У сестры Мэри Франсез выдался плохой день. Все поняли это, как только она вошла в классную комнату. На лице ее были все признаки дурного настроения: она искоса поглядывала на учеников, постоянно резким движением руки сдвигала свои очки на кончик маленького носа, внезапно обрывала речь, не закончив фразу, искала какого-нибудь нарушителя, который должен ответить за то, что у нее сильно болит голова и расстроены нервы.

Это была плотная женщина небольшого роста, одетая в черное, которая не ходила, а плавала по классу, и постоянно буравила учеников взглядом. Объектом ее нападок мог стать любой. В классе сестры Мэри Франсез даже хорошие ученики были под подозрением. Считалось, что они только притворяются хорошими, скрывая под личиной добропорядочности дурные намерения. О, она хорошо знала этих восьмиклассников.

Преподавание в восьмом классе было одним из многих крестов, которые приходилось нести сестре Мэри Франсез. Много лет тому назад она преподавала в третьем классе. Это были ее лучшие годы. Третьеклассники — идеальные ученики. Они уже не нюни и размазни, как первоклассники, которые еще никак не привыкнут к школе. Третьеклассники сидели тихо, слушали и запоминали, и она получала большое удовольствие от уроков. Чтение, письмо и арифметика играли косвенную роль в обучении этих детей. Ее обязанностью было подготовить юные души к таинствам их истинной матери, церкви, и когда кто-то из наиболее бесцеремонных родителей жаловался ей на то, что ребенок становится слишком нервным, плохо спит по ночам, плачет от страха перед ужасами ада, сестра Мэри Франсез говорила им спокойным и властным голосом:

— А вы что, предпочитаете, чтобы они не знали, на какие вечные муки обречена душа нераскаявшегося грешника?

Чем раньше они поймут это, тем лучше для них. Пусть они боятся, нервничают и не спят по ночам. Пусть они вспоминают истории о святых мучениках. О том, как их пронзали копьями, поджаривали на огне — все это было на самом деле. Они страдали во имя Бога и любили Его истинной любовью. Пусть дети знают эти правдивые истории, пусть история Святой Матери Церкви запечатлится в их душах с самого раннего возраста, когда они еще чисты и не порочны.

Дважды за время ее преподавания в третьем классе учеников исключали и посылали в обычную школу. Одна маленькая девочка постоянно дрожала, тряслась, делала гримасы и, по мнению сестры Мэри Франсез, должна была до конца своих дней оставаться в смирительной рубашке. Она считала, что поступала правильно, когда закутывала ребенка в пальто и подвешивала на крючок в раздевалке. Она засовывала девочке рукавицу в рот, когда та кричала. Большую часть времени девочка проводила вне класса, где не могло быть места для тех, кто требует к себе постоянного внимания. В классе было еще сорок учеников, которых нужно обучать, а эта, состоящая из сплошных нервов, ученица отнимала слишком много времени.

Другим отчисленным стал мальчик, который, вне сомнения, закончит свою жизнь на электрическом стуле. Он был не только восьмилетним негодяем. Бесспорно, он находится на прямой дороге в ад. Он совершал самые отвратительные поступки, жестоко обращался с другими учениками, насмехался над всеми и, что было хуже всего, употреблял недозволенные выражения. Сестра Мэри Франсез поступила с ним должным образом. Она засунула ему в поганый рот полкуска хозяйственного мыла. Она держала его руки, несмотря на то, что он отчаянно вырывался и даже пытался ударить ее. Это был удивительно сильный ребенок. Но она все же загнала грязные слова ему опять в глотку. Когда она наконец отпустила его и сказала, чтобы он шел в кабинет директора, где его ожидало еще более суровое наказание, мальчик упал на пол лицом вниз. Когда она перевернула его, то увидела, что из его рта идет пена. Это было вполне объяснимо, учитывая то количество мыла, которое ему пришлось проглотить. Она схватила его за плечи и поставила на ноги, но как только отпустила, он опять нарочно упал на пол. Он ударился головой о край стола и потерял сознание. Все в классе страшно перепугались.

Приходская школа святого Симеона должна избавиться от этих двух учеников. Но было много других потерянных душ, и сестре Мэри Франсез казалось, что с большим числом из присутствующих школьников нужно обращаться гораздо строже.

Постепенно ее третьеклассники стали восьмиклассниками и попали к ней в класс. Они знали ее, и она знала их. Из-за того что они знали друг друга, с классом было легче работать. Она задала читать текст по географии, чего они не ожидали, и сказала, что проверит их через полчаса. Сестра Мэри Франсез сидела за столом, склонив голову набок, слушала ответы, подозрительно наблюдая за учениками. Задумались ли они хотя бы на минуту, что сегодня день особенный? Это был день накануне рождественских каникул. Сегодня они могли дурачиться и не слушаться. Она слышала недовольные возгласы, когда сообщила им, что школьной вечеринки не будет. Небольшие коробочки с леденцами будут розданы каждому после уроков. Сегодня — рабочий день, как и всякий другой. До ее ушей дошел тихий стон недовольства. Она уже подозревала кое-кого, но не была уверена на все сто процентов. Еще до того, как закончатся уроки, она узнает, кто из этих подростков тринадцати-четырнадцати лет не слушается ее.

Быстро передвигаясь между рядами парт, она подкралась к одному мальчику, который практически лег лицом на учебник, и дала щелбанца ему по затылку. Если ему нужны очки, пусть скажет об этом отцу с матерью, а не сидит тут, как слепой старик, уткнувшись носом в книгу. Она встала в конце классной комнаты и стала наблюдать за учениками.

Атмосфера в классе была пропитана ядовитыми парами, которые исходят от людей в этом возрасте, когда просыпается их плоть, когда в их организме происходят изменения. Некоторые мальчики были все еще почти детьми с пухлыми щеками и тонкими фигурами, они еще были склонны шалить по-мальчишечьи, но другие… о, эти другие, у которых ломался голос, а над верхней губой появлялся пушок, плечи же делались все шире и шире. Что до девочек, то они становились неугомонными, как мальчишки, сознавая, какие перемены происходят с ними и их телами. У них начинали появляться маленькие груди, талии стали уже, бедра шире, и она прекрасно знала, что некоторые из них уже пользуются украдкой губной помадой за стенами школы. Она видела приметы этого — губы, которые ранее были бледными, каким-то чудесным образом розовели. Это являлось следствием прикосновения косметики.

Их всех пронизывала сексуальная энергия, и ее работой, ее задачей, ее долгом было спасти их от дьявола, в чьи руки они отдавали себя. Она с упоением исполняла свой долг. В ее классе никто не флиртовал, не перешептывался, не брался за руки. Она постоянно рассказывала им всякие истории о детях, сбившихся с правильного пути, которых за это поражало молнией, или они становились жертвой какой-нибудь опасной болезни и умирали, не успев принять причастия.

Она осмотрела класс и остановила свое внимание на Уильяме Пейсеке. Это был совершенно отвратительный тип. У него жирные волосы, маленькое, худое и костлявое тело. Он никогда не выглядел чистым, потому что никогда не был чистым, и только одному Богу известно, откуда брались эти ужасные прыщи, болячки и кровоподтеки на его лице, похожем на мордочку хорька. У него были маленькие глазки, цвет которых сестра Мэри Франсез затруднялась определить. Никто не любил его. Мальчишки издевались над ним, а девочки избегали его. Он был неискренний и хитрый, он врал и обманывал. Он из семьи свиней, и от этого мальчика пахло помойкой. Его родители были поляками.

Данте Данжело был самым большим мальчиком в классе. Высокий, плотный, смуглый и черноглазый. Он всегда чисто вымыт и одет, что удивляло сестру Мэри Франсез, так как она знала, что его мать очень долго болела, прежде чем умереть, а его старшая сестра сошла с ума, и ее отправили куда-то в сумасшедший дом. Кажется, какая-то тетка мальчика — у итальянцев теток больше, чем у других людей, — перебралась жить в их семью и стала вести хозяйство. Мэри Франсез полагала, что это хорошо: родственники должны заботиться друг о друге. Она знала, что мальчик помогает в сапожной мастерской отца после школы, и тщательно осматривала его руки и ногти каждый день, но ни разу не заметила на них следов масла или ваксы, которые покрывали руки его отца. Он не особенно дружил с другими мальчишками, но те признавали в нем вожака, когда играли в школьном дворе. Может быть, из-за того, что он был выше всех ростом. С чего бы еще они хотели, чтобы этот единственный итальянец в классе участвовал во всех их играх. Он не доставлял ей особенных неприятностей, но она бы задала ему, если бы он начал что-нибудь вытворять.

Ее взгляд остановился на Меган Маги, самой умной девочке в приходской школе св. Симеона. Она была на год моложе всех остальных. Меган еще во всем походила на ребенка. Открытая и невинная, как маленькая девочка, и сестра Мэри Франсез любила Меган по-своему. Она понимала, что ее привязанность к Меган связана с тем, что та очень похожа на девочку по имени Маргарет Форбис. Те же темно-рыжие волосы и глаза апельсинового цвета, та же бледная кожа, те же веснушки на маленьком курносом носу. Те же темно-красные губы. Те же ямочки. То же хорошее знание всех предметов, четкие и ясные ответы у доски. Та же готовность выполнить любое задание.

Пошел снег, как и обещали синоптики.

Маргарет Форбис давно умерла. Она была совсем другой девочкой. Никто не мог быть похожей на нее. Как бы хотелось, чтобы прошла та боль, которую она все еще испытывала после потери своей старой подруги, которую так любила. Ей нужно было постоянно помнить, что Меган — это не Маргарет. Здесь была совершенно другая ситуация. Не то чтобы сестра Мэри Франсез не выделяла одних детей перед другими. Просто если ей нравился какой-то ребенок, то она и спрашивала с него вдвое больше, чем с других детей. Требуй многого, ожидай малого, но никогда не обнаруживай свою собственную слабую сторону.

Она все еще стояла и наблюдала за классом, стараясь изо всех сил не смотреть на Меган. Она будет игнорировать ее весь день. В течение ближайших двадцати четырех часов она не будет думать ни о Меган, ни о Маргарет. С Божьей помощью она избавится от подобных мыслей или, по крайней мере, загонит их вглубь подсознания и будет свободна от всяких воспоминаний о своих привязанностях.

Сестра Мэри крепко сжала руки и повернулась к окну, за которым уже начинало темнеть.

Она уже хотела раздавать контрольные лучших учеников, когда дверь распахнулась и на пороге появился отец Томас Келли. Сестра Мэри Франсез никогда не могла смириться с тем, что Томас Келли является помощником пастора в приходской школе св. Симеона. Она дважды была у него учительницей — сначала в третьем классе, а потом в восьмом. Он стоял в дверях, а все ее дети повернулись к нему лицами, улыбаясь и хором отвечая на его приветствие: «Добрый день, отец». Они отложили в сторону свои учебники, забыли о важной контрольной работе, они попали под обаяние его мальчишеской улыбки.

Со своей внешностью кинозвезды и хорошо выверенным очарованием он, как всегда, завоевал их расположение. Девочки заулыбались и покраснели, чувствуя более, чем когда-либо, те изменения, которые происходили в них. Он шутил с мальчишками, как будто был одним из них или их старшим братом.

Ученики в классе уже не могли соблюдать дисциплину, и он знал, что так оно и будет. Он стал в центре комнаты, улыбнулся и приветствовал учительницу якобы дружеским голосом.

— Добрый день, сестра. — Потом его голос стал более низким и угрожающим. — Кто-то из этих хулиганов причиняет вам неприятности? Если они это делают, пришлите-ка их ко мне.

— В моем классе я всегда наведу порядок, отец.

Неожиданно он протянул руку и взял листки с контрольными, которые она держала перед собой. Он так и остался мальчишкой, тем же непосредственным мальчишкой, каким был раньше.

— О, сестра, нельзя проводить сегодня контрольную! Начинаются рождественские каникулы. — А потом обратился к классу: — Сестра делает вам, хорошим, замечательным ученикам, подарок — контрольной сегодня не будет.

Школьники захлопали в ладоши и заулыбались ему. Они смотрели только на него. Они видели, как он подмигнул им. Они были в заговоре с ним против нее. Они были на его стороне, он спас их.

Он повернулся к столу учителя и заметил там коробки с леденцами.

— Еще не все подарки розданы? — он подошел к столу, взял несколько коробок и отдал их девочкам, которые немедленно открыли их, достали леденцы и стали угощать его.

— О, девочки, а что, если у отца разболятся зубы?

Она стояла молча, напряженная, головная боль все усиливалась. Смотрела, как он раздает конфеты.

Наконец, как будто только что вспомнив, ради чего пришел в класс, он обратился к ней:

— Отец Мерфи велел мне пройти по классам и сказать всем учителям, что сегодня уроки заканчиваются раньше, чем обычно, — он посмотрел на свои часы. — Чтобы быть точным, они заканчиваются через пятнадцать минут. Уборщицы должны уйти домой пораньше, и отец хочет, чтобы они успели как следует убраться в школе. — Затем он вновь обратился к классу: — А вы ведите себя хорошо, не доставляйте сестре неприятностей. Не дай Бог, я услышу, что вы хулиганите. Сестра, если кто-то будет плохо себя вести, сообщите мне. Что ж, счастливого Рождества, восьмиклассники.

Они попрощались с ним громкими голосами. Он ушел, и они снова в ее распоряжении. Она тотчас велела им закрыть коробки с конфетами. Она не позволит, чтобы в ее классе кто-то ел. Они сразу же подчинились, сложили руки перед собой.

— Я пожелаю вам святого Рождества. Надеюсь, что вы отложите игры и подарки, которые приготовили для вас родители, на потом, а сначала подумайте, какое значение имеет этот день. Подумайте о том, Кто родился в этот день. И о том, как Его мать оказалась без крова в холодную ночь. И о том, где родился наш Господь и какова была Его жизнь. И, в особенности, задумайтесь после посещения радостной мессы в честь рождения нашего Спасителя о том, каков был конец земных странствий нашего Господа. Подумайте о его Распятии. Празднуя рождение святого младенца, никогда, никогда не забывайте о Его смерти от рук Его врагов, евреев.

Ее холодные колючие глаза часто-часто моргали под мутными очками. Она казалась совсем беспомощной, когда ее взгляд остановился на Меган Маги. Она резко повернулась и, не глядя на класс, замерла на месте, в то время как раздался звонок, означающий, что уроки окончены. Никто в классе не пошевелился и не издал звука. Никто не посмел. Наконец она решила, что пора повернуться к ним лицом и разрешить им покинуть класс. Их ждали рождественские каникулы. Они потихоньку взяли в раздевалке свои пальто и вышли из комнаты.

Сестра Мэри Франсез стояла у окна и смотрела, как они шумно и радостно выбегают на улицу, задрав головы к небу, откуда падал снег. Она крепко закрыла глаза и начала читать молитву.

Уилли Пейсек ненавидел людей больше, чем кто-нибудь другой на земле. Ненавидел их холодной, клинической ненавистью, и на это у него была своя причина. В своей памяти он держал всех, кто когда-либо обидел его, и мог сразу же вспомнить любого и припомнить ему любую свою обиду. Он почти не делал разницы между обидой физической и обидой эмоциональной. Для него это все равно. Он все запоминал и всегда был готов отплатить обидчику той же монетой.

Для него было важно, чтобы каждый его обидчик знал, что когда-нибудь маленький Уилли Пейсек обязательно отомстит.

Он ненавидел всех своих учителей, за исключением одного. Они все приняли в его воображении очертание одного большого человека неопределенной формы, одетого в черное, над лбом которого была белая полоска. У человека было злое, искривленное лицо, выцветшие глаза под очками без оправы, а губы плотно сжаты. Голос у него был всегда обвиняющий, как будто единственной его целью в жизни было накрыть какого-нибудь ребенка, размышляющего о чем-то греховном. Учителя отлично знали, на это у них особый дар, как проникать в душу несчастного ребенка. Обычно таким несчастным ребенком был Уилли Пейсек.

Сам его внешний вид вызывал у них неодобрение. Он был худым мальчиком с лицом землистого цвета, с жидкими волосами на голове, которые всегда были плохо пострижены и казались грязными. Его одежда никогда не сидела на нем как надо. Она была или слишком большой и с чужого плеча, или его собственной, но заношенной до дыр. Его носки вечно висели на его разношенных туфлях, обнажая похожую на рыбную чешую кожу на лодыжках.

Он был всегда неопрятным, и это не та нормальная неопрятность, которая свойственна всем мальчишкам, потому что они постоянно возятся друг с другом, нет, он был грязный и зловонный, так как не уделял никакого внимания личной гигиене. Особенно его шея многократно привлекала внимание учителя: аккуратно подрезанные ногти то и дело вонзались в нее. Начиная с первого класса, учителя постоянно раздвигали его похожие на жгуты соломы волосы двумя ручками в поисках насекомых. От монашек исходил особенный запах — они пахли плесенью. Он иногда задумывался над вопросом, родились ли они с этим запахом, или этот запах появляется у них после того, как они становятся монахинями.

Уильям знал, что монахини не рождаются монахинями. Он знал, что сначала они были девушками, и что под черными одеждами и вуалями кроются женские тела.

Уильям знал много такого, чего не знали другие дети.

Единственной учительницей, которая когда-либо нравилась ему, была сестра Мэри Катерайн, которая учила его во втором классе. Она была самой молодой из всех сестер, и в ее бровях и в светло-голубых глазах, розовых щеках и полных красных губах чувствовалось здоровье молодости. Ее руки прикасались к вам, а не щипали, не толкали и не били вас. Они не сжимались в твердые кулаки, которые стучали по вашему лбу. Они не били вас неожиданно по затылку сзади, так что вы влипали лицом в тетрадь, разливая при этом чернильницу, и все это только из-за того, что вы на минутку отвлеклись.

Однажды она взяла его своей нежной белой рукой за подбородок, посмотрела ему прямо в глаза, что было нелегко сделать, потому что глазки у него были очень маленькие. Она улыбнулась, глядя на его рисунок, где он изобразил младенца Христа, поняла, почему тот так исподлобья смотрит на свою мать.

Ее рука, держащая его за подбородок, была прохладная. Не холодная, а именно прохладная. У нее были замечательные белые зубы — ровные, маленькие и чистые. От нее не пахло плесенью. Она пахла… о, он не смог бы сказать, чем она пахла, но в этом запахе было все, за что он любил сестру Мэри Катерайн. Это был хороший, чистый, свежий запах, говоривший о том, что это настоящий, живой человек. Он всю жизнь потом время от времени вспоминал этот запах: иногда, когда ему было очень плохо и он просыпался ночью, он вспоминал этот запах.

Она говорила ему слова, которые запали в его лишенную любви к людям душу.

— Уильям, — говорила ему нежная девушка, одетая как монашка, — я думаю, что твой младенец Иисус очень красивый. И я думаю, что он похож на тебя.

Она сделала ему тогда большой подарок, и он запомнил это на всю жизнь.

Такой бедный он был.

Он с каждым днем все больше и больше ненавидел своего отца. Его отец был «этим дворником-поляком». Он был им всю жизнь. А раз его отец дворник, они все были дворниками. Его мать была женой дворника, его братья и сестры были детьми дворника. Он был старшим сыном дворника-поляка, маленьким крысенком. Он был похож на своего отца.

Он знал, что это так и есть. Он смотрел на ужасное лицо своего отца, небритое и все покрытое морщинами, с маленькими щелками глаз. Так он выглядел, когда пил. А когда он не пил? Таким Уильям представлял себя годы спустя.

Его мать мыла полы в коридорах дома, где они жили, выносила тяжелые ведра с пеплом из котельной к краю тротуара, а потом тащила их назад в подвал. Уильям тоже должен был выполнять дворницкие работы, сколько он себя помнил. Основной его работой, после того как ему исполнилось тринадцать, стало ежедневно выносить мусор, который выставляли возле дверей жильцы их дома.

Сначала он помогал в этом деле отцу, когда тот был трезвый, потом стал помогать матери, потом стал сам делать эту работу. Он поднимал тяжелый мусорный ящик на верхний этаж, звонил в двери, и жильцы высыпали мусор в ящик, а потом Уилли спускал его вниз и вываливал мусор в металлический контейнер. Затем опять тащил ящик вверх. В основном люди были достаточно аккуратными, но некоторые из них довольно неряшливы, пересыпали больше мусора, чем нужно, и по дороге вниз он вылетал из ящика и сыпался на Уилли. На его голову и его плечи.

На верхнем этаже жили нормальные люди. Живущие на четвертом этаже обращались с мусором очень неосторожно, хотя миссис Коммерфорд и кричала постоянно — всегда слишком поздно — что-то типа «ой, извини, Уилли, чересчур много мусора».

Благодаря этой толстой неряшливой миссис Коммерфорд вонючие остатки ее овощей и все прочее падало по дороге на Уилли. От того что он постоянно был в мусоре, который падал на его руки, голову, плечи и ноги, он привык к запаху и не замечал его. Он уже больше не чувствовал, что от него воняет.

Его отец говорил хриплым голосом, был небольшого роста, но довольно крепкий. Он наводил ужас на всю семью, запугивал их и бил. Толкал их, пинал и лупил. Мать Уилли вечно ходила в синяках, на ее опухшем лице не было ни кровинки, глаза ничего не выражали, под ними синели круги. Им было плохо, когда отец бывал трезвый, но гораздо хуже, когда он напивался. Уилли старший в семье, и поэтому его легче найти. Он чаще всего становился целью нападок отца. Он научился становиться невидимым, исчезать, подставлять вместо себя какого-нибудь другого ребенка, который становился объектом гнева и жестокости отца. Временами Уилли видел, как отец делает что-то с девочками. Он не бил их, не толкал, не пинал — он делал с ними что-то другое. Он трогал их, хватал, прижимал к себе, пока они не начинали кричать и плакать от страха, и тогда появлялась мать и уводила их прочь, ругая жертву за тот или иной проступок, но и освобождая ребенка тем не менее. Делая это, она подвергала себя большой опасности. Уилли все видел и начинал понимать, что к чему.

Сколько Уилли себя помнил, Вальтер Сташев всегда присутствовал в их семье. Он был то ли двоюродным братом отца, то ли его другом еще по старой стране, в которой они раньше жили.

Сташев претендовал на родство. Фактически он претендовал на большее.

Однажды, когда Уилли было около пяти лет, он увидел Сташева и свою мать вместе. Они обнимались. Его руки держали ее за талию, а ее руки обнимали его за плечи. Маленький, худенький, запуганный мальчик набросился на Сташева, стал пинать его ногами и наносить удары своими детскими кулачками. Тот, придя сначала в гнев, тут же рассмеялся. Он одной мощной рукой поднял пришедшего в бешенство мальчика, подержал его некоторое время в воздухе, потом бросил о стену.

Испытывая боль и страх, он услышал, как его мать говорит тихим голосом Вальтеру, чтобы не обижал малыша. Ее голос звучал очень нежно. Сташев поднял мальчика на ноги, нагнулся к нему. От него пахло виски. Он сказал мальчику:

— В чем дело, пацан? Ты думаешь, что я плохой, а? Или, может, ты думаешь плохо о своей матери? Что ж ты тогда за сын, если ты думаешь плохо о матери? Матери священные, как святая мать Мария. Ты плохой пацан, маленький Уилли, ты просто гнилой хорек, вот ты кто.

Говоря это, он тряс мальчика или бил его, пока тот не почувствовал себя совершенно беспомощным, беззащитным и никому не нужным.

А его мать, стоя за Сташевым, улыбалась и шептала: «Нет, не надо, все нормально, он ведь просто маленький ребенок, Вальтер, оставь его».

— Да пусть он оставит меня в покое, — сказал великан. Потом бросил свое занятие и вышел из подвального помещения, где обитали дворник и его семья, и направился в котельную, где спал на кушетке.

Мать Уилли ничего не сказала. Она просто поправила свою одежду, прикоснулась к волосам своими толстыми красными пальцами и пошла на кухню готовить обед.

Уилли ненавидел мать, отца и Вальтера Сташева. Он также ненавидел своих братьев и сестер (некоторые из них были похожи на Вальтера, а некоторые — на Уилли или отца).

Его реальная повседневная жизнь — дома, на улице и в школе — была невыносимой и временами Уилли впадал в состояние, близкое к отчаянью. Если бы у него не было другой жизни, то мальчик, наверное, скоро вообще исчез бы, становясь все меньше и меньше, бледнея, худея, и наконец стал бы невидимым и перестал существовать. И никто бы не обратил на это никакого внимания. Всем было бы наплевать.

Уилли Пейсек открыл для себя другую жизнь в самом нереальном из миров — в мире кино. Он относился к фильмам, которые смотрел по субботам, не так, как к ним относились другие дети. Возвращаясь домой, он не воображал себя ковбоем, гангстером или солдатом, чеканя шаг или идя вразвалку, а то и натягивая поводья воображаемой лошади, скача галопом по тротуарам Бронкса. Нет, он не подражал ведущему артисту утреннего киносеанса, не превращался в высокого, красивого, энергичного мужчину.

Вместо этого каждый фильм оставлял у него чувство любопытства и удивления. Но он ни с кем не говорил об этом. Прежде всего, и говорить-то было, собственно, не с кем, а потом, он бы просто не смог выразить свои чувства словами.

Уилли, единственный среди всех детей, посещавших киносеансы, а, может быть, и единственный среди взрослых зрителей, задавался вопросом: как делаются фильмы? Он понимал, что истории, какие разыгрываются в кино, сочиняются одними людьми для других людей, которых называют актерами. Потом все это показывают на экране в черно-белом изображении. Его интересовало: кто были те люди, которых не показывали на экране? Что нужно делать, чтобы появился тот или другой фильм?

Он взял за правило читать все титры, которые появлялись в начале или конце того или иного фильма. Казалось, за все, из чего состояло кино, отвечали специальные люди: директора, продюсеры, писатели, специалисты по костюмам и гриму, ответственные за декорации, музыканты и композиторы, электрики, столяры. Они все собирались вместе и делали фильмы, которые он смотрел в кинотеатре «Авалон» на Вестсайд в Бронксе.

«Авви», как они его называли, был самым дешевым кинотеатром в районе: детские билеты на утренние сеансы стоили всего одиннадцать центов, а билеты на дневные сеансы — пятнадцать. Фильмы сменялись два раза в неделю. Сначала их показывали в кинотеатрах на Манхэттене, потом в красивом кинотеатре «Парадиз» в Гранд-Конкорс, потом в «РКО» на Фордхэм-роуд, потом в «Валентайн», который находился на другой стороне улицы, и только после этого новые фильмы показывали в «Авви». Уилли интересовали даже мультфильмы. Нет, не то, что в них происходило — кому-то дали по голове, кого-то преследуют, взрывают, на кого-то наезжает автомобиль, кого-то переезжают на поезде, а кто-то спасается и мстит своим обидчикам. Его не интересовала и техническая сторона, так как он понимал, что все эффекты достигаются путем создания серий рисунков. Уилли был заинтригован тем, что где-то собираются какие-то люди и создают все это. Делают фильмы и мультфильмы из ничего.

Уилли Пейсек не мог бы сказать, что все это для него значит и почему все это интригует его до такой степени, что его начинает трясти от нервной лихорадки. Он не мог понять, какое значение все это могло играть в его жизни. Но понимал одно: как только он входил в грязный, вонючий, шумный, переполненный детьми кинотеатр, все остальное в жизни переставало для него существовать. Все, что происходило на экране — все действия, истории, которые там рассказывались, актеры, играющие в фильмах, люди, создававшие фильм, — все это вызывало в нем самое радостное из чувств: надежду. Всю неделю он жил только тем, что в субботу посмотрит новую картину.

Фильмы навсегда стали самой важной частью его жизни.

Кино не только давало ему пищу для размышлений о своем будущем. Одинокий, отвергнутый, как бы несуществующий в реальной жизни, он смотрел кинофильмы и учился думать и анализировать. То, что он видел в кино, помогало лучше понять ту жизнь, которая протекала возле него. Он стал внимательнее приглядываться к людям, которые жили в его районе.

Кто еще, кроме Уилли, заметил, что сапожник Доминик Данжело, надевая починенную туфлю на женскую ногу, не спешит отпускать ее, и его длинные грязные пальцы трогают женскую лодыжку, хотя в этом и нет никакой надобности, а его глаза при этом горят, язык лижет пересохшие губы, голос становится хриплым, когда он произносит совершенно невинную фразу:

— Ну вот, дамочка. Теперь все нормально, да? Теперь нашей маленькой ножке будет хорошо, да? Такая красивая дамочка не должна испытывать неудобства.

И все женщины принимали это как должное. Они улыбались и не протестовали.

Все они, эти леди и эти девушки, казалось, ждали чего-то, как он сам, что должно было случиться в жизни.

В четыре часа дня возле сорок шестого полицейского участка ежедневно происходил развод. Участок находился на авеню Рай, как раз напротив того дома, в котором жили Пейсеки. Молодые мамы с детьми в колясках останавливались и смотрели на построившихся в шеренгу полицейских, одетых в синюю форму. Лица у них были серьезные: они слушали сержанта, читающего приказ. Уилли наблюдал за женщинами, глядевшими на полицейских. Они смотрели прямо в глаза мужчинам до тех пор, пока те не отвечали на их взгляд, и тогда между ними устанавливался какой-то тайный контакт и достигалось какое-то взаимопонимание. Для чего? С какой целью? Чтобы потом встретиться в каком-нибудь подвале или чулане, как это делают его мать и Сташев? Или нет? Может быть, с них достаточно было и этого легкого флирта, и они просто хотели обменяться взглядами с этими крепкими полицейскими с ирландскими лицами. Таковы были эти молодые матери.

Уилли понимал, что они молодые женщины, хотя иногда выглядели как старухи. Он видел и понимал слишком многое — отчаянье, несчастное выражение лиц, крепко сжатые губы. Женщины слишком часто били своих детей по рукам, головам и спинам, а те и не понимали, за что их лупят.

Понимал, кем были эти молодые женщины, имеющие дружков в школе, перед которыми они выделывались и хвастались, а потом получали от них обручальные кольца, потом их венчали в церкви св. Симеона в июне, а после этого у них дома устраивались свадьбы, после чего у девушек вырастали животы и у них рождались дети, которые бегали повсюду и орали, а девушки, уже не девушки, а женщины, хватали их и лупили, и смотрели с завистью на своих младших сестер, вечерами возвращающихся домой с лицами, раскрасневшимися после свиданий со своими дружками.

Вот что видел и вот о чем думал Уилли Пейсек, вонючий мальчишка с лицом, как у крысы, косоглазый, худой и говорящий пронзительным голосом.

Он заметил также, чем занимался Вальтер Сташев, и никак не мог понять, что бы это могло значить.

Вальтер Сташев был мужчиной высокого роста с лицом, которое до того как обрюзгло от пьянства, было красивым. Его тело было все еще мускулистым, несмотря на то, что над ремнем висел приличный живот. Случалось, что он и отец Уилли завязывали с пьянством. Они вдруг по той или иной причине становились весьма религиозны и воздерживались от алкоголя. Однако внешний вид отца Уилли при этом никак не менялся. Он всегда был и оставался уродливым, неуклюжим человеком, и все его попытки быть вежливым, добрым, старания оказывать другим людям услуги вызывали у жильцов дома лишь презрение. «Делай свою работу, Пейсек, и убирайся из квартиры», — говорили они ему.

Но Сташев во время воздержания приобретал некий шарм, при помощи которого мог воздействовать на людей. Он мог даже нравиться. Каким замечательным молодым человеком он действительно был, когда не пил. Он предлагал сходить в магазин за покупками престарелой леди, которая жила на третьем этаже. Он прогуливал собаку мистера Яновитца, когда тот сломал ногу. Он становился просто другим человеком.

Но Уилли знал, что доверять Сташеву нельзя, потому что когда он не пил, он становился каким-то странным и непонятным.

Он как-то странно обращался с мальчиками.

Он начинал относиться к ним с повышенным интересом и пытался оказать всякую помощь. Он мог помочь им починить колесо велосипеда или тележки, наладить коньки. Он мог показать, как нужно быстро вести мяч во время игры в баскетбол. И всегда при этом Сташев клал руку на плечо тому или иному мальчику, сжимал ему руки, прижимал его к себе. Он хлопал их по заднице и иногда задерживал руку на ягодицах. Он щупал, гладил, касался тела ни о чем не подозревающего мальчика. А что какой-нибудь пацан мог подумать обо всем этом? Все было так странно, так необычно. Мальчик понимал, конечно, что такого делать нельзя. В этом был какой-то грех. Но он не мог понять, был ли это его собственный грех, или Вальтера Сташева. И у кого он мог спросить? С кем мог поговорить об этом? Кому довериться? Об этом он не смел даже рассказать на исповеди. Ну, что он скажет? Что один мужчина положил ему руку на плечо, обнял его и… И что дальше? И он начал думать о плохих вещах, о таких вещах, которые ему даже не передать словами.

Сташев никогда не прикасался к Уилли, и Уилли знал, почему. Во-первых, ему нравились симпатичные, сильные мальчики. Во-вторых, Вальтер знал, что Уилли кое о чем догадывается.

До субботы 28 декабря 1935 года Вальтер Сташев не пил недели четыре. Он был любезен и обаятелен. Он всегда завязывал пить перед праздниками. В это время даже самые жадные люди могли слегка расщедриться, и если они не давали ему доллар-другой, то он всегда мог рассчитывать на какую-нибудь рождественскую еду, печенье или конфеты — все, что шло на праздничный стол. Поэтому он специально не пил перед праздниками. Но, получив свое, он сразу же запивал по новой.

В то утро кто-то дал ему бутылку дешевого вина, и он сразу же начал пить у себя в котельной, чтобы не делиться выпивкой с отцом Уилли.

Уилли пошел в подвал, чтобы найти там старые санки, которые он видел в прошлом году. Их оставили какие-то люди, которые куда-то переехали. Таким путем Уилли приобрел немало вещей — сломанный велосипед, старые роликовые коньки. Эти санки были вполне приличные, а перед Рождеством как раз нападало много снега. На улице было холодно и скользко, так что вечером можно отлично покататься на санках.

Он искал санки за большими сундуками, которые жильцы хранили в подвале. Иногда он открывал тот или иной сундук, но в них ничего не было, кроме старой одежды, гнилых одеял и прочего тряпья, которое люди предпочитали хранить в подвале.

Он забился в угол и решил немного отдохнуть, потому что страшно устал после того, как чистил снег на тротуаре возле дома. Отец заставил его заниматься этой работой, пообещав, что скоро придет на помощь. К тому времени, когда он вернулся, Уилли очистил от снега уже весь тротуар. Теперь отец занимался там легкой работой — посыпал тротуар пеплом, чтобы люди не скользили по льду. Когда Уилли услышал, что кто-то идет в подвал, он инстинктивно съежился и спрятался в угол: он любил шпионить за людьми. Он стал наблюдать.

Это был Джин О’Брайн, высокий, стройный мальчик. Его бледное лицо раскраснелось от мороза, белокурые волосы засверкали снежинками, когда он снял с головы шерстяную шапочку и отряхнул ее о свою ногу. Он осмотрелся, а потом направился прямо к полке, где еще с прошлого года лежали его санки. Уилли нетерпеливо наблюдал за ним. Он хотел, чтобы мальчик поскорее ушел, и тогда он сам мог бы осмотреть это место, где он заметил несколько интересных коробок. Надо было срочно проверить, что там внутри.

Джин встал на цыпочки, дотянулся до санок, снял их с полки и прижал к груди.

В тот же момент Джин О’Брайн увидел в дверях подвала Вальтера Сташева и замер. Он не ожидал увидеть его здесь. От волнения у него перехватило дыхание, и он издал какой-то странный жалкий звук.

Сташев все сразу же понял. Он был пьян, и еще до того, как начал говорить, запах алкоголя заполнил все помещение.

— В чем дело? Ты испугался, а? Ты же меня знаешь. Разве ты не знаешь дядю Сташа, а?

Мальчик понял, что прижимает санки слишком сильно к груди и что его страх забавляет пьяного мужчину. Он вздохнул с облегчением, опустил санки вниз, слегка касаясь их ступней ноги, потом надел мокрую шапочку.

— Ты намочил свои замечательные волосы, а? Чем вы там занимались на улице, в снежки, что ли, играли? А?

Мальчик отвечал тихим голосом. Было ясно, что он все еще не отошел от страха, хотя и старается показать, что ничего не боится.

— Да. Почему ты не идешь на улицу, Сташ? Там такой снег. Мы сделали снежную крепость.

— Вы сделали снежную крепость? Какого черта я должен выходить и играть с вами?

Грубое слово повисло в воздухе. Такие слова мужчины обычно не употребляют, разговаривая с детьми. Это было опасное, запретное слово, которое мужчины употребляли в разговорах между собой, желая показать, какие они смелые. В устах Вальтера, в этом подвале, слово прозвучало особенно угрожающе.

Сташев облокотился о дверь. Он засмеялся хрипло, противным смехом.

— Я выругался, а ты покраснел, как маленькая девочка. — Он подморгнул мальчику и сделал шаг в его сторону. Тот отпрыгнул, и это обидело Сташева.

— Слушай, в чем дело? Ты же меня знаешь, а? Что ты дергаешься, а? — Внезапно он протянул руку, сорвал шапочку с головы Джина и поднял ее вверх. Мальчик попытался достать шапочку, потом прижал санки к груди двумя руками. Он как бы защищался. Сташев опустил руку на голову мальчика и потрепал его по волосам. Его грубая красная рука лежала на серебристых волосах мальчишки.

— У тебя красивые волосы, пацан, красивые, как у девочки. Только у маленьких девочек бывают такие красивые волосы.

Он протянул вперед другую руку и увидел, что в ней все еще была зажата пустая бутылка. Запрокинул голову и допил те капли, которые еще оставались в бутылке. Пока он пил, Джин отскочил в сторону и, ударив мужчину санками в бок, попытался проскочить у него под руками к двери.

Сташев выронил бутылку, которая ударилась о какой-то ящик, а потом упала на пол. Он отошел на несколько дюймов назад, чтобы преградить дорогу мальчику.

— Что же ты делаешь, красавчик, а? Нападаешь на Сташева, а? Я тебе покажу, как нападать на меня, красавчик.

Уилли, как завороженный, наблюдал за их борьбой. В подвале чувствовалась атмосфера не то чтобы схватки, а чего-то еще, чего-то такого, о чем знали и Сташев, и Джин О’Брайн. Уилли так и знал, что это произойдет, как только здоровенный пьяница появился в подвале и предстал перед мальчиком с серебристыми волосами.

Сташев ногой прикрыл дверь, даже не оглянувшись назад. Мальчик метался из стороны в сторону, тяжело дыша. Его раскрасневшееся лицо опять побледнело и было покрыто пятнами тающего снега и пота.

Сташев, схватив мальчика двумя руками за подбородок, притянул его к своему лицу. Он подмигивал, кивал головой, облизывал языком пересохшие губы.

— Ты слишком красив, чтобы быть мальчиком, слишком красив. Ты похож на девочку, а? Ты — девочка, а?

Сташев крепко держал Джина, а тот толкал его и пинал, тяжело и прерывисто дыша, пытаясь вырваться.

Уилли с волнением наблюдал за тем, что происходило в подвале.

Сташев расстегнул свои грязные рабочие штаны и вытащил свой большой, возбужденный член. Одной рукой он пригибал голову мальчика, а другой трогал себя за член.

— Сейчас ты это сделаешь, красавчик. Сделаешь, и это тебе понравится. Покажи-ка мне свой… дай-ка мне посмотреть, ты мальчик или девочка. Дай мне взглянуть на твое тело, я хочу увидеть…

Внезапно Сташев сунул руку мальчику между ног, а потом слегка оттолкнул его в сторону. Его красное лицо исказилось. На нем сначала запечатлелась гримаса удивления, а потом появилась улыбка. Мужчина рассмеялся:

— Ах ты, маленький развратник. Ты маленький сукин сын. Тебе это нравится, не так? У тебя же стоит, ах ты, развратник…

Неожиданно Джин О'Брайн изо всех сил ударил своего мучителя ногой в пах, и в то время, когда Сташев от боли согнулся пополам, ударил его еще раз, а потом поднял санки над головой и ударил ими по плечам Сташева.

После чего выскочил из подвала.

Уилли Пейсек не выходил из своего укрытия. Он знал, что надо прятаться до тех пор, пока Сташев не уйдет из подвала. Он готов сидеть тут сколько угодно.

Ему нужно было о многом подумать.

В начале лета 1934 года, в четыре часа утра, во вторник, Анжела Данжело сошла с ума, что, впрочем, ни у кого не вызвало удивления.

Она в течение восьми месяцев, вплоть до апреля, ухаживала за своей больной матерью, которая умерла, едва достигнув сорока лет. При этом девушка должна была готовить, убирать в доме и всячески опекать младших братьев и сестер, а также своего отца, Доминика. Ей было восемнадцать лет, и она не доучилась одного года в приходской школе св. Симеона. Она понимала, что ее долг — ухаживать за родственниками. Ей помогали ее тетки, которые приходили по выходным, принося с собой полные сумки всякой еды. Они помогали стирать, гладить, убирать дом и готовить. Они помогали дочери советами и облегчали последние часы умирающей матери.

Никто не обращал внимания на то, что Анжела страшно похудела, став похожей на свою больную мать. У той и другой были провалившиеся, болезненно горящие глаза, впалые щеки и спутанные волосы. Между ними существовала связь, которая, казалось, делала их взаимозаменяемыми.

Отец не замечал в Анжеле перемен. Он работал по двенадцать-четырнадцать часов в день. Он знал только, что она была хорошая девочка, которая ухаживает за больной матерью и заботится о семье. Хорошая девочка. Другие дети тоже ничего не замечали. Анжела со временем стала для них как мать. Они во всем слушались ее, приходя из школы домой, переодевались, ходили в магазин за покупками, заправляли кровать, накрывали на стол, мыли посуду, помогали ей убираться по дому, показывали домашнее задание, сообщали ей, иногда говоря правду, а иногда и привирая, о том, где они были после школы, с кем проводили время и чем занимались.

Данте был старшим мальчиком в семье, и в свои тринадцать лет стал замечать нечто, что пугало его, никому об этом не рассказывая. Он видел, что его сестра подолгу смотрит на призрак, который когда-то был их матерью, самым светлым человеком в их семье. Руки Анжелы дрожали точно так же, как и руки матери. Ее губы шевелились, но он только изредка мог различать какие-то слова. Другие люди считали, что они молились вместе, но Данте не был в этом уверен. Между матерью и дочерью существовала какая-то тайна, и в то время как умирала эта некогда энергичная, душевная, отзывчивая, шумная женщина, происходили какие-то неясные и зловещие события. Мальчик никому не мог рассказать о своих догадках. Отец лишь испугался бы и стал бы больше времени проводить на работе в своей мастерской. Он не мог даже смотреть на умирающую жену, и Данте не хотел, чтобы отец еще более отдалился от семьи. Он не мог рассказать о своих догадках теткам. Они приходили увешанные сумками, шумные, пышушие здоровьем. Обнимались и смеялись, и щипались. Помогали делом и советами, возились с матерью и уверяли ее, что она обязательно поправится, в то время как она чахла изо дня в день.

Не мог он рассказать об этом и своей шестнадцатилетней сестре Марии. Эта девочка была занята только собой. Она слишком долго расчесывала свои замечательные длинные черные волосы. Она так долго и тщательно гладила свои вещи. У нее просто не было времени ни с кем общаться, все время она тратила на себя. Она два раза, утром и вечером, целовала мать, а все остальное время посвящала только себе. Остальные дети были еще слишком малы. Они слушали старших, делали то, что им говорили, и убегали по своим делам.

Тайный разговор двух женщин, общающихся между собой только шепотом, вскоре стал их совместной молитвой. Однажды, когда они были вдвоем в комнате и Анжела смачивала губкой лоб матери, устраивала ее на чистых подушках, поправляла простыни, которые покрывали этот живой скелет, мать вдруг напряглась. Ее темные глаза стали еще больше, чем были, и в них загорелся какой-то тайный свет. Она протянула руку дочери, и тут же все ее тело содрогнулось от боли. У нее был рак желудка. Она издала какой-то тихий шипящий звук и, схватившись своей необыкновенно сильной рукой за плечо дочери, потянула ее к себе.

Своим сухим языком мать пыталась облизать пересохшие губы и, с трудом произнося слова, сообщила дочери страшную тайну:

— Я вишу на кресте рядом с Иисусом.

Это была та тайна, которую они разделили между собой, это была та тайная агония, о которой догадывались врачи, а также священник и тетки. Только они двое знали об этом, и время от времени, иногда тихим шепотом, а иногда просто горящим взглядом, мать сообщала ей о том, о чем никто ничего не знал.

Вдобавок к своей боли мать еще переживала боль, которую испытывал Христос на кресте. Она сама добровольно избрала для себя этот вид мученичества и разделила его со своей дочерью.

После смерти матери Анжела обращалась к отцу Мерфи по поводу ее восстановления в школе. Он так и не дал ей прямого ответа. Она считалась плохой ученицей. Семье она нужна была дома в это трудное время. Заботиться о родственниках важнее получения аттестата зрелости. Позднее, когда дети в семье уже смирятся со смертью матери, когда они повзрослеют и перестанут так сильно, как раньше, нуждаться в Анжеле, ей найдется какая-нибудь работа на телефонной станции или в банке. Она не слишком об этом беспокоилась. Ей нужно было делать то, что угодно Богу в данный момент во имя памяти матери и ради ее семьи.

Жизнь в семье Данжело начала приходить в норму. Тетки появлялись все реже. Дети росли хорошими и послушными. Они во всем помогали по дому, говорили о том, что происходит в школе, и показывали выполненные задания. Доминик много работал.

Все было как прежде, но с одним исключением. Все чаще и чаще, после того как дети уходили в школу, Анжела шла в церковь. Она часами оставалась там, молясь сначала перед изображением Божьей Матери, а затем у подножия Распятия над алтарем. Она приходила домой лишь когда дети возвращались из школы. Готовила ужин, наводила в доме порядок, следила за тем, чтобы дети делали уроки, заставляла их мыться и чистить школьную форму, а также подбирала для них радиопрограммы. Она оставляла горячую еду на плите для отца. А потом опять уходила в церковь.

Данте следил за ней, наблюдал за ней. Он беспокоился. Однажды решился поговорить об этом с отцом Келли. Он никогда бы не осмелился подойти к молодому священнику, но практически столкнулся с ним как-то раз, когда пытался украдкой покинуть церковь св. Симеона. Он не хотел, чтобы Анжела знала, что он шпионит за ней, и шел к выходу спиной.

Отец Келли поймал его в свои распростертые руки, тихо рассмеялся, повернул мальчика к себе лицом и увидел, что тот чем-то обеспокоен и озабочен. Он вышел на улицу вместе с Данте.

Данте чувствовал себя не совсем в своей тарелке, находясь рядом с отцом Келли, в светло-голубых глазах которого всегда были озорные смешинки, он постоянно подшучивал над другими и ничего не принимал всерьез. К тому же это была ирландская церковь. Данте был тут как бы чужаком. Все сестры и все дети, за редким исключением, были тут ирландцы. Это было их место. Однако ему нужно было поговорить с кем-то, а отец Келли обнял его за плечи как друг или даже как брат, и это облегчило начало разговора.

— Ты беспокоишься о своей сестре Анжеле, правильно?

Данте сразу полегчало. Теперь он не чувствовал себя таким одиноким. Кто-то еще знал о том, что беспокоило его.

Они поднялись по лестнице и вышли на улицу. Отец Келли прислонился к чугунной ограде и улыбнулся.

— Пусть она немного придет в себя, Дэнни, — сказал он мягко, называя его так, как его не называл никто из учителей. — Анжела более болезненно перенесла смерть вашей матери, чем любой из вас. Она приняла все на себя, а ведь она еще только девочка.

— Отец, — сказал Данте как бы с неохотой, еще не решив довериться священнику и все же понимая, что ему необходимо поделиться с кем-то своими наблюдениями, — она стала какой-то… она не такая, как раньше. Она… странная…

Сильная рука легла ему на плечо и ободряюще пожала его:

— Она слишком много пережила, Дэнни. Послушай, ты хороший мальчик и хороший брат. Я хочу, чтобы ты знал кое-что. Меня Анжела тоже немного беспокоит. Я знаю, как много времени она проводит в церкви, и наблюдаю за ней. Ей нужно утешение, вот и все. Если дело зайдет дальше… Ты знаешь такое слово — «патология»?

Данте знал. Он знал много слов и понимал, что священник разговаривал с ним как с умным, отвечающим за свои поступки человеком, а не как с ребенком.

— Ну, иногда, если на человека обрушивается какое-то несчастье — а твоя сестра пережила очень много, — тогда случается, что такой человек теряет связь с миром и начинает искать в церкви то, что она не может дать ему. Это уже не имеет ничего общего с утешением и… Послушай, мальчик. Я буду наблюдать за ней, хорошо? Не волнуйся, — он дружески потрепал Данте по подбородку, подбадривая его как друг или как брат.

Данте был благодарен священнику, но не перестал беспокоиться.

Вечер, когда Анжела сошла с ума, ничем не отличался от других вечеров. Анжела вернулась из церкви в девять часов, приготовила отцу ужин, уложила детей в десять часов, вымыла посуду. Она слышала, сидя за чашкой горячего шоколада, что являлось ее обычным ритуалом, как отец готовился ко сну в спальне. Уже ночью Анжела Данжело покинула свою квартиру, которая находилась на последнем этаже здания, прошла пару кварталов по авеню Рай и по каменным ступеням спустилась в подземную церковь.

В четыре часа утра того вторника раздались такие пронзительные, громкие и пугающие крики, что даже отец Мерфи, наполовину глухой, был разбужен ими и со всех ног бросился к молодому священнику, отцу Келли, вместе с которым они тут же отправились в церковь.

Они обнаружили Анжелу лежащей возле алтаря в позе распятой. Ее голова дергалась из стороны в сторону, глаза чуть ли не вылезали из орбит, рот был широко открыт и из него неслись ужасные крики.

Не обладая таким мужеством и силой духа, как ее мать, от которой она наследовала свое страдание, она кричала не переставая:

— Я вишу на кресте рядом с Христом!

Ее агония была так очевидна и так точно соответствовала положению ее тела, что пожилой священник готов был увидеть кровь, сочащуюся из ран. К тому времени, когда из Фордхэмской больницы прибыла «скорая помощь», отец Келли уже сумел кое-что предпринять. Обескураженный, заспанный Доминик Данжело пытался успокоить свою дочь, хотя и без всякого успеха. Он неуклюже ласкал ее своими грубыми руками, а потом уступил свое место врачам «скорой», которые сразу же ввели ей внутримышечно большую дозу успокаивающих средств. Отец, забыв вдруг английский язык, на котором мог довольно прилично объясняться, метался от одного врача к другому и спрашивал у них на сицилийском диалекте: «Что случилось? Что вы сделали с моей дочкой? Что с ней произошло? Куда… Куда вы ее забираете?»

Его сын, Данте, вцепился в плечи отца с такой силой, которую трудно было предположить в подростке. Этот мальчик, этот ребенок успокаивал взрослого мужчину, повторяя бессмысленные, но необходимые в данном случае слова: «Все будет хорошо, папа, все будет хорошо».

Конечно, ни сын, ни отец не верили в то, что все будет хорошо, видя, как на Анжелу, находящуюся еще в состоянии религиозного экстаза, надевают смирительную рубашку, а потом, подобно мешку, несут вверх по каменным ступеням лестницы к машине «скорой помощи». В доме напротив церкви поднимались шторы и открывались окна. Отец Келли замахал руками на любопытных соседей, чтобы они опять ложились спать. Все, мол, в порядке. Девочка заболела, вот и все. Он стоял перед домом, широко расставив ноги, подняв вверх голову, пристально вглядываясь в лица жильцов, как будто стараясь запомнить тех, кто еще выглядывал из окон, кивая с одобрением по мере того, как они нехотя подчинялись ему.

Отец Келли, со сверкающими от возбуждения голубыми глазами и с тревогой во взгляде, понимал, что теперь он должен руководить тут всем. Старый священник только бормотал что-то невнятное и трясся, вряд ли уже понимая, что происходит. Отец Келли подозвал к себе Данте и сказал ему, чтобы тот отправил отца и других детей домой. Ему же самому велел остаться. Так два молодых человека заняли место двух старых людей.

Священник и мальчик поехали с ненормальной девочкой в больницу. Каждый из них, однако, по-разному оценивал ситуацию. Данте воспринял это как еще одно несчастье в их семье. Он чувствовал себя крайне одиноким, ни с кем не мог поделиться тем, что чувствовал в данную минуту. Отец Келли ломал голову над тем, в чем смысл происходящего, если в этом вообще есть какой-то смысл. Был ли это религиозный экстаз необычайной силы и, если да, то почему не появились стигматы? Или они появятся позже? А может быть, эта простая бедная девочка измучила себя чрезмерными молитвами, и не следовало бы разрешать ей так подолгу находиться в церкви (в чем есть вина и отца Келли, которому надлежало бы быть более бдительным). Кроме всего прочего, то, что случилось, подтвердило еще раз, что отцу Мерфи пора на покой. Он был больной старик, который уже больше не мог справляться со своими обязанностями. Если он сейчас не уйдет на отдых, то все может кончиться сердечным приступом. Он уже не в силах был выносить такое напряжение. Приходу требовался более молодой и крепкий человек.

Позднее, разумеется, тетки начали заботиться о семье Данжело в большей степени, чем когда-либо прежде, и жизнь там наладилась. Они были хорошими женщинами, любящими и внимательными. Никакие, даже самые ужасные испытания не могли сломать их. Они всегда были жизнерадостны и полны сил, энергии. Слезы никогда не появлялись у них на глазах. Семья выжила.

Но Данте знал, что дело приняло серьезный оборот, потому что потребовалось вмешательство дядей.

Дяди — три брата Руччи — были братьями его покойной матери. Жизнь их окутывала тайна. Виделось нечто подозрительное уже в том, что его отец не хотел иметь с ними ничего общего. Они владели разными предприятиями — хлебопекарнями, ресторанами, овощными и мясными магазинами. Больше всего удивляло Данте то, что они владели домами, которые находились неподалеку от Батгейт-авеню. Это были маленькие аккуратные двухэтажные кирпичные домики. Братья жили одной коммуной, а Данте и его родные навещали их только по большим праздникам, таким, как Пасха или Рождество.

Отец принял решение не общаться с этими дядями. Данте этого понять не мог. Они были невысоки ростом, мускулистые, шумные. Они любили обниматься и щедро тратили доллары. Любили растрепать аккуратно причесанные волосы на голове мальчишек или подергать девчонок за косички. Отец всегда предупреждал детей о том, чтобы они не принимали от дядей никаких подарков.

Но теперь они стали зависеть от этих людей, которых отец так презирал. Именно дядей попросил отец вызволить Анжелу из большого, холодного, ужасного городского сумасшедшего дома, куда ее увезли. Отец и Данте пришли навестить девочку и увидели ее, сидящую без движения с широко открытым ртом, смотрящую перед собой невидящим взглядом. На ней был больничный халат, покрытый пятнами от еды и еще чего-то. Через час после того, как отец сообщил дядям об Анжеле, они послали в больницу своего врача, который должен был спасти девочку. Через несколько недель Данте навестил ее в чудесном загородном доме и был удивлен той перемене, которая произошла с Анжелой. Она поправилась, лицо ее вновь стало красивым. Она улыбалась ему и разговаривала с ним. Рассказала, что к ней несколько раз в неделю приходят учителя и обучают ее стенографии. Показала ему маленькую, изящную пишущую машинку, на которой упражнялась каждый день. Она сказала, что ей обещали дать настоящую работу в конторе у одного из дядей.

Данте искал на лице сестры следы пребывания ужасного призрака, но видел только то, что его красивая сестра стала более взрослой и спокойной. Такой он ее еще не видел.

Они никогда не были близки друг другу. Половые признаки и возрастной барьер мешали им быть друзьями в прошлом. У каждого из них была своя роль. Существовали неписаные, но жестокие правила. Они ни разу не заговорили о том, что случилось с ней. Все это было прошлое, которое нужно забыть.

Данте не соглашался с тем, как его отец относился к дядям. Доминик Данжело не был ревнивым или завистливым человеком. Он не мечтал о большом богатстве и приобретениях. Он должен упорно трудиться по много часов в день, чтобы содержать семью. Он женился на их единственной сестре, и они ни в чем не упрекали его. Они не ставили ему в вину то, что он не обеспечивает сестре лучшей жизни — такой, какую она заслуживает. Это были очень щедрые люди: они не раз предлагали ему работать вместе. Насколько Данте мог понять, дяди были хорошими людьми, но не решался спросить у отца, почему тот не хотел общаться с ними. Были вещи, о которых он не решался говорить с отцом, в том числе и о той тяжелой ночи, когда с Анжелой случился приступ. Она выздоравливала, быстро шла на поправку. Скоро должна была вернуться домой. Она получит работу, и все у нее в жизни устроится. Но о том, что с ней случилось, нельзя говорить… Это нужно забыть, как будто этого никогда не было.

Дяди посылали в семью Данте свою пожилую дальнюю родственницу. Она относилась к детям как бабушка, была хорошим поваром и экономкой. Все время улыбалась и говорила тихим голосом на приятном сицилийском диалекте. Она была мягкой, любвеобильной, покладистой.

За порядком и дисциплиной в доме следил Данте. Его сестра Мария, которая была на три года старше его, сначала не хотела подчиняться ему, не признавала его авторитета, но он всегда разговаривал с ней очень спокойно, идя на компромиссы, пока она не начинала понимать, какую роль играет в семье. Данте узнал, что один из родственников дядей владеет фабрикой, на которой производят женскую одежду. Мария любила одежду больше всего в жизни. Выбрав благоприятное время, он договорился с одним из дядей о том, что сестра будет делать уборку по субботним вечерам в какой-то из контор, а за это ей позволят брать одежду последних моделей. Дядя стал бы давать ей платья и без всяких условий, но он прислушался к мнению племянника — такого молодого и такого умного. Было важно, чтобы Мария поняла, что ничего в жизни не дается даром, все нужно зарабатывать.

Анжела приехала домой на несколько дней перед Рождеством. В семье Данжело любили это время. Рождество было семейным праздником. Тети и дяди приходили к ним, а потом все отправлялись на авеню Батгейт. Никто не испытал никакого неудобства из-за того, что среди них находится безумная Анжела. Ни у кого просто не было для этого времени. Кроме того, она теперь вела себя очень спокойно, все время улыбалась, была очень любезной и красивой. К ней относились, как и прежде, как к хорошей девочке.

У Данте, однако, были неприятности с кое-какими ребятами, жившими по соседству. Эти глупые мальчишки постоянно дразнили его, изображая припадок сестры: они раскидывали руки в стороны, трясли головами, высовывали языки и кричали пронзительными голосами: «Я вишу на кресте рядом с Иисусом!»

Эти ребята старше Данте, но почти одного с ним роста — он был большим мальчиком для своих лет. Жили на другой стороне улицы. Все они были старшеклассниками. Когда он на Рождество вышел прогулять собаку, его опять начали дразнить.

Отпустив поводок собаки, Данте перешел улицу и оказался лицом к лицу со своими мучителями. Они не поняли, что у него на уме.

— Это нехорошо с вашей стороны, — сказал он спокойно. — Я больше не хочу слышать ничего подобного.

Теперь начали передразнивать серьезный тон его голоса, слова, более свойственные взрослым. Они плясали вокруг него и кричали: «Я вишу на кресте рядом с Иисусом».

Передвигаясь необычайно быстро для такого большого мальчика, каким он был, Данте напал на самого старшего из ребят. С тех пор всю жизнь придерживался такого правила: нападай на самого здорового. Если самый главный будет побежден, остальные не окажут сопротивления.

Схватка закончилась очень быстро и в пользу Данте. Слухи о ней, сопровождаемые всякими преувеличениями, быстро распространились по району, как и предполагал Данте.

Отправляясь с ребятами кататься на санках вечером 28-го декабря, он чувствовал, что сделал все возможное для своей семьи.

Меган Маги брызнула себе на лицо немного холодной воды, слизала языком остатки шоколадного пудинга в уголках рта, быстро вытерлась и выскочила из ванной.

— Эй, вытри лицо как следует, девчонка, а то оно у тебя заледенеет. На улице страшный холод.

Отец схватил Меган за руку и, полуобернувшись к ней, хитро поглядывая, приблизил свое лицо к ее сияющему личику.

Фрэнки Маги взял влажную руку дочери, вложил в нее свернутый доллар и подмигнул.

— Ни слова маме, — сказал он.

— О, папа, большое спасибо.

— Черт возьми, до Рождества осталось два дня. Ты конечно же пойдешь со своей ненормальной подружкой Пэтси в кинотеатр «Парадиз». Классное место.

Он смотрел на дочь, очень похожую на него, за исключением глаз, которые у нее были янтарного цвета. У него глаза светло-голубые, однако их обрамляли рыжеватые ресницы, точно такие же, как у дочки. У дочери и отца были одинаковые курносые носы, мощные подбородки и лукавые улыбки. Такие лица идут мужчинам — сразу видно, что эти люди могут постоять за себя. Если же встречаются у женщин, то обращают на себя внимание. Меган была очень себе на уме. Бесполезно спрашивать ее о подруге, если она не хотела рассказывать о ней. Мать Меган называла это «хранить секрет» и говорила так, будто в том было нечто греховное.

Фрэнки Маги полагал, что у человека могут быть свои секреты. В конце концов, он уже многие годы занимался тем, что собирал всякую информацию о жизни и деятельности представителей высших и низших классов — его интересовало, чем занимаются люди, их связи, их планы. Он работал на партию, Демократическую партию. Другой партии в Бронксе не было, если не считать небольшую коалицию под названием «Маленький цветок». Если девочка скрытна, считал он, тем лучше для нее.

— Что ж, если ты обо всем договорилась с мамой и помыла посуду, то можешь идти.

Меган и ее младшая сестра по очереди помогали матери убирать квартиру, накрывать на стол, мыть посуду и стирать белье. Они постоянно спорили о том, чья очередь делать это. «Твоя». — «Нет, твоя». — «Ты — врунья, обманщица…» — «Мама!». Но сегодня Меган аккуратно вымыла и насухо вытерла все тарелки, потом положила их на место, сполоснула полотенце и повесила его сохнуть.

— Все, мама. Можно мне идти?

— Сначала умойся. Ты вся в пудинге, Меган. Боже мой, твоя младшая сестра и то более аккуратна. Ты просто на глазах портишься.

У Меган не было времени для разговоров о сестре. Она может заняться своей девятилетней сестренкой Элизабет в любое другое время. Это маленькая, толстенькая, надутая, рыжая и глупая девочка. У нее красивые глаза. Она постоянно улыбалась и крепко сжимала зубы, чтобы на щеках выступали ямочки. Она вечно притворялась, что не слышит, когда люди называют ее дорогушей, симпатягой и красавицей. Маленькая чертовка. Мамина дочка.

Сначала мать думала, что Меган, которая была первой девочкой в семье после того, как у Фрэнки и Эллен родилось четыре мальчика, будет хорошей, послушной девочкой. Но она не оправдала надежды. Супруги Маги поняли, что где-то там, наверху, произошла ошибка. Меган росла беспокойной, непоседливой, чересчур активной. Она все время бегала, прыгала, толкалась, мешалась под ногами. Нападала на других девочек, хватала их игрушки, душила их, выступала против них в союзе с мальчишками.

Эта Меган Маги должна бы родиться мальчиком.

Она знала, что значит быть мальчиком. Она видела, как ее братья мочатся стоя. Все мальчишки делали это. Они расстегивали свои штаны и писали возле деревьев. Иногда вынимали свои штучки из штанов и показывали их друг другу.

Но ничего не поделаешь. Раз уж она родилась девочкой, надо смириться с этим. Тем более что, несмотря на свой пол, она практически во всем могла соперничать с мальчишками: быстро бегала, не уступая никому из ребят, своих ровесников, в силе, была храброй, могла постоять за себя и умела держать язык за зубами, если этого требовали обстоятельства. Девчонок, с которыми Меган училась в школе, она просто презирала. «Сестра, я не брала мелок, это Луиз Доннели взяла его и положила в мой пенал специально, чтобы меня наказали».

Сестры в приходской школе св. Симеона знали, с кем имеют дело: они ведь учили ее братьев. Она была еще одним рыжеволосым несчастьем. Но все, в свою очередь, восхищались нежной, все время улыбающейся Элизабет, которая своим поведением как бы хотела показать, что это за радость быть хорошей дочерью и послушной девочкой.

Маленькая сволочь. Меган вдруг пришла в голову одна блестящая идея. Сегодня она устроит, когда вечером вернется из «Парадиза»… О да, она ей покажет.

Она столкнулась с Элизабет на лестнице, схватила ее за шею и заткнула ей рот рукой.

— Только попробуй закричать, и я убью тебя, — прошептала она, затем толкнула сестру и побежала по узкому коридору к двери, через которую выскочила на улицу. Она уже хотела бежать и по 181-й улице, но ее отец посигналил ей, сидя за рулем своего черного «Крайслера»:

— Ты спешишь в «Парадиз», детка? Я подвезу тебя. Мне в ту сторону, я еду на Фордхэм-роуд.

Она обежала машину и скользнула на сиденье рядом с отцом. Оглянулась на свой дом. Это был двухэтажный односемейный дом из красного кирпича, один из трех таких же домов, стоящих друг возле друга. Он самый лучший на 181-й улице. В доме, стоящем рядом, жил доктор Вулф. Его кабинет был на первом этаже, а семья располагалась на втором. В третьем доме жили Шугарманы, которых никто никогда не видел. Они были евреями из Германии и ни с кем не общались.

Маги купил свой автомобиль всего два года назад. Он весь сиял и сверкал. Фрэнки держал его в гараже за домом. Фрэнки Маги покупал себе машину каждые четыре года. Меган понимала, что ее родители богаче многих из тех, кто жил в их квартале. Когда порой она забывала об этом, мать все время напоминала, какая она счастливая, что живет в таком красивом доме, и что у них есть автомобиль, а вся семья каждый год отправляется в Бризи Пойнт, что в Рокауей. Мать говорила, что им очень повезло в жизни — ведь кругом столько людей, которые едва сводят концы с концами. А сколько вообще не имеют работы.

Вот этим как раз и занимался ее отец: помогал людям найти работу. Фрэнки Маги был тем самым человеком, кто мог помочь юноше, которому крайне нужны деньги, чтобы содержать безработного отца. Он также помогал получать пособие. Меган знала, что отец оказывает людям всяческие услуги, но не понимала, как он это делает. Она не знала, в чем заключается источник его власти. Просто он мог делать это, вот и все.

— Послушай, ты не должна рассказывать никому о том, что слышишь дома, — говорила ей мать. Она всегда чувствовала себя обязанной напомнить об этом Меган, если та ненароком входила в комнату, когда отец своим тихим голосом утешал какую-нибудь отчаявшуюся женщину или дружелюбно похлопывал по плечу кого-то из работяг и говорил ему: «Не волнуйся, Томми». А матери отец говорил, что Меган не такая болтушка, как некоторые кудрявые толстушки.

Боже, как она любила своего отца.

Она любила его, чем бы он ни занимался.

— Высади меня на углу, папа. Мне надо зайти за Пэтси.

— Веди ее сюда. Я довезу вас до «Парадиза».

— Не надо. Мы дойдем пешком.

Он никогда ни на чем не настаивал, если дочь не хотела что-то делать. Он остановил машину возле пятиэтажного дома на углу 181-й улицы.

— Ну, вот ты и приехала, Меган. Запомни, — он любил повторять эту старую шутку, — если не умеешь хорошо себя вести, то постарайся хотя бы не попадаться. А если попадешься, то не говори никому, как тебя зовут на самом деле.

— Я просто отправлю их к Фрэнки Маги.

— Ты соображаешь, — сказал он не тем тоном, каким говорила с ней мать, а с радостью в голосе, отчего ей тоже стало радостно на душе.

Дом, где жили Вагнеры, находился на углу Гранд-Конкорса. Там обитали евреи. Пятиэтажным зданием владели Стайглеры, друзья и соседи Вагнеров в ту пору, когда они были молоды и жили в Гамбурге, в Германии. Каким-то образом мистер Стайглер нажил большие деньги и, хотя он и его жена больше не жили в этом отличном доме с безупречно чистыми, покрытыми кафелем лестничными площадками, со свежепокрашенными и покрытыми штукатуркой коридорами, сияющими медными табличками на дверях и почтовых ящиках, жильцы дома были не только немцами, но и евреями. Немцы ходили в лютеранскую церковь, а евреи — в синагогу, расположенную неподалеку.

Меган обычно стремительно и бесшумно взлетала на пятый этаж, прыгая сразу через две ступеньки, и хотя ее сердце билось немного учащенно, дыхание было в норме. У них была такая игра — они с Пэтси бесшумно бежали по лестнице, а потом вдруг прыгали вниз и приземлялись одновременно, производя сильный шум. Они успевали выбежать на улицу еще до того, как соседи выходили на лестничную площадку. Подружки не обращали внимания на жильцов, которые орали им в открытые окна: «Какой стыд! Что же это за девочки такие? Я знаю тебя, Пэтси Вагнер, и все расскажу твоей матери».

Пэтси тогда останавливалась, поворачивалась, упиралась руками в бока, смело задирала голову вверх, в том направлении, откуда раздавались голоса, и кричала им: «Расскажите хоть отцу, мне плевать на это».

Меган обожала подругу за смелость. Спорить с соседями или взрослыми для Меган было нелегко. Отец Пэтси, Арнольд Вагнер, был маленьким человеком с мелкими чертами лица и золотыми руками. Он никогда ни на кого не повышал голос и, кажется, боялся своих собственных детей, которые были, не в пример ему, очень боевыми. Его мастерская по пошиву одежды была сразу за углом на 181-й улице, между мясной лавкой и китайской прачечной. Он редко разговаривал с людьми; большую часть времени сидел сгорбившись за швейной машинкой или склонялся к ногам своего клиента с булавками во рту, подравнивая края или поправляя обшлага, перешивая длинные пальто для мальчишек и девчонок района. Пэтси говорила, что она и ее брат, Карл, собираются однажды подкрасться незаметно к отцу, стать за его спиной, когда у него будет полный рот булавок, и заорать дикими голосами. Интересно, проглотит он эти булавки или нет?

Она никогда толком не рассказывала Меган, как случилось, что Карл в конце концов перестал жить с родителями. Все это происходило постепенно. Вначале, еще до того, как они разбогатели, Стайглеры жили в квартире по соседству с Вагнерами. Им не везло с детьми: двое младенцев родились мертвыми, а один умер в роддоме. Маленький, очаровательный, светловолосый и кудрявый, голубоглазый Карл часто заходил поиграть с тетей и дядей Стайглерами, пока не начал проводить у них почти все свое свободное время. Когда ему было около трех лет, Стайглеры забрали к себе его игрушки и одежду, потому что родилась Пэтси и они хотели облегчить участь Арнольда и Розы. У новорожденной были колики, и с ней приходилось много возиться, а Карл был таким чудным мальчишкой.

К тому времени, когда Карлу нужно было идти в школу, Стайглеры каким-то образом вдруг разбогатели. Пэтси почти ничего не знала об этом. Они купили особняк в богатом районе на Лонг-Айленде, после чего Карл стал проводить жаркое лето у них на морском побережье. Арнольд, Роза и маленькая Пэтси приезжали к ним иногда на выходные.

Иногда Карл приезжал в родительскую четырехкомнатную квартиру. Жил в маленькой комнате, которую делил со своей сестрой. Он появлялся за кухонным столом, где царила тишина, и только трещали искусственные зубы отца да раздавался порой тихий голос матери. Все это сводило его с ума. Он смотрел на отца, сидящего согнувшись над тарелкой, точно так же как над швейной машинкой, быстро поедающего пищу, резкими движениями руки вытирающего подбородок салфеткой, и страшно скучал по «Большому дому», как называли особняк Стайглеров. «Большой дом» с горничными и сторожами, шофером и садовником, все из которых жили лучше, чем Вагнеры.

Когда Карл перешел в седьмой класс, было принято решение, что он насовсем переедет жить в «Большой дом» и станет учиться в престижной школе, где его подготовят для поступления в колледж, после окончания которого он сможет участвовать в деле дяди Стайглера.

Проучившись в той школе около года, он приехал к родителям и обучил Пэтси одной игре, о которой она рассказала Меган. Карлу Вагнеру тогда было четырнадцать лет, а Пэтси — двенадцать.

Когда Карл проводил у них каникулы, родители бегали по магазинам и покупали все, что ему нравилось. Пэтси посылали обычно в особую булочную на Фордхэм-роуд, где она покупала самую отличную выпечку. При этом ей строго-настрого наказывали ничего не есть по дороге домой. Но она и Меган все равно съедали по булочке, а потом клялись, что их обвесили в магазине. Отец упорно трудился в своей мастерской до позднего вечера. Он шил сыну брюки и куртки из дорогой материи, какие требовали носить в этой школе. Ушивал рубашки, пришивал пуговицы, чинил всю одежду, которая была у сына. Стайглеры смеялись, узнав об этом, и говорили, что мальчик так много времени проводит на спортплощадке, что он пользуется такой популярностью среди товарищей и так хорошо учится, что они готовы покупать ему все новую и новую одежду и не стоит чинить старую. Но на самом деле Арнольд Вагнер не столько чинил ее, сколько перешивал и делал более модной. Он настаивал на том, что он должен обеспечить сына одеждой. Ему сделали уступку. Если это радует старика, пусть тешится на здоровье.

Когда они оставались в квартире вдвоем — Карл и Пэтси, — он учил ее вещам, которые она, по его мнению, должна обязательно знать. Но это был секрет, о котором не следует никому рассказывать под страхом смерти. Его угрозы подкреплялись тем, что он вдруг причинял ей сильную боль, которая не оставляла сомнений в его серьезности. Он закрывал квартиру на ключ и проверял, чтобы никого не было в коридоре. Родители находились в мастерской за углом — мать что-то кроила для женщин их района, а отец, как всегда, делал свои примерки, склоняясь к ногам клиентов. Он стоял перед ними на коленях, и для Карла, а позднее и для Пэтси эта картина была невыносимой. Они презирали своего отца.

В их маленькой комнате Карл давал Пэтси свои уроки. Он приказывал лечь на живот, шлепал ее довольно грубо, потом ложился на нее. Он говорил, чтобы она кусала подушку, если поначалу будет больно, но ни в коем случае не кричала, потому что тогда он выкинет ее из окна.

Он учил ее тому, чему научился сам в своей престижной школе, где готовили для поступления в колледж. Объяснял, что мальчики тренируются таким образом друг с другом, чтобы потом уметь обращаться как надо с девочками. И говорил, что то, чем они занимаются, все понарошку. От этого ничего не будет. Она останется девственницей. Просто он думает, что его младшая сестра должна знать то, что мальчики делают с девочками.

Пэтси призналась Меган, что сначала было очень больно, а потом появились какие-то новые ощущения. Не то чтобы это доставляло ей большое удовольствие, но у нее появлялись ощущения в передней части тела.

Меган кусала губу и напрягала свое воображение, пытаясь представить, как он взбирается на нее, как он движется у нее там внутри. Это было ужасно. Это был смертный грех, она понимала. Даже просто слыша, как Пэтси рассказывает про это, она уже боялась, как будет сама участвовать в чем-то непристойном, в чем никому не могла бы признаться. А должна ли она признаваться в этом? Было ли грехом то, что она слушала рассказы про такое? Хорошо протестантам — они не верили в грех.

Меган не знала, что ей обо всем этом думать. Она была возбуждена рассказом Пэтси. Она знала, что у мальчиков есть кое-что между ног. Это называется член. Девочки не должны знать, как это называется, но она знала. Девочки, у которых были братья, знали об этом. Однако у Меган были братья, но никто не показывал ей своей штучки. А Карл даже клал член в рот сестры. Когда Пэтси рассказала ей об этом, Меган закрыла руками свой собственный рот, пригнулась, будто ее рвало, а потом обе начали смеяться. Они упали на траву в парке, который находился в их районе и где они играли в разные игры, дразнили девчонок и соперничали с мальчишками. Они катались по траве и смеялись, щипались и боролись друг с другом, сначала сверху одна из них, потом — другая. Они делали так, как делают мальчишки. Вдруг Пэтси прижала рот к ее уху и прошептала: «Хочешь, скажу, что я чувствовала, когда его член был у меня во рту?».

Меган была в панике, она очень испугалась. Она прогнулась и сбросила с себя Пэтси. Вместо того, чтобы продолжить борьбу и прижать Пэтси к земле, она бросилась бежать прочь, все время качая головой, и бежала без оглядки до самого дома, не желая больше видеть и слышать Пэтси…

Меган два раза нажала на кнопку звонка квартиры Вагнеров, подождала, потом нажала еще два раза, после чего услышала шаги Пэтси. Она побежала по лестнице и услышала, как Пэтси спускается вниз.

Пэтси Вагнер была хорошо сложена, подтянута, ее тело как бы состояло из пружин. Она постоянно готова к действиям — прыгать, бегать, бороться. У нее красивое лицо. Когда она отдыхала, что случалось крайне редко, на нем было мечтательное выражение. У нее были тонкие черты и красивые голубые глаза. Нос маленький и прямой, губы полные, на них постоянно играла улыбка. Но в девочке постоянно чувствовалась какая-то напряженность, как будто ей необходимо куда-то бежать, что-то срочно делать, в ней было чересчур много энергии. Создавалось такое впечатление, что ей необходимо защищать себя, прежде чем она подвергнется нападению со стороны других. Меган и Пэтси постоянно ссорились между собой. Они спорили о всяких пустяках, потом начинали толкаться, пихаться и даже драться. Но когда кто-то нападал на них, всегда действовали заодно. Они отлично играли в баскетбол — как будто были одним целым. Передавали друг дружке мяч, умело прыгали и бросали мяч в корзину. Они играли против мальчишек и были непобедимы, потому что их сыгранность была просто великолепной.

Девочки выскочили на улицу. Было холодно, дул сильный ветер. Они бежали. Воротники пальто были подняты, шарфы развевались. Они обе носили поношенные вельветовые штаны, доставшиеся им от старших братьев. И та и другая воевали с родителями, которые говорили, что девочкам не пристало носить брюки. А вот Меган Маги и Пэтси Вагнер — делают это.

Меган вдруг остановилась, изогнулась и сорвала с головы Пэтси шерстяную шапочку. Она начала дразнить подругу, показывая на ее обычно прямые волосы, завитые теперь в локоны.

— Черт возьми, — сказала Пэтси грубо, вырывая шапочку из рук Меган, пряча скорей под нее волосы. — Сегодня вечером мы отправляемся в «Большой дом».

— Я думала, что вы поедете завтра, в канун Рождества.

— Я тоже так думала, но мать сказала, что сегодня.

Меган испытала чувство потери. В эти дни в дом Меган придет много народу, соберутся все тети, дяди, двоюродные сестры и братья. Будет весело. Но потом ей всю неделю придется быть одной.

— Давай, кто скорей добежит до угла, — крикнула Меган и рванула, не дожидаясь, пока подруга согласится. Пэтси бегала быстрее, поэтому у Меган должно быть небольшое преимущество.

Пэтси быстро догнала ее. Холодный воздух обжигал их лица, они задыхались, но это не могло остановить их. Они никогда не сдавались.

— Давай, кто скорее добежит до конца улицы, — крикнула Пэтси, пританцовывая возле Меган.

— Эй! — Меган махнула рукой, одетой в варежку. — Подожди. Смотри. — Она вынула из кармана доллар и сунула его в варежку.

— Отец сделал мне подарок. Что купим?

Они бежали рядом, на ходу обсуждая, что бы такого купить. Кажется, они отлично проведут день в «Парадизе». Перевернут там все вверх ногами, будут сводить людей с ума, за ними начнут гоняться дежурные, директор кинотеатра станет биться головой о стену, откроются запасные выходы, женщины будут удирать с детьми под мышками.

Возле кинотеатра они, возбужденные до предела, купили себе по пакетику фисташковых орехов и положили их в карманы своих курток. Потолок в «Парадизе» был расписан под небо с облаками, из-за которых выглядывали звезды. Вдоль стен сводчатые проходы и рощицы, где пребывали всякие статуи. Что это за статуи, было известно одному Богу. В темноте они походили на греческих и римских богов. Детский зал находился в правой стороне большого кинотеатра. У входа в него были натянуты бархатные канаты и стояла женщина огромных размеров, одетая в белую форму. Перед началом фильма она ходила между рядами и успокаивала орущих детишек. Дергала их за воротники курток, за руки и за плечи.

Женщина очень серьезно относилась к своей работе. Когда Меган и Пэтси перебрались в зал для взрослых, она отыскала их, освещая ряды фонариком, и вывела вон.

— Мне шестнадцать, — сказала Пэтси с возмущением. А когда покупали билеты в кассе, она говорила, что ей одиннадцать, чтобы дали детский билет. Но дежурную по кинотеатру трудно было обмануть.

Две девочки ждали своего часа, развалившись в креслах, в то время как на экране шел какой-то глупый мультфильм. Наконец начался кинофильм. Он назывался «Непослушная Мариетта». Как только пошли первые кадры, детишки начали визжать, мальчишки издавали звуки, похожие на поцелуи, девчонки вскрикивали, малыши начали бегать в туалет и обратно.

Меган и Пэтси покинули свои места, прошли вдоль ряда у стены и вышли в фойе. Идя по большому и пустынному фойе, они задержались на мгновенье перед аквариумом, в котором плавали золотые рыбки. Малыши бросали им леденцы. С осторожностью грабителей подружки поднялись по покрытой коврами лестнице на балкон. Присмотрелись в темноте и, не увидев дежурной, сели на места в свободном ряду. Девочки щелкали орехи и собирали шелуху в бумажные пакетики. Они смотрели на экран, полагая себя невидимками, не очень интересуясь содержанием картины — им нравились только гангстерские фильмы. Увлекшись орехами, они не обратили внимания на сидящего рядом с Пэтси мужчину. Она вдруг ощутила его присутствие, когда почувствовала, что он прикасается к ее ноге. Прижав руку ко рту, она толкнула Меган.

— Что? — спросила Меган, наклонившись вперед, вглядываясь в темноту. — О, черт. Пошли отсюда.

Черт возьми, тут такое постоянно случалось. Вот почему существовал специальный детский зал. Но лучше бы администрации выделить специальный зал для извращенцев, в котором все могли бы сидеть с носовыми платками на коленях и заниматься своими грязными делами.

— Подожди, Меган. Дай мне свою шелуху. Давай же.

Пэтси слегка отстранилась от мужчины. Он, усиленно мастурбируя, не обратил на это внимания. Пэтси нагнулась к подруге и прошептала:

— Пошли.

Они обе внезапно поднялись со своих мест. Пэтси, которая была посмелее, сорвала платок с колен мужчины и высыпала ему туда всю шелуху от орешков. Прежде чем он успел понять, что произошло, они обе быстро двинулись прочь, наступили ему на ноги и растворились в темноте.

