Та июльская ночь выдалась жаркой, воздух, касающийся ладоней Олли, сообщал ему о дискомфорте городских жителей: миллионы людей мечтали о приходе зимы.

Даже в самую суровую погоду руки Олли оставались мягкими, теплыми, влажными… и чувствительными. Его тонкие пальцы обладали удивительными способностями. Когда он за что-то хватался, пальцы словно сливались с поверхностью объекта. Когда отпускал, освобождали, будто со вздохом.

Каждую ночь, независимо от сезона, Олли приходил в темный проулок за рестораном «У Стазника», где рылся в трех мусорных баках в поисках случайно выброшенных столовых приборов. Поскольку Стазник придавал большое значение уровню обслуживания, а цены в ресторане кусались, столовые приборы стоили дорого, и усилия Олли не пропадали даром. Каждые две недели ему удавалось набрать полный комплект, который он и относил в один из близлежащих комиссионных магазинов. Вырученных денег хватало на вино.

Выуженные из мусорных баков столовые приборы являлись главным, но не единственным источником его существования. По-своему Олли был талантливым человеком.

В ту жаркую июльскую ночь его талант прошел серьезную проверку. Придя в проулок, чтобы нащупать в баках ножи, вилки или ложки, он нашел потерявшую сознание девушку.

Она лежала за последним баком, на боку, головой к кирпичной стене, закрыв глаза, сложив руки на маленькой груди, словно спящий ребенок. Дешевенькое, обтягивающее, короткое платье показывало, что она уже не дитя. Бледная плоть чуть высвечивалась в темноте. Большего Олли разглядеть не удалось.

 — Мисс? — позвал он, наклонившись.

Она не отреагировала. Не шевельнулась.

Он опустился рядом с ней на колени, тряхнул, но разбудить не смог. Когда перекатил на спину, чтобы разглядеть лицо, что-то задребезжало. Чиркнув спичкой, он увидел рядом с ней стандартный набор наркомана: шприц, закопченную ложку, металлическую кружку, огарок свечи, несколько пакетиков белого порошка, завернутых сначала в пластик, а потом в фольгу.

Он мог бы оставить ее и продолжить поиски ложек, но пламя спички осветило ее лицо, и содержимое мусорных баков отошло на второй план. Он увидел высокий лоб, широко посаженные глаза, чуть вздернутый, усыпанный веснушками нос, пухлые губы, обещавшие эротические наслаждения и говорившие о детской наивности. Когда спичка погасла и сгустилась темнота, Олли уже знал, что не сможет оставить ее здесь, потому что никогда в жизни не видел такой красавицы.

 — Мисс? — Он еще раз потряс ее за плечо.

Она опять не отреагировала.

Он посмотрел в одну сторону, в другую, не обнаружил кого-либо, кто мог бы неправильно истолковать его намерения. Убедившись, что они одни, наклонился ниже, положил руку на грудь, почувствовал, что сердце, пусть слабо, но бьется, поднес влажную ладонь к носу и уловил легкое дыхание. Девушка была жива.

Он поднялся, вытер ладони о мятые грязные брюки, с сожалением глянул на мусорные баки, в которых наверняка ждала богатая добыча, и поднял девушку. Весила она совсем ничего, и он понес ее на руках, как жених несет невесту, к своему дому. Сердце гулко билось от непривычной нагрузки, но он донес ее до конца проулка, торопливо пересек пустынную авеню и нырнул в другую неосвещенную улочку.

Десятью минутами позже открыл дверь и внес ее в свою квартирку, расположенную в подвале. Положил на кровать, закрыл дверь, включил подобранную на помойке лампу с газетой вместо абажура, стоящую на столике у кровати. Девушка по-прежнему дышала, но не приходила в себя.

Он смотрел на нее, гадая, что делать дальше. Ранее он действовал целенаправленно, теперь растерялся.

Раздраженный неспособностью ясно мыслить, вновь вышел на улицу, запер за собой дверь и вернулся в проулок за рестораном. Нашел ее сумочку, бросил в нее шприц, ложку и все остальное, что валялось рядом с ней. Снедаемый тревогой, причину которой понять не мог, зашагал к себе.

Столовые приборы в мусорных баках начисто забылись.

