Мальчик и девочка бредут по лесу за белой птичкой. Они надеются, что птичка приведет их к родительскому дому. Заросли редеют, и вот перед ними полянка и пряничный домик. Он заманчиво искрится на солнышке — булочки, печенье, сахарок как будто просят: «Откуси кусочек!» Птичка садится на крышу, а голодные дети накидываются на сладости. Но что это? Домик, оказывается, обитаем. Дети слышат писклявый голос и смело отвечают ему. Тогда дверь распахивается, и на пороге вырастает уродливая старуха с костылем. Ее красные глаза подслеповато щурятся на свету, а зубастый рот складывается в довольную ухмылку…

Лес погрузился во тьму. Ночные тени сгустились вокруг ярко пылающего костра. Уставшие за день звери жмутся к огню. Их молодой хозяин сидит, прислонившись к дереву. Он не спит и тревожно прислушивается. Тишину нарушают только посапывание зверей да треск горящих веток. И все же юноше не по себе — об этом лесе давно ходят недобрые слухи. Вдруг ему чудится стон, а потом кто-то громко вздыхает. Юноша поднимает глаза и видит на ветке старушонку…

Девушка слоняется по залам и комнатам опустевшего дома. Ну и роскошь! Сколько золота и серебра! Ей страсть как хочется отпереть ту мрачную дверь. Злой хозяин запретил входить туда под страхом смерти. Но сейчас его нет. И девушка решительно поворачивает ключ в замке. Петли натужно скрипят, удушливый запах бьет в ноздри. На полу свалены куски человеческих тел и стоит таз, полный крови…

День неумолимо клонится к вечеру. Королева мечется по комнате, заламывая руки. Того и гляди, скрипнет дверь или стукнет окно, и явится мерзкий карлик. На этот раз он схватит ее малютку своими корявыми пальцами и унесет навеки…

Оживленные городские улицы остались далеко позади. Кругом ни души, и места совсем незнакомые. Мальчик сгибается под тяжестью корзин. Идущая впереди старуха что-то сердито бормочет под нос. Ох, зря он смеялся над этим носом! Вдали показывается ветхая хижина…

Король карабкается по узким каменным ступеням. Вот, наконец, и верхний этаж. Можно остановиться и отдышаться. Он падает в изнеможении на холодный склизкий пол. Слышно, как снаружи, у стен башни, плещутся волны. Плеск становится громче. Теперь он похож на шуршание множества лапок. Один за другим во мраке лестницы загораются огоньки. Это мыши! Они нашли его…

В очаге бьется пламя, а в дыму мелькают безглазые лица. Спрятавшийся за занавеской мальчик больше не может выносить этот кошмар. Обессиленный, он валится на пол. Песочный человек оборачивается к нему.

Сейчас он вырвет щипцами глаза мальчика и отнесет их, залитые кровью, своим детушкам…

В церкви могильная тишина, чуть слышно потрескивают свечки. Застывший от ужаса солдат не в силах отвести взор от гроба. Бьет полночь. Крышка гроба с грохотом слетает, и черная принцесса встает в полный рост…

Не знаю, как тебя, читатель, а меня в детстве пугали именно такие сказки и легенды. Даруемое ими наслаждение не шло ни в какое сравнение с героическими подвигами вроде битвы с драконом, соперничества с Кощеем или борьбы за красавицу. Ведь сами драконы были ничуть не страшны. О, конечно, в сказках с их участием были свои волнительные эпизоды! К примеру, нескончаемое до дрожи ожидание у Калинова моста. Кто же, в конце концов, появится? Но вот появлялся змей, и делалось скучновато. Уж очень он похож на богатыря или другого воителя, только в уродливом обличье. Сейчас начнут лупцевать друг друга. Подобно положительному герою змей или Кощей сражаются, восседают на троне, гоняются за принцессами и т. д. То ли дело кровавый убийца, мерзкий людоед, карлик-колдун или ведьма! В их образах действительно ощущался мир иной — нечто упоительно неземное, волшебное…

Мое детство прошло в 70-80-х годах, когда еще не было принято рассказывать ребенку самые душераздирающие русские сказки. Баба Яга преимущественно помогала богатырю, о таких шедеврах, как «Ивашко и ведьма» и «Василиса Прекрасная», я не знал, а истории о бесстрашном герое и о царевне, встающей из гроба, из детских сборников категорически исключались. К атмосфере сказок о Яге я приобщился позднее благодаря В.М. Васнецову и И.Я. Билибину, а для детских лет характерен скорее лубок в исполнении Г.Ф. Милляра: пусть и злобная, но довольно безвредная и дурашливая бабка.

Перро, Андерсен, Пушкин… Увлекательно, красиво, но нестрашно. К тому же местами нарочито сглажено, смягчено автором — это было заметно даже ребенку. По счастью, издавались сказки братьев Гримм, большей частью доступные советским детям. Им, впрочем, тоже доставалось. Опале подверглась сказка «Госпожа Труде» — в ней отсутствовал хороший конец, а такой конец для сказок обязателен: в этом были убеждены и ученые, и воспитатели. Подростком я открыл для себя Гауфа и Гофмана, поэтому самыми страшными, а значит, и лучшими для меня так и остались сказки немецкие.

Будучи взрослым, я заинтересовался трудами фольклористов, лингвистов, историков, этнографов, психоаналитиков — всех тех, кто пытался осмыслить мои любимые сказки. Я позабыл прописную истину: «Объясненный поэт все равно что увядший цветок: нет красок, нет аромата — место ему в сорной куче» ^[2]. А уж о сказочнике и говорить нечего! В научно-популярных книгах обнаруживалось неизменное стремление не только избавить сказку от волшебства, но и полностью изгнать оттуда страх. Прежде я думал, что страшные персонажи — существа иного мира, но теперь мне объяснили, что ничего чудесного в них нет. Вот кем (или чем) объявлялась, по разным версиям, та же Баба Яга:

• грозовая туча и разящая молния (А.Н. Афанасьев);

• тотемное животное (А.А. Потебня, В.Я. Пропп);

• хозяйка зверей (В.Я. Пропп, Б.А. Рыбаков);

• жрица в обряде посвящения подростков (Е.М. Мелетинский, В.Я. Пропп);

• древний матриархальный образ (В.Я. Пропп, Е.М. Мелетинский);

• древнеславянская богиня плодородия (Б.А. Рыбаков);

• жрица, руководившая обрядом кремации мертвых (В.Н. Топоров, В.Я. Петрухин);

• зима и смерть (А.А. Потебня);

• воплощение природы, изначальное состояние бессознательного (К.Г. Юнг);

• олицетворение буйных сил и инстинктов (А.Е. Наговицын);

• рука и пальцы (В.А. Воронцов).

Никто не задался вопросом: а что, если Яга была именно такой, какой она виделась сказочникам, — демонической старухой, обособленно живущей, умеющей колдовать, а иногда похищающей и пожирающей детей? Можно ли доверять своим детским впечатлениям или следует их отбросить в угоду практическому разуму?

Поскольку эта книга адресуется взрослым, а не детям, мне никуда не деться от взрослых теорий, касающихся сказки и ее героев. Ведь и я — взрослый, и мне довелось вкусить плодов древа познания, заразившись страстью к научным объяснениям и всеобщим истинам. И я зачастую «прокладываю себе путь в жизнь» — и мне «некогда вспоминать» ^[3]. Но я постараюсь вспомнить…

Как термин, как повествование, адресуемое детям, и как произведение сказочников-профессионалов сказка приобрела известность довольно поздно — в XVII–XIX столетиях. Разумно предположить, что в качестве устного, а затем и письменного жанра она сформировалась в предыдущий исторический период, то есть в Средние века и в эпоху Ренессанса. Тем не менее ее не просто вынесли за эти хронологические рамки — скажем, куда-нибудь в Античность, но и поместили в такую седую древность, о которой и достоверных сведений не сохранилось. Было решено, что сказка родилась на свет вместе с человеком разумным. Человек изначально был дикарем, а сказка — мифом.

Такое отношение к сказке проистекало не только из актуальных идеологических догм и популярных научных гипотез. Не меньшую роль сыграл эпитет «народный», прочно приклеенный к слову «сказка». Если под народом понимать не этнос, не нацию, которых, конечно, миллион лет назад не было, а некую человеческую общность, то вот он — готовый источник сказок. Люди умели разговаривать (научились говорить), а следовательно, они рассказывали сказки. Сказки передавались из поколения в поколение, меняясь и обогащаясь новыми деталями. Они благополучно пережили крах цивилизаций. Возникли сказочники-любители, ссылавшиеся на своих учителей — добрую нянюшку или говорливого старичка, а затем и профессионалы, также черпавшие сюжеты в народе. У любителей сказка нередко подстраивалась под читательскую аудиторию, приобретая авторские черты, поэтому ей присвоили характеристику «литературная».

Лучший отечественный специалист по сказкам В.Я. Пропп обратил внимание на то, что специальное слово для обозначения понятия «сказка» есть только в русском и немецком языках (знаменательное совпадение). Смысл русского корня «каз» — «сказать». Там, где говорили, имелись сказки. До XVII в., однако ж, «сказку» еще и писали, и она представляла собой «нечто достоверное, письменное или устное показание». Впервые сказка сделалась тем, «что мы понимаем под этим сейчас», в указе Алексея Михайловича от 1649 г., где она названа «небывалой»[5]. Пропп недоумевает: почему это сказка из серьезного документа вдруг стала ложью — видать, писать-то писали, но изрядно привирали, вот царь и возмутился. Думается, ученый напрасно связывает сказку тех лет с ложью. Царь мог употребить уничижительное слово по отношению к юридической «сказке», но в кругах, где бытовала сказка устная, она воспринималась всерьез. Это подтверждает и немецкое Marchen, чей корень Маг означает «новость, известие». Marchen — это «маленький интересный рассказ», и в таком виде он встречается с XIII в. В древнерусской письменности представление о сказке как о поэтическом вымысле тоже не отражено^[6].

В эпоху Просвещения с утратой веры в чудесное термину «сказка» было придано иное значение. В приложении к Оксфордскому словарю зафиксировано за 1750 г. понятие «волшебная сказка» как «небылица, невероятная история» и даже «ложь» ^[7]. Немецкий историк и поэт И.Г. Гердер в 1777 г. писал о сущности сказок: «Они в известной степени суть результат верований рода, его чувственных представлений, его сил и влечений, когда люди мечтают, потому что не знают, верят, потому что не видят… так что это большая тема для историка человечества, для поэта, для знатока поэтики и философа»^[8]. В этих словах заключен манифест всех последующих знатоков фольклора: сочинители сказок — люди прекрасные и чистые, но незнающие и невидящие, наукой не просветленные, хотя плоды их фантазии — величайшее достояние культуры.

Наши фольклористы определяли сказку как устный рассказ, созданный с целью развлечения и содержащий «необычные в бытовом смысле события»^[9]. Хрестоматийной стала пушкинская фраза: «Сказка — ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок». В том, что «сказка — ложь», исследователи проявили удивительное единодушие. Недостоверности был присвоен статус одной из сказочных традиционных форм^[10]. При этом миф (греч. «предание, сказание»), напротив, ассоциировался с «правдой»^[11], которая рассказывается отнюдь не с развлекательными целями. Собственно, миф отличается от сказки только отношением к нему рассказчика и слушателя: верят они в действительность описываемых событий или не верят^[12]. Со стороны Проппа последнее утверждение было весьма смелым. Он, хотя и выводил сказку из мифа, все же относил ее к доисторической эпохе. Получается, уже в ту пору люди сознательно привирали.

Не забудем: сказка — принадлежность народа. А обвинять народ во лжи — пусть даже милой, безобидной, игривой — как-то нехорошо. Поэтому в царской России ценители народного творчества выражались о сказках чрезвычайно осторожно. А.Н. Афанасьев полагал, что в них «нет ни нарочно сочиненной лжи, ни намеренного уклонения от действительного мира»^[13]. Мол, не хотели ничего искажать — само собой получилось. Однако вовремя спохватились и воспользовались приемом «повторения», не отважившись «дать своей фантазии произвол, легко переходящий должные границы и увлекающий в область странных, чудовищных представлений» ^[14]. Любопытное замечание крупнейшего собирателя русских сказок! Оказывается, ужасы, которыми наполнен его сборник и подобные ему (например, сборник И.А. Худякова), — далеко не предел!

Афанасьев принужден был искать какие-то объяснения, если не оправдания сказкам. Сам он им не верил, а между тем наблюдения фольклористов и этнографов свидетельствовали об искренности сказочников. Так, Е.Р. Романов утверждал, что волшебные сказки для народной массы служат «сказаниями о чем-то совершившемся или даже совершающемся», что в существование летающих змеев она верит. А.К. Сержпутовский уверял, что «народ смотрит на сказочные эпизоды как на действительно бывшие события». Д.К. Зеленин замечал, что пермские сказочники верят в действительность описываемых ими в сказках событий ^[15]. О вере украинцев в сказочные чудеса говорил П.П. Чубинский: «Народ всегда слушает эти сказки серьезно, спокойно, и если завязывается после рассказа разговор, то чаще высказывается слушателями удивление к рассказанным событиям и лицам и замечания о том, что все это могло быть, да и теперь может быть» ^[16].

Перед советскими учеными стояла очень серьезная дилемма. С одной стороны, вышеизложенными свидетельствами нельзя было пренебречь. С другой — народ как главная культурная сила не имел права заблуждаться! Можно было бы списать сказки на пережитки в среде отсталого крестьянства и забыть о них, но представители советской науки не могли на это решиться — к их чести, они высоко ценили сказки. Многие растерялись. Составитель указателя русских сказок Н.П. Андреев даже приписал ведущую роль в составлении сказок господствующим классам (в первую очередь боярству) — им не привыкать дурить народ, который лишь воспринимал созданное в верхах. Но Андрееву указали на ошибку, и он вспомнил, что сказка зародилась в доклассовом обществе ^[17].

Выход, однако, нашелся. Сказки тщательно отделили от схожих жанров — мифа, эпоса, легенды, предания и былички. Миф и эпос героизировали, по возможности удалив оттуда самую отвратительную нечисть и кровавые ужасы. В таком виде их стали рассматривать как доказательство исторической борьбы кого-то с кем-то — русичей с врагами, угнетенных с угнетателями, — хотя «связь с культом» все же не исключалась. С культом прочно связали и легенду (лат. «то, что подлежит чтению») — единственный жанр, за которым признали религиозно-монотеистическое (в частности, христианское) происхождение. В лучшем случае легенде присущ нравоучительный характер, в худшем — эксплуататорский. Все «фантастическое» в легендах при таких обстоятельствах не казалось предосудительным. К тому же легенды сочинял, как правило, не народ. Предания отнесли отчасти к эпосу, отчасти — к легендам.

Быличку отделяла от сказки очень тонкая грань, и ее постарались упрочить. Сам термин «быличка» был высосан из пальца именно для того, чтобы противопоставить его «сказке». Вот современное определение былинки: «Мифологический рассказ, основанный на вере в возможность инкарнации потусторонних мифических существ в условиях сакрального хронотопа и явления их из „того“ мира в „этот“ либо, наоборот, проникновения людей в мир духов» ^[18]. Если бы нашелся мудрец, растолковавший мне в детстве подобное определение — с «инкарнацией» и «хронотопом» наверняка пришлось бы помучиться, — то я бы воскликнул: «Да ведь это сказка!» «Нет, — возразил бы мудрец, — в сказке все понарошку, а это — случай из жизни».

Слово «хронотоп» использовал А.Я. Гуревич для характеристики средневековых «примеров» (аналог русских быличек). В «примерах» немало сказочных персонажей и ситуаций, но сюжеты их на привычную для нас сказку вроде бы не похожи. Именно хронотопами они и отличаются. Сказка «строит свой хронотоп, не заботясь о правдоподобии», а хронотоп «примера» «претендует на то, чтобы в него поверили, несмотря на чудесную его природу» ^[19]. Иными словами, Гуревич сравнивает средневековый «пример» с современной сказкой. Но еще сто лет назад сказка тоже претендовала на истину! Откуда же историку известно, каков был ее хронотоп в Средние века?

Теперь, когда разница определена, все сомнительные сказки (а страшных среди них — большинство) можно отнести к былинкам. Пропп так и делает, сославшись на авторитет братьев Гримм, а затем припи сывает былинке религиозную (языческую) функцию, коей сказка лишена. Ну а раз былинка религиозна, она недалеко ушла от легенды. Сказка же — чисто художественный жанр, и народ понимает ее как вымысел и в действительность излагаемых ею событий не верит. Говорил об этом и великий знаток русской души В.Г. Белинский ^[20]. Пропп упорно отстаивает ложность сказок, не замечая несоответствия такого взгляда собственной же теории об их «дикарских» корнях. Для нынешних туземцев, на которых ориентируется наука в своих представлениях о первобытном обществе, «все сказки являются преданиями о том, что имело место в действительности» ^[21].

Итак, рассуждая о народных корнях сказки, былички можно не учитывать, и уж конечно, их не рекомендуется читать детям. Персонажами быличек — привидениями, ведьмами — можно всерьез не заниматься, а змеев и Ягу следует объяснить какими-нибудь историческими (точнее — доисторическими) образами и явлениями. В своем сказочном виде эти существа, безусловно, не существовали. Они — смутное воспоминание о вещах реальных вперемешку с поэтической фантазией.

Отрыв былички от сказки требовалось подтвердить, что и сделал П.Г. Богатырев. Теперь все повторяют за ним, что в сказке действуют Кощей Бессмертный, Змей Горыныч, Баба Яга и другие персонажи, которые в русской демонологии отсутствуют. Герои последней — леший, водяной, домовой — лишь изредка вводятся в сказки для замены легендарных древних персонажей ^[22]. Тебе, читатель, не кажется странным это сопоставление? Почему в первой группе перечислены Кощей, Змей и Яга, а во вторую не включены колдун, черт и ведьма, которые, казалось бы, и должны подменять своих сказочных коллег? Здесь мудрость: как раз ведьм и чертей в сказках предостаточно. В афанасьевском сборнике Кощей присутствует в 6 сказках, Змей (Змей Горыныч, Змей Змеевич) — в 42, Яга (Ягишна) — в 32, тогда как колдун — в 9, черт (бес, нечистый, нечистый дух, дьявол) — в 40, а ведьма (колдунья) — в 21. Цифры вполне соизмеримые. К тому же нет доказательств, что, скажем, легендарная Яга древнее столь же легендарной ведьмы, а не наоборот. Неизвестно еще, кто кого подменяет! Ну а лешего водяного, домового в сказках и вправду мало. Но разумнее сопоставить их с функционально схожими существами: диким человеком (Медным Лбом), чудищем (Чудо-Юдо), карликом (мужичком «с ноготок»). Леший встречается в 3 сказках, водяной — в 4, домового нет вообще; Медный Лоб — 2, чудище — 7, мужичок — 4. Тоже немного. Среди «волшебных» монстров есть еще великан (5), Морозко (3), Лихо Одноглазое (1) и другие незначительные персонажи. Среди «демонологических» — мертвец (17) и упырь (2). Трудно включить в какую-либо группу аллегории стихий (Вихрь, Ветер), аллегории нужд и болезней (Нужда, Лихо), а также людей, наделенных колдовскими способностями, но не названных колдунами и ведьмами (старик, старуха, бабушка-задворенка).

Далеко не всем поклонникам сказки пришлась по душе попытка ученых «обмирщить» ее, сведя волшебство к древним ритуалам, обрядам и давно позабытым суевериям. Против аксиомы о ложности сказки выступили последователи Г.К. Честертона. «В Средние века, — писал Честертон, — людей интересовали драконы или лик дьявола вовсе не потому, что о них слагались красивые истории, а потому, что люди свято верили в их реальное существование». Однако сам писатель не признавал сказочные события истинными, но горой (в буквальном смысле) стоял за сказочную мораль. Ему все время казалось, что критики ополчились на сказку из-за ее… реализма. Милый его сердцу реализм он вменял даже детям: «Ребенок никогда не спутает факта с вымыслом — он просто любит вымысел» ^[23]. Под этими словами подписались бы многие фольклористы XX столетия.

Для Дж. Р.Р. Толкина «волшебные существа вовсе не иллюзорны… за „фантазиями“ скрываются вполне реальные устремления и силы, независимые от сознания и целей человека». К сожалению, фраза «устремления и силы» обезличивает сказочных существ, несмотря на их независимость от человеческого сознания (по пути обезличивания шли и другие оппоненты ученых — психоаналитики). Благословляя выдуманный мир, великий сказочник приписывает его человеческой фантазии, а та «непременно опирается на четкую картину мира реального и вовсе не склонна ее затуманивать» ^[24]. Толкин, как и Честертон, называвший миф при всей своей любви к нему плодом воображения ^[25], излишне доверяет разуму.

Надеюсь, Александр Сергеевич простит нам вольную трактовку второй части его фразы. Мы посмотрим, какие намеки отыскивали в сказке не моралисты, а мифологи, лингвисты, этнографы, историки. В отличие от части первой тут мы обнаружим богатейший спектр гипотез и мнений.

Начало ему было положено в XIX в. мифологической школой, представленной в основном немецкими и русскими учеными. Большинство из них — лингвисты, приверженцы теории о существовании прародины европейских языков, а следовательно, и сказочных сюжетов. По их мнению, сказка (а также миф и эпос) содержит пережитки языческих верований, отражавших взгляды первобытного человека на природу, в особенности на небесные явления.

Почему именно небесные явления? Во-первых, нельзя же считать реальным мир духов («мифологисты» разделяли идеалы эпохи Просвещения). Во-вторых, народы индоевропейского племени наблюдали одинаковые небо, солнце и облака, а значит, одинаковыми были их впечатления. В-третьих, в области языка предметы, имеющие общие признаки, часто заменяют друг друга. Если наш предок хотел описать блеск очей, он сравнивал их с солнцем, а передавая быстроту солнечного луча, обозначал его как несущегося коня. Пронесшиеся по небу метеорит или комета вызывали к жизни представление о полете рассыпающего искры дракона, а крутящийся ветер, вихрь — поверье о пляске демонов ^[28]. Таким образом на небо, а затем под землю и в водоемы, питаемые дождем, были помещены не только боги и герои мифов, но и персонажи сказок — богатыри и змеи, ведьмы и колдуны, великаны и карлики. Когда-то они олицетворяли небесные светила, тучи и стихии.

Пантеизм немцев (А. Кун, В. Шварц, М. Мюллер) не отпугнул православных филологов (А.Н. Афанасьев, Ф.И. Буслаев), и мифологическая школа нашла широкую поддержку в России, что видно из эпиграфа к этой главке. Афанасьев был настолько увлечен «могучими силами природы», что считал сказку чуждой всему историческому и социальному. Его аллегории доходили порой до курьезов. К примеру, он называл предания о кладах «обломками древних мифических сказаний о небесных светилах, скрываемых нечистой силой в темных пещерах облаков и туманов». Утратив со временем «живое понимание метафорического языка», народ низвел эти предания на землю и придал им значение «действительных фактов» ^[29]. Зачем такие сложности? Разве настоящие клады на Руси и в Европе не зарывали начиная с самой что ни на есть глубокой древности?

Буслаев впоследствии покинул мифологическую школу, подарив будущим исследователям мысль о нелепости сказки, утратившей связь с мифом ^[30]. Афанасьев так нипочем бы не выразился. Он романтизировал национальную старину и искренне переживал за сказку. Кровные узы, по его мнению, связывали славян с немцами и литовцами. Бережно, со вниманием относясь к германскому и балтийскому фольклору, он собрал богатейший сравнительный материал, слабо востребованный в дальнейшем. Отечественные фольклористы не смогли простить ему фразу типа: «Поэтическая обработка преданий у славян гораздо слабее, чем у германцев» ^[31]. В годы Первой мировой войны Д.К. Зеленин говорил, что «с мнениями Афанасьева мы вообще не считаемся» ^[32]. Ну а советские ученые предпочли обратиться за сравнениями к туземным племенам, а не к Германии и Прибалтике.

Ошибочно к мифологической школе относят братьев Гримм. Но братья категорически отмежевались от «мифологистов» тезисом о том, что христианство целиком впитало в себя древние верования и, хотя сохранило их в сказках, переработало и переосмыслило. Немецкая мифология — в полном смысле слова мифология христианская, а значение сказки огромно: это не развлечение, не простая поэзия, не продукт народного творчества, а национальное сознание во всех его аспектах ^[33]. К сожалению, такой подход мешал братьям в поисках аналогий немецких сказок у других европейских народов и поощрял нравоучительные сентенции. В России инициативу братьев подхватил А.А. Потебня. Отдав должное природным явлениям, он решил, что те давным-давно перестали влиять на сказку, будучи затемненными чертами нравственными. Сказка очень рано начала изображать отношения человека к человекообразному божеству ^[34].

Несмотря на интерес к сказочным сюжетам и несомненные заслуги в области их выявления и сравнения, мифологическая школа быстро утратила популярность, а после двух мировых войн и вовсе очутилась на задворках. Слова «индогерманское племя» и «арийская прародина» в наши дни многим кажутся подозрительными.

Печальная участь постигла и теорию заимствований («бродячих сюжетов»), но в этом повинны ее собственные творцы. «Мифологисты» были достаточно скромны в своих географических притязаниях. По большому счету, они ограничились одной Европой, в чем, на мой взгляд, был резон. О мифической праматери Индии вспоминали редко ^[35], а «брожение» сюжетов не казалось важной проблемой: какая разница, что откуда пришло, — народы-то жили рядом, да и мыслили сходно. Буслаев вообще говорил об «одинаковых началах быта и культуры, одинаковых способах жить и чувствовать, мечтать и допытываться и выражать свои жизненные интересы в слове и деле» ^[36]. «Начала быта» и «жизненные интересы» позднее охотно припомнили рационалисты, изгонявшие из мифа и сказки видения и откровения.

Поклонник индийской культуры Т. Бенфей упрекнул «мифологистов» за их невнимательность. Отказав европейским мифам и сказкам в своеобразии, он заявил, что их сюжеты не зарождались сами, а кочевали из Индии через Ближний Восток. Хотя абсурдность такого взгляда стала очевидной сразу, Бенфей смог заразить своей теорией грамотных специалистов вроде А.Н. Веселовского. Но затем Веселовский, как и Буслаев, увлекся новыми идейными течениями и заговорил о самозарождении сюжетов. Во-первых, он акцентировал внимание на живом народе как конкретной исторической реальности, создателе и носителе традиции. Во-вторых, опровергал тех же братьев Гримм и им подобных, подчеркивая нехристианский характер европейской мифологии: «Должен был создаться целый новый мир фантастических образов, в котором христианство участвовало лишь материалами, именами, а содержание и самая постройка выходили языческими» ^[37].

Трудно сказать, как сложилась бы судьба теории заимствований, не упрись Бенфей в Индию. Мгновенно возникли альтернативные версии путешествия самих европейцев и сюжетов их фольклора. Честертон, к своему изумлению, слышал даже, что «европейцы пришли из Европы или, точнее, всегда в ней жили» ^[38]. Он еще не сознавал масштабов начавшегося расширения культурных горизонтов до Австралии, Африки и Южной Америки. Этого не предвидел и Веселовский, ограничивший распространение простейших мотивов сказки Азией и Европой — от Исландии до Португалии, Новой Греции и Малой Азии ^[39].

К счастью, идея «бродячих сюжетов», очень полезная в рамках культурно родственных стран, не умерла совсем. К ней обращался, в частности, знаток немецкой культуры В.М. Жирмунский, называвший распространение сказок от одного народа к другому «фактом, совершенно несомненным» ^[40]. Определенный им ареал типичных сказочных сюжетов тот же, что у Веселовского: от Исландии и Испании через всю Европу до Ближнего Востока и Средней Азии ^[41].

Отзвучала разноголосица мнений о происхождении сказки, и вновь среди исследователей воцаряется единство. Они признают назидательность сказки, ее важную, если не ключевую роль в воспитании детей и благотворном влиянии на взрослых. Точка зрения символистов, эзотериков, психоаналитиков меня нисколько не удивляет: если в сказке заключена высшая идея, полезное знание или она применяется в лечебных целях, несомненно, требуется наполнить ее смыслом. Но этнографы и фольклористы? Почему они дружно приписали сказке мораль? Разве исторически это оправдано?

Неравнодушие ученых к морали подмечено давно. Наука стремится превратить факт в теорию, поставить его под охрану закона — вечного и неизменного. То же самое можно сказать о морали, оценивающей поступок вне зависимости от того, кто его совершает. И науке, и морали жизненно необходим всеобщий закон. Отнять его — значит свести их с пьедестала, лишить полномочий верховного суда.

В рассуждениях большинства ученых о сказках неизменно наличествует морально-нравственный аспект, причем мораль последних столетий распространяется и на ту мифическую древность, что открыла для себя наука. Афанасьев, упоминая позднейшую и «древнейшего образования» сказки, не видит отличий между ними по части назидания: и та и другая «не терпят ни малейшего намеренного уклонения от добра и правды… требуют наказания всякой неправды и представляют добро торжествующим над злобой» ^[91].

В рамках мифологической школы такое заключение правомерно. Сказка образуется из мифа, а в мифе с момента его возникновения присутствует героическое начало. Даже если на помощь герою приходят волшебные предметы, он все делает своей рукой. Внимание автора и слушателя сосредоточено на герое — абсолютной силе его творческой воли и желания. Само волшебство служит людям, и мы вправе говорить о сверхъестественных законах мира чудесного как о законах естественных ^[92]. Пусть не всегда моральные идеалы тех же эллинов совпадают с нашими, все же идеалы эти подчинены человеческому закону — вот почему Ф. Ницше так и не удалось противопоставить античную и современную мораль. Закон есть закон.

Но в сказке, в отличие от мифа, на первом плане волшебные существа, а герой лишен магических способностей и должен механически исполнять различные предписания. Одно это должно бы насторожить тех, кто выводит сказку из мифа. Для сравнения: в истории христианства свод правил и предписаний Ветхого Завета предшествовал закону духовного совершенства Нового.

Раз герой зависит от чудесных сил, нужно придать им характер добрых или злых. Тогда разница между мифом и сказкой стирается: не важно, герой ли служит выразителем закона или те, кто им руководит. Тогда сказка могла возникнуть и позже мифа, ведь и в христианстве правила, в конце концов, вернулись и особенно любимы они в среде простонародья.

И все же кое-кто из знатоков сказок сомневался в их зависимости от нравственного закона. В предисловии к первому тому «Народных сказок» братья Гримм писали: «Из сказок легко выводится добрая мораль, применимая и в реальной жизни. И хотя не в этом было их назначение и не для того они слагались, эти качества порождаются ими, подобно тому как из здорового цветка вырастает хороший плод без какого-либо участия человека» ^[93]. Ну, почву-то для цветка порядком удобрили — человек приложил усилия к тому, чтобы сказки обрели надлежащий вид. Сами же братья, обеспокоенные их странноватой моралью, вставляли туда религиозные нотации.

Фраза произнесена. Не для того они слагались. Братьям вторит Пропп: «Что сказка имеет воспитательное значение — это несомненно, что она создается с целью воспитания — это определенно неверно». По мнению советского фольклориста, «высокие человеческие качества» в ней представляют собой позднейшее напластование. Хотя Пропп употребил слово «высокие», в оценке моральных ориентиров сказок он довольно сдержан. Он понимает, что многие сказочные идеалы к традиционному гуманизму неприложимы. Герой достигает успеха любыми средствами, например хитростью, «отражающей мораль иной эпохи, когда в тяжелой борьбе с природой и насилием слабый человек не мог побеждать иначе». Забавно сравнить это замечание с мнением лорда Честерфилда: «Хитрость — тайное прибежище бездарности» ^[94]. Добавим сюда желание героя разбогатеть, нередко ценой грабежа или убийства врага. Вероятно, и это желание объясняется борьбой слабого человека с природой и насилием.

Стремясь отделить новейший слой от архаического, связанного с инициацией, Пропп называл самой устойчивой, а значит, и самой древней частью сказки ее середину. Начало обладает наименьшей сопротивляемостью, конец тоже способен деформироваться ^[95]. Если бы ученый не сконцентрировался на первобытной сущности сказки, он, возможно, заметил бы, что именно в концовке дидактический элемент наиболее развит. Дойдя до финала, автор сказки норовит, как Лев Толстой, вывести мораль и хлопнуть ложкой об стол, и хлопки эти диссонируют с главной темой — они явно добавлены к уже готовому произведению.

Для Проппа с его инициацией тема сказочного урока была вторичной, но сторонники социальных корней сказки постарались ее развить. Мелетинский неспроста делал акцент на свадьбе и на обездоленных. Герой сказки непременно должен с кем-то бороться, от кого-то страдать или за кем-то ухаживать. Сначала он боролся с природой, потом — с чужеродными угнетателями, и наконец, с классовыми врагами. В «фантастических одеждах волшебства и чудес», дабы скорее забыть об их «фантастичности», прозревали «крепкую этику», основанную на «противопоставлении добра и зла, место которых достаточно часто заступают справедливость и несправедливость». Помнили также о выраженных в сказках «надеждах на лучшую жизнь» ^[96].

Вовсю курили фимиам сказочной морали и оппоненты ученых. Юноша из сказки, по мнению Честертона, наделен «основными, здравыми и добрыми свойствами» — он смел, доверчив, разумен, почитает родителей, держит слово, помогает одним, бросает вызов другим ^[97]. «Дети, — пояснял Честертон, — невинны и любят справедливость, тогда как мы, по большей части, греховны и, естественно, предпочитаем милосердие». Слушая сказку, дети, по наблюдению Толкина, в первую очередь хотели расставить по своим местам Добро и Зло. В этом и заключалась их невинность. Хороша невинность — нечего сказать! Если не ошибаюсь, впервые такая расстановка была произведена в Эдемском саду. Мало того что англичане не предостерегли деток от запретного древа, они еще и погладили их по головке: «Кушайте на здоровье!»

Толкин — один из тех, кто провозглашал обязательной счастливую концовку сказки. Стоит ли удивляться обилию хлопающих ложек в ассортименте сказочников? Концовка притянута за уши? Что ж с того? Зато, когда она наступает, у детей и взрослых «перехватывает дыхание, сильнее бьется сердце, а на глаза наворачиваются слезы». А вот меня, признаться, тошнило в детстве от таких «слезливых» концовок. Счастливый конец сказки, в понимании Толкина, освящен свыше. Не верить в такой конец — все равно что не верить Евангелию, то есть «прийти либо к скорби, либо к гневу» ^[98]. Так чего же мы ищем в Евангелии — Истины или приятных ощущений?

Элиаде, приписывавший мифу и сказке сверхъестественное происхождение, видел в их содержимом образец для подражания. Подражания не папе или дедушке, а далеким предкам. Обратившись к их авторитету, юный читатель проникается уверенностью в том, что собирается сделать.

Юнг щедрой рукой черпал в сказках полезные знания. Эти знания, а также жизненная интуиция и моральные качества находят воплощение в помощнике (часто в облике старца) в полном соответствии с тем, что я сказал выше: герой слабоват — да здравствует помощник! Устаревшие библейские Добро и Зло психоаналитики заменили позитивным и негативным аспектами архетипа Духа (к этому архетипу относится старец). Если герой ведет себя правильно, он испытывает на себе позитивный аспект, если нет — негативный ^[99].

Фон Франц, поразмыслив над сказками, пришла к выводу, который почему-то ускользнул от других исследователей: в сказках нет базовых правил человеческого поведения. В одних случаях необходимо бороться со злом, в других — спасаться бегством и не пытаться его одолеть. Иногда положено страдать, не отвечая ударом на удар, а иногда — давать сдачи. Часто рекомендуется обвести врага вокруг пальца, но порой надо быть честным даже с самим дьяволом. Запрещено лишь пренебрегать советами помощников, хотя советы эти сильно разнятся: один советует бежать, другой — драться, третий — соврать, четвертый — сказать правду. Для историка очевидно, что эти моральные и аморальные настроения проникли в сказку из различных временных периодов и социальных групп. Но фон Франц — не историк, а врач, и, по ее мнению, в сказках заключен коллективный материал, а помощник — это не что иное, как «сокровенное внутреннее бытие, инстинктивный внутренний разум», требующие себе покорности: самое важное по сравнению со всем остальным ^[100].

Вывод любопытный. Он объясняет примитивность сказочной морали — чего ждать от коллективного материала? — но лишает сказку ее культурноисторического значения, мешает узреть тайны, чуждые психике нашего современника. На место закона морального выдвигается закон психологический. Теперь для налаживания контакта с бессознательным должно выискивать якобы утраченные проявления «внутреннего бытия». Так поступает другой психоаналитик — К.П. Эстес, которая, не усмотрев в классических сказках сексуальных мотивов, решила в угоду своим пациентам реконструировать «дохристианское, женское, женские божества, инициации, лекарства от различных душевных недугов и наставления по экстатическим духовным практикам» ^[101]. Надо полагать, в «первобытных» мифах она нашла богатейший материал для возрождения потерянных фрагментов.

Сказанного достаточно. Добрых молодцев, недовольных размерами этой главки, отсылаю к современным пособиям, посвященным «сказкотерапии», — там вы отыщете множество рекомендаций по верному прочтению сказок.

У автора этой книги нет собственной морально-психологической концепции, касающейся сказок. Я согласен с Проппом в том, что сказочная мораль — позднего происхождения, и потому для меня она малоценна. Вначале сказку заселяли боги, демоны и гении, и только после их смерти туда были внесены принципы и правила.

В волшебных сказках наподобие тех, что привлекали Мелетинского, художественный вымысел, а может, и социальный подтекст действительно сильны. Это всего лишь мечта, утопия: победа над недругами, освобождение царевны, свадьба, обретение довольства. Счастливый конец в этих сказках необходим. Без него они превратятся в психологическую драму и сказками быть перестанут.

Но сказки, примеры которых я привел в начале книги, в таком конце не нуждаются. Подумайте сами, утратили бы эти сказки свое обаяние, если бы дети не спаслись от ведьмы, а были ею съедены; если бы брат не расколдовал брата, а лес сохранил бы свою тайну; если бы девушка не перехитрила убийцу; если бы королеве не повезло (ведь имя карлика она узнала благодаря случаю); если бы солдат не женился на исцелившейся принцессе — а во многих сказках принцесса не исцеляется (чутье гения не подвело Н.В. Гоголя). У сказки Гауфа хороший конец, но свадьбы там нет, нет и наказания для ведьмы. Сказка Гофмана вообще завершается плохо. Да, это литературная обработка, но по смыслу близкая к древним преданиям. Нет счастливого конца в легенде о короле (епископе), не переработанной в сказку. А вот другая легенда, о которой мы будем говорить, — «Гамельнский крысолов» — была переработана, но очень поздно, уже в XIX в. И что же? Чудовищного флейтиста превратили в какого-то мудрого дядюшку, приплели сюда любовные интриги с намеком на свадьбу, а главное — устроили спасение детей и вывели мораль: держи обещание! Вероятно, такова судьба всех подобных сказок.

Конечно, пострадай герои, восторжествуй злодеи, и многих, как Толкина, охватила бы скорбь. Но жуткая до правдоподобия середина этих сказок — древняя пропповская середина! — сохранилась бы. И сказка осталась бы сказкой — незабываемым свидетельством о встрече с неведомым.

Как вы помните, мифологическая школа упрятала всех чудовищ в облака, под землю и в водоемы. Природа бывает дружелюбной и враждебной к человеку.

Амбивалентность присуща и страшным персонажам, даже в рамках одного образа — например, Бабы Яги. При этом не объяснялось, почему та же Яга приобрела черты дарительницы, а змей — нет.

В концепции Проппа и других сторонников доисторической инициации сказочной нечисти отведена роль бывших руководителей или создателей обряда. С появлением земледельческой религии великий маг превращается в злого колдуна, а хозяйка зверей — в ведьму, пожирающую детей отнюдь не символически. С уничтожением обряда ведьму сжигают саму — святое и страшное выливается в «полугероический, полукомический гротеск» ^[103]. Не знаю, что комического в сгоревшей старухе, да и геройством там, по-моему, не пахнет — много страха и безумное желание спастись любой ценой. Коллег Проппа смутило это земледельческое «переворачивание». Мы уже слышали о «данных этнографов», его опровергающих, а позднее рассмотрим сам процесс сжигания, которому был придан особый смысл, инициации не касающийся.

К комплексу посвящения Пропп относил не только ведьму и колдуна, но и живущих в лесном доме разбойников — людоедов, хозяев запретной комнаты (чулана) и даже красавицу в хрустальном гробу. Боязнь пришельцев из иного мира ученый объяснял в традициях изобличителей «предрассудков о Боге». Ссылаясь на Фрэзера, он упоминал о страхе перед существами, которые могут похитить царских детей, наделенных в древности статусом божества. Отсюда — запрет покидать дом и ужасы, следующие за уходом или похищением. В дальнейшем матери стали говорить о «духах», унесших детей, а отцы, замаскированные животными, — имитировать приход лесных чудищ[104]. Между тем в европейском фольклоре похищение детей или требование об их выдаче далеко не всегда связаны с лесом и другим местом для совершения обряда. Явление «духов» может происходить в самом доме — «духи» приходят ниоткуда. Мотив этот древний и, в отличие от инициации, подтвержден летописными источниками.

Поскольку Пропп сводил к общему знаменателю всех без исключения сказочных чудовищ, их образы утратили свою специфичность, на что не преминул указать Новиков ^[105]. О забвении образа героя говорил и Мелетинский, но его волновал только человек как носитель идеи сказки. Поэтому он поспешил очеловечить и демонических персонажей, оставшихся после инициации. В эпосе злого духа-людоеда заменяет иноплеменник или национальный враг, а в сказке — женщина, взятая из чужого племени, мачеха. Создатели сказки не воспринимали духов мифологически — в качестве реально существующих сил. Сказочные чудесные силы — это фантастическое воплощение сил коллектива, выражающее веру в победу справедливости ^[106]. Царь Соломон заставлял демонов строить храм, а Мелетинский — светлое будущее.

«Коллективизм» был присущ в основном благожелательным к герою существам. Подчеркивалась их принадлежность к нечеловеческому миру. Но нечеловеческий — не значит сверхъестественный. Например, говорящее животное. Такое, с позволения сказать, чудесное существо может воплощать любые «силы». А главное — «чудес» этих хватает и в мифах дикарей, якобы предваряющих волшебную сказку.

По словам Леви-Брюля, эскимосы и австралийцы, как почти все «первобытные» народы, считают животных умнее людей. Животные знают все, включая человеческие мысли. Конечно, речь идет не о проникновении в природу вещей — иначе прощай дологическое мышление! — а о том, чтобы знать наперед об удачах и несчастьях, об успехе и крушении предприятия. Поэтому к животным обращаются за советом ^[107]. Достаточная причина для возникновения чудесного помощника.

Животное может магическим путем снять с себя шкуру и приобрести видимость и тело человека. В сказке племени кпелле (Западная Африка) крокодил умыкнул жену у мужа и стал жить с ней в реке. Муж подстерег выходящего из воды крокодила, забрал снятую им шкуру и обменял ее на гулящую супругу. В сказке племени сафва питон заполз на часок в хижину. Вошедшая девушка высказала пожелание стать его супругой. «Почему бы нет?» — подумал умный питон. Однажды ночью жена обнаружила, что ее спящий муж освободился от своей шкуры и сделался человеком. Хотя он ловко управлялся со змеиным телом — для того ум и дан животным, — женщине надоели эти выкрутасы, и она спалила шкуру. Питон остался человеком, утратив значительную долю животной мудрости ^[108].

Ягуары, крокодилы, питоны, возможно, и ассоциируются с говорящими конями и медведями, но к европейскому миру сверхъестественного отношения не имеют. За редким исключением (оно вызвано влиянием колонистов и миссионеров), в сказках туземцев в роли волшебных сил действуют одни животные. Туземцы не в состоянии узреть, осознать, опоэтизировать антропоморфный облик представителей иного мира.

Противники научно-материалистической трактовки сказок, как ни странно, в чудовищ тоже не верили. Честертон, разделявший мысль о языческом происхождении сказочных образов, называл реальными только пробужденные ими чувства красоты или страха: «Можно верить, что в лесу живут феи, — нередко это просто значит, что соседний лес очень подходит для фей». Почему бы не договорить, что, если верить в фей, живущих в лесу, они там и вправду поселятся? Причем именно такие, каких можно испугаться. Но нет! Писатель не считал древних язычников по-настоящему верующими — они были для этого недостаточно разумны и лишь ощущали присутствие каких-то сил, гадали о них и выдумывали. Честертон признавал объективность языческого «неведомого бога», но не бесов: те родились на свет в результате аморальных поступков — каннибализма, человеческих жертвоприношений, тирании, безнравственности и т. п. Толкин же, хотя и уверял, что волшебные сказки «открывают дверь в Другое Время», поставил при входе туда человека, способного овеществлять свои «фантазии». Так, выдумав эльфов, человек наградил их собственными пороками: эльфы не очень-то добры ^[109].

Психоаналитики оценивали героев сказок в соответствии с выработанной Юнгом системой архетипов (психических структур). Мудрый помощник (старик), как уже сказано, выражал архетип Духа (значение, скрытое за хаосом жизни), мать или невеста — архетип Анима (часть души, скрывающая противоположный пол в индивиде) и т. д. Каждый архетип (их число было впоследствии увеличено) имеет позитивный и негативный аспекты (светлое и темное начала). Этим, согласно фон Франц, обусловлена полярность чудесных сил. Светлое начало архетипа Духа воплощается в старце, а темное — в колдуне, который представляет собой «темный аспект образа Бога, тот аспект, который не получил признания в коллективном сознании» ^[110]. Очевидно, будучи признанным, он утратил бы весь свой негатив.

То же касается ведьмы — негативного аспекта архетипа Великой Матери. Ведь Великая Мать (древняя богиня) может быть как гневной разрушительницей, так и благосклонной дарительницей плодородия. Обидели матушку, обозвали ведьмой, оттеснили на темную сторону, но одновременно прославили на светлой стороне через почитание Девы Марии. Соединив образ доброй матери и образ колдуньи, исключенный из официального религиозного культа, мы восстановим единый образ богини ^[111]. Теперь понятно, почему фон Франц не настаивала на существовании в сказках ясно выраженной морали.

Злых духов фон Франц увязывает с внешним воздействием на человеческую психику. При иных условиях это зло нипочем бы не проявилось. Не живи люди вблизи моря, не было бы морских демонов, вблизи леса — не было бы лесных и т. д. Эту старую истину мифологической и антропологической школ фон Франц дополняет идеей одержимости «силами природы». То есть реальных бесов, конечно, нет, но суровая природа, вторгаясь в человека, превращает его в «нечто разрушительное и демоническое» ^[112]. Легко уловить в этих рассуждениях пантеистические нотки.

Обстоятельствами земной жизни фон Франц объясняет и пугающих ее мертвецов. Человек, умерший во цвете лет, может превратиться в монстра, чувствуя обиду за то, что его ограбили, лишив непрожитой жизни. Эта формулировка лишний раз подтверждает неприятие психоанализом радостей посмертного бытия. Поток психической энергии, выплескивавшийся в отношениях между близкими людьми, может вернуться обратно и, не найдя применения, сделаться опасным для живых ^[113]. Ну а эта «энергетика» демонстрирует не только отсутствие личного Бога, на которого должен быть направлен упомянутый поток, но и бытующий стереотип о духах, чья судьба зависит от прижизненных симпатий. Я подробно рассказал об этом стереотипе в книге об английских привидениях.

В полной мере воспользовались выводами фон Франц прагматики вроде Шинкаренко, для которых сказка — инструкция по правильному поведению в обществе. Абсолютного зла в сказке нет — оно вредит лишь тем, кто не соблюдает определенных правил или табу. Следовательно, злобные персонажи помещены туда с учебной целью. Это не духи, не потусторонние сущности, они смертны и могут быть убиты. Их функция (снова функция, как у Проппа) — руководить действиями героя, награждать его или наказывать ^[114].

Другой «воспитатель» — Воронцов — видит в монстрах всевозможные жесты. Зря вы не верите в чертей рогатых! Их рогами мы все трогаем. Сетка из пальцев рук — это грозные стихии, похищающие людей. Людоеды — это пасть (пясть) отца или матери, вот почему родители в мифах едят детей. Наши руки (уды) породили удавов (змеев), хватающих красавиц, а многоглавую Гидру стрижкой ногтей не обезглавишь. Наконец, самый потрясающий пассаж: «Рефлекторный захват руками кровавых ран смертельно раненными людьми породил представления о сокровищах, которые старательно прячут мертвецы» ^[115]. Дело Афанасьева живет! А наши-то глупые предки так настойчиво искали клады…

Теперь тебе понятны мои чувства, читатель? Я боялся этих существ и восхищался ими, а оказалось, что это — дожди и молнии, полуголые дядьки и тетки из каменного века, индивидуальные пороки и коллективные добродетели, сознательные и бессознательные элементы психики или просто увесистый кулак и смачная дуля.

К тому же выяснилось, что я инвалид детства и слаборазвитая личность. Нормальные дети, по заключению американского психиатра Б. Беттельхайма, слушая и читая сказки, задают себе вопросы: «Кто я? Откуда произошел? Как возник мир? Как появились люди и животные? В чем смысл жизни?» ^[116] А мне, стыдно сказать, никакого дела до мира, людей и животных не было. Я спрашивал: «Кто эти чудовища? Где они живут? Как туда попасть?» — и не прочь был очутиться лицом к лицу с ними, чтобы убедиться в существовании волшебной страны. Снова и снова я открывал сборник братьев Гримм и мечтал: когда-нибудь я окажусь в сказке!

А все-таки жаль, что историки не занимались сказками. Оригинальных гипотез и неожиданных открытий тогда было бы поменьше, зато персонажи сказок зажили бы исторической, то есть реальной, жизнью. Возможно, нашлись бы подтверждения существования тех или иных ситуаций, описанных в сказке, где-нибудь в Средневековье…

Сказка как исторический документ берет начало в XVI в. Создателем соответствующего книжного жанра в Европе считается Джованни Страпарола (1480–1557), автор сборника «Приятные ночи» (1550–1553), чрезвычайно популярного в Италии эпохи Возрождения. Продолжателем его дела был другой итальянец Джамбаттиста Базиле (1575–1632), чей сборник сказок «Пентамерон» вышел посмертно в 1634 г. В 1699 г. француз Шарль Перро (1628–1703), переработав сюжеты Страпаролы и Базиле, выпустил в свет сборник «Сказки матушки Гусыни». Параллельно ему мадам д’Онуа (1651–1705) издала «Сказки о феях» (1697) и «Новые сказки о феях» (1698). Эти сборники вызвали множество подражаний, в основном во Франции. Кроме них, источником вдохновения для французов служил первый европейский перевод арабских сказок «Тысяча и одна ночь» на французском языке. Произведения названных авторов вкупе со сказками Мари Леритье де Виллодон (1664–1734), Генриетты де Мюрат (1676–1716), Жака Прешака (1647–1693), Жана де Мелли (? -1724) и Антуана Гамильтона (1646–1720) составили грандиозное 41-томное собрание «Кабинет фей».

Знающий читатель усмехнется: мол, хотел историчности — получи! Много ли в этих «галантных» и «феерических» побасенках настоящего ужаса? Согласен. Этот сплав куртуазной новеллы и восточных чудес на редкость тягуч и приторен. Тем самым подтверждается недостаточность документального подхода. Подтверждаются и народные корни сказки. Литературная елейность бытовала в аристократических салонах, а страшные предания, к которым обратились собиратели сказок, имели устный характер. Следует, однако, помнить, что ренессансная аристократия отличалась от аристократии средневековой, которая вместе с народом участвовала в формировании сказок ^[118].

До поры до времени немецкие сказки походили на итальянские и французские. Правда, первый сборник, вышедший в Германии, — собрание Иоганна Претория (1630–1680) — дамам и детям не адресовался. В нем было много грубостей и плоских шуточек, почерпнутых из «народных книг». В XVIII в. ситуация изменилась. В 1782–1787 гг. И.К.А. Музеус (1735–1787) под влиянием французской традиции создал пятитомное собрание «Народные сказки немцев». Народного в этих сказках мало, преимущественно — литературные опусы салонного типа. Той же болезнью страдали бульварные сказки К.Б.Е. Науберт (1756–1819), сказочные собрания Вильгельма Гюнтера (1755–1826) и Отмара Нахтигаля (1753–1819), анонимные «Сказки о феях» и «Сказания богемской старины». Отдали дань куртуазности и нравоучениям первые романтики, сочинители сказок — И.Г. Юнг-Штиллинг (1740–1817), Новалис (1772–1801), Людвиг Тик (1773–1853).

Подражая французским, немецкие сказки сильно уступали им в популярности. Сердца бюргеров покорили Прекрасная Мелюзина и святая Женевьева, феи и египетские маги ^[119]. О своей традиции они вспоминали, лишь предаваясь грубоватому юмору шванков. Не пройдет и ста лет, как вся эта «феерия» будет казаться утомительной бессмыслицей. В предисловии к «Лиловой книге сказок» Э. Лэнг отзовется о таких сказочниках: «Они всякий раз начинают с того, как маленький мальчик или девочка идет гулять и встречает фею гардении, или фею яблоневого цвета, или фею кашки. Эти феи пытаются развеселить дитя, да не умеют; зато преуспевают, когда читают ему мораль» ^[120].

Перелом во взглядах на сказку произошел в начале XIX в. в Германии. По большому счету, именно немцам мы обязаны лучшими из имеющихся у нас сказок. Их пример вдохновил собирателей фольклора из Великобритании, Норвегии, России и других стран. Что же произошло? По замечанию Жирмунского, в поэтическом фольклоре «немецкие романтики открыли идеологически им близкое реликтовое искусство эпохи феодализма, „живую“ национальную старину» ^[121]. Смущает эпитет «национальная» — откуда бы ему взяться в эпоху феодализма? — но для романтиков он был свят.

Первые опыты не принесли значительных результатов. В Гейдельберге были опубликованы сборники сказок и народных песен А.Л. Гримма (1786–1872), Иоахима фон Арнима (1781–1831) и Клеменса Брентано (1778–1842). Гримм старательно приспосабливал сказки под вкусы бюргеров и упрекал своих однофамильцев за слепое следование устному фольклорному источнику ^[122]. Арним и Брентано вдохновлялись главным образом «народными» песнями и немецкими балладами XV–XVI вв., то есть материалом, уже подвергшимся обработке. Песни и сказания их сборников сплошь любовные, бытовые, религиозные и нравоучительные, хотя там нашлось место и страшным балладам о крысолове из Гамельна и епископе Гаттоне. Самые трогательные из баллад были едва ли не переписаны заново вроде истории о речной деве Лорелей, ставшей плодом воображения Брентано.

Сказки братьев Гримм — Якоба (1785–1863) и Вильгельма (1786–1859) — вышли в трех томах в 1812, 1815 и 1822 гг. С этих дат и следует вести отсчет эпохи воссоздания старинной сказки. Раскритиковав «Кабинет фей» и псевдонародные сказки всех предыдущих авторов вплоть до однофамильца из Гейдельберга, братья с гордостью представили читателю свой вариант, полученный непосредственно от рассказчиков. Кое-где был сохранен диалект. Вильгельм осуществил легкую обработку текстов, нивелируя их под несколько условный народный стиль, но сделал это с большим тактом и вкусом, не затрагивая сюжета. Тексты эти признал подлинными даже такой опытный и строгий эксперт, как Пропп ^[123].

Для позднейших изданий тексты были изменены с целью большей наглядности и выразительности, достигавшихся за счет развернутых описаний и усложнения синтаксиса. Ввиду глубоких познаний братьев в мифологии и лингвистике все добавления органично вписались в первоисточник, не исказив его смысла. Отдельные критики наподобие М. Люта упрекали Якоба и Вильгельма в «предательстве стиля настоящей сказки, когда они рассказывают о красных глазах и трясущейся голове ведьмы, о ее длинном носе, на котором водружены очки» ^[124]. Люта прав: народная сказка говорит только о «гадкой старухе, старой ведьме», но в современных ей источниках отыщутся и красные глаза, и длинный нос, которые служат не менее оправданными — исторически и мифологически — атрибутами ведьмы, чем гнусность и старость. Гораздо опаснее для сказки в ее первозданном виде вставки психологических мотивировок, стихов и пословиц, высокопарных метафор, религиозной или социальной морали. К сожалению, братья этим увлекались. На содержании, впрочем, такие нововведения отразились слабо — при желании их можно отследить. К реставрации же утраченных фрагментов и слиянию нескольких вариантов в один авторы прибегали в исключительных случаях.

Романтики стремились к возрождению традиций именно немецкого народа. Братья Гримм — не исключение. И пусть они не всегда улавливали сходство немецких сказок со сказками славянскими, британскими, скандинавскими — для ученого это важно, но важно ли для сказочника и читателя? — зато колорит «волшебного мира», который, по выражению Вильгельма, «сохранился в нас, в наших родных лесах, подземных пещерах, в глубинах моря», они передали сполна. Тем не менее с титула «Сказок» братья убрали эпитет «немецкие», присутствующий в заглавиях всех их других книг ^[125].

Выступали они и против тезиса о лжи, признавшись однажды, что не нашли ее в «преданиях и песнях народа». Признание было сделано в стиле мифологической школы с оговоркой о подлинности и чистоте «с точки зрения истинной поэзии», но ведь имелись в виду — шутка сказать! — свидетельства о привидениях, кобольдах, демонах, карликах, великанах, эльфах, русалках ^[126].

Одну серьезную проблему братья не решили, и она стала причиной относительно низкой популярности первых выпусков их сказок. Первоначально книга готовилась под заглавием «Детские и домашние сказки», но потом авторы от него отказались. И не только потому, что слова «народный» и «детский» — синонимы, не только потому, что сказки «годятся как для стариков, так и для детей, и то, что детям пока непонятно, их душа пропускает до тех пор, пока не усвоит этого» ^[127]. Не из-за непонятности родители, по словам самих авторов, не хотели давать в руки детям их книгу. Детские души ничего не пропускали, но были вещи, усвоить которые они не могли. Ужасные вещи. Дети боялись сказок братьев Гримм.

В предисловии ко второму тому Якоб и Вильгельм посетовали на излишнюю озабоченность родителей «некоторыми обстоятельствами или отношениями». Доказывая их неправоту, братья апеллировали к самой природе, которая «те или иные цветы и листья окрасила именно в этот подходящий цвет и придала им именно эту форму». Нельзя требовать, чтобы «все было перекроено и перекрашено». Наивный аргумент! Поскольку для взрослых сказка — несомненная ложь, ничего от природы в ее чудовищах нет: сплошные предрассудки и суеверия. Уже ближайший последователь братьев, Людвиг Бехшгайн (1801–1860), сделал сказки более «детскими» и на протяжении полувека успешно конкурировал со своими учителями.

