, видно, человеческий мозг, ему надо не только знать, но и видеть всю картину сразу.

Листки Алексея были жёлтого цвета (просто жёлтый первым лежал), фактуру Толмачёва он наносил на розовые квадратики, крупицы из ежедневных отчётов уральской редакции – на голубые. Неделя пролетела, и оказалось, что, перелопатив гору информационных отвалов, они отсеяли слишком мало золотого песка, стена была не так уж и сильно заклеена этой цветной бумагой. Во всяком случае, ему так казалось, когда они с Толмачёвым в который раз обсуждали, что имеют для сегодняшних переговоров.

– А с твоей профессурой из МГИМО почему не срослось, ты ведь так на них рассчитывал? – спросил Михалыч, размешивая сахар в самой большой кружке, которая только нашлась в доме Алексея.

Чай, как стало понятно, военком тоже мог пить литрами.

Они уже по нескольку раз перечитали каждый листок, постоянно переклеивали их с места на место, пытаясь систематизировать и сгруппировать то, что нарыли. И теперь, закинув руки за голову, Алексей тупо раскачивался на стуле, уставившись в стену.

– Очередной флажок. Только на этот раз добровольный, – недовольно бросил он, всё так же раскачиваясь.

Однако Михалыч вопросительно повернулся к нему, и поэтому пришлось на время прервать это интеллектуальнейшее раскачивание.

В МГИМО, кузнице советско-российской дипломатии, у Барышева было два знакомых профессора, которые иногда помогали в его журналистских буднях. Помогали хотя и за гонорар, но честно. Государственные тайны не выбалтывали, говорили лишь то, что можно, но при этом подсказывали, где найти ту или иную информацию или нужного человечка, а самое главное, помогали не совершить ошибку по незнанию. Главное ведь не максимум эксклюзива в статью запихнуть, главное – случайно не ляпнуть глупость, которая перечеркнёт весь твой эксклюзив, сколько бы его ни было.

Один профессор улетел в Сербию на какую-то конференцию по Балканской войне, зато второй оказался на месте и согласился помочь.

Профессор Водянский, надо отметить, был своеобразным типом. Ещё довольно молодой по научным меркам, он был чрезвычайно амбициозен и отношения с Алексеем поддерживал, как тот подозревал, из каких-то своих будущих политических перспектив, хотя и от гонорара не отказывался. Барышев не удивился бы, если со временем тот стал бы депутатом, а то и министром от какой-нибудь очередной партии власти, ведь именно из таких – умных, педантичных, презирающих всех и легко шагающих через людей – и получаются отличные функционеры.

Так вот, Водянский согласился помочь. Алексею показалось, даже с интересом: в своё время он каким-то боком касался Никсона в диссертации, посвящённой взаимодействию власти и общества. Но когда через три дня Барышев приехал к нему в МАСО – Московскую Ассоциацию по связям с общественностью, – которую профессор возглавлял на каких-то непонятных полуобщественных, полублатных началах, его ждал от ворот поворот.

– Я крайне удивлён, Алексей, что вы меня поставили в такое неловкое положение, – губы Водянского даже подрагивали от возмущения, когда он говорил. – Я навёл о вас справки и знаю, что вы находитесь весьма в затруднительной, скажем так, ситуации, которую сами и создали.

– Что сделали?! – уставился на него Барышев. – Справки навели? Вы что, меня первый день знаете? Я что-то не понимаю…

– Здесь нечего понимать. Я всегда навожу справки о людях, с которыми поддерживаю отношения, – зло отчеканил Водянский. – И каждый раз, работая с вами, я знал, что вы на хорошем счету, что с вами можно иметь дело. Сейчас же вы посмели прийти ко мне, скрыв, что вас уволили. И вы лучше меня знаете, за что…

– Да не переживайте, профессор, – нарочито вальяжным голосом перебил его Алексей, – свой гонорар вы получите в любом случае, прямо сейчас. Никто об этом не узнает, – и нагло, в упор улыбаясь, полез за бумажником. Надо же ему было хоть чем-то отомстить этому засранцу.

– Вон! Вон отсюда! – взвизгнул Водянский.

– Вот так, Михалыч, смертельные враги и появляются, – улыбнулся Алексей Толмачёву.

– Жёстко ты с гонораром-то, представляю эту картину… – усмехнулся военком. – Но правильно. Учить таких надо. Лишь бы только не помешал он нам, а то доложит куда надо, чем ты интересовался.

– Не-а, побоится. Деньги-то раньше брал. Точно говорю, Михалыч, побоится. Если больше о себе не напоминать, то затаится. Хотя если какой компромат на меня ему в руки попадёт, первым побежит куда надо.

– Значит, и не будем напоминать о себе… Ну что, раз ты наконец перестал раскачиваться, прогоним ещё разок всё по кругу? – спросил Толмачёв.

– Да прогнать-то можно и десять кругов, но толку? Сам видишь, какая картина складывается, – показал он на стену. – Чем крыть будем?

– Гораздо важнее, что откопают аналитики этого твоего Мэйли. Может, он и разговаривать после них не станет. Это во-первых. Во-вторых, от тебя никто и не ждёт прямых доказательств. Если бы они были, то о них и без нас бы все знали. Ну и, в-третьих, если он всё-таки станет с тобой разговаривать, то, значит, хочет что-то от тебя услышать. Так скажи ему это, сделай человеку приятно. Из вот этих кусочков правды, – военком кивнул на стену, – вполне правдивое полотно сплести можно.

– Во даёшь, Михалыч! – удивился Алексей. – Тебе бы в бизнес-школе какой-нибудь преподавать тактику и стратегию принятия решения. Лихо завернул.

– А ты думал, солдафон Толмачёв, да? Прямой, как рельс? – невозмутимо бросил военком. – Прямой. Но в академии между двумя Афганами поучился. Красный диплом, между прочим. И учителя хорошие были. Я тебе так скажу: самое важное во всём – система управления. И бизнес твой не исключение. Так вот, чтоб ты знал, самой эффективной считается система управления в армии и Ватикане. Ну-ка, поуправляй миллионами подчинённых. Различие только в том, что командиру ты обязан доложить ситуацию и предложить свои варианты решения на выбор – так устав требует. Папе же римскому кардиналы только докладывают, советовать папе уставы не позволяют.

– Круто! Надо запомнить, – засмеялся Барышев, поднимаясь. – Давай заканчивать, Михалыч, сейчас Лизавета звонить будет, 10 утра уже по их времени, а через два часа, если помнишь, нам с мистером Мэйли общаться. Отдохнуть надо, давай перекусим, что ли…

Лиза позвонила, как и договаривались. От неё Алексей узнал, что Ник Мэйли подтвердил заинтересованность в переговорах после общения со своими аналитиками, что, к сожалению, она не сможет сбросить ему их отчёт, так как это закрытая информация, что Мэйли совсем не против, если она будет переводчиком во время их переговоров, и вообще у него сегодня отличное настроение. А ещё Лизавета подробно описала психологический портрет своего босса.

– Главное, запомни, Лёша, – повторила она в конце, – при всей своей супердоброжелательности и внешней открытости это человек-компьютер, игрок. О нём легенды тут ходят: в Лас-Вегасе его в казино играть не пускают, так как он всё время считает и многих завсегдатаев уже наказал в покер. Он будет оценивать и сверять каждый твой ответ, просчитывать все последствия и твою реакцию. Это его любимое занятие – угадывать людей. И хотя на первом месте у него только бизнес, но партнёров он чрезвычайно ценит. А больше всего не терпит вранья, чутьё у него какое-то на это дело. Всё, дорогой, всё, что могла, я для тебя сделала. У тебя всё получится. Мне надо бежать, я ведь отвечаю за переговоры, а здесь с этим строго…

Но только Алексей успел положить трубку, как телефон снова зазвонил настойчивой трелью межгорода.

– Ну наконец-то! Лёха, я не понял, что за дела?! – кричал на том конце знакомый весёлый голос. – Мобильный отключён, в редакцию звоню, там что-то невнятное мычат, домой тебе – занято всё время. Я не понял, Лёха, ты от кого шифруешься?! От путёвых пацанов, которые завтра будут в Москве и намерены напоить тебя по-братски от всего спецназа?!

Это был Кулик, с которого и началась эта история. Он звонил из Ростова-на-Дону, балагурил и хохотал. И последний пазл в мозаике, которую Барышев всё не мог сложить для себя, вдруг словно встал на место.

…Вслед убегающей где-то на другом континенте Лизавете он писал по электронной почте письмо. Хотя знал, что она уже не успеет прочитать его до переговоров. Потому и отправлял. На всякий случай, для страховки. Он-то для себя только что всё решил…

– Здравствуйте, мистер Барышев, – голосом Лизы приветствовал его Ник Мэйли. – Мне много рассказывали о вас, и, должен признаться, только хорошее…

В принципе, они могли обойтись и без переводчика. Познаний Алексея в английском хватало, чтобы понять Мэйли и как-то сносно изъясниться. Но было решено не рисковать, слишком важен был момент, да и Лизавета в качестве переводчика была отличным помощником. Всё-таки телефонные переговоры не самый лучший способ добиться своего. А то, что для мистера Мэйли это был именно бизнес, он сразу же прямо и заявил.

– Предложение, которое передала вам Elizabeth, о заключении контракта с моим агентством, остаётся в силе. Я готов взять на себя ваше продвижение в качестве ньюсмейкера и обеспечить присутствие во всех ведущих СМИ Западного и Восточного побережья США. Но для этого необходимо, чтобы тема была интересной для среднего американца. Признаюсь, романтическая история между президентом Никсоном и бабушкой пропавшего в Чечне солдата – это то что надо. То, что, безусловно, сделает важную для вас тему интересной для Америки, особенно если у вас есть хоть какое-то доказательство их встречи. В этом случае мы сразу заключаем контракт. Если же подтверждений не будет, то телеканалы вряд ли заинтересуются, максимум, на что можно рассчитывать, – пара-тройка публикаций-интервью в газетах, но для такого результата не нужен я, этого вы и сами сможете добиться. Поэтому, чтобы принять правильное решение, предлагаю следующий алгоритм: я поведаю о том, что удалось найти моим аналитикам, после чего вы расскажете, что удалось вам. Вас это устраивает?

– Yes, certainly. I agree, – чтобы ответить по-английски «да, конечно, согласен», Алексею не надо было быть полиглотом.

– Отлично. Тогда я буду краток: мои специалисты не нашли ничего, что хотя бы косвенно подтверждало вашу версию, мистер Барышев, о пребывании президента Никсона или его родителей в СССР до 1959 года, то есть до его первого визита в вашу страну. Совсем ничего, – повторил Мэйли и сделал паузу.

«Хорошо, что он наших лиц не видит», – подумал Алексей, оглядываясь на Толмачёва, который, слушая разговор по установленному на громкую связь телефону, лишь обескураженно развёл руками на столь категоричное начало.

Мэйли продолжил:

– Хотя есть два момента. Первый – это тёмное пятно в биографии отца Никсона в период с 1921 по 1923 год. В 21-м он покинул местечко в Южной Калифорнии, где родился Ричард Никсон, а в городке Уиттиер того же штата появился лишь в 23-м году. Где он был два с половиной года, неизвестно. И второй момент – тот факт, что биографию Никсона подчистило ЦРУ, когда он стал президентом. Это всплыло во время Уотергейта, тогда Никсону всё грязное белье наизнанку вывернули. Газетчики очень хотели узнать, что же именно вымарали из его биографии, но им это так и не удалось. Может быть, вам удастся, мистер Барышев? – спросил он.

А мистер Барышев сразу анекдот вспомнил. Про то, как на вопрос: «Не разменяете ли тысячедолларовую купюру?» следует отвечать: «Нет, но за комплимент спасибо».

– Я постараюсь, мистер Мэйли. Постараюсь заинтересовать вас, – пообещал он вместо анекдота. – Давайте начнём с очевидного, ведь нет сомнений, что в 59-м году Никсон побывал в Дегтярске. Но почему его туда пустили – вот в чём вопрос.

– Да, это любопытно. Почему? – поощрительно спросил Мэйли.