Сидя рядом с кроватью на стуле с прямой деревянной спинкой, Олли рылся в сумочке. Достал шприц и свечку, сломал, бросил в мусорное ведро. В ванной разорвал пакетики с героином, высыпал порошок в унитаз и спустил воду. В металлическую чашку она ставила свечку, на которой готовила очередную дозу. Он положил чашку на пол и расплющил несколькими ударами каблука. Вымыл руки, вытер их рваным полотенцем с логотипом какого-то отеля и почувствовал себя лучше.

Дыхание девушки стало более частым, прерывистым. Лицо посерело, на лбу выступили капельки пота. Стоя над ней, Олли понял, что она умирает, и испугался.

Сложил руки на груди, запрятав кисти с длинными пальцами под мышки. Мясистые подушечки просто истекали влагой. В принципе, он понимал, что его руки способны не только на поиск столовых приборов в грудах мусора, но не хотел признавать за ними таких способностей: опасно.

Олли вытащил галлоновую бутыль вина из гардероба и глотнул прямо из горла. Вкусом вино не отличалось от воды и не могло снять напряжения. Не могло, пока на его кровати лежит эта девушка. Пока так трясутся руки.

Он отставил бутыль и все-таки решился.

Олли терпеть не мог использовать руки для чего-либо, кроме как для поиска неких предметов, которые, после конвертации в деньги, позволяли приобрести вино, но сейчас выбора не было. Включились основные инстинкты. На кровати лежала красавица, чьи классические черты лица просто завораживали. Серая кожа и капельки пота на лбу не умаляли ее красоты. Не в силах оторвать от девушки глаз, Олли последовал за руками к кровати, словно слепой, ощупывающий препятствия в незнакомой комнате.

Для того, чтобы его руки могли эффективно действовать, следовало ее раздеть. Белья девушка не носила. Груди маленькие, твердые, высокие, талия слишком тонкая, кости на бедрах торчали, хотя даже недоедание не слишком отразилось на округлости ног.

Он коснулся ее висков, разгладил волосы, подушечками пальцев прошелся по лбу, щекам, нижней челюсти, подбородку. Нащупал пульс на шее, осторожно нажимал на грудь, живот, ноги, отыскивая источник болезни. Вскоре все понял: передозировка. Узнал он и еще одну подробность, в которую не хотелось верить: передозировка сознательная.

Руки болели.

Олли коснулся ее вновь, ладони описывали плавные круги по телу, он уже не знал, где заканчиваются его руки и начинается ее бархатистая кожа, они сливались воедино, стали двумя облаками дыма, одно из которых переливалось в другое.

Полчаса спустя она уже не пребывала в коме, просто спала.

Осторожно он повернул ее на живот, обработал руками спину, плечи, ягодицы, бедра, завершая начатое. Прошелся по позвоночнику, помассировал затылок, заблокировав восприятие ее красоты, сосредоточившись на перекачке энергии от него к ней.

Пятнадцать минут спустя он не просто снял наркотическую зависимость, но полностью и навсегда излечил ее от пристрастия к наркотикам. Теперь ей становилось бы плохо от одной мысли о том, чтобы уколоться. Он об этом позаботился. Руки позволяли.

Олли откинулся на спинку стула и заснул.

Часом позже вскочил, преследуемый кошмаром, который стерся из памяти. Быстро подошел к двери, обнаружил, что она заперта, выглянул из-за штор в окно. Ожидал, что напорется на чей-то взгляд, но нашел только ночь. Никто не видел, как он использовал свои руки.

Девушка спала.

Укрывая ее простыней, он вдруг понял, что даже не знает имени своей гостьи. В сумочке нашел удостоверение личности: Энни Грайс, двадцать шесть лет, незамужняя. Ничего больше, ни адреса, ни имен родственников.

Взялся на стеклянные бусы, но эти маленькие гладкие шарики ничем его не порадовали. Он решил, что бусы приобретены недавно, поэтому еще не вобрали в себя ауру хозяйки, и отложил их.

А вот потрепанный бумажник принес ему массу образов, дал полную картину последних лет жизни Энни: первое приобретение кокаина, первое использование, последующая зависимость, переход к героину, воровство, работа во все более грязных барах, проституция, которую она называла иначе, чтобы успокоить совесть, наконец, полный отрыв от общества, одиночество и сознательное желание уйти из жизни.

Он бросил бумажник в сумочку.

Пот лился по нему ручьем.