А вот Э.Т.А. Гофман (1776–1822) и Вильгельм Гауф (1802–1827) не преподносили свои сказки как фантазии. Для них область демонических влияний, исподволь определяющих судьбы людей, была даже более реальной, чем жизненная проза. Не сказку считал Гауф фантастической, а саму жизнь, поэтому чудеса и повседневность у него тесно переплетены. Гофман же, по меткому замечанию Мелетинского, не отделял сказку от мифа, и в его страшных рассказах мифический элемент присутствовал не в форме поэзии и идеала, а как «хаотическая, демоническая, ночная, разрушительная сила» ^[128].

Кошмары родом из Германии раздражали благовоспитанных людей Европы. Сэр Вальтер Скотт предостерегал немцев от злоупотребления сверхъестественным и рекомендовал покойному Гофману «кровопускание и слабительное в сочетании с оздоровлением его мышления и строгим надзором» ^[129]. В самой Германии о сказочных ужасах вспомнили после 1945 г. Противники сказок доказывали, что древние «создания народной фантазии» способствовали нацистским зверствам. Их оппоненты, столь же презиравшие «примитивную культуру», уверяли, что сказки изначально не адресовались детям, а значит, надо быть снисходительнее к их авторам.

Нынешние психологи смягчили отношение к ужасам, которые, по их мнению, воспринимаются детьми не как реальные, а как игровые ^[130]. Вот и славно! Пусть умные взрослые так думают. Играйте, детки!

Начнем, пожалуй, с самого «инициатического» персонажа. По подсчетам Э.И. Ивановой, в сказках братьев Гримм ведьма появляется в 50 текстах, в 20 из них — в виде сверхъестественного злобного существа женского пола ^[131]. На самом деле в 30 случаях женщину нельзя обозначить как ведьму. Это аналог нашей старушки или бабушки-задворенки.

Думаю, в глазах читателей гриммовская ведьма ассоциируется прежде всего со сказкой «Гензель и Гретель», относящейся к типу 327А («Дети и ведьма») в каталоге Аарне-Томпсона (в дальнейшем — АТ). Поддавшись на уговоры своей второй жены, лесоруб уводит в лес сына Гензеля и дочь Гретель. В первый раз дети спасаются благодаря камешкам, которые успел набрать Гензель, во второй из-за коварства мачехи он вынужден кидать на землю хлебные крошки. Крошки склевывают птицы. Белая птичка выводит заблудившихся детей к дому из хлеба с крышей из пряников и окнами из сахара. Обменявшись с живущей там ведьмой стихотворными репликами, мальчик и девочка оказываются в ее власти. О ведьме известно, что, «когда какой-нибудь ребенок попадался в ее лапы, она его убивала, варила его мясо и пожирала». Глаза у нее красные и близорукие, а чутье тонкое, как у зверя, она издалека чует приближение человека.

Ведьма притворяется ласковой, кормит детей досыта и укладывает спать. Наутро она сажает Гензеля в железную клетку и заставляет Гретель откармливать брата. Гензель обнаруживает в клетке косточку и сует ее подслеповатой старухе, когда та хочет проверить толщину его пальца. Наконец, ведьме надоедает ждать, и она собирается сварить мальчика, а заодно и его сестру, но Гретель обманом заталкивает ее в печку и закрывает заслонкой. Ведьма кричит от боли, пока не умирает. Дети грабят жилище сожженной хозяйки, переплывают озеро с помощью уточки и находят дорогу к отцовскому дому. Выясняется, что за время их отсутствия мачеха умерла по неизвестной причине. Украденных жемчуга и драгоценных камней хватает на дальнейшую жизнь в достатке.

Главное изменение, внесенное братьями Гримм в исходную версию сказки, касается мачехи. Поначалу она была матерью и разделяла с мужем вину за отказ от своих детей. В окончательном варианте нрав лесоруба смягчился, а его супруга обрела новый статус. Но авторы то ли сомневались в правомочности такой замены, то ли нарочно не акцентировали внимание на родственных связях героини: лишь однажды ее называют мачехой, дважды — матерью, и около десяти раз используется слово die Frau («женщина»).

Информация о красных глазах и обонянии ведьмы имела мифологические корни. Были добавлены также белая птичка и уточка, причем птичка сыграла зловещую роль, заманив детей в западню. Снимали напряжение стишки про «стуки-бряки» (в устах ведьмы) и про «ветерок, неба ясного сынок» (в устах детей). Появились религиозные назидания. «Успокойся и усни с Богом: Он нас не оставит. Не плачь и спи спокойно. Бог нам поможет», — утешает сестру Гензель. «Боже милостивый! — молится Гретель. — Помоги нам!» «Никто вам не поможет!» — злорадствует ведьма.

Не меньшей известностью пользовалась в XIX в. версия из Моравии. Ганс и Гретель сами заблудились в лесу, собирая землянику. Ночью Ганс влезает на дерево и видит вдалеке огонек. Дети выходят к домику, чьи стены из пряника, а крыша — из марципана. В доме живет ведьма-людоедка Старая Груль. Взобравшись на крышу, дети проедают ее до дыры. «Кто разоряет мой дом?» — кипятится ведьма. «Ветер», — отвечают догадливые нахлебники. Груль успокаивается, но вскоре всходит луна, освещающая дырку в крыше и головы детей. Ведьма запирает их в пустом курятнике и откармливает. Во время ощупывания пальцев Гретель протягивает Груль завязку передника, а Ганс — веревку от штанов. Потом ведьму обманывают и сжигают в печи ^[132].

Братья пытались германизировать сказку за счет лесной ведьмы, каковая, по мнению Якоба, встречается преимущественно у немцев. Прочие мотивы «Гензеля и Гретель» широко распространены в Западной Европе. В первую очередь это касается детей, угодивших в логово людоедов. Тип АТ 327В («Мальчик и людоед»), прославленный сказкой Перро, может считаться первичным с учетом письменных, а не устных преданий. Вильгельм отзывался о нем довольно снисходительно: «Двойственный характер Мальчика-с-пальчика виден уже в древних мифах и в нашем языке… переходит в дурака» (нем. Daumling — «дурак», Dummling — «простофиля»; второе слово произошло от Dumen — «большой палец») ^[133]. Братья знали, что в Германии бытует свой вариант сказки Перро, равно как и отдельные приемы оттуда вроде дерева и огонька в моравской версии, поэтому посвятили Мальчику-с-пальчику только сказку типа АТ 700. Намеком на «пальчиковый» сюжет может служить ощупывание пальца ведьмой, хотя Пропп видел в нем отголосок инициации.

О мачехе и птицах мы пока говорить не будем. Братья колебались неспроста: их настораживала связь мачехи с ведьмой. Мотив указывающих путь мелких предметов Якоб возводил к греческому мифу: «Фаэтон, чтобы обозначить себе путь, рассыпал раскаленный, тлеющий пепел, как дети в сказках — хлебные крошки». В средневековой легенде Макарий Египетский, идя в сад, посаженный магами-язычниками, отмечает свой путь стеблями камыша. У немецкого автора шванков Мартина Монтана (1537–1566) девочка Гретлин (Гретель) дважды находит дорогу домой по опилкам и по мякине, а в третий раз семена конопли склевывают птицы ^[134].

В Западной Европе образ врага-каннибала обычно соотносился с огром — мерзким и злобным великаном. В салонных сказках Италии и Франции огры — единственные мало-мальски страшные существа. У Базиле много огров, но в сказке, считающейся предшественницей гриммовской, их нет. Отец по настоянию мачехи заводит мальчика Неннилло и девочку Неннеллу в лес как на увеселительную прогулку. Он оставляет детям корзинку с едой и преподает утешение: «Деревья укроют вас от солнца, река напоит, мягкая трава убаюкает, а если вы захотите вернуться, ступайте по брошенным мною уголькам». Во второй раз отец кидает отруби, которые съедает ослик. Заблудившись, дети разлучаются: девочка попадает на пиратский корабль (ее удочеряет главарь пиратов), а мальчик — в королевский дворец, где его воспитывают как принца. Корабль гибнет, девочку глотает огромная рыба, внутри которой находятся роскошный дом и красивый сад. Затем рыба подплывает к берегу, где стоит дворец, сестра окликает брата и выходит из пасти рыбы. Детей ждет счастливое будущее, а мачеху — суровое наказание.

В сказке Перро мачехи нет. Родители отправляют своих семерых сыновей в лес из-за царящего в стране голода. В первый раз дети вернулись благодаря камешкам, но вторично камешками запастись не удалось. В ночном лесу меньший из братьев (Мальчик-с-пальчик) замечает с дерева огонек. В хижине они встречают жену огра, предупреждающую о людоедских привычках мужа. Придя домой, огр обнаруживает мальчиков по запаху, но по просьбе жены откладывает их съедение на завтра. Ночью Мальчик-с-пальчик меняет шапочки братьев на золотые венцы семи спящих дочерей огра, и тот, нащупав впотьмах шапочки, убивает девочек. Мальчики убегают, а огр гонится за ними в сапогах-скороходах. В ходе погони Мальчик-с-пальчик крадет сапоги у притомившегося огра и, вернувшись в хижину, хитростью выманивает у его жены деньги.

У Перро мы встречаем несколько популярных мотивов, отсутствующих в немецкой сказке: член семьи врага в роли заступника (помощника), убийство (поедание) врагом собственных детей, бегство, возвращение в дом врага ради обогащения. Последний мотив сформировал отдельный сказочный тип АТ 328 («Похищение сокровищ»).

Многие решили, что Перро писал сказку под впечатлением от голодных лет во Франции второй половины XVII в. «Гензель и Гретель» тоже связали с периодом Великого голода 1315–1321 гг., когда были зафиксированы случаи каннибализма. Если выискивать основания для всех таких сказок, придется всерьез проштудировать европейскую историю.

В сказке мадам д’Онуа страдающие от бедности король и королева бросают своих дочерей на лугу, но младшая из них по прозвищу Замарашка заранее берет у феи, своей крестной матери, волшебный клубок и угольки. В третий раз она сыплет на землю горох, и его склевывают птицы. Дело происходит не в лесу, подходящего дерева нигде нет, поэтому сестры находят чудо-желудь и сажают его в землю. Мигом вырастает дуб, с верхушки которого виден ослепительный замок. В замке живет чета огров. Пока муж и жена решают, кому первым кушать девушек, те прислуживают по дому. В одно прекрасное утро Замарашка расправляется с обоими хозяевами: огра впихивает в печь, а его супруге отрезает голову, когда та причесывается. Далее сюжет развивается по типу AT 510А («Золушка»). Как видим, у мадам д’Онуа появилась печь, а брата и сестру (братьев) сменили сестры.

Мотив гибели детей врага имеется в другой сказке мадам д’Онуа, зависящей от Базиле. Семейство огров удочеряет маленькую принцессу, выжившую в кораблекрушении. Спустя годы принцесса находит на берегу потерпевшего крушение принца, своего кузена. Поскольку огры кормятся тем, что выбросит море, девушка прячет юношу в пещере, но он по неосторожности попадает в плен. Принцесса меняет головные уборы, и вместо принца огры съедают своего сына, которого прочили в женихи доброй принцессе.

Вот так и образовался тип 327В, отрицательными героями которого стали огры. Кроме мужского рода ogres, Перро использует и женский — ogresse. Базиле же употребляет неаполитанское слово huorco, встречающееся у Фацио дельи Уберти (XIV в.), Луиджи Пульчи (1432–1484) и Лудовико Ариосто (1474–1533). В испанском фольклоре под именем Огсо фигурировал одноглазый дикий человек, карнавальный циклоп ^[135]. Согласно разным гипотезам, Ogre происходит от римского бога смерти, правителя загробного мира Оркуса, или Орка (Orcus; отсюда русские выражения «Орковые поля» или «Орковые страны»), библейских имен Гог и Магог, греческого бога Эагра (???????), отца Орфея.

Но этот великан-людоед может иметь и северное происхождение, которое подтверждается его сходством с норвежскими троллями. Древнеанглийское orcneas встречается в поэме «Беовульф» наряду с gigantas: «…чудищ подводных и древних гигантов, восставших на Бога» ^[136]. Кретьен де Труа (1135–1183) в романе «Персеваль» говорит о королевстве Logres (валлийское Lloegr, то есть королевство короля Артура — Англия), которое было когда-то царством огров (ogres). Возможно, Кретьен имел в виду тех гигантов (gygantibus), что населяли остров Альбион до прибытия туда троянцев Брута. Их упоминает Гальфрид Монмутский (1100–1155) в «Истории королей Британии»: «Остров тот средь зыбей гигантами был обитаем» ^[137]. Гальфрид употребляет название Loegria, возводя его к имени старшего сына Брута и второго короля бриттов — Локрина (Locrinus).

Для сказок Германии огры нетипичны. Афанасьев утверждает, что роль черного косматого великана немцы возлагают на черта, и в своей манере объясняет это смешение общими представлениями о «мрачных, сильно сгущенных тучах» ^[138]. Если бы мы возразили ученому, указав на взаимозаменяемость огра и ведьмы, он не смутился бы: последняя у него тоже населяет хляби небесные.

Что же остается на долю братьев Гримм? Пряничный домик? Но он есть и у мадам д’Онуа, и в сказке на швабском диалекте филолога Фридриха Грэтера (1768–1830), где в сахарном домике живет не старуха… волк ^[139]. Ведьма, только ведьма! И все, что с ней связано: лесной дом, откармливание и пожирание детей, сжигание в печи. Атрибуты эти — не специфически немецкие, они могут и меняться: ведьму не обязательно сжигают (ее могут топить в воде, вешать, обезглавливать, отдавать диким зверям), жить она может не в лесу, а, например, на стеклянной горе (сказка «Барабанщик»).

Только ли для немецких сказок типов 327 и 328 характерен образ ведьмы? Попробуем поискать его по миру. Во Франции его нет. Вообще здешние сказки имеют пародийный налет. Он ощущается уже у Перро, где беготня в сапогах взад-вперед портит впечатление от сумрачного жилища огра. В другой версии этой сказки Мальчик-с-пальчик изловчился стащить у людоеда даже спрятанную в дымоходе луну. Детей может встречать и дьявол. В сказке «Потерянные дети» он слишком жирен, чтобы пролезть в сарай, где томится мальчик, и поэтому вынужден щупать его палец, точнее — крысиный хвостик (тот же хвостик подсунули великану в сказке «Солнышко»). В другой сказке братьям и сестре дает советы умная собачка Куртийон-Куртийет. Убивший по ошибке своих детей дьявол преследует беглецов на черепахе, быстрой как ветер. В собачке вдруг пробуждается колдовской талант, она превращает детей в реку и прачек, и дьявол тонет.

В норвежских сказках возникают три новых мотива: похищение жертвы, убийство героем детей врага и передразнивание. Герой сказки типа 328 нагло таскает у тролля ценные предметы. Крадя золотую арфу, он попадается. Вместо пальца полуслепой тролль щупает гвоздь, березовый прутик и свечку. Отлучившись, он велит дочери сготовить пленника, но тот обманом отрубает ей голову, расчленяет и варит в котле, надев на себя ее одежду. Тролль съедает свою дочь, а герой, заполучив арфу, открывается ему. Тролль лопается с досады, а герой присваивает его золото и серебро.

В другой сказке мальчика по имени Пряничек на глазах у матери трижды уносит троллиха, заманив гостинцами (как раз тот случай, когда имя кодирует поведения героя). Первые два раза троллиха присаживается отдохнуть с мешком, и Пряничек удирает. В третий раз она оказывается сообразительнее и без остановки топает до дома, где велит дочке сварить из мальчика суп. Но и Пряничек проявляет смекалку, недостававшую ему прежде. «Как тебя не больно зарезать?» — спрашивает дочка. «Клади голову на скамеечку, сама увидишь», — инструктирует Пряничек. Теперь синдром скудоумия настигает дочку, и она лишается головы. Пристроив голову на подушке, Пряничек готовит суп, запасается корягой и камнем и прячется. Вернувшиеся из церкви (!) тролль и троллиха думают, что дочка спит, и с аппетитом лопают суп, приговаривая: «Вкусный из Пряничка суп получился!» «Вкусный из дочки суп получился!» — ехидничает Пряничек. Эта перекличка завершается убийственным броском коряги и камня в головы хозяевам.

Аналоги двух норвежских сказок в Англии — «Молли Вуппи» и «Джип и ведьма из Уолгрейва». Первая сказка развивается по сценарию «Мальчика-с-пальчика» с тремя сестрами вместо братьев. Младшая по имени Молли Вуппи осуществляет подмену шейных шнурков на цепочки, и великан забивает своих дочерей дубиной до смерти. Затем франкоитальянские настроения уступают место скандинавским: Молли трижды возвращается в дом великана, крадя поочередно меч, кошелек и кольцо. Убегая от хозяина, она переходит мост «тонкий как волос», а великан, боясь ступить на него, умоляет Молли больше не приходить. Но Молли обещает снова «навестить Испанию» (вероятно, сказка сочинена в период нелюбок между Англией и Испанией). На третий раз она попадается — попробуй-ка стянуть кольцо с пальца! — но вновь одурачивает великана, и тот вместо нее умерщвляет свою жену ^[140].

Во второй сказке наконец-то появляется ведьма! Но сказка эта явно поздняя, в ней много литературных деталей. В роли глуповатой жертвы выступает эльф Джип. Ведьма Хаулит приманивает эльфа то вишней, то клубникой, то сафьяновыми сапожками, и он сам залезает в мешок. По дороге ведьма собирает приправу для будущего блюда, оставив мешок без присмотра, и Джипа освобождает сначала дровосек, а потом — дорожный мастер. В доме ведьмы кот-мизантроп Чернулин помогает эльфу затолкнуть хозяйку в печку традиционным способом: «Покажи, как туда влезть». Похоже, мотив печи накрепко привязался к ведьме.

Аналогичная индийская сказка, судя по всему, обязана своей обработкой английским колонистам. Интересны аргументы, с помощью которых ведьма обманывает доверчивого пастушка: «У меня золотые зубы, а у вчерашней старухи их не было» и «Я родня твоей матери» (!). Пастушок убивает не ведьму, а ее дочь. Это нетипичный случай — ведьмы родом из Европы, как правило, одиноки. Но еще удивительнее заключительная фраза: «Узнала ведьма, что такое материнское горе, и с того дня перестала ловить и есть маленьких детей». Тут без толстовской ложки не обошлось.

В Исландии детей поедают тролль и скесса (горная великанша). Мелетинский отмечал древнее происхождение исландских сказок ^[141]. В них и вправду много деталей, европейскому фольклору не свойственных. Скесса крадет у людей шахматы — старинный, высоко ценимый предмет. Далее возникает новый мотив: мать посылает за шахматами сына, несмотря на его протесты (этот мотив отвечает скорее типу АТ 480, который будет рассмотрен позднее). Схватив мальчика, скесса велит дочери вытянуть ему сухожилия и привязать их к ручке котла. Девочка вооружается ножом, отказывается от инструктажа, но соглашается выполнить последнее желание умирающего: показать, где мать хранит свои драгоценности. Перед экзекуцией мальчик предлагает девочке… побороться. В процессе борьбы она оказывается внизу, мальчик овладевает ножом и перерезает ей горло. Войдя в раж, он расчленяет и варит жертву. Но где взять сухожилия? Рядом с пещерой пасется добрый говорящий конь. Он хочет дать герою совет, но мигом немеет, когда ему отрубают член и привязывают к ручке котла. Переодевшись в платье дочки, мальчик угощает скессу вареным мясом. В разгар трапезы из котла доносится голос: «Ох, мама, ты меня ешь!» У матери кусок застревает в горле, она падает и ломает себе шею. Покидая пещеру, мальчик, естественно, уносит не одни шахматы. Искалеченный конь с болью глядит ему вслед ^[142].

Великаны и великанши, огры и тролли — вот главные людоеды на севере, западе и юге Европы ^[143]. Ведьма присутствует только в литературных обработках вроде знаменитой шотландской сказки «Три зеленых человечка» ^[144]. Но на востоке обитает немало ведьм.

В литовской сказке мы найдем два новых мотива: сестра идет на выручку брату; умная и нерадивая девочки (тип 480). Малолетний Бебенчюкас (закодированное имя?) плавает на озере и ловит рыбу. Его утаскивает Лаума. Лаума — чрезвычайно сложный образ, богиня судьбы и одновременно дух смерти, похитительница детей и злая ведьма, среди ее атрибутов — метла и кость. Она имитирует голос сестры или матери мальчика (опять ведьма равняется на мать). Две (или три) сестры Бебенчюкаса поочередно спешат ему на помощь. Старшая отказывается потрясти яблоню, подоить корову, испечь тесто из квашни и помыть мостик (вновь мост!). Лаума сидит в избушке: одним плечом прислонилась к одной стене, другим — к другой, левой рукой весь стол покрыла, а нижняя губа до пола свисает. Бебенчюкас лежит под кроватью, сверху дремлет собачонка. Девочка расчесывает Лауме волосы, а когда та засыпает, накрывает собачонку горшком и убегает вместе с братом. Однако Лаума настигает беглянку по подсказке тех, кому не была оказана помощь. Младшая сестра помогает им, а они из благодарности задерживают Лауму.

В чешской сказке мальчика по имени Смоличек похищают некие Ескиньки (Jeskynky, Jezinky), которых Потебня считает разложением одного лица — Бабы Яги. Дома они сажают мальчика в клетку и кормят лакомствами, пробуя толщину пальчика. Смоличек зовет своего друга оленя, тот прибегает, подхватывает его на рога и уносит[145]. Польская сказка «Ян и Анна» повторяет моравскую версию. Брошенные отцом брат и сестра находят пряничный домик и отламывают от него по кусочку. Из домика выбегает с воплями Старая Вера, хватает детей, сажает в клетку и откармливает.

Вместо пальца они демонстрируют ей свистульку Яна, а потом, обманув, засовывают в печь ^[146].

Азиатский образ ведьмы расплывчат. В грузинских сказках детей, изгнанных из дома по приказу мачехи или сбежавших от нее, встречает добрая старушка из маленькой хижины на краю леса. Они живут у нее, пока не вырастают. Этот мотив звучит и в турецкой сказке «Три источника». Брат и сестра убегают от родителей, которые хотят их съесть. Старая женщина, сидящая у родника и расчесывающая свои волосы, дает им волшебные предметы, помогающие уйти от сумасшедшего отца. В филиппинской сказке «Хуан и Мария» изгнанные отцом дети набредают на хижину, крытую травой, в которой живет добрая старушка. Она оставляет их у себя и обращается с ними, как с родными. В бирманской сказке изгнанные маче хой брат и сестра вообще никого не встречают в лесу и сами возделывают землю и ведут хозяйство.

Больше всего ведьм германо-славянского типа описано в дагестанских сказках. Девушки и мальчик по имени Цинцир заблудились в лесу и, пойдя на огонек, очутились у старой лачуги, где их приветствовала клыкастая старуха. Как и все людоеды в кавказских сказках, она ждет, когда уставшие дети уснут, и раздраженно спрашивает: «Кто не спит?» Не спящий Цинцир уверяет ведьму, что мама на сон грядущий кормит его различными вкусностями. И ведьма подра жает маме вплоть до похода за водой с решетом. Пока она мучается на берегу, мальчик будит девушек, и они убегают. Ведьма преследует их и тонет в реке, по совету Цинцира надев на шею мельничный жернов. Девушки торопятся домой, но Цинцир напоминает: «Там, у ведьмы, наша черемша, наши ягоды остались». Но забирают они оттуда не только ягоды.

В другой сказке ведьма похищает у женщины Бацулай трех дочек. Мать разыскивает их в горах, где становится свидетельницей эффектного появления ведьмы: «Поднялся вихрь, вершины деревьев склонились до самой земли, и сквозь шум ветра послышался собачий лай. Верхом на собаке, сидя задом наперед, ехала людоедка Кацулай. Она везла корзины, полные краденых детей». Тайком освободив детей из темницы, Бацулай убегает с ними, а Кацулай с собакой, преследуя их, пытаются выпить озеро и лопаются, как норвежский тролль. Итак, мать впервые противостоит ведьме лицом к лицу.

В прочих кавказских сказках мы встретим уже знакомые нам мотивы. Девушка Аймисей в дагестанской сказке и мальчик Кокайчик в карачаевской влезают на дерево полакомиться плодами и падают оттуда в корзину (подол платья) ведьмы (великанши). Аймисей помогают спастись дочери ведьмы, сживающие со свету мамашу, а Кокайчик управляется с великаншей сам, раздав ее добро жителям аула. Обзаведение семьей — характерный признак горных и степных ведьм — воительниц.

В грузинских сказках дети попадают к дэву (злому великану), и тот ночь напролет хлопочет около младшего брата или эареэает по ошибке своих дочерей. Младший брат возвращается за диковинными вещицами и в конце концов убивает дэва. Во время бегства дэв не может пройти по мосту, в одном из вариантов этот мост волосяной, как в Англии. Неизвестный пока нам мотив есть в дагестанской сказке «Хитрый Байбурак»: двенадцать братьев идут свататься к дочерям старухи людоедки. Та укладывает гостей спать под одеяло, которым можно укрыть три тысячи человек. Ночью Байбурак заставляет старуху перерезать всю домашнюю живность, якобы мешающую ему спать. Удирая же, он ухитряется так топнуть ногой, что образуется непреодолимая пропасть.

В восточноазиатских сказках чудовищ нередко подменяют звери: тигр в Индии, медведь в Китае. В дом медведя приходят изгнанные отчимом сестры в сопровождении собачки. Гостей прячет живущая в доме старуха. Хотя собачка не такая умная, как французская, она все же кусает медведя за лапу в момент опасности, и тот не находит девушек. Затем зверь укладывается спать прямиком в котел, дипломатично именуемый «теплый кан» (возвышение с обогревом), и сестрам остается только закрыть его крышкой и подпалить^[147].

В жутковатой дунганской сказке «Семь сестер» дочери старика плутают в ночном лесу. «Где-то жалобно застонала сова, завыли лисицы, ворона прокаркала над головой, кто-то мелькнул в кустах». Они в панике добегают до одинокой избушки, на полу которой сидит волосатое страшилище, а возле печки копошится его не менее уродливая мать. Девочки отпрашиваются по нужде во двор и слышат стоны, доносящиеся из сарая. Там лежат связанные людоедами женщины. Жизнь научила их разуму: они дают девочкам ценный совет, те меняются местами со спящей людоедкой, и сын ее убивает. В одноименной бирманской сказке в дом волшебницы Билумы попадают ослепленные ею девушки. Намерения хозяйки неясны, но, похоже, человечьим мясом она не питается. Старшие сестры готовят еду, а младшая, подружившись с дочерью волшебницы, выведывает ее секреты и расколдовывает сестер. Во время преследования Билума погибает.

На просторах бывшего СССР к ведьме возвращается ее обаяние. Многие башкирские сказки начинаются тем, что родители отводят детей в лес и бросают там. В одной из сказок находим новый мотив — путешествие героя за огнем (не его ли символизировал огонек лесного дома?). В отсутствие родителей четыре сестры расшалились и случайно потушили огонь в очаге. Две старшие идут его добывать и натыкаются на пещеру, в которой прядет шерсть Убыр (старуха упырь). Убыр — весьма любопытный персонаж, чье имя может восходить к корню per («жечь»). Это «несожженный» мертвец ^[148]. Старуха дает девушкам огонь с условием: «Наберите в подолы золы и посыпайте ею свою дорогу, а я по ней приду к вам ночевать». Замечательное «переворачивание» мотива, только птиц не хватает! Явившись в дом, Убыр съедает двух сестер и грызет их кости. Окончание сказки стандартное. Две выжившие сестры бегут, создавая препятствия на пути старухи, и та умудряется потонуть в озере, хотя гналась за ними в ступе с помелом.

В казахских сказках в качестве ведьмы выступает Жалмауыз Кемпир — похитительница детей, владычица «страны смерти», в одном из своих воплощений сосущая кровь у девушек из колена ^[149]. В сказке «Три девушки и прожорливая старуха» сестры варят в котле маленькую дочку ведьмы. Бегство совершается обычным способом. В другой сказке юноша Караглыш, случайно набредший на жилище ведьмы, умыкает пять ее дочерей. Мы вновь наблюдаем своеобразную смесь мотивов. «Караглыш, — просит догнавшая его ведьма, — завтра я отдам тебе своих дочерей, а сейчас ты сам у меня заночуй». Юноша соглашается, но его жеребенок горько плачет. Вы думаете, он вспомнил об исландских шахматах? Нет, он просто волнуется за хозяина и делится с ним своими подозрениями. По совету животного юноша не смыкает глаз. В течение ночи ведьма несколько раз проверяет, не спит ли он. Все завершается мирно — выдержав испытание сном, Караглыш снабжает невестами своих братьев.

Удэгейская сказка стилистически близка французским пародиям. Черт Зандарафу, у которого вместо головы молоток, вместо живота кузнечный мех, руки из железных палок, ноги из одних костей, а вместо глаз два угля, вваливается в юрту к двум девочкам и глотает младшую только потому, что та смеялась, когда он бил чашки. Старшая находит в тайге его юрту, вступает в сговор с местной старухой, вспарывает черту брюхо и освобождает сестру. Несмотря на проблемы с животом, Зандарафу преследует их и тонет.

Почти все выявленные мотивы, включая ряд еще не встретившихся нам деталей из «Гензеля и Гретель», присутствуют в русских сказках. В сказке «Баба Яга» мачеха отсылает падчерицу к своей сестре (!) Бабе Яге будто бы за иглой и ниткой, а на самом деле — на съедение. В доме Яги девочка задабривает березу, ворота, собак, кота и работницу, которая должна ее помыть и изжарить. С помощью волшебных предметов, подаренных котом, она уходит от Яги, хотя та выпивает реку и грызет деревья. В сказке «Гуси-лебеди» впервые после «Гензеля и Гретель» читаем о птицах, уносящих (приводящих) детей к Яге (ведьме). Сестра идет выручать брата, а на обратном пути угождает реке, яблоне и печи, которые укрывают ее от гусей. Нигде не говорится о планах Яги относительно мальчика ^[150].

Для восточнославянских сказок Андреев выделил отдельный тип 327С («Мальчик и ведьма»), с иноземными вариантами которого мы уже сталкивались. На Руси мальчиков, похищаемых ведьмой и расправляющихся с ней и ее детьми, пятеро: Ивашко, Жихарь, Филюшка, Лутонь и Терешечка.

Ивашко (украинский Ивасик) заталкивает в печь дочь ведьмы Аленку, чье мясо поедают хозяйка и ее гости. После сытного обеда ведьма идет покататься на траве (в другом варианте — на разложенных на земле костях дочери). Катание сопровождается дразнилкой: «Покатюся, повалюся, Ивашкина мясца наевшись!» — «Покатайся, поваляйся, Аленкина мясца наевшись!» Сидя на дереве, Ивашко просит помощи у гусака и улетает на нем. Гусак исполняет, вероятно, ту же функцию, что уточка у братьев Гримм. Терешечка (украинский Телесик, белорусский Пилипка) похищен, как и Бебенчюкас, прямо из лодки ведьмой Чувилихой, подделавшей голос его матери. Он спасается верхом на гусенке. Жихарь и Лутонь сумели изжарить трех дочерей Бабы Яги. Весьма аппетитно блюдо, приготовленное Филюшкой. Изжаренную дочь Яги он мажет маслом и прикрывает на сковороде полотенцем, а сам прячется на потолке с пехтилем (пестом для льна) в руках. Заслышав его дразнящий голос, Яга лезет на потолок и получает пехтилем по лбу ^[151].

В другой сказке три матери по примеру Бацулай идут за своими детьми. Хотя это довольно редкий мотив — обычно мать (мачеха) не встречается с ведьмой, а посылает к ней детей, — он, возможно, относится к глубокой древности: когда-то родители сами ходили к ведьме. В остальном эта сказка похожа на литовскую: оказание помощи, неправильное поведение и даже горшок, которым швыряют в ведьму ^[152].

В сказке «Баба Яга и Заморышек» герой и сорок его братьев приезжают на волшебных конях к дому Яги свататься к ее дочерям. Не смущенная таким количеством женихов — а одеяло на что? — Яга велит пить, гулять, свадьбы справлять. Заморышек выходит из-за свадебного стола во двор, и обезумевший от страха конь, не раздумывая, советует ему меняться платьями с женами. Обмен осуществляется на брачных ложах. В полночь Яга кричит зычным голосом (непонятно, зачем так шуметь — братья же спят?), приказывая слугам рубить головы незваным гостям. Понатыкав на спицы отрубленные головы покойных жен, молодцы покидают гостеприимный кров ^[153].

Мотив сватовства имеется и в датской сказке «Эсбен и ведьма», но он добавлен туда позднее под впечатлением от восточных сказок. Братьев двенадцать, как в «Хитром Байбураке». Сбежавший Эсбен возвращается к теще за сокровищами, она ловит его, сажает в подпол и откармливает. Его бывшая невеста питает к нему симпатию и помогает обмануть свою мать (гвоздь вместо пальца). Впоследствии неблагодарный Эсбен впихивает девушку в печь.

Ну а теперь «Василиса Прекрасная» — самая выдающаяся русская сказка, объединившая в себе несколько мотивов. Василису ненавидят и мачеха, и две сводных сестры. Поэтому, когда в доме недостает огня, к Бабе Яге посылают падчерицу. Огонь же необходим — мачеха специально потушила свечу в разгар ночных работ по плетению, вязанию и прядению. Покойная мать оставила Василисе куколку, изрекающую полезные советы. По мнению Проппа, это фетиш, представляющий собой инкарнацию умершего ^[154]. По дороге в лес Василиса встречает двух всадников — белого (день) и красного (солнце). Третьего всадника — черного как ночь — она видит рядом с избушкой Яги, окруженной забором из человеческих костей. На заборе торчат черепа, чьи пустые глазницы ярко освещают лесную чащу. Яга появляется не менее живописно, чем Кацулай: «Послышался в лесу страшный шум: деревья трещали, сухие листья хрустели; выехала из лесу Баба Яга — в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает». Василиса нанимается служанкой и с помощью куколки выполняет сложные задания. Она не забывает подкармливать куколку, а та призывает ее не отчаиваться и молиться Богу. Кроме девочки, Яге прислуживают три пары рук, являющиеся на ее зов.

Перед уходом Василиса расспрашивает хозяйку о трех всадниках (это верные слуги Яги), но умалчивает о руках, за что удостаивается похвалы: «Я не люблю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем!» Однако, узнав, что Василису оберегает благословение матери, Яга выталкивает ее, дав взамен огня череп с горящими глазами. «Не бросай меня, неси к мачехе», — требует череп. В доме в отсутствие Василисы творились необъяснимые вещи — зажженный огонь сам собой погасал. Встречают падчерицу ласково, радуясь огню. И напрасно — свет, исходящий от черепа, сжигает в уголь мачеху и ее родных дочек. Зарыв череп в землю, Василиса перебирается на жительство в город ^[155].

В этой сказке отсутствует печь, но мотив сжигания (испепеления) сохраняется. Губящий людей огонь прибывает в дом посредством мертвой головы, а в башкирской сказке Убыр (мертвец) приходит туда следом за огнем по уголькам. Отметим также события, происходящие в доме Василисы после ее ухода. Не случилось ли нечто подобное в доме Гензеля и Гретель? Не этим ли вызвана скоропостижная кончина мачехи?

Мотива карающего черепа мы пока касаться не будем. Трех разноцветных персонажей встречает на пути в дом ведьмы упрямая девочка из сказки братьев Гримм «Госпожа Труде», относящейся к типу АТ 334 («Дом ведьмы»). Наплевав на запрет родителей, девочка идет взглянуть на госпожу Труде, пользующуюся дурной репутацией. Труде устраивает гостье то же испытание вопросами, что и Яга — Василисе. Но, в отличие от Василисы, девочка спрашивает не только об увиденном вне дома (черный, зеленый и красный человек), но и о том, что она заприметила в окошке: «Потом я смотрела в окошко и вас-то не видела, а на вашем месте сидел черт, и голова у него была вся в огне». «Ого! — восклицает старуха. — Значит, ты видела ведьму во всей красе! А я давно тебя поджидала — ты мне посветишь!» Ведьма швыряет ее в печь, обратив в деревянный чурбан, и девочка светит ей, как череп на заборе. Если соединить «Василису» и «Труде», получится тип 480 («Две девушки») с нетрадиционным критерием «правильности» поведения девушек: «Неразумный сквозь дверь заглядывает в дом, а человек благовоспитанный остановится вне» (Сир. 21: 26).

По мнению специалистов, «Труде» представляет собой интерпретацию стихотворения Т. Майера из «Женского альманаха» (1823). Но не думаю, что братья внесли туда педагогический смысл в назидание детям, не слушающимся родителей. Непослушание девочки вторично, гораздо важнее — ее диалог с ведьмой. Наличие исторических корней у этой сказки подтверждается параллелями с возникшей независимо от нее «Василисой». Братья использовали ведьму в роли героини, тогда как в австрийской и баварской версиях фигурируют демоны по имени Трут и Друт ^[156].

Русский вариант «Госпожи Труде» можно найти в быличке о крестнице лешего. Девочка отпрашивается у матери и идет в гости к крестному. Дверь в его дом подперта человеческой ногой, а в доме находятся чан, полный крови; человеческие головы и руки, висящие в печке; брюшина и кишки возле нее; женские груди, варящиеся в плошке. Входит леший, и девочка подробно выспрашивает у него обо всем увиденном. Он отвечает — «это замочек» (о ноге), «это квасок» (о крови) и т. д., — а потом съедает девочку ^[157].

Пора остановиться и перевести дух, иначе мы запутаемся в мотивах. Рассмотрим две главные сюжетные составляющие вышеизложенных сказок — изгнание (уход) детей и их встречу с враждебным существом, представляющим опасность для жизни. Первая составляющая неотделима от образа мачехи, вторая — от образа врага. Если враг — ведьма, между образами устанавливается взаимосвязь. Ведьма и мачеха связаны кровными узами (как правило, они сестры), а гибель одной нередко влечет за собой смерть другой, из хода событий отнюдь не вытекающую. Люти намекает, что злая мать (мачеха) и ведьма — одно и то же лицо или, по крайней мере, они сильно схожи ^[158].

Подтверждение этой мысли можно обнаружить в сказках других типов. У тех же братьев Гримм в сказках «Милый Роланд» и «Братец и сестрица» (первоначально так назывались «Гензель и Гретель») мачеха (Stiefmutter) является ведьмой (Hexe). Последняя сказка принадлежит к типу АТ 450 (русская версия — «Сестрица Аленушка и братец Иванушка»). В сказке «Ягненок и рыбка» мачеха умеет колдовать и превращает детей в животных, а в сказке «Шесть лебедей» ведьма — это мать будущей мачехи, выдающая ее замуж за короля. В сказках о мертвой царевне и разбойниках (Андреев 709) мачеха частенько подменяет Бабу Ягу ^[159].

В сказке братьев Гримм «О заколдованном дереве» (АТ 720) мачеха убивает пасынка, разрубает его тело на куски и варит студень, которым угощает своего мужа, отца ребенка. Сестра хоронит косточки брата под деревом: «От дерева отделился как бы легкий туман, а среди тумана блистал и огонь (!), и из этого-то огня вылетела чудная птица и запела чудную песенку». Огненная птица донимает своей песней мачеху, которая в итоге гибнет, а мальчик оживает. Колдовскими способностями мачеха вроде бы не наделена, но ее повадки в точности такие же, как у ведьмы-людоедки. Поэтому во многих иноязычных вариантах типа 720 она названа ведьмой. Убитый мальчик может превращаться в дерево, пирог, птичку. Обычно птичка роняет на голову мачехи мельничный жернов — тот самый, что утопил ведьму в дагестанской сказке. Есть и другие параллели с типами 327 и 328. В румынской сказке перед историей с деревом и птицей отец заводит брата и сестру в лес, а девочка отмечает путь угольками ^[160].

У Я. Гримма были основания увязывать сказочное колдовство с существами женского пола ^[161]. Величая героиню «Гензеля и Гретель» то женщиной, то мачехой, то матерью, авторы, возможно, соотносили ее с красноглазой старухой из леса.

Образ мачехи тщательно изучен представителями различных школ. Для любителей природных и сезонных аллегорий падчерица — это заря (весна, солнце, молодая луна, новый год), а мачеха — ночное небо (зима, туча, убывающая луна, старый год). При таких ассоциациях толкование сказок выливается в некое подобие метеорологических прогнозов и фенологических наблюдений. Так, по мнению Афанасьева, в «Василисе Прекрасной» изображен конфликт между солнечным светом (Василиса), бурным ветром (мачеха) и темными тучами (сводные сестры). А если учесть трех всадников и Бабу Ягу, олицетворяющую злые силы природы, экологической катастрофы не избежать!

После изобретения первобытного общества к его традициям обратились за разрешением коллизии мачеха — падчерица. Одни решили, что там было принято изолировать девушек, достигших зрелости. Девушки, обиженные за это на мать или мачеху, со скуки насочиняли кучу сказок. Другие (понятно кто) сочли эти сказки порождением сексуальных желаний. Оказывается, мать заменили мачехой, чтобы замаскировать аморальность устремлений дочери. Затем в бой вступила тяжелая социальная артиллерия с ее главными орудиями — матриархатом и патриархатом. Профессор А.М. Смирнов-Кутачевский очень трогательно повествовал о бедной мачехе, отстаивающей интересы своих дочерей и воплощающей материнский инстинкт со всей его «неистребимой силой». Этот пережиток матриархата осуждается сказкой, принявшей сторону новых патриархальных ценностей.

Мелетинский, лучше профессора осведомленный об «эпохе материнского рода», полагал, что мачех тогда попросту не было. Они появились уже в патриархальном обществе в связи с нарушением первобытного брачного закона (эндогамии). Патриархи умыкают жен из чужих племен, а те издеваются над дочерьми неродного племени. Так что ни о какой семейной драме речи быть не может — ох, уж эта буржуйская семья! — в сказках отражена общественная трагедия, вызванная распадом рода. При патриархате иную оценку получает убийство детей. В прежнем обществе их убивали часто, особенно во время голода (после такого заявления отсылки к средневековому каннибализму покажутся цветочками), теперь же они стали гордостью отцов, и если кому и дозволяется зарезать пару-другую детишек, то только мачехе.

Чужеродностью мачехи вызвано ее сравнение с ведьмой: представители чужого племени рисовались первобытному человеку как исконные враги, людоеды. При этом Мелетинский понимает, что «первобытная» колдунья не похожа на ведьму европейских сказок. Ничего потустороннего, волшебного в ней нет (мы скоро в этом убедимся). Поэтому он отвергает полное тождество между ведьмой и мачехой. «Фантастичность» эпизодов с ведьмой, по его мнению, чужда «бытовым» эпизодам с мачехой ^[162]. А те сказки, где мачеха колдует или прямо именуется ведьмой, он нипочем бы не назвал архаическими.

Пропп тоже не хочет буквально понимать сродство Бабы Яги и мачехи (матери). Они лишь принадлежат к одному родовому объединению, в рамках которого вершится инициация. У Проппа образ мачехи тускнеет, уступая место образу врага — руководителя обряда. Поэтому мы на время оставим мачеху в покое и изучим механизм инициации.

С возрастом мальчики выходят из-под управления матери и переходят под управление отца или дяди, а девочки остаются под управлением матери. Место проведения обряда запретно для женщин, поэтому мальчика отводит в лес отец. О доисторической практике убийства детей Пропп не упоминает. Согласно полученным им «материалам», убийство это — символическое. Первоначально церемонией посвящения юношей в охотники руководила женщина-вещунья (с этим согласился даже такой солидный историк, как Рыбаков), а затем ее сменил учитель-мужчина.

Попытка Яги сжечь детей вызывает отчаянное сопротивление. Если же это делает лесной учитель (огра и дьявола Пропп не учитывает — они не архаичны), ученик приобретает всеведение. Матриархальные отношения вступают в конфликт с исторически вырабатывающейся властью мужчин ^[163].

Но как в доме, предназначенном для мальчиков, очутилась девочка (сестра)? Участие девочки отражает церемонии последующей возрастной стадии. В мужских домах живут не мальчики, а юноши. Такой дом запрещен для женщин в целом, но этот запрет не имеет обратной силы: женщина не запрещена в мужском доме. Там находятся незамужние подруги юношей, и прежде чем быть выпущенными оттуда, они тоже проходят обряд посвящения, чтобы гарантировать сохранение тайны дома. Лишь с развитием патриархальных отношений происходит отделение подруг (гетер) от жен и девственниц ^[164].

Рассмотрим же, наконец, мифы и сказки тех народов, что недалеко ушли от инициации. Начнем с эскимосов. Сказка «Великанша Майырахпак» очень схожа с европейскими и азиатскими. Тут и поимка девочек в мешок, и привязывание мешка к дереву, и бегство, и лопнувший живот великанши ^[165]. В другой сказке две дочери, брошенные отцом, поселяются в доме двух братьев-людоедов. Людоеды откармливают девиц, но при этом сожительствуют с ними. Младшая сестра жалуется старшей: «Каждую ночь муж тычет пальцем мне в бок». Обнаружив в углу хижины человеческие кости, они догадываются о цели этих тычков. Старшая дочь рожает мальчика, и тогда людоеды договариваются съесть младшую. Сестры убегают вместе с ребенком и приносят внука счастливому дедушке ^[166]. И в этой сказке, несмотря на эпизод с новорожденным, ощущается евразийское влияние. Надо копать глубже — в Африке и Америке.

Мадагаскарская сказка о храбром Фаралахи и шести его братьях — явная реплика на сюжет Перро, но в ней есть детали из иных знакомых нам сказок: откармливание, отправка врага за водой, животное-помощник (мышка), лопнувшие животы ^[167]. Ангольская сказка «Три сестры» начинается прозаически: сестры и их подруги направляются к одной старухе, мастерице по татуировкам. Старуха оставляет их у себя и поит вином, но младшая сестра Муйонго не пьет. После того как татуировка готова, старуха вдруг превращается в двухголовое чудовище и стучится ночью в дверь к девушкам, прося у бодрствующей Муйонго «дать огонька». Нигде не сказано, что это за огонек и зачем он понадобился старухе. Недоумевающая Муйонго отвечает песней: «Не дам огонька, я еще маленькая! Не дам огонька, я тебя боюсь, я плачу!» Старуха, похоже, сама не знает, чего хочет, а потому требует все подряд — трубку, табак, воду. В ответ звучит та же песенка. Побежденная ее неумолимой логикой старуха удаляется ни с чем. Протрезвевшие девушки, выслушав ночную песню Муйонго, решают бежать. Старуха созывает знакомых чудовищ и вместе с ними гонится за татуированными беглянками. Те взбираются на дерево, чудовища грызут ствол, как ведьма в русских сказках, а девицы поют хором: «Большая птица, возьми нас с собой!» Аналогия с Ивашкой и Терешечкой была бы полной, если бы не поведение птицы: раздраженная песней, она выражает желание… взять в жены Бебеку. Ценой Бебекиного замужества девушки спасаются, а рухнувшее дерево давит насмерть всех чудовищ (зачем же они его грызли?).

Видимо, в первоисточник угодили несколько занесенных колонистами мотивов (ночная беседа с врагом, просьба дать огонь, перегрызание дерева), которым был придан местный колорит. К счастью, у нас имеются записанные на местах сказки зулусов (Южная Африка). Они чрезвычайно путанны и многословны, но нужные нам мотивы оттуда можно выудить.

Хлаканьяна (говорящее имя: «маленький хитрец», «ловкач») ворует у людоеда птиц из ловушек и попадается на птичий клей. Он сразу же принимается инструктировать людоеда: тот должен очистить его от клея и ни в коем случае не бить, дабы он не утратил весь свой вкус. Затем он выпроваживает людоеда из дома: «Положи меня в свой дом, чтобы я мог быть сварен твоей матерью, положи меня, чтобы я высох; сам уйди, а меня оставь дома». Людоед уходит, а Хлаканьяна переключается на мать, предлагая ей: «Я тебя и ты меня будем варить немножко». В памяти сразу всплывает исландская борьба. С матерью людоеда у героя столь же двусмысленные отношения, что и у мальчика с дочерью скессы. Полежав в горшке с водой, он вылезает оттуда, разводит большой огонь и начинает развязывать одежды матери. Женщина конфузится, но герой напоминает ей, что он «лишь зверь, который будет съеден твоими сыновьями и тобою». Наконец, мать забирается в горшок и благополучно варится, а Хлаканьяна надевает ее одежды. Удирая от сожравших мать людоедов, он превращается в палку-копалку. Преследователи ни с того ни с сего кидают ее через реку. «Вы меня переправили!» — резюмирует Хлаканьяна.

В другой сказке бегство от каннибалов описано подробнее. Убегающая девушка швыряет им кукурузные початки, а они их едят. Девушка влезает на дерево, людоеды усаживаются под ним, думая, что упустили беглянку, но та, не в силах удержаться, пускает на них мочу. Такие вот незатейливые детали — без чудесных предметов, лесов и озер.

Сказки зулусов, несомненно, прошли цензуру, учитывая год их издания. Чтобы ощутить атмосферу подлинной инициации, надо воспользоваться грандиозным собранием мифов американских индейцев из книги Леви-Строса.

В мифе арауканов (Чили, Аргентина) птицы завлекают пятерых братьев на плантацию некоего хозяина табака. Птицы ему принадлежат, и братья тоже нанимаются к нему в работники. Далее описывается настоящая инициация. Чтобы сделать из мальчиков знахарей, хозяин дает им рвотное питье. Братья укрываются в хижине и, недоступные взорам женщин, блюют прямо в водопад, поглощающий звуки. Затем они нюхают и едят различные препараты, теряют разум и подвергаются болезненному испытанию: им протягивают волосяные веревочки через носоглотку. Двое отдают концы, а трое, став колдунами, возвращаются в родную деревню полностью облысевшими. Родственники с трудом узнают их, а они набрасываются на первую попавшуюся женщину. Та не хочет иметь дела с лысыми, и они обращают ее в камень, а членов собственной семьи — в духов, которые выращивают для них табак ^[168].

Функции ведьмы и мачехи совмещает в себе бабушка героев. В мифе кламатов (Южный Орегон) брат и сестра, уходя от бабушки, просят предметы домашней утвари не выдавать их. Шило, обделенное вниманием беглецов, рассказывает о них старухе. Бабушка неспроста преследует внуков, она уже давно заметила их настроения. Оказавшись на свободе, брат и сестра совокупляются, и у них рождается ребенок ^[169]. Бабушка находит шкуру медведя, надевает ее, становится зверем и убивает внука в чаще, где тот уединился для молитвы и поста. Затем она предстает перед внучкой и просит напиться. Пока бабушка утоляет жажду, молодая мать всовывает ей в задний проход докрасна раскаленные на огне камни и бьет в живот. Камни проскакивают в кишечник, выпитая вода закипает, и старуха сваривается изнутри. Внучка сжигает труп на костре. В другой версии того же сюжета говорится о распутстве бабушки, вероятно, имевшей свои виды на внука ^[170].

Инициации в этих мифах нет, но, на радость поклонников первобытной жрицы, мы можем отыскать следы участия бабушки в обряде. В мифе бороро (Боливия, Бразилия) подросток упорно отказывается посещать мужской дом в лесу и запирается в семейной хижине. Разгневанная бабушка решает по-своему «посвятить» внука. Она приходит к нему каждую ночь и, присев над его лицом, отравляет кишечными газами. Сон мальчика крепок, и он долго не может понять, откуда доносятся звуки и почему в доме такой «аромат». Он худеет, бледнеет, пока не догадывается притвориться спящим. Раскрыв секрет, он втыкает старухе в анальное отверстие заостренную стрелу, и ее внутренности вываливаются наружу. Очевидно, в этом мифе уже произошло «переворачивание» обряда: в отличие от хозяина табака, бывшая вещунья жестоко умерщвляется ^[171].

Продолжим поиски сказочных мотивов обрядового происхождения. В мифе варрау (Венесуэла, Суринам, Гайана) людоедка съедает младшего брата, а старшего приносит в корзине домой. Нарушив материнский запрет, две дочери людоедки открывают корзину. Их «борьба» с мальчиком происходит в гамаке. Сестры признаются в своем проступке, и мать соглашается женить победителя на младшей из них. Но тот должен ежедневно ловить рыбу. Устав от рыбалки, герой натравливает на тещу акулу и убегает вместе с женой. Измученная ревностью старшая сестра преследует их с наточенным ножом в руке. Они лезут на дерево, но свояченица успевает отрезать зятю ногу. Ради этой ноги и сочинялся миф — нога ожила и сделалась Матерью птиц. Однако вместо того чтобы спасти беглецов, она улетела на небо, превратившись в Пояс Ориона. Следом туда угодили одноногий муж и его супруга — Гиады и Плеяды соответственно. В аналогичном мифе анамбу (Бразилия) сбежавший от людоедки герой ищет приюта у обезьян, прячущих его в горшке; у змей, грозящих его съесть; у птицы макауан и у цапли туиуй, доставившей его домой к матери ^[172].

В другом мифе варрау мальчика Хабури прячет у себя (фактически похищает) колдунья Вау-ута. Она колдует над ребенком, чтобы тот поскорее вырос и стал ее любовником (вспоминаем Хлаканьяну и мать людоеда). Собственная мать и сестры Хабури, не узнавая его, старательно прочесывают лес. Истина открывается случайно. Дядья мальчика купаются в реке в обличье выдр. Хабури облегчился на берегу, и выдры сразу же учуяли экскременты племянника. После встречи с родными он хочет уйти от Вау-ута. Заманив ее в ствол дерева за медом, Хабури закрывает вход, и старуха превращается в лягушку. Теперь в древесных дуплах она квакает, оплакивая утраченного любовника. По поводу этого мифа Леви-Строс замечает: «С такой силой проявляется потрясающая творческая романтичность мифа… Рассказы такого рода позволяют нам с неотразимой очевидностью почувствовать, что первобытные люди наделены эстетическим чутьем, интеллектуальной утонченностью и моральным чувством».

Эстетическое чутье дает себя знать и в разновидностях мифа о Вау-ута. Уточняется, например, каким образом колдунья убыстряет рост мальчика: она удлиняет его пенис. У индейцев Великих равнин одинокая старая женщина ловит мальчика, ворующего плоды из ее сада, усыновляет его, а затем соблазняет. Научившись у своей матери и любовницы жизненно важным вещам (намек на инициацию), юноша убивает ее или выдает врагам ^[173].

В мифах о происхождении огня присутствует мотив сжигания приемной матери. В мифе варрау старуха (лягушка) воспитывает двух братьев, тщательно скрывая от них свое умение разводить костер. Но братья выслеживают старуху и сжигают из отвращения к тому, что она делает — изрыгает огонь и извлекает из горла белое вещество. В мифе таулипанг (Венесуэла, Бразилия) старуха разжигает костер посредством пламени, вырывающегося из ануса. Ее тайну выдает девочка. Упирающуюся старуху связывают, кладут на дрова и силой раскрывают анус ^[174].

Ну и наконец, вариант типа 328. В мифе крахо (Бразилия) обиженный женой индеец покидает дом вместе с сыновьями и дочерью. Встретив на реке людоеда, братья превращаются в водоплавающих птиц и воруют у него рыбу. Девочка же, не таясь, подходит к людоеду, а тот влюбляется и предлагает ей руку и сердце. «Ты недостаточно разукрашен для жениха, — говорят братья. — Давай мы поджарим тебя на костре». Людоед соглашается и умирает в огне. Веселая семейка уходит, но девочка вспоминает о забытом у костра браслете. Она возвращается, роется в золе и достает оттуда возбужденный пенис людоеда. Это новоявленное чудовище, не нуждающееся, конечно же, в сапогах-скороходах, яростно преследует беглянку. Та пересекает реку на спине крокодила. Крокодил соглашается на роль перевозчика при условии, что девочка после оказанной услуги… нанесет ему оскорбление. Для «оскорбления» девочке явно не хватает опыта, поэтому крокодил в свою очередь гонится за ней, а она спасается благодаря не столь изощренным во вкусах страусу и осам. В мифе варрау девочка, оказавшись в похожей ситуации, живет с похитившим ее ягуаром. Ягуар с наслаждением лижет ее менструальную кровь. В итоге она хитростью опрокидывает на него кипящий котел и убегает ^[175].

Мне не хотелось бы, читатель, навязывать тебе свое понимание «творческой романтичности». Ты вправе соглашаться и с Жирмунским, и с Леви-Стросом. Нам нужно лишь понять, насколько содержание этих мифов соответствует евразийским сказкам, связанным с инициацией. Предположим, что у предков цивилизованных народов были в древности подобные мифы. Тогда при переоформлении в сказку они должны были кардинально измениться.

Во-первых, из них должны были испариться все непотребства — помните жалобы Эстес на их отсутствие? Можно ли представить, чтобы Гензель спаривался с Гретель, ведьма домогалась Ивашко или Терешечку, а великан посылал вдогонку Молли Вуппи свой пенис? Не забудем, что сказки стали достоянием детской аудитории относительно недавно и следы разгула плоти вопреки христианскому влиянию (а большинство ученых признает языческие корни сказок) там должны были уцелеть. Но исландских шахмат и сватовства богатырей, право слово, маловато для такого заключения.

Во-вторых, сказки должны были сохранить как можно больше обрядовых деталей. Не только пресловутые глотание и извержение, не только сжигание и варка в котле, но и наркотическое и алкогольное опьянение, рвота и испускание газов, убийство через задний проход и, конечно, тот же секс: вступление в половую связь с участником обряда — один из самых устойчивых мотивов «первобытных» мифов ^[176].

С другой стороны, налицо сходство побочных мотивов, например бегства во всех его подробностях: влезание на дерево, переправа через водоем, использование птиц. Лишь образы помощников сильно разнятся — трудно найти в Европе кого-либо подобного шаловливому крокодилу. Огонь занимает важное место и в евразийских сказках, и в мифах дикарей, но в первых ему придано сакральное значение. Он не просто сжигает тела или применяется в быту.

Главное же отличие заключается в отсутствии у дикарей страшного волшебного существа — ведьмы, чьи повадки не свойственны обычным людям.

Обратимся же к подлинным истокам образа красноглазой старухи и прежде всего к самому яркому его аналогу — Бабе Яге. Яга-дарительница и Яга-воительница нас волновать не будут. В сказках типов 327 и 328 они практически не участвуют.

Благодушие Яги несколько преувеличено отечественными исследователями. Если М.Д. Чулков и М.М. Забылин сопоставляли ее с древней богиней — «адским страшилищем», поившим жертвенной кровью своих внучек, то Рыбаков, склонный идеализировать старых богов, вслед за Проппом величал Ягу повелительницей зверей, подчеркивая ее доброжелательность. По подсчетам Новикова, положительная роль Яги зафиксирована не более чем в трети всех текстов с ее участием, в остальных она — противник и гонитель героев, воплощение лжи, зависти, хитрости (но и глупости), скупости, жестокости, вероломства и коварства ^[177].