Меган понимала, что она не должна никому рассказывать о том, чем занимаются такие мужчины в кинотеатре. И уж, конечно, не должна говорить своей матери. Хотя занимались этим мужчины, а не она, у нее было такое чувство, как будто ее вымазали грязью. Если бы они с Пэтси остались в детском зале, то рядом с ними не оказалось бы извращенцев. Если бы соблюдали правила, ничего плохого бы не происходило. Но с ними постоянно случались всякие истории. То они бродили по незнакомому району, то совершали прогулку по парку Ван Сортлэнд или спускались в метро на 182-й улице, а потом шли по переходу в станции Гранд-Конкорс, и везде им попадались такие мужчины. Может быть, она или Пэтси провоцировали их на подобные вещи? Меган вздрогнула. Она не могла просто посмеяться над скверными занятиями мужчины и забыть про них, как делала Пэтси. Меган было не по себе от всего этого.

Когда они вернулись в детский зал, Меган стала наблюдать за Пэтси, которая развалилась в своем кресле и, сосредоточенно щелкая орехи, смотрела на экран. «Что-нибудь вообще волнует протестантов?» — размышляла она.

Они подождали, пока фильм кончился и пришли зрители очередного киносеанса. Начался киножурнал, сопровождаемый драматической музыкой, и Пэтси толкнула ее своим худым локтем в бок.

Они быстро пробрались опять на балкон и застыли возле перил. Глаза привыкали к темноте. Дежурные с фонариками провожали зрителей к их местам.

Ложи, самые дорогие ряды в кинотеатре, пустовали. Пригнувшись, девочки пробрались к центру и стали ждать. Журнал кончился, начался кинофильм. Они осмотрелись. Поблизости никого не было. Тогда, действуя совершенно синхронно, они высыпали из бумажных пакетиков ореховую шелуху на головы сидящих внизу зрителей и, еще до того, как раздались первые крики, уже скатились по покрытой коврами лестнице.

Появилась дежурная. Она бежала и кричала, но девочки успели выскочить на улицу, прежде чем кто-то сумел задержать их. Они неслись по улице. Падал снег крупными хлопьями, смеркалось. Их переполняло радостное возбуждение.

Они притворялись, что находятся в большой опасности: их преследуют вооруженные полицейские. Но они умели быстро бегать, они были умными. Могли убежать от кого угодно, перехитрить кого угодно, сразиться с кем угодно. Они бежали через Гранд-Конкорс, уклоняясь от автомобилей, как будто те тоже преследовали их.

Наконец остановились возле булочной и отдышались.

Меган смотрела на раскрасневшееся, мокрое лицо Пэтси.

— Боже, у тебя следы от орехов по всему лицу.

Пэтси отскочила на несколько дюймов от Меган.

— Посмотри на себя. Ты тоже вся в орехах.

Они бежали наперегонки по Конкорсу, сбивая на ходу снег с крыльев автомобилей, бросались снегом друг в друга. Подбежали к скамейкам, стоящим треугольником прямо напротив дома Пэтси. Походили по скамейкам, на которых сейчас не было пожилых женщин, матерей с малышами и хороших девочек, любивших посидеть здесь летом и почитать книгу.

В конце концов они уселись на спинках скамеек. Пора было прощаться.

— У вас дома есть елка? — спросила Меган.

— Ее установили буквально за десять минут, — сказала Пэтси. — Высота два фута, а Карл даже не помог, когда надевали крест. Он сказал, что все равно это пустое дело, так как мы будем проводить Рождество в другом месте. Говорит, что в «Большом доме» у них елка высотой в двенадцать футов и что большинство игрушек очень ценные. А у тебя есть елка?

Меган пожала плечами:

— Ты же знаешь моего отца. Он установит ее перед тем, как мы пойдем на полуночную мессу. Все игрушки и лампочки уже готовы. А когда ты вернешься?

— Не знаю. Там очень много всяких развлечений — каток и… Черт, хотя бы выпало побольше снега: там есть замечательные горки. У нас будут вечеринки и все такое.

Пэтси начала говорить с воодушевлением, как будто действительно стремилась попасть в этот большой особняк на Лонг-Айленде и провести каникулы со Стайглерами, которые учили ее, как нужно вести себя за столом и правильно говорить, говорили ей, что не следует бегать по дому, следили за тем, чтобы она мыла лицо и руки, как будто ей было три годика. Будьте уверены, они ею займутся.

— Они подарят тебе что-нибудь хорошее?

— Да. Может быть, новый велосипед. Слушай, если они подарят мне новый велик, я отдам тебе свой старый. Ему всего три года. Бери, если хочешь.

— Хорошо. Так они пришлют за вами свой «Кадиллак» с шофером?

— Прямо как в кино, — засмеялась Пэтси. — Ты бы видела отца с матерью. Они так робеют с той минуты, когда садятся в этот большой черный автомобиль, и до того времени, пока мы не возвращаемся домой. Они всю дорогу молчат, они просто умирают от страха.

— Тогда зачем они едут туда?

Пэтси нахмурилась:

— Откуда я знаю. Наверное, потому что они выросли вместе. Они знают друг друга с детства.

Меган прыгнула со скамейки, подставила свое лицо снегу, который покрывал их с головы до ног.

— Что ж, Пэтси, когда я стану богатой и знаменитой, я пришлю за тобой свой автомобиль и тебя отвезут в мой особняк, где мы отпразднуем Рождество.

Они опять начали пихаться, толкаться, прыгать и драться.

— Да, давай присылай. Только я не стану ждать до смерти, пока ты разбогатеешь и станешь знаменитой. Я выйду замуж за какого-нибудь старичка, который скоро умрет с моей помощью и оставит мне несколько миллионов, так что я сама смогу пригласить тебя и твоего бедного мужа и твоих бедных детей к себе в гости, чтобы ты посмотрела, как живут люди.

Вдруг раздался громкий, пронзительный крик и свист. Пэтси подняла голову и увидела старшего брата Карла, который высовывался из окна их квартиры:

— Эй, ты, глупышка, давай-ка быстренько поднимайся сюда. Мы уезжаем через несколько минут. Пошевеливайся.

Пэтси подождала, пока он закрыл окно, затем сказала тихим голосом:

— Чтоб ты сдох, подонок.

Они вместе подошли к подъезду дома.

— Что ж, веселись в компании богачей. Смотри, правильно пользуйся вилками и ложками. Не роняй ничего на пол. Не клади локти на стол и не плюй в суп.

— По крайней мере, мне не надо будет мыть посуду.

— Слушай, за меня это делают младшие двоюродные сестры.

— А за меня слуги.

Они немного поиграли в свои игры, пока Карл опять не начал свистеть из окна.

— Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества.

Мири О’Брайн было тридцать пять лет, и она должна была родить пятого ребенка, когда узнала, что ее отец умер. Ее сестра Риа, которая была на год старше и являлась единственной связью с семьей, пришла к ней и рассказала об этом. Отец был уже очень стар, он был прадедушкой, похоронившим четверых своих детей в буквальном смысле этого слова, а Мириам — в переносном. Он также пережил двух своих жен и многих родственников. Его третья жена пережила его.

Мири понимала, что, по мнению отца, вся жизнь была стремительным путешествием к ранней смерти. Шестой ребенок и четвертая дочь в семье, в которой было восемь девочек и восемь мальчиков, Мириам должна была выполнять все обязанности по дому.

Она стирала одежду, вытирала пыль, делала уборку, помогала готовить. Никто не понимал и всем было наплевать, что она способная ученица в школе и хорошо училась, начиная с первого класса и по восьмой. Она никому не говорила, что у нее есть способности, так как знала: в ее семье, равно как и в других семьях, живущих в Истсайде, никого не интересовали школьные успехи. Было важным, чтобы ты быстренько подыскала себе работу и вносила бы свою лепту в семейный котел.

Вследствие того, что Риа первая закончила высшую школу, где научилась печатать на машинке, а также стенографированию и бухгалтерскому делу, Мириам было легче — она последовала примеру сестры. Но ей хотелось чего-то другого. Она ждала и прикидывала, и молилась Всевышнему. Тому, Кто всемогущ и грозен до такой степени, что даже Его имени нельзя было называть всуе. Мири молила Его, чтобы дал ей мудрости и храбрости сообщить матери, которая потом рассказала бы отцу, что она хочет стать медицинской сестрой.

У Мириам имелась необходимая информация, она написала заявление, собрала все нужные справки и характеристики. Она обладала соответствующей подготовкой, у нее было сильное желание овладеть этой профессией. Единственное в чем она нуждалась, это разрешение. Ну, и деньги, необходимые для обучения. Она об этом подумала. Она будет продолжать работать нянькой в семьях и вечером еще подрабатывать в магазине «Мойзе». Возможно, удастся устроиться в больнице. Ей будут платить стипендию.

Ее мать, постоянно беременная женщина, с круглым, озабоченным лицом и руками, которые вечно были чем-то заняты — она то готовила, то занималась уборкой, то чистила одежду, то шила, то стирала, одевала сына или дочь, гладила, причесывала кого-нибудь, заплетала косы, делая все, не вкладывая в свои действия ни грамма любви, — ее мать сама нуждалась в помощи, и ей не до чужих забот. Как могла Мириам спрашивать ее о таких вещах? Лицо матери было всегда беспокойным, она постоянно ждала, что вот-вот должно случиться какое-то несчастье. Двое ее детей умерли от воспаления легких, она знала, что такое несчастье. Почему Мириам спрашивает ее о чем-то далеком? Она же еще совсем девочка. Разве это честно?

Мириам была первым ребенком родителей, который родился в Соединенных Штатах. Она американка.

С большим трудом, но Мириам все-таки поступила в медицинское училище и закончила его.

Том и Мириам встретились в отделении скорой помощи Фордхэмской больницы однажды холодным зимним вечером. Он привез туда чуть живого мальчишку, который только что спрыгнул с крыши.

Молодой патрульный полицейский Том О’Брайн не мог смотреть на мальчика. О чем он думал, черт возьми, когда прыгал с крыши шестиэтажного дома, в котором жил вместе со своей семьей? Прыгнув вниз, он напоролся на решетку стальных ворот, которые отгораживали внутренний дворик. Спасатели почти час снимали его с ворот. Его так и привезли в больницу с железным прутом, торчащим в животе. В течение всего этого времени мальчик оставался в полном сознании. Рядом с ним стояли родители и молились за него. Мать была совершенно спокойна, в то время как с отцом случилась истерика, и он потерял сознание. Молодая медсестра оказалась первой, кто хорошенько осмотрел рану при ярком свете. Ее движения были быстры и эффективны. Она не обнаруживала ни признаков страха, ни тревоги. Посмотрев на Тома, увидела, что ему неприятно видеть мальчика, и знаком велела ему покинуть помещение.

— Я должен остаться с ним, — сказал полицейский. Он показал ей свою записную книжку, как будто это что-то объясняло.

— У вас будет время все выяснить потом, — сказала она решительным голосом.

Медсестра отошла в сторону, когда к мальчику приблизилась группа врачей, а потом вновь подошла к нему, когда прибыл приходский священник, чтобы исповедовать мальчика. Она смотрела на Тома О’Брайна, который сначала наблюдал за умирающим мальчиком, а потом стал поглядывать на нее.

Он заметил, что когда священник закончил причащать мальчика, все перекрестились, шепча молитвы, за исключением молодой медсестры. Она просто прикусила губу. Хотя потом, когда она наконец посмотрела прямо в глаза Тома, он понял, что она переживает.

В этой молодой женщине чувствовалась какая-то особая чистота, изящество и сила, мужественность и одновременно женственность, что не очень соответствовало ее юному возрасту. Ей было не более двадцати одного или двадцати двух лет.

Она закончила свою работу и пошла в комнату для медперсонала выпить чашечку кофе. Том О’Брайн, чья тяжелая шинель была брошена на стул, а воротник кителя намок от пота, встал и кивнул ей.

— Трудная у нас работенка, — сказал он, показывая дневник, в котором записал факты, связанные со смертью ребенка.

— Тяжело придется его родителям. Им этого никогда не забыть.

Голос ее звучал сердито, но он понял, что она хочет скрыть свои истинные чувства. Он и сам так поступал не раз, когда попадал во всякие ужасные ситуации.

Они сидели тихо рядом друг с другом, практически не разговаривая. Им хорошо было вместе.

Том О’Брайн влюбился в Мириам Грейфингер — она называла себя Мири Грей — через две минуты после того как увидел ее возле умирающего мальчика.

Мири Грей полюбила его чуть позже, но отдалась этому чувству со всей душой.

Их не волновало то, что их семьи возражали. Они были сильными людьми. Это их личное дело. Они врали родителям.

Мириам не было нужды обманывать своих. Ее отец сказал, что для него она умерла. Семья оплакала и похоронила ее. В их сердцах больше не было места для нее. Ее мать умерла через год в результате трудных родов. Отец вскоре женился на другой женщине, которая родила ему новых наследников. Он назвал одну из своих дочерей Мириам в честь своей бывшей дочери.

Родным О’Брайна Мири Грей была представлена как сирота, у которой нет семьи. Ее родители якобы погибли в огне пожара где-то под Нью-Йорком еще когда Мири была грудным ребенком. Она их не помнила. Росла в приюте и не принадлежала ни к одной из религий, так как никто не знал, какую религию исповедовали ее родители.

Их венчал отец Мерфи в своем кабинете, и хотя Мири Грей О’Брайн согласилась на то, что дети ее будут католиками, сама не приняла католичества. Она ходила в церковь по большим праздникам, — но не более того.

Когда забеременела в первый раз, Мири попросила Риу сказать об этом отцу. У него же, в конце концов, должен был родиться внук.

Риа любила свою сестру, но понимала, что только правда поможет той наконец освободиться от своего прошлого и начать новую жизнь. Она сообщила Мири о том, что сказал о ней отец:

«Мертвая женщина может родить только монстра».

Во время своей первой беременности Мири постоянно ждала, что вот-вот случится нечто ужасное: выкидыш, смерть ребенка во чреве или, наконец, младенец родится каким-нибудь ненормальным.

Все четыре первые беременности были похожи одна на другую. Первые два месяца она страдала от тошноты. Потом вплоть до последнего месяца пребывала в отличном здоровье. А на девятом месяце у нее начиналась изжога, неврастения и задержка вод. Все заканчивалось нормальными родами. Она родила двух вполне здоровых мальчиков и двух девочек.

Ее пятая беременность, когда ей было уже тридцать пять лет, проходила на удивление легко. Ее не тошнило, ее не мучили приступы меланхолии, у нее не распухали ноги. Она родила своевременно. Схватки были сильными и окончились очень быстро. Ее пятый ребенок, Юджин Себастьян О’Брайн, родился без всяких затруднений.

Единственное, что ее беспокоило, — то, что ребенка ей принес врач, а не сестра.

— Что случилось?

Доктор пожал плечами:

— Что может случиться с такой опытной женщиной, как вы?

— Не надо успокаивать меня, — сказала она голосом медсестры на дежурстве. — В чем дело?

— Возможно, все в порядке. Мы еще не совсем разобрались.

Он говорил быстро, спокойно. Внешне ребенок казался совершенно здоровым. Он весил семь фунтов и три унции, рост у него был девятнадцать дюймов, все пальцы на ногах и на руках на месте. Все органы функционировали нормально. На головке белокурые волосы длиной в два дюйма.

Но что-то могло быть не в порядке с его глазами. Конечно, трудно определить это в новорожденном, но врачу казалось, что она должна знать об этом.

Родился монстр, о котором говорил ее отец.

Она откинулась на подушках и глубоко вздохнула, обдумывая то, что произошло. Разве в глубине души она могла надеяться на то, что Он, чье имя она не смела назвать, так легко выпустит ее из своих рук? Ее отец, который занимался чернокнижием, знал больше, чем могла знать она. Вот теперь она дождалась.

Ребенок у нее на руках был прекрасным мальчиком. Цвет его кожи был нежно-розовый, у него правильные черты лица, глаза закрыты. Он спал. Она стала внимательно изучать его, и холодок пробежал по всему телу, начиная со спины, все ниже и ниже, пока в животе не образовалось что-то вроде сосульки.

Глаза малыша открылись. Он смотрел на нее. Глаза были практически бесцветны. Холодны. Взгляд мог дырявить стены.

Ребенок родился с глазами ее отца.

— У него все в порядке с глазами, — сказала она врачу. — Он не слепой.

Врач кивнул. Пока они не могли быть полностью уверены в этом, но если это успокаивает мать, то пусть верит, что все в порядке.

И, конечно же, Мири была права.

Она знала то, чего не могла бы сказать ни одной живой душе. Ребенок был одержим нечистым духом. Ее отец, который проклял ее навеки и который умер как раз перед тем, как она забеременела, проник в ее чрево и стал этим прекрасным, особенным ребенком.

Когда, через тринадцать месяцев, родился другой мальчик, Чарли, Юджин уже не только мог сам ходить на горшок, но и не сосал уже молоко из бутылки. Будучи еще месячным младенцем, он отказался сосать грудь матери, предпочитая бутылку, а через несколько месяцев отверг и ее, начав пить молоко из чашки. Она заметила, что он избегает ее ласк. Он избегал всяких ненужных прикосновений, хотела ли она потрепать его по головке, погладить эти великолепные волосики или просто поцеловать его. Она чувствовала, как напрягается его изящное, но крепкое тельце, когда она прикасается к нему, купая его, укладывая спать или в любое другое время. Все замечали, какой он не по годам взрослый и независимый ребенок. Он начал ходить, когда ему было девять месяцев. Прежде чем ему исполнился год, он уже знал сотни слов и произносил небольшие фразы. Он редко плакал. Был приятный, покладистый. Казалось, с облегчением воспринял появление на свет младшего брата: теперь он перестанет быть центром внимания.

Мири наблюдала за ребенком, а он наблюдал за ней. Между ними существовала тайна, о которой не должны знать посторонние.

Все, включая ее мужа Тома, были удивлены, что она родила следующего ребенка через такой короткий промежуток времени — обычно между родами проходило два года. Но Мири специально забеременела так быстро. Она решила, что дьявол не должен лишить ее последнего любящего и любимого ребенка.

Юджину было пять лет, когда с ним случился первый эпилептический припадок. Его мать не испугалась и не удивилась. В конце концов, она выросла, видя как ее отец вдруг начинает трястись всем телом, а потом корчится в судорогах. На губах его появляется пена, глаза закатываются и исчезают. Она спокойно делала все необходимое, чтобы ее маленький сын ничего не повредил себе во время этих приступов. Когда люди удивлялись ее спокойствию, она говорила, что привыкла к такому, будучи медсестрой.

Она пристально вглядывалась в эти бесцветные глаза: «Я знаю, кто ты есть на самом деле. Я только не знаю, чего ты хочешь от меня».

Ребенок бесстрастно смотрел на мать.

Юджин очень хорошо учился в школе. Учителя, помнящие его старших братьев и сестер, которые не отличались большим умом и проницательностью, были очарованы его красотой и хорошими манерами. Те же, кто поумней, относились к нему с благоговением. Его пребывание в приходской школе св. Симеона рассматривалось как чудо.

Приходский священник, отец Келли, знал, что этот одаренный мальчик был особенным ребенком. У него, кроме всего прочего, гибкое атлетическое тело, и он отличный спортсмен. Он редко на кого-либо злился, но когда его провоцировали, нападал на обидчика с кулаками.

По мнению отца Келли, Юджин проявлял большой интерес к религии. Участие в службе, необыкновенное понимание священного писания, которое проявлял Юджин, все это весьма необычно. Единственное, что не нравилось учителям, было то, что он постоянно задавал им вопросы. Что могли ему отвечать монахини? — «нужно верить», вот и все.

К тому времени, когда он перешел в шестой класс, отец Келли стал уделять мальчику особенное внимание. Джин был не только самым лучшим служкой, о котором священник мог только мечтать, но он полностью отдавался служению богу. Его душа, чувства, его разум — все принадлежало церкви.

Наконец отец Келли пришел к мысли, что Юджин должен поступить в духовную семинарию.

Мири ничего не сказала в тот вечер, когда мальчик сообщил родителям о своем призвании. Она даже не поняла, что значит это слово. Позднее, когда они остались наедине с Томом, тот стал объяснять ей, какое огромное значение имеет то, что их ребенок станет священником. Это же дар Божий.

— Может быть, потому что я не католичка, Томми, я не понимаю этого.

— А пора бы и понять, — сказал ее муж.

Ему не было достаточно того, что все ее дети принадлежали его церкви. Они еще и до нее домогались. Постоянно. Священник уже сколько лет вел с ней беседы о том, что надо бы обратиться и стать католичкой. Он говорил, что это будет большим подарком для ее мужа, детей, что это укрепит семейные узы и связь семьи с церковью.

Монахини говорили, что когда умрут ее муж и ее дети, то на них сойдет благодать Божья, и они попадут на небеса. А она не сможет попасть на небо до тех пор, пока не обратится.

Общаясь со священниками, она была вежлива и уклончива. С монахинями обращалась резко и круто. Ведь это были те самые женщины, которые говорили, что она не имеет права работать медсестрой на полставки, пока у нее на руках есть дети школьного возраста. Постепенно она поняла, что монашки — глупые, невежественные, малограмотные особы, чья детская преданность священнику, возглавляющему приход, просто смехотворна.

Мири сказала им, чтобы не совали нос не в свое дело.

Однажды ее первенец, Майкл, пришел из школы с ссадиной на щеке. Сестра Вероника, которая учила в четвертом классе, настаивала на том, что она должна наказывать этого никчемного, негодного мальчишку, который плохо учится и плохо себя ведет. Она тотчас же отправилась в школу, находившуюся на расстоянии двух кварталов от их дома. Задыхаясь от запаха затхлости, исходящего от монашки, Мири начала выговаривать ей тихим, но полным ярости голосом:

— Это мой сын, и если у вас с ним проблемы, вызовите в школу меня или отца. Но сами не смейте прикасаться к нему.

И добавила весьма выразительным шепотом:

— Если вы еще раз ударите его, сестра, я приду сюда и оторву вам голову.

Никто никогда не говорил таких ужасных слов сестре Веронике. Она отпрянула, как будто ее действительно ударили.

Мири повернулась и хотела уже уйти, не ручаясь за себя, но услышала голос монахини и остановилась.

— О, я знаю вас, миссис О’Брайн. Я знаю о вас все, не сомневайтесь.

Мири никому, даже своему мужу, не говорила об этой встрече. Но никто из сестер больше не трогал ее детей.

Юджин так же страстно стремился поступить в семинарию, как и церковь стремилась заполучить его. Мири не спала ночами, думая о том, что бы это могло значить. Всю свою жизнь Юджин, казалось, наблюдал за своей семьей как бы со стороны, то забавляясь тем, что видел, то презирая своих близких. Он всегда был очень вежлив и никогда не ругался, как другие дети. С ним никогда никаких проблем, он рос примерным ребенком. Эпилептические приступы его не особенно беспокоили. В течение нескольких лет у него случилось только четыре припадка. С возрастом Юджин научился предугадывать такие моменты и сразу же принимал необходимые меры. Он умел контролировать свою болезнь.

Между матерью и сыном существовало взаимопонимание, о котором они никогда не говорили друг с другом. Когда он смотрел на нее, взгляд был ни дружеский, ни враждебный. Может быть, она ошибается, приписывая мальчику качества, которыми он обладает? Возможно, все это только ее домыслы. Может быть, она сама ненормальная и зря думает, что мальчиком владеет дьявол.

Нет.

Она была воспитана на историях, которые рассказывались в ее семье. Злые духи, големы, ведьмы и привидения действительно населяли наш мир. Народные предания и пугающие ритуалы должны не просто запугивать непослушных детей, но и предупреждать людей, информировать их.

В религии ее детей выходцы с того света существовали в различных обличиях. Ночью, когда никто не видел, она ознакомилась с учебниками и книгами по религии, принадлежащими детям. Там полно было всяких историй о мучениках, которые ужасно страдали от рук демонов. Ее детям грозили муками ада в том случае, если они нарушали заповеди Писания. Она с удивлением рассматривала изображение печального Иисуса, висящего на кресте, и его матери, стоящей на коленях, с лицом, исполненным скорби. Ее пугали те мучения, которые выпали на их долю. Зло существовало в этом мире.

Когда Юджин наконец уехал учиться в семинарию, Мири призналась самой себе, что испытывала чувство утраты, но одновременно облегчения, оттого что этот страшный мальчик больше не живет в ее доме. Он весь напрягался, если только она случайно прикасалась к нему, и, казалось, его взгляд пронзал ее насквозь. Он писал домой письма каждую неделю — вежливые, отчужденные, информативные письма. Спрашивал, как дела у нее, у отца, у братьев и сестер. Сообщал о погоде: холодно, рано выпал снег. Писал о своих занятиях в школе: с Божьей помощью успешно закончил семестр. Подробно описывал то, чем занимался в течение дня. Никогда ни на что не жаловался. Он сам выбрал такую жизнь, он хотел этого. Контрольные работы и задания были для Юджина необходимыми средствами, при помощи которых он оценивал себя.

Мири передавала его письма отцу и другим детям, не комментируя их. Она вязала для сына теплые свитера, шарфы и носки. Хотела приготовить особую еду, когда он приедет домой на Рождество. Но не могла вспомнить, какой торт и какие сладости больше всего нравились Юджину. Он всегда относился к еде, как к чему-то необходимому для здоровья, и не более того.

Как только Джин приехал домой на каникулы, он сразу же попал в водоворот рождественской суматохи. Приехали живущие с семьями старшие дети О’Брайнов, с ними их собственные дети. Прибыли двоюродные братья и сестры, тети, дяди. Мири пришлось заниматься ими всеми. В гости приходила одна из сестер ее мужа, Эллен, вышедшая замуж за Фрэнки Маги. Приехали еще какие-то родственники из Пенсильвании, которые собирались гостить у них двое суток.

Дети все просто взбесились, на них нельзя было найти управы, но матери все же следили, чтобы они не заходили слишком далеко. Дети ели слишком много, дрались между собой во время игр, ломали игрушки, сравнивали подарки, которые получили на Рождество, иногда плакали, иногда жаловались. Они дразнились, шутили и порой даже ругались.

Они были хорошими детьми.

Все они — двоюродные братья и сестры, племянники и племянницы — относились к Юджину так, будто он был взрослым. Они ждали от него похвал за какой-нибудь свой хороший поступок и боялись, что он будет наказывать их, если нечаянно употребляли какое-нибудь грубое слово.

Один раз Юджин внезапно посмотрел прямо в глаза Мири, и она чуть не вскрикнула, как будто ее застали за каким-то постыдным поступком. Его глаза, казалось, пронзали ее насквозь. Потом он добродушно пожал плечами, как будто говоря, что они с ней не имеют никакого отношения к этому бедламу. То есть к празднованию Рождества — к объеданию, играм и веселью.

Она понимала, что думает о Юджине слишком много. Он был еще только мальчишкой.

Но она догадывалась кое о чем.

Мири вздохнула с облегчением, когда, повеселившись вволю, родственники разъехались по домам. Она с радостью занялась уборкой. Дом опять принадлежал ей. Радовало и то, что шел сильный снег, и что ночи были морозные, снег скрипел под ногами. Ребятам раздолье — они могли сколько угодно играть в снежки, кататься на санках, строить снежные крепости.

Больше всего ее радовало то, что Юджин так же охотно принимал участие в детских играх, как и Чарльз. Он даже пошел в подвал за старыми санками.

Когда он собирался на улицу, Мири сказала ему строго, как сказала бы любому своему ребенку:

— Надень шапку поглубже, Юджин, а то отморозишь уши.

Балуясь, он натянул шапочку себе на лицо, кривляясь как маленький, потом надел ее нормально, открыв свой большой лоб.

— Ты знаешь, в чем твоя беда, мама? — спросил он. — Ты слишком беспокоишься по пустякам.

Они стояли некоторое время, глядя друг на друга. Потом мальчик подмигнул ей, а она махнула ему, чтобы бежал на улицу.

Такое с ними случалось редко.

Чарли был последним ребенком в семье О’Брайнов. Это были самые трудные роды Мириам. Они продолжались двадцать четыре часа, и в конце концов пришлось делать кесарево сечение. Родился крепкий круглолицый мальчик с белокурыми волосами, карими глазами и здоровой глоткой.

Этот ребенок с полными щеками с самого начала отличался покладистым характером, и все называли его Чарли-дорогуша. Самое первое слово, которое он произнес, было «дорогой». Прозвище прилипло и закрепилось за ним вплоть до тех дней, когда он начал ходить в школу, после чего его начали называть просто Чарли.

Казалось, Чарли любил всех, с кем общался, но более всего он любил своего брата Юджина. Их отношения носили странный характер. Несмотря на то, что Чарли был на год младше, он постоянно защищал своего брата. Юджин не был виноват в том, что был самим совершенством — отлично учился в школе, занимался спортом, участвовал в церковной службе, был верным другом. Чарли чувствовал, что Юджин особенный ребенок, не такой, как другие дети в семье. В каком-то смысле он был вроде Стива, умственно отсталого мальчика из семьи Халиганов, жившей на противоположной стороне улицы. Люди ухаживали за ним, позволяли ему делать то, что не позволялось другим детям.

Юджин играл с мальчишками в баскетбол и гандбол, но у него не было той страсти к игре, которой обладали Чарли и другие ребята. Чарли просто растворялся в игре, он играл ради победы, которая делала его счастливым. Поражения злили его, но он досадовал лишь на себя самого. Чарли понимал, что Юджин отличный спортсмен и играет очень хорошо, но не слишком увлекается, как бы частично отсутствует во время матча. Победа или поражение — для Юджина это не имело никакого значения. «Это же просто игра, — говорил он Чарли. — Не принимай слишком близко к сердцу».

Юджин редко дрался с кем-нибудь, разве только тогда, когда на него нападали. Он предпочитал уклоняться от драк, но коли уж приходилось, бился ожесточенно и добивался победы. Когда же схватка заканчивалась, он первым протягивал руку своему сопернику и предлагал мириться. А Чарли любил подраться. Ему нравилось вволю покататься с противником по земле до полного изнеможения, пока оба не забывали свои обиды. Чарли думал, что Юджин, возможно, молится за своих соперников. Он никогда не говорил об этом брату, просто так предполагал.

О многом Чарли размышлял, но ничего никогда не обсуждал с другими. Это касалось семейных дел или того, что случалось в районе, где они жили.

Он знал, что нельзя говорить о семье его матери. Они все погибли в огне пожара где-то в сельской местности. И что были какие-то тайны, связанные с семьей отца, которые его родители обсуждали шепотом, полагая, что дети спят.

Он знал, что сестра отца Эллен, которая вышла замуж за Фрэнки Маги и была матерью его любимой двоюродной сестры, Меган, не любила сестру Фрэнки, красивую тетю Катерину. Она называла ее шлюхой. Чарли нашел это слово в словаре и понял, что быть шлюхой нехорошо. Тетя Катерина жила с мужчиной намного старше ее, и они не состояли в браке. Время от времени Катерина появлялась на авеню Рай, жила у брата пару дней или несколько недель, а потом возвращалась к своему «старику», о котором никто ничего толком не знал.

Иногда мать Чарли хвалила Катерину и защищала ее от нападок Эллен. Но его отец был на стороне сестры и говорил жене, чтобы та заткнулась и занималась своими делами. Пусть вспомнит, из какой семьи она сама. А какая это семья?

Отец Чарли был лейтенантом полиции, и его должны скоро произвести в капитаны. Фрэнки Маги опасался своего деверя, и Чарли не мог понять, из-за чего. Отец называл Фрэнки проходимцем, но Чарли не понимал, почему он так говорит. Насколько было известно со слов Меган, дядя Фрэнки работал «боссом» в штаб-квартире партии в Бронксе и был знаком с разными судьями, прокурорами и адвокатами, а также с политическими деятелями. Дядя Фрэнки обеспечивал людей работой, и Чарли знал, как важно ее иметь.

Не у всех была работа, и некоторым приходилось унижаться и просить милостыню. Чарли получил хорошую лупку от своего отца после того, как вместе с другими ребятами издевался над одеждой Тимми О’Лири. Они дразнили его и спрашивали, откуда у него этот дырявый свитер, не на помойке ли нашел. Когда отец бил его, мать не вступилась за Чарли, хотя почти всегда защищала, и после лупки не утешала его и сказала, что жестокость — самая отвратительная вещь в мире. Она говорила, что у других людей может быть своя гордость и чувство стыда. Объяснила ему, — что отец Джима Райана каждый день выходит из дому одетый по-рабочему, весь день ищет себе приличную работу и возвращается домой в конце дня, притворяясь, что у него есть постоянное дело. Все знали, что он притворяется. Это было тайной района, где жило немало таких же людей, как Тим О’Лири, которые не имели работы, и это не было их виной. Но у них есть гордость, а то, чем занимался Чарли, жестоко.

Чарли проплакал полночи из-за своей бессердечности, потому что по природе был добрым, любящим, жизнерадостным мальчиком, который никогда не причинял никому вреда. Он любил людей. Не называл их жидами, свиньями, поляками или черномазыми. У него были друзья во всем районе, и его интересовало только, хорошие ли они ребята, а не их национальность.

Все говорили, что когда Чарли О’Брайн вырастет, он станет ветеринаром. Еще совсем маленьким он начал приносить домой раненых птичек, кровоточащих кошек, хромых собак. Однажды пришел домой со сломанным зубом и разбитой губой: заступился за щенка, над которым издевался какой-то мужик с Валентайн-авеню. Его побили, но он схватил щенка и убежал с ним.

Отец потом разобрался с этим мужиком. Он предстал перед ним в форме лейтенанта полиции, как представитель закона. Взрослый человек не должен обижать сына Тома О’Брайна. В результате удара Тома у мужика был сломан нос, а своей здоровенной ножищей в тяжелом ботинке он еще отдавил негодяю пальцы на ногах. У таких людей не должно быть щенков. Но у этого мужика весь дом забит животными, и у всех признаки того, что с ними плохо обращались. Том и его друзья занялись этим делом. Пока мужик находился в больнице и рассказывал врачам грустную басню о том, как ему на ноги свалились кирпичи и как он потом упал на них лицом, к его дому подъехала машина, в которую погрузили всех животных и отвезли на какую-то ферму за городом.

— Чарли, — сказал он своему сыну, — в следующий раз сразу же беги ко мне.

Том старался говорить строгим голосом, но в душе гордился поступком сына. Тот не побоялся вступить в борьбу с сильным и взрослым человеком во имя убеждений. У мальчика было самое доброе сердце из всех людей, каких только знал Том. Он надеялся, что сын со временем закалится, и окружающий мир будет не страшен ему.

Может быть, Чарли и правда стоит стать ветеринаром. В семье О’Брайнов уже и так слишком много полицейских — оба старших сына, племянники, двоюродные братья.

Том О’Брайн гордился всеми своими детьми, хотя и не признавался в этом даже самому себе, но Чарли был его любимчиком.

После того как Юджин уехал учиться в семинарию, Чарли остался один в комнате, которую раньше делил с братом. Он скучал по Юджину. Хотя и нелегко иметь такого особенного брата, Чарли любил Юджина, ему не хватало его, и он очень обрадовался, когда тот приехал домой на рождественские каникулы. Юджин нисколько не изменился, был таким же, как и раньше.

Чарли казалось странным то, как его мать иногда посматривает на Юджина. Возможно, и другие люди замечали его странность, но Чарли чувствовал также, что она вся напрягается в присутствии Юджина, сразу затихает, хотя по природе не была тихой женщиной. Может быть, тут играл какую-то роль тот факт, что она не была католичкой. Чарли знал об этом, а о большем не решался расспрашивать. Может быть, ее смущало то обстоятельство, что сын собирался стать священником.

Чарли считал, что мать боится этого. Ведь священники не были похожи на обыкновенных людей.

Чарли задумывался над тем, как они будут себя чувствовать, когда Юджин станет священником. Что ж, он всегда был сам по себе, так, может, он рожден быть служителем церкви. Других причин тут Чарли не видел. Не то чтобы он не уважал священников, монахинь и саму церковь. Чарли просто считал, что школа и церковь являются только частью жизни. Он знал, что есть огромный мир за пределами школы, и собирался заняться его исследованием, подобно тем путешественникам, о которых читал в журнале «Нэшенал Джиографик». Журнал принесла ему Меган. Его волновали картинки с полуобнаженными женщинами, но, хотя он и не признавался в этом, более волнующими были описания дальних неведомых стран, где жили люди, о которых он ничего раньше не знал. Когда-нибудь он отправится туда.

Его радовало то, что на Рождество выпал снег. Он шел уже два дня. Если бы не было снега, они бы не могли играть в снежки, кататься на санках и строить снежные крепости. Тогда Чарли и Юджину пришлось бы сидеть дома в их комнате, а это тяготило обоих.

Но на улице было морозно, и ребята хотели отправиться покататься со Змей-горы. Они не брали с собой туда всех и каждого — только нормальных ребят, которые могли бы постоять за себя, если нападут мальчишки с авеню Вебстер, считающие, что Змей-гора принадлежит им. Чарли надеялся, что ребят с авеню Вебстер там не окажется. Он просто хотел получить удовольствие от езды на санках по большой, опасной и извивающейся, как змея, горы.

Конечно, если эти хулиганы появятся, то Чарли не собирался стоять в стороне. Но надеялся, что все обойдется без драки. Он думал о том, как поведет себя Юджин, если дело дойдет до настоящего побоища. Начнет благословлять их? Чарли скорчил гримасу и покачал головой. Это было бы нечестно. Его брат будет делать то, что нужно.

Когда Бену Херскелю исполнилось двенадцать лет, он перестал посещать иудейскую школу, куда ходил три раза в неделю после окончания занятий в обычной школе. Он принял решение не быть евреем и не хотел больше впустую тратить драгоценное время. Это был крупный, рослый мальчик, атлетического телосложения. У него рыжие волосы, карие глаза и гладкая чистая кожа. Он не испытывал никакой робости, когда после школы на еврейских мальчиков нападали гои.[1] Другие ребята из еврейских семей полагали, что он должен защищать их по дороге домой. Его настоящими друзьями были ребята из школы св. Симеона. Он ничем не уступал им в беге, борьбе и игре в мяч — во всех тех играх, в которых боялись участвовать еврейские мальчики.

Дайте им сдачи, учил он их, не поддавайтесь. Но матери-еврейки говорили своим сыновьям, чтобы они хорошо себя вели. Чтобы со всеми ладили и не обращали внимания на тех, кто дразнит их. Если они будут хорошо учиться, то когда-нибудь овладеют приличной профессией.

Однажды, когда его сестра Дебора пришла домой вся в слезах из-за того, что сказал ей ее учитель, Бен решился наконец поговорить по душам со своими родителями. Он сказал им, что не хочет быть евреем. Он хочет быть просто американцем, как все другие люди. И не станет больше ходить в иудейскую школу. Какой в этом смысл? Даже его отец ходит в эту школу только по большим религиозным праздникам.

Его отец, Хайм, пожал плечами. Ничто на свете не могло рассердить его. «Признаю, что я плохой еврей, — сказал он. — Но я все-таки еврей, точно так же, как и ты».

Дора и Хайм Херскель, родители Бена, были маленькими, бледнолицыми и очень похожими друг на друга людьми. Они были двоюродными братом и сестрой, но их сходство не кончалось генетическими признаками. Каждый день, одетые в одинаковые белые фартуки, с одинаковыми очками без оправы на курносых носах, с одинаковыми седеющими волосами на голове, они передвигались по своему магазину сладостей в ритме, который складывался годами, что они провели в этом заведении, работая семь дней в неделю. В то время как Дора ставила с утра пораньше кипятить большой бак с кофе для посетителей, намазывала маслом бутерброды, делала сливки, вытирала мраморный прилавок, ставила на него тарелки с салатом из тунца и яиц, разворачивала свертки с ветчиной и всякой ерундой, которые приносил мальчик-нееврей, нарезала черный и белый хлеб, готовясь к тому, что в закусочную, которая была у них при магазине, вот-вот пожалуют завтракать полицейские из расположенного поблизости участка, Хайм занимался тяжелой работой. Он приносил мешки с газетами, развязывал их и клал газеты на специальную стойку. Таскал ящики с молоком и коробки с пирожками. Переставлял мешки и ящики, наводил порядок в магазине, подметал пол, который вымыл накануне, сухим веником. Тщательно протирал дверцы шкафчика, где лежали конфеты. За день они тускнели от прикосновений многих детских рук: дети сами брали себе конфеты. Он вытирал коробки с печеньем, которые стояли на прилавке — все должно было быть в идеальной чистоте.

День за днем происходило одно и то же — утренняя суматоха и наплыв посетителей, потом затишье, время почитать газету и выпить чашку кофе и обсудить с пожилыми посетителями, которые заходили попить чаю с булочкой, последние новости. Бакалейщик, магазин которого был рядом, приходил ровно в десять часов и быстро съедал свою яичницу с беконом. Его жена являлась через двадцать минут.

В полдень Херскели опять трудились вовсю. В это время в закусочную приходили старшеклассники из школы св. Симеона. Они обедали, слушая музыку, бросая монетки в музыкальный автомат, курили запретные сигаретки, флиртовали, смеялись, шумели. Дора принимала заказы и кричала Хайму, который сновал, как заведенный, от плиты к прилавку. Шипели гамбургеры, подрумянивались булочки, жарились яичницы, моментально делались бутерброды. Разливался по тарелкам сверкающий в большом котле горячий суп.

Для Бена и его сестры закусочная была частью их дома. После школы они приходили сюда и обедали в последней из пяти кабинок. Они рассказывали друг другу, что им было задано на дом, обсуждали события дня с родителями, которые пристально следили за успехами детей в школе. Их квартира находилась рядом с магазином и состояла из большой кухни, где запросто могла бы разместиться вся семья, но такое редко случалось, двух спальных комнат и ванной. Места всем вполне хватало, а когда, время от времени, у них останавливался какой-нибудь дальний родственник, только прибывший в Америку, они ставили ему раскладушку. Можно было и потесниться.

Общаясь с ребятами-нееврееями, Бен понимал, что он был таким же отчаянным и бесстрашным, как и они. Когда шли играть в баскетбол в другой район города, мальчишки, которые не знали его, обычно начинали насмехаться над ним и кричать: «Кто этот жид?». Но друзья Бена объясняли им, что он, хоть и еврей, но нормальный парень.

Бен стал ненавидеть евреев. Он с презрением относился к своим родителям. Он наблюдал за тем, как отец обслуживает толпу полицейских, которые заходят в закусочную по утрам. Они, чавкая, пожирали свои пончики — иногда платили за них, а иногда и не платили. Отец никогда не требовал с них деньги. Некоторые парни из полицейского участка взяли за правило ходить в закусочную в обеденное время, незадолго до того, как туда толпой вваливались школьники, и протягивали Хайму список: шесть сэндвичей, сметана и кока-кола. Они говорили ему, чтобы добавил еще чего-нибудь повкуснее, потому что это еда для капитана. Он любит, например, салат из картофеля, который готовит Дора. При этом они подмигивали ему и кивали. Он как бы оказывал им услугу, а они оказывали услугу ему.

Как будто его родители не платили деньги за все продукты, которые были у них в магазине. Ребятишки воровали конфеты каждый день. Иногда мать Бена ловила их с поличным, но никогда не принимала никаких мер. Они набивали пакетики леденцами на семь центов, а давали ей только пять. Отец говорил ребятишкам, что они находятся в привилегированном положении, а они были просто воры от природы и считали родителей Бена дураками. Мать иногда выговаривала им: «Джонни, ты сегодня плохо считаешь, ты должен заплатить мне еще два цента».

— Гони их прочь, — говорил ей обычно Бен. — И больше не пускай их сюда. Они же мелкие воришки, они обворовывают вас.

Отец как правило вздыхал в таких случаях и пожимал плечами:

— Они вырастут и станут большими ворами. Они станут грабить банки. И всегда будут помнить, что учились воровству в магазине Хайма Херскеля.

Что касается полицейских, то, отец говорил, они берут везде где можно, такая уж у них работа. Они же охраняют людей по ночам, заботятся о том, чтобы никто не проник в их квартиры. Да, им надо давать что-то бесплатно. Однако и они приносят большую пользу. Мы делаем доброе дело, и они делают доброе дело.

Но его сестра, Дебора, вечно приходила из школы заплаканная — к ней там относились очень плохо. Дебора была высокой, худой сероглазой девочкой. Она училась в пятом классе и была отличницей. Ее учила мисс Хивит, которая никогда не доводила Бена до слез.

Был вечер, время ужина. Закусочная была пуста, и родители сидели в задней кабинке, напротив детей. Дебора начала говорить о том, о чем хотела рассказать после того как вернулась из школы.

— Она сказала, когда я встала чтобы прочитать наизусть стихотворение… она сказала перед всем классом, она сказала…

Ее губки задрожали, глазки заморгали, и на щеках появились слезы.

— Ну, — сказал Хайм мягко, — так что же она сказала? Что такого особенного могла сказать учительница самой умной девочке в классе? Почему ты так расстроилась?

Дебора подняла глаза, полные слез, и тихим голосом сообщила родителям о том, что сказала ей учительница:

— Она сказала, что ей непонятно, почему такая умная девочка, как я, все еще говорит с певучим еврейским акцентом. Неужели за пять лет жизни в Америке я не могла отделаться от этого акцента? Разве я напрасно хожу в школу? Что же это за люди такие, евреи, если даже самая умная девочка в классе…

Она начала задыхаться, трясти головой и всхлипывать. Дора сделала знак рукой Бену, чтобы он встал со своего места, подсела к дочери и обняла ее:

— Все в порядке. Подумаешь. Это же только слова, ничего страшного.

— Но, мама, она всегда говорит такое. Она спрашивает класс о том, когда празднуются еврейские праздники. И она спрашивает, сколько в классе евреев и сколько американцев.

— А ты у нас еврейка и американка, — сказал отец. — Так в чем же дело?

Дебора не могла объяснить, в чем была причина ее страданий.

Бен видел, что его родители мягкотелые, опустившиеся люди.

— Она плохая, ничтожная, злая женщина, эта мисс Хивит. Она ненавидит евреев, папа, — сказал он.

— Многие люди ненавидят евреев. Тоже мне открыл Америку.

— Папа, тебе надо пойти в школу и поговорить с директором. Он должен запретить этой учительнице так говорить с детьми.

Дора испуганно посмотрела на сына:

— Нет, нет, Бен, ты преувеличиваешь. Все это не имеет никакого значения.

— Наоборот, имеет большое значение!

— Эта учительница просто невежественная женщина, — сказал отец. — В следующем году Дебору будет учить миссис Рот, и она забудет навсегда мисс Хивит. Все это пустяки.

Именно тогда Бен Херскель и сказал своим родителям, что не намерен больше посещать иудаистскую школу. Он больше не считал себя евреем.

Впав в истерику, он высказал им все. Выплеснул всю желчь, всю злобу, все недовольство, которые копились в нем годами. Он говорил об унижениях, которые ему приходилось переживать. Перечислил все то, что презирал в еврейских детях, с которыми ему приходилось ходить в школу. Он сказал все, что думает о своих родителях и их друзьях.

— Вы никогда не боретесь, — говорил, обливаясь слезами. — Вы только пожимаете плечами и говорите нам, чтобы мы были хорошими, хорошими и хорошими детьми. Вы позволяете полицейским-неевреям кормиться у вас за полцены. Дети католиков воруют у вас леденцы. Этот дворник-поляк, этот пьяница, Сташев, приходит сюда каждое утро, и вы даете ему молоко и булочку, он берет еще две газеты и никогда не платит за это и… и…

Не в силах больше продолжать, Бен выскочил из магазина на улицу. Он налетел на их постоянного покупателя, соседа, который вел на поводке собаку. Сосед вскрикнул, пошатнулся и чуть не упал на своего пса. Бен бежал без оглядки.

Краем глаза Бен увидел своего дядю, Натана Гольдштайна, который шел по тропинке парка Эхо, ведущей к площадке для игр. Бен несколько раз подбросил маленький крепкий резиновый черный мяч, а потом швырнул его на бетонную стенку.

— Дядя, давай поиграем.

Он повернулся, бросил мяч в стенку, надеясь, что дядя поймает его. Дядя, конечно, обыграл бы его. Натан Гольдштайн был отличным спортсменом. Высокий, стройный, жилистый, накачанный, он был чемпионом района по многим видам спорта. Побеждал не только ровесников, но и более молодых, бойких и подготовленных ребят.

Но дядя Натан был не только спортсменом. Он показывал фильмы в самых больших кинотеатрах на Бродвее. Отлично разбирался в технике. Умел починить неисправный радиоприемник или тостер, или проигрыватель. Натан мог все починить.

И вот теперь родители Бена позвали Натана, чтобы он направил сына на истинный путь.

Дядя поймал мяч, прижал его к груди и покачал головой:

— Поиграем в мяч в другой раз, детка. А сегодня мы должны серьезно поговорить.

Бен пожал плечами. Он засунул руки в глубокие карманы своих вельветовых штанов и уставился на свои спортивные тапочки:

— Разговаривать нам не о чем. Я не хочу ходить в иудейскую школу. Я больше не верю в иудаизм. Вот и все.

— Ах так. Значит, ты больше не еврей?

— Да, я больше не еврей.

Натан говорил мягким голосом:

— Что ж, у меня есть новости для тебя, детка. Даже здесь, в Америке, свободной стране, еврей это еврей, и тебе лучше побыстрее понять это.

— А какое тебе дело до меня? Какое дело до меня моему отцу? Вы же сами не очень религиозные люди. Вы ходите в храм только по большим праздникам. Вы — лицемеры. А я просто честный человек.

— Что ж, сказать по правде, даже те люди, которые посещают иные храмы, кроме синагоги, уже не считаются евреями. Так, возможно, ты и прав — ты не еврей, и я тоже не еврей.

Дядя протянул руку и обнял мальчика. Они пошли по парку. Темнело. Парк был ухоженный, с подстриженной травкой и молодыми деревьями. Там имелись специальные площадки для маленьких детей, скамейки для матерей и бабушек и вообще для стариков. Там были спортплощадки для детей старшего возраста.

— История нашего народа окутана тайной. Мы не такие люди, как все. Твой отец сказал, ты бесишься из-за того, что еврейские мальчишки не защищаются, когда на них нападают. Ты злишься, что отец позволяет бесплатно питаться полицейским и этому поляку.

— Но ты же не даешь себя в обиду, дядя. Однажды я видел, как ты выбил одному мужику несколько зубов, за то что он обозвал тебя жидом.

— Подумаешь, герой. Я всего лишь проучил этого придурка.

— Да, но он знал, кто ты такой. Я просто схожу с ума, когда вижу, как еврейские мальчики убегают, прячутся… они просто трусы.

Натан улыбнулся:

— Ты когда-нибудь видел их матерей? Эти матери присматривают за ними, чтобы дети вели себя прилично, чтобы не перечили никому, чтобы не поднимали шум, не обращали внимания на своих обидчиков. Важно, чтобы еврейские дети получили хорошее образование. Вы должны овладеть профессией. Вот чему они посвящают свою жизнь, Бенни. Ты же не знаешь, какова жизнь была у родителей этих детей и у твоих родителей. Стоит ли поднимать шум только из-за того, что кто-то обозвал тебя?

Мальчик пнул ногой камень. Он крепко сжал губы, он был разочарован.

— Дядя, пожалуйста. Мы все слышали рассказы о том, как тяжело было жить в старой стране. Но мы ведь теперь в Америке, и мы — американцы.

Дядя положил обе руки на плечи Бена и повернул его к себе лицом:

— Мы евреи, живущие в Америке, Бенни. Возможно, когда-нибудь ситуация изменится, но пока мы те, кто мы есть. Мы занимаем в этой стране такое же место, как итальянцы, ирландцы, поляки и другие иммигранты. Прежде всего, мы пока еще не американцы. Может быть, твои дети станут американцами, но ты — не американец.

— Дядя Натан, когда я вырасту, я изменю свое имя, как это делают кинозвезды. У меня будет американское имя. Я стану спортсменом, пожарником или полицейским. Я стану тем, кем захочу, потому что я буду настоящим американцем.

Дядя долго и пристально рассматривал его, не говоря ни слова, пока мальчику стало не по себе. Он рассчитывал, что его дядя, его американизированный дядя, который разбирался в технике, знал толк в бейсболе и ходил на футбольные матчи, согласится с ним. А тот, напротив, говорил ему, что все это ерунда.

Какая-то перемена произошла в дяде — его лицо выражало боль и злость. В нем боролись противоречивые чувства. Он пытался принять какое-то очень важное решение.

Наконец дядя взял его за руку, отвел к скамейке, усадил его, некоторое время стоял рядом, а потом сел сам.

— Бен, я хочу рассказать о том, о чем ты, по-видимому, не знаешь. Отец полагал, что ты никогда не узнаешь об этом. Он сказал мне, что я могу сам решать, говорить мне с тобой об этом или нет. Что ж, мне кажется, тебе следует знать. Это часть твоей жизни и моей — это часть жизни нашего народа. Но, прежде чем я расскажу, ты должен дать мне честное слово, что больше ни одна живая душа об этом не узнает. Не надо обсуждать это ни с твоим лучшим другом, ни с двоюродными братьями и сестрами. И ты не должен говорить об этом со своими родителями.

Бену вдруг захотелось подшутить над дядей. Выкинуть какую-нибудь шутку. Выдать какую-нибудь остроту. Но слова застряли у него в горле, когда он увидел выражение дядиного лица. Он ожидал, что дядя расскажет ему что-то веселенькое, но понял, что сейчас услышит нечто такое, чего слышать не хотел бы, и холодок пробежал у него по спине.

— Я обещаю, дядя. Что ты хочешь рассказать мне?

— Когда я был маленьким, я услышал историю о том, как моего отца призвали в царскую армию, когда ему и его друзьям было около двенадцати лет. Время от времени солдаты совершали налеты на еврейские поселения. Они нападали на евреев и избивали их. Однажды пришли в гетто и забрали многих еврейских мальчиков. После этого родители начали прятать детей, если становилось известно, что солдаты появятся вновь. Но случалось и так, что солдаты приходили неожиданно, и тогда сотни мальчиков угонялись неизвестно куда. Многие из его друзей умерли. Они были еще совсем маленькие.

Мой отец стал раввином и преподавал в нашей маленькой иудейской школе. В те дни считалось, что если ребенок плохо учился, значит, он был не глупый, а плохой, и его заставляли учить буквы иудейского алфавита силой. Его таскали за волосы, на него орали, его били и пинали. Так что хочешь не хочешь, а приходилось учиться. Отец твоего отца, твой дедушка, был деревенским мясником, женатым на сестре моего отца, поэтому мы все считались одной семьей. Все мы были родственниками в той или иной степени родства — двоюродными братьями или сестрами, деверями или шуринами, золовками или невестками. Мы жили в хибарах, и земля не принадлежала нам. Мы не имели права ходить в обычные школы. Могли ездить в город только по определенным дням, и нам давали для этого специальные пропуска. К нам приходили крестьяне, которые продавали нам овощи. Мы писали для них письма и читали им письма. Мы были очень бедные. Постоянно голодали, страдали от холода, боялись всяких слухов о том, что нам грозит опасность.

Да, мы были запуганы, киндер. И было чего бояться. Нам угрожали крестьяне, солдаты, казаки. Больше они не приходили забирать детей в армию. Они занимались другим — похищали девочек, женщин. Все это было ужасно, ужасно.

Отцы предупреждали нас, чтобы не отходили далеко от дома. Мы должны были присматривать друг за другом. А потом вдруг поползли зловещие слухи. Это случилось накануне гойского праздника Пасха, когда они распинают своего бога, который потом воскресает из мертвых. Для евреев это плохое время, всегда что-нибудь скверное происходит на этот праздник. Однако на сей раз случилось нечто иное. Начались волнения в солдатских казармах на окраине города. Кому-то не вернули какие-то деньги. Пошли разные кривотолки. Крестьяне, которые всегда стремились заполучить что-то бесплатно и распространяли слухи о том, что евреи обманывают их и все прочее, теперь придумали историю, будто евреи украли у христиан младенцев, убили их, сварили и съели. Плохое это было время для евреев, да и для других людей тоже. Суровая зима, неурожай. Голод. А всему виной евреи. Они украли деньги из армейской кассы.

Мой отец был умным и хорошим человеком. Разбирался в медицине и давал советы крестьянам, какой травой лучше лечиться и как ухаживать за больным ребенком. Он мог вылечить даже лошадь. У отца были друзья среди крестьян. Когда евреям что-нибудь угрожало, детей посылали в деревню, где они были в безопасности, до тех пор пока угроза не исчезала.

Слухи распространялись от одного человека к другому. Пьяные казаки жаждали крови. Они хотели пролить еврейскую кровь. Мой отец написал своим друзьям, крестьянам, и те ответили ему. Они сообщили, что посылать детей туда, где они обычно прятались — на фермах и в амбарах, — было небезопасно. Их могли там найти и убить.

Что же делать? Мужчины пытались вооружаться всем, что у них было под рукой, но они ведь всего лишь сапожники и раввины, грамотеи и ремесленники. Детей решили спрятать в лесу. Нас отвели туда и велели сидеть тихо, пока за нами не придут взрослые.

Такое ведь постоянно случалось, а потом все кончалось, и опять начиналась спокойная жизнь.

Нас было двадцать два человека, и никому не исполнилось еще и тринадцати. В тринадцать лет мы становились уже мужчинами, начинали заботиться о женщинах и стариках. Твоему отцу и мне было одиннадцать лет, когда начался этот погром.

Дядя замолчал и отвернулся от Бена. Он тер глаза своей грубой рукой. Мальчик прикоснулся к дяде, но тот резко оттолкнул его.

— Я говорю тебе о чудовищных вещах. Но тебе необходимо знать о них, киндер, потому как ты говоришь, что не хочешь быть евреем. Как будто лучше быть представителем другой нации. Всем нелегко приходится.

У Бена вдруг застучали зубы, и он сжал их изо всех сил. Дядя, которого он любил и уважал и которому старался во всем подражать, был на самом деле посторонним ему человеком. Злым и опасным незнакомцем. Бен сидел тихо и ждал, что будет дальше. Он боялся что-либо говорить. Чего бы сейчас хотелось от всей души, так это поиграть с дядей в ручной мяч. Они бы бегали и смеялись, спотыкаясь, сталкиваясь друг с другом, потому что в парке стало уже довольно темно.

Он хотел бы, чтобы дядя перестал рассказывать про свою жизнь, ибо знал: то, о чем ему сейчас расскажут, уже никогда в жизни не удастся забыть. Все это станет частью его биографии.

— Твой отец был тихим мальчиком, но сильным и стойким. Считалось, что он оказывает на меня хорошее влияние, потому что я был непослушным, балованным ребенком, которого вечно шлепали за всякие проступки. Твой отец ругал меня за это.

Он был умный мальчик. Задумывался о разных вещах, но никому не говорил о своих мыслях. Он понимал, что к чему. Ему что-то не понравилось там, куда нас привели. Он шел с нами, куда вели нас старшие, но прежде чем мы прибыли на место, схватил меня и мою младшую сестру за руки. Твоей матери тогда было всего восемь лет. Она плакала. Ночью все дети плакали. Они не хотели прятаться в лесу, хотя мы уже тренировались с ними, на случай, если настанет трудное время.

И вот это время настало. Дети прятались в том месте, что было приготовлено для них. Однако твой отец знал что-то такое об этом месте, чего не знали другие. Дня за два до событий он видел здесь одного крестьянина, клиента своего отца. Этого человека считали другом евреев. Если у евреев могут быть друзья. Твой отец видел того крестьянина возле потайного места. Он бродил там и что-то высматривал. Твой отец рассказал об этом взрослым, но они только пожали плечами. Что им еще оставалось делать? Куда еще посылать своих детей?

Твой отец нашел другое место, где мы могли спрятаться. На краю еврейского поселения рос старый дуб, которому было, наверно, лет триста. Дети многие годы играли на этом дереве. Мы все очень хорошо лазили по деревьям. Вряд ли можно было найти какого-нибудь ребенка, который хоть раз не скрывался бы в ветвях дуба, чтобы избежать родительского наказания или уклониться от выполнения какой-нибудь работы. Твой отец взял меня за руку и сказал, чтобы я тащил за собой сестру. Ему казалось, что это место в лесу, где мы должны спрятаться, не безопасно. У него было плохое предчувствие. И мы пошли вместе с ним. Твой отец и я вскарабкались на дуб и подняли туда твою мать, которая была маленькой девочкой. Мы спрятались на дереве. Это было надежное укрытие. Твой отец опоясал Дору веревкой, чтобы она не упала, и привязал к стволу дерева. Потом накинул сверху ее пальто.

Он не хотел, чтобы она видела то, что будет происходить внизу. Велел ей ни в коем случае не издавать никаких звуков, что бы она ни слышала.

В такие игры мы раньше никогда не играли. Мы понимали, что это уже не игра.

Итак, твой отец и я стали наблюдать за тем, что происходило внизу. Они явились, будто дикие звери. Громко кричали. Они были пьяны и безжалостны. Уничтожили… Бен, ты не представляешь, на что способны люди. Эти люди были хуже зверей. Казалось, они всю жизнь ждали и готовились к совершению такого злодейства. Мы все уже слышали о подобном от наших родителей, которые знали тоже от своих. Никто в это не верил. Мы думали, что Бог защитит нас. И вот мы увидели, как убивают и насилуют. Они творили ужасные вещи. Я не могу передать это словами. Я не хочу, чтобы у тебя перед глазами было то, что я вижу сейчас. Я не могу описать эти крики ужаса.

Они убили всех. Никто не остался в живых. А потом стали грабить мертвых. Ничего особенно ценного там, конечно, не было, но они все равно хватали все подряд. Они сожгли святую Тору, они сожгли хибары, в которых мы жили, учились и работали.

А когда все было кончено, твой отец увидел того крестьянина, которого раньше встретил в лесу. Он разговаривал с одним из солдат, и этот солдат дал мужику мешок сахара, который стал его добычей несколько минут назад. А потом они пошли в лес и нашли детей.

Все дети были убиты, но сначала их изнасиловали. Мальчиков и девочек. Все это ужасно, никто не должен слышать и думать о таком, но все было, на самом деле, и поэтому я рассказываю тебе об этом.

Мы все время прятались на дереве. Когда наступило утро, мы не могли поверить в то, что светит яркое солнце, что это весенний день и на небе нет ни облачка. Невозможно было поверить, что поют птицы и жизнь продолжается. Как Бог допустил, что этот день ничем не отличается от других дней? Сначала мы думали, что Дора, твоя мать, умерла — она не издавала ни звука. Мы сняли пальто с ее головы и… у нее было такое странное лицо. Как маска. Глаза широко открыты и ничего не выражают. А на руках виднелись следы укусов, и кровь сочилась изо рта…

Твой отец первым спустился с дерева. Он осмотрелся и проверил, нет ли кого поблизости, а затем махнул нам, чтобы мы не слезали. Ушел в лес и вскоре вернулся. Мы ни о чем не спрашивали, и он сам ничего не говорил. Но мы знали, мы все знали.

Несколько дней мы прятались в лесу. Затем вернулись в селение. Мы не смотрели на мертвых, притворяясь, что они стали невидимыми. Мы нашли немного воды, пищи, какую-то одежду. Погрузили все в мешки и через неделю были готовы покинуть это место.

Твой отец и я, мы знали, что где-то в Германии, в Берлине, у нас есть какие-то родственники. Мы понимали, что если нам удастся добраться туда, то там о нас позаботятся как о родных. Родственники помогут нам. Слава Богу, погода стояла хорошая. Зима уже кончилась, но твой отец сказал, что надо подождать еще несколько дней. Он был главным, я сам не знаю почему. Он чем-то отличался от других мальчиков. Если говорил что-то, то мы беспрекословно подчинялись. Его слова были законом для нас. Итак, мы стали ждать.

Воскресным утром, еще до рассвета, он сказал, что мы отправляемся в путешествие. Но еще до того, как покинули селение, мы проделали кое-какую работу.

Эти негодяи, которые громили евреев, еще не угомонились. Но больше убивать и насиловать было некого, и они стали приставать к деревенским девушкам, предлагая им за любовь всякие безделушки и пищу. Всю ночь дико отплясывали под какую-то сумасшедшую музыку, пока уже под утро не упали от усталости и заснули. Они спали пьяным сном в своих казармах, валяясь где попало — на койках, на полу, на столах. Их девки спали вместе с ними.

У нас с твоим отцом был план. В деревне мы нашли немного керосина. Солдаты забыли прихватить его с собой. Мы взяли этот керосин и, уже под утро, пробрались к баракам. Были слышны храп и стоны спящих, да еще вскрикивали какие-то ночные птицы и зверьки. Мы облили керосином бараки и подожгли их. Прежде чем солдаты успели проснуться и понять, в чем дело, они все уже были в огне.

Потом мы положили пустые канистры возле двух спящих крестьян, один из которых был тем самым мужиком, который выдал солдатам местонахождение детей в лесу. Они спали мертвым сном неподалеку от бараков. Когда проснулись дежурные солдаты, пожар уже сделал свое дело. Дежурные набросились на крестьян, возле которых лежали канистры из-под керосина.

Твой отец не разрешил остаться и посмотреть, чем там все кончилось. Пора было уходить из селения. Итак, мы покинули эти ужасные края.

Мы пошли бродить по миру, киндер. Мы нашли людей, которые помогли нам. Они были евреями. — В Германии существовали организации, которые помогали евреям с востока переехать в Америку. Мы знали имена наших дальних родственников — двоюродных братьев и сестер, тетей и дядей. Мы, трое маленьких детей, путешествовали по всему миру, пока не осели здесь. Жили у наших родственников. Работали, а твоя мать училась в школе. И никогда не говорили о том, что с нами случилось.

Дядя закончил свой рассказ, встал, размялся, повращал головой, будто у него свело шею. Сделал глубокий вдох и посмотрел на мальчика:

— Итак, мы стали взрослыми, и мы стали тем, кем стали. Мы — такие же евреи, как ты и твоя мать, и твоя сестра, и множество других людей во всем мире. Хорошо это или плохо. А ты не хочешь быть евреем, да? Ты считаешь, что быть евреем здесь, в этой стране, большая обуза?

В этот миг Бен Херскель бросился в объятия своего дяди, который широко распростер руки и обнял мальчика, прижав его к себе. Трудно было сказать, кто из них рыдал, вскрикивал, дрожал всем телом. Они стали как бы одним человеком.

В конце концов дядя выпустил мальчика из своих объятий, отстранился от него и поцеловал Бена в лоб.

— Только не говори своему отцу об этом, ладно?

— Но я хочу, чтобы он знал, что я…

— Что тебе известно о том, как он убил тридцать солдат и стал причиной смерти двух крестьян? Он знает, что я собирался рассказать тебе это. Но ты сам не должен говорить об этом ни с ним, ни с кем-то еще. Помни, ты обещал мне.

— Но почему, дядя? Ведь то, что он сделал, это же настоящий подвиг. Это же…

Дядя напрягся:

— То, что он сделал, было частью того безумия, которое обрушилось на нас. Мы не для того явились в этот мир, чтобы убивать, насиловать и поджигать чужие дома. Однако такое случилось, и теперь ты знаешь об этом все. Теперь решай, быть тебе евреем или нет. Отец сказал, что все зависит от тебя.

Бен остался евреем, но не посещал синагогу.

Он никогда не говорил на религиозные темы со своими друзьями. Они все были католиками, и ему было неинтересно обсуждать ритуалы и обычаи их религии. Он неплохо себя чувствовал в компании неевреев. Они приняли его в свой круг, потому что он был сильным, мускулистым подростком. У него была хорошая реакция, бойцовская натура. Бен любил побеждать. Редко проигрывал.

У него, как у еврея, было одно важное преимущество перед другими ребятами — он мог не ходить в школу во время еврейских праздников. Кроме этого, отдыхал и во время христианских праздников, таких, как Пасха или Рождество, когда в школе были каникулы.

Он видел новогоднюю елку в доме О’Брайнов. Она была до самого потолка, и ее украшали гирлянды и разноцветные огни, и всякие игрушки — эльфы, снеговики, Санта-Клаусы. На ней были звезды и маленькие домики. Он не был уверен в том, что это разумно — рубить в лесу дерево и ставить его в центре комнаты. Но от елки исходил такой замечательный запах, и она была такая красивая. Он не смотрел на рисунки, изображающие рождение Христа, сделанные на куске материи, положенной у основания елки. Эти предметы верования католиков ему были неинтересны.

Бен принимал участие во всех играх на улицах и на школьном дворе. Он испытывал радостное волнение по поводу того, что ребята хотели предпринять на третий день после Рождества. Но также немного боялся.

Они не просто отправлялись к Змей-горе, чтобы покататься с нее на санках. Там они могли столкнуться лицом к лицу с настоящей опасностью. Возможно, им предстояла встреча с ребятами с авеню Вебстер. Они не были похожи на мальчишек с авеню Рай. Приятели Бена любили повозиться друг с другом. Они дрались, толкались и боролись, но никто намеренно не причинял боли другим. А ребята с авеню Вебстер были настоящими головорезами. Если дрались с кем-то, то целью было именно причинить боль. Они ставили другим синяки, увечили и калечили, наносили удары ножами.

Бен увидел мальчишек из семьи О’Брайнов на вершине холма, находящегося на 180-й улице, но те не замечали его. Они дурачились и бросались друг в друга снежками. Он лег на свои санки вниз животом и направил их прямо на мальчишек. Он сбил обоих с ног. Они вместе покатились с горы, добродушно смеясь и крича, набирая снега за шиворот и под шапки. Снег попадал в рот.

Наконец, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, они прекратили схватку и стали наблюдать за малышней, которые под присмотром родителей съезжали с горы и поднимались со своими санками наверх.

— Почему ты пришел так поздно? — спросил Чарли. — Мы здесь уже почти час.

Бен сбил снег с шапки, отер ее о свою шерстяную куртку.

— Мне нужно было сходить к Фельдманам. Мать приготовила для них торт.

— К Фельдманам? Разве они празднуют Рождество? А, может быть, у евреев сейчас тоже праздник? Какой-нибудь Чанока… или что-то в этом роде.

Бен несильно ударил Чарли в бок:

— Да нет же, глупый. Они поминают старого дедушку, который умер вчера.

Юджин помнил старика. Это был худой, стройный, симпатичный человек, который любил растрепать Юджину волосы, приговаривая при этом: «Ах, какой красивый мальчик».

— Я не знал, что он умер, — сказал Юджин.

— Да, вчера. Его похоронили сегодня утром.

Во взгляде Чарли сквозил испуг:

— Он умер вчера, а сегодня утром его уже похоронили? Ну и ну. Да ведь это… жестоко. К чему такая спешка?

Бен пожал плечами. Юджин сказал спокойным голосом:

— Нет, Чарли, они вовсе не спешили похоронить. Это просто иудейский обычай. Они хоронят мертвых сразу же после смерти. В течение двадцати четырех часов. Правильно, Бен?

— Черт возьми, чему они учат тебя там в семинарии, Джин? Откуда ты все это знаешь?

— Я интересуюсь религиозными обрядами, Бен, вот и все.

— Помните старика Дагана? Когда он умер, они положили его на стол в гостиной.

Старик Даган был ворчливым, колким человеком с причудами. Он оставил на свои похороны приличную сумму и детально расписал, как она должна быть истрачена. Он должен лежать в гробу в гостиной, и все его друзья должны быть приглашены, чтобы проводить его в последний путь. Все это кончилось ссорой. Гроб чуть не опрокинули, когда один из старых приятелей Дагана стал настаивать, чтобы Дагану дали выпить за свою собственную кончину. Поднялся большой шум.

— Да, но когда человек лежит в гробу на столе, у людей есть хотя бы возможность прийти и попрощаться с ним. Посмотреть на него в последний раз, — сказал Чарли. — Помните, когда отец Делла, пожарник, погиб во время пожара на складе, его так украсили в похоронном бюро, что было похоже, будто он просто спит. Они над ним хорошо поработали. Помнишь, Джин?

— Чарли, он был похож на разукрашенную куклу. Три дня его вдова причитала над ним и просила его встать из гроба. Так замечательно он выглядел.

— Не думаю, чтобы мне понравилось лежать в гробу разукрашенным, как кукла. Мне бы не хотелось, чтобы люди смотрели на меня в таком виде, — сказал Бен. — Мертвец есть мертвец. Евреи кладут своих мертвецов в простой еловый ящик, произносят над ним молитву и отправляют в лучший мир. Прах к праху. Черт возьми, что мертвецу от всех этих ритуалов?

Чарли был обескуражен:

— И это все, ни поминок, ничего такого?

— Да нет, Чарли, не совсем так. Семья поминает его в течение семи дней. К родственникам покойного приходят друзья, приносят еду и выражают соболезнования. Но никакого трепа в гостиной нет, упаси Боже.

— Семь дней? Ого.

Терпеливо Бен объяснил им весь процесс похорон:

— Вся семья сидит на деревянных табуретках, ни на ком нет обуви, даже домашние тапочки нельзя надевать. Все зеркала занавешиваются, чтобы призрак умершего не пришел посмотреть на себя в зеркало. И еду в дом приносят знакомые семьи покойного, потому что родственникам не разрешается готовить. Староверы, те рвут на себе одежду. Но не слишком при этом стараются. Просто хотят показать всем, как им тяжело.

— Слушай, Бенни, ты знаешь, что ирландцы говорят родственникам умершего на поминках? Они говорят: «Мы сочувствуем вам». Знаешь, почему они так говорят? — Чарли не стал ждать ответа. Улыбаясь во весь рот, он сказал: — Потому что никто не знает, любили вы этого сукина сына покойника или ненавидели его. Но, что бы там ни было, все эти похороны и поминки отнимают много сил.

Чарли разразился громким смехом, в то время как брат засунул ему за шиворот снежок.

— Где ты подхватил эту народную мудрость, Чарли-дорогуша? Я никогда такого не слышал.

— Всему тебя никогда не научат в семинарии. Отец рассказал мне об этом давным-давно. — Он стал отрясать снег с одежды и перчаток. — А что евреи делают летом? Ну знаешь, когда очень жарко, а тут вдруг кто-то умирает?

— Что ты имеешь в виду? Какая разница, зима это или лето? Тут дело в традиции, а не во времени года, Чарли.

Чарли втянул голову в плечи и стал трястись. Было довольно легко делать это на горке, которую со всех сторон продувало ветром, но каково заниматься тем же в квартире, сидя на деревянной табуретке, да еще в летнее время, когда стоит непереносимая жара?

— Боже, — сказал он, — родственники покойника, наверное, очень устают.

Бен и Юджин переглянулись и обменялись улыбками.

— Ты ему сам скажешь, Джин, или мне сказать? Ты ведь знаешь?

Юджин кивнул. Да, он знал.

— Чарли, люди на похоронах вовсе не трясутся, как ты считаешь. Они просто сидят, соблюдая особую церемонию поминовения. Она называется «шива». Чарли, какой ты глупый. Как ты мог вообразить, что люди могут сидеть и трястись?

Чарли начал дурачиться, прыгать и трястись.

— А вот и мог, особенно в такой холодный вечер. Вы думаете, что Дэнни уже на Змей-горе? Пойдем посмотрим.

Они взяли санки, подняли воротники курток, опустили пониже шапки, натянули как следует перчатки и пошли, толкая друг друга.

— Бенни, когда ты умрешь, знай, что я буду трястись ради тебя, потому что ты настоящий друг.

И Чарли исполнил танец дикаря. Он закатил глаза и трясся, как безумный. Бен схватил его за воротник и притянул к себе вплотную:

— Послушай, приятель. Забудь об этом. Я никогда не умру.

Они толкали друг друга и сбивали с ног. Легли на санки и покатились по ледяной горке, крича во всю силу легких. Они были полны здоровья и энергии.

Ребята миновали плохо освещенный салун на углу и пошли по темной улице, вдоль которой стояли мастерские и гаражи. Здесь никто не жил, и дорога тут была очень скользкая. Мальчики обсуждали, кто из них должен исследовать гору, выяснить, нет ли там недружелюбных чужаков.

Все друзья Бена были здесь — Чарли и Джин О’Брайн, Дэнни Данжело, и даже этот придурок, Уилли Пейсек, пришел без приглашения, — все они готовы были к драке. Когда Бен заметил Меган Маги, которая думала, что ее никто не видит за автомобилем, где она спряталась, он сказал ее двоюродному брату Чарли, что тот должен прогнать девчонку домой. Ведь она же девочка. Если что-то случится, нам будет не до того, чтобы думать о маленькой Меган.

Чарли поговорил с ней, вернулся к мальчишкам и пожал плечами:

— Она не хочет идти. Дэнни, иди поговори с ней.

Ребята начали смеяться и отпускать всякие шуточки. Все знали, что Меган Маги пойдет за Данте Данжело на край света.

Дэнни покачал головой:

— Она нормальная девчонка. Если начнется драка, я ее прогоню отсюда.

Они стояли, образуя круг, и перекидывали снежки из руки в руку, держа санки наготове. Дэнни должен был, как всегда, начать кататься первым.

— Глупо будет, если мы все разом помчимся со Змей-горы. Мы можем угодить в засаду. Нужно, чтобы опытный парень спустился незаметно с горки и разведал, что там творится внизу. Есть добровольцы?

Никто не сказал ни слова, но все как один посмотрели на Уилли Пейсека, который был среди них чужаком и чье присутствие было для них даже менее желательно, чем присутствие Меган Маги.

«Если хочешь быть с нами, ты должен это заслужить», — как бы говорили они ему.

Уилли, худой, маленький, одетый в легкую, не по сезону, одежонку и спортивные тапочки, которые промокли насквозь и замерзли, стоял топая то одной, то другой ногой от холода. У него не было даже перчаток. Из носа текло, а слишком маленькая шапочка, натянутая на лоб, не закрывала покрасневшие уши.

— Черт возьми, — сказал он, — я не боюсь спуститься и разведать все. Почему бы и нет, черт побери. Я быстро бегаю. В случае чего, убегу от этих ребят с авеню Вебстер. Кто может дать мне санки?

Никто не предложил ему, а у Уилли своих, конечно же, не было.

— Да, я спущусь вниз и…

— Ради Бога, Уилли, кончай рассказывать с том, что ты будешь делать, а лучше иди и делай, — сказал Бен. Он взял мальчишку за худые плечи и повернул кругом.

Чарли О’Брайн протянул ему свои старые, маленькие санки:

— Не заезжай на середину улицы. Будь осторожен.

— Слушайте, если хотите, я могу пойти туда, — крикнула Меган, прыгая и пританцовывая среди них. — Я пойду прямо по середине улицы, я их не боюсь.

Оба двоюродных брата схватили ее за руки. Она взглянула на Данте:

— Что ты скажешь, Дэнни? Я хочу пойти туда.

— Большое спасибо, Меган. Ну, Уилли, давай, — он внимательно посмотрел на мальчика и произнес тихим голосом: — Смотри же, ты наш разведчик. Будь осторожен, хорошо?

Уилли кивнул. Это было ответственное задание, и он выполнит его. Он был их разведчик.

Они смотрели, как Уилли Пейсек удаляется от них, а потом скрывается за ледяной горкой, за которой находится Вебстер-авеню. Мальчик, казалось, вот-вот улетит в небо, такой он был почти бестелесный. И только санки, как якорь, удерживали его. Если банда с Вебстер-авеню была там, внизу, поджидая, что появится какой-нибудь дурачок, на которого они смогут напасть и наказать за нарушение территории, ну что ж, ведь это только Уилли. Он должен заплатить эту цену за право общаться с ними.

Дэнни не более других любил и доверял Уилли-крысенку. Но Дэнни понимал, что Уилли не виноват, что он такой, какой есть. Он должен следить, чтобы мальчишка не попал в беду. Вдруг кто-то сунул Дэнни снежок прямо под рубашку. Он пригнулся, как бы пытаясь вытрясти из себя снег, а на самом деле быстро скатал снежок и, в свою очередь, сунул его в лицо Бена Херскеля. Бен протестовал:

— Послушай, это же не я. Хотя идея и неплохая.

Они начали играть в снежки. Чарли делал большие, мягкие шарики и подавал их своему брату. Юджин перехватывал крупные, как баскетбольный мяч, снежки, которые бросала в него Меган. Они стали бросаться снежками в Меган, которая пряталась за Дэнни.

— Давай, Дэнни, мы с тобой, а они все — против нас.

Юджин сорвал с Меган шерстяную шапочку, наполнил снегом и попытался надеть ей на голову.

— Послушай, — дразнила она его, — разве священники себя так ведут?

Вслед за ней все остальные ребята стали нападать на семинариста. Они загнали его в сугроб и сбили с ног. Держа за ноги и за руки, пытались закопать его в снег. Образовалась мокрая, холодная, кричащая, задыхающаяся куча мала. Никто из них и не заметил, что Уилли, целый и невредимый, вернулся с задания.

Уилли подошел к ним с видом человека, который добровольно рисковал своей жизнью во имя своих друзей. Он стоял в сторонке, дожидаясь, что на него, наконец, обратят внимание. Не хотел участвовать в общей свалке. Слишком часто он сам был объектом нападения.

Дэнни первым вылез из сугроба и поднял Меган.

— Смотрите, наш разведчик вернулся. Ну, парень, кто-нибудь тебя видел?

Дэнни положил руку на узкие плечи мальчика, которые были необычайно костлявыми. Его удивило, как тот не окоченел от холода в одной хлопчатобумажной курточке, надетой на тоненький свитер. Ног своих, обутых в мокрые спортивные тапочки, он давно уже не чувствовал. Жестом, который Уилли не видел, Дэнни удерживал других ребят, которые хотели напасть на мальчишку.

— Никого там нет, — процедил Уилли сквозь зубы. Его глаза бегали из стороны в сторону, как будто он чуял какую-то опасность. — Эти негодяи, наверное, ушли домой.

Дэнни наклонился к нему и сказал:

— Уилли, следи за своим языком. Ведь тут Меган и Юджин.

Уилли изобразил на лице гримасу и пожал плечами:

— А, ну извините.

Все прыгали, пытаясь вытряхнуть из рукавов и воротников снег и ледышки.

— Ты уверен, Уилли, что там никого нет? — спросил Бен. — Смотри, если мы спустимся вниз, а там окажутся ребята с авеню Вебстер, мы отдадим им тебя на растерзание.

«Еврей, — подумал Уилли неприязненно. — Я крикну им: хватайте этого еврея».

— Слушайте, — сказал он, — они сейчас развлекаются с девочками. Я видел, как они пошли в кафе, которое в квартале отсюда. Они же взрослые ребята, а такие всегда водятся с девочками. — Он опустил голову и хитро взглянул на ребят исподлобья. — Вы же знаете.

Бен засунул руки в задние карманы штанов:

— Да, Уилли, я-то знаю, а вот знаешь ли ты?

Чарли О’Брайн прижал свои мокрые, замерзшие руки к ушам Меган:

— Эй, кончайте болтать пошлости. С нами тут маленькая девочка.

Меган вырвалась из его рук и набросилась на своего двоюродного брата. Но они просто баловались. В течение последнего года ребята стали относиться к ней как-то по-другому. Мальчишки ее возраста, которых она легко могла победить в беге или в лазании по канату, начали сторониться ее, когда дело доходило до рукопашных схваток. Меган чувствовала, что они становятся гораздо сильнее, и это пугало ее. Пэтси говорила ей, что девочкам, у которых уже начались месячные, нельзя играть с мальчиками, потому что тогда ребятам от тебя надо только одного, и, если ты возишься с ними, они думают, что ты этого хочешь.