– Напомню, что в СССР были закрытые для иностранцев, особенно из США, территории и города. Екатеринбург, тогда Свердловск, рядом с которым находится Дегтярск, безусловно, к таковым относился. Помимо оборонных всяких моментов, это ведь ещё и «русская Голгофа», здесь русского царя с семьей расстреляли. Поэтому из капстран сюда старались не пущать. Никсона тем не менее пустили. Но в Свердловске он был проездом, лишь переночевал. Основное же время провёл в Дегтярске, даже в шахту спускался. И это была его инициатива, которую никто из сопровождающих понять не мог. Почему рудник, почему именно этот? Жену вот его повезли на Белоярскую атомную станцию, а он один поехал в Дегтярск. Согласитесь, для конца пятидесятых атомная станция была ещё той диковинкой, не чета руднику, пусть и золотому. В Америке не было атомных станций такого типа, что строилась на Урале, но Никсон выбирает Дегтярск. Поэтому можно совершенно точно предположить, что у Никсона в Дегтярске был определённый интерес.

– Вы меня заинтриговали, мистер Барышев, продолжайте, пожалуйста.

– Я сначала отвечу вашим аналитикам, мистер Мэйли. Что касается его отца, то он не мог быть в России в 21—23-м годах даже теоретически. Шла гражданская война, Антанта только-только вывела войска из России, да и в концессию месторождения стали отдавать иностранным компаниям лишь в начале 30-х. Поэтому то тёмное пятно, которое вы нашли, к России отношение вряд ли имеет. Что же касается подчистки биографии, то это уже любопытнее. Насколько я знаю, мистер Мэйли, Ричард Никсон был ярым антикоммунистом. Во всяком случае, все свои выборы он выигрывал, яростно критикуя и обвиняя оппонентов в пособничестве Советам.

– Вы неплохо подготовились, мистер Барышев, я с нетерпением жду развязки, – дружелюбно рассмеялся Мэйли.

– Так вот, если человек стал президентом на критике коммунизма и всего, что связано с Советской Россией, как вы, специалист по рекламе и пиару, считаете: тот факт, что кто-то из его близких родственников восстанавливал СССР и добывал для русских золото, мог стать козырем против Никсона?

– Мог бы, – легко согласился Мэйли. – В истории Америки были периоды, когда и менее значительные факты ломали политические карьеры. Я понимаю, к чему вы клоните, мистер Барышев. Точного ответа, что именно подчищалось, мы, пожалуй, никогда не узнаем, но как версия очень любопытно.

– Теперь насчёт романтической истории… – тут уж Алексей сделал небольшую паузу, не смог отказать себе в таком удовольствии. – Совершенно точно, что Ричард Никсон встречался с Софией Барышевой, бабкой моего героя – удалось найти очевидцев. И совершенно точно, что он подарил-таки ей подарок. Этот подарок сохранился как семейная реликвия: массивная ручка с золотым пером. Сделана из стерлингового серебра, фирмы Монтеграппа. Ручка номерная, поэтому отследить первоначального владельца не представляет сложности. И я готов выслать вам фотографию этой ручки.

– Потрясающе, вы даже подарок нашли! Значит, рассказы Elizabeth о ваших журналистских способностях не были преувеличением. Это невероятно! Я очень рад. Это конкретный факт, которым легко отмахиваться от скептиков. Прошу вас резюмировать. Мы переходим к обсуждению условий нашего сотрудничества, – заявил Мэйли.

Дрогнул радостью голос Лизки, которая не сдержалась, переводя эти слова. Сжал руку в кулак и чуть заметно пристукнул по столу Толмачёв. Но Алексею ещё предстояло сказать самое главное.

– Резюме простое, мистер Мэйли, – тут он снова сделал паузу, – Ричард Никсон, 37-й президент Соединённых Штатов, до 1959 года в СССР… не был. Не было у него и романтических отношений с Софией Барышевой. Не было и быть не могло.

Обычно невозмутимый, Толмачёв изумлённо уставился на Алексея.

– Лёша, это надо переводить?! – удивилась Лиза.

– Переводи, так надо, верь мне.

Он слышал удивлённый возглас Мэйли. Алексею даже показалось, что тот встал, хотя как это могло показаться по телефону, непонятно, придумал, наверное. В любом случае ответил Мэйли сразу и коротко:

– Прошу продолжать.

– Повторю, по моему мнению, Ричард Никсон и его родители не могли быть в СССР в начале тридцатых годов ещё и потому, что в 1922 году Никсон поступил в школу городка Уиттиер и благополучно окончил её вторым учеником. Романтических же отношений с Софией у него не могло быть в принципе, так как семья её, попавшая под расказачивание, была выслана с Дона в начале 20-х, долго мыкалась по Уралу и осела в Дегтярске лишь в 1935 году. К тому же была она младше его на 9 лет, Никсон – 1913-го, София – 1922 года, поэтому бегать вместе с ней вокруг шахт Никсон никак не мог даже теоретически, вернее, она не смогла бы. К моему сожалению, это всего лишь красивая легенда. Если хотите, я расскажу, как она зародилась.

– Да, пожалуйста, – произнёс Мэйли.

Определённо, он ходил вокруг стола.

– София Барышева действительно встречалась с Никсоном во время его визита. Более того, он сам попросил об этой встрече. Потому что она была поварихой в единственном ресторане Дегтярска. Очень искусной. И её донской борщ настолько понравился Никсону, что он попросил познакомить его с поваром. И даже подарил единственную ценную вещь, найденную в кармане, – президентскую ручку. Собственно, с этого подарка всё и началось. Ну, я имею в виду, что тут зародилась легенда. Дело в том, что наши бдительные спецслужбы, дабы не пошла молва о подарке вице-президента вражеского государства, попытались было забрать ручку. Но баба Соня (недаром казачка) отдавать подарок наотрез отказалась. И тогда ей разрешили оставить его у себя, но при условии, что ни слова о подарке или встрече с Никсоном от неё никто не услышит и ручку эту не увидит. А для закрепления сделки с государством в трудовой книжке Софии запись появилась: «За большую работу по подготовке к приёму и обслуживание американской делегации премировать повара на сумму 150 рублей и объявить благодарность». Но шила-то в мешке не утаишь. И таинственно замолчавшая на расспросы подруг да соседок София невольно породила красивую легенду. Ну а потомство её действительно с тех пор Американцами кличут. Кстати, о ручке они сами лишь перед её смертью узнали с наказом хранить тайну.

– Но всё-таки зачем-то Никсон поехал в Дегтярск? – спросил Ник Мэйли.

– Да, я думаю, что тут работал кто-то из братьев его отца. Бедная квакерская семья, окончательно разорившаяся во время Великой депрессии. Биографию всех членов семейства уж точно никто не вёл, но известен факт, что как минимум двое из них стали горняками. Так что кто-то из Никсонов в России был наверняка, хотя подтвердить я этого не могу, списков работавших на руднике иностранцев не сохранилось ни в одном архиве, – пояснил Алексей. – Это всё, пожалуй, я закончил.

– Ваш рассказ впечатлил, мистер Барышев, – после паузы признался Мэйли. – Мне надо хорошо всё обдумать. Давайте сделаем получасовой перерыв. После перерыва мы наберём вас, прошу обязательно быть на связи.

Ровно через полчаса их снова соединили, и начал Мэйли с приятного:

– Я рад, мистер Барышев, что слова Elizabeth о вашей принципиальности и порядочности также не оказались преувеличением, – бесстрастно заявил он. – Я догадываюсь, как важен для вас этот контракт и насколько велик был соблазн выдать желаемое за действительное. Тем более за давностью лет всё покрылось таким мраком, что рассказать, как оно было на самом деле, уже мало кто сможет. Но вы сказали правду, проявили истинное уважение ко мне как к партнёру, поэтому я готов озвучить своё решение прямо сейчас. – Мэйли замолчал, ожидая, пока Лиза переведёт фразу до конца.

Они все волновались. Лизавета – Алексей слышал скрытое волнение в её голосе. Толмачёв, внешне невозмутимый подполковник, отвернувшись, стоял у окна, смотрел на башню и ждал. Конечно же, волновался и сам Алексей.

– Моё решение, мистер Барышев, заключается в следующем, – снова заговорил Мэйли. – К сожалению, моё агентство не сможет заключить контракт с вами. К моему глубокому сожалению, в том, что осталось от вашей темы, я не вижу бизнеса. Но, к своему глубокому удовлетворению, я вижу здесь человека, которому теперь смогу безоговорочно доверять. Поэтому, мистер Барышев, если вы надумаете приехать в Соединённые Штаты по любому поводу, я буду рад лично помочь вам и дать все необходимые рекомендации, которые откроют нужные двери. Повторюсь, я глубоко сожалею, что моё агентство не сможет заключить с вами контракт… – говорил он.

– Один момент, мистер Мэйли, – перебил его Алексей. – Благодарю вас за то, что правильно всё поняли, благодарю за искренние слова. Но у меня к вам одна просьба. Пожалуйста, пусть сейчас Лиза распечатает письмо, которое лежит у неё в почте. Быть может, прочитав его, вы измените своё решение, и мы всё-таки заключим контракт. Просто есть вещи, о которых я не хотел бы говорить по телефону.

– Я смотрю, мистер Барышев, вы мастер парадоксальных решений, – рассмеялся Мэйли. – Что ж, я с нетерпением жду… Elizabeth, посмотрите, пожалуйста, свою почту, как вы слышали, там для меня письмо, – попросил он.

С нетерпением ждали все. Даже Толмачёв, хмыкнув, повернулся и теперь вопросительно или, вернее сказать, недоумённо смотрел на Алексея. Но письмо Нику Мэйли, отправленное на электронный адрес Лизы, было небольшим, и Мэйли довольно быстро его прочитал.

– Ну что ж… – помолчав, протянул он. – Неожиданно, местами даже убедительно. Признаюсь, меня давно так никто не удивлял… Я заключаю с вами контракт, мистер Барышев. Это всё очень интересно. Копию контракта и своё заявление об условиях в министерство труда мы сбросим вам факсом, оригиналы отправим экспресс-почтой, чтобы вы могли как можно скорее начать оформление рабочей визы в Соединённые Штаты. Ну и наконец, мистер Барышев, пока будут оформляться документы, вам предстоит немало работы в России над нашим контрактом. Мне даже кажется, вам понадобится помощник, – неожиданно закончил Мэйли и обратился к Лизавете: – Elizabeth, как вы относитесь к тому, чтобы отправиться в командировку в Россию в помощь мистеру Барышеву? – бесстрастно спросил он.

«…Странно, откуда я знаю, что у Лизки с ним роман, – вдруг подумал Алексей и грустно улыбнулся, – но ведь знаю же… Может, потому он и согласился, что всё дело в Elizabeth…»

Разговор был закончен. Конференц-связь на телефонном аппарате отключена. Алексей повернулся к военкому и пожал плечами, продолжая думать о своём нечаянном открытии. Толмачёв же просто сверлил его вопросительным взглядом.

– Ты ничего не хочешь рассказать, Лёша? – всё-таки не выдержал невозмутимый Михалыч. – Мистер ты наш… парадоксальных решений, – передразнил он Мэйли.

– Да экспромт это был, Михалыч, на ходу решение родилось, – Алексей уже и не пытался улыбаться, так тоскливо стало на душе.

– Понятно. Рояль в кустах в виде письма тоже по ходу родился? Конспиратор… – ворчал военком. – Что же ты предложил ему такого, что он даже Лизу сюда отправляет? Ну-ка, давай колись, что ещё придумал…

И пока Барышев рассказывал, он пару раз вставал, ходил по комнате, снова садился, кряхтел и тёр лоб, но слушал молча. Лишь спросил в конце:

– А ты не боишься?

– Чего, Михалыч?

– Что будет, если у тебя всё это получится, – серьёзно сказал он.

– Если получится, то уеду отсюда, – непроизвольно вырвалось у Алексея.

На другой день с утра первым делом он позвонил в свою, теперь уже бывшую газету, в приёмную главного редактора. Но нужен был Алексею не главный, которого редакция не видела уже второй месяц, а его секретарь.