Ее имя подтверждает эту характеристику. По мнению М. Фасмера, Яга имеет соответствия во многих индоевропейских языках со значениями «болезнь, досада, чахнуть, гневаться, раздражать, скорбеть». Между тем jeza у сербов и хорватов — «ужас, дрожь, озноб», а у словенцев — «гнев»; jeze на старочешском — «ведьма, злая женщина»; jedza у поляков — «ведьма, злая баба, ярость»; jeza на старославянском — «болезнь». Другую этимологическую связь демонстрируют литовское neungti («пытать»), древнеанглийское inca и древнескандинавское ekki («беспокойство, боль»). Потебня возводит славянские формы к санскритскому корню «жечь» ^[178]. Все эти слова отражают свойства пропповской Яги — похитительницы детей (название не совсем точное — дети могут сами приходить к Яге).

На языке коми слово «яг» означает «бор, сосновый лес». Так именовали Яг-морта, человека звериного вида, жившего в лесу, промышлявшего разбоем и похищением людей. Пойманному чудовищу вбили в спину осиновый кол, а по другой версии, его сожгли живьем и пепел зарыли в землю. Вокруг кургана, служащего ему могилой, бродят призраки, а изнутри доносятся нечеловеческие вопли и завывания ^[179]. Сходство с Ягой несомненно. Сюда же отнесем болгарского Дядо Яга, съедающего непослушных детей. Тюркская, египетская, индийская и сибирская версии происхождения имени Яги кажутся мне сомнительными ввиду отсутствия в этих культурах соответствующего образа.

Внешний облик Яги недвусмысленно говорит о ее сущности. Яга изображается в виде огромной горбатой старухи, дряхлой и седой, с длинным крючковатым носом и торчащими зубами. В одной древней повести сказано о Яге, что она «пресмуглая и тощая, семи аршин ростом… на обе стороны торчали, равно как у дикой свиньи, зубы аршина полтора длиной; притом же руки ее украшали медвежьи когти» ^[180].

Где обитает Яга? Те, кто начитался Проппа, ответят: конечно, в лесу, на границе тридесятого царства. А вот и нет! О местности, где находится избушка Яги, в одних сказках почти ничего не говорится (таких сказок около половины), в остальных называются: лес; темный лес; густой лес; дремучий лес; «пусто кругом, не видать души человеческой»; непроходимый лес; лес и болото; «места пустынные»; места, где «конь по колена в воде, по грудь в траве»; болото; топкое болото; «ни стежки, ни дорожки»; чистое поле; «чистое место у моря». Иногда местоположение конкретизируется: в лесу «на воде у озера», у моря, у дороги, в тайге на лужайке, «возле дремучего леса», на лесной поляне. Отметим важнейший для нас факт: вода в не меньшей степени ассоциируется с Ягой, чем лес.

К тридесятому царству отнесена лишь дарительница, а похитительница детей, напротив, живет недалеко от людского поселения: на берегу реки, в близлежащем лесу, куда герои запросто отправляются за грибами. Порой Яга владеет яблоневым садом и богатством, переходящим затем к герою ^[181]. По наблюдению Новикова, на действиях похитительницы стоит печать деревенской обыденности, однако не в той степени, что у людоедок в мифах туземцев. Эта обыденность не простого человека, а деревенской ведьмы, которая, по словам С.В. Максимова, приравнивалась на Руси к Яге. Ведьма, как и Яга, живет в избушке на курьих ножках, где она, по олонецкому сказанию, вечно кудель прядет и в то же время «глазами в поле гусей пасет, а носом (вместо кочерги и ухватов) в печи поварует» ^[182]. Это некое существо в обличье бабы, живущее по соседству и копирующее человеческие манеры.

Прядение — одно из повседневных занятий Яги. Типичная сказочная коллизия — описание избушки на курьих ножках, в которой сидит одинокая женщина с веретеном ^[183]. По утверждению Н.В. Будур, именно Яга-пряха выполняет в сказке двойственную функцию: зла и страшна для тех, кто ее не почитает, но добра к тем, кто обращается к ней вежливо ^[184]. Такая двойственность наблюдается в основном в сказках типа 480. В остальных случаях пряха из избушки враждебна и прожорлива — помните Убыр, прядущую шерсть?

В трактовке образа Яги превалируют два взгляда: 1) Яга — мертвец; 2) Яга — проводник в мир мертвых. Я специально их разделяю: мертвец не обязан участвовать в «проводах». Пропп же хитроумно их смешивает, поскольку вторая трактовка для него важнее — она хорошо вписывается в инициацию.

Почему Яга — мертвец? Во-первых, она проживает в гробу. Во-вторых, у нее костяная нога. В-третьих, она слепа. Тело Яги занимает всю избу: «Впереди голова, в одном углу нога, в другом другая. На печке лежит Баба Яга, костяная нога, из угла в угол, нос в потолок врос». Это не хозяйка велика, а избушка мала. Яга напоминает собой труп в тесном гробу или в специальной клетушке, где хоронят или оставляют умирать ^[185]. Согласимся с Проппом с небольшой поправкой: размеры Яги все же могут колебаться — от щуплой старушки до великанши. Такие метаморфозы под силу представителю мира мертвых, например Лауме.

Пропп не акцентирует внимания на «специальной клетушке». Слово «курья» («курная») в его понимании свидетельствует о зооморфном облике Яги, доказывающем ее происхождение от тотемного животного. Ученый так увлечен дикарями, что готов приписывать несчастной Яге роль за ролью — она и хозяйка леса, и жрица, и тотем. Между тем фраза «курья нога» полна неясностей. Изба Яги могла сохранить куриные ноги по аналогии с избой крестьянина, чей декор имеет и птичью голову, и гребень, и крылья, и перья. Но слово «курная» может происходить не только от «кур» (петух), но и от «курити» («раскладывать огонь, разжигать») ^[186]. А слово «курья» на старорусских наречиях означает «продолговатый речной залив», «заводь» и т. п. Получается, Яга живет на болоте (курье), на курьей ниже (низина).

Болото и вправду входит в число местоположений избушки Яги. Но нас пока интересует очередной намек на огонь. Не исключено, что пропповская клетушка — это не что иное, как домовина, небольшой сруб, расположенный над землей на «курных», то есть окуренных дымом, столбах. В такой «избе смерти», по мнению А.Л. Барковой, славяне погребали своих мертвецов в VI–IX вв. Отверстие домовины было обращено в противоположную от поселения сторону, к лесу.

Рассуждая о костяной ноге — ноге скелета (мертвеца), Пропп снова вспоминает о тотеме. По его логике выходит, что первоначально Яга обладала ногой животного подобно карликам и демонам. А вот Г. Гюнтерт замечает, что представление о таких ногах могло родиться из описаний самих демонов как разлагающихся скелетов или чудовищных животных. Афанасьев связывает с ногой Яги нижнелужицкое слово kostlar — «колдун, чародей» (ср. готское skohsl — «злой дух») и старорусскую фразу «кощуны творить» — совершать действия, приличные колдунам и дьяволу ^[187]. Позднее мы встретим древнегерманский женский персонаж с птичьей лапой, у восточных же славян этими лапами наделялись русалки, оставлявшие следы на золе, пепле и песке ^[188].

Слепота Яги объясняется, по Проппу, ее нечувствительностью к миру живых: живые не видят мертвых, а мертвые не видят живых. Поэтому Яга вынуждена принюхиваться — не пахнет ли русским духом. Из тех же соображений ведьме приписаны тонкий нюх и красные глаза, указывающие на слабость ее зрения ^[189]. Этот вывод был принят большинством специалистов, и только Новиков усомнился: если Яга слепая, зачем герою, который наперед знает все уловки противника, прятаться от нее? Зачем превращаться в булавку и другие мелкие предметы? В некоторых сказках Яга не только слышит и чует, но и прекрасно видит. А главное — кроме ведьмы, принюхиваются и разыскивают спрятавшихся героев многие сказочные чудовища[190].

Для Проппа последний аргумент не важен — он всех таких чудовищ подчинил архаичной старухе. Мы же не должны забывать: то зрячими, то слепыми являются не только мертвецы, но и прочие выходцы с того света. В первую очередь это касается самого повелителя тьмы. Слепота — верный признак связей с дьяволом. Литовцы называют черта akiatis — «слепой». По замечанию А.Е. Махова, метафизическая «слепота» — одно из определяющих свойств падшего ангела: он слеп в том смысле, что чуждый ему миропорядок и принадлежащая к этому миропорядку человеческая душа ему недоступны. Не потому ли сказочная нечисть вслепую гоняется за душами? В то же время в материальном мире дьявол необыкновенно зорок — Августин говорит об «остроте чувств» демонов, наблюдающих земные приметы. Дьявол постоянно видит своих слуг — грешников[191]. Точно так же в сказках преследователь замечает нерадивых героев.

У Яги много общего с нечистой силой. Достаточно указать хотя бы на помело как один из ведьмовских атрибутов. Помело происходит от древних магических посохов и палочек, использовавшихся для перемещения в пространстве ^[192]. Красные глаза присущи не только ведьмам, но и упырям ^[193]. Подобно последним Яга сосет кровь из бедра девушки или белые груди купеческой дочери ^[194]. Параллелью второму случаю служит средневековая легенда об императрице, умерщвлявшей дам, прикладывая двух змей к их соскам ^[195]. Этот прием навеян романским образом Луксурии — грешницы (дьяволицы), чью грудь сосут змеи, или, если угодно, образом крито-минойской богини со змеями ^[196]. Кроме Убыр и Жалмауыз Кемпир, к вампиризму склонна старуха Гамсилг — злой дух в мифологии ингушей и чеченцев ^[197].

Яга — далеко не единственная родственница красноглазой ведьмы. Их чешская, польская и сербская (Баба Рога) товарки живут в избушке в лесу или в горах, в компании летучих мышей, кошек, воронов, вызывают бурю и град, питаются детьми. Венгерская Босоркань может вызывать засуху, насылать порчу на людей и животных. Сербам известна также Гвоздензуба — злая старуха с острыми клыками, которая покровительствует прядению и наказывает ленивых прях. Клыкастых и костлявых лесных старух много у народов Кавказа: абхазская Арупап, грузинская Кудиани и др. Длинные зубы — признак колдовского таланта. Финское наименование колдуна — хамассуу (зуборотый) — связано с поверьем, будто у него вырастает особый зуб ^[198].

Справедливости ради заметим, что среди так называемых хозяек леса попадаются не столь уродливые существа: болгарская Горска Майка, сербская Шумска Майка, румынская Мума Пэдурий, древнеиндийская Араньяни, дагестанская Суткъатын и др. Но и они зачастую опасны для человека. Шумска Майка в виде молодой обнаженной женщины вступает в половую связь с мужчинами, завлекая их в глубь леса и к водяным мельницам, а на маленьких детей нападает в обличье отвратительной старухи. Мума Пэдурий — это разновидность вылвы, женского ночного духа, который может быть и добрым (белым), и злым (черным). Схожий образ, по мнению Рыбакова, существовал у древних славян, к примеру богиня Макошь, связанная с прядением и с водной стихией (но не с лесом). В случае мора и угрозы для жизни людей Макошь превращалась в злобное божество вроде Морены (от «мор», «морить»), которое впоследствии приняло облик Яги ^[199].

В общем, и Яга, и красноглазая ведьма могут олицетворять как мертвеца, так и иную потустороннюю сущность. В книге об английских привидениях я подчеркнул чудовищный облик представителей мира духов, в том числе и умерших людей, поэтому для удобства мы будем именовать Ягу, ведьму и подобных им персонажей просто мертвецами.

Но приобщают ли эти дамы к инобытию героя? Одного напутствия перед экскурсом в тридесятое царство недостаточно для такого вывода: похитительница детей и враждебная герою Яга с этим царством не соприкасаются. Правда, есть птицы (гуси-лебеди, белая птичка, уточка, гусак) — древнейшие вестницы иного мира, связующие героев сказок с избушками Яги и ведьмы. Но такое толкование образа птицы — лишь одно из множества, и Пропп его не развивает. Хотя в мифах туземцев присутствует птица, к самой инициации ее не приткнешь. Приобщение к миру мертвых, а значит, и к рангу посвященных осуществляется через манипуляции, происходящие в избушке: накормление и омовение, испытание болью (отрубание пальца), съедение и сжигание.

Еда, которую ведьма дает Гензелю и Гретель, а Яга — мальчику или молодцу, имеет ритуальное значение. Отведав пищи мертвых, герой в состоянии проникнуть в их мир. Молодец туда рвется, поэтому не боится пищи и даже просит ее у Яги. С теми же целями он моется в бане.

Полноте! Оттого ли герой требователен? Ведь он «холодный и голодный» и потому напоминает хозяйке о законе гостеприимства ^[201]. Таков контраргумент Новикова. От себя добавлю следующее. Если уж ссылаться на древние обычаи, следовало бы помнить: это не мертвые кормят живых, а живые — мертвых. У славян в поминальные дни полагалось ухаживать за гостями из иного мира — кормить их, топить для них баню, а также согревать их (!) с помощью специально разведенных костров. В древнерусских книгах XIV–XVII вв. осуждаются «моления навьям (мертвым) в бане» ^[202]. Навьи — это само воплощение смерти (лат. nahwe — «смерть», nahweht — «убивать»; чеш. naw, nawa — «смерть, могила», unawiti — «загубить»), чье имя похоже на Nya, отождествляемого с римским Плутоном в списке польских богов Яна Длугоша (1415–1480). Навьям родственны украинские навки (мавки) и болгарские нави — колдуньи, сосущие кровь у беременных женщин и детей и пьющие молоко у скотины. Считалось, что мертвецов желательно ублажить: в баньку сводить, за стол посадить ^[203]. Православному читателю, полагаю, знакомы пережитки этого обычая.

Неужели опять совершилось обрядовое «переворачивание» и мертвец принялся кормить живого? Отнюдь нет. У отсталых народов бытуют такие же обычаи, например, у калифорнийских индейцев близкие приходят каждый день в течение года в те места, которые часто посещал покойник при жизни, и оставляют там еду ^[204].

Чтобы обосновать ритуальный характер отрубания пальца, аллюзией на которое служит его ощупывание, Пропп ссылается на Г. Вебстера, обнаружившего этот жестокий обычай у туземцев ^[205]. Мелетинский идет еще дальше. Он видит обрядовые следы в… отрубании головы, символизирующем временную смерть и новое рождение неофита. Таким испытаниям подвергаются средневековые ирландские герои и Гавейн в романе о Зеленом рыцаре ^[206]. Интересно, как выкрутился бы Гензель, если бы ведьма захотела пощупать его голову? Разве что в клетке завалялась бы бесхозная черепушка…

«Первобытные» ритуалы ни подтвердить, ни опровергнуть невозможно. Либо вы верите в Пещерного человека а-ля Хлаканьяна, либо нет. Между тем пальцы и головы почитались в древности наделенными магическими свойствами. О мертвых головах мы еще будем говорить, а сейчас о пальцах: «Ведьмы в Германии, вырывая трупы маленьких детей и выкидышей, отрезали у них пальцы и потом в случае надобности жгли их и тем самым усыпляли всех живущих в доме». Чешские и русские воры старались добыть «мертвые» руку или палец. Отрубленные пальцы применялись в лечебных целях, а те же ведьмы не гнушались убивать детей для отрезания у них различных частей тела. На процессе ведьм из Наварры в 1610 г. было сообщено об использовании свечи, сделанной из руки младенца, удушенного до крещения ^[207]. Так что интерес сказочной ведьмы к пальцу оправдан.

К отрубанию пальца функционально примыкает мотив расчленения. Герой разрезает дочку ведьмы, а туловище самой ведьмы (Яги) могут разрубать на части и «затаптывать в тину» ^[208]. Следовало бы предположить, что бедному туземцу при инициации рубили что ни попадя, но мы лучше вспомним о традиционной расправе над беспокойными мертвецами: извлечь из могилы труп, расчленить его на части и сжечь.

По поводу съедения детей — и чужих, и своих (при счастливом исходе сказки полагается кушать именно своих) — с поклонниками инициации спорить опасно.

Они потрясают, словно бумерангом, австралийской старухой Мутингой с ее разрезанным брюхом, из которого извлекли оживших детей. Не потому ли, кстати, дочь врага заступается в сказках за чужака? Кроме зова плоти, допустима иная мотивация: она хочет быть сожранной вместо него, чтобы обрести чудесные знания.

Смысл пожирания собственных детей был раскрыт Жирмунским на примере пира Атрея и родственных ему сюжетов. В древнегреческом мифе Атрей подносит своему брату Фиесту мясо двух его малолетних сыновей, а в древнегерманском сказании о Нибелунгах Гудруна мстит своему мужу Атли за убийство братьев (в более поздней версии Кримхильда мстит своим братьям за убийство ее мужа Зигфрида), давая ему съесть сердца двух его сыновей, изжаренные на вертеле. Связи с ритуальным каннибализмом здесь нет, поскольку каннибалам запрещалось вкушать мясо кровных родичей. В основу этого сюжета положен принцип «за равное воздается равным» («мера за меру»), нашедший затем воплощение в сказочных типах 327 и 720. В типе 327 наказание врага и месть его жертвы воспринимаются как справедливое возмездие. Принцип «мера за меру» был распространен уже в доклассовом обществе, а его дальнейшими вариациями послужили закон Хаммурапи, библейское «око за око, зуб за зуб» и римский «закон талиона» ^[209].

Пропповскую инициацию ссылка на доклассовое общество не опровергает. Об этом обществе можно фантазировать сколько угодно. Сказано ведь, что дидактический элемент внесен в миф и сказку позднее — вот тогда и возникла «мера за меру». Вначале же ели не своих, а чужих детей. И не ради назидательного переваривания, а ради символического извержения.

Давайте снова заглянем в мифологию и историю. В античной Греции женщины нередко убивали своих детей, но, если не ошибаюсь, никогда не поедали.

Но было одно трагическое происшествие, наверняка повлиявшее на известный нам мотив обмана врага. Фемисто решила из ревности убить детей своей соперницы Ино и поручила рабыне накрыть ночью ее собственных детей черным, а детей Ино — белым покрывалом. Этой рабыней была сама переодетая Ино, которая переменила покрывала, так что Фемисто убила собственных детей и, узнав об этом, повесилась.

Похищение человеческих детей и их замена собственными (подменышами) — традиционное занятие всякого рода нечисти (демоны, ночные духи, эльфы, лешие, тролли). Ведьмы — похитительницы детей были хорошо известны римлянам. Петроний рассказывает, как «ведьмы, ночные колдуньи, которые все вверх дном ставят», утащили тело мальчика, а взамен подсунули пук соломы ^[210].

О пожирании детей на черных мессах и шабашах я распространяться не буду. Тема не очень приятная. О кулинарных пристрастиях ведьм свидетельствуют все посвященные им трактаты. Авторы «Молота ведьм» (1487) рассказывают несколько таких случаев, например о горшке, наполненном детскими головами, или о способе достижения искусства молчания: нужно сварить в печи перворожденного мальчика ^[211].

На Руси ведьмы в облике сорок или иных птиц, а то и просто в виде старух прилетали через печную трубу в дом беременной женщины и вынимали плод из ее утробы. Сорока-ведьма в известном смысле отождествлялась с Ягой: обе они воруют детей и обе норовят их съесть в жареном виде ^[212]. Не отсюда ли курьи ножки растут?

Из всех мероприятий в избушке Яги мучительней всего Проппу далось сжигание в печи. В ритуалах туземцев роль огня не слишком велика, зато человеческие трупы они, случается, сжигают ^[213]. В мифологии же, хотя и происходит сожжение людей и даже детей (например, богиней Деметрой), о возможности обретения бессмертия или получения тайных знаний оно не свидетельствует ^[214]. Да и смерть самой Яги ученый так и не смог объяснить «переворачиванием». Поэтому продолжатели его дела В.Н. Топоров и В.Я. Петрухин, не лишив Ягу статуса жрицы, поставили ее во главе другого обряда — кремации мертвых или трупосожжения.

Оказывается, у русов-язычников в этом обряде участвовала старуха, осуществлявшая приготовления к сожжению и устраивавшая все для будущего путешествия в иной мир. Погребенному сопутствовали конь или птица (орел) — те самые, что дает Яга герою в качестве волшебных помощников. Топоров привносит сюда мотив соединяющего миры дерева (столб на кургане, столбы домовины) и окружающих его животных, а Петрухин упоминает о крайне редких превращениях Яги в змею, лягушку и придавливании ее под корнями осины. Аналогами служат вредоносные мертвецы, связь с которыми Яги и без того очевидна, и литовский Совий, основатель трупосожжения и проводник душ, которого тоже хоронят в дереве. А мне приходит на ум не Совий, а любвеобильная Вау-ута, квакающая в деревьях. Но вот досада — огня в этом мифе нет!

Велика Яга Ритуальная! Когда же она успела обернуться трупом? По сути, речь снова идет о забвении ритуала. Жрица сохранилась в образе дарительницы (благодетельного покойника), которая не покидает своей избушки (домовины), а мертвец, вторгающийся в мир живых, принял образ воительницы и похитительницы. Он удаляется в иной мир древним способом — кремацией ^[215].

Ученые указывают на древнеиндийские и хеттские параллели русской жрицы, но это параллели мифологические, а Яга — сказочный персонаж. Почему не рассматриваются аналогичные персонажи европейцев, кавказцев, башкир, казахов? Не потому ли, что в их сказках дети сами идут к ведьме? То есть мертвец никуда не вторгается, а преспокойно лежит в гробу, тем не менее он очень вредоносен.

Не знаю, существовало ли у других народов что-либо подобное древнерусским домовинам (археология нынче творит чудеса), но первое описание трупосожжения с участием старухи на Руси содержится в «Записках» арабского дипломата Ахмада ибн Фадлана, ставшего очевидцем кремации знатного руса в ладье. Обряд был зафиксирован на Волге в 921/22 г. Старуха, названная автором «ангелом смерти» и «ведьмой», закалывала девушку, сжигаемую вместе с господином, а огонь разводил ближайший родственник покойника. Литовский же Совий впервые упомянут во вставке 1261 г. к русскому переводу «Хроники» Иоанна Малалы ^[216]. Как помолодела Яга! Где ты, убеленная сединами глотательница неофитов из каменного века?

Оставим в покое обряды, реальные и мнимые, и постараемся понять истинную роль сказочного огня. Он горит не только в ведьмовской печи. Огонь этот переносится героями с места на место. Он опасен для отрицательных персонажей — для самой ведьмы и ее отпрысков, для мачехи и ее родных дочек (череп у Василисы, огненная птица), для неразумных героев (гостья госпожи Труде).

Огню в древности присваивались три функции: жертвенная, апотропеическая (от грен, «отклоняющий зло») и очистительная. Язычники проводили детей через огонь и приносили их в жертву Молоху и Ваалу. Обычай этот сохранялся вплоть до Средних веков. В рукописи XI столетия записано о манихеях: «Когда же рождается у них ребенок [плод свального греха], на восьмой день все они собираются вместе и разжигают посреди своего собрания большой огонь, и затем ребенок проносится в ходе церемонии через огонь… и наконец ребенка сжигают в огне. Оставшееся же они тщательным образом сохраняют… и дают тем, кто стоит на пороге смерти, как если бы это было последнее причастие» ^[217]. Жертвенного огня в сказках нет, если только не рассматривать изгнание детей родителями как аллегорию жертвоприношения лесной богине.

По мнению Фрэзера, огненный способ избавления от вредных существ — ведьм, колдунов — был известей еще кельтским друидам, причем он распространялся и на диких животных (их сжигают и в сказках). К отголоску этого действа Фрэзер относит карнавальные шествия и костры, на которых сгорают чучела людей, животных и великанов ^[218]. Может, поэтому в западноевропейском фольклоре превалируют огры и тролли? Когда-то их тоже жгли по-настоящему.

Немцы же и славяне, чтобы отогнать ведьм, сжигали на праздничных кострах преимущественно их чучела, а в Румынии и Сербии огонь разводили для отпугивания вампиров. Христианские святые прибегали к помощи огня для защиты от демонов. Якоб Ворагинский (1230–1298) в «Золотой легенде» рассказывает, как демоны, посланные к дому святого Амвросия для искушений, не могут к нему приблизиться, видя вокруг всего дома «огромное пламя» ^[219]. Иными словами, ведьма и мертвец представляют опасность до тех пор, пока не сожжены, поэтому Убыр — мертвец несожженный ^[220].

Огонь подтверждал чистоту обращенных из язычников христиан. В валлийской повести «Бранвен, дочь Ллира» из цикла «Мабиногион» (XII–XIV вв.) в пламя бросают мальчика, чья мать заподозрена в связях с нечистой силой. Это средство было сродни прыжкам через огонь, известным у многих народов. Прыжки не только защищали от мертвецов и демонов, но и изгоняли смерть, поэтому костры нередко разводили после визита на кладбище: «По зарытии покойника в землю скачут иные народы через огонь, веря, что смерть и душа покойника следовать за ними уже не может» ^[221].

Огнем лечили болезни, вызванные происками нечистых духов; в Германии, например, клали в печь хворых детей ^[222]. Ну и наконец, как мы видели, огнем «отогревали» покойников или «родителей». Думаю, трупосожжение тут ни при чем — таким способом славяне пытались отделить предков от злых духов. Недаром эти духи (навьи) зачастую являлись на огонек под личиной умерших.

Сказочный положительный герой за редким исключением избегает действия огня, что, вероятно, объясняется влиянием христианства, удалившего из сказок огонь очистительный, но сохранившего огонь апотропеический, хотя, скажем, костры инквизиции по смыслу объединяли в себе эти две функции. То, что ведьма владеет огнем и даже пытается им управлять (дает огонь детям, хочет их сжечь), удивлять не должно: бесы страшатся огня, но их главарь правит адом в виде огненной печи, в которой пылают грешники ^[223].

Гораздо любопытнее следующий факт: вода не менее опасна для ведьмы, чем огонь. Та же Убыр не сгорает, не разрубается на части, а тонет в воде. Ягу затаптывают в тину. Но ведь и такой способ борьбы с нечистью практиковался нашими предками. Трупы колдунов, ведьм, упырей, еретиков и самоубийц кидали в воду — топили в озерной тине, болоте, реке, «затаптывали в трясину» (sic!) или обливали их водой. Считалось, что вода составляет труднопреодолимое препятствие для беспокойных мертвецов ^[224].

Если все «ритуальные» сказочные мотивы списать на позднейшие наслоения, что, собственно, останется от инициации? Ничего! И право, жалеть о ней не стоит. Комплекс «ритуализма» с огромным трудом изживается нашими фольклористами, несмотря на осознание ими всей условности пропповской модели. При желании инициацию можно отыскать где угодно — хотя бы в русской мифологии. Не верите? Тогда давайте проведем маленький эксперимент.

Есть у нас один замечательный и очень древний персонаж — банник (баенник), злобный дух, опасный для тех, кто нарушает правила поведения в бане. Обычно он выглядит как маленький старичок с длинной бородой или высокий лохматый мужичина с железными руками и огненными глазами, но может принимать обличья разных животных, между прочим змеи. Его эквивалент — банница (обдериха), женщина с широко расставленными глазами, длинными распущенными волосами и большими зубами, или банная бабушка, дряхлая добрая старушка, которая лечит от всех болезней. Банник напрямую связан с огнем, дымом, очагом. Неугодного ему человека он может запарить до смерти или засунуть в горящую каменку. В старину женщины чаще всего рожали в бане, месте теплом и удобном. Банник или обдериха похищали ребенка и подменяли его своим ^[225].

Обитает банник в замкнутом, ограниченном стенами сруба пространстве. «Человек, вступающий в баню либо выходящий из нее, — пишет Н.А. Криничная, — оказывается одновременно в двух мирах и двух измерениях: одной ногой он стоит в сакральном банном пространстве либо на его границе (порог), другой — за пределами этого пространства». Когда-то под порогом новой бани хоронили умерших, а позднее там зарывали черную курицу. По версии Н.Н. Харузина, похороны проходили в самой бане. На северо-западе России баня осмысливалась в качестве домовины или вместилища для гроба. В ней происходила встреча живых и мертвых. В.Ф. Райан так прямо именует баню пограничьем между мирами ^[226].

Невест перед свадьбой изолировали в бане, где их напутствовали банник или обдериха. Баня служила местом проведения гаданий, заговоров и т. п. На Русском Севере будущий колдун шел в баню на рассвете и призывал там лягушку, которую должен был проглотить. По сведениям Криничной, обучающийся колдовству проходил, по сути, обряд инициации: в полночь он пролезал в пасть огромного, дышащего огнем мифического животного (чаще всего собаки), которое сидело на полке, и вылезал из его зада. Магическим ореолом было окружено лечение болезней в бане. Особое значение придавалось «живой» воде (воде из родника) и «живому» огню, добытому посредством трения дерева о дерево на пороге бани. В старинной легенде Николай Чудотворец и поп лечат людей в бане: рассекают их на куски, моют каждый кусок и «собирают» заново ^[227].

Теперь понятно, кто такая Яга? Это бывшая обдериха — матриархальный образ, который позднее был заменен мужским духом (карликом и великаном), но сохранил ряд светлых черт (банная бабушка = дарительница) и тотемных признаков. Курьи ножки произошли от черной курицы, зарытой под порогом. Деревянная баня так же тесна, как избушка Яги, и так же ассоциируется с домовиной. Именно через баню осуществлялся вход в царство мертвых. Правда, баня не связана с лесом, но и Яга не всегда живет в лесу. А связь с водой очевидна. Избушка может стоять на «чистом месте у моря», то есть на задах огорода, у реки. Яга моет героя в бане.

Поскольку в бане проходила инициация, банные духи были благорасположены к детям, а с утратой смысла обряда стали их похищать. Однако невестам они помогают до сих пор. Вызывает недоумение лишь обнаруженная Криничной пасть, но ведь и Пропп за своими пастями «за три моря» ходил. Зато всплыла связь с огнем, которой у Проппа не было. Сначала огонь лечил и очищал, а после забвения принялся уничтожать людей. Ну а как вам расчленение и «воскрешение»?

Несложная цепочка рассуждений — и готов новый ритуал! Вы спросите, откуда взялась русская баня у других народов? Но ведь стояли когда-то в британских и германских лесах туземные дома с пастями. Чем баня хуже? А русские сказки — вообще самые архаические…

Кстати, о доме. Избушка Яги иногда бывает «пирогом подперта», «блином крыта». Этот «дом еды» вкупе с пряничным домиком Пропп относит к яствам мертвых, предназначенным для накормления героя ^[228], так что можно запутаться: дом с его пастью кушает неофита или неофит — дом?

Пропп умолчал о родине пряничных домиков — французской стране Кокань и немецкой Шлараффии. О пищевом изобилии он помянул и даже отметил его реакционность: мол, такие представления исходили от «сословия жрецов», а «трудовые слои» ощущали их вредность ^[229]. А ведь в образах названных стран воплотились именно простонародные мечты. Кокань начинает оформляться примерно в XIII в., а Шлараффия впервые упоминается в поэме Г. Виттенвейлера «Кольцо» (1410), хотя братья Гримм считали ее источником старонемецкое стихотворение XIII в. Домик из оладий, пирогов, пряников является непременным компонентом Кокани и Шлараффии:

В русском народном стихотворении говорится: «Стоит-то церковь из пирогов состроена, лепешками вымощена, оладьями вывершена, блинами покрыта». Такова и избушка Яги. Вероятно, Ягу вселили в нее по аналогии с ведьмой. Та живет в пряничном домике неслучайно: слово Schlaraffe на верхненемецком языке обозначает маску или уродливое лицо, ведьму или старую уродливую бабу. Этой связью мы наверняка обязаны «жрецам», осудившим Шлараффию. В поэме начала XVI в. туда попадают те, «кто презирает Бога и христианский мир, кто бесчестен и порочен, кто без боязни и усилий служит туловищу» ^[230].

Были в этих странах и молочные реки с кисельными берегами, и всяческие твари, приглашающие гостей откушать их по примеру сказочных печи с пирожками, яблони с яблоками, коровы с молоком и т. д. Правда, в отличие от домика, эти образы встречаются уже в античных мифах и в Библии. Молочное море выдумывает Лукиан, винные потоки описывает Телеклид, Страбон находит в Индии «источники частично с водой, частично с молоком, другие снова с медом, следующие с вином, четвертые с маслом» ^[231].

Что же получается? Ведьма ощупывает палец, так как ведьмы интересуются пальцами. Ведьма хочет съесть детей, так как ведьмы их едят. Ведьму сжигают, так как ведьм положено сжигать. Даже в пряничном домике ведьма живет оттого, что она — ведьма. Следовательно, красноглазая ведьма — это… ведьма. Неожиданный вывод, не правда ли? Но он не окончателен. Ведьма не просто ведьма, она — мертвая ведьма, обитатель мира мертвых. Ее нужно устранить не столько как ведьму, сколько как мертвеца, чтобы она не беспокоила живых (здесь я согласен с Петрухиным).

Остается выяснить, зачем дети сами идут к ведьме. Их туда заманили? Они выручают украденных братьев и сестер? Но в нескольких рассмотренных нами сказках они оказываются там случайно, приходят из любопытства или за огнем. Маленькая зацепка у нас имеется. Наши жестокие предки не только убивали и кушали детей, но и оставляли их в лесу, в межевой канаве, между морем и берегом во время отлива, то есть как бы на границе между мирами. Так избавлялись от незаконнорожденных, умерших до крещения, больных или просто лишних детей ^[232]. Эти дети подпадали под власть мертвых, в них вселялись бесы (например, в исландских утбурдов), они поступали в услужение к колдуну или ведьме и выполняли их приказы ^[233]. Не схожим ли путем шли Гензель и Гретель, Василиса, другие мальчики и девочки? Героиня нижеследующей сказки добровольно идет за веретеном в гости к весьма необычному персонажу.

Я неоднократно упоминал о типе АТ 480. Хотя в относящейся к нему сказке братьев Гримм «Госпожа Холле» («Госпожа Метелица») на первый взгляд ужасов нет, мы обязаны исследовать ее персонаж. Фон Франц права: без «светлого» начала (Холле) нельзя понять «темное» (красноглазую ведьму). Светлое светлым, но меня в детстве, как и героиню сказки, немного пугали «длинные зубы» встретившей ее старухи, пусть и сочетающиеся с «добрым сердцем» (на испуг девушки обратил особое внимание Потебня). Уже потом я узнал, что зубастость ничего хорошего не сулит.

В колодце, куда прыгает за веретеном обижаемая мачехой падчерица, могут проживать весьма злобные твари. В другой гриммовской сказке брат и сестра, упав туда, попадают к мерзкой русалке и спасаются от нее бегством с препятствиями. Падчерица же приходит в чувство на цветущей лужайке, где вынимает из печи готовый хлеб и трясет яблоню со зрелыми яблоками. Госпожа Холле, назвав себя, приглашает девушку поработать, как Яга — Василису. Девушка взбивает хозяйскую перину, благодаря чему на всем белом свете идет снег. В конце концов, она уходит от Холле, затосковав по дому, и в воротах, ведущих на землю, на нее проливается золотой дождь, облепляя золотом всю одежду. Позавидовав счастью девушки, ее злая и некрасивая сводная сестра идет тем же путем, отказывая нуждающимся в помощи. Ее обращение с периной оставляет желать лучшего, и на выходе из ворот на ленивицу опрокидывается котел со смолой. Холле захлопывает за ней ворота.

Вам не бросилась в глаза одна несообразность? Для чего там очутились печь и яблоня? Неужели для того, чтобы лишний раз подчеркнуть трудолюбие первой девушки и нерадивость второй? Но закон сказки гласит: тот, кому ты оказал помощь, должен оказать ее тебе. А в каком случае может понадобиться помощь? Если тебя преследует враг. Значит, от «доброй» госпожи Холле такого вполне можно ожидать.

Братья не стали ломать голову над германизацией избитого сюжета. Ведь у них был под рукой конкретный персонаж национальной мифологии — богиня Холле (Хольда). В качестве источника Якоб сослался на французские сказочки о водных феях, якобы зависящие от немецких мифов о богине, обитающей в озерах и колодцах. Такая фея была в ранней гриммовской версии — прекрасная госпожа колодца, которая обласкала героиню, одела ее в драгоценное платье и наделила способностью сыпать из волос цветы. Потом братья отказались от салонной приторности и вставили в сказку Холле. Но исторические корни образа самой богини ими раскрыты не были ^[234].

Тип 480 — один из самых популярных. Андреев назвал его «Мачеха и падчерица» ^[235] и великодушно разделил на шесть частей с участием различных персонажей: ведьма, Морозко, медведь, леший, черт, кобылья голова, Баба Яга и т. д. А Пропп скупой рукой свел все части воедино. И оба исследователя не ошиблись! За исключением тех сказок, которых мы коснулись выше, гигантская масса остальных на редкость однообразна. После типа 327 мы найдем здесь крайне мало новых мотивов. Отличаются же эти сказки в первую очередь персонажами, с которыми сталкиваются добрая и злая девушки.

В немецкоязычной версии из Трансильвании мы впервые обнаружим запретную комнату, в которую не велит заглядывать ведьма. Именно в этой комнате на падчерицу проливается золотой дождь. Ведьма, естественно, преследует девушек, так что здесь помощники (печь, собака и яблоня) оказываются на своих местах ^[236]. Запретная комната есть также в версии из Ганновера: девушка похищает найденное там золото ^[237]. В версии из Швалъма (Гессен) домик ведьмы сделан из блинов, хотя действие происходит в колодце, куда упала прялка. В версии из Падерборна ведьма пускает вслед за девушкой черную собаку. В другой версии из Гессена девушка попадает в дом никсы (русалки) с отвратительными волосами, аккуратно их расчесывает и получает подарки. В версии из Силезии вновь фигурирует волк, которому девушка выбирает вшей.

В версии из Тюрингии, которую пересказал Бехштайн, героиня приходит к дикому человеку, и тот предлагает ей выбрать между лучшим и худшим вариантами: лечь спать в мягкой кровати или вместе с кошками и собаками, завтракать за столом или со зверьми, получить золото или смолу. Каждый раз девушка выбирает худший вариант, но удостаивается лучшего. Ее жадная сестра поступает наоборот и наказывается ^[238]. В версии из Люцерна (Швейцария) вместо дикого человека — дети, живущие во дворце, куда падчерица попадает через мышиную нору ^[239]. В версии из Каринтии (Австрия) в доме незнакомой женщины девушка готова питаться крошками, спать в навозной яме, ездить верхом на палке, но хозяйка кормит ее молоком и хлебом, укладывает спать на перине, дарит белого коня.

Наиболее богата деталями версия из Нижней Австрии. Старуха, у которой служит падчерица, не велит трогать горшки и стирать пыль с двух сундуков — старого и нового. За работу девушка получает мало еды, но делится ею с живущими в доме собакой и кошкой. Старуха отлучается на год. В первую же ночь невидимка колотит в дверь дома и кричит. Кошка с собакой жестами советуют не открывать дверь. В час ночи шум прекращается. Стук и крики слышны каждую ночь в течение года. Этот эпизод связан с испытанием страхом (в слово «испытание» я вкладываю психологический, а не ритуальный смысл), которое родственно испытанию сном. О них предстоит отдельный разговор.

В искаженном виде они угодили в ангольскую сказку о плаксивой Муйонго.

Вернувшаяся старуха приходит в восторг от порядка в доме. В награду она предлагает служанке выбрать старый или новый сундук. Девушка выбирает старый, наполненный мусором и пылью, а перед уходом открывает горшки. Оттуда вылетают плененные старухой души, они благодарят свою спасительницу и разлетаются. Девушка убегает, прихватив собаку и кошку, старуха не может их нагнать. Дома в сундуке обретаются драгоценности, собака превращается в принца, а кошка — в его сестру. Родная дочь мачехи не подвергается испытанию страхом, не освобождает души (ведь их уже нет), но вместе с новым сундуком забирает у старухи вторую пару животных. Дома из сундука вылезают горные духи, а собака и кошка оборачиваются демонами, которые хватают мать и дочь и бросают их в огонь ^[240].

Мотив освобождения пленников для типа 480 не характерен, в отличие от превращающегося в золото мусора, который имеется и в других типах. Такой мусор получает солдат в награду за службу черту в аду (сказка братьев Гримм «Чумазый братец черта»). Вопреки наказу хозяина солдат заглядывает в котлы, как падчерица в горшки, видит там души своих командиров и охотно подбрасывает дрова. Мотив выбора худшего предмета (сундука) — сугубо назидательный, он восходит к сборнику нравоучительных легенд «Римские деяния» (XIII в.) и был использован Боккаччо в «Декамероне» и Шекспиром в «Венецианском купце» ^[241].

С версией из Нижней Австрии перекликается сказка братьев Гримм «Лесной дом», отнесенная к типу АТ 431. В ней тоже есть испытание страхом. Три сестры поочередно несут обед своему отцу-дровосеку. Обозначающие путь на вырубку просо, чечевицу и горох склевывают птицы, и девушки попадают в дом седого старика с длинной бородой. Две старшие сестры не выполняют его указаний — застелив постели, ложатся спать, не дождавшись хозяина. К тому же они не кормят курочку, петушка и корову, сидящих у печки. Старик запирает девушек в подполе. Младшая сестра, приласкав животных и улегшись в свою постель после того, как уснул хозяин, просыпается в полночь от страшного шума: «В углу что-то трещало и стучало, дверь распахнулась настежь и ударилась о стену. Все балки гудели, словно кто их из стены выворачивал; а потом и лестница как будто обвалилась, и наконец, что-то так грохнуло, как будто весь дом рухнул разом. Потом все опять стихло». Наутро старик обернулся королевичем (его заколдовала ведьма), а животные — тремя слугами. Видимо, испытание страхом неотделимо от колдовского заклятия.

К позднейшей модификации типа 480 относятся распространенные в Германии и Австрии душеполезные сказки, в которых брат и сестра встречают в лесу или на улице Деву Марию под видом старушки или Христа под видом старичка. Брат грубит, сестра отвечает вежливо. Оба получают коробочки с чертями и ангелами соответственно.

Еще одна разновидность обязана своей обработкой Базиле, в чьей сказке добрый брат попадает к двенадцати месяцам и награждается шкатулкой, исполняющей любые желания. Богатый завистливый брат получает от месяцев кнут, который избивает его до тех пор, пока на помощь не приходит добряк, делящийся с братом своим счастьем. Сказки о двенадцати месяцах появились затем в Греции, Чехии, Словакии (самый известный вариант). Обычно в них действует мачеха, дающая падчерице невыполнимые задания вроде сбора земляники в зимнем лесу. Сказка с земляникой есть даже в Японии, где вместо месяцев падчерицу выручает старый дед с белой бородой — «дух — хранитель наших гор» ^[242]. В России такую сказку первым обработал С.Я. Маршак.

У братьев Гримм сказку о месяцах подменяют «Три маленьких лесовика» (АТ 403). Три крошечных лесных человечка не только помогают падчерице найти землянику, но и награждают ее красотой, золотыми монетами, падающими изо рта, и счастливой судьбой, то есть браком с королем. Такая судьба ждет многих героинь типа 480, поэтому сказки о них часто включают в себя мотивы из «Золушки». Нерадивая сестра получает от человечков уродство, жаб и позорную смерть в будущем. Вообще-то маленькие лесовики (Haulemannerchen) немецкого фольклора добросердечностью не славятся. Они мрачны и злобны, как большинство цвергов, и имеют обыкновение завлекать в лес детей. Братья, озабоченные наплывом ужасов в своих сказках, нарочно облагородили лесовиков, придав им ряд черт из итальянских и французских сказок.

В Италии и Франции благодушие правит бал, а его главная распорядительница — фея — без устали размахивает волшебной палочкой. У Базиле скромная девочка, отказавшись от пышных платьев, прилежно расчесывает волосы трем красивым феям. Она проходит через золотые ворота, а ее сводная сестра — через двери конюшни со всеми вытекающими последствиями. В другой сказке, переделанной затем Перро, фея принимает облик старой женщины. У брата (младшей дочери) с уст сыплются розы, жемчуг и бриллианты, а у его сестры (старшей дочери) — лягушки и змеи. Добрые феи являются под видом нищих старушек в испанских и португальских сказках. Во французской сказке трудолюбивая девочка по указке Богоматери попадает в прекрасный сад с порхающими бабочками, а в бельгийской ей покровительствует Хлебная Мария, которую Фрэзер соотносит с древнегреческой Матерью Зерна — Деметрой ^[243].

В приторной итальянской сказке «Котята» падчерица через колодец попадает в дом, полный котят, хлопочет вместе с ними по хозяйству и награждается прибывшей кошкой. Сводная сестра издевается над котятами: одного тянет за хвост, другого дергает за уши, третьему обрывает усы; тому, кто шьет, ломает иглу, кто воду несет — опрокидывает ведро. Мотив издевательств над детьми хозяйки проник сюда из Восточной Европы.

Очень интересно начинается французская сказка «Ночные плясуны». Мачеха посылает падчерицу ночью в старинную часовню, где водятся привидения, якобы за забытым там молитвенником. По пути она должна миновать перекресток, где, по слухам, ночные плясуны (эльфы) устраивают свои игры и забавы. При свете полной луны девочка различает крохотных человечков в больших шляпах, которые вовлекают ее в свой хоровод, а поплясав, наделяют красотой и разумом. Сводная сестра обзывает человечков конским пометом и потом всю жизнь извергает этот помет с губ. В сказке совмещены две темы — британская с эльфами и восточноевропейская с нечистым местом, которая, увы, развития не получила, ведь девочки так и не дошли до часовни.

Норвежская сказка — копия нижнеавстрийской, только взамен старухи — троллиха, дающая нелепые задания (носить воду в решете, очищать до белизны черную шерсть). Но испытания страхом и заколдованных людей здесь нет ^[244]. В старой английской сказке девочек встречает настоящая ведьма, а роль запретной комнаты играет каминная труба, внутри которой они находят мешок с золотом ^[245].

В версии из Нортумберленда в доме ведьмы Клути живет кот — заурядное животное с оптимистическим взглядом на мир. Его мурлыкание наводит добрую Джанет на мысль заглянуть в трубу, хотя прежде ее умная, но жадная Кейт влезла туда без чьих-либо советов. Убегая, Кейт спрятала мешок на мельнице, но та, не дождавшись от нее помощи, дала подсказку ведьме. Джанет, поломавшись для вида («Вспомнила, что сталось с ее деревней: дома не топлены, дети сидят голодные, и все из-за этой ненасытной ведьмы»), без помех уносит золото. Но колебалась она не зря — ложка громко стучит по столу: узнав, что Клути утратила колдовскую силу и стала «бедной одинокой старухой», ей дарят немного гиней из мешка. Что-то я не припомню такой щепетильности у героев прежних сказок.

В других вариантах из Норвегии и Англии девушек одаривают и наказывают три огромных и страшных (или золотых) человеческих головы. Они всплывают из ручья (колодца) и требуют, чтобы девушки их умыли, причесали и поцеловали (положили на песок) ^[246].

Ну а как там в Исландии? Отыщутся архаические мотивы? Непременно! Три сестры поочередно отправляются за потухшим огнем. Они находят пещеру с горящим очагом и съестными припасами, готовят еду и дожидаются хозяина. Две старшие девушки гонят прочь вбежавшую в пещеру собаку, и та откусывает им руку и нос, после чего они, обиженные, удаляются. Младшая сестра Хельга, приласкав собаку, вежливо приветствует вошедшего тролля. Далее следует уже знакомый нам мотив выбора, вот только тролль гораздо прямолинейнее дикого человека и бородатого старика. Оставшись доволен стряпней Хельги, он предлагает ей поесть и лечь спать либо с ним, либо с собакой. Девушка выбирает пса, так как тролль чересчур уродлив. Вскоре снаружи раздается грохот, и Хельга в ужасе заскакивает на кровать тролля. Со спящего чудовища тут же спадает шкура, и оно оборачивается принцем ^[247].

В другой сказке нелюбимая дочь Хельга вообще никуда не уходит, а остается стеречь хутор в рождественскую ночь, когда ее семья уехала в церковь. На хутор заявляются аульвы (исландские эльфы, обитающие в холмах). Первым приходит голодный ребенок, и девушка его кормит, за ним — множество гостей. Девушка не обращает на них внимания и читает молитвенник. Наконец, в хлев, куда, она зашла подоить коров, заглядывает мужчина и приглашает ее отдохнуть с ним на сене. Хельга отказывается и за свое упорство удостаивается благодарности и награды от жены «отдыхающего». На следующее Рождество на хуторе остаются мать и любимая дочка. Должен разочаровать ценителей сказочной «клубнички»: до хлева дело не доходит. Все шишки достаются бедному ребенку. Раздраженные его приставаниями мать с дочкой ломают ему руку. Разъяренная мамаша-аульва избивает незадачливых женщин и переворачивает хутор вверх дном. С небольшой натяжкой эту сказку можно считать первой из тех, в которых описаны нечистые места.

Рассмотрев сказки Западной Европы, мы обнаружили практически все мотивы «Госпожи Холле», но не саму госпожу (Хлебная Мария не в счет). Правда, водная природа присуща некоторым персонажам, ее заменяющим (русалка, три головы), да и действие сказки часто происходит в колодце.

На востоке мы встретим целую россыпь заместителей, среди которых преобладают старушка и ведьма. В латышских сказках к доброжелательным персонажам относятся змея и старичок, живущий на небе, куда девушки забираются по бобовому стеблю, а к злобным — псоглавец (в славянских и балтийских землях так именовали кинокефала — человека с собачьей головой) ^[248]. В венгерских — Мать Луны и ведьма соответственно. С водой никто из них не связан, хотя Мать Луны велит девушкам окунуться в реку, чтобы обрести красоту. Жадная девушка окунается лишний раз, и на ее теле проступают темные пятна, а волосы спутываются ^[249].

Мотив выбора принимает порой откровенно морализаторскую форму. Старичок или старушка в приступе мазохизма распоряжаются топить баню костями, волочь себя за ноги и мыть навозной жижей, но добрая девушка использует дрова, несет хозяев на плечах и моет их водой. Нередко мать или мачеха погибают, удавившись с горя, лопнув от зависти, а иногда они прибегают к колдовству. Интересна в этом отношении карельская сказка «Пряхи у проруби». В роли мачехи здесь выступает Сюоятар — людоедка, на первый взгляд очень похожая на Бабу Ягу. Она живет в лесу, под землей, на берегу озера или реки и чаще всего сжигается героями. Само ее имя происходит от глагола «пожирать». Однако с водной стихией она связана прочнее Яги и даже передвигается по воде в лодке ^[250].

Прыгнувшая за веретеном в прорубь падчерица служит у безымянной старушки, в частности, моет и холит ее деток — ящериц и лягушек. Дочь Сюоятар хлещет и давит старушечьих деток, а дома из подаренного ей сундука вырывается огонь, палящий дотла и ее, и Сюоятар. В аналогичной сказке коми мачеха — обычная женщина, а девушки попадают в избушку Ёмы (старуха с железными зубами и когтями) и ее деток. Любимая дочка приносит в лукошке пожирающий огонь.

Гадких хозяйских деток приходится обслуживать героиням румынских, сербских и болгарских сказок. В Румынии детками заправляет старушка по имени Святое Воскресение, в Сербии — змееобразная Хала в виде уродливой старухи с волосами, полными вонючих червей (естественно, их надо вычесывать), в Болгарии — безымянная старушка, окунающая девушек в речные воды. Все эти добрые и недобрые персонажи расправляются с мачехой и ее дочкой, отослав им сундук со змеями ^[251]. Чешская сказка повторяет одну из немецких версий с ведьмой, запретной комнатой и погоней за девушками, причем среди помощников есть мостик.

Свои варианты с заколдованным принцем имеются в Сербии и Польше. В первом случае принц носит медвежью шкуру, во втором падчерица подвергается испытанию страхом (стук в дверь), пользуется советами петуха, собаки и кошки. То же испытание ждет сводную сестру. Она открывает дверь не вовремя, и ей сносят голову, сдирают кожу и прибивают ее к стене ^[252].

Самое популярное нечистое место в восточноевропейских сказках — это мельница. В греческой сказке падчерица отправлена мачехой на мельницу перед Рождеством. В полночь туда приходят калликанзарос (злые духи) и хотят ее съесть, но она обманом выманивает у них платья и драгоценности. Сводную сестру выручает мельник, и калликанзарос успевают лишь поцарапать ей лицо своими длинными когтями. Встреча девочек с калликанзарос (сербские караконджулы) неслучайна. Эти подземные демоны, имеющие связь с водой, появляются на Рождество и уносят младенцев из колыбели. Кстати, умершие на Святках дети тоже могут превратиться в калликанзарос ^[253].

В албанской сказке падчерицу на мельнице обступают джинны. Она заговаривает им зубы, стараясь протянуть время до крика петуха. Довольные беседой, они облепляют ее золотом, а невоспитанной сестре сворачивают голову набок. В польской сказке умная девушка обманывает чертей во главе с господином во фраке, желающим с ней потанцевать. Она заставляет их носить кучу вещей, якобы необходимых ей для туалета. Глупая сестра желает получить все разом и получает — господин танцует с ней до упаду, а потом отрывает голову. Сказка кончается неожиданно — примирением мачехи с падчерицей.

В украинских и белорусских сказках обман происходит в лесной избушке (обманывают лешего), в бане (чертей) или на кладбище (мертвеца). Мертвец может приползти домой к девушке подобно исландским аульвам, и ей приходится занимать его, пока не закричит петух ^[254]. Петух в мифах и легендах возвещает момент окончания власти нечистой силы над душами. Показательна в этом плане роль петуха в «Госпоже Холле» и других сказках — он кукарекает, когда девушки возвращаются домой из царства мертвых.

Забавный персонаж встречает девушек в украинских сказках. Это кобылья голова. Ее нужно пересадить через порог, посадить на печь и накормить. Исполнив эти поручения — особенно тяжело дается второе: голова так и норовит брякнуться с печи, — падчерица влезает в ее правое ухо, вылезает из левого красавицей и одаряется приданым. На радостях в кобыльей голове усмотрели не только обрядовую пасть, но и магический фетиш тотемного происхождения ^[255]. Мотив головы без тела не уникален — в русской сказке, как и на Западе, фигурирует человеческая голова. В нее, конечно, никто не залезает (она разваливается сама, образовав кучу золотых монет), а вот живым коням на Руси частенько доводится подставлять свои уши.

В ближневосточных сказках новых мотивов мы не обнаружим, да и коллеги госпожи Холле по большому счету те же, что в Европе. В кавказских сказках это мать дэва с волосами, полными насекомых, и Мать Ветров, льющая падчерице на голову воду из кувшина; в турецкой — старушка с зеркалом судьбы, с которой героиня вступает в нескончаемый обмен любезностями; в таджикских — демон Биби Се-Шамбе, покровительница ткачества и прядения, и т. п.

В Восточной Азии превалируют животные, в первую очередь — тигр с нарывами на голове, умудряющийся наполнить плетенку золотом для падчерицы и змеями для мачехи и ее дочки ^[256]. Обычно девушки отправляются куда-нибудь не за исчезнувшими предметами, а по хозяйственным нуждам: на поле к отцу, брату и невестке, как в пакистанской сказке, или на рисовые и кукурузные плантации, как во вьетнамской. В Индии, по наблюдению Мелетинского, падчерицу может заменять старая жена, изгоняемая из дома молодой. По приказанию дервиша она окунается в воду и становится красавицей; дервиш предлагает ей на выбор несколько корзин, и она выбирает худшую, которая оказывается полной золота ^[257].

Лишь японские сказки типа 480 богаты на демонов и ведьм. Есть в них и свои нечистые места. Умная старшая сестра помогает храму Дзидзосамы (божество — покровитель детей) избавиться от чертей-дебоширов, имитируя петушиный крик. Младшая, нагрубившая божеству, раньше времени кричит петухом и избивается полупьяными чертями.

Неоригинальны башкирские и татарские сказки — то подверженные мазохизму старухи (истопить баню соломой, затолкать туда в шею, попарить ручкой от веника) с волосами, наполненными золотом и самоцветами; то баня с нечистой силой, которой можно морочить голову до утра. Мачеха с дочкой гибнут от змей, выползших из сундука.

В нанайской сказке нет бегства, зато благоразумная девушка, возвращаясь из тайги от старушки, испытывается страхом: «Пока она шла по дорожке, ее преследовали разные звери, которые рычали, визжали, кричали на разные голоса, пугали и хватали ее за халат». Непослушная девушка прежде срока открывает свой сверток и атакуется змеями ^[258].

Персонажи русских сказок перечислены выше. Яга, по своему обыкновению, вредна сверх меры: заставляет носить воду в решете и мыть червяков, лягушек, крыс, насекомых. Из сундука вырывается губительное для мачехи и дочки пламя. В общем, Яга здесь сродни персонажам из Карелии и Коми.

Знаменитая русская игра в жмурки с медведем при участии мышки-помощницы описана также в латышской (псоглавец) и якутской (медведь) сказках. В одном из вариантов медведь женится на падчерице, не превратившись в царевича, но в целом такая дикость сказкам типа 480 не свойственна. Правда, есть странный вариант без родной дочки, но с падчерицей, которую мачеха услала в лес. Девушка готовит еду, а тем временем наступает «ночь длинная, жуткая, слова молвить не с кем, и скучно и страшно!». Не дождавшись старика, тролля и прочих кандидатов в царевичи, девица отворяет дверь в лес и зовет: «Кто в лесе, кто в темном — приди ко мне гостевать!» Услышал леший, обернулся молодцом, гостинцев принес. Повадился ходить каждый вечер, натаскал кучу добра. С таким вот, с позволения сказать, гонораром падчерица и возвращается домой ^[259].

Зимняя Холле с ее вызывающей снегопад периной может ассоциироваться с Морозко, старичком с длинной седой бородой, сковывающим воду «железными» морозами. Сказки с участием Морозко стандартны — девушкам надо не замерзнуть и порадовать старика «хорошими речами». Как следствие, тамошняя лексика не всегда нормативна. Родные дочки на все корки честят Морозко: «Убирайся ко всем чертям в омут, сгинь, окаянный!» — а мачеха, получив их трупы, примиряется с падчерицей после не менее бодрящего вразумления со стороны мужа ^[260].

Благопристойный вариант этой сказки был создан В.Ф. Одоевским в 1840 г. под явным впечатлением от «Госпожи Холле». В нем взбивают перину, а ледяной дом Мороза Ивановича находится в колодце, куда спускаются за ведром девушки. Образ добродушного деда весьма далек от грозного и омертвляющего божества подобного финскому Морозу, который «вспоен гадюками в чужих землях, мать его без груди, отец — злодей» ^[261].