Хотелось вина, но в такой ситуации оно не могло принести забвения. Кроме того, он еще не утолил любопытства. Как вышло, что такая красотка прошла путь, засвидетельствованный бумажником, который находился при Энни Грайс семь последних лет?

Он нашел в сумочке старинное кольцо (семейное наследство?), подержал в руке, позволил образам войти в него. Поначалу они не имели отношения к Энни. Он видел раннюю историю кольца, ее прежних владельцев, поэтому дал команду мозгу перенестись вперед поближе к нынешним временам.

Энни семь лет. Директор сиротского приюта только что передала девочке то немногое, что осталось после пожара, уничтожившего ее дом шестью месяцами раньше. В огне погибли и родители. А потом ее жизнь стала цепочкой печальных событий. Застенчивость сделала ее мишенью более агрессивных сверстников. Робость и скромность в переходном возрасте помешали приобрести друзей. Первый любовный опыт прошел неудачно, и контакта с людьми она стала бояться пуще прежнего. Не имея денег на обучение в колледже, работала продавщицей, переходя из одного магазина в другой, несчастная, замкнутая, одинокая. Одно время пыталась побороть собственную застенчивость отчаянной агрессивностью, но закончилось это знакомством с морально деградировавшим молодым человеком по имени Бенни. С ним она прожила год и впервые нюхнула кокаин. Собственно, одиночество и жизнь без любви и привели ее к наркотикам. Все это Олли чувствовал, знакомясь с образами, источниками которых был потрепанный бумажник.

Кольцо вернулось в сумочку, а Олли схватил бутыль с вином. Он пил долго и жадно, пока не избавился от депрессии: не своей — Энни. Потом заснул.

Разбудила его девушка. Она сидела на кровати, смотрела на него, привалившегося к стене, и кричала.

Олли поднялся, его качнуло, он заморгал, сонно, туго соображая, что к чему.

 — Где я? — в голосе девушки слышался испуг. — Что ты со мной сделал?

Олли не ответил. Молчание было его спасением. Он давно уже выяснил, что ни с кем не может говорить. То ли был немым, то ли боялся слов. Руки дрожали, потные, розовые. Он покачал головой и нервно улыбнулся, надеясь, что она поймет главное: он только хотел ей помочь.

Вероятно, она осознала невинность его намерений, потому что лицо стало не таким испуганным. Хмурясь, девушка натянула простыню до шеи, чтобы прикрыть наготу.

 — Я не мертва, хотя вколола себе передозу.

Олли улыбнулся, кивнул и вытер ладони о рубашку.

Ее глаза раскрылись от неподдельного ужаса, когда она смотрела на исколотые иглой вены на руках. То был ужас перед жизнью, перед самим существованием. Окончательно убедившись, что попытка самоубийства провалилась, она зарыдала, завыла, мотая головой, золотые волосы то и дело закрывали бледное лицо.

Олли быстро подскочил к ней, прикоснулся, и снова усыпил. После чего, окончательно протрезвев, направился к окну, выглянул в свет раннего утра, коснувшийся бетонных ступеней, ведущих к двери, вновь задернул штору и облегченно вздохнул: ее крики никого не встревожили, не привели к его порогу.

В ванной он плеснул в лицо холодной водой, думая, что делать дальше. Мелькнула мысль, а не отнести ли девушку в проулок, где он ее и нашел, и расстаться с ней навсегда. Но так поступить он не мог. Почему — не понимал, да и не пытался найти логическое объяснение своему поведению: боялся ответа, который мог получить.

Вытирая лицо грязным полотенцем. Олли вдруг осознал, какое жалкое представляет из себя зрелище. Принял ванну, побрился, переоделся в чистое. Он по-прежнему выглядел, как бродяга, но уже бродягой по выбору, а не по случаю. К примеру, разочаровавшимся в жизни художником. Или, как в некоторых старых фильмах, богачом, удравшим от наскучивших обязанностей, которые налагали богатство и положение в обществе.

Его удивил столь забавный ход собственных мыслей. Он считал себя человеком заведенного порядка и не жаловал фантазий.

Встревоженный, Олли отвернулся от своего отражения в зеркале и прошел в большую комнату, чтобы проверить, как там девушка. Во сне она выглядела такой чистой, такой невинной.

Тремя часами позже, прибравшись в обеих комнатах, Олли сменил на кровати простыни. Даже зная, что это невозможно, подумал о том, чтобы и дальше не будить ее, а ухаживать из года в год, словно она в коматозном состоянии, а он — медицинская сестра. Это было бы счастьем, какого он еще не знал в жизни.