Меган пока не догадывалась, чего они хотят, и по мере того как ее дружки быстро мужали, а она оставалась прежней, девочка старалась изо всех сил не уступать им ни в чем. Некоторые ребята принимали ее вызов, и она удивлялась тому, какие они стали сильные. Но когда какой-нибудь рассудительный парень сдерживал себя и не слишком сильно ударял ее, это не нравилось. Хотя неизвестно, что хуже. С одной стороны, не хотелось, чтобы ей причиняли боль, а с другой — она уже не могла справляться с ними, как раньше. Она считала, что это нечестно.

Они начали готовить санки и решали, кто поедет первым и надо ли устраивать соревнование. Потом замолкли и стали смотреть на горку, довольно крутую и опасную для спуска.

Вдруг Уилли вскрикнул:

— О, черт.

Все повернулись в его сторону. В голосе мальчика звучал неподдельный испуг. Они замерли, а потом увидели Вальтера Сташева. Он шел к ним, пошатываясь.

Сташев был большим грузным мужчиной, опухшим от пьянства. Он подошел, глядя под ноги, скользящие по льду. В руках держал свою угольную лопату, как будто это его оружие. Всем было ясно, что Сташев пьян и настроен воинственно. Они все посмотрели на Данте, своего вожака. Ждали, что он скажет.

— Чем это вы занимаетесь здесь, бездельники, а? Кто разрешил вам прийти сюда? Это моя горка! Сейчас я покажу вам, негодники!

Дэнни отступил, когда Сташев приблизился, заговорил тихо, примирительно:

— Хорошо, хорошо. Не надо шуметь. Мы уходим.

— А, это ты. Как поживает твоя сумасшедшая сестренка? Ты тоже сумасшедший, а?

Данте не отвечал. Он смотрел на мужчину и ждал, что будет дальше.

Сташев вдруг схватил Юджина за плечи. Потом узнал мальчика и улыбнулся. Обнял его, прижал к себе и поцеловал в губы. После этого, не отпуская, немного отстранился от него и сказал:

— Ты такой нежный. Прямо как девочка.

Никто не ожидал от Юджина того, что он сделал. И он от себя такого не ожидал, это вышло само собой. Мальчик выхватил из корявых рук Сташева лопату, отскочил назад и ударил ею тому в живот.

Чарли моментально оказался возле брата, чтобы помочь ему. Но Сташев не упал после удара, у него только перехватило дыхание. Он отшвырнул Чарли в сторону и схватил Юджина:

— Ах ты, маленький педераст! Я ж тебе сейчас башку оторву, а потом оттрахаю все остальное.

Чарли схватил лопату и хотел ударить ею Сташева по голове, но попал по плечам. Это был сильный удар, но пьяный, взбешенный мужик опять устоял, только пошатнулся, размахивая своими длинными руками, сжимая их в огромные кулаки. Мальчишки отступили, но до тех пор пока Сташев продолжал атаковать одного из них, они не могли убежать.

Ногой в тяжелом сапоге Сташев ударил Дэнни в коленку. Чуть ниже коленной чашечки. Мальчик вскрикнул от боли и чуть не упал, но чья-то рука поддержала его. Он схватил лопату и замахнулся. Но тут раздался совершенно дикий, нечеловеческий крик. Это кричала Меган, которую Сташев схватил за волосы.

Он обнял ее рукой за шею, не обращая внимания на то, что она вырывалась и пинала его ногами, и кусалась. Тяжело дыша, он прижал ее к себе.

— Прочь, бездельники, или я сейчас кого-то убью, — Сташев затряс головой и засмеялся хрипло с шипением. — Вы все тут извращенцы. Вы знаете это? Мальчик хочет стать девочкой, а девочка превратиться в мальчика. Знаете что? Ты, блондинчик, отдай ей свои яйца, а она пусть даст тебе свою…

Удар лопаты пришелся ему по затылку, и он выпустил Меган. Она упала в оледеневшую канаву, выскочила оттуда и побежала к ребятам. Сташев прижал руку к затылку.

Второй удар Бена пришелся по лбу Сташева и сбил его с ног, но падая, мужик схватил Бена за ноги, и мальчик упал на снег.

— Ах ты, маленький жиденок, ты думаешь, тебе это сойдет с рук?! Да я же убью тебя! Я оттрахаю твою мать, съем твою сестру и…

Бен нащупал лопату, которая лежала у него за спиной, подхватил ее и несильно ударил Сташева по щеке. Он вскочил, и тут кто-то схватил его за руки. Он обернулся и увидел Данте.

Никто еще не видел Бена Херскеля таким. Он казался абсолютно спокойным. Оперся на лопату и оттолкнул от себя Данте, но не поворачивался к Сташеву, который постепенно приходил в себя, вытирая кровь с лица.

Бен ухватил Уилли Пейсека за воротник куртки, сунул лопату в замерзшие руки мальчика.

— Твоя очередь, — сказал он.

Уилли посмотрел на других ребят. Те потупились. Никто не подал ему никакого знака — ни Дэнни, от кого он в первую очередь ждал поддержки, ни красивый мальчик-священник, чей взгляд будто устремлен внутрь себя, ни эта девочка, которая хотела стать мальчишкой.

Херскель приблизил губы к красному, занемевшему уху Уилли и прошептал:

— Твоя очередь, Уилли.

Сташев, поднявшись на колени, уставился на худого мальчика, который не торопился брать в руки лопату:

— Ну ты, щенок, подожди, доберусь я до тебя, ты у меня получишь. Я тебе такое устрою, век будешь помнить. Знаешь, что я с тобой сделаю…

Уилли Пейсек занес лопату над головой мужчины. Звук удара был ужасен. Он опять взмахнул лопатой и опустил ее на голову Сташева, потом еще раз, и еще.

— Это тебе за всех! — кричал мальчик.

Он снова хотел ударить Сташева, но Дэнни вырвал лопату у него из рук.

— Дай мне! Я хочу еще! Я хочу, хочу! — Уилли пытался бороться с Дэнни, но был слишком слаб.

— Дайте мне ударить, — сказала Меган. Она схватила лопату и успела слегка приложиться ею к лежащему на снегу мужику, прежде чем Данте вырвал орудие из ее рук. Он бросил лопату рядом с изуродованным телом.

— Все. Уходим отсюда. Бежим. Встречаемся на стоянке автомобилей.

Он предупредил их, чтобы бежали по 181-й улице, что надо бежать быстро, но иногда останавливаться поиграть в снежки. Пару раз перекинуться снежками, а потом снова дать ходу. Пусть их видят люди. Он и Меган побегут по авеню Валентайн. Дэнни посадил Меган на ее санки:

— Садись. Пусть все видят, что ты маленькая девочка и твой старший брат катает тебя, Меган. Делай, что я говорю.

Она сидела на санках, вобрав голову в плечи, и смотрела на Дэнни снизу вверх. Она будет делать все, что скажет Дэнни. Когда добрались до большого холма на 180-й улице, он остановился возле тротуара и нагнулся к ней. Маленькие детишки, некоторые с родителями, съезжали с горы. Они просили родителей, чтобы те позволили им прокатиться еще раз. Ну, еще разочек.

— Ты в порядке?

Меган посмотрела на Дэнни. Он поразился. Ее лицо, освещаемое уличным фонарем, было прекрасно. Он никогда раньше не замечал, что у Меган Маги большие глаза янтарного цвета, тонкие черты лица, полные губы. Ее рыжие волосы растрепались и лезли ей на глаза. Непроизвольно он протянул руку и заправил прядки под шапочку.

— Меган, слушай меня. Слушай внимательно. Ты весь вечер находилась здесь, возле этой большой горки, поняла? Ты никогда близко не подходила к Змей-горе. Ты была здесь весь вечер, а теперь пойдешь к себе домой на Рай-авеню.

— Но послушай, Дэнни, я хочу быть вместе с другими ребятами. Я…

Дэнни знал, что ее гордость задета. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и произнес:

— Меган, я на тебя рассчитываю. Сделай это для меня. Мы ведь с тобой друзья, и я хочу, чтобы ты пообещала мне одну вещь. Никто не должен знать о том, где ты была сегодня вечером. Даже своей подружке Пэтси не рассказывай.

Она глубоко вздохнула и встала, глядя пристально на него. Пыталась не только осмыслить то, что произошло, но и понять смысл его слов.

— Ты близко не подходила к Змей-горе. Обещай мне, Меган, что никому не скажешь.

Стянув зубами варежку, Меган протянула ему руку, которую тот торжественно пожал.

— Обещаю тебе, Дэнни. Что бы там ни случилось.

— Я верю тебе, Меган.

Он нежно прикоснулся к ее щеке и вдруг поцеловал девочку в губы.

— Помни, я доверяю тебе, Меган. А теперь иди домой.

Меган долго смотрела, как он поднимается на гору, а потом прошептала:

— Я люблю тебя.

Они ждали Дэнни там, где он велел. На снегу было много следов от санок, потому что весь день здесь играли дети. Тут же стояли два кривобоких снеговика и снежная крепость со стеной высотой в два фута, за которой находился целый арсенал «снарядов»-снежков.

Бен замер на месте, засунув руки в карманы своих вельветовых штанов. Чарли кинул в него снежком, и тот в ответ только посмотрел непонимающе. Он кивнул в сторону Юджина, который стоял, прислонясь к оледеневшему стволу мощного старого дуба. Чарли пожал плечами. Мол, с Джином все в порядке, не беспокойся за него. Затем Бен перевел взгляд на этого маленького подонка, Уилли, который прыгал с ноги на ногу и пританцовывал, бросая то и дело снежки в воображаемые цели. Этот гаденыш просто не мог стоять на месте спокойно. Он начал кататься по льду, упал, вскочил на ноги. Уилли было плевать на то, что произошло на Змей-горе.

— Смотрите, вон Дэнни, — сказал Уилли сквозь зубы, которые сжимал изо всех сил, чтобы они не стучали от холода. Уилли хотел уже было бежать навстречу, но Бен преградил ему дорогу:

— Оставайся на месте.

Дэнни помахал им рукой с другой стороны улицы, делая какие-то знаки. Потом он вошел в сапожную мастерскую своего отца, поговорил со стариком, прикоснулся к его плечу и указал на стенные часы. Старик показал ему какой-то башмак, который надо закончить, давая понять, что после этого он будет свободен. Почерневшей от работы рукой он прикоснулся к щеке сына и улыбнулся. Хорошо, мол, еще несколько минут, и я заканчиваю.

Дэнни побежал к ребятам, повернулся и махнул отцу, но тот был занят своим делом.

— О’кей, — сказал Дэнни спокойно. Они обступили его со всех сторон и уставились на него. Все, за исключением Юджина, который смотрел на тающий снежок в своих руках.

— Мы все катались на большой горке. Потом пошли вон туда, — он махнул рукой в сторону площадки для игр, находящейся неподалеку. — Там есть снежная крепость, которую построили вчера старшеклассники. Мы играли в войну. Только больше никого не было. Вот и все. Договорились?

Никто не сказал ни слова. Они все повернулись в сторону Юджина, который так и стоял, уткнувшись взглядом в свои руки. Дэнни взглянул на Чарли, тот пожал плечами.

— Джин, — обратился он к брату.

Юджин О’Брайн не поднял глаз.

— И вот что еще. Что бы ни случилось. Что бы ни произошло, — Юджин наконец посмотрел на них. — Это касается Меган. Ее с нами не было сегодня вечером.

— Да уж, — сказал Уилли Пейсек.

Четыре мальчика разом уставились на Уилли. Он смотрел то на одного, то на другого, пока не встретился взглядом с бесцветными глазами Юджина. Он пожал плечами, переступая с ноги на ногу:

— Да, конечно. Ее не было. Хорошо, хорошо.

— Дэнни? — спросил Чарли тихо и как бы нехотя. — Предположим, что кто-то нас видел на Змей-горе?

При этих словах страх сковал их сильнее мороза. О таком никто из них не хотел и думать.

Дэнни в раздумье покачал головой:

— Кроме него и нас на горе больше никого не было. Все мастерские заперты. Никто там не живет, никто не шатается в тех местах. Никаких пьяниц поблизости…

Юджин спросил:

— Ты думаешь, он мертв, Дэнни?

Все затаили дыхание. Они в упор смотрели на Дэнни, надеясь только на него. Он должен их выручить.

— Пьяницы так просто не помирают. Скажем так: это была глупая драка, но он напал на нас первый, и мы дали ему как следует. Он проспится и будет в порядке.

Уилли издал странный, булькающий звук. Он смеялся:

— Слушайте, может быть, он замерзнет и умрет.

Бен обнял своей сильной рукой Уилли за плечи, а потом оторвал его от земли. Он нагнулся к нему поближе и прошептал:

— Послушай, придурок, тебя с нами не было сегодня вечером и больше тебя с нами никогда не будет, потому что из-за тебя мы точно попадем в историю. А теперь давай вали отсюда… — Он повернул мальчика к себе лицом и посмотрел ему прямо в глаза. — Но если когда-нибудь, где-нибудь, кто-нибудь спросит нас о том, что случилось на Змей-горе, я буду знать, что проболтался именно ты, гниль. И я тогда займусь тобой. Понял?

Взгляд Уилли метался от одного мальчика к другому, умоляя их всех, но никто не пошевелился и не сказал ни слова. Он осторожно тронул Бена за руку. Бен отпустил его.

— Слушай, черт возьми, я не подведу, не беспокойся.

— Я не беспокоюсь, Уилли. Я о тебе нисколько не беспокоюсь, — сказал Бен и толкнул мальчика. — Вали отсюда.

Уилли отошел в сторону, засунув руки в карманы, сгорбился, стараясь не дрожать от холода:

— Слушай, Дэнни, скажи им. Я же свой парень, правильно? Пусть не беспокоятся.

— Подожди, Уилли, — сказал ему Дэнни, а потом обратился к остальным: — Мы должны договориться. Никто, повторяю, никто, не должен никому говорить о том, что случилось. Абсолютно никому ни слова. Никогда.

Он всем по очереди посмотрел в глаза. Они все посмотрели на Юджина, который отвернулся.

— Джин?

— Я не собираюсь исповедоваться в этом, Дэнни.

Дэнни со своими ребятами попрощался за руку.

Один за другим они обещали ему то, что пообещала и Меган немного раньше.

Уилли Пейсек последним пожал руку Дэнни. Он клялся в верности. Теперь он был одним из них, связанный с ними тем, что произошло на Змей-горе.

Из тех, кто тем вечером поклялся молчать, лишь одна Меган Маги держала язык за зубами до конца своих дней.

Услышав голоса детективов в коридоре квартиры дворника, Уилли от страха обмочился прямо в постели. Его брат Миша, которому было уже девять, но который оставался на уровне развития трехлетнего ребенка, проснулся и подумал, что это он виноват в том, что в постели стало так сыро. Он начал хныкать и трогать свой крошечный членик. Когда мальчик родился, врачи и сестры, принимавшие роды, в изумлении уставились на него. Яички у него были вполне нормальных размеров, но член величиной с горошину. С годами он так и не вырос. Миша не подозревал, какие жестокие, дикие ссоры произошли из-за его полового органа. После того как Стэнли Пейсек отказался от ребенка с таким ненормальным членом, Вальтер Сташев вынул свой, доказывая, что он тут тоже ни при чем. Ребенка обследовали очень тщательно, и оба мужчины отказались от отцовства. Однажды пьяной ночью они опять начали спорить о том, чей это ребенок, строя самые разные предположения. Сам мальчик захлебывался от крика, потому что они измучили его своими обследованиями. Наконец один из мужиков решил, что отцом этого пацана является какой-то неизвестный сукин сын. Он схватил ребенка за ногу и ударил его головой о стену. Когда в комнату вбежала Анна, мать мальчика, она увидела, что тот валяется на полу в луже крови.

Врачи приняли версию, что восьмимесячный младенец упал со стола, когда его мать отвернулась, чтобы взять пеленку.

Так и осталось невыясненным, родился ли мальчик умственно отсталым, или задержка в развитии стала результатом той дикой ночи. Что бы там ни было, Миша рос тихим мальчиком, молча сносил все насмешки детей и взрослых, когда те видели его членик. Он даже радовался их смеху и удивлялся, что ему не разрешают расстегивать штаны и показывать свою штучку прохожим на улице. После многочисленных подзатыльников и пинков под зад он наконец усвоил, что этого делать нельзя. Но можно показывать член детям, с которых его старший брат Уилли брал по центу за один показ. Его отец и дядя Вальтер могли подолгу осматривать и обсуждать его письку. Миша не любил, когда к ней кто-то прикасался, но сам ночью любил трогать свое сокровище. Теперь он замер от страха, видя на кровати мокрое пятно, размеры которого все увеличивались.

Он протянул руку, чтобы прикоснуться к лицу Уилли и извиниться перед ним за свой поступок.

Уилли отпихнул брата так сильно, что тот упал на пол, а потом зажал его рот рукой, чтобы заглушить крик:

— Заткнись, придурок! Заткнись, я тебе говорю!

Миша понял, что он вовсе не интересует брата. Сильная рука Уилли зажимала его рот, ногти впились в щеку, но брат просто хотел, чтобы он своим криком не заглушал разговор в коридоре. Мальчик затаил дыхание и замолк. Пусть Уилли знает, что Миша всегда слушается его.

Уилли неподвижно сидел на кровати и напряженно вслушивался. Откуда они узнали? Кто проболтался? Может быть, ему надо бежать? Но куда? Из квартиры он мог выйти только мимо них. Он слышал, как все вышли во двор и пошли в котельную, где обычно спал Сташев.

Сначала говорили полицейские. Потом мать начала кричать и причитать. Дверь небольшой комнатушки, где спали Уилли и Миша, распахнулась, и к их кровати подошел высокий краснолицый детектив, Хилли или Хинни.

— Слушай, что ты делаешь на полу? — Он позвал Уилли: — Иди в комнату к матери.

Сильная рука вытащила его из кровати и поставила на ноги. Детектив сморщил нос и покачал головой:

— Переоденься, мальчик. Ты же самый старший в доме?

Уилли кивнул, роясь в куче старой одежды, валяющейся на полу. Извлек из нее сухие трусы. Одеваясь, повернулся спиной к детективу. Сунул босые ноги в ботинки. Детектив смотрел на Мишу, который сидел на полу. Спина у того была абсолютно прямая. Он как бы застыл в одной позе. Глаза выпучены, рот открыт. Рукой он неистово теребил свою письку.

— Что это с мальчишкой? — спросил детектив.

— Да ничего. Все в порядке — сказал Уилли.

Он не спешил одеваться, обдумывая, что будет говорить. Он решил свалить всю вину на этого еврея. Он скажет, что это сделал Херскель, потому что Сташев все время воровал булочки и молоко по утрам в закусочной его отца, еще до того, как она открывалась. Да, вот потому он и сделал это. Бенни, здоровенный еврей.

Детектив повел его через коридор на другую половину квартиры дворника. Его мать, в запачканном платье, стояла посреди кухни. На ее распухших ногах не было никакой обуви. Она заламывала руки и плакала. Все лицо было в слезах и соплях. Детективы смотрели на нее с отвращением.

Его мать была отвратительная женщина — толстая, с большими руками и широкими плечами. Казалось, что жир капает с ее лица. От нее пахло помойкой и вонючей жратвой, а также просто женщиной. Ее грубые, красные, сильные руки царапали лицо и рвали седые волосы на голове. Детективы переглянулись, а потом уставились на детей, собравшихся на кухне. Их было четверо. Младшие братья и сестры Уилли — бледные, худые, голубоглазые, русоволосые. На их лицах не было слез. Они ничего не выражали. Дети просто стояли молча и смотрели на мать. Они такое и раньше видели. Это обычно случалось после того, как отец бил ее или крал деньги и пропивал их.

Наконец детектив-ирландец сказал:

— Успокой свою мать, мальчик. Она должна пойти с нами в полицейский участок.

Уилли уставился на детектива. Тот сказал, что мать должна пойти с ними. А Уилли, кажется, никого не интересует. Он нужен им только, чтобы привести в норму мать. Что же происходит, черт побери?

— Мама, мама, перестань, пожалуйста. Что случилось? Почему ты плачешь? — Он перешел на польский и понизил голос: — Мама, скажи мне по-польски, что случилось.

Мать провела рукой по рту, по мокрым от слез глазам и щекам, оправила платье. Она заморгала и нагнулась к нему, прищурившись, как будто ослепла из-за этих слез.

— Это ты, Уилли? — спросила она. — Уилли?

Он прошептал, успокаивая ее, что это он. Потом взглянул на детективов и повторил свою просьбу:

— Говори по-польски, мама. Что они хотят? Что надо этим полицейским?

Мать задрожала и громко испустила газы. Детективы переглянулись, скорчили гримасы, и один ткнул Уилли пальцем:

— Скажи матери, чтобы она надела на себя что-нибудь, мальчик. И пусть обуется. Поторопи ее.

Они спешили покинуть эту квартиру.

Он повел мать в комнату, где она спала вместе с отцом. Иногда она спала тут с кем-нибудь из детей или со Сташевым.

Она села на край кровати, надела свитер, который он принес ей, сунула ноги в разбитые туфли, завязала шнурки.

— Скажи мне, что случилось. Скажи мне. Сейчас же.

Мать посмотрела на него. Ее явно удивил тон, которым с ней говорил сын. Он был мужчиной и имел право знать.

— Он убил его, — сказала она тихо по-английски. — Он убил его. Он всегда говорил, что убьет его когда-нибудь. Они хотели смерти друг друга, и вот твой отец убил Вальтера.

— Папа? Папа убил его? Папа убил Вальтера?

Она пристально посмотрела на сына и пожала плечами:

— А кого еще он мог убить? Иисуса Христа, что ли? Он убил Вальтера. Убил его лопатой. Ударил по голове, а полицейские видели, как он это делал. Теперь он сидит в участке.

— Полицейские видели, как он ударил его? Они видели?

В течение всего дня у Уилли Пейсека было такое ощущение, что он смотрит фильм о своей собственной жизни. Это был фильм, содержание которого он не знал и мог только догадываться о чем-то.

Когда отец увидел мать, входящую в служебное помещение полицейского участка, он встал со стула, стоящего возле старого обшарпанного письменного стола, издал ужасающий крик и вновь упал на стул. Мать тотчас же начала громко причитать. Их крики наполнили комнату.

Детектив-ирландец положил руку на плечо Уилли. Лицо мальчика было серым, губы нервно подергивались, маленькие глазки моргали и горели негодованием. Хотя он был малолетним хулиганом и уродом, известным детективам, как им были известны многие мальчишки района, Хинни помимо своей воли испытывал в данный момент что-то вроде симпатии к бедолаге. Тело мальчика дрожало, но выражение лица, когда он повернулся к сочувствующему ему детективу, было какое-то необычное. Чувствовалось, что он знает нечто и скрывает это. Ни озабоченности, ни жалости не было в глазах Уилли.

— С тобой все в порядке? — спросил Хинни, заинтересовавшись пацаном. Тот слегка удивился и пожал плечами. А что с ним может быть не в порядке? Такой вопрос прочитал Хинни во взгляде парня.

Господи, что за жизнь у этой семьи дворника!

Уилли рассеянно слушал свою мать, возбужденно рассказывающую что-то детективам, которые поили ее кофе и кормили пирожными. Они давали ей прикуривать и просили говорить все, что она знает о своем муже.

— Это должно было так и кончиться. С детства они друг другу как братья, и постоянно дрались. Даже тогда, когда еще жили в старой стране. Все время были вместе и пили вместе. Непутевые они люди, ох, непутевые.

Внезапно до нее стало доходить то, что произошло на самом деле. Это не было обычной потасовкой, которые частенько случались между мужиками по субботам, когда то одного, то другого выносили всего избитого и орущего во двор. Хлопали двери, в ее комнату врывался победитель, бросал ее на кровать и проникал в нее. Теперь один из них был мертв, а другой сидел в соседней комнате.

— Вальтер действительно умер?

В обе комнаты то и дело входили какие-то люди. Люди из районной прокуратуры брали показания у отца, который рыдал и орал, и бил себя по голове кулаками, и в истерике молотил руками по стене.

— Вальтер, ты сукин сын! Посмотри, до чего ты меня довел!

Все его слова записывались и отпечатывались на машинке. Пришли репортеры утренних газет. Фотографы направляли фотоаппараты со вспышкой то на отца, то на мать. Уилли спрятался. Он не хотел принимать в этом участия. Был просто посторонним наблюдателем.

Наконец отца привели из другой комнаты. Он был в наручниках, по обе стороны стояли детективы. Уилли знал, что у отца болит голова, видел на его лице следы тяжелого похмелья. Отец в удивлении остановился перед сыном. Хотя Уилли в течение вечера все время находился рядом с отцом, тот был слишком занят собой, чтобы замечать сына.

— Что ты здесь делаешь, а? — спросил отец, непроизвольно поднимая руку, чтобы ударить Уилли.

Мальчик отошел на шаг в сторону и увидел, как детективы взяли отца под руки и повели к поджидающему их автомобилю. Отец обернулся и посмотрел сыну прямо в глаза.

Никто не обратил тогда внимания на выражение лица Уилли.

На его лице было выражение долгожданного триумфа.

У него все это проплывало перед глазами — то медленно, то в убыстренном темпе. В центре был он сам, остальные — только смутные тени по краям. Он ощущал запах пота, виски и пива, исходящий от мужика. Казалось, запах сочился из пор грязного опухшего лица. Он смотрел в маленькие, хитрые глазки, пронзающие насквозь, но не мог понять, что они выражают. Всякий раз он проигрывал все с самого начала и до того момента, когда брат положил руку ему на плечо, уводя прочь. Наконец Юджин понял, как опасно то, чем он занимается. Он искажает реальность, а ведь иметь дело ему придется только с реальностью.

Юджин боялся, что Чарли проснется и увидит, что он не спит. Рассвет еще не наступил, за окном было темно и морозно. Он бесшумно выскользнул из кровати, которую делил с братом, и оделся в полной тишине, время от времени поглядывая на Чарли. Тот ровно и глубоко дышал во сне, постанывая в конце каждого выдоха. Его растопыренные ноги не двигались. Одна рука лежала на лбу, вторая прикрывала мошонку.

Натянув еще сырую после вчерашнего вечера одежду, держа в руках ботинки, чтобы не шуметь в квартире, Юджин задержался возле кровати. Он пристально посмотрел на брата. Ничто не выдавало его. Дыхание было ровно, губы не шевелились, рука, прикрывающая половые органы, не двигалась. Джин еще немного постоял возле кровати, потом слегка прикоснулся к голой ноге.

— Все будет в порядке, Чарли, — сказал он едва слышным шепотом. — Это моя личная исповедь. Ни к кому другому она не имеет никакого отношения.

Еще немного он постоял, наблюдая за спящим братом, потом вышел из комнаты.

Отец Келли не удивился, что Юджин О’Брайн пришел к нему в шесть часов утра. Он понимал, что молодому семинаристу, приехавшему в первый раз домой на каникулы, может быть очень даже не по себе. Мальчик все еще жил по семинаристскому режиму. Его присутствие осветило мрачноватую темноту обители св. Симеона.

Ясно было, что Юджин чем-то расстроен. Отец Келли понимал: мальчик приехал домой. Возможно, это его первые сомнения. Он колеблется. Сомневается в том, правильный ли сделал выбор. Но именно поэтому их и отпускают домой на каникулы. Все должны пройти через это. Он улыбнулся, кивнул и пригласил мальчика следовать за ним.

Не задумываясь о том, что делает, Юджин начал помогать священнику облачаться в его одежды, чем облегчил труд служек, которые пришли к утренней мессе. Они с радостью покинули помещение, когда отец Келли сделал знак, чтобы они уходили. Шесть часов — ведь это такая рань.

Отец Келли сам не так давно закончил семинарию. Он помнил первые дни, недели и месяцы своего пребывания там. Свои сомнения, страхи. Как мог он возомнить, что быть священником — его призвание? Все семинаристы проходят через это. Некоторые не выдерживают и бросают семинарию, другие находят в себе внутренние силы и с Божьей помощью продолжают учиться.

Закуривая первую сигарету, наливая первую чашку кофе, отец Келли сделал жест рукой, приглашая мальчика сесть на стул.

— Ты пьешь кофе, Джин?

— Нет, спасибо, отец.

Священник сделал глубокую затяжку, доставившую ему большое удовольствие, задержал дым на некоторое время в горле, потом выпустил его через нос. Он пил горячий черный кофе, и по мере того как никотин и кофеин проникали в кровь, мысли его становились чище, работа мозга активизировалась.

— Ну, хорошо, Джин. Ты хочешь поговорить со мной. Я готов. Давай поговорим.

Мальчик, который от природы был бледным, стал белым как платок. Его бесцветные глаза остекленели. Даже губы побелели от напряжения. Светлые волосы, прямые и блестящие, похожи на нимб.

Рассеянно Джин прикоснулся своими тонкими, длинными пальцами к губам, потом провел рукой по подбородку. Он явно был в замешательстве, и отец Келли решил помочь ему:

— Тяжело тебе, сынок, не так ли? В семинарии очень строгая дисциплина, весь день ты под надзором. И вдруг приезжаешь домой и снова оказываешься на свободе. С тобой твои родители, братья и сестры, твои друзья. Все семинаристы через это проходят, они чувствуют то же, что чувствуешь ты, когда приезжают домой на каникулы в первый раз.

— Отец, я хочу исповедоваться.

Это не удивило священника. Конечно же, у мальчика могло возникнуть желание исповедоваться. Он хотел рассказать о своих сомнениях, о том, что он считает себя недостойным быть священником, о том, что совершил большую ошибку, что его обуяла гордыня, и он возомнил, будто это его призвание.

— Хорошо, Юджин, — он хотел встать. — Пойдем в исповедальню.

Мальчик покачал головой:

— Это не то, что вы думаете. Мне надо поговорить с вами с глазу на глаз. Я хочу видеть ваше лицо во время разговора.

Отец Келли кивнул:

— Как хочешь. Но это все-таки исповедь, ведь так?

— Да, отец.

Пока они читали молитвы, любопытство священника все возрастало. Мальчик был чрезмерно напряжен и перевозбужден. Похоже, это не то, чего он ожидает.

Юный семинарист сидел совершенно прямо, не прикасаясь к спинке стула. Его дыхание было учащенным, как у бегуна. Взгляд бегал по сторонам, а потом, после того как мальчик, очевидно, решился, остановился на лице отца Келли. Юджин смотрел прямо в глаза.

— Отец, вчера вечером я убил человека.

В комнате вдруг стало очень тихо. Тишина нарушалась только прерывистым дыханием Джина. Отец Келли моргнул и непроизвольно улыбнулся. Но мальчик был не из шутников. Джин был всегда серьезным человеком, по крайней мере в отношениях с ним.

Мальчик был так напряжен, что, казалось, может сломаться при прикосновении к нему. Только глаза светились ярким огнем.

— Юджин, о чем ты говоришь? Кого ты убил вчера вечером? Успокойся. Скажи, что ты имеешь в виду?

И Юджин рассказал о том, что случилось, ничего не сочиняя и не добавляя, — он поведал отцу Келли правду.

Священник почувствовал, что у него трясутся руки, и теперь уже участилось его дыхание. Мальчик говорил всего несколько минут, потом замолчал и стал ждать, что скажет отец Келли. Юджин казался холодным и полупрозрачным, как кусок льда.

Отец Келли подался вперед и прикоснулся к руке мальчика, лежащей на ручке кресла. Рука была холодная и безжизненная, как полено.

— Джин, я хочу, чтобы ты выслушал меня. Чтобы ты внимательно выслушал меня. Хорошо?

Мальчик кивнул, другого выхода у него нет. Он сделал то, что сделал. Все было кончено. Он сам был конченым человеком.

— Вчера вечером, после одиннадцати часов, меня вызвали в полицейский участок и сказали, что я должен совершить обряд над умершим человеком. Этим человеком был Вальтер Сташев.

Мальчик вздрогнул и открыл рот. Значит, убийство было. Мужчина — мертв. Все это не сон, а произошло на самом деле.

— Послушай, Джин. Я пошел с полицейским и сделал все, что полагается. И там увидел Стэнли Пейсека, который стоял возле обезображенного, окровавленного тела. Он орал во все горло, как последовал за Сташевым, когда тот вышел из таверны, где они ссорились, а потом проломил ему череп лопатой. Целая толпа свидетелей, бывших в таверне во время ссоры, подтвердила его слова. Пейсек, по-видимому, был все еще пьян, но его собутыльники утверждали, что слышали, как он угрожал своему другу. Он во всем признался, Юджин, и есть свидетели, которым нельзя не верить.

— Кто они, отец? Что вы имеете в виду?

— Два полицейских, возвращаясь с Батгейт-авеню, где случилось какое-то происшествие, проезжали мимо этого холма, который вы, мальчишки, называете Змей-горой, и они видели Стэнли Пейсека. Они видели, как он убивает Сташева. Как он ударил его лопатой по голове.

— Они это видели?

— Они видели, как он убивал, Юджин.

Мальчик потерял сознание и упал бы на пол, если бы отец Келли не подхватил его. Держа Юджина на руках, священник поразился, какая развитая мускулатура у него была, хотя на вид мальчишка довольно изящен. Он аккуратно опустил Джина на пол, подложил ему под ноги телефонную книгу, расстегнул куртку и рубашку. Он поднес к носу мальчика холодный, горьковатый кофе, запах которого привел мальчика в чувство.

— Лежи спокойно, не пытайся встать. Дыши глубже, сынок, не шевелись. Сейчас все будет хорошо.

Когда Юджин пришел в себя, отец Келли усадил его в кресло, дал чашку кофе и стал с интересом наблюдать, как лицо мальчика, казавшееся таким безжизненным, начинает оживать.

Наконец, сидя напротив мальчика, священник заговорил тихим голосом.

— Этот Сташев, он был никчемным человеком. Он был пьяницей, грубияном и самодуром. Пейсек точно такой же. Они — два сапога пара, — глаза отца Келли сузились, и, впервые за все время разговора, Юджин отвел взгляд.

— Есть что-то еще во всей этой истории, что беспокоит тебя? — когда мальчик кивнул, священник продолжил: — Может, будет лучше для нас обоих, если мы пройдем в исповедальню? Хорошо. Иди первым, я последую за тобой.

В знакомой, уютной темноте исповедальной, Юджин О’Брайн старался подавить в себе какие-то неприятные сексуальные позывы. Он уже освободился от чувства отвращения, которое испытал после физического контакта с этим полуживотным типом, с этим монстром. Но он чувствовал, что его душе грозит смертельная опасность из-за прихотей его плоти. Казалось, в нем борются два человека, каждый из которых хочет господствовать над другим. Джин знал, что он умный человек с сильными религиозными наклонностями. Но порой ни его ум, ни религиозный пыл не могли противиться прихотям плоти. Он хотел бы умертвить свою плоть, которая толкала его к отречению от самого себя и к погибели. Эта раздвоенность была непереносима.

Молодой священник понимал его. Все это ему знакомо. Молодые люди во все времена губили себя и свои души, вступая в противоестественные связи.

Церковь рекомендовала таким молодым людям поскорее жениться, а юным семинаристам побольше молиться, принимать холодный душ, заниматься спортом и просить помощи у Бога. Все это им доступно. Нужно только честно признаться в пороке и бороться с ним.

— Ты действительно хочешь стать священником, Юджин?

Чистый монашеский голос по другую сторону разделявшей их решетки звучал уверенно. Его призвание было даровано ему высшими силами.

— Другого мне не дано, отец.

Священник спросил, хочет ли он еще в чем-либо исповедоваться: нарушении долга, недостатках, уклонении от своих обязанностей. Он понимал, что причиной страданий мальчика было тщеславие. Само его желание унизить себя продиктовано тщеславием. Он уже встречался с подобным. Знал, что Юджину придется многое преодолеть в себе. Но также знал, что мальчик на правильном пути. И хорошо, что он находится среди иезуитов.

Прежде чем отпустить ему грехи, отец Келли сказал:

— Я думаю, Юджин, что ты вернешься в семинарию. Мне кажется, тебе поскорее нужно возвращаться туда.

— Да, отец. Да. Я хочу вернуться.

Выйдя из церкви и направляясь к своему домику, чтобы наконец позавтракать, отец Келли обернулся и посмотрел на коленопреклоненного мальчика, шепчущего молитвы, замаливавшего свои грехи. Он ждал какого-то знака, подтверждения того, что поступил правильно. Его вдруг осенила мысль, что Юджину О’Брайну это испытание ниспослано свыше. В этом мальчике он чувствовал какую-то страстность, которая позднее будет направлена в нужное русло и послужит прославлению имени Божьего.

Он все более убеждался в этом. Отец Том Келли перекрестился, прочел короткую молитву и покинул темные, таинственные пределы церкви св. Симеона. Его ждал завтрак.

Данте удивляло, что его вовсе не волнует смерть Вальтера Сташева. Он видел Бена и Чарли, которые бросались друг в друга снежками, и Уилли, стоящего в стороне. Все поглядывали в сторону 181-й улицы, поджидая его. Он должен рассказать им, как разворачиваются события.

Он прошел мимо составленных в треугольник лавок, которые находились одновременно на авеню Антони, 181-й улице и Гранд-Конкорсе. Смахнул снег со скамеек и сел на спинку одной их них, поставив ноги на деревянные перекладины. Ребята смотрели на него и ждали, что он им скажет. Он понял, что никто еще ни с кем не говорил о случившемся, после того как они разошлись по домам вчера вечером.

Данте сразу взял быка за рога:

— Уилли, твой отец сделал то, в чем его обвиняют?

Уилли Пейсек выпрямился, выпятил грудь, поднял голову. Он кивнул и ухмыльнулся:

— Да, прямо на глазах у полицейских, чертов дурак.

Чарли и Бен обменялись взглядами, а потом посмотрели на Данте.

— Что он делал конкретно, Уилли?

— Ты же сам знаешь. Об этом писали в утренних газетах. Он стоял над Сташевым и молотил по нему лопатой, крича при этом во всю глотку: «Умри, негодяй, я же сказал, что убью тебя». Тогда полицейские выскочили из автомобиля, и они видели, как он проломил Сташеву череп лопатой. А полицейским он сказал: «Вот видите, я же сказал этому негодяю, что убью его, и сделал это».

Уилли пританцовывал на месте, прыгал с ноги на ногу. Наверно, потому, что у него мерзли ноги, но со стороны могло показаться, что он веселится. Он окинул ребят взглядом и пожал плечами, как бы говоря: ну и что такого, подумаешь. Что-то во взгляде Бена Херскеля заставило его прекратить свой танец.

Бен был гораздо выше ростом всех остальных. На нем не было шапки, и ветер развевал волосы. Он вел себя отстраненно, как кто-то осведомленный о событиях, но не вовлеченный в них. Будто непричастен к тому, что произошло. Он пристально смотрел на Уилли, как на любопытное, странное, непонятное существо.

Уилли глубоко вздохнул и попытался вовлечь Бена в то, что случилось.

— Слушай, Бенни, а у евреев когда-нибудь исповедуются?

Бен засунул руки еще глубже в карманы вельветовых штанов и не ответил.

Тогда Уилли повернулся к Данте:

— Черт возьми, а не хочет ли этот парень пойти и разболтать про все? Может, он собирается назвать кое-какие имена, и все такое. От этих евреев, знаете, всякое можно ожидать.

Бен не проронил ни слова.

Данте сказал:

— Уилли, нам всем надо забыть о том, что произошло. Мы там не были, — он обвел взглядом всех ребят, и они согласно кивали головами. Бен надул щеки. Он как бы спрашивал: где мы были?

— Да, но как насчет брата Чарли? Этот парень собирается стать священником.

Чарли вынул руки из карманов куртки. Его красные от холода, закоченевшие пальцы схватили Уилли за воротник куртки.

— Мой брат к этому не имеет никакого отношения. И тебе до него не должно быть дела. — Он повернулся к Данте: — Он уехал назад в семинарию сегодня днем.

— Кто хочет высказаться? Уилли, ведь твоего отца арестовали. У тебя есть что сказать нам? Сейчас самое время.

Уилли ухмыльнулся, и это была довольно зловещая ухмылка.

— Хорошо. Тогда покончим с этим. Согласны?

Данте протянул руку, и все положили руки одна на другую. Бен вдруг выхватил свою и повернулся к Уилли:

— Запомни, Пейсек. Что касается тебя, то я остаюсь при своем мнении. Для меня ты всегда был и останешься таким же дерьмом, как этот Сташев или твой старик. Так что держись лучше от меня подальше. Я тебя не знаю и знать не хочу.

Он резко повернулся и пошел в сторону закусочной своего отца.

Уилли смотрел ему вслед. Его лицо исказила злоба.

— Чертовы евреи, все они одинаковые, — сказал он.

— Да? — спросил Данте. — Догони-ка Бена и скажи ему это. Давай, Уилли.

Уилли пнул ногой кусок льда. Ему не нужно было смотреть в глаза ребятам. Он понимал, что в их отношении к нему ничего не изменилось. В тот вечер он не стал ближе им, не стал их другом.

— Мне нужно идти. Меня ждет работа, — сказал он и пошел прочь, не оглядываясь.

Дэнни и Чарли направились вместе к Гранд-Конкорсу. Они смотрели, как мимо них по великолепной главной улице Бронкса проносятся автомобили. Наконец Данте сказал:

— Что ты обо всем этом думаешь, Чарли?

— Черт, я не знаю.

— Я хочу сказать, какие у тебя чувства после того, что мы сделали?

Чарли пожал плечами, не спеша с ответом. Он хотел, чтобы Данте первым высказался по этому поводу.

Черноволосый мальчик заговорил тихим, рассудительным голосом:

— Ты знаешь, что мне кажется очень странным? Не случившееся с отцом Уилли. А то, что я не испытываю никаких чувств. Я ничего не чувствую.

Чарли громко выдохнул и присвистнул. Он ощутил, как холодный пот выступил на его спине:

— Черт возьми, Дэнни. Со мной происходит то же самое. Ведь мы должны по идее испытывать угрызения совести или что-то в этом роде.

— Чувство вины, ты имеешь в виду? — он пожал плечами. — Я не знаю, что мы должны испытывать. Знаю только, что чувствую лично я. Или лучше сказать — не чувствую. Я вообще ни фига не чувствую.

Чарли облегченно кивнул:

— Я думал, может, я какой-то ненормальный. Я хочу сказать, что этот Сташев был порядочным негодяем. Он все время приставал к ребятам. Черт побери, мой старший брат, Джон, когда приехал из Бруклина навестить нас в прошлом году, спросил меня, увидя Сташева, переходящего улицу, не пристает ли тот ко мне. Я спросил, что он имеет в виду. Но он только сказал, чтобы я поосторожней был с этим мужиком. Думаю, все знали, кто он такой.

— Он был вонючий козел. И знаешь, отец Уилли ничем не лучше.

— Так что же ты решил?

Данте съехал со спинки скамейки, уперся ногами, обутыми в тяжелые зимние ботинки, в мокрый снег и сел на скамейку. Чарли стоял перед ним.

Данте потер свои полные красные губы большим пальцем руки в кожаной перчатке и сказал:

— Так что насчет Джина?

— Джин ходил к отцу Келли вчера утром. Они разговаривали. Отец Келли сказал, что был на месте преступления. Его привели туда полицейские, чтобы он отпустил грехи этому негодяю. Он сказал, что убил Сташева отец Уилли. Полицейские это сами видели. Потом Джин уехал в семинарию.

— Ты не думаешь, что отец Келли заставит его вернуться, если… ну, ты знаешь… если…

Чарли сжал руку в кулак и шутя ткнул им Данте в плечо:

— Что ты имеешь в виду?

— Я считаю, что все это безумие. Абсолютно все. Мне кажется, этого вовсе не было. Ничего не было. Нас там не было.

Чарли нахмурился и пнул ногой льдинку, размышляя о чем-то. Наконец он сказал:

— Дэнни, а как насчет Меган?

— А при чем тут Меган?

Чарли быстро заверил Дэнни, что, конечно, она ни при чем.

— Я не это имею в виду. Я хочу сказать…

Дэнни говорил тихо, тщательно подбирая слова. Было такое впечатление, будто он внезапно стал взрослым. В его голосе слышалась недетская уверенность. Чарли смотрел на него и слушал внимательно.

— О Меган надо забыть. Ее не было на горе. Она не каталась с нами на санках. Мы встретили ее только на Рай-авеню, когда возвращались домой. Твоя двоюродная сестра к этому делу непричастна. Договорились?

Чарли кивнул. Он вздохнул с облегчением:

— Я поговорю с ней и…

— Я уже поговорил с ней, — сказал ему Данте. Я виделся с Меган сегодня утром.

— А как насчет этого засранца, Уилли?

Данте пожал плечами:

— Не думаю, что нам следует волноваться по этому поводу. Ему здорово повезло. Он разом отделался от двух негодяев, которые портили ему жизнь. Так что давай забудем об этом, Чарли. Хорошо?

— Разве можно такое забыть?

Данте нагнулся, скатал снежок, бросил его в сторону Гранд-Конкорса, а затем повернулся к Чарли:

— Думаю, мы должны забыть. А ты как считаешь?

— Да, я тоже так думаю.

— Мне кажется, нам больше не нужно об этом говорить. Никогда. И ни с кем.

Чарли кивнул, затем взглянул прямо в темные глаза Данте:

— Дэнни, ты считаешь, что мы убили этого мужика?

Данте Данжело в упор посмотрел на Чарли. Лицо его ничего не выражало. Он пожал плечами:

— Какого мужика?

Когда Стэнли Пейсек сидел в тюрьме «Синг-Синг», ожидая смертной казни, жильцы дома в первый раз за все время проявили к его сыну Уилли знаки уважения.

Он помогал матери, трудился упорно и выполнял такую физическую работу, что просто удивил всех жильцов. Раньше был хулиганистым пацаном, общаться с которым хорошим детям запрещали, но теперь его начали ставить в пример. Его посылали с разными поручениями, он приносил покупки из магазинов, выносил мусор, подносил сумки.

Уилли делал все, чтобы выжить и заработать какие-то деньги.

Его мать привыкла к тому, чтобы мужчины командовали ею, говорили бы ей, что и когда делать. Мужчины отдавали ей приказы, насмехались и издевались над ней. В этом отношении Уилли очень быстро заменил и отца, и Вальтера Сташева.

По его инициативе — по правде говоря, она была рада угодить сыну — четверо белокурых детишек, два мальчика и две девочки, были отданы в католический интернат, находящийся в Нануэте, неподалеку от тюрьмы, где их отец ждал смертной казни. Дома теперь остались только Уилли, мать и маленький Миша. Такой тишины и покоя в семье никогда не было.

— Мужиков в дом не приводи, — сказал он матери тихим, но уверенным голосом. — И не вздумай ходить по барам. Если хочешь, чтобы я оставался здесь и помогал тебе, ты должна хорошенько кормить меня. А если не будешь делать, как я говорю, уйду отсюда, а тебя и маленького придурка выбросят на улицу. Делай то, что я говорю, тогда буду помогать тебе. Поняла?

Мать вытерла потное красное лицо и кивнула. Она начала было что-то говорить, типа того, как же ей жить без мужчины, мол, Уилли этого еще не понимает, она же женщина. Но слова застряли у нее в горле, после того как Уилли сказал:

— Если будешь перечить мне, то вмиг окажешься на улице.

Она поняла. Чтобы выжить, ей надо слушаться сына. Да и жизнь будет полегче без этих двух мужиков, которые постоянно приставали к ней, ссорились и дрались.

И все же она скучала по тем временам, когда ее желали сразу два мужика. Это сильно возбуждало. Что ж, подождем, увидим. Пока что она будет делать то, чего требует Уилли. Она только теперь стала понимать, как ее сын похож на отца.

Если он полагал, что общая тайна связывала его с ребятами и делала их друзьями, то сильно ошибался. Он оставался для них все тем же чужаком, а теперь к тому же у него не хватало времени, чтобы общаться с ними. У него была своя жизнь.

Почти ничего не изменилось в отношении к нему школьных учителей. Сестра Мэри Франсез считала, что ничего толкового из него не выйдет. Яблоко от яблони недалеко падает.

Однажды, заметив какую-то ошибку в его сочинении, она нагнулась к нему и прошептала злобно;

— Ты кончишь так же, как твой отец, Уильям Пейсек.

Вместо того чтобы прижать голову к тетради, сгорбившись в ожидании удара по голове, мальчик спокойно положил ручку и выпрямился. Он так посмотрел на нее, во взгляде была такая ненависть, что сестра тотчас в испуге отпрянула.

Его тонкие губы, прикрывающие серые зубы, исказила ужасающая судорога. Он сказал тихо, чтобы только она могла услышать:

— Держись от меня подальше, сестра.

Она отскочила и оглянулась по сторонам. Никто не слышал их разговора, никто не смел поднять головы от тетрадей.

Она повернулась к окну и незаметно перекрестилась. Ей стало ясно, что мальчиком овладел злой дух.

В какой-то степени сестра Мэри Франсез была права.

В конце октября 1936 года Уилли Пейсек обратился к отцу Келли с просьбой отпустить его из школы на два дня. Он с матерью и братьями-сестрами должен поехать за город, в тюрьму, где находится отец, чтобы увидеть его в последний раз.

Разумеется, отец Келли, да и все в школе, в районе, в Бронксе, в городе и, наверное, в целом мире, знали, что его отца должны казнить за убийство Вальтера Сташева.

Отец Келли пожал руку Уилли, похлопал его по плечу, спросил, все ли у того нормально.

— У меня все замечательно, — ответил мальчик.

Он был просто груб, а отец Келли думал, что Уилли проявляет мужество. Священник сунул в руку ему пару долларов:

— Купи своим братьям и сестрам что-нибудь вкусненькое. Хот-догов или леденцов.

Конечно. А как же, обязательно, черт возьми.

Остальные ребята не знали, как вести себя по отношению к Уилли, поэтому решили просто не замечать его. Они и раньше практически игнорировали его. Всегда так было.

Однако Данте Данжело был исключением. В школе его звали Большой шишкой — он был выше ростом, чем любой старшеклассник, с ним считались. Все давалось ему очень легко.

— Послушай, Уилли.

Дэнни нагнал его.

— Завтра ты едешь в тюрьму, а?

Уилли вытянул шею и процедил сквозь зубы, как это делают крутые парни в кино:

— Да, надо повидаться со стариком перед казнью.

Дэнни улыбнулся:

— Что ж, я только хотел сказать… я… Я тебе сочувствую.

— Ты мне сочувствуешь? Мне? Мне не надо сочувствовать, Дэнни. Все мои несчастья уже позади, мальчик. Понятно?

Красивое смуглое лицо Дэнни не выражало никаких эмоций, его черные глаза в упор смотрели на Уилли. Он легонько ткнул мальчика кулаком в плечо:

— Ну, будь здоров, Уилли.

И пошел к своим друзьям, которые баловались баскетбольным мячом, поджидая своего кумира.

Никто из ребят, кроме Дэнни, не общался с Уилли, который ощущал как бы невидимый барьер, существующий между ним и мальчишками. То, что он был с ними в ту холодную ночь, став на время членом их братства, теперь не играло роли.

Этот чертов голубой Юджин вернулся в свою семинарию. Чарли О’Брайн никогда не имел своего мнения, а его двоюродная сестра, желающая походить на мальчишку, когда-нибудь точно попадет в настоящую беду. Что касается этого еврея, что ж, пусть он здоровый парень и все такое, но он всего лишь еврей, и раньше или позже кто-нибудь научит его тому, что это значит.

Все они жили так, как и раньше. Только в жизни Уилли произошли большие перемены. И эти перемены были к лучшему.

Последняя встреча с отцом должна стать событием, которое он будет потом долго вспоминать.

Уилли уселся на последнем сиденье. Он сказал матери, чтобы она с детьми, отданными в интернат, и Мишей, который был явно возбужден этой поездкой на автобусе, села впереди. Интернатских им выдали, как положено, одетых в матросские костюмчики и белые рубашечки. Мать тоже приоделась по такому случаю. На ней было ее лучшее платье — длинное, украшенное крепом и расшитое розами.

— Твоему отцу нравится это платье, — сказала она Уилли.

Конечно. Конечно. Можно подумать, что старый негодяй когда-либо обращал внимание, во что она одета. Конечно, мама. Платье красивое. А завивка-перманент вообще класс. Вся голова в тугих локонах. Лицо потное, глаза слезятся, потому что, когда подруга завивала ее, туда попали химикалии.

— Хочу выглядеть красивой, пусть отец полюбуется, — сказала она ему. От матери противно пахло, и он поморщился.

Миша с восхищением рассматривал своих светловолосых братьев и сестер. Он не понимал, кто они такие.

— Он ест, положив руки на стол, мама, — жаловалась худенькая блондинка. — У него нет никаких манеров.

— Манер, — поправила сестра, которая была на год старше, и глубоко вздохнула.

Белокурые мальчишки ничего не говорили. Они общались между собой посредством особых сигналов: подмигивали друг другу, поднимали вверх брови, жестикулировали, поводили плечами.

Боже, вся семья раз в жизни приоделась. И для чего? Чтобы присутствовать на казни.

Нет, детям, конечно, не позволят смотреть на то, как происходит экзекуция, но им разрешат проститься с отцом. Сестры в интернате им все рассказали. А на следующий день состоятся похороны на небольшом католическом кладбище неподалеку от тюрьмы. Ибо он раскаялся, сказала торжественно его старшая дочь.

Эта могла быть монашкой, подумал Уилли. У нее подходящие губы — тонкие и плотно сжатые. И она любит присматривать за другими детьми, шлепать их и шипеть на них, так громко, чтобы все слышали. Она очень любит поучать других.

Черт возьми, он не видел их около года, и совершенно забыл, как они выглядели. Они стали на вид аккуратнее, чище, немного подросли и прибавили в весе, но все еще походили на персонажей мультфильмов — у них были прямые, как солома, волосы, бледно-голубые глаза. Уилли не подпускал их к себе. Держитесь от меня подальше, напоминал он время от времени, не подходите ко мне, вот и все. Девочки дулись, мальчишки обменивались тайными знаками.

Уилли смотрел в окно, наблюдая, как меняется пейзаж. Город кончился, пошли бесконечные поля. Он видел домики, расположенные на высоких холмах, поодаль от шоссе, и ему хотелось знать, что за люди живут в них и работают на фермах, которые разбросаны тут и там. Они проехали мимо мальчика, стоящего возле почтового ящика, установленного на двух столбах. Мальчик встретился взглядом с Уилли и махнул ему. Руки Уилли лежали на коленях. Маленький дурачок, наверное, только тем и занимался весь день, что махал проезжающим в автобусах, которым было на него наплевать.

Может быть, все его отданные в интернат сестры и братья когда-нибудь женятся и выйдут замуж за каких-нибудь деревенских дураков и дурочек. Они станут жить в деревне, у них появятся собственные дети, которые будут махать людям, проезжающим мимо в автобусах. На большее у них ума не хватит.

Его мать что-то говорила. Голос у нее был жужжащий, завывающий. Она сидела в окружении этих идиотских детей, рассказывая о своей жизни посторонним людям.

Она разговаривала с женщинами, которые ехали навестить своих мужей, братьев, отцов, сыновей, сидящих в тюрьме «Синг-Синг». Мать была в центре внимания, все слушали только ее. Женщины, как завороженные, смотрели на нее — ведь совсем скоро ее мужа казнят. Его поджарят сегодня вечером, а ей и детям отдадут труп, который они должны будут похоронить завтра.

Мать была как кинозвезда. Уилли как бы смотрел какой-то фильм с ее участием. Он чувствовал себя очень отстраненно от того, что происходило. Но если бы это был его фильм, то в центре была бы не эта глупая, большая, жирная и потная баба, которая болтала буквально без умолку, совершенно не контролируя себя.

Уилли не мог с уверенностью сказать, кто стал бы играть ведущую роль в его фильме. Только не он сам — ему не хотелось играть роли. Он предпочитал наблюдать. Он был холодный, отчужденный наблюдатель. Хотел бы контролировать события, направлять их, заставлять людей действовать по его сценарию и говорить то, что он хочет. А мать мог запросто выкинуть из автобуса. И пусть она бродит по этим пустынным полям, надеясь, что ей встретится какой-нибудь глупый фермер, который захочет выслушать историю ее жизни. Она расскажет ему о своем муже и любовнике и о том, как произошло это убийство.

Боже, как мог он родиться у таких ничтожных людей?

В тюрьме их отделили от других посетителей. В конце концов, они же были родственниками осужденного на смерть. Детям дали по бутылочке кока-колы, по сэндвичу и по пакетику леденцов за один цент. Все, что оставалось от них, доедала мать, отмахиваясь от предложенной ей пищи. Нет, она слишком огорчена, как можно есть в такую минуту?

И вдруг, в приступе любопытства, она спросила, чем накормили ее мужа в последний раз. Охранник удивился. Он и сам не знал. Но она может сама спросить у мужа во время встречи. Может быть, она хочет сначала поговорить с ним наедине? Или они пойдут к нему всей семьей? Решать ей.

Мать была в затруднении. Ей было трудно принять решение, и она заплакала.

— Приведите его сюда к нам, — сказал Уилли.

Охранники обрадовались тому, что кто-то в семье взял на себя ответственность за принятие решений. Они поняли, что от женщины можно ждать одних неприятностей. А дети вели себя хорошо. Старший сын, кажется, умный мальчик и умеет держать себя в руках.

Нет, все не так, как в фильме Кэгни-О’Брайн-Богарта. Воздух в тюрьме был тяжелый, спертый. Проходя мимо камер с решетками, Уилли дотрагивался рукой до гладкого железа. Его восхищала крепость стали, ее толщина и прочность. Охранники сопровождали их. Двое шли впереди, один рядом с матерью, держа ее под руку, и еще двое шли возле детей, пытаясь отвлекать их внимание, чтобы они не думали о том, где находятся. Ведь это было самое ужасное место на земле.

Уилли впитывал в себя особенности этого заведения — звуки, запахи и все такое. Оно было расположено на краю света и все состояло из бетона и стали. Ему необходимо было расслабиться и покончить с клаустрофобией,[2] которая начала его одолевать. Если бы кто-то увидел, что он боится, его бы отвели к остальным детям. Ему сказали бы, чтобы он не переживал так сильно, не расстраивался бы, скоро, мол, все это закончится. Ему предложили бы бутылочку кока-колы.

Нет, он не покажет вида, что ему не по себе.

Он слишком долго ждал этого дня.

Мать отпрянула в сторону. Нет, она не хотела идти к мужу одна.

Она хватала то одного, то другого ребенка. Все они старались избежать ее объятий.

— Приведите его сюда, — сказал Уилли. — Есть у вас специальная комната для таких свиданий?

Охранники переглянулись. Старший охранник кивнул.

Комната была маленькая. Стены покрашены в зеленый цвет, на окнах решетки. В центре комнаты стоял длинный стол, а около стены — скамейки. Дети сели на скамейку под окном. Уилли стоял возле матери, которая опиралась рукой о стол. Она так сильно дрожала, что Уилли опасался, как бы она не упала. А упала бы прямо на него.

Они не узнали Стэнли Пейсека. Он постарел и поседел за месяцы, проведенные в тюрьме. Его худые, впалые щеки гладко выбриты. На нем были очки в железной оправе. Его редкие волосы аккуратно причесаны мокрой расческой. Серая рубашка ему великовата. Воротник свободно облегал морщинистую шею. Штаны, также серого тюремного цвета, были ему слишком коротки. Из-под них виднелись белые носки. Он стоял некоторое время неподвижно и вдруг уронил Библию, которую держал в руках.

Мать Уилли вскрикнула, рванулась вперед, подняла с пола Библию, пылко поцеловала ее и подала своему мужу.

— Стэнли, — сказала она, сомневаясь, что перед ней ее муж, — это ты?

Маленький человечек кивнул, протянул руку и прикоснулся к щеке своей жены.

— Да. Это — я, — сказал он. Он, казалось, был весьма смущен. Он стеснялся этих очков, своего свежевыбритого лица и опрятного вида.

А потом все пошло так, как и предполагал Уилли. Мать бросилась к мужу, чуть не сбив его с ног. Она кричала и ревела. Лицо покраснело и распухло от слез.

Муж сдерживал ее изо всех сил. Охранники помогали ему. С женщиной определенно случился припадок.

— Все хорошо, все хорошо, все хорошо, — повторял приговоренный к смерти.

Дети молча стояли в стороне. Они все видели, но лица их ничего не выражали. Они привыкли к тому, что мать впадает в такое состояние. Единственное, чем это отличалось от обычных семейных сцен, было то, что отец совершенно спокоен. Обычно он приходил в ярость и начинал колотить всех подряд. Они впервые видели, как этот человек держит мать в своих объятиях, пытаясь успокоить ее.

Кто-то принес кружку воды. Рыдающая женщина села на стул, выпила воды, не отрывая взгляда от призрака, который когда-то был ее мужем. Она вскрикивала и моргала глазами. Она знала этого человека всю жизнь, имела от него детей, и вот теперь видит его в последний раз.

— Итак, — сказал отец, когда в комнате стало потише. Он поднял вверх обе руки, в которых все еще была Библия. — Подойдите попрощаться с отцом, дети.

Охранникам он сказал:

— Они прелестные создания, не так ли?

Один за другим интернатские дети подходили к отцу, подставляя ему щеки для поцелуя, позволяя ему прикоснуться к себе.

— А Миша? Где же мой младшенький?

— Он в соседней комнате. Он слишком мал, — сказал Уилли. Его глаза встретились с глазами отца, которые нелегко было разглядеть за толстыми стеклами очков. Впервые Уилли дал понять отцу, что теперь он главный в семье.

— Но это же в последний раз, — сказал отец неуверенным голосом. — Он увидит отца в последний раз.

Мать опять начала кричать и биться головой о стол. Охранники встревожились. Эта женщина могла ранить себя или кого-нибудь еще.

— Мама, — сказал Уилли, и его худые, сильные руки схватили ее за мясистые плечи. — Прекрати сейчас же, или его уведут. Мама?

Она посмотрела на него, кивнула и вытерла лицо руками. Щелкнув пальцами, Уилли потребовал у охранников новый носовой платок. Отец вынул из кармана большой, темный утиральник. Он был такого же серого цвета, как и тюремная одежда.

Он протянул его Уилли.

Уилли улыбнулся и кивнул.

Через несколько минут мать успокоилась. Охранники принесли кофе и кусочки пирога. Мать улыбнулась им: они были так любезны. Дети с удовольствием ели пирог. Мальчики чавкали, девочки следили за их манерами. Один из охранников принес в комнату Мишу. Маленький, ничего не понимающий мальчик. Рот его был набит сдобой, под носом — белые усики: он пил молоко. Он совсем потерялся. В комнате находились какие-то красивые дети, мужчины в форме, мать махала ему, чтобы он шел к ней, худой человек в очках называл его по имени и манил к себе. Миша выронил булочку и прислонился к стене. Правая рука его полезла в карман, и он начал энергично теребить свою письку.

Мать бросилась к нему с криком:

— Грязная скотина, даже здесь ты хочешь этим заниматься. Свинья, свинья, свинья.

Прежде чем охранники успели среагировать, Уилли подлетел к испуганному мальчику и подхватил его на руки. Он крепко прижал Мишу к груди. Тот дрожал, вскрикивал и задыхался. Охранники сопроводили Уилли с Мишей на руках в другую комнату. Уилли поставил ребенка на ноги, похлопал его по щеке.

— С ним все будет в порядке. Я же говорил вам, что мальчик должен оставаться здесь.

Мише он сказал:

— Все в порядке, малыш. Вот тебе пирожное, ешь спокойно. Ты в безопасности, понял?

Большие, круглые, бесцветные глаза смотрели на брата. Большая голова покачивалась, как цветок на стебле. Он потянулся к пирожному. Один из охранников поднял его и усадил на стул.

— С ребенком все в порядке? У него что, бывают припадки? Может быть, позвать врача? — спросил охранник.

— Не пускайте его к отцу, вот и все, — сказал Уилли и посмотрел на младшего брата, который улыбнулся ему. — Вот видите. Ему на все наплевать. Он уже не помнит, что с ним случилось. У него нет мозгов, вот в чем его беда. Но если вы оставите его в покое и дадите ему пирожное, он будет счастлив.

Охранник посмотрел на Мишу, потом на Уилли.

— Тебе лучше знать, — сказал он.

— Да, — сказал Уилли. — Уж я-то его знаю.

Наконец пришло время заканчивать свидание.

Охранники предложили мужу и жене остаться на некоторое время наедине. Это было, разумеется, ошибкой. Она истерически кричала, потом упала в обморок, ударившись при этом головой о край стула. Медсестра стала приводить ее в чувство, а Стэнли увели в камеру.

Семья расположилась в комнате для гостей, откуда их должны были отвести в общежитие, где они переночуют. С матерью разговаривал священник. Уставшие дети тихонько сидели на стульях.

Уилли подошел к старшему охраннику с симпатичным лицом, тому самому, который был скорее обеспокоен поведением Миши, чем возмущен им.

— Послушайте, — сказал Уилли, глядя прямо в глаза седовласого охранника, чье лицо было сплошь в морщинах. — Вы знаете, что я старший в семье? Я должен теперь заботиться о них всех. Мне бы хотелось попрощаться с отцом наедине, как мужчине с мужчиной, потому что теперь мне придется возглавить семью. Что вы на это скажете? У меня не было возможности поговорить с ним, он все время общался только с матерью.

Слова худенького мальчика были так трогательны, что охранник не мог отказать ему. Он знал, что во время последнего свидания не будет ни истерик, ни обмороков, ни рыданий. Он посмотрел на Уилли, потом на детей и, наконец, на плачущую женщину. Можно было оказать мальчику эту небольшую услугу. Потребовалось всего несколько минут, чтобы договориться об этом по телефону с начальством, после чего охранник открыл тяжелую решетчатую дверь и повел мальчика по коридору. Уилли хотелось скинуть со своего плеча тяжелую руку этого человека, но он понимал: тот думает, что делает доброе дело.

Уилли впитывал в себя атмосферу тюрьмы. Здесь даже воздух был другой. Он навсегда запомнит это место. Ничего похожего в кино не показывали. Кино здесь и не ночевало. Но фильмы о тюрьмах должны сниматься именно в тюрьмах, считал Уилли.

Наконец они вошли в последний отсек. Слева камеры, справа — кафельная стена. В каждой камере было по приговоренному к смерти преступнику, и все они обращались к проходящему Уилли со словами. Он не отвечал им, но запоминал то, что они говорят.

— Он хороший человек, мальчик.

— Твой отец нормальный мужик. Крепкий мужик.

Его отец сидел на койке, прикованной к стене. Он молился, губы его шевелились. Увидя мальчика, удивленно поднял голову и вытер лицо тыльной стороной ладони.

— Уилли, я рад, что ты пришел. Мистер Уоткинс, — обратился он к охраннику заискивающим голосом, которым всегда говорил с людьми, прося у них оказать ему какую-нибудь услугу, — это мой старший сын. Спасибо вам, что привели его сюда. Вы добрый человек. Бог благословит вас.

Охранник впустил Уилли в камеру и сказал ему:

— Я запру дверь, ты не бойся, хорошо?

— Нет, нет, это хороший мальчик, мистер Уоткинс, — сказал отец. Никогда он не говорил о своем сыне ничего подобного.

Теперь они остались вдвоем, отец и сын, запертые в камере смертника.

— Уилли, хочешь помолиться со мной?

— Я не хочу молиться с тобой. Пусть с тобой священник молится.

Отец пожал плечами и похлопал по койке рядом с тем местом, где сидел:

— Иди сюда, посиди с отцом.

— Нет, я не хочу сидеть. Я лучше постою и посмотрю на тебя. Я хочу видеть твое лицо.

Отец наконец уловил некую жесткость в голосе Уилли. Он искоса посмотрел на него и заметил какие-то перемены в старшем сыне. Пацан не стал выше ростом, он навсегда останется коротышкой, но он как-то определенно возмужал. Не горбился и не отводил взгляда. Он смотрел прямо в глаза отцу, которому наконец стало не по себе.

— Ну, Уилли, как поживаешь? Слушайся маму, ты будешь ей теперь очень нужен.

— Какого черта ты стал интересоваться тем, как я живу, старик?

Отец явно опешил. Перед ним стоял кто-то совсем другой, а не тот Уилли, которого он знал. Стэнли Пейсек начал закипать. Он покажет этому сопляку!

— Не смей со мной так разговаривать.

Уилли улыбнулся. Наконец-то он сбросил с себя одежды святоши и стал прежним негодяем.

— Не сметь с тобой так разговаривать, да? Я буду разговаривать с тобой, потому что мне есть что сказать. Это будут мои последние слова к тебе, так что слушай внимательно и запоминай. То, о чем я расскажу тебе, — истинная правда.

Он выхватил католический требник из рук отца.

— Клянусь этой священной книгой, старик. Все, что я скажу, — правда.

И Уилли рассказал отцу, как был убит Вальтер Сташев. Он подробно описал ему, что случилось тем вечером. Затем он высказал то, в чем не был до конца уверен. Говорил он, однако, спокойно и твердым голосом:

— Именно я прикончил его, папа. Другие сбили его с ног, но это я расколол ему череп. А ты просто поднял лопату и бил по башке мертвого человека, а потом сказал полицейским, что убил его. Ты тупой, гнилой и сумасшедший сукин сын, вот ты кто. Я хочу, чтобы ты знал об этом. Это из-за меня тебя посадят на стул сегодня вечером. Вот что я хотел тебе сказать.

Хотя Уилли и ожидал, что отец рассвирепеет, но такого предвидеть не мог. Он, конечно, не мог совладать с этим жилистым, крепким мужиком, который в истерике накинулся на мальчика. Отец начал душить сына. Уилли все же сумел громко вскрикнуть. Отец рычал, как дикий зверь. Застигнутый врасплох охранник никак не мог открыть дверь, пока к нему не присоединились еще два человека, и тогда они втроем ворвались в камеру. Все вместе с трудом разомкнули мертвую хватку Пейсека, которой тот держал сына за горло. Они вынесли Уилли из камеры чуть живого. Сделали ему массаж. Они перепугались до смерти — ведь если бы что-то случилось, им пришлось бы отвечать.

Один из охранников двинул Стэнли Пейсека кулаком в лицо. Тот упал на свою койку. Они быстренько заперли его, но он тут же вскочил, подбежал к решетке, стал протягивать сквозь нее руки.

— Я не делал этого, — кричал он. — Вот этот маленький подонок убил Вальтера. Мой старый друг, Вальтер, он убил тебя, а не я. Это его надо поджарить. О Боже, меня напрасно убьют. Все из-за этого подонка. Я не виноват!

Это были последние слова, услышанные Уилли от отца. Охранники отвели его в служебную ванную комнату, смыли кровь с его губ, дали выпить воды и немного виски. Они хотели срочно привести его в чувство, хотели быть уверены, что с мальчиком все в порядке.

Уилли вытер лицо бумажным полотенцем, свернул его и бросил в корзину для мусора. В конце концов, он же был сыном дворника и знал, что мусор за собой надо убирать. Он сделал несколько глубоких вдохов, как посоветовали ему охранники. Они потрясли его пару раз за плечи, помассировали ему шею. Он был в норме.

Он был даже более чем в норме. Он превратился в чистый дух, способный влиять на происходящие события. Он будет помнить все это до конца своих дней. Уилли чувствовал себя великолепно.

Позднее охранники обсуждали между собой случившееся. Уже после того, как тело передали этой истеричной женщине, находящейся под опекой высокого священника с несчастным выражением на лице, и небольшая похоронная процессия покинула пределы тюрьмы. Охранники единодушно решили, что этот пацан — гусь еще тот. Это у него на лице написано.

Они были уверены, что когда-нибудь он и сам попадет в камеру смертников.

Они ошибались.

Она уже вторую неделю находилась в Ковентри, где был расположен летний лагерь. Меган уже четыре года подряд проводила там лето. Она хотела, чтобы время не летело так быстро. Взгляд ее остановился на Кэтлин О’Коннор, которая спала на соседней койке, накрыв голову подушкой, обхватив ее загорелыми руками.

Кэтлин была ее основной соперницей. Они ни в чем не уступали друг дружке, но сегодня Меган намеревалась победить в соревновании по плаванию свободным стилем. Кэтлин плавала быстрее, но Меган была более вынослива, и надеялась обогнать свою соперницу, когда та выдохнется.

Меган потянулась. Все тело у нее болело после сна.

Она старалась уговорить отца с матерью, чтобы они разрешили ей остаться в лагере на все лето. Она обещала им, что будет учиться лучше всех девочек в классе, а из мальчиков уступит только Томми Квину, который, как все знали, был сумасшедший гений. Мать покачала головой. Ее интересовало, почему девочка никогда не удовлетворяется тем, что есть, требуя все большего и большего. Отец сказал: «Что за черт. Ты хочешь получать награды за то, что ты и так должна делать. Хорошо учиться — это твоя прямая обязанность».

Меган была рада, что закончила восьмой класс и больше не увидит эту полоумную сестру Мэри Франсез. Меган не могла ее понять. Она постоянно наблюдала за ней, склонялась над ней, настаивала на том, что девочка может учиться лучше, если постарается. Она должна стремиться к совершенству. Меган, говорила она, ты думаешь, что жизнь такая простая штука, но я говорю тебе, что это не так.

То сестра хвалила ее, то вдруг начинала ругать. Она постоянно пялилась на нее. Нет, Меган не могла этого понять.

Пэтси говорила ей, что, наверное, сестра Мэри Франсез влюбилась в нее. Это, конечно, было глупостью. Ведь сестра была не только монашкой, но и женщиной. Как может женщина быть влюблена в девочку?

Пэтси рассказала ей, как девочки ухаживают за девочками. Ее брат рассказал ей про это.

Меган хотела бы знать, что происходило в летнем лагере, куда поехала отдыхать Пэтси. Там были одни протестанты, которые не верили, что за свои грехи они попадут в ад. Они вообще ни во что не верили. Ни в ад, ни в рай. Пэтси такие вещи никогда не волновали.

Меган и без Пэтси знала, что это было ее последнее счастливое лето в жизни. Пэтси была на год старше, и она уже очень изменилась. Ее тело округлилось, талия стала уже, а бедра шире. У нее все еще была плоская грудь, но она тоже менялась. И у нее начались эти чертовы кровотечения.

Золовка Меган, жена старшего брата, рассказала ей про менструацию и очень смеялась, когда та спросила, происходит ли нечто подобное с мальчиками. У ее золовки, которой двадцать три года, было уже трое детей. «Не волнуйся за них, — говорила она, имея в виду мальчишек, — у них своих проблем хватает». Меган просмотрела брошюру с инструкцией, к которой прилагались гигиенические салфетки, а потом порвала ее и выбросила в мусорное ведро вместе с салфетками и эластичной лентой, которой они были обвязаны. Нет, это не для нее. Она не имеет к этому никакого отношения.

Меган уже тринадцать лет. У нее была плоская грудь, узкие бедра, вогнутый живот, сильные руки и стройные ноги. На лето она стриглась очень коротко и считала, что вполне может сойти за мальчика. Она критически изучала свое лицо в зеркале, висящем в спальне. Определенно это было девичье лицо. Слишком нежная кожа, полные губы, вздернутый носик. Она ненавидела эти чертовы веснушки, которыми были обильно усыпаны ее лицо, плечи и руки. Возможно, спина тоже была в веснушках. Может быть, они исчезнут после того, как она станет девушкой. Меган не имела понятия о том, какой она станет, когда свершится это таинство.

Она не хотела меняться. Она хотела бы всегда играть в мяч с ребятами, мериться с ними силой, дразнить девчонок, бороться с Пэтси, быть самой собой. Она не знала, какой должна быть девушка. Она не хотела этого знать.

За исключением Кэтлин О’Коннор, никто из девочек в лагере не был похож на Меган. Они только и знали, что говорили о мальчиках, менструации и лифчиках. Они без конца обсуждали своих кавалеров, настоящих и воображаемых: кто из них был симпатичным, кто быстро бегал, в кого они влюблены, с кем они хотели бы встречаться, ходить, разговаривать. А потом и выйти замуж. Они говорили о том, что хотели бы найти себе мужчину, у которого была бы хорошая, высокооплачиваемая работа, чтобы они стали женами влиятельных людей. Никто из них не хотел стать кем-то. Они просто хотели выйти замуж за богачей.

Пошли они к черту, думала о них Меган. Понравилось бы им, если бы она начала ругаться при них матом? Они бы начали визжать и затыкать себе уши, как будто ничего подобного в жизни не слышали и не видели этих слов на стенах.

В глубине души Меган мечтала о том, чтобы провести лето в лагере для мальчиков, где у нее были бы достойные соперники. Мальчики всегда занимались делом, придумывали что-нибудь.

Она знала, что мальчишки разговаривают о девочках. Пэтси говорила ей, о чем они беседуют, когда остаются одни. Они говорят о «развитых девочках», и если ты будешь общаться с ними, став девушкой, то за тобой закрепится репутация шлюхи, заслуживаешь ты этого или нет. Прежней дружбы с ними уже быть не может.

По своим собственным наблюдениям она знала, что мальчики постоянно трогают, дергают и трут обо что-либо свои половые органы. Они собираются вместе в каком-нибудь укромном уголке площадки для игр и устраивают соревнования, кто писает дальше всех. Ее дядя, лейтенант полиции Том О’Брайн, доставал ей и Пэтси пару билетов на хоккейные матчи, которые проходили на Мэдисон-Сквер-Гарден по субботам, и они наблюдали, как мальчики занимаются подобными вещами.

Они были единственными девочками на трибуне и не обращали внимания на шутки, свист и всякие замечания, которые отпускали в их адрес незнакомые мальчишки. Когда в них стали кидаться попкорном,[3] они ответили ореховой скорлупой, которая лучше поражала цель. В конце концов семь или восемь мальчиков, сидящих на одном ряду, как по команде, расстегнули ширинки, вынули свои штучки и помахали ими девочкам. Меган почувствовала, что лицо у нее горит, а во рту все пересохло. Пэтси схватила ее руку и прошептала: «Пошли отсюда». Когда они бежали мимо мальчиков — Меган старалась не смотреть на них, — Пэтси вдруг остановилась, сделала неприличный жест рукой и заорала что есть мочи: «У вас такие маленькие, даже у щенков больше!».

Впоследствии Меган не могла говорить об этом и не рассказывала Пэтси, что она думает по этому поводу. Она испытывала стыд, чувство вины, как будто сама совершила какой-то неприличный поступок. Почему они делают такое? Что они хотели этим сказать? Что хотят от нее и Пэтси? Почему они просто не могут быть хорошими ребятами, с которыми можно дружить? Зачем им нужно обязательно дразнить девочек и насмехаться над ними и шокировать их?

— Пошли они к черту, — сказала Пэтси. — Они думают, что какие-то особенные, потому что у них есть эти штучки. Подумаешь, член, ну и что?

Пэтси говорила, что мальчишки и мужчины просто помешаны на своих половых органах — они всегда сравнивают, у кого член больше. Пэтси рассказала ей, что такое эрекция. Вот почему мужчины, сидящие рядом с ними в кинотеатрах, держат в руках что-то похожее на дубину.

— Они играют с членом, понимаешь? — объясняла Пэтси. — Когда он твердеет, они могут вонзить его в тебя. Сама знаешь, куда.

— Даже у мальчиков твердеет член?

— А то нет.

Меган не имела возможности проверить слова подруги. Она носила это все в себе и злилась на себя за то, что думает о таких вещах. Она думала о том, стоит ли ей признаться в этом на исповеди, но не видела тут никакого греха. Разве что грязные мысли? Она чувствовала, что скорее умрет, чем исповедуется в этом отцу Мерфи или отцу Келли. Она утешала себя тем, что, может быть, Бог не сочтет это виной, и ее не собьет грузовик, неожиданно появившийся из-за угла, после чего она, грешное создание, будет обречена на вечные муки ада.

Кэтлин неожиданно схватила подушку и швырнула в Меган. Та перехватила подушку на лету и хотела запустить ею в Кэтлин, но она выпала из рук девочки. Все ее тело пронзила страшная боль, и она упала на койку, ударившись головой о железную спинку. Ее руки свело судорогой.

Кэтлин подумала, что Меган притворяется, и стала готовиться к нападению.

Но Меган не двигалась. На ее лице застыла маска удивления — она не понимала, как ее тело могло вдруг предать ее. Она даже пальцем не могла пошевелить.

Последнее, что она видела перед тем как потерять сознание, было склонившееся над ней лицо Кэтлин, на котором игривое, насмешливое выражение вдруг сменилось выражением ужаса.

Последней мыслью Меган была та, что с ней происходит нечто страшное.

Меган Маги стала первой девочкой в лагере Ковентри, заболевшей полиомиелитом. В течение двух недель здесь заболели еще четыре девочки, и еще девять человек в других лагерях, расположенных на берегу озера.

Во всем штате закрывались лагеря, бассейны и запрещалось купание в озерах, а людям рекомендовалось избегать мест большого скопления народа. Лето 1936 года стало началом самой страшной эпидемии, которая когда-либо поражала США.

Сначала никому не разрешалось видеть Меган, кроме родителей, которых пускали к ней всего на несколько минут с условием, что они не будут подходить близко и разговаривать с ней. Мать плакала, медсестра уводила ее из палаты. Отец с печальным выражением лица смотрел на девочку. Меган казалось, что он злится на нее, как будто это была ее вина. Как он злился, когда она сломала правую руку, потом левую и два пальца. Ты неосторожна, говорил он ей. Он гордился тем, что она была хорошей спортсменкой. Но говорил, что цена, которую он платит за это, слишком высока. Ей нужно научиться быть более осторожной.

Но теперь не тот случай.

Однажды, когда на улице шел дождь, ее пришла навестить сестра Мэри Франсез. У нее было печальное, бледное лицо, а глаза походили на серые камни. Она молилась у кровати Меган до тех пор, пока Фрэнки Маги не выставил ее вон самым бесцеремонным образом.

Господи, сестра, ведь ребенок еще не умер, вы же видите.

Вот какой у меня отец, подумала Меган, видя, как опешившая от неожиданности монашка вырывается из рук отца. Она больше не молилась, но уходить не хотела. Хорошо хоть все это не случилось во время учебного года. Тогда ей пришлось бы опять ходить в класс этой сумасшедшей сестры Мэри Франсез.

Что ж, хоть и небольшая, но удача.

Перед тем как покинуть больницу, сестра Мэри Франсез вновь подошла к кровати Меган и сунула ей в руку медальон. Она нагнулась к ней и сказала голосом учительницы, которая знает про тебя все: «Бог знает все, что ты совершила и совершишь в этой жизни, Меган. Он награждает и Он наказывает. Не думай, будто что-то может сойти тебе с рук. К счастью, Бог милостив. Никогда не забывай об этом».

А потом она добавила: «Ты должна пострадать во имя Божье».

Мать тоже говорила ей об этом, когда в самом начале болезни она с ума сходила от боли, лежа на постели, завернутая в горячую влажную простыню.