Согласись, читатель, в сказках типа 480 нет такой захватывающей дух атмосферы иного мира, как в типе 327. Их сюжет проще и схематичнее, а Пропп считал простоту сказки верным признаком ее древности. Тем не менее из-за ряда уже известных нам мероприятий он называл архаическими именно сказки о ведьме и детях. Остается только признать его правоту. Эти сказки древнее, но не потому, что они зародились из инструкций к обрядам, а потому, что они отражают в художественной форме древнейший опыт встречи разных народов с ведьмами и великанами. В них почти нет других отрицательных персонажей (об их замещении животными мы скажем ниже), тогда как тип 480 просто кишит различными чудовищами — и добрыми, и злыми.

Можно предположить, что он представляет собой позднейшую интерпретацию типа 327, обладающую сильно развитой моралью. Все эти старухи, старики, черти, мертвецы могли быть вставлены туда случайно. Вот пример: раз в типе 327 есть дэв, значит, в качестве благодетеля, а не людоеда в типе 480 должна выступать мать дэва — явно надуманный персонаж. Но этим выводом нельзя ограничиться. Пропп сумел показать, что действующие лица типа 480 наделены важными функциями, присущими и типу 327. Эти функции, а также ряд образов вроде зубастой госпожи и голов без тел заимствованием не объяснишь.

Типу 480 ввиду его дидактичности дано намного больше толкований, чем типу 327. Образа дарителя (губителя) толкователи почти не касались. Их внимание было сосредоточено на конфликте мачехи и падчерицы, поведении двух девушек и т. п.

Афанасьев писал о путешествии двух душ в загробное царство, ассоциирующееся с блаженной областью света. Добрая душа становится золотой, то есть осиянной солнечным блеском, а злая поступает в туманное жилище демонических змеев и осуждается пребывать среди мглы и ненастья. Потебня, упомянув о солнечных лучах, дожде и граде, не забыл и о христианских мотивах, уподобив возвращение девушек рождению в новом теле с его добродетелями и пороками, внешними достоинствами и недостатками ^[262]. Эти два толкования в наши дни соединил католический богослов и священник Е. Древерманн. Девушки у него выступают как Дева Солнца и Дева Луны, мачеха олицетворяет нечестие внешнего, материального мира, госпожа Холле — справедливость загробного ^[263].

Проппу очень хотелось прицепить тип 480 к инициации, поэтому он поспешил интерпретировать ряд существенных деталей этих сказок. Так, помощь нуждающимся, в частности накормление животных, он отнес к умилостивительным жертвам, а игру в жмурки — к ритуальным пляскам или очередному испытанию неофита. О его взглядах на место девушки в мужском доме и необходимость ее посвящения мы уже говорили. Такое понятие, как испытание страхом, Проппу незнакомо. Внезапное исчезновение хозяев, визит невидимок, а также феномен невидимых слуг вроде пар рук из «Василисы Прекрасной» он объясняет некоей условной маскировкой тех, кто пребывает в символическом царстве смерти. Поэтому и юноши, жившие в мужских домах («лесные братья»), маскировались животными — обычай, породивший заколдованного принца. Церемония посвящения включала запрет на умывание. Не умываться — все равно что обмазываться сажей или глиной, окрашиваться в черный или белый цвет (сказочные смола и золото), то есть делаться невидимыми ^[264].

Все эти мудреные процедуры должны были найти отражение в мифах «первобытных» народов. Но их там нет. У южноамериканских индейцев самая распространенная ситуация, связанная с пребыванием женщины в мужском доме, — насилие, совершаемое над матерью ее сыном (сыновьями). Мать приходит в лесной дом, живущие там сыновья насилуют ее, а отец пытается отомстить или убить их (или они его) ^[265]. Можно ли считать отголосками этого безобразия предложение исландского тролля и зазывание русского лешего? Или они содержат намек на проституцию, процветавшую в мужских домах?

Мотив бегства Пропп трактует с позиций первобытного коммунизма. В древнем обряде волшебный предмет давался и возвращался мирным путем, а с возникновением собственнических отношений он стал похищаться. Похищение влечет за собой преследование ^[266]. Тут ученый готов признать первенство типа 480, ведь именно там предмет не только похищается, но и даруется мирно. Но как тогда быть с базовой инициацией из типа 327? Даже ученики Проппа признают, что «преследование характерно лишь для ограниченной группы мифических вредителей», прежде всего для ситуации «дети во власти лесного демона» ^[267]. В этой ситуации кража тоже случается (тип 328), но цель бегства — не унести ценный предмет, а скрыться, чтобы тебя не съели. Лишь после смерти врага можно ограбить его дом, и вот тогда собственнический инстинкт по-настоящему дает себя знать.

Уход и бегство с чудесным предметом фигурируют в основном в евразийских сказках, а в мифах дикарей практически отсутствуют. Героев здесь преследуют сплошь одни каннибалы и сексуальные маньяки. К вышеприведенным мифам добавим рассказы тоба и пилага (Аргентина, Бразилия, Парагвай) о детях, удирающих от матери-ягуара. Они роют яму и прикрывают ее листвой или прячутся в стволе дерева ^[268].

Жмурки и прятки от врага — довольно распространенный мифологический мотив, ни с какими ритуалами, конечно же, не связанный. Прятаться могут и те, кто, по словам фон Франц, избирает «интровертарованный способ непротивления злу», например Будда, который, будучи преследуем властелином демонов, удалился и сделался недоступным для зла благодаря своей невидимости ^[269].

Мелетинский не питал иллюзий относительно ритуальных корней сказок типа 480 и даже признавал, что основное их содержание — встреча с «нечистой силой» — частично отражает христианские представления. Естественно, об этих представлениях речь у него не заходит. Главное внимание он уделяет притесняемой мужем (соперницей) жене, замещающей падчерицу в фольклоре чукчей, эскимосов, индусов и полинезийцев. Жен выгоняли из дома в обществе, где была принята полигамия, — том самом, которому мы обязаны злой мачехой ^[270].

Перед тем как приступить к рассмотрению образа госпожи Холле, поговорим о воде. В сказках типа 480 немало персонажей проживает в колодце, в проруби, на берегу реки, а в типах 327 и 328 на границе владений врага зачастую находится водоем с перекинутым через него мостом.

Российская фольклористика школы Проппа несколько затушевывала эти факты. О связи воды с потусторонним миром известно давно, а вот в инициацию ее вписать сложно. Пропп уверенно заявлял: «Обряд посвящения производился всегда именно в лесу. Это — постоянная, непременная черта его по всему миру. Там, где нет леса, детей уводят хотя бы в кустарник»[271] — и следом цитировал Вергилия, описывавшего вход в иной мир: «Свод был высокий пещеры, зевом широким безмерной, каменной, озером черным и сумерком леса хранимой» (Энеида, 6: 237–238). То есть не один лес окружает царство мертвых, но и озеро. А вот цитата из Овидия: «Есть по наклону тропа, затененная тисом зловещим. К адским жилищам она по немому уводит безлюдью. Медленный Стикс испаряет туман» (Метаморфозы, 4: 432–434). И здесь тисовый лес сочетается с речными водами.

Безусловно, Пропп знал и о колодце, и о болоте, и о реке. Изменение места действия сказки его не беспокоило. Если бывший руководитель обряда приходил на дом, ученый так и писал: «Испытание происходит в самом доме» (о «Золушке»), Но водоемов в сказках действительно много, и они успешно конкурируют с лесом. Поэтому Пропп счел нужным уточнить, что море (водоем) сменило лес позднее, в обществе земледельцев, когда «лесная охотничья дичь перестала быть единственным источником существования и соответствующие обряды потеряли свой смысл» ^[272]. Вот так! И попробуйте возразить. Вам сразу укажут на охотящихся дикарей, которые за получением знаний неизменно идут в кусты.

Доказывать знаковое сродство леса и воды с царством мертвых я не буду ^[273]. Его корни теряются в глубине веков, и отделить лес от воды не легче, чем тисы от Стикса, а доисторических охотников от земледельцев. «Мифологисты» соотносили водную стихию с воздушной — между прочим, в связи с той же Холле — и этим объясняли ее потусторонность. Мы же скажем пару слов о средневековом восприятии леса и воды.

Г. Рупнель в своей «Истории французской деревни» отмечает, что лес всегда, начиная с периода неолита и до конца Средневековья, являлся для человека местом, которое воображение его «населило ужасами». Святой Перегрин, войдя однажды в темный лес, услышал чудовищный шум, завывания и вопли (не те ли, что слышат герои сказок в избушках?) и обнаружил, что находится посреди скопища демонов во всевозможных обличьях, которые возопили к святому: «Зачем ты явился сюда? Этот лес — наш» ^[274]. Современное воображение (назовем это так, хотя я бы предпочел слово «вера») больше не населяет лес ужасами, но человеку, угодившему туда ночью или заблудившемуся днем, все равно страшно, и страх этот гораздо реальнее первобытных ритуалов.

У воды же не столь, простите за каламбур, подмоченная репутация. С одной стороны, «места влажные и болотистые» в трактате Петра Тирского (XVI в.) тоже названы местом обитания демонов ^[275], а водяные и русалки бывают вредоноснее лешего. Но с другой — существовало поверье, что злой дух не в состоянии пересечь водный поток. Румыны считали, что проточная вода снимает все заклятия и ведьма не может ее перейти. О борьбе с мертвецами мы уже сказали. Сербы не забывали лить воду перед домом после возвращения с похорон. В Греции было принято увозить мертвое тело на пустынный остров, дабы вампир не преодолел морскую преграду, а на Руси покойника нередко пускали по воде. Память об этом способе погребения сохранилась в названии знакомых нам монстров — навьи, которое родственно латинскому navis («корабль») ^[276].

Теперь логика поведения сказочных чудовищ отчасти проясняется. Людоеды и ведьмы обитают в лесу и около воды, а во время погони не могут пересечь реку или озеро. Лес тоже вырастает на их пути, но сквозь него они, как правило, прогрызаются, вода же останавливает их окончательно (это подчеркнул и Пропп). Иногда река бывает огненной — вода и огонь дополняют друг друга в качестве апотропеев. Ту же роль играет и мост, по которому не могут пройти не только великан или дэв, но и грешники в аду. Они падают с него в адскую реку, где плавают инфернальные твари (впервые в «Диалогах» Григория Великого) ^[277]. Не оттого ли в славянских поверьях души убийц помещены под мост? Впрочем, мост может просто связывать два мира подобно Мировому древу.

Осталось сделать последний шаг — признать возможность существования благодетельных мертвецов, живущих в воде. Один из них — «светлая» ведьма госпожа Холле.

Но стоит откинуть крышку сундука немецкой мифологии, чтобы извлечь оттуда светлую богиню, и на нас полезут змеи и лягушки, как на мачеху с дочкой. Не зря братья Гримм не учли родословную Холле — для добросердечной владелицы снеговой перины она чересчур зубаста. Ее имя, образуемое от Hohle («пещера, нора») и Holle («ад») ^[279], ни к воде, ни тем более к небу отношения не имеет.

Самое раннее письменное упоминание о Холле (Хольде) содержится в «Пенитенциалии германских церквей» Бурхарда (965-1025), архиепископа Вормского, написанном между 1008 и 1012 гг. Бурхард был родом из Гессена и Тюрингии, где Хольду особенно чтили. Архиепископ пишет о женщинах, которые в определенные ночи отправляются на свои сборища верхом на животных: «Народная глупость именует такую ведьму (striga) Хольдой». В другой рукописи пенитенциалия она названа Frigaholda, вероятно, по аналогии с древнегерманской богиней Фригг, или Фрейей. Термин striga (stria) был знаком еще франкам и лангобардам, чьи церковные проповедники осуждали народные верования в таких ведьм, готовящих в котле варево и пожирающих внутренности человека ^[280].

Сведения о Хольде, купающейся в прудах и озерах, живущей в недрах гор или на дне колодца, владеющей чудесным садом, повелевающей снегопадами, расчесывающей свои волосы и награждающей крестьян щепками, превращающимися в золото, поступают лишь на исходе Средневековья. Хольда почиталась на многочисленных горах. Ее главными резиденциями были гора Хоэр-Мейснер между Касселем и Эшвеге (Гессен) и горный хребет Херзельберг около Айзенаха (Тюрингия). Херзельберг (Horselberge) известен с языческих времен как резиденция богов[281], а гора Хоэр-Мейснер (Hoher MeiBner) — с 1195 г. под именем Wissener, происходящим от древневерхненемецкого wisa («луг»), wizon («провидец») или wiz («белый»). Последний вариант наиболее вероятен: на горных склонах рано выпадает и подолгу лежит снег. Новое имя впервые упоминается в 1530 г. На горе находится холодный и глубокий пруд, считающийся входом в подземный мир Холле. О пруде и о связанных с ним легендах впервые поведал в 1641 г. ландграф Герман фон Гессен-Ротенбург. В пруду купались молодые женщины в надежде на беременность. В 1850 г. на берегу пруда была найдена римская монета (I в. до н. э.), а в 1937 г. велись археологические раскопки, обнаружившие черепки посуды. Предположительно в древности здесь совершались жертвоприношения[282].

Пруд, образующий вход в подземный мир — мир мертвых, нас уже не удивит. Ту же функцию выполнял колодец. В финно-угорском фольклоре колодец знаменовал собой вход в преисподнюю и представлял опасность для девушек, похищаемых его обитателями. Чехи думали, что утопившихся в колодце девиц призвала Била Пани. Колодцы с их змеями и жабами предназначались для грешников, а праведники заселяли родники с чистой ключевой водой, на берегах которых благоухали цветы, зрели на деревьях плоды и пели райские птицы. Кроме того, колодцы были подвластны колдунам и ведьмам. Первые хранили там град, а вторые закрывали колодцы с дождевой водой, чтобы устроить засуху ^[283].

Подобно водной стихии Хольда двулична. Юная и красивая, она носит длинное платье и белое покрывало; волосы у нее густые и золотистые. Но гораздо чаще она предстает суровой уродливой старухой с больной ногой (она долго вертела колесо прялки — отсюда и увечье). У нее страшное лицо, всклоченные волосы, длинный нос, веник в руках и коровья шкура, наброшенная взамен верхней одежды. Такова и госпожа Берта (Перхта) — заместительница Хольды в Швабии, Эльзасе, Швейцарии, Баварии и Австрии. Берта почти всегда сгорбленна, длинноноса, космата и, как и Хольда, наделена острыми большими зубами. Она величается железной, поскольку имеет железные нос и грудь ^[284].

Другая черта облика Хольды и Берты, свидетельствующая об их двуличии, — отсутствие спины, на чьем месте находится корыто или дыра. Даже когда Хольда спереди выглядит как девушка, зад выдает ее сущность. Это особенность многих выходцев из преисподней. Великанши и сродные с ведьмами существа носят на спине корыто. По украинскому рассказу, черт — «пан такий убраний, а ззаду кишки висять»; у уральских казаков о черте говорилось прямо, что у него спина корытом. Древесные девы, прекрасные с первого взгляда, сзади трухлявы. Финская «лесная дева» только спереди имеет вид женщины, а сзади оказывается корягой или переплетением ветвей с хвостом. У некоторых скандинавских фей красивые лица, но с обратной стороны они пустые. Лесная или горная Хульдра, героиня норвежских и датских саг, танцующая вместе с нимфами на деревенских лужайках, распознается по кончику коровьего хвоста, торчащему из-под белоснежных одежд ^[285]. У нашей старой знакомой Убыр тоже не бывает спины.

Еще один лишенный спины персонаж — германская госпожа Вельт, аналог древнеримской богини Волупии, олицетворявшей сексуальное удовольствие, веселье и радость жизни. Статуя Вельт помещена на южный портал собора Вормса (1298). Спереди статуя красива и элегантна, но спина ее покрыта жабами и змеями. Древер-манн в своем толковании сказки братьев Гримм весьма символично сравнивал мачеху с Вельт, противопоставляя ее Холле. Но эти богини, как убедимся, схожи не одними спинами. Полюса сходятся, а мачеха сливается не только с красноглазой ведьмой, но и с госпожой Холле.

Бабу Ягу, о которой наверняка многие вспомнили, ознакомившись с описанием Хольды-старухи, крайне трудно соотнести с благодетельной языческой богиней (хотя Рыбаков пытался это сделать). Но Хольда-девушка в анфас обольстительна, и вот мы уже читаем о «светлой богине рая, кроткой владычице блаженных душ», позднее обретшей демонический характер (Афанасьев); о доброжелательном духе, превратившемся в ведьму (Я. Гримм); об «архетипе безобразной ведьмы, сложившемся в Средние века», под который угодила прекрасная Холле ^[286].

Неужели христианство так исказило образ древней богини? Потебня сомневался в этом, ведь «уродливые черты Хольды очень глубоко коренятся в мифах». Согласно его данным, «существо со всеми признаками ведьмы как враждебного образа» предшествовало христианской эпохе ^[287]. Мы видели, как священники успокаивали свою паству, напутанную Хольдой в ведьмовском обличье. В Средние века она считалась в народе предводительницей ведьм или ночных духов, покидающих свои дома и слетающихся на шабаш. В хронике аббатства Тегернзе (Бавария) в 1468 г. сказано, что «госпожа Перхт бродит по ночам, водя за собой толпу женщин» ^[288]. О ритуалах, связанных с культом Холле с «уродливым рылом и страшным носом», упоминает в 1522 г. Мартин Лютер. Мартин из Амберга называет ее «Перхтой с железным носом», а Эразм Альберус (1500–1553) говорит об армии женщин с серпами в руках, следующих за госпожой Холле. Доныне на Рождество в альпийских регионах Германии, Австрии и Швейцарии проводятся шествия в масках, имитирующие средневековую процессию Холле ^[289].

Но наряду с этими существовали иные представления. В XIII в. некоторые крестьяне сопоставляли Холле с Девой Марией, о чем свидетельствует цистерцианец Рудольф, автор сборника суеверий, составленного в 1236–1250 гг. ^[290] Благодаря фантазии народа, ожидающего земных благ от новой госпожи загробного мира, родилась на свет фея с палочкой, в сусальном облике которой, особенно со спины, время от времени проступают черты древней хозяйки преисподней. Наши современники забывают, что «бабушка Сатаны… на самом деле порождена воспоминанием о мрачной богине Кибеле, или Хольде» ^[291], и что именно христианство облагородило народную каргу.

Что общего в повадках Яги и Холле? В мифах (но не в сказках) Холле может исполнять роль воительницы, возглавляя Дикую охоту — конное войско мертвецов и уподобляясь самому богу Одину; в этих случаях ее иногда называют Годе или Воден. Охота нередко происходит на небесах, и мифологическая школа усмотрела в ней грандиозный спектакль с ветрами и облаками, дождями и колодцами. Ко двору пришлась снеговая перина, по поводу взбивания которой припомнили народное выражение «Старухи вытрясают свои юбки», употребляемое в смысле «Снег идет». Кстати, под старухами здесь разумеются именно ведьмы. В XVI в. многие полагали, что «ни град, ни снег, ни гром и ни молния, ни дождь и ни бурный ветер не сходят с небес по велению Господа, но поднимаются хитростью и силой ведьм и заклинателей» ^[292].

Склонность Хольды и Берты к прядению и ткачеству, их благоволение к трудолюбивым пряхам и ненависть к ленивым — черта почти всех волшебниц из мифов и сказок. Именно поэтому девушки из типа 480 отправляются добывать упавшее веретено (прялку) или улетевшую (уплывшую по воде) пряжу. На тему прядения как аллегории человеческой судьбы написаны тома книг. Перечислю самых известных прядильщиц: мойры, парки, норны, валькирии, Хольда, Фригг, Фрейя, шотландские феи (Хабетрот, Лориак), Лаума, сербские вилы, ближневосточные символы дней недели, Баба Яга, рожаницы, Макошь, кикимора, русалки, Параскева Пятница, Среда, Неделька (она же Святое Воскресение). Венчает этот список Пречистая Дева. Она пряла, когда к Ней явился архангел с Благой вестью, а затем вместе с другими пряхами стала наказывать грешниц, которые прядут и ткут в период от Рождества до Крещения и в прочие запретные дни.

Ярчайшее воплощение образа прях в сказках — тип АТ 501 («Три пряхи») с одноименной сказкой братьев Гримм. У одной из гриммовских прях широкая приплюснутая нога, как у Берты, а в иноязычных вариантах встречаются пряхи с длинными острыми зубами, коими удобно перекусывать нитку. Мифологические и сказочные пряхи бывают очень опасны, причем не только для ленивиц. Они могут убить героиню (к примеру, удавить на холсте) или потребовать отдать ребенка. В сети к трем прядущим ведьмам попадаются и мужчины, как в кельтском мифе о Финне Мак Кумале[293].

Кроме широкой ноги, Берта обладает гусиной и лебединой или оборачивается коровой и лебедем. Хольда предводительствует армией мышей, к тому же ей прислуживает кошка ^[294]. Ответьте-ка, что это может означать? Правильно. Эта богиня была когда-то тотемом, как и гипотетическая предшественница Яги. Потебне, конечно, не пришло в голову обосновать тотемизм Яги и Холле курьими ножками и костяными ногами, но он скрупулезно отследил связь злой бабки и доброй госпожи с животными. Получился такой список: мышь, ворона, сорока, лиса, кошка, собака, кобыла, змея, жаба, лягушка, черепаха, рак. По какому принципу сформировался зоосад? По сходству манеры поведения (пропповским функциям) и внутрисемейным отношениям. Мышь помогает девочке; ворона похищает детей; сорока прядет; лиса утаскивает мальчика; кошка дает огонь девочке; собака живет у Яги (кошка тоже там живет); жабы и змеи посылаются в наказание (мы видели, что Яга становится змеей, а змея подменяет Холле); лягушка и черепаха являются дочерьми Яги, равно как и кобыла (здесь пригодилась украинская голова); рак в аналогичной сказке хоть и не зубаст, но с клешнями ^[295].

Яга — неподходящая компания для светлой госпожи. Того и гляди, перед нами замаячит красноглазая ведьма. Пора отдать должное Холъде: детей она не пожирает, несмотря на давнишнюю ассоциацию со стригой. Подобно обитающей в колодце нечисти Хольда охотится за душами. Она увлекает к себе живых людей и некрещеных младенцев, легко подпадающих под власть колдунов и ведьм. Но эти действия не могут служить аллегорией людоедства. Та же Хольда снабжает душами рождающихся на свет младенцев. В городе Гота (Тюрингия) госпожу Холле называют хранительницей источника, где обитают души еще не рожденных детей ^[296].

Ближайшие родственники Хольды, с которыми она, по всей вероятности, составляла некогда одно лицо, — богини Фригг, Фрейя и Хель — известны преимущественно из скандинавской мифологии, прошедшей христианскую обработку. О верховной богине Фригт, жене Одина, многого не скажешь. Она прядет золотую нить и, как следствие, заведует человеческими судьбами, сидя в белоснежных или темных одеждах во дворце Фенсалир («болотный чертог», иногда переводится как «водный» или «океанический»). Ее связь с небом и облаками более очевидна, чем у Хольды ^[297].

Фрейя, кроме интереса к охоте, прядению и кошкам, славится сластолюбием, которое в дохристианские времена наверняка имело более откровенные формы. Словаки называли распутную женщину именем богини Прии (Лады), аналога Фрейи, а русские крестьяне — именем Макоши («мокосья»), тоже родственной Фрейе и Хольде. На репутацию Хольды-красавицы пятном ложится хребет Херзельберг (его второе название — Венерина гора). Местными жителями Хольда именуется госпожой Венус (Венерой), завлекающей мужчин в свое царство и оставляющей там погруженными в чувственные наслаждения (параллель с Вельт). Самая известная ее жертва — Тангейзер ^[298]. Однако в сказках эта ипостась доброй госпожи никак не отразилась.

Наиболее близка Хольде повелительница скандинавского мира мертвых Хель. Общее у них не только имя. Тело Хель состоит из двух половинок — черносиней и мертвенно-бледной (иногда разделительная линия проходит по лицу или по талии). Она держит в руках метлу или грабли и безжалостно ими пользуется. Дорога в ее царство ведет через мост и лес с голыми или покрытыми железными листьями деревьями, а ворота охраняет свирепый пес Гарм, которого можно умилостивить особым пирогом. Афанасьев утверждает, что первоначально царство Хель было местом пребывания усопших, а лишь потом туда стали отправлять людей злых и нечестивых. На самом деле у викингов это царство предназначалось не для всех умерших, а только для тех, кому не досталась смерть в бою. Фактически они приравнивались к грешникам — мирная смерть от старости и болезней казалась презренной. Так что древняя Хель была далеко не благородной дамой ^[299].

Но и законченной злодейкой она не была. В древнеанглийском Евангелии от Никодима (XI в.) упоминается персонаж женского рода Сео Хелл, участвующий в словесной перепалке с самим Сатаной и изгоняющий его из своего дома. При этом в древнескандинавском «Житии святого Варфоломея» (XIII в.) посрамленный святым дьявол упоминает «нашу королеву Хел», побежденную Христом ^[300].

Хель собирает души, разъезжая в колеснице или на трехногом коне и поражая людей болезнями. В Дании и Германии именем Хель (Хелгест) величали старую трехногую лошадь, шатающуюся каждую ночь по улицам. Если она останавливалась перед домом или заглядывала внутрь, кому-то из его обитателей предстояло умереть. Связь Хольды и Хель с лошадью довольно устойчива, а поскольку обе они правят мертвецами, уместно будет вспомнить о головах без тел, заменяющих госпожу Холле в сказках типа 480.

Живительно, но кобылья голова столь же амбивалентна, что и вода, Хольда и Хель. И она тоже родственна царству мертвых. С одной стороны, в Германии, на Украине, на Руси она защищала от лихорадки и, будучи установленной на крыше (конек), на шестах в хлеву или зарытой в углу строящегося дома, оберегала от действия нечистой силы. С другой — сжигалась на купальских кострах, символизируя ведьму и даже ведьмой называясь ^[301].

Существовали обычаи, очевидно, легшие в основу влезания падчерицы в ухо головы. На Руси умирающего колдуна втаскивали на крышу и укладывали вдоль по коньку или князьку (продольный брус), а затем переносили к порогу дома. За душой умирающего колдуна мог приходить жеребец, просовывающий свою голову в окно. В украинской традиции женщина, пожелавшая стать ведьмой, забиралась ночью в труп околевшей лошади, пробив дыру в его боку, и, посидев там, вылезала через другой бок. Из трупа выходила ученая ведьма, способная превращаться в животных ^[302].

Страшные, но и апотропеические свойства кобыльей головы Р.Г. Назиров относит к глубокой древности. Он приводит отрывок из индийской Махабхараты, рассказывающий об огромной конской голове, выпускающей вселенский огонь, и объясняет смертоносное воздействие лика Медузы Горгоны его лошадиным происхождением (змеи на голове Медузы — это переосмысленная конская грива). Греки использовали Горгонейон в качестве оберега, а прежде на его месте находилась кобылья голова. Герой исландской «Саги об Эгиле» (XIII в.) изрекает проклятие, используя насаженный на шест конский череп. Колдовская сила этого черепа была известна и на Руси (рассказ о смерти Олега, совпадающий с исландской сагой об Одде Стреле). Славянское сжигание черепа символизировало смерть ведьмы от огня. Использовавшийся ведьмами череп в силу своей огненной природы оборачивался против них самих в полном соответствии с событиями, изложенными в сказках.

Назиров рассуждает о причинах замены надетого на шест конского черепа человеческим в сказке «Василиса Прекрасная». К его чести, он не списывает эту замену ни на тотемизм, ни на обычаи дикарей, украшающих ограды черепами врагов, а пытается объяснить ее аналогией с Медузой, людоедством Яги, которая предпочитала конине человечину, а также необходимостью стилистического усиления характеристики зла: Древняя Русь относилась почтительно к человеческой голове. Варяжское же волхование с лошадиным черепом у нас «не практиковалось реально, а приписывалось ведьме» ^[303].

Последнее выражение не совсем ясно. Что значит «не практиковалось реально»? А как его практиковали те же ведьмы? Да и человеческая голова издревле служила колдовским средством, что вовсе не противоречило уважительному отношению к ней. Цирцея, направляя Одиссея в Аид, велела, среди прочего, на границе мертвого царства принести «главам бессильным умерших мольбу» (Одиссея, 10: 521). По одной из версий, терафимы (идолы), похищенные Рахилью у ее отца (Быт. 31: 19), представляли собой мумифицированные человеческие головы, употреблявшиеся для гаданий. Один советовался с отрубленной головой великана Мимира, которой он придал способность предвещать судьбу. Кельты высоко ценили мертвые человеческие головы, а в их легендах отрубленная голова часто преследует преступника ^[304]. Напомню также о беспорядках, учиняемых в английских домах мстительными черепами. Угодили головы и в норвежский ручей и английский колодец, заменив в роли благодетелей подземную богиню или золотую рыбку (второе сравнение принадлежит Афанасьеву).

Злобными головами переполнены мифы американских индейцев. Эти головы превращаются в птицу, воду, камень, звезды и луну (тем самым они мстят женщинам, у которых начинаются менструации); катаются по земле, ругаются, кусаются, пожирают людей и даже беседуют по-свойски с человеческими экскрементами. В мифе кашинауа (Перу, Бразилия) голова-преследователь без труда пересекает реку и сторожит своих врагов под деревом ^[305]. Однако все эти головы действуют сами по себе и ничьим оружием не служат.

К традиции преследований относится и случай с Василием Буслаевым, на основании которого Назиров сделал вывод об «уважительном отношении». Василий пинает ногой пустую голову, а та пророчит ему смерть, которую он и находит, перескакивая через камень, очутившийся на месте головы. Славяне думали, что грешные души сидят под камнем и, споткнувшись об него, читали молитву ^[306]. Так что погубивший Буслаева череп принадлежит отнюдь не праведнику.

На Руси проводились церемонии с участием мертвых голов, например на могиле ногайского великана в Курской губернии. Отдельно хранимую голову катали вокруг памятника, поставленного на месте убийства великана. Тем самым куряне, по мнению Зеленина, образовывали магический круг около места смерти беспокойного мертвеца: последний не должен переходить за черту этого круга ^[307].

В связи с черепом из «Василисы» Афанасьев вспоминает об образе трубадура Бертрана де Борна (1140–1215) у Данте. Он несет за волосы свою собственную голову, отделенную от туловища, и освещает ею путь, как фонарем. Бертран «возмездья не избег», его мозг в наказание за грехи «отсечен навек от корня своего в обрубке этом» (Ад, 28: 134–142). Мертвую голову носит с собой бог Ярило, хтоничность образа которого «подчеркивает то, что в его праздники нередко доходило до смертоубийства и разнузданных сексуальных оргии» ^[308].

Языческая и христианская трактовки переплелись в сказке. Череп обладает карающим огнем — он смертоносен для злых сил, будь то мачеха, ведьма, великан и т. д. Но он взят у ведьмы — черепа не было бы, не скушай Яга его владельца, — и потому наделен магическими свойствами. С точки зрения язычника эта магия и опасна, и полезна, с точки зрения христианина — греховна. Василиса зарывает череп в землю после гибели мачехи и сестер. По толкованию фон Франц, она прерывает цепную реакцию зла, заключенного в «магической силе мести». Слово «магическая» у фон Франц столь же бессодержательно, что и слово «божественная». Ведь «сила мести» действенна только на психологическом уровне, а Василису она и вовсе не затронула — та «не собиралась мстить мачехе никоим образом; просто так вышло» ^[309]. Для нас же зло обладает, вне зависимости от настроя Василисы, реальностью колдовского дара — дара мертвеца. И хотя Василиса отказалась от дальнейших услуг мертвой головы, к магии она все-таки приобщилась.

Приобщились к ней и героини сказок типа 480. Дети из типа 327, изгнанные родителями, похищенные, завлеченные или заблудившиеся, вступают в конфликт с мертвецом и стараются удрать. Волшебных даров они не получают, за исключением огня. А огонь лучше не трогать — сжег ведьму, и до свидания! Унесенный огонь причиняет беды: вслед за ним приходит Убыр, да и к вящей славе Василисы он не послужил. Тем не менее дети могут попасть в зависимость от врага, особенно если они возвращаются в его дом за чудесными предметами (тип 328). Разграбление дома умершего врага я бы отнес к позднейшему наслоению. Социальный мотив в такой концовке выражен однозначно.

Среди героев типа 480 преобладают не дети, а юные девушки. Хотя мачехи недолюбливают их, в мир мертвых они нередко отправляются сами, как правило, за исчезнувшим предметом, который может являться и приманкой. Белая птичка помогает красноглазой ведьме, а веретено и прялка — покровительницам прядения.

Пора закрыть тему мачехи или матери — для нас, в отличие от Мелетинского, разница не принципиальна. Мачеха имеет отношение к другому миру. Она может колдовать, именуется ведьмой или ее родственницей, наконец, отсылает из дома приемных детей, падчерицу, а затем и родную (любимую) дочь.

В «Василисе» она заигрывает с огнем. В упомянутой нами венгерской сказке типа 480 у первой девушки пряжу подхватывает сильный ветер, а мать второй тайком запирает ворота, раскладывает у черного хода пряжу, что-то шепчет над ней и сажает дочь караулить. Резко поднявшийся ветер уносит пряжу в нужном направлении.

Зачем мачехе избавляться от детей? В типе 327 не исключен мотив жертвоприношения. Жертвенный огонь — одна из его форм. Не дождавшаяся жертвы богиня (идол) забирает вместо детей самого жертвователя — мачеха умирает следом за ведьмой. Николя Реми (1554–1600) рассказывает о пастухе, влюбившемся в соседку, под личиной которой скрывался демон Абраэль. Будущая мачеха потребовала от пастуха принести в жертву его дочь и дала ему отравленное яблоко. Откусив от яблока, дочь упала мертвой ^[310]. Этот прием, проникший в другую сказку, помогает лучше понять образ мачехи. Принцип же «мера за меру» добавился потом (тут я согласен с Проппом, а не с Жирмунским), когда маскирующийся под человека мертвец обзавелся собственными детьми.

В типе 480 интерес у мачехи иной — она, судя по всему, ждет от богини земных благ, но их получает падчерица, которая успешно прошла испытания. Не на стойкость, мужество, доброту, отзывчивость — это позднейшая интерполяция, — а на соответствие колдовскому кодексу. Из уха кобыльей головы и из чертогов госпожи Холле выходит новая девушка — настоящая ведьма, снабженная магическими атрибутами, дающими богатство и успех. Сводную сестру (незадачливую ведьму), не угодившую хозяйке или хозяину, ждет расплата.

Среди получаемых девушками «даров» есть и огонь — в своем исконном виде (в сундуке) или в форме угольков, превращающихся в золото. Каленые уголья вместо поддельного золота выпрашивает у черта баба-повитуха в украинской повести. Другой «дар» — жабы и змеи — вылезают из сундука и вцепляются в лицо грешникам (душат их) в рассказах доминиканца Этьена де Бурбона (XIII в.) ^[311]. Историю жабы, преследующей грешника, поведали и братья Гримм в сказке «Неблагодарный сын».

Как же так? Опровергали, опровергали инициацию — и на тебе! Чем это не обряд? Да, это обряд. Конечно, не тот, что у дикарей, — скорее тот, что у колдуна в русской бане, — но все-таки обряд. Из всех сказочных типов, о которых мы будем говорить, он присущ только этому. На правильности обрядовой гипотезы я не настаиваю. Тип 480 с течением времени сильно изменился. Изменения коснулись прежде всего манеры поведения героинь и образа дарителя (губителя), на чьем месте в итоге очутились Богоматерь и Христос! Колорит встречи с мертвецами поблек, растворился в моральных сентенциях и буйстве поэтических образов, но суть осталась: неуемное стремление человека к земному богатству и счастью, достигаемому с помощью «светлой» богини, чья истинная природа лишь изредка — изо рта или со спины — выступает наружу. Догадывались об этой природе и братья Гримм, наделившие Холле добрым сердцем, но не решившиеся изменить ее внешность (Одоевский в отношении Мороза был гораздо решительнее).

Следы испытания будущей ведьмы уцелели в отдельных сказках. Старик, тролль, дикий человек, леший — модификации того самого духа, в тесную связь с которым вступали участницы тайных сборищ. Однако мотив испытания страхом (сном) к этим сборищам не относится, он попал сюда из другого источника. На эти сборища могут намекать сказки с нечистыми местами. Хотя обитающие там существа враждебны и строптивы, кандидатке в ведьмы удается заставить их служить себе.

Теперь о необычном испытании Василисы и девочки из «Госпожи Труде». Девочка, на мой взгляд, сгорает в печке не из-за любопытства. Здесь нет никакого инфантильного вызова (выражение фон Франц). Я в детстве тоже страдал от любопытства, очень любопытны дети из многих изученных нами сказок. А вот вопросы, которые задают или не задают две героини, действительно важны. Фон Франц думает, что девочка была нетактична, указав богине (Труде) на ее «темную сторону». Василиса же о руках умолчала, тем самым побудив Ягу «устыдиться (!) своей темной стороны и признаться, что эту темную сторону не следовало разглашать». Зло само по себе не исходит от природы, воплощенной в Яге. Оно зависит от установки человека и его поведения. Василиса сумела совладать с природой, и потому природа расположена к ней ^[312]. Свойственный фон Франц пантеизм в этом толковании достигает кульминации.

Василиса и вправду не указывает на темную сторону Яги. Но не ради вежливости. Она вообще не считает эту сторону темной и не собирается докапываться до ее истинной сути. Потому она и выдерживает испытание. Так было в исходной версии. В дальнейшем само испытание вызвало подозрения. Скорей всего, первоначально куколка-мертвец помогала в колдовском обряде (возможно, ту же роль играли другие помощники — недаром кот в «Бабе Яге» дает героине волшебные предметы), и лишь затем она стала оберегать героиню от злой хозяйки. Благословение матери — языческий мотив, а гнев Яги на это благословение — уже христианский. Из-за него она выгоняет Василису и, заметьте, ничего не дарит ей, кроме огня, несмотря на выполненную работу. Посредством огня Яга отчасти добивается своего. Но почему госпожа Труде сожгла девочку? Да потому, что образ девочки возник позднее образа Василисы. Это христианка, и ведьму она оценивает по-христиански — как черта из пекла. Какой же ведьме это понравится?

Несчастливый исход сказки, напротив, очень древний. Он древнее колдовских обрядов и отражает подлинную атмосферу мира мертвых, а не позднейшие заигрывания с выходцами оттуда. В сказки типа 327 было внесено, не считая мелочей, одно-единственное изменение: оказавшись во власти старухи или людоеда, дети не умирают, не достаются мертвецам, а прячутся, убегают или побеждают. Этим изменением, равно как и смягчением древнего ужаса, мы тоже обязаны христианству и другим традиционным религиям.

В каких еще сказках отражен древний образ ведьмы во «всей красе»? Пожалуй, в сказке братьев Гримм «Два брата» (АТ 303). Сказка эта очень длинная, она состоит из нескольких слабо связанных между собой эпизодов. Самый впечатляющий из них — колдунья, сидящая на ветке в ночном лесу.

До того, как попасть в лес, юноша успел отведать вместе с братом-близнецом печень чудесной птицы; научиться охотничьему искусству; пощадить зверей и получить от них в подарок по детенышу (лев, медведь, волк, лиса, заяц); расстаться с братом, воткнув нож в дерево (в случае смерти кого-либо из них половина ножа заржавеет); убить дракона, не равнодушного к девушкам; умереть от руки слуги и воскреснуть благодаря зверям; разоблачить самозванца, продемонстрировав отрубленные языки чудища; жениться на принцессе. После свадьбы он вдруг узнает о дремучем лесе, растущем недалеко от королевского замка и пользующемся недоброй славой. Отправившись туда на охоту, он и его звери гонятся за белой ланью, теряют ее из виду, забираются в глушь и остаются ночевать под деревом.

«У-у-у! Как мне холодно!» — завывает старушонка. Юноша приглашает ее спуститься к огню, но она боится зверей и протягивает юноше прутик, чтобы тот их ударил. После удара звери обращаются в камни. Ведьма спрыгивает с дерева и касается юноши прутиком (у нее был второй прут?), так что он окаменевает. Злорадно смеясь, ведьма сваливает зверей и их хозяина в глубокий ров, где уже валяется много таких камней.

Нож наполовину заржавел, и брат торопится на выручку к брату. Звучит мотив «обознатушек»: принцесса принимает спасителя за своего мужа. Но вот, наконец, он и его звери под деревом в лесу. Высказав свое мнение о прутике (ведьма огрызается в ответ), юноша берет в плен вредную старушонку. Пригрозив огнем, он выпытывает у нее информацию о камнях. По его приказу ведьма пускает в ход третий прутик и расколдовывает людей. Посовещавшись, братья швыряют ее в костер, и лес сразу редеет и светлеет. После маленького недоразумения в замке — брат брату отрубает голову, а потом оживляет — принцесса узнает, кто ее настоящий муж.

Прежде чем рассмотреть варианты этой сказки, давайте исключим все ненужные нам мотивы. Конфликт из ревности между братьями, знак оповещения о смерти брата (пиво выплескивается через край и мутится), воскрешение братом умершего брата и наказание повинной в его смерти жены-изменницы имеются в древнеегипетской «Повести о двух братьях», датируемой временем правления фараона Сети II (1200–1194 до н. э.). Мотив чудесной еды (чудесного рождения братьев — в других сказках типа 303) был широко известен в Древней Греции и Индии. Мотив животных-спутников, зародившийся в древнеиндийской традиции притч о превращениях Будды, распространился в Европе в XIII в. Краткое изложение всех сюжетов, связанных с убийством змея, заняло бы добрую треть этой книги. Братья Гримм, естественно, сослались на древнегерманский поединок Сигурда с драконом Фафниром. Кроме того, Сигурд учится, мужает, как братья в сказке, разлучается с возлюбленной, имеет кровного брата Гуннара ^[314].

Мотивы взаимовыручки и «обознатушек» характерны для куртуазных средневековых повестей вроде «Пуйла, властителя Дифеда» из цикла «Мабиногион», французской поэмы «Ами и Амиль» (XII в.), «Саги о Хрольфе Краки» (XIII в.). Один из чудесно родившихся друзей отказывается от жены другого (кладет меч посреди супружеского ложа), помогает одолеть врага, сражается с драконом. Оповещающий знак встречается во многих европейских мифах. В названной французской поэме ржавеющий золотой кубок возвещает о смерти друга, а финский герой Лемминкяйнен, отправляясь во враждебную страну, вешает гребень на стену избы — если с ним что-нибудь случится, из гребня потечет кровь ^[315].

Мотив погони за оленем и ланью был хорошо знаком кельтам и германцам. Если насчет птицы и возможны сомнения, то белый олень — бесспорный посланец мира мертвых. Самый известный случай такого путешествия в немецких легендах — погоня Дитриха Бернского за оленем с золотыми рогами. Дитрих вскакивает на неведомо откуда взявшегося черного жеребца и исчезает бесследно. Сторонники инициации редко вспоминали о сказке «Два брата». Герой отправляется в лес, явно ассоциирующийся с иным миром, и встречает там старуху, но ведь процедур никаких нет — сплошное волшебство. И только охоте на оленя при желании можно придать характер посвятительных испытаний, например интронизации, как в романе Кретьена де Труа «Эрек и Энида» ^[316].

В Средние века перечисленные мотивы частенько соседствовали друг с другом в рамках одного повествования. В немецкой «Легенде о Вольфдитрихе» (XIII в.) заключенная отцом в башню принцесса рожает ребенка от переодетого принца (см. гриммовскую сказку «Рапунцель» и рассуждения Фрэзера и Проппа о царских детях). Новорожденного уносят в лес волки (тотемные предки лесных духов), но затем его находят и возвращают домой. Подросший Вольфдитрих, блуждая в темном лесу, разводит костер, и на огонек выползает косматое чудовище. Скормив юноше волшебный корень, придающий сил, чудовище ныряет в источник молодости и оборачивается прекрасной королевой по имени Сигмина ^[317]. Влюбившись в нее, старый рыцарь Дразиан (дикий человек) посылает оленя с золотыми рогами. Вольфдитрих, позабыв о жене, бросается за зверем, а старик тем временем похищает Сигмину. Не догнавший оленя муж спешит ей на помощь. Спустя некоторое время Сигмина умирает, а овдовевший Вольфдитрих спохватывается, что еще не воевал с драконом. Покончив с ним и его детенышами, он отрезает им языки, разоблачает на пиру самозванца и женится на императрице Либхарде.

Ведьмы с прутиком мы нигде не находим, но злонамеренные женщины изредка попадаются. В сказке Страпаролы герой по имени Чезарино из Берни с помощью своих зверей убивает дракона, а потом женится на принцессе, устранив самозванца. Его завистливые мать и сестры затачивают кость, смазывают ее ядом и подкладывают в постель острием вверх. Уколовшись, Чезарино умирает, но его оживляют верные звери^[318]. Хотя завистниц сжигают на костре, ведьмами их считать нельзя — в типе 303 им соответствует не лесная старуха, а самозванец, который умерщвляет героя, уснувшего после битвы с драконом.

Смертельный укол лишает жизни шестерых братьев в мифе арапахо (Вайоминг, Оклахома). Острое ребро выступает из бока старухи, которой братья поочередно топчут спину. Старуха прибивает трупы к земле и сыплет на них пепел из своей трубки. Умерших воскрешает племянник, которого их сестра родила, проглотив маленький камешек. Его каменное тело не реагирует на укол ребра. Злая старуха сгорает в огне[319]. Она представляет собой дальнюю родственницу лесной ведьмы.

В сказке Базиле отсутствуют звери-спутники (их заменяют охотничьи собаки) и поединок со змеем, а близнецы Каннелоро и Фонцо рождаются у разных матерей — королевы и служанки. Атмосфера тайны, увы, салонным сказкам чужда. Каннелоро становится мужем принцессы, и его тесть подробно рассказывает ему об огре, живущем в королевских лесах и умеющем оборачиваться различными животными. Превратившийся в лань людоед приводит Каннелоро к пещере. Затем в сказке возникает новый мотив: вошедшая в пещеру лань просит сидящего у костра охотника привязать собак. Каннелоро привязывает их, а огр, приняв свой истинный облик, хватает жертву и бросает в яму на съедение. Недоверчивый Фонцо натравливает со бак на лань, и те разрывают ее на куски.

Такова предыстория типа 303. В его немецкоязычных версиях отыщется ряд необычных деталей. У тех же братьев Гримм имелись параллельные варианты, в одном из которых на дереве сидит не старуха, а старый кот. Он просит положить на каждого зверя по три своих волоска. Соприкоснувшись с кошачьими волосками, звери умирают. Для их исцеления используется мертвая и живая вода. Затем они перекочевали в эпизод смерти от руки самозванца.

В гриммовской сказке «Золотые дети» первый брат, погнавшись за оленем, выезжает к лесной избушке и стучится в нее. Тут бы и начаться процедурам — накормила, напоила и т. д. Но вышедшая старуха говорит только, что знает этого оленя, и препирается с юношей из-за наглой собачонки. Рассердившись, она превращает его в камень (прутик не упоминается). Второй брат не приближается к избушке, а выкрикивает угрозы издали. Охрипшая от криков ведьма тычет пальцем в камень и оживляет его. Братья не трогают ее — что взять с бранчливой старухи? В одной из тирольских версий ведьма тоже живет в лесном доме, а в другой она выходит из чащи к огню, лязгая зубами от холода, и дотрагивается до своих жертв палочкой[320].

В западноевропейских вариантах прослеживается тенденция к установлению связи между эпизодом с колдовством и поединком с чудищем. В испанской сказке живущая в заколдованном замке старуха сталкивает первого брата в люк после того, как он отказался жениться на ней. Воссоединившиеся братья обнаруживают рядом с замком пещеру, где лежат тела девушек, принесенных в жертву уже убитому дракону, и оживляют их. В шведской сказке первый брат, спасая принцессу, убивает трех троллей, а четвертого загоняет на дерево. Тролль обещает заплатить выкуп, и, чтобы успокоить своих собак, облаивающих тролля, юноша кладет на них по три волоска из шкуры чудовища. В другой версии тролль, мстящий за своих родичей, оборачивается старухой, влезает на дерево и дает первому брату три соломинки для собак. Когда те умирают, тролль принимает свой настоящий вид и одолевает юношу в поединке. Второй брат кидает соломинки в огонь[321].

Очевидно, многих смущал эпизод с колдовством, который плохо вписывался в основную сюжетную линию. Эпизод этот чисто сказочный — его нет у Страпаролы, но у Базиле он уже появляется, — тогда как все остальные мотивы совмещаются в средневековых легендах. Подтверждением служат аналогичные сказки, посвященные только колдунье или колдуну (их особенно много у славян).

В шотландской сказке «Великан Дреглин Хогин» владелец замка успокаивает животных старшего и среднего братьев тремя волосами из своей шевелюры, а их хозяев оглушает дубиной. Младший брат тайком сжигает волосы великана, а когда тот хватается за дубину, натравливает на него животных. В рассказе о ведьме из Лагтана в лесной домик, где остановился охотник, заглядывает тощая кошка, предлагающая связать лающих на нее собак длинным волосом. Охотник прячет волос, и кошка начинает расти, превращаясь в огромную уродливую старуху. Она готова сожрать охотника, но с трудом уносит ноги от разъяренных псов[322].

Большинство ведьм из сказок типа 303 живут на востоке Европы. Очень популярен этот тип у латышей. В сказке «Как звери сыновьям рыбака помогали» первый брат сразу встречается со старухой, а приключения с драконом и принцессой выпадают на долю второго брата. Начало сказки почти такое же, как в типе 327. Заблудившийся в ночном лесу юноша замечает огонек и, пойдя на него, видит греющуюся у костра ведьму. Погладив зверей, она превращает их в камни. По названию сказки «Ведьмина осина» можно понять, каков ее главный сюжет. В сказку включена совершенно ненужная там принцесса, осведомленная и об осине, и о ведьме с прутиком. В результате грандиозной сюжетной путаницы ведьма попадается в ловушку. Звери трясут осину, а перепуганная старуха раскрывает секрет оживления камней. Ее все-таки спихивают с дерева и разрывают на части[323].

В румынской сказке сидящая на дереве ведьма дает первому брату свои волосы для связывания собак и проглатывает обессилевших зверей вместе с их хозяином. Второй брат сжигает волосы[324]. В албанской сказке первый брат подобно богатырям из типа 327 едет свататься к некоей Красе земли, живущей в доме ведьмы. Ведьма обращает в камень его льва и жеребца, не успевшего дать полезный совет. Наказав ведьму, второй брат расколдовывает брата, и они уезжают, прихватив с собой Красу земли.

Сродством невесты с ведьмой, возможно, объясняется наличие принцессы-всезнайки в подобных сказках. Есть она и в сербской сказке «Три угря». Принцесса рассказывает своему жениху об огненной горе: «Страшная это гора: днем сверкает, а ночью горит. Кто к ней подойдет, немым станет и окаменеет на месте». О ведьме не сказано ни слова, но та уже поджидает юношу на горе. Она сидит у входа во двор, огороженный человеческими костями и наполненный каменными истуканами, держа в одной руке палку, а в другой — пучок травы. С палкой все ясно, а зачем ведьме трава? Оказывается, трава припасена для будущего оживления камней[325].

Ведьма из словацких сказок подвергает героя изощренным издевательствам (внимание, инициация!). Спустившись с дерева, она жарит на огне жабу, приговаривая: «Ты жаришь сало, я жарю лягушку, мне будет сало, а тебе лягушка» — и мажет жабой по губам юноше. Юноша недоволен таким раскладом. Он науськивает на ведьму зверей, а та обороняется прутиком. С прибытием младшего брата ожившие звери рвут ведьму на куски, кругом рассветает, и лес зеленеет (до того он был желтым). Камни превращаются в рыцарей[326].

В другой сказке два старших брата обкрадывают в лесу младшего. Оставшись один, младший находит избушку, и навстречу ему выбегают два говорящих пса. Это его братья, заколдованные Бабой Ягой. Они каются в содеянном и подробно описывают колдовской механизм превращений. Их брату остается только поиграть с Ягой в игру «Кто первым схватит прутик». Побеждает молодость. После удара прутиком Яга обращается в кошку, а юноша кричит: «Отвечай, как братьев от злых чар освободить?!» Каким-то образом кошка умудряется промурлыкать нужный рецепт: трижды коснуться собак толстым концом прута.

Весьма колоритная старуха подползает к костру в польской сказке — скорченная, сморщенная, горбатая и вся льдом покрытая. Ее прутик наделен колоссальной мощью. Старший брат прикоснулся им к одной лишь собаке, но и сам с конем обратился в камень. Средний брат всего-навсего погрозил псу — с тем же эффектом. Почему-то к собаке тянутся все нити. Посрамленная младшим братом ведьма дает ей нюхнуть травки — и оживает вся компания. Устрашенные могуществом старухи братья разрубают ее на мелкие кусочки, скармливают их псам или зарывают в землю (иначе они срастаются обратно).

В Азии сказок типа 303 очень мало, что неудивительно, учитывая европейские корни самого сюжета, а не отдельных его мотивов. Татарская сказка «Золотая птица» повторяет сказку братьев Гримм до малейших подробностей (на дереве сидит Убыр) ^[327]. Башкирская сказка подобно западноевропейским соединяет родственными узами дракона (дэва) и колдунью с прутиком (мать дэва).

Русские сказки типа 303 были изучены Новиковым, обратившим внимание на маскировку нашей Бабы Яги. Она притворяется бедной и боязливой деревенской бабушкой, невзначай забредшей на огонек. Из этого можно заключить, что на дереве она не сидит — деревенские бабушки по деревьям не лазают. Она пользуется «лясиночкой» (весом в тридцать пудов) или просит связать «охоту» волосами. В единичных случаях Яга мстит за смерть змеев, своих сыновей ^[328]. Мы уже сказали об истоках такой мести — в немецких и славянских сказках ее почти не бывает.

Об одном случае, впрочем, стоит упомянуть. Вместо старухи двум Иванам мстит сестра трех змеев. Она принимает вид красавицы, а узнав, что первый из Иванов приехал на простом, а не волшебном коне, увеличивается в размерах, как шотландская кошка, превращается в львицу и глотает его. Со вторым Иваном этот номер не проходит — примчался его конь и «облапил львицу богатырскими ногами». Львица выплевывает Ивана-неофита и вновь становится девушкой. Иваны решают, что конских объятий с нее довольно. Милосердие оборачивается против них. Змеиная сестра является им в обличье нищего и, надувшись, съедает безвозвратно ^[329]. Эти раздувания попали в сказки из средневековых рассказов о призраках ведьм, принимающих вид небольших животных (например, курицы), заманивающих своих жертв и вырастающих до гигантских размеров ^[330]. Подобными метаморфозами, вероятно, объясняются габариты обитательницы избушки (Яга, Лаума), хотя версию с гробом исключать нельзя.

Итак, старушонка с прутиком как новая ипостась мертвой ведьмы. Она гораздо прочнее связана с другим миром, чем красноглазая старуха. За редким исключением (замок, гора, дом) она проживает в лесу и даже сидит на дереве. От нее зависит состояние самого леса — дремучего, желтого, гиблого. Тем не менее она не людоедка, и мотивы глотания людей в румынскую и русскую сказки, скорей всего, занесены извне. Как мертвеца ее наряду со сжиганием подвергают расчленению (разрыванию зверями).

Колдуя, старушонка может дотрагиваться до жертвы пальцем или ладонью, но основное ее орудие — прутик, древний предшественник палочки лучезарной феи. Палка — это не только средоточие магической силы колдуна, но и средство для удара, несущего смерть ^[331]. В своем антропоморфном обличье ведьма редко пользуется волосками, в отличие от тролля или великана, лишенных палочки. Магическая сила волос хорошо известна, достаточно назвать библейских назореев, франкских королей династии Меровингов или африканских жрецов. В сказку волосы внесены из-за великанов — волосатых и обросших шерстью, из-за колдовского искусства волшебной повязки (наузы), а также из-за кошачьего облика ведьмы. Кошке нелегко держать в лапе прутик. Иногда волоски сжигаются героем — явный апотропеический жест.

Превращение людей в камни мифологическая школа истолковала как наступление лютых холодов. В Сербии и Болгарии бытуют рассказы о бабе, погнавшей овец или коз в горы прежде срока — в марте.

Март, обидевшись, приударяет морозом с северным ветром, и баба с животными окаменевает ^[332]. Потебня видел в Яге аллегорию зимы. Старушонка с прутиком мерзнет и бывает покрыта льдом. Бросание старушонки в огонь — свойство теплого весеннего солнышка, растапливающего снег. Светлый юноша и его звери (согревающие лучи) уничтожают зиму, лес зеленеет и… что-то я увлекся. Стоит начать фантазировать, и с фенологией уже не развязаться.

Из огня да в полымя. Из обрядовой печи — в аллегорические штудии. Деталей инициации в типе 303 старый кот наплакал, зато другим школам — раздолье. В понимании фон Франц первый брат живет полноценной жизнью (отправляется в мир, женится) и превращается в камень, «следуя самому закону жизни, Великой Матери, которая становится воплощением закона смерти». Точно так же пациент, пребывающий в кататоническом состоянии, окаменевает под воздействием бессознательных эмоций. Его освобождает второй брат, стоящий в стороне от потока жизни, не вовлеченный в него физически или духовно. Этот новоявленный психоаналитик кладет конец пагубному воздействию Анимы ^[333].

Умение превращать людей в камни присуще не только лысым колдунам из Орегона, но и персонажам греческой мифологии — Медузе, чей хтонический образ тоже пострадал от фенологических толкований (дух холодной зимы, периодически посещающей север Древней Греции), и Гекате, загадочной фракийской богине, покровительнице колдовства и душ умерших. В «Рассказе первой девушки» (17-я ночь «Тысячи и одной ночи») описывается город, в котором все жители, включая царя и царицу, поклонялись огню и были обращены Аллахом в черный камень. В живых остался юноша, воспитанный в истинной вере одной старухой. Любопытное переосмысление сказочного сюжета!

Похоже, ислам, как и христианство, смягчил черты архаической ведьмы. Но даже в образе феи с палочкой они изредка проглядывают. Например, в сказке из Каринтии, отвечающей типу АТ 410 («Спящая красавица»), красавицу превращает в камень уродливая злая фея (вила) ^[334].

Ведьма в обличье кошки родилась на свет довольно поздно. Вплоть до XII–XIII вв. кошка в качестве дьявольского создания не фигурирует. Не потому ли братья Гримм отказались от версии со старым котом? Трудно определить причину, по которой кошка стала ассоциироваться с древней старухой. Афанасьев, пренебрегая родословной кошки, связал ее с ведьмой через тучу. Туча — это не только ведьма, но и кошка, чьи глаза светятся во тьме подобно сверкающим молниям. Некоторые историки указывали на звуковое сходство названия кошки в европейских языках с именованием катаров, чьи преследования инквизицией начались в XIII в. В эпоху охоты на ведьм распространились истории о нападении кошек на мужчин — будь то в городе, как в «Молоте ведьм», или в ночном замке, как в трактате Жана Бодена (1530–1596) ^[335].