– Роза, привет, выручай… – смеясь перебил Лёшка её охи-ахи-соболезнования. Всё-таки приличные люди в редакции были в шоке от его увольнения. – У меня всё отлично, спасибо. Но нужна твоя помощь. Мне факс должен из Америки прийти сегодня-завтра, я дал твой номер. Ничего страшного? Не очень обременю?.. Ну я знал, что могу на тебя рассчитывать. Ты потом положи его куда-нибудь на видное место. ОК?.. Ну и отлично, с меня причитается. Знаешь, куда положи, да на стойку, где у тебя папочки с корреспонденцией для Старцева, Крупенина, Шатрова лежат… Вот-вот, туда. А я своих ребят из отдела попрошу забрать. Ну спасибо тебе, дорогая, целую-прецелую…

На этом его перезвоны не закончились, и он уже набирал офис МАСО – Московской Ассоциации по связям с общественностью, – где у Алексея тоже была одна хорошая знакомая.

– Инча, привет, выручай… – смеясь он и тут наплёл кучу комплиментов. – Как так не веришь? Лесть должна быть грубой и неприкрытой и только тогда достигнет цели. Тем более ты знаешь, как я обожаю рыжих… Ну да, ты права, нужна помощь. Мне факсом контракт должен из Америки прийти сегодня. Можно дать ваш телефон офисный? Я просто в ваших краях ошиваюсь, и мне удобно будет заскочить за факсом. Ты его положи там где-нить на видном месте. Не очень обременю?.. Вот за что я люблю рыжих… Инча, я твой должник. Целую-прецелую…

Факс на самом деле у Барышева имелся собственный, да и копию контракта, который Мэйли подписал в тот же день, Алексей получил ещё вчера. Но в той игре, которую он затеял, требовались дополнительные участники.

Третий звонок был Сергею Кулику. Тот уже прилетел в Москву, и они договорились о встрече вечером в ресторане «Смирнофф», который держал их старый знакомец.

Следующим этапом шли письма. На пересланных Лизаветой бланках «Коммуникационного агентства Ника Мэйли» Алексей готовил и тут же рассылал запросы в министерства и ведомства:

запрос в министерство внутренних дел с просьбой сообщить точное количество погибших бойцов ОСН-15 внутренних войск и прокомментировать причины их смерти;

запрос в министерство обороны с просьбой прокомментировать факт бомбардировки позиций российского спецназа российскими же военно-воздушными силами;

аналогичный запрос в администрацию президента и ФСБ;

запрос в штаб военно-воздушных сил с просьбой сообщить, какие типы самолётов и вооружения использовались при бомбардировке высоты 715,3 Новолакского района Дагестана и кто конкретно отдал приказ на использование авиации;

запрос в Главную военную прокуратуру с просьбой уточнить, почему опубликованные в «Аргументах» факты не приобщаются к уголовному делу №14/00/0018/-99Д, а автор статьи не привлекается в качестве свидетеля;

запрос в штаб Северо-Кавказского военного округа с просьбой разъяснить причины гибели отряда, а также прокомментировать личное участие командующего округом в разработке боевых операций для ОСН-15.

Все письма заканчивались одинаково – уведомлением, что полученная информация будет использована для подготовки цикла статей в газетах «The Washington Post» и «The New York Times» собственным корреспондентом агентства Алексеем Барышевым. И, кстати, это не был блеф. Ник Мэйли договорился с издателями о том, что подготовит для них эксклюзивные материалы, и корпункты вышеперечисленных газет уже получили распоряжения из своих редакций выйти с Алексеем на связь и оказывать всяческое содействие.

Вечером, когда все звонки были сделаны, а запросы разосланы, Алексей с Толмачёвым добрались до ресторана, где их уже ждал Кулик с товарищами. Спецназ кутил широко и весело, но Барышев слегка подпортил вечеринку, попросив Кулика о разговоре наедине.

Они сидели втроём в небольшом банкетном зальчике, который им выделил хозяин заведения, и пили водку «мелкими глотками, под разговор», как пошутил острослов Кулик. Алексей рассказывал, что происходило с ним, со всеми в эти дни, недели, месяцы после возвращения из Ботлиха, и просил о встрече с его отцом.

Анатолий Степанович Кулик, отец Серёги, ещё недавно занимал пост министра внутренних дел. Сейчас генерал был в отставке, но в политику вернулся самостоятельно, с другого входа – стал независимым депутатом Госдумы. Но Алексея Кулик-старший интересовал не как депутат, а как человек, изнутри знающий систему власти, выстроенную Ельциным и его окружением, и имеющий доступ в неё, несмотря на отставку. У Барышева были большие надежды на него, ведь до министерского поста Кулик-старший дорос из внутренних войск, и кто, как не он, мог бы заступиться за свой спецназ и найти пропавшего солдата.

– Да-а-а… ситуация… – выслушав, протянул Кулик-младший. – Вопросов нет, встречу с отцом я тебе организую. Только смотри, Лёха, батя у меня не простой, он сам всё решать будет, ему советчики в моём лице не нужны. И ты ему всё прямо выкладывай. А уж как он решит, так и будет. Одно обещать могу, что он тебе прямо скажет насчёт твоего плана, какие шансы и есть ли они вообще. Отчаянный ты, Лёха, – Кулик хлопнул его по плечу и повернулся к Толмачёву: – Что, Александр Михайлович, такие люди, и в гражданском ходят, а ведь наш человек, – заулыбался он.

– Ничего, – усмехнулся Толмачёв, – На гражданке такие тоже нужны.

– Ну тогда пить водку. Крупными глотками, – поднялся Кулик. – Пойдёмте. На сегодня с делами покончено, а то парни заждались, нехорошо, не по-пацански как-то…

Кулика-старшего Алексей представлял иначе. Может, оттого, что помнил его как министра, в телевизоре, в генеральском мундире, или как персонажа знаменитой телепередачи «Куклы», к месту и не к месту повторявшего «Ё-моё!» Нет, он не думал, конечно, что Анатолий Степанович выйдет встречать его в мундире, совсем нет. Но всё же контраст с телевизором был ощутимый. И, признаться, первые полчаса знакомства в гостиной его загородного дома Алексей всё пытался понять, откуда взялось разухабистое телевизионное «Ё-моё!», настолько не соответствовало оно ни манерам, ни внешнему виду этого человека. Но так и не понял, потому что пошёл разговор об отряде, и Кулик пригласил перейти в кабинет.

Алексей много раз за последнее время рассказывал про гибель армавирского спецназа, но сейчас начал с самого начала, с того самолёта, о котором ещё никому не говорил.

Анатолий Степанович внимательно слушал, не перебивал и даже по-своему переживал эту трагедию. Во всяком случае, по его быстрому взгляду на сына Алексей понял, о чём думает Кулик-старший, ведь точно такой же отряд возглавлял его сын, и на той высоте вполне мог оказаться Серёга Кулик.

– Страшная история на страшной войне, – дослушав, заговорил Анатолий Степанович. – Не думаю, что министерство останется в стороне и не попытается защитить своих солдат. Такие трагедии, увы, и раньше бывали, но никогда ещё не обвиняли выживших. Есть же какие-то законы неписаные…

– Уже столько времени прошло, сколько шума было, – возразил Алексей. – Если бы кто-то хотел найти пропавших, уже наверняка бы начал искать, и не только на словах.

– Не могу вам ничего на это ответить. Не знаю. Постараюсь узнать, – пообещал Кулик-старший. – Спасибо, Алексей, что вы начали бороться за отряд практически в одиночестве. Это дорогого стоит.

– Уже не в одиночестве. Мне помогают. А теперь вот и союзники даже появились. Можно сказать, второй фронт открылся, – улыбнулся он.

– Мне сын сказал, что у вас есть какая-то просьба? – спросил бывший министр.

– Да, Анатолий Степанович, кажется, я придумал, как помочь делу и заставить систему отступить.

– Заставить? Систему? – удивился Кулик. – Вы знаете, что представляет из себя система и как она работает?

– Не знаю, лишь догадываюсь. Но знаете вы, поэтому я здесь и прошу вашего совета, – ответил Алексей и спросил в свою очередь: – А вам не понравилось слово «заставить»?

– Не понравилось. Многие пытались. Заставить, как вы говорите. А результат? «Иных уж нет, а те далече…», – процитировал Кулик. – Хоть и слабая сейчас власть в России, но власть. Вы не сможете её заставить. И я не смогу. Её не заставлять, с ней договариваться надо. Вот только что вы сможете предложить этой, как вы её назвали, системе? Это ведь люди, Алексей. И у каждого из них свои интересы. К сожалению, разные, и не всегда государственные. Расскажите лучше, что вы придумали, – попросил он.

– У меня большие надежды на газету были, – издалека начал Барышев. – Уверен, если бы «Аргументы» продолжали из номера в номер долбить тему спецназа, всего бы этого не было. Никто не решился бы тогда лепить из Яшкина козла отпущения. Но газета так неожиданно слила меня, что пришлось и самому делать неожиданные движения. Вообще удивительно, но в этой истории много необъяснимых переплетений. Один факт совпадения имён чего стоит. И это только то, что на поверхности. Поэтому, когда здесь мне по рукам надавали, я решил ехать в Америку и опубликовать там всё, что знаю.

– Не самая лучшая идея, сразу скажу, – Кулик-старший недоумённо смотрел на него и хмурился. – Боюсь, вы не по адресу пришли, Алексей. В таких делах я вам не помощник.

– Дослушайте, пожалуйста, Анатолий Степанович, – попросил он. – В этой истории есть американский след, потому-то она и заинтересовала американцев, мне даже предложили контракт. Вернее, со мной его заключили, и я уже отдал документы на оформление въездной визы в США, – Алексей достал и протянул контракт.

Пока Кулик бегло читал его, Барышев рассказывал про Дегтярск, про Никсона и его подарок бабке солдата. Даже сбитого Пауэрса зачем-то вспомнил.

– Я уже разослал официальные запросы во все ведомства от имени агентства, которое со мной контракт заключило. Осталось только дождаться официальных отказов в предоставлении информации – а, скорее всего, будет именно так, причём в корявой форме, – и у меня развязаны руки, я могу ехать в Америку и оттуда воевать за отряд, мочить их всех. Как вам эта идея? – спросил он.

– Ну я же сказал вам, Алексей, мне всё это очень не нравится. Слишком много там сейчас борцов, вы уж извините за резкость. И каждый с благой идеей уезжал, а в итоге все банально мочат Россию. Вы меня ещё раз извините, но оно, конечно, комфортнее оттуда дерьмом кидаться, чем здесь его разгребать, рукава засучив, – сердито ответил Кулик-старший.

– Значит, я правильно рассчитал, если у вас моя идея такую реакцию вызывает, – улыбнулся Алексей. – Анатолий Степанович, не сердитесь, пожалуйста. Просто я до сих пор рассказывал лишь открытую информацию, то, что все должны знать. Но есть ещё главное, зачем я, собственно, и пришёл к вам. Я хотел бы предложить системе, людям этим, о которых вы говорили, сделку, – продолжал он, – очень простую сделку. Я расторгаю контракт с американцами и закрываю тему армавирского спецназа, Никсона и всего остального. Участие американской прессы, таким образом, исключается. Престиж родины, соответственно, не страдает. Взамен я прошу, чтобы в деле Яшкина появились и другие фигуранты. Я прошу честного расследования и наказания виновных, каких бы чинов они ни были. Чтобы Яшкина и погибших в покое оставили. Чтобы нашли моего солдатика, хоть какую-то информацию о нём.

– Просто у вас как всё. Сделку… – опешил Кулик. – Вы сами-то послушайте себя. То заключаете контракты, то расторгаете. Причём всё делаете одинаково убедительно. Я вас за малым не выгнал отсюда. Кто вам поверит? Вы же фактически просите, чтобы я за вас поручился. А где гарантии, что вы после этого не уедете со своим контрактом? Суммы-то, я видел, там впечатляющие прописаны. – Кулик внимательно смотрел на него.

– Если и уеду, то без контракта. Это фиктивный контракт, Анатолий Степанович. Он был специально заключён, чтобы спровоцировать эту сделку…

И Алексей рассказал о письме Нику Мэйли, где впервые описал свой план. План, который пришёл в голову после звонка Серёги Кулика. Он тогда вспомнил про его отца, бывшего министра, про межведомственные распри, и тут же родилась идея сделки. С таким идеальным посредником, как Кулик-старший, у неё были все шансы на успех, на авантюрный взгляд Алексея, конечно. Вот он и описал Нику Мэйли весь механизм сделки, которую хотел заключить с властями.