Но он уже проголодался и знал, что, когда она проснется, тоже захочет есть. Поэтому покинул квартиру, заперев за собой дверь. В двух кварталах, в маленьком продуктовом магазине покидал в тележку все необходимое. Так много еды за один раз он не покупал никогда.

 — Тридцать восемь долларов двенадцать центов, — назвал сумму кассир, не скрывая своего пренебрежения — чувствовал, что Олли не сможет заплатить.

Олли поднял руку, коснулся лба и пристально посмотрел на кассира.

Тот моргнул, смущенно улыбнулся, сжал пальцами воздух.

 — Ваши сорок долларов, — и положил несуществующие купюры в соответствующее отделение кассового аппарата, давая Олли сдачу и перекладывая купленные продукты в пакеты.

Шагая домой, Олли явно чувствовал себя не в своей тарелке, потому что никогда раньше не использовал свои способности, чтобы кого-то обмануть. Если бы не девушка, прошлой ночью он бы обследовал мусорные баки, возможно, сумел бы полностью собрать еще один комплект столовых приборов, а потом перешел бы к другим способам добывания денег. На станциях подземки он без труда находил выроненные пассажирами монетки, иной раз его нанимали, чтобы что-то разгрузить или перенести. Так что ответственность за обман лежала не только на нем. Тем не менее, совершенная кража тяготила его.

Дома он приготовил обед: жаркое, салат, свежие фрукты, и разбудил Энни. Она как-то странно посмотрела на него, когда он указал на накрытый стол. Олли чувствовал, как в ней разгорается пожар ужаса. Обвел рукой прибранную комнату, ободряюще улыбнулся.

Девушка села, вновь вспомнила ночь, вспомнила, что уйти из жизни не удалось, и в отчаянии закричала.

Олли умоляюще поднял руки, попытался что-то сказать, но не сумел.

Кровь бросилась ей в лицо, она набрала полную грудь воздуха и попыталась соскочить с кровати.

Олли пришлось прикоснуться к ней руками и опять погрузить в сон.

Укрывая ее простыней, он отругал себя за наивность. С чего он взял, что она забудет про все свои страхи, будет вести себя по-другому, увидев, что он принял ванну, переоделся, прибрался в квартире и приготовил обед? Она могла измениться только с его помощью, а вот это требовало времени, немалых усилий… и жертв.

Еду он выбросил. Есть уже не хотелось.

Долгую ночь Олли просидел у кровати, опираясь локтями на колени, положив голову на руки. Подушечки пальцев, казалось, слились с висками, ладони — со щеками. Он погрузился в ее разум, чувствовал ее отчаяние, надежды, мечты, честолюбивые замыслы, знания и опыт, доставшиеся дорогой ценой, ошибки, заблуждения, недостатки. Он достиг глубин ее души.

Утром Олли выпил два стакана воды, дал попить и девушке, не выводя ее из полусна. Затем нырнул в хаотичный мир ее разума и оставался там, с короткими перерывами, день и ночь, исследовал, изучал, набирал информацию, бережно и осторожно настраивал ее психику.

Он не задавался вопросом, почему тратит на девушку столько времени, энергии, эмоций. Возможно, не хотел признаться себе, что основной мотив — замучившее его одиночество. Он сливался с ней, касался ее, изменял, не желая задуматься о последствиях. А к следующему рассвету закончил работу.

Вновь наполовину разбудил Энни и дал попить, чтобы уберечь от обезвоживания. Потом погрузил в глубокий сон и прилег рядом. Взял ее руку в свою. Вымотанный донельзя, заснул, и ему казалось, что он плывет в огромном океане, песчинка среди волн, и его вот-вот проглотит что-то ужасное, поднимающееся из глубин. Как ни странно, сон этот не напугал Олли. И в жизни, так уж сложилось, он постоянно ждал, что его кто-то или что-то проглотит.

Двенадцатью часами позже Олли проснулся, принял душ, побрился, оделся и приготовил обед. Когда разбудил девушку, она снова села, в недоумении огляделась, но не закричала.

 — Где я? — спросила Энни.

Сухие губы Олли беззвучно задвигались, он мгновенно потерял уверенность в себе, смог лишь обвести рукой комнату, которая теперь вроде бы уже была ей знакома.