Принимает облик кошки и совы «древняя колдунья» из сказки братьев Гримм «Йоринда и Йорин-гель» (АТ 405). Вот ее описание: «Горбатая старуха, желтая и худая; глаза у нее были красные, большие, а нос крючком опускался к самому подбородку». В лесу, растущем вокруг ее замка, она превращает в горлицу (соловья) девушку Йоринду, чей жених Йорингель застывает, словно окаменелый, не в силах ничему помешать. Позднее с помощью волшебного цветка он освобождает свою невесту из клетки. Сказка подверглась литературной обработке и практически не имеет иноязычных аналогов. Мне знакома только одна подобная сказка — сербская «Птица-девица», в которой старуха наделена взглядом, способным обращать в камень ^[336].

Здесь уместно будет завершить порядком наскучившую мне тему тотема. Леви-Брюль говорил о распространенных в «низших обществах» верованиях, согласно которым «между человеком и животными или, вернее, между определенными группами людей и некоторыми определенными животными существует тесное родство». Получается, высокоумные дикари нас опередили! Мы до этого додумались только в XIX столетии.

Именно поэтому «первобытные» герои так легко меняют свой облик: «Все животные былых времен не были просто животными: они были также и людьми, по своей воле они могли принимать либо человеческий, либо животный облик, облекаясь в шкуру животного или снимая ее» ^[337]. Во вступлении мы упомянули о таких случаях и о почитании животных в целом. Как следствие, превратившиеся в них люди не теряют ничего ни от своей мощи, ни от своего достоинства, чего не скажешь о животных, сделавшихся людьми ^[338]. Помните, как окрутили премудрого питона?

У цивилизованных народов все иначе. Нашим дремучим предкам казалось мерзким превращение в зверя. Чтобы завуалировать разницу в психологии дикаря и цивилизованного человека, исследователи сказок отдавали предпочтение не колдовским способам такого превращения, а весьма расплывчатым тотемным пережиткам. В «первобытных» мифах герой превращается в животное по собственному желанию. Мотив же колдовства, характерный для волшебных сказок, возник потом, когда «животная» форма стала восприниматься как унизительная ^[339].

Пропп знает и об иной трактовке превращения в животных. В них может превращаться «по своему собственному усмотрению» умерший человек, возвращающийся в мир живых. Такие представления существовали в Древнем Египте, есть они и у африканских негров. В Европе по сей день рассказывают о призраках людей, являющихся в животном обличье, например о черных собаках. Если из рассуждений Проппа убрать слова, взятые мною в кавычки, мы вновь придем к мотиву колдовского (потустороннего) вмешательства. Видимо, поэтому Пропп счел нужным оговориться, что «представление это сравнительно позднее» ^[340]. А ведь оно прекрасно гармонирует со сказочными визитами к ведьме и другим обитателям мира мертвых.

Когда нашим предкам разонравились зверушки, в точности сказать невозможно — этот вывод пусть остается на совести изобретателей доисторических верований. Ни спутники Одиссея, обращенные Цирцеей в свиней, ни бедняга Люций, перепутавший баночки Памфилы и ставший ослом («Золотой осел» Апулея), радостей зооморфного существования не испытывают. Радуются лишь те, кто, согласно Проппу, принимает облик животного по собственной воле. То есть колдуны и оборотни. Та же Памфила обращается в сову — древний хтонический символ, который для кельтов означал «ночную ведьму», а у римлян ассоциировался с приятельницей госпожи Холле — стригой (лат. strix — «ночная птица, сова, привидение или колдунья, занимающаяся порчей детей») ^[341].

Личность Цирцеи для нас еще интереснее. Во-первых, она владеет волшебным жезлом или тростью, прикосновением которых обращает людей в животных. Во-вторых, Одиссей побеждает ее чары с помощью растения, данного Гермесом. В-третьих, она учит своего гостя вязать «хитрые узлы» (Одиссея, 8: 448). Все эти мотивы прослеживаются в сказках.

Другая подружка сказочных ведьм — змея — чаще всего поминается в связи с бывшей повелительницей диких тварей (сказочных деток). Реальная Хозяйка животных, бесспорно, существовала, но ее крайне сложно отделить от языческих богинь (Артемида, Афрюдита) или пресловутой Богини-Матери. Птицами, рыбами, зверьми может командовать не только Яга, но и какая-нибудь царь-девица или королевна. Неужели и это богини? Между прочим, змея служила Медузе и Гекате, но не потому, что они относятся к числу хозяек, а потому, что змея (василиск) парализует свою жертву взглядом так же, как колдунья — свою.

Перед расставанием с ведьмой нельзя не затронуть сказку Гауфа «Карлик Нос» (1827) и ее самый волнительный эпизод — приход колдуньи на рынок. На мой взгляд, это самое эффектное вторжение мертвеца в мир живых в немецких сказках. Ведьма и выглядит соответствующе — шея тонкая, лицо маленькое и острое, с красными глазами и длинным крючковатым носом, спускающимся к подбородку. Тряся головой, она бредет между рыночными лотками, а торговцы и покупатели испуганно смотрят ей вслед. Но вот она склоняется над корзинами жены сапожника Ганны и ее сына Якоба и роется в них своими коричневыми руками. Вытаскивая пучки травы длинными паучьими пальцами, она подносит их один за другим к своему носу и обнюхивает. Позднее выясняется, что это была злая фея по имени Krauterweiss («Знающая травы»), которая раз в пятьдесят лет приходит в город за покупками. Рассердившись на привередливую старуху, Якоб высмеивает ее нос и шею. Она обещает, что нос у него будет такой же, а шея исчезнет совсем. Представляете, каково мальчику после угроз старухи нести ее корзины с капустой? Но делать нечего — надо помочь бедной женщине. Они добираются до ветхой хижины в отдаленной части города.

В дальнейшем ужас заметно слабеет. Описание жилища ведьмы как будто взято из французских салонных сказок: резные украшения, стеклянный пол, белки и морские свинки в платьях, шляпках и ореховых скорлупках. Не впечатляют даже мертвые головы, которые колдунья извлекает из корзин вместо капусты. Наевшись супа, приправленного ароматной травкой, Якоб засыпает и превращается сначала в белку, а потом в носатого карлика-горбуна. Думая, что спит, он семь лет прислуживает по дому и обучается поварскому искусству. С того момента, как он заснул, ведьма навсегда исчезает из сказки.

По возвращении в город карлик, не узнанный своими родителями, устраивается работать младшим поваром к герцогу. В описании службы у герцога много столь любимой автором социальной сатиры. Однажды Якоб покупает на рынке гусыню Мими, которая оказывается дочерью волшебника Веттербока с острова Готланд, заколдованной старой колдуньей (той самой?). Гусыня помогает карлику найти нужную приправу — травку Niesmitlust («чихай с удовольствием»). Якоб распознает в травке компонент рокового супа и, понюхав, возвращается в прежнее состояние. Свадьбы в сказке нет. Мими расколдовывает ее отец, награждающий юношу деньгами.

Гауф мастерски преобразует знакомые нам мотивы. Мальчик сам несет корзины ведьмы, но это не что иное, как похищение. Испытания сном он не выдерживает. Ведьма его не ест, но превращает в белку и уродца. Он проходит колдовское (поварское) посвящение. Гусыня — одновременно жертва заклятия и животное-помощник. Травка способна и заколдовывать, и расколдовывать. Скорей всего, Гауф описал ее произвольно: «Стебли и листья синевато-зеленые, а цветок маленький, огненно-красный с желтой каемкой». Но были высказаны мнения, что это либо бархатцы, либо вид тимьяна, оказывающий пьянящее воздействие на кошек. А вообще тимьян (чабрец) может защищать от колдовства.

Употребление трав в ведовской практике для превращения людей в животных зафиксировано давно. Еще Вергилий упоминал о таких травах, используемых оборотнями. В русской мифологии ведьма посредством чародейских трав может превратить человека в собаку, кобылу, птицу, волка или же, наоборот, вернуть ему прежний облик ^[342].

Со сказкой Гауфа чем-то схожа голландская литературная сказка «Угольный человечек» (тип 334).

Мальчик Кай попадает в старый заброшенный дом на окраине города и в одной из его комнат нарывается на старуху в черном платье, с бледным лицом, трясущейся головой и с длинными космами седых волос, торчащих из-под остроконечной шапки. После безуспешных попыток выбраться из дома Кай поступает в услужение к ведьме, обучающей его чародейству. Спасается он с помощью изготовленного из угля человечка — аналога куколки Василисы.

Этот раздел посвящен убийцам и людоедам, крадущим девушек или заманивающим их в свой дом. Наиболее значительны образы врагов из сказок братьев Гримм «Диковинная птица» (АТ 311) и «Жених-разбойник» (АТ 953). Похититель девушек из первой сказки назван волшебником, но колдовством он не занимается. Возможно, его окрестили так, чтобы отличить от французского злодея — Синей Бороды, немецкая сказка о котором была изъята братьями из сборника 1812 г.

Переодетый нищим волшебник похищает одну за другой трех сестер, запихнув их в корзину. В лесном доме он вручает им ключ от запретной комнаты и яйцо. Увидев кровь и куски человеческих тел, две старшие сестры в ужасе роняют яйцо в таз, и оно покрывается несмываемыми пятнами. Нарушивших запрет девиц обезглавливают и расчленяют. Младшую сестру осеняет гениальная по простоте идея — она не берет с собой яйцо. Обнаружив в комнате части тел сестер, она складывает их вместе, и трупы оживают. Это единственное чудо в сказке.

Волшебник доволен послушанием героини и хочет на ней жениться. Счастливая невеста посылает жениха к своим родителям с корзиной, полной золота. На дне корзины она прячет сестер. Утомившись от тяжести, волшебник несколько раз по дороге пытается заглянуть в корзину, но сидящие там девушки имитируют крик своей сестры, чей смысл лучше всего передает русская фраза: «Высоко сижу — далеко гляжу!» Тем временем младшая сестра созывает на пир друзей волшебника, выставляет в чердачном окне череп, украшенный цветами (он должен изображать невесту), и совершает ряд действий, для иноязычных сказок этого типа не характерных. Вывалявшись в меде и перьях, она представляется гостям и вернувшемуся жениху «диковинной птицей». Вскоре приходят ее родные, поднятые по тревоге сестрами, и сжигают дом волшебника вместе с хозяином и его гостями.

Отметим ряд совпадений с исследованными нами типами. Волшебник умыкает сестер в точности так же, как ведьма мальчика. Едва героиня обретает ум, враг его теряет. Глупость жениха пытались объяснить тем, что он открывает невесте свое имя, но у братьев об этом ничего не сказано. Осуществляется подмена — череп взамен невесты, — позволяющая героине скрыться (замаскироваться). Мотив сжигания врага, несомненно, случайный. В других версиях похищения нет, а девушки сами попадают к врагу. Обычно они идут в лес к своему отцу-дровосеку по крошкам или горошинам — мы уже читали об этом в сказке «Лесной дом», — а враг направляет их путь к своему логову. В версии из Ганновера в роли злодеев выступают три гнома, а умная девушка наряжается птицей. Вероятно, отсюда «птичий» мотив угодил в гриммовскую сказку. Наряд диковинной птицы, традиционный для свадебных торжеств и карнавалов, изредка встречается в русском фольклоре.

В сказке Генриха Преля (1822–1895) четырех (!) старших сестер убивает серый карлик. Младшая, найдя трупы, не оживляет их, а расставляет так, будто они подметают пол, убираются по дому, варят еду на кухне, разводят огонь в очаге. Осуществив столь необычную подмену, она убегает. Вернувшийся карлик неторопливо переходит из комнаты в комнату, дивясь расторопности своей невесты. Лишь не обнаружив трупы на положенных местах, он начинает о чем-то догадываться, бросается вдогонку, но успевает только метнуть нож в дверь дома беглянки. Ее отец утешается тем, что хотя бы одна дочь уцелела ^[343].

Комментируя «Диковинную птицу», В. Гримм ссылался на идею запретной двери, но она, конечно же, не уникальна. В сборнике «Тысяча и одна ночь» (ночи 14–16) царевич проводит один год во дворце сорока невольниц, но, открыв запретную дверь, наказывается изгнанием и потерей глаза. Похожий сюжет есть в арабской версии «Семи мудрых мастеров», попавшей в Европу в 1184 г., и в «Великой хронике» бенедиктинца Матвея Парижского (1200–1259). У самих братьев запретная комната встречается в сказке «Верный Иоганн» (АТ 516) — там висит портрет красавицы, в которую влюбляется принц, — и в сказке «Дитя Марии» (АТ 710), где девочка, находящаяся в услужении у Богоматери, открывает дверь и видит Святую Троицу, за что изгоняется на землю, претерпевает ряд мучений и раскаивается перед лицом смерти на костре. Эта, безусловно, поздняя вариация на тему запретной двери вдохновлена немецкой легендой о святой Одиллии ^[344].

Нас интересует не только сама комната, но и ее содержимое — расчлененные трупы и кровавая плаха.

В ранних итальянских сказках крови нет. У Базиле принцесса прислуживает людоедке (от людоедства там одно название), которая прячет в комнате трех своих дочерей в золотых платьях. Дочери мирно дремлют на тронах, как вдруг к ним вламывается принцесса. Катастрофических последствий ее проступок не имеет. В другом месте Базиле рассказывает сентиментальную повесть о маленькой девочке, проклятой феей и умершей от гребня, воткнувшегося в волосы. Мать скрывает тело дочери в хрустальном гробу за запертой дверью. На смертном одре она запрещает своему брату входить в комнату с гробом, но туда проникает его ревнивая жена. Именно этой мерзавке удается вытащить гребень, и она эксплуатирует ожившую девочку как рабыню, пока ту случайно не узнает дядя (в Южной Америке он понюхал бы ее ночную вазу).

Окровавленные трупы неожиданно всплывают в сказке Перро. Здесь нет ни похищения, ни обмана — рыцарь Синяя Борода, обладатель безупречных манер, завоевывает сердце младшей дочери из знатного семейства. Если бы Борода выкрал ее вместе с сестрами, сказку отнесли бы к типу 311, а так она получила номер АТ 312. Борода не колдун и не людоед. Убитые женщины на залитом кровью полу тайной комнаты — не более чем прихоть капризного мужа. Он их зарезал, вероятно, по той же причине, что и Симон де Кентервиль в повести О. Уайльда: они совершенно не умели готовить. Правда, ключик, который героиня роняет на пол, назван волшебным, но лишь для того, чтобы она не смогла отмыть кровавое пятнышко (яйцо у братьев Гримм тоже волшебное). Борода милостиво позволяет супруге помолиться перед смертью. Она посылает старшую сестру на башню следить за дорогой, по которой в последний момент приезжают братья девушек, закалывающие преступного зятя.

Тема страдающих жен, лишенных кулинарных талантов, и мужей-садистов весьма популярна (см., например, рассказ «Тысячи и одной ночи» о принцессе и развратном бедуине), но для нас она не слишком важна. А вот откуда у Перро взялась комната с трупами?

Синяя Борода — герой бретонского фольклора. Первым по времени его прототипом считается легендарный король Комор (Кономор) Проклятый, правивший в Бретани в VI в. История Комора, короля Бретани (графа Корнуолла), и его супруги Трифинии, дочери Героха, графа Ванна, рассказана во французских хрониках XV–XVII вв.

В самой красноречивой ее версии злой дух предрекает Комору смерть от руки его собственного сына. Поэтому Комор умерщвляет своих жен, узнав об их беременности. Комнаты в легенде нет. Молящуюся в часовне Трифинию предупреждают об опасности призраки убиенных женщин. Она убегает из замка мужа, рожает в пути мальчика и прячет его в дупле дерева. Комор настигает супругу и отрубает ей голову, но перед смертью она успевает послать весточку отцу. Можно ли усмотреть в отрубленной голове мотив расчленения? Нельзя. Мертвая голова — самостоятельный мотив бретонского фольклора. Вот и здесь труп Трифинии, поднятый на ноги святым Гильдасом, берет одной рукой младенца, а другой — свою голову и двигается к замку Комора. Под стенами замка Гильдас призывает хозяина принять обратно жену, «какой ее сделала твоя жестокость», и ребенка, «которого дали тебе Небеса». Комор упрямится. Он напуган пророчеством о сыне, а тут еще безголовая жена, от которой вкусного обеда уж точно не дождешься! Тогда святой забирает мальчика у матери и ставит его на землю. Осознав свою миссию, повзрослевший младенец хватает горсть земли и кидает ее в сторону замка со словами: «Да свершит Святая Троица правосудие!» Замок рушится, и только после этого Гильдас возвращает голову Трифинии на законное место ^[345].

Второй вероятный прототип Синей Бороды — достославный Жиль де Рэ (1404–1440) — фактически оправдан нынешними историками по той же причине, что и ведьмы, ставшие жертвами инквизиции: колдовства не существует. Если бы Жиля судили (или лечили) как сексуального маньяка, то есть психически больного человека, от наших современников он снисхождения не дождался бы. Но он был осужден как колдун, вызывавший демонов, а такие обвинения мигом рождают подозрения — а что, если имел место наговор или подлог? Здесь мы не будем разбирать аргументы обеих сторон ^[346]. В любом случае для авторов легенд, повлиявших на сказку, Жиль — совратитель и убийца малолетних детей, чьи трупы расчленялись и использовались в колдовских обрядах. Детские черепа и кости, найденные в подземелье его замка (ныне факт находки оспаривается), могли предварять собой кровавую комнату Бороды.

Но тогда Борода должен подобно огру охотиться за детьми, а не за женщинами. Французские ученые решили, что женщины заменили детей, поскольку сказка не может описывать сексуальное насилие над детьми. Можно подумать, она описывает изнасилования женщин! И над детьми, и над женщинами в сказках издеваются, но детей убивают реже. Детские трупы тоже расчленяют. Вот только расчленения эти происходят не в запретной комнате, а условно говоря, на кухне — трупы расчленяют, чтобы съесть. Помните, как Мелетинский соединял людоедство с эротическим насилием? Ему вторит О.И. Тогоева, изучавшая образ Синей Бороды: «Мотив поедания (в том числе и детей) в сказке бывает равнозначен сексуальному акту» ^[347]. Отчего Проппу не пришла в голову столь блестящая мысль? Тут бы и «первобытные» мифы пригодились — в них и акты имеются, и поедания. Видать, цензура помешала…

Если же серьезно, в сказке Перро нет главного обвинения, предъявленного Жилю де Рэ, — нет колдовства. Поэтому вопрос о комнате с трупами пока остается открытым. Ни Борода, ни мнимый волшебник братьев Гримм, ни серый карлик колдунами не являются и людей не едят. Это убийцы, скрывающие свои преступления. Посмотрим, не удастся ли нам отыскать что-нибудь новенькое в других вариантах типов 311 и 312.

Во французской сказке «Дочь дровосека» намек на колдовство есть, зато трупы исчезают! Чудовище сватается к сестрам, но только младшая Мария соглашается пойти с ним (мотив из типа АТ 425 «Красавица и чудовище»). В лесном доме оно становится прекрасным юношей и умоляет Марию не отпирать дверь одной из комнат. Поддавшись на уговоры навестивших ее сестер, Мария поворачивает ключ в замке и — сюрприз! Комната пуста. Однако ключ, как и положено волшебным предметам, выскальзывает из рук на пол, и на нем выступает красное пятно. «Уж не хранит ли эта комната следы преступлений?» — беспокоится Мария, предполагая, что муж оказался мудрее Синей Бороды и закопал трупы. Муж безутешен. Он заколдован и теперь из-за нарушенного запрета вынужден скитаться в облике чудовища целых семь лет. Любопытная жена сопровождает его в странствиях.

В итальянских и словенских сказках девушек соблазняет дьявол, переодетый богатым кавалером. Во всем остальном, кроме кровавой плахи, повторяется сюжет братьев Гримм: три сестры; комната с адским пеклом (антитеза Святой Троице); цветок в волосах, который младшая сестра догадалась поставить в воду; спасение сестер из пекла и их транспортировка в сундуке; кукла на балконе. В третий сундук залезает сама героиня, прихватив драгоценности мужа. Застав всю семью в сборе, дьявол в смущении удаляется ^[348]. В других версиях действует огр — он не сватается, а похищает или заманивает девушек.

В баскской сказке «Сапожник и три дочери» некий господин (не дьявол) поочередно берет в жены трех сестер. Когда две старшие натыкаются на кучу трупов, он запирает их в подземелье и откармливает человечиной! Там же сидит в цепях молодой сын короля. Куртуазная тема мгновенно ломает сюжет. Младшая сестра успевает до прихода мужа побывать и в комнате, и в подземелье, а узрев пленного красавца, понимает, что сказку пора кончать. При встрече с мужем она нарочно (!) роняет ключ, а когда тот нагибается за ним, сносит ему голову саблей. Остается только сыграть свадьбу с принцем ^[349]. Благодаря этой в целом глуповатой сказке мы убеждаемся, что телами, лежащими в комнате, можно кормиться.

Норвежской сказке присущи все изложенные мотивы, кроме запретной комнаты. Тролль заманивает в свою пещеру трех сестер. Двум старшим, отказавшимся выйти за него замуж, он сворачивает шею. Младшая соглашается с его предложением, твердо сознавая, что не дождется ни чудесного превращения, ни принца в узах. Воскресив сестер с помощью колдовской мази, она отсылает их домой в сундуках, а сама убегает, соорудив соломенную куклу ^[350].

В британских сказках мотив похищения звучит в полную силу. Даже в английской версии «Синей Бороды», повторяющей французскую вплоть до мелочей (вместо зоркой сестры — пастушка; тела жен не лежат на полу, а висят на крюках), Борода по-разбойничьи выкрадывает героиню. В шотландской сказке великан ворует не людей, а капусту с королевского огорода, но заодно уносит трех стерегущих ее принцесс. Далее в сказку вторгаются мотивы из «Трех прях» и еще одного не рассмотренного нами типа. Великан поручает девушкам прясть шерсть, но без каких-либо запретов. Им готов оказать помощь желтоволосый карлик. Две старшие принцессы выгоняют его, и пряжа валится у них из рук. Недовольный работой муж сдирает им со спины кожу и сваливает тела в курятник. Младшая прибегает к услугам карлика. Позднее она узнает от бродячей старушки его имя — Перрифул. Великан, случайно увидев карлика, дивится его уродству и запрещает жене заниматься прядением. Она вылечивает сестер и вместе с ними перебазируется домой в корзинах. Во дворце королева и ее дочери совместными усилиями опрокидывают великану на голову кипящий котел ^[351]. Три разных типа настолько перемешались, что можно смело утверждать — эта сказка поздняя.

Огород с капустой, вероятно, угодил сюда из другой шотландской сказки. В ней мы впервые сталкиваемся с животным-похитителем. У бедной вдовы и трех ее дочерей таскает капусту серый конь. Дочери сидят в засаде (популярнейший русский мотив) и, завидев вора, в гневе бьют его веретеном, колют швейной иглой или вязальной спицей. Предмет прилипает к коню, а рука девушки — к предмету, и вор преспокойно удаляется вместе с пленницами. Забегая вперед, скажу, что конь очутился здесь неспроста. Сказочники помнили об этом, поэтому не стали сразу превращать коня в принца даже ценой нелепости его поступков. Топнув копытом, он отворяет холм, где находится его жилище, разговаривает с девушками, запрещает им входить в комнату, обещает жениться и, в конце концов, отрубает голову. Вообразите коня, орудующего топором!

Комната наполнена женскими трупами, и девушки пачкаются в крови. Вертящаяся под ногами кошка предлагает вылизать пятна за блюдце молока, но соглашается на это только младшая сестра. Кошка помогает ей и в дальнейшем. По ее совету героиня добывает в сокровищнице волшебный меч, но не рубит коню ни голову, ни других частей тела, а взмахивает мечом над трупами сестер, чтобы те ожили. Конь относит вдове три сундука. Не застав жену в холме, он возвращается и вышибает дверь вдовьего дома. Жена приготовилась к его визиту. Она плавно опускает (!) меч на шею коня, и тот оборачивается юношей, а кошка — его сестрой, принцессой ^[352]. Наверное, читатель недоумевает — откуда в этой сказке трупы? Не слишком ли жестоко для заколдованного принца? Трупы-то как раз на своих местах, а вот принц там действительно не нужен.

Все прочие животные, кроме медведя, выглядят в сказках этого типа довольно курьезно. В Швеции это золотая кошка; в Дании — дикая свинья, забравшаяся в сад и заманившая сестер в лес (она становится человеком) ^[353]; в Индии — как всегда, тигр; в другой сказке братьев Гримм — зайчик («Заячья невеста»). Эти сказки, как и русская «Маша и медведь», приспособлены под детскую аудиторию и поэтому снабжены зверушками. Комнаты с трупами нигде нет, но в русской сказке «Девушка и медведь» зверь убивает двух старших сестер и высасывает из них кровь ^[354].

В финской сказке три сестры достаются водяному, точнее — Ветехинену, злому духу, согласно легендам, затаскивающему людей под воду с помощью заклинаний, приняв облик животного или бревна ^[355]. Сказочный Ветехинен заманивает девушек, грозя лишить жизни их отца-рыбака: хватает его за бороду, хочет утопить лодку, подкидывает волшебные башмаки, уносящие в воду. Мотив договора родителя с врагом (запродажи) заимствован из типа АТ 325 («Хитрая наука»). В подводном жилище Ветехинена девушки отпирают запретную дверь, за которой расположена кладовка с ванной, наполненной кровью. В крови плавает золотое кольцо, приманивающее к себе девушек. Они прикасаются к нему, и Ветехинен их обезглавливает. Младшая сестра, одолев колдовской соблазн, разыскивает в кладовке кувшины с живой и мертвой водой и воскрешает трупы. Ветехинен сбрасывает сундуки на берегу, в третий из них прячется сама героиня, оставившая взамен себя куклу и поменявшая местами кувшины. Возвратившись в пустой дом, усталый Ветехинен идет подлечиться живой водой и выливает на себя мертвую ^[356]. Обратите внимание на переизбыток жидкостей в этой сказке. Без ванной и кувшинов вполне можно было обойтись.

Испорченная лишними деталями венгерская сказка напоминает баскскую. Живущий в колодце великан высватывает у вдовца трех его дочерей, обещая их облагодетельствовать. В своем доме благодетель заставляет жен кушать человечье мясо, а когда они отказываются, сажает в темницу. Младшая сестра, перехитрив людоеда, обнаруживает в потайных застенках массу полезных вещей: кладовую с оружием; золото и серебро; драгоценные камни; груду человеческих костей; мастерские, в которых работают рабы великана — тысячи портных, сапожников, столяров, кузнецов и ювелиров. Но вот беда — принца там нет! Да и ключ от двери, за которой томятся сестры, как нарочно, затерялся. Поэтому сказка продолжается. Многолюдная компания мастеров с песнями выходит на поверхность, где награждает свою освободительницу платьем, браслетом, туфельками и усаживает в некий волшебный фонарь. Знаете, почему он волшебный? Кто его купит, за того она выйдет замуж. Думаю, не стоит уточнять, кто именно его купил. В замке принца события принимают неожиданный оборот, и лишь в самом конце героиня вспоминает о сестрах. На пару с мужем они врываются в колодец, убивают великана и освобождают пленниц.

Немногочисленные азиатские сказки добавляют ряд замысловатых подробностей, не имеющих касательства к главному сюжету. Например, в арабской сказке «Зерендак» людоед Абу Фрейвар назван гулем (вампир и пожиратель трупов из доисламского фольклора). Он пытается скормить трем сестрам… свои уши. Запретная комната пуста, но из ее окна видны кладбище, гуль, выкапывающий из могилы труп, и погребальная процессия! После отправки сестер домой героине вроде бы удается обмануть людоеда, но в последний момент он догадывается обо всем и вонзает в нее ядовитый коготь. Сундук с телом героини плывет по волнам, его выуживает сын султана, он вынимает коготь и т. д. Под конец Абу Фрейвар раскаивается в своих преступлениях и поражает себя кинжалом ^[357].

Хотя половые акты в типах 311 и 312 отсутствуют, эротический подтекст этих сказок отрицать нельзя. Опасности подвергаются исключительно девушки, которых враг (заколдованный принц) берет в жены или невесты. Однако сказки эти не фривольны и не радостны. Они наводят на мысль о маньяках, представлявших угрозу для женского пола. Нам нужно понять, были ли они существами из плоти и крови или некими зловредными духами. Дать ответ нелегко: в отличие от ведьмы, чья мертвенная сущность проступает даже в ее «светлых» воплощениях, образ жениха неустойчив.

Почти каждая сказка предлагает свою версию — волшебник, рыцарь, карлик, дьявол, человек, тролль, великан, конь, медведь, водяной и т. д. Попытаемся, как обычно, исключить дополнительные мотивы, в первую очередь — запретную дверь.

Те, кто усвоил теорию Проппа, без труда выстроят логическую цепочку его рассуждений: тайная комната — тайна — тайный обряд — инициация. В мужских домах в таких комнатах хранились святыни племени, запрещенные для неофитов. После совершения обряда комната переставала быть тайной. Пропп выявляет несколько разновидностей содержимого запретной комнаты (чулана). Две из них — портрет красавицы и закованный в цепи враг (змей, Кощей) из типа АТ 552 («Животные-зятья») — он считает «результатом художественного творчества». Найденных героями живых красавиц (в нашем случае им соответствуют обитатели темницы) можно списать на плохо изученные брачные запреты: женщины в мужских домах жили в особых помещениях, куда мужчины не входили. Святую Троицу и адский огонь ученый готов отнести к глубокой древности: в мужских домах в запретных помещениях находились изображения солнца и луны. Животное-помощник — это, конечно же, дар неофиту, поэтому его обнаружение героем русских сказок не создает никакого конфликта ^[359].

Говоря об изрубленных телах, Пропп дает волю воображению. Сомневаюсь, что описанная им процедура имеет отношение даже к ритуалам дикарей. Посвящаемому якобы демонстрировали мертвые тела — их накладывали на него, он проползал под ними или шагал через них. Далее цитирую дословно: «Этим, очевидно, символизировалось убиение самого посвящаемого. Убивается не сам посвящаемый, а другой за него — фиктивно. Возможно, что этому заместительному убийству предшествовало настоящее убийство одного из остальных, который в этих случаях поедался» ^[360]. Кем был этот несчастный? Нерадивым учеником, которому при посвящении оттяпали голову, а не палец?

О других обрядовых толкованиях запретной комнаты мне неизвестно. Возможно, более грамотный, чем я, читатель вспомнит о каком-нибудь древнем табу на осмотр тел убиенных. Для меня же сказочный запрет теряет свою привлекательность, как его ни называй — «великая мифическая загадка» (Толкин) или «подавленный комплекс» (фон Франц). Природа запретного плода важнее самого запрета — и в Библии, и в сказке. Трупы важнее запертой двери.

Мотив подмены и переноса в корзинах и сундуках — чисто художественный. В мифах туземцев он тоже не имеет сакрального значения. Их герои подкладывают камень в корзину похитителя вместо себя или своих испражнений, представляющих немалую ценность ^[361].

Таким образом, мы возвращаемся к личности убийцы. Выходцы из иного мира способны принимать обличья людей или животных, чтобы сойтись с женщинами, — от предков рода у дикарей до бесов-инкубов у христиан. В мифе арапеш (Новая Гвинея) змей в облике юноши уводит девушку в мир духов, где принимает свой настоящий вид. При содействии своей умершей бабки девушка убивает змея, сжигает дом со шкурами других змеев (ночью те сбрасывают шкуру, как наш знакомый питон) и бежит домой ^[362]. Мы имеем почти готовый шаблон для типов 311 и 312, кроме опять-таки женских трупов. Могут путешествовать между мирами шаманы и колдуны-оборотни, также охочие до девушек, но и они убийцами не являются.

По всему миру курсирует образ жениха-мертвеца (сказочный тип АТ 365). Он есть и у дикарей, и у китайцев, и у славян, и у немцев, и у англичан. В Старшей Эдде Сигрун спешит к кургану, где похоронен ее муж Хельги, и сжимает призрак в объятиях, хотя его волосы покрывает иней, тело — смертная роса, а руки холодны как лед. В датской балладе мертвый жених слышит из могилы плач возлюбленной. Он вваливается к ней в дом с гробом в охапку и признается, что в могиле темно, как в преисподней, а от девичьих слез гроб наполняется кровью и змеи кишат у его ног. В истории, рассказанной польским автором XVII в. (имела место в 1597 г. в Вильно), жених-мертвец ускользает из магического кольца одного итальянского колдуна, использующего его в качестве домашнего демона[363]. Легенд о призрачном женихе особенно много в Англии, Ирландии, Исландии, а также среди немецких народных баллад:

Взаимоотношения умершего жениха и живой невесты довольно безоблачны, и мотив похищения возникает относительно поздно. Братья Гримм вдохновлялись знаменитой балладой Г. Бюргера «Ленора» (1773), переложенной на русский язык П.А. Катениным («Ольга») и В.А. Жуковским («Людмила», «Светлана», «Ленора»):

В неопубликованном рассказе братьев «Игуменья и дьявол» речь идет о девушке, потерявшей жениха на поле боя и решившей, что она проклята Богом. Дьявол приходит к ней в облике жениха-офицера и заключает сделку, поклявшись оставаться юношей и одаривать ее магической силой. Поступив в монастырь, она вскоре возглавляет его и устраивает там всяческие безобразия вплоть до своего разоблачения ^[365].

Я подробнее, чем следовало бы, коснулся легенд о мертвом женихе, чтобы убедиться в отдаленности их сродства с нужными нам сказками. Кровавых ужасов, кроме как внешнего вида самого призрака, в них практически нет.

Не заняться ли нам русским медведем? Ведь он недаром похищает женщин. У древних греков медведь был близок к Артемиде, а этой богине приносили в жертву девушек. В Западной Европе бытовали легенды о происхождении датских королевских родов от медведя, похитившего женщину. В русской мифологии медведи часто крадут женщин, пришедших в лес за ягодами, берут их в жены и даже имеют от них детей. Кайгусь, хозяин зверей в кетской мифологии, умыкает дочь старика, приняв облик медведя ^[366].

Всего любопытнее для нас саамский миф о медведе. Похищенная медведем-людоедом лунная дева ведет у него хозяйство. Ей запрещено входить в опутанный цепями амбар, где медведь держит Гром, плененный им в битве стихий (забавная ситуация, если учесть, что Афанасьев сравнивал с громом именно медведя). Дева подпиливает цепи Грома (поздняя художественная форма, по Проппу) и улетает вместе с ним. У коми медведь олицетворял смерть, и когда он похищал девушек, те спасались из его лесного жилища, подсунув вместо себя наряженную в платье ступу. Будучи помощником шамана, медведь доставлял души в мир мертвых ^[367].

Отметим также, что в мифах дикарей мотив похищения животными не доминирует. В большинстве случаев туземные женщины сами навязываются к ним в подруги, мужья же убивают любовников своих жен. В мифе офайе (Бразилия) женщина встречается с тапиром в навозной яме и удовлетворяет его не столько ласками, сколько вкусной готовкой (вот кого бы в жены Синей Бороде!). Муж расправляется с животным, но женщине удается сохранить пенис тапира, чтобы в уединении получать от него удовольствие. Ее застают за этим занятием и поджигают хижину. Пенис сгорает, а женщина умирает от тоски. Другую подругу тапира заставили скушать этот самый пенис ^[368].

В общем, прообраз медведя-жениха надо искать в евразийских, а не «первобытных» мифах. Он питался человечиной, имел отношение к жертвоприношениям и другому миру и даже устраивал запретную комнату, правда, без трупов. Но можно ли сопоставить с медведем остальных женихов? Ведь он — не архаическая старуха и среди персонажей типов 311 и 312 отнюдь не преобладает. Давайте перейдем ко второму сюжету, связанному с окровавленными телами и девушками.

Персонаж сказок типа 955 — не дух, не животное, не колдун, а человек. Он мог бы считаться обыкновенным разбойником (так его и величают в большинстве сказок), если бы не одна особенность. Он — людоед, хранящий куски тел в качестве съестных припасов. Живет он главным образом в лесу, куда идет героиня, поэтому нам встретятся мотивы из типа 327.

В сказке братьев Гримм разбойник сватается к дочери мельника и приглашает ее посетить свой лесной дом. Дорогу туда он отмечает золой. Девушка приходит в дом в отсутствие хозяина, разбросав на всякий случай горох и чечевицу. Сначала гостью встречает птица, сигнализирующая песней об опасности, а затем и старуха, которая рассказывает ей о людоедстве хозяев и прячет за бочку. Вернувшиеся разбойники во главе с женихом не принюхиваются и не ищут героиню. Им не до того — они привели с собой богато одетую девицу. Напоив пленницу вином, они раздевают ее догола, кладут на стол и разрубают на куски, посыпая их солью.

Именно в этом месте читающие сказку взрослые усомнились: с какой стати шайка пьяных мужиков будет рубить и поедать голую бабу? Не иначе как они ее насиловали, а людоедство символизирует столь нецензурное действо. Лиха беда начало! Огры, следовательно, неспроста детишек кушали, педофилы проклятые! И пошло, покатило…

Вернемся в мир сказок. Один из разбойников отрубает девице палец с золотым кольцом, и тот отлетает прямиком за бочку, где сидит героиня. Начинаются поиски. Старуха прерывает их, отослав всю шайку на покой и усыпив зельем. Вдвоем с героиней они убегают, ориентируясь на горох и чечевицу, так как золу развеял ветер. Заключительный мотив сказок этого типа — разоблачение. На свадьбе в присутствии гостей невеста описывает свои злоключения, выдавая их за сон, но под конец демонстрирует палец с кольцом в качестве подтверждения сказанного. Жениха и его сообщников арестовывают и казнят.

Первоначально у братьев в роли жениха выступал принц — по аналогии с «Синей Бородой» или с рейнскими легендами о рыцарях-разбойниках, а шайка приводила в замок не девицу, а бабушку героини (неужели они на старуху польстились?). В версии, записанной Брентано, действует граф, в чей дом запросто приходят королевская дочь и ее служанка. Там они видят много оружия и бочку с кровью. Разбойники думают, что отрубленный палец подобрала собака, но спрятавшиеся девушки скармливают ей калач и уносят палец. В версии из Ганновера посторонней девицы нет, а разбойник хочет сварить и съесть героиню. Старая экономка помогает ей скрыться, оставив взамен себя куклу. Разбойник преследует ее и погибает от руки охотящегося принца ^[369].

У авторов салонных сказок такого сюжета нет, но он был известен в Англии XVI–XVII вв. Мистер Фокс зовет леди Мэри в гости. В разных частях его дома (над входной дверью, на парадной лестнице, в галерее) она читает ободряющую надпись: «Не робей, не робей, но не будь всех смелей, не то застынет сердце в груди твоей!» За дверью в конце галереи расположена ванная с кровью и кусками человеческих тел. Спешащий домой мистер Фокс волочет за собой незнакомую барышню. Бедняжка цепляется за лестничные перила, и злодей на ходу отрубает ей руку с браслетом. Рука падает на колени к леди Мэри, притаившейся под лестницей. Она покидает дом убийцы, сохраняя хладнокровие истинной англичанки. Во время ее рассказа о сновидении мистер Фокс приговаривает: «Этого не было, и быть не могло, и не дай Бог, чтоб такое было!» — пока леди Мэри не выносит вердикт: «Но это так и было так! Вот рука и браслет на ней!» Братья и друзья героини выхватывают мечи и рубят мистера Фокса на тысячу кусочков ^[370].

В шекспировской комедии «Много шума из ничего» (акт I, сцена 1) проскальзывает фраза из «старой сказки»: «Это не так, и не было так, и дай Боже, чтобы этого не было». По заключению шекспироведов, драматург имел в виду услышанную им в детстве сказку о мистере Фоксе. Аналогичные сказки распространены в нескольких графствах Англии (Оксфордшир, Дербишир, Кент). В церкви Святого Дунстана в городе Крэнбруке можно видеть надгробие сэра Ричарда Бейкера, чья статуя снабжена перчатками красного цвета. По их поводу сочинена легенда «Кровавый Бейкер» из серии побасенок о злобных папистах, повторяющая сказку «Мистер Фокс». В легенде Бейкера казнят, несмотря на попытки королевы Марии I спасти единоверца ^[371]. В развитие сюжета внес свой вклад и Ч. Диккенс, поведавший историю о людоеде и его молодой жене («Капитан Душегуб», журнал «Круглый год», N 72, 1860).

В шотландской сказке предупреждающие слова произносит неведомый голос: «О, дорогая леди, не будьте чересчур храбры, не то у вас кровь застынет в жилах!» О преступлениях хозяина дома, мистера Гринвуда, свидетельствуют расчлененные тела и кровавая ванна. Убийца кидает отрубленную руку псу, но тот не ест, поскольку героиня уже накормила его хлебом. Так она добывает вещественное доказательство ^[372].

Нетрудно заметить, что в британских сказках мотив сватовства отходит на второй план. Мистер Фокс и мистер Гринвуд — знакомые, а не женихи девушек. Они обходятся без сообщников (правда, Гринвуду помогает слуга) и не грабят своих жертв, сдирая платья и драгоценности, а сразу приступают к делу. Они в полном смысле слова маньяки.

В норвежской сказке птица в доме разбойника остерегает героиню песней, дословно повторяющей первую половину надписи в доме мистера Фокса. Переходя из комнаты в комнату, гостья наблюдает ворох женских платьев, наполненные кровью ведра и скелеты жертв. Жениху-разбойнику прислуживает мальчик, который лезет под кровать за укатившимся пальцем, замечает там героиню, но не выдает ее ^[373].

В литовской сказке атаман разбойников, выкрасив бороду в зеленый цвет, покоряет сердце купеческой дочери. Вход в разбойничье логово охраняют два каменных льва, заимствованные из дворца в тридесятом царстве. Птица исполняет одновременно функции надписи и помощника. Разбойники чуют запах «человеческой плоти», но никого не находят. Заполучив палец, героиня бросает львам кусок пирога и убегает. Наевшись, львы ревут на весь лес, но злодеи не успевают нагнать девушку. Переодевшись, они пытаются проникнуть в дом купца, но их разоблачают ^[374].

В румынской сказке героиня поселяется в доме мужа-людоеда и варит мясо убитых им людей, в частности мальчика, собиравшего в лесу землянику. Старуха, мать людоеда, которую он планирует откормить и съесть, предлагает невестке покарать нечестие сына. Колдовством она превращает девушку в утку. Когда людоед открывает входную дверь, утка вылетает наружу, а дом обрушивается ему на голову. Позабыв о наказе колдуньи, девушка оборачивается на прощание и навек остается птицей ^[375]. Эта вариация сюжета полна редких мотивов и практически не имеет аналогов.

В чешской сказке дочь мельника, сопровождаемая служанкой, навещает дом богатого жениха, охраняемый цепными псами, и обнаруживают кровавую бадью. В нее разбойники сливают кровь обезглавленных жертв — беременной барыни, чей палец добывают гостьи, возницы и егеря.

Больше всего ужасов выпадает на долю героинь восточнославянских сказок. В белорусской сказке пригласившие королевну разбойники аккуратно сортируют по разным комнатам бочки с кровью, головы, ноги и руки, туловища, обувь, одежду, серебро и бриллианты. В другом варианте в горнице лежат трупы, на кольях торчат девять девичьих голов, а десятый кол стоит пустой (ситуация из типов 311 и 312). В русской сказке «входит девица в одну горницу — горница вся в кровавых пятнах; входит в другую — там коник (ларь для спанья) весь полон человеческими головами». Изредка попадается подполье, набитое доверху мертвыми телами.

На Руси история храброй девушки была очень популярна — достаточно назвать пушкинского «Жениха» (1825). У нас даже оформился новый вариант типа 955. Оставшись в доме без родителей, девушка видит спрятавшегося атамана разбойников, хитростью отрубает ему голову, рассекает труп на куски, рассовывает по мешкам и вручает пришедшим за награбленным добром сообщникам. Дальнейший ход событий вписывается в знакомый сценарий, но без расчленения пришлой девицы. Осиротевшие разбойники высватывают и уводят героиню, назначают ей в женихи дурачка, который просит «одну ноченьку с ней переночевать» (вот он — секс!), хотят ее убить и сварить, но она убегает ^[376].

Большинство специалистов сошлись во мнении о западноевропейском происхождении этого сюжета. И вправду, в Азии его почти нет, а в мифах туземцев нападение мужчин на женщину и ее разрубание на части наполнены, мягко говоря, иным содержанием. Одного примера будет довольно. В мифе шеренте (Бразилия) несколько мужчин (не разбойников, конечно) поймали женщину и, страстно желая ее, разрезали на куски и разделили их между собой. Для установления знаковой связи каждому из мужчин следовало бы съесть свой кусок, а они, насладившись, засунули их в щели перегородок в хижинах. Куски превратились в женщин: тому, кто получил кусок груди, досталась красивая жена, а тому, кто слишком теребил свой кусок, — худая ^[377].

Остался последний элемент, увязываемый с инициацией. Отрубленный палец. Ведьм в типе 955 нет, но мы помним, что воры тоже охотились за пальцами и руками мертвецов. Однако в сказках о разбойнике палец не имеет ни ритуального, ни магического значения. Сама ситуация потребовала его отсечения. Разбойник прельстился кольцом, а кольцо носят на пальце. В других случаях отрубают руку, потому что браслет носят на кисти. Женские ноги драгоценностями не украшены, а рубить, скажем, шею из-за ожерелья как-то неудобно, да и героине будет тяжело унести эту часть тела.

Истоки отрубания пальца нужно искать в криминальных хрониках, а не в обычаях дикарей. В русской сказке разбойники отлавливают школьного учителя и посылают его в церковный склеп, на могилу богатой дамы. Учитель снимает с трупа драгоценности, но один перстень не поддается, и тогда он по совету разбойников собирается отрубить палец. Умершая взывает к коллегам, они встают из могил и набрасываются на вора ^[378]. Швейцарская легенда рассказывает о заживо погребенной женщине из города Альтдорфа. Она пришла в себя, когда вор разрыл ее гроб и попытался отрубить палец с кольцом.

Исследуем теперь две главные характеристики интересующего нас персонажа: людоед и убийца девушек. Предположительно мотив договора с родителями невесты возник позднее ее похищения и заманивания. Шайка грабителей перекочевала в сказку из уголовных историй. По-видимому, в исходной версии убийца действовал в одиночку.

Смысловое наполнение каннибализма хорошо известно. Пожирая сердце, печень, жир, мозг врагов, убитых на войне, дикари перенимают их храбрость и ум. К нашему случаю это не относится — что взять у девушек? Есть и другое толкование. Употребляя пищу хищников (того же медведя), каннибалы наделяются их природой и даже внешним обликом. Но этот способ приобщения к животному миру не слишком развит. Во-первых, человечина — не главная составляющая рациона питания хищников. Во-вторых, чтобы обрести качества зверей, проще съесть их самих ^[379].

Дикарский каннибализм отпадает, а одних вкусовых качеств маловато для того, чтобы решиться на массовые убийства. Животная и растительная пища вкуснее даже для разбойников. От голода в сказке никто не страдает, так что нам придется вновь обратиться к миру духов.

Кто еще, помимо ведьм, балуется человечиной? Об арабских гулях мы помянули, но они питаются в основном трупами, как и большинство обитателей могил. Об ограх, эттинах, йотунах, троллях и прочих великанах мы тоже говорили — в Германии и на востоке Европы они водятся редко и за девушками целенаправленно не охотятся. Пристрастие вампиров к томным девицам — романтическая выдумка XIX столетия. К тому же, в отличие от великанов, они не участвуют в сказках названных типов. Прочие людоеды — индуистские ракшасы, североамериканский Вендиго (в него может превращаться шаман), греческая Ламия, русское Лихо Одноглазое и т. д. — либо не того пола, либо не преследуют женщин.

Забудем пока о людоедах и изучим другую линию — линию убийцы девушек. Здесь нас ждет удача. Оказывается, у мистера Фокса был предшественник — персонаж староанглийской баллады «Леди Изабелла и Эльф-Рыцарь». Ее сюжет известен не только в Англии и Шотландии, но и в Скандинавии, Голландии, Германии и Польше.

Некий «диковинный рыцарь» (иногда его называют эльфом или разбойником) приезжает свататься к леди Изабелле, завлекает ее волшебной музыкой (рожок, свирель) или похищает. Это не визитер с того света, а матерый убийца, и его намерения ужасны. Обычно он привозит леди на крутой берег реки или моря:

Несомненно, девушка погибла бы, если бы не куртуазный мотив. Убийца требует, чтобы она сняла богатую одежду, то есть действует по принципу сказочных разбойников (именно поэтому в поздней версии он назван разбойником). Дама просит кавалера отвернуться. За галантность он расплачивается жизнью — Изабелла сталкивает его в воду ^[381].

В голландской версии Heer Halewijn (некоторые исследователи указывают на созвучие имени злодея со словом Halloween), известной с XIII в., убийца (колдун, демон, человек) заманивает жертву магическим пением прямо к виселице, на которой висят его предыдущие невесты. По пути туда девушка получает предупреждение от белой птицы. Отдав дань придворному этикету, она обманывает убийцу и отрубает ему голову подвернувшимся под руку мечом.

В датской версии девушку завозят в лес, где закопаны тела восьми принцесс, и предлагают на выбор три казни — зарубить, повесить, утопить в ручье. Жертва прибегает к испытанному в сказках средству для усыпления. Убийца кладет голову ей на колени, чтобы она поискала вшей, и незаметно погружается в сон ^[382]. Проснуться ему не суждено. В немецкой версии девушка кличет на помощь брата, но тот не успевает ее спасти и наказывает пойманного с поличным убийцу. Иногда предыдущие жертвы принимают вид голубок, чтобы предостеречь героиню.

Баллада обросла литературными деталями, но специалисты уверенно называют ее первоисточник — древнегерманские легенды эпохи Каролингов, в которых убийца является лесным или водным духом, обернувшимся человеком и привлекающим женщин музыкой ^[383]. Отзвуками ранних легенд служат колдовские и музыкальные способности рыцаря, его стремление увезти жертву в лес или утопить ее в реке, море, ручье. Однако отзвуки эти едва слышны, они заглушаются в балладе, как, собственно, и в сказках.

Лесные духи частенько воруют девушек. Пан, Силен и сатиры в рекомендациях не нуждаются. Русский леший чрезвычайно падок на женщин. Он крадет неосторожных девиц и принуждает их к любовному союзу. То же поверье существует у чехов. По утверждению Криничной, оно восходит к браку человека с тотемным животным. Но с не меньшим основанием можно вывести брак лесного животного (медведя) из его причастности к своему хозяину, любителю женского пола. Скажем, древнеславянский бог Велес, выполнявший иногда функции хозяина леса, принимал медвежье обличье, но сейчас сложно определить, Велес ли был «волосатым», как медведь, или медведь — «мед ведающим» — ведуном, как Велес. Литовский и латышский Велняс («черт») был связан не только с лесом и девушками, но и с водой, музыкой и танцами ^[384].

Однако лесные духи не убивали женщин и тем более не поедали (медведь не в счет). Редкие исключения вроде грузинского людоеда Бакбак-Дэви не должны приниматься во внимание ^[385]. В мифах и сказках немало лесных (диких) людей, помогающих герою. Есть, правда, одна зацепка. В европейских языках наименования дикого человека подчас сходны с хорошо знакомым нам словом Orcus. В Тироле дикого человека называли Orke или Lorke, а в некоторых частях Италии он был тем самым orco (huorco) ^[386].

О каннибальских наклонностях великанов мы знаем. На Руси лешего именовали диким мужиком, а великанов — дикими (дивиими) людьми. Легендарный Див, человекоподобное существо огромного роста и силы, обладающее магическим знанием, получил свое имя от древнеиранского div (dev, daeva — «злой дух, демон»). Сюжеты южнославянского фольклора, в которых фигурирует Див, вписываются в круг общеславянских легенд о великанах, населявших землю и истребленных Богом за гордыню. Поэтому слово «див» стали употреблять для обозначения нечистой силы и великанов. От него, по мнению Я. Гримма, образовались славянское «дьявол» и немецкое teufel ^[387]. Так что Шекспир не зря назвал Калибаном (от «каннибал») дикого человека из пьесы «Буря».

Но вот напасть! Едва возникает людоедство, женолюбие испаряется. Как я уже сказал, великаны едят всех подряд, не отдавая предпочтения слабому полу.

Настала очередь водных духов. Кто был родственником финно-угорских колодезных духов, накидывающихся на девушек? В первую очередь это никсы (некки) — германские и скандинавские демонические существа, живущие в воде или рядом с ней. Они пытаются заманить в воду людей, очаровывая их пением и музыкой, чаще всего скрипичной. Никсы бывают мужского (nix) и женского (nixe) пола. Они могут представляться людьми, но преимущественно это гибрид человека и зверя. К миру мертвых никсы не принадлежат, они даже жалуются на то, что их не берут на небеса. Этим вызвана злоба нике: своих жертв они увлекают в подводные жилища и высасывают из них кровь. От названия этих духов произошло словосочетание «Старина Ник», давнишняя британская кличка дьявола. Никс-мужчина не так известен у нас, как никса (русалка), но он не менее охоч до противоположного пола ^[388].

Зато кровожадность и похотливость водяного сделались притчей во языцех. Русский водяной имеет смутную связь с мертвецами, точнее — с навьями. В качестве жен и русалок он довольствуется утопленницами, но иногда сам утаскивает девушек, особенно если те прокляты родителями. Кроме того, он участвует в попойках, как разбойники из сказки, и любит расчесывать волосы, как рыцарь из баллады. На Западе водяному приписывается неутолимая жажда крови. Лютер верил, что водяные подстерегают женщин в реках и озерах, затаскивают их под воду, брюхатят и держат там, пока жертва не родит им ребенка. Эстонский водяной умеет настолько пленять волшебной музыкой, что зачарованные слушатели падают в море ^[389].

И еще один важный момент. У немцев водяной показывается людям в облике серого или вороного коня. Они называют морского конька neck — практически тем же именем, что и водных духов. В виде белого жеребенка может выходить из моря и Ветехинен. Зеленин приводил смешную историю об эстонской водяной лошадке (паек). Дети, играющие на берегу, садятся на нее, она увеличивается, а когда кто-нибудь произнесет «паек», исчезает, оставив седоков с растопыренными ногами и разинутыми от недоумения ртами. Близость водного духа к коню ученому представлялась неясной ^[390].

Она проясняется не где-нибудь, а в Шотландии с ее многочисленными водяными лошадками: Келпи, Ногл, Агх-Иски, Ичь-Ушкья, Кабил-Ушти, Шупил-ти. Но только здешние истории ничуть не смешны. Однажды семь девочек и мальчик увидели миленького пони, пасущегося на берегу озера. Девочки радостно взобрались ему на спину, причем спина чудесным образом удлинилась. Мальчику не понравилось это чудо, и он схоронился за ближайшим утесом. Внезапно пони повернул голову: «Иди сюда, паршивый мальчишка. Садись ко мне на спину!» Мальчик не послушался, и тогда пони кинулся к нему. Девочки визжали от страха, но не могли оторвать своих рук от лошадиной шкуры. Не догнав мальчика, пони нырнул в воду. На следующее утро на берег выбросило печенки семерых детей ^[391].

Эти существа попадались и героям ирландских саг. Лицо короля Фергуса искажается от ужаса при встрече с речным конем Муйдрисом. В другой саге кобыла по приказу своего хозяина Джилли Дакара пленяет рыцарей (фениев) тем же способом, что и пони девочек. Она ныряет вслед за Джилли в море, волоча за собой четырнадцать человек, не сумевших оторваться от ее шкуры и хвоста. В ирландских сказках таких лошадей называют агиски ^[392].

Теперь понятно, откуда у сказочного Ветехинена кровавая ванна и почему шотландские девушки приклеиваются к серому коню. Но этих персонажей недостаточно для признания водного происхождения убийцы. К тому же водные духи — скорее кровопийцы, чем людоеды.

Очевидно, первым сформировался тип 311 (тип «Диковинной птицы»), затем — тип 312 с его светскими церемониями. В этих типах людоедов почти нет. На исходе Средневековья вырабатывается тип 955, где на передний план выдвигаются грабеж и каннибализм. Маньяков вроде мистера Фокса постепенно сменяет разбойничья шайка. Образы живущих в лесу разбойников восходят к лесному, а не водному духу из старинных легенд и великану-людоеду, ассоциирующемуся с диким (лесным) человеком. В литовской сказке разбойники даже принюхиваются, как огры.

В отличие от цельного, выдержавшего испытание временем образа ведьмы, образ убийцы не раз менялся, образовав в итоге гибрид злого духа (похитителя девушек), каннибала и грабителя. Намного гармоничнее выглядят другие охотники за женщинами — славянский змей или Кощей Бессмертный, совершенно равнодушный к человечине. Даже зарубленных противников он сбрасывает в огненную реку или оставляет лежать на поле боя, но не употребляет в пищу ^[393]. Тем не менее убийца гораздо мрачнее Кощея или змея. Благодаря художественному синтезу родился на свет персонаж, разом воплотивший два древних ужаса — никса-изувера и мертвеца-людоеда.

Знатоки творчества братьев Гримм сразу догадаются, что речь пойдет не о колдунах в человеческом обличье. Таковые встречаются в гриммовском сборнике редко, и они не страшны. Но у братьев был другой кандидат в волшебники — цверг. Я. Гримм относил цвергов к колдунам, существам, промежуточным между богами и людьми^[394]. Сознавая всю условность этого сопоставления, примем его за основу и углубимся в терминологию.

Для обозначения карлика (гнома) братья употребляли слова Mannchen и Zwerg. Mannchen (Manndle) — это просто маленький человечек, но цверг — вполне конкретный персонаж германской мифологии. Цверги ведут происхождение от эддических черных альбов или эльфов (svartalfar), одного из трех видов эльфов, зародившихся от червей в трупе первозданного великана Имира. Черные эльфы носят темные одежды и показываются только ночью. Несмотря на свой детский рост, они стары и безобразны: сморщенное лицо, большой нос, блестящие глаза, несоразмерные части тела, горбатая спина^[395].

Эти характеристики подтверждаются этимологическими связями с индоевропейским корнем dheur («ущерб») и санскритским словом dhvaras («кривой, несправедливый»). Современные англичане пользуются термином dwarf, а слово «гном» (лат. Gnomus, греч. Γνώση) — «знание, мысль, разум») по отношению к сказочным персонажам в Европе не употребляется, хотя Оксфордский словарь английского языка считает его сокращением от Genomus — «живущий в земле». Поскольку слово «цверг» для нас непривычно, я буду называть этих персонажей карликами.