— Надо пострадать во имя Божье, — шептала мать Меган, лицо которой было искажено гримасой боли. — Это не напрасная жертва, Меган. Ты страдаешь ради Иисуса.

Наконец Меган разозлилась на мать и закричала:

— А на кой черт ему мои страдания? Если ему это так нужно, ну хорошо, пусть получит всю мою боль и подавится, — она ударилась головой в подушку и закричала, глядя в потолок: — Давай, Иисус, забирай к черту всю мою боль и оставь меня в покое!

Мать схватила голову Меган и заставила посмотреть ей в глаза. Меган еще никогда не видела такого выражения на лице матери. Это было нечто большее, чем просто злость или гнев. Казалось, на нее смотрит незнакомый человек, лицо которого жестоко и безразлично.

— Никогда, никогда больше не смей так говорить. Никогда не произноси такие слова, Меган Маги, что бы с тобой ни случилось. Запомни, что ты сказала и расскажи об этом священнику, когда он придет исповедовать тебя, ибо ты только что совершила самый страшный грех в своей жизни, и я после этого знать тебя не хочу.

Слова матери испугали Меган, и она попросила, чтобы к ней вызвали священника, сразу же после того как ушли ее родители. Священник — пожилой, лысоватый, толстый, говорящий тихим голосом человек — спокойно выслушал Меган, утешил ее и отпустил ей ее грех, так что до конца дня она могла пребывать в благодати Божьей. Она так легко отделалась от своего греха, что подумала: или этот священник дурак или, может, она слушала его не совсем внимательно. Но все это не играло большой роли. Он был священник, и он отпустил ей грехи.

Все же она не могла понять, зачем Иисусу ее страдания. Меган казалось, что Ему хватало его собственных страданий и в чужих он не нуждался.

Когда она впервые увидела специальный корсет, у нее сердце забилось так, что чуть не выпрыгнуло из груди. У нее перехватило дыхание. Она не слышала, что говорит врач, до нее доносилось лишь приятное гудение его голоса. Он объяснял, как нужно пользоваться корсетом. Она понимала это, потому что он показывал, как нужно застегивать и расстегивать ремни.

— Хорошо, Меган, давай-ка примерим его. Сначала тебе будет в нем не совсем удобно.

Врач был совсем еще молодой, скорее всего ровесник ее старшего брата. Он был высокий, худой, нос у него похож на клюв, тонкие губы, маленькие глаза под толстыми стеклами очков. Длинной белой рукой он скинул одеяло с ног Меган и опустился на колени возле инвалидного кресла, дотрагиваясь до ее высохшей бесформенной ноги.

— Смотри и запоминай, потому что тебе придется заниматься этим каждый день…

Не задумываясь о том, что делает, Меган неожиданно ударила врача в подбородок. Застигнутый врасплох, тот упал на спину. Корсет выпал из его рук. Она подхватила его, занесла над головой и, теперь уже изо всех сил, швырнула через всю комнату, чуть не попав в сестру, которая как раз появилась в дверях.

Гладкое лицо доктора побледнело. Он осторожно поднялся с пола, согнул плечи, оправил одежду. Он стоял перед Меган, которая тяжело и прерывисто дышала. Молчал и ждал, что будет дальше, с трудом сдерживая свой гнев.

— Хорошо, злюка. Я так понимаю, что корсет тебе не нужен.

Она пристально смотрела на него, плотно сжав губы.

— Ну что ж. Пусть будет так. Но ты могла бы просто сказать, что он тебе не нужен, — он направился к двери, подав знак сестре, чтобы взяла корсет и подождала его в коридоре. Потом повернулся и посмотрел на Меган:

— Запомни, детка. Если бы ты не сидела в этом кресле с такой вот ногой, я бы из тебя душу вынул за твой поступок.

Он не стал ждать, что она ответит ему. Не увидел испуганного выражения ее лица, не понял, что его слова произвели на нее впечатление. Впервые за все время болезни кто-то разговаривал с ней так, как будто она была прежней Меган, озорным подростком, а не Меган с больной ногой.

В течение нескольких дней ей больше не приносили корсет. Все это время никто не догадывался, что Меган отказалась от еды. Она прятала пищу в бумажные салфетки и спускала их в унитаз. Она пила только воду, и вид у нее был истощенный. Тогда послали за ее отцом.

Фрэнки Маги никогда не суетился и не ходил вокруг да около. Он сразу же перешел к делу.

Развернул дочь в коляске так, чтобы она видела его. В правой руке держал корсет:

— Ты дашь нам надеть его на себя или мы сделаем это насильно? Говори сразу, у меня нет времени, чтобы нянчиться с тобой.

Меган почувствовала, как горючие слезы катятся у нее по щекам. Она вытерла их тыльной стороной ладони.

— Папа, я… я ненавижу этот корсет. Я…

— Ты не хочешь носить его? — он наклонился к ней, его темно-голубые глаза сузились. — Нет, ты его наденешь.

Она начала что-то говорить, но он поднял вверх руку:

— Выслушай сначала меня, потом скажешь все, что ты думаешь. Если не хочешь его носить, хорошо, к черту этот корсет. Найдутся бедные дети, которые сочтут за счастье иметь его. Его изготовили специально для тебя, но можно приспособить и для других. Отлично. Не хочешь, не надо. Так и скажи, что хочешь провести всю свою жизнь, сидя в инвалидном кресле. Тогда мы немедленно отвезем тебя домой, и твоя мама, сестра и другие родственники будут по очереди возить тебя в этом чертовом кресле. Они будут возить тебя в парк, припарковывать возле какого-нибудь дерева, и твоя сестра будет учить тебя вышиванию, а мать вязанию. Ты будешь проводить там целые дни и учиться всякому рукоделию. Или, может быть, научишься сама управлять этой громоздкой, тяжелой чертовиной. Тебе решать, Меган. Или твоя жизнь будет зависеть от этой жалкой штуковины, или ты опять станешь прежней Меган. Говори же, — произнес он в ярости, — говори, чего ты хочешь. Получишь именно то, что хочешь.

Она затаила дыхание. Понимала, что он не шутит. Фрэнки всегда говорил только по делу.

— Покажи мне, как он надевается.

Он положил корсет ей на колени:

— Для этого тут есть врачи и сестры.

Он покинул палату, не сказав больше ни слова, но вернулся через несколько минут. В нем произошла разительная перемена. Он был спокоен и улыбался, в голосе звучала любовь и теплота:

— Увидимся в субботу, рыжая. И, Меган, ради Бога, ешь побольше. Ты стала похожа на призрак.

В течение четырех месяцев, которые Меган провела в Ветчестерской больнице, Пэтси только один раз навестила ее. Ее брат Карл, студент-первокурсник, ехал за город в Кэлгейт, на своем новеньком автомобиле с откидным верхом и подбросил сестру до больницы. Иди, навести калеку, а потом я посажу тебя на автобус, и ты поедешь домой.

— Я могу побыть с тобой всего полчаса, — было первое, что услышала Меган от своей лучшей подруги. Они не виделись более двух месяцев, и обеим было неловко в присутствии друг дружки.

Меган все еще проходила курс лечения и очень страдала. Она была очень удивлена, когда принимала Пэтси, сидя в своем кресле. Они стали совсем чужими.

Пэтси рассказала, что несколько девочек из лагеря тоже заболели полиомиелитом. Одна маленькая девочка умерла. Двух других сейчас держат в железных корсетах.

— А у вас тут есть кто-нибудь в железном корсете? Тебя держали в нем?

Меган сказала:

— Несколько детей в другой палате держат в железном корсете. Они просто целыми днями лежат и смотрят в маленькое зеркало. Этот корсет похож на большую бочку. Когда они дышат, то производят страшный шум. Ужасно.

— А можно посмотреть? Можно, я отвезу тебя в твоем кресле к ним в палату?

Меган чувствовала, что Пэтси очень возбуждена.

— Нет, мне не разрешат.

Видя, что Пэтси очень интересует ее высохшая нога, она отбросила одеяло и сказала:

— Давай смотри, сколько хочешь.

Пэтси нагнулась, протянула руку, но не прикоснулась к высохшей правой ноге Меган.

— Ого. А почему она стала такой?

— Она атрофировалась. Мышцы сжались. Они перестали функционировать и сжались. Посмотри на нее, давай. Она не заразная.

Пэтси стала на колени, потрогала безжизненную ногу Меган пальцами. Потом подняла голову. Лицо ее выражало недоумение:

— Она когда-нибудь станет нормальной?

Меган покачала головой:

— Нет. Такой, какой была, она уже не станет. Но со мной все будет в порядке.

Пэтси не обратила внимания на последние слова подруги.

— Боже, Меган. А что значит быть калекой? Что ты чувствуешь сейчас?

Меган отвечала спокойным голосом:

— Я чувствую себя превосходно, Пэтси. Великолепно. Замечательно. Что ты еще хотела бы узнать?

Пэтси встала и пожала плечами.

— Я просто спросила, — она посмотрела на часы. — На улице меня ждет брат. Видела б ты его машину. Красного цвета с белым верхом. Совершенно новенькая. Но он ее уже поцарапал. А ему плевать. Папа Стайглер купит любимому Карлу еще одну.

Она присела на край стула.

— Папа Стайглер говорит, что купит мне машину, когда я закончу школу. Всего через три года. Представляешь? Он хочет, чтобы я училась в колледже. А мне колледж по фигу, я хочу иметь машину. Кому нужен этот дурацкий колледж?

— Я хочу учиться в колледже, — сказала Меган.

Она впервые заговорила об этом. Она еще не была до конца уверена в своих словах.

— В самом деле? На фиг тебе это нужно? Я хочу сказать, что ты же не познакомишься с каким-нибудь парнем, когда будешь учиться в колледже… ну, и…

— А, так ты хочешь познакомиться с парнем после окончания школы и выйти за него замуж. Так, что ли?

— Послушай, Меган. В моей жизни многое меняется. Папа Стайглер определил меня в школу танцев на Лонг-Айленде. Я хожу туда по субботам. Там есть всякие мальчики-старшеклассники. Среди них есть, конечно, придурки, но некоторые даже очень симпатичные. Они угощают меня содовой и все такое прочее. Папа Стайглер говорит…

— Замечательно. Ты стала любимицей папы Стайглера? Он хочет удочерить тебя? Ты займешь место Карла в этой семье?

Пэтси сжала кулаки, вздернула подбородок. Такой Меган и знала подругу. Воинственная Пэтси.

— Ничего подобного. Слушай, я готова примириться со всем этим дерьмом. Пусть мне говорят, как мне одеваться, как вести себя за столом, сидеть, как это делают леди, и все такое прочее. Я считаю, надо слушаться их, тогда я получу то, что хочу. У меня будет одежда, книги, деньги и все остальное. А ты что, думаешь, я стану одной из тех дур, которые позволяют мужикам командовать собой? Так ты считаешь?

— Боже, конечно же, нет, — наконец-то она разговаривала с прежней Пэтси, своей подружкой. — Но послушай, если ты будешь учиться в колледже для того, чтобы получить автомобиль, что ты станешь изучать там?

Пэтси пожала плечами:

— Не знаю. Может быть, физкультуру. Я хочу стать преподавателем физкультуры. Неплохо, да, Меган? В моем распоряжении будет спортзал, бассейн и все такое прочее. Я приглашу тебя, и мы…

Она замолчала и отвела взгляд в сторону.

— Слушай, все будет в порядке. Я не собираюсь всю жизнь сидеть в этом инвалидном кресле. У меня есть корсет и специальная обувь, и я буду тренироваться каждый день. Скоро буду уже бегать. Ты помнишь: «Великолепная Меган», «Несравненная Пэтси»?..

Пэтси пожала плечами, не разделяя энтузиазма подруги:

— Глупые клички. Мы были тогда девчонками.

— Ну, Пэтси, взбодрись. Ладно? Слушай, я по-прежнему плаваю. Три раза в неделю у нас водная терапия. О, вода — это класс.

Пэтси посмотрела на ссохшуюся ногу:

— Да, но все это не то, что раньше, верно?

Меган окинула подругу недружелюбным взглядом:

— Черт возьми. Спасибо тебе большое. Без тебя я б не поняла, что это не то, что раньше. Спасибо, что просветила.

— Послушай, не злись. Я же не виновата, что ты…

— Да.

— Слушай, я, пожалуй, пойду, — и вдруг, вспомнив про подарок, который принесла с собой, Пэтси протянула подруге коробку леденцов. — Черт, чуть не забыла. Мать купила их специально для тебя. Это леденцы. Карл говорил, что мы могли бы их съесть с ним вместе, а ты бы никогда и не узнала.

— Какой отличный парень этот Карл. Знаешь, что я скажу тебе, Пэтси? — она бросила коробку подруге. — Ешь их вместе с Карлом. Хорошо?

Пэтси крепко прижала конфеты к своей плоской груди. Она встретилась взглядом с Меган, чье выражение лица не сулило ничего хорошего. Такое лицо у нее обычно бывало перед тем, как она собиралась ударить кого-то.

Не менее воинственным тоном Пэтси произнесла:

— Что ж, черт возьми, успокойся, Меган. Я хочу сказать, что я вовсе не обязана была давать тебе эти конфеты. И я не обязана навещать тебя в больнице.

Меган сразу же приняла вызов и сказала:

— Правильно. И тебе не надо больше сюда приходить.

Пэтси пожала плечами:

— Отлично. Если ты так считаешь, ну и черт с тобой.

Они и раньше ссорились, избегали друг друга, но рано или поздно опять начинали дружить, и ни та, ни другая не вспоминали, из-за чего поссорились. Но на этот раз все было по-другому, и они знали это.

Прошло несколько недель, и Меган написала Пэтси письмо. Она писала обо всем, что происходило с ней — о новом курсе лечения, о том, как быстро научилась обращаться с корсетом, и о тех успехах, которые делает.

В течение дня происходило много всяких событий — смешных, глупых и трагических. Она то злилась, то веселилась. В больнице у Меган не было настоящей подруги. Тут только страдающие от своих болезней дети, ушедшие в себя, злые, ущербные, преисполненные жалости к себе самим, несчастные. Она хотела так много рассказать Пэтси, поделиться с ней своими мыслями. Черт возьми, если бы она была дома, они давно бы вновь стали подружками. Они дрались и устраивали всякие проделки в течение многих лет, с тех пор когда были совсем еще маленькие.

Данте навещал ее примерно раз в месяц. Он приезжал или на машине с ее отцом, или на автобусе. Каждые две недели присылал ей длинные письма, описывая свою жизнь среди гениев в Регисе, католическом высшем учебном заведении, которое теперь посещал. Он посылал ей списки книг, которые читал сам и которые, как он считал, могут понравиться ей. Он знал, что отец подарил ей небольшой портативный радиоприемник, и писал, какие программы она должна слушать украдкой ночью под одеялом. Это были страшные радиопередачи.

В тот день, когда она получила от Пэтси ответ на свое письмо, Данте прибыл, чтобы поздравить ее с Рождеством. Он принес с собой множество всяких подарков, которые посылала ей ее мать — вязаные свитера, рукавицы и шапочки. Пакетики леденцов от его младшей сестры. Книгу о бейсболе от его старшего брата. Открытки с изображением звезд бейсбола от ее двоюродного брата Чарли. Католический требник от ее двоюродного брата Юджина. Ее родители должны были прийти на следующий день после Рождества и принести еще больше подарков.

Когда Данте вошел, палата была пуста. Он выложил подарки на кровать и пошел искать Меган. Она была в комнате отдыха, сидела у окна. Девочка едва кивнула на его приветствие.

Он сел на стул рядом с ней и прикоснулся к ее руке пальцем:

— У тебя плохой день, детка? Или ты злишься на меня за что-то?

Меган пожала плечами.

— Я привез тебе подарки от твоих родителей и новую игру от твоего покорного слуги. Попозже можем поиграть в нее. — Меган молчала. Данте нетерпеливо похлопал ее по плечу. — Ну ладно, подружка, скажи, в чем дело? — Она опять пожала плечами. Он, шутя, толкнул ее, сжал руки в кулаки, втянул голову в плечи. — Ах так, злюка. Выкладывай начистоту. Ты злишься на меня, потому что я отлично выгляжу, а ты — нет? Ты злишься, потому что меня выбрали президентом студенческого совета? Нет. Это из-за того, что меня не выбрали, да? Мне не хватало всего несколько голосов. Я сдаюсь. — Потом он сказал серьезным тоном: — Что происходит, Меган? У тебя что-нибудь болит? У тебя плохое настроение? В чем дело?

Меган сунула руку в карман своей рубашки и извлекла из него смятое письмо. Не говоря ни слова, она протянула его ему. Пока он читал письмо, она не смотрела на Данте. Письмо было от Пэтси.

Данте тихо присвистнул сквозь зубы, аккуратно сложил письмо и вернул его Меган.

— Ты уже написала ей ответ?

Меган кивнула:

— На десяти страницах.

— Но еще не отправила письмо, верно?

— Да.

— Хорошо, Меган, посмотри на меня. Ну, посмотри же, ради Бога, это же Дэнни разговаривает с тобой. Я и раньше видел, как люди плачут. Ты имеешь право поплакать. Она просто кусок дерьма, не так ли?

Меган пожала плечами.

— Ладно. Скажи мне, что ты думаешь о Пэтси.

Тихим, неуверенным голосом Меган сказала:

— Я скучаю по ней.

— Она написала тебе такое письмо, а ты скучаешь по ней?

— Я не по ней скучаю, а по верной подружке. Я… знаешь что, Дэнни? Когда мне было восемь лет, а ей — девять, Пэтси и я, мы написали договор, ну, как это делают дети, прокололи наши пальцы булавками, выдавили кровь и подписали этот договор кровью. Это была наша клятва. Ты понимаешь? Мы клялись навеки быть подругами, до самой смерти.

— Тогда вы были маленькими девочками, Меган. Теперь вам уже четырнадцать лет.

— Но я держу мое слово.

— Не все так постоянны, Меган. Кроме того, люди ведь меняются с возрастом. Пэтси изменилась. А возможно, она стала той, кто она есть на самом деле.

— Я чувствую, что меня предали. Она обогнала меня.

— Тогда догоняй ее, детка. Тебе надо хорошенько разобраться в себе. Ты сделала большие успехи по сравнению с тем временем, когда тебя только привезли сюда. Боже, я думал, ты умрешь, когда увидел тебя в первый раз. А сейчас, посмотри на себя. Ты плаваешь, делаешь зарядку и прыгаешь, как мячик. Когда тебя выпишут отсюда, ты вернешься в школу, вернешься к настоящей жизни и…

— У меня нет настоящих друзей, Дэнни.

— Что ж, большое тебе спасибо, черт возьми.

— О, я не это имела в виду. Просто, ну, ты же парень, а я становлюсь взрослой и… ты же знаешь.

— Ты бросишь меня?

— Нет. Но ты бросишь меня, — они помолчали. — Рано или поздно.

— Ты думаешь, что я такой же, как Пэтси? Послушай, детка, пойми меня правильно. Ты мой друг, такой же, как Джин или Чарли, или Бен, ну, или как ребята из Региса. Я доверяю тебе. А в мире, поверь, у меня не так уж много друзей, которым я мог бы доверять. Ты особенная, Меган. Послушай, с чего бы это я стал приезжать к тебе сюда за тысячу миль от дома? Как ты считаешь?

На губах Меган появилась улыбка:

— Потому что я смешная?

Он знал, что теперь ей стало лучше. Она успокоилась. По крайней мере, на время.

— Да, черт возьми. Ты ходишь смешнее всех людей, которых я знаю. Сейчас же вставай из этого кресла и давай-ка мы с тобой погуляем. Мне нужно подышать свежим воздухом. И я хочу вдоволь посмеяться. После чего я, возможно, куплю тебе чашку горячего шоколада. Если ты, конечно, рассмешишь меня.

Они провели вместе весь день. Разговаривали, спорили. Он давал ей уроки и был хорошим учителем. Он учился в отличной школе. Казалось, обо всем рассказали друг другу, но когда он стал прощаться, то заметил, что она хочет что-то сказать.

— Ну, давай, злюка, выкладывай. Что ты хочешь мне сказать?

— Как другу, хорошо? — он кивнул. — Ну ладно, я знаю, что Пэтси встречается с мальчиками и все такое. Хорошо, пусть. Это она, а не я. Но, Дэнни, я не уверена, что когда-нибудь смогу встречаться с мальчиками, и все такое. Я хочу сказать…

— Что ты хочешь сказать? На что ты намекаешь?

— Послушай, я хочу, чтобы ты сделал это всего лишь раз. На прощанье. Покажи мне, как мальчики целуют друг друга, когда они расстаются.

— Я не знаю. Я никогда не целовал мальчиков при прощаньи.

Она повернула к нему свое лицо.

Впервые с той ночи на горе, когда он вез ее на санках после того, как они убили Сташева, Данте Данжело был поражен ее красотой.

Он нагнулся и нежно поцеловал Меган в губы. Поцелуй длился дольше, чем он предполагал. Он испытал какое-то чувство, которое было не похоже на простое дружеское участие. Он осторожно прикоснулся к ее щеке и отпрянул.

— До свиданья, Меган. До следующего раза.

— До свиданья, Дэнни. Спасибо тебе.

— Слушай, — сказал он, — мы же друзья, правильно?

Меган была удивлена тому, как много людей полагали, что имеют право учить ее жизни, после того как она вернулась из больницы. Она снова училась в школе св. Симеона. Будучи в больнице, она много занималась и не отстала от программы.

Отец сказал ей, чтобы она просто оставалась сама собой. Черт побери, а кем же еще она должна быть? Как будто есть какой-то выбор. А отец Келли советовал ей не спешить и хорошенько привыкнуть к новой жизни. Пусть и другие ребята привыкают к ней. Привыкнут видеть ее ногу.

Сестра Мэри Франсез повстречала ее однажды на дороге домой и сказала, что Бог отметил ее этой болезнью и тем самым приблизил к себе. Может быть, Меган стоит подумать о том, чтобы стать монахиней? Ведь это ее увечье говорит о том, что она небезразлична Богу. Меган прикусила язык и пожала плечами. Если бы она начала говорить этой полоумной все, что она о ней думает, то навлекла бы на себя беду: свое отношение к монашке она могла выразить только грубыми шутками над ней.

Мать говорила, что у Меган не будет никаких привилегий. Она по-прежнему должна стелить себе постель, одеваться, делать домашнюю работу и мыть посуду. Спасибо тебе, мама.

Ее младшая сестра Элизабет предложила научить ее вязать. Меган сказала, чтобы та убиралась к черту со своими спицами, шерстью и прочей мурой, и предупредила, что ей не поздоровится, если расскажет об этом родителям.

Даже ненормальный Уилли Пейсек думал, что имеет право оказывать ей услуги. Она его живо отучила от этого. Дала ему понять, что он жалкий ублюдок.

Он пошел за ней как-то раз в субботу, когда она возвращалась из кинотеатра «Авалон», и шел до самой авеню Рай.

Она почувствовала, что Уилли идет за ней, еще до того как увидела его.

— Слушай, Меган, ты тоже была в «Авви»? Хорошее было кино, да? Тебе нравится смотреть фильмы?

— Да, некоторые, — черт возьми, почему бы ей и не поговорить с ним?

— Трудно тебе жить с такой ногой?

Она ничего ему не ответила.

— Я хочу сказать, что теперь ты не та, что была раньше, не так ли? Жизнь у тебя изменилась, верно?

Меган остановилась, повернулась и в упор посмотрела на Уилли. Она была на пару дюймов выше ростом своего обидчика.

— Уилли, а ну-ка прыгни в высоту.

— Ну, раньше я, по крайней мере, умел прыгать, верно? Я хочу сказать, что ты теперь даже ходить толком не умеешь, не говоря уже о том, чтобы бегать и все такое.

Пальцы Меган непроизвольно сжались в кулаки. Ей было четырнадцать лет. Возможно, в таком возрасте ей уже неприлично избивать кого-то.

— Уилли, что за дела? Чего тебе от меня надо?

Уилли Пейсек пожал плечами:

— Черт побери, я просто хотел поговорить с тобой по-дружески, Меган. Ведь ты больше не дружишь с Пэтси, так почему бы тебе не подружиться со мной?

— Исчезни, Уилли.

Он улыбнулся. Это была улыбка взрослого человека, а не мальчика. Злая улыбка.

— Ты потеряла свою подружку, да? Печально. Я слышал, что теперь она встречается с мальчиками и стала нормальной. А ведь вы любили друг дружку, как две извращенки.

Меган замерла. Лицо мальчика казалось застывшей улыбающейся маской. Он говорил ей о вещах, которых она не понимала.

— Извращение? Я скажу тебе, кто на самом деле извращенец, Пейсек. Это тот, кто стаскивает со своего младшего брата штанишки и берет за просмотр цент с тех, кто хочет взглянуть, какой ненормальный у мальчонки орган. Ты по-прежнему занимаешься этим, Уилли? А как насчет тебя самого, Уилли? У тебя там в штанах все нормально, придурок?

Уилли провел рукой по ширинке:

— Хочешь посмотреть, Меган? Хочешь посмотреть на то, что ты хотела бы иметь… Ты — извращенка.

Ее удар справа был таким неожиданным, что Уилли даже не понял, как оказался на земле. Она стояла над ним, широко расставив ноги:

— Я раздавлю тебя, засранец.

Отвернулась и пошла прочь, стараясь идти как можно ровнее, а он, этот негодяй, все кричал ей вслед:

— Калека! Калека! Извращенка, извращенка, извращенка!

Она должна была взять себя в руки, чтобы не обернуться и продолжать идти дальше. Ты его не слышишь. Не обращай на него внимания.

Но как можно не обращать на него внимания?

Случалось, она видела Пэтси — с подружками на пути к Фордхэм-роуд, где был расположен универмаг «Александр», или по дороге в кинотеатр, а то и просто гуляющую от нечего делать. Пэтси все время улыбалась, смеялась, веселилась. Иногда Меган видела ее с мальчиком. Они шли, держась за руки, и она смотрела на него так, будто он был весь из золота. Она отвечала улыбкой или смехом на каждое слово своего кавалера.

Иногда Меган так страдала от ревности, что у нее перехватывало дыхание. И она не могла понять толком, была ли это ревность к Пэт, к мальчику или к той жизни, которую вела Пэт. Меган не знала, как ей утолить боль, которую испытывала от того, что подруга предала ее.

Меган старалась с головой уйти в учебу. В течение последних четырех лет обучения в школе св. Симеона она была лучшей ученицей в классе. Ей было семнадцать лет без двух месяцев, когда она закончила школу.

Ее приняли в Мэримаунт, дорогой, престижный женский католический колледж в Вестчестере. В течение недели она будет жить в общежитии, а на уикэнд приезжать домой. Отец говорил, что ей очень повезло. Она была первой из детей семьи Маги, кто поступил в колледж.

В то лето, когда она закончила школу, отец нашел ей работу в страховой компании Джона Дейла, которая была расположена на Фордхэм-роуд. Она получала, после вычета налогов, восемнадцать долларов и семьдесят пять центов. Открыла свой счет в банке. Откладывала десять долларов в неделю на одежду и другие расходы, которые у нее появятся, когда будет учиться в колледже. Остальные деньги тратила по своему усмотрению.

Отец думал, что она собирается стать учительницей. Но Меган меньше всего хотела бы учить детей, которые стали бы дразнить ее как калеку. Или преподавать в школе для инвалидов в качестве примера для подражания: вот кем вы можете стать, если будете хорошо учиться.

Она хотела овладеть какой-нибудь хорошей профессией, которая обеспечила бы ей достаток в жизни. Похоже, никто не станет предлагать ей руку и сердце.

У нее были знакомые ребята. Она встречалась с ними. Это были просто те парни из ее района, которые знали ее много лет и воспринимали ее такой же, какой она была раньше — умеющей играть в баскетбол и бейсбол. Может быть, у нее не было такой легкой походки, как прежде, но тем не менее она ходила, и никого не просила ни о каких одолжениях. Она хорошо себя чувствовала в компании мальчиков, она доверяла им. После Пэтси у нее не было близких подруг. С девушками она была вежлива и обходительна, но никогда не сближалась с ними: больше не могла верить женскому полу. Все они предательницы.

Кроме Чарли, она дружила только с Дэнни Данжело. Ему она полностью доверяла. Он относился к ней и теперь так же, как всегда, как будто ничего не случилось и она не была калекой.

Иногда он приглашал пойти с ним в кинотеатр «Парадиз». Это не было свиданием. Просто они шли в кино на вечерний сеанс, когда у них было свободное от учебы время. Дэнни учился на юриста.

Он никогда не обращался с ней как с девушкой, за которой ухаживает. Она был просто товарищем.

Меган не знала, как к этому относиться. Она хотела, чтобы Дэнни держал ее за руку и шептал ей что-то во время сеансов в кинотеатре. Чтобы он кидал на нее особые взгляды. И в то же время приятно было сознавать, что она всегда может обратиться к нему за советом, может довериться, если в этом возникнет необходимость.

Именно Данте она рассказала по секрету, что не хочет учиться в Мэримаунте. Хватит с нее католических школ. Она хотела бы поступить в Хантерский колледж, куда идут учиться все умные девочки из еврейских семей. Эти девочки действительно хотели получить хорошее образование, а не шли в колледж для того, чтобы повстречать там какого-нибудь парня, выйти за него замуж и жить как за каменной стеной.

— Что ж, мне кажется, тебе нужно поговорить об этом с отцом, Меган. Он уважает тебя и выслушает все, что ты пожелаешь сказать ему. Но приготовься получше к этому разговору. Твой отец умный человек, и у него, разумеется, будет что возразить тебе. Ты же знаешь, что ты первый ребенок в семье, которого приняли в колледж, как и я в моей семье. Наши родители испытывают что-то вроде благоговения по этому поводу. Нужно быть готовой к тому, чтобы обосновать свое решение. Ты должна убедить его в том, что тебе лучше учиться в Хантере.

Она глубоко вздохнула. Впервые она высказала вслух то, о чем думала все последнее время.

— Я предпочитаю этот колледж, потому что хочу стать врачом.

Дэнни присвистнул:

— Ого.

— И более того, — Меган колебалась, говорить ей или нет. — Это не просто прихоть. Я начала думать об этом, как только оказалась в больнице.

Кроме обычного курса лечения и всяких необходимых процедур у Меган два раза в неделю были встречи со штатным психиатром, довольно молодой женщиной с умными глазами, тихим голосом и уверенными манерами. Меган вскоре поняла, что ей может говорить абсолютно все. Это было даже лучше, чем исповедь. На нее не налагалась епитимья, она просто начинала лучше понимать причину своих неврозов. И у нее возникло желание стать психиатром.

— Я хочу научиться делать то, что умеет делать такой врач. Облегчать людям жизнь. Не только больным людям, но и тем, кто просто нуждается в помощи.

— Тогда попробуй убедить в этом отца. Дай понять, что у тебя серьезные намерения. — Дэнни взял со стола бутылку кока-колы, сделал большой глоток, затем сказал задумчиво:

— Ладно, я говорю как твой адвокат, верно? Ты мой первый клиент. Вот тебе совет: ты предлагаешь Фрэнки Маги услугу за услугу.

— Хорошо. Но что я могу предложить ему?

— Он оплатит обучение, зато потом в семье врач будет бесплатный.

— Ты считаешь, надо сказать ему, каким врачом я собираюсь стать?

— Думаю, спешить с этим не стоит. В медицинский колледж поступить нелегко. Бен Херскель говорил, что его двоюродный брат едет в Шотландию, чтобы изучать медицину там. В Америке он не мог поступить в колледж из-за квоты.

— Квоты для евреев? Но почему? Не понимаю.

— Наверно, потому что они слишком умные. И тщеславные. Администрация колледжей опасается, что студентами могут стать одни евреи. Тогда врачи у нас будут только евреи. Я не думаю, что девушке легко поступить в медицинский колледж, Меган.

Она напряглась, вздернула подбородок. Она — крутая.

— У меня были отличные оценки на экзаменах. Я поступлю в этот колледж. Пройду по конкурсу. Так ведь?

— Слушай, я же на твоей стороне. Помни об этом. В любом случае, у тебя есть хороший раввин.

— Хороший раввин? Что за черт? Что ты имеешь в виду? То говоришь, что евреям трудно поступить в колледж, а то несешь что-то про раввинов. Что за раввин?

— Это политический термин. Раввин — это влиятельный человек, который заключает сделки, оказывает услуги за услуги. Твой отец — один из самых влиятельных людей в Бронксе. Он обладает властью. Ты что, не знала об этом?

— Мой отец?

— А чем, ты считаешь, твой отец зарабатывает на жизнь?

Она пожала плечами.

Она и не думала толком об этом.

— Он работает на партию. Он выполняет… Я не знаю. Он помогает людям района устроиться на работу во время каникул. Что-то в этом роде.

Она кивнула. Да, ее отец влиятельный человек.

— Услуга за услугу, детка. Вот суть работы твоего отца. Он очень влиятельный человек. Он сумеет устроить человека в юридический колледж или в медицинский. Черт, он может понадобиться, когда я буду поступать в высшую юридическую школу Колумбия. Они там не очень любят итальянцев.

— Мой отец может делать такие вещи?

— Да, и многое другое.

Меган опустила глаза, поигрывая соломинкой, опуская ее и вынимая из стакана. Она понизила голос:

— Предположим, ты хочешь, чтобы он оказал тебе услугу. Чем ты можешь отплатить ему за это?

— Что ты имеешь в виду?

Она посмотрела прямо в глаза Данте:

— Ты скажешь ему, что ты хороший друг его дочки-калеки, у которой больше нет друзей, и поэтому он должен оказать тебе услугу? Так ты хочешь поступить?

Данте замер. Глаза его гневно сверкали. Не глядя на нее, он провел руками по лицу, тряхнул головой. Изо всех сил старался сдерживать себя.

Подавшись вперед, сказал:

— Ты — идиотка. Вот, оказывается, что у тебя на уме? Ты думаешь, я дружу с тобой потому, что твой отец может помочь мне? Так ты ценишь нашу дружбу? Боже, как бы я сейчас врезал тебе! Черт возьми, Меган, неужели ты никому не доверяешь? Неужели ты не понимаешь, что ты сейчас сказала мне?

Она сгорбилась и покачала головой:

— Дэнни. Я… я просто…

Взяв рукой за подбородок, он поднял ее лицо, заставив смотреть ему в глаза.

— Тебе лучше бы научиться тому, что такое дружба, детка. Ты в самом деле думаешь… все эти годы… ты думаешь… — Он потерял дар речи, опустил руки, покачивал головой.

Он увидел, что по щекам девочки бегут слезы, она вытирала лицо тыльной стороной ладони.

— Дэнни, извини. Честное слово. Я просто сказала, я не подумала. Я не это хотела сказать.

— Меган, — проговорил он тихо, — неужели ты не доверяешь мне? Я ведь верю тебе больше, чем кому-то другому. Пора бы уже это понять. Мы разговариваем с тобой по душам, и мы полагаемся друг на друга… слушай, мне плевать на то, кто твой старик, будь он хоть чечеточником или клоуном в цирке. К нам это не имеет никакого отношения. Хочешь верь, хочешь нет. Скажи мне прямо сейчас. Ты считаешь меня своим другом или думаешь, что я притворяюсь и строю коварные планы? Ты считаешь, что я хотел использовать тебя все эти годы…

Она попыталась пошутить:

— В качестве чечеточника в цирке?

Он не улыбнулся. Дело было слишком серьезным.

— Хочу сказать тебе кое-что, Меган, и запомни это на всю жизнь. Я знаю, что Пэтси причинила тебе боль. Но это же сделала она, а не я. Другие люди ведь тоже тебе зла не желают. Ты должна понимать, кто тебе друг, а кто враг. Поняла?

Она кивнула. Они встали из-за стола и вышли из закусочной. Она повернула к нему голову:

— Давай, кто быстрее добежит до угла. Даю тебе фору.

Дэнни обнял ее за плечи и немного протащил вперед, балуясь. Потом они шли, не глядя по сторонам, и наткнулись на Пэтси, которая прогуливалась со своим последним дружком. Те держались за руки и хихикали.

— О, извините, — сказал Данте. Они обменялись вежливыми приветствиями. Пэтси гладила руку своего кавалера и смотрела на него как на свою собственность.

Данте обнимал Меган за плечи. Он нагнулся к ней и поцеловал ее в щеку, а потом в губы.

— Я не смотрел, куда иду. Когда я с этой девушкой… ну что я могу вам сказать?

Они видели, как Пэтси со своим кавалером вошли в закусочную Херскеля. Меган чувствовала себя на седьмом небе. Она даже забыла про свой корсет.

— Спасибо, Дэнни, — прошептала она.

Фрэнки Маги не собирался оказывать каких-то особых услуг Меган. Она знала, что если бы полиомиелитом заболела эта толстушка Элизабет с завитушками в виде сосисок и влажными голубыми глазами, то наступил бы конец света. Любое ее желание моментально исполнялось: она же маленькая девочка. Она бедненькая.

Никто, а меньше всего отец, не считал Меган маленькой, бедненькой девочкой. Однако она всегда настаивала на своем. Он сделает это, черт возьми.

Меган только тогда приходила в маленький кабинет отца, расположенный в полуподвальном помещении, когда с ней что-нибудь случалось, когда она совершала плохой поступок. Она садилась на стул перед его письменным столом и объясняла, что произошло, а он задавал ей вопросы и уличал во лжи. Почему же сейчас она испытывает такое напряжение и готовится к защите? Почему так боится? Потому что Фрэнки Маги может вселять в людей страх.

— Могу я спросить тебя, когда ты приняла такое важное решение? Я думал, что все уже обговорено. Ты едешь в Мэримаунт в Территауне — это отличное учебное заведение, о котором любая девушка может только мечтать. Там готовят хороших преподавателей. С такой профессией ты не пропадешь. Хочешь учиться в медицинском колледже? Черт возьми, Меган, как тебе могла взбрести в голову такая идея? Я думал, что все уже решено, и ты едешь в Мэримаунт.

— Папа, это ты решил, что я должна учиться в Мэримаунте. Ты и отец Келли. А я уже говорила с ним о Хантере. Он согласился со мной, что, хотя это и государственное учебное заведение, но тем не менее одно из самых престижных в стране. Там учатся не менее способные девушки, чем в Территауне. Все они очень серьезно настроены на то, чтобы получить хорошее образование. Никто там дурака не валяет. И платить за обучение там не надо — только за книги. Я могу сама заплатить из тех денег, которые заработаю за лето. А после занятий еще смогу подрабатывать по несколько часов в неделю…

— Я вижу, ты уже все обдумала, не так ли? Понимаешь ли, что из всей семьи только ты, девочка, поступаешь в колледж? Боже мой, ведь это же медицинский колледж!

— Папа, Фрэнки младший всегда хотел стать полицейским, а Патрик счастлив, работая на телефонную компанию. Что до Элизабет, то ей учение не дается, но с ее внешними данными она выйдет замуж, как только закончит школу. Могу спорить.

— Мы сейчас говорим о тебе, а не о твоих братьях и сестрах.

— Хорошо, папа, мы заключим сделку. Понимаешь…

— Сделку? Так мы с тобой заключаем сделку? Ну что ж, отлично. Мы знаем, чего ты хочешь, но какая от этого выгода мне, раз уж ты заговорила о сделке?

Она была готова к этому вопросу. Она говорила о том, что обучение там бесплатное и учиться надо всего четыре года. У нее будут свои собственные деньги. А в результате семья получит бесплатного врача. Она будет учиться в Хантере и готовиться стать врачом, но она станет параллельно изучать предметы, необходимые для того, чтобы стать преподавателем. На всякий случай.

Они пришли к разумному компромиссу. Последним его условием было то, что она должна учиться только на пятерки в подготовительной школе. Меган откинулась на спинку стула. С минуту смотрела на потолок, потом ей что-то пришло в голову, и она обратилась к отцу:

— Хорошо, папа. А что, если я буду учиться на пятерки, тогда мне можно будет поступить в медицинский колледж?

Фрэнки Маги был удивлен. Сначала он разозлился, потом захохотал и ударил по столу ладонью.

— Черт побери. Услуга за услугу? Ради Бога, скажи мне, кто научил тебя так говорить со мной, девочка. Похоже, что ты беседовала с адвокатом. Мне кажется, я знаю, кто это может быть.

— Но, папа, ты же сказал мне, что требуется от меня. И, если я все сделаю, как ты говоришь, я смогу учиться в медицинском колледже?

— Сделка, как ты это называешь, детка, заключается в том, что поживем — увидим.

В устах Фрэнки это звучало согласием.

— Хорошо. Сделка состоялась.

Она встала, обошла стол и протянула ему руку, — Фрэнки торжественно пожал ее, потом обнял дочь по-медвежьи и потрепал по рыжим волосам.

— Боже мой, детка, а ты, оказывается, крепкий орешек. Теперь иди отсюда, ты и так отняла у меня много времени. У меня тут важные дела.

Он открыл дверь и смотрел ей вслед. Сердце разрывалось при виде того, как она радостно ковыляет по коридору.

А, черт, думал Фрэнки Маги. Эта девочка от рожденья победительница. Ей нужно было родиться мальчишкой. Ну и пусть у нее больная нога. Вот у Рузвельта вообще ноги парализованы, а он достиг вершин власти. Нет, он сделает все, чтобы помочь дочке. Однако она была девочкой и калекой. Ну что ж, пусть дает волю своим амбициям. Может быть, это скоро пройдет.

Всю свою жизнь Меган слышала разного рода рассказы об этом событии, которое случилось так быстро, что она его толком и не запомнила.

Президент Франклин Делано Рузвельт в ходе своей предвыборной компании (он избирался на третий срок, чему еще не было прецедента) должен был проехать по Гранд-Конкорсу в открытой машине по дороге в Фордхэмский университет. И члены организации «Маленький цветок» будут находиться в автомобиле рядом с президентом. Ее дядя, капитан полиции Том О’Брайн, обеспечил для всей семьи места в первом ряду на трибуне, которую воздвигли ради этой цели напротив кинотеатра «Парадиз» Они будут иметь возможность вблизи наслаждаться зрелищем парада в честь праздника Четвертого июля,[4] но самое замечательное то, что у них будет возможность сфотографировать самого старика ФДР.[5]

По обе стороны Гранд-Конкорса собрались толпы приветствующих президента людей, взволнованные появлением кортежа, направляющегося в сторону Фордхэм-роуд. Они все уже видели Рузвельта в киножурналах. Он был знаком каждому, как его собственный дедушка, и вот теперь он все-таки должен появиться перед ними живьем. О они запомнят это на всю жизнь.

Меган испытывала двойное возбуждение, потому что знала: ее отец состоит в комиссии, которая занимается обеспечением проезда президента по Гранд-Конкорсу. Комиссия должна была следить за работой полиции, за тем, чтобы вовремя было перекрыто движение транспорта и тому подобными вещами. Отец должен позаботиться, чтобы с президентом встретились нужные люди, чтобы на месте были фотографы и журналисты, которые взяли бы короткие интервью, чтобы не было суеты и суматохи.

Отец не будет стоять на трибуне рядом с ФДР, мэром и ректором Фордхэмского университета и администрацией Бронкса. Но он делал всю закулисную работу, и Меган знала, каким большим влиянием пользуется ее отец.

Впереди закрытой машины ехали на мотоциклах десять полицейских. Они сидели очень прямо, выглядели в своей форме как военные и держались по двое, не обгоняя и не отставая друг от друга. За закрытым автомобилем следовала черная машина, в которой находились ФДР и члены организации «Маленький цветок».

Гул голосов и выкрики неслись по всему Конкорсу, начинаясь там, где люди уже увидели президента, и быстро переходя туда, где его только еще ожидали. Люди, мимо которых он проезжал, громко аплодировали и кричали «ура». Перед ними был тот, о ком они слышали всю жизнь. ФДР — президент Соединенных Штатов Америки.

Меган встала со свежепокрашенной скамьи, щелкнула полицейских на мотоцикле и приготовилась сделать самый выдающийся снимок в своей жизни. Рядом стояла худая молодая женщина, почти девушка, прижимая к себе плачущего ребенка. Левая рука ее лежала на плече белокурой девочки лет пяти, которая держала за воротник трехлетнего мальчика. Как только кортеж приблизился, молодая женщина страшно разволновалась. Неужели это происходит на самом деле? Вот проехали полицейские на мотоциклах, за ними закрытый автомобиль, а следом…

Молодая женщина неистово махала рукой, а вокруг нее раздавались приветственные возгласы. Маленькая девочка выпустила руку своего брата, стала на цыпочки и закричала:

— Я тоже хочу посмотреть, хочу посмотреть!

Мальчик, оказавшись один, окруженный орущими незнакомыми людьми, страшно испугался, сорвался с места и побежал прямо туда, где двигался кортеж.

Никто, кроме Меган, не обратил на него внимания. Меган уронила фотоаппарат и, бросившись вперед, успела оттолкнуть мальчика. Но сама оказалась под колесами автомобиля. Одно переехало здоровую левую ногу, помяло корсет, который вонзился в высохшую.

Меган не помнила ни того, что случилось в тот момент, ни того, что последовало потом.

Она очнулась на накрахмаленных простынях в чистой, приятно пахнущей палате Фордхэмской больницы. Голова шла кругом. Рядом с кроватью стояли какие-то люди.

Она видела лица, мелькающие перед ней, как фотографии в альбоме.

Отец, медсестра, мать, врач.

А потом случилось то, что она запомнила на всю жизнь.

Перед ней стоял большой, широкоплечий мужчина на костылях. Его лицо было ей знакомо. Он мог быть ее дядей, дедушкой. Изможденный, но красивый человек с печальным, усталым, добрым лицом. Его глаза серого цвета под очками без оправы. Он передал один костыль кому-то стоящему рядом, взял ее руку и крепко пожал ее:

— Юная леди, вы самая храбрая девушка из всех, кого я встречал в жизни. А я видел храбрых девушек. Крепитесь, Меган Маги. Ваша семья должна гордиться вами. Клянусь, я горжусь вами. Вы сильная, решительная девушка. Держитесь. Вы все преодолеете.

Он опять сжал ее руку и кивнул ей. Он знал. Он понял. Вспыхивал свет, слышались разговоры, она видела лица отца, матери и других людей. Потом все вышли из палаты, стало тихо, и она опять погрузилась в полусонное состояние.

Ей снилось (а может, это происходило на самом деле?), что отец стоит рядом с ее кроватью, нагибается к ней, целует в лоб и говорит слова, которые не говорил ей никогда в жизни.

— Меган, я так горжусь тобой, детка. Боже, как я горжусь тобой, рыжая.

И она увидела слезы, бегущие по его щекам. Так, по крайней мере, казалось.

Фотографии Меган появились не только в нью-йоркских газетах, но и газетах других городов страны. Родители собирали эти фотографии и наклеивали их в альбом. Туда же отец поместил две статьи в рамочках — одна была из «Джорнал Американ» и называлась «Маленькая Меган творит чудеса», а вторая — из «Дейли Ньюс», под названием «Такие девушки, как Меган, способны на все».

Когда ажиотаж по этому поводу несколько поутих, она осталась один на один со своими страданиями, отличавшимися от тех, которые она пережила, когда болела полиомиелитом, хотя остатки разбитого корсета и вонзились в ее высохшую ногу. Она ощущала боль, причиняемую ей сломанными костями. Такое она испытывала и раньше. Она рыдала и кричала от этих болей и чувствовала себя абсолютно беспомощной. Даже не могла надеяться на то, что сможет встать с постели в ближайшее время и начать передвигаться на костылях. Как, черт возьми, она станет прыгать на своей одной больной ноге?

А потом у нее появилась возможность поехать в Варм-Спрингс, что в штате Джорджия. Сначала эта перспектива очень волновала. Меган была почти так же возбуждена, как и в тот раз, когда ее навестил в больнице сам старик ФДР. Представить только — она будет там жить без родителей, ей откроется совершенно новый мир.

И она не пропустит занятия в колледже. Фрэнки Маги все устроил. Он договорился с администрацией Хантер-колледжа. Ей пришлют в Варм-Спрингс все необходимые учебники. Там были преподаватели, которые занимались со студентами Это были профессора Эморского университета.

Да, ей будет трудно, но ведь она хотела поступить в колледж, верно? Или теперь струсила?

Она боялась. Ей предстояло надолго уехать из дома. Меган не была к этому готова. Летний лагерь — совсем другое дело: там она проводила всего месяц. А в Варм-Спрингс должна оставаться около года.

Она пару раз разговаривала с матерью, которая пыталась убедить ее, что пребывание в Варм-Спрингс пойдет ей на пользу. Все кончалось слезами.

— Ты просто хочешь избавиться от меня. Я слишком большая обуза для тебя. Так ведь?

Она мучила мать, доводила ее до крайности, пока та наконец не сказала ей:

— Да, черт возьми. Да, мне будет легче без тебя. Но тебе это пойдет на пользу, и это главное.

— Отлично. Тогда я поеду, — сказала Меган с горечью в голосе.

Она ожидала, что это будет худший год в ее жизни, но он оказался лучшим.

Все началось с путешествия поездом до Варм-Спрингс. Она ехала в специально обустроенном купе. Всю дорогу лежала, но при этом имела возможность смотреть в окно. Самое замечательное было то, что ее сопровождала тетя Катерина, и они провели вместе два дня и две ночи. Так долго наедине друг с другом они еще никогда не были.

Она ценила в Катерине то, что та никогда не разговаривала с ней свысока, как это обычно делают взрослые, дающие тебе понять, что ты просто ничего непонимающая дурочка. Катерина была Катериной, и она обращалась с Меган как с равной. Они были друзьями.

Только об одном Катерина не хотела с ней разговаривать — о своей жизни с мистером Альбертом Уильямом Харлоу. Она считала, что никто не должен совать нос в ее личные дела, но тем не менее сочла возможным рассказать о том, куда они путешествовали и как хорошо жили. Они были в Европе, Китае, Южной Америке — везде, где у папочки (так она его называла) были филиалы его фирмы. Иногда они посещали какие-то места просто из любопытства. Летом обычно уезжали в Провиденс на Род-Айленде. У них там большой дом на берегу океана. А в остальное время жили в большой квартире на Риверсайд-Драйв.

Меган знала, что «старик» был вдовцом, который гораздо старше ее тети. У него были взрослые сыновья, с которыми он встречался довольно редко. Она видела, что тетя счастлива. Это была ее личная жизнь. Точка.

Полностью расслабившись под стук колес и завывание ветра за окном — боли утихли благодаря таблеткам, Которые давала ей Катерина в любых количествах, — Меган, чувствуя себя в полной безопасности в компании этой женщины, стала делиться с ней своими самыми затаенными мыслями и тревогами.

— Вы думаете, что я должна была родиться мальчиком? — спросила она свою тетю.

Катерина опустила вязанье, положила его в сумку и нахмурилась. На минуту она задумалась.

— Ну, я не уверена. Считаю, что вопрос заключается в другом — что ты хотела бы быть мальчиком.

Нисколько не колеблясь, Меган ответила, что так оно и есть.

— Ну что ж. А почему ты этого хотела бы?

— Тетя Катерина, вы знали какого-нибудь мальчика, который хотел бы стать девочкой?

К ее удивлению, Катерина ответила утвердительно.

— Да, знала. Это один из сыновей папочки. Но об этом сейчас не время разговаривать. Давай поговорим о тебе. Почему, скажи на милость, ты хотела бы стать мальчиком?

Но все это было так очевидно. Непонятно, зачем она спрашивала. У мальчиков ведь такие преимущества в жизни. У них все есть, они все могут, перед ними открываются любые двери. Они всего добиваются, становятся лидерами. Никто не говорит им: это ненормально, так вести себя не положено, лучше не глупи и возьмись за ум, прежде чем люди станут говорить о тебе всякие нехорошие вещи.

К тому же мальчики по-настоящему дружат между собой. Они доверяют друг другу и надолго остаются друзьями. Они не предают друг друга и не причиняют один другому боль.

— Ну, ты слишком обобщаешь. Некоторые из них действительно отличные ребята, но об иных такого не скажешь. На одних можно во всем положиться, а другие запросто предадут тебя. Неужели ты считаешь, что девочки не могут быть верными, надежными подругами? А как насчет тебя самой?

— Ну, я как мальчик. Мне всегда об этом говорили. Наставляли: будь же девочкой. Я не понимаю, черт возьми, что это значит.

— Думаю, ты сама должна знать, что это значит, Меган.

Как она могла объяснить ей? В прошлом году у нее начались месячные — довольно поздно, ей было уже пятнадцать лет. И ее тело менялось. Появились небольшие груди. Бедра округлились. Однако никаких особенных перемен в ней не произошло. Она по-прежнему была все той же Меган, независимо от перемен, происходивших в теле. В сущности, она была такой же, как и всегда.

— Тогда будь самой собой, дорогая. Это лучше всего. Не слушай никого. Будь такой, какой, считаешь, ты должна быть.

Меган глубоко вздохнула. Теперь она хотела высказать самое сокровенное, то, о чем она никому не решалась говорить, и о чем даже думать боялась, хотя это и не давало ей покоя.

— Тетя Катерина, что, если… я хочу сказать… есть такое понятие как… ну, вы знаете. Ненормальные девушки, девушки, которым надо бы быть мальчиками. Вы знаете. Извращенки.

Катерина спросила спокойным голосом:

— Это тебя волнует, Меган? Ты думаешь, что ты одна из них?

Меган пожала плечами и стала кусать ноготь на большом пальце.

— Что ж, тогда ответь мне. Тебе нравятся мальчики?

— Конечно.

— Ты считаешь, что, если бы ты была мальчиком, то тебе нравились бы девочки? Ты понимаешь мой вопрос?

Меган сморщила нос:

— Да нет же. Мне просто нравится быть с мальчиками в одной компании. Я с ними чувствую себя в своей тарелке. Знаю, что нравлюсь им, и от этого чувствую себя… сама собой. Мне не нужно притворяться, будто я другая. Но я не люблю девочек так, как их любят парни. Нет, это не для меня. О нет, тетя Катерина.

Катерина улыбалась:

— Что ж, позволь тебя тогда спросить вот о чем. Есть ли какой-то мальчик, который тебе особенно нравится? Такой, к которому ты относишься иначе, чем к другим?

Меган ухмыльнулась:

— Это Данте. Дэнни Данжело, — она почувствовала, что щеки у нее горят. — Он однажды поцеловал меня.

— И тебе это понравилось?

— Да. О, Боже, я почувствовала… я не знаю. Мне было очень хорошо.

— С тобой все в порядке, крошка. Не думай больше ни о чем таком. Ты абсолютно нормальная девушка. Оставайся всегда сама собой. Если это кому-то нравится — замечательно, если не нравится — пошли они к черту.

Тетя рассказывала ей такие вещи о мужчинах, о которых она никогда раньше не подозревала. После этих рассказов впервые поняла, что девушкой быть лучше.

— Они постоянно пребывают в страхе, — говорила Катерина. — Они боятся. Они волнуются о том, все ли у них в порядке с половыми органами. Это их беспокоит больше всего в жизни. Они постоянно сравнивают размер своего члена с размером члена других мужчин. Они хвастают величиной своих, насмехаются над другими. Половые органы для них как драгоценности, которые они берегут пуще жизни. И вот что я тебе скажу, дорогая. Возможно, ты недостаточно взрослая, чтобы знать это, но ты умная и поймешь. Женщина во время полового акта всегда может притворяться, делать вид, что это ей доставляет удовольствие, хотя на самом деле было одно расстройство. Но у мужчины должна быть эрекция. Что бы там ни было, у него должен стоять. Это признак его мужества.

Меган знала, что такое половой акт. Ей об этом рассказывали в общих чертах. Но ничего подобного никто не говорил. Никто никогда не говорил ей о таких вещах так спокойно и прозаично, как это делала тетя Катерина.

— Если у них нет эрекции, они обвиняют женщину. Всегда женщины виноваты в том, что они импотенты. И поверь мне, Меган, среди мужчин полно импотентов. Вся их жизнь вращается вокруг собственных половых органов, Меган, которые обуславливают поведение мужчин. И они чувствуют угрозу со стороны женщин. Они так боятся нас. Боже мой, а вдруг женщина окажется умнее, компетентнее в том или ином вопросе, в котором, по идее, должен хорошо разбираться только мужчина. Они чувствуют себя обязанными постоянно подавлять умных женщин. А если девушка по-настоящему умна, но недостаточно сообразительна, чтобы скрывать это, они делают ей «комплимент», говоря: это не баба, а мужик. И стараются обидеть ее. Обзывают извращенкой, говорят, что девушки себя так не ведут. Они считают, что она слишком много о себе воображает.

И если они встречаются с женщиной, которая превосходит их во всех отношениях, сбивает их с толку, устрашает их, тогда они… — Тетя расправила плечи, вздернула подбородок, понизила голос и сказала:

— В таком случае они говорят, что бабы созданы только для постели!

Она закатила глаза и прижала руки ко рту, напуганная собственной смелостью.

— Боже, крошка, никогда никому не говори о том, что я сейчас сказала тебе!

Меган была в восторге. Она преклонялась перед своей красивой, златоволосой, большеглазой, смелой тетей, которая смеялась, хихикала и никого не боялась, в точности как молоденькая девушка.

— Тетя Катерина, откуда вы все это знаете?

— Крошка, я открою тебе секрет. Все женщины узнают об этом раньше или позже. Только не все говорят об этом. Мы стараемся держать язык за зубами. Притворяемся. Пусть мужчины думают, что они умнее нас, выше нас во всех отношениях. Но некоторые не хотят притворяться. Мы живем по нашим собственным правилам и должны платить за это.

Потом она добавила печальным голосом:

— Ты сама обо все узнаешь, Меган. У тебя будут еще настоящие подруги и настоящие друзья.

Меган покачала головой:

— Боже, тетя Катерина. Как все это непросто. Все время узнаешь такие вещи, что…

— Да, это непросто, Меган. Жизнь трудная штука. И не только для девушек и женщин. Она трудна для всех. Но я ставлю на тебя, детка. Ты такая умница. Одаренная, красивая, смелая и честная. Ты можешь смеяться над собой. Если попробуешь изменить себе и стать кем-то еще, то скоро поймешь, что ошибаешься. Будь же сама собой, и когда-нибудь встретишь парня, который полюбит тебя просто потому, что ты Меган.

— А что, если не встречу?

Катерина так посмотрела на свою племянницу, — что у той перехватило дыхание.

— Обязательно встретишь, — сказала она.

Меган кивнула. А потом, пользуясь случаем, сказала:

— А вы, тетя, встретили такого человека?

Тетя прикусила губу, потом улыбнулась и пожала плечами:

— Но мы сейчас говорим не обо мне, верно? Мы говорим просто о людях вообще, и о тебе в частности. Ложись спать, Меган, я думаю, что на сегодня хватит разговоров. У тебя есть над чем подумать.

А затем тихим и любящим голосом она добавила:

— Ты встретишь свою любовь, Меган. Верь мне. У тебя все будет нормально.

Об этом ей говорил и президент Соединенных Штатов, а вот теперь и ее замечательная тетя говорит то же самое. Меган поверила ей.

Те десять месяцев, которые Меган Маги провела в Варм-Спрингс, оказали большое влияние на ее жизнь. В нью-йоркской больнице она постоянно чувствовала, что медперсонал относится к ней безразлично, а порой и жестоко. Некоторые из сестер даже не пытались скрывать этого.

В Варм-Спрингс она страдала только от своей болезни. Там находилось столько детей с разными увечьями, что Меган поначалу не верила своим глазам. В сравнении с некоторыми Меган еще могла считать, что ей крупно повезло. В конце концов, ее сломанная нога, хоть и медленно, но заживала. Она уже владела руками, а вскоре начала владеть и ногами, одна из них заживала, а вторая находилась в металлическом бандаже. Она стала лучше плавать и чувствовала себя отлично в бассейне, как будто рождалась заново, не переставая удивляться, вылезая из воды, что у нее есть физические недостатки. Но у нее все будет нормально, она ведь не полный инвалид.

В санатории были больные, лежащие в железном корсете, который охватывал все их тело, и только голова высовывалась наружу. Они так лежали все время, глядя в зеркало — единственный мир этих людей. Железный корсет был похож на живое существо: он пульсировал, способствуя действию поврежденных легких. Меган считала, что быть в таком беспомощном состоянии — все равно что находиться в аду.

Медперсонал в Варм-Спрингс полагал, что санаторий находится в привилегированном положении. Их волновало то, что неподалеку располагается «маленький Белый дом», дача ФДР. Президент то ожидался, то находился на отдыхе. Однажды, во время пребывания Меган в санатории, Рузвельт навестил больных. Он неуклюже передвигался на костылях и не притворялся, что его состояние лучше, чем оно было на самом деле. Он зашел в палату, где находилась Меган, которая так разволновалась, что смела на пол со стола все свои книги, тетради и карандаши в попытке встать на ноги.

Когда помощник президента бросился поднимать то, что уронила Меган, Рузвельт удержал его от этого, видя смущение Меган.

— Так это та самая Меган Маги из Бронкса? Я вижу, что ты пошла на поправку и делаешь успехи в учебе. Ты неплохо заканчиваешь свой первый семестр в колледже, Меган, не так ли?

Она была изумлена, что он так много знает о ней и проявляет к ней такой интерес. Понимала — в конце концов, она же была дочкой Фрэнки Маги, — что его информировали, и он знал, что сказать ей, но она понимала и другое: он хороший человек. Ведь в конечном счете это единственный человек, кого трижды выбирали президентом, а он приходит к какой-то Меган и спрашивает, как она поживает. ФДР сел рядом с ней и стал расспрашивать об учебе и о том, кем она хочет стать. Он слушал ее и говорил с ней, как будто был ровесником. Не было ничего покровительственного или фальшивого в этом человеке. Он искренне проявлял к ней интерес, и Меган ценила те моменты, как сокровище, которое она будет хранить вечно.

Потом он продолжил свой обход, и для всех больных у него находились добрые, ободряющие слова.

Меган навсегда запомнила, как устало выглядел президент. Под глазами у него были черные круги. Рот напряжен, что говорило о страданиях, которые испытывает этот человек. Он передвигался с большим трудом.

Что касается учебы, то Меган и без президента знала, что ей надо хорошо учиться. Меган понимала, что время, которое имеется в ее распоряжении в Варм-Спрингс, предоставляет ей великолепную возможность для того, чтобы пройти всю программу. Преподаватели из Эморского университета были строги, но справедливы. Они требовали многого от способных студентов, а Меган была самая способная из всех. Они посылали получаемые ею оценки в Хантер, чтобы в следующем году она смогла учиться на втором курсе.

Когда Меган прибыла в Варм-Спрингс, ее там считали знаменитостью — в конце концов, не так уж много из больных полиомиелитом детей становятся национальными героями. Меган старалась разуверить их: «Послушайте, я не кинулась за этим ребенком, просто кто-то толкнул меня». Родители научили ее, когда она была еще маленькой, не слишком задаваться.

Но даже несмотря на то, что курс лечения и занятия отнимали много времени, она все же иногда скучала и ходила за сестрами по пятам, объясняя им, что хочет перенять их опыт, потому что собирается посвятить свою жизнь медицине.

Одна из сестер, сварливая пожилая женщина, мисс Мур, решила заставить Меган работать.

— У меня есть одна больная в железном корсете, которая страдает от одиночества. Она твоя ровесница и такая же хорошая девочка, как и ты. Так что вы похожи друг на дружку, — она улыбнулась Меган, затем кивнула: — Мне кажется, вы подружитесь.

Сюзи Гинзбург была единственной дочкой двух знаменитых художников-авангардистов, у которых была студия в Гринич-Виллидже и Париже. Они путешествовали по всему миру и брали с собой Сюзи в такие места, о которых Меган и не слыхала. В результате Сюзи, которой, как и Меган, было семнадцать лет, свободно говорила на трех языках. Она хвасталась, что может также ругаться на иностранных языках и предлагала научить жаргону Меган.

Меган с трудом могла представить себе, что у Сюзи было тело — все, что она видела, это напряженное выражение лица, большие черные глаза с длинными ресницами, густые брови, прямой нос, широкий рот, который никогда не закрывался. Эта маленькая черноволосая голова источала столько энергии, что Меган уставала от разговоров с девушкой, ритм слов которой совпадал с ритмом искусственных легких.

Казалось, Сюзи говорила металлическим голосом и была просто дополнением к этой машине, в которой жила.

— Я решила, что скоро покину эту чертовщину. Ты мне не веришь, Меган Маги? Боже, что за милое имя. Оно так идет тебе. Ты такая вся ирландка — мне это нравится. Господи, вздернутый нос, рыжие волосы, замечательно. А эти веснушки — они похожи на капли краски. Великолепно. Эй, я что, оскорбила тебя? Я люблю веснушки. В них столько… чистоты, невинности.

— Ты говоришь так, потому что у тебя их нет, — сказала Меган. Она не знала, что и думать об этой Сюзи. Ей еще никогда не встречались девушки, которые так откровенно выражали свои мысли.

Сюзи как будто читала мысли Меган. Она сказала:

— Послушай, я всегда говорю то, что думаю, — она улыбнулась горькой улыбкой. — Я слышала о том, что ты спасла ребенка. Класс. Послушай, ты можешь до конца дней использовать этот эпизод в своих целях. И совершенно легально.

— Использовать? Что ты имеешь в виду?

— Черт возьми, твой отец тебе скажет. Он ведь классный политик, верно?

— Что ты знаешь о моем отце?

— Слушай, девочка, я же живу в Нью-Йорке, верно? Мои родители тоже живут в Нью-Йорке. Они, конечно, социалисты. Это тебя пугает?

Меган не знала, что ей думать о Сюзи Гинзбург. Она хотела оказывать той помощь и совсем не ожидала, что ее будут оскорблять и над ней насмехаться. Что она себе такое позволяет, черт возьми?

Когда Меган пожаловалась сестре Мур, та ответила с улыбкой:

— Ты отвергаешь ее, потому что в ней есть сила духа. Тебе кажется, что она слишком похожа на тебя. Я права? Пусть остается такой, какая есть. Это крепкая девочка. Не будь такой бесчувственной. Возможно, ты кое-чему от нее научишься.

И Меган научилась. Она узнала, что Сюзи, ее родители и все их друзья были свободными людьми, живущими неподалеку от Бронкса, но с таким же успехом они могли обитать и на Марсе. Сюзи права. Интересно было узнавать, как живут другие. Иногда, правда, это сбивало с толку. У этих людей не было секретов, они никогда не врали, не говорили ерунды. Они открыты для всех.

— У моего отца завязался роман с натурщицей, которую он рисовал. С ней хлопот было полный рот. Когда он бросил ее, она напророчила, что с ним случится несчастье. Черт, возможно, она оказалась права. Посмотри на меня.

— А как насчет твоей матери? — спросила Меган, широко открыв глаза от удивления.

— О, она ни в чем не уступает отцу. Ну и что? Они с ума сходят друг по другу. А все эти романчики не имеют никакого значения. Просто иногда им требуется чего-то остренького. А теперь расскажи мне о себе, Меган. Ты, конечно же, девственница.

Меган почувствовала, что краснеет. Она хотела сменить тему разговора. Но хотелось и побыть с Сюзи, послушать ее.

— Да, ну и что? Ты говоришь так, будто это смертный грех. Вместо того чтобы…

Сюзи закрыла глаза и произнесла тихим голосом:

— Ты должна предстать чистой перед человеком, который выберет тебя в жены, — она ухмыльнулась. — Чушь. Я занималась сексом, когда мне было тринадцать лет. Ему было пятнадцать, и у него уже был сексуальный опыт. Ничего особенного, кроме боли, я тогда не почувствовала, но все же для первого раза показалось довольно интересно. Разумеется, со временем стало еще интересней. А потом…

У Меган вырвалось:

— Послушай, я же не твой исповедник.

Сюзи рассмеялась, потом посерьезнела:

— Извини, Меган. Я просто болтаю всякий вздор. Видишь ли, твой образ жизни так же непонятен мне, как и мой тебе. Куда бы мы ни отправлялись с моими родителями, везде общаемся с людьми нашего круга. Это художники, писатели, скульпторы и артисты.

Добавила с грустью в голосе:

— А также танцоры. О да, танцоры. Мы ведем особую жизнь, и, мне кажется, не замечаем, что остальной мир живет совершенно по-другому.

— Ты все время говоришь «мы». Ты что, тоже художница? Ты рисуешь, что ли?

Сюзи прикусила нижнюю губу и закрыла глаза. Было тихо, только искусственное легкое издавало свой специфический шум. Меган взглянула в зеркало, стоящее перед Сюзи, и увидела на ее лице слезы.

— Я была танцовщицей. Я… хорошо танцевала. В балетной труппе. Я там была самая молодая. Танцевала во всех европейских столицах, всего в тринадцать лет. Нет, я не была примой, и, возможно, никогда ею не стала бы. Не думаю, что дело дошло бы до этого. Но теперь нечего сожалеть, не так ли? Я хочу сказать, что мне только семнадцать, но у меня есть что вспомнить. И вот я оказалась в такой идиотской ситуации. Там, в этой железной огромной бочке, находится то, что осталось от моего тела. Боже, знаешь ли ты, на какие жертвы идет танцовщица? Ты знаешь…

Она сильно прикусила губу.

— Ладно, хватит. Думаю, что Сюзи уже много чего рассказала тебе, Меган, сегодня. Я уже начинаю жалеть себя, а это мне вредно. Сейчас хочу просто отдохнуть. Положи, пожалуйста, книгу на подставку. Я почитаю немного. Хорошо? Увидимся завтра?

Меган каждый день приходила к Сюзи Гинзбург в течение последующих месяцев. Они стали друзьями.

Родители Сюзи были шумные, одетые в яркие одежды, веселые люди. Когда они навещали дочь, то приносили с собой еду, книги, пластинки и рисунки, которые показывали всем, кто находился в палате. Они были молодыми и красивыми. Ее отец, стройный мужчина, носил, будто простой рабочий, штаны из хлопка и такую же рубашку. На ее матери была длинная юбка и черная облегающая блузка. Длинные волосы спускались по спине до самой талии. Они были очень густыми, и возле шеи их перехватывала серебряная пряжка, сделанная ее знакомым серебряных дел мастером. Красивая, не так ли?

Они подходили поговорить ко всем детям в палате. Делали рисунки и карикатуры детей и медработников, пририсовывая им лица животных — мудрой совы, свирепого льва, милого котенка, обаятельного щенка. Но за маской животного можно было узнать человека. А лица рисовали вытянутыми, с кустистыми бровями, длинными ресницами, красными щеками, бакенбардами, и обязательно добавляли каждому по третьему глазу на лбу — на счастье, чтобы сторожил во сне.

Они разрисовывали детям лица акварельными красками, и те были в восторге и не разрешали по несколько дней умывать себя.

Меган задавала себе вопрос: а что, если бы у нее были такие родители? Как бы она себя чувствовала, живя с ними, разделяя их образ жизни? Ей казалось, что они ведут слишком шумную, восторженную и бестолковую жизнь.

Сюзи как-то раз сообщила ей доверительно:

— Они просто боятся, Меган. Они как люди, заблудившиеся в лесу, которые начинают свистеть, чтобы не было так страшно. Черт, а ведь я была танцовщицей. Представь, каково им видеть меня здесь. Да ладно, черт с ними. Послушай, Меган, детка, поставь, пожалуйста, пластинку Синатры. Подвинь поближе ко мне его фотографию. Выбери что-нибудь грустное и любовное. Ну, знаешь такую мягкую музыку, под которую приятно заниматься мастурбацией.

Меган была шокирована. Она не могла скрыть этого. Лицо выдавало ее.

— Сюзи!

Сюзи улыбнулась:

— Расслабься, детка. Не думай, что внутри этого железного барабана творится всяческий разврат. Поверь мне, я ничего такого не могу делать. Черт побери. Хотя у меня могла бы быть такая возможность, тебе не кажется? Но я ведь и дышу-то с трудом, не говоря уже обо всем остальном. Но ничего, придет время. Да? Скажи, да?

Меган рассмеялась:

— Да. Верь в это. Какого Синатру тебе поставить?

— О, Боже. Любого. Какого хочешь.

Меган поставила «Все или ничего» и стала наблюдать за Сюзи, лицо которой расслабилось. Она видела, как с него исчезает выражение грусти и тоски, мечтательно открываются и закрываются глаза. Ее подруга тонко чувствовала музыку. Меган думала о том, помнит ли тело Сюзи танцевальные движения. Она удивлялась, что та переносит пребывание в этой чертовой тюрьме, в то время как вся ее натура стремится к танцу.

Меган была в замешательстве. Сюзи говорила такие шокирующие вещи о сексе, о жизни вообще, о своем теле. Но все это отличалось от того, что говорила о сексе Пэтси Вагнер.

Слушая Сюзи, Меган испытывала чувство вины. Но Сюзи говорила так, будто многие считающиеся запретными вещи на самом деле совершенно нормальны и даже забавны.

Когда Меган покидала Варм-Спрингс, ей было тяжело расставаться с Сюзи, но та пообещала, что очень скоро вернется в Нью-Йорк. И тогда пригласит ее в гости. Она обещала Меган веселую жизнь. «Ну, улыбнись же, поцелуй меня, а потом отправляйся домой и, смотри, хорошенько учись в Хантере», — говорила ей Сюзи на прощанье.

Меган склонилась над ней и поцеловала в кончик носа, а потом в лоб, точно так же, как отец целовал ее, когда она была маленькая.

Сюзи понизила голос и сказала:

— Я вернусь, Меган. Обещаю тебе, что мы встретимся в Нью-Йорке. И, клянусь, никому не удастся тебя испортить. Я никому не позволю.

Они были ровесницы, но, разговаривая с Сюзи, Меган чувствовала себя ребенком.

Война изменила жизни большинства ребят, которые закончили школу св. Симеона, но решительно ничего нового не происходило с Уилли Пейсеком. После событий в Перл-Харборе он пошел на призывной участок, находившийся на углу Фордхэм-роуд и Гранд-Конкорса. Затаив дыхание, он показал сержанту свою карточку призывника. Ситуация тогда изменилась. Шла настоящая война, и армия нуждалась в людях.

Сержант посмотрел на Уилли и покачал головой. Мальчик представлял собой жалкое зрелище. У него были повреждены барабанные перепонки, не хватало половины указательного пальца на левой руке. У него была язва. Когда Уилли сказал, что практически здоров и готов служить в армии, если ему помогут материально, взгляд сержанта из сочувственного стал презрительным, и он громко рассмеялся, так что молодые люди, присутствующие в комнате, посмотрели в его сторону, и как раз в этот момент Уилли нанес сержанту удар в челюсть. Сержант сделал шаг назад, потом поднял Уилли за шкирку и понес к двери.

— Слушай, пацан, — сказал он тихо прямо в ухо Уилли, — не обижайся. Найдется и для тебя работа. Не могут же все быть солдатами.

Сержант оказался прав. Уилли не мог подыскать себе работу в военном ведомстве, вроде той, которая была у его матери, устроившейся на авиазавод на Лонг-Айленде — там нельзя было работать без указательного пальца на руке. Но он уволился из третьесортного кинотеатра «Авалон», где работал швейцаром, принял ванну, подстригся, надел чистую одежду, почистил ботинки и в таком виде предстал перед директором кинотеатра «Парадиз».

Его мать зарабатывала хорошие деньги и жила в общежитии на Лонг-Айленде вместе с другими работницами. Уилли снял для себя и Миши трехкомнатную квартиру на пятом этаже в доме, который находился на углу авеню Крестон и 184-й улицы, рядом с «Парадизом».

Миша так и остался на уровне маленького ребенка. Он постоянно улыбался. Ему нравились фильмы, где пели и танцевали. Он топал по всей квартире, уверяя Уилли, что танцует чечетку. Мать согласилась платить старой леди, миссис Келлер, которая жила на первом этаже, чтобы она присматривала за Мишей. Той приятно было с ним общаться. Ее собственные дети и внуки жили в Чикаго, и она страдала от одиночества. Сначала мальчик ее немного шокировал, но вскоре она привыкла к нему, полюбила его, к тому же несколько лишних долларов в неделю ей вовсе не мешали. Уилли, однако, не отдавал ей всех денег, которые присылала мать. Какую-то часть он откладывал на оплату квартиры.

Мистер Фелник, директор «Парадиза», скептически осмотрел Уилли Пейсека, одетого в свою лучшую одежду. Он разительно отличался от высоких, стройных, красивых на ирландский манер молодых людей, которые обычно работали в этом шикарном кинотеатре. Для такого коротышки, как Уилли, у них даже униформы не было, но тот сказал, что это не проблема. У него, мол, есть сосед — отличный портной. Мистер Вагнер действительно умел обращаться с иглой и ножницами, и вскоре Уилли появился в кабинете директора в отлично сшитой униформе.

Мистер Фелник надеялся, что война скоро кончится, и тогда к нему вновь вернутся его замечательные высокие молодые люди. «Парадиз» стал для Уилли университетом, волшебным местом, его подлинным миром. Он смотрел одни и те же фильмы по несколько раз, замечая то, что пропустил при первом просмотре, обращая внимание на то, как сделана картина. Он завидовал людям, которые делали фильмы и так много знали. Запоминал все кадры. В уме переделывал их, рассматривая те или иные эпизоды под разными углами зрения. Записывал свои мысли и потом, вновь просматривая фильм на экране, проверял их.

Он постоянно оживлял свои воспоминания, пока реальность и фантазия не слились в его воображении в единое целое.

То, что произошло когда-то на Змей-горе, трансформировалось в его сознании в жестокую битву. Затем он рассмотрел эти события под другим ракурсом, и они представились ему преднамеренным и хорошо организованным убийством, целью которого была не столько смерть Сташева, сколько гибель его отца.

В сцене, которая разыгрывалась в камере, Уилли видел себя в роли смелого героя-обвинителя. Мальчик умывал руки и снимал с себя вину за смерть своего мучителя. Он мстил, а тот, кто раньше издевался над ним, превращался в жалкого труса и просил простить его. Он совершал великий акт возмездия — разом устранял двух порочных мужчин, претендующих на роль его отца.

Однажды в субботу Уилли нужно было подменить старого мистера Рубена, который продавал билеты. У старика был кашель и поднялась температура. Уилли не смотрел на людей, входящих в кинотеатр. Он рвал билет на две части, одну бросал в большой стеклянный ящик, а вторую отдавал владельцу. Он видел только руки, ноги, мужские ботинки, женские туфли.

— Уилли!

Он узнал этот низкий голос. Перевел взгляд с сияющих ботинок на красивое лицо и увидел Данте Данжело. Тот стал на пару дюймов выше ростом, или, может быть, так казалось из-за его морской формы. Он был в звании младшего лейтенанта или что-то в этом роде. Должно быть, приехал в отпуск.

— Дэнни, привет. Как дела?

Уилли по инерции продолжал отрывать билеты, которые ему протягивали люди. Он хотел, чтобы Данте не задерживался возле него и шел бы в кинотеатр. Чтобы тот исчез вместе со своей высокой, стройной, шикарной девушкой, стоявшей возле него. Но Данте не двигался с места. Он улыбался и приветствовал знакомых, которые пришли провести субботний вечер в кино, а потом полакомиться мороженым в кафе «Крам».

Толпа редела, основная масса зрителей уже прошла в зал. Уилли внимательно осмотрел Данте. Ему вдруг стало неловко в своей униформе — сшитой на заказ куртке красного цвета, черных модных штанах с красной полосой, накрахмаленном тугом белом галстуке. Он почувствовал себя клоуном, стоя рядом с Данте Данжело, который выглядел как настоящий мужчина. И с ним была такая красивая девушка. Они подходили друг другу — высокие, похожие на киногероев. Уилли чувствовал себя уродливым ничтожеством.

Данте представил ему свою девушку. Блондинку звали Диана. Она улыбнулась, обнажив ряд красивых, ослепительно белых зубов, и сказала, что будет ждать Данте в буфете. Оставила их наедине друг с другом.

Уилли, как обычно делал, когда нервничал и чувствовал себя не в своей тарелке, начал болтать, говоря все, что приходило ему в голову. Боже, он понимал, что не надо бы вести себя так, но остановиться не мог. Все из-за этого Данте, которому нужно было поздороваться и проходить в кинотеатр.

— Ты знаешь, у меня хорошая работенка здесь, в «Парадизе». Но я собираюсь податься в кинобизнес. Нет, не подумай, что хочу стать актером, там ведь полно всяких других работ. Видишь ли, я хочу стать… а это вообще не моя работа, я просто подменяю старика Рубена.

Данте улыбнулся:

— Старик Рубен еще работает? Он нам всем задавал перцу, когда мы старались проскочить без билета на субботний киносеанс. Мы были тогда мальчишками.

Уилли не ходил с этими мальчишками на субботние киносеансы. Он никогда не был близок с ними.

Он болтал о своих планах. Рассказал о матери, которая работала на военном заводе. Похвалил ее. Говорил и говорил без конца. Данте улыбался и кивал. Он был вежлив.

— Что ж, ты хорошо выглядишь, Уилли. Великолепно, что ты можешь смотреть все эти фильмы в «Парадизе». Уверен, что ты здесь многому научишься, и в дальнейшем это тебе пригодится.

Конечно. Все замечательно. На Данте была военно-морская форма, а Уилли разодет как шарманщик, который ходит по дворам с обезьянкой. Внезапно он осознал, как смешно выглядит. Пошел к черту, Данте. Зачем ты пришел сюда и все испортил? Может быть, его убьют на войне и отправят домой в цинковом гробу.

Данте повернулся, когда кто-то окликнул его. Он поздоровался с четой пожилых людей, живущих на авеню Валентайн. Потом какие-то опаздывавшие на сеанс девушки протянули Уилли свои билеты, не глядя на него. Они смотрели на Данте. Улыбались ему. Везучий, черт. Даже если корабль потопят, он доберется до берега вплавь, как Джон Уэйн.[6]

Киносеанс начинался. Девушка Данте стояла у дверей в зал и улыбалась вежливой улыбкой, пожимая плечами.

Данте кивнул ей. Сейчас, мол, приду.

— Послушай, Уилли. Сегодня утром я был у моих дядей, Виктора и Джозефа Руччи, которые живут на авеню Батгейт. У них свое дело. Они занимаются поставкой мяса, овощей и фруктов. У тебя есть водительские права?

Уилли напрягся. Может, ему подфартит с этой стороны. Эти дяди с Батгейт, они деловые. Уилли много слышал о них. Богатые люди.

— Могу достать. Водить машину я умею. А в чем дело?

— Понимаешь, сейчас война, и дядям не хватает людей. Ты здесь только по вечерам работаешь? Им нужна пара водителей, которые бы с утра пораньше ездили на рынок, что на Фултон-стрит. Они платят хорошие деньги, а работенка не пыльная. Грузить товар будут грузчики. Тебя это интересует?

Сердце Уилли дрогнуло. Еще бы это его не интересовало.

— Что ж, подумаю об этом, — в услугах он не нуждался.

— Хорошо, я позвоню дяде Джозефу. Тебе нужно будет с ним встретиться. Он действительно хорошо платит, парень. Слушай, мне надо идти. Рад был тебя увидеть, Уилли. Пока.

Да. Пока. Чертов итальяшка. Пока, пока.