На лице девушки отразилось любопытство, она еще не знала, как себя держать в незнакомой обстановке, но страх перед жизнью определенно покинул Энни. От этой болезни он ее излечил.

 — Да, уютное у тебя местечко. Но… как я сюда попала?

Олли облизал губы, поискал слова, не нашел, указал на себя и улыбнулся.

 — Ты не можешь говорить? — спросила она. — Ты немой?

Он обдумал ее вопрос, решил, что предложенный ею выход скорее хорош, чем плох, и кивнул.

 — Бедненький! — Энни долго смотрела на синяк на руке, на сотни отметин от иглы, без сомнения, вспомнила передозу, которую тщательно приготовила и ввела в кровь.

Олли откашлялся и указал на стол.

Энни велела ему отвернуться. Слезла с кровати, сняла верхнюю простыню, завернулась в нее, как в тогу, села за стол и улыбнулась ему.

 — Я умираю от голода.

Фея! Она просто очаровала Олли.

Он улыбнулся в ответ. Все шло, как по маслу. Он поставил еду на стол, знаками дав понять, что повар он так себе.

 — Выглядит все очень аппетитно, — заверила она его. И начала накладывать еду в свою тарелку. Не произнесла ни слова, пока все не съела.

Потом попыталась помочь ему убрать со стола, но скоро устала, и ей пришлось вернуться в постель. Когда он закончил и сел на стул рядом с кроватью, она спросила:

 — Чем ты занимаешься?

Он пожал плечами.

 — Как зарабатываешь на жизнь?

Олли подумал о своих руках. Что бы он рассказал о них, если бы мог говорить? Пожал плечами, как бы отвечая самому себе: «Ничего особенного».

Энни оглядела опрятную, но убогую комнатку.

 — Нищенствуешь? — Олли не ответил, и она решила, что попала в точку. — Как долго я смогу здесь оставаться?

Жестами, выражением лица, движением губ Олли заверил ее, что оставаться она может, пока сама не захочет уйти.

Энни долго всматривалась в его лицо, пока не поняла смысл его жестикуляций, затем попросила:

 — Нельзя ли уменьшить свет?

Олли встал и выключил два из трех рожков люстры. Когда повернулся к кровати, она уже лежала нагая, готовая принять его.

 — Послушай, я понимаю, что ты принес меня сюда и ухаживал за мной не за так. Ты рассчитываешь на… вознаграждение. И имеешь полное право его получить.

В замешательстве Олли взял чистые простыни из стопки в углу и, игнорируя ее предложение, начал перестилать постель, не прикасаясь к девушке. Она в изумлении таращилась на него, а когда он закончил, сказала, что не хочет спать. Он раздраженно настаивал. Когда ему это надоело, он прикоснулся к ней, и Энни мгновенно заснула.

Утром она позавтракала с тем же аппетитом, что выказала прошлым вечером за обедом. Очистив тарелку, спросила, можно ли ей принять ванну. Олли мыл посуду под аккомпанемент ее мелодичного голоска, доносившегося из-за двери ванной. Песню, которую она пела, он никогда раньше не слышал.

Энни вышла из ванной с чистыми волосами цвета гречишного меда, обнаженная встала у изножия кровати, знаком подозвала его. Выглядела она куда лучше, чем в ту ночь, когда он ее нашел, но определенно могла бы прибавить несколько фунтов.

Олли отвернулся от нее, уставился на несколько тарелок, которые еще не успел вытереть.

 — В чем дело? — спросила она.

Он не ответил.

 — Ты меня не хочешь?

Он покачал головой: нет.

Энни шумно втянула в себя воздух.

Что-то тяжелое ударило в бедро, вызвав резкую боль. Повернувшись, Олли увидел, что девушка держит в руке тяжелую стеклянную пепельницу. Ощерив зубы, она шипела на него, как разъяренная кошка, колотила по плечам пепельницей, кулачком, пинала, визжала. Наконец, пепельница выскользнула из рук, обессиленная, Энни привалилась к его груди и заплакала.

Олли обнял ее, чтобы успокоить, но ей хватило сил, чтобы яростно отбросить его руку. Она повернулась, попыталась дойти до кровати, споткнулась, упала и лишилась чувств.

Он поднял ее и положил на кровать. Укрыл, сел на стул, дожидаясь, когда она придет в себя.