Потому и был Алексей предельно откровенен с ним во время переговоров: доверие Мэйли стоило больше его денег и возможностей. Психологический портрет босса, точно описанный Лизаветой, позволял предположить, что Мэйли не только оценит искренность, но и ещё, как истинный игрок, захочет поиграть в этот «чеченский покер», где главный и единственный козырь – блеф, но тем интереснее играть. Учитывая, что рисков для него почти никаких. Выигрыш же какой-никакой есть по-любому. По словам Лизаветы, Мэйли давно уже подумывал об открытии филиала в Восточной Европе. И партия с таким серьёзным противником, как Кремль, – отличный репутационный бонус при входе на новый рынок, не говоря уже о том, что в его бизнесе противники очень часто становятся клиентами…

Был, конечно, риск, что Мэйли не согласится. Но чем Алексей рисковал, собственно? В Америку-то он ехать не хотел. Вернее, как турист или даже поработать поехал бы с удовольствием, но поднимать там тему спецназа, устраивая вокруг трагедии шоу «влюблённых президентов», он так и не решился: останавливало что-то, трудно объяснить, что.

В общем, всё получилось. Мэйли согласился «поиграть» и даже ход неожиданный сделал, дав Лизавете недельную командировку, чтобы она «привезла мистера Барышева». Усилил, так сказать, повысил ставки в игре.

Вот только роль Лизаветы во всём этом пасьянсе, вернее, свои предположения о её романе с Ником Мэйли Алексей озвучивать Кулику не стал…

– Удивили вы меня, Алексей, уже второй раз за вечер, – признался Кулик. – Неожиданно всё это. А если не пойдут на сделку, что тогда предпримете?

– Не знаю, – пожал тот плечами. – Сам солдатика искать буду. Молоко взбивать лапками. Как та лягушка, что в кувшин свалилась. Побарахтаюсь-побарахтаюсь, авось масло собью. Так и выпрыгну. Что мне ещё остаётся.

– Лягушка… – усмехнулся Кулик. – Не прибедняйтесь, Алексей, пока у вас отменное масло выходит. Сам чуть не клюнул на него… А внимание к себе, я так понял, вы решили запросами от имени американцев привлечь? – снова спросил он.

– Не только. Я ещё утечку про контракт организовал. Уже вся редакция об этом знает, уверен, что Шатров подсуетился, себе копию сделал. Ещё один знакомец есть, с недавних пор неровно дышит ко мне, тоже, думаю, с копией контракта уже сбегал куда надо.

– Выходит, процесс уже необратим. Но вы понимаете, Алексей, что это опасно? С властью нельзя играть в азартные игры, тем более сейчас. Ведь неясно, с кем договариваться. В Кремле большие перемены грядут. Оно понятно, что хуже, чем сейчас, быть не может, но всё же… С кем договариваться? – повторил бывший министр, размышляя вслух. – Со старой гвардией? Они ещё в силе и контролируют пока ситуацию. Но это только в газетах их продолжают «семьёй» называть, на самом деле они уже всего боятся и легко сдают друг друга… С новыми договариваться? Непонятно ещё с ними ничего. Кто они и куда страну вырулят? И вырулят ли вообще из этого штопора, ведь не так много их пока… Но сдаётся мне, что сделка эта может быть выгодна как старым, так и новым кланам. Ничего нереального ведь вы не просите. А шумиха лишняя сейчас никому не нужна, тем более вокруг Чечни, где только победа требуется, тем более в Америке, откуда и так сквозь зубы о Кавказе говорят… Что ж, Алексей, пожалуй, я соглашусь быть вашим парламентёром, – задумчиво произнёс Кулик-старший. – Дело-то святое, солдата найти надо. Вот только торопиться не будем. Мне нужно обдумать всё, подготовиться, правильно сформулировать всё в голове… В общем, время нужно. Недели мне хватит, если, конечно, все, о ком я думаю, в Москве. Связь давайте через сына держать. И сообщайте, пожалуйста, о любых движениях вокруг вас. Сейчас каждая мелочь важна. – Кулик поднялся и протянул, прощаясь, руку. – Мне кажется, если он жив, то мы найдём его, должна же быть справедливость на свете…

Алексей так и не узнал, с кем встречался бывший министр Кулик. В каких кабинетах – Кремля, Старой площади или чьей-то правительственной дачи – в очередной раз решалась судьба армавирского спецназа, он тоже не знал. Все эти дни рядом был Серёга Кулик. Его об этом попросил отец, Серёга сам сказал. Но вот на расспросы, с кем, где и когда Кулик-старший будет общаться, он лишь смеялся и рассказывал анекдоты, хотя скорее всего он и сам не знал.

Тягостно, конечно, было ждать, но что оставалось? Вечера проводили втроём, как правило, у Алексея. Кулик приволок гитару и много пел. Толмачёв привёз из санатория целую батарею бутылок, надаренных сослуживцами, но совсем мало пил. Барышев же за компанию и подпевал, и выпивал – уже и не вспомнить, чего было больше.

Кулик-старший объявился вечером пятого дня.

– Батя сейчас звонил, Лёха, – буднично сообщил Кулик-младший. – Встреча состоялась, твоё предложение передано. Батя нервничает, но доволен. Похоже, ты всё верно рассчитал. Ответов пока, ясное дело, нет. Так что ждём дальше…

Ну вот и всё. Наступил тот этап, на котором от Бена уже ничего не зависело. Хотя на всякий случай они с Ником Мэйли развили бурную деятельность. По нескольку раз на дню созванивались, согласовывали сроки вылета Elizabeth, ещё Мэйли «нервничал», требовал ускорить приезд, рассказывал, с какой ещё редакцией-газетой-телеканалом договорился, сыпал именами, подробностями, которые Барышев даже и не пытался запомнить. В общем, Ник Мэйли был чрезвычайно убедителен в рамках разработанного ими сценария. Алексей, наоборот, туманно отвечал, уходил от прямых ответов, всячески «тянул» со сроками, показывая, что выжидает.

Уж нашёл ли этот радиоспектакль своего слушателя, неизвестно, но играли они самозабвенно. И ответ пришёл на четвёртый день.

– Алексей Борисович? Здравствуйте, это Дмитрий Николаевич, заместитель военного прокурора, если помните, вы были у меня недавно, – позвонил тот самый прокурор, с которым они летели одним самолётом из Махачкалы.

– Да, Дмитрий Николаевич, я вас узнал, рад слышать, – ответил Алексей, ещё не зная, чего ждать от этого звонка. Но мысль уже мелькнула – неужели…

– Алексей Борисович, если помните, я обещал позвонить по тому вопросу, что вы поднимали, – деловито напомнил прокурор. – В ходе следствия открылись новые обстоятельства. Дело переводится из Ростова в Москву, теперь им будет заниматься Главная военная прокуратура. Ну и в деле появились новые фигуранты. Не хочу называть по телефону фамилий, но несколько генеральских чинов скоро начнут отвечать на вопросы следователя… Да, и самое главное, появилась информация о тёзке вашем, Алексее Барышеве. Спецназовца нашли, который вытаскивал его с высоты. Журкин, кажется, фамилия. В ближайшее время вы сможете связаться с ним…

«Как странно и непостижимо всё снова переплелось, – думал Алексей. – Сначала случайная встреча с этим прокурором именно в том самолёте, что не даёт мне покоя. И не вспомнили бы друг друга, если бы Толмачёв через своих друзей не организовал нам встречу. И вот теперь именно прокурор сообщает эту весть. Откуда в жизни берутся столь киношные совпадения? Сколько их было уже, и вот всё закончилось. Неужели закончилось? — удивился он. — Неужели асфальтовый каток свернул? Но если этот звонок, этот долгожданный звонок – первый глоток победы, то почему нет от него радостного послевкусия?..»

Не доставило радости и письмо, которое он получил спустя время от Серёги Журкина.

День был особенный: сегодня из Нью-Йорка прилетает Лизавета. Вернее, она уже летит где-то над Атлантикой, через несколько часов её встречать. И какое-то новое ощущение не покидало Алексея с утра.

Вообще с того момента, как всё закончилось, он словно погрузился в реку блаженного спокойствия. Что-то происходило вокруг в эти несколько дней. Они снова встречались с Куликом-старшим, и Анатолий Степанович рассказывал, как ему пришлось даже не фигурально, а прямо поручиться за него… Вернулся в Дегтярск со страшной вестью для матери солдата Михалыч, человек, чья сдержанная сила так помогала Алексею и который стал просто настоящим другом. Хотя разве просто становятся друзьями… Сразу несколько газет подхватили тему армавирского спецназа, а на федеральном телеканале отряду посвятили час в передаче «Специальное расследование». Алексея настойчиво приглашали на съёмки, но он отказался. В общем, жизнь продолжалась, он во всём этом участвовал, но как будто со стороны. Нет, ему не было всё равно, ему было очень спокойно.

А ещё утром звонил тот самый бледнолицый следователь, который когда-то вызывал Барышева на беседу. Очень хотел встретиться, готов был подъехать в любое место, но Алексей отказался. И даже не стал придумывать уважительную причину. Хотя причина была более чем уважительная – он совсем не хотел, чтобы его выдернули из созерцательного настроения. Оно ему подходило сейчас больше всего.

В Шереметьево-2 он выехал заранее, удачно объехал вечно забитые участки Ленинградского проспекта и добрался раньше, чем рассчитывал. Побродив по зданию аэровокзала, заглянул в кассы, а затем выбрал кофейню на втором этаже и собрался тут коротать время.

Но совсем скоро к его столику подошли.

– Здравствуйте, Алексей Борисович, – улыбаясь, перед ним стоял следователь, который так настойчиво сегодня домогался встречи. – Не буду лукавить, приехал именно к вам, так что случайной нашу встречу в Шереметьево назвать никак нельзя.

– Понятно, – спокойно отхлебнул Алексей свой кофе и жестом пригласил присесть. – Ну и что вам от меня нужно?

– Ваш рейс из Америки ещё не скоро прилетит, так что я отниму немного времени, – невозмутимо ответил следователь, – поговорить нам надо.

– Нам или вам? – не найдя ничего лучшего, спросил Алексей и безразлично добавил: – Всё-таки вы меня прослушивали всё это время, раз вы здесь.

– Нет. Не всё время. Извините, что вот так приходится… – следователь развёл руками. – Но ведь вы сами не захотели встречаться. А этот разговор нужен не только мне. Но и вам. Я, конечно, понимаю, первое впечатление – это единственное, что нельзя произвести дважды, – умело ввернул он цитату, – но я сейчас не от лица прокуратуры хочу говорить с вами.

Что-то не так было со следователем, но что, Алексей не мог понять. Он уже не производил того первого отталкивающего впечатления. Какое-то неуловимое изменение произошло с ним после их последней встречи.

Те же бледно-голубые глаза. Та же едва заметная улыбка. Всё тот же холодный, даже во время улыбки, взгляд. Всё так, да не так. Но что именно? Пауза затягивалась, а они внимательно смотрели друг на друга. Он, наверное, ждал ответа. А Лёшка молчал, пока наконец не понял, вернее, не увидел – бледнолицый моргнул, снова и снова, как любой нормальный человек.

– Смешно… – не сдержавшись, чуть улыбнулся Алексей. – Смешно и просто.

– Это важно, Алексей Борисович, – по-своему понял его слова следователь.

«И хорошо, что не понял, – думал Алексей. – Значит, не монстр, раз моргать умеет. Значит, тогда, в его кабинете, это не профессиональная деформация была, а маска. Которую он сейчас за ненадобностью снял. И сразу превратился в нормального человека. Но раз снял, значит, должен был что-то другое надеть? Что именно? Кем он будет на этот раз?»

Вопросы, как защитные рубежи, стали наслаиваться в голове один за другим, стирая созерцательное благодушие.

– Признаюсь, в прошлый раз недооценил вас, – словно комплимент произнёс следователь. – Я бы даже сказал, переиграли вы меня, а это, поверьте, мало кому удавалось.

– Тогда давайте сразу перейдём к делу. Раз уж гора сама пришла к Магомету, что ещё остаётся… Только внимать ей, – с досадой сказал Барышев.

Всё-таки жаль, что такое состояние души продержалось недолго. Вот как чувствовал, не хотел с ним встречаться.