Сначала карлики выступали как демонические существа, хранители кладов и изготовители различных диковинок. В древнегерманском эпосе стражи подземных сокровищ именовались Нифлунги (Нибелунги), а затем так стали называть всех владельцев клада, включая людей. Аналогичное имя у преисподней — Нифльхейм. Корень nifl обозначал мрак преисподней (нем. nibel — «туман, что сродни мраку») ^[396].

Постепенно карлики превратились в помощников героя, сохранив при этом свою хитрость и злобу. Карлик Альберих, хранитель клада Нибелунгов, после некоторого сопротивления поступает на службу к Зигфриду. В цикле сказаний «Роговой Зигфрид» герой побеждает дракона при помощи короля карликов Эгвальда. Своими чарами король делает героя невидимым, чтобы он мог подкрасться к чудовищу. Тот же Альберих помогает Вольфдитриху в битве с драконом, а будучи пойман Дитрихом Бернским, приносит ему меч Нагельринг, позволяющий добыть сокровища великанов.

Наконец, с легкой руки Парацельса (1493–1541) карликов стали воспринимать как доброжелательных к человеку созданий. Именно Парацельс впервые применил слово Gnomes в значении «маленькие существа» (лат. Pygmaeus), сделав акцент на «познаниях» черных эльфов ^[397]. В трактате «О нимфах, сильфах, пигмеях и саламандрах» (1536) великий алхимик сравнивает карликов с людьми. Как и мы, они говорят, едят, имеют тело, рожают детей и умирают. Лишь души у них нет, поэтому они интересуются людьми. Чтобы получить душу и отправиться на небеса, они должны вступить в брачный союз с человеком (а вот никсам, то есть алхимическим нимфам, этот союз не помог — может, поэтому они сделались убийцами?). С другой стороны, Парацельс допускает, что дьявол может легко войти в карликов и тогда они становятся опасны ^[398].

В таком изрядно посветлевшем виде карлики переселились в сказки. В сборнике братьев Гримм они по большей части не злодеи, а помощники («Белоснежка», «Живая вода», «Птица гриф», «Синяя свеча», «Подземный человечек»). Иногда попадаются коварные и вредные, но отнюдь не устрашающие карлики («Беляночка и Розочка», «Сильный Ганс»), И лишь один карлик пугал меня в детстве. В посвященной ему сказке не было ни крови, ни трупов, ни людоедства, но там витал какой-то древний ужас. Это существо уносило детей. И я вздрагивал от стука двери или звона оконного стекла, предвкушая визит Румпельштильцхена…

Хвастливый мельник, рассказывая королю о своей дочери, соврал, что она умеет прясть из соломы золото, и король под страхом казни поручает девушке эту работу. Оставшись наедине с кучей соломы, она готова впасть в отчаяние, но вдруг открывается дверь, и входит карлик (Mannchen), чья внешность подробно не описана, и предлагает помощь в обмен на безделушки. Хитрец предвидит, что жадный король не удовольствуется одной порцией золотых нитей. Когда девушке уже нечем заплатить за услугу, колдун (а кому еще под силу делать золото?) выпрашивает у нее будущего первенца. Глупышка соглашается, король женится на ней, а вскоре после рождения ребенка карлик появляется вновь и требует обещанную награду.

Королева умоляет о милосердии, и карлик решает поиграть с ней: если она угадает его имя с трех попыток, он оставит ей ребенка. Королева рассылает гонцов по всей стране для сбора редкостных имен. Три попытки — это не три имени, а три дня. В течение первых двух королева перечисляет все известные ей имена, но они не подходят. Она в ужасе ждет третьего визита карлика, когда прибывает гонец. Он рассказывает диковинную историю: «Когда подошел я к высокой горе, покрытой густым лесом, где живут одни только зайцы и лисы, увидел я маленькую избушку, пылал перед нею костер, и скакал через огонь очень смешной, забавный человечек; он прыгал на одной ножке и кричал:

Когда королева произносит правильное имя, карлик вопит: "Это тебе сам дьявол подсказал!" — и от злости так топает ногой, что проваливается по пояс в землю. Пытаясь выкарабкаться, он разрывает себя пополам.

Сказки, составившие тип АТ 500 ("Имя помощника"), у нас практически неизвестны, хотя маленький старичок ("сам с ноготок, борода с локоток") — существо дерзкое, злое, неблагодарное и коварное — участвует в русских сказках о трех подземных царствах. Исследуя другие версии, нам следует обращать внимание на внешность карлика или заменяющего его персонажа, на выдвигаемые им требования, на место его проживания и на его реакцию на правильно названное имя. Сами имена ни о чем нам не скажут, они подобраны с расчетом на звуковой эффект. Нет причин считать кодовым даже имя Румпельштильцхен (Rumpelstilzchen).

Немецкий поэт и сатирик Иоганн Фишарт (1546–1591) в своей вольной обработке романа Ф. Рабле "Гаргантюа и Пантагрюэль" (1577) упоминает игру Rumpele stilt oder der Poppait. Ее название и послужило источником имени карлика. Я. Гримм уверял, что глагол rumpeln ("громыхать, шуметь") лег в основу наименования "духов, производящих шум" (Rumpelgeist), то есть кобольдов (домовых) и рудничных цвергов. Нижнесаксонские сказания об этих духах включают в себя угадывание их имени. Вторая часть названия игры идентична первой. Глагол pope In ("постукивать, колотиться") образует существительное Poppart ("колотушка, огородное пугало") с побочным значением — пугало для детей.

Однако, по справедливому замечанию А. Науменко, не существует доказательств того, что имена кобольдов и цвергов восходят к описанной Фишартом игре, да и о самой игре, кроме названия, ничего не известно. Правда, в другом месте Фишарт говорит о Rumpelgeist (Громыхунчик), упоминает его и Лютер, но оба они имеют в виду черта. У Рабле демоны обращаются друг к Другу "мой милый щекотунчик", "мой расчудесный засранец", а умение производить посторонние шумы присуще им в не меньшей степени, чем кобольдам и подземным карликам. Родственников, навещающих святого Антония, настораживают страшный грохот и голоса, раздающиеся из его скита. Антоний советует им перекреститься и не обращать на звуки внимания: "Предоставьте им [демонам] играть самим с собой" ^[399]. Замечу, что хладнокровная реакция святых на подобных "громыхающих" существ — еще не повод для выставления их детским пугалом.

К счастью, творческий настрой братьев Гримм сделал свое дело — и Румпельштильцхен предстал перед читателями не простой "колотушкой" или "смешным человечком". Братья собрали семь версий сказки и аккуратно объединили их в одну, за исключением ряда мест (нет описания самого карлика) блестяще согласующуюся с данными истории и мифологии.

В исходных версиях разнятся между собой моменты появления и исчезновения (гибели) карлика. К примеру, черный человечек мог выскакивать из-под земли в саду, где героиня лакомится вишнями. За украденные вишни она вынуждена расплатиться с ним своим ребенком (прием такого воровства был использован в сказке "Рапунцель"). Обитает человечек в пещере, а зовут его Flederflitz (Пожрунчик). В другой версии служанка королевы замечает в ночном лесу скачущего на поварешке вокруг костра человечка. На той же поварешке он вылетает в окно, услышав правильный ответ. В финале первой печатной версии карлик просто "убегает и не возвращается", но в последующих вариантах братья опустили комические детали и ужесточили концовку. Была вставлена также сакральная фраза о подсказке дьявола.

Карлик (Mannchen, Zwerg) — главный персонаж немецкоязычных сказок типа 500. Но, к моему немалому разочарованию, он сам сватается к героине, а не требует у нее ребенка. В померанской версии он обещает ей много денег и земель, и она должна узнать его имя (Doubleturk), чтобы просто отвязаться. В ганноверской версии карлик ухаживает за дочерью пастуха, но та не хочет за него выходить, поскольку любит бедного юношу. Имя карлика — Holzruhrlein Bonnefuhrlein, он живет в пещере ^[400].

В тирольской версии охотящийся граф въезжает в заповедный лес, и перед ним предстает лесной карлик, хозяин здешних мест, требующий красавицу жену графа в качестве штрафа за нарушение границ. Графине позволено с трех попыток отгадать имя карлика (Purzinigele). Две попытки окончились неудачно. Отправившись на встречу с карликом в третий раз, графиня попадает в цветущую долину среди холмов, видит маленький домик и слышит песню карлика, сидящего у кухонного очага. При каждой встрече карлик одевается в разноцветную одежду (сочетание красного, зеленого, синего и золотого цветов). Услышав верный ответ, он убегает, сжав в ярости кулаки ^[401].

В другой тирольской версии карлик (эльф), доброжелательно настроенный по отношению к крестьянам, помогает им по дому, лечит детей, но шокирует их своим видом, бегая в одной нижней рубашке. Оказав помощь дочери крестьянина, он в награду просит ее руки. Девушка стыдится ухажера без штанов и предлагает ему взамен себя красный жакет, но он отказывается и велит отгадать свое имя (Kugerl). Имя узнает мальчик, задремавший на песчаном холме и увидевший пляшущего возле норки эльфа. Услышав правильный ответ, эльф заливается горькими слезами, забирает жакет и навсегда уходит ^[402].

В третьей тирольской версии бедную девушку встречает в лесу неведомый охотник. Он приводит ее к волшебному дубу, внутри которого висят шикарные платья. Охотник разрешает пользоваться ими втайне от людей, обещает вернуться через семь лет и велит не забывать свое имя. После ряда событий, заимствованных из типа АТ 510 ("Ослиная шкура"), девушка выходит замуж за графа. Об имени охотника она вспоминает случайно. Услышав имя, охотник улыбается, прикладывает палец к губам и навеки исчезает. Его намерения остаются до конца не выясненными. В баварской версии девушка обязана спустя три года назвать имя охотника (Silfingeri), сделавшего ее богатой и красивой. Салонные мотивы в этих сказках полностью берут верх.

В версии из Нижней Австрии причина появления карлика — каприз короля, желающего жениться на девушке с иссиня — черными волосами и черными как смоль глазами. На предложение откликнулась… дочь угольщика. Понимая, что дворцовая купальня выдаст ее с головой, она прибегает к услугам колдуна. Зачернив девушку, тот называет ей свое имя (Kruzimugeli) и просит не забывать его в течение трех лет, иначе он заберет ее к себе. Королеву выручает лесник, увидевший пляшущего у костра человечка. Надежда на девичий склероз не оправдалась — карлик рычит от досады, перепрыгивает через стену и убегает ^[403].

В немецкоязычной версии из Венгрии бедный дровосек уводит свою маленькую дочь в лес, будучи не в силах ее прокормить. Девочка замечает горящий костер и человечка в сером жакете с длинной седой бородой. Карлик удочеряет девочку, она живет в его лесном доме, а когда подрастает, устраивается в замок прислуживать королеве. Из похода возвращается королевский сын, влюбляющийся в служанку. Король и королева благословляют молодых, но приемный отец невесты выражает недовольство и соглашается на брак лишь при условии, что принц отгадает его имя (Winterkolbl). Песню карлика у костра подслушивает королевский слуга. Карлик дает свое согласие и даже присутствует на свадьбе ^[404].

В версии из Южного Тироля человечек, одетый в красное платье, с короной на голове, прядет лен вместо бестолковой девицы. В случае неудачи с именем (Тарандандо) она обязуется уйти с ним. Ее знатный муж набредает на пещеру, в которой восседает на троне человечек, а подчиненные ему карлики занимаются прядением. Услышав свое имя, карлик бьет девушку по щеке и уносится со свистом и бурей ^[405].

В сказке Преля бюргерский прагматизм, наметившийся в предыдущих версиях, достигает кульминации. За бедную героиню сватается богатый купец.

В погоне за приданым она заключает сделку с чертом, который дает ей богатство, но грозится забрать к себе, если она не отгадает его имя в течение года. Девушку спасает пастух, увидевший чудаковатых существ, танцующих вокруг костра на холме. Одно существо напевает свое имя (Hipche). Услышав правильный ответ, дьявол исчезает ^[406].

Нас эти версии не устраивают. Приятного в них мало, но в роли любителя девушек убийца смотрится предпочтительнее. Откуда же информаторы братьев Гримм взяли мотив с ребенком? Может, он имеется в других странах?

Во французских сказках дьявол помогает героине напрясть мешок шерсти или соткать полотно за день. Ничего особенного он не требует, а просто хочет присвоить себе готовый продукт. Героиня видит, как он, сидя в дупле или на дубе, прядет вместе с подручными и напевает свое имя (Вирлуве, Ролике). Разозлившись, дьявол пускается бежать в лес, рыча и вырывая деревья с корнями. В версии из Лотарингии крестьянин должен угадать не имя, а возраст дьявола. Он влезает в дупло и кукует оттуда, а мимоидущий дьявол удивляется: "Сто тысяч лет живу, а кукушку в это время года ни разу не слышал" (похожим способом обычно разоблачают подменышей). Такие же сказки записаны в Моравии (7 × 777 лет) и Латвии (99 лет).

Скандинавские карлики тоже охотятся за девушками. В датской сказке карлик в красном колпаке помогает прясть работнице в помещичьем доме. Его имя (Триллевип) узнает егерь, наблюдающий пляшущих внутри холма человечков. Огорченный карлик понимает, что, как только жених, сын помещицы, узнает правду о способностях своей невесты, ее выгонят с позором. Чтобы пробудить в женихе отвращение к прядению, карлик велит своей подопечной пригласить на свадьбу трех уродливых старух, назвав их матерью, бабкой и прабабкой.

Мотивы из типов 500 и 501 иногда переплетаются. Так, в сказке о трех пряхах из Гольштейна молодая королева забывает пригласить одну из старух и должна отдать ей сына (!) или угадать ее имя в течение трех дней. В итальянской сказке три пряхи велят девушке запомнить их имена и грозят бедой. Ее жених слышит, как старухи в лесной избушке величают друг друга по именам ^[407].

Но вернемся к типу 500. В шведской сказке уродливый старичок помогает невесте принца получить золотые нити из соломы и глины. Он работает не сам, а вручает девушке волшебные перчатки, требуя, чтобы она стала его женой. Имя карлика (Титтели Туре) узнает в лесу принц. Карлик улетает, повредив крышу дома. Аналогичный вариант есть в Финляндии. Там карлик (Мневезет) выбегает на улицу, позабыв свои перчатки ^[408].

В английской (графство Суффолк) сказке маленький черный уродец с длинным хвостом проникает в комнату через окно, стукнув по стеклу, и изготовляет для королевы пять мотков пряжи за день. Если она не узнает имя уродца (Том Тит Тот), он заберет ее с собой. Король видит его прядущим и поющим в заброшенном меловом карьере в лесу. Посрамленный королевой уродец издает страшный крик и улетает во тьму ^[409].

В сказке из Корнуолла ленивая крестьянка Даффи, нанятая местным сквайром, во время прядения шерсти ругается и поминает дьявола. Мигом является карлик в черной одежде, с кривым носом и горящими глазами. Он требует, чтобы Даффи ушла с ним, если через три года не отгадает его имя. Сквайр женится на девушке, а по истечении трех лет, уехав охотиться, становится свидетелем шабаша ведьм. Ведьмы поклоняются уродцу с раздвоенным хвостом, напевающему свое имя (Территоп). Очень любопытен диалог Даффи и карлика. Забавы ради девушка называет сначала имена Люцифера и Вельзевула. Карлик отвечает, что Люцифер всего-навсего его слуга, а Вельзевул — дальний родственник.

Услышав свое имя, он искренне удивляется и признается, что не ожидал такого от глупой девицы. Перед тем как исчезнуть в огне и дыму, он обращает в пепел все изготовленные им изделия из шерсти. Охотящийся на болоте сквайр лишается чулок и фуфайки и голышом пробирается домой. И хотя он списывает этот казус на проделки деревенских ведьм, в семье вспыхивают ссоры из-за внезапной неработоспособности супруги ^[410].

В шотландской сказке крестьянка никак не может вылечить свинью. Ей предлагает свои услуги фея с посохом, в зеленом платье, белом переднике, черном капоте и бобровой шапке. Она хочет забрать у женщины ребенка. Крестьянка видит, как в старой каменоломне фея прядет и поет песенку, где названо ее имя (Вапити Стури). Услышав правильный ответ, фея подпрыгивает от злости и уносится с визгом. Возможно, имя феи происходит от шотландского слова stoor ("пыль"). Оно связано с пыльными вихрями, в которых передвигаются здешние феи, имеющие мало общего со своими сахарными товарками с континента ^[411].

В другой шотландской сказке, включающей мотив загадочного имени, действует колдун-человек. Он выигрывает у принца в кегли и велит ему спустя год угадать свое имя — Зеленые Рукава (к фольклорной песне XVI в. отношения не имеет). Юноше дает подсказку встреченный им на дороге двухсотлетний старец. Отгадывание имени на сюжет не влияет, оно лишь помогает принцу найти замок колдуна ^[412].

В Уэльсе распространено сказание об эльфе, прислуживающем по дому, в частности занимающемся прядением, но оставляющем свою работу, когда случайно узнают его имя, а также сказание о фее, похищенной юношей, которая соглашается стать его женой, если он узнает ее имя (Пенелоп) ^[413]. В Ирландии — сказание о маленькой красной старушке, охотно помогающей девушке выйти замуж за полюбившегося ей деревенского красавца. Угадывание имени (Эвен Трот) имеет второстепенное значение — старушка чуть ли не сама подсказывает его девушке.

Сказки типа 500 настолько схожи, что даже в Исландии мы ничего оригинального не найдем. Скесса помогает крестьянке прясть шерсть и ткать сермягу. Плата за труд не названа, но, по словам мужа крестьянки, та, прибегнув к помощи скессы, оказалась в ее власти. Именно поэтому ей необходимо поскорее узнать имя великанши (Гилитрутт). Муж подглядывает за скессой, прядущей и поющей песенку среди скал. Услышав свое имя, скесса грохается на пол, а затем вскакивает и убегает. Аналогичный вариант, но с карликом (Zirkzirk) есть в Германии ^[414].

Немногочисленные славянские сказки напоминают "Румпелынтильцхена". В чешской сказке невеста князя, отправленная на переработку конопли в золотую пряжу, замечает сидящего на подоконнике маленького человечка в красной шапочке и сапожках из странной кожи. Ей надо угадать не только его имя (Мартинко Кинкаш), но и вид кожи у сапог (блошиная). Он ничего не говорит о плате, но позднее признается, что разорвал бы девушку на куски в случае неудачи. Странник, которого приютила девушка, рассказывает ей о лесном костре, окруженном девятью котелками, и о прыгающем и поющем мужичке. Потерпев поражение, мужичок крутится веретеном, рвет волосы, бьется головой о стену, а потом выскакивает из окна.

На Руси нет таких помощников, но в одной быличке черт, обернувшийся красивым юношей, обещает взять девку замуж, если та напрядет ему к полуночи сорок веретен пряжи. Девка рада стараться, но на всякий случай заматывает пряжу крестиками. Черт говорит, что умертвил бы ее, не разгадай она его намерения ^[415].

В Азии хватает сюжетов, связанных с именем-загадкой, но тип 500 практически отсутствует. Одну из арабских легенд К. Гоцци переложил в своей пьесе "Турандот" (1762). Принц Калаф просит принцессу Турандот отгадать имена сына и отца (речь идет о самом Калафе и его отце), которые имели все и все поверяли. В случае неудачи должна состояться свадьба Калафа и принцессы. Несколько человек безуспешно пытаются выведать имя принца, пока он сам не восклицает в отчаянии: "Калаф! Несчастный! О, Тимур, отец мой, так вот как я пришел тебе на помощь!" По тому же сценарию — имя жениха, принцесса-невеста, случайная подсказка или чудесный подсказчик — развиваются подобные истории у других народов.

Подведем итоги по обозначенным нами пунктам:. Помощник, чье имя надо угадать, это, во-первых, цверг или маленький человечек, во-вторых, женский персонаж (фея, великанша, старушка), в-третьих, дьявол или бесенок. Карлик уверенно лидирует, но в отдельных случаях он может ассоциироваться с чертом. Чаще всего помощник занимается прядением и любит петь. Его одежда может отличаться пестротой, но обычно в ней доминирует красный цвет — платье, колпак, шапочка и даже жакет, который всучили-таки лишенному штанов жениху. Проживает он в лесу, среди холмов, в пещере, в каменистых местах. Появляется тихо и незаметно, как будто ниоткуда, а исчезает шумно, крича и рыча, топая ногами и прыгая. В большинстве случаев он намеревается взять героиню в жены или увести с неясной целью (намек на убийство есть только в чешской сказке), а изредка, как в сказке братьев Гримм, забрать ее ребенка. Сватается к девушке главным образом карлик, собирается ее увести — дьявол, заполучить ребенка — карлик или фея.

Истоки любовной коллизии отследить проще всего. Черные эльфы бывали сластолюбивы. Однажды в роли сказочной героини очутилась сама богиня Фригг. Она похитила золото с идола, принадлежащего ее мужу Одину, и отдала его карликам, чтобы те изготовили чудесное ожерелье. Один разгневался и поклялся отыскать вора. Он надеялся, что идол сам обо всем расскажет, и приказал вырезать на нем руны. Фригг струхнула не на шутку, но служанка привела к ней отвратительного карлика, который пообещал не дать идолу заговорить, если богиня одарит его своей улыбкой. Фригг согласилась, карлик проник в храм, околдовал стражников и разбил идола. А вот красавица Фрейя улыбкой не отделалась. Чтобы заполучить изготовленное четырьмя карликами ожерелье (волшебный пояс), ей пришлось провести с ними ночь любви.

В скандинавских мифах отыщется и мотив сватовства. К дочери бога Тора посватался черный эльф Альвис, увлекший ее своей мудростью. Узнав о согласии дочери, Тор пришел в ярость, но он не мог нарушить данного слова и потому решил схитрить, устроив Альвису испытание вопросами. На первый вопрос об устройстве мира карлик отвечал более двух часов, на второй, обо всех существах, еще дольше, и когда закончил, небо посветлело. В третий раз Тор попросил его назвать все звезды на небе. Карлик начал отвечать, но наступил рассвет, и он обратился в камень: "Но хитростью мощной тебя обманул я: ты в доме застигнут солнечным светом!" ^[416] Уловка Тора была переосмыслена в сказках, где три ответа вложены в уста противницы карлика, и в толкиновском "Хоббите", где окаменели не гномы, а их враги — тролли.

В поэме из цикла о Дитрихе Бернском (XIII в.) коварный король цвергов Лаурин похищает Кюнхильду, сестру Дитлиба Штирийского. Проникнув вместе с Дитрихом и другими рыцарями в подземное царство, Дитлиб уводит сестру. Позднее Лаурин исправляется и его женят на Кюнхильде. Все эти легенды вкупе с рекомендациями Парацельса и породили любовь уродливого карлика к прекрасной девушке.

Сюжет был широко востребован в салонах Франции. Катрин Бернар (1662–1712) первой рассказала о безобразном, но умном короле гномов Рике и красивой, но недалекой принцессе Мами. Рике выскакивает из-под земли перед гуляющей принцессой (поняв, откуда ветер дует, братья Гримм отказались от этой детали). Он наделяет Мами разумом, вытребовав ее согласие на брак с ним через год. За год принцесса приобретает массу поклонников, и ее совсем не тянет спускаться под землю к Рике. Но деваться некуда — и вот она в королевстве гномов. Рике замечает отвращение девушки и позволяет ей вернуться обратно, но — распростившись с разумом. Мами категорически не согласна — кто полюбит глупую женщину? Она надеется, что разум подскажет ей выход, и так оно и случается. Принцесса устраивает тайные свидания со своим земным возлюбленным, но Рике, чей разум все-таки мощнее, застает их врасплох и превращает юношу в уродца.

Тема была романтизирована Перро в сказке "Рике с хохолком". Рике — не гном, а принц-урод, сын земных родителей. Он способен наделять красотой тех, кого полюбит. Оказавшись под землей, принцесса начинает испытывать к нему чувство, и тогда он делается красавцем.

В Германии существовали не менее трогательные рассказы о любви к девушке горного духа Рюбецаля. Впервые к ним обратился Иоганн Преторий, а популяризовал Музеус, находившийся под впечатлением от французских сказок. Рюбецаль — довольно сложный мифологический персонаж. Он появляется в немецких легендах с XV в., а позднее — в чешских. Точное происхождение имени Rubezahl неизвестно, а в Силезии и Богемии его называют Крконош в честь горного массива в Судетах. Географ Мартин Хельвиг (1516–1574) представлял Рюбецаля в виде демона с ветвистыми рогами, хвостом, длинным языком и копытами, но он может соотноситься и с диким человеком, колдуном, великаном. В упомянутых мною рассказах он назван королем гномов.

Рюбецаль влюбляется в Эмму, дочь короля Силезии, и устраивает ей ловушку. Нырнув в волшебный бассейн, она попадает во дворец гнома, принявшего образ элегантного юноши. Чтобы Эмма не скучала, он дарит ей волшебную палочку, с помощью которой можно превращать огородную репу во фрейлин. Но когда репа засыхает, фрейлины становятся дряхлыми старухами, трясущимися от кашля и одышки. Эмма любит своего жениха, молодого князя Ратибора, и шлет ему весточку из подземного мира. Замышляется побег. Пока Рюбецаль пересчитывает высаженные на огороде репы, Эмма обращает припасенную ею крупную репу в быстрого коня и уезжает. В ярости гном разрушает построенный им дворец ^[417].

Кроме интереса карлика к девушке, у этих историй нет ничего общего со сказками типа 500. Кандидаты в мужья и любовники не прядут и не испытывают склонности к пению. Живут они всегда под землей, как черные эльфы и духи земли Парацельса. Человеческого жилья они избегают. Их имена героиням отгадывать не надо. На сказку братьев Гримм истории о "руке и сердце" отчасти повлияли — по приведенным мною версиям можно судить о моде на французский сентиментализм в Германии, — но ее древнюю основу они не затронули.

Знание имени, дающее власть над его носителем, — мотив огромного числа мифов как цивилизованных, так и отсталых народов. Туземцы стараются хранить свои имена в тайне, чтобы о них не проведали злые духи и колдуны. Дабы не потревожить умершего человека, не рекомендуется произносить его имя вслух. Таково действие закона партиципации: имя равняется носителю имени. Древнеегипетские маги выясняли имена богов и людей с целью овладеть их подлинной сущностью и принудить к повиновению. У славян колдун мог, зная имя человека, превратить его в оборотня, поэтому данное при крещении имя надо было скрывать и называться иным, вымышленным ^[418]. Свои имена хранят в секрете Одиссей, Зигфрид, Лоэнгрин и другие мифологические герои.

В "первобытных" мифах бывает важно знать имя животного-любовника. Например, в мифе мундуруку (Бразилия) женщина забавляется со змеем среди деревьев, а ее охваченный подозрениями брат следит за ними. В разгар утех она выкрикивает имя партнера, после чего несостоявшийся шурин замечает змея и убивает его ^[419].

Но в сказках случаев магического использования имени относительно немного. Тем не менее Пропп упомянул "древнюю магию слова", притянув ее к эпизодам с пещерой Али-Бабы и с избушкой на курьих ножках (формула "стань к лесу задом"), а также к связанному с инициацией мотиву запродажи, во время которой колдун просит родителя отдать ему "то, чего дома не знаешь", — будущего ребенка ^[420].

Почему Пропп умолчал о типе 500? Во-первых, у восточных славян он не развит. Во-вторых, магия в нем иная. Героиня узнает имя не для того, чтобы получить власть над карликом, а чтобы лишить власти его самого. В-третьих, карлик не делает тайны из своего желания взять ребенка (кандидата в неофиты), а говорит об этом прямо. За настоящим источником такой магии далеко ходить не надо. Большинство специалистов признает, что в типе 500 отразилась "христианская традиция отпугивания черта" ^[421].

Полагаю, схема договора с дьяволом читателю знакома. Взаимоотношения героини и помощника вписываются в нее идеально. Дьявол оказывает услугу, даруя жизнь, богатого мужа, достаток и т. п., а затем назначает цену — либо душу самой героини, либо ее ребенка (договаривающиеся с дьяволом часто убивали своих детей). Об уменьшительных именах демонов мы сказали. Чтобы усыпить бдительность своей жертвы, дьявол нередко выбирает забавное имя. Демоны дантевского "Ада" называют друг друга именами, напоминающими клички: Собачий Зуд, Косокрыл, Борода, Кривляка. А вот образцы имен демонов, взятые из средневековых трактатов: Милый Лес, Святое Питье, Пучок Перьев, Босоногий, Розовое дерево, Krumnase (нем. "Кривой нос"), Pantagruel (позднее использовано Рабле), Gargorant, Galast, Malost, Libicocco, Lisegangl, Puk, Rosenkrancz, Funkeldune ^[422].

Беседа героини с помощником напоминает процедуру экзорцизма, включающую в себя выяснение подлинного имени изгоняемого демона. Экзорцист перечисляет несколько имен, пытаясь добраться до нужного, дьявол же издевается над его уси\иями, бьется и кричит, особенно в момент развязки: "Выходили также и бесы из многих с криком и говорили: Ты Христос, сын Божий" (Лк. 4: 41). После совершения обряда экзорцизма одержимый, как правило, "падает замертво".

Насколько образ дьявола соотносится с выявленными нами чертами, помощника? Дьявол-инкуб может вступать в связь с женщинами. Однако эротический подтекст эта связь обрела далеко не сразу. Первоначально место ночного любовника занимало другое существо, которое садилось на грудь человека, вызывая удушье и обездвиживание (о нем речь впереди). Теорию сексуальной стороны инкубата разработал парижский епископ Гильом Овернский (1180–1249). Инкубу-любовнику было присвоено имя талмудического демона похоти — Асмодей[423].

Дьявол может уносить (подменивать) младенцев. По мнению Афанасьева, эта особенность дьявола легла в основу мотива запродажи[424]. С ученым трудно согласиться — детей похищают очень многие существа. Пылкой симпатией к прядению дьявол не отличается. Красный цвет он любит, но отдает предпочтение черному, как большинство чертей из типа 500. Правда, в Северной Руси чертенята-помощники носят красные шапки с торчками, но эта деталь явно заимствованная. Умение появляться внезапно, из-под земли или из воздуха дьяволу присуще, но на такое способны и остальные духи.

Вряд ли можно считать карлика, фею и скессу одержимыми дьяволом. Это самостоятельные персонажи. Если бы дьявол был главным прототипом помощника девушки, он возобладал бы над остальными кандидатурами, потеснив карлика. На мой взгляд, он угодил в сказку позднее в связи с мотивами договора и угадывания имени. Чтобы подтвердить это, рассмотрим другой популярный сюжет европейского фольклора, посвященный имени помощника.

Его содержат в основном легенды, а не сказки. Среди носителей имени много великанов, а карликов мало. Дьявол вновь занимает промежуточную позицию, хотя в первоисточнике этого сюжета царю Соломону помогают строить храм именно демоны. Ж. Боден был убежден, что "Соломон изобрел науку заклинать злых духов". Но мудрый царь подчинял демонов не только словом. Так, в "Завещании Соломона" (гримуар, восходящий к I–II вв.) царь принуждает демона Орниаса (аналог Асмодея) таскать камни на стройку, используя магический перстень[425].

В Младшей Эдде возводить укрепленные стены для богов нанимается безымянный великан. По старой доброй традиции плата за работу — богиня Фрейя. Великан завершил бы строительство в срок, если бы не палочка-выручалочка богов Локи, сманивший его волшебного жеребца. Затем в скандинавских легендах возникает мотив имени, вероятно, привнесенный христианством.

Задумавшему постройку собора в Лунде (Швеция) святому Лаврентию является тролль Финн, предлагающий свою помощь в обмен на глаза святого (запомним эту деталь). Храм закончен в рекордно короткие сроки, но Лаврентий спасается, подслушав в горах колыбельную в исполнении жены тролля. Жена напевает имя мужа. Святой Олав точно так же узнает имя тролля (Твестер, Скалле, Блестер), строящего собор в Тронхейме (Норвегия). Услышав свое имя, тролль срывается со шпиля готового здания и разбивается насмерть. Падение со шпиля ожидает гнома в английской (Корнуолл) сказке "Грязное Поветрие". Сказка объясняет этим кривизну шпиля, но обычно такие искривления образуются из-за того, что дьявол пролетал мимо церкви и зацепился за шпиль[426].

Горный карлик строит церковь в местечке Эквадт (Дания), а в Хеддале (Норвегия) и Калундборге (Дания) этим занимается тролль Финн. В последнем случае Финн требует сердце и глаза святого Эсберна Снаре. В местечке Вермланд (Швеция) храм строит великан Кинн, в местечке Рейнир (Исландия) — тролль Финнур. В некоторых случаях (Великобритания, Германия, Польша) дьявол возводит церковь, но либо ее не заканчивает, либо она разваливается, либо ею не пользуются[427].

На исходе Средневековья в легендах о храмах усиливается мотив договора или пари с дьяволом. В середине XV в. мастер Ганс Пукспаум приступает к строительству башни собора Святого Стефана в Вене (Австрия). Для скорейшего окончания постройки он заключает союз с дьяволом, но не выполняет поставленного союзником условия (не произносить имени Бога), и в результате башня рушится. Мастер Герард, легендарный строитель Кельнского собора, получает от дьявола план постройки в обмен на договор. Схватив одной рукой протянутый нечистым план, другой Герард сует ему под нос мощи святой Урсулы. Отпрянув от мощей, дьявол вырывает из плана самый ценный кусок, поэтому собор остается незавершенным. В другой версии имеет место "переворачивание" падения со шпиля: Герард проигрывает дьяволу пари и в отчаянии бросается с неоконченной соборной башни. Герой "народных книг" Иоганн Фауст вообще отказывается разорвать договор с дьяволом, не желая его обманывать[428].

Легенды о мостах (Германия, Австрия, Швейцария, Великобритания, Чехия) возникли позднее легенд о храмах. В них нет ни великанов, ни карликов. Мосты возводят только дьявол и черти (поэтому они — Чертовы), причем об именах строителей речь уже не заходит. Как правило, дьявол требует в качестве платы душу первого существа, ступившего на мост, и бывает обманут — ему подсовывают то петуха, то козла, то собаку, то кошку, но не человека. В легендах о храмах этот мотив не прижился, хотя поговаривали, что Ахенский собор строил нечистый, пожелавший забрать душу первого, кто войдет в здание.

Братья Гримм поведали легенду о Старом мосте во Франкфурте-на-Майне. Аналогичные рассказывают о мостах в Гамбурге, Бамберге и Регенсбурге. В чешской легенде дьявол просит отдать за мост дочь рыбака, в другой легенде — "то, чего дома не знаешь". Настырного строителя выпроваживают, изображая крик петуха[429]. Оригинальное сочетание легенд о храме и мосте известно в Японии. Речной демон Онироку помогает плотнику строить мост в обмен на его глаза. Плотник узнает имя демона, услышав песню своей жены, укачивающей ребенка: "А не то Онироку придет и глазок твой возьмет!"

Историки пытались объяснить эти легенды кровавыми жертвами речным богам, приносимыми при закладке мостов. По словам Козьмы Пражского (1045–1125), "чехи в начале весны ходили к источникам, удушали черных кур и петухов и подкидывали их на воздух, призывая дьявола". В основание замков и мостов зарывались даже люди, преимущественно дети (такова, по Чулкову и Афанасьеву, этимология имени Детинец). Я не буду вдаваться в эту тему — мне вполне хватило россказней о замурованных англичанках. Замечу лишь, что животных могли подсовывать дьяволу и колдуны, за каковых принимали готических мастеров. Два колдуна в 1465 г. пообещали своему демону "тело христианина", а сами надули его, предложив заранее окрещенного петуха[430].

И потом, как мы видели, вначале на строительстве работали отнюдь не черти. Даже Соломоновых демонов не назовешь таковыми — это неведомые чудовища: безголовые и о двух головах, в образе женщины, льва, собаки, трехглавого дракона и дракона крылатого, полуконя и полурыбы, с головами осла, быка и птицы[431].

Появление дьявола в типе 500 придало остроту договору с помощником. Сказка пропиталась религиозной моралью: не надо падать духом и терять веру в победу. Однако мотив имени уже был в сказке до дьявола, и было там другое существо, имевшее право воскликнуть: "Это тебе сам дьявол подсказал!" Знание имени может защитить от него, но имя — не главное. Главное — смерть, которое оно несет с собой. Существо это приходит в дом за беззащитными девушками и маленькими детьми.

Слишком много черт помощника из типа 500 было утрачено из-за его смешивания с любовником и дьяволом. Братья Гримм сочли его ближайшими родственниками цверга и кобольда. Они будут первыми в нашем списке прототипов Румпельштильцхена.

Каменоломни, скалы, карьеры наводят на мысль о карликах. Сказочные карлики нередко обитают в лесу. Посредником между цвергом и прядением выступает паук. Шведское слово dverg означает и карлика, и паука, а dvergsnat (zwergsnetz) — паутину. Подобно цвергу паука обзывают горбуном; это насекомое сравнимо с мастерами рукоделия — эльфами. Такова аргументация Афанасьева, но вообще среди прядильщиков карлики занимают скромное место. Колдуны же осознанно занимаются манипуляциями с куделью, пряжей и нитью, например, в семейных обрядах[432]. Музыкальностью цверги не отличаются, но ее можно приписать эльфам.

Сами карлики не имеют привычки являться на дом, но под видом карликов туда проникают иные персонажи. Чтобы очутиться внутри, надо сделаться маленьким или невидимым. По свидетельству английского философа Генри Мора (1614–1687), призрак Иоганна Кунция из Силезии пришел к жене священника через окно в облике карлика, тянул ее за собой и разорвал бы ей горло, если бы не подоспела помощь. В поверьях чехов и украинцев Смерть скребется в стекло в обличье кошки. Тот, кто ее впустит, умрет в ближайшее время[433].

Одежда помощника окрасилась в красный цвет благодаря карликам. Красные плащи и шапочки — их неизменные атрибуты. Именно они навели Афанасьева на мысль о молниях. Цверги вместе с эльфами входят в свиту Хольды, а та, как известно, увлекает за собой безвременно скончавшихся детей. Детские души отправляются в подземное царство, а оттуда — на небо в обнимку с молниями и тучами. С грохотом и вспышками эта разношерстная компания катится с неба на землю и обратно. Отсюда и возникло поверье, будто эльфы и цверги похищают детей[434]. Британские эльфы действительно неравнодушны к младенцам, однако на континенте похищениями и подменами заведуют в основном демоны, ведьмы, тролли и лешие, а цверги — почти никогда. Они лишь заманивают детей в лес, как маленькие лесовики или серый карлик.

Со смертью цвергов связать можно — именно через красный цвет их одежд. По заключению А.Р. Мурадовой, в фольклоре бретонцев, ирландцев и валлийцев красный — это цвет всех инфернальных существ или даже всего мира мертвых. А.Е. Наговицын, ссылаясь на практику окрашивания покойников в красный цвет из времен палеолита (!), утверждает, что красная шапочка может олицетворять саму смерть[435].

Кобольды тоже носят красные шапки и рубахи (цвет огня в очаге) и, в отличие от цвергов, склонны к танцам и музыке. Русский домовой прядет по ночам, точнее — портит пряжу, "слизывая" ее с веретена, а чешский соотносится с насекомым, сидящим в стене. Домовой нередко оставляет подменышей, но может и заботиться о новорожденных, покровительствовать невесте или жениху. С рачительным хозяином он заключает договор, факт которого надлежит хранить в секрете. Нельзя питать излишнее любопытство к "дедушке", в частности, произносить его подлинное имя — "он" этого не любит[436].

Кажется, домовой по многим параметрам соответствует сказочному карлику. Конечно, в лесу и пещерах он не водится, но эти локусы обязаны своим включением в сказку цвергам. В описании внешности помощника недостает бороды и волосатости домового, но дело не в них — кобольд не подходит на роль Румпельштильцхена прежде всего по своему характеру. Он чересчур благодушен и отзывчив. Не думаю, что его образ претерпел кардинальные изменения — черты мелкого пакостника были ему приданы уже в древности. Слово kobold Я. Гримм считает родственным греческому χοβαλος (лат. cobalus) — "хитрый, лукавый". Так называли озорных спутников Диониса. По другой версии, название кобольда происходит от средневерхненемецкого Kobolt и означает "Хранитель дома" (Kobe — хижина, сарай). Кобольды тождественны англосаксонским cofgodas ("домашние божки")[437].

Менее расположен к людям полтергейст (нем. poltern — "шуметь, стучать", Geist — "дух"), демоническая разновидность кобольда. Я. Гримм в "Немецкой мифологии" описал проказы полтергейста, например, происшествие в городе Бингене (Гессен), когда невидимая сила швыряла в людей камни, выбрасывала их из постелей и издавала всевозможные шумы. А вот манера домового садиться и наваливаться на спящих, душить и давить их унаследована от другого существа — того самого ночного демона, который предшествовал средневековому инкубу. Это существо, принимаемое иногда за тень кобольда, очень древнее. Оно способно, как и дьявол, завладевать душой человека, проникая в его тело через дыхание[438].

Название мара (нем. Mahr, сканд. mara, фр. mar, серб. — хорв, mora, чеш. mura, пол. zmora) восходит к индоевропейскому корню тег ("вредить"), староанглийскому mære и прогерманскому marön ("демон"). Оно уцелело в современных выражениях nightmare ("ночной кошмар") и mare’s nest ("иллюзия"). Согласно В.И. Далю, мара — это "наваждение, призрак".

"Жизнь короля Освина" (XII в.) содержит рассказ брата Аркилла, монаха из Тайнмута. Во сне его мучил дьявол в облике черного карлика, который "тяжким грузом висел у него на спине". Однажды ночью монаху привиделось, что он сорвал с себя демона, разорвал его в клочки и швырнул в огонь. С тех пор мара от него отстал. В "Саге об Инглингах" (XIII в.) конунга Ванланди преследует насланный финской колдуньей демон. Внезапно конунга одолевает сон, а пробудившись, он говорит, что его топчет мара. Когда больному приподнимают голову, мара перепрыгивает на его ноги и начинает их ломать. Слуги бросаются к ногам, но демон схватывает Ванланди за голову, и тот умирает[439].

Первоначально мара был невидим или принимал вид черного уродливого карлика, но позднее, особенно у восточных славян, он, точнее — она, стал представляться сгорбленной старухой или женщиной с длинными распущенными волосами. Мара портит и путает пряжу. От нее можно защититься, назвав по имени. Она проникает в дом через оконные или дверные щели, заткнув которые можно ее поймать. По другой версии, она носит свою голову под мышкой и блуждает ночью под окнами изб, выкликая имена хозяев и домочадцев. Кто отзовется на голос мары, тот умрет.

Место обитания древней мары в точности не называлось, и, в конце концов, ее вселили за печку и слили с домовым. Ввиду наличия общеславянского корня "мор" ("смерть") и на фоне повального увлечения прядением мара обрела в компаньонки таких персонажей, как Морена (пол. Маржана, чеш. Морана; богиня смерти, "темное" начало Макоши), маруха (запечная старушонка) и кикимора (жена домового, некрещеный младенец). После отождествления с инкубом и суккубом лишившиеся покоя простецы начали активно ловить мару в надежде, что она обернется красной девицей и с ней можно будет прижить детей[440]. В Германии мару-карлика сменила друда, мелкая старушка, залезающая в ночной дом через трещины и усаживающаяся на грудь спящим. Ее компаньонами являлись демоны Трут и Друт, литературные прародители госпожи Труде.

Необходимо назвать ряд существ, чьи образы, в отличие от мары-карлика, сохранились почти без изменений. Когда-то мара и эти существа прекрасно дополняли друг друга: мара орудовал в доме, а они нападали на людей на свежем воздухе. Способ нападения был один и тот же — заскочить человеку на плечи или на спину и довести его до изнеможения. Ну а чтобы освободиться от такого агрессора, следовало, как обычно, выкрикнуть его имя.

Оборотень Ауфхофер (от слова "запрыгивать") обитает около кладбищ и мостов, на берегу ручья, на узких лесных тропинках. Он атакует ночных путников, высасывая из них жизненную силу, а иногда и кровь. В лесах, окружающих нижнесаксонский город Хильдесхайм, водится мелкий назойливый демон Хукуп. Его легко заполучить себе на плечи, пересекая укутанные туманом полянки. Жертва впадает в панику и вместо того, чтобы вспомнить имя, оборачивается к Хукупу, а тот моментально ломает ей шею. В рейнских областях Германии известен С поп или Хакестюп (от hackeln — "горб") — горбатый старообразный карлик, облюбовавший перекрестки дорог и кладбищенские ограды. Вспрыгнув незаметно на плечи, он делается тяжелее с каждым шагом, пока путник не выдыхается или не лишается рассудка. В городе Ахене рассказывают о демоне по имени Бахкауф ("ручьевой теленок"), похожем на обычного бычка, только вдвое больше, с острыми зубами и густой шерстью. Чаще всего он набрасывается на людей под хмельком, то есть самых неустойчивых, и, повалив их на землю, разрывает горло.

В отличие от мары, населяющей преимущественно Европу, у демонов, влезающих на плечи, есть сородичи в других регионах. В пятом путешествии Синдбаду довелось носить на спине мерзкого старика, который оседлал его, как коня, и сдавливал ногами при любой попытке сбросить груз. По одной из версий, это был не кто иной, как гуль. Та же участь постигла героя мифа ирокезов (Нью-Йорк, Оклахома, Онтарио), на чью спину забрался калека. В мифологии западносибирских татар злой демон Атцыс (буквально "без имени") преследует ночных путников в образе копны, воза, дерева, огненного кома и душит их. Его имя, напротив, вспоминать не рекомендуется. У турок и казахов обитающий на островах, в лесах и на обочинах дорог Кайш-Баджак имеет человеческое туловище и длинный хвост (ремни) вместо ног. Усевшись на человека, он опутывает его хвостом и удушает. Аналогичный персонаж имеется в мифологии армян (покотн)[441].

Впоследствии "прыгуны" тоже обрели дьявольскую и женскую ипостаси. Родилось поверье о чертях, катающихся по ночам на самоубийцах или возящих на них воду. В облике старух или женщин в белом на плечи прохожих стали влезать различные болезни (чума, лихорадка) и даже сама Смерть, с которой ассоциировались прежние демоны.

Хитроумные старухи забираются на спины героев мифов североамериканских индейцев (ассинибойн, салиши, пауни, арикара), чтобы наказать их за презрение к женскому полу. Один из бедняг таскал на себе подлую бестию, пока его спина не пропиталась старческой мочой. Тогда ему на помощь пришли две милые девушки, оттащившие старуху. Героя помыли и оженили на обеих. В аналогичных мифах Южной Америки старухи преследуют не холостяков (там их не бывает), а сладострастников. Другой популярный вариант — головы покойных жен, устроившиеся на плечах мужей. В мифе уитото (Колумбия, Перу) голова щелкает зубами, съедает всю пищу и испражняется на спину, что, если разобраться, не так уж плохо — пища выходит непереваренной. А вот двойник, запрыгнувший на спину папуаса Надере, наносит ему не только физическую (голод), но и моральную травму, поскольку его тело полностью идентично телу героя[442].

Предвижу возражение. Ни мара, ни его лесные и кладбищенские коллеги не нападают исключительно на девушек и младенцев. Они издеваются над кем угодно. Но кто наиболее подвластен силовому воздействию и душевным мукам, вызывающим смерть? Дети и юные девушки. Я, впрочем, не хочу быть категоричным. Возможно, похищение детей надо оставить на совести кобольдов и цвергов. И конечно, фей — в этом плане Вапити Стури заткнет за пояс Румпель штиль цхена, и приходится удивляться, что подобного образа нет в восточноевропейских сказках. Чего стоит хотя бы славянская полудница — жуткий лесной дух, бродящий по нивам в полдень и ворующий маленьких детей, оставленных без присмотра. Между прочим, в Чехии полудница, как и шотландская фея, умеет летать в крутящихся вихрях[443].

Попробуем реконструировать механизм формирования типа 500. Вначале сказка отражала страх перед встречей с марой и "прыгунами". Уже в ту пору героиня защищала себя и своего ребенка, называя имя чудовища. По мере слияния образов мары и домового в сказке появились кобольды в красных одеждах, быстро уступившие место злобным цвергам, колдующим над пряжей. Следы доброжелательного отношения к людям уцелели в отдельных вариантах (валлийский и тирольский эльфы). С пришествием кобольда и цверга карлик научился прясть, танцевать и петь. Мотив оплаты услуг помощника обязан своим возникновением дьяволу, а с включением в сказку инкуба и подземного любовника возобладал мотив сватовства.

Лишь добравшись до мары, я понял, что мой детский ужас перед Румпельштильцхеном был обоснован. Но в немецком фольклоре есть иные, более очевидные случаи похищения детей чудовищными существами, к рассмотрению которых мы переходим.

Впервые прочитав новеллу Гофмана "Песочный человек" (1817), я вдруг ощутил, что кошмар "Румпельштильцхена" возвращается. Адвокат-алхимик Коппелиус, посещавший дом юного Натанаэля, был намного страшнее гриммовского карлика. Инстинктивное знание другого мира, присущее детям, позволило Натанаэлю угадать истинную природу колдуна. Это и есть Песочный человек, который "приходит за детьми, когда они упрямятся и не хотят идти спать, швыряет им в глаза пригоршню песку, так что они заливаются кровью и лезут на лоб, а потом кладет ребят в мешок и относит на луну, на прокорм своим детушкам, что сидят там в гнезде, а клювы-то у них кривые, как у сов, и они выклевывают глаза непослушным человеческим детям".

Так характеризует Песочника няня героя, а мама, как водится у всех матерей, спешит успокоить свое чадо: "Когда я говорю, что идет Песочный человек, это лишь значит, что у вас слипаются веки, и вы не можете раскрыть глаз, словно вам их запорошили песком". Дальнейшие события, однако, подтверждают нянину правоту. Я не буду их излагать — приключения взрослого Натанаэля, прельстившегося механической куклой, чьи глаза изготовил продавец барометров Коппола, подробно разобраны знатоками творчества Гофмана. Гипотезы о подлинности искусства и ложности механистического восприятия жизни, об ужасах кастрации (оказывается, в египетской мифологии "слепой" мог быть метонимией "кастрированного"), о гипнотическом изгнании из собственного тела и т. п. не принимают в расчет личность самого Песочника[445]. Для нас важен финал новеллы. Стоя на башне со своей возлюбленной Кларой, Натанаэль замечает внизу Коппелиуса (Копполу), пытается столкнуть девушку, а затем с пронзительным воплем прыгает сам и разбивается насмерть. Заполучив жертву, Песочник исчезает. Клара же позднее обретает новую любовь и уютное семейное гнездышко.

Примечательно описание внешности колдуна. Это "плечистый человек с большой нескладной головой, землисто-желтым лицом", под чьими "густыми седыми бровями злобно сверкают зеленоватые кошачьи глазки; огромный нос навис над верхней губой". Особенно пугают Натанаэля его "узловатые косматые ручищи", которыми он нарочно дотрагивается до фруктов и печенья, вызывая в детях тошноту и гадливость. Налицо сходство внешнего облика и манер поведения адвоката и колдуньи из "Карлика Носа".

Имена Коппелиус и Коппола образованы от итальянского сорро — "глазница". В первоначальной редакции Песочник проявлял большую настойчивость в достижении цели. Он прикасался к маленькой сестре Натанаэля, в результате чего та слепла и погибала. В финальной сцене объявившийся под башней колдун требовал, чтобы Натанаэль сбросил вниз Клару и сам последовал за ней. Вероятно, автора упрекнули в излишней "сказочности", и он усилил психологические мотивировки поведения Натанаэля.

И все-таки Гофман выказал недюжинную смелость, обратившись к древнему образу Песочного человека. В то время в Германии шла активная кампания по развенчанию демонической сущности Песочника, инициированная матерями, озабоченными детскими страхами. Было решено, что он зол, только когда навевает непослушным детям кошмарные сны, а вообще это довольно безобидное существо, убаюкивающее шалунов, сыпля им в глаза волшебный песок, чтобы они сладко засыпали. Под видом строгого, но добродушного пугала Песочный человек представлен в "Словаре немецкого языка" братьев Гримм, которым и так влетело за Румпелыптильцхена^[446].

Тирольский вариант Песочника — забавный Смоляной человечек — ходит с пастушьей сумкой, наполненной смолой, и мажет ею детские глазки, после чего они сразу слипаются. Он также носит про запас веревку, связующую сон и смерть, и эта веревка надежно сковывает детское тело ^[447].

В Скандинавии аналог Песочного человека — Jon Blund, которого впервые упомянул шведский историк Олаф Верелий (1618–1682), в Голландии — Klaas Vaak; в Финляндии — Nukku Matti, описанный поэтом и фольклористом С. Топелиусом. В целом эти существа доброжелательны к детям, как и знаменитый Оле Лукойе, популяризованный Х.К. Андерсеном. Для усыпления детей Оле использует сладкое молоко и два зонтика. Пестрый зонт навевает чудесные сны послушным детям, обычный зонт отнимает сновидения у баловников. Как видите, образ Песочника смягчился — кошмары уже не упоминаются. Андерсен изменил бы себе, если бы не привнес в сказку высокую мораль. Оле Лукойе рассказывает о своем брате по имени Смерть. Братишка суров, но справедлив. Он приходит к тем, кому пора уйти из этого мира (и только к таким), закрывает им глаза и молча уводит за собой ^[448].

Оле Лукойе и его соратники, несомненно, варьируют древнегреческие предания о богах смерти и сновидений. Два брата у Андерсена — это братья-близнецы Гипнос и Танатос. Бшнос расположен к людям, Танатос не любит человеческих даров:

Автор этих строк Гесиод тем не менее величает обоих братьев "ужасными богами", живущими на краю мира, где на них никогда не взирает Солнце-Гелиос. Учитывая, что Солнце издревле ассоциировалось с божественным глазом, равно как и прочие небесные светила, мы можем выявить антитезу: глаз — сон (смерть).

Деление снов на истинные и ложные восходит к Морфею, сыну Гипноса, чья эмблема — сдвоенные ворота в мир сновидений. Как и Оле Лукойе, Морфей пользуется снотворной жидкостью. Согласно Овидию, он действует не один, а с братьями Фобетором и Фантазом:

Боги снов опять порождают ужасы. "Страшилом" именуют Фобетора (греч. фород — "страх"), принимающего животные обличья. Фантаз же, облекающийся в бездушную плоть, подозрительно напоминает ночного демона Атцыса. А что это за "другие", посещающие народ, остается только гадать — Овидий о них умалчивает.

Греческие боги имели предшественником шумерского Нимтара ("судьба"), посланника подземной владычицы Эрешкигаль, отводившего умирающего в нижний мир. В позднейших арабских преданиях этот антропоморфный персонаж раздвоился на уподобленного ангелам Азраила и собственно Смерть ^[451].

Прежде чем коснуться ближайших родственников немецкого Песочника, разберемся с некоторыми символами. Песок, судя по всему, символизирует время (ср. песочные часы), чье течение нарушает смерть. С подачи мамы Натанаэля песок попытались соотнести со слипанием век перед сном, вызванным биологическим снижением деятельности секреторных желез. Но глаза лучше слипать смолой, как это делает Смоляной человечек. Символика же смолы неопределенна. Деготь, имеющий в санскрите корень dah (dagh) — "гореть", одновременно символизирует зло и благо. "Черным как деготь" бывает грешник, а русалку представляют вымазанной дегтем и называют смолянкой. С другой стороны, деготь может просветлять зрение (!) и лечить куриную слепоту: "Деготь, возьми от меня слепоту, а мне дай светлые глазоньки!" ^[452]

Глаз связан с верховными божествами (Око Ра, глаз Одина, Всевидящее Око) и всепроникающим божественным знанием, но он в состоянии испепелять, обращать в камень, ввергать в отчаяние и ужас (Медуза, василиск, "дурной глаз"). Однако эти особенности глаза, в отличие от древнегреческой антитезы, в легенде о Песочнике не нашли отражения. Разве что Коппелиус мог собирать глаза для алхимических опытов как некий источник знаний: "Теперь у нас есть глаза — чудесные детские глаза!"

Отсылка к луне, где живут "детушки" Песочного человека, не кажется мне значимой. Но на всякий случай приведу два "глазных" мифа. Боги убивают великана Тьяцци, а Один вынимает его глаза и забрасывает их на небо, откуда они светят двумя звездами. В мифе бороро дети крадут приготовленную их матерями кукурузную муку и просят бабушку испечь вкусный пирог. Добрая старушка кормит ребятишек, а те, чтобы она не проболталась, отрезают ей язык. Та же судьба уготована домашнему попугаю. Предвидя гнев матерей, дети взбираются по лиане на небо. Бабушка мычит, попугай хрипит, и матери не могут ничего понять, пока не обнаруживают свисающую с неба лиану. Они лезут наверх, а детишки перерезают лиану. Бух! В наказание за жестокосердие дети превращаются в звезды, а их глаза украшают ночной свод ^[453]. К этим мифам можно добавить историю кузнеца Велунда, выковавшего драгоценные камни (читай "сияющие звезды") из глаз убитых им сыновей своего тюремщика, конунга Нидуда: "Ясных глаз яхонты яркие мудрой отправил супруге Нидуда".

И последнее свойство глаз. Они считаются вместилищем души, поэтому в мифах особую роль играет похищение глаз или ослепление их носителя. Забрав глаза, Песочник не просто убивает ребенка, но и получает колдовскую власть над его душой. Ради этой власти охотились за глазами людей тролли и прочие строители.

На мотив ослепления в сказках обратил внимание Пропп. В избушке Яги герой жалуется: "Дай-ка мне наперед воды глаза промыть". Разбойники иногда ослепляют свою жертву, а мачеха не прочь заиметь глаза и язык падчерицы. В подземном царстве Яги пребывает в плену старик богатырь, у которого она "выкопала глаза". При инициации неофиту залепляли глаза, а в сказке герой приобщается к миру мертвых с его слепой Ягой ^[454]. Однако мы уже знаем, что слепота — не самый верный признак Яги. Смерть же героя должна сопровождаться не ослеплением, а обретением глаз.

По поверьям самодийских народов, умершему надо обзавестись новыми глазами, иначе он заблудится на пути в землю мертвых. Восточные отцы-пустынники говорили, что умирающий монах "должен весь стать глазом, как херувимы или серафимы". В Талмуде ангел смерти, слетающий к человеку, чтобы разлучить его душу с телом, покрыт глазами: "Эти глаза у него не для себя. Бывает так, что ангел смерти, явившись за душой, убеждается, что он пришел слишком рано, что не наступил еще человеку срок покинуть землю. Он не трогает его душу, даже не показывается ей, но, прежде чем удалиться, незаметно оставляет человеку еще два глаза из бесчисленных собственных глаз. И тогда человек внезапно начинает видеть сверх того, что видят все" ^[455]. Песочник вырывает глаза, но ничего не оставляет взамен. Положение его жертвы воистину безнадежно! Она обречена вечно бродить во тьме по указке злого колдуна.