Как только он прибыл к дяде Руччи, тот сразу нанял его на работу. Он мог не беспокоиться насчет водительских прав, их ему достанут. Данте порекомендовал его, и этого было достаточно.

Сержант Чарли О’Брайн чувствовал себя ужасно. Из носа текло, в горле першило, уши заложило, глаза слезились. Но он видел, как Джейкобс, высокий, стройный, мускулистый мужчина с мягкими манерами, продолжал выполнять свои обязанности, несмотря на грипп и высокую температуру. Не то чтобы Чарли хотел сравнивать себя со стариком — капитану было двадцать семь лет, — он просто не хотел предавать его. Но, действительно, глупо умереть от воспаления легких в то время, когда война с Германией окончилась. Они уже тридцать миль проделали в южном направлении. День слишком холоден для апреля. Капитан то и дело сверялся с картой и ровным голосом говорил, куда ехать. Он очень спокоен. Капитан не был разговорчив, но обладал чувством юмора и умом, хотя и несколько суховат. Порой Чарли не сразу понимал, что его командир шутит. Ему начало казаться, что он туго соображает. А может быть, все из-за того, что этот Джейкобс чертовски умен. Но, так или иначе, он выполнял труднейшее задание, а Чарли был его шофером и помощником. Они попадали то в одну непредвиденную ситуацию, то в другую. Джейкобс склонялся над картами, пытаясь понять, где была какая армия и кто, черт возьми, стрелял по ним в то время, как они колесили по каким-то неведомым дорогам. Британцы, немцы или американцы? Конечно, это было без разницы, если бы снаряд попал в их машину. Чарли, однако, не трусил, крепко сжимал баранку, посматривая время от времени на Джейкобса, который сверялся с картами и связывался по рации с начальством, сообщая им, безопасно ли посылать войска в тот или иной район. Иногда он спрашивал, кто поливает их в данный момент.

Эби Джейкобс был, возможно, самым храбрым человеком, которого Чарли когда-либо знал, а видел он немало героев. Встречал он и трусов, на войне всякое случалось. Чарли старался подражать Джейкобсу. Если Джейкобс выпрямлял спину, делал глубокий вдох и смотрел прямо перед собой, то так же поступал и Чарли. Если Джейкобс понижал голос, дергал головой и говорил: «Прыгай в грязь, Чарли», тот прыгал, и за ним прыгал в канаву капитан. Они лежали, закрыв голову руками, прячась от снаряда, который, казалось, должен поразить их джип. Фактически Чарли чувствовал, что ему не грозит опасность до тех пор, пока он находится рядом с Джейкобсом, как будто тот обладал какой-то магической силой. Он был тотемом Чарли, его щитом.

Они все слышали про Ордруф. Это был трудовой лагерь для заключенных, и все там были мертвы. Чтобы похоронить мертвецов, наняли местных жителей.

Воздух был настоян запахом смерти, который пронизывал всю территорию на пять миль от лагеря. А когда они подъехали ближе, то к этому запаху примешался еще и аромат липы. По всей дороге они проезжали мимо лагерей военнопленных: сотни немецких солдат стояли за колючей проволокой, натянутой на деревянные столбы. Подъехав к Ордруфу, увидели пленных, идущих с поднятыми вверх руками в сопровождении двух американцев, которые выглядели изможденными: нелегко было охранять сдающихся в больших количествах немцев.

Сам город в силу таинственных обстоятельств был нетронут войной. Дома очень аккуратные. Казалось, что их только недавно покрасили. Вдоль чистых кирпичных стен буйно цвели цветы. Порывы ветра колыхали занавески на окнах. Чистые, сияющие стекла свидетельствовали о том, что домашние хозяйки на славу потрудились.

Несколько гражданских лиц — свежевыбритые мужчины и ухоженные женщины — стояли вдоль дороги и приветственно махали им. Некоторые что-то кричали, когда они проезжали мимо на джипе, сбавляя скорость.

— Что они говорят, капитан?

— Они говорят: слава Богу, что сюда пришли американцы. Они очень боятся русских.

По мере того как ближе подъезжали к лагерю, людей вдоль дороги становилось все меньше и меньше, а потом они и вовсе исчезли. Они то и дело встречали сдающихся немецких солдат — группами и поодиночке. Два друга с поднятыми вверх руками хотели сдаться сержанту и капитану в джипе.

— Они хотят сдаться нам, — указал Джейкобс пальцем на немцев и закричал им по-немецки, чтобы они шли к Ордруфу. Там создавались пункты для военнопленных. Солдаты закивали, замахали руками, заулыбались. Вот они — враги.

Они нагнали шестерых американских солдат, посланных собирать оружие сдающихся в плен немцев. Те наблюдали, как немецкие солдаты, среди которых были в основном подростки, грузили оружие на машину.

Один военный полицейский подошел к джипу и сказал Чарли, чтобы тот остановил машину. Полицейский сопроводил их до входа в лагерь, где их приветствовал маленький, плотный немец, одетый в смокинг, отутюженную рубашку с бабочкой. Он поклонился несколько раз, как будто был хозяином, принимающим гостей. Затем выпрямился, щелкнул каблуками и отдал им честь.

Джейкобс проигнорировал его. Чарли кивнул этому человеку, который представлял тут городскую администрацию, и пошел в лагерь вслед за Джейкобсом.

Внутри перед ними предстало зрелище, заставившее Чарли вспомнить о том, что ему приходилось слышать об аде. Вот только огня там не было.

Он сжал губы и задержал дыхание, чтобы не чувствовать запаха гниющих мертвых тел. Этот запах был просто непереносим. Вскоре им пропиталась вся одежда, волосы, руки. Он останется с ним навсегда, этот запах смерти.

Немецкий функционер шел впереди и рассказывал, пока наконец Джейкобс не сказал ему что-то резкое, после чего тот замолчал и уставился в землю.

Американцы были ошеломлены увиденным. Они не верили своим глазам. Перед ними лежали мертвые тела совершенно истощенных людей.

— Кем они были? — спросил Чарли Джейкобса, стараясь понять, как можно творить такие зверства. Все это не укладывалось в разум.

— Он говорит, — Джейкобс кивнул в сторону немца, — что они были пленными с востока и работали в этом лагере. Все они гражданские лица, многие являлись преступниками, некоторые были сумасшедшими. Говорит, что они, наверное, умерли от какой-то болезни. Врачей всех забрали в армию и ухаживать за больными тут было некому. Он говорит, что грязь способствовала распространению болезни. Он говорит…

Джейкобс замолчал и сжал зубы. Потом, не глядя на Чарли, продолжил:

— Эта толстая свинья утверждает, что они хотели подкормить этих людей, но те отказывались от пищи. Это были очень сложные люди. В основном евреи, которые не принимали некошерную пищу.

Чарли посмотрел на человека, который вызвался быть их гидом.

Немец пожал плечами и попытался улыбнуться: ну что было делать, такие уж это люди.

Молодой американский сержант подошел к Джейкобсу и отдал ему честь:

— У нас тут есть группа рабочих из местных жителей, капитан. Они займутся похоронами.

— Сколько здесь трупов?

— Сотни. Около тридцати человек убиты совсем недавно, — Джейкобс вопросительно посмотрел на сержанта, который показывал, что их расстреляли из пулемета. — Они были последними, кто оставался в живых перед отступлением немецких частей, и немцы расстреляли их. Местные жители сейчас копают ямы. Мы похороним их в братских могилах.

— Задержаны ли охранники?

— О да. Мы захватили живьем двоих. Эсэсовцы привели их сюда и заставили работать только на прошлой неделе, поэтому они не имеют никакого отношения к тому, что здесь случилось. Правильно?

— Да, — сказал Джейкобс.

Они прошли по лагерю, оглядели деревянные бараки с нарами в несколько ярусов, от пола до потолка. На каждых нарах могло разместиться до восьми заключенных. Они занимали практически все пространство помещения, в котором отсутствовали окна. Запах был непереносим.

Джейкобс быстро ходил по бараку, все осматривая и запоминая. Потом они пошли туда, где рылись могилы. Местные жители были хорошо одеты и вполне упитаны. Старательно копали лопатами, розданными им американцами. Они приветствовали американского офицера, вытирали мокрые от пота лбы носовыми платками. Вместе с мужчинами трудились и женщины. Их лица были непроницаемы.

Джейкобс решил, что уже все увидел и все понял. Он быстро пошел к джипу. Когда Чарли сел за руль, капитан дотронулся до его плеча:

— Жми на газ, парень, иначе первый встречный немец, который захочет нам сдаться, может получить от меня пулю.

Они поехали назад в штаб. По пути к джипу подошел очень молодой голубоглазый солдат, с поднятыми вверх руками. Улыбался, кивал, предлагая взять его в плен.

— Останови, — сказал Джейкобс. Он выпрыгнул из джипа, подошел к солдату-мальчику, поговорил с ним около минуты, затем показал рукой в направлении лагеря. Мальчик покраснел, на его розовых щеках показались слезы. Он схватил Джейкобса за руку и стал умолять его о чем-то.

Чарли напряженно ждал, что будет дальше. Джейкобс взял мальчика за плечи, повернул его и дал сильного пинка в зад, после чего вернулся в джип и велел Чарли ехать. Как можно быстрее.

— Что вы говорили, капитан?

Глядя прямо перед собой, Джейкобс ответил спокойным голосом:

— Я сказал ему, чтобы он поискал русских. Американцы уже и так захватили достаточно пленных. Сказал, что русские сначала отрежут ему ноги, потом руки, после чего изнасилуют и бросят в какую-нибудь канаву, — он посмотрел на Чарли. — Вот что я ему сказал. Еще вопросы есть?

— Вопросов нет, сэр.

— Тогда едем отсюда к чертовой матери.

Ордруф был только началом — первым лагерем такого типа, который им довелось увидеть. Джейкобсу поручили инспектировать такие концлагеря, как Дахау, Берген-Белзен, Бухенвальд, Теризенштадт. Наконец его направили в Аушвиц, где требовались его журналистские способности и владение языками — немецким, идиш, ивритом и польским.

Сержант Чарли О’Брайн был направлен вместе с Джейкобсом в качестве его шофера и помощника. После каждого задания, после каждой поездки Джейкобс говорил Чарли одно и то же: тебе не нужно ездить со мной. Дела становятся все хуже и хуже.

В двадцать семь лет Джейкобс выглядел чуть ли не стариком. У него было большое, массивное лицо. Глаза с прищуром, казалось, заглядывали Чарли прямо в душу. Он говорил ему своим тихим и добрым голосом: «Довольно, Чарли. Думаю, тебе лучше остаться при штабе. Возможно, ты станешь возить генерала или даже двух генералов. Что ты скажешь на это, парень?»

Чарли весь напрягся, сглотнул слюну и покачал головой.

— Мне нужно все видеть, — сказал он, сам не зная толком, зачем ему это нужно. Он и так уже повидал достаточно.

На территории Аушвица были установлены большие палатки со знаками Красного Креста на них. Там же стояли грузовики с медицинским оборудованием и лекарствами. Были воздвигнуты казармы для командного состава. В них также жили представители разных стран, прибывшие, чтобы задокументировать рассказы оставшихся в живых узников концлагеря. Медицинские работники старались просто сохранить бывшим пленным жизнь.

— Не давайте им никакой еды, — сказал Чарли американский солдат. — Когда мы впервые попали сюда, мы всех тут накормили конфетами, давали молоко и все, что у нас было. Они начали умирать сотнями. Черт, они переедали и умирали. Трудно даже в это поверить.

У Чарли было свободное время. Он отоспался, поел, принял душ, побрился и подстригся. На территории лагеря имелась небольшая католическая часовня и молодой священник, который исповедовал верующих и проводил богослужения по воскресеньям. Выйдя из часовни, Чарли чуть не ослеп от яркого апрельского солнца.

Вдруг он услышал жесткий, сердитый и очень знакомый голос.

Говорил рыжий взъерошенный капитан большого роста, стоящий спиной к Чарли, широко расставив ноги. Он орал на немецких солдат, выстроившихся перед ним в шеренгу. Они терпеливо переносили его гнев, поджидая своего собственного лейтенанта, который должен был поговорить с этим американцем как офицер с офицером.

Немецкий лейтенант стал по стойке «смирно» и обратился к капитану:

— Мы должны посетить богослужение. Все уже оговорено, господин капитан. Спросите у вашего начальства…

— Кругом, сволочь, и веди своих людей на территорию лагеря. Немедленно.

Это был Бен Херскель с Рай-авеню. Бен стоял и смотрел, как они уходят, а потом повернулся и сразу же наткнулся на Чарли, который обнял его по-медвежьи.

— Ну, ну, успокойся, друг. Я…

Бен высвободился из объятий и всмотрелся в того, кто его обнимал.

— Не может быть… Чарли? Господи Иисусе, Чарли О’Брайн?

Они стояли друг перед другом, держась за руки. Боже, думал Чарли, он выглядит на все сорок. А нам ведь еще только по двадцать три года. Они изучали друг друга, как будто смотрелись в зеркало, и каждый был потрясен тем, что увидел.

Бен ткнул его кулаком в плечо — так парни выражали свои симпатии, но веселость его была явно натянутая. Они пошли вместе, сообщая друг другу краткие сведения о себе — как оказались здесь, что делали. В этом ужасном месте.

— Им нужны офицеры со знанием немецкого языка. Я владею также идиш, ивритом и польским, так что могу беседовать не только с немцами, но и с оставшимися в живых узниками. Я говорю с немецкими офицерами. Таковы правила войны. Немцы сейчас очень строго придерживаются этих правил.

Лицо Бена было сурово, губы крепко сжаты. Он смотрел в сторону лагеря. Вдыхал в себя сигаретный дым, как будто это кислород.

— У меня есть отличная выпивка, Чарли. Самая лучшая. Приходи ко мне сегодня вечером, тогда и поговорим. Хорошо?

Чарли смотрел на друга и не узнавал его:

— О чем мы будем говорить, Бенни?

Бенни ухмыльнулся.

— О днях невинности, Чарли, о старом добром времени, мальчик. О Бронксе и авеню Рай и о старых друзьях, — их взгляды встретились. — Знаешь, о чем мы поговорим? Обо мне и о тебе.

Он опустил руки и улыбнулся, когда Чарли отдал ему честь. Ответил на приветствие, затем потрепал Чарли по подбородку.

— Послушай, — сказал он. — Ты находишься при хорошем офицере. Я имею в виду Джейкобса. Он действительно хороший человек. Крепкий мужик и благородный человек. До вечера, парень.

Чарли следовал за Джейкобсом, переходящим от койки к койке той палаты, где находились пациенты, имеющие самые лучшие шансы выжить. Это были живые скелеты с большими, сверкающими глазами. Плоть едва-едва покрывала кости, черепа отчетливо проступали из-под тонкой кожи. Джейкобс останавливался у каждой койки, брал бывших узников за руки, склонялся над ними, говорил какие-то слова. Его рука гладила впалые щеки, бритые наголо головы. Он тихо говорил с ними на идиш и придвигал ухо как можно ближе, чтобы услышать их слабый шепот. Осторожно и как можно более ненавязчиво поднимал левую руку каждого, чтобы Чарли мог видеть и записать их номера и имена.

— Отдыхай, Соломон, — говорил он, — доктор сказал мне, что ты съел немного супа. Это хорошо. Шалом, Соломон.

Иногда изможденные люди произносили какие-то слова, но в основном большие стеклянные глаза просто смотрели на него с опаской.

Они вышли на улицу, где светило яркое апрельское солнце. Небо было голубое, но по нему скользили легкие белые облачка. Джейкобс смотрел вверх, слегка приоткрыв рот. Он снял очки и протер их носовым платком, затем посмотрел на Чарли.

— Как дела, парень?

Чарли стало не по себе. Он разозлился. Все что он сдерживал в себе все это время, вдруг вырвалось наружу:

— Какого черта вы все время спрашиваете меня, как мои дела? У меня все в порядке, сэр. У меня все как у людей. Все отлично, как и у вас, сэр. О’кей? Я ответил на ваш вопрос?

Джейкобс кивнул. Он говорил с Чарли таким же спокойным, добрым утешающим голосом, как и с выжившими узниками концлагеря.

— Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, Чарли. Извини, что спрашиваю. Я не беспокоюсь о тебе, просто здесь мы все должны быть очень осторожны Нам нужно отдыхать. Мы должны… ну, я не знаю, гулять, смотреть на небо, читать… какую-нибудь смешную книгу, слушать музыку.

Впервые Чарли пришло в голову, что Джейкобс изо всех сил сдерживает себя, чтобы не взорваться.

— Вам, капитан, я бы рекомендовал играть в баскетбол. При вашем высоком росте…

— Можешь верить или нет, Чарли, но в колледже я занимался плаванием. Играл в водное поло. Но спасибо за совет, парень.

Чарли рассказал ему о Бенни Херскеле, земляке. Джейкобс улыбнулся:

— Хорошо, Чарли. Хорошо. Напейся как следует, болтай всякую чепуху, стань опять на время ребенком.

Но они не напились, хотя и выпили немало виски. Не болтали всякую чепуху и не разговаривали о женщинах. Не превратились на время в детей. Они были мужчины, и сначала в ходе беседы изучали друг друга, предавались воспоминаниям и решили наконец, что могут доверять друг другу.

— Ты ведь неплохо сложен, и у тебя есть связи, Чарли. Почему ты не в военной полиции?

— Я пригляделся к военным полицейским, когда мы были на базе. В жизни я видел немало негодяев, но эти ребята… Они безжалостно избивали пьяных солдат, уходящих в самоволку. Все полицейские в моей семье всегда говорили, что пьяного нужно доставить домой или в участок, чтобы он там проспался. С ними не нужно обращаться как с врагами общества. Мне кажется, что насилие — это не для меня.

Бен улыбнулся, наклонился к бутылке и разлил остатки виски по стаканам:

— Салют, друг. Пьем до дна. Дай Бог не последнюю.

— Я не знал, что ты пьешь, Бенни.

Херскель вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ты хотел сказать, что евреи не пьют, верно? И что евреи не идут добровольцами в армию, и евреи не…

Чарли поморщился:

— Господи, да я вовсе не это имел в виду. Черт возьми, Бенни, ты же знаешь меня. Ты знаешь меня с пяти лет.

— Помнишь, когда мы в первый раз подрались с тобой? Я помню. Ты пошел в школу св. Симеона, в первый класс. Я ходил в детский сад, поэтому школа для меня была не таким уж важным событием. Когда ты пришел домой из школы, я спросил, как тебе там понравилось. Помнишь, что ты ответил мне?

Чарли покачал головой.

— Ты сказал, что евреи распяли Христа, и что я — еврей, а поэтому христоубийца.

Чарли кивнул:

— Так сестра Мэри Магдалина преподавала нам краткий курс истории религии. Да. Я помню — как раз мать вернулась домой с покупками и разняла нас. Мы были как два петуха. А когда она спросила тебя, из-за чего мы подрались, ты не сказал ей.

— Так это же я, супер-Бенни.

— Мать отвела меня наверх и задала хорошую трепку. Я рассказал ей о том, что узнал в школе в первый день занятий, и она объяснила мне, как я должен себя вести.

Бенни лег на койку и смотрел на Чарли со странным выражением лица. Что это было — симпатия, интерес или что-то иное?

— Моя мать таких вещей не любила.

— В моей семье этого тоже не любили, Чарли… — он замолчал, но даже в пьяном виде, с затуманенными мозгами, Чарли понял, что Бенни собирается сказать ему что-то важное.

— Что, Бенни? Ну говори же.

Чарли почувствовал, как похолодела спина. Ему казалось, что сейчас он узнает нечто такое, о чем догадывался, но боялся даже думать. Но как мог Бенни дать ответ, если он сам не знал сути вопроса.

Бенни вздохнул:

— В другой раз, мальчик. В другой раз. Слушай, Чарли, я всегда хотел спросить тебя о том вечере на Змей-горе.

Многие годы Чарли даже думать не хотел об этом. Данте сказал им, что они не должны говорить про это, и даже думать. Дело сделано, и о нем нужно забыть. Точка. Но здесь, в этом проклятом месте, где повсюду запах смерти, где еще не похоронены трупы, а те, кто выжил, находятся на краю могилы, здесь то, что случилось на Змей-горе тем снежным зимним вечером, когда они были еще детьми, казалось таким незначительным.

— О чем ты хочешь знать? Мы же там все были, и мы все знаем, что там случилось.

Бенни подался вперед, сел сгорбившись, положив локти на колени, широко расставив ноги. Глаза его налились кровью, он говорил не совсем разборчиво, но знал, о чем говорит.

— Твой брат Джин стал священником. Вы, ребята, должны исповедоваться. Что вы говорили на исповеди? Неужели ваш чертов священник сказал, что вы правильно сделали, что забили насмерть этого мерзкого негодяя, который заслужил такую смерть? Как вы все это уладили, Чарли? Ведь вы же не могли врать на исповеди.

— Его убил отец Уилли. Полицейские видели, как он убивал его. Он признался, когда отец Келли пришел на место преступления, чтобы отпустить Сташеву его грехи. Отец Уилли признался прямо там, на месте. Джин пошел к отцу Келли на следующее утро и рассказал ему правду. Он сказал, что мы убили негодяя. Он напал на нас, и мы защищались, — Чарли протянул руку и взял с пола открытую бутылку виски, которую Бенни поставил у своих ног. Он налил виски в стакан и сделал глоток. Поперхнулся и затряс головой.

— А ты что, все эти годы думал, что это мы убили Сташева? — спросил он.

— Ну, мне же не так повезло в жизни, как некоторым. Священник не говорил мне, что я поступил правильно, а когда старика Уилли поджарили, никто не сказал мне, что свершилось правосудие.

Голос Чарли стал жестким и холодным. Казалось, Чарли абсолютно протрезвел.

— Ты считаешь, что мы его убили? Значит, мы убийцы?

Бенни улыбнулся и пожал плечами:

— Послушай, разве я могу спорить с вашим священником? Это случилось очень-очень давно. Все теперь похоже на сон или на историю из комикса. Все это не имеет никакого значения. Как ты считаешь, сколько мне надо выпить виски, чтобы отключиться? Я экспериментирую каждый вечер, но пока что так и не понял. С другой стороны, у меня двоится в глазах. Господи, Чарли, да вас там двое, и вы оба смотрите на меня. И оба чем-то расстроены. Эй, парень, забудь об этом. Господи, забудь все. Давай я отведу тебя в казарму, прежде чем военные полицейские начнут разыскивать тебя.

Они, качаясь, держась друг за друга, смеясь и успокаивая один другого, пошли к казарме. Бен помог Чарли подняться на крыльцо. Чарли удивило, что он был только на дюйм меньше ростом, чем Бен, который всегда казался ему таким гигантом.

— Хочешь знать, какое задание я буду выполнять завтра утром? — Руки Бена судорожно сжали плечи Чарли. Его лицо было так близко, что Чарли не мог понять, то ли пахнет перегаром от Бена, то ли от него самого. Он старался сконцентрировать взгляд на товарище. Бен тряхнул его за плечи, и тон его голоса изменился. Он четко выговаривал слова, едва сдерживая свою ярость:

— Завтра, парень, я должен отвести моих немцев к местному католическому священнику. Они будут исповедоваться. Они будут причащаться. Понимаешь?

Он опустил руки а Чарли не знал, что ему сказать. Голова шла кругом, его тошнило. Он хотел, чтобы друг помог ему, но тот повернулся и, не говоря ни слова, пошел прочь.

Что, черт побери, он должен был говорить?

«Боже, я пьян», — признался Чарли самому себе. Ему не нравилось, что у него кружилась голова и он с трудом может передвигаться.

Добравшись до койки, он лег, не подложив под голову жесткую подушку. Боже, все вращалось и плыло у него перед глазами.

Чарли стал думать о своих родителях. Или, может быть, они уже снились ему? Десять лет назад он поссорился с матерью. Как-то он возвращался из школы, мимо него прошли две монашки, не замечая его, как будто не знали его. Он слышал, как хлопнула входная дверь, и представил свою мать в гневе — губы плотно сжаты, глаза прищурены и сверкают яростью.

Он прошел на кухню, мать тоже вошла туда. Налила ему стакан молока, велела переодеться и снять ботинки.

Отец работал с четырех часов до полуночи и не знал, что она будет ждать его с работы и копить свой гнев. Когда отец вернулся, Чарли заткнул уши и стал напевать какую-то песню. Не хотел слушать, о чем они будут говорить. Конечно, это не сработало.

Сержант Чарльз О’Брайн покачал головой из стороны в сторону, потом резко сел в кровати. Нет, это не был сон. Он просто вспоминал. Он не думал об их вечных ссорах, которые продолжались годами. Но теперь, под воздействием алкоголя, все это нахлынуло на него. Он вспомнил все услышанные им слова, которые были произнесены в тот вечер. Все началось как обычно.

Усталый после дежурства отец сразу почувствовал, что мать не в себе.

— Послушай, у меня был трудный день. Парочка сумасшедших…

— Кстати, о сумасшедших, Том, — сказала мать. — Они опять приходили. Сегодня днем. Эти две святоши. Том, я тебе говорю. Побеседуй с отцом Келли. Пусть он скажет им, чтобы держались от меня подальше, черт возьми.

— Мири, это же простые женщины. Они думают, что желают тебе добра. Искренно верят, что…

— Что после того, как все члены моей семьи умрут, то все они соединятся на небесах, и только я одна не смогу присоединиться к вам. Я попаду в ад, потому что…

— Послушай, Мири, я знаю, что ты расстроена. Что мучаешься и думаешь об этом весь день. Да забудь ты все это, ради Бога. Они невежественные женщины, но не желают тебе зла.

— Не желают мне зла? Да они как вампиры. Их радует, что они будут с небес смотреть на меня, которая могла бы спастись, но предпочла отдаться дьяволу. Послушай, Томми, я с ними поговорила по душам. Пусть держат свои глупые средневековые идейки при себе и не высказывают их у меня на кухне. Да как они смеют?

Теперь изменился голос отца. Она зашла слишком далеко. Никогда не умела вовремя остановиться.

— Не оскорбляй мою религию. Можешь нести все что угодно про этих бедных женщин, которые, кстати, посвятили свои жизни тому, во что верят. Но не говори дурно о моей религии.

— Как я могу говорить дурно о твоей религии? Все мои дети воспитаны в духе твоей религии. Я не мешала тебе и улыбалась им, когда они получали первое причастие. Боже… никто из них…

— Никто из них? Так вот чего ты хотела? Сохранить для себя хотя бы одного из них. Чтобы научить его тому, что когда девушка выходит замуж за нееврея, никчемного человека, то она все равно что мертвая? Тогда отец рвет на себе волосы и предается трауру в течение семи дней, а потом навсегда забывает о такой дочери, вычеркивая ее из своей жизни? Ты хотела, чтобы один из них был воспитан в этой чудесной традиции?

— Не смей так говорить. Не смей. Хочешь знать мое мнение о том мусоре, которым забили головы моих детей? Эти святые, которых пронзали копьями, поджаривали и варили заживо — и это все ради чудесного воскресения после смерти. О, Томми, я все знаю.

Как мог он вспомнить это? Откуда все взялось так неожиданно?

Это случилось потому, что с первого дня пребывания на территории концентрационного лагеря, где столько мертвых и еле живых узников, он увидел лицо своей матери, парящее, как маска, над мертвыми и полумертвыми. Мать присутствовала здесь.

Его мать была сиротой. Она жила где-то в сельской местности, и у нее не было семьи, не было биографии. Бедная Мири.

Ее отец брал одежду напрокат и справлял поминки по своей мертвой дочери, вышедшей замуж за ирландца, Тома О’Брайна, которому обещала, что все ее дети будут католиками.

Его мать бесилась по поводу выступления отца Кофлина на радио и заявила, что слушать не хочет этого фанатика. Давала взбучку детям, которые, приходя из школы в день, когда впервые шли в первый класс, говорили, что евреи убили Христа. Так, мол, сказала им сестра.

Мать отправили бы в концентрационный лагерь, если бы она оказалась в Европе, ее морили бы голодом, пытали, а потом отправили бы в газовую камеру.

Мать и всех ее таинственных родственников.

Чарли хотел бы быть пьяным, но стал абсолютно трезв, и чувствовал себя ужасно, не зная, что делать. Ему хотелось увидеть свою мать и поговорить с ней.

Он встречался с Беном каждый вечер, если у них было свободное время. Но Чарли больше не пил, а на Бена виски не действовало, сколько бы он ни выпил.

Они говорили о детстве, о друзьях детства, о соседях — где они сейчас находились, в каких частях служили, в каком районе военных действий находились. Говорили о том, кто из их друзей или соседей мог бы оказаться среди мертвых в этом лагере.

Они называли соседей по именам. Бен сжал голову руками, а затем сцепил ими колени:

— Моя семья, конечно же, оказалась бы здесь. Мать, отец и младшая сестра. Моя тетя, дядя и все двоюродные братья и сестры.

Потом он изучающе посмотрел на Чарли, как будто тот задал какой-то вопрос. Выражение лица было непроницаемо:

— Да, друг, ты тоже оказался бы здесь, равно как и твои братья и сестры. Даже Юджин, хотя он и священник. Для них это не играло никакой роли.

— Из-за моей матери, — сказал Чарли.

— Ты родился от матери-еврейки, парень. У немцев ты считался бы евреем. Если бы твой отец был евреем, а мать нет, то тебя не тронули бы. На какое-то время ты был бы спасен.

— Не понимаю этого.

Бенни протянул руку и растрепал волосы на голове Чарли:

— Немцы усвоили кое-что из еврейских предрассудков. Когда рождается ребенок, все знают, кто его мать, правильно? Ребенок ведь появляется прямо из нее. Что касается отца, то мы предположительно знаем, кто он, но не можем быть уверены на все сто процентов, как в случае с матерью. Таким образом, если мать — еврейка, то и ребенок — еврей.

— Католики почитают мать…

— Ну, а что до евреев, то они каждое утро читают молитву, где есть такие слова: «Слава Богу, что я родился мужчиной, а не женщиной». Когда ты узнал, что твоя мать еврейка? Она что, рассказывала об этом всем детям, когда они достигали определенного возраста? Меня такой вопрос всегда интересовал.

Чарли провел рукой по лицу и почесал затылок.

— Откуда ты знаешь, что моя мать еврейка? — тема была очень болезненная, но спросил он без колебания: в глубине души давно уже догадывался о том, кем была на самом деле его мать.

— Ах, Чарли. Ты знаешь, наш район все равно что небольшой городок. Все живущие по соседству знают любые тайны друг о друге, поэтому…

— Я не знал об этом, Бен.

— Что?

Чарли покачал головой.

— Чарли? Ты не знал? Она тебе не сказала? Тогда как…

— Только после того, как попал сюда, я начал вспоминать то, что слышал в детстве. Я слышал всякие разговоры родителей по вечерам и забывал их, ни о чем никогда не спрашивая и не думая. Но прошлой ночью вдруг вспомнил, о чем они говорили. Я все сопоставил — приход монашенок к матери, ее ярость по этому поводу, то, как она выставила их из дома. Как не позволяла им лупить нас в школе. Черт, они ее боялись. Бенни, а как ты узнал?

— Чарли, твоя мать — дочь раввина. У него была большая семья. Они эмигрировали из Польши и жили в Истсайде. У твоего деда было три жены. Они все умерли при родах. Боже, мне кажется, у него было двенадцать или четырнадцать детей.

— Мой дед? — Сама мысль о неведомом дедушке, раввине, старом еврее с бородой была невероятной. Какое отношение это все имело к нему, Чарли О’Брайну?

— Твоя мать часто приходила к нам и пила кофе с моей матерью вечерами, если твой отец был на дежурстве допоздна, а вы, ее дети, играли где-нибудь в баскетбол или занимались еще чем-нибудь.

И однажды в пятницу мать спросила ее, не хочет ли та зайти в квартиру, где уже зажгли свечи в честь саббата, и твоя мать пошла туда и покрыла голову платком, и молилась вместе с моей матерью и сестрой. А потом заплакала. Моя мать и твоя обнялись, и твоя рассказала моей о себе, о своей семье, о том, как отец справил по ней поминки и считал ее мертвой. Меня там не было, но… Я слышал это, сопоставлял вещи и знал историю твоей матери. Но я также знал, что все это должно остаться в тайне и никому нельзя об этом говорить. Даже вам, ее детям. Особенно вам. Но я думал, что вы все знаете.

— Это никогда не обсуждалось в нашей семье. Нам не позволялось спрашивать у матери, почему она не приняла причастия. Она ходила в церковь только потому, что нужно было отводить туда нас. — Чарли уронил голову, обнял ее руками и сгорбился. Говорил приглушенным голосом, в котором звучала боль.

— О Боже милостивый! Они бы схватили мою мать, мою мамочку и превратили бы ее в одну из этих… они схватили бы моих братьев и сестер и меня и… О Боже, Бенни! Когда смотришь на этих узников концлагеря, неужели ты не представляешь на их месте себя, свою семью…

Бен не произнес ни слова, пока Чарли рыдал, закрывая лицо руками. Наконец, после того как Чарли взглянул на него, давая понять, что с ним все в порядке, Бенни произнес тихим, но твердым голосом:

— Вот почему я хочу наказать как можно больше этих сволочных немцев. А как насчет тебя?

На территории лагеря царило необыкновенное возбуждение. Распространялись слухи, которые получили официальное подтверждение — для личного осмотра лагеря должны приехать Эйзенхауэр и генерал Бредли. О Боже!

Полковник, отвечающий за сектор, где содержались пленные немецкие офицеры, — тридцатилетний человек с провалившимися щеками и красными глазами, выглядящий гораздо старше своего возраста, — отдавал приказы. Не должно быть никакой показухи, никакой торжественности. Таков приказ. Но надо, по крайней мере, побриться и привести в порядок одежду. Должен быть почетный караул — минимальное количество людей. Осмотр лагеря не займет много времени.

Немцы, пленные эсэсовские офицеры, узнали новость почти одновременно с американцами. Они быстро построились в шеренгу. Одетые в помятую, грязную форму, стояли по стойке «смирно», как и положено военным. В конце концов, они же были немецкими офицерами и знали, как нужно себя вести не только в дни, когда им сопутствует победа, но и тогда, когда приходит поражение.

Некоторые американские солдаты прихватили с собой фотоаппараты, зная, что им никогда не удастся получить официальные фотографии. Боже, об этом событии они потом будут с гордостью рассказывать своим внукам, если только им суждено вернуться домой, жениться, иметь детей и прожить долгую жизнь.

Кортеж прибыл раньше, чем ожидался, и состоял из нескольких изрядно помятых машин. Это были грязные штабные джипы. Охрана приехала на грузовике. Солдаты были в затрапезном виде, потому что их сняли прямо с линии фронта, но держались молодцами.

Последовал обмен приветствиями. Все проходило очень быстро. Чарли видел, как полковник разговаривает с Эйзенхауэром. Боже, это действительно был тот самый знаменитый генерал. Встреча скоро закончилась. Генерал хотел приступить к осмотру лагеря. Он кивнул и пошел вслед за полковником в сопровождении Бредли и Паттона.

Когда они проходили мимо барака, где содержались пленные эсэсовцы, те стояли, застыв, как военные в книжке с картинками. Они по-военному приветствовали генерала, но Эйзенхауэр не обратил на них никакого внимания. Бредли бросил на офицеров быстрый взгляд и тотчас же отвел его.

Паттон, одетый с иголочки и даже с аксельбантами на мундире, посмотрел на выстроившихся военнопленных, поднял руку вверх, кивнул и отдал им команду «вольно».

По крайней мере, он-то знал, как нужно вести себя перед лицом побежденного врага.

Не замедляя шага и не меняя выражения лица, Эйзенхауэр осмотрел барак за бараком, затем тела мертвых узников, после чего прошел в госпиталь, где находились едва живые люди, а оттуда направился к вырытым братским могилам. Казалось, ему безразличен запах мертвых тел.

Генерал хорошо знал, что ему надо увидеть, и обменивался с полковником, который вел его к складу, где немцы хранили вещи, оставшиеся от убитых узников, короткими фразами.

Здесь стояли бочки, наполненные человеческими волосами, в каждой волосы определенной длины и определенного цвета.

Там были коробки с табличками, где хранились золотые зубы, которые вырывали у людей до того, как помещали в газовую камеру, или после экзекуции. Тут же находилось некоторое количество золотых украшений, несколько золотых колец и часов. Одному только Богу было известно, почему эти вещи хранились здесь в течение такого длительного времени. В одежде живых и мертвых были обнаружены ассигнации и монеты.

Всему велся строгий учет в бухгалтерских книгах — даже количество очков записывалось туда.

Самое ужасное предстояло увидеть в последней комнате. Там грудами лежала всякая обувь. Маленькие ботиночки разных размеров — одни явно принадлежали младенцам, другие — детям четырех-пятилетнего возраста. В бухгалтерской книге было написано — детская обувь. Состояние разных ботинок подробно описано. Чем меньше дети, тем в лучшем состоянии их обувь. Ведь годовалый младенец не так уж много ходит. Ботинки таких детей практически новые. Обувь взрослых была, как правило, в очень плохом состоянии.

Тут же собрана одежда, каталогизированная по размерам. Отдельно мужская, женская, детская и одежда грудных младенцев. В основном жалкие лохмотья.

Полковник передал генералу Эйзенхауэру документы, содержащие договор, заключенный между комендантом Аушвица и текстильной фабрикой, находящейся неподалеку от лагеря, так что на ней вовсю использовался рабский труд. Те заключенные, мужчины и женщины, кто еще не стар и силен физически, не подлежали немедленному уничтожению. Пока у них были силы трудиться, они должны, согласно договору, работать на фабрике.

Эйзенхауэр побледнел, читая этот договор, но ничего не сказал. Молча протянул документы полковнику. Бредли просмотрел и покачал головой.

Паттон быстро прочитал договор и пробормотал себе под нос:

— Надо было вручить его этим негодяям-эсэсовцам. Действовали они эффективно.

Кажется, никто, кроме полковника, его не слышал.

После обмена приветствиями с почетным караулом генералы покинули лагерь. Они только на минуту задержались, пока фотографы делали снимки для истории. На фотографиях Эйзенхауэр выглядел злым, Бредли — удивленным, а Паттон — пораженным.

Их экскурсия так быстро закончилась, будто вообще не начиналась.

Капитан-эсэсовец распустил своих подчиненных, поблагодарив их перед этим за примерное поведение. Американцам в смысле дисциплины было чему поучиться у немцев, по сравнению с кем они были все-таки варварами.

В задание, которое выполнял Бенджамин Херскель, входил допрос офицеров-эсэсовцев из числа военнопленных. Согласно его донесениям, начальство определяло, какое наказание следует назначить тому или иному. Почти с первого дня Бен знал, что выполняет особое задание. Офицеры содержались отдельно от других военнопленных, находящихся в лагере. Судя по их поведению, с ними обращались не так, как с другими.

Сначала Бен думал, что их подвергают допросам перед тем, как отдать под трибунал. Он слышал, что многим нацистам, начиная с занимавших высокие посты, и кончая теми, чьи должности не столь значительны, надлежало ответить за преступления против человечности. Но судя по тем вопросам, с какими ему следовало обратиться к этим пленным, они не должны были предстать перед судом.

Их предполагалось использовать в качестве агентов. Каждый из них утверждал, что у него имеются сведения о планах русского командования. Они все были специалистами в области биологии, физики, математики. Работали вместе с русскими учеными из числа военнопленных. Обладали информацией, которая могла очень пригодиться американцам. Все эти люди должны быть засекречены. После начала сотрудничества с американцами им должны выдать документы на новые имена.

Их участие в тех событиях, что происходили на территории лагеря, было случайностью. Их призвали в армию в ходе тотальной мобилизации, когда немцы уже терпели поражение за поражением. Они были вынуждены заниматься уничтожением людей. Одним словом, их знания нужны американцам. Они знали о русских планах то, чего не знал никто другой.

Да, конечно, они занимались уничтожением людей. Но взгляните на тех, кто остался в живых. Когда эти эсэсовцы прибыли сюда, те люди уже дышали на ладан. Им было приказано — хотя уже и стало ясно, что война проиграна, — очистить лагерь, закончить то, что начато здесь другими. Узники больны заразными болезнями, и контакты с ними были опасны.

Пройдут годы, и мир поймет, осознает в конце концов и оценит то, что пытались осуществить вожди Третьего рейха — освободить Европу от евреев. Цели они не достигли, но проделали большую работу.

Ничего этого не было известно капитану Бену Херскелю. Ведь он еврей. Фактически один высокопоставленный эсэсовец, майор, возражал против участия Бена в этом деле. Он же еврей, и поэтому будет предубежден против немцев. Тот ли он человек, кому следует вести допросы, от которых зависит дальнейшая судьба этих людей?

Полковник спокойно велел майору сообщить своим людям, что они должны сотрудничать с любым американским офицером, выполняющим задание, кем бы он ни был. Это ясно?

Все понятно.

Немцы, с которыми беседовал Бен, были капитанами или лейтенантами СС, и, общаясь с ним, забывали о том, что он еврей. Его немецкий язык безупречен, и он казался хорошим солдатом.

— Я выбрал двоих, — сказал Бен Чарли. — Все нужно устроить таким образом, чтобы было похоже на самоубийство. Мне понадобится твоя помощь в устранении второго — капитана, у которого был приказ убивать узников лагеря уже после того, как война кончилась, и он знал об этом. Он делал это намеренно, это был его последний вклад в дело, в которое он верил. Тут мне потребуется твоя помощь, Чарли. Эти парни думают, что им все сойдет с рук. Абсолютно все. Собираются исчезнуть, у них будут новые документы. Они покинут Германию с помощью Ватикана и нашего правительства. Начнут новую жизнь в Южной Америке. У них будут деньги и свой бизнес. Они собираются жить, Чарли. Им все прощается — убийства многих сотен людей — только за то, что сообщили какую-то информацию о русских, которые перестали быть нашими союзниками и являются теперь врагами. Чарли, я не хочу, чтобы они вышли отсюда живыми, я хочу…

Чарли О’Брайн сохранял выдержку, и его тихий голос успокоил товарища:

— Нужно что-то предпринять, но без риска для наших собственных жизней. Правильно? Говори, чем могу помочь. Я на твоей стороне.

— Вспомни детство, Чарли. Тогда все было так просто.

Чарли покачал головой в раздумье:

— Не совсем так. Если задуматься, то, пожалуй, все обстояло как раз наоборот. Но теперь-то мы не дети. Нужно быть очень осторожными. Скажи, что я должен делать.

— Чарли, ты вырос в семье полицейского. Чему ветеран-полицейский обычно учит салагу?

— Чтобы он был осторожен и не хлопал ушами.

— Чарли, мне нужен немецкий пистолет. Офицерский пистолет с одной пулей. К следующей неделе.

— К следующей неделе. Хорошо.

— Для первого эсэсовца я припас цианистый калий. Чарли, Боже мой, как я рад, что ты здесь.

— Мы — ребята с Рай-авеню, верно?

— Да, мы — ребята с Рай-авеню.

Лейтенант был химиком, который работал над препаратами, способными ослаблять боль во время операции. Ему пришлось вступить в нацистскую партию в тридцатые годы. У него не было другого выбора. Всем следовало вступать тогда в партию. К идеологии это не имело никакого отношения. Он оказался в СС только потому, что там имелось элитарное соединение, в которое входили врачи высокой квалификации. В его задачу входила также разработка препарата, ослабляющего шоковый эффект, которому подвергались солдаты во время сражений, при помощи такого препарата раненых можно было бы скорее возвращать в строй.

В некоторых концлагерях проводились всякие эксперименты. Он слышал об этом, но никогда не принимал в них участия. Он работал, в основном, в лаборатории. Из русских военнопленных общался исключительно с заключенными-учеными. Они вели исследовательскую работу в тех областях, в которых экспериментировали их немецкие коллеги. Некоторые исследования русских в области ядерной физики немцы считали устаревшими, но кое-какие их достижения представляли определенный интерес.

В будущем он собирался работать с американскими физиками. Он узнал кое-что от этих русских.

Что ж, все это когда-нибудь пригодится. А что он делал здесь, в лагере, за неделю до того, как тот был захвачен войсками союзников?

Лейтенант слегка пожал плечами. Он же только ученый. Он отдавал приказы, чтобы лагерь был как можно скорее очищен от трупов. В основном только наблюдал за работой других. Ему самому приказывали.

Сегодня следователь, капитан Бенджамин Херскель, допрашивал его о том, сколько находилось в лагере живых заключенных, когда он прибыл туда за месяц до капитуляции, и какова его роль в уничтожении людей.

Бен несколько раз допрашивал этого человека. Знал о его радужных планах — работа с американскими коллегами. А что он думает о лагере?

О, все это ужасно. Издержки военного времени. Ни он, ни кто-либо из его коллег понятия не имели о том, что творилось в этих концлагерях, пока сами не попали сюда. В начале войны они думали, что лагеря — просто перевальные пункты для высылаемых из страны евреев и других нежелательных элементов.

Но все это, он уверен, в прошлом. Жизнь продолжается. Америка должна противостоять подлинному врагу, нашему общему врагу и врагу всего человечества — коммунистической России. То, что произошло с Германией, стало частью истории, но будущее должно быть взято под контроль.

Он сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и ждал, что ему подадут чашку кофе. Американцы понятия не имели о том, что значила чашка кофе для тех, кто был лишен самых элементарных удовольствий.

Это эликсир жизни, нечто неописуемое. Настоящий кофе. Американский кофе.

После того как капрал поставил чашки на стол Бена, тот отпустил его. То, о чем он разговаривал с пленным, являлось государственной тайной. Капрал должен нести дежурство у входа в кабинет и не впускать посторонних.

Над чашками с кофе клубился пар. Аромат просто одуряющий.

Лейтенант был человеком среднего роста, стройным, с сероватым лицом, слабым зрением — старомодные очки не очень-то помогали ему — и привычкой облизывать губы перед тем как произнести какую-то фразу. Он выглядел неуклюже в мешковатой военной форме. Эсэсовец старался не смотреть на кофе, пытаясь отвлечь свое внимание от этого напитка. Он стал думать о письменном столе: какова его высота, длина, ширина. Но все мысли были только о кофе. Когда же, черт возьми, ему дадут его?

Капитан Бенджамин Херскель провел рукой над обеими чашками, как будто греясь, затем кивнул: угощайтесь. Подтолкнул одну чашку к пленному.

Изо всех сил стараясь держаться достойно, пленный поблагодарил капитана кивком головы, взял чашку, сделал небольшой глоток, а затем, не в силах более сдерживать себя, стал жадно пить. И вдруг его голова упала на стол, прямо в лужицу, образовавшуюся из разлившегося кофе.

Бен быстро подскочил, взял его правую руку и втер под ноготь большого пальца цианистый калий. При этом опрокинул стул и издал громкий вопль. Когда капрал открыл дверь, то увидел капитана, склонившегося над военнопленным.

— Ради Бога, приведите сюда врача.

— Этот негодяй принял цианистый калий, — сказал военврач. Он взял руку покойного и понюхал ее. — Должно быть, прятал яд под ногтями.

Бен объяснил своему непосредственному начальнику, что пленный в тот день нервничал во время допроса. Он долго смотрел на кофе, потом вздохнул, взял в руки чашку, сделал глоток и сказал: последний раз я пью этот замечательный напиток. После чего укусил себя за ноготь. Тотчас же упал головой на стол, чашка выпала из рук. В следующее мгновение он умер.

Полковник был взбешен. Какого черта не приняли мер предосторожности? Он приказал произвести тщательный обыск в бараке, где содержались военнопленные. Самих пленных приказали раздеть наголо и обыскать. Плевать на их чувство собственного достоинства, раз они не держат слово офицера. Затем велели армейскому парикмахеру обрезать у немцев ногти. Армейский зубной врач осмотрел коронки у каждого во рту. Больше такого не должно повториться.

И такое больше не повторилось.

Бен ждал около двух недель. Пленных теперь раздевали наголо и обыскивали перед допросом. Но после — нет. Их барак подвергался осмотру каждое утро. Цианистый калий нигде обнаружить не удалось.

Капитан Херскель сжимал ручку небольшого «Вальтера-ППК» в левом кармане своих штанов, изучающе глядя на капитана СС Рудольфа фон Зиланда. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати с типично немецким лицом. Голубоглазый блондин, красивый и надменный.

Хотя было очевидно, что ему очень хотелось выпить предложенную чашку кофе, он вежливо от нее отказался.

Капитан, хотя и был ученым, выполнял в лагере работу учетчика. Ему поручили подсчитать до последнего пфеннига, сколько стоило Третьему рейху содержание этого концлагеря и что нужно сделать, чтобы уменьшить расходы. В своих письменных донесениях он рекомендовал посылать молодых заключенных на текстильную фабрику. Понятно, что дети могут выполнять какую-то несложную работу и если у них все в порядке со здоровьем, то они протянут дольше, чем взрослые. При условии, конечно, что не заразятся от кого-нибудь в лагере. Все узники, у которых обнаруживались признаки заразных болезней, должны были сразу же уничтожаться. Кроме всего прочего, на детей шло меньше продуктов питания. Среди лагерных документов найдены письменные отчеты этого капитана.

Он ничего не отрицал. Но он обладал ценной информацией, необходимой американцам. В лабораториях текстильной фабрики шли очень интересные исследования. Будучи химиком по образованию, он видел документы большой степени важности и запомнил их содержание. Все эти данные можно использовать в достижении превосходства над врагом.

Он занимался бухгалтерской работой и давал советы администрации лагеря. Лично никого не убивал. Он просто теоретизировал. Какую работу проводило начальство на основании его подсчетов, его не интересовало. Он выполнял приказы и ждал новых указаний. Ему так и не было приказано покинуть Аушвиц. Наверное, наверху что-то напутали. В конце войны повсюду царил полный хаос. Капитан считал, что его нельзя смешивать с теми, кто управлял этим лагерем, и с теми, кто действительно убивал людей. Но не забывайте о том, что в печи отправлялись только больные и немощные люди.

Подумайте, во что обошлось бы Америке лечение этих узников.

А как насчет детей? — Его рекомендации облегчали их участь. Дети имели возможность выжить. Он спас их от газовых камер, порекомендовав их для работы на этой фабрике. Он спас их жизни. Подумайте об этом.

Капитан говорил рассудительно, не стараясь убедить в чем-то следователя или как-то повлиять на него. То, что он говорил, было правдой, никто не мог с этим спорить. Американцы собирались использовать его в своих целях, потому что он представлял для них интерес. То, чем он занимался здесь, было несущественно по сравнению с той информацией, которой он владел.

— Все, что от вас требуется, капитан, это записать мою биографию, сообщить о том, чем я занимался во время войны, и не забыть упомянуть, что я готов поделиться сведениями, которыми владею, с американцами. В ваши обязанности не входит обсуждать мои действия. Вы понятия не имеете о том, что происходило здесь, в лагере.

Бен Херскель подался вперед, сидя на стуле. Сжал зубы, изо всех сил сдерживая себя. Надо быть спокойным, его голос должен звучать убедительно. Пусть этот негодяй полностью доверится ему.

Не говоря ни слова, Бен опрокинул стул на пол, встал, сунул руку в карман штанов, извлек оттуда «вальтер» и положил его на стол перед пленным.

— Это вам, капитан.

Немец улыбнулся и вопросительно посмотрел на следователя:

— Ах, так? «Вальтер» — мой?

— Слушайте меня внимательно, капитан. И верьте каждому моему слову. Против вас здесь существует заговор, и у меня есть этому доказательства. Среди оставшихся в живых узников, которые находятся в госпитале, есть трое мужчин, чьи дети были посланы на фабрику и умерли там. Это были восьмилетние мальчики. На территории лагеря также находятся два русских ученых, которые проходят здесь курс лечения. Это люди, которых вы допрашивали. У них большой зуб на вас.

— И вы даете мне этот пистолет, чтобы я мог защитить себя? Не понимаю.

— Они хотят похитить вас, капитан. Они все очень хорошо продумали. Отвезут вас в лес. Там кастрируют вас, засунут ваши гениталии вам в рот и будут медленно резать вас на части. Они утверждают, что вы сами присутствовали при таких экзекуциях. Не отрицайте и не говорите со мной об этом. Мне, честно говоря, наплевать. Так они говорят.

— Но ваше начальство приказало, чтобы меня охраняли, поэтому…

— Я единственный офицер, который знает о плане этих людей. Они не просто желают вашей смерти, а хотят, чтобы вы помучились перед тем как умереть. Собираются разрезать ваш труп на куски и привезти его в лагерь, чтобы ваши товарищи могли видеть, что они сделали с вами.

Он взял в руки «вальтер».

— В нем одна пуля, капитан. — Бен аккуратно вынул из пистолета обойму и продемонстрировал пленному. — Выбирайте сами. Чистая смерть или смерть от рук этих людей. Можете жаловаться кому угодно, капитан. Я все буду отрицать, и никто не сможет подтвердить, что вы правы. Но то, о чем я говорю, случится с вами. Так как мы оба офицеры, предлагаю выбрать достойную смерть, хотя, Бог свидетель, вы ее не заслужили.

Немец взял маленький пистолет, взвесил его в руке. Он направил его на Бена.

— А что, если я продырявлю вам голову, капитан?

Бен сказал равнодушно:

— Тогда вас повесят.

Капитан сунул пистолет в карман своих мешковатых штанов. Взял со стола чашку с остывшим кофе, выпил его в несколько глотков.

— Это был цианистый калий?

Бен пожал плечами.

— Вы очень умны, капитан. Но ведь все евреи умные. Я ни о чем не жалею, капитан. Ни о чем.

— Хорошо. Значит, вы не будете жалеть о вашей собственной смерти.

В ту ночь, после полуночи, в бараке, где содержались пленные офицеры, раздался выстрел. Капитан Рудольф фон Зиланд вставил дуло пистолета «Вальтер-ППК» себе в рот и нажал на спусковой крючок. Выстрелом у него снесло полчерепа.

Все охранники были заменены, и в их послужные списки внесли соответствующие записи.

Меган Маги отлично понимала, что если бы не было войны, то она никогда бы не смогла поступить в высшую медицинскую школу. Из-за того, что многих студентов призвали в армию, в колумбийской высшей школе освободились места.

Школа была полна теми, у кого имелось освобождение от службы в армии. В мирное время их никогда бы не приняли. И уж больную полиомиелитом Меган на порог бы не пустили. Однако в этом высшем учебном заведении учились и вполне здоровые ребята, которым удалось получить броню.

Меган была единственной женщиной, находившейся в анатомичке. Возле трупа, кроме нее, стоял еще Тим О’Коннор, который слегка позеленел, едва приступили к вскрытию. На третий день занятий, когда Меган подошла к столу, она увидела, что там лежит разноцветный пакет с открыткой на ее имя. Окинув взглядом комнату — все занимались своими делами, и никто не обращал на нее внимания, — она развернула пакет и уставилась на содержимое: полный набор мужских гениталий — яички и сморщенный пенис. Все это было обвязано розовой лентой. К набору прилагалась записка: «Ты всю жизнь хотела иметь это, так получи же».

Меган ждала, пока закончатся занятия и студенты уберут свои рабочие места. Потом она вышла со своим подарком в центр аудитории, откашлялась, привлекая всеобщее внимание. Подняла вверх пакет и сказала:

— Господа, кто-то из вас забыл на моем столе свои вещи. Очевидно, по рассеянности. А так как я считаю, что он вряд ли признается в этом, то оставляю их здесь. Сами разбирайтесь, кому они принадлежат.

Она вышла из комнаты и об этом происшествии больше никогда не вспоминали.

На второй год своего обучения Меган Маги забеременела. Высокий, стройный, красивый Тим О’Коннор, которого она натаскивала по анатомии, в ужасе уставился на нее.

Он был ее добрым другом. Признавал, в отличие от некоторых студентов, что Меган способнее других. Был благодарен ей за помощь. Если бы не ее доброта, его бы давно отчислили. В школе царил дух соперничества, и никто не хотел помогать слабым студентам. Ко всему прочему у Меган обнаружился еще недюжинный педагогический талант. Она объясняла все очень четко и доходчиво.

Однажды вечером, устав после многих часов занятий, поглотив невероятное количество информации, которую она помогла ему усвоить, Тим был весьма возбужден белизной ее лица, теплотой ее глаз янтарного цвета, нежностью ее губ и стройностью ее тела. Он занялся с ней любовью.

Тим всячески избегал прикасаться к увечной ноге. Понимал, что Меган девственница, и обращался с ней очень осторожно. Только однажды, задыхаясь от страсти, прошептал ей на ухо: «Ты не боишься залететь?»

Меган не обратила внимания на его вопрос.

Когда у нее началась тошнота по утрам и прекратились менструации, она решила сообщить об этом Тиму.

Конечно, во всем она была виновата сама. Меган понимала это. С ранних лет девочка выучивала наизусть, как молитву, нехитрые правила:

Если ты стоишь на платформе в метро и рядом с тобой окажется мужчина, повернись к нему спиной. Если ты посмотришь на него, он может вообразить, что ты им интересуешься, и ему можно делать с тобой все, что он хочет: просто потому, что ты смотришь на него.

Если ты идешь в кино — никогда не ходи одна, — то пусть справа и слева от тебя сидят женщины. В противном случае мужчина может подумать, что ты не прочь поразвлечься с ним. (Они с Пэтси постоянно привлекали к себе внимание извращенцев — в кинотеатрах, в парках. Боже, в них было что-то такое, что притягивало людей такого сорта. Это их вина, их грех.)

Если ты идешь одна по улице, смотри прямо перед собой или под ноги. Иначе мужчины могут подумать, что ты девушка легкого поведения, и поступят с тобой соответствующим образом. Никогда не смотри на мужчину, с которым едешь в машине. Сама знаешь почему.

Если ты пользуешься духами, то это может спровоцировать даже спокойных мужчин на непредсказуемые действия. То же относится и к пахучим шампуням. Пользуйся простым мылом. Тогда ты будешь чиста, как невинный младенец.

Косметика — это намек на то, что девушка хочет привлечь к себе внимание.

Курение сигарет, особенно в общественном месте, говорит о том, что курящая девушка не слишком обременена моралью.

Ходите только на те танцы, которые устраивают церковные организации, и только в сопровождении сестер-монахинь. Домой возвращайтесь только с подругами или родителями. Если вас провожает молодой человек, то им может быть только ваш брат.

Если ты носишь нескромную одежду — шорты или штаны, ты провоцируешь мужскую похоть. (Никто не знал, что девушки, одетые в юбки и носки до колена, возбуждали мужчин определенного типа. Возможно, это бывшие ученики католических школ, которых воспитывали в крайней строгости.)

Меган однажды спросила своего верного друга, Данте, чему учили в школе ребят. Он улыбнулся, сжал руку в кулак и игриво прикоснулся им к ее подбородку.

— Нас учили тому, что все мужчины — порочные, похотливые и отвратительные создания, которым просто необходимо постоянно принимать холодный душ и как можно больше заниматься спортом. Вы, особы женского пола, только и думаете о том, как бы совратить нас. Знаешь, девочка, девятиклассникам было о чем поразмышлять. Особенно поздним вечером, лежа в постели.

Итак, Тим О’Коннор в этом отношении прав. Она была виновата в том, что забеременела. Меган понимала и признавала это. Не следовало бы идти к нему домой. Он был всего лишь слабым, похотливым мужчиной, и она соблазняла его одним своим присутствием. Он был беззащитен перед ней.

Тим, казалось, стал меньше ростом и на несколько лет моложе, после того как она сообщила ему эту новость. Она видела перед собой маленького мальчика, который восклицал: «О Боже, отец убьет меня!»

Глупо с ее стороны, но Меган сочувствовала ему. Она знала, как упорно Тим занимается, как трудно ему дается учеба. А ведь он — надежда своей семьи. Он был единственным мальчиком из пятерых детей, и ему вбили в голову, когда он был еще ребенком, что все надежды родителей возлагаются на него. Их единственный сын не должен стать ни пожарным, ни полицейским, ни священником. В школе он учился лучше сестер, поведение у него всегда было только отличное, и он часами мог зубрить то, что ему задавали в школе. Его отец был кочегаром, но в лучшие времена, у себя на родине, члены семейства О’Коннор становились учеными и докторами, или адвокатами. О’Конноры должны были возродиться в Америке.

Тим, однако, быстро взял себя в руки и обнял Меган. Он был хорошим католическим мальчиком и знал, как нужно себя вести. Меган хорошая девочка, и они согрешили вместе. Он точно так же нес за это ответственность, как и она.

— Меган, все будет хорошо. Мы поженимся. Моя семья поможет тебе. Может быть, и твоя семья тоже, так как тебе придется оставить школу. Может быть, они будут платить за мое обучение. О Меган!

Она прикоснулась с нежностью к его огорченному лицу. Он был бледен, как труп — все его планы внезапно рухнули.

— Тимми, со мной все будет в порядке. Спасибо, но я не могу выйти за тебя замуж.

Она чуть не засмеялась, увидя, какое облегчение он испытал после ее слов.

— Я не шучу, Меган. Я женюсь на тебе. Если ты, конечно, этого хочешь.

— О нет, Тим. Я этого не хочу. — Она колебалась некоторое время, потом сказала:

— Мне нужно как-то избавиться от ребенка.

Он отвернулся: ему было неприятно слышать это. Но Меган взяла его за голову и повернула лицом к себе. Студенты высшей медицинской школы понимали друг друга.

— Меган, я не знаю как… Я не знаю.

— А я тебя и не прошу ни о чем, Тим.

То, о чем она говорила, ужаснуло его.

— Меган, мы поженимся. Не мы первые оказываемся в таком положении. Все образуется.

— Ты не понимаешь меня, Тим. Я не хочу выходить замуж. Я очень хочу стать врачом, больше, чем кто-либо другой, — она прикоснулась пальцами к его нахмуренному лбу. — Все будет в порядке. Просто не задавай мне никаких вопросов. Никогда.

— Меган, это же смертный грех. Ты не можешь…

Она прижала его к себе, поцеловала, стараясь не думать о том, что он с облегчением воспринял ее отказ выйти за него замуж.

— Ты великолепная девушка, Меган.

— Я говорю серьезно, — в ее зеленоватых глазах появились слезы, и он обнял ее, слегка тряхнул за плечи. — Я хочу… я только хотела бы… Пожелай нам обоим успеха в нашей будущей работе, Тим. Все будет отлично.

Затем она сделала ему прощальный комплимент:

— Ты очень славный парень, Тим. Удачи тебе в жизни.

Она позвонила тете Катерине, которая согласилась немедленно увидеться с ней.

Катерина встретила ее в коридоре. Меган вышла из лифта и бросилась в объятия своей тети.

Старик был на Род-Айленде, в Провиденсе. Жил там в своем особняке. К нему туда приехали его дети. Катерина оставалась одна в просторной квартире на Риверсайд-Драйв.

Тетя провела ее через комнату для прислуги, и они устроились на кухне.

— Сначала выпей чаю. У нас масса времени, чтобы поговорить.

Избегая смотреть в глаза Катерине, Меган дула на горячий чай. Сделала глоток, обожглась и поставила чашку на стол.

— Посмотри на меня, Меган.

Катерина слегка прикоснулась к щеке девушки.

— Как далеко это зашло? — спросила она.

Это качество Меган любила в тете больше всего. Та просто хотела знать, в чем суть проблемы. Все остальное ее не интересовало.

Через два дня, субботним вечером, Меган сделала аборт в маленькой спальной комнате просторной квартиры.

Комнату приготовили таким образом, как им было сказано во время короткого телефонного разговора. Свет должен падать сверху, кровать хорошо освещена. Нужны плотные простыни, клеенка, ведро, мыло, чистые полотенца, гигиенические салфетки. Врачей было двое. Меган видела, как они брали деньги и аккуратно их пересчитали. Катерина так и не сказала ей, сколько заплатила.

Они вошли в спальню, не глядя на Меган, которая, вся напрягшись, сидела на краю кровати. Сняли свои темные пиджаки, взглянули на нее и сказали, чтобы она прекратила пялиться на них.

Уложили ее. Ноги, согнутые в коленях, привязали простынями к спинке кровати. Один из врачей резко подстелил под нее клеенку. Другой сунул ей полотенце и сказал, чтобы затыкала им себе рот, когда начнет кричать от боли. Он повернул ее голову к стене.

— Я же сказал, чтобы ты не смотрела на нас. Если хоть раз крикнешь, — говорил он грубым голосом с иностранным, каким-то непонятным, акцентом, от которого слова звучали еще более угрожающе, — только один звук, и мы тотчас же уйдем отсюда. Немедленно. Поняла?

— Да.

Они сделали ей какой-то укол, от которого закружилась голова, но она все равно чувствовала боль, которую причиняли металлические инструменты, проникающие в ее тело. Она чуть не вскрикнула и заткнула рот полотенцем. Один из них сказал: «Ни звука. И без того трудно делать аборт из-за увечной ноги». А другой добавил: «Держи свою ногу, она падает вниз, как лапша».

Она испытывала страшную боль. Казалось, это никогда не кончится, но продолжалось все только несколько минут.

— Ну, вот и все, — сказал один из них. — Где ведро?

Она услышала, как что-то бросили в ведро: «шмяк».

— Где туалет?

Она уловила тихий голос тети, а потом увидела возле себя потное лицо одного из врачей.

— Ты изучаешь медицину, а? Хочешь посмотреть на плод? — Он засмеялся. — Это тебе пригодится в учебе. Славная рыжеволосая девочка.

Она слышала, как ругается Катерина. На минуту потеряла сознание, затем пришла в себя, чувствуя слабость и головокружение. Чувствовала, как из ее тела сочится кровь, ощущала полотенце, зажатое между ног. Они дали ей какие-то таблетки и сказали, чтобы постаралась уснуть. Все было кончено.

Когда врачи ушли, Катерина подошла к ней, приложила ко лбу прохладный компресс, провела влажной тряпочкой по пересохшим губам, потрепала по волосам. Меган открыла глаза.

— Слушай, Меган. Все это гнусное вранье. Никакого ребенка там не было, никакой девочки. Просто окровавленный шматок. Клянусь тебе.

Меган знала, что Катерина говорит правду. Ведь не прошло еще и шести недель. Она знала, как формируется плод.

Но она также знала, что ее теперь вечно будет преследовать образ крошечной девочки, похожей на нее, которую вырывают из ее утробы и бросают в унитаз.

Демобилизовавшись из морфлота, лейтенант Данжело поступил на ускоренные подготовительные курсы при Фордхэмском университете и закончил их через год. К огорчению своих преподавателей, он решил продолжать образование в Колумбийской высшей юридической школе.

— Я всю жизнь учился в католической школе, — сказал он своему преподавателю, монсиньору Макнати. — Но в морфлоте увидел такое, что потрясло мое мировоззрение. Хочу продолжить обучение в светском учебном заведении.

— Так, значит, ты был плохо подготовлен к жизни, Данте, учась в католической школе?

Он знал: что бы он ни ответил, этот стройный седовласый старый иезуит со сверкающими глазами будет обижен. Не хотелось спорить с ним. Священник мог приводить любые доводы, но он сделал свой выбор, и кончено.

Священник, который очень хорошо знал Данте, пожал плечами.

— Что ж, я ведь прошу тебя оказать мне одолжение. — Он увидел, что Данте хмурится, и засмеялся. — От этого твоя жизнь не изменится. Я только прошу, чтобы ты посвятил мне один вечер. Нам пришел запрос из Мэримаунта, они приглашают лучших выпускников на бал. Пусть это будет последним этапом твоего католического обучения.

Все выпускницы женского пола на балу были на несколько лет моложе приглашенных молодых людей из Фордхэма и школы св. Джона. Девушки не тронуты войной. Юноши проявляли себя по-разному — некоторые относились ко всему с безразличием, и это было написано у них на лицах, другие хвастались, третьи же просто веселились и получали удовольствие от общения с невинными выпускницами католических школ.

Данте сразу же понравилась одна высокая, стройная девушка. Ее звали Люция-Бианка Сантини. Ей был двадцать один год, и она изучала иностранные языки — французский, итальянский и испанский, и уже работала переводчицей при ООН.

Она была самой интересной девушкой, с какой Данте когда-либо встречался — высокая, стройная, с красивым лицом: прямой правильный нос, хорошо очерченный подбородок. Губы у нее полные и розовые. Волосы черные — под цвет глазам, которые неотрывно смотрели на вас во время разговора.

Они станцевали один танец и после этого отказывали всем, кто приглашал их. Она говорила тихим голосом и была совершенно спокойна, в отличие от других девушек, которых он знал: те вечно суетились и нервничали. Она не старалась понравиться ему, не вела себя так, будто она какая-то особенная, не скрывала свою подлинную сущность, чтобы предстать такой, какой хотелось ему.

Они говорили о том, где учатся, и о своих планах на будущее. Она считала, что Данте правильно поступил, что решил продолжить образование в Колумбии. Фордхэм был слишком провинциален. Она проявила истинный интерес к его рассказам о службе в морфлоте и о боевых действиях в районе Тихого океана. Он не хотел изображать из себя героя, но не мог не рассказать ей, что после того как их корабль торпедировали, он помог двум раненым товарищам добраться до острова, занятого врагом. Как был в отчаянии, обнаружив, что один из моряков мертв, а второй умирал. Он рассказал, как его самого ранили и чуть не взяли в плен, а потом он жил в джунглях, на территории, оккупированной японцами. Это была настоящая борьба за выживание. Тогда он вовсе не был похож на молодого человека, танцующего на балу с невероятно красивой девушкой.

Она не вздыхала, не моргала, не гримасничала. Лишь пристально смотрела на него и слушала. Они оба чувствовали, что сейчас закладывается фундамент их совместного будущего.

Люция-Бианка жила в крепком доме из восьми комнат, находящемся на Пелхам-Паркуэй, в Бронксе. Отец ее был вдовец по имени Альдо Сантини. Занимался поставкой вина. Она представила Данте отцу тем же вечером после бала, когда молодой человек привез ее домой в такси. Отец был высоким мужчиной, очень худым, с необыкновенно вогнутым лицом, длинным носом, плотно сжатыми губами, небольшими усами и бородой. Дочь унаследовала от него большие черные глаза. Волосы у него тоже черные, но бакенбарды уже седые. Он не был красивым человеком — слишком худ, — но в облике проглядывало что-то симпатичное. Движения его грациозны. Пальцы рук длинные, а на ногтях маникюр. Казалось, он не шел, а скользил по полу. Все его движения и жесты очень точны и как бы спланированы заранее. Он был совершенно спокоен и обладал острым проницательным умом.

Данте не мог часто видеться с девушкой, потому что большую часть времени проводил в Колумбийской высшей школе, но они все же встречались иногда вечерами, когда она заканчивала работу в ООН, а он — заниматься в библиотеке. Они гуляли, ходили в кино, а случалось, что заходили в недорогой ресторан. Разговаривали друг с другом и получали от общения большое удовольствие. Ему с ней было интересно. Временами она даже помогала ему разобраться в запутанных вопросах юриспруденции.

Она была невероятно страстной. И девственницей.

Они любили друг друга. Собирались пожениться. Они лежали вместе на уединенной полянке парка, и он ощущал ее теплое, податливое тело. Они забывали обо всем на свете, целуя друг друга. Его руки ласкали ее стройное, сильное тело — и вдруг она отстранялась, садилась на траву и оправляла свою одежду.

Она хотела оставаться девственницей до самой свадьбы. Так ее воспитали. Она верила в это.

Данте страдал. Он ведь не был подростком и уже видел кое-что в этой жизни. Он три года служил в морфлоте. Для него ее поведение смехотворно. Все это даже вредно для здоровья. Он сделал ей предложение, и она согласилась стать его женой. Теперь он должен был, как того требовал обычай, спросить разрешения у ее отца.

Альдо Сантини был готов к встрече. На нем дорогой костюм темного цвета, который очень шел к его высокой, стройной фигуре. Его жесты живы и выразительны.

— Садись, Данте. Здесь тебе будет удобно.

Данте ожидал, что этот пожилой человек сядет за письменный стол из красного дерева со стеклянным верхом, чтобы подчеркнуть дистанцию между ними. Но Сантини удивил его. Он сел в одно из двух кресел, стоявших по обе стороны кожаного дивана напротив полки с книгами, которая занимала всю стену, и вежливо ждал, пока усядется Данте. Его руки с длинными белыми пальцами гладили бархатную обшивку кресла.

Впервые Данте так близко видел человека, который, как он надеялся, должен стать его тестем. Он был удивлен сходству отца с дочерью. Только лицо дочери очень нежное, а у отца — мужественное. Выражение лица отца было совершенно спокойным, но глаза горели энтузиазмом. Он предложил Данте вино и сигареты, и все это время не отрывал от него взгляда. Изучал его.

Данте откинулся в кресло, но руки его лежали на коленях. Он хотел закурить, но знал, что если закурит, то выдаст то напряжение, которое испытывал в присутствии человека, сидящего напротив. От того исходила какая-то таинственная, странная энергия, и Данте решил не делать никаких глупостей. Например, встать и уйти.

Альдо сложил ладони домиком, прижал пальцы к тонким губам, затем положил руки на ручки кресла. Улыбался едва заметно, но можно было различить ослепительные зубы под черными, аккуратно подстриженными усами. У него был тихий, низкий и мелодичный голос.

— Я понимаю, в каком положении ты находишься, Данте, — сказал он спокойно. — Непросто молодому человеку разговаривать с отцом девушки, на которой он хочет жениться.

Данте улыбнулся, пожал плечами, попытался сделать глубокий вдох и расслабиться, затем не выдержал и рассмеялся:

— Да, дон Сантини, это очень трудно.

Он быстро попал под влияние человека, сидящего перед ним.

— Что ж, тогда наши мнения совпадают, и, я думаю, мы можем перейти к сути дела. Моя дочь говорит, что любит тебя, — он пожал плечами, как бы говоря: ну что такое девичья любовь? Чепуха. — И ты тоже говоришь, что любишь ее и хочешь на ней жениться.

— Да, сэр. Я люблю Люцию-Бианку. Я хочу жениться на ней, как только закончу высшую школу в июне. Меня ждет работа в одной нотариальной конторе в Бронксе. Я позабочусь, чтобы у вашей дочери было все необходимое в жизни. У нас будет свой дом, дети, и мы…

Сантини поднял вверх правую руку, заставив Данте замолчать. Он не понимал, насколько глупы и незрелы его рассуждения, пока не заговорил пожилой человек, успокаивая его, как взрослые успокаивают детей.

— Да, да, да. Все это очень хорошо. Очень хорошо. Но у меня есть несколько вопросов, которые я хотел бы тебе задать, если не возражаешь, — он улыбался. — Видишь ли, я говорю с тобой как с человеком, который мог бы стать моим адвокатом.

— Все что угодно, дон Сантини, я отвечу на все ваши вопросы.

Глаза дона Сантини вспыхнули. Конечно, ты будешь отвечать мне. Куда ж ты денешься. Было противоречие между мягким голосом, которым он говорил, и жестким выражением его взгляда.

Вопрос оказался неожиданным:

— Почему ты пошел служить в морфлот, а не в армию? Тебя комиссовали бы в любом роде войск.

Данте отвечал, осторожно подбирая слова.

— Я думал о том, где буду служить. Была возможность — и так оно и случилось с некоторыми моими друзьями — попасть в Италию, где шли боевые действия. Так как родственники моего отца и моих дядей все еще живут в Сицилии, я не хотел встречаться со своими двоюродными братьями и стрелять в них, — он пожал плечами. — В качестве морского офицера я служил сначала в Вашингтоне, округ Колумбия, а потом был отправлен на Тихий океан.

Сантини приложил пальцы к губам и кивнул:

— А почему ты решил учиться в Колумбийской высшей юридической школе, а не в Фордхэмской?

«Но почему у меня есть чувство, что вы знаете обо всем том, о чем спрашиваете?»

— Потому что всю жизнь учился в католических школах. Только в морфлоте впервые оказался в нерелигиозном окружении. Я чувствовал, что мое образование было слишком ограниченным, и я не готов вступать в большой мир.

Снова последовала легкая улыбка и кивок.

— А к какой жизни в большом мире ты себя готовишь? В какой области юриспруденции хочешь работать?

— Еще не знаю. Как вам известно, я подрабатываю в одной адвокатской конторе в Бронксе, где мне обещают место после окончания высшей школы. У меня будет пара лет на то, чтобы сделать выбор.

— Но ты не хочешь работать в суде в качестве прокурора.

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Я не хотел бы делать там карьеру, но поработать в суде с год, чтобы набраться опыта… Вообще мне это не нравится.

— Может быть, ты хочешь заняться политикой?

Данте напрягся. Казалось, этот человек проникает в те сферы его сознания, куда он сам боялся заглядывать.

— Да, я думал, что интересно было бы участвовать в предвыборной кампании. Поддерживать какого-нибудь кандидата. На местном уровне.

— Сначала — на местном уровне.

Данте кивнул:

— Да, сначала на местном уровне.

Теперь они оба понимали, что Сантини заглянул в подсознание Данте, и все, что было спрятано там, вышло наружу.

— С этого надо начинать, — сказал ему Сантини. — Очень осторожно. Тщательно готовить базу для своей карьеры. Учиться повседневной работе. Ты умный парень. И тщеславный.

Данте пожал плечами. Ему никогда в голову не приходило, что он тщеславный.

— Да, да, — продолжал Сантини, — тщеславный. Это качество присуще только тем людям, которым сопутствует удача. Не отказывайся от него. А теперь мы обсудим кое-что другое.

Данте забеспокоился:

— Дон Сантини, сейчас я не могу содержать вашу дочь, так как учусь и помогаю семье, но…

Сантини поднял вверх правую руку, отбрасывая доводы Данте как малозначимые: все это можно уладить. Одним жестом руки он устранял все препятствия.

Данте наблюдал перемены, происходящие в этом человеке. Он как бы уходил в себя, глаза его сузились, он обдумывал какое-то решение. Длинные руки сомкнулись на груди, потом расцепились. Не двигаясь с места, Сантини одними только интонациями голоса дал понять Данте, чтобы тот сел поближе и слушал его очень внимательно.

— Сейчас я хочу сообщить тебе кое-что по секрету. Я доверяю тебе. Ты должен понять меня и выполнить два моих условия, — он помолчал, потом сообщил свои условия. — Первое: что бы ни случилось в будущем, женишься ты на моей дочери или нет, все, о чем я расскажу тебе здесь, должно остаться строго между нами. Навсегда.

Сердце Данте бешено стучало в груди. Мысли его путались. Боже, что ему должны были рассказать? Неужели какую-нибудь страшную тайну?

— Да, я обещаю вам. Верьте моему слову.

Сантини едва заметно кивнул. Он ожидал, что Данте скажет это.

— И второе условие. Слушай, пожалуйста, внимательно и подумай хорошенько, прежде чем дать ответ. Я доверяю тебе, но и ты должен довериться мне. В жизни каждого человека, даже если это молодой человек, есть какой-то поступок, какое-то событие, которые он держит в секрете. Ты должен доверять мне, точно так же как я доверяю тебе.

Данте открыл рот от удивления. О Боже. Кто же этот человек? Он все знает. Знает. Он вспомнил, что произошло тем вечером, когда они били лопатой по окровавленному телу. Холод того декабрьского вечера сковал его тело.

Сантини повел плечами — элегантный жест человека, который знает, что может ошибаться.

— Тебе решать, Данте. Доверие за доверие.

Данте кивнул:

— Я обещаю вам. Доверие за доверие.

— Итак, я расскажу тебе то, что ты должен знать, если хочешь жениться на моей дочери. Тебе она кажется молодой, красивой, умной девушкой, хорошо устроенной и обеспеченной. Она учится в высшем учебном заведении, у нее есть друзья. Она невинна и хорошо воспитана. Такой и должна быть дочка, о которой заботятся в семье. Тем более, что она пережила трагедию. Ты знаешь, что у нее нет матери?

— Да. Люция-Бианка сказала мне…

— Что она сказала тебе? — вопрос был резкий и, несмотря на то, что на лице человека ничего не отразилось, он был явно обеспокоен.

— Сказала, что мать умерла, когда она еще была маленькая.

— Что еще?

— Что она умерла при родах вместе с мальчиком, которого родила.

— И как она выглядела, когда рассказывала про это?

Данте показалось, что вопрос не имеет смысла.

— Думаю, что она была печальна. Я… грустно, когда умирает твоя мать.

— Да. Ты тоже потерял свою мать. И это все, что она тебе рассказала?

— Она только сказала, что ей тогда было три года. Вот и все.

— А теперь я расскажу тебе, что случилось тогда. И ты скоро поймешь, почему я это делаю. Муж моей дочери должен знать об этом.

И Альдо Сантини рассказал Данте следующую историю.

— Моя жена, Бианка, была красивой молодой женщиной родом из северной Италии. У нее была светлая кожа, голубые глаза. Она получила хорошее воспитание. Семья заботилась о ней, у нее было много подруг, которые любили ее. Я женился на ней в Риме и привез ее сюда, где она никого не знала. Но у нас был не типичный иммигрантский дом. Я старше ее, у меня был хороший бизнес, я поставлял церковное вино. Привез ее сюда, в это дом. Здесь было все, к чему она привыкла. В первый год после нашей свадьбы родилась Люция-Бианка. У нас жила родственница Бианки, которая стала няньчить ребенка. Моя жена чувствовала себя одиноко. Я весь день пропадал на работе, но не пренебрегал ею. Радовался, если у меня выпадало время побыть вместе. К тому времени, когда Люции исполнилось три года, мы дважды съездили на родину. Она регулярно ходила в церковь и стала активисткой какой-то церковной организации, куда входили молодые женщины. Но постоянно грустила. Я чувствовал, что она грустит по дому. Когда Люции было три года, моя жена забеременела, и нам сразу же сказали врачи, что у нее родятся близнецы. Она была хрупкая женщина, неширокая в кости. Ей пришлось много времени проводить в постели. Многие приходили навещать ее, но никому она не говорила о своей озабоченности, своих страхах. Просто грустила, как и раньше. Врач сказал, что в таких случаях это нормальное состояние.

Роды проходили ужасно, это было тяжкое испытание. Первый младенец был абсолютно здоровый, розовый и крепкий. Второй родился мертвым. Он запутался в пуповине и задохнулся. Две сестры моей жены приехали специально из Италии на время родов, няня заботилась о первом новорожденном. Жену ничего не интересовало. Она игнорировала как младенца, так и Люцию. Врач сказал, что это пройдет. Женщинам свойственно такое состояние после родов, а грустит она оттого, что потеряла одного ребенка.

Он умолк и стал рассматривать свои пальцы, сложенные домиком перед лицом.

— Затем, к моему удивлению, она заявила однажды, что хочет быть наедине с новорожденным, которого в мою честь назвали Альдо. Врач сказал, что это нормально — наконец она стала проявлять интерес. Несколько дней она возилась с ребенком, кормила его, мыла, пела ему песенки. Люцию к себе не подпускала. «Я должна отдать всю себя этому мальчику», — говорила она.

А потом случилось так, что няня пошла гулять с Люцией парк, а Бианка, моя жена, осталась дома одна с младенцем.

Сантини понизил голос, а Данте почувствовал, как встают волосы у него на голове. Он подался вперед.