– У нас к вам предложение, Алексей.

– Да я это уже понял. Надеюсь, я смогу от него отказаться?

– Очень бы этого не хотелось. Мне кажется, вы бы нашли своё место в корпорации.

– Где-е-е? – удивился он. – Я-то думал, вы меня вербовать будете. Вы же из «феликсов», я правильно понял?

– Ох уж эти журналистские штампы… – недовольно поморщился следователь.

– Ну уж извините, кто на что учился, – съязвил Алексей.

– Да… Кто на что… – о чём-то своём задумался следователь, не обращая внимания на его ехидство. – Понимаете, мы с вами в смутное время живём. Вы как журналист не хуже меня всё видите. И это время давно уже смутное. Кто-то же должен очистить его от мути? Вот вы меня «феликсом» назвали, чекизмом, судя по всему, попрекнули… Да, я действительно в своё время учился защищать государство. А потом страна рухнула – катастрофа. Но ведь известно, что после катастрофы система рано или поздно начинает собираться заново вокруг тех своих частей, которые сумели сохранить системные свойства. Чекистское сообщество, пусть неоднородное, неоднозначное, оказалось наиболее сохранившимся. Да, кто-то из нас быстро отпал. Кто-то предал. Кто-то скурвился. Но какая-то часть выстояла. И падающая в бездну страна уцепилась за «чекистский крюк». И висит сейчас, покачиваясь. Неизвестно только, выдержит ли крюк… Я к чему вам, собственно, это всё рассказываю, – внимательно глядя на него, следователь потёр подбородок. – Просто вы очень правильно себя повели, Алексей, в истории с армавирским спецназом. Хоть и случайно оказались рядом, но достойно защитили честь погибшего солдата. Это ведь грустно, что, кроме вас, сначала и некому было защищать их. Но вы бились один, рискуя всем, и не только карьерой. И вы победили. Потому как дело ваше было правое. А разве спасать страну – не правое дело? Извините за пафос, но именно сюда я вас и зову. В сообщество людей, которые спасут страну от коллапса, даже если надо будет рискнуть всем. И потом… Вы ведь легко могли вынести сор из русской избы в американскую. Сейчас так многие делают, и российский сор ой как любят перетирать там. Но у вас был нравственный выбор, и вы сделали его. Поэтому ваше место рядом с нами.

– Вот это да! – Алексей даже не стал скрывать своего восхищения. – Вот это концепция – «чекистский крюк»! Этакая национальная идея для служебного пользования. Обалдеть! Ничего подобного я ещё не слышал. Вот только какое я отношение имею к вашему чекистскому сословию?

– Ну, Алексей, не цепляйтесь за слова. Вы же умный человек, смотрите шире. Любой крюк цементировать надо, укреплять всеми силами общества. Я же вас в корпорацию приглашаю. Корпорацию людей, которая стихийно сложилась в недрах самого коллапса и вызванного им хаоса. И создала из хаоса какой-то минимальный порядок. А нам не минимальный порядок нужен, а великая страна, тут работы для всех хватит.

– Вы так уверены, что мы с вами одинаково понимаем, что такое великая страна? – снова удивился Барышев.

– А вариантов-то совсем мало. Первый и наиболее благоприятный, вероятно, для вас, ну если вы, конечно, с нами, внутри системы, – построить корпоративное государство, после чего быстро карабкаться наверх, в нормальное гражданское общество. Чем быстрее, тем лучше для всех. Второй сценарий – не такой идеальный, но лично мне ближе, так как более реалистичный – состоит, наверное, в том, чтобы достроить корпорацию, обеспечить с её помощью долговременную стабильность и постепенно, подчеркну, очень постепенно выходить из глубокой дыры, в которой мы все оказались.

– Ну и как мы с вами разберёмся, куда грести, когда построим эту вашу корпорацию? – ехидно поинтересовался журналист.

– Да не важно это сейчас, Алексей. Разберёмся. Потому что есть ещё и третий вариант, несовместимый с жизнью, – повторить все ошибки СССР, начать безоглядно критиковать «чекистский крюк» и в итоге, сломав его, обрушить общество в новый кризис. И мы всегда договоримся, потому что сценарий уничтожения страны абсолютно неприемлем для меня и, надеюсь, для вас тоже.

– Не-а, не договоримся. Даже если вам удастся собрать в одну лодку и либералов, и силовиков, вы же грызть друг друга начнёте, ещё не достроив корпорацию. Тут-то и проржавеет крюк… Да и потом, закрытое общество, за которое вы ратуете, всегда хуже открытого, – улыбнулся Алексей.

– Да, хуже, – легко согласился следователь. – Но не так всё однозначно. И закрытые общества могут быть относительно здоровыми и способными набрать потенциал для перехода в открытость. Конечно, в моём сценарии есть огромные риски. В том числе и те, о которых вы говорите. Но это не предопределено. Кроме негативного, корпоративизм может быть и позитивным. Поймите вы, наконец, Алексей, корпорация важна не сама по себе. Её цель – выстоять и выдержать нагрузки переходного периода. Затем она может превратиться в локомотив и вывести общество в новое качество, – закончил он.

– Тогда почему этот ваш локомотив не помогал мне всё это время?! – не выдержал Барышев.

– Ну, во-первых, с чего вы решили, что мы вам не помогали? Неужели вы думаете, что мы не были в курсе ваших действий? Не удивляйтесь, многие из тех, с кем вы встречались, – члены корпорации. Ну и потом, нам нужно было понять, что вы за человек, чего вы хотите и чего добиваетесь на самом деле. И вы помогли нам в этом. Поймите, вы всё сделали правильно, когда стали искать правду здесь, когда напрямую обратились к нам. А почему, думаете, вас хоть и поздно, но поддержали другие СМИ? Журналистская солидарность? Даже не смешно. Ну а что не помогали вам открыто… Знаете, восстановление страны после почти смертельного удара не имеет ничего общего с романтикой, у нас свои методы. Вот в вашей редакции скоро произойдут интересные изменения, собственник поменяется, так мы вас тоже открыто поддерживать не будем. Но как минимум первым заместителем главного редактора «Аргументов» активный член корпорации должен стать, и станет, а там жизнь покажет. Такая газета не должна быть в стороне, не должна управляться случайными людьми.

– Вы знаете, я и так себя достаточно комфортно чувствую в профессии.

– Это заметно, – согласился следователь. – У вас высокая степень журналистской свободы, но когда вы будете с нами, то она, эта же степень свободы, станет на два порядка выше. Чего нельзя будет сказать о других… Новые источники информации, новые возможности, разве это не соблазнительно?

– Соблазнительно. Беда только в том, что журналистика по определению стремится просто к свободе, а не к тем степеням, которые её ограничивают.

– Красиво сказано, хоть и наивно. Уверен, что ваше издание только выиграет от такого руководителя. Это будет эффектное возвращение, – следователь вопросительно смотрел на своего собеседника. – Неужели не хочется воздать тем, кто вас изгонял? У вас будут развязаны руки на любое кадровое решение…

– Жаль, что я не смогу вместе с вами строить корпорацию, – ответил Алексей.

Следователь молча достал сигареты, не спеша закурил.

– Любопытно, сколько лет должно пройти, чтобы ваши взгляды на жизнь поменялись, – размышляя, произнёс он.

– А с чего им меняться? – удивился Алексей.

– Ну как же, – невозмутимо ответил бледнолицый, – вы сейчас очевидного не замечаете, у вас всё слишком контрастно – чёрное или белое. А ведь в жизни не так. В конце концов, даже из вашей очень пристрастной статьи видно, что «ужасная гибель спецназа» произошла не только из-за негодяйства генералов, но и по разгильдяйству солдат, которые вовремя не подзарядили рацию. Разве не так? Разве мысль о том, что во время войны даже самые справедливые разоблачения могут нанести воюющей родине вред, не вполне разумна? – следователь немного помолчал. – Вы идеалист, Алексей, – продолжил он, – но ведь у вас публичная профессия, вам надо постоянно доказывать свой успех. А мне кажется, что романтический борец с системой – уходящая натура. Всё-таки публика, она как женщина, а женщины любят успешных подонков больше, чем идеалистов-романтиков.

– Ну если вы действительно пророк, то мне пора менять профессию, – усмехнулся Алексей.

– Вы правы, неблагодарное это дело – пророчествовать… – следователь широко улыбнулся. – А у вас наверняка весомая причина для отказа? – наконец прямо спросил он.

– Ну да, причина весомая, – согласился Барышев. – Можно, конечно, помудрствовать, что причина отказа в том, что от вашего предложения нельзя отказаться. Ну или включить дурака, что я вам не верю. Но всё гораздо проще – я уезжаю.

– Куда, если не секрет? – спросил следователь.

– Туда, где меня ждут, – улыбнулся Алексей. – Вы же и так всё знаете, раз вы здесь.

– Надолго? – бледнолицый пропустил мимо ушей последнюю реплику.

– Пока не знаю, как получится.

– Ну если уж совсем честно, то мы просчитывали этот вариант. Всё-таки любимая женщина, хоть и бывшая, да ещё и в Америке. Насколько я знаю, вашей Лизе постоянную работу предложили? И то, что вы контракт разорвали, не помешало… Ну-ну, не злитесь! – следователь упреждающе миролюбиво поднял руки, прочитав на его лице возмущение. – Я же по-хорошему… Просто я не думал, что вы решитесь туда уехать, вы же боец. Тем более сейчас, когда всё так удачно для вас складывается. Неужели я снова ошибся? – улыбка на лице следователя впервые за время разговора мелькнула лёгкой тенью снисходительности.

– Извините, у меня звонок, – ответил Алексей. Ему звонила Лиза, очевидно, уже приземлившись. – Здравствуй. Как долетела?.. Да, я здесь, встречаю… Да, билеты уже купил, как и договаривались, в один конец… Подожди секунду, я попрощаюсь…

Алексей перевёл телефон в режим ожидания и, поднимаясь, протянул руку следователю:

– Я действительно скоро уезжаю. Поверьте, мне это сейчас нужнее. Но, признаюсь, вы меня впечатлили «чекистским крюком». Прощайте.

Он стоял у стеклянной стены, отделяющей встречающую публику от прибывающих пассажиров, и улыбался. В толпе навстречу ему катила свой чемодан и весело махала рукой Лизавета. И два авиабилета в один конец действительно уже лежали у него в кармане. Два билета на авиарейс Москва – Екатеринбург. Оттуда до Дегтярска всего ничего. На машине, говорят, за час легко добраться.

Офис на Трубниковском привычно бурлил понедельничной суетой. Разношёрстная толпа программистов и веб-дизайнеров шумно спускалась по старинной чугунной лестнице со второго этажа навстречу Бену, который только появился на работе.

– Ну что, бездельнички, отсовещались? Здрасьте-здрасьте… – отвечал он на приветствия, улыбаясь родным лицам. – Кто на хозяйстве сегодня? Лизавета? Парадом кто командует?

– Макс за рулевого, а Лизы не было ещё, – за всех ответила самая молодая и самая бойкая Алёна.

– А что тогда возбуждённые такие, чем вас Макс пугал?

– Да все нас только тобой и пугают, – смеясь, отвечала Алёна. – Лиза в пятницу так и сказала: если к среде дизайн на движок не натянем, то вернётся Сами-знаете-кто и устроит нам «ночь длинных ножей» за сайт Сами-знаете-кого.

– Будет вам «длинная ночь», не переживайте, – смеялся Бен.

– Учтите, Алексей Борисович, не я это вам предложила… – нарочито жеманно, под общий смех, повела плечом Алёна, кокетливо задрав свой симпатичный нос. – Кстати, Бен, а ты знаешь, чем андроиды старого поколения отличаются от новых? – спросила она и, не дожидаясь ответа, выпалила: – Старые андроиды думают, что наш президент всё ещё Путин, а те, которые нового поколения, знают, что у нас уже год, как другой президент!

– Смешной анекдот, – вяло согласился он с мыслью о том, что шуточки про партийных андроидов имеют постоянный успех в его конторе.

– Какой анекдот, Бен?! – обиженно возмутилась Алёна. – Ты что, не в курсе? На вот, почитай, что Лиза приволокла с Лядского…

И она протянула какую-то листовку, где на фоне герба небольшого подмосковного города жирно чернели три лозунга: «Путин – наш Президент!», «Наша Россия – сильная Россия!» и «Все на выборы в городскую думу!»