Полчаса спустя, открыв глаза, Энни дрожала всем телом, комната плыла перед глазами. Он ее успокоил, откинул волосы с лица, вытер слезы, сделал холодный компресс

 — Почему ты не хочешь меня? Я тебе не нравлюсь? Но я не могу по-другому расплатиться с тобой. Кроме своего тела, мне дать нечего.

Он прикоснулся к ней, обнял ее. Мимикой и жестами постарался убедить, что дать она может гораздо больше. Уже дает, просто находясь здесь. Находясь с ним рядом.

Во второй половине дня Олли отправился по магазинам. Купил девушке пижаму, одежду для улицы, газету. Ее позабавил его пуританский выбор: пижаму он принес с длинными рукавами, с длинными штанинами. Энни надела ее, потом почитала ему газету: комиксы и жизненные истории. Почему-то она решила, что он не умеет читать, а он не стал ее разубеждать, поскольку безграмотность соответствовала создаваемому им образу: алкоголики книг не читают. И потом, ему нравилось слушать, как она читает. Очень уж сладкий у нее был голосок.

Наутро Энни надела новенькие синие джинсы и свитер, чтобы вместе с Олли пойти в продовольственный магазин на углу, хотя он и пытался ее отговорить. На кассе, когда он протянул несуществующую двадцатку и получил сдачу, Энни, вроде бы, смотрела в другую сторону.

А вот когда шли домой, спросила:

 — Как ты это делаешь?

Он изобразил недоумение. Делаю что?

 — Только не пытайся дурить Энни голову, — усмехнулась девушка. — Я чуть не вскрикнула, когда кассир схватил воздух и дал тебе сдачу.

Олли промолчал.

 — Гипноз? — не унималась Энни.

Он облегченно кивнул. Да.

 — Ты должен меня научить.

Он не ответил, но ее это не остановило.

 — Ты должен меня научить этому маленькому фокусу. Если я им овладею, мне больше не придется торговать своим телом, понимаешь? Господи, да он еще и улыбнулся, схватившись за воздух! Как? Как? Научи меня! Ты должен!

Наконец дома, более не в силах выдерживать ее напор, боясь, что ему достанет глупости рассказать про свои руки, Олли оттолкнул ее от себя. Она попятилась, уперлась ногами в край кровати, села, удивленная столь его внезапной злостью.

Больше подобных вопросов Энни не задавала. Их отношения вновь наладились, но все изменилось.

Поскольку она больше не могла просить обучить ее гипнозу, у нее появилось время для размышлений. И поздним вечером она озвучила их.

 — Последний раз я укололась шесть дней тому назад, но никакой тяги к наркотикам у меня больше нет. А ведь в последние пять пет без этой дряни я не могла прожить и нескольких часов.

Олли развел виноватыми в том руками, показывая, что и он не понимает, как такое могло случиться.

 — Ты выбросил мои игрушки?

Он кивнул.

Она помолчала.

 — Причина, по которой я больше не нуждаюсь в наркотиках… это ты, что-то, сделанное тобой? Ты меня загипнотизировал и сделал так, что я могу без них обойтись? — Кивок. — Точно так же, как ты заставил кассира увидеть двадцатку?

Олли пальцами и глазами изобразил гипнотизера на сцене, вводящего зрителей в транс.

 — Это не гипноз? — Энни пристально смотрела на него, и ее взгляд пробивал фасад, которым он давно уже отгородился от людей. — Ты экстрасенс?

«Кто это?» — жестами спросил он.

 — Ты знаешь, — покачала головой Энни. — Знаешь.

Наблюдательности, ума у нее оказалось побольше, чем он думал.

Энни вновь начала наседать на него, только трюк с несуществующей двадцаткой ее больше не интересовал.

 — Давай, рассказывай! Как давно у тебя эти способности, этот дар? Стыдиться нечего! Это же чудо. Ты должен гордиться! Весь мир у тебя в кулаке!

И пошло-поехало.

Глубокой ночью Олли так и не смог вспомнить, что именно, какие ее слова, какой аргумент заставил его расколоться — он согласился показать ей, на что способен. Он нервничал, вытирал свои волшебные руки о рубашку. Очень волновался, совсем как мальчишка, пытающийся произвести впечатление на девочку, которую впервые пригласил на свидание, но при этом боялся последствий.