— Она оставила записку, в которой писала, что выживший ребенок все время томился по своему близнецу-брату. Они были зачаты вместе и предполагалось, что останутся вместе до конца своих дней. И было бы преступлением разделять близнецов — это насилие над душами детей. Вот что она написала в записке, которую оставила.

Моя дочь нашла их. Они были в ванной. Жена надела свой лучший халат, наполнила ванну водой. Она перерезала себе вены на обеих руках и горло, лежа в воде и прижимая ребенка к груди.

Сантини сказал прозаическим голосом:

— Мой сын захлебнулся в крови своей матери.

Тишина наступила так внезапно, что Данте перестал дышать, как бы боясь, что не услышит нечто очень важное. Но Сантини только пожал плечами: что он мог еще сказать?

— А Люция?

— Она их видела всего несколько минут и ничего не поняла. Какое впечатление это произвело на нее, известно одному Богу. Няня была благоразумной старушкой. Она схватила девочку и потащила в комнату, где дала куклу и заперла дверь. К тому времени, когда я вернулся домой, младенец, завернутый в одеяло, лежал в люльке. Прибыла полиция. Дело не предали огласке. У меня было определенное положение в обществе. Я позаботился о том, чтобы никто не узнал о случившемся.

Дочь отправили к моим родителям в Италию, с которыми она пробыла около года. За это время я более-менее пришел в себя. Что ж…

Альдо Сантини протер глаза пальцами, слегка откинулся в кресле, потом опять выпрямился. Он говорил тихим спокойным голосом, но то, что он говорил, было ужасно.

— Вот что я тебе скажу. Я никогда не прощу ее за то, что убила моего ребенка. Может быть, это грех с моей стороны, но я радуюсь мысли, что ее душа корчится от мук в аду, который она заслужила за это ужасное преступление. Вот почему никому не разрешается в моем присутствии упоминать ее имя в этом доме. Я рассказал тебе о ней и больше никогда не стану вспоминать ее.

Тебе может показаться странным, но иногда я буду говорить о ней с другими людьми, которые ничего не знают о том, что она совершила. Они смотрят на меня как на тоскующего по своей жене, любящего и осиротевшего мужа, который уже не может ни на ком жениться, потому что никто не может сравниться с его обожаемой женой.

Она оставила меня без наследника. Я не могу себе позволить доверять другой женщине после того, что случилось с моим сыном. Конечно, я люблю и забочусь о Люции, как отец может любить и заботиться о своей дочери. Но есть все-таки разница. Если у тебя есть сын, ты чувствуешь, что жизнь твоя продолжается. Когда второй сын родился мертвым, я горевал, но благодарил Бога за то, что первый рожден здоровым и невредимым и с моей женой ничего не случилось.

Разумом я понимаю, что не могу винить ее: она сошла с ума. Но в душе живет и будет жить до конца дней моих ненависть к ней.

Его глаза сузились от тех усилий, которые он прилагал к тому, чтобы Данте понял его.

— Я говорю это все тебе не просто так. Моя жена была красивая, молодая, обеспеченная женщина. То, что случилось с ней, было совершенно неожиданно для меня. И все же случилось. Это произошло не из-за переутомления, злобных намерений или оттого, что о ней не заботились. Это было родом… безумия. Что-то, — он щелкнул пальцами, — сломалось у нее там в голове. Бог свидетель, женщины мирятся с потерей ребенка, потерей родителей, и никто не идет на такие крайние меры. Как видишь, у нее было что-то не в порядке с головой, иначе она так бы не поступила. Если ты собираешься стать мужем моей дочери, ты должен знать, какая у нее наследственность. Вот что я хотел доверить тебе.

Данте не пошевелился. Он был поражен и придавлен тяжестью того, что ему только что рассказали. Откровение дона Сантини было не только актом доверия, оно подразумевало, что теперь у Данте могут появиться особые обязанности по отношению к Люции. Ясно одно — дон Сантини согласен выдать свою дочь замуж за Данте.

— А теперь, Данте, давай послушаем тебя. — Сантини устроился в своем кресле и приготовился выслушать историю молодого человека.

Он знает, думал Данте. Каким-то образом он узнал об этом, и, если я не расскажу ему про все, то потеряю ее.

Вот так, неожиданно для самого себя, Данте нарушил клятву, данную им в тот декабрьский вечер 1935 года.

Он рассказал Альдо Сантини о том, что случилось, какую роль он сам играл в этих событиях — рассказал обо всем, не назвав только имена участников. Он рассказал о признании Стэнли Пейсека, о суде над ним и о казни. И рассказывая все это, был уверен, что история уже известна Сантини.

— Вот как, — пожилой человек кивнул, а затем сказал:

— А кто же другие мальчики, которые принимала участие в убийстве этого дегенерата?

Данте покачал головой:

— Мы не договаривались о том, что я буду называть имена.

Впервые за долгое время Сантини улыбнулся. Это была улыбка одобрения, как будто его предположения подтвердились.

— Хорошо. Отлично. Хватит для начала. Давай-ка выпьем вина. Может быть, произнести тост?

Он встал, подошел к серванту и налил вино из хрустального графина в хрустальные бокалы. Поднес вино к свету.

— Это особенное вино. Не то, которое я поставляю в церкви. Священники не должны пить такое чудесное вино во время богослужения. Они могут забыть о своих обязанностях, только попробовав его. Такое вино я берегу для особых случаев.

Да, это действительно был особый случай. Данте ждал, когда же Сантини скажет тост. Он оказался простым и коротким, произнесенным дружеским голосом:

— За будущее. За твое здоровье и за здоровье моей дочери, и за здоровье моих будущих внуков. Даю слово, что буду помогать вам во всем. За здоровье моего сына. Ты станешь мне сыном, после того как женишься на моей дочери.

— Салют.

Данте делал более значимый вклад, чем предполагал вначале. Он отдавал в чужие руки всю свою жизнь.

Он пока не знал, что ему думать об этом.

Ни помолвка, ни обмен обручальными кольцами не изменили строгих правил, которых придерживалась Люция-Бианка. Она сохранит девственность до свадьбы.

Данте не мог убедить ее в том, чтобы она уступила, объясняя ей, как страдает и как неудовлетворен. Или позволь мне заняться с тобой любовью, или давай не прикасаться друг к другу до самой свадьбы, которая должна состояться через четыре месяца, в июне.

Люция качала головой. Она уже жить не могла без поцелуев и объятий. Вечер от вечера Данте возвращался от ее дома и по дороге к метро страшно страдал оттого, что она отвергает его притязания на право переспать с ней. Он понятия не имел о том, что каждый вечер, когда он шел от своего дома к метро, и когда ехал, а потом шел к дому Люции и возвращался к себе, за ним следили. Если он после занятий отправлялся прямо в дом на Пелхам-Паркуэй, она шла сразу на станцию метро Пелхам и ждала его там.

Мариану Радзински все с двенадцатилетнего возраста звали не иначе как «Мариана-шлюха». Ее родители оба были алкоголиками, которые тем не менее работали — пьяные они были или трезвые. Мать мыла полы в квартирах квартала, где они жили, а отец работал механиком и подрабатывал сторожем в гаражах на авеню Вебстер. Мариана в раннем возрасте стала свидетельницей бурных половых актов ее родителей, которые так заводились, что начинали громко кричать и даже впадали в истерику. Она была единственной дочерью, и в ее обязанности входило варить обед родителям и троим братишкам. Она любила играть роль матери в семье. Также любила повеселиться и радовалась, что пользуется популярностью у мальчишек в квартале.

Когда она исповедовалась в том, каким образом доставляет удовольствие мальчикам, священник ужаснулся ее откровенности и глупости. Она не знала, было ли это грехом.

Видя, что священник смущен, она забыла об этом и начала перечислять обычные грехи — богохульство, сквернословие, грубость, вранье. Кажется, и она, и исповедник были удовлетворены.

Мариана стала самой доступной шлюхой в районе. О ней ходили легенды. Старшеклассники хвастались, сколько раз переспали с ней. Все мальчики от пятнадцати лет и старше побывали с Марианой. Она не могла понять только одного: почему они так грубы с нею.

Среди мальчиков, которые не перепихнулись с Марианой — их совсем немного, — был Данте Данжело. Самый красивый из всех. Он кивал ей, иногда улыбался, не так, как другие, а простой, нормальной улыбкой. На протяжении многих лет она была безумно влюблена в него, и все ее мечты вращались вокруг того, как бы счастливо они зажили с ним, если бы поженились.

Когда ей исполнилось пятнадцать и она закончила восемь классов, Мариана устроилась в маникюрный салон на Фордхэм-роуд. Ей очень нравилась эта работа. Она к тому же зарабатывала несколько долларов, время от времени оказывая услугу мужчинам. После того как Данте вернулся с войны и поступил в высшую юридическую школу, у нее созрел план.

Она знала, что он помолвлен, еще до того, как об этом объявили. Ни один из этих итальяшек не разрешил бы своей дочери встречаться с молодым человеком, если бы та не была помолвлена с ним.

Она также догадывалась, что Данте покидал дом своей девушки расстроенным и неудовлетворенным. Мариана все отлично рассчитала. Однажды вечером она следила за ним и увидела, что он направился не к станции метро, а в парк. Он выглядел печальным, шел сгорбившись, засунув руки в карманы. Остановился возле скамейки в парке и поставил на нее ногу. Повернулся, заслышав шаги.

— Что? Мариана? Это ты?

Вместо ответа она прижалась к нему, провела руками по его груди, расстегнула ширинку и вынула его член. Задрала юбку и вставила член в себя. Он не произнес ни одного слова, когда они упали за скамейкой — она сверху, он внизу. Потом она медленно перевернулась, позволив ему занять привычную для мужчин позицию и кончить.

Это было ее мечтой, но все случилось на самом деле. Она доставила удовольствие Данте Данжело, навечно его привязала к себе. В мечтах он был ее мужем, и он станет ее мужем в жизни. Она так любила его.

— Я совершил глупость, но она была так доступна, — рассказывал Данте своим дядям, Джозефу и Виктору Руччи.

Они обменялись взглядами, потом снова посмотрели на Данте. Он был красивым сукиным сыном с густыми черными волосами и карими глазами, унаследованными от их покойной сестры, и с волевым подбородком своего отца. Это надежда семьи: Данте получит диплом, женится на единственной дочери богача.

Джозеф, старший брат, пожал плечами. Он был небольшого роста и толстенький человек с руками мясника.

— Все мужчины хоть раз в жизни да трахают шлюх. Так чего поднимать шум? Все ребята в квартале засадили этой корове. Ну и что?

Виктор, младший брат, человек с проницательным взглядом и смышленым выражением лица был самым успешным бизнесменом в семье. Он почувствовал, что эта девушка не просто хотела получить от Данте деньги. Эта шлюха строила планы и хотела изменить свою жизнь.

— Так что она тебе там говорила, повтори-ка, Данте.

Данте провел языком по губам:

— Она говорила, что не позволяла мужчинам прикасаться к себе вот уже шесть месяцев. Она блюла чистоту ради меня, и она сохранит нашего ребенка. О Боже.

Джозеф фыркнул и пожал плечами:

— Ну кто же верит шлюхе? Кто поверит в то, что она не прикасалась к мужчинам? Между нами говоря, можно найти от пятнадцати до двадцати мужиков, которые подтвердят, что…

Его брат перебил:

— Дело не в этом, да, Дэнни. Дело не в этом.

— А в чем? — настаивал Джозеф. По его мнению, дело обстояло очень просто и уладить его ничего не стоило.

— В том, что эта шлюха может доставить Дэнни кучу неприятностей. Если расскажет про то, что случилось, девушке, с которой помолвлен Дэнни. Правильно, Дэнни? Ведь твоя Люция хорошая девушка?

— Да, она хорошая девушка.

— Очень хорошо, — сказал старший брат, целуя кончики пальцев и улыбаясь. — Такой и должна быть невеста — хорошей девушкой, чистой и нетронутой. Хорошей итальянской девушкой, да, Дэнни?

— Да, — сказал он, чувствуя себя паршиво.

— Значит, нам нужно поговорить с этой шлюхой, которая хочет выйти за тебя замуж, и договориться с ней обо всем, — Виктор ткнул племянника в плечо кулаком. — Ты хороший парень, Дэнни, ты из нашей семьи. Знаешь, что мы всегда поддержим тебя.

— Вы понимаете, почему я не мог рассказать об этом отцу?

— Твоему отцу? Да он бы сказал, что ты просто обязан жениться на этой женщине после того, что случилось. Твой отец, благослови его Господь, один из самых наивных людей в мире. Он хороший человек, твой отец. Ты правильно сделал, что пришел сюда, Данте.

— Дядя Виктор, я не хочу, чтобы вы… она невежественная, скверная девушка, но я не хочу, чтобы…

— Слушай, ты хочешь, чтобы я приготовил яичницу, не разбивая яиц? — его голос стал внезапно жестким, но он тут же улыбнулся: — Слушай, мы не очень-то умные ребята, мальчик. Мы простые парни. Но мы все уладим, вот увидишь. Занимайся своими делами, зубри науку и ни о чем не думай. Ты женишься на этой замечательной итальянке, и вы с ней отлично заживете. Ты слышишь меня?

Данте обнял своих дядей, одного за другим. Потом отошел в сторону и взглянул на дядю Виктора. Тот смотрел на племянника. Данте кивнул. Он знал, что все будет в порядке.

Он был свободен от «Марианы-шлюхи».

Когда война закончилась и герои-фронтовики стали возвращаться домой, Уилли был уволен из кинотеатра. Все вполне легально: нужно предоставить работу ветеранам. Он сказал мистеру Фелнику, что да, он, мол, понимает, но эти герои-фронтовики, по его мнению, долго в кинотеатре не продержатся. Он предупредил мистера Фелника, чтобы потом тот к нему не обращался, он найдет себе занятие.

Эти вернувшиеся с войны негодяи пользовались всяческими привилегиями. Их сразу же брали на любую работу, а если они предпочитали бездельничать, то им в течение пятидесяти двух недель выплачивали хорошее пособие. В колледже они учились бесплатно. При покупке дома им делали большую скидку. Они имели все, а такие парни, как Уилли, — ничего.

Правда, он все еще работал на Руччи. Двое шоферов погибли на работе, один поступил в колледж, а еще один вернулся с войны одноруким. Во всяком случае, Уилли не прогоняли. Он старался. Никогда не жаловался, если его заставляли работать в сверхурочное время. Не интриговал, не доносил на других.

Одним из уроков, который Уилли наконец усвоил, был: держи язык за зубами. Собирай всяческую информацию, но не распространяй ее. Запоминай все, потому что в будущем это может тебе пригодиться. Он научился помалкивать, даже когда его нервы были на пределе. Носи все в себе, Уилли. Жди своего часа.

И этот час пробил совсем неожиданно через три года после того, как Уилли устроился на работу к братьям Руччи. Его позвали в контору. Мистер Джо хотел поговорить с ним.

Это никогда не сулило ничего хорошего, неважно, совершил ты какой-либо проступок или нет. Это не имело значения.

Он стоял перед обшарпанным письменным столом в комнатушке, которую мистер Джо называл своим кабинетом. Сердце так сильно стучало, что у него болела грудь. Во рту пересохло, он хотел сглотнуть слюну, но подавился и закашлялся, прикрывая рот рукой. Он знал, что хозяин видит, как он волнуется. Он был страшно напуган, хотя не знал за собой никаких грехов. По крайней мере, за последнее время ничего такого не натворил.

Мистер Джо был человеком небольшого роста, но крепкого телосложения и, сидя за столом, выглядел как гигант. У него были очень короткие ноги, и когда он хотел произвести впечатление, всегда принимал посетителей, сидя за столом.

Он разговаривал по телефону и, когда вошел Уилли, прикрыл своей грязной рукой микрофон. Его фартук мясника был покрыт засохшими пятнами крови.

— Садись, парень, садись. Подожди минутку.

Он внимательно слушал то, что ему говорили по телефону, хмурился и урчал, шаря руками по бумагам, среди которых были всякие счета, отчеты, каталоги и формуляры. Он говорил то по-английски, то переходил на итальянский и все рылся в бумагах, пробегая пальцами по столбцам цифр и отбрасывая бумажки в сторону.

Он увидел, что Уилли смотрит на часы, висящие над его головой: они были сделаны в виде рекламы кока-колы, и вместо цифр там бутылочки.

— Сейчас, сейчас, парень, присаживайся.

Уилли не заметил, чтобы мистер Джо сердился на него. Обычно если он на кого-то злился, то впадал в истерику, начинал размахивать руками, подпрыгивать, как ребенок, и орать диким голосом. Когда Уилли в первый раз увидел его в таком состоянии, он чуть не намочил штаны. Все остальные не обращали на это никакого внимания, как не обращают внимания на выходки ребенка, которого, если что, всегда можно отшлепать. Но никто никогда не смел поднять руку на мистера Джо, все просто ждали, когда он успокоится. Когда приступ заканчивался, будто кто-то невидимый нажал на выключатель, все делали вид, будто ничего не произошло, и сам мистер Джо вел себя так, будто ничего не случилось. Сначала это пугало, но вскоре все привыкли. Припадки дурного настроения случались с мистером Джо через каждые два дня.

Когда же по-настоящему злился на кого-то, все бывало иначе. Он становился очень спокойным, обстоятельным, сосредоточенным. Хмурил свои кустистые брови, лицо его превращалось в маску. Он оскаливал рот и показывал зубы, желтые и большие, и начинал рычать. Мистер Джо был страшен в гневе, и, как слышал Уилли, очень злопамятен.

Наконец он положил трубку. Пососал свою потухшую сигару, встал из-за стола, подошел к двери и запер ее. Уилли замер.

— Нам никто не должен мешать. Нам нужно поговорить наедине. Хорошо?

О Боже, думал Уилли. Он сейчас спросит меня о том, почему я так долго вез это мясо в Нью-Джерси. Знает ли он, что по дороге Уилли делал несколько остановок и занимался своими делами, пытаясь заработать пару зеленых? Уилли ненавидел эти перевозки. Парни, которые принимали у него незаконный товар, пугали его до смерти. Он хотел бы упасть на колени и признаться в своих преступлениях, но научился держать язык за зубами. И ждать.

— Я узнал, что ты любишь кино, парень. Это так?

Уилли уставился на хозяина, попытался сглотнуть слюну, но это ему не удалось. Было ли это только началом большого разговора? К чему он клонит?

— Ну да.

— Так ты, наверное, хочешь стать кинозвездой, как Кларк Гейбл, а?

Мистер Джо разразился громким хохотом. Уилли пожал плечами и улыбнулся. Они оба понимали, что это смешно. Тогда в чем, собственно, была суть беседы? Может быть, это только прелюдия? Но к чему?

Мистер Джо подался вперед, опершись на свои толстые руки, и заговорил уже серьезным голосом, изучающе рассматривая Уилли.

— Так скажи мне, парень, почему тебя интересует кино?

Уилли колебался. Он ни с кем не хотел делиться своими мечтами. Стал скрытным, потому что люди пользовались его доверчивостью и издевались над его слабостями. Он окинул человека за столом внимательным взглядом. Тот не улыбался. Не дразнил его. Он был совершенно серьезен.

— Почему вы спрашиваете об этом, мистер Джо?

— Молодец. Ты умный парень. Я тебе найду подходящую работу. Да, у меня на это есть свои причины. Но сначала я хочу знать, серьезный ли ты человек. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы поехать в Голливуд?

Он заметил, как в глазах молодого человека вспыхнула надежда, как он сразу оживился. О, это был тщеславный сукин сын. Нет, он неплохой парень, в нем что-то есть. Что-то кроется за этой худощавой фигурой и осунувшимся лицом с раскосыми глазами.

— Ты смотришь все эти фильмы по много раз подряд. Так что, ты хочешь стать владельцем кинотеатра или киномехаником? Кем бы ты хотел быть?

Когда парень не ответил на вопрос, мистер Джо подался вперед.

— А, так ты рассчитываешь на большее, да? Хорошо, что у тебя есть мечта, но ведь ты должен и что-то предпринять, чтобы воплотить ее в жизнь.

— Я стараюсь, мистер Джо. Вы же видите, как я упорно тружусь. Может, когда-нибудь…

Мистер Джо улыбнулся:

— Когда-нибудь, когда-нибудь. Тебе нужно попасть в Голливуд, туда, где делают эти фильмы. Ты ведь этим хочешь заниматься, верно? Ты хочешь снимать картины?

— Да. Но сначала я должен научиться многому, я же так мало знаю…

— Сейчас ты ходишь смотреть все фильмы подряд в «Парадизе» и других кинотеатрах. Это уже неплохо для начала. Многие парни, которые работают швейцарами, со временем становятся директорами. Однако это не для тебя. Так скажи мне, Уилли, хотел бы ты поехать в Голливуд? Где снимаются все эти фильмы? Там ты мог бы устроиться на какую-нибудь работу. Там много всяких работ. Должен же ты с чего-нибудь начать. Начинать ведь можно с любой работы, верно?

Уилли напрягся и ждал, что вот сейчас над ним начнут смеяться. Он изо всех сил старался сохранить бесстрастное выражение лица. Не хотел, чтобы кто-то знал, о чем он думает. Всю жизнь он был слишком прост. Над ним все смеялись. Его считали придурком, который сделает все, лишь бы понравиться другим. Но никто не любил. Однако он не мог понять: зачем мистеру Джо понадобилось насмехаться над ним?

Джо Руччи понимал людей. Он видел, что парень в отчаянии. Он разгадал его мечту, и Уилли не знал, как ему себя вести. В его молчании уже содержался ответ. Джо откинулся в кресле, сомкнул руки на большом животе и улыбнулся:

— Так ты очень хочешь поехать в Голливуд? Там тебя ждет работа в съемочном павильоне. Ты очень хочешь работать там?

«Он хочет, чтобы я убил кого-нибудь. Вот в чем дело. Он хочет, чтобы я убивал кого-то. Отвезти его в Джерси, и труп…»

— О чем ты думаешь, парень?

Уилли Пейсек произнес тихо:

— Если вы хотите, чтобы я убил кого-нибудь, то я убью.

Джо уронил руки с живота и засмеялся громко, по-жеребячьи.

— О Боже, парень. Тебя бы я стал просить об этом в последнюю очередь, — он поперхнулся и закашлялся. — Ты несколько маловат. У меня есть парни, по сравнению с которыми ты просто карлик. Да расслабься ты, Уилли. Я не хочу предлагать тебе ничего подобного, но ход твоих мыслей мне нравится. Ты действительно хочешь того, чего хочешь. Это хорошо. — Он подался вперед, его большие волосатые руки лежали среди вороха всяких бумаг.

Уилли запомнил все, что происходило во время этой беседы, в мельчайших деталях. Позднее он будет вспоминать об этом.

— Парень, тебе надо жениться.

Джо Руччи наблюдал за девушкой, которую вел сын его брата, Сонни, через мясной цех. Она не проявляла слишком большого интереса, смотрела на мясные туши, висящие на крюках, на мясников в залитых кровью фартуках, на желтый жир, который переполнял котлы.

В ней не было ничего такого, что бы могло привлечь к ней мужчину. Ничего. До того, как он увидел ее, он думал, не перепихнуться ли с ней наскоро. Но теперь он отбросил эту мысль. Какой же мудак у него племянник! А с другой стороны, он же мужчина, черт возьми, а мужчина способен на такие вещи, вот и все.

— Дядя Джо, — сказал Сонни и кивнул в сторону девушки. Затем вышел из комнатушки.

— Ну, садись.

Крупное бесформенное тело опустилось в кресло, стоящее напротив стола. Джо сел на край стола и стал изучать девушку.

Большое, бледное, безмятежное лицо. Черт, она похожа на тупую свинью. Эти маленькие глазки серого цвета, широкий рот, губы, намазанные розовой помадой. На щеках румяна. Она, наверное, полька. Работает в дешевой парикмахерской и надушилась там какими-то духами на халяву. От резкого запаха, который исходил от нее, у него начали слезиться глаза. Должно быть, это действительно сильные духи, если их аромат перебил даже вонь мясного цеха.

— Ты Мариана, верно? Живешь на авеню Вебстер.

Она заерзала в кресле, склонила голову набок и посмотрела на него с улыбкой.

Господи Иисусе. Эта бочка думает, что она здесь по делу.

Джо обошел стол, вытащил кресло и вдруг ударил по столу кулаком. Девушка вздрогнула. Улыбка пропала с ее губ.

— Тебя называют «Мариана-шлюха». Я прав? Тебя так называют с тех пор, когда ты была еще в пятом классе. Правильно? Ты даешь всем, кто этого хочет, не так ли?

Девушка вся сжалась. Он видел по ее маленьким глазам, что она пытается сообразить, что к чему. Он не понял, что она боится. Пора бы уже.

Джо подошел к двери, открыл ее, выглянул в коридор, потом захлопнул дверь с такой силой, что задрожала пепельница на столе.

Он подошел к ней сзади и опустил руки на ее плечи — черт, один жир. Даже костей не чувствуется. Он сжал ее плечи.

— Ты толстая шлюха, вот ты кто. Корова.

Ощущая на своих плечах его пальцы, она наконец заговорила. У нее был на странность тонкий голосок для такой крупной девушки. Она повернула к нему голову, пытаясь заглянуть в глаза:

— Чего ты хочешь?

— Ты по-прежнему торгуешь телом?

Девушка покачала головой. Он посмотрел на ее грязные, жидкие, обесцвеченные волосы. Джо приходилось весь день проводить среди грязи и вони. Он хотел, чтобы женщины были чистыми и сияющими. Он снял руки с ее плеч и вытер их о свои рабочие штаны.

— Вы ошибаетесь, мистер Руччи. Я больше этим не занимаюсь. Я нашла себе хорошую работу в парикмахерской на Фордхэм-роуд.

— У тебя есть кавалер?

Жирные плечи поднялись вверх и опустились. Она обняла себя руками. Лукаво посмотрела на него и улыбнулась:

— Вроде бы да.

Этого было достаточно. Больше Джо не мог себя сдерживать. Он потряс ее за мощные плечи. Пошла она к черту, эта грязная, глупая телка. Она тяжело задышала и заплакала. Он повернул к себе ее лицо, пальцы впились ей в щеки.

— Ты должна выйти замуж, свинья. Ты выйдешь замуж и уедешь к чертовой матери из Нью-Йорка. Ты поедешь в Калифорнию. Что не нравится? Будешь жить рядом с кинозвездами. Вот что с тобой произойдет в ближайшее время.

Сначала она страшно испугалась. Затем, когда поняла, о чем речь, заулыбалась. Улыбка становилась все шире, пока не показались грязные больные зубы. Обрадованная, она встала, касаясь его рукой, не смея освободиться из его рук.

— Вы серьезно, мистер Руччи? Вы серьезно?

Джо повернул ее лицо так, чтобы она смотрела на него.

— Да. — Он уставился на нее, удивленный тем, как она восприняла его сообщение. Она вся расплылась, сделала глубокий вздох, откинулась в кресле и чуть не упала на пол. Приложила руку к губам, стирая растаявшую помаду, на ее платье были видны пятна от пота.

— За кого, думаешь, ты должна выйти замуж? — спросил ее Джо тихим голосом.

— За него. За Данте. Я буду ему хорошей женой. Я изменилась благодаря ему. Я не позволяла мужчинам прикасаться ко мне в течение шести месяцев, даже больше, чтобы быть готовой для него. О, мистер Руччи, можно, мы обвенчаемся в церкви св. Симеона, перед тем как ехать в Калифорнию?

Джозеф Руччи сдержанно улыбнулся и покачал головой. Он даже не мог злиться на нее. Девушка была так глупа.

— Ты можешь обвенчаться до отъезда в Калифорнию, но не в церкви св. Симеона. У нас тут есть одна церквушка, в которую все наши парни ходят на утреннюю мессу и на исповедь. У нас там есть свой священник. Он вас обвенчает. А потом — в Голливуд.

— Что ж… — она обдумала это. Он ей больше ничего не сказал, ни на что не намекнул. Все происходило так, как она и хотела. — Но можно мне надеть на свадьбу белое платье, как вы считаете? Вы знаете, каждая девушка мечтает о свадьбе, понимаете.

Он больше не мог. Он понизил голос и заговорил тоном, которым всегда говорил, желая привлечь к себе чье-то внимание. Сначала она даже не поняла, что он говорит. Она слушала только себя. Потом посмотрела на него, моргнула, сосредоточилась и стала слушать его. По мере того как он говорил, Мариана становилась все бледнее. Румяна текли по ее сероватым щекам. Язык облизывал накрашенные губы. Она отчаянно моргала глазами.

— Ты выйдешь замуж за хорошего парня по имени Уилли Пейсек, а потом вы сядете в автобус и совершите прекрасное путешествие в Калифорнию, где у вас будет милый домик, а Уилли получит хорошую работу, и вы чудно там заживете. Ты будешь жить гораздо лучше, чем здесь, в Бронксе.

Сперва она начала было трясти головой. Ее лицо застыло. Она вздернула подбородок, подумала, что бы ей такое возразить.

— Я не уверена, что Данте это понравится.

Джо подскочил к ней с такой быстротой, что она не успела среагировать. С такой силой ударил ее в челюсть, что она опрокинулась навзничь и упала на пол. Яростно стал пинать ее ногами. У нее было мягкое тело. Он нагнулся, схватил ее за волосы и сказал, как обстояли дела:

— Если ты поднимешь шум и еще хоть раз упомянешь имя Данте, тебе сначала ноги переломают в трех местах, потом руки, а потом остальные кости, после чего оставят тебя в каком-нибудь укромном месте, чтобы ты хорошенько подумала, как жить дальше. У меня есть знакомые ребята, которые умеют отлично ломать кости. У них ты мигом похудеешь. Слышишь меня?

— Да. Да.

— Тебя отвезут куда-нибудь на свалку возле реки, и ты будешь там медленно сдыхать. Только попробуй выкинуть какую-нибудь штуку. Больше я тебя предупреждать не буду.

Он отошел в сторону и смотрел, как она встает с пола, поправляет одежду, вытирает лицо. Она пожала плечами с таким видом, как будто произошло просто небольшое недоразумение.

— Черт возьми, — сказала она своим низким голосом, — Калифорния — замечательное место, верно?

— Ты поняла меня, девочка.

Демобилизовавшись из армии в звании капитана, Бен в течение нескольких месяцев посещал подготовительные курсы в Колумбийском университете. Одна из европейских организаций попросила его участвовать в суде над нацистскими преступниками, проходящем в Нюрнберге.

Родные и друзья не узнавали Бена. Он не походил на того веселого молодого человека, который когда-то ушел на войну. Теперь у него ни для кого и ни для чего не было времени, кроме как для занятий. Он ни с кем не хотел разговаривать — и меньше всего со своими родителями — о том, что видел в немецких концлагерях.

Он неоднократно присутствовал на собраниях сионистских организаций, где обсуждалась возможность создания государства Израиль. Он также много времени проводил в публичной библиотеке, где писал отчеты на основании той информации, которую получил во время своей работы в качестве следователя. Он передавал информацию тайным агентам, которые охотились за нацистскими преступниками, которым американское правительство дало возможность скрыться. Он знал, кто из них в какой стране обосновался, а кто находился в США и с ведома правительства участвовал в разработках научных проектов. Он пользовался теми запротоколированными сведениями, что находились при нем. При его помощи были пойманы некоторые из этих преступников, их наказывали официально или нелегальным путем.

С чувством облегчения и желанием продолжить неоконченную работу Бен покидал США в качестве государственного служащего, имеющего специальное задание.

Бронкс казался ему нереальным, там ничего не изменилось за время войны, которая опустошила Европу. Только в некоторых окнах виднелись маленькие флажки с золотыми звездами — это были квартиры, куда с войны не вернулись парни, знакомые Бену с детства. Некоторые вернулись ранеными. У одних раны зажили, а другие на всю жизнь стали инвалидами.

В Бронксе война чувствовалась и переживалась только теми, кто потерял сына. Были еще, конечно, некоторые неудобства — карточки и необходимость соблюдать светомаскировку. Но в то же время многие безработные имели возможность куда-нибудь устроиться, где им хорошо платили. Теперь целое поколение молодых рабочих могли рассчитывать на такой материальный достаток, который и не снился их родителям. Могли покупать пригородные дома в рассрочку. Сыновья покидали родителей и приобретали, а не снимали, дома. Те, кто даже не мечтал о колледже, кто даже средней школы не окончил, теперь, отслужив в армии, пользовались привилегиями при поступлении в высшие учебные заведения. Правительство хорошо позаботилось о ветеранах. Чувство удовлетворения, радости и уверенности в завтрашнем дне царило повсюду. Бен Херскель ощущал себя чужаком в атмосфере этого радостного возбуждения. Для него главным событием в жизни стали дни, проведенные на территории немецкого концлагеря, и он не мог объяснить дружески расположенным к нему людям, почему возвращался на работу в Германию. Тем, кто там не побывал, этого не понять.

Один только Чарли О’Брайн из всех друзей понимал его. Он был свидетелем того, что происходило там. Он вместе с Беном пытался внести свою лепту в дело восстановления справедливости.

Чарли принял собственное решение — он сам разберется с тем, что видел и что узнал там. Данте учился в юридической школе. Он был героем, награжденным на войне и повышенным в звании. Перед ним открывалось прекрасное будущее. Данте был самым умным из них и самым тщеславным. Он пойдет далеко. Даже Меган выиграла от этой войны. Ей было практически невозможно поступить в высшую медицинскую школу, если бы всех способных молодых людей не забрали в армию. Но все было бы по-другому, если бы не война.

И только на Юджине все это никак не отразилось. Во время войны он находился в Ватикане, в самом сердце фашизма, не имея при этом никаких контактов с фашистами. Бена интересовало, знал ли Джин о том, какую роль играл Ватикан в деле переправки военных преступников в места, где их уже никто не мог заставить отвечать за совершенные злодеяния, но где им была гарантирована безопасная жизнь и процветание. Он знал, что Джин ко всему этому не имеет никакого отношения, но тот был священником в церкви, которая занималась таким позорным делом.

Все это было странно, иррационально и непонятно, но, вернувшись в Германию, Бен чувствовал, что прибыл к себе домой, чтобы закончить начатое дело. Такова была его судьба.

Бен Херскель работал следователем-переводчиком и имел дело с десятком свидетелей, которые давали показания против обвиняемых в Нюрнберге. Он проводил многие часы со свидетелями, успокаивая и уговаривая их, пытаясь убедить в том, что они не должны проявлять на суде никаких эмоций, кроме сострадания. Сам он видел конечный продукт этого ужаса — горы трупов и едва живых людей в концлагере. Он сам беседовал ежедневно с теми, кто остался в живых. Все это было мучительно.

Он записывал то, что они говорили. Это были отчеты о жестокостях, совершенных по отношению не к безликим миллионам, а к индивидуумам — отцам и матерям, сынам и дочерям. Когда оставшиеся в живых жертвы концлагеря говорили об облавах, то они имели в виду, что немцы охотились именно за ними, за их родственниками, их соседями. Когда они рассказывали о том, как их перевозили в вагонах для скота и как при этом умирали старые и слабые и к ним нельзя было прикасаться до самого места назначения. Они рассказывали о том, как разлучали семьи, как младенцев вырывали из рук матерей и убивали у тех на глазах, как мужья, которых, как более крепких физически, отправляли на работу, должны были наблюдать, как замучивали до смерти их жен. Бен Херскель понимал, что речь идет об индивидуумах, у каждого из которых была своя жизнь до начала холокоста.[7]

Но те же опустошенные люди, с которыми он беседовал часами, сами были запуганы до такой степени, что становились бесчувственными. Их голоса были невыразительны и лишены эмоций, лица ничего не выражали, их рассказы были похожи один на другой. Военные психологи консультировали следователей, переводчиков, представителей международного Красного Креста, чтобы помочь им в их работе и дознании. Однако среди сотрудников были такие, кто не выдерживал всего этого. Они ненавидели себя за слабость, но не могли выполнить возложенную на них работу.

Бен Херскель мужественно выслушивал эти ужасные рассказы, которые походили больше на плоды чьей-то фантазии, чем на реальность. Он берег свои эмоции для будущего. Он не нуждается в помощи психологов. Он задавал необходимые вопросы, записывал нужные факты. Сотрудничал с организациями, которые вели поиски пропавших членов семей и иногда находили некоторых. Радость тут мешалась с большой печалью.

Вечером Бен вел дневники, куда записывал кое-что из рассказанного жертвами концлагеря. Эти рассказы не должны были быть услышаны в судах, не должны попасть в печать, где сообщалось только о количестве жертв. На руках у Бена не только цифры, это жизни живых людей. Он считал своим долгом предать эти рассказы гласности в память о замученных людях.

Когда была закончена сложная подготовительная работа, наконец-то начался процесс. Бен часто присутствовал в зале суда. Глядя на людей, сидящих на скамье подсудимых, с трудом представлял себе, как эти пожилые люди с посеревшими лицами, больными желудками, кашлем, с их жалобами на то, что в камерах днем и ночью горит свет, с их просьбами давать им мыло получше, как эти жалкие люди могли планировать и совершать самые чудовищные преступления в мировой истории. Они выглядели как учителя, продавцы, бухгалтера, пекари, водители автобусов. В своей мешковатой одежде, в наушниках, кивающие, скучающие, с гневом и ненавистью, застывшими во взглядах, они были похожи на простых обывателей. Некоторые из них проклинали судей и своих жертв. Другие умоляли: мы ведь делали то, что нам приказывали, мы не знали, ничего не знали.

Бен хотел бы, чтобы монстры выглядели как монстры, но они выглядели как обычные люди. После суда он не захотел присутствовать на казни. Подумаешь, повесили нескольких преступников. Что это изменило? Ведь убитых ими уже не вернуть. И уроков из всего этого никто не извлек.

Он не мог ехать назад, домой. Не в силах продолжать прежнюю жизнь. Он был опустошен, страдал, он не закончил то, что начал здесь. Когда к нему обратился представитель американо-еврейской благотворительной организации, помогающей уцелевшим узникам концлагерей, с предложением работать у них, он согласился, даже не спросив, какова будет его зарплата.

Ему важна его жизнь, а не работа. Лагеря беженцев были переполнены прибывшими из Польши, где произошли новые еврейские погромы. Громили евреев, освобожденных из концлагерей. Благотворительные организации могли лишь снабжать беженцев едой, одеждой да предоставлять им медицинскую помощь, которой явно было недостаточно: люди умирали от тяжелых и запущенных заболеваний. А также от отчаяния.

Бен помогал тем, у кого были родственники в Соединенных Штатах. Они могли эмигрировать туда в любую минуту. Квот для них не существовало. Иногда он даже помогал доставать поддельные документы. По его подсказке они вводили в заблуждение власти рассказами о якобы живущих в Америке родственниках. Совсем немногие стремились, вернуться на родину, где их сгоняли в гетто и отлавливали знакомые и соседи. В их дома вселялись другие люди, у них отнимали собственность. На родине их не ждали, и если бы они туда вернулись, то встретили там только смерть.

Бен обратил внимание на молодую женщину, которая вроде бы не принадлежала ни к одной из организаций, но проявляла очень большую активность и появлялась то там, то здесь. Ее звали Ева Файн, и она не была похожа на других женщин.

За годы работы в лагерях, во время процесса, общаясь с выжившими узниками, Бен видел только изнуренных, потерянных женщин с мертвыми лицами. Большинство женщин, работающих в различных благотворительных организациях, были пожилыми, стойкими, мужественными — им нужно быть твердокаменными, чтобы переносить весь этот ужас.

Еве Файн было двадцать три, и она только на несколько лет моложе его. Она была высокой, длинноногой, пышущей здоровьем девушкой. У нее густые каштановые волосы. Она не пользовалась косметикой, кожа у нее чистая, цвет лица естественный и здоровый. У нее карие глаза, большие ресницы, она смотрит прямо в глаза собеседнику.

— У вас есть список имен, о котором я говорила с вами вчера? — спросила она Бена. Ее слова звучали почти как приказ: не заставляйте меня ждать. Она требовала список имен пятидесяти здоровых людей в возрасте от восемнадцати до тридцати лет, у которых во всем мире не было крыши над головой. Таких людей вообще-то сотни тысяч, но ей нужны именно эти пятьдесят человек. Их нужно было найти в лагерях, расположенных на расстоянии пяти миль от штаб-квартиры. Их нужно привезти сюда для беседы с ней и теми, кто работал с ней. И как можно скорее.

— Куда вы намереваетесь отвезти этих людей? — спросил он.

Она отвечала уклончиво — не доверяла ему:

— Мы подыскиваем им место для проживания.

Что-то было подозрительное в ее требовании общаться только с самыми здоровыми и крепкими. На ум приходило слово «отбор». Наконец он спросил ее, уж не отбирает ли она людей определенного рода.

— Да, у меня есть список. Из тех, кого вы отобрали. Это люди, которые соответствуют вашим требованиям.

Ева быстро отреагировала на его слова, на лице появилось враждебное выражение:

— Как вы смеете?! Как вы смеете говорить со мной в таком тоне и делать какие-то намеки?

— Но ваша заявка так необычна. Скажите точно, кто вы такая и какую организацию здесь представляете? Куда вы устраиваете всех этих людей? Что за цель преследуете?

Ева Файн, не моргая, глядя прямо в глаза, ударила его по лицу тыльной стороной ладони. Удар был так неожидан и так силен, что Бен упал. Когда поднялся на ноги, она была готова защищаться.

Он покачал головой и поднял вверх руки:

— Ну успокойтесь, леди. Я думаю, нам лучше мирно побеседовать.

А затем, видя, что она все так же намерена драться, схватил за руку, заломил ее за спину и прижал девушку к себе. Она не напряглась и не сопротивлялась, а напротив, сразу же расслабилась, и он понял, что она прошла специальную подготовку. Отпустил ее и оттолкнул от себя.

— Хорошо, я сдаюсь. Глупо, не правда ли? Я думаю, что мы по одну и ту же сторону баррикад. Послушайте, извините меня, я сказал глупость. Мои слова…

— Звучали оскорбительно.

— Да. Оскорбительно. Мы все очень чувствительны к определенным словам и намекам. Как насчет того, чтобы поговорить? Я не могу вот так просто дать вам этот список, не зная, что вы будете делать с этими людьми.

— Вы действительно так обеспокоены их судьбой?

Теперь уже Бен разозлился. Он должен доказать, что не зря работает в этом ужасном месте. Он ответил тихим голосом:

— Нет. Я вовсе не обеспокоен их судьбой. Просто хочу написать книгу обо всем этом и заработать миллион долларов. Вот почему торчу здесь. Понятно? Ну, вот и хорошо.

Она покачала головой и протянула руку:

— Теперь я хочу извиниться перед вами. Мне думается, что мы оба очень переутомились. У вас есть сигарета?

Они сидели рядом, курили и изучали друг друга. Ей нравился этот большой, здоровый, красивый рыжеволосый американец.

— Полагаю, что у вас есть свои веские причины для пребывания здесь, поэтому хочу довериться вам. Что-то говорит мне — вы надежный человек. Да?

— Да.

Она родилась и выросла в Палестине, и все в ее роду на протяжении трех поколений были членами воинственной организации Хаагана. Она вступила в нее в семнадцать лет и теперь уже была в звании капитана.

— Да. Эта организация незаконна. Всякие еврейские организации незаконны с точки зрения британского законодательства. — Она погасила свою сигарету о ствол дерева. — Но это скоро кончится. Мы добьемся независимости. У нас будет еврейское государство — Израиль.

— Вы верите в то, что это случится?

В ее голосе зазвучал металл:

— А вы полагаете, что этого не произойдет?

— Не знаю. Я никогда не задумывался о сионизме.

— Сионизм? Можете называть это сионизмом. Мы же говорим о выживании нашего народа. Кому мы нужны, черт возьми? Ни вашей стране и ни одной из европейских стран. У нас должна быть своя страна. В Организации Объединенных Наций идут по этому поводу одни дебаты. Вы знаете, почему? Они тянут время, чтобы арабы могли хорошенько подготовиться к войне и уничтожить нас, как только возникнет государство Израиль. Это сразу решит «еврейский вопрос» раз и навсегда. Но этого не произойдет.

— Так вот почему вам нужны здоровые, крепкие парни?

Она взяла из его рук еще одну сигарету и затянулась.

— У нас есть подпольное движение. Есть такие друзья, что расскажи я про них, вы бы удивились. У нас есть грузовики и автобусы, но им также придется проделать большой путь пешком до Югославии, откуда они поплывут на пароходе до пункта назначения.

— В Палестину?

— В Палестину, которая скоро станет Израилем.

— Но англичане…

— Они, конечно, вмешаются. Они будут упорствовать до конца. Тех из нас, кого им удается поймать, будут отправлять в концлагеря на Кипре. Это пока тайна. Но самые упорные достигнут цели. Они проникнут в глубь нашей территории. И когда у англичан кончится право на управление нашей страной, они приступят к действиям. Тогда Израиль будет объявлен независимым государством. Это произойдет очень скоро — в течение года.

— А вы живете в кибуце и занимаетесь фермерством?

— Да, но я еще и воин. Я — капитан. Руковожу людьми.

— И вы принимаете участие в войне?

— Вы хотите сказать, что женщины принимают участие в войне? Посмотрите, что творится кругом. Кто составляет добрую половину жертв войны? Женщины и девушки. В Палестине мы все воины. Мы делаем то, что обязаны, мы исполняем наш долг. А вы, Бенджамин Херскель? Что вы собираетесь делать? Вернуться в Соединенные Штаты и стать там врачом или адвокатом, или кем-то в этом роде? А все, что происходит здесь, останется для вас просто воспоминаниями? Или, может быть, организуете фонд помощи для своего народа? Ведь вы, в конце концов, американец, да?

Бен глубоко вздохнул. Его сердце забилось сильнее.

— Я еврей.

— Да? А что это значит для вас? Скажите мне.

— Сами знаете. Посмотрите вокруг.

— Хотите вступить в нашу организацию? Быть вместе с нами, с Израилем? Вы хотите отказаться от прежнего дома и обрести новый дом в нашей стране? Таковы наши условия. Вы согласны?

Ни минуты не колеблясь, Бен ответил, что согласен.

Вот то, к чему он шел с первого дня, когда оказался в лагере и увидел, что там творится. Он обнял Еву, и она тотчас ответила ему взаимностью. Не говоря ни слова, они разделись и предались любви, как будто знали друг друга много лет. Никто из них не был удивлен. Так оно и должно было случиться.

Ева ласкала его влажное лицо, нежно целовала.

— Ты можешь отправиться с новой группой через два дня?

— Да.

Через два месяца, когда он во второй раз переправился с очередной группой в Цезарию, там их поджидали англичане. Из двух сотен нелегалов, прибывших на французском корабле, сто были захвачены и отосланы на Кипр. Семидесяти пяти удалось бежать, а двадцать пять человек убиты.

Бен Херскель был ранен, и ему отняли правую ногу до колена.

Но он выжил и женился на Еве Файн. Он принимал активное участие в создании своей новой родины, государства Израиль, чья независимость была декларирована ООН через год после того, как Бен прибыл туда.

Еще до своей демобилизации из армии, в конце 1945 года, Чарли О’Брайн начал изучать иудаизм. Капеллан-еврей,[8] двадцатипятилетний бывший раввин из Сан-Франциско, сказал Чарли, чтобы он был в этом деле очень осторожен.

— Это твоя реакция на то, что ты увидел здесь, Чарли. С одной стороны, нормально, но, с другой стороны, граничит с истерией. Вернувшись домой, поговори об этом со своим священником и со своей матерью. Поговори со своим братом. Ты ведь всю жизнь был католиком. Может быть, тебе просто следует взглянуть на католицизм под новым углом зрения. То место, где мы сейчас находимся, — он пожал плечами, — это просто ад. Никто не может здесь рассуждать как нормальный человек. Не принимай тут скоропалительных решений, которые окажут влияние на всю твою последующую жизнь.

Чарли кивнул и поблагодарил капеллана. Он несколько раз ходил в церковь во время мессы, пытался разговаривать с католическим священником, который посоветовал ему сосредоточиться на своей религиозной жизни по возвращении домой. Он также предостерег его от принятия каких-то решений под воздействием эмоций и совершения непростительных ошибок.

Бен Херскель изменил всю свою жизнь, не колеблясь ни минуты — он остался в армии, был произведен в майоры и стал переводчиком на Нюрнбергском процессе. Но даже он предостерегал Чарли от принятия каких-то решений, советовал ему вернуться домой и там во всем разобраться.

— Господи, — говорил Чарли, — вы, евреи, сумасшедший народ. Если кто-то из вас хочет стать католиком, то крестится немедленно, берет в руки четки и идет на богослужение в ближайшую церковь.

— Да, но если кто-то заявляет о том, что хочет стать евреем, то реакцией нормального человека будет — этот парень спятил. Вот в чем вся разница.

— Но я — еврей. Я еврей по матери. Бен, я настроен очень серьезно. Я чувствую, что обязан…

— Переделать мир? Отомстить за эти ужасные преступления? Чарли, делай то, что считаешь необходимым, но делай разумно. Хорошо?

— Ты и я, мы всегда делали то, что считали необходимым, не так ли? И мы делали это во имя благих целей.

Бен вздохнул и грустно улыбнулся:

— Мы делали то, что нам необходимо было делать, Чарли. Ладно, я все сказал. Верю, что ты поступишь так, как велит тебе сердце. Будь осторожен, парень. Молись за меня, хотя бы время от времени. Где бы ты ни был.

Если Чарли О’Брайн считал, что его мать будет счастлива или тронута его решением, то сильно ошибался. Когда он демобилизовался и вернулся домой, его разногласия с матерью только усилились.

— Все это не имеет никакого смысла, Чарли. После встречи с твоим отцом я не проявляла никакого интереса к моей религии. Для меня она не играла никакой роли.

— Но мне важно узнать, мама, почему нам не разрешалось ничего знать об иудаизме.

Мать считала, что Чарли странный парень. Он был крепкий, коренастый, улыбчивый. В детстве все время приносил домой бродячих собак, раненых птиц. Дрался с ребятами, которые дразнили кошек или издевались над маленькими. Он был ее последним ребенком. Его братья и сестры стали уже взрослыми и покинули родителей. В доме оставались только Чарли и Юджин.

— Твой отец и я, мы считали, что тебе лучше не знать про это. Вы все приняли крещение и воспитывались как добрые католики. Такие вы и есть теперь. Мы с отцом договорились, что это будет так, когда я выходила за него замуж.

— Но ведь есть и другие родственники, мама. У меня есть тети, дяди, двоюродные сестры и братья, о которых я ничего не знаю. Ты же говорила, что ты сирота и у тебя никого нет.

— У меня и не было никого.

Выражение лица матери стало жестким. Такое лицо он помнил у матери, когда к ней приходили монашки и пытались убедить ее в том, что надо принять католическую веру.

— Ты хочешь знать о моей семье, о Грейфингерах? Хорошо. Мой отец объявил меня мертвой, когда я вышла за твоего отца. Обо мне не просто перестали говорить и забыли. По мне справили поминки в прямом смысле этого слова. Я как бы умерла, и они оплакивали меня. Для них я была умершей дочерью. Мой отец убил меня. А моя мать, мои братья и сестры примирились с этим. Об этой семье ты хочешь узнать? Что они могут дать тебе, Чарли? Ты же сын их умершей сестры. Ты не можешь иметь с ними ничего общего. У тебя нет ни малейшего представления о…

— Я думаю, что имею право сам во всем разобраться.

Мать заговорила жестким голосом:

— Это не твоя семья, это моя семья. Ты к ней не имеешь никакого отношения, Чарли! Какую пользу ты извлечешь для себя из этого?

— Но ты все-таки не была так безразлична к своей религии, мама, не так ли? Бен рассказал мне об одной пятнице, когда вы отмечали религиозный праздник со свечами и…

— Бену следовало бы держать язык за зубами.

Она вся сжалась от боли, которую ей причинили эти воспоминания, и Чарли обратил внимание на то, как она состарилась. Вокруг глаз пролегли глубокие морщинки. Кожа на щеках стала дряблой. Она похудела за годы войны. Трое ее сыновей были в армии, а один находился в Риме. Она связала за это время сотни варежек, носков, десятки свитеров. Отправила столько посылок с едой, сколько продуктов смогла получить по карточкам. Продавала кое-что на черном рынке, чтобы купить какие-то лакомства для сыновей и внуков, когда те приезжали домой на побывку. Утешала своих дочерей и невесток. Ждала, молилась и страдала.

Она упорствовала, когда ее сын-священник пытался обратить ее в свою веру. А теперь вот другой сын, такой, казалось бы, надежный и предсказуемый Чарли в опасности. Как бы ужасно ни было то, что он увидел и испытал на войне, ей хотелось, чтобы он просто продолжал жить по-старому и не валял дурака, не рушил то, что она и ее муж создавали всю жизнь.

Она закрыла глаза, услышав неизбежный вопрос: кто из детей знал правду?

— Я ни с кем не говорила об этом, кроме Юджина.

— Когда ты сказала об этом Джину?

— Когда он спросил меня. После того как он стал священником, заинтересовался, почему я никогда не говорю с ним о религии и не хожу в церковь. Он спросил меня напрямик, и я все ему рассказала, Чарли.

— А как насчет других? Ты еще кому-нибудь говорила?

— Не было повода. Они в общем-то догадывались в той или иной степени, но мы не касались этого.

— Боже мой, мама, ты говоришь так, как будто это какая-то ужасная тайна, как будто ты виновата в совершении какого-то преступления…

Слезы полились из выцветших глаз матери.

— Чарли, все это произошло очень давно. Твой отец и я думали, что это наше личное дело. Почему бы тебе не забыть обо всем этом?

Какие еще тайны она хранила? Была ли какая-то страшная тайна, которая окутывала все их детство? Однажды он подслушал, как два его старших брата говорили о родителях матери. Они сочиняли просто дикие истории: ее отец, оказывается, был крупный гангстер, и она убежала из дома. Они еще болтали, что ее мать была богатой наследницей, которая должна была оставить дочь на ступенях сиротского приюта.

Их семью все время окутывал какой-то таинственный покров. Чарли помнил, что во время разговоров родственников, которые собирались в их доме на праздник, вдруг воцарялась внезапная неловкая тишина, когда кто-то — тетя, дядя, двоюродный брат или сестра — начинал рассказывать анекдот про евреев, подражая еврейскому акценту. Или когда обсуждали последнее выступление по радио отца Кофлина. Или когда на Пасху монахини объясняли им в деталях, какую роль играли евреи в распятии Христа, и они прибегали домой и рассказывали матери об этом, она выслушивала их молча с непроницаемым лицом.

Однажды она спросила:

— Откуда это сестра Вероника так много знает? Она что, была там, когда распинали Христа?

Джин никогда ничего не говорил ему. Должно быть, целью Джина было обратить мать в католичество.

— Мама, ну пожалуйста. Я не хочу расстраивать тебя. Просто хотел, чтобы ты знала, что я начал изучать иудаизм и… И я хочу знать историю твоей семьи — нашей семьи. Это ведь моя жизнь.

Мать прикоснулась к его щеке, на которой была щетина:

— Тебе нужно побриться, Чарли.

Он взял руку матери, повернул ее к себе ладонью и поцеловал:

— Все будет хорошо, обещаю тебе.

Мать кивнула и попыталась улыбнуться.

— Слушай, ма, готов поспорить, я знаю, что сказал Джин, когда ты рассказывала ему об этом.

Чарли поднял голову. Его глаза сверкали, а в голосе зазвучала музыка — он подражал братцу, и весьма талантливо. Он проговорил:

— Ну что ж, мама, наш Господь и Божья матерь ведь тоже были евреями!

Наконец-то мать рассмеялась. Она обняла его:

— Именно это он и сказал.

Юджина постоянно пугала его собственная физическая красота. В детстве он слышал, как его называли ангелочком, золотком, необыкновенно красивеньким, прелестью. Он избегал смотреть на себя в зеркало. Когда причесывал свои белокурые бархатистые волосы, смотрел только на отражение расчески. Иногда он заглядывал в свои глаза, зрачки которых похожи на застывшую воду с черной окантовкой, и чувствовал себя загипнотизированным. Он терял время и, становясь старше, должен был признаться, что иногда не понимает себя. Он никому не смог бы объяснить того, что с ним происходило. Не находил слов, чтобы описать случившееся и то чувство вины, которое испытывал по этому поводу.

В детстве у него было несколько припадков эпилепсии, но они прекратились после того как ему исполнилось семь лет. Врачи говорили, что угроза заболевания миновала. Эта форма эпилепсии ему больше не грозила.

Наряду с припадками у него проявлялись некоторые странные состояния, когда он как бы застывал с широко открытыми глазами и выпадал из реальности, а позднее не мог объяснить, что с ним происходило.

Если бы он был каким-нибудь оболтусом, то преподающие в школе монахини решили бы, что он специально прикидывается и отлынивает от занятий. Начали бы его стыдить и наказывать. Но Юджин всегда пользовался всякими привилегиями. Он не похож на других. На нем печать Божья.

Однажды он стал говорить об этом своей матери. Она спокойным голосом заверила:

— Ничего страшного. Просто так твой мозг отключается, когда ему требуется отдых. С возрастом пройдет.

Она говорила авторитетным тоном. В конце концов, она ведь медсестра.

Мать, кажется, была довольна тем, что он поступал в семинарию, но они никогда не говорили об этом друг с другом. Какие бы чувства она ни испытывала по тому поводу, что ее сын намерен стать иезуитским священником, она держала их при себе. Юджину мать казалась очень загадочным человеком. Приехав домой перед тем как его должны были рукоположить в сан священника, Юджин спросил мать, не позволит ли она ему после посвящения крестить ее. Ее реакция была весьма неожиданной для него. Ее голос стал суровым, выражение лица жестким:

— Этого никогда не случится, Юджин. Никогда больше не говори со мной об этом. Никогда.

Она окинула его взглядом чужого человека, но в то же время знающего его тайну. Порой, когда мать глядела ему в глаза, проникая в самую глубь души, он думал о том, что это за тайна и почему она никогда не говорит с ним об этом.

После окончания семинарии Юджина послали учиться в северо-американский колледж в Риме. В течение трех лет он обучался там вместе с самыми блестящими молодыми людьми из семнадцати американских штатов и всех провинций Канады. Он не только научился бегло говорить по-итальянски, но также выучил испанский и немецкий. Изучал историю церкви и мог бы преподавать в высшем учебном заведении. Так хорошо знал химию и математику, что мог бы поступать в медицинскую высшую школу. Как отличного студента, его должны были послать наряду с девяносто пятью процентами других выпускников назад в Соединенные Штаты.

Вместо этого ему дали работу в административном управлении Ватикана. Тут концентрировались все важнейшие церковные дела. У Ватикана своя полиция, своя пожарная охрана, свои плотники, ремесленники, фармацевты. Тут была своя почта и типография. В распоряжении Ватикана имелись рабочие, которые следили за тем, чтобы все здания и помещения содержались в идеальной чистоте и порядке, так как сюда съезжались посетители со всего мира. Наиболее видными были великолепные швейцарские гвардейцы, неприметными — повара и многочисленные кухонные работники, шоферы и механики, а также священники, выполняющие разные специальные поручения и говорящие на многих языках, начиная от самых распространенных европейских и кончая экзотическими наречиями африканских и дальневосточных народностей. Ватикан, будучи международным церковным центром, являлся также независимым государством, на службе которого находилось множество людей.

В обязанности Юджина в первый год его пребывания в административном управлении входило наблюдение за кардинальским бюджетом. Он должен был вести учет тому, сколько денег тратилось на еду, белье, одежду, медицинское обслуживание, отдых. Учитывать все подарки, которые делались Ватикану богатыми представителями итальянской знати, американскими магнатами-католиками, представителями небольших, но процветающих наций, преследовавших какие-то свои цели.

В свободное время Юджин бродил по залам Ватикана, изучая бесценные произведения искусства. Он принимал участие в аудиенциях папы, на которые собирались несколько сотен людей, имеющих специальные приглашения.

Находиться в присутствии папы, маленького человека со впалыми щеками и мешками под глазами, одетого в великолепные одежды, было привилегией, выпадавшей только на долю наиболее богатых и облаченных властью людей этого мира.

Юджин изучал Рим. Его волновали те политические перемены, которые происходили в городе. Фашисты позаботились о соблюдении порядка и законности. На улицах царила чистота, страна превратилась в один четкий, хорошо отлаженный механизм. Дуче не казался народу некоей комической фигурой. Само его позерство и демагогия вселяли в людей надежду на светлое будущее. То и дело устраивались парады, которые приветствовали толпы воодушевленных рабочих. Правительство поощряло высокую рождаемость, что соответствовало доктрине церкви. И церковь поддерживала хорошие отношения с фашизмом. Юджин не считал себя вправе подвергать сомнению действия церкви. Он был американцем, живущим в Италии.

Отец Юджин О’Брайн считался хорошим функционером — трудолюбивым, усердным, дисциплинированным, почтительным. Он все более осваивался в Ватикане и стал разбираться как в его внутренних делах, так и в международной политике. Его назначали гидом групп американцев или англичан, посещающих Ватикан, и он рассказывал им о Сикстинской капелле, подчеркивая не только творческий потенциал людей, создавших ее, но и их моральный дух и выдержку.

Он рассказывал о времени, когда создавались произведения искусства, о количестве людей, принимавших в этом участие, даже о том, какие сорта красок использовались. Говорил не только со знанием дела, но и с восторгом, восхищением. Он испытывал экстаз от созерцания этих шедевров, и его чувства передавались слушателям.

В одной из групп однажды оказалась пожилая американка, вдова, более привыкшая к приватному осмотру достопримечательностей в сопровождении платного гида, чем к групповой экскурсии. Когда был жив ее муж, миллионер со среднего Запада США, ради нее организовывались приемы, в ее честь давались обеды. Теперь, во время своего десятого посещения Ватикана, она присоединилась к экскурсии, так как нечего было делать до обеда, и заинтересовалась молодым священником, говорящим с таким энтузиазмом.

Миссис Келлер была, так же, как и ее муж, щедрым спонсором церкви. В Риме жили их богатые друзья, которые навещали ее на вилле, находящейся в пятнадцати милях южнее города, где она проводила каждое лето. У нее были друзья среди итальянской знати, а также представители высшего света других европейских стран — бывшие русские князья, итальянские аристократы, терпеливо дожидающиеся, когда кончится фашистское безумие в стране, но тем не менее помогающие правительству материально, если то обращалось к ним за помощью. Время от времени она знакомилась с тем или иным священником, которые, Бог свидетель, жили в нужде и которым нужно было иногда покидать Ватикан с его строго регламентированной и монотонной жизнью. В этом же нуждался и американский священник ирландского происхождения, работающий клерком при администрации управления, расположенного в каком-то полуподвальном помещении. Она узнала, что он проводит экскурсии в основном в свободное время, что говорило о его благородном характере. Разумеется, он заслуживал вознаграждения.

На обеде, куда Юджин был приглашен, он сидел между русской графиней, говорившей по-немецки, и наследницей итальянского магната, которая хотела поупражняться с ним в английском.

Миссис Келлер внимательно наблюдала за ним. Она хотела знать, как поведет себя ее новый знакомый в таком окружении. Он вежливо поворачивался то в одну, то в другую сторону. Беседовал с графиней, затем переходил на английский, а потом на итальянский в разговоре с наследницей. «Мне важнее практиковаться в итальянском, чем вам в английском, сеньора», — говорил он.

Наследница протестовала с улыбкой на губах: «Нет, нет, отец О’Брайн, вы великолепно владеете итальянским».

Юджин быстро стал фаворитом богатых дам, и его положение в Ватикане изменилось. Его назначили на службу к кардиналу Рапполини, у которого раньше никогда не было американцев. Но этот американец отличался от других. Он прекрасно владел иностранными языками, отлично знал историю и топографию Ватикана. Был сообразителен, ясно излагал свои мысли и производил на людей хорошее впечатление. Не говоря уже об ангельском виде.

Юджин был предан своему начальству и не участвовал ни в каких интригах. Вскоре он стал известен как «человек Рапполини», и его связи с миром богатых людей играли все большую роль.

Когда кардинал Рапполини пожаловался Юджину, что очень страдает от отсутствия собственного автомобиля, Юджин рассказал об этом миссис Келлер, которая заметила: «Такой кардинал, как его святейшество Рапполини, не имеет автомобиля! Что ж, этой беде можно помочь».

Через неделю миссис Келлер подарила кардиналу кадиллак. Эта благородная дама пользовалась любой возможностью, чтобы угодить служителю церкви.

Некоторые из молодых семинаристов-американцев обратились к Юджину за помощью. Они не получили достойных назначений. Многих из них посылали в отдаленные приходы, где католиков среди населения были считанные единицы. Им не давали возможности продвинуться.

Юджин вставил за них словечко, когда общался с представителями элиты, которые считали за честь приглашать его на свои виллы. В судьбе молодых священников произошли перемены к лучшему.

Конечно, не всем нравился отец О’Брайн. Не то чтобы они считали, будто он ведет себя высокомерно, но он стал пользоваться слишком большим влиянием для такого молодого человека, к тому же американца.

Но благодаря Юджину Ватикан получал ежемесячно столько денег, — сколько его коллеги могли внести в казну лишь за год. Среди спонсоров были не только щедрые американцы, но и представители других национальностей. Например, один французский гонщик, который внес значительную сумму, полученную им за победу в чемпионате, в фонд помощи голодающим детям. Юджин О’Брайн умел делать деньги. Но себе ничего не брал. Все подарки или возвращал, или передавал в общество распространения религии. Единственное, что он был вынужден оставлять себе, это превосходные, сшитые на заказ костюмы, которые дарила ему миссис Келлер. Если он хочет бывать у нее, говорила она, то должен быть одет не хуже других гостей.

Юджин не испытывал никакого смущения при сборе денег. Спонсоры получали удовольствие, когда давали ему деньги, а церковь с благодарностью их принимала. Однако он озадачил своего исповедника, отца Адамса, пожилого американца из Бостона, которого держали специально для американцев, желающих исповедоваться соотечественнику.

— Я не так представлял служение, отец, — говорил он. — Не для этого я столько учился, не для того, чтобы стать бабочкой, порхающей в высшем свете.

— Но ты служишь на благо церкви, Юджин. Ты делаешь то, что от тебя требуют.

Джину было трудно до конца разобраться в том, что так беспокоило его. Ему все так легко давалось. Казалось, он сам, рассчитав все заранее, добился своего положения.

— А почему это так беспокоит тебя?

— Мне кажется, что я… слишком честолюбив.

— Но служить церкви не есть честолюбие, Джин. Это нормально.

— Думаю, что то, чем я занимаюсь, не есть настоящее служение. К тому же, отец, сейчас в Европе происходят большие перемены. Америка вот-вот должна вступить в войну. Я должен иначе воспользоваться своим призванием.

Да, изменения происходили. Богатые друзья Ватикана не могли больше совершать путешествия в Европу. Европейцы тоже, в основном, были заперты у себя дома. В Италии шла мобилизация, страна вступила в войну. Ватикан посредством переговоров с правительством Муссолини был объявлен нейтральной территорией. В декабре 1941-го, когда Юджину исполнилось двадцать три года, Соединенные Штаты вступили в войну. Он обратился с просьбой к кардиналу Рапполини, чтобы тот отпустил его домой. Он хотел стать капелланом в армии США.

Рапполини отвечал ему:

— Решение принято, Юджин. Ты останешься на службе в Ватикане. В твоей стране найдется достаточно других священников для службы в армии. Ты нужен церкви здесь.

Он писал письма родным. Впервые за многие годы его стала одолевать тоска по дому. Он охладел к административной работе, которую выполнял, состоя на службе у кардинала.

Когда война кончилась, восьмидесятилетний, оказавшийся в немилости кардинал Рапполини умер. Те, кто служил у него, были назначены на другие должности.

Юджину О’Брайну предстояло провести месячный отпуск дома, перед тем как отправиться на остров, расположенный невдалеке от восточного побережья Африки, где его ждала работа в должности пастора в лепрозории.

Все его друзья и родственники были ветеранами войны. Они рассказывали о разных дальних странах, в которых побывали, и о невероятных событиях, участниками которых им суждено было стать.

Они были летчиками и моряками. Джин чувствовал себя одиноким, он не понимал их. Просматривая «Дейли Ньюс», «Миррор», «Джорнал Американ» — все эти издания были полны статьями об американских солдатах, возвращающихся домой, к которым он не имел никакого отношения, — чувствовал себя чужим в своей стране.

Впервые в жизни он стал сомневаться, правильный ли сделал выбор, став священником. Перестал носить сутану, так же как вернувшиеся домой военнослужащие не носили свою форму Однако у него не было знаков отличия, говорящих о том, какие подвиги совершены во время войны.

Однажды он услышал, как мать вошла на кухню, вернувшись из магазина.

— Тебе помочь, мама?

Сначала она покачала головой — сама неплохо справлялась с домашними делами. Но, посмотрев на сына, кивнула, и он стал подавать ей консервы, которые хранились в кладовке.

— Хочешь есть, Юджин? Ты так похудел. Приготовить тебе обед? Или сэндвич с ветчиной? Непривычно делать покупки в магазине без карточек.

— Я бы просто выпил кофе, мама. Я не голоден.

Она отложила покупки и взглянула на сына. Джин выглядел гораздо старше, чем раньше. В нем чувствовалась какая-то усталость и неуверенность Раньше такого она в нем не замечала. Он всегда казался таким целеустремленным. Теперь, одетый в рубашку с расстегнутым воротником и свитер — так он одевался, когда был мальчишкой, — он чувствовал себя неловко.

— Джин, где находится то место, куда они тебя посылают? Этот остров? Ты сделал все прививки?

Он говорил ей, что его направляют на работу в лепрозорий, и успокаивал: он сделает все прививки. Он читал кое-что об этой болезни. Да, она ужасна и не поддается излечению. Его обязанностями будет утешение умирающих.

— А что ты думаешь об этом? Все это так отличается от того, чем ты занимался в Ватикане.

Он пожал плечами. Не знал, что думать.

— Знаешь, Джин, может, тебе стоит побольше побыть дома. Дядя Фрэнки пользуется влиянием в обществе, он мог бы…

— Нет, это не играет никакой роли. Я хочу сказать… Я просто несколько сбит с толку.

— Может быть, тебе лучше остаться дома, — она пристально посмотрела на него.

— Мой дом там, куда меня посылает церковь. Я священник, и этим все сказано. Ты знаешь, мне кажется, я проголодался, мама. Пожалуй, съем этот сэндвич с ветчиной.

Он решил доставить матери удовольствие, видя, как она болезненно переживает его отчуждение, понимая, что она хотела бы помочь ему. Он позволил ей накормить себя. Мать всегда получает удовольствие, когда кормит сына.

Несколькими днями позже он разговаривал со своей двоюродной сестрой. Маленькая Меган проходила интернатуру в Белеву. Эта девочка, старавшаяся походить на мальчишку, повзрослела, но все еще как бы оставалась ребенком, все ее ужимки и жесты оставались детскими. Она собиралась стать психиатром.

Она разговаривала с ним в гостиной своей квартиры, рассказывая о своей работе, о больных — не сообщая ему ничего конфиденциального.

— У нас тоже, как у священников, есть свой шифр, только мы не исповедаем людей и не отпускаем им грехи. Мы пытаемся объяснить им причины заболеваний, пытаемся помочь пациенту лучше понять себя.

— Разве одного понимания достаточно, чтобы исцелиться?

— Послушай, все не так просто. Трудно разобраться в своих запутанных переживаниях. Моей задачей является направлять, вести их, помогать людям понять, в чем суть их недомогания, в чем причина, и как им избавиться от него.

Меган изучала своего двоюродного брата. Боже, какой же красавец этот Юджин — пепельные волосы, тонкие черты лица. Он такой высокий, стройный, грациозный. И так озабочен чем-то.

— В чем дело, братец? Что тебя беспокоит?

— Меня? Да ничего. Просто хотел повидать тебя. Хотелось узнать, что стало с тобой. Я не собирался беседовать обо мне.

— У меня все отлично. Я добилась в жизни всего, чего хотела. Немногие могут этим похвастаться. Все эти парни, которые возвращаются домой из армии, страдают от всяких неврозов. Я работаю в госпитале для ветеранов войны, консультирую мужей и их жен. Для меня открывается новый мир.

Она заерзала на стуле, подперла подбородок руками и стала смотреть на него в упор.

— Ты мыслишь нереалистично, Джин. У тебя есть какие-то сомнения? Я никому не скажу, ты же меня знаешь.

Он не сразу ответил. Казалось, он обдумывает что-то, принимает какое-то решение. Наконец сказал:

— Да нет. Просто мне нужно привыкнуть к новой обстановке. Я слишком долго находился в Риме. Привык к определенному образу жизни.

— Слушай, говорят, у тебя там была роскошная жизнь.

Он удивленно посмотрел на нее, она пожала плечами и улыбнулась. Ну ты же знаешь, у Фрэнки Маги есть свои источники информации. Она знает все.

Меган посерьезнела и перешла к тому, что считала его проблемой.

— А теперь с тобой произошли такие перемены. Тебя посылают на край земли. В лепрозорий, — она поколебалась немного, потом спросила: — Ты боишься?

— Меня назначили на эту работу. Просто я не знаю, что могу дать этим людям. Я… избалован. Жил в роскоши. Все те парни, с которыми я вместе рос, они были на войне и многое испытали. Я даже не могу представить, через что они прошли, в то время как я…

— Ты делал то, что велела церковь. Ты выполнял свой долг. Как и все. У них, как и у тебя, не было иного выбора. Джин, ты считаешь, что сделал правильный выбор? У тебя есть какие-то сомнения? Может быть, тебе лучше взять отпуск и разобраться в самом себе?

Маленькая Меган сидела на диване и смотрела на него честными глазами. Она хмурилась и не отводила взгляда. Она переживала за него. Хотела ему помочь.

— Слушай, я ведь твой двоюродный брат, а не пациент, верно?

— Верно. Но ты можешь говорить со мной как двоюродный брат, как друг. Беседа помогает. Черт, я этим и занимаюсь. Это помогает, когда у меня возникают разные неприятности.

— Я испытываю… стрессовое состояние. Мне нужно кое-что понять. Прежде чем приступить к работе, хочу пожить в уединении. Я уже обо всем договорился. Мне нужно разобраться в самом себе. Кажется, я еще не знаю, что такое — быть священником. Теперь мне предстоит испытание. Да, это меня пугает. Не знаю, преодолею ли все это. Я… боюсь.

Меган откинулась на диване, сомкнула руки на затылке, расслабилась.

— Думаю, что ты справишься с любой работой. Ты всегда справлялся раньше, справишься и теперь. Я думаю… о, разреши я не буду говорить больше с тобой как психиатр с пациентом. Хочу поговорить с тобой как твоя двоюродная сестра, как твой друг. Я думаю, что ты справишься и со своей работой, и со своими страхами.

Когда они оба встали, он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Маленькая Меган. Боже, ты стала врачом. Считаю, что ты будешь отличным психиатром, девочка.

Меган обняла его, затем отпрянула.

— Надеюсь, у тебя все будет хорошо, Джин. — Потом она понизила голос и добавила: — Будь счастлив, Джин. Ты этого заслуживаешь. Попробуй, ладно?

Предполагалось, что это изгнание — время, когда можно поразмыслить о том, что такое власть и злоупотребление властью, но оно стало самым продуктивным периодом в жизни священника Юджина О’Брайна.

Он плохо переносил жару и влажность и решил отказаться от безукоризненно чистой, отутюженной сутаны, несмотря на то, что за его одеждой следила молодая монахиня. Он носил легкие штаны цвета хаки и рубашки, которые предпочитал врач, работающий в лепрозории, бородатый француз с грубыми манерами, редко с кем разговаривающий.

Лепрозорий управлялся французскими монахинями в возрасте от двадцати до шестидесяти лет. Они были все без исключения жизнерадостными женщинами, безропотно выполнявшими самую тяжелую работу, ухаживая за прокаженными, чей внешний вид был весьма отталкивающим. Он заметил, что они прикасались к больным, гладили их, мыли и ухаживали за ними так, как маленькие девочки играют с куклами.

Дни его были монотонны и однообразны. Рано утром он проводил богослужение, на котором присутствовали монахини и некоторые из прокаженных, способные ходить. Он причащал их, стараясь не смотреть на разлагающиеся тела, пораженные проказой.

Самая молодая из монахинь, сестра Вероника, бледная стройная девушка с розовыми губами и зеленоватыми глазами, научила его большему, чем годы учебы в семинарии и работы в Ватикане.

Однажды дождливым утром он совершал обход вместе с врачом, стараясь не прикасаться к больным, и вдруг увидел молодую монахиню, стоящую на коленях возле кровати женщины с изъеденным проказой лицом. Монахиня заговорила с врачом. По ее мнению, больная не протянет до вечера.

Говоря это, она одной рукой поддерживала больную, а другой кормила ее. Взглянув снизу вверх на Джина, она улыбнулась.

— Отец, — сказала она тихим голосом, — эта женщина вечером уже будет в раю. Это чудесно, не правда ли? Благословите ее, отец, и помолитесь с ней. Это доставит ей большую радость.

Он кивнул, склонил голову, перекрестился и стал молиться, в то время как доктор продолжал свой обход. Глаза его были закрыты, и вдруг он почувствовал легкое прикосновение к своей руке.

— Отец, — прошептала девушка, мешая английские фразы с французскими, — прикоснитесь к ней, пожалуйста. На нее сошла благодать, и она одарит ею вас.

Никогда никто не говорил ему ничего подобного. Он протянул руку, абсолютно холодную, несмотря на то, что в палатке было жарко и влажно, наклонился и кончиками пальцев очертил крест на лбу женщины, у которой не было ни губ, ни носа.

Она открыла глаза, оттуда лучился такой свет, что у него перехватило дыхание. Вся ее жизнь сосредоточилась в этом взгляде, хотя Юджин и не мог представить себе, что она могла видеть. В этих черных глазах сияла некая радость, которая проистекала не от его прикосновения, а от ощущения чуда, свершавшегося с ней. Он отошел от ее кровати потрясенный и провел несколько часов в полном одиночестве, стоя на коленях в своем маленьком деревянном домике, не в силах произнести ни единого слова, потому что дар речи оставил его.

Это был первый по-настоящему религиозный опыт в его жизни. То ощущение богоизбранности, с которым он жил еще с той поры, когда учился в школе, могло легко быть выражено словами. Ни разу, ни на минуту он не переживал религиозного экстаза. Ни даже тогда, когда его посвящали в духовный сан, и не во время первого богослужения, которое он проводил. Ни разу до того момента, когда прикоснулся ко лбу умирающей женщины, он не испытывал ничего подобного.

С тех пор он по несколько раз на день совершал обходы. Держал на руках детей, делая массаж их изъеденным проказой ногам, осторожно поглаживая их пальцы и гниющие носы. Шептал им на ухо слова утешения, и они смотрели на него с такой любовью в глазах, которую он никогда раньше не видел и считал благословением Божьим.

Впервые в жизни на Юджина смотрели как на священника, посланника божьего и утешителя. Эти страдающие души не замечали его необыкновенной красоты, которая омрачала всю его жизнь. Они видели только то, что и он сам начинал ощущать в себе: внутреннюю красоту, происходившую от любви и заботы, которыми он наделял страдальцев. Он был при этом абсолютно бескорыстен.

Нет, это не совсем так, ибо Юджин получал взамен такое чувство успокоения, умиротворения и благодати, какого не знал никогда прежде. Его прикосновения к прокаженным стали обязательными, они были частью жизни, а его любовь к страдающим все возрастала.

Вечерами он изучал книги по медицине, которыми снабжал его доктор. Посещал лабораторию, где работали монахини с медицинским образованием.

Он писал в Рим письма с просьбами прислать денег на медицинское оборудование и на учебники для детей. Размышлял о том, как роскошно он жил в Риме, и о распределении материальных благ внутри католической церкви, видя ту бедность, в какой жили люди в лепрозории. Богатая духовная жизнь этих людей сочеталась с нищетой, в которой они прозябали.

Деньги или не приходили вовсе, или поступали в незначительных суммах, и Джин молился, чтобы Бог смягчил его сердце и он не испытывал бы чувства гнева по отношению к своей церкви. Он вспоминал ту роскошь, среди которой он жил в Ватикане. Подсчитывал, скольким людям облегчила бы жизнь продажа хотя бы одной картины, одного ковра или хрустального набора.

Вечерами и рано поутру, пребывая в одиночестве, предаваясь созерцанию, Юджин впадал в состояние крайней экзальтации. В этом страшном месте, где царила смерть, он ощущал благодать, и причиной этому были люди, которых он должен утешать.

Он чувствовал, что его здесь приняли, и все вокруг него засияло светом веры.

Он стал понимать, что такое церковь. Осознал это понятие в чистом виде. А ведь раньше часто не знал, что думать по этому поводу, и злился и впадал в отчаяние.

А вскоре влиянием в Ватикане стали пользоваться другие люди, которые решили, что исключительно одаренный отец Юджин Себастьян О’Брайн понапрасну растрачивает свои духовные силы в отдаленном лепрозории. Отныне ему предстояло послужить церкви среди живых, а не среди умирающих.

После шести лет чудесной, святой жизни Юджин был возвращен в Рим, где стал монсиньором и получил назначение на работу в общество по распространению истинной веры, филиал которой находился в Лос-Анджелесе.

В Голливуде Уилли Пейсеку нравилось буквально все. Казалось, путешествие автобусом, которое заняло четыре дня и четыре ночи, было прелюдией к его мечте. Он оказался в стране, где у него была свобода быть тем, кем он хотел быть. Дочки фермеров с волосами цвета платины, длинными ногами и выдающимися грудями, работающие пока официантками, станут скоро кинозвездами. Красивые парни, говорящие с южным акцентом, которые пока что работали на заправочных станциях, где едва зарабатывали себе на жизнь, надеясь, что в скором времени будут сниматься в павильонах Голливуда. Все они были потенциальными звездами и не обращали внимания на неудачников, ждущих чудесного превращения уже по пять, шесть и даже по пятнадцать лет. Их больше интересовали те еще более молодые, чем они, парни и девушки, которые приезжали в город на автобусах дальнего следования и пополняли их ряды.

Уилли любил наблюдать за ними. Черт, все эти официанты, бас-бои или швейцары, работающие в Голливуде, мужского они пола или женского, могли бы свободно начать сниматься хоть завтра и заменить любую кинозвезду, если бы речь шла только об одном внешнем виде. Все дело тут было в случае, а в глубине души молодые люди верили в то, что им повезет и чудо произойдет. Их заметят, и когда-нибудь, давая интервью корреспонденту какого-нибудь киножурнала, они расскажут, как работали поварами, официантами, барменами, таксистами. Никто из них не старался преуспеть в том, чем они временно занимались, кроме некоторых девушек, которые были неплохими машинистками. Боже, они не хотели тратить на это время. Для них единственной реальностью был мир грез.

Любой клерк в возрасте до сорока лет рассуждал о просмотрах, вызовах на съемки, киногеничности, возможности сниматься в эпизодических ролях. И о друзьях, знающих «кое-что». А также о несправедливости и о бездарных ничтожествах, которые каким-то образом пробились в артисты.