– На вчерашних выборах конфуз в Подмосковье случился… – быстро рассказывала она. – Все улицы наружкой завесили, во всех газетах отметились, а такого ляпа никто и не увидел. Лишь вчера, в день выборов, кто-то из своих разглядел… Перепугались, конечно, кинулись по городу щиты снимать – словом, начался «переполох в курятнике». Большие боссы истерят, Интернет стебается… А не подняли бы сами шухера, так никто и не заметил бы. Ну вот как те андроиды и… ты, – не сдержавшись, съехидничала Алёна.

– Выходит, не сберёг яремную венку, – подыгрывая, хмыкнул Бен, – вот и укусили андроиды, обратили в свою веру… Значит, и я теперь старого поколения?

– Ну что ты, Бен! – весело смеялись все вокруг. – Ты у нас самый что ни на есть новый!

Посмеявшись за компанию, Бен поднялся наверх и прошёл через большой круглый холл сразу к Максу.

– Слышу, слышу, русским духом пахнет, – улыбаясь, встречал его в дверях Максим. – Ну здравствуй, путешественник, вижу, хорошо отдохнул, раз с ходу «длинные ночи» обещаешь…

– Так языком грозить – не мешки ворочать. Как вы тут поживаете, что новенького? Надеюсь, всё рушится по плану? Когда Лиза появится?

– Ну, пожалуй, кроме очередного дедлайна, среды, когда надо вчерне сайт показать, так и ничего новенького, всё по плану. А Лизки нет и не будет сегодня, звонила только что, у неё очередной «Лядский день». Ну в смысле снова Руморев её к себе в Лядский переулок вызывает, так она сразу туда и поедет.

– Надо позвонить ей, – достал Бен телефон, – а то обидится ещё…

– Да некогда ей обижаться, – усмехнулся Макс, – она всю неделю, что тебя не было, здесь не появлялась. Один сплошной «Лядский день».

Он говорил без всякой задней мысли и укора, а Бена вдруг неприятно укололи эти слова.

– Привет, Лиз, говорить можешь?.. – спросил в трубку Бен. – Ну говори…

– Салют, Лёшкин! – весело рассмеялась в ответ Лизавета. – С возвращением, пропащий! Как прокатился? Завтра расскажешь, ладно? А то у меня через два часа встреча с Юрием, боюсь, что до упора…

– С каким Юрием, с Руморевым, что ли? О, как вы сблизились-то… – тихо пробормотал он. – Ну завтра так завтра… Тебе привет от Кулика, ну и подарок, как водится…

– Ага, спасибки. Поди, все косточки мне перемыли, знаю я вас, – смеялась Лиза.

– Ну не только тебе, хотя, каюсь, и тебя не забыли.

– Кто ещё под раздачу попал? Надеюсь, всех своих женщин обсудили в подробностях и деталях?

– К сожаленью, нет, всё больше нашего старого друга вспоминали, секретаря генсовета нынешнего, – усмехнулся Бен.

– Кого?! – удивилась Лизавета. – А он к вам каким боком?

После короткого рассказа Бена о том, что бледнолицый следователь из прошлой жизни и нынешний секретарь генсовета партии – одно и то же лицо, Лиза долго молчала, а потом спросила:

– Ты после работы домой поедешь или на дачу?

– На дачу, всю неделю там буду.

– Тогда я сейчас в офис приеду, дождись меня, не уезжай никуда…

– Ну, знаешь, Лёша, я тебе так скажу: то, что ты укатил в этот свой Займо-Обрыв и ничего не сказал, это чистой воды подстава, – примчавшаяся Лиза с порога начала возмущаться. – Как ты мог…

– Стоп, Лизонька, что значит не предупредил? Я разве не звонил тебе перед отъездом? – улыбаясь, перебил её Бен.

– Да не придуривайся, пожалуйста, ты прекрасно понимаешь, о чём я!

– О чём, Лизонька?

– Лёш, я тебя правда стукну сейчас чем-нибудь тяжёлым, – она так решительно остановилась перед Беном, что Макс всерьёз подумал, что от угрозы до исполнения буквально один шаг. – Почему ты уехал и не сказал про ваш разговор на генсовете? Почему не предупредил, кто новый секретарь генсовета и что он узнал тебя? Я же, как дура, вместе с Руморевым три раза за эту неделю с ним встречалась, пока ты развлекался. Была как между молотом и наковальней – так они ненавидят друг друга. Но Руморев сделать ничего не может, а этот играет с ним, как кошка с мышкой… Но я чувствовала, что и нас это каким-то боком касается. Зато теперь понятны и эти улыбочки его, и эти вопросики про твой отъезд. И откуда узнал только, гадала я… Ты что, предупредить меня не мог, кто он такой?

– А что изменилось бы, дорогая? Это мои дела, ты уж извини за прямоту и успокойся, пожалуйста.

– Твои дела?! – снова взвилась Лизавета. – Нет уж, дорогой, – передразнила она Бена, – это наши дела. И твои, и мои, и Макса. И изволь считаться с нами. Ты же всех подставил! Ты ведь весь бизнес наш под угрозу ставишь, неужели непонятно?!

– Когда подставил? – тихо спросил Бен. – Сейчас или тогда?

– Что?.. – осеклась Лизавета. – Ты о чём?

– Да всё о том же, Лиз, всё о том же… Так когда я тебя подставил, поясни, сейчас или десять лет назад? – его безмятежное настроение улетучилось, и мгновенно захлопнулись все внутренние створки, превращая его в жёсткого и бескомпромиссного Бена.

– Ты… Ты… Ты мне такое говоришь?! – захлебнулась обидой Лизавета. – Я это заслужила, да?! Я не помогала тебе, да?! Я не была рядом?!

– Была. Но, извини, после генсовета ты была рядом с Юрием, – сделал он ударение на имени, – а по телефону о таких вещах я тогда был не готов говорить. Кстати, хотел уточнить: кто сейчас за проект отвечает, секретарь генсовета или Юрий? – снова выделил имя Бен.

– Ненавижу тебя такого! Ты даже своих не жалеешь, когда врагов себе придумываешь.

– Придумываю? Интересно девки пляшут… – присказкой, холодно улыбаясь, ответил Бен. – Чем дальше, тем интересней…

– Макс, что ты молчишь?! – повернулась к нему Лизавета. – Тебя что, всё это устраивает? Я тут что, одна дурочка взбалмошная, ничего не догоняю?

– Успокойся, Лиз, ты не дурочка, – миролюбиво ответил Макс, – ну просто мы же встречались после генсовета, и Бен мне всё рассказал ещё тогда. Извини, но я посчитал, что в этом вопросе я транзитный пассажир и что Лёша должен сам тебе всё сказать.

– Понятно… Понятно, что транзитный пассажир по самым важным вопросам здесь я! – Лиза решительно схватила сумку и уже в дверях обернулась: – Спасибо, мальчики! Выходит так, что вопросы будущего веб-студии теперь только меня одну волнуют, но это всё не очень важно… Девки плясать поехали, а вы дальше развлекайтесь, – зло бросила она Бену и хлопнула дверью.

В кабинете повисла неловкая пауза. Макс достал сигареты, закурил и с укоризной сказал Бену, который сидел, отвернувшись к окну:

– Зря ты, Лёха, так… Наотмашь как-то получилось… Лизка-то тут при чём? Мог бы и поделикатнее с ней, чего удила закусил?

– Да, блин, сам не знаю, что на меня нашло, – раздосадованно вскочил Бен, – разозлился на пустом месте… Но и она тоже хороша, крутит с этим Руморевым… Как думаешь, у них это далеко зашло?

– Дурак ты, Лёшка, – сочувственно ответил Макс, – такая девка рядом с тобой, столько лет, а ты всё забыть не можешь, как она от тебя убежала, всё боишься, что повторится, если навстречу шагнешь… Да хотела бы снова сбежать, давно бы уже не было её тут, а то терпит тебя, дубину бесчувственную…

– Да не лезь ты, куда тебя не просят! Тоже мне, врачеватель нашёлся, только хуже делаешь. «Лядский день», «Лядский день»… – раздражённо передразнил Бен. – Кто тебя за язык тянул? – и он тоже вышел, громко хлопнув дверью.

– Нормальное кино… – Макс последний раз затянулся и затушил сигарету. – Милые бранятся, а у меня притолока ходуном ходит. Ещё и оба на меня обиделись… Любофф, однако…

Всю следующую неделю Бен и Лиза сторонились друг друга. Рабочие вопросы решали через Макса, который терпеливо выслушивал его или её и сам шёл в соседний кабинет к ней или к нему выяснять ситуацию. Порой доходило до абсурда, но Макс был невозмутим и демонстративно не вмешивался в их отношения (именно потому, что считал это высокими отношениями, а не банальной ссорой), хотя ему, конечно же, было интересно, кто первый сделает шаг навстречу. И его любопытство было удовлетворено к вечеру пятницы, когда его попросили нарисовать схему.

…Уже давно стемнело, когда Лиза съехала с Ярославского шоссе, но до озёрных валов от въезда в Ростов было рукой подать, городок-то маленький, и схему проезда к ростовской даче Бена Макс нарисовал подробную, поэтому Лизавета добралась быстро.

– Привет, Лёшка, это я. Приехала вот… – остановившись перед воротами, она набрала его номер телефона и, поборов секундную неловкость, спросила: – Гостей-то принимаешь?

– О-о-о! Здра-а-авствуйте, дорогая редакция! – протяжно ответил неожиданно весёлым голосом Бен. – Для вас – завсегда. Открываю, заезжай…

Ворота медленно поползли вдоль забора, освобождая проезд, на крыльце загорелся свет, и в дверях появился он, ожидая, пока Лиза припаркуется.

– Что ни говори, Лизка, а машина у тебя смешнючая, настоящий большой красный коллайдер, – широко улыбался Бен, спускаясь ей навстречу. – Смотри, как весь двор перегородила, а ведь тут три машины в удачный день помещаются, – смеялся он.

– Да нет, Лёшка, просто это я неудачно стала. – Лизавета, слегка нервничая, не знала, как начать разговор, поэтому решила начать сразу. – Всю дорогу слова подбирала, а сейчас растерялась что-то. Ты знаешь…

– Не-а, не знаю, – смеясь, перебил её Бен. – Ещё чего не хватало, на пороге с твоим косноязычием бороться, нет уж, уволь. Давай в дом, – потащил он её по ступенькам на крыльцо, – будем тебя лечить. У меня отличнейший 18-летний антидепрессант открыт, и скучно что-то одному кирять.

– Так, выходит, я вовремя? – облегчённо спросила Лизавета.

– Здрасьте, приехали, а когда ты была не вовремя?

– Ну тогда… Совсем о тебе не подумала, каково это было – бледнолицему улыбаться из-за денег и контрактов… Да пропади они пропадом, эта партия, эти руморевы… Столько лет дружно жили, а сейчас чуть не разбежались из-за них.

– Это я был тогда неправ, не объяснил тебе ничего…

– Я с тобой, Лёш. Вчера весь день хотела тебе это сказать, но не решалась. Приехала вот… – тихо ответила она и неожиданно предложила: – Давай покурим на крылечке?

– Хорошо, что вчера уже не существует, Лиза, – улыбнулся он, доставая сигареты, – во всяком случае, сегодня. Давно мы вместе не курили… Ну, значит, и все проблемы на этом крыльце оставим… Подожди, Лиз, не перебивай, это важно, – остановил он её невольное движение. – Понимаешь, я, когда уезжал из Москвы после генсовета, был уверен, что надо выходить из игры как можно быстрее. Испугался, наверное… А вернулся – понял вдруг, что меня всё это уже не торкает совершенно. Партии-шмартии, даже бледнолицый… Я как-то неожиданно это понял. Не стоят они все того, чтобы вестись на их разводки. Не та ситуация, да и мы не те. И это не хорошо и не плохо, это факт. О скалы биться надо, когда знаешь ради чего, когда вопрос жизни и смерти. А если просто некомфортно жить, надо что-то менять в себе… И в тебе, – рассмеявшись, он обнял её за плечи. – Ты не озябла ещё под мои байки? Проходи скорее в дом.