Феномены посмертных скитаний и "вторюго зрения" понятны взрослому, меня же в детстве пугал сам факт существования ночного демона, накидывающегося на сонных детей. Перечислю несколько персонажей, которые приходят за ложащимися спать детьми.

Нахтгигер, ночной дух во Франконии, нападает на одиноких детей и съедает их, но в дом обычно не проникает. На местном диалекте Giger означает "петух". Нахтгигер описывается как черная фигура, иногда с крыльями. Живущий в водоемах Хегглмо утягивает железным крюком детей, играющих на берегу в сумерках. Попелманн, чье имя происходит от упоминавшегося выше глагола popeln ("стучать"), похищает детей в чешских Судетах. О его появлении возвещает тихий стук в дверь. Это безголовая, закутанная в плащ фигура. "Черного Попелманна", антагониста ангела-хранителя, упоминает Лютер ^[456]. Персонаж альпийского фольклора Крампус, уносящий непослушных детей, подпал, как и Рюбецаль, под влияние христианства, обретя гротескные черты рождественского пугала: косматое чудище с козлиными рогами, копытами и длинным языком, которое во время праздничного карнавала сопровождает младенца Христа или святого Николая. Лишь его имя напоминает о прежнем духе. Krampus происходит от древневерхненемецкого Krampen со значением "коготь" или от баварского Krampn — "мертвое высохшее существо".

Менее ясно происхождение имени британского Бугимена. Его связывают с индонезийскими и малазийскими пиратами (bugis) или с преступниками, сидящими на торфяных болотах (bog man). В средне-английском языке есть слово bogge (родственно немецкому bogge), обозначающее пугающего призрака. Слова boggart, bogy, bugbear, валлийское bwg — это имена различных гоблинов, имеющих обыкновение пугать людей, а шотландское bogle тоже обозначает призрака. Немецкий вариант Бугимена — Butzemann выглядит как карлик и, по одной из версий, происходит от средневерхненемецкого bozen — "бить, грохотать". В Испании, Португалии, Азии и Латинской Америке это уродливый тощий старик с мешком за плечами, утаскивающий детей. У славян он известен как Человек с мешком (торбой): Торб алан в Болгарии (аналог Дядо Яга), Bebok в Польше, Bubak в Чехии и Словакии, Бабай или Бука в России, на Украине и в Белоруссии. В Венгрии это Zsakos (так же, кстати, звучит по-венгерски небезызвестная фамилия Бэггинс).

По мнению Л.Р. Хафизовой, ночные страшилища приходят за ребенком "из далекого мифологического пространства, иного мира, мира смерти, который ребенку, как еще "не утвердившемуся" в этом мире, особенно опасен" ^[457]. "Утверждение" ребенка состоит в утрате веры в пришельцев из другого мира, который больше не кажется опасным.

Но чудовища эти к детским глазам не притрагиваются. Близок Песочнику только Нахткрабб — ночной дух из Южной Германии и Австрии, который уносит или съедает детей, оставшихся на улице после наступления темноты. На местном диалекте Krabb означает "ворон", хотя братья Гримм соотносили это существо с ночной цаплей или совой. Ну а почему оно опасно для детских глаз, разъяснить просто: "Глаз, насмехающийся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют вороны дольные, и сожрут птенцы орлиные!" (Притч. 30: 17). Древнегерманский ночной ворон наделен железными или медными крыльями, удары которых вызывают смерть. Черные вороны, например два ворона Одина, выклевывают не только глаза, но и души ^[458].

Неведомые, но ужасающие духи сновидений древних греков, детские страшилища и ночной демон Нахткрабб — таковы предполагаемые сродники Песочного человека, чья собственная генеалогия покрыта мраком. Кому они ближе — гофмановскому колдуну или нелепому гномику а-ля Чебурашка, судить читателю.

В 1284 г. от Рождества Христова крысы оккупировали нижнесаксонский город Гамельн. Покончив с пищевыми запасами, они накинулись на кошек и собак, и городские улицы огласились истошными воплями разрываемых на части животных. Самые наглые из крыс забирались в детские колыбельки и плотоядно скалили зубы на младенцев. Гамельн охватила паника, а магистрат пообещал награду тому, кто избавит город от этих на удивление свирепых грызунов.

"В день Иоанна и Павла, в 26-й день месяца июня", с юго-запада, со стороны реки Везер, в Гамельн вошел молодой человек лет тридцати, "одетый в пеструю одежду". В руке он держал флейту. Флейтист направился прямиком в магистрат и заявил: "Отцы! Дайте мне столько золота, сколько я смогу унести, и город освободится от крыс". Члены магистрата иронически посмотрели на незнакомца и воскликнули: "Может быть, тебе дать еще ключ от городской казны?" Зарвавшийся флейтист, чувствуя всю безнадежность положения горожан, усмехнулся: "Золота будет довольно!" Отцы города солгали: ключ у них был, но денег в казне почти не осталось. Повздыхав, они приняли условия незнакомца. Заиграв на флейте, тот выманил из города крыс и утопил их в реке.

Естественно, ни золота, ни ключа, ни казенных денег он не получил. Тогда, околдовав волшебной музыкой горожан, он "вывел из города сто и тридцать рожденных в Гамельне детей на Коплен близ Кальварии, где они и пропали".

Самая ранняя версия легенды о Гамельнском крысолове записана в местной хронике за 1375 г. В той же хронике за 1384 г. находится краткая запись: "Сто лет тому назад исчезли наши дети" ^[459]. Фраза из хроники выбита на ветхой табличке, закрепленной на фасаде городской ратуши Гамельна: "В 1284 году в день Иоанна и Павла, что было в 26-й день месяца июня, одетый в пеструю одежду флейтист вывел из города сто тридцать рождённых в Гамельне детей на Коппен близ Кальварии, где они и пропали".

Существует косвенная ссылка на более раннее свидетельство — витраж церкви на Рыночной площади Гамельна, выполненный около 1300 г. Он был уничтожен в XVII в., но сохранились его описания, а также зарисовка, которую выполнил в 1592 г. барон Августин фон Мерсперг. Ссылка эта очень сомнительна — рисунок барона наполнен деталями, которые в письменных источниках XIV в. отсутствуют. Недоумение вызывает и шутовской наряд дудочника.

В "Хронике княжества Люнебургского" (1440–1450) исходный текст расширился: "Молодой человек тридцати лет, красивый и нарядный, так что все, видевшие его, любовались его статью и одеждой, вошел в город через мост и Везерские ворота. Тотчас же начал он повсюду в городе играть на серебряной флейте удивительных очертаний. И все дети, слышавшие эти звуки, числом около 130, последовали за ним. Они исчезли, так что никто никогда не смог обнаружить ни одного из них" ^[460]. В тексте XIV в. "молодой человек" появлялся ниоткуда, но теперь он обрел возраст и свою "деревню Чмаровку". Одежда колдуна сменилась с "пестрой" на "красивую".

В 1553 г. бургомистр Бамберга, оказавшийся в Гамельне в ранге заложника, записал в своем дневнике легенду о флейтисте, который увел детей и запер их навсегда в горе Коппенберг или Коппельберг. Уходя, флейтист поклялся вернуться через триста лет и вновь забрать детей, так что его ждали к 1583 г. Вероятно, с провалом ожиданий связаны дальнейшие переносы даты самого увода на 22 июля 1376 г. и 20 июня 1484 г.

В 1556 г. Йобус Финцелий повторил версию столетней давности, назвав флейтиста "прекрасно одетым" и упомянув о матерях, которые разыскивали своих детей, слыша их долетающие издалека голоса. "Хроника графов фон Циммерн" (1559–1565) содержит полную версию легенды с крысами и оплатой за работу (несколько сотен гульденов). "Бродячий школяр" — так отрекомендован крысолов, не лишенный, впрочем, колдовских способностей: украденных детей он запирает внутри горы ^[461].

В XVII в. зловещая гора была прорыта насквозь. Пройдя по туннелю, дети очутились в Трансильвании, где и стали в дальнейшем жить. Оптимистическим настроем легенда обязана англо-голландскому писателю Рихарду Вестергану (1548–1636). Англичане Р. Бертон и Н. Уонли вслед за Вестерганом возвратили флейтисту пеструю одежду и в духе времени окрестили его дьяволом ^[462].

Неизвестно, когда именно в легенду добавилась информация о детях, отставших от процессии, — онемевшем, ослепшем, глухом и хромом. По одной из версий, флейтист приходил в город дважды — за крысами и за детьми, причем во второй раз на нем была не пестрая одежда, а костюм охотника и красная шапка (очевидная аллюзия на карлика и охотника из сказок типа 500). Авторы другой версии решили упразднить таинственную гору и не мудрствуя лукаво утопили детей в реке вслед за крысами.

Как я уже говорил, в XVIII–XIX вв. легенду решили преобразовать в сказку или балладу, придав ей нравоучительный характер. Ко двору пришелся мотив договора, нарушенного старейшинами города, наказанием за алчность которых и стала гибель детей. Я не буду разбирать многочисленные литературные интерпретации легенды. Скажу только о самом авторитетном интерпретаторе — И.В. Гете.

В 1802 г. великий поэт, прочитав балладу в готовящемся к изданию сборнике Арнима и Брентано, заметил: "Смахивает на уличную песню, однако не лишена изящества". На основе "уличной песни" Гете написал собственную довольно игривую балладу "Крысолов", в которой игрок на лютне покоряет крыс, детей, а также… молодых девиц.

В черновом дополнении к "Фаусту" Мефистофель отпускает комплимент Крысолову: "Есть у меня из Гамельна друг, весьма известный Крысолов", на что Крысолов отвечает: "Сочти меня достойным службы". В первой части трагедии Валентин, брат Маргариты, величает крысоловом самого Мефистофеля:

Мефистофель же именует себя "царем крыс, лягушек и мышей, клопов, и мух, и жаб, и вшей".

Прочие версии легенды возникли явно позднее гамельнской. В версии из Бранденбурга крысолов играет не на флейте, а на органиструме (в XIII в. на этом громоздком инструменте играл не один, а два человека) и скрывается с детьми в горе Мариенберг. В другой бранденбургской легенде колдун избавляет от грызунов городскую мельницу (древнее название Гамельна — Кверенгамельн, или Мельничный Гамельн), получает плату и мирно удаляется. В окрестностях города Лорха (Баден-Вюртемберг) играющие на свирели отшельник, угольщик и горец заводят в озеро и в горы соответственно муравьев и свиней, сверчков и овец, крыс и детей. На померанском острове Умманц колдун топит в море крыс и мышей. В городе Цвиккау рассказывают легенду о саксонском горном духе по имени Каценвейт (местная разновидность Рюбецаля), который, не дождавшись благодарности за истребление мышей и крыс, увел из города 666 кошек ^[463].

В австрийском городе Корнойбурге с грызунами расправляется обыкновенный бродяга, вырядившийся охотником, по имени Ганс Мышиная Нора. Обманутый магистратом он выманивает детей игрой на дудочке, ведет к Дунаю и погружает на корабль, доставляющий их на невольничий рынок Константинополя. Это событие датировано 1646 г. ^[464].

Эпизод с девицами, оказывается, не выдуман Гете. В горах Гарца (Нижняя Саксония) однажды объявился музыкант с волынкой. Каждый раз, когда он начинал играть, умирала девушка. Погубив полсотни девушек, злодей исчез, прихватив их души. В Абиссинии в подобных историях участвуют твари, играющие на дудках. Разъезжая верхом на козлах, эти подлые убийцы прельщают детей и "лучезарных теток" ^[465].

Из иноязычных легенд напоминает гамельнскую та, что рассказывают в городе Ньютоне на английском острове Уайт. Флейтист в костюме всех цветов радуги, обязав городские власти заплатить ему 50 фунтов стерлингов, усаживается в лодку и наигрывает режущую слух мелодию, завлекающую в море крыс и мышей. Не дождавшись денег, колдун исполняет бодрый мотивчик и исчезает вместе с пляшущими детьми в старинном дубовом и буковом лесу ^[466].

Во Франции пришлый монах освобождает безымянный город от крыс, а не получив награду (интересно, зачем монаху деньги?), уводит крупный скот (теперь ясно — для организации подсобного хозяйства). В Ирландии волынщик соблазняет своей игрой молодежь. В датском городе Виборге истреблением грызунов занимается неизвестный странник. Он читает вслух колдовскую книгу, и сбежавшиеся грызуны прыгают в разведенный им костер. Напоследок прилетает дракон, оплетает колдуна мощным хвостом и сигает вместе с ним в огонь ^[467]. Отсюда мораль: избыток чтения вреден для здоровья.

Ни одна немецкая сказка не вызвала столько толкований, сколько выпало на долю гамельнской легенды. В летописях была обозначена точная дата, поэтому за пестрого флейтиста взялись, засучив рукава, не только мифологи и фольклористы, но и историки. Увы, самыми курьезными оказались именно версии историков.

Они сочли легенду репликой на реальные события. Вот и прекрасно! Теперь бы заняться средневековыми верованиями, которые могли вызвать к жизни флейтиста. Но нет — подобным созданиям отказано в праве на существование. На их месте непременно должен находиться человек разумный. Ведь это бытие пробуждает фантазию, а не вера движет горами, в том числе и гамельнскими.

Первый претендент на звание легендарного флейтиста — монах, один из проповедников Крестового похода детей, случившегося в 1212 г. Большинство немецких "крестоносцев" умерли в пути, не добравшись до Иерусалима, а их французские товарищи были отвезены на кораблях в Алжир и проданы там в рабство. На роль проповедника годятся Ганс Мышиная Нора (но там дело происходило в XVII в.) и монашествующий фермер из Франции, но никак не гамельнский колдун. Представляете себе монаха в разноцветной сутане, наигрывающего на дудочке? Неясно также, почему об ушедших детях вспомнили лишь спустя 70 лет.

Да и сам Крестовый поход детей можно считать почти что легендой, но легендой современной, ориентированной на ужасы Средних веков. Не исключено, что в нем участвовали не подростки, а "дети Божии", то есть нищая братия или простолюдины, отметившиеся еще в Первом крестовом походе.

Следующий претендент — вербовщик, уговаривающий "детей Гамельна", прежде всего младших сыновей — жертв закона майората, переселиться в еще необжитые регионы. Местами для возможного переселения служат опустошенная монголами Трансильвания, Померания (там есть схожие с Гамельном географические названия), Моравия, Польша (там живут люди по фамилии Гамелин и Гамелинков) и Прибалтика (в XIII в. ее активно заселяли немцы).

На северо-восток вел гамельнцев граф Николас фон Шпигельберг. В Померании они сели на корабль и потонули, как крысы, недалеко от польской деревушки Копань (это и есть Коппен из хроники). На берег выплыли только Гамелин и Гамелинков. В Моравию зазывал переселенцев агент епископа Оломоуца и богемского короля. В Прибалтику стекались тысячи немецких колонистов, но эмигрантов из Гамельна ждала особая судьба. Алчные горожане продали вербовщику из прибалтийских земель партию бастардов, сирот и нищих, этих безмолвствующих страдальцев из мрачного Средневековья. Не дает покоя историкам мотив рабства из австрийской легенды!

Разодетый вербовщик с флейтой смахивает на шоумена, но историков его облик не смутил. Музыка сопровождала колонны переселенцев и рабов — чтобы веселее шагалось, а пестрый наряд флейтиста походит на одежды, которые носила знать уровня фон Шпигельберга. Замечу, что так называемый рыцарский "гербовой" костюм еще не вошел в моду в XIII столетии. К пестроте относились с подозрением, она воспринималась как занятаанность грехами. Так, Этьен де Бурбон считал раскрашенные ткани подходящей формой одежды для проститутки ^[469].

От проповедница до бога смерти Третий претендент — демон смерти. Не пугайтесь! Это всего лишь поэтическая абстракция вроде размахивающего косой черного монстра с картины А. Бёклина. Легенда о крысолове отражает гибель большого числа молодежи и детей от чумы. Демон бубонной чумы был обряжен в разноцветные лохмотья наподобие скелета, возглавляющего знаменитую Пляску смерти, а его жертвы покрыты черными и синими пятнами. Скелет мог наигрывать на музыкальном инструменте — дудке или скрипке. Болезнь разносили именно крысы. Эта гипотеза не нашла широкой поддержки ввиду неувязки с датами. Черная смерть пришла в Германию осенью 1349 г., а во второй половине XIII в. эпидемий там не зафиксировано. Да и крысы появились в легенде гораздо позже.

Более пристального внимания заслуживает мнение о танцевальной лихорадке, чьи вспышки неоднократно фиксировались в средневековой Европе. Целые группы людей внезапно, под влиянием неясных причин испытывали неодолимое желание танцевать. В 1237 г. в Эрфурте (Тюрингия) около сотни детей оказались одержимы безумной пляской. Крича и прыгая, они отправились вон из города по дороге в Армпггадт и, дойдя туда, рухнули в изнеможении, погрузившись в сон. В 1278 г. около сотни человек принялись плясать и прыгать на мосту в Утрехте (Голландия), вследствие чего мост обрушился, и все они попадали в реку. В XIII в. в Эхтернахе (Люксембург) одержимый дьяволом скрипач был приговорен к повешению и, дабы избежать смерти, заставил танцевать жителей города ^[470].

Поведение плясунов трудно объяснить, поэтому историки сторонятся этой гипотезы. Потустороннее вмешательство исключается, а при иной оценке необходим диагноз психиатров. Мы же отметим следующее: вряд ли средневековый человек, свыкшийся с танцевальной лихорадкой, стал бы прибегать в рассказе о ней к столь замысловатой аллегории. К тому же о судьбе одержимых танцем было хорошо известно — они либо доводили себя до истощения, либо возвращались к нормальной жизни. Никто из них не пропадал бесследно.

Еще одна историческая гипотеза будет изложена ниже, ибо в ней заключено зерно истины. Историки ухватились за дьявольскую природу флейтиста и списали на нее все волшебство в легенде, а между тем маску дьявола флейтист примеряет на себя только в XVI–XVII вв. В ранней хронике это незнакомец в пестрых одеждах, исполняющий волшебную музыку.

Перейдем к мифологии и фольклору и рассмотрим интересующий нас образ поэтапно: крысы, дети, музыка, гора, пестрота. Отрешимся ненадолго от позднего происхождения крыс и попробуем понять, как они связаны с детьми. Изучавший гамельнскую легенду С. Баринг-Гоулд заостряет внимание на германских преданиях о душе, покидающей тело спящего или умирающего человека в виде мыши. Он перечисляет мифологических персонажей, умеющих повелевать мышами, среди них — древнегреческий Аполлон Сминфейский ("Мышиный"), индийские Рудра и Ганеша, Один, Фрейя и Хольда. Если помните, Хольда покровительствует душам младенцев. Тем же занимается ее наследница — святая Гертруда. Исследователь непрозрачно намекает на возможность визита в Гамельн кого-то из этих или им подобных деятелей. По утверждению X. Гербер, в Средние века с крысоловом из легенды отождествляли бога Одина. Иными словами, дети уведены на тот свет в результате смертельной болезни. С этим согласна и Э. Бухайм, ссылающаяся на древнегерманские верования, по которым души умерших переселяются в крыс и мышей, собирающихся на зов бога смерти (флейтиста) ^[471].

Флейтист, конечно, мог забрать детские души, но для этого не обязательно быть повелителем смерти. Детскую душу захватывают и мара, и Песочный человек, и, наконец, сам дьявол. Власть последнего над грызунами не менее очевидна, чем у вышеназванных персонажей. В XIII–XIV вв. пользовались популярностью легенды о мышах, насланных дьяволом, чтобы потопить Ноев ковчег. В хронике Матвея Парижского голодных мышей вычихнула плывущая в ковчеге свинья, а в русской Толковой Палее (конец XIV в.) дьявол сам обернулся мышью, прокрался в ковчег и прогрыз в нем дыру. Согласно поверьям немцев и славян, мыши и крысы произошли от дьявола ^[472].

Колдуны и ведьмы нарочно разводят мышей и напускают их в дома и нивы, поэтому немцы зовут колдуна mausschlagel, а ведьму — mausschlagerin ^[473]. Колдун мог сам наслать на город полчища грызунов, чтобы иметь повод для визита за детьми. А вариант с "богом смерти" абсурден: сначала бог увел вселившиеся в крыс человеческие души, а потом вернулся за телами?

Гетевских девушек можно объяснить мнимым сладострастием мышей. Его подчеркивали и древние греки, изображавшие мышь рядом с Афродитой, и фрейдисты, интерпретировавшие этого зверька как сексуальную фантазию ^[474].

Однако все эти ассоциации к первоначальному событию отношения не имеют. Как только флейтиста обозвали дьяволом ("царем крыс"), в легенду сразу же вписали подчиненных ему грызунов. Тут пригодилась и волшебная музыка, исполняемая колдуном. Сербы думают, что музыкальная игра приманивает мышей в дом, а поляки, наоборот, выманивают их свистом из дома. Той же цели служат звон и барабанный бой ^[475].

В связи с музыкой мифологи снова заводят речь о смерти — душа умирающего покидает тело, когда поблизости играет какая-то мелодия, — и снова называют имена Аполлона, Хольды, Одина. Хольде приписывают "песнь духов", которую опасно слушать смертным, хотя по названию песни видно, что исполняется она хором. Один на досуге увлекался пением рун ^[476]. Если начать перечислять всех музицирующих персонажей мифов, рекорд прядения будет побит.

Почти каждый бог, демон, герой на чем-нибудь бренчал или дудел, что-нибудь пел или, на худой конец, мычал. Другое дело, с какой целью он этим занимался. Мы уже видели, как никсы очаровывали девушек. А вот кто завлекал музыкой детей?

Увы, дивных мелодий, исполняемых на чудесных инструментах, — тех, что уводят людей в другой мир или отвлекают их от Бога (у христиан), в мифах чрезвычайно много, но им внимают все поголовно. Можно вновь сослаться на особую чувствительность к магии детей, юношей и девушек. Или вспомнить о жмурках, прятках и других развлечениях мудрого лесного учителя и его учеников. Дом посвящения иногда назывался "домом флейт". Отплясывая с учителем под музыку гуслей, дудочки или скрипки, ученики воплощали в жизнь свои магические знания ^[477].

Ну а теперь загадочная гора Коппен (Коппенберг) близ Кальварии. По ее поводу мифологи хранят молчание за исключением отсылок к Одину, заманивающему души в гору, где он живет, и к пословице "Гора родила мышь". В Гамельне, однако, не крысы вылезли из горы, а дети в нее забрались. Мышь же, помимо горы, соотносится с землей, огнем, водой (в ней, кстати, утонули крысы) и Мировым древом, чьи корни она подгрызает. Один же редко сидит в горе, в отличие от умершего короля, который ждет своего часа и, как правило, благорасположен к людям, наделяя их золотом и выпуская обратно на землю.

В 1961 г. немецкий историк В. Веллер выдвинула интересную гипотезу о народном празднике, проводившемся в то время, когда в Гамельн пришел флейтист. По древней традиции в день летнего солнцестояния, 21 июня, в немецких городах и селах было принято устраивать танцы и игрища. Они могли продлиться до 26 июня, когда случилась трагедия: веселящиеся дети угодили в природный капкан — болото или горное ущелье, известное частыми оползнями. Детей мог сопровождать шпильман, чей пестрый костюм традиционен для бродячих музыкантов (они действительно так одевались). Двое или трое уцелевших ребят рассказали о происшествии, и в хронике была сделана соответствующая запись о пропавших детях, чьи тела так и не нашли.

В 15 км к востоку от Гамельна расположен поселок Коппенбрюгге. В Средние века на его месте стоял замок Коппенбург, путь к которому лежал мимо горы Кальвариенберг. Рядом с поселком находится местность, известная под названием Чертова Дыра — болотистая котловина с примыкающим к ней узким горным ущельем ^[479]. Вот он — "Коппен близ Кальварии", где исчезли дети!

При наличии таких данных ни к чему разыскивать этимологические параллели в дальних странах. Однако ряд нестыковок не позволяет согласиться с мнением Веллер. Поселение Коппенбрюгге известно с 1000 г. как Коббанбруг, но замок Коппенбург впервые упомянут в 1303 г., через двадцать лет после трагедии в Гамельне. Его построил тот самый Николас фон Шпигельберг. Семья Шпигельберг владела также замком Поппенбург, известным с 1049 г., но он в легенде отсутствует ^[480]. Непонятно, почему автор хроники делает акцент на флейтисте, ставшем невинной жертвой несчастного случая, и на его одежде — разве столь важно напоминать о форме шпильмана?

А откуда взялась гора Кальвариенберг? Первое, что приходит в голову, — Кальвария (Calvarie — именно это слово присутствует на фасаде дома и в хрониках XIV–XV вв.), монументальная скульптурная композиция, изображающая казнь Христа на Голгофе.

Таких композиций особенно много в Бретани и в немецкоязычных католических областях (не в Нижней Саксонии). Однако распространились они лишь с XV в., и в 1284 г. никакой скульптурной Кальварии вблизи Гамельна быть не могло.

Недавно идея Веллер была подхвачена нашими следопытами, разыскивающими древнеславянские корни в германских землях. Как обычно, вспомнили об инициации, имевшей место в полуязыческом или даже славянском Гамельне: "Подростки пошли в период летнего солнцестояния не на ближайшую гору Кальвария разжигать костры, а в мрачное урочище близ Коплена". Руководил ими скоморох — человек, тесно связанный с сословием жрецов. Да и названия звучат по-славянски: Коппен — это Копи, а Гамельн — Гомель ^[481]. Заткнули за пояс Гамелинкова и прочих колонистов!

Я привел общепринятый вариант русского перевода фразы из хроники, а ведь он не совсем точный. Calvarie — это буквально "место казни", как и Голгофа. Фразу следует читать не "вывел… детей на Коппен близ Кальварии", а "отвел… детей к месту казни близ Коппена". Г. Хюсам, директор замка-музея Коппенбрюгге, исправил ошибку Веллер, пояснив, что название Коппен (Сорреп) происходит не от имени замка, а от древневерхненемецкого Кирре — "холм, бугор". Имеется в виду один из холмов, окружающих Гамельн. У холма расположена современная Чертова Дыра (Хюсам называет ее Кухней Дьявола), где и свершилась казнь ^[482].

Итак, дети были умерщвлены флейтистом в Чертовой Дыре. Но если не было оползня, куда подевались тела? Для ответа на этот вопрос надо знать, какое значение придавалось слову "Голгофа", или "Кальвария", в ХШ в. Ведь место насильственной смерти можно было охарактеризовать проще, не прибегая к библейской терминологии. "Голгофа" происходит от арамейского gulgalta — "череп". Нам известны следующие интерпретации этого названия: место казни Христа напоминало по форме голову; там находилось кладбище или был погребен Адам. Но в романском Средневековье (XI–XIII вв.) термин "Голгофа" являлся присказкой о Пасти ада в форме головы левиафана, дракона или льва, пожирающей грешников ^[483]. Такая трактовка совмещала два события — Распятие и Сошествие Христа в ад по пути, ветвящемуся меж челюстями преисподней, а местом стыковки служила Голгофа. "На исходе эпохи Крестовых походов, — говорит Хюсам, — Голгофу стали отождествлять со священным местом и называть горой паломничества. Такова позднейшая интерпретация, но изначальная, верная и для легенды, описывала образ именно Пасти ада" ^[484].

Вот чем являлся провал "близ Коппена", или Чертова Дыра. Вот куда "запер" флейтист тела и души детей. Такое понимание горы из легенды не противоречит древнегреческому осмыслению горных расщелин как входа в Аид или славянскому восприятию горы (холма, кургана) в качестве начала пути в царство мертвых или центра потустороннего мира. Слово "гора" в индоевропейских языках соотносится со значением "огонь, гореть" (!), а также со значением "смерть". Семантический комплекс "гора" ("холм"), "огонь" ("пламень") и "смерть" ("гибель, труп") Криничная связывает с кремацией и с атрибутикой поминального обряда ^[485]. Мы же лишний раз подивимся знаниям людей романской эпохи, весьма грамотно переосмысливших языческие представления.

Значит, пришелец и вправду был хозяином ада? Такой вывод напрашивается, но не будем спешить с ним. Мы уже знаем, что в древности хватало чудовищ, несущих смерть и завладевающих человеческими душами. Некоторыми исследователями преисподняя трактуется как богиня царства мертвых — Шеол, обладающая неумеренным аппетитом и огромнейшей пастью. Функционально она сопоставима с гигантской прародительницей рыб и опорой земли, чьим сухопутным эквивалентом является пантера, владычица гор, лесов и зверей ^[486].

Пантера из "Физиолога" и романских бестиариев имеет многоцветную шкуру и чарующий голос, которым она, по одной из версий, привлекает зверей, ведет их в свое логово и там пожирает. Ее прообразом могла послужить богиня Исида в одеждах пестрого цвета. Пятнистой узорчатой кожей покрыт дракон сциталис, завораживающий жертву своей красотой. Данте встречает в Аду великана со змеиным телом "в узоре пятен и узлов цветистых". Это Герион — "образ омерзительный обмана" (Ад, 17: 13–18). В позднесредневековых Апокалипсисах с пестрой шкурой изображался зверь, выходящий из моря (Откр. 13: 2) ^[487].

Так получилось, что в 1284 г. перед жителями Гамельна предстало антропоморфное существо в многоцветном одеянии. Обманув горожан и заворожив музыкой детей — кротких податливых созданий, оно увело их навсегда в подземное царство мертвых. И если бы не скупые строки хроники, возвещающие о загробном ужасе этой трагедии, кто знает, в какую жизнерадостную и поучительную сказочку она вылилась бы?

В истории, которой мы займемся теперь, колдовства вроде бы нет, зато присутствуют стаи прожорливых мышей. В подборке сказок Брентано с легендой о Гамельнском крысолове соседствует легенда о епископе Гаттоне. Я узнал о епископе довольно поздно, а в детстве меня увлекала книжка с картинками о польском короле, заживо съеденном крысами.

Российскому читателю легенда о епископе знакома благодаря выполненному Жуковским переводу стихотворения английского поэта-романтика Р. Саути. Немецкий первоисточник весьма назидателен, а в передаче Саути и Жуковского он и вовсе превратился в революционный гимн.

Как это не раз бывало в Средневековье, народ голодает, народ умирает, а собравший полные житницы хлеба епископ демонстрирует свою поповскую дулю толпящимся у дверей страдальцам. Их вопли нарушают его сон, а поскольку зондеркоманда епископу по штату не положена, он сам хитростью заводит голодающих в сарай и сжигает дотла. Теперь его замок осаждают мыши. Санэпидстанция в епископских владениях не функционирует, а дудочник отлучился в Гамельн. Поэтому епископ со всех ног мчится к Рейну, путаясь в рясе, садится в лодку и плывет к башне на острове. Но ни каменные стены, ни железная дверь башни не спасут его от гнева Божия. Волшебная дудка молчит, и народные мстители без помех доплывают до острова:

В легенде о флейтисте приведена точная дата трагедии, здесь же у нас есть имя. На роль жадного прелата претендуют два Гаттона, и оба жили в стародавнюю пору. Гаттон I (850–913), архиепископ Майнца и аббат нескольких монастырей, испортил отношения с любимым в народе императором Генрихом Птицеловом. По свидетельству саксонского хрониста Видукинда Корвейского (925–980), архиепископ собирался извести Генриха колдовством с помощью золотой цепочки, но был вовремя разоблачен ^[488]. Поговаривали о смерти Гаттона I от удара молнии или от нападения мышей, но сам Видукинд свысока отзывался о "народной молве". Гаттон II (? -970) тоже возглавлял кафедру Майнца и ряд монастырей, но сведения о его жизни крайне скудны. Тем не менее некоторые версии легенды датируют изложенные в ней события годом смерти Гаттона II.

Немецкий юрист, историк и богослов Иоганн Вольф (1537–1600) рассказал о Гаттоне в своей книге "Памятные уроки" (1600), сославшись при этом на Гонория Августодунского (1080–1156), Мариана Скота (1028–1083) и Тритемия (1462–1516), в уцелевших записях которых "мышиная" легенда отсутствует. "Многие считают эту историю сказкой, — писал Вольф, — но башня, получившая свое название от мышей, и по сей день стоит на реке Рейн" ^[489].

Историк имел в виду так называемую Мышиную башню (Mauseturm), стоящую на острове рядом с городом Бингеном. Но она была возведена только в XIII в. как дозорный пункт замка Эренфельс, в котором осуществлялся сбор торговых пошлин для электората Майнца. Имя башни, скорее всего, с мышами не связано, оно происходит от древневерхненемецкого musen — "скрываться, озираться" или muta — "сигнал". В XVII в. башня была разрушена шведами и французами и восстановлена в 1855 г., так что Брентано она вдохновлять не могла.

В народной памяти сохранилось немало грешных попов. Легенда могла иметь отношение к истории Видерольфа, епископа Страсбургского, которую рассказал немецкий хронист Якоб фон Кенигсхофен (1346–1420). По его словам, 17 июля 997 г. епископ понес Божию кару за то, что уничтожил монастырь Зельцен на Рейне: его съели мыши и крысы. На самом деле Страсбургскую епархию возглавлял не Видерольф, а Вилдерольд, умерший 4 июля 999 г. По другим источникам, смерть от мышиных зубов постигла Адольфа, епископа Кельнского, умершего в 1112 г. Однако первым архиепископом Кельна, носившим имя Адольф, был Адольф I фон Альтена (1157–1220), а в 1112 г. Кельнскую епархию возглавлял Фредерик I (1075–1131).

Раздражавшая Видукинда молва воздала по заслугам не только церковным служителям, но и алчным феодалам. В Швейцарии свою маленькую амбарную печурку разжег барон фон Гюттинген. За сгоревших крестьян отомстили мыши, преследовавшие барона до замка Гюттинген на Боденском озере. Отобедав, грызуны опустились на дно вместе с замком. Что называется, концы в воду — достоверную информацию об этом замке взять негде. Известно, правда, что семья Гюттинген владела местными землями начиная с середины XII в.

Между городами Иннингом и Зеефельдом (Бавария) находится озеро Вертзее, именуемое в народе Мышиным озером. Граф Зеефельд огнем не баловался, а морил бедняков в темнице. Спасаясь от мышей, он подвесил свою кровать на железных цепях к потолку и спросонья грохнулся с нее так, что костей не собрать. Не обнаружившие костей слуги мигом догадались, какой смертью умер их хозяин. Род графов Зеефельд известен с начала XII в., а одноименный замок впервые упомянут в 1302 г. Аналогичные байки посвящены владельцам замка на озере Хиршбергер и Мышиной башни в Хользельстере (Австрия) ^[490]. В рассказах о знати не названы конкретные имена и даты, и поди разберись, какого именно графа или барона сожрали мыши. Сочинители легенд о епископах поставлены в более жесткие условия, и мы убедились в их умении вонзать палец в небо.

К счастью, за генеалогией подобных легенд можно проследить на примере польских летописей. В Польше жертвой мышей стал король Попель II (? -843). Первая летопись — "Хроника и деяния князей или правителей польских" (1110) Мартина Галла — создана полтора века спустя после смерти Гаттона II. Князь Попель, восседающий за праздничным столом, ломящимся от яств, выгнал в шею двух чужеземцев, и те нашли приют в скромном домике пахаря Пяста. Чудесным образом наполнив сосуды с вином и не менее чудесно приумножив мясо поросенка, божественные странники благословили сына хозяина Земовита. Позднее Земовит сверг Попеля с престола: "Глубокие старцы даже рассказывают, что этого самого Попеля, изгнанного из княжества, до такой степени преследовали мыши, что его сторонники отправили его на остров и поместили там в деревянной башне, где он долго оборонялся от этих отвратительных зверьков, последовавших за ним на остров. И, наконец, покинутый всеми из-за зловония, исходившего от убитых мышей, искусанный ими, он умер позорной смертью" ^[491].

Хроника Галла отражает реальное событие польской истории — смену правящего дома Попелидов (племя гоплян) королевской династией Пястов (племя полян). Правители полян стремились стереть память о прошлом княжеских родов иных племен и сохранить предания собственного семейства ^[492]. О гибели Попеля от мышей Галл сообщает со слов "глубоких старцев". Не тех ли, что поведали о печальной судьбе Гаттона?

По уверению А.С. Щавелева, личное имя Попель эквивалентно нарицательному "пепел", а семантически оно может быть связано с обрядом трупосожжения (святое дело!) или с подсечно-огневым типом земледелия. Пяст и Попель — не исторические, а мифические личности, символизирующие различные типы земледелия (пашенное и подсечно-огневое) у двух соседних племен^[493]. Ну а в Майнцской епархии, как мы видели, практиковалось сожжение живьем или телесно-огневой тип земледелия.

Упоминает Щавелев и о фольклорной традиции преследования мышами. Наказание за скупость и воровство в качестве причины такого преследования мы отнесем к позднейшей трактовке. У Галла связь между жадностью Попеля и его смертью от мышей никак не обозначена. Отсутствует мораль и в раннем варианте гамельнской легенды. Не думаю, что остров у Галла выступает как древнеславянское место казни нечестивых преступников. Это обычное укрытие от грызунов, по мнению профессора Г. Ловмянского, остров на озере Ледница (объект археологических раскопок). Правда, в мышей Ловмянский не верит и отождествляет их с поселением Myszki (Мышь), одним из центров полян.

Наиболее интересны для нас замечания Щавелева о магическом ритуале, посредством которого можно наслать на человека мышей. Помимо прочего, в таком ритуале использовалась тележная ось, а "ось, ступица, втулка" — одна из этимологий имени Пяст. Пусть Земовит и Пяст будут телегами и пашнями — главное, что они могли колдовать.

Осуждение Попеля за бесчестность, пьянство, лень — ведущий мотив хроники Викентия Кадлубека (1160–1223), написанной через сто лет после труда Галла. У Кадлубека возникают двадцать дядьев короля, упрекающих племянника за невоздержанность, и нечестивая королева, подговаривающая мужа устранить наглых родичей. Попель прикидывается больным и подносит дядюшкам отравленное вино. Нечестивый король оставляет трупы без погребения, и мыши заводятся в замке из-за их разложения. Попель с женой и двумя сыновьями забираются в самую высокую башню, но мыши достают их там и загрызают насмерть. Всю мистику и загадки Галла, пробудившие фантазию историков, Кадлубек упраздняет. Его рассказ сух и нравоучителен.

"Великая хроника Польши" (XIV в.) добавляет к списку грехов Попеля (Помпилиуша) роскошь, трусость, деспотизм, интриганство и к тому же обзывает его метелкой: "Этот отвратительный Помпилиуш получил прозвище Хотышко, так как на голове у него было немного длинных волос. Именно "Хотышко" означает "метелка""^[494]. В остальном повторяется рассказ Кадлубека. Мыши съели Хотышко в башне замка Крушвица на острове Гопло, построенного в 1350 г. и разрушенного шведами в XVII в.

Длугош в своей "Хронике славного королевства Польши" окончательно смешивает Попеля (Помпилия) с грязью: "В нем не было никаких благородных задатков, ни одного достойного храброго мужа и князя деяния, ни одного примера добродетели, никакой любви к достоинству; преданный сну, пьянству и обжорству, он не обращался за советами к своим баронам, но, приверженный распутству и разнузданности, был занят устройством пирушек, проведением попоек, гулянок и танцев; оставив всякую заботу о добродетели, он не изучал оружие, но, связанный дружбой и общением с женщинами, избегал общества мужчин, особенно зрелых и мудрых, как чумы и погибели"^[495]. Между прочим, поминается недобрым словом и отец героя — Попель I, который не был осужден в хронике Кадлубека. Знаменательный факт: двум легендарным Гаттонам соответствуют два Попеля.

Злая и коварная жена Попеля II привезена из Алемании (пинок немцам и австрийцам, не любимым Длугошем). Хроника переполнена утомительными описаниями: всеобщий плач, сопровождающий притворную болезнь короля, — плачут девушки и старухи, вельможи и простолюдины, идолы и статуи, и каждый по-своему; многословная беседа Попеля со своими дядьями с причитаниями и клятвами, так что вздыхаешь с облегчением, когда, наконец, эти болтуны выпивают яд. Потом начинаются странствия преследуемого мышами короля и его семьи. Они пытаются оградиться горящими кострами, плывут на корабле на остров с деревянной башней, но, чтя завет Хотышко, с полдороги возвращаются в Крушвицу и лезут в замковую башню, где их тела "были настолько истерзаны, изгрызены и сожраны со всеми потрохами и суставами невероятно огромным множеством мышей, которые непрерывно их атаковали, что не осталось даже следа от какой-либо кости или сухожилия". Под конец ни к селу ни к городу (наверное, чтобы опять досадить немцам) вспоминается германский император Арнульф Каринтийский, якобы изъеденный глистами.

Баринг-Гоулд приводит несколько случаев из средневековых хроник, описывающих нападения мышей и жаб на людей. Кнут IV Святой (1043–1086), король Дании, был убит ярлом Асбьорном в церкви Святого Альбана в Оденсе во время нашествия ютов. На следующий год в стране разразился голод, который сочли божественным возмездием за убийство короля. На Асбьорна набросились крысы и съели его ^[496]. Автор хроники (или сам исследователь?) не совсем точен. Кнут пал жертвой не нашествия, а народного восстания, вызванного ужесточением налогов. Ярл Асбьорн (? -1086), дядя короля, в убийстве не участвовал. Кнута и его свиту умертвили взбунтовавшиеся крестьяне. Они кричали, выламывая церковные двери и швыряя в окна камни: "Это за мою корову!", "Это за моих лошадей!". Один из доверенных людей короля Асбьорн Блак подсказал толпе, что Кнут укрылся в алтаре. Неурожай в течение нескольких лет в Дании во время следующего царствования был воспринят как Божия кара и поспособствовал скорейшей канонизации Кнута. А кого скушали мыши, в точности неизвестно.

В хронике Титмара Мерзебургского (976-1018) безымянный рыцарь терпит наказание за насильственный захват монастырских земель. Мыши вторгаются в его замок. Он мужественно обороняется от них палкой и мечом. Сразив несколько противников и не в силах сладить с остальными, он велит подвесить к потолку большой сундук и влезает в него. Крышка с грохотом падает. Какое-то время слышатся глухие удары, потом все стихает. Слуги выходят на цыпочках из комнаты и притворяют дверь. Минует день, другой, неделя — мышей нигде не видать. Домочадцы спешат с радостной вестью к главе семьи, но, опустив сундук на пол и подняв крышку, обнаруживают холодный труп. Самые зоркие из них замечают на теле следы мышиных зубов: "Тогда всем присутствующим и прибывшим позже стало ясно, что это карающий гнев Божий поразил его за названное преступление" ^[497].

Английский хронист Вильям Малмсберийский (1090–1143) рассказывает любопытную историю о мышах, которые "словно под действием колдовских чар" направляли свою злобу на некоего врага германского императора Генриха IV (1056–1106). Еще один враг еще одного Генриха! Этот враг, "личность ненадежная и склонная к мятежу", подвергся мышиной атаке, сидя за пиршественным столом. Из-за стола его отправили на корабль и увезли в море с глаз долой. Однако мыши поплыли следом, и он вынужден был вернуться. Бедняга долго носился туда-сюда в поисках подходящей башни, пока потерявшие терпение грызуны не обглодали его до костей прямо на берегу. Мотивом возвращения беглеца из плавания два века спустя воспользовался Длугош.

В "Путешествиях по Уэльсу" Гиральда Камбрийского (1146–1223) спящего молодого человека по прозвищу Длинные Ноги атакуют жабы, привлеченные его свисающими с кровати пятками. Убегая от мерзких тварей, несчастный взбирается на дерево, но жабы лезут за ним (здесь у Гиральда ошибка — скорей всего, жабы просто запрыгнули ему на ноги) и глодают его плоть.

Историю с жабами поведал также Цезарий Гейстербахский (1180–1240). Надеясь заслужить прощение, один кельнский ростовщик собрал полный ящик хлеба для раздачи нищим, а хлеб превратился в жаб и лягушек. Приходский священник посоветовал напуганному гневом Божиим грешнику провести в ящике ночь. Содрогаясь от омерзения, ростовщик забрался внутрь, а священник на всякий случай запер ящик на ключ. Наутро там белели косточки, а рядом лежали и стонали объевшиеся жабы ^[498].

Изложенные легенды, бесспорно, зависят друг от друга, но определить первоисточник не представляется возможным. Кто появился вначале — два Гаттона или два Попеля? Где укрывался беглец — на острове, в одинокой башне или в собственном замке? Кого первым осенила идея спрятаться в сундук или ящик, ставший гробом? Этот мотив наверняка связан с поверьем о ведьме, в чью могилу проникали в облике жабы и мыши нечистые духи, пришедшие за ее душой ^[499]. Вообще идея колдовства основательно похоронена под спудом назидательных резюме о каре небесной.

Тема народных обид в легендах о епископе Гаттоне и о немецких феодалах проистекает из датской и польской версий. В Дании народ был не обижен, а наказан голодом, но затем вину за преступление свалили на предателя, преследуемого мышами. В Польше трупы злодейски умерщвленных дядьев мстят сами за себя. В том же ключе многие толкуют феномен мышей из немецкой легенды. Мы помним, что в этих зверьков вселяются души мертвецов, а в нашем случае — души сожженных епископом крестьян.

Признаться, мысль Баринг-Гоулда о душе, воплотившейся в мышь, не понравилась мне еще в Гамельне. Душа принимает множество обличий. Сам же автор упоминает те случаи, когда изо рта спящего или умирающего выползает змея или вылетает пчела. У Афанасьева, Потебни и А.Н. Соболева можно найти аналогичные истории о ласточке, кошке, жабе, лягушке, ящерице, жуке, бабочке, мухе, летучей мыши, кукушке, муравье, павлине ^[500]. Если учесть весь этот террариум ("царство" Мефистофеля), на епископа должны обрушиться, по меньшей мере, казни египетские!

Баринг-Гоулд предположил, что корни легенд о мышах-людоедах кроются в человеческих жертвоприношениях, совершавшихся во время голода. Германцы и скандинавы часто приносили в жертву своих правителей. Обреченные на смерть люди (не обязательно преступники) отвозились на священный остров, например Рюген или Гельголанд, и оставлялись на съедение водяным крысам. Хозяином грызунов, а следовательно, патроном жертвователей выступал, конечно же, Один.

Исследователь указывает на примеры таких жертвоприношений у Снорри Стурлусона (1178–1241), Саксона Грамматика (1140–1215) и других авторов, не заостряя внимания на том факте, что никакого пожирания грызунами в этих источниках нет. У Снорри короля Дональда зарезают, а короля Олава Дровосека сжигают живьем. В "Хронике Датских королей" король Снио гибнет от волшебных перчаток, подаренных великаном-колдуном Лаэ: "Сначала он закричал, что кожу его рук поедают вши, затем завопил, что они едят его плоть, а когда он завизжал, что они едят его кости, перчатки упали с его рук, упал замертво и сам Снио" ^[501].

Снио не является жертвой, но для Баринг-Гоулда рассказ о его смерти — вероятный отголосок жертвоприношения, равно как и падение с лошади издевавшегося над крестьянами короля Свата из исландских саг. Этак любую скоропостижную смерть правителя (не только Попеля) можно списать на кровавый обряд. Рассуждения Баринг-Гоулда напоминают теорию его современника Фрэзера о периодически умерщвляемых и замещаемых царях, ответственных за урожай. Как и Фрэзер, он ссылается на весьма сомнительный обычай какого-то африканского племени, бросающего преступников муравьям, и говорит об утрате смысла обряда, в результате которой смерть от мышей посчитали возмездием за грехи ^[502].

Намеком на жертвоприношения мог бы служить мотив огня, но в легендах он довольно смутен. В одном случае аутодафе устраивает сама потенциальная жертва, в другом — огонь (пепел) содержится в ее имени, в третьем — она прибегает к его защите. Увы, от исходной версии ее интерпретаторы не оставили и следа, как мыши — от тел епископа Гаттона и короля Попеля.

Нас будут интересовать не христианские бесы, а предваряющие их духи. А значит, от легенд мы вновь обратимся к сказкам.

Небольшая сказка братьев Гримм "Дух в бутылке" (АТ 331) многим не кажется жуткой ввиду очевидного заимствования ее сюжета из арабских сказок. Но меня в детстве впечатлял именно гриммовский дух, а не джинны из "Тысячи и одной ночи". Виной тому — место встречи с ним: сумрачный и таинственный немецкий лес.

Сын бедного дровосека находит стеклянный сосуд, лежащий в ямке под корнями старого дуба. Прыгающее в нем существо кричит: "Выпусти меня!" — и юноша вытаскивает пробку из бутылки. "Вышел из нее какой-то дух и начал расти так быстро, что в несколько мгновений перед изумленным юношей предстало страшное чудовище, ростом с полдуба". Назвавшись "могущественным Меркурием", дух грозит сломать шею юноше, но тот обманом загоняет его обратно в сосуд. Дух вторично молит о помощи, а когда юноша его выпускает, дарит ему маленькую тряпочку, заживляющую раны и превращающую обычный металл в серебро. Герой делает свой топор серебряным и, добыв средства, получает образование и становится искусным врачом.

Эта сказка была одной из тех, чью концовку авторы изменили, дабы не смущать читающую публику. В первоначальном варианте полученная от духа тряпочка не идет юноше впрок. Он не работает, без устали тратит деньги и, в конце концов обманутый духом, занимает его место в бутылке. Довольно странный исход, если учесть, что сюжет о рыбаке из "Тысячи и одной ночи" курсировал в немецкоязычных землях практически без искажений. Напомню его читателю.

Бедный рыбак вылавливает из моря медный кувшин и распечатывает его. Из горлышка поднимается густой дым, постепенно концентрирующийся в безобразного ифрита (джинна). Это джинн Сахр, которого запер в сосуде царь Сулейман бен Дауд (Соломон, сын Давида) за отказ принять ислам. Он слишком долго ждал освобождения (минимум 700 лет), и теперь лучшее, на что может рассчитывать его спаситель, — выбрать, какой смертью умереть. После уловки с обратным влезанием в кувшин джинн, освобожденный вторично, награждает рыбака уловом разноцветных рыб, которые тот продает султану. Жарящиеся на сковородке рыбы беседуют с красавицей и черным рабом, вышедшими из стены (обычный способ появления волшебных существ в арабских сказках), чем приводят в замешательство султана и его визиря.

В аналогичной австрийской сказке рыбак выуживает из озера шкатулку. Обманутый им дух смиряется и рассказывает о своей тяжкой судьбе. Его поместил в шкатулку собственный отец в наказание за распутство и приверженность к дуэлям. Что ж, по Сеньке и шапка — гнев Сулеймана, право, был возвышеннее. Перед расставанием строгий папа напутствовал сына: он должен сделать добро нашедшему его. Как видим, надежда была с самого начала, не то что у бедняги Сахра, поскольку озеро — не море. Рыбака ждет традиционная награда — чудесный улов рыб, которые он продает за хорошую цену королевскому повару. Во дворце рыбы начинают вдруг вещать со сковородки, как Лютер с кафедры, а затем поднимаются в воздух и вылетают в трубу на глазах у изумленного папы (не Римского, а того, что умеет загонять сыновей в шкатулки). Голодный папа требует объяснений от рыбака и, получив их, радуется благодатной перемене, происшедшей с его одухотворенным сыном.

Соломон заключал в кувшин демонов, а не живых людей, о чем следовало бы помнить австрийским сказочникам. Но кувшин мудрый царь бросал все-таки не в море, а в озеро в Вавилоне ("Завещание Соломона"), Вавилоняне находят сосуд и в надежде на золото разбивают, выпустив на волю легионы духов. Таков один из первоисточников мотива сосуда-темницы. Мотив обмана демона может восходить к поздней (V в.) редакции индийских сказаний о Викрамадитье. Мальчик-царь хитростью ("Попробуй уместиться!") заманивает в кувшин шимнуса — злого демона, маскирующегося под человека. Затем шимнуса сжигают ^[503].

В Средние века искусство заключения духа в сосуд или какой-либо другой предмет (картина, зеркало, кольцо, табакерка, ларец) использовалось колдунами с практической целью. От него предостерегал в своей булле папа Иоанн XXII (1244–1334). Есть оно и в сказках, например в типе АТ 330В ("Черт в мешке"), где солдат не только сажает глупого демона в мешок, но и заставляет его работать на себя (обогащать себя). Однако в большинстве случаев сказочный герой лишен корыстных интересов. В исландской сказке призрак хочет убить мужчину, но по просьбе его жены обращается в муху и дает поймать себя в бутылку. В английских сказках герой обманывает духа, выражая притворное удивление ловкостью его проникновения в дом ^[504]. Старинная английская традиция — топить бутылки с привидениями в водоеме, из которого они, за редким исключением, освобождаются, и во второй раз их уже хоронят в земле.

Другой популярный сказочный мотив — поимка Смерти. Древнегреческий Сизиф умудрился заковать в цепи Танатоса, присланного за ним Зевсом. В русской легенде точно так же — приковав цепями к столбу — ловит Сатану сам Господь, прикинувшийся любопытным старичком. В сказках типа AT ЗЗОА ("Солдат и Смерть") герой упрятывает Смерть в орех, торбу или заколачивает ее в гробу. В сказаниях марийцев плотник заманивает в гроб бога смерти Азырена (арабского Азраила). Финский герой Ильмаринен запирает Смерть в сундуке ^[505]. Способ обмана врага перекликается с уловками детей, сжигающих в печи ведьму.

Третий мотив звучит в сказках типа АТ 155. В трудное положение (угодил в яму или капкан, защемил лапы в дереве) попадают тигр, лев, змея, медведь. Они хотят сожрать освободившего их человека, но судья (шакал, лиса) хитростью заставляет их принять прежнее положение. Рассказ такого рода о змее, императоре и философе содержится в "Римских деяниях" ^[506].

И наконец, последний мотив, придающий особую выразительность сказке братьев Гримм. Место действия — лес — и место хранения бутылки — под корнями дерева — избраны авторами не случайно. Духи-помощники часто живут в дереве, как в сказках типа АТ 555 ("Исполнение желаний"). В английской сказке дровосек хочет срубить могучий старый дуб. Изнутри доносится жалобный голосок, и появляется фея, обещающая исполнить первых три желания дровосека и его жены, только бы он пощадил дерево. Супруги попадают впросак по собственной глупости. Древесный дух или само дерево исполняют желания человека в латышской, украинской, русской и индийской сказках. В мифе такана (Боливия) лесной дух, живущий под корнями большого дерева, исцеляет героя от вялости и снабжает его провизией ^[507].

Гриммовской сказке (особенно ее исходному варианту) всех ближе саамская легенда. Отправившись за дровами, юноша вступает в диалог с сосной. Та умоляет, чтобы он не рубил ей ноги, и юноша срубает дерево под корень. Затем сосна просит осторожно рубить вершину — не задеть бы голову. Лесоруб выполняет ее просьбу, и тогда из дерева выходит заключенный в нем лесной дух. Он приносит своему спасителю мешок золота. Это нечистое богатство отравляет душу героя, и он сам делается сродни лесным чудовищам ^[508].

Образ опасного, а не доброжелательного духа, сидящего в стволе дереве или под его корнями, очень древний. В сюжете основного индоевропейского мифа бог грозы, находящийся на вершине дерева, поражает змея у его корней и освобождает (а не получает в награду) похищенные чудовищем скот и богатство. В шумерском эпосе о Гильгамеше на ветвях дерева хулуппу восседает птица Анзуд (весьма двусмысленный персонаж), в корнях копошится змей, а посредине пребывает демоническая дева Лилит, давшая имя злому духу женского пола в иудейской демонологии ^[509].

Фрэзер считал, что изначально древесный дух ассоциировался с живым деревом, а затем в религиозном мышлении был сделан шаг вперед: дерево стало восприниматься как инертная масса, жилище заключенного в нем существа, а существо это, получив возможность свободного передвижения, превратилось в лесного бога и обрело форму человеческого тела ^[510]. Процесс такого освобождения описан в сказках о древесном духе. Вот только на человека этот дух не всегда похож, и перед его освободителем встает новая задача — сделать шаг назад и загнать духа обратно в дерево.

Борьба человека с освобожденным духом в свою очередь нашла отражение в мифах и сказках. Правда, как и в случае с предметами, человек склонен порой заигрывать с духом, заставляя его служить себе. Исландский колдун Сэмунд Мудрый сверлит в деревянном столбе дырку и предлагает черту в нее влезть. Дырку маг затыкает пробкой, но, выждав время, выпускает плачущего черта, который отныне исполняет все его приказания. По немецкой легенде, Парацельс однажды высвободил демона из ели, где тот удерживался затычкой с врезанными в нее крестами. Демон вылез в облике черного паука, а затем обернулся тощим косоглазым человеком в красном пальто. Он наделил Парацельса лекарством от всех болезней и настойкой, превращающей вещи в золото. Впоследствии Парацельс заставил демона вновь стать пауком и запер его в дереве.

Мотивы "Духа в бутылке" вполне узнаваемы. Имя "могущественного Меркурия" братья Гримм тоже выбрали неспроста. Алхимики видели в фигуре Меркурия хтонического двойника Бога и остерегались иметь с ним дело из-за его страсти к розыгрышам ^[511].

Выход на волю древесных духов не прошел для человека даром. Немцам и славянам пришлось заключать в деревья чуму, лихорадку, Горе, Нужду — вероятные плоды общения с духами. В Германии существовал обычай прятать чуму в древесную скважину, а чехи клали лихорадку в свиной пузырь и подвешивали его к дереву (туда же вешают иногда мешок со Смертью). Белорусам лихорадки представлялись в виде отвратительных нагих старух, которые сидят на ветвях деревьев, дрожа и скрежеща зубами (они никого вам не напоминают?), или в виде молодиц с распущенными волосами, преемниц шумерской Лилит. В рассказе Я. Гримма бедный рыцарь, увидев на дереве чудовище и узнав в нем свое Несчастье, сманивает его вниз и засовывает в дупло. Интересен обычай украинцев зарывать под корнями дерева трупик некрещеного младенца, чья душа, по версии Зеленина, может превращаться в сидящего в дупле злого духа — филина ^[512].

Выдающаяся литературная интерпретация борьбы человека и духа — повесть швейцарского писателя И. Готтхельфа "Черный паук" (1842). Крестьяне страдают от произвола рыцарей Немецкого ордена, обосновавшихся в замке рядом с деревней. Рыцари поручают им засадить деревьями (!) замковую гору. Крестьяне не поспевают к сроку, и незнакомый охотник — длинный и сухощавый, в зеленой одежде, с красным пером на шляпе, черным лицом и рыжей бородой — обещает им помочь. Он сочувствует народным бедам и возмущается феодальными порядками, но что-то в его поведении настораживает крестьян. Наконец, он назначает цену за помощь — некрещеного младенца, и все становится на свои места. Люди хотят отказаться от его услуг, но прогрессивная женщина по имени Кристина, которая "не боится ни Бога, ни черта", заключает сделку от лица всей общины. Довольный охотник целует ее в щеку.