Уилли, работая шофером при киностудии, стал присматриваться к людям, окружающим его, и понял, что все они, какое бы положение ни занимали, обеспокоены только одним — как бы получить новое назначение.

Он приехал в Лос-Анджелес, обладая хорошей специальностью. Неплохо зарабатывал. Через неделю после прибытия он и Мариана уже жили в небольшом меблированном бунгало, стоящем рядом с еще пятью одинаковыми домами, а между ними находился длинный узкий бассейн, вдоль которого шел плохо заасфальтированный тротуар. Вода в бассейне грязная, шезлонги по его краям — поломаны, там пахло помойкой, но все же это был настоящий бассейн, и Мариана с энтузиазмом снимала своим фотоаппаратом марки «Брауни» этот бассейн, бунгало и высокие, тонкие пальмы.

Первой его покупкой стал сияющий «Плимут» модели 1940 года, который он приобрел по совету своего нового босса, Гаса Руссо.

Это была первая личная машина Уилли, а до него ею владела какая-то пожилая пара, купившая автомобиль для своего сына, служившего офицером в морфлоте. Парень поездил на нем около месяца, а потом ушел надолго в море. В 1941 году он был убит в сражении при Перл-Харборе, и с тех пор на машине никто не ездил, потому что родители погибшего офицера не хотели к ней прикасаться. Уилли заплатил всего пятьдесят долларов за новенький автомобиль, которому всего пять лет с момента выпуска.

Уилли Пейсек был хорошим парнем, все его таковым считали. Он оказал ряд услуг кому-то на Востоке, поэтому ему не задавали никаких лишних вопросов. Он получал хорошие деньги и был на хорошем счету.

Назначение зависело от нужных людей, с которыми необходимо было войти в контакт. Так как Уилли Пейсек прибыл с хорошими рекомендациями, за ним наблюдали первое время. Он водил тяжелый грузовик средних размеров, на котором перевозились декорации с одной съемочной площадки на другую. Он помогал специалистам грузить ценное оборудование. Каков бы ни был груз, Пейсек неизменно проявлял ко всему самый живой интерес — не только к грузу, но и к специалистам. Он жадно стремился к знаниям, и профессионалы, понимая, что он не может быть их конкурентом, делились опытом с этим смешным коротышкой из Бронкса.

Уилли восхищали молодые люди, работающие в съемочных группах, которые покинули родные дома где-нибудь в Айове или Арканзасе и прибыли сюда за своей мечтой. Он видел ребят, считавших себя счастливчиками, потому что им удалось сняться в эпизодических ролях. Это были юноши, смеющиеся от души, старающиеся прикрыть потные подмышки, умирающие от страха, когда помощник режиссера орал: «Какого черта поставили этого рыжего парня в самом центре толпы?»

Голливуд имел свои собственные правила, и успеха там добивались не только тщеславные, целеустремленные и увлеченные, но и те, кто умел хорошо соврать. Было важно не только придумать себе жизнь, но и верить в то, что ты придумал. Уилли наблюдал за наиболее удачливыми. Все режиссеры-евреи средних лет были настроены весьма патриотично. У них были белокурые, худощавые жены, а их голубоглазые детишки воспитывались нянями ирландками или англичанками, а потом посылались на обучение в частные школы. Они носили безупречные костюмы. А почему бы и нет? Они же были сыновьями портных и знали цену каждому центу. На рынок они поставляли кинопродукцию, которая отражала их видение Америки — сияющие любовники, которые закрывали глаза, но не переставали моргать, давая понять зрителю, что ничего неприличного не последует.

В конце концов ему поручили водить лимузин киностудии.

Уилли знал, что сами создатели фильмов были похотливыми мужиками. Он поставлял им девочек на уединенные виллы. Это были молодые, стройные, великолепные особы, от которых исходил такой замечательный запах, что он готов был лизать их.

Время от времени какой-нибудь помощник режиссера просил Уилли оказать ему услугу. Только никому ни слова, зато все будет хорошо оплачено. Этот тощий, смешной парень умел держать язык за зубами.

Он подгонял черный лимузин к голливудским холмам и терпеливо поджидал, пока какая-нибудь звезда не усаживалась на заднее сиденье. Ему давали листок бумаги, на котором был указан адрес: какое-нибудь курортное место неподалеку от Лас-Вегаса. Его инструктировали, чтобы он ни с кем не разговаривал, даже не опускал бы стекол в окне кабины. На месте пассажира должны были встретить, так что не было необходимости выходить из автомобиля и провожать его.

Уилли стал делать заметки в своей маленькой записной книжке. Он вписывал имена тех, кого подвозил, регистрируя их состояние — пьяные, находящиеся под действием наркотиков, в бессознательном или буйном состоянии. А также места, куда доставлял их. Он уже знал многих из шишек киностудии, имеющих собственные довольно большие кабинеты и сотрудников, которые не слишком утруждали себя работой. Иногда его пассажирами бывали женщины. Он узнавал их, потому что видел эти лица на экране. Они играли верных жен, любящих дочерей, девушек, возвращающихся домой после долгого отсутствия. В машине они ругались матом и, плача пьяными слезами, размазывали по лицу косметику. Уилли был невозмутим, куда бы их ни вез, пусть даже к самому лучшему специалисту по абортам в Лос-Анджелесе. Его дело — доставить пассажира по назначению. Потом пригнать лимузин в гараж киностудии, осмотреть его и отправляться домой. Точка.

Тех, кто умирал от сверхдозы наркотиков, представляли жертвами автомобильной катастрофы. Он отвозил трупы в определенные места, где их гримировали соответствующим образом и помещали в специально приготовленный автомобиль. Он принимал участие в организации почетной смерти знаменитому, но недостойному человеку.

К удивлению Уилли, один известный киноактер, красивый, блондинистый сукин сын, игрой которого он наслаждался многие годы, смотря фильмы с участием того на экране кинотеатра «Авалон», предложил ему стать его личным шофером. Он был абсолютно трезв — только что из клиники для алкоголиков, где провел около месяца. Вид у него здоровый, манеры дружеские, этакий свой парень. Он сидел на переднем сиденье рядом с Уилли и благодарил за то, что тот не выдал его и спас ему репутацию. Порядочные люди были здесь редкостью.

Актер признался ему, что чувствует себя здесь не в своей тарелке. Сам он родился и вырос в небольшом городке на среднем Западе. Однажды там снимали фильм, и он попал в кадр. Ему повезло, его заметили, и вскоре он уже снимался в главных ролях в различных вестернах. Он присутствовал на экране на протяжении всего фильма, но говорил очень мало, так как у него была плохая память и слабый голос.

Он часами репетировал и тренировал свой голос. Оказалось, что он может неплохо петь, если его как следует обучить этому делу. После чего стал сниматься в мюзиклах. Однако вскоре наверху решили, что лучше дублировать его пение каким-нибудь известным певцом. Сам же актер использовался в качестве манекена.

— Я вас видел сегодня на съемках, — признавался Уилли. — Вы наговариваете на себя. Я думаю, что ваш режиссер ни фига не смыслит в искусстве.

И Уилли впервые выступил в качестве режиссера, давая актеру, пока отвозил его и привозил на киностудию, свои советы в отношении того, как ему следует вести себя во время съемок. Вскоре тот уже начал приглашать шофера поприсутствовать на съемках.

Режиссер фильма особенно не возражал против этого. Красавчик хочет поэкспериментировать, ну и пусть, черт с ним. Люди приходят в кинотеатр, чтобы увидеть его, а не слушать то, что он говорит. Фильмы с его участием приносят большие деньги, так ничего не будет страшного в том, если он станет настоящим актером.

На грандиозной вечеринке, которая состоялась в роскошном районе Беверли-Хилс, в особняке одного голливудского адвоката, актер доверительно сообщил некоторым из своих коллег, что его шофер, Уилли Пейсек, просто драгоценная находка для него. У него явно есть режиссерский талант. Надо дать ему возможность проявить его.

Один из пьяных товарищей актера, большой темнокожий араб, внимательно слушал рассказ, потом щелкнул пальцами и подозвал к себе одного из своих помощников, который послушно записал фамилию Уилли, а также номер его телефона. Он взглянул на двух своих компаньонов, которые одобрительно кивнули. Они еще несколько минут разговаривали с кинозвездой, потом поставили свои нетронутые напитки на небольшой серебряный поднос.

— Итак, возможно, мы нашли нового режиссера? Совершенно неизвестного и страстно желающего снять свой первый фильм.

Его партнер пожал плечами:

— Зачем нам вообще режиссер? Я этого не понимаю. Кому нужен режиссер?

Большой человек окинул его холодным взглядом и сказал тихим голосом:

— Потому что все эти чертовы фильмы похожи один на другой. А нам нужно снять особенный, который стал бы произведением искусства, классикой.

После короткого разговора в ресторане «Дели», где были заказаны великолепные пострами и холодный чай, они наняли Уилли Пейсека. Они организуют павильон, декорации, освещение и камеры. Они разрешают ему писать сценарий, если он считает, что это необходимо. Согласились не вмешиваться в его работу и проводить репетиции, так как он поставил им такие условия. Предоставили ему актера, который будет играть главную роль. Это пожилой бизнесмен с густыми черными бровями.

Уилли должен был найти исполнительницу главной женской роли.

Он вспомнил, что в детстве, проходя мимо Гранд-Конкорса и сворачивая на Бернсайд-авеню, он иногда видел стоящих в очереди черных женщин. Они ждали чего-то. Некоторые с детьми. Там были девочки-подростки. Они носили с собой пакеты, в которых лежала рабочая одежда. Уилли наблюдал за тем, как белые женщины из этого района осматривали негритянок, беседовали с ними о чем-то, выбирали ту или иную, и вели ее за собой. Так нанимались уборщицы помещения за двадцать пять центов в час.

Когда Уилли было около четырнадцати лет, он придумал одну вещь. В очереди стояла очень красивая и молодая девушка. Со светлой кожей, серыми глазами, высокая и худощавая. Стояла она, широко расставив ноги, уперев руки в бока, не глядя ни на одну из белых женщин. Казалось, она пугала их, и никто не подходил к ней. Но Уилли подошел. Он сутулясь стал рядом. Ему было ее жаль. Черт возьми, ведь ей приходится таким вот образом зарабатывать себе на жизнь. У него в кармане лежало сорок пять центов. Пришлось немало потрудиться, чтобы заработать их. На эти деньги он мог бы всю неделю ходить в кино. Но девушка стоила таких денег.

Когда она поняла, что грязный маленький белый мальчишка говорит с ней, она подалась вперед и пристально посмотрела на него:

— Что ты хочешь, мальчик?

— Тебя, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Его рука скользнула в карман, и он достал деньги.

Девушка разразилась громким смехом, привлекая внимание окружающих к мальчику. Другие женщины тоже засмеялись, некоторые чуть не падали от смеха. Они смеялись над никчемным белым мальчишкой. Девушка ударила его по руке, и монеты полетели на землю.

У него был выбор. Он мог повернуться и убежать от толпы смеющихся и издевающихся над ним черных женщин или начать ползать по земле и собирать свои деньги.

Уилли, не обращая внимания на их грязные замечания, насмешки и оскорбления, подобрал монеты. Затем встал и уставился на девушку, запоминая ее лицо. Он запомнил этот момент и то, что чувствовал тогда. С его точки зрения, он никого не оскорбил своим предложением и никого не унизил. Просто хотел купить ее на время для своих личных целей.

Теперь тот эпизод вновь всплыл в его памяти, когда он увидел стройную, худощавую черную девушку, которая приходила пробоваться на съемки, но ей отказали. Она тяжело вздохнула и, ни на кого не глядя, пошла прочь.

Уилли следовал за ней, стараясь оставаться незамеченным. Он уже знал, какой должна быть его героиня. После двух дней наблюдения за ней был уверен, что девушка соответствует всем его требованиям. Она жила одна. Казалось, ни с кем не общается.

Скучать по ней никто не станет.

На третий день, когда ей опять отказали, Уилли подошел к ней. Он купил для нее чашку кофе в кафе, которое находилось неподалеку от киностудии. Оказалось, что она приехала сюда из Детройта и здесь у нее никого не было. Отец ушел из семьи, а мать умерла. У нее были трудные времена. Что бы ни случилось здесь, все было лучше, чем то, что она оставила дома. Нет, она еще ни разу не снималась в кино. Она была в списке под псевдонимом Китти Джоунс. Ее настоящее имя Сирина Джонсон, но никто об этом не знал. Она зарабатывала какие-то деньги, которых хватало на то, чтобы платить за квартиру. Ела всего раз в день. Неважно, каким образом она зарабатывает эти деньги. Это не его дело. Если только он не хочет предложить ей кое-что. Но ведь он не сутенер, верно? Она ни с кем не желает делиться своими, с таким трудом заработанными, деньгами.

Она говорила, а он наблюдал за ней, вспоминая о своем унижении, которое пережил в Бронксе. Нет, это была другая девушка. Он рассказал ей о фильме, в основе которого лежала любовная история. Он будет сниматься в весьма живописном месте.

Потом он сообщил Сирине, что в этот фильм вкладывают очень большие деньги. Декорации, роскошные костюмы — все дорогостоящее. Это будет супер-фильм.

Весь фокус заключается в том, что никого, конечно же, не убьют на самом деле, но все надо снять так реалистично, чтобы зрители были введены в заблуждение. Он показал ей билет на самолет до Нью-Йорка, выписанный на ее имя. Признался, что знает о ней довольно много.

— Видите ли, вам необходимо покинуть Эл-Эй.[9] Предполагается, что вы должны умереть. Вас не будет в списках актеров. Сделка действительно очень крупная. Всего пара часов работы, потом вы садитесь в лимузин, едете в аэропорт и летите в Большое яблоко,[10] а там вас встретят. Вам будет гарантирована работа. Возможно, в Европе, но уж в Нью-Йорке наверняка. Вы будете продавать сигареты в ночном клубе, немного петь и танцевать. Вы решите сами, чем заниматься. Вот и все. Я хочу знать прямо сейчас, согласны ли вы. Если согласны, то мы тотчас же отправимся на съемочную площадку для репетиции.

Она сидела не двигаясь, погруженная в свои мысли. Что замышляет этот парень? С другой стороны, он ведь показал билет на самолет с ее именем на нем. Объяснил, что наблюдал за ней и выбрал ее. Он открыл новенький кожаный бумажник, набитый стодолларовыми купюрами. Это ее бумажник. У нее также будет новый чемодан со всякой одеждой. А в Нью-Йорке она сможет купить себе все, что захочет.

Девушка вспомнила грязную комнату, где жила, и хозяйку, пропахшую своими кошками, которая заставляла ее платить за свет и вечно кричала, что та не экономит электричество. Вспомнила мужа хозяйки, этого придурка, который постоянно приставал к ней, дыша на нее виски. Свою узкую кровать с продавленным матрасом, грязные простыни и вонючие подушки. Думала о том, что у нее всего несколько старых платьев и пара комплектов нижнего белья. Чулки были рваные и не подлежали штопке.

— Вы хотите сказать, что я могла бы начать прямо сейчас? Мы пойдем и тотчас приступим к работе?

— Мне надо только позвонить. Чтобы за нами прислали лимузин.

Она ждала некоторое время на улице и, действительно, вскоре у тротуара остановился большой черный лимузин. Уилли открыл дверь, и она скользнула внутрь, ощущая аромат кожи сиденья.

Съемки велись в большой комнате, находящейся в просторном доме на голливудских холмах. Комната была очень красивая, увешанная коврами, полностью изолированная и звуконепроницаемая.

Действие, в соответствии со сценарием, должно происходить в роскошном шатре, где множество шелковых подушек, ковров, ламп и низких столиков, на которых лежали фрукты и лакомства. Человек, ответственный за свет, покинул помещение, сообщив Уилли, кто будет его оператором. Пейсек объяснял актерам, как они должны играть свои роли. Никаких душераздирающих сцен, диких криков и стонов. Не надо выходить из себя и рвать на себе одежду.

В фильме было совсем мало диалогов, так как Уилли не доверял в этом плане своим двум ведущим артистам.

— Это любовная история — сказал он им. — Она рабыня в гареме халифа, а ты, Али, влюбился в нее. Ты по-настоящему любишь ее. Ты смотришь на нее и чувствуешь, как твое сердце разрывается на части. Она пленница, но и ты пленник. Твоя любовь может вас обоих привести к смерти. Но пока тебе наплевать на это.

Он провел с ними несколько репетиций, пока не стало что-то получаться. Они должны были научиться смотреть в глаза друг другу и думать не о сексе, а о любви. Они до смерти влюблены друг в друга. Если ценой их любви была смерть, то им лучше умереть вместе, чем продолжать жизнь рабов халифа, которого они ненавидели. Они должны медленно раздеться, прежде чем заняться любовью. Не надо срывать с себя одежды и рвать их на части. Их движения должны быть неторопливы и чувственны. Они любят и познают друг друга. Спешить не надо, все делается медленно, нежно. Они прикасаются друг к другу, целуются, потом их страсть возрастает, и они начинают ласкать друг друга.

Он тщательно готовил их, репетируя сцену за сценой, останавливая прямо перед половым актом.

— Подожди, Кен, — сказал он актеру, играющему любовника, у которого практически не было мозгов, зато великолепное тело. Они имитировали половой акт, а затем появился халиф. На нем был просторный халат и широкие шаровары. На голове шелковая чалма, а на ногах мягкие туфли. Он был в гневе, но сожалел о том, что ему предстояло совершить. По-своему он любил эту девушку. Ее неверность ранила его сердце, и он очень грустил из-за того, что ей предстояло умереть.

Раба-блондина увели, а халиф снял с себя широкие шаровары и начал имитировать проникновение в девушку. Потом он слез с нее и щелкнул пальцами. Его слуга внес голову блондина, держа ее за белокурые волосы. Она была искусно сделана из папье-маше. В другой руке слуги был окровавленный меч. Кровь сочилась из головы.

Халиф вздохнул, встал и достал из-под халата кинжал. Он поставил девушку на ноги и нанес ей удар кинжалом в шею. Девушка вскрикнула и упала ему на грудь. Халиф осторожно опустил ее на ковер у своих ног, стал на колени и зарыдал.

— Я так любил тебя, — прошептал он, склонившись над мертвой девушкой.

Он поцеловал ее в бесчувственные губы и упал возле ее тела.

Репетиция закончилась.

— Это должно быть по-настоящему любовной историей, — сказал Уилли актерам в последний раз. — Это трагедия. Два раба любят друг друга и готовы умереть во имя этой любви. Халиф любит девушку и убивает ее, потому что она предала его. У него нет другого выбора, но для него все это очень тяжело.

Артисты молча слушали его. Уилли посадил девушку рядом с ее любовником. Они должны были нежно касаться друг друга перед началом съемок.

Наконец съемки начались. Любовники двигались медленно, осторожно, выражая любовь к друг другу, как он учил их. Они смотрели в глаза друг другу. Их связь сначала была духовной, а потом так естественно перешла в чувственную, что Уилли был поражен тем, что видел.

Появился халиф, и съемки продолжились.

После того как халиф овладел своей рабыней, в шатер вошел слуга. Он нес голову убитого раба. Это была настоящая голова. Актер в последний раз появился на экране.

Девушка, сначала не вполне осознавая то, что видит, заморгала глазами и вскрикнула. Потом начала вставать с пола, но сильные руки халифа удержали ее. Она начала кричать, но он зажал ей рот, а потом приник к ее губам в поцелуе. Он вонзил кинжал ей в горло и отпрянул, когда кровь залила обнаженную девушку. Он поднял над ее головой свои окровавленные руки и зарыдал. Его лицо выражало страдание, голос дрожал.

— Я так любил ее. Почему она предала меня? О, почему?

Картина кончилась кадром, показывающим мертвую рабыню, тело которой было в той же позиции, в какой девушка занималась любовью. Уилли смотрел на нее. Зеленоватые глаза ее широко открыты, рот искажен ужасом.

Это была самая реалистическая кинокартина, когда-либо созданная, и, конечно, она стала классикой порнографии.

Уилли Пейсеку заплатили двадцать тысяч долларов за этот фильм, в титрах которой не значилось его имени.

В день свадьбы Данте Данжело казалось, что все это происходит не с ним. Простому мальчику с Рай-авеню все это могло только присниться.

Его отец, Доминик Данжело, прибыл в Нью-Йорк в начале века, он был робким четырнадцатилетним мальчиком, в одежде, сшитой для него матерью, живущей в Сицилии. У него имелись пять американских долларов и адрес его дяди.

Это был честный человек. Он обещал что-то кому-то только тогда, когда знал наверняка, что сдержит слово. Каждый день усердно трудился, не принимая никаких подачек, и молился за свою мать, братьев и сестер. Когда он женился, то послал домой фотографию жены.

Он никогда не бесчестил женщин и не позволил бы никому бесчестить своих сестер. Он воспитывал своих детей добрыми католиками и достойными людьми.

Жил Доминик на грани нищеты, брался за любую физическую работу. Никогда не уходил с работы раньше времени и никогда не требовал больше денег, чем заработал. В течение семи лет копил доллары, чтобы открыть собственное дело. Он был хорошим сапожником. Хотя в Америке много магазинов, где продавалась различная обувь, носилась она не очень хорошо. Он не производил обувь, он ремонтировал ее. Делал специальные железные набойки на мысках и задниках детских ботинок, потому что знал — у детей обувь стаптывается прежде всего в этих местах. Эти набойки радовали детей и доставляли удовольствие их родителям. В конце концов, обувь стоила дорого и должна была носиться как можно дольше.

По воскресеньям после посещения церкви и генеральной уборки в своей квартире, которая находилась в заднем помещении его мастерской, он шел по Фордхэм-роуд и затем сворачивал на авеню Батгейт. Здесь находились лотки с фруктами и овощами, тут торговали только чистыми продуктами. Хотя он редко покупал что-то кроме фруктов и овощей. Дон Данжело любил походить вдоль лотков и посмотреть на товар. Здесь было много различных магазинов одежды, комиссионные магазины, где можно купить слегка поношенный пиджак и брюки, выцветшую рубашку или бракованные носки.

Матери тащили кричащих детей в магазины и вытаскивали их оттуда, прикидывая, подойдет ли им та или иная одежда, примеряя прямо на них.

Мужчины стояли возле магазинов, покуривая и болтая о работе, политике и других делах. Дон держался тех, кто говорит по-итальянски. В их кругу он чувствовал себя как дома.

Он редко заговаривал с кем-либо. Был очень застенчив.

Каждую неделю он шел к лоткам, находящимся возле компании по продаже овощей и фруктов, принадлежащей братьям Руччи, и покупал всегда одно и то же — три красных яблока, два желтых яблока, два апельсина и три банана.

Полная, смышленая на вид продавщица лет пятнадцати по имени Анжела Руччи, улыбалась, махала ему рукой и говорила:

— Не говорите, я сама угадаю.

Она клала в его сумку то, в чем он нуждался, и Дон Данжело возвращался домой на 181-ю улицу вне себя от радости. Она заметила его. Помнила его.

Семья не одобряла ее выбор. У него была всего одна сапожная мастерская, и все. У него здесь нет никаких родственников. Какую жизнь он может предложить их младшей сестре? Анжела была сиротой, живущей с женатыми братьями, и членом большой, зажиточной семьи, которая владела не только магазином, но и двумя двухэтажными домами, расположенными в конце улицы. И они собирались купить еще два дома, чтобы жить одной большой семьей.

Но этот двадцатилетний, широкоплечий, черноволосый, симпатичный парень мог предложить ей свою любовь. Он никогда не опозорит девушку. Будет относиться к ней как к драгоценности. Он снял квартиру из четырех комнат на Рай-авеню, где у них будет свой дом, где они станут растить своих детей.

Когда стало ясно, что Анжела больше ни за кого не хочет выходить замуж, когда она пригрозила объявить голодовку и даже наложить на себя руки, ничего другого не оставалось делать, как позволить ей делать то, что она хочет. А этому парню надо предложить заниматься их бизнесом, чтобы когда-нибудь и он смог жить в двухэтажном доме на Батгейт-авеню.

Они не понимали, что Дон Данжело, хотя и казался тихим и почтительным, был волевым человеком. У него свое дело. Он никогда не стал бы жить в доме, который не мог позволить себе купить. Он без посторонней помощи позаботится о своей жене и детях.

Временами братья Руччи собирались то в одном, то в другом доме и, сидя в многолюдной гостиной, говорили о вещах, суть которых Дон не мог понять, в то время как женщины готовили что-то на кухне, откуда доносились соблазнительные запахи. Братья говорили о сделках, перевозках, ценах, мясе, холодильниках. Они хвастали разными модерновыми штучками, имевшимися в распоряжении их жен, стиральными машинами, которые автоматически выжимали белье.

Всякий раз, когда они предлагали помочь Дону Данжело, он отказывался. Он делал покупки в магазине «Мейси», где было все, в чем нуждалась его семья. А если он не мог что-то позволить себе, то они обойдутся без этого.

Руччи жалели свою младшую сестру, но что они могли поделать? Через девять месяцев после свадьбы она родила своего первого ребенка. Потом еще одного. Затем третьего. Она приходила в гости к братьям и приглашала их семьи к себе домой. Казалось, она самая счастливая женщина в мире. Кто может объяснить, почему один человек любит другого?

Мальчики семейства Руччи занимались бизнесом. Некоторые заканчивали школу, иные даже поступали в колледж. Большинство торговали мясом или чем-нибудь еще. Они женились, обзаводились детьми, селились в пригороде.

Ни у кого из них не было такого блестящего будущего, которое предстояло старшему сыну Дона, Данте.

У него диплом выпускника юридической высшей школы, работа в качестве адвоката в Бронксе, красавица невеста, закончившая к тому же колледж и говорящая на многих иностранных языках. Она была единственным ребенком богатого отца, поставлявшего вино церкви.

Когда Люция-Бианка сказала Данте, что венчание состоится в соборе св. Патрика, он подумал, что она шутит.

— Не там, где алтарь, конечно. Но в соборе ведь есть другие прекрасные помещения. Старый друг моего отца, с которым они вместе выросли в Палермо, служит в соборе, он монсиньор. Он и обвенчает нас. Мой приходский священник благословил нас. Все уже устроено. Данте, не смотри на меня так. Это все ради моего отца.

Ее отец, конечно же, сказал Данте:

— Это все ради дочери. Она у меня единственный ребенок. Я сделаю все, чтобы она была счастлива.

Свадьба игралась в ресторане «Вальдорф-Астория». Родственники Данте были ошеломлены собором, «Вальдорфом» и невестой, чьи родственники прибыли из самой Италии — хорошо одетые, красивые бизнесмены и их жены. Им понравился жених, но семью его они не признали.

Данте не беспокоили его тети, дяди, двоюродные братья и сестры. Они были счастливы и веселы. Они были самими собой и веселились как могли. Такие уж они, эти Руччи.

Беспокоил его отец. Он был скован и чувствовал себя неловко в новом темно-синем костюме. Тугой галстук и твердый воротничок натирали его шею. Высокий мужчина тщательно причесал остатки седых волос, провел рукой по подбородку, чтобы убедиться, что там нет щетины, которая делала его похожим на бродягу. Данте знал, что отец ошеломлен событием: этот собор, где богослужение проводит сам кардинал, «Вальдорф-Астория», где когда-то мыл посуду на кухне за пятнадцать центов в час. Теперь он восседал здесь за столом в качестве почетного гостя. А что, если он разобьет что-нибудь, забудет, как нужно правильно есть то или иное блюдо, что, если?..

Данте обнял отца, поцеловал в щеку и сказал ему:

— Папа, если бы не ты, я никогда не стал бы тем, кем стал. Сразу же по окончании школы женился бы на какой-нибудь простой девушке, жил бы с ней в нищете и никогда не поступил бы в юридическую школу. Именно ты научил нас всех упорно трудиться и достигать своих целей.

Пожилой человек пожал плечами, уставился на свои ногти, будто хотел убедиться в том, что они чистые.

— Я по-прежнему сапожник, Данте. Семья, в которую ты входишь… у нас на родине их называли падроне, господа.

— Но мы не в Италии, папа. Тут господа те, кто усердно трудится и хорошо зарабатывает. У мужа моей сестры, сына батрака, теперь свой бизнес. На него работают пятьдесят человек. Мой младший брат учится, чтобы стать инженером. У нас на родине мы все были бы батраками. Благодаря тебе у нас появилась возможность изменить нашу жизнь, папа. Благодаря твоему мужеству, — он опять обнял отца, потом отстранился и посмотрел ему прямо в глаза. — Я горжусь тем, что я твой сын. Надеюсь, что и ты будешь гордиться мной.

Дон Данжело вытер глаза, кивнул и прошептал, что он постарается веселиться, ведь, в конце концов, это же свадьба его сына.

Данте был удивлен тем, что его тесть, этот суровый бородатый человек, который, казалось, не умеет улыбаться, сидел рядом с Доном, пил с ним вино, оживленно разговаривал и даже смеялся. Данте наблюдал за ним: не хочет ли этот человек покровительствовать над его отцом? Наконец Альдо жестом дал понять Данте, чтобы отошел от них.

— Между нами много общего, между твоим отцом и мною. Мы просто сравнивали наши жизни. Два старых вдовца, мы рассказали друг другу, почему так никогда больше и не женились. Кто может сравниться с матерями наших детей? Твой отец смущается, но ведь у них с твоей матерью была любовь, как у Ромео и Джульетты. Я также очень любил мать Люции-Бианки. Мы, два вдовца, вспоминали прошлое.

Сантини пристально смотрел на Данте, который чуть заметно кивнул и ничего не сказал, хотя знал, что отец его невесты говорит неправду.

— А какие же это замечательные воспоминания, — сказал отец Данте. — Моя Анжела была полненькая, не то что эта американская девушка. Она ела так, как и должна есть женщина… с аппетитом.

Данте никогда раньше не слышал, чтобы его отец говорил такие вещи. Он полностью расслабился, рассказывая этому человеку то, о чем никогда не говорил со своими детьми.

Когда пришло время отцу невесты танцевать с дочерью, а матери жениха — с сыном, сестра Данте, Анжела, красивая и беременная третьим ребенком, пошла танцевать с ним. А потом и Дон Данжело, которого его дети никогда не видели танцующим, обнял свою невестку и заскользил с ней по залу в вальсе. Никто больше не танцевал. Все смотрели на них, как зачарованные. Пожилой человек держался прямо и был замечательно красив. Трудно было вообразить, что он носит фартук и работает в сапожной мастерской. Он подвел Люцию к сыну и передал ее ему с поклоном.

— Замечательная девушка, сын. Будь добр к ней, она твое сокровище.

Это был самый счастливый момент в жизни Данте.

Шафер Данте, Чарли О’Брайн, чувствующий себя неловко во взятом напрокат костюме, отозвал его в сторону:

— Боже, ну и повезло тебе, Дэнни. Она великолепна. Слушай, мне надо уйти отсюда пораньше. В полдень я заступаю на дежурство. Всего самого лучшего тебе, парень.

Данте шутя ткнул его рукой в бок.

Альдо снял для молодоженов отличный номер в гостинице «Плаза», чтобы, покинув вечеринку, они могли отправиться туда и побыть наедине. Утром они улетали на Бермуды на четыре дня. А потом они переедут в аккуратный кирпичный домик с двумя спальными комнатами, расположенный на Пелхам-Паркуэй. Будут платить весьма умеренную ренту и копить деньги на покупку своего дома.

В ту ночь Люция-Бианка была одета в роскошное вечернее платье. Ни она, ни он ничего не ели весь день, и в номере у них имелась разнообразная еда и закуски, а также бутылка вина «Дом Перигон», которую подарил отец невесты.

Данте не мог отвести глаз от своей возлюбленной. Он только мельком видел ее в течение дня в окружении своих подруг и родственников. Ее обнимали, с ней танцевали, она была центром внимания и обожания других людей. Он даже не мог разглядеть ее как следует в ее свадебном платье.

Теперь она была рядом с ним. Темные волосы свободно струились по ее плечам, сквозь платье просвечивались очертания тела и упругой груди. Данте пожирал ее глазами.

— Дай мне посмотреть на тебя, — сказал он, не прикасаясь к еде.

Люция подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Сначала давай выпьем шампанского, — сказала она тихо. — Наливай.

Она попробовала креветки и горячие сэндвичи, пригубила вино. Давала ему той или иной еды, вкуса которой он не ощущал. Потом задержала кусочек мяса у себя во рту между зубами. Данте приложил свой рот к ее рту, откусил немного мяса и прожевал его. Затем обнял жену и повел к кровати.

— Дай мне раздеть тебя. Боже, какая ты красивая!

Он раздел ее и впервые увидел замечательное тело Бианки. Оно было лучше, чем он мог вообразить: гладкое, сильное, с обильной порослью на лобке, твердыми грудями, упругим плоским животом, округлыми бедрами. Он нежно гладил ее, затем его прикосновения стали более чувственными. Она тоже становилась все более страстной. Она вся отдалась его поцелую. Казалось, пожирает его, всасывает его в себя, в то время как руки гладят его спину, голову, шею и плечи. Наконец-то он может получить все, и ему не придется уходить неудовлетворенным.

Он раздвинул ее ноги и стал проникать в нее, но Люция неожиданно напряглась.

— В чем дело? Все будет хорошо. Я не причиню тебе боли.

Он услышал всхлип, она плакала. Посмотрел на изменившееся лицо своей жены. Та выглядела перепуганной.

— Только не это, — сказала она. — Есть другие способы.

— Крошка, все хорошо. Мы ведь поженились. Я обещаю тебе быть осторожным. Я понимаю.

Она выскользнула из-под него. Ее лицо превратилось в маску. Голос был хриплый:

— Ты не понимаешь. Почему ты не можешь этого понять? Есть ведь другие способы. Я все сделаю для тебя… но этого ты делать не должен.

— Люция, какого черта? О чем ты говоришь?

Она обняла себя руками, глаза блестели от слез. Она вдруг показалась ему совершенно чужой.

— Данте, о Боже, ты хочешь убить меня?

Он обратился за помощью к Меган. Из всех, кого знал, Данте выбрал Меган. Не только потому, что любил ее и доверял ей, но и потому, что теперь она закончила интернатуру в Белеву, специализируясь в психиатрии.

Он рассказывал Меган о Люции еще тогда, когда только начал встречаться с ней. Говорил, какой необычной она была, как он любил ее, и что она, ему казалось, отвечала взаимностью. Меган слушала совершенно бесстрастно. Она проанализирует свои чувства позднее.

Она должна была признать во время их помолвки, что Данте и Люция подходят друг другу. Оба стройные, высокие, черноволосые и черноглазые. В интеллектуальном плане они тоже соответствовали один другому. Чего еще она могла желать своему лучшему другу, кроме такой идеальной пары? Пусть даже имя женщины — Люция-Бианка, а не Меган Маги.

— Данте, я не уверена, что это будет правильно с точки зрения этики. Мы ведь друзья. Я могла бы порекомендовать тебе коллегу. В настоящее время я специализируюсь по детским неврозам.

— Что ж, разве тебе не кажется, что Люция в конечном счете пережила психологическую травму в детстве? Боже, ее мать убила своего сына-младенца, затем покончила с собой, а Люция нашла их обоих мертвыми. В каком-то смысле мать предала свою дочь, когда той было всего три года. Разве у девочки не могли возникнуть неврозы на этой почве? И они могут сохраняться до сих пор, пусть это теперь и взрослый человек.

Они сидели в небольшом кафе на углу, неподалеку от больницы Белеву. Шум — разговоры, звяканье посуды, выкрики официантов и буфетчиков — заглушал их слова: никто не слышал, о чем они говорят. Меган склонилась над столом, взяла Данте за руку, не давая ему зажечь сигарету. Одна уже дымилась в пепельнице.

— Дэнни, объясни мне одну вещь. Ее отец говорит, что Люция верит, будто мать умерла от сердечного приступа после рождения близнецов. Он говорит, что она не знает, как было на самом деле.

Он покачал головой:

— Она не помнит, но слышала всякие разговоры. От тетей, двоюродных братьев и сестер. И кое-что знает.

— Отец никогда не говорил с ней про то, что случилось? Она никогда не спрашивала его об этом?

— Отец запретил упоминание имени матери. Все ее фотографии были уничтожены. Он только объяснил, что мать умерла, когда дочери было три года, и поскольку ему очень тяжело вспоминать все это, он не хочет говорить о ней. Старик страшно побледнел, когда рассказывал мне эту историю. И я никогда еще не видел такой ненависти ни в чьих глазах, — с минуту он смотрел на свои руки. — Черт возьми, эта женщина убила его единственного сына, оставила дочь сиротой, а его — вдовцом.

— Разве Люция не чувствует ту ненависть, которую отец испытывает по отношению к матери? Я хочу сказать, что одно дело придумывать версию о сердечном приступе, а другое — запрещать упоминать имя этой женщины.

— Она росла с мыслью, что ее мать несет какую-то ответственность за смерть близнецов. Сыновей ее отца. Она поняла из разговоров тетушек, что мать сошла с ума сразу же после родов. Она была безумна до такой степени, что могла убить близнецов и оставить ее сиротой. Так что она чувствует… я думаю… а, черт, я не знаю, что думать.

— Она считает, что если у нее родится ребенок, то она может сойти с ума. Может покончить с собой и нанести вред ребенку.

— Меган, я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Люция-Бианка — замечательная женщина. Она понимает, что мыслит нелогично. Она знает это. Но…

— Интеллект и чувства — две разные вещи, Дэнни.

— Тут есть кое-что еще. Она говорит, что чувствует, будто что-то еще случилось в тот день. В день, когда, ей говорят, она нашла мать и младенца. Она не помнит, но ей кажется. Черт, как же она может помнить? Ей было всего три года.

— Она помнит подсознательно, Дэнни. И Люция достаточно умна, чтобы знать это. Достаточно ли она сильна духом, чтобы узнать правду?

— Меган, если мы не решим эту проблему, я просто не знаю что делать. Так продолжаться не может Это безумие.

Она взяла у него из руки сигарету, которую он хотел прикурить.

— Прекрати, пожалуйста. Я бросила курить и не выношу запах табака. Кроме того, мне нестерпимо хочется схватить бычок и затянуться, — она крепко пожала его руку и глубоко вздохнула. — Хорошо, Дэнни, давай займемся этим. Но запомни одну вещь — все должно оставаться между Люцией и мной. Я врач — она пациент. Не спрашивай меня ни о чем И я не даю никаких гарантий, договорились?

Он в свою очередь пожал ее руку:

— О Боже, Меган, спасибо.

Она допила свой кофе и сделала над собой усилие, чтобы опять не взять Данте за руку.

«О, Меган, спасибо тебе за то, что ты пытаешься помочь мне. Придурок. Чертов придурок. Почему ты не мог дождаться меня?»

Они встречались пять раз в небольшой приемной комнате Меган. Это была пустая белая комната с муниципальной мебелью, за исключением старой кожаной кушетки, которую Меган купила в комиссионном магазине, двух кресел, подаренных ей отцом, и настольной лампы.

Сначала Люция-Бианка не хотела ложиться на кушетку.

— Как в кино, — сказала она, улыбаясь.

Но наконец, во время третьего сеанса, она легла и уставилась в потолок. Заговорила о том, что ненавидит свою мать.

— Как она могла оставить меня сиротой? Боже, я ведь помню, что она была нежной, любящей женщиной. Мой отец был… он холодный человек. Он никому ничего не прощает. Как она могла оставить меня наедине с ним? Он больше не женился. Боже, иногда он так странно смотрел на меня. Как если бы смотрел на нее. Потому что я похожа на нее. Но с другой стороны, он всегда любил меня, по-своему.

— Вы говорили мне, что он окружал вас любовью. С вами были ваши тетушки и кузины.

— Но, Боже, как отец ненавидит ее. Нам не разрешалось упоминать ее имя. Однажды я попросила показать мне ее фотографию. Похожа ли я на нее? Господи, его лицо исказилось. «Никогда не спрашивай меня об этом. Ты совсем не похожа на нее. Больше мы никогда не будем говорить на эту тему».

— Вы этого боитесь? Того, что вы похожи на нее? Вы боитесь, что можете убить ребенка? Или, может быть, боитесь того, что покончите жизнь самоубийством и оставите вашего ребенка сиротой?

Люция-Бианка разрыдалась. У нее перехватило дыхание.

— О Боже, как она могла пойти на это? Как могла она убить младенца? Как она могла покинуть меня?

— Будьте взрослой и подумайте, Люция. Вы говорили мне, что читали о депрессивных состояниях. Не многие врачи это признают, но депрессия — это медицинский факт. Вы должны понять, что депрессия вашей матери была обусловлена гибелью одного из близнецов. Подумайте об этом как взрослый человек, а не как обиженный ребенок.

— Вы думаете, я не понимаю? Боже, умом я все сознаю. Она заболела из-за смерти первого ребенка. Но тут есть что-то, чего я не могу понять.

— В чем же дело?

Люция-Бианка села на кушетку, повернулась лицом к Меган:

— Казалось, она начала справляться с шоком от утраты ребенка. Моя тетя сказала мне об этом. Она начала обращать внимание на второго младенца. И стала вновь заниматься мною, играть со мной, причесывать меня, баловаться со мной. Это было через два месяца после ее родов, и она проявляла к ребенку все больший и больший интерес. Она держала его на руках, пела ему… Боже, я помню это, она пела ему. И мне. Она пела какие-то итальянские колыбельные песенки. Я помню это…

— Вы помните день, когда все случилось? Данте сказал мне, что вы были на прогулке с вашей няней. Вы вернулись домой из парка и побежали в комнату матери, а потом в ванную и…

Люция вновь легла и покачала головой:

— Нет. Мне об этом говорили, но сама я ничего не помню. Но что-то произошло в то утро. Как я могу помнить, ведь я сама была младенцем?

— Но вы были там, и это отложилось в вашей памяти. Может быть, попробуете вспомнить, Люция? Попробовать ведь можно.

— Что вы имеете в виду? Как я могу сделать это?

Меган встала, опустила шторы, притушила лампу.

— Что, если мы применим технику расслабления? Это можно сделать только с вашего согласия. Может быть довольно болезненно.

— Вы имеете в виду гипноз?

— Что-то вроде. Но вы будете в полном сознании. Однако впадете в состояние полной релаксации и будете вспоминать прошлое. Оно — внутри вас. Теперь вы посмотрите на все это глазами взрослого человека, а не ребенка. Хотя сначала отчетливо вспомните свои детские переживания. Это может быть тяжело. Вы согласны?

Люция вздохнула:

— Боже, ничего не может быть тяжелее того, что я делаю с Данте. Ради него я должна как-то разобраться со всем этим.

— Нет, — сказала Меган. — Вы должны разобраться со всем этим ради самой себя. Чтобы выздороветь. Вы говорите, что помните что-то. Давайте же вернемся в прошлое и попробуем разобраться.

Путем расслабляющих процедур Меган спокойно и ненавязчиво возвращала женщину в прошлое. Они вспоминали ее детство, день рождения, когда ей исполнилось пять лет, золотистые и серебристые воздушные шарики, друзей, двоюродных братьев и сестер, тетей, дядей, ее отца, преподносящего ей подарки, завернутые в золотую и серебряную бумагу. Дети поют для нее, ее тетя той ночью, когда она после дня рождения, возбужденная, легла в кровать, пела ей итальянскую колыбельную песню, чтобы успокоить ее.

Люция начала тихо напевать. Это была песня о матери и ребенке, о лунном свете и звездах, о легком ветерке и об ангеле, который смотрит на дитя.

По мере того как она пела, ее голос становился все тоньше и тоньше, пока не стал голосом маленького ребенка, который с трудом произносит слова. А потом стал сильным: она запела голосом своей матери.

Потом раздался голос маленькой девочки: «Спой еще, мама».

Казалось, она слушала и улыбалась.

Меган спросила:

— Где вы, Люция? В какой комнате?

— В детской. Она поет мне, потому что любит меня. Младенец спит. Мама любит меня, а не только того младенца. Она любит и меня тоже.

— Вас беспокоит, что она перестала любить вас после рождения брата?

— Да. Но мама сказала: «Ты всегда будешь моей любимой дочкой. Моя красивая маленькая девочка. Ты будешь старшей сестрой и маминой помощницей. И папа будет гордиться тобой, потому что ты помогаешь маме. Мы так сильно любим тебя, и твой маленький братик, Альдо, будет любить тебя. Ну разве ты не счастливая девочка?»

— Ваша мать, кажется, очень счастлива.

— Мама так счастлива. Младенец просыпается, и мама несет его ко мне: «Посмотри, какой он крошечный. Он так нуждается в нас обоих, мы должны помогать ему расти. Сядь сюда, в кресло-качалку, и подержи его, пока я поменяю ему пеленки. О, телефон звонит. Оставайся здесь, дорогая, мама сейчас вернется».

Внезапно молодая женщина начала стонать. Ее тело стало спазматически вздрагивать. Руки сжались в кулаки. Ее взгляд был устремлен в прошлое. Она обхватила себя руками и застонала.

— О Боже, Боже, о Боже…

— Все в порядке, Люция. Расскажите об этом. Скажите, что случилось. Ваша мама пошла ответить на телефонный звонок. Вы сидите в кресле-качалке и держите на коленях младенца. Скажите мне, что произошло. Вы можете мне об этом сказать. Все будет хорошо. Что вы видите?

Девочка хотела быть помощницей, старшей сестрой, хотела, чтобы ею гордился отец. Она хотела сделать маме сюрприз и показать ей, какая она хорошая помощница. Вместо того, чтобы ждать, когда вернется мама, она сама понесла ребенка к высокому столу. Она хотела положить его на этот стол, где меняют пеленки. Мама будет довольна. Она подняла младенца над головой, чтобы положить на край стола, но он выпал из ее рук, упал и ударился головой о металлическую корзину для использованных бумаг. Его шея хрустнула.

Он даже не вскрикнул, только дернулся один раз и застыл. Стало очень тихо. Улыбающаяся мать вернулась в комнату.

Голос Люции был полон страдания, она стонала и повторяла одни и те же слова: «О Боже, о Боже, о Боже. Я ранила братика. Я ранила братика. Мама, мама, мама, помоги ему».

Медленно, осторожно Меган вернула Люцию в настоящее. Та стала задыхаться.

Меган спокойно обратилась к ней:

— Вы будете помнить все, что рассказали мне. Вы спокойно, не поддаваясь эмоциям, вспомните то, с чем жили все это время, не сознавая этого. Теперь вы, взрослый человек, поймете то, что произошел несчастный случай. Все в порядке, Люция. Это ведь случилось очень давно.

Они несколько часов пробыли вместе, несмотря на то, что сеанс должен продолжаться пятьдесят минут.

Спокойным голосом она сказала Меган:

— Мама сказала мне, чтобы я обещала никогда, никогда не рассказывать папе или кому-то еще. Она просила меня забыть об этом. Как будто этого не было.

— И конечно же, вы забыли. И никогда не говорили об этом. До сегодняшнего дня.

— Но я постоянно чувствовала: что-то случилось. Я не могла понять, что.

— Что вы чувствуете по отношению к тому, что произошло с той маленькой девочкой? Вы испытываете чувство вины?

— Да. Конечно. Боже, это же была моя вина. — Потом она добавила: — Нет. На самом деле я не чувствую, что виновата. Я ведь сама была ребенком. То, что случилось, ужасно, но это был только несчастный случай.

— Давайте поговорим о вашей матери, которая, как вы считаете, предала вас, и которую вы ненавидите. Почему, вы думаете, она так поступила?

Ее мать сделала это, чтобы спасти жизнь Люции. Она чувствовала, что если муж узнал бы об этом, то вычеркнул бы Люцию из своей жизни, как вычеркнул из нее жену.

— Она покончила с собой ради вас, Люция. Она пожертвовала ради вас своей жизнью. Она не предала вас. Она подарила вам жизнь.

Люция истерически рыдала:

— Но это же был несчастный случай. Я была маленькая. О Боже! Она любила меня, не так ли? Все эти годы я считала, что она не любила меня и даже не думала обо мне в последние минуты своей жизни. Но она сделала это с собой ради меня. Она отлично знала моего отца. Он бы не… Боже, он полон ненависти. Он уничтожил бы меня. Господи, почему же это случилось? Хотела ли я подсознательно убить своего брата?

— Такое случается, — сказала Меган, — но бывают и просто несчастные случаи. А ваша мать ничего иного не придумала, как покончить с собой, чтобы спасти вас, Люция.

После этого сеанса Люция-Бианка еще несколько раз приходила к Меган, а потом, поговорив обо всем с Данте, стала ему нормальной любящей женой.

Через шесть месяцев после знаменательного сеанса она забеременела. Когда у него родился первый ребенок, Данте послал Меган огромный букет роз и записку: «Моему другу Меган. Вечное спасибо».

Меган улыбнулась и печально пожала плечами. А зачем, черт возьми, нужен друг?

Странно было находиться в «неофициальном кабинете» Фрэнки Маги, находящемся на первом этаже трехэтажного кирпичного дома, стоящего по соседству с домом, в котором вырос Данте. Последний раз он встречался здесь с Фрэнки, когда заканчивал Колумбийскую высшую юридическую школу. Маги мог помочь Данте получить работу помощника районного прокурора. После трех лет работы Данте занимался частной практикой, и его это не удовлетворяло. Деньги она приносила хорошие, но деньги — еще не все.

— Спасибо, что приняли меня, мистер Маги.

— Называй меня Фрэнки, — сказал тот, располагающе улыбаясь, но в лице видна некая ирландская твердость, которая не сочеталась с такой улыбкой. Его голубые глаза прищурились, и он пристально смотрел на своего собеседника. Это был стройный мужчина, движения которого быстры и грациозны. У него редеющие темные волосы и подозрительный взгляд прирожденного полицейского. Хотя он покинул Ирландию еще ребенком и говорил на жаргоне Бронкса, временами переходил на ирландский диалект.

— Ну, Дэнни, как твоя частная практика? Расследуешь уголовные дела, а? Это не то, что служить в нотариальной конторе.

Данте тщательно подбирал слова:

— Я научился большему здесь, чем за годы обучения в юридической школе. Работа интересная. Но я не так представляю свою службу — не хочу заниматься защитой всяких негодяев. Это хорошо как практика, но не более того. Просто тут можно понять, как функционирует закон, вот и все. Ну и делаешь свои выводы о том, как ты можешь помочь соблюдению закона.

— И какие же выводы ты сделал?

— Не хочу, чтобы мои слова показались вам высокопарными, — Данте пожал плечами и улыбнулся, — но цель закона заключается в соблюдении конституционных прав граждан.

Фрэнки склонил голову набок. Он тщательно взвесил каждое слово. Ему нравилось, что молодой человек не отводит взгляд, что держится почтительно, но непринужденно, ему нравилось, как выглядит Дэнни Данжело, которого он знал много лет. Он был хорошим соседским парнем из приличной, трудолюбивой итальянской семьи.

— Ну что ж, ты говоришь, что работа интересная и полезная. А чем бы ты хотел заниматься? У меня такое впечатление, что ты хочешь заняться чем-то новым. Я прав?

— Мне кажется, что я готов сменить свою профессию.

Теперь Фрэнки перешел на жесткий жаргон Бронкса:

— Что у тебя на уме, Дэн?

— Я подумываю о том, чтобы баллотироваться в Сенат.

— Ну а я-то чем могу помочь тебе?

— Все знают, что если ты собираешься предпринять что-то в Нью-Йорке, то следует обращаться к Фрэнки Маги. Вот почему я здесь.

Маги сунул в зубы карандаш и задумался. Наконец он сказал:

— Ну если ты такой умный, что знаешь это, то почему не можешь сообразить, что после того, как тебя выберут сенатором, дальше ты уже не продвинешься? Ты хочешь быть большой шишкой в Элбани? Тебе так нравится снег?

Данте понимал, что его не отвергают и не обескураживают. Происходило нечто очень важное. Фрэнки Маги оценивал его, у него были какие-то соображения на его счет. Данте даже боялся думать об этом.

Он заговорил сочным баритоном, который так выигрышно звучал в помещении суда:

— Я полагаю, что Элбани может стать ступенью в моей карьере, а не последним этапом в ней.

— Это одно и то же, парень. — Фрэнки откинулся в кресле и уставился в потолок. Потом он спросил:

— Твой дом на Пелхам-Паркуэй принадлежит тебе?

— Да, он застрахован на мое имя. Мы выкупили его у моего тестя несколько лет тому назад.

— Хорошо, хорошо. Значит, у тебя крепкие корни в этом районе, ты принимаешь активное участие в общественных делах? Церковь, союз ветеранов, всякие там общества? Партийная работа?

Конечно же, он имел в виду демократическую партию. Других в районе не существовало.

Данте рассказал ему о той общественной работе, которой занимался, и Фрэнки кивнул: хорошо, хорошо, хорошо.

— Итак, твое имя известно, не так ли?

— Да, меня знают.

— Что ж, пусть узнают еще лучше. В районе, в партии. Особенно в партии, и не только во время предвыборной кампании. Пусть о тебе там постоянно помнят. Ты должен присутствовать там. Не гнушайся никакой партийной работы. Начни с оказывания небольших услуг соседям. Тусуйся среди людей.

Он открыл верхний ящик письменного стола и извлек оттуда карточки, перетянутые резинкой. Протянул их Данте. Это были карточки с именами людей и их телефонными номерами. Данте посмотрел на них, потом перевел взгляд на Фрэнки, не отрывавшего от него глаз.

— Это те люди, с которыми тебе надо познакомиться. Они могут помочь тебе. От них все зависит. Понимаешь, о чем я веду речь, мистер прокурор с отличной характеристикой?

С ним не темнили.

Данте сказал:

— Речь идет о Конгрессе Соединенных Штатов.

— У тебя неплохая биография. Герой войны, закончил юридическую школу с отличием, имеешь хорошие характеристики с места работы. Ты и твоя жена, вы из хороших семей. У тебя приличный трудолюбивый отец, хорошие, достойные братья и сестры. У всех у них семьи и дети. Есть ли где-то белая ворона? Я должен знать об этом.

— Если бы таковая имелась, то вы не стали бы помогать мне в устройстве на мою предыдущую работу, Фрэнки.

Впервые за все время разговора Фрэнки Маги разразился громким смехом. Да, смышленый парень.

— Черт побери, ты прав. Меня беспокоили твои дяди, но они оказались просто работящими итальянцами. А теперь расскажи мне о своем тесте. Я знаю, что он занимается поставкой вина и продажей недвижимости. Богатый человек, не так ли? Готов поддержать тебя не только словами, но и деньгами, верно?

— Да. Сто процентов.

— Ну что ж, хорошо, Дэнни. Что ж, сынок, в следующем, 1954-м году у нас будут выборы в конгресс. У тебя есть чуть больше года на подготовку к ним. Будущее принадлежит вам, молодым ребятам. У нас в стране много молодых людей, которые по достоинству должны занять ведущие места в большой политике. Избрание на должность конгрессмена — это только твой первый шаг.

— Сначала я буду избран конгрессменом на пару сроков, — сказал Данте. — А затем, в должное время, меня выберут в сенат. А потом… кто знает?

Мне кажется, ты знаешь, подумал Фрэнки Маги. Они расслабились, заговорили о минувших днях о соседских ребятах, которые все уже были взрослыми людьми.

Прощаясь, долго жали друг другу руки. Это было крепкое мужское рукопожатие. Фрэнки Маги еще раз изучающе посмотрел на молодого прокурора, а затем одобрительно кивнул.

О да, в нем, в этом молодом итальянце, чувствовалось тщеславие и решимость. Он подходил на роль политического лидера.

Прошло около двух лет, прежде чем Сюзи Гинзбург окончательно выздоровела. После того как вышла из больницы, худая как скелет, она стала работать над собой с решимостью спортсмена мирового класса.

— Смотрите, этот мешок с костями — то, что от меня осталось. Но я намерена опять научиться двигать руками и ногами. Возможно, уже не смогу больше танцевать, но, черт возьми, я буду ходить и, может быть, даже бегать.

В течение тех лет, когда она училась в высшем учебном заведении, где изучала искусство, она переписывалась с Меган, а иногда, по уик-эндам, они даже встречались в Гринич-Виллидже. Она познакомила Меган с образом жизни своей семьи и с теми необычными людьми, которые, несмотря на то, что она была студенткой, называли ее «крошкой из Бронкса».

К тому времени, когда им исполнилось по двадцать лет и Меган уже проходила интернатуру, а Сюзи начала выставляться в одной из галерей Виллиджа, Сюзи решила внести некоторое изменение в жизнь Меган.

— Боже мой, ты совсем не читаешь романов, журналов и газет. Не ходишь на концерты и в театр. Ты даже в кино не ходишь. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что творится в мире. Для тебя существует только твоя психиатрия. В культурном отношении ты — ноль. Поэтому, во имя твоего спасения, я приглашаю тебя на выставку, которая открывается в пятницу. Хочу познакомить тебя с одним очень талантливым, умным и красивым художником. Среди четырех художников, представленных на моей выставке, Джефри Мэдисон — самый лучший. Ты сразу же влюбишься в него и начнешь совершать с ним безумные поступки, а иначе я с тобой больше разговаривать не буду. Или замучу тебя до смерти. Обязательно приходи. Я тебе приказываю.

Галерея Сюзи была полна друзьями и родственниками художников, критиков и коллекционеров. Меган помахала Сюзи, приняла бокал с шампанским и стала ходить по галерее, рассматривая картины. Вокруг Джефри Мэдисона постоянно находились его поклонницы, но, когда его представили Меган, он стиснул ее руку и прошептал: «Слушай, я хочу проводить тебя, хорошо? Не уходи без меня». Она пожала плечами и затерялась в толпе.

Меган смотрела на его картину: яркие краски, странные формы и фигуры. Боже, она ничего не понимала. Она выбралась из толпы, поставила на стол нетронутый бокал с шампанским и вздохнула полной грудью. В одной из секций галереи вообще не было народа. На табличке написано, имя художника: Майк Келли. На стенах висели его картины. Они были больше по величине, чем другие работы, представленные на выставке, и темнее. Меган осматривала картину за картиной, а потом вдруг остановилась как вкопанная перед одной из них. Картина называлась «Иногда» и представляла собой мрачное ущелье. С одной стороны его были черные скалы с зубчатыми вершинами, внизу протекала река. Другая сторона ущелья была темно пурпурного цвета, скалы тут были причудливой формы. Ужасное место, куда не проникал ни один луч света. Место отчаяния. Меган стало не по себе. Она возненавидела эту картину и в то же время не могла от нее оторваться. Пристально всмотрелась в серые воды реки и заметила тонкую полосочку света. Плот? Человек? Кошмар. Скалы тут, казалось, ближе прижимались друг к другу, чтобы сдавить то, что находилось в реке.

— Ну что, рыжая, тебе нравится?

Она отпрянула. Голос был хриплый. Никто, кроме отца, не называл ее «рыжей». Она обернулась и увидела высокого, полного мужчину с растрепанными черными волосами и бородой. Сначала она подумала, что это какой-то бродяга случайно зашел в галерею, но человек смотрел на картину с видом знатока.

— Я не думаю, что может нравиться такая живопись, — сказала она.

— А какая это живопись, рыжая? Ты, кажется, разбираешься. Ну давай, скажи мне.

Она хотела уйти, но в его голосе был какой-то вызов.

— Хорошо парень, — сказала она с сарказмом в голосе, — это ужасная картина. Она меня раздражает. Это все равно, что созерцать кошмар. — Потом она добавила тихо: — Ты Майк Келли? Это твоя картина?

— Да, я Майк Келли. Это моя картина. Это не кошмар. Это состояние ума.

— Я не хотела тебя оскорбить. Говорю откровенно: это ужасно. Я не очень-то разбираюсь в живописи.

— Но ты ненавидишь эту картину.

— Нет, просто у меня такое чувство…

Он обнял ее за плечи своими большими руками и улыбнулся:

— Что ж, детка, ты только что сказала то, что любой художник почел бы за счастье услышать. Моя работа вызывает у тебя какие-то чувства. Посмотри на все эти прелестные картинки. На эти яркие краски. Да, они хорошо продаются. Коллекционеры заплатят за них столько, сколько запросит Сюзи. Они будут отлично смотреться над камином в гостиной. Держу пари, что кто-нибудь обязательно купит какую-нибудь картину Джефа Мэдисона, — а потом оборудует под нее отдельную комнату. Ты бы купила мою картину?

— Нет, черт возьми, — ответила она быстро. — Я бы не хотела жить с ней. К какому времени относится эта картина?

— Это ясно из названия: «Иногда».

— Но в таком состоянии ты бы не смог написать ее. У тебя не хватило бы сил и энергии. Так сколько же тебе требуется времени, чтобы создать такую вещь, после того как ты выходишь из депрессивного состояния?

Она смотрела на картину, а художник смотрел на нее.

— Кто ты такая, рыжая? Психиатр?

— Вообще-то да. И не называй меня «рыжая». Меня зовут Меган Маги. Я доктор.

Когда она повернулась к нему лицом, он протянул ей свою большую руку:

— Как ты уже знаешь, я Майк Келли. Здравствуй, Меган Маги, доктор. Как мне тебя называть?

— Никак не надо меня называть. Я думаю…

— Я думаю, что у нас есть много чего сказать друг другу, поэтому я буду называть тебя Меган.

Он издевался над ней. Он дразнил ее и доводил до бешенства. Она опять становилась крутой девчонкой, подражающей мальчишкам. Хорошо, приятель, хочешь поиграться, тогда берегись. Я тебе ни в чем не уступлю.

— Хочу показать тебе кое-какие свои работы. Я хочу, чтобы ты высказала свое мнение о них.

— Я же говорила тебе, что ничего не смыслю в искусстве. Я не тот человек, который…

— Ты именно тот человек. Давай соглашайся Если тебе повезет, я угощу тебя обедом.

Она пошла в его мастерскую, которая находилась в его квартире. Он не закрыл дверь, ведущую в коридор, потому что не хотел компрометировать ее.

Он показал превосходную коллекцию акварелей, которые являлись иллюстрацией к детской книге. Персонажи были очаровательны. Детские лица живые и выразительные. То мечтательные выражения лиц, то суровые и умные.

— Посмотри на этого ребенка, — сказал он, показывая ей рыжеволосую маленькую девочку с ярко-очерченным подбородком, вызовом во взгляде и выражением лица, которое говорило: я никого не боюсь. Меган внимательно посмотрела на рисунок. На девочке был специальный корсет.

Она повернулась к Майку.

— Не та нога, друг.

Он пожал плечами:

— Что «не та нога»? Она героиня одного рассказа. Я сам решал, какую ногу сделать больной. Ты в детстве была похожа на нее? Боже, Меган, как мне нравится твое лицо.

Он взял ее за подбородок, нагнулся и поцеловал в губы. Она отпрянула.

— У меня есть не только лицо. Или, может быть, ты не заметил?

Майк Келли приподнял ее увечную ногу, не боясь, что она ушибется, если потеряет равновесие и упадет — возле нее лежала гора подушек. Нахмурился и стал рассматривать ее, трогая пальцами, несмотря на протесты Меган. Внимательно осмотрел корсет.

— Не понимаю, почему он такой большой и тяжелый. Черт, я смог бы сделать куда более легкий, — он посмотрел на нее и улыбнулся, — и куда более красивый.

Меган оттолкнула его:

— Ты думаешь, это смешно? Думаешь, что я очарована тобой… ты, здоровый придурок?

Келли смеялся громко и от всей души. Он задохнулся и затряс головой. Смех его был такой заразительный, что Меган не выдержала и сама засмеялась. Она смеялась над ним и собой.

С этого момента их отношения начали меняться.

Он сдержал свое слово. Сделал более легкий корсет и подарил его Меган. Чтобы ходить в нем, ей пришлось изменить свою походку.

Со временем он продал, к собственному удивлению, иллюстрации одному солидному издательству. Когда они пошли в ресторан, чтобы отпраздновать это событие, Меган обратила внимание на то, что он какой-то тихий, что было весьма странно.

— Что случилось? — спросила она.

Он покачал головой:

— Просто у меня начинается определенный цикл. Меняется настроение.

— Начинается период «Иногда»?

— Да.

Она переехала к нему и наблюдала его во время депрессии. Он не смог пойти на презентацию своей книги. Она сказала, что у него грипп и пошла туда сама.

Когда она вернулась в его квартиру, то услышала в темной комнате тихий стон. Меган включила свет и увидела, что он лежит в углу, прижимая к груди подушку и еле дышит.

Она понимала, что одним разговором делу не поможешь. Все это не имело никакого отношения к тому, что происходило с Майком. Когда она протянула блестящую рецензию на его книгу, он едва взглянул на нее и покачал головой.

Она советовалась с коллегами, которые сказали, что его необходимо госпитализировать, провести терапию электрошоком и интенсивный курс психоанализа. Она давала ему амфетамин, и от этого лекарства ему стало еще хуже.

Меган разыскивала его друзей — художников и тех, с кем он служил в армии. Они приходили к нему и по очереди оставались в его квартире, пытаясь заставить его двигаться. Силой выводили его на улицу, заставляли бегать, делать всякие упражнения, чтобы разогнать адреналин. Когда депрессия наконец кончилась, он не хотел вспоминать о том, что с ним было. Теперь все в порядке. Опасность миновала. Такое с ним случалось и раньше.

Меган читала все, что ей удавалось достать, о депрессивных состояниях. Очень мало было известно об этом заболевании, кроме того факта, что они начинались неожиданно в результате каких-то необъяснимых химических изменений в мозгу.

Как только депрессии проходили, у него наступало состояние эйфории.[11] Наконец, с его согласия, Меган устроила его в небольшую лечебницу в Нью-Джерси, где он пребывал во время одного из своих тяжелейших приступов депрессии, практически в кататоническом состоянии.[12]

В конце концов Меган обнаружила в одном журнале по психиатрии статью австрийского психиатра, который добился некоторого успеха при лечении депрессивных больных литиумом. Она написала врачу письмо и стала лечить Майка литиумом, руководствуясь советами этого психиатра.

В течение месяца она проводила различные эксперименты, и наконец депрессивные циклы прекратились.

Благодаря Меган, ее любви и заботе, Майк теперь мог жить полноценной жизнью.

Они знали друг друга уже почти год, жили вместе несколько месяцев, теперь решили пожениться. Майк работал над новой книгой для детей. Он любил свое дело и те иллюстрации, которые рисовал.

Но прежде чем они могли пожениться, Меган должна была сообщить своему жениху о Тиме О’Конноре и своем аборте. Она рассказала ему о рыжеволосой девочке, которую спустили в унитаз. С тех пор ее преследуют кошмары. Он обнял ее, утешал. Наконец успокоившись, она, лежа на кровати, оперлась о локоть и сказала ему:

— Я должна сообщить тебе одну вещь, Майк. Может быть, ты после этого изменишь свое мнение. Но я должна сказать тебе это.

Майк Келли напрягся. Боже, что же это такое?

— Нам придется венчаться в церкви св. Симеона. Представь, я буду в белом платье, ты в полосатых штанах. Мой отец будет передавать меня тебе и все такое прочее. Что ты на это скажешь?

Он застонал:

— Боже, да ты просто школьница-католичка какая-то.

Став знаменитым иллюстратором детских книг и решив быть серьезнее, Майк сбрил бороду и подстригся. Он понимал, что родители Меган возненавидят его. В конце концов, какому отцу понравится, что его дочь живет с мужчиной без благословения церкви?

У него был серьезный разговор с Фрэнки Маги в кабинете последнего. Он должен был просить руки Меган. Фрэнки спросил его о службе в армии. Майк был в Сицилии во время войны, служил пехотинцем в частях генерала Патсона. У него было две медали.

Он происходил из достойной семьи. Мать его была строителем, отец работал в страховой компании. Они жили в Спринг-Велли, в Нью-Йорке. Его сестра была замужем за торговцем автомобилями, у них было трое детей и жили они в Коннектикуте.

Да, он мог содержать Меган. Да, он считал, что ей необходимо работать врачом. Нет, они не хотят жить в пригороде. Они собираются купить дом в Гринич-Виллидже. Там у него будет мастерская, а у нее свой кабинет. Да, они оба хотят иметь детей. Спустя какое-то время. И да, Бог свидетель, он любит Меган и дорожит ею. Он считает, что она самая умная, остроумная и крутая из всех девушек, которых он встречал в жизни.

— И, — сказал он, — мы подходим друг другу.

Фрэнки прищурился. Ему нравился этот парень, который определенно нравился самому себе.

— Что ж, поживем увидим, — сказал Фрэнки, протянул Майку руку и пожелал ему и Меган удачи.

В душе он ликовал.

Проведя год в Лос-Анджелесе, монсиньор Юджин Себастьян О’Брайн получил от кардинала Эл-Эй разрешение провести церемонию венчания Майка Келли и своей кузины Меган, чему в Нью-Йорке способствовал Фрэнки Маги.

Ее мать настояла на том, чтобы шлейф ее красивого подвенечного белого платья несли племянницы и племянники. Кольцо доверили четырехлетнему брату Меган. Ее сестра, Элизабет, была беременна на последнем месяце и выполняла роль почетной распорядительницы во время венчания, а четыре двоюродные сестры, в платьях подружек невесты, казалось, очень страдали (по идее, чем уродливее выглядят подружки невесты, тем красивее должна быть сама невеста) и были под стать друзьям Майка, одетым во взятые напрокат костюмы. Сюзи Гинзбург не могла участвовать в церемонии венчания, так как не была католичкой, но она присутствовала в церкви, одетая в великолепное шелковое платье, от одного вида которого можно было упасть в обморок. Свадьба игралась в отеле «Конкорс-Плаза». Приглашенных человек двести, среди них — друзья, родственники, политики, судьи, представители из мэрии. Был приглашен Данте Данжело и его беременная жена, красивая женщина с лучезарным взором, а также кузен Меган, Чарли, пожарник, в сопровождении сестры Бена Херскеля Деборы, на которой он собирался жениться. На свадьбу собрались многочисленные тети, дяди, двоюродные братья и сестры, просто друзья.

Меган провела некоторое время наедине со своей тетей Катериной, которая обнимала ее и, плача, шептала на ухо: «Слава Богу, детка. Будь же самой счастливой женщиной в мире. Я люблю тебя больше всех на свете».

Пребывание в церкви св. Симеона, расположенной в полуподвальном помещении, куда вела каменная лестница, заставило Меган вспомнить детские годы. Все здесь было так необычно, таинственно — горящие свечи, запах ладана, полутьма. У нее перехватило дух, и она явственно ощутила присутствие Божьей Матери и Сына Божьего в церкви.

Она бросила взгляд на исповедальню и вспомнила детские голоса: «…я семь раз помянула имя Божье всуе, была непочтительна к матери, шлепала сестренку, ругалась и вела себя отвратительно».

Это место было ядром ее юности. В течение жизни она совершила два больших греха: не исповедалась до конца в том, что принимала участие в убийстве человека, а также в том, что сделала аборт. Она успокаивала себя и находила рациональное объяснение тому и другому событию, но в этот миг сама статуя Божьей Матери смотрела на нее с упреком. Всепрощающая фигура на Кресте страдала за ее грехи.

Но она больше не была ребенком, и церковь не играла в ее жизни такой большой роли. Даже это венчание с Майком было лишь жестом. Они хотели угодить ее родителям.

В церкви было много тех, кто хорошо знал ее с детства, а также людей из окружения ее отца, которые пользовались большим уважением в обществе. Тут были родственники Майка и его друзья. Задумавшись о прошлом, Меган оступилась в темноте или запуталась в шлейфе и неожиданно упала в проходе церкви, лицом вниз.

Раздались возгласы, воцарилась напряженная тишина, а Фрэнки кинулся к ней на помощь. Майк Келли оставил свое место у алтаря, подбежал к ней, поднял и обнял своими сильными руками. Держа ее в объятиях, он повернулся лицом к изумленным гостям и обратился к ним со словами, которые навсегда сделали его другом отца Меган: «Меган и я будем всю жизнь носить друг друга на руках. Сейчас моя очередь, поэтому я понесу мою невесту к алтарю».

Так началась эта счастливая свадьба.

Чарли О’Брайн предпринял нечто такое, что удивило его родственников и друзей. Все это не относилось ни к поиску своих родственников-евреев, ни к принятию иудаизма.

Он поступил в пожарную дружину города Нью-Йорка. Его отец и оба брата считали, что пребывание в Европе во время войны не пошло Чарли на пользу. Он уже не был тем покладистым и добродушным парнем, каким они его знали раньше.

Отец настаивал, чтобы Чарли хорошо подумал о своем будущем. Он ведь, в конце концов, католик и крещеный. То, что он намеревался предпринять, было глупостью. Даже его родственники-евреи так считали.

Эти родственники-относились к Чарли подозрительно — особенно те, кто был постарше, братья и сестры его матери. Да, они могли сообщить ему имена и адреса, но чего он добивается в конечном счете?

Сестра его матери, Риа, та самая, которая единственная из всей семьи поддерживала с матерью связь, давно умерла от рака. Рак и сердечные заболевания преследовали эту семью. Младшая сестра матери, Гариет, выглядела старше нее и не была похожа ни на кого из тех, кого знал Чарли. Это была невысокая плотная женщина, постоянно носившая грязный фартук и свитер. На голове у нее всегда шерстяной платок. Обслуживая клиентов в своем рыбном магазине, она окидывала Чарли подозрительным взглядом:

— Я почти не помню ее — Мириам, Мири. Я была тогда совсем маленькая. Она ушла из семьи, почему я должна помнить ее? Я была ребенком, лет на десять моложе. А ты? Ты зачем пришел сюда?

Двоюродные братья и сестры. Его ровесники. Глядя на их лица, он мог бы сказать, что они его родственники.

Его кузен Арти Крамер, ветеран морфлота, только что купил дом с участком земли в Нью-Джерси. Он слышал о своем кузене Чарли и рад с ним встретиться.

— Боже мой, — сказал он, — у меня есть еще один двоюродный брат, который очень похож на тебя. Ты похож на тех ирландских ребят, которые все время били меня, когда мы жили в Квинсе.

Арти был раввином, который во время войны служил в морфлоте и был капелланом. После обеда, приготовленного женой Арти, состоящего из кошерной пищи, которую с ними разделили и дети (их было трое), мужчины уединились в небольшом саду за домом. Они сидели друг против друга, изучая один другого.

— Да, — говорил Арти, — мы потеряли родственников во время войны. Дяди, тети, двоюродные братья и сестры. Все евреи, которые перебрались в Америку, оставили в Европе каких-то родственников. Но скажи мне, Чарли, в чем дело?

Чарли не сразу заговорил с ним о том, что видел и пережил, находясь в немецком концлагере. Арти пожал плечами:

— Да, все это могло подействовать на тебя ошеломляюще, не сомневаюсь. Ты этого никогда не забудешь. Но становиться из-за этого евреем…

— Моя мать не изменила своей вере, поэтому я родился евреем.

— Но тебя крестили и воспитывали как католика. Чарли, не спеши с этим. Попробуй найти ответы в своей религии. Держу пари, что ты просто соблюдал обряды, но никогда не был по-настоящему религиозным человеком. Я согласен с твоим отцом. Обратись к своей религии. Сначала реши, что ты ищешь. Ты хочешь найти Бога? Он существует повсюду. Хочешь избавиться от ужаса, от чувства вины? Все мы виноваты — нас не коснулся этот кошмар. Подумай о том, каково будет жить уцелевшим узникам концлагерей. Итак, чего ты хочешь?

— Я хочу стать евреем, жениться на еврейке и воспитывать детей в еврейском духе.

Арти улыбнулся:

— Сначала разберись в том, что значит быть евреем. С фамилией О’Брайн, с полицейской внешностью, с братом, который является знаменитостью в католическом мире, Чарли, тебе лучше оставаться католиком. Если ты станешь евреем, то чуда не произойдет, просто…

— В католицизме всегда были свои святые. Люди, утверждающие, что они общаются с Богом, который сообщает им нечто. Может быть, тут какие-то отклонения психики и все это им только казалось, не знаю. Я никогда не разговаривал с Богом, но у меня чувство, что я должен быть евреем. Черт возьми, никогда не думал, что евреи будут до такой степени противиться тому, чтобы я стал одним из них.

— Мы не противимся, Чарли. Ты сказал мне, что уже изучаешь иудаизм. Не спеши. Если по истечении года по-прежнему будешь чувствовать необходимость перехода в иудаизм, то я с удовольствием подготовлю тебя к этому. Но не теперь. Не надо спешить. Договорились?

Солнечным апрельским днем Чарльз О’Брайн в возрасте двадцати одного года принял иудейское вероисповедание. Обряд происходил в храме Хиллел в пригороде Тиффани, штат Нью-Джерси.

Он сделал все, что от него требовали. Жил в уединении и беседовал со своим исповедником о своих религиозных переживаниях. Молился. Страдал. И наконец принял продуманное решение, от которого не собирался отказываться.

Его кузен, раввин Артур Крамер, ввел его в мир иудаизма. Его брат Джин написал ему из лепрозория. Он пытался разубедить Чарли, просил его подумать хорошенько, прежде чем принимать решение. Если после того, как проведет достаточно много времени в созерцании и заглянет в свою душу, он все так же будет настаивать на своем решении, то Джин станет молиться за него и просить Бога, чтобы тот благословил его. Хотя сам и не одобряет выбор брата.

Чарли был благодарен Юждину за то немногое, что тот мог дать ему. Он не ждал, что отец будет присутствовать в храме во время обряда обращения. Знал, что отец в недоумении и переживает по этому поводу, но не пытался разуверить Чарли. Он просто, как и Джин, просил его хорошенько взвесить все за и против.

В храме не присутствовали также его родственники по отцовской линии. Они расценивали поступок Чарли как смертный грех и не хотели иметь к этому никакого отношения. Но его сестра Меган специально отпросилась с дежурства в больнице Белеву, чтобы присутствовать на церемонии. Обняла его и сказала: она уверена в том, что брат обо всем хорошо подумал. Добавила, что любит его и гордится им.

Многие из его родственников по материнской линии пришли в храм, хотя и не все. Те, кто постарше, относились к этому событию скептически. Тут виной не столько Чарли, сколько реформаторство в иудаизме — мужчины теперь могли посещать храм вместе с женщинами, а служба велась на английском языке. Все это слишком по-американски, а истинно еврейского тут мало. Одетая в новое, светло-голубое платье и в фетровой шляпке того же цвета, его мать сидела в первом ряду вместе с Херскелями. Чарли мало говорил со своей матерью. В его семье вообще мало разговаривали. У матери всегда полно, всяких забот: она растила детей, вела хозяйство, работала медсестрой в больнице. У нее были свои обязанности в жизни — следить за тем, чтобы дети хорошо учились в школе, ухаживать за ними, когда они болели, готовить их к религиозным обрядам, устраивать праздники, когда они заканчивали школу. Потом пошли свадьбы и рождались внуки. А тут еще эта война и связанные с ней страхи. Она бывала рада, когда наступала Пасха или Рождество, хотя это не ее праздники. Она любила их, потому что тогда все дети собирались вместе. То, что происходило теперь, было не похоже ни на что происходящее с ней с тех пор, как она вышла замуж за красивого полицейского, Тома О’Брайна.

Чарли все ей спокойно объяснил. Его доводы шли от самого его сердца. Дело не только в тех ужасах, свидетелем которых он стал в концлагере. Чего-то не хватало в его жизни, и он постоянно ощущал это. Теперь он требовал, чтобы ему вернули то, что принадлежало ему по праву. Семье это не принесет вреда, она не распадется: ведь все они были уже взрослыми людьми. Им придется принять его таким, какой он есть.

Чарли слушал молитвы, звучащие в синагоге, и слышал ритм слов в собственной душе.

«Те, кто прилепился к Богу нашему, сохранят жизнь вечную».

Затем он получил иудейское имя, Иечезкель, и стал правоверным иудеем.

Звонким, чистым голосом, с хорошим произношением, он заговорил на иврите:

— Борху эс адоной хамворох.

Собравшиеся в храме отвечали ему как и подобает в таких случаях, а затем Чарли прочитал отрывок из пророчества Исайи.

Закончив чтение, глубоко вздохнул и обратился к собравшимся:

— Сегодня я вступаю в иудейскую общину, как человек, вернувшийся из дальних странствий. Для меня это поистине возвращение домой. Моя мать растила детей в доброте и любви, она хотела, чтобы они верили в Бога. Она уважала своего мужа и веру своих детей, и благодаря матери я возвращаюсь сегодня к моему народу.

Во время небольшого банкета в доме Арти три двоюродных брата Чарли, которым было уже за сорок, подошли к нему и подарили ему авторучки.

— Теперь, — сказал Херб, старший из них, — ты один из нас.

Дебора Херскель обняла его, и они пошли, взявшись за руки, принимая поздравления от родственников и друзей. Следующим знаменательным событием должна стать свадьба этих молодых людей.

Потом к Чарли подошла его мать. Она приникла к нему, затем отстранилась.

— В чем дело, мама?

— Чарли, — сказала она тихо с сияющим лицом, — ты мое спасение.

Его решение стать пожарником, вместо того чтобы пойти в полицию, привело в замешательство его родственников — полицейских, но не тех, которые были пожарниками.

Среди родственников Чарли, его друзей, соседей и знакомых люди делились на две категории: одни были полицейскими, другие — пожарниками. Одни постоянно насмехались над другими, но дальше этого дело не шло.

Согласно полицейским, пожарники были специалистами по игре в шашки и потенциальными ворами, которые только и ждали, когда загорится ювелирный магазин, чтобы они могли поживиться там. С другой стороны, пожарные, считали полицейских гангстерами в форме, которые постоянно занимались вымогательствами и облагали данью все районные магазины, закусочные и парикмахерские, не говоря уже о тавернах, барах и притонах.

Но Чарли не помнил, чтобы эти люди когда-либо ссорились между собой. Обычно, собираясь вместе, они мирно беседовали и рассказывали друг другу о том, что происходило у них на работе.

Чарли внимательно слушал, запоминал и прикидывал: какое дело лучше.

Работа полицейских была связана с насилием, драками, бунтами. Они очень гордились ею и считали, что это единственное в мире занятие, достойное мужчины.

Некоторые их истории были очень забавными, не хуже тех постановок, которые передавали по радио. Многие из полицейских были притом прирожденными рассказчиками. Излагая свои истории, они искусно подражали чужим голосам и как бы играли роли.

Они рассказывали о том, как какая-то женщина покончила с собой, бросившись с крыши шестиэтажного дома. А ее разведенные родители, стоя над трупом дочери, выясняли, кто из них больше виноват в том, что случилось. Пока наконец полицейский Томми не подходит к ним и не говорит, пиная труп ногой: «Эта часть твоя, мама, а эта — твоя, папа».

Пожарники рассказывали истории другого рода. Конечно, им тоже было что поведать. Иногда случались такие выдающиеся пожары. Но в их историях не было описаний жестокостей и подлости чего вдоволь хватало у полицейских.

Пожарные говорили о том, как они успешно — или неуспешно — спасают людей.

Кто-то рассказывал о дядюшке Мэтью, чуть не убившего полицейского в форме. Такое случилось во время одного из этих проклятых пожаров в Гарлеме, происходящих по вине ребятишек, за которыми некому присматривать — отца нет, мать занимается черт знает чем, черт знает с кем, а четверо ребятишек играют со спичками в квартире. Обычные игрушки для этих цветных, которые остались дома одни. Это был обыкновенный пожар, ничего особенного. Но когда явилась мать, она забрала только троих детей, а четвертый, самый маленький, остался в дымящемся здании. Такое тоже нередко случалось в районе, где жили цветные.