…Они сидели на диване перед камином, который Бен придумал и сделал из старой печи, пили виски, закусывали горьким шоколадом, яблоками и говорили в общем-то ни о чём, смотря на огонь. Лизавета тоже хотела объясниться, но снова не решалась, словно зачарованная ласковыми языками пламени. А когда мысленно было решилась, он вдруг снова перебил её:

– Шоколад с яблоками… Как в детстве… Сто лет не ел… А ты любила так? А я очень любил, но, представляешь, совсем вкус забыл. Тут ведь главное, чтобы шоколад горький был, а яблоки всё равно какие… Только сейчас вкус детства и вспомнил… А ведь такое надо помнить, Лиз. Надо помнить, – повторил он и поднимаясь протянул руку: – Пойдём, покажу кое-что…

Мансарда на втором этаже представляла собой прямоугольную, на весь дом, комнату-студию с двумя большущими «родными» окнами на противоположных стенах и четырьмя окошками прямо в крыше, которые сделал уже Бен. В результате и без того когда-то светлая мастерская превратилась в ещё более светлую спальню, в которой долго спать, например, солнечным утром, было весьма затруднительно. Но сейчас было далеко не утро и за стёклами было темно.

– Там озеро. Красивое очень. Но его сейчас не видно, – подвёл Лизу к большому окну Алексей.

– Жалко, – протянула она, – наверное, это действительно очень красиво. Я помню, ты рассказывал.

– А ты не жалей. Рассказывал всем, а покажу только тебе. Прямо сейчас…

В углу мансарды, у окна, стоял старый деревянный мольберт, накрытый плотной тканью.

– Смотри сюда, – Алексей аккуратно снял чехол и бережно провёл рукой по толстому альбому. – Это моё сокровище… Почти тайна… – смущённо улыбнулся. – Вернее, сокровище-то моё, а тайна чужая. Но я со всем уважением… До тебя это мало кто видел, поверь. Тут когда-то художник один обитал, местные его почти не знали, хотя он семнадцать лет тут прожил, не общался просто ни с кем, а родственники – те вообще его за дурачка держали… Смотри сюда, – повторил он, открывая альбом.

– Это тот самый вид из этого окна? – спросила Лизавета. – Я не большой специалист, но такое ощущение, что здесь чего-то не хватает.

– Да, ты права, тут композиция нарушена. Из-за этого мастера записали не только в бездари, но ещё и в сумасшедшие.

– Как это? – удивилась Лиза.

– Он всё время писал этот вид из этого окна. Одно и то же, из года в год.

– Странно…

– Ну да, и я так подумал, когда мне мастерская его досталась. Семнадцать полотен написал он за семнадцать лет. Я их нашёл здесь же (кому нужны работы сумасшедшего художника). Но ещё я нашёл столько же эскизов. И ты представляешь, эскизы всё рассказали…

Алексей перевернул страницу альбома, сделанную из законченного холста, и Лизавета увидела эскиз этой же работы, только тщательно на нём было прорисовано не окно и вид из него, а человек, вернее, женщина на фоне окна.

– Смотри, везде она! – Алексей листал работы, и под каждой был эскиз с женщиной.

На холсте менялось время года, время суток, не менялась лишь женщина на эскизе под ним. Карандашный рисунок был аскетичен, но на каждом эскизе всё же было несколько капель, несколько мазков краски. Где-то рыжий локон, где-то красные губы, где-то серёжка с каким-то синим камнем, а где-то нежно-розовая кисть женской руки. И было что-то очень интимное в этом прикосновении художника каждый раз к новой детали, которая вдруг оживала ярким пятнышком на фоне графики. И везде тщательно выписанные глаза, и этот словно смеющийся взгляд, и полуоборот головы – они были живыми. Настолько живыми, что становилось ясно: все семнадцать лет художник ждал только её.

– Кто она? – тихо спросила Лизавета.

– Не знаю, Лиз, ничего про неё не знаю, и никто не знает. Но он ждал её, ты же видишь?

– Вижу…

– А теперь сюда посмотри, – указал Алексей на левый нижний угол холста, – тут на всех его картинах календарь-перевёртыш на подоконнике стоит. Семнадцать работ – семнадцать разных дат. Он каждый год начинал писать снова и всё ждал, что она вернётся. Ты же видишь, он всё время готов был её вписать, вписать в свою жизнь, но её не было, и картина заканчивалась без неё… Тебе это ничего не напоминает? – неожиданно тихо спросил он. – Нас, например? – и его сердце ухнуло куда-то на самое дно красивого озера Неро.

– Глупый ты, – прошептала Лизка, – она и так была вписана в его жизнь, иначе он не смог бы столько ждать и столько жить ради неё…

– Ну да, вписана… – отвечал он, хотя слова уже не имели значения. – Я вот только в альбоме и решился их свести. Сначала хотел что-то типа инсталляции внизу, в гостиной, сделать, но рука не поднялась чужую тайну на свет вытаскивать.

– Ты молодец, Лёшечка, – тихо повернулась к нему Лизавета, – ты всё очень правильно сделал. На такую любовь нельзя любоваться за завтраком… – она говорила, глядя прямо в глаза, и чувствовала, как у неё пересыхают губы. – О такую любовь можно только обжечься… Чтобы вспомнить, что она есть…

Она взяла его руку, медленно поднесла к своим губам и чуть прикоснулась, не отрывая взгляд.

– А ты про какие-то яблоки с шоколадом рассказываешь, меня с мысли сбиваешь… – её широко раскрытые глаза смотрели в упор, притягивая к себе. – Вот что помнить надо всю жизнь. А у Лёшки моего зрачки желто-зелёные стали, – без паузы улыбнулась она и наконец облизнула пересохшие губы. – Что, поймал мышку, Лёшечка?

Последние недели перед съездом партии выдались на редкость суматошными. Партийный молох ещё не вспух на берегах Невы ритуальным жертвоприношением, но уже вовсю питался человеческой суетой. Лиза ещё больше пропадала в Лядском переулке, проходя бесконечные согласования на разных уровнях партийной машины. Бен с Максом заканчивали отладку сайта, вылавливая последние глюки, баги и прочие программные сбои. И хотя в офисе царила обычная для любого большого запуска неразбериха, но пока у них всё получалось и потому поводов для паники не было.

Даже руморевскую идефикс насчёт громкой презентации сайта удалось разрешить так, что все остались довольны. Надо сказать, что Руморев и в этот раз настойчиво потребовал «взрыва мозга», и им ничего не оставалось, как придумать для него очередную «кнопку с Путиным».

Бен, покопавшись в своих друзьях-приятелях, нашёл знакомых в одном рекламном агентстве, специализирующемся на crazy PR, и после нескольких часов весёлого поиска «сумасшедшинки» их презентация выглядела следующим образом:

Признаться, когда крейзи-рекламисты предложили им идею, ни Бен, ни Лиза не поверили, что её можно осуществить. Один лишь Макс вспомнил, что нечто подобное провернула Мадонна в одном из шоу. Но когда их привели в единственную в Москве специально оборудованную системой голографических 3D-проекций студию и продемонстрировали трёхмерную голографическую запись выступления симфонического оркестра, все единодушно признали, что «как живые!» и что более яркого «взрыва мозга» придумать невозможно – технологии пока не позволяют.

Ну а дальше был сольный выход Лизаветы, которая в красках и лицах, а также сценарных планах и раскадровках живописала всё Румореву. Как водится, друзья сделали ставки: Бен считал, что Румореву всё понравится, но он не рискнёт предложить это выше по инстанции, Макс был уверен, что тот испугается как самой идеи, так и её стоимости, ну а Лиза настаивала, что и понравится, и покажет кому надо. Единственное, в чём сошлись друзья, так это в том, что, независимо от расположения Руморева, никто это сумасбродство ему не утвердит.

Права оказалась Лизавета. Руморев пришёл в полный восторг после того, как его свозили в студию на просмотр виртуального чуда. И правы оказались все, когда презентацию благосклонно не утвердили на Старой площади. Ставка на один из главных партийных принципов – процесс важнее результата – оказалась верна, Руморев поставил очередную жирную галочку в своём негласном резюме и успокоился. Презентацию он решил в конечном счёте провести сам, в стандартном режиме пресс-конференции, и на том ажиотаж вокруг сайта закончился.

А ещё был во всей этой суете один нюанс, который Бен с Лизой особо и не скрывали. Первым обо всём догадался, конечно же, Макс. Хорошо зная повадки друзей, он с удовольствием наблюдал за той магией чувств, когда обычный взгляд, случайные прикосновения и нетерпеливое ожидание говорят больше, чем тысячи слов. Когда все самые неотложные дела, все самые смелые идеи, все самые важные вожди и партии – всего лишь декорация, вид из окна, на фоне которого эти двое, вдруг всполошившись, лихорадочно кинулись вписывать в свою жизнь друг друга, заполнять яркими красками старый карандашный рисунок, который так долго ждал их возвращения. И нежно-трепетный мазок этой кисти было уже не остановить…

Бен с Максом только провели летучку, на которой в очередной раз проверили готовность проектной группы к запуску, когда в дверях появилась Лизавета.

– Ну всё, можно расслабиться, – с порога сообщила она, – всё утверждено, мы во все оргпланы вписаны, к нам вопросов больше нет, два места на скоростной поезд до Питера для нас забронированы, а, значит, то, что должно произойти, произойдёт неизбежно.

– Серьёзное заявление, – улыбаясь, поднялся ей навстречу Бен.

Они обнялись, Бен что-то шепнул на ушко, Лиза, улыбаясь, кивнула в ответ.

– Макс, у нас есть предложение, подкупающее своей новизной! – сообщил Бен.

– Ну эту вашу новизну трудно не заметить, – расплылся в улыбке Максим. – Как заявила одна наша бойкая не по годам сотрудница: «Почему нам так долго морочили голову, что „Web-студия 2.0“ не семейное предприятие?»

– Ну вот как станешь посажёным отцом, тогда о семейном предприятии и поговорим, – подыграла Лиза.

– Вот так?! – изумился Макс. – Вы уже всё решили?! Вы об этом хотели мне сказать?!

Вечно невозмутимый Макс был так искренне удивлён, что Бен с Лизой расхохотались.

– Макс, ты ли это? – смеялся Бен. – Не надо бежать впереди паровоза, тем более скоростного, вот вернёмся из Питера, тогда и покалякаем о делах наших скорбных… А сейчас у нас более конкретное предложение. Я на выходные забираю Лизу с Васькой к себе на дачу. Приезжай и ты с семьёй, детишки поразвлекаются, ну и мы эту осень затянувшуюся проводим. А то, боюсь, другой такой возможности посидеть на природе в этом году уже не представится.

– That’s a good idea, как говорят мои американские друзья, – потёр руки Макс. – Я только за. Во сколько собираемся?

– Ну мы-то сегодня отчаливаем, а вы завтра как проснётесь, прихорошитесь, так сразу и выдвигайтесь. Всё равно раньше обеда не приедете, а я к этому времени и шашлык буду планировать. Так что мы вас ждём…

Васька давно уже спала в одной из комнат на первом этаже, а Бен с Лизой, сидя у камина, снова и снова ворошили прошлое всполохами воспоминаний. И было тут место всему, что объединяло и держало их все эти годы.