Сначала Олли протянул ей несуществующую двадцатку, заставил увидеть ее, потом растворил в воздухе. Затем, театральным взмахом руки, оторвал от стола кофейную чашку, сначала пустую, потом полную, от пола — стул, от стола — лампу, от пола — кровать, сначала одну, потом с Энни на ней, наконец, себя и летал по комнате, как индийский факир. Девушка хлопала в ладоши и визжала от восторга. Убедила его устроить ей полет на швабре, пусть и в пределах комнаты. Она обнимала его, целовала, требовала новых фокусов. Он пускал воду в раковину, не поворачивая крана, разделял струю на две. Она выплескивала на него чашку воды, но вода разделялась на сотни струек, которые летели в разные стороны, не задевая его.

 — Эй! — Энни раскраснелась, ее глаза сверкали. — Теперь никто не сможет помыкать нами, никогда! Никто! — Она приподнялась на цыпочки и обняла его. Он так улыбался, что сводило челюсти. — Ты великолепен!

Олли знал, жаждал этого и одновременно страшился, что скоро они разделят постель. Скоро. И с того самого момента жизнь его изменится. Энни еще не полностью осознавала его талант, не представляла себе, какой непреодолимой стеной между ними станут его руки.

 — Я все-таки не понимаю, почему ты скрываешь свой… талант?

Стремясь, чтобы она поняла, он обратился к воспоминаниям детства, которые так долго подавлял, загоняя в глубины подсознания. Попытался сказать ей, сначала словами, которые не срывались с губ, потом жестами, почему ему приходилось скрывать свои способности.

Что-то она уловила.

 — Они обижали тебя.

Он кивнул. Да. Еще как.

Талант этот возник неожиданно, без всякого предупреждения, когда ему исполнилось двенадцать, словно вторичный половой признак в период полового созревания, поначалу заявил о себе очень скромно, потом — во весь голос. Мальчик, конечно, понимал, что такое следует скрывать от взрослых. Долгие месяцы он скрывал свои новые способности и от остальных детей, от самых близких друзей, пугаясь собственных рук, в которых, казалось, сосредоточилась новая сила. Но постепенно начал показывать друзьям, на что способен, его талант стал их общим секретом от мира взрослых. Однако вскоре дети отвергли его, сначала обходились словами, потом начали издеваться, били, пинали, вываливали в грязи, заставляли пить воду из луж, все потому, что своим талантом он отличался от остальных. Он мог бы использовать свою силу, чтобы противостоять одному, может, двоим, но не всей своре. На какое-то время он сумел скрыть свои способности, даже от себя. Но по прошествии лет понял, что не может прятать и не использовать свой талант без ущерба для здоровья и психики. Потребность использовать заложенную в нем силу была куда как сильнее потребности есть, пить, заниматься сексом, даже дышать. Отказ использовать ее равнялся отказу от жизни. Олли худел, не находил себе места, болел. И пришлось вновь использовать свою силу, но уже в тайне от кого бы то ни было. Он осознал, что жить ему суждено в одиночестве, пока эта сила будет при нем. Не по выбору — по необходимости. Талант этот не удалось бы скрыть, находясь среди людей. Он проявлялся неожиданно, удивляя окружающих. А если он выдавал себя, друзья уходили, да и последствия могли быть слишком опасные. Вот и оставалась ему лишь жизнь отшельника. И в городе он, само собой, стал нищим, одним из невидимых в каменных джунглях: никто его не замечал, никто с ним не дружил, но при этом он чувствовал себя в безопасности.

 — Я могу понять, что люди завидовали, боялись тебя, — проговорила Энни. — Некоторые из них… но не все. Я думаю, ты — великий человек.

Жестами он, как мог, попытался что-нибудь объяснить. Дважды буркнул, стараясь что-то сказать, но безуспешно.

 — Ты читал их мысли, — прервала его Энни. — И что? Полагаю, у каждого есть секреты. Но обижать тебя за то… — она печально покачала головой. — Что ж, больше тебе не придется бежать от своего таланта. Вместе мы сможем обратить его тебе на пользу. Мы вдвоем против всего мира.

Олли кивнул. Но уже печалился из-за того, что вселяет в нее ложные надежды, потому что в этот момент произошла смычка. Мгновением раньше ее не было, а тут появилась. И он понимал, что и на этот раз все пойдет обычным путем. Узнав про смычку, она сразу запаникует.

В прошлом такое случалось лишь после интимной близости. Но Энни была особенной, вот смычка и произошла еще до того, как они занялись любовью.