Деревья высажены, но крестьяне не спешат выполнять договор. Родившийся младенец окрещен пастором, и тогда на щеке Кристины на месте поцелуя выступает черное пятно. После крещения второго ребенка пятно принимает вид живого паука, который злобно таращится на окружающих. Потом пятно лопается, и из него выползают множество длинноногих пауков. Чудовища нападают на домашний скот по всей округе. Терпящие убытки крестьяне сговариваются отдать незнакомцу следующего младенца, однако священник успевает окрестить дитя и изгнать охотника. Беснующаяся Кристина превращается в гигантского черного паука, от укусов которого погибают не только пастор и ребенок, но и все население деревни и замка. Единственной оставшейся в живых женщине удается запрятать паука в дыру в деревянной балке и заткнуть ее пробкой, обрызганной святой водой.

Через много лет хозяева дома, в котором находится балка, сдают его под жилье дерзким и беспутным слугам, насмехающимся над старинными преданиями. В шутку один из баловников просверливает штопором отверстие в балке, и проклятие возвращается с новой силой. На этот раз паука впихивает в дырку мужчина, гибнущий от укусов ядовитой твари.

Повесть Готтхельфа включает в себя почти все мотивы древних сказаний о духах. Откуда бы ни вылезал такой дух, из бутылки или из дерева, его необходимо вернуть на место. Решивший воспользоваться его дарами должен осознать последствия своего поступка — не материальный ущерб, не моральная деградация, а физиологическая метаморфоза, в результате которой он может сам перейти в разряд духов. От таких даров, как и от даров мертвеца, лучше держаться подальше.

В продолжение темы лесных духов-дарителей хочу представить вниманию читателя еще одну сказку Гауфа — "Холодное сердце" (1828). Сказка перенасыщена протестантской моралью, но в ней великолепно передана атмосфера диких лесов Шварцвальда (Баден-Вюртемберг), в которых обитают два духа — Стеклянный человечек и Голландец Михель. Человечек слывет добрым хранителем кладов; его рост невелик, он носит островерхую шляпу с большими полями, черную курточку, шаровары, красные чулочки, курит стеклянную трубку, да и вся одежда его будто из мягкого стекла. Злой Михель, бродящий в другой части леса, — это огромный широкоплечий детина в парусиновой куртке плотовщика, кожаных штанах, огромных сапогах и с длинным багром в руке.

Бедный угольщик Петер Мунк, тяготящийся своим ремеслом, идет на Еловый бугор, чтобы разыскать Стеклянного человечка: "Место это находится на высочайшей из шварцвальдских гор, на самой ее вершине, и в те времена на два часа пути вокруг не было… ни одной хижины, ибо суеверные люди считали, что там нечисто. Да и лес, хоть и росли на Бугре прямо-таки исполинские ели, в тех местах валили неохотно… Вот почему на этом заклятом месте деревья росли так густо и так высоко, что там и днем было темно, как ночью, и Петера Мунка стала пробирать дрожь, — он не слышал здесь ни человеческого голоса, ни чьих-либо шагов, кроме своих собственных, ни стука топора; казалось, птицы и те не отваживаются залетать в густой мрак этой чащи".

Мунк пытается произнести нужное заклинание и в ужасе замечает сначала выглядывающую из-за дерева фигурку, а затем скачущую по стволу белку в чулках и башмачках на лапах. Это и есть Стеклянный человечек, но он не может показаться, пока Петер не вспомнит заклинание целиком. Ночью во сне Петеру чудится голос Михеля в левом ухе и голос Человечка — в правом, а наутро всплывает в памяти утерянная рифма.

По дороге на Еловый бугор Мунк встречает Михеля. Голландец выходит из-за деревьев и шагает нога в ногу с угольщиком, а потом заводит разговор, предлагая несметные богатства. Петер убегает от него, а Михель в гневе кидает ему вдогонку свой багор. Но беглец уже достиг границ владений великана, и багор разбивается в щепки, одна из которых становится змеей. Змея норовит укусить Петера, но ее убивает Стеклянный человечек, принявший облик глухаря.

Три желания, загаданные Мунком, разочаровывают Человечка. Угольщик мечтает быстро разбогатеть и вести беззаботный образ жизни, а Человечек ждет от него трудолюбия и ответственности. Он исполняет только два желания, сохранив третье про запас. Как это уже было с семейной четой из английской сказки, желания пропадают впустую. Скоро Мунк остается без средств и обращается за помощью к Михелю.

Увеличившись до размеров колокольни, Михель спускает угольщика на дно мрачного глубокого ущелья с отвесными стенами, где находится его дом. На полках в доме расставлены банки с сердцами городских богачей. В одну из банок злой дух помещает сердце Мунка, вложив ему в грудь камень и одарив золотыми монетами. Этот камень должен потянуть вниз, когда после смерти человека его сердце будет взвешено на весах.

Теперь деньги не оскудевают в новой роскошной усадьбе Мунка, но они не приносят ему счастья. В порыве слепой ярости он забивает до смерти свою жену, подавшую милостыню страннику. Этот странник — не кто иной, как Стеклянный человечек. Рассердившись на Мунка, он вдруг начинает расти и раздуваться — глаза становятся как суповые миски, а рот — как жерло печи, откуда вырывается пламя. Ястребиными когтями он хватает Мунка и швыряет его наземь: "Червяк! Я мог бы раздавить тебя, если бы захотел, ибо ты оскорбил Владыку леса. Но ради покойницы, которая накормила и напоила меня, я даю тебе неделю сроку".

За неделю Петер исправляется. Его третье желание — вернуть назад свое сердце — Человечек исполняет охотно. Придя в дом Михеля, угольщик пускает в ход обычную сказочную уловку, заявив, что не верит, будто в банке хранится его сердце. Ради проверки Михель вставляет сердце назад, а Петер начинает читать молитвы. Злой дух ничего не может поделать, так как на угольщике надет стеклянный крестик, подаренный Человечком. Великан съеживается, извивается и ползет по полу, словно червь, а Петер в страхе выбегает из дома, слыша доносящиеся вслед проклятия.

Человечек возвращает смирившемуся герою его покойную жену и маленький домик вместо сгоревшего большого, а после рождения у Мунка сына преподносит ему новенькие талеры, в которые превращаются подобранные в лесу шишки.

Похоже, Гауф не видел разницы между добрым и злым лесным духом. Кроме стереотипных поучений со стороны Человечка и грубоватых искушений со стороны Михеля, в сказке использованы средневековые представления об ангелах и бесах. Например, голоса духов в ушах спящего Мунка соответствуют левому и правому плечам, занимаемым соответственно бесом-искусителем и ангелом-хранителем. Идея взвешивания сердец (душ), почерпнутая из древнеегипетской "Книги мертвых", нашла воплощение в романском искусстве. Хрестоматийным стал образ черта, исподтишка склоняющего вниз чашу весов[513].

Червеобразное тело посрамленного Михеля также взято из преданий о дьяволе. Немецкий мыслитель Иоганн Гихтель (1638–1710) сообщал о видении, в котором ему удается созерцать ужасные тела Сатаны и его ангелов: они скорчены и полностью состоят из червей ^[514]. Но не следует забывать, что и карлик (черный эльф), с которым вроде бы соотносится Стеклянный человечек, тоже произошел от червей.

Умение Михеля менять свой рост — свойство не только дьявола, но и настоящих лесных духов. Шествие Голландца рядом с Мунком напоминает повадки русского лешего, рост которого колеблется в зависимости от того, с чем или с кем рядом он находится. А вот раздувание Человечка, гордо именующего себя Владыкой леса, мне очень не понравилось. Так обычно ведут себя ведьмы, огнедышащие змеихи и другие отрицательные персонажи.

Человечек способен оборачиваться белкой и глухарям. Белка в христианстве символизирует жадность (!) и ассоциируется с дьяволом. Ее склочность и любовь к хаосу восходит к древнегерманским преданиям о белке Рататоск (Грызозуб), снующей вдоль ствола Мирового древа и сеющей раздор между орлом на его вершине и драконом, гложущим корни. В славянских поверьях белка — нечистое существо, воплощающее опасность пожара. Не его ли символизирует пламя, вырывающееся из пасти Человечка? В глухаря может превращаться колдун, владеющий тайными знаниями, необходимыми охотнику ^[515].

Хранителем клада назван именно Человечек, хотя и Михель ведет себя под стать фольклорным стражам сокровищ. Большинство из них, особенно на востоке Европы, существа злобные и демонические. На Человечка похожи русские кладенец, кладовик, лаюн (оборачивается собакой) и щекотун (оборачивается сорокой), украинский скрабник, белорусские копша и кладник — демон, одетый в сапоги с золотыми подковами, золотой пояс и шапку. На Михеля — Стенька Разин и другие разбойники, мертвецы, немецкие горные духи (тот же Рюбецаль в образе дикого человека из сказки Музеуса), наконец, обыкновенный черт, отсыпающий груды червонцев настырным кладоискателям. К древним хранителям кладов отнесем огненных змеев, колдунов и хитрых карликов-оборотней вроде эддического Андвари (Альбериха), чьи сокровища несут гибель тому, кто ими завладеет ^[516].

Приносящие счастье клады и дарители-благодетели родились на свет гораздо позднее. И если Петер Мунк так озабочен посмертным взвешиванием, ему надо помнить, что талеры, заменившие шишки, ничуть не легче камня, заменившего сердце.

В разделе, посвященном ведьме, мы говорили о страшных (нечистых) местах и об испытании страхом (сном). Испытывали страх и героини сказок о женихе-разбойнике, свидетельством чему — надпись в доме мистера Фокса: "Не робей, не робей, но не будь всех смелей!" Мы поймем ее значение после изучения типов АТ 326 ("Бесстрашный герой"), АТ 330 и АТ 401 ("Заколдованные принцессы в замке").

В них описана львиная доля сказочных нечистых мест. Места эти кишат злыми духами всех мастей — призраками, чудовищами, обрубками тел и, конечно, бесами. Такое изобилие вызвало обратную реакцию — герой утратил страх и, включившись в игру, принялся сам издеваться над духами.

"Сказка о том, кто ходил страху учиться", написанная братьями Гримм, повествует об одном смельчаке, бродящем по миру в поисках острых ощущений. В детстве меня безумно раздражали его толстокожесть и нахрапистость. Трепетное ожидание полуночного визита призрачных гостей изрядно портили выкидываемые им фокусы. Но потом я уловил их глубинный смысл — ведь в финале герой оказался высмеян как последний сказочный глупец.

По дороге в заколдованный замок юноша ночует под виселицей с семью мертвецами, причем вынимает трупы из петли, рассаживает вокруг костра, а когда огонь начинает лизать их лохмотья, развешивает обратно. В замке полно сокровищ, и владеющий им король ждет не дождется того, кто изгонит оттуда нечистую силу. В первую ночь юноша соглашается играть в карты с двумя большими черными кошками с огненными глазами. Сначала он обстригает им когти, а потом убивает и выкидывает в пруд. Разведя костер, он гоняется с резцом в руке за стаей черных кошек и собак, пока не уничтожает их всех. Утомившись, смельчак ложится в кровать, а та вдруг срывается с места и возит его по замку. Развлекшись катанием, он спокойно засыпает.

На вторую ночь скучающий юноша отпускает плоские комментарии по поводу выпадения из камина двух половинок человеческого тела. Половинки срастаются в жуткого мертвеца. Следом вываливаются его коллеги. Призрачная компания затевает игру в кегли с берцовыми костями и черепами. Юноша присоединяется к ним, предварительно обточив черепа на токарном станке, чтобы они лучше катались. В полночь мертвецы испаряются, и юноша спит до утра.

В третью ночь шестеро верзил вносят гроб с телом и, оставив его в комнате, удаляются. На юношу гроб производит то же впечатление, что и виселица. Чтя обычаи предков, он пытается согреть мертвеца — трет ему лицо и руки, сажает к огню, кладет к себе в кровать — и очень удивляется, когда оживший покойник хочет его задушить (знал бы о повадках навий, не удивлялся бы). Запихнув строптивца обратно в гроб, юноша возвращает его носильщикам. Мертвеца сменяет уродливый старик с длинной белой бородой. Он не скрывает своих намерений и прямо с порога вопит: "Готовься к смерти!" Тогда юноша от грубой силы переходит к хитрости, защемляет старику бороду в наковальне и потчует его железным прутом. Призрак молит о пощаде, указывает путь в погреб, где стоят три сундука с золотом, и на прощание хлопает ложкой об стол: "Одна треть принадлежит бедным, другая королю, третья тебе". Бьет полночь, старик исчезает, а смельчак, выбравшись из погреба, засыпает.

Очистив замок, юноша становится королевским зятем (чтобы объединить две трети в одну?) и наконец-то познает страх, когда жена выливает на него, спящего, ушат с речной водой, где плавают рыбки. А если бы он не спал и бодрствовал, как в замке до полуночи, оказала бы вода устрашающее действие?

Версии, которыми пользовались братья Гримм, идентичны по сюжету. Отличия касаются только способов борьбы юноши с духами и внешности самих духов: бородатый великан, черное привидение, священник в образе черного пуделя (чем только не начиняли эту собачонку!), безголовый призрак и т. д.

Ряд мифологических и фольклорных параллелей мы отметим сразу. Атакующие героя черные кошки и собаки взяты из средневековых трактатов о ведьмах. В гриммовской сказке "Три языка" герой проводит ночь в подвале башне, наполненном злыми собаками, ублажив которых он выясняет, где спрятан клад. Игра в кости и карты — неутолимая страсть многих представителей нечистой силы. Поэтапное явление частей тела можно найти в шотландской народной песенке "Странный гость". Женщине, сидящей дома за прялкой, поочередно являются пара ступней, пара голеней, пара коленей, пара бедер, пара боков, талия, пара плеч, пара рук, пара кистей, шея и голова. Женщина мирно беседует с ними, а на вопрос: "Зачем ты пришла?" — голова отвечает: "За тобой!" (это Смерть) ^[517].

В немецкой легенде игрой в кегли забавляются мертвые воины в горе, куда угодил кузнец. Он забирает с собой один из железных шаров, превращающийся затем в золото. Немцы думали, что во время грозы ангелы играют на небесах в кегли, швыряя каменные глыбы, которые своим шумным раскатом и ударами производят гром ^[518]. Герой сказки братьев Гримм "Королевич, который ничего не боялся", придя к дому великана, сбивает огромными шарами кегли величиной в человеческий рост.

"Полдень и полночь считаются моментами таинственными и критическими", — писал Зеленин.

В сказках духи исчезают или появляются в полночь. Эта деталь восходит к древнему источнику наподобие еврейского поверья, согласно которому при наступлении ночи Бог повелевает ангелам затворить небесные врата и злые духи тотчас получают возможность вредить человеку, но после полуночи возглашается новое повеление — приготовиться к растворению дверей; заслышав его, начинают петь петухи, а духи теряют свою силу ^[519].

Упомянутая сказка о королевиче относится к типу 401. Герои этих сказок должны трижды переночевать в нечистом месте, чтобы расколдовать принцессу и ее замок, после чего свадьба выглядит закономерным итогом. Герой типа 401 тоже бесстрашен, но он не дает воли своему нраву, а наоборот — сдерживает его.

После эпизода с великаном королевич попадает в замок, где живет черная принцесса. В замке буянят черти, и три ночи подряд они щипают, колотят, бьют и всячески терзают юношу, а он не должен произносить ни слова. Для искателя страха из типа 326 молчание было бы невыносимой мукой. Каждое утро принцесса окропляет королевича живой водой, пока благодаря его выдержке с нее не спадает чернота.

В сказке братьев Гримм "Король с золотой горы" купеческий сын освобождает от чар замок принцессы-змеи. С наступлением темноты приходят черные люди в цепях и до полуночи мучают безмолвствующего юношу. На третью ночь ему даже отрубают голову, но живая вода возвращает ее на место.

Тип 330 не менее легкомыслен, чем тип 326. В нем почти всегда действует отставной солдат, с ловкостью засовывающий чертей или Смерть в свой ранец. В гриммовской сказке "Брат Весельчак" черти водят хоровод вокруг солдата, а тот переругивается с ними в манере бесстрашного героя. В другой немецкой сказке солдат заставляет черта плясать под дудку, женится на принцессе, а отдав концы и очутившись в аду, устраивает там кавардак. Как я уже говорил, солдат может принуждать чертей служить себе.

Тип 330 и часть сказок типа 326, в которых преобладает комический элемент, сложились позднее типа 401 — по оценке Афанасьева, не раньше XVII в. ^[520].Они опираются на ренессансные шванки и фабльо вроде рассказа из сборника Страпаролы.

Его герой Фламиньо Веральо странствует по свету в поисках смерти. Он выслушивает полезные советы и встречает сморщенную старушонку. Старушонка заставляет юношу раздеться донага, отсекает ему голову резаком, быстро приставляет ее к шее задом наперед и склеивает чудесным пластырем. Созерцая свою спину, поясницу и выпяченные вперед жирные ягодицы, Фламиньо ужасается и просит старуху вернуть ему исходное состояние. "Испытав на собственном опыте, сколь безобразна и страшна смерть, он… впредь стал искать только жизнь и бежать смерти"[521].

Сказка выражает в пошловатой форме жизнеутверждающие идеалы новой эпохи и проблему страха не затрагивает. Прием лицезрения непрезентабельных по тогдашним меркам частей своего тела взят у Платона, в чьем диалоге "Пир" разрезающий андрогина (двуединое существо) Зевс тотчас приказывает Аполлону "лицо и половину шеи повернуть назад — к стороне разреза, чтобы, смотря на свой разрез, человек был скромнее". Человеческому взору открывается брюхо со стянутой к центру кожей ^[522].

Другая итальянская сказка повторяет в упрощенной форме сказку братьев Гримм о бесстрашном герое. Юноша Джованино проводит всего одну ночь в замке, наблюдая, как из камина падают руки, ноги, туловище и голова. Образовавшийся из кусков тела великан преподносит юноше клад и так же по частям исчезает в камине, не забыв напомнить своему подопечному о бедняках, нуждающихся в золоте.

Во французской сказке "Принцесса Тройоль" герою по имени Фанш приходится спасать принцессу, превращенную в козу. В ночном замке обосновались невидимки, а за столом прислуживает пара рук. Как и Василиса, Фанш помалкивает на их счет — ему вообще запрещено разговаривать. Невидимки играют им в шары ("переворачивание" мотива кеглей), расплющивают его об стену и разрывают на куски. К девушке постепенно возвращается ее облик (голова, верхняя половина тела), и она старательно лечит героя. На третье утро перед ней встает трудная задача — невидимки поджарили и скушали Фанша. К счастью, от него уцелел кусочек черепа, которого хватило для оживления всего тела.

В бретонской сказке принцессу-утку освобождает от заклятия мельник. Демоны вылезают всем скопом из каминной трубы в старой усадьбе. Они бестолковы и поэтому дожидаются каждый раз своего предводителя Буате (нечисть впервые обретает мудрого главаря). Издеваются над юношей они теми же способами, что и невидимки, вот только не успевают съесть его до крика петуха ^[523].

Героя норвежской сказки три ночи подряд лупцуют кнутами многоголовые тролли, но зато он выручает целых трех принцесс, закопанных в землю по шею ^[524]. Отчего юноша не воспользовался волшебной лопаткой красноармейца Сухова?

Исландский герой Йоун Бесстрашный заставляет беспокойных мертвецов делиться сокровищами. Самого страшного из них вносят в проклятый дом шесть человек, испачканных землей. Когда мертвец выползает из гроба (естественно, без посторонней помощи), Иоун ложится на его место, и боящийся рассвета покойник вынужден указать ему путь к кладу. Несмотря на корыстный интерес, Йоун не паясничает и не точит лясы — в этом преимущество исландской сказки перед остальными из типа 326. Но заканчивается она традиционно: Иоун узнает, что такое страх, когда невеста кричит ему, спящему, на ухо ^[525]. На зависть сердечных и ласковых подруг избирают себе бесстрашные герои!

От двух крестьян из латышской сказки никаких действий не потребовалось. Они лишь распороли мешок в овине и улеглись в него валетом. Глупым чертям этого хватило — они разбежались в страхе, завидев двухголового зверя. Не помог даже старый черт, которому чертенята приподнимали веки. Проснувшиеся герои безжалостно забили старика граблями ^[526].

Чешская сказка представляет собой гибрид трех поименованных типов. Храбрый солдат ночует в костеле, который по утрам бывает забрызган кровью. Там погребен жадный священник, и каждую ночь его вытаскивают из могилы и рубят на кусочки три свирепых дракона. Роль солдата скромна — он прячется где-нибудь в храме и тихо просиживает всю ночь. Благодарный священник, освободившись от проклятия, дарит ему свои неправедно скопленные деньги и большую столовую ложку в придачу.

В Норвегии принцессы сидели в земле, а в Словакии девица погружена в воду по плечи. Поэтому герой словацкой сказки, расколдовывая замок с двенадцатью духами-спортсменами, вынужден, как и норвежец, каждое утро сам доползать до целебной мази, чтобы обработать свои раны. В третью ночь духи насадили юношу на вертел, но слишком долго пытались вытянуть из него словечко — роковой час пробил, и принцесса выкарабкалась на сушу.

Склонные к юмору японцы не могли не оценить столь бесподобный сюжет. В их сказке типа 326 торговец снадобьями Тасукэ беседует с оборотнем из старого храма. Оборотень возмущен его бесстрашием: все создания чего-нибудь да боятся. "Я боюсь золотых монет", — признается Тасукэ. "А я — вареных баклажанов! — восклицает растроганный оборотень. — Приходи завтра, будем пугать друг друга" (снова вспоминается Хлаканьяна с его "будем варить друг друга"). Назавтра оборотень швыряет в Тасукэ горсти золота, а тот с визгом носится по храму. Дух чуть не плачет от умиления, но Тасукэ вдруг открывает крышку чана, где варятся баклажаны, и учуявший тлетворный запах оборотень спасается бегством. Герою остается только подобрать с пола монеты.

Каковы особенности русских сказок? В типе 326 атмосфера по преимуществу жуткая, а не забавная, с рядом шокирующих подробностей, вероятно, заимствованных из быличек. Андреев даже выделил отдельный тип 326В, в котором герой не стремится познать страх, а просто сталкивается с буйством нечистой силы. Как правило, нечисть не концентрируется в одном месте, что легко объяснимо: подходящих замков на Руси не было, а в храмах и монастырях имелись свои борцы.

Барин или купеческий сын путешествует в сопровождении трусливого работника. В доме разбойников он кромсает на части снятое с дерева тело, так что хозяева в страхе разбегаются; на кладбище дерется с выходцем из могилы и велит ему доставить спящую царевну; ночует в землянке с лежащим там трупом и забирает его с собой; размахивая им, как плетью, изгоняет из деревни Смерть и спасает царевну от морских чертей и Сатаны; стравливает двух мертвецов — колдуна и висельника и использует обоих против чертей; заставляет побежденных чертей возить себя на лошади через трясину. В последнем случае герой явно перегибает палку. По совету ведьмы измученные черти топят его в болоте ^[527].

В типе 401, конечно, есть и заколдованный дворец, и черная королевна. Однако ночные события неожиданно принимают комический оборот. Черти напускают на героя фельдфебеля и ротного командира или, напутствуемые чертовым дедушкой, накаляют докрасна розги, чтобы всыпать упрямцу пару горячих. И лишь на третью ночь комизм отступает — не добившиеся от героя словечка черти притаскивают его родителей и сдирают с них кожу на глазах у сына. В сказках об окаменелом царстве заколдованная царевна велит герою (солдат, крестьянский сын) читать молитвы три ночи подряд, а во дворец сбегаются воинское начальство, палачи и дьяволы ^[528].

Мотив поэтапного явления духа или обретения жертвой своего облика нашел оригинальное воплощение в сказке "Береза и три сокола". По сути дела, ее героиня — и дух, и жертва одновременно. Солдат читает взятую у священника книгу, стоя рядом с березой, а из дерева появляется красная девица: в первую ночь — по самые груди, во вторую — по пояс, в третью — целиком ^[529].

У солдата из типа 330 отношения с чертями — панибратские, но тех, кто встречает его лицом к лицу (колдун, мертвец, леший), он может испугаться. Для борьбы с врагом годятся все средства — загнать в кожух или в дырку в стене, выведать секрет, ублажить табачком, нагрубить или дать пинок под зад. Правильно захоронив мертвеца, герой может заслужить его благодарность.

В толковании С.В. Голиковой солдат выступает своего рода "полупроводником" между мирами, чья задача — отправить на тот свет слоняющегося по земле мертвеца. Сходятся они на границе между мирами — в бане, новом или безлюдном доме, в "чужом" пространстве. Солдат остановился в нем по пути домой, а нечестивец незаконно его занимает ^[530]. Казалось бы, при таком раскладе очень важно спалить врага в печке в форме намека на пресловутое трупосожжение. Но огня в этих сказках почти не бывает.

Хотя сказки типов 326, 330 и 401 посвящены феномену страха, сами они не страшны. И не только из-за юмористического и куртуазного наполнения. Они искажают суть самого испытания — чудовища в них жалки и презренны. Не случайно среди них много чертей. Средневековые трактаты говорят о ничтожности и мнимости дьявола, лучшее средство борьбы с которым — смех и презрение. В позднеготических легендах, представляющих собой смеховую нейтрализацию страха, вызываемого дьяволом, он постоянно терпит поражения в рукопашной борьбе, пьяных состязаниях, пари и даже дебатах. В поэмах, вошедших в моду с XIII в., какой-нибудь проходимец (солдат, бражник, жонглер), угодив в ад, играет в карты с чертями или со Смертью и запросто отыгрывает у них души грешников ^[531].

Люди романской эпохи относились к чудовищам намного серьезнее. Приведу образец нечистого места из проповеди Жака де Витри (1180–1244). Аббат и монахи-цистерцианцы сбились с пути и остановились на ночлег в незнакомом монастыре в лесу. Их хорошо приняли и стали угощать, но слуга сообщил аббату, что кони в стойлах отказываются от еды и в страхе рвут узду. Аббат велел братии есть только ту провизию, какую они захватили с собой, а угощения не принимать. Ночью им не было ни сна, ни покоя, а наутро аббат произнес "возвышенную и тонкую речь" о падении ангелов перед местными "монахами", которые тут же в смущении удалились. Монастырь исчез, а на его месте образовалась топь. Аббат со своими спутниками еле выбрались из болота. Обличительная проповедь спасла их от происков бесов ^[532]. Гуревичу этот "пример" напомнил "позднейшие сказки об удачливых солдатах, осиливших нечистого", но нетрудно заметить, что настроение здесь иное. Угодившим в переделку цистерцианцам не до хитростей и зубоскальства — унести бы живьем ноги.

В чем же состояло древнее испытание страхом? Можно ли свести его к испытанию сном, как это делает Пропп? Шумерский герой Гильгамеш не должен спать шесть дней и семь ночей, чтобы получить бессмертие. Это испытание не на страх, а на пропповскую выносливость. У евреев ночь перед обрезанием называлась "ночью бодрствования". Не полагалось спать, потому что злые духи пытаются овладеть мальчиком до совершения обряда ^[533]. А вот это уже ближе к истине.

Видимо, приход духов во время сна и есть причина, по которой люди в древности опасались спать. Достаточно вспомнить аналогичный страх перед марой или Песочным человеком. Но если этот страх удастся превозмочь, дух не причинит вреда. Таков смысл испытания страхом. Оно предшествует испытанию сном. Герои, заслышавшие шум и грохот в лесном доме или одолевшие незваных гостей в замке, спокойно засыпают. Первые из них выдержали испытание страхом, а вторые — нет, ведь они так и не познали страх. Поэтому их выставляют на посмешище собственные жены. Знание страха очень важно — только узнав страх, можно его преодолеть. "Не робей" — будь готов победить страх. "Не будь всех смелей" — не превозносись над тем, кого ты не испугался, отнесись к нему как к достойному сопернику и не ищи новых встреч с ним.

Иллюстрациями такого испытания служат две замечательные сказки народов Дальнего Востока. Удэгейская сказка "Семь страхов" знакома нам по советскому мультфильму "Сердце храбреца" (1951). В нем показаны три из семи страхов, которые должен перетерпеть юноша Индига: болотный человек Боко с одной ногой, одной рукой и горбом (четвертый страх в сказке), злой горный человек Какзаму (шестой страх) и кипящая река (первый страх). Четыре других страха — это тигриное стойбище, лес с деревьями-людоедами (древесными духами), огнедышащий озерный змей и каменная стена. Мотив превращения тигра в девушку-невесту залетел в сказку из типа 401, и режиссер правильно поступил, удалив его из мультфильма. Семь страхов герой именно претерпевает. Где-то он вынослив, где-то сообразителен, где-то хитер, но страшно ему всегда.

Нанайскую сказку "Храбрый Мерген", одно из неизгладимых впечатлений моего детства, напротив, читали немногие. Мерген — типичный бесстрашный герой, удачливый охотник, ловкий и напористый. Некий старец преподносит ему сияющий меч, делающий непобедимым своего владельца. Терять меч нельзя — в тот же миг умрешь. Во время застолья подвыпившие друзья дразнят Мергена, предлагая ему посетить ночью старое заброшенное селение, где, по слухам, водятся буссеу — злые духи, питающиеся человечиной, и привезти что-нибудь оттуда. Храбрецу стыдно отказаться. Приехав в селение, он заходит в крайний дом, высекает огонь и видит множество буссеу. Им тут же овладевает страх. Взяв первый попавшийся предмет, он вскакивает в нарту и погоняет собак. Внезапно нарту хватают сзади и останавливают. Мерген вынимает сияющий меч и наугад рубит в темноте. Что-то падает с шумом, и освободившаяся нарта быстро летит вперед. Друзья приветствуют возвращение героя, но обмирают от ужаса, глядя на нарту: в нее крепко вцепились черные железные руки. Мерген рассказывает, как было дело. Соседи восхищены его смелостью, но боятся смотреть на руки, и тогда их вешают на сушило для рыбы. Ровно три года спустя темной ночью руки исчезают, прихватив с собой сияющий меч. В ту же ночь Мерген умирает ^[534].

Индига не по собственной воле идет навстречу страхам — ему нужно выручать брата. Он не заносчив и не самоуверен. Пережив страхи, он побеждает их. Мерген едет в селение из тех же соображений, из каких бесстрашные юноши лезут на рожон. Он убежден в своей храбрости, да и волшебный меч с ним. Испытав мимолетный страх, он забывает о нем. Сказка не говорит ничего о происшедших за три года событиях. Но отрубленные руки висят на сушиле неспроста: они напоминают герою о его самолюбии, и когда приходит срок, забирают меч, а возможно, и убивают самого Мергена.

Читатель волен упрекнуть автора за углубление в психологизм. Справедливый упрек. Но что делать? Ведь сами духи помещены сюда лишь для нагнетания атмосферы страха. От их разнообразия пестрит в глазах, хотя, согласитесь, куски тел мертвецов, болотный человек или обладатель железных рук просто бесподобны!

Нам осталось рассмотреть последний сказочный сюжет, легший в переработанном виде в основу типа 401. В нем действует один и тот же дух — дух черной принцессы.

В типе 401 куртуазный мотив помощи заколдованной девушке, несомненно, вторичен, как и само нечистое место. Изначально герою противостояла не компания чудовищ, а черная принцесса собственной персоной. В одной из гриммовских сказок о заколдованном замке ("Три черные принцессы") духов нет совсем, а юноше являются три девушки, просящие его помалкивать в течение года, чтобы освободить их от заклятия. Отлучившись ненадолго домой, юноша советуется с матерью, и та дает ему освященную свечку. Он зажигает ее и каплет растопленным воском на лица спящим принцессам. Принцессы начинают резко белеть. Они вскакивают в ярости, и герою открывается их настоящая суть: "Проклятый пес, наша кровь взывает о мести, и не родился еще и не родится на свет тот человек, который смог бы нас освободить от злого заклятия!" Поднимается страшный грохот и крик по всему замку, и юноша едва успевает выбежать наружу прежде, чем замок проваливается под землю.

Случай, на мой взгляд, достаточно очевидный, но фон Франц, которой не понравился такой способ избавления от духов, истолковала эту сказку по-своему. На психоаналитическом языке происшедшие в ней события характеризуются как разрушение Анимы в результате вторжения света комплексующего сознания в тайный союз между любящими партнерами. Ну а в повседневном смысле это не что иное, как происки злобной свекрови, углядевшей (вот дремучая старуха!) ведьму в невесте сына. Я бы на ее месте тоже засомневался: мало того что невеста черная, их еще и целых три! Фон Франц очень недовольна поведением героя. Пойдя на поводу у матери, он не поверил девушкам, которые вели себя вовсе не как ведьмы и искренне желали избавиться от черноты ^[535]. Почему же они так возмутились, когда чернота стала с них сходить?

Да потому, что все черные принцессы возмущаются, когда к ним применяют традиционные средства изгнания злого духа. Сказочный тип АТ 307 ("Принцесса, встающая из гроба") в сборнике братьев Гримм не представлен, но мы обратимся к другим сказкам — среди них немало леденящих душу "страшилок".

Откуда взялась черная принцесса? Она может почернеть оттого, что ее родители нарушили запрет или обратились за помощью к дьяволу. Например, в австрийской версии бесплодная женщина идет молиться к Дьявольскому камню (такие камни распространены на территории бывшей Германской империи) и рожает черную девочку. Но иногда принцесса сама заключает сделку с демоном и превращается в ведьму (сам момент договора в сказке не отражен). Первый мотив возобладал на западе Европы, второй — на востоке. Как следствие, восточнославянские сказки не всегда заканчиваются свадьбой.

Поначалу герой отдается чувству страха, но, выслушав совет помощника, изживает его в себе. Неизменный мотив почти каждой сказки — поиск умершей принцессой спрятавшегося где-то в церкви или склепе героя. Принцесса, точнее — дух, который ею управляет, не слеп, хотя и пребывает в мире мертвых. Он прекрасно видит героя, но не может его схватить. Видимость нарушается, только когда герой очерчивает вокруг себя магический круг. По терминологии Юнга, это теменос (греч.???????), сакральное пространство, которое древние греки посвящали определенному божеству. У славян это разновидность апотропея, лишающая нечистую силу способности видеть человека. Но и круг прерывается в том случае, если герой поддается страху. Чтобы найти героя, принцесса может прибегать к услугам демонов и их предводителя, самый запоминающийся из которых — гоголевский Вий.

Во французской сказке солдат приходит в город, укутанный в траур. Умерла юная дочь короля, и теперь ее призрак душит всех тех, кто охраняет гроб с телом, стоящий в церкви. В первую ночь солдат прячется за алтарем, во вторую — на кафедре, и вставшей из гроба принцессе недостает считаных минут до полуночи, чтобы обнаружить часового. В третий раз солдат бежит из церкви, но его останавливает незнакомая женщина. Она дает ему ножницы и велит остричь лежащему в гробу чудовищу ногти на руках и ногах. После гигиенической процедуры труп превращается в красивую девушку. Оказывается, она была погружена в летаргический сон. Что за нелепое объяснение? Ведь гроб не был зарыт в землю или заперт в склепе, да и ногти, как известно, наделены магическими свойствами. Наверное, летаргия добавлена сюда позднее.

В датской сказке королева чудесным образом родила дочку, но король-отец не должен видеть свое дитя в течение четырнадцати лет. За день до окончания срока он врывается в покои дочери, и та умирает, предварительно велев положить себя в деревянный сундук и приставить к нему часовых. Часовые бесследно исчезают из храма, и никто больше не соглашается там дежурить. Лишь кузнец Кристиан спьяну вызывается стоять на часах, но быстро трезвеет и намеревается удрать. Невесть откуда выскочивший карлик убеждает его остаться и спрятаться за кафедрой. В полночь из сундука поднимается уродливый труп и начинает звать часового, грозя жестокой смертью. Не добравшись до кафедры, принцесса укладывается в сундук и хлопает крышкой. Перетрусивший кузнец отказывается от следующего дежурства, но король подпаивает его и ведет в храм. На этот раз карлик советует встать к алтарю и взять в руки лежащую там книгу. В третью ночь Кристиану удается бежать, он даже садится в лодку, но карлик возвращает его и велит притаиться рядом с сундуком. Когда труп встает, кузнец ложится на его место. Принцесса умоляет пустить ее обратно, но Кристиан упорно отмалчивается. Раздаются звуки службы и голос священника, воссылающий хвалу за освобождение от козней лукавого. Эти патетические детали совершенно излишни — при желании их можно списать на "глюки" подвыпившего героя. Очнувшись наутро, Кристиан видит плачущую от радости красавицу и женится на ней.

В исландской сказке мачеха перед смертью требует, чтобы королевич стерег ее тело три ночи. Вместо пасынка сторожить ведьму вызывается старый крестьянин. Далее описываются бесконечные метаморфозы ведьмы и ее соперника-колдуна, так что повествование выходит далеко за рамки интересующего нас типа ^[536].

Шотландская сказка испорчена ненужными подробностями. Здесь нет принцессы, а лежащего в гробу мертвеца поочередно стерегут три сестры. Первые две засыпают на посту и не просыпаются, а третья ударяет поднявшийся из гроба труп палкой. Палка прилипает, и мертвец, возомнив себя конем, слоняется вместе с девушкой по холмам и лесам. В качестве награды ее ждет золото, серебро и лекарство, позволяющее воскресить сестер.

Перейдем, наконец, к славянским сказкам. В чешской сказке бездетный король выпрашивает себе дочь у дьявола. Достигнув совершеннолетия, она чернеет как уголь и умирает. Ее хоронят в родовом склепе, приставив к гробу стражников, а утром на полу валяются их растерзанные тела. Солдат Богумил встречает на пути в замок старца, втолковывающего ему, что в принцессу вселился нечистый дух, и дающего наказ окропиться святой водой, очертить круг и не выходить из него, что бы ни случилось. Принцесса беснуется до полуночи, летая около круга, скидывая с гробов крышки и терзая истлевшие трупы. На вторую ночь она призывает на помощь чудовищ. Те скалят зубы и отверзают пасти, нетопыри и совы подлетают к голове Богумила, а принцесса строит ему гримасы. На третью ночь Богумил залезает в опустевший гроб. Принцесса рвет на себе платье, падает на колени, сулит юноше богатство, скелеты танцуют вокруг гроба, но Богумил не поддается и наутро обнаруживает горячо молящуюся девушку. Вскоре после свадьбы Богумил наследует корону, а старец помощник испытывает его, требуя, чтобы он зарубил свою жену. В последний момент старец останавливает руку юноши с мечом.

Польская сказка повторяет в полушутливой форме датский вариант. При рождении принцессой овладевает злой дух из-за кощунственных слов ее отца. Несмотря на черноту, она доживает до восемнадцати лет. Каждую ночь труп вылезает из гроба, пьет кровь часовых и оскверняет храм. Пьяный солдат покидает свой пост в первую же ночь, но старичок с длинной бородой отводит его обратно и указывает, куда спрятаться. Разыскивая солдата, принцесса причитает: "Схоронили меня живую, а мне есть хочется!" Наверное, это и есть "летаргия". Взобравшись на хоры, солдат раскладывает на лестнице позади себя ладанки, четки и молитвенники. Будучи не в состоянии ступить на лестницу, принцесса выстраивает пирамиду из гробов и лезет по ним наверх. Солдат поет во весь голос молитвы, и пирамида рассыпается. В третью ночь по совету старичка герой раздевается догола (!) и в таком виде шлепается в гроб. Принцесса бледнеет от стыда, и черноты как не бывало! Она обнимает своего спасителя, а тот одевается и предлагает ей… водки. После двух выпитых чарок принцесса покорно вздыхает: "Выйду за него замуж. Все ж таки лучше, чем доска гробовая".

Украинские сказки повествуют об умершей ведьме и парубке (солдате, молодом священнике), ставшем причиной ее смерти и проведшем три ночи около гроба. Ситуация, описанная Гоголем, уникальна для типа 307 прежде всего из-за облика демонов, вызываемых панночкой, и фигуры самого Вия. "Что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых из середины клещей и скорпионных жал" взято с картины Босха или из произведений Гофмана, а "чудовище в перепутанных волосах", стоящее во всю стену, встречается в английской мистической прозе.

В число соратников восточнославянской ведьмы персонажи, обладающие патологией глаз, не входят, за исключением одной тульской былички, в которой умершая ведьма, не способная отыскать героя, обращается за помощью к своей кривой товарке: "Кривая прилетела сорокой, села на порог и спрашивает: "Что вам надо от меня?" — "Да вот помоги нам найти малого". — "Ах вы, дуры, не видите этого мальчишку, да он сидит на столбе"". Чудовища с патологией глаз есть в сказках с нечистыми местами (латышский черт), а также среди мифологических персонажей, умеющих воспламенять взором скалы и столбы (чешский великан, йотун из "Старшей Эдды"). Но кого-либо похожего на "приземистого, дюжего, косолапого человека", засыпанного черной землей, с длинными опущенными веками и железным лицом, действительно найти трудно[537].

Нас не должны беспокоить эти чудовища. Как я уже сказал, их включили в сказку потом, а изначальный враг героя — злой дух, овладевший принцессой. Русские сказки об Иване купеческом сыне и царевне сформировались позднее большинства западноевропейских. В них много сугубо христианских деталей, например голос, исходящий от иконы святого Петра: "Изыди, окаянный!" Пораженная царевна тут же валится на колени и молится со слезами, а Иван встает рядом, крестится и кладет поклоны. А вот старичок помощник, в отличие от своего чешского коллеги, испытывает Ивана отнюдь не по-христиански. Он рассекает живую царевну надвое, а когда из трупа выползают змеи, складывает две половинки и оживляет тело святой водой. В другом варианте разыскивающая Ивана царевна зовет на подмогу своих "голубушек сестриц", то есть других ведьм ^[538].

Еще курьезнее сказки под общим заголовком "Волшебница". Следуя примеру бесстрашных нахалов, герой (купец, мальчик) хлещет девицу по щекам, приговаривая: "Молись Богу!" — и швыряет в нее деревяшками и угольками, которые она безболезненно глотает. Помогающий ему дедушка старательно рубит девицу на части, отсекает ей голову и удаляет всех крыс, мышей и лягушек.

Гораздо серьезнее разновидность, напоминающая украинские сказки. Поповский сын нечаянно узнает о ведьмовских повадках королевны. Умирая, та просит, чтобы попович три ночи подряд читал над ней Псалтырь. Тот обводит вокруг себя круг ножичком, подаренным старушкой, и читает псалмы, не обращая внимания на скачущую по церкви ведьму. Когда три ночи минуют, король, наградив поповича, приказывает вбить дочери осиновый кол в грудь и зарыть ее в землю ^[539].

В другом варианте солдат объезжает ведьму, как Хома — панночку, а затем читает над ее гробом Псалтырь и, между прочим, отказывается от вина, которым его угощает отец покойницы. Завидев восставший из гроба труп, солдат влезает на печку (дело происходит в доме, а не в церкви). Сбежавшиеся черти не могут найти служивого, но его видит старый черт. Нечистая сила разжигает костер, чтобы выкурить дрожащего от страха солдата, но не успевает привести свой план в исполнение до крика петуха. Солдат так и не победил страх, и потому его ждет новое испытание. Он отвозит труп ведьмы на кладбище. По дороге лопаются три железных обруча, сковывающие гроб, ведьма выпрыгивает из него и гонится за солдатом, но тот, воспользовавшись советом дедушки, запутывает следы[540].

Шотландская версия повторяется в русских сказках "Колдун" ("Колдунья"). Умирая, колдун (колдунья) велит своим невесткам (сестре) сторожить гроб три ночи подряд. Умная героиня проявляет находчивость — не снимает с шеи крестик или берет с собой петуха, чтобы тот запел прежде времени, — и так одолевает врага.

Тип 307 представляет собой сочетание двух сюжетов — изгнание из девушки злого духа, убивающего мужчин, и ночное дежурство у гроба. Источником первого может служить библейская Книга Товита, в которой демон Асмодей умерщвляет мужей добродетельной Сарры, а служанки упрекают ее: "Разве тебе не совестно, что ты задушила мужей твоих? Уже семерых ты имела, но не назвалась именем ни одного из них" (Тов. 3: 8). Юноша Товия изгоняет демона, воскурив сердце и печень чудесной рыбы. Учуяв запах, Асмодей убегает (а в Японии хватило для этого вареных баклажанов).

Дежурство у гроба описал Апулей в "Золотом осле". Телефрон, прибыв в Лариссу (Фессалия), нанимается караулить тело умершего мужчины, так как "колдуньи нередко отгрызают у покойников части лица — это им для магических действий нужно". Нагнав на часового сон, ведьмы зовут мертвеца по имени, но вместо него откликается его тезка Телефрон. Колдуньи отрезают ему нос и уши, заменив их вылепленными из воска. На похоронах поднявшийся из гроба мертвец рассказывает правду о ночном происшествии ^[541].

Вильям Малмсберийский в "Деяниях английских королей" (1125) поведал историю умершей ведьмы — богатой женщины из города Беркли. На смертном одре она раскаялась, признавшись, что заключила договор с Сатаной, попросила завернуть свой труп в оленью шкуру и положить в каменный саркофаг, обвязав его тремя цепями из железа — ибо железо отгоняет дьявола. В течение трех ночей над гробом следует петь псалмы, а днем служить мессы. Если по истечении этого срока гроб не будет взломан дьяволом, тело может быть погребено на церковном кладбище. В первые две ночи демоны рвались внутрь, но не сумели взломать двери здания. На третью ночь перед самым криком петуха раздался громкий шум, церковь сотряслась до основания, и явился крупный и страшный демон. Он разбил дверь на куски, на глазах у оторопевших священников приблизился к саркофагу и приказал ведьме следовать за ним. Призрак ответил из гроба, что не может, поскольку связан цепями. "Сила твоих грехов разорвет цепи", — сказал демон, мигом сорвал их, разбил крышку и схватил оживший труп. Снаружи их поджидал черный конь, покрытый шипами. Демон швырнул ведьму прямо на шипы, проткнувшие ее тело, и ускакал прочь со своей жалобно вопящей добычей.

С сюжетом все ясно, но кому мы обязаны образом черной принцессы? По заключению большинства специалистов, принцесса — это Черная Мадонна, средневековая икона или статуя Богоматери с ликом темного оттенка. Культ Черной Мадонны распространен в Центральной и Южной Франции, на западе и юго-западе Германии, в Испании и Италии. Особенно она почитается среди цыган-католиков под именем Сара Кали.

Черные Мадонны были завезены в Европу из стран Ближнего Востока во время Крестовых походов. По всей видимости, они имели связь с месопотамскими "черными" богинями земли, плодородия и материнства (Кибела, Иштар, Исида) и индийской Кали. Почитание такой Мадонны фон Франц объясняет вторжением "с черного хода" архетипа Земной Матери, исключенного догматическим вероучением ^[542]. Однако в сказках этому архетипу дана несколько иная оценка.

Итак, злой дух в обличье черной принцессы при определенных условиях может быть изгнан. Его нельзя не испугаться, но надо уметь превозмочь страх, чтобы не разделить судьбу Хомы Брута: "Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха". Или, говоря словами С. Кьеркегора, "нужно научиться страшиться, чтобы не погибнуть либо оттого, что тебе никогда не было страшно, либо оттого, что ты слишком отдаешься страху; поэтому тот, кто научился страшиться надлежащим образом, научился высшему" ^[543].

Албанские народные сказки / Пер. Т. Серковой. М.: Художественная литература, 1989.

Асбьернсен П.К… Му Й. На восток от солнца, на запад от луны. Норвежские сказки. М.: Издательский дом Мещерякова, 2012.

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2008.

Баринг-Гоулд С. Мифы и легенды Средневековья / Пер. И.Б. Куликовой. М.: Центрполиграф, 2009.

Башкирские народные сказки / Пер. Г. Шафикова. Башкирское книжное издательство, 1987.

Белова О.В., Петрухин В.Я. Фольклор и книжность: миф и исторические реалии. М.: Наука, 2008.

Братья Гримм. Сказки / Пер. Г. Петникова. Минск, 1983.

Братья Гримм. Сказки / Пер. П.Н. Полевого. М.: ACT, 2010.

Вагнер В. Норвежские, кельтские и тевтонские легенды / Пер. Т.В. Китаиной. М.: Центрполиграф, 2009.

Веселовский А.Н. Мерлин и Соломон: Избранные работы. М.: Эксмо-Пресс, 2001.

Волшебная арфа. Сказки народов Бирмы / Сост. Е. Западова. М.: Художественная литература, 1977.

Воронцов В А. Подлинные истоки волшебной сказки. Казань: Intelpress+, 2011.

Гауф В. Сказки / Пер. Н. Касаткиной, И. Татариновой, С. Шлапоберской. М.: Художественная литература, 1988.

Гербер X. Мифы Северной Европы / Пер. Г.Г. Петровой. М.: Центрполиграф, 2012.

Герстнер Г. Братья Гримм / Пер. Е.А. Шеншина. М.: Молодая гвардия, 1980.

Горелов Н.С. и др. Волшебные существа: Энциклопедия. СПб.: Азбука-Классика, 2008.

Гофман Э.Т.А. Песочный человек / Пер. А. Морозова, комм. А. Ботниковой. М.: Художественная литература, 1994.

Грузинские народные сказки / Пер. Э. Джалиашвили. М.: Детская литература, 1985.

Гуревич А.Я. Избранные труды. Культура средневековой Европы. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2007.

Дагестанские народные сказки. М.: Детская литература, 1991.

Дерево-до-небес. Венгерские народные сказки / Пер. Е. Малыхиной. М.: Детская литература, 1989.

Дуглас Д. Легенды и предания Шотландии / Пер. Л.А. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2008.

Дунганские народные сказки и предания. М.: Наука, 1977.

Жирмунский В.М. Фольклор Востока и Запада: Сравнительно-исторические очерки. М.: ОГИ, 2004.

Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки. М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

Иванова Э.И. Сказки братьев Гримм — "наследие человечества". М.: ВЦХТ, 2012.

Индийские сказки / Пер. М. Клягиной-Кондратьевой, В. Крашенинникова. М.-Л.: ГИХЛ, 1958.

Истории черной земли. Сказки и легенды народов Анголы / Пер. Л. Некрасовой. М.: Наука, 1975.

Казахские народные сказки. Т. 1–3. Алма-Ата: Жа-зушы, 1971.

Карельские народные сказки / Сост. У.С. Конкка. М.: Детская литература, 1972.

Королева Лебедь. Литовские народные сказки / Сост. А. Лебите. Витурис, 1987.

Криничная НА. Русская мифология: Мир образов фольклора. М.: Академический Проект, Гаудеамус, 2004. Латышские народные сказки. М.-Л.: ГИХЛ, 1958. Леви-Брюль Л. Первобытная мифология: Мифический мир австралийцев и папуасов / Пер. Б.И. Шаревской. М.: КРАСАНД, 2010.

Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М.: Педагогика-Пресс, 1994.

Леви-Строс К. Мифологики. Т. 1–4 / Пер. З.А. Сокулер, К.З. Акопяна, Н.Б. Маньковской, Е.О. Пучковой. М.-СПб.: Университетская книга, 1999, 2000, 2007.

Левкиевская Е.Е. Мифы русского народа. М.: ACT: Астрелъ; Владимир: ВКТ, 2011.

Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. М.: Институт русской цивилизации, 2013.

Махов А.Е. HOSTIS ANTIQUUS: Категории и образы средневековой христианской демонологии. М.: Intrada, 2006.

Мелетинский Е.М. Герой волшебной сказки. СПб.: Академия Исследований Культуры; Традиция, 2005.

Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М.: Издательская фирма "Восточная литература" РАН, 2000.

Мифы народов мира. Т. 1–2 / Гл. ред. С.А. Токарев. М.: Советская энциклопедия, 1991, 1992.

Наговицын А.Е. Тайны мифологии славян. М.: Академический Проект; Традиция, 2009.

Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1–3 / Комм. Л.Г. Барага и Н.В. Новикова. М.: Наука, 1984, 1985.

Науменко А. Комментарии к Эленбергской рукописи сказок братьев Гримм 1810 г. М.: Книга, 1988.

Немецкие легенды и саги / Пер. Э.И. Ивановой. М.: NOTA BENE, 2001.

Немцова Б. Золотая книга сказок / Пер. В. Петровой. М.: Правда, 1974.

Новиков Н.В. Образы восточнославянской волшебной сказки. Л.: Наука, 1974.

Петрухин В.Я. Мифы древней Скандинавии. М.: Астрель, 2001.

Петрухин В.Я. Мифы финно-угров. М.: Астрель; ACT; Транзиткнига, 2005.

Поле заколдованных хризантем. Японские народные сказки. М.: ГПИ "Исконна", 1994.

Польские народные сказки. М.: Художественная литература, 1980.

Потебня А.А. Символ и миф в народной культуре. М.: Лабиринт, 2000.

Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. М.: Лабиринт, 2010.

Пропп В.Я. Русская сказка. М.: Лабиринт, 2000. Рыбаков Б.Л. Язычество Древней Руси. М.: София, Гелиос, 2001.

Рыбаков БД. Язычество древних славян. М.: Наука, 1994.

Саммерс М. Вампиры в верованиях и легендах / Пер. Л.А. Карповой. М.: Центрполиграф, 2010.

Саммерс М. История колдовства / Пер. А.М. Лотменцева. М.: Олма-Пресс, 2002.

Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. М.: Художественная литература, 1987.

Сказки зулу / Пер. И.Л. Снегирева. М.-Л.: Издательство АН СССР, 1937.

Сказки народов Севера / Пер. В. Винокуровой, Ю. Сема. М.: Дрофа, 2001.

Сказки народов мира. Т. 1–10. М.: Детская литература, 1987–1996.

Сказки немецких писателей / Сост. А. Славинская. Л.: Лениздат, 1989.

Сказки шотландские и английские / Пер. Н.В. Шерешевской. М.: Издательство им. Сабашниковых, 1993.

Сказочная энциклопедия / Под ред. Н.В. Будур. М.: Олма-Пресс, 2005.

Скандинавские сказки / Пер. Л. Горлиной, О. Вронской. М.: Художественная литература, 1982.

Скурла Г. Братья Гримм. Жизнь и творчество / Пер. С. Шлапоберской. М.: Радуга, 1989.

Славянский и балканский фольклор. Народная демонология. М.: Индрик, 2000.

Сладкая соль. Пакистанские сказки / Пер. А. Сухочева, А. Порожнякова. М.: Детская литература, 1991.

Соболев А.Н. Загробный мир по древнерусским представлениям. Сергиев Посад, 1913.

Страпарола Д. Приятные ночи / Пер. А.С. Бобовича и Н.Я. Рыковой. М.: Наука, 1978.

Султанша из подземелья. Турецкие сказки / Сост. А. Карлина. М.: Миф, 1992.

Татарские народные сказки / Сост. Х.Х. Ярмухаметов. М.: Детская литература, 1976.

Толкин Дж. Р.Р. О волшебных сказках / Пер. С. Кошелева под ред. И. Тогоевой. М.: РИФ, 1991.

Три апельсина. Итальянские народные сказки / Пер. Ю. Ильина, Э. Казакова. Л.: Детская литература, 1969.

Франц фон МЛ. Толкование волшебных сказок. Психологический смысл мотива искупления в волшебной сказке / Пер. Р. Березовской и К. Бутырина. М.: БСК, 2004.

Франц фон МЛ. Феномены тени и зла в волшебных сказках / Пер. В. Мершавки. М.: Независимая фирма "Класс", 2010.

Французские народные сказки / Сост. Е.А. Лопырева. М-Л.: ГИХЛ, 1959.

Фрэзер Д. Золотая ветвь: Исследование магии и религии / Пер. М.К. Рыклина. М.: Политиздат, 1980.

Хартленд Э. Легенды старой Англии / Пер. Л. А. И горе вского. М.: Центрполиграф, 2007.

Худяков ИЛ. Великорусские сказки. СПб.: Тропа Троянова, 2001.

Черный орел. Карачаевские народные сказки. М.: Детская литература, 1981.

Честертон Г.К. Вечный человек / Пер. Н.Л. Трауберг. М.: Издательство политической литературы, 1991.

Чудесный посох. Сказки народов Вьетнама. М.: Художественная лигература, 1990.

Шинкаренко ВД. Смысловая структура социокультурного пространства: Миф и сказка. М.: КомКнига, 2005.

Colshom. Carl und Theodor. Märchen und Sagen. Hannover: Verlag von Carl Rűmpler, 1854.

Crane, Thomas. Italian Popular Tales. London: Macmillan and Company, 1885.

Fillmore, Parker. Mighty Mikko: A Book of Finnish Fairy Tales and Folk Tales. New York: Harcourt, Brace and Company, 1922.

Caster, M. Rumanian Bird and Beast Stories. London: Folklore Society, 1915.

Haltrich, Josef. Sachsische Volksmarchen aus Siebenbűrgen. Wien, 1882.

Hyltén-Cavallius, Gunnar/Stephens und George. Schwe-dische Volkssagen und Märchen. Wien: Haas, 1848.

Kuhn, Adalbert. Norddeutsche Sagen, Märchen und Gebräuche aus Meklenburg, Pommern, der Mark, Sachsen, Thűringen, Braunschweig, Hannover, Oldenburg und Westfalen. Leipzig, 1848.

Luthi, Max. Once Upon A Time: On the Nature of Fairy Tales. Frederick Ungar Publishing Co, 1974.

Poestion, Jos. Isländische Märchen. Wien: Carl Gerolds Sohn, 1884.

Schambach, Georg und Műller, Wilhelm. Niedersächsische Sagen und Märchen. Göttingen, 1855.

Sutermeister, Otto. Kinder- und Hausmärchen aus der Schweiz. Aarau, 1873.

Thorpe, Benjamin. Yule-Tide Stories: A Collection of Scandinavian and North German Popular Tales and Traditions, from the Swedish, Danish, and German. London: Henry G. Bohn, 1853.

Vernaleken, Theodor. Kinder- und Hausmärchen in den Alpenländem. Wien, 1863.

Zingerle, Ignaz und Joseph. Kinder- und Hausmärchen aus Tirol. Innsbruck: Schwick, 1911.

Zingerle, Ignaz und Joseph. Kinder- und Hausmärchen aus Sűddeutschland. Regensburg: Verlag von Friedrich Pustet, 1854.

http://www.zeno.org

http://www.maerchenlexikon.de

http://www.pitt.edu

http://www.hobbitaniya.ru

http://s-skazka.org.ua

http://www.rodon.org