И разноцветным огонькам Останкинской башни, что подмигивала им когда-то, заглядывая в спальню на Аргуновской улице…

И тому, как рвалась её душа, когда уезжала в Америку и ждала, боялась, но всё равно ждала только одного: «Останься!» А он так и не решился произнести, испугавшись то ли отказа, то ли согласия…

И этим бесконечным телефонным разговорам между Нью-Йорком и Москвой по реальным и надуманным поводам…

И даже то, как они пытались друг друга позабыть, отгородиться новыми привычками и новыми людьми, объединяло их. Ведь вроде даже получалось забыть. Но почему же тогда та радость от встречи в Шереметьево спустя неделю превратилась в жуткий напряг видеть её с влюблённым Ником Мэйли и знать, что потерял навсегда? И никакая дружба, никакие рекомендации Мэйли, никакие перспективы работы в Америке уже не могли удержать его там. Теперь бежал он, бежал прочь, лишь бы не видеть её. Просто сел в автомобиль и уехал. Сначала с Восточного побережья на Западное, а спустя три месяца – назад в Россию, почти без денег, но полный идей, зароков, уверенности в себе и злости…

А когда спустя два года она неожиданно объявилась в Москве, беременная, обиженная на весь белый свет и отчаявшаяся, он тут же приехал и даже не уговаривал, а просто повёз её знакомиться с Максом и окунул с головой в работу…

И маленькая Василиса протопала свои первые восемь шагов по офису именно с Беном, когда мама Лиза была на переговорах. И вообще вдруг оказалось, что он всегда был рядом в самые важные для Лизы моменты, но теперь убегала она…

А он… А она… А он… Кто знает, может, именно так всё и было, как они сейчас себе напридумывали. Ведь есть же идея, что окружающий мир таков, каким мы его себе представляем. И в прошлом, и в настоящем, и даже в будущем, надо только отчаянно верить. Весь вопрос в том, как из этих вполне конкретных «он» и «она» вдруг появилось совершенно новое «они»? Почему разгорелось то, чему суждено было тлеть, и почему это ослепительное чувство так легко смело с него всё наносное, все эти защитные доспехи из зароков, цинизма и уверенности в себе. Смело и оставило нагим. И была эта душевная нагота блаженной. Именно так, во всех противоположных смыслах этого слова – невозмутимо радостной и придурковато-счастливой. Ведь только в таком состоянии можно обжечься любовью, чтобы помнить потом всю оставшуюся жизнь…

Василиса была девочкой самостоятельной, поэтому, проснувшись раньше всех, она привела себя в порядок, умылась, оделась, включила телевизор и, не найдя там ничего интересного для себя, пошла бродить по дому в поисках взрослых. Поднявшись по лестнице на второй этаж, она на секунду замерла перед дверью спальни и решительно открыла её.

Обошла со всех сторон большую двуспальную кровать, что стояла в центре комнаты и на которой, безмятежно обнявшись, спали Лиза с Беном, поглазела в окно и забралась с ногами на большой кожаный пуфик напротив кровати. Потом достала свой плейер и запустила на полную громкость песенку из любимого фильма «Элвин и бурундуки».

– Ой, ребёнок, ты что тут делаешь?! – проснувшаяся первой Лиза смутилась, прикрывая одеялом Бена.

– О-о-о, к нам бурундушка пожаловала, – открыв один глаз, как ни в чём не бывало потянулся Бен, улыбаясь спросонья. – Доброе утро, козявочка.

– Мам, а мам, – невозмутимо продолжала разглядывать их девочка, – а вы с дядей Лёшей сегодня ночью поженились, или это просто секс? – спросила она совершенно ангельским голоском.

– Василиса, ты что такое говоришь?! – округлились глаза у Лизаветы. – Ну-ка, шагом марш…

– Стоп! – смеясь, перебил её Бен. – Васька права, обо всём надо договариваться на берегу… А тебе, козявочка, какой вариант больше подходит? – спросил он у девочки.

– Ну-у-у… – на полном серьёзе протянула Васька, – я не готова сейчас менять фамилию, девочки в школе путаться будут. Но я не против. Ты, дядя Лёша, весёлый, хоть и обманщик. Обещал мне вчера бока намять и вероломное нападение устроить, а сам спать меня уложил… Не сердись, мамочка, – опередила она очередное возмущение Лизы, – я больше так не буду, – и невозмутимо направилась к лестнице под заводную песенку своих любимых бурундуков.

– Что это было? – усевшись на кровати, растерянно спросила себя Лиза. – Я ведь всё не так планировала… Я ведь хотела ей как-то деликатно всё рассказать, подготовить сначала… Что делать теперь, Лёш?

– Самое время заявить, что это я во всём виноват, – весело подсказал Бен и сладко зевнул.

– Лёшка, это же ты во всём виноват! – ни секунды не раздумывая, рассмеялась Лиза. – Обещал дочке бока намять, а сам вероломное нападение на её маму устроил! Быстро вставай, лежебока, скоро Макс приедет, а у нас ничегошеньки не готово.

Это была хорошая идея – собраться всем на даче, вынырнуть из московской суеты и забыть о работе. Бен с Максом весь день что-то жарили и запекали на костре: то шашлыки, то овощи, то картошку. Дети то носились по двору, прячась друг от друга, то на полчаса затихали в доме, после чего устраивали или концерт для взрослых, или показ мод, когда в ход шли все вещи, имеющиеся в доме. Таня, жена Максима, неплохо играла на гитаре, которую они привезли с собой, Лиза подпевала, поэтому сначала они перепели бессчётное число детских песенок, которые заказывали и вместе с ними пели дети. А затем, ближе к вечеру, когда Макс с Беном достигли той весёлой кондиции, что запеть приспичило и им, настало время песен их юности, ведь, скажем прямо, с тех славных пор отечественный рок-н-ролл мало что смог предложить достойного для перепевки.

Вышла славная, как говорят сейчас, движуха. Они не только много пели, но и достаточно пили, веселились и шутили, многое вспоминали и радовались, что помнят их, ведь Бену постоянно кто-то звонил. В общем, всем было так хорошо, что, кажется, Макс сказал, что этот день все запомнят надолго…

Звонков действительно было много. Из общих знакомых звонил Кулик, громко хохотал и грозился приехать прямо сейчас, когда узнал про них с Лизой. Сокрушался, что не устроили мальчишник, когда Бен приезжал в гости, и обещал организовать его, когда приедет к ним сам.

Звонил Толмачёв. Михалыч, старый верный вояка, лишь хмыкнул на эту новость и заявил, что не удивлён, хотя уже и не надеялся. Спросил, когда ждать Алексея, а то что-то давно не приезжал, после чего передал трубку Наталье Ивановне, проведать которую он пришёл и по просьбе которой набрал Алёшеньку.

Наталья Ивановна долго радовалась, долго выспрашивала обо всём, долго сокрушалась, что уже давно, почти год, Алёша не приезжал в гости. А он в ответ обещал, что теперь приедут втроём: он, Лиза и Васька, и скорее всего на грядущие новогодние праздники. Но быть может и раньше, вот только надо съездить послезавтра в Питер на три дня, и сразу станет ясно, как жить дальше.

– Кстати, Лиза, оставляйте Ваську у нас, – тогда же предложил Макс, – чего ей с няней вас ждать. Поживёт у меня. Одной дочкой больше, одной меньше – невелика разница, – смеялся он, – а девчонкам вчетвером веселее будет…

А ещё Макс подарил Бену старый принт. Знал ведь пристрастие друга к необычным рисункам и потому, едучи к нему, наудачу заглянул в антикварную лавку. Там, перебирая старые листы, вдруг наткнулся на потёртую гравюру с карикатурой, сделанной самим Бенджамином Франклином: какая-то змея, разрубленная на части, какой-то девиз «Join, or die» рубленым шрифтом. По большому счёту содержание не имело уже никакого значения, ведь лучший подарок другу Бену, чем гравюра с рисунком от Бенджамина Франклина, придумать было сложно.

Авторская карикатура Бенджамина Франклина.

– Join, or die… – прочитал Бен. – Присоединяйся или умри… Суровая картинка, – довольно улыбнулся он Максу. – Ну да ладно, её историю мы попозже изучим. А вот Бену от Бена – это ты, друг, круто придумал! – весело рассмеялся он.

До отправления «Невского экспресса» оставалось чуть больше получаса, когда Бен с Лизаветой приехали на Ленинградский вокзал. Они стояли на перроне, куда стекались отъезжающие, и Бен весело «комментировал» мелькающие вокруг известные лица. Так как скоростной поезд №166 был полностью выкуплен партией для своих делегатов и гостей съезда, то чужих на перроне не было.

– Смотри, и Кукурова здесь, – кивнул Бен в сторону группы депутатов Госдумы от «Нашей России», оживлённо проходящих в вагон. – Помнишь, как она выясняла на генсовете, кто на свете всех милее? Слушай, а это кто там с ней?! – Бен удивлённо уставился на маленького субтильного человечка с депутатским значком, которого до сих пор было не видно за рослой чемпионкой.

– Глазам своим не верю, да это же Водянский, профессор из МГИМО, старый знакомец… Хотя чему удивляться, я ещё тогда, десять лет назад говорил, что вот только из таких и получаются отличные функционеры…

– Тише, Лёша, смотри, кто идёт, – перебила его удивление Лиза.

Мимо них в сторону первых вагонов шёл секретарь генсовета со свитой. Выхватив их взглядом из толпы, он подошёл и поздоровался за руку:

– Алексей Борисович… Лизавета Сергеевна… – отвечал он на их приветствия. – Наслышан о ваших успехах. И как всегда удивлён… – он внимательно смотрел на Бена, но мысль свою заканчивать не стал. – Найдите меня на съезде. После презентации вашего сайта, разумеется, – одними губами улыбнулся секретарь генсовета.

Шедший рядом с ним Руморев лишь чуть заметно кивнул. Эту парочку он приметил ещё как только вышел на перрон. И сразу всё понял об их отношениях. Вот только ничего, кроме раздражения и досады, это у него не вызывало…

– Ужас, чуть прессу не забыли! – пробегая мимо, зацепилась за Лизу девушка с испуганными глазами, пресс-секретарь партии. – Извините. Представляете, автобус с журналистами в пробку попал, чуть не опоздали на поезд. Ужас какой скандал был бы! – она полетела дальше и спустя пять минут появилась на перроне во главе группы журналистов и главных редакторов, приглашённых на съезд.

– Лёша, теперь я глазам своим не верю, – изумилась Лиза, – Шатров… Все флаги в гости к нам… И не изменился совсем, только растолстел дружочек твой, – улыбаясь, поддела она Бена. – И зевать перестань, в поезде выспишься.

– Дружочек… – усмехнулся Алексей и обнял её за плечи.

Они так и стояли, обнявшись, на пути у группы журналистов, которая обтекала их с двух сторон. Прошёл мимо и Шатров. Может, не узнал, а может, и не захотел узнавать, кто поймёт…

– Ой, ребята, вы так стоите, мимо не пройти, – кокетливо хихикнула сзади девушка пресс-секретарь, – а я вот уже десятый раз мимо пробегаю, сейчас делегатов из регионов буду встречать. Ну вроде всё нормально, слава богу, я так боялась… Сейчас вот регионы рассажу, и можно будет отправляться.

Совсем скоро она вывела на перрон большую группу кряжистых мужичков. В первых рядах уверенным шагом шёл толстый пожилой мужчина с красным одутловатым лицом.

«Салют генералам, увешанным салом…» – надрывным аккордом пронеслись в мозгу строки Макаревича.

Неужели так бывает?..

– Пресс-секретаря Наташей зовут? – быстро уточнил Бен у Лизы и позвал, когда те проходили мимо: – Наташа! Можно вас на секунду? Скажите, я правильно понимаю, что это, – кивнул он на толстяка, – генерал Казанцин?

– Да-да, вы его узнали? Генерал Казанцин, он как из армии уволился, полпредом президента на Кавказе был несколько лет, а теперь наш депутат и возглавляет наше региональное отделение. Гордость партии – Герой России! Хотите, познакомлю вас? – с готовностью предложила Наташа.

– Нет-нет, – рассмеялся Бен, – как-нибудь в другой раз.

– А что же вы тут стоите? – всплеснула руками пресс-секретарь. – Отправляемся скоро, ваши места в предпоследнем вагоне, присоединяйтесь скорее!

…Скоростной поезд серебристой змеёй, готовой к прыжку, застыл у перрона. Вокруг него бурлила, без преувеличения, политическая жизнь России: депутаты и сенаторы, федеральные чиновники и губернаторы, журналисты и прочий околополитический люд. Одни искали знакомых, здоровались и весело шутили, другие сразу чинно рассаживались по вагонам, третьи важно курили. Независимый политолог, известный своими мрачными прогнозами на любую тему, за что давно получил прозвище Всадник Апокалипсиса, нервно отчитывал своих помощников за то, что ему досталось место в хвосте поезда. При этом он успевал чопорно раскланиваться с проходящими мимо делегатами и одновременно истеричным шёпотом, отказываясь ехать, гнал челядь «решать вопрос». Вновь возникшая из ниоткуда Наташа разрулила эту проблему: Всадник Апокалипсиса с гордым видом победителя прошествовал к голове поезда.

До отправления «Невского экспресса» оставалось чуть более пяти минут…