На следующий день Энни не один час строила планы на будущее. Олли слушал. Наслаждался возможностью говорить о том, чего никогда не будет, знал, сколь недолгой будет эта радость. Смычка ставила на радости крест.

После обеда, когда они лежали на кровати, держась за руки, пришла беда, как он и ожидал. Энни долго молчала, о чем-то думая, потом спросила:

 — Сегодня ты читал мои мысли?

Лгать смысла не было. Он кивнул.

 — Много?

 — Да.

 — Ты знаешь все до того, как я говорю?

Олли молчал, похолодевший, испуганный.

 — Ты читал мои мысли весь день?

Он снова кивнул.

Она нахмурилась, заговорила тверже.

 — Я хочу, чтобы ты это прекратил. Ты прекратил?

 — Да.

Энни села, отпустила его руку и пристально всмотрелась в него.

 — Но ты не прекратил. Я чувствую, что ты внутри меня, наблюдаешь за мной.

Олли не решился отреагировать.

Она снова взяла его за руку.

 — Неужели ты не понимаешь? Я чувствуя себя такой глупой, что-то лопочу, а ты уже все знаешь, прочитал в моей голове. Я чувствую себя идиоткой, что-то втолковывающей гению.

Он попытался успокоить ее, сменить тему. Что-то проквакал, словно заколдованная лягушка, но вновь обратился к жестам.

 — Если бы у нас обоих был этот дар… — продолжала Энни. — Но он только у тебя, и я чувствую себя… ущербной. А то и хуже. Мне это не нравится, — она помолчала. — Ты перестал?

 — Ты лжешь, не так ли? Я чувствую… да… я уверена, что могу тебя чувствовать… — Тут до нее что-то дошло, и она резко отодвинулась он него. — Ты не можешь прекратить читать мои мысли?

Олли не мог объяснить, как появляется смычка: однако стоило ему проникнуться к женщине глубокими чувствами, их разумы каким-то образом соединялись. Он не понимал механизма этого явления, но такое с ним уже случалось. Он не мог объяснить, что теперь она стала продолжением его самого, его частью. А мог лишь кивать, признавая ужасную правду: «Я не могу перестать читать твои мысли, Энни. Я читаю их точно так же, как и дышу. Это физиологическое».

 — Никаких секретов, никаких сюрпризов, ты знаешь все.

Медленно текли минуты молчания.

 — Ты начнешь жить за меня, принимать решения, заставлять меня сделать то или иное, без моего ведома? Или уже начал?

До такой степени он контролировать ее не мог, но знал, что она ему не поверит. С учащенно забившимся сердцем она сдалась первобытному страху, который ему уже доводилось видеть в других.

 — Я хочу уйти прямо сейчас… если ты меня отпустишь.

Трясущейся рукой Олли коснулся ее лба и погрузил в глубокий сон.

В ту ночь, пока она спала, Олли прощупал ее рассудок и стер кое-какие воспоминания. Бутыль с вином он держал между ног и пил, пока работал. Задолго до рассвета он сделал все, что хотел.

По темным, пустынным улицам Олли отнес девушку в проулок, где и нашел, опустил на землю, подсунул под нее сумочку. При ней остались нетерпимость к наркотикам, вновь обретенные уверенность в себе и ощущение личностной значимости, которые могли помочь ей начать новую жизнь. Его подарки.

Олли вернулся домой, не взглянув в последний раз на ее прекрасное лицо.

Открыл бутыль вина. Несколько часов спустя, уже набравшись, вдруг вспомнил слова «друга» детства, произнесенные после того, как он впервые продемонстрировал свой талант: «Олли, ты сможешь править миром! Ты — супермен!»

Олли громко рассмеялся, расплескав вино. Править миром! Он не мог править собой. Супермен! В мире обычных людей супермен не король, даже не романтический бродяга. Он — изгой. А будучи изгоем, ничего не может добиться.

Он думал об Энни. О неразделенных мечтах и любви, о будущем, которое так и не реализовалось. И продолжал пить.

Ближе к полуночи наведался в проулок за рестораном «У Стазника», чтобы порыться в мусорных баках. Во всяком случае, собирался порыться. Вместо этого провел ночь, бродя по проулкам и боковым улочкам, выставив перед собой руки, будто слепец, пытающийся нащупать путь. А Энни понятия не имела о его существовании.

Ни малейшего понятия.