Дядюшка Мэтью и еще пара парней полезли вверх по лестнице, оказались в полной дыма квартире, и Мэтью, который шел первым, нашел ребенка в полусгоревшей люльке. Самого ребенка огонь не тронул, в руках он держал уже начавшую плавиться игрушечную утку. Мэтью отшвырнул игрушку, схватил ребенка и начал ему делать искусственное дыхание. Главное, чтобы тот начал дышать. Спускаясь вниз по лестнице с ребенком на руках, он не переставал дышать ему в рот. Он знал, они все знали, что это бесполезно. Ребенок задохнулся в дыму. Но Мэтью тем не менее прилагал усилия. Пот, а затем и слезы, градом катились по его лицу. Его помощник положил руку ему на плечо:

— Все кончено, друг. Оставь его в покое.

Мэтью кивнул. Он знал это. Осторожно положил мертвого ребенка на брезент, вытер лоб мокрыми руками и в первый раз за все время посмотрел на младенца. Ему было около двух лет — светло-коричневая кожа, рот полуоткрыт, видны маленькие белые зубки, светлые глазки ничего не выражают.

К ним подошел постовой полицейский, который регулировал движение транспорта на улице. Он просто подошел посмотреть. Он коснулся ребенка мыском своего начищенного до блеска ботинка, желая повернуть к себе так, чтобы лучше рассмотреть.

— Черт, симпатичный негритос, — сказал он.

Мэтью с ревом вскочил на ноги. Только два полицейских и три пожарных сумели оттащить его от постового и усадить в машину. Никто не сомневался в том, что Мэтью хотел убить этого полицейского, который так и не понял, что дурного он сделал.

А ведь нельзя сказать, что Мэтью относился к цветным как-то иначе, чем другие люди. Но тут дело было в том, что он столкнулся лицом к лицу со смертью и бился с ней до последнего. Тут уже не играл роли ни пол, ни цвет кожи, ни возраст. Надо было спасать людей, вот и все.

Как и другие ветераны войны, находящиеся в хорошей физической форме, Чарли полюбил практические занятия по пожарному делу.

В конце первого года работы в пожарной части он был ранен, выполняя задание. Лично он никого не спас, хотя команда, тушившая пожар вместе с ним, спасла несколько жизней — детей и стариков. Пожар начался на кухне последнего этажа пятиэтажного дома на авеню Крестон в Бронксе. Это был дом с хорошими квартирами, где жили представители среднего класса. В панике члены семьи (их было четверо) распахнули все двери, чего делать было нельзя: огонь еще сильнее разгорелся и охватил всю квартиру. Пожарники проникли туда через окна, вынесли людей и начали тушить пожар из брандспойтов.

Чарли помогал выбираться из горящего здания. Кажется, все были спасены, никто не кричал: «Мой ребенок, мой ребенок». Но какое-то шестое чувство подсказало ему осмотреть еще раз третий этаж. Кто знает, может быть, у детей были гости — ребята из других домов, и о них забыли в суматохе. В коридоре, заполненном дымом, Чарли услышал сначала кашель, а потом сопение. Пригибаясь пониже к полу, он пробирался в глубь квартиры, откуда раздавались эти звуки. Он заглянул под кровать и извлек оттуда большого костлявого пса, который трясся от страха и с радостью прыгнул ему на руки. Он погладил собаку и прошептал: «Ты спасен». Но когда попытался покинуть квартиру, прижимая к себе пса, дыша ему в рот, делясь с животным кислородом, рухнула одна из стен. Он только успел упасть, накрыть собой собаку и поджать ноги. Когда его несли на носилках, он был в сознании и видел, как радуются хозяева спасенной им собаки.

В Фордхэмской больнице сказали, что ему повезло. Да, у него останется след от ожога на правой руке, от локтя до кисти, но только и всего. Каждый пожарный рано или поздно должен пострадать от огня.

Друзья по пожарной команде навещали его и пытались взбодрить ужасными историями, когда во время пожаров гибли люди. Он страшно страдал от боли, которую уже никогда не сможет забыть. Но считал, что ранение во время пожара на пользу хорошему пожарному. После этого тот становится еще лучше.

Его фотография была на первой полосе «Бронкс Хоум Ньюс», «Миррор», «Дейли Ньюс» и «Джорнал Американ».

На фотографии он слабо улыбался, лежа на больничной койке. Там же был снимок спасенной им собаки, которую обнимает хозяин. После этого случая его стали называть «сопящий О’Брайн».

Служба в пожарной охране вызвала в памяти Чарли рассказы о полицейских и пожарниках, слышанные им в детстве. У него создалось впечатление, что многие полицейские не любили свое занятие, а только и делали, что подсчитывали, сколько им лет осталось служить, в то время как пожарные считали работу делом своей жизни.

Пожарник, даже престарелый и с больными легкими, сразу же летел на пожар, как только слышал звон колокола.

Была в сознании Чарли и какая-то связь между его призванием и обгоревшими трупами людей, которые он видел в Аушвице. Он хотел спасать людей.

Чарли О’Брайна и Дебору Херскель обвенчали в храме Тремон, что в Бронксе. Впервые из Израиля в Америку прибыл тридцатилетний помощник министра Бен Херскель, специально для того, чтобы присутствовать на свадьбе. Он также хотел познакомить свою жену с родственниками.

Молодые люди с любопытством смотрели друг на друга. Чарли серьезнее своего товарища, и Бен понимал это. У них были общие воспоминания. Бен выглядел старше своих лет. Он поразился изобилию в магазинах Бронкса — продукты, одежда, автомобили, детские игрушки. Все это имелось в Израиле лишь в ограниченном количестве.

Бен потолстел и полысел. Он задрал штанину и показал Чарли протез отличного качества:

— У нас в Израиле врачей столько, сколько деревьев на Гранд-Конкорсе. Жизнь там трудная, но жить интересно. В Израиле сейчас формируется новый тип еврея-героя библейского плана. Может быть, когда-нибудь сам приедешь и увидишь все своими глазами. Ты же теперь один из нас.

Всех потрясла жена Бена. Высокая, отлично сложенная, красивая, крепкая женщина, непризнающая косметики. Она проявляла мало интереса к Бронксу, считая его вульгарным. Пробыв в Нью-Йорке всего несколько дней, практически убедила родителей Бена, что Израиль просто создан для них. Там они будут рядом со своими внуками. Пока что, правда, есть только один внук, мальчик, который еще слишком мал для путешествий в Америку, но вскоре появятся и другие. В Израиле более всего ценятся дети. А старики там могут вести активный и продуктивный образ жизни до самой смерти.

Во время свадебной церемонии семьи О’Брайнов и Херскелей вовсю общались между собой. В конце концов, жених и невеста выросли вместе, хотя и не дружили в детстве. Обе матери помнили, как они встречались по пятницам во время еврейских праздников. Царило веселье, подавалась отличная еда и вино.

Бен не мог поверить в то, что Меган Маги стала доктором Меган Маги Келли. Боевая девчонка стала врачом и женой улыбчивого человека, издающего детские книги с иллюстрациями. Да, они тоже пригодились бы в Израиле. Приезжайте в гости.

Меган очень понравился протез Бена:

— Боже, отличная вещь, Бен. Тебе здорово повезло. Даже незаметно, чтобы ты хромал.

Бен улыбнулся:

— Приезжай в Израиль — мы достанем тебе отличную сексуальную ногу, которая будет не хуже твоей здоровой.

Жена Бена Меган понравилась. Женщины должны добиваться в жизни всего, чего захотят. И им следует выходить замуж за таких мужчин, которые могли бы оценить их по заслугам.

Ева с гордостью смотрела на мужа:

— В Израиле он считается героем. Представьте, что в таком мирном месте, как Бронкс, мог родиться талантливый военный. Во время войны за независимость он прославился как тактик, который…

Муж прикрыл ее рот рукой.

— В Израиле мы все — гении военного дела. И политики, — он повернулся, потому что кто-то прикоснулся сзади к его плечу, и обнялся с Данте Данжело.

В то время, когда мужчины рассказывали друг другу о своих успехах в сфере политики, Ева мирно беседовала с Меган.

— Он выглядит старше, чем вы все. На Бене лежит большая ответственность. Он скоро будет играть большую роль в деятельности нашего правительства, — она смотрела, как толкуют между собой Бен и Данте. Те смеялись, жестикулировали. — И я думаю, что Данте будет политической фигурой в Америке.

Ева прищурилась, принимая какое-то решение. Потом доверительно сообщила Меган:

— Со времен Нюрнбергского процесса на Бене лежит особая ответственность. Он обладает большим количеством информации, благодаря которой было совершено правосудие по отношению ко многим военным преступникам, освобожденным вашим правительством.

Потом она понизила голос и добавила.

— Я говорю это вам, потому что Бен рассказал мне о своем детстве и о том, какой замечательной девочкой вы были. Рада, что вы росли вместе. Я рада, что вы так много достигли в жизни. Это нелегко в мире, где доминируют мужчины.

Меган пожала плечами:

— А как насчет вас? Бен сказал мне, что вы капитан и летчица. Вы не представляете, что это для меня значит. В детстве я мечтала… стать пилотом.

Ева рассмеялась:

— Все это не так уж романтично. У нас много женщин-пилотов, летающих на транспортных самолетах. Нас заставляют это делать. А кто эта красивая черноволосая женщина, стоящая возле Бена и Данте? Она жена Данте?

Люция-Бианка была беременна третьим ребенком.

— Да, это Люция. Она не только красивая, но и очень умна.

— И как она распорядилась своим умом? — спросила Ева.

Меган улыбнулась и взяла ее за руку:

— Она осчастливила Данте!

Среди многих вещей, которым Уилли Пейсек научился в Голливуде, было то, что иллюзия вполне может заменить собой реальность.

Когда он сделал свой первый фильм, короткометражный и снятый с минимумом финансовых расходов, то изменил фамилию и стал отныне называть себя Уилли Писс. Его компания называлась «Писс продакшн». И одной из первых тем его фильмов стал переход от военного времени к мирному в небольшом городке. Уже существовало несколько дорогостоящих картин на эту тему, и в них снимались звезды первой величины. В фильме Уилли Писса мир воспринимался глазами маленького человека, городского почтальона, который был ранен на войне и провел три года в японской тюрьме. Он вернулся домой совершенно другим человеком, страдающим еще и от того, что горожане, родственники, друзья, с которыми он вместе учился в школе, не видят того, что он изменился, замечая только крайнюю степень его усталости.

Герой женится на девушке, за которой ухаживал еще в юности, берет кредит, полагающийся военнослужащим, покупает дом, о котором он и его жена постоянно мечтали, и устраивает свою жизнь. Кажется, что фильм изображает послевоенную Америку, где реализуется мечта людей о благоденствии, и усердный труд хорошо оплачивается. Заканчивается картина на определенно оптимистической ноте, но когда зрители видят в финальном кадре лицо бывшего солдата крупным планом, то понимают, что он совершенно опустошен и душа его мертва. Не слишком много людей посмотрело этот фильм. Появилось, правда, две рецензии на него. Писалось, что это многоплановый и интересный фильм. Рецензенты рекомендовали запомнить имя режиссера — Уилли Писс.

По мере того как он создавал фильм за фильмом, на которые тратилось все больше денег, возрастал интерес к его имени. Этот человек умел при помощи кинокамеры заглянуть в души людей. Один из самых успешных его фильмов рассказывал о женщине, которая вела, казалось бы, абсолютно нормальный образ жизни. Она была хорошей дочерью, хорошей женой, хорошей соседкой. Одним словом, приличной женщиной. Однако в своих мечтах становилась шлюхой, наркоманкой, авантюристкой, убийцей, святой, матерью героев, предводительницей армии. По мере того как развивались события в фильме, ее реальная жизнь и ее фантазии все более сливались воедино, пока стало невозможно различить, где реальность, а где вымысел. Теперь зрителю приходилось гадать — то ли она воображала себя в мечтах порядочной женщиной, то ли наоборот. Было непонятно, кто она такая, и фильм не давал ответа на этот вопрос. Некоторые журналисты, равно как и обыкновенные зрители, были в гневе и чувствовали, что их дурачат. Они ждали, что фильм будет прост и повествователен, и нечего тут фокусничать и загадывать загадки.

Но фильмы, созданные Уилли Писсом, всегда были событием. Они вызывали гнев и восхищение, никого не оставляли равнодушным. Но кто же этот парень, делающий такие картины?

Уилли Писс был красивым молодым человеком, которому слегка за тридцать, и который, как только у него появились какие-то деньги, радикально изменил свою жизнь.

Он развелся со своей женой, Марианой, и отправил ее в Мексику, снабдив предварительно деньгами, что позволило ей выйти замуж за владельца магазина и родить ему темнокожего мальчика со светло-серыми глазами.

Ее старший сын, Даниэль Уильям Пейсек, вырос красивым и сообразительным парнем, которому, чтобы выжить, пришлось научиться говорить по-испански. Его отчим сильно пил, и дети, количество которых с годами все увеличивалось, должны быть шустрыми, чтобы не пропасть в жизни. В доме постоянно царил хаос, пьяные оргии и драки. Самые умные из детей все же умудрялись как-то выстоять. Дэнни был умнее всех других. Он смотрел на мир широко открытыми глазами, все видел и запоминал. Он не просто выжил, но и кое-чего добился в этой жизни.

Дэнни Пейсеку было около двенадцати лет, когда его мать осталась вдовой и вместе с ним и другими четырьмя детьми отправилась назад в Лос-Анджелес. Она хотела найти Уилли Пейсека, но его и след простыл.

Она не знала, кто такой Уилли Писс. Она не ходила в кино и не смогла бы узнать своего бывшего мужа, встретив его на улице. Он очень изменился за последнее время.

Сам же он тем не менее следил за каждым шагом своей бывшей жены. Наблюдал за ней и выжидал. Не потому, что его интересовала Мариана, а так, из любопытства. Он также хотел посмотреть, что выйдет из их старшего сына.

Мариана не отличалась большим умом, но умела бороться за свое существование. Сначала она жила очень скудно, потому что мужчины в Голливуде ценили молодых и невинных девушек, предпринимая ночные похождения. Даже шлюхи здесь должны быть красивыми, юными, стройными и романтичными. Мариана присмотрелась и начала собирать вокруг себя девушек, мечтающих когда-нибудь стать кинозвездами. Она относилась к ним по-матерински, с большой добротой. Предоставляла им жилье, еду и деньги. У них был даже свой номер телефона, по которому им можно было позвонить из киностудии, если они там вдруг понадобятся. Она сняла в аренду большой дом в восточной части Лос-Анджелеса и держала в секрете имена тех, кто у нее работал, во имя безопасности девочек и своей собственной.

Она не хотела никаких неприятностей. Бордель официально считался гостиницей для начинающих актрис. Цены тут были умеренными. Мариана позаботилась о том, чтобы у ее заведения была хорошая репутация.

Дэнни Пейсек, высокий, хорошо сложенный четырнадцатилетний парень, промышлял сутенерством. Он был сообразительным и помогал матери вести всю эту бухгалтерию. У него была голова на плечах, но он слишком умен и развит, чтобы учиться в школе. У него другие интересы.

Мариана с большим вниманием относилась к дамам, живущим в роскошных пригородных домах. Это были красивые, утонченные женщины, которыми пренебрегали их мужья, проводящие время в киностудии, на собраниях или в командировках в Нью-Йорке. Они занимались тем, что делали покупки, играли в карты или теннис, устраивали обеды, на которые приглашали гостей, и принимали любовников.

Дэнни она рассматривала не как своего сына, а как красивого, сильного доброго друга. Ему исполнилось восемнадцать или девятнадцать, она не могла сказать точно, но он был умнее, чем другие парни в его возрасте.

Когда ему еще было пятнадцать лет, она начинала играть для него роль сводни и отвозила его к дамам, живущим в роскошном районе Беверли-Хилс.

Женщины обожали его, делали ему подарки — драгоценности, одежду, давали уроки игры в теннис. Все это помимо тех денег, которые они платили ему за услуги.

Когда ему надоедала какая-то женщина, или он чувствовал, что сам надоел ей, Дэнни с помощью матери проворачивал такую вещь. Они называли это «прощальный поцелуй».

В условленное время Мариана проникала в дом через дверь, которую он оставлял для нее незапертой, и, зная по его описанию расположение комнат, шла прямо в спальню, где, к своему ужасу, находила своего пятнадцатилетнего сына в объятиях пожилой женщины.

Она «ничего не понимала»: она думала, что ее сына наняли чистить бассейн, приводить в порядок теннисный корт, драить мраморный пол и мыть окна.

Тем, кто растлевает несовершеннолетних, объясняла Мариана, грозит ад, а также определенная статья уголовного кодекса. Может быть, мадам и не посадят, если это случилось с ней впервые, но ей следует подумать о том скандале, который неизбежен после того, как дело будет предано гласности. Пострадает не только ее репутация — карьера ее мужа будет под угрозой. Ей придется отправиться в какой-нибудь захолустный городишко в Теннеси, если только и там ей позволено будет жить. Боже мой, восклицала Мариана, как она могла доверить такой развратной женщине своего невинного ребенка.

Дэнни и Мариана брали только наличными — ни драгоценностей, ни чеков, ни обещаний заплатить позже не принимали. Прямо из спальни они под руку шли в банк, а потом: прощай, леди.

«И, кстати, если вы вознамеритесь сообщить об этом кому-либо, ну, скажем какой-нибудь своей подруге, желая предупредить ее, тогда все узнают про случившееся. Никаких денег вы нам не давали, мы все будем отрицать. Вас обвинят в том, что вы передали пятнадцатилетнего мальчика для занятий сексом своим богатым друзьям».

Никто никогда не болтал лишнего.

А ее бывший муж, бывший Уилли Пейсек, знал о ней все. Информацию ему поставляли будущие актеры, все эти молодые люди, временно работающие прислугами, няньками, шоферами, обучающими детей богатых родителей плавать, танцевать и ездить верхом. Они все слышали, запоминали и сообщали Уильяму, который награждал их тем, что разрешал сниматься в эпизодах какого-то фильма или давал рекомендации, а значит и шанс в жизни. Он записывал все эти сведения, имена, адреса, даты. Все это хранилось не только на бумаге, но и в банке данных его мозга. Он знал, кто принимал участие в событиях, когда, и какова была сумма. Он полагал, что парень замечательно играет свою роль. Мариану же считал просто неглупой шлюхой, которая продает тело своего сына, так как не может более торговать своим собственным.

Уилли Писс сделал пластическую операцию, которая радикально изменила его внешность. Он явился к хирургу с фотографией артиста Алана Лэдда и сказал, что хотел бы иметь такое же лицо. Хирург посмотрел на фотографию, а потом на своего пациента. Несмотря на то, что нос неправильной формы и к тому же сломан, кости лица были неплохими. Раскосые глаза мог бы привести в норму глазной хирург, которого он может рекомендовать. Прямые бесцветные волосы можно покрасить, равно как и брови. Цвет кожи изменить при помощи искусственного загара. Процедура, конечно, не из приятных, но и не слишком болезненная. Результат будет стоить временного дискомфорта.

В конце операции он действительно выглядел как его любимый киноактер.

Знакомый сапожник сделал ему такую обувь, в которой Уилли стал на пару дюймов выше ростом.

Теперь он был не ниже Алана Лэдда. Занятия спортом и бодибилдингом принесли свои плоды — у него сформировалась отличная фигура, которую подчеркивала сшитая на заказ модная одежда. Он больше не сутулился, ходил прямо, широко расправив плечи, с высоко поднятой головой, глядя на мир через красивые и дорогие авиационные очки, которые придавали его лицу некоторую таинственность.

И он научился молчать, если это было необходимо. Заставлял себя избавиться от болтовни, которая раньше мешала ему жить. Если он был в состоянии стресса, то делал глубокие вдохи и расслаблялся. Никогда нельзя показывать другим, что ты в напряге. Держись спокойно и уверенно. Он вел себя так, что никто не мог угадать, что у него на уме. Его молчание было угрожающим.

Никто не догадывался о том, что с ним случаются приступы бешенства. Он умел не показывать свой гнев на людях. Понимал, что чем спокойнее он будет, тем легче ему воздействовать на других людей. Работая над фильмом и выбивая под него деньги, он сводил счеты с этим миром. Он рассчитывал, что со временем сведет счеты и с кое-какими людьми.

Однажды воскресным утром он пришел в свой кабинет за два часа до того времени, когда там должны были появиться его сотрудники. Он хотел посмотреть документы и счета. Велась работа над новым фильмом, и надо знать все досконально.

До того момента, когда он включил радио, Уилли и не подозревал, что день был воскресным. Он сидел за письменным столом, потягивался, тер глаза, ждал, когда по радио зазвучит хорошая музыка, и чувствовал раздражение по поводу того, что кто-то читал проповедь, сопровождаемую звуком органа. Он встал и подошел к подоконнику, чтобы выключить радио, но его пальцы замерли на выключателе. Он слушал.

…Монсиньор Юджин О’Брайн, который только что вернулся из лепрозория, обратился к нам с речью сегодня утром. Монсиньор, который является представителем общества по распространению истинной веры, будет говорить с нами о…

Голос звучал и звучал, а в памяти Уилли возникли темные интерьеры церкви, он видел горящие свечи, ощущал запах ладана. Потом он вдруг услышал другой голос, и, облокотясь о подоконник, стал слушать.

— Я отправился в лепрозорий, преисполненный гордыней. В конечном счете я ведь был помощником кардинала. Я провел пять лет в Ватикане, занимался делами церкви на самом высоком уровне, жил в роскоши и пользовался всевозможными привилегиями. Именно из-за моей гордыни меня послали туда. Я должен был унизиться, чтобы приблизиться к Богу.

Темой нашей сегодняшней беседы я хотел бы сделать разговор с одним семилетним мальчиком, который умирал от проказы у меня на глазах. У него уже отвалились пальцы, ног не было, на лице — только огнем горящие глаза, которые уже не могли моргать. Рот без губ, и зубы как бы обнажены в усмешке — это была усмешка самой смерти. Я говорил с этим ребенком. Молился за него. Мне было больно на него смотреть. Хотелось отвернуться. Хотелось уйти…

Помолившись, я заставил себя посмотреть на изъеденное проказой тело ребенка, на его изуродованное лицо. Когда он говорил, его голос звучал тихо и хрипло. Я должен был нагнуться к нему, и я ощутил запах смерти.

— Отец, — прошептал он, — я знаю, что Бог меня любит, но как я могу любить его еще большей любовью?

Этот прокаженный маленький мальчик, этот невинный ребенок без сомнения принимал Божью любовь. Он не думал о себе, он думал только о спасении своей души. Он спрашивал: как я могу любить Бога еще большей любовью?

Я подумал тогда о том, что злюсь на людей, которые послали меня в этот отдаленный лепрозорий, в это ужасное место, где было так легко любить Бога, как любил его умирающий мальчик.

Я понимал, что на этого ребенка снизошла редкая благодать, и у меня перехватило дыхание. Я почувствовал смирение и страх. Я беспокоился о моей душе, которой грозил ад…

Так проповедник продолжал говорить минут пятнадцать. Суть его выступления, конечно, была в том, что он просил выделить средства, необходимые церкви для всяких там благотворительных целей. Больным и нищим нужны не только молитвы, но и деньги, медицинская помощь, питание.

Юджин О’Брайн не думал, разумеется, что его слова тотчас возымеют действие. Но он хотел воздействовать на эмоции слушателей своим необыкновенным, музыкальным голосом. Боже мой, думал Уилли Писс, Джин бесподобен. У него замечательный голос и явные актерские данные. Он вспомнил, каким красавцем был Джин. Красив ли он теперь?

Ему захотелось повидаться с ним.

Монсиньор О’Брайн приглашался для выступлений на завтраках, ланчах и обедах. Он хорошо говорил и уважал правила игры, существовавшие в Голливуде. Он был прост в обращении, вежлив, но на него не производили впечатления броские кинозвезды, которые искали его внимания. Он мастерски произносил свои речи, смысл которых, однако, мало до кого доходил. Тем не менее этому священнику удавалось добывать для церкви большие денежные суммы, просто благодаря своим выступлениям. Он производил большое впечатление на слушающих.

Во время одного из завтраков, где было больше политиков, чем магнатов, Уилли Писс сидел за столом на десять персон. Но смотрел на священника, который встал, чтобы произнести речь. Монсиньор сказал, что он сын капитана полиции и что его дядя полицейский. После этого тотчас стал «своим человеком» в зале. Он похвалил организацию верующих полицейских, которая и устраивала этот завтрак, за ее работу, и тепло отозвался о их религиозном лидере. Говорил сжато и в самую точку. Высказал несколько теплых слов о сенаторе Джо Маккарти и предупредил всех о той угрозе, которую представляют собой коммунисты, плетущие заговор. Это опасно особенно здесь, в Голливуде, где формируется общественное мнение. Невинные и ни о чем не подозревающие души могут легко стать жертвами коммунистов. Все католики просто обязаны быть бдительными.

Его речь понравилась, она отличалась от других его речей. Ему горячо аплодировали.

Джин не только умел хорошо говорить, он был к тому же достаточно проницателен.

Внешне он похож на киногероя. Черты его лица безупречны. Волосы абсолютно белые и густые. Глаза казались бесцветными. Взгляд леденящий. Он часто и непринужденно улыбался, обнажая ряд безупречно белых зубов. Он умело жестикулировал. Да, этот человек был прирожденным актером. Он умел говорить и убеждать.

Уилли ждал, пока полицейские, обступившие священника, жали ему руку, поздравляли его, благодарили и заверяли в своей преданности католической вере и в ненависти к коммунизму. Уилли держался чуть в стороне от толпы и следовал за священником, который направлялся к выходу, улыбаясь своим поклонникам, как бы извиняясь за то, что у него нет больше времени и надо уходить. Когда он протянул руку, чтобы взять дорогое черное пальто, которое подал ему молодой служитель церкви, Уилли Писс прикоснулся к его плечу. Джин вежливо повернулся к нему с дежурной улыбкой на лице, уже накинув на плечи пальто.

— Джин, у тебя явно имеются ораторские способности, — сказал Уилли.

Если излишняя фамильярность и не понравилась священнику, он никак этого не выдал. Кивнул, улыбнулся и произнес:

— Спасибо.

— У меня тут чек, который я хотел бы вручить тебе собственноручно.

Уилли отдал чек, который Юджин автоматически передал своему помощнику, даже не взглянув на него.

— Большое спасибо, — он протянул руку и был удивлен, когда этот хорошо одетый человек небольшого роста не отпустил его руку после рукопожатия.

— Ты что, не узнаешь меня, Джин? Да, я, наверно, изменился куда больше, чем ты. Черт, ты выглядишь точно так же, как и тогда, на авеню Рай. Только вот ростом стал немного выше, но на мой взгляд коротышки, все вы, ребята из семьи О’Брайнов, выглядели гигантами.

Голос казался смутно знакомым, это был голос из прошлого. Однако произношение вовсе не такое, на каком говорили в Бронксе. Это речь образованного американца, так говорили в Голливуде. Юджин покачал головой, пристально посмотрел на незнакомца:

— Уилли? Неужели Уилли Пейсек? Здесь, в Голливуде?

— Он самый, отец Джин. Только он да не он, — Уилли снял очки и позволил священнику рассмотреть себя. — Улучшенный вариант Уилли, который к тому же изменил свою фамилию. Теперь я — Писс.

— Хорошая фамилия: Писс.[13] Уилли Писс. Почему это имя знакомо мне? Откуда я его знаю?

Впервые за время разговора за благородными чертами проявилось лицо мальчишки из Бронкса. Он провел рукой по своим белокурым прямым волосам, улыбнулся, показывая ряд отличных зубов: ни одного гнилого или больного.

— Я режиссер, отец Джин, — он назвал две свои последние картины. — Пока что комитет по нравственности меня не беспокоил.

— Рад это слышать. У тебя есть семья, Уилли?

— Нет, я свободен. Тут совсем другой мир, где не нужно жениться на своих школьных возлюбленных и оставаться верным им до конца своих дней. Слушай, не обижайся, ладно? Просто здесь другой мир. Мне кажется, мы оба это поняли.

Они немного поговорили о Бронксе, о своих семьях. Уилли давно уже не поддерживал никаких связей со своими родными, но Джин переписывался с родителями. Наконец, уже собираясь уходить, Джин догадался, что Уилли чего-то хочет от него.

— Я хочу встретиться с тобой, Джин. Как только впервые услышал твое выступление по радио, мне в голову пришла одна мысль. Поэтому-то я и пришел на этот завтрак. Хотел повидаться с тобой. Сейчас я работаю на телевидении, в одной детской передаче, которая пользуется успехом. Мне показалось, что ты попусту теряешь время, собирая эти жалкие подачки день за днем. Все эти завтраки тебе не надоели? Я предлагаю тебе обратиться сразу к миллионам — буквально к миллионам людей.

Джин задумчиво посмотрел на Уилли:

— Позвони моему помощнику, отцу Рэндолу, и договорись с ним о встрече, — он сделал жест в сторону молодого священника, который протянул Уилли визитную карточку.

— Рад был видеть тебя, Уилли, — он улыбнулся. — Боже мой, Уилли Пейсек. Извини, Уилли Писс. Хорошая фамилия. Мне надо привыкнуть к ней. И к тому, как ты выглядишь.

— А мне надо привыкнуть называть тебя монсиньором.

— Называй меня просто Джин. В конце концов, мы же росли вместе в Бронксе.

— Да, росли, — Уилли резко кивнул и пошел к выходу, но остановился и обратился к священнику.

— Да, кстати, Джин, — сказал он, — чек, который я вручил тебе, это мой личный вклад в твой детский фонд. Десять тысяч долларов. До встречи.

В течение последующего года Юджин О’Брайн установил плотный контакт с телевидением. Его жизнь вступила в новое измерение с того момента, как он предстал перед телекамерой и по знаку оператора начал говорить.

Сначала телевизионное начальство было недовольно. Они не могли поверить в то, что телезрители могут в течение часа слушать «говорящую голову». К тому же эта голова говорила о религии. И все это в лучшее телевремя! Уилли Писс, несомненно, замечательный режиссер и ведущий детской телепрограммы, выходящей в эфир по субботам, но как он может предлагать этого священника? «Вас приветствует монсиньор Юджин О’Брайн». Да уж.

Они не знали, что и думать по этому поводу. Они еще не видели Джина. Но когда вся страна увидела его на экране, когда о нем узнали благодаря интересным рецензиям в газетах, люди полюбили его программу.

Казалось, что этот священник создан для телевидения, а оно — для него. Он выглядел очень эффектно, хотя на нем была простая сутана с белым воротничком. Он согласился на то, чтобы его волосы взбрызнули специальным лаком, а на лицо наложили грим: кожа у него слишком светлая, и он не очень бы смотрелся при ярком свете. Но телезрителей гипнотизировали его глаза и его невероятно музыкальный голос. Он полностью подходил этому новому средству коммуникации, и его часовое телевыступление было никому не в тягость.

Джин обращался к нации, которая переживала подъем, жила надеждами и хотела услышать о новых возможностях и о реализации своих надежд. Он осторожно напоминал им, что они живут не в идеальном мире, пусть даже они страдали в течение четырех лет войны и теперь вправе ожидать перемен к лучшему в быстро развивающихся США.

— Существует новая опасность, продолжается война за умы и души. Мы должны всячески выявлять нашего врага. Это дело как каждого отдельного человека, так и всей нации.

Он говорил о коммунистической угрозе. Он предупреждал, что враждебная пропаганда просачивается в романы, на страницы газет, в кинофильмы, на радио и телевидение. Объяснял телезрителям, как им следует слушать, читать и понимать. Рассказывал о вашингтонском судебном разбирательстве, о голливудской десятке[14] нелояльных деятелей, о потенциальных подрывных элементах среди писателей и профессоров, которые развращают молодежь.

Коммунизм и борьба с ним были основной темой его бесед. Но он всегда заканчивал свои выступления на оптимистической ноте. Опять и опять вспоминал маленького прокаженного, который спрашивал его: как я могу еще больше любить Бога?

— Он не имел в виду то, что хочет заключить сделку с Богом. Вы знаете, о чем я говорю. Дети молятся Богу и просят у него, чтобы он помог им сдать экзамен, и тогда они обещают ему совершить тот или иной хороший поступок. Бизнесмены просят Бога помочь им совершить ту или иную сделку, тогда они пожертвуют энную денежную сумму на нужды церкви.

Он говорил просто, с юмором, с пониманием того, что человек слаб. Давал понять, что и он грешник, который не может сравниться с тем умирающим мальчиком в его любви к Богу.

— Но мы должны стараться изо всех сил любить нашего Бога.

Заканчивая выступление, он устремлял свой проникающий взор прямо в сердца и души телезрителей:

— Я буду молиться о том, чтобы на вас снизошла благодать Божья. Я прошу вас молиться за меня. Спасибо вам, и да благословит вас Господь.

Красивое, загадочное лицо монсиньора О’Брайна исчезало с экрана.

У него были коммерческие спонсоры. Одна минута рекламы на его программе ценилась так же, как на самых популярных развлекательных программах.

О чем бы он ни говорил — о помощи миссионеров, о деньгах, в которых нуждаются монахини, преподающие в школах, или о малоимущих молодых священниках, все это находило самый живой отклик по всей стране, и тотчас же начинался сбор средств.

Знакомства с ним искали протестанты и евреи. Он не был отцом Кофлином, который проповедовал насилие и ненависть. Он был настоящим американцем, и поэтому богатые люди охотно давали ему чеки.

Вскоре режиссером программы стал человек, назначенный церковью.

Фильмы Уилли Писса, которые становились все более экспериментальными и неприличными, были наконец запрещены комитетом по нравственности. Он дал согласие на экспорт своих картин в Европу, где нравы более свободны.

Уилли стал появляться на вечеринках вместе с молодой девушкой ирландского происхождения по имени Эллен Макдугал. Ей было восемнадцать лет. У нее черные волосы, голубые глаза и мелодичный, приятный голос. Она была стройна, грациозна и умна, а также глубоко религиозна. Так случилось, что съемочная группа из Голливуда снимала достопримечательности Дублина, где жила Эллен, которая только что победила в конкурсе красоты, организованном ирландской компанией по производству пива. В рекламных целях ребята из Голливуда пожертвовали компании пятьсот фунтов стерлингов, а девушке вручили деньги на поездку в Голливуд, где в виде приза ей предстояло сниматься в кино.

Весьма неохотно родители разрешили девушке отправиться на поиски ее мечты. Приехав в Америку, она остановилась у дальних родственников. Ее молодая тетя сопровождала Эллен по всей Америке, и они вдвоем пробовали сниматься в кино. Однако к этому времени кинокомпания, которая пригласила Эллен, разорилась, и некому было оплачивать ее поездку назад, на родину.

Она осталась в Голливуде и, чтобы успокоить свою тетю, сказала ей, что нашла работу в качестве секретаря-машинистки в одном агентстве. Тетя вернулась в Бронкс, уверенная в том, что с девушкой все в порядке.

Уилли познакомился с Эллен Макдугал, когда подыскивал детей, умеющих петь и танцевать, для своей телепрограммы, которая все еще приносила большие деньги.

Эллен привлекала его своей необычностью. Это была настоящая, идеальная девушка из хорошей книжки — умная и девственная. К ней еще никто не прикасался, и Уилли тщательно оберегал и воспитывал ее. Впервые в жизни он с удовольствием ходил на свидания.

Уилли стал приводить ее в киностудию и показывать, как снимаются фильмы и телепрограммы. Показал ей достопримечательности Голливуда, доступные туристам и те, которые туристам никогда не показывали. Рассказывал истории, правдивые и вымышленные, о жизни известных кинозвезд. Он очаровывал ее, но даже не пытался соблазнить. Она с самого начала дала ему понять, что является доброй католичкой и ничего такого не позволит.

Впервые в жизни Уилли был по-настоящему влюблен. Он страстно хотел жениться на ней. Она отказалась от своей мечты стать актрисой. Уилли устроил ее на должность помощника режиссера в своей телепрограмме. Поначалу ей это нравилось. Она любила детей. И она любила Уилли.

Но было одно препятствие. Эллен Макдугал могла венчаться только в церкви. Уилли же годами не принимал причастие. К тому же его брачные узы с Марианой не были аннулированы церковью.

Уилли относился к церкви двойственно. Но он быстро нашел ключ к решению этого вопроса: надо отыскать какую-нибудь маленькую, неприметную церквушку, совершить в ней по-быстрому обряд покаяния и воскресным утром обвенчаться с Эллен.

Он уже забыл о порнофильме, который снимал когда-то, и о черной красивой девушке, и об окровавленной голове актера, игравшего главную роль. Это случилось так давно. В конце концов, не он же убивал их. Тут уж ничего не поделаешь, что произошло, то произошло. Но ведь именно благодаря этому порнофильму у него все так удачно сложилось в жизни.

Все очень просто, нужно забыть об этом. У него было о чем исповедоваться. Кто может узнать правду, и кого это вообще интересует? Только не какого-нибудь усталого мексиканского священника.

Бог знает об этом.

Нельзя было сказать с полной уверенностью, что Уилли верил в Бога. Он скорее боялся не верить в него. В конечном счете его воспитывали в католической вере. Исповедь, равно как и причастие, были для него самыми священными обрядами. Лучше уж избегать их, чем лгать.

Бог знает все.

Католик внутри Уилли не позволял ему сделать то, что хотел: принять причастие без исповеди. Он просто не мог сделать это.

Он выбрал себе исповедника, человека, который должен понять его.

Уилли подошел к Джину, когда тот только что закончил свое выступление по телевидению, и был в приподнятом настроении. Он хотел отделаться от Уилли.

— Послушай, я ведь не твой приходский священник. Я никого не исповедовал уже многие годы. Кроме того, мы же компаньоны.

Вот так. Не друзья, а компаньоны.

Уилли настаивал:

— Я хочу жениться на этой девушке, Джин. Она самое чистое и замечательное создание из всех, которых я знал. Она правоверная католичка, и я хочу быть достойным ее.

Джин изучающе посмотрел на своего собеседника. В нем была такая искренность и честность, что отказать оказалось трудно.

Джин согласился. Он погасил свет и сказал, чтобы их не беспокоили. Уилли настаивал:

— Прошу тебя, Джин, здесь и сейчас. Не дай мне изменить мое решение.

Они сидели в креслах, не глядя друг на друга, и молились.

Оба знали, что эта исповедь неизбежна.

Сначала он рассказал о женитьбе на Мариане. Их обвенчали в какой-то церквушке в Бронксе, а потом они уехали в Голливуд.

После того как Мариана подала на развод, живя в Мексике, он стал хлопотать об аннулировании их брака церковью.

— Но на каком основании, Уилли? Я слышал, что у вас был ребенок.

— Она была беременна, когда я женился на ней, отец. Она забеременела от другого человека. Я не спрашивал ее, кто этот человек. Я женился на ней из-за денег. Их дали мне люди, которых я не могу тут назвать. Я оказал им услугу, и они заплатили мне. Я никогда не прикасался к ней. У меня не было к ней никаких чувств. Я получил то, чего хотел. Потом она уехала в Мексику и вышла замуж за какого-то парня, от которого у нее родились дети. Ко мне это не имеет никакого отношения, так что, я считаю, моя просьба будет удовлетворена. Я никогда, никогда не прикасался к ней, отец.

— Ты воспользовался священным ритуалом венчания в своих корыстных целях. Ты хотел попасть в Голливуд и получить здесь работу?

— Я признаю это. Да, отец. Я грешен.

— Но ты понимаешь, что ты не можешь жениться на этой девушке, Эллен, пока все окончательно не прояснится. Это может занять много времени.

— Сколько бы ни заняло, я буду ждать. Она все понимает.

Затем Джин приложил ладони к глазам и спросил:

— Что-нибудь еще, сын мой?

И тогда Уилли рассказал ему о порнофильме. Спокойно говорил о том, как нашел девушку на роль героини и написал сценарий. Как снимал фильм, во время которого произошло настоящее убийство. За все это ему хорошо заплатили.

Джин отпрянул в ужасе:

— Уилли, неужели ты все время знал, что должно произойти убийство? Ты знал об этом, Уилли?

Уилли колебался. А потом решил признаться:

— Да, я знал. В том-то и была вся штука. Это была порнография высшего качества.

— Ты принимал участие в убийстве?

— Нет, я никого не убивал. Убивали эти арабы, которые финансировали съемки. Я только…

— Уилли, ты несешь ответственность за гибель этих людей и особенно за убийство девушки. Ты нанял ее. Ты знал, что ее убьют. Ты виновен в ее смерти. Ты знаешь об этом?

Уилли пожал плечами:

— Отец, я здесь на исповеди. Я глубоко презираю мои грехи. Я хочу свершить покаяние. Хочу стать добродетельным и вернуться в лоно церкви. Я хочу причастия с чистым сердцем.

Джин пристально посмотрел на него:

— Раскаиваешься ли ты в том, что совершил?

— Конечно, конечно раскаиваюсь. Потому-то я здесь. Я хочу вернуться к Богу.

Джин глубоко вздохнул и, наклонившись в сторону Уилли, заговорил, глядя ему прямо в глаза:

— Уилли, тебе надо обратиться к властям. Иди в полицию, расскажи им то, что рассказал мне. У тебя есть копия этого… фильма?

— Да, конечно, есть. Но что толку от всего этого? Я даже не знаю, где похоронены тела. Я…

— Уилли, тут вот в чем дело. Ты исповедуешься Богу и хочешь спасти свою душу. Но ты принимал участие в преступлении. Такое нельзя решать здесь, в этой комнате. Пока что я не могу отпустить тебе грехи. Ты знаешь об этом.

Уилли весь напрягся, его голос стал хриплым. Вместо красивого голливудского режиссера перед священником сидел дерзкий подросток из Бронкса.

— Но почему же нет, Джин? Какого черта? Ведь тебе же отпустили твои грехи, не так ли?

В темной комнате наступила мертвая тишина. Оба они вспомнили окровавленного человека, лежавшего на снегу.

— Уилли, мы не убивали Сташева. Это твой отец убил его. Мы же просто защищались, а потом убежали. После чего туда пришел твой отец.

— Мы, мальчики, и твоя маленькая кузина, Меган, которая теперь стала доктором, верно? Все вы преуспели в жизни, не так ли? Дэнни стал адвокатом, а теперь он еще и конгрессмен. Бен — большая шишка в Израиле. Я ведущий режиссер в Голливуде, передо мной прекрасное будущее. Ты держишь всю страну в своих руках. Черт, только твой братишка Чарли не сделал карьеры. Что ж, семье хватит и одного большого человека.

Он встал и уставился на Джина:

— Церковь заботится о тебе, Джин, а я хочу, чтобы ты позаботился обо мне. Хочу, чтобы ты отпустил мне мои грехи. Ты теперь самый известный священник в стране. И стал им благодаря мне, парень. Я сделал из тебя «телесвященника». До меня ты таскался по этим завтракам и обедам и собирал подачки, а я дал тебе всю страну и миллионы долларов.

Он заговорил тише, умоляюще:

— Джин, я хочу жениться на этой девушке. Я не хочу упустить свой шанс в жизни. Хочу обвенчаться с ней в церкви и обзавестись семьей. Ведь церковь дает грешнику шанс на исправление, не так ли? Здесь только ты и я, и ты — слуга Божий. Ну же, Джин, дай мне шанс.

Джип только покачал головой в ответ.

— Будь ты проклят, Джин. Тебе ведь отпустили твой грех, а ты не можешь отпустить мне мой. Черт, а как насчет того, что моего старика поджарили по твоей вине? Тебя спасли от смерти, чтобы ты стал священником. Джин, послушай. Ты лучше…

Джин сказал совершенно спокойным тихим голосом:

— Уилли, думаю, тебе лучше уйти. Я не могу отпустить тебе грехи. Но мне кажется, у тебя есть надежда, поскольку я вижу, что ты искренне хочешь вернуться в лоно церкви. Ты понимаешь, что притворяться здесь бесполезно. Но не раскаиваешься в том, что совершил. Уилли, ты можешь спасти свою душу, но сначала тебе нужно обратиться к властям, а потом идти на исповедь. Я ничего не могу сделать для тебя сейчас.

Уилли встал, начал мерить комнату шагами, потом остановился и сказал:

— Что ж, тогда я сделаю кое-что для тебя, Джин. Как ты считаешь, что подумают люди, когда узнают, что их любимый священник в молодости был подонком и убийцей?

Юджин, возвышаясь над Уилли, проговорил, сдерживая себя из последних сил:

— Убирайся отсюда, Уилли. Немедленно. Не хочу тебя больше слышать. Делай то, что считаешь необходимым, но не угрожай мне. Убирайся отсюда к черту.

Уилли ушел. Он был полон ненависти. Он ему это припомнит. Он чувствовал себя в опасности, хотя и знал, что Джин не раскроет его тайну. С этим делом можно подождать. Он все тщательно продумает и начнет действовать, когда наступит нужное время.

Уилли Пейсек с детства умел выжидать и мстить.

Эллен Макдугал смирилась с тем фактом, что не сможет быть обвенчана с Уилли Писсом в церкви, и вернулась в Дублин. Она отказалась от мечты стать кинозвездой. Ну что ж, она может петь и танцевать в местной церкви или даже дома, где вокруг нее будут ее родные и близкие. Она уже давно скучала по дому, по зеленым холмам и полям. Хватит с нее яркого солнца, бесплодных мечтаний и пустых обещаний.

Она поняла, что недостаточно тщеславна, чтобы добиться успеха в Голливуде.

Эллен представить себе не могла, как сильно он любит ее, но сама охладела к нему. Она очень хотела вернуться домой.

После того как она уехала, Уилли, разумеется нашел утешение в объятиях других женщин.

Его знаменитая детская телепрограмма, выходящая в эфир по субботам в утреннее время, стала причиной его падения и изгнания.

Мать одной двенадцатилетней девочки, участвовавшей в программе, киноактриса, смирившаяся с тем, что ее ребенок, возможно, достигнет того, чего не удалось достигнуть ей, переехала жить в дом Уилли в Беверли-Хилс. Вместе со своей дочерью.

Мать, стройная рыжеволосая женщина, полагала, что Уилли сдержит свое обещание и даст ей роль в своем новом фильме, который должен сниматься во Франции. Но ошиблась.

Она обратилась к одной из самых ядовитых журналисток в Голливуде, женщине, которая зарабатывала на жизнь большими скандалами. Актриса сказала ей, что ее обманули. Уилли Писс предложил поселиться ей в его доме, жить в отдельном крыле, где ее дочка могла заниматься пением и танцами, а также готовиться к поступлению в высшее учебное заведение. Ей все это казалось разумным предложением: ребенок мог нормально развиваться.

Но затем, продолжала она со слезами на глазах, он начал развращать ее дочь. Ребенок не сразу рассказал ей об этом. Она была запугана Уилли. Он был влиятельным человеком в киноиндустрии и мог испортить ей всю жизнь.

Но когда Уилли переключился на мать и залез к ней в постель без приглашения, девочка, вся в слезах, набросилась на него, стала бить его клюшкой для игры в гольф и кричать: «Ты изнасиловал меня, по я не позволю тебе насиловать мою маму».

Еще до того, как эта история была предана гласности, Уилли переехал в Париж, где снимался его новый фильм, и перевел в Европу основную часть своих сбережений. В швейцарском банке у него уже давно был открыт счет. Он не собирался возвращаться в США, где должен был предстать перед судом по обвинению в изнасиловании ребенка.

Что касается передачи Джина, то с ней было все в порядке. У нее сохранялся очень высокий рейтинг, и режиссером ее стал человек, бывший на хорошем счету у католической церкви.

Девочка, которая была звездой в детской передаче Уилли, стала, вместе с матерью, сниматься в дешевых порнофильмах. На самом деле ей не двенадцать, а восемнадцать лет. Ее матери около сорока, и в порноандустрии они стали известны как «горячие дамочки». Мама и дочка соглашались делать все что угодно, с кем угодно, вдвоем и по отдельности, если им только хорошо платили.

Дело по обвинению Уилли Писса было прекращено. Обе женщины таинственным образом получили откуда-то круглую сумму и заткнулись.

Когда Уилли Писс закончил снимать свой высокохудожественный фильм, он написал письмо монсиньору Юджину О’Брайну, выражая свое удовлетворение по поводу того, что это грязное дело прекращено.

Монсиньор не ответил на это письмо.

Сначала Меган была в недоумении: она не узнала голос по телефону, хотя имя ей было известно.

— Конечно же, Уилли. Но ты больше не Пейсек, а Писс? Верно?

Он был польщен:

— Слушай, я не думал, что знаешь об этом. Я работал в Европе два года, но теперь вернулся в Штаты. В гостях хорошо, а дома лучше.

Она попыталась представить себе сорокалетнего Уилли Пейсека. Но перед глазами был только маленький, косоглазый, суетливый мальчишка с нездоровым цветом лица. Он начал говорить о причине своего телефонного звонка.

— У меня с собой сценарий. Из-за это я и прибыл на Восточное побережье, хочу собрать денег для съемок нового фильма. Этот проект отличается от всех других, и я не хочу иметь дел с людьми из Голливуда. Это что-то вроде психологической драмы, Меган, поэтому я и звоню тебе. Я хочу быть уверенным в том, что там все правильно с психологической точки зрения. Прочитай сценарий, прежде чем я покажу его своим спонсорам. У тебя хорошая репутация, Меган, я видел пару твоих статей. Ты преподаешь, читаешь лекции и все такое. Я прав?

Она была удивлена. Откуда он, черт возьми, знает об этом? Да, у нее была некоторая репутация, но такая же, как и у любого другого трудолюбивого специалиста в области психиатрии.

— Итак, я хотел бы, чтобы ты прочла этот сценарий и сказала мне, что ты о нем думаешь.

Меган протестовала. Она не разбиралась в сценариях. Она не была экспертом в области психологических драм. Он определенно должен знать людей, которые занимаются этим на профессиональном уровне.

— Да, но видишь ли, — сказал он, — когда я плачу за мнение профессионала, я получаю оплаченное мнение, понимаешь? Ты идеально подходишь мне в данной ситуации. У тебя должен быть свежий взгляд на вещи, не то что у этих голливудских умников. Меган, сделай это, пожалуйста, для меня.

Потом он добавил, как бы открывая секрет, имеющий для нее особое значение:

— Это об отношениях отца с сыном.

Она согласилась прочитать из чистого любопытства. На ста страницах рассказывалось о том, как отец и сын занимались грабительством, состоя в одной банде. У сына был пистолет, но он обещал не пускать его в ход. Он носил его с собой просто на всякий случай. Однажды они решили ограбить ювелирный магазин. Ночь. Возле магазина — никого. Но как только они собрались проникнуть в магазин, неожиданно появляется человек, прогуливающий свою собаку. Начинается драка. Отец вырывает пистолет из руки сына. Дерется с незнакомцем. Раздается выстрел. Прохожий падает. Он смертельно ранен. Его собака жалобно воет над ним. Сын берет из рук отца пистолет и говорит ему, чтобы бежал домой. Говорит отцу, что он сам обо всем позаботится.

Когда отец уходит, сын вдруг видит, что незнакомец еще жив. Он стреляет ему в голову, а затем убивает лающую собаку. Бросает пистолет и исчезает с места преступления.

Через какое-то время полиция арестовывает отца: кто-то позвонил и донес на него. На пистолете отпечатки его пальцев. Сын был в перчатках. Отца судят и приговаривают к казни на электрическом стуле. Он верит, что совершил преступление и убил человека. Признается в том, что виновен и проводит свои последние дни в молитвах к Богу. Он готов принять смерть. В ночь перед казнью в камеру к нему приходит сын. В необычайно драматической сцене сын рассказывает отцу, что не только застрелил человека, который был контужен, но и донес на отца полиции, радуясь тому, что его судили и приговорили к смертной казни.

Отец, который до этого времени держался весьма стойко, теряет контроль над собой, начинает кричать, нападает на сына и рыдает, когда в камеру врываются удивленные охранники, чтобы успокоить его и спасти сына.

Фильм кончается торжеством сына, который разом свел с отцом все счеты.

Меган дочитала сценарий и содрогнулась. Она думала об Уилли. Об его отце. Случилось ли в жизни нечто похожее на описанное в сценарии? Или это только фантазии мальчика, который ненавидел в детстве отца? В любом случае она испытывала восхищение перед проницательностью Уилли Пейсека, сочинившего эту историю.

Он настоял на том, чтобы они встретились в очень дорогом ресторане, расположенном в черте города. Она может взять с собой мужа, если хочет. Он хотел бы познакомиться с известным иллюстратором детских книг. Но Меган не видела ничего необычного в том, что женщина идет в ресторан ужинать с мужчиной. Такая встреча не была бы интересна ее мужу. У нее и Майка свои профессиональные интересы.

Он был похож, как и говорил ей Джин, на Алана Лэдда. Он был больше Аланом Лэддом, чем сам Алан. Она видела, как на него смотрят и перешептываются люди. Он или не он? Все это было как-то странно. Уилли был похож на киноактера, говорил как образованный человек. Когда он стоял, то был на пару дюймов выше, чем Меган. И он так самоуверен. Костюм на нем, несомненно, очень дорогой. Галстук шелковый, часы золотые. Он улыбнулся, обнажив ряд сверкающих белых зубов.

— Ты не узнала меня, верно? Ну признайся, что не узнала.

Меган кивнула:

— Признаюсь. Я никогда бы не узнала тебя, если бы встретила на улице.

— А я узнал бы тебя. Некоторые люди никогда не меняются. Те же рыжие волосы, те же веснушки, те же… — он осекся.

— Да. Все та же увечная нога. Все в порядке, Уилли. Я к ней уже привыкла.

— Но ты уже не хромаешь, как прежде. Возможно ли какое-то улучшение в твоем случае?

Меган не хотела говорить на эту тему.

— Просто у меня новый корсет.

Улыбающийся метрдотель, знавший Уилли, провел их к столику в углу, где Уилли усадил Меган на стул напротив себя.

Она без смущения смотрела на него и улыбалась:

— Боже, это невероятно.

— Да, принимая во внимание то, что они не очень-то со мной и возились.

— Нет, я не это имела в виду, Уилли. Но, Боже, ты действительно хорошо выглядишь. Ты выглядишь счастливым человеком. Ты счастлив, Уилли?

— Слушай, у меня есть все, — сказал он, держась непринужденно. — Я попал в историю с этой глупой бабой и ее лживой дочкой, но теперь дело прекращено, все улажено. Ты слышала? Об этом писали в газетах.

Она кивнула.

— У меня теперь собственная кинокомпания и так много проектов, что я даже не знаю, за какой браться. Можно мне сделать заказ и за себя, и за тебя? Я уже был здесь несколько раз и знаю их кухню.

Меган поняла, что это важно для него. Она поблагодарила его. Ее не интересовала еда, она была восхищена Уилли.

Да, он был дважды женат, не считая первый опыт семейной жизни с этой, ну, как там ее звали, ты должна была ее знать. У него два ребенка, соответственно от первого и второго брака. Сейчас у него есть замечательная девушка. Больше он жениться не собирается. Он верит в то, что от жизни нужно брать все, потому что она не вечна. Правильно?

— Слушай, а ребята с авеню Рай все добились успехов в жизни. Не так ли?

— Черт, возьми Дэнни Данжело. Этот сын сапожника стал сенатором от штата Нью-Йорк. Может, он станет первым итальянцем в истории США, которого выберут в президенты. У него отличная биография — герой войны, помощник прокурора, конгрессмен. Женат на красавице, дочке богатого итальянца. У него три дочери.

Меган была удивлена. Откуда он все это знает?

— Ты определенно знаешь чертовски много о Дэнни.

— Я слежу за теми людьми, — улыбнулся Уилли, — которые интересуют меня. Особенно за теми, с кем вместе рос. Ведь немногим довелось расти с человеком, который, возможно, станет президентом. А возьми Бена. Бена Херскеля. Еще один смышленый парень с авеню Рай. Не знаю, правда, как он там после того, как был ранен при взрыве бомбы.

— У Бена все нормально.

Казалось, Уилли обо всех знает все.

— Он — член израильского парламента, не так ли? Он на правильном пути. У него есть мозги, поэтому ему руки и ноги не очень-то нужны. Черт, было бы здорово, если бы однажды Дэнни стал президентом США, а Бен — премьер-министром Израиля.

— Да, все мы достигли чего-то в жизни. Но ты, Уилли, достиг успеха.

Но он не сообщил ей всего.

— А твой кузен Джин. Опять в Риме, не так ли?

Возможно, скоро станет епископом. И, чем черт не шутит, может стать кардиналом. Или первым американцем, который будет избран папой. Неплохо для пария из Бронкса? — он ковырялся вилкой в практически пустой тарелке. — И конечно же ты преуспела тоже, Меган. Ты ведь не просто врач, ты психиатр. Это необычно для девушки из нашего района.

Он замолчал, как бы размышляя, стоит ли задавать ей следующий вопрос.

— Как ты считаешь, Меган, смогла бы ты поступить в колледж и все такое, если бы не заболела полиомиелитом? Может быть, не случись этой болезни, ты просто выскочила бы замуж прямо после окончания школы, как это сделала твоя подружка Пэтси? И вела бы обычный образ жизни, как все девочки, с которыми ты росла.

— Кто знает, как сложилась бы моя судьба. Не мы это решаем, не так ли? А ты не теряешь нас из виду, Уилли. Я удивлена, что ты так много знаешь о моей работе.

— О, я же читаю журналы. Стараюсь быть информированным человеком. Забавно, что только Чарли из всей компании оказался неудачником. Пожарный. Бог ты мой. Недалеко он ушел от своего отца.

— Ничего подобного, — сказала Меган с холодком, — ведь Чарли лейтенант. Он счастлив со своей женой и имеет трех замечательных малышей, которые его обожают. Он самый счастливый и довольный жизнью человек из всех, кого я знаю. Как ты можешь называть его неудачником?

— Я просто сравниваю его с другими ребятами с авеню Рай.

Меган приложила усилие, чтобы расслабиться и улыбнуться.

— Взгляни на себя, Уилли. Ты был сыном дворника, а стал известным кинорежиссером и богатым человеком. Но почему ты не снимаешься в кино?

Уилли осклабился в какой-то волчьей улыбке:

— Разве мы не разыгрываем роли в жизни, Меган?

Она отвечала уклончиво:

— В какой-то степени.

— Да, — сказал он тихо, направляя разговор в нужное ему русло. — У нас была отличная компания на Рай-авеню. — Он помолчал немного, как бы колеблясь, стоит ли спрашивать. Затем сказал:

— Ты когда-нибудь думаешь о том вечере, Меган? На Змей-горе?

Меган отпила из своего бокала, в котором было белое вино, поставила его на стол и вытерла губы салфеткой:

— Что это был за вечер, Уилли?

— Ах, вот так. Что ж, пусть будет так, — он решил не тревожить прошлое и вернуться в настоящее. — Теперь скажи мне, что ты думаешь о сценарии?

Она ответила, что раньше ей никогда не приходилось читать сценарии, поэтому поначалу было нелегко. Но вскоре она начала представлять себе все эти эпизоды, как в кино. Очень впечатляющая вещь. Да, психологически все верно. Действия сына по отношению к отцу соответствуют мифологическому стереотипу.

Уилли просиял:

— Великолепно. Я польщен, Меган. Я очень благодарен тебе. Теперь вот еще о чем хотел бы попросить тебя. Пожалуйста, запиши все, что ты думаешь по этому поводу, мне очень важно твое мнение как психиатра…

Меган резко прервала его:

— Подожди, Уилли. Я сказала, что прочту сценарий и поговорю о нем с тобой. Точка. Я психиатр и не хочу заниматься тем, в чем ничего не смыслю.

Он щелкнул пальцами:

— Но это же так легко, Меган. Напиши коротенькое письмо. Я просто покажу его своим спонсорам, чтобы они убедились, что с психологической точки зрения там все нормально…

— Уилли, я не буду этого делать. Черт, любой человек на Западном побережье смог бы написать тебе такое письмо.

Впервые он понизил голос и заговорил так, как говорят уличные мальчишки:

— Да, у меня много знакомых людей. Много разных источников информации. Ты становишься известной, Меган. Не скромничай. Я думаю, скоро ты станешь самой значительной женщиной-психиатром в стране. Слушай, я хочу получить от тебя то, что мне не могут дать эти подпевалы на Западном побережье. Меган, послушай, сделай это для меня, и ты не пожалеешь. У меня полно знакомых кинозвезд и всяких знаменитостей, которые просто сходят с ума, приезжая на восток, и не могут обходиться без психиатра, а их психиатры находятся в Лос-Анджелесе. Они готовы платить деньги тому, кто просто побеседует с ними пятьдесят минут в день и заверит их в том, что они по-прежнему, красивы и желанны, талантливы и необходимы зрителям. У тебя же есть диплом. Я буду снабжать тебя пациентами, с помощью которых ты удвоишь или даже утроишь свои доходы. Эти психи очень щедры. Ты будешь иметь золотые горы, Меган.

— Уилли, ты, кажется, не понимаешь меня. Я не продаюсь. Спасибо за то, что ты ценишь мое мнение. Я высказала тебе, что думаю о твоей рукописи. У меня хватает клиентов, кроме того, я читаю лекции и пишу статьи. Вот так. Большое спасибо за предложение, но я не могу его принять.

Вдруг она увидела перед собой не холеного красавца, а того самого уродливого Уилли Пейсека с авеню Рай — сердитое лицо, сгорбленные плечи, грубая речь.

— Я прошу тебя оказать мне услугу, Меган. Во имя старой дружбы.

Она покачала головой:

— Мы никогда не были друзьями, Уилли. И я тебе уже все сказала, так что — отстань.

На его лице появилась горькая гримаса:

— Ты такая же, как и раньше, Меган. Почему, черт возьми, ты считаешь, что ты лучше меня? Потому что ты доктор? Или потому, что у твоего старика есть связи? Слушай, ты по-прежнему всего лишь калека, которую все жалеют. Я тебя попросил не о таком уж большом одолжении, но ты отвергла его, только потому, что тебе нравится издеваться надо мной, не так ли? Так вот, у меня хорошая память. Я знаю все о твоих друзьях, приятелях и родственниках. У меня на каждого из вас заведено дело. Я просил тебя оказать мне услугу и предлагал помочь тебе за это. Я мог бы здорово помочь тебе. Ну что ж, калека, так ты поступаешь со старыми знакомыми? Думаю, твоему мужу не поправится, когда он узнает, что его жена…

Меган встала. Она злилась на себя за свой физический недостаток. Голосом двенадцатилетней девочки она вдруг, неожиданно для себя самой, громко крикнула:

— Уилли, пошел ты на хер!

С каким-то тайным удовольствием он смотрел, как она с трудом покидает ресторан.

— Подожди, когда-нибудь я с тобой рассчитаюсь, — прошептал он, — когда-нибудь я со всеми вами рассчитаюсь, ублюдки.

Через несколько лет во Франции вышел его фильм «Темная ночь», который сразу же стал очень популярен и завоевал множество призов на различных кинофестивалях. Фильм стал шедевром, классикой.

В последний раз Меган виделась с Пэтси Вагнер во время ее бракосочетания, около двадцати лет назад. Телефонный звонок рано утром удивил Меган, и дело было не только в словах Пэтси, но и в ее голосе, который звучал очень возбужденно:

— О, я боялась, что ты забыла меня. Не знаю почему, но в последнее время я постоянно думаю о тебе… о нас. Я буду в Манхэттене сегодня ближе к полудню и хочу заглянуть в Гринич-Виллидж. Я никогда не бывала там и думала, что это просто заповедный уголок для туристов. Не предполагала, что там можно жить.

Последовало молчание, а потом голос зазвучал более напряженно:

— Меган, мы бы не могли сегодня вместе пообедать? Или просто встретиться и провести вместе около часа? А, Меган?

Внешне она мало изменилась за это время. Была все той же худощавой, симпатичной, черноглазой, стройной и жилистой Пэтси, какой Меган знала ее в прежние дни.

Но Меган ничего не знала о жизни бывшей подруги.

Пэтси окинула взглядом комнату, обратила внимание на стопку журналов и книг, на картины. Определенно обстановка была не та, к которой она привыкла.

Она ухмыльнулась и сказала:

— Ну и беспорядок же у тебя.

Но тут же приложила ладонь ко рту и стала извиняться:

— О, Боже, Меган, извини меня. Я не совсем в норме. Я болтаю лишнее.

Меган сказала спокойным голосом:

— Но ведь это очень уютная комната, ты не находишь?

Пэтси осмотрелась и упала в кресло, прижав к телу огромную подушку.

— Да, здесь так уютно. Так… спокойно. Неформально. Боже, у меня в доме такой идеальный порядок. Даже в детской.

— Ты сказала, что здесь спокойно?

— Послушай, Меган, не надо вести себя со мной как психиатр с пациентом.

— Но ведь я психиатр. Хорошо, ты права. Здесь я не на работе.

Она протянула Пэтси одну из последних книг Майка:

— Узнаешь?

— Да, конечно. Это Майк Келли. Он делает замечательные книги. Они такие забавные и человечные. Мои дети выросли на них. Ты знаешь его? Он что, твой пациент?

Меган улыбнулась:

— Он мой муж. У него здесь мастерская наверху, а это мой кабинет. Все остальное — наш дом.

Пэтси была удивлена:

— Ты замужем? Но… в телефонной книге ты значишься как доктор Маги.

— Я начала работать врачом еще до того, как вышла замуж, и поэтому сохранила свою девичью фамилию, к которой уже привыкли мои пациенты. Вообще-то я миссис Келли. У нас есть сын, Джордан. Ему уже почти десять лет, — она машинально прикоснулась к своей ноге. — А ты думала, что калека Меган никогда не выйдет замуж?

— О, Меган. Я никогда тебя так не называла. Нет. Просто непонятно, как ты можешь сохранять свою девичью фамилию. Разве Майк, твой муж, не возражает? У тебя своя личная жизнь? Я хочу сказать, что ты ведь знаменита. Пишешь статьи и читаешь лекции. Каким образом тебе так повезло?

Меган внимательно посмотрела на Пэтси, пытаясь ее понять.

— Разве Майк может что-то разрешать или запрещать мне? Мы взрослые люди.

— Но кто ведет хозяйство в доме? Готовит обед, стирает белье, смотрит за ребенком?

— К нам приходит уборщица один раз в неделю. Вполне надежная женщина. Мы с мужем поочередно присматриваем за Джорданом. Что касается обедов, то должна признаться тебе, что Майк готовит гораздо лучше, чем я. Кроме того, кругом полно ресторанов с разнообразной едой. Что с тобой? Ты, кажется, в замешательстве?

— Все это очень не похоже на мою жизнь. Многие из твоих статей, которые я читала в журналах, очень интересные.

С недавних пор Меган стала публиковать свои статьи в популярных журналах, а не только в медицинских. Она хотела, чтобы как можно больше людей познакомились с ее мыслями. Хотела дать понять женщинам, что времена меняются и пора им стать взрослыми людьми. У них есть право на свой мир и равноправие с мужчинами.

— Но я не знаю таких женщин, которые бы жили так, как ты рекомендуешь. Чтобы они, после того как их дети становятся взрослыми, шли бы учиться в колледж и занимались бы своей личной карьерой. По крайней мере, в пригороде, где мы живем, такого нет.

— Что ж, я полагаю, что пригородная жизнь довольно консервативна. Глядя на тебя, я сказала бы, что ты играешь в теннис три раза в неделю и всех обыгрываешь.

Пэтси улыбнулась горько:

— С женщинами мне неинтересно, а мужчины играть со мной не хотят, потому что считают ниже своего достоинства проигрывать женщине. Мы все, кто живет в нашем районе, стройные, ухоженные, мы носим модную одежду и развлекаемся как хотим. У нас отличные дети, все вроде бы нормально. Не думаю, что наша жизнь как-то отличается от городской. Ты, наверно, точно так же ухаживаешь за ребенком, как и я за своими.

Меган покачала головой:

— Он у нас городской ребенок. Кажется, счастлив. Хорошо учится в школе, занимается спортом. Но в частной школе, куда мы его отдали, не царит дух соревнования.

— Ах, что за слово — соревнование. Боже, мы постоянно соревнуемся между собой в этом мире. Однако стараемся скрывать это. Только как бы невзначай упоминаем в разговоре, что нашего мужа повысили на службе, что мы купили новый автомобиль. Но я скажу тебе наш самый грязный секрет — мы радуемся, когда нашим лучшим друзьям не везет. Мило, не так ли?

— Другими словами, жизнь слишком коротка и нужно прожить ее так, чтобы получить от нее все. Правильно?

Пэтси опять прижала к себе подушку. Меган внимательно смотрела на свою старую подружку, вспоминая, какой энергичной, решительной и смелой девочкой та когда-то была.

— Пэтси, ты чем-то озабочена. Возможно, тебе нужна помощь. Мы все в ней нуждаемся время от времени. Ты так напряжена. Лечишься где-нибудь?

— Да, я лечилась. Ходила на прием к этому старичку, в кабинете у которого висит портрет Фрейда и смотрит тебе прямо в душу. Это после рождения моего третьего ребенка. Я постоянно чувствовала усталость. Была как в оковах. Знаешь, о чем спросил меня этот сукин сын? Спросил, чего я хочу от жизни. Он сказал, что у меня есть все, и что мне могла бы позавидовать любая женщина в мире. Есть муж, который усердно трудится и снабжает меня всем необходимым. Красивый дом, симпатичные, здоровые детишки, милые друзья. Чего еще может желать женщина? Я ответила, что не знаю. Я подумала о том, что, может стоит поступить на какие-нибудь вечерние курсы и потом подыскать себе какую-то работу? Начать собственное дело? Знаешь, что он спросил у меня? Хочу ли я ходить в штанах. Может быть, мой муж хочет носить юбку, готовить и смотреть за детьми? Он сказал, чтобы я поменьше думала о себе и больше заботилась бы о муже и детях. Это приносит женщине самое большое удовлетворение в жизни. И посоветовал мне иногда покупать новое платье, делать прическу и обращаться к мужу с просьбой отвести меня в какой-нибудь роскошный отель, где мы с ним могли бы играть роль любовников. Это разнообразия ради. А если мне уж совсем не сидится дома, то я могу нанять няню для ухода за детьми и немного подрабатывать в больнице. Точка. На этом лечение закончилось.

Меган выругалась вполголоса. Казалось, ее слова шокировали Пэтси.

— Чертов сукин сын. Это не лечение. Он просто промыл тебе мозги. Это мужская пропаганда в чистом виде. Я знаю хороших врачей-женщин, Пэтси. Особенно одна из них подошла бы тебе…

— Забудь об этом. Не это мне нужно. Не из-за этого я пришла сюда.

— Хорошо, Пэтси, Скажи, зачем ты пришла.

— Я хочу сделать аборт.

— Аборт? Пэтси, тут я ничем не могу помочь. Я не… я психиатр, и в любом случае…

— Ты врач, ты знаешь врачей, которые…

— Ради Бога, Пэтси. Аборты запрещены законом. Ты же знаешь о том, как можно избежать беременности. У тебя уже пятеро детей, так какого же черта ты…

— Я пробовала, но мой муж, Рэнди, он насилует меня. Мы с ним дрались. Он здоровый мужик, а я уже не та, что была раньше. Он силой овладел мной. У меня было такое ощущение, что меня насиловал посторонний человек. Он и раньше это делал. Вот почему я здесь.

Меган сказала:

— Он изнасиловал тебя. Ну и что?

— Я не хочу этого ребенка. Я хочу сделать аборт.

— У тебя разве нет знакомого врача, которому ты могла бы довериться?

— Мой врач — муж одной моей подруги.

Меган подошла к своему столу, потом задумчиво посмотрела на Пэтси.

— Скажи мне одну вещь, это постоянно не давало мне покоя. Когда нам было по четырнадцать лет, и я выписалась из больницы, почему ты тогда бросила меня? Ведь тогда мне нужен был друг, как никогда в жизни.

Пэтси пожала плечами:

— Меган, не надо. Мне было пятнадцать лет. Мои подружки говорили мне: а что скажут мальчишки, если увидят в нашей компании эту калеку? Я думаю, в этом возрасте все дети жестокие.

Она закрыла лицо подушкой, потом отбросила ее в сторону.

— Ты думаешь, я не понимаю, что поступила плохо? Мы были так откровенны с тобой, никакой лжи. У меня никогда больше не было в жизни такой подруги. Ты видишь, во что я превратилась. Я — жалкая тень прежней Пэтси.

А затем внезапно Пэтси улыбнулась. Теплой и такой знакомой улыбкой. Вскоре она уже смеялась. Вскочила и бросила в Меган подушкой.

— Боже, Меган, чуть не забыла. Все-таки одну свою мечту я осуществила.

Меган рада была видеть такую перемену.

— Что же это, Пэтси, скажи мне?

Пэтси упала на диван и закинула ноги на кофейный столик.

— Я научилась летать на самолете. Рэнди думал, что я хожу учиться готовить китайскую пищу, но я его дурила. Одна моя подруга давала мне рецепты китайской кухни. Меган, я, летала.

— Расскажи мне об этом.

Глаза Пэтси загорелись, ее лицо оживилось.

— Это была свобода. Парить в воздухе над землей и управлять самолетом. Смотреть вниз… О Боже, Меган, я чувствовала себя снова ребенком. Это было как сон.

— А что случилось потом? Ты получила пилотские права?

— Рэнди обо всем узнал. Он сходил с ума. Говорил мне, что я потеряла рассудок. Что, если бы… Что я подвергаю свою жизнь опасности, — она пожала плечами. — Я так и не имею пилотские права. Но почти что получила их.

— Сколько занятий тебе оставалось посетить?

— О, я все помню и сейчас. Я бы могла сесть в самолет и полететь. Боже, какое это великолепное чувство.

— Пусть оно всегда будет с тобой. Почаще вспоминай об этом, Пэтси. «Бесподобная Пэтси» летит в небесах.

Пэтси улыбнулась.

— Черт возьми, ты помнишь — «бесподобная Пэтси», «великолепная Меган». Мы все тогда были великолепны.

Меган написала ей фамилию доктора, к которому она могла обратиться.

— Хорошо. Слушай, я позвоню сегодня этому мужику, а ты позвони ему завтра утром. А на каком ты месяце?

— Уже пять, детка.

Меган скомкала бумажку с фамилией врача.

— Пэтси, уже слишком поздно. Почему, черт возьми, ты не пришла раньше? Теперь уже ничего нельзя сделать.

— Надо что-то придумать.

— Пэтси, но ребенок уже сформировался. Никто из тех врачей, которых я знаю, не будет…

Пэтси встала. Казалось, к ней вновь вернулась решимость:

— Спасибо, Меган. Что ж, ничего не поделаешь.

— Пэтси, тебе необходимо изменить свою жизнь. После того как у тебя родится ребенок, позвони мне. Тебе нужна помощь, и ты ее получишь. Честное слово. Боже, тебе еще только сорок лет. У тебя все впереди, Я обещаю, что твоя жизнь станет лучше.

Пэтси окинула взглядом комнату, потом опять посмотрела на Меган.

— Ты сильный человек, Меган. Ты сама распорядилась своей жизнью. Что ж, не всякий может, Меган Маги. Несмотря на свои болезни, ты достигла всего, чего хотела, — внезапно она обняла Меган. — Я любила тебя, Меган. Я любила нас обеих. Мы были такие невинные. Но были девочками, которые должны бы родиться мальчиками. Что ж, рада была повидать тебя, Меган.

Пэтси отстранилась и посмотрела на Меган так, будто хотела навсегда запомнить ее лицо. Меган испугалась, и Пэтси почувствовала это. Она улыбнулась:

— Слушай, я всегда рожала детей легко. Этого тоже рожу легко и быстро. Не беспокойся. А потом, через какое-то время, я все-таки начну летать на самолете. Обещаю тебе, Меган. Я получу пилотские права, и мы полетим вместе. Только ты и я. Нам опять будет по двенадцать лет.

На секунду Меган увидела перед собой юную Пэтси. Она увидела их обоих, молодых и веселых, храбрых и сумасшедших.

— Я уверена, что это обещание ты сдержишь, девчонка, — сказала она.

После того как Пэтси ушла, пообещав обязательно звонить и не пропадать, Меган начала готовиться к лекции, которую должна была прочитать в Нью-Йоркском университете.

Она задумалась. Нет, она могла вообразить себя двенадцатилетней только на секунду. Но ей бы вернуть прошлое и вновь строить планы вместе с Пэтси.

В своей жизни она уже ничего не могла изменить.

Где-то после шести часов, в перерыве между лекциями, Меган зашла в свой маленький кабинет, чтобы выпить кофе. Там ее ждала записка — нужно позвонить отцу. Боже, неужели она опять забыла, что у матери день рождения?

Отец говорил тихим и спокойным голосом:

— Они позвонили мне, потому что в ее записке были твои имя и фамилия. Они знали, что ты моя дочь.

Пэтси Вагнер Фентон вышла из дома Меган в Гринич-Виллидже, поймала такси и доехала до Эмпайр Стейт Билдинга.[15] На лифте поднялась на семьдесят четвертый этаж. Она спрятала записку, адресованную, доктору Меган Маги, в свою туфлю.

Затем открыла окно в конце коридора и прыгнула вниз. Она упала на Тридцать четвертой улице, рядом с Пятой авеню, чуть не угодив в двух туристов из штата Айова, которые собирались осмотреть Эмпайр Стейт Билдинг.

В записке, адресованной Меган, были следующие слова: «Бесподобная Пэтси решила летать без тебя. Прощай, великолепная Меган».

Майк держал Меган в своих объятиях. Она говорила:

— Боже, я не должна была отпускать ее. Я хотела верить в то, что у нее все будет нормально, что она родит ребенка, а потом придет ко мне, и я найду ей подходящего врача.

— Меган, ты не должна винить себя. Пэтси — взрослый человек.

— Но она обратилась ко мне и…

— Чудес не бывает. Ей нужно было лечиться. Ты же врач и прекрасно это понимаешь.

— Но мне так тяжело…

— Поэтому-то я и пришел, рыжая. Чтобы облегчить твои страдания.

— Но я должна была остановить ее. Должна была…

Майк приложил пальцы к ее губам:

— Должна была, должна была. Рыжая, твоя подружка Пэтси умерла давным-давно. Тебя навестила пожилая незнакомая женщина.

— Но почему же мне так тяжело? Мне кажется, я нашла Пэтси и потеряла ее вновь. И почему я должна верить в то, что ты говоришь?

— Потому что я долгое время был учителем, рыжая. А еще потому, что я сочиняю истории, в которых все кончается хорошо. Так что доверься мне, девочка. Хорошо?

Майк держал ее в своих объятиях.

Проведя некоторое время в Ватикане, Юджин понял, что там у него по-прежнему есть как друзья, так и враги. Вскоре он был назначен на должность помощника кардинала города Нью-Йорка. Собор св. Патрика, где находилась резиденция кардинала, назывался «дом власти», потому что «хозяин» пользовался огромной популярностью в стране и оказывал большое влияние на политическую и общественную жизнь.

В Риме Джина произвели в епископы. Он имел частную аудиенцию у престарелого папы Иоанна Двадцать третьего. Они говорили на итальянском, и Джин сразу же обнаружил, что этот дедушка весьма умен и проницателен. Обитатели Ватикана недооценивали его. Они думали, что семидесятисемилетний папа не проживет и года после его избрания. Его и выбрали-то из тактических соображений, чтобы дать время на перегруппировку различным фракциям. А уж потом был бы избран тот папа, которого здесь действительно хотели.

Джин был удивлен тому, как много папа знал о нем. Он читал записи телевыступлений Джина, знал его биографию. Он спросил его, когда тот был наиболее счастлив в своей работе священником. Не колеблясь ни минуты, Джин ответил, что во время пребывания в лепрозории.

Папа улыбнулся. Он был удовлетворен ответом.

— Да, — сказал он Джину, — хорошо быть среди божьих людей. Я чувствовал себя наиболее счастливым в мою бытность приходским священником. Но где бы мы ни были, — он окинул взглядом свой обширный кабинет, — на все воля божья, сын мой. Везде мы должны служить Богу.

Холодок прошел по спине Джина. Он почувствовал, что сейчас папа готовит его к новому назначению.

После встречи с папой Джина проводили к кардиналу Капарини, который давно уже наблюдал за деятельностью Джина и был им доволен.

— В Нью-Йорке ведь живет ваша семья. Пусть они порадуются за такого молодого епископа.

Джин напрягся.

— Моя семья всегда будет рядом со мной, где бы я ни жил. Но, ваше преосвященство, вы же знаете, что я не могу служить при кардинале Нью-Йорка, который считает себя американским папой.

Он не мог опасаться за свои слова, разговаривая с кардиналом Капарини. И при Пии Двенадцатом, и при Павле Шестом он был в оппозиции к кардиналу города Нью-Йорка.

— Сын мой, на это есть свои причины. Ведь он, в конце концов, возглавляет общество по распространению истинной веры. Вы не первый, кто жалуется на то, что деньги общества расходуются не там, где нужно. Теперь вы будете там. Будете, так сказать, вести бухгалтерию.

— Вы думаете, что я буду иметь возможность следить за тем, как расходуются деньги?

— Вы станете наблюдать за тем, что там происходит. Но, Джин, есть и еще более основательные причины. Мы, те, кто любит и уважает вас, хотим, чтобы вы были на своем месте. В конце концов, ведь этот кардинал, хотя и считает себя бессмертным, не вечен. И нам известно, что папа невзлюбил его за его позицию по отношению к войне во Вьетнаме. Господи, эти коммунисты. Вас, американцев, пугает одно это слово. А мы в Италии живем с ними бок о бок. Кроме того, кардинал стремительно теряет свое влияние и власть. Он перестал быть политической фигурой, которой когда-то стал. Вы знаете нашего папу: он злопамятен. А этот кардинал когда-то в прошлом называл его крестьянином. Он насмехался над папой и унижал его. В Ватикане кардинал более не приветствуется, все его сторонники здесь устранены.

— Но его преемник уже известен, ваше преосвященство.

— Его наследник, безусловно, достойный человек. Он отличается от кардинала во всем. Но не все знают, что он серьезно болен. Сменив кардинала, он прослужит несколько лет, если здоровье ему позволит. Но что такое несколько лет по сравнению с вечной церковью? В один прекрасный день, Джин, вы станете кардиналом.

Холодок прошел по спине Джина. На минуту он испытал то, что не испытывал с детства: предчувствие эпилептического припадка. Кардинала обеспокоила внезапная бледность его протеже.

— Юджин, что с вами? Вызвать врача?

Не дожидаясь ответа, кардинал снял телефонную трубку, и через несколько минут врач уже осматривал Джина. Очень вежливо доктор попросил кардинала выйти из кабинета.

— Итак, — сказал врач, — когда у вас в последний раз был припадок?

Джин покачал головой:

— Много лет назад. Мне тогда было десять или одиннадцать. Доктор, ничего страшного. У меня просто закружилась голова.

— Да. Я верю вам, епископ О’Брайн. Я выпишу вам какое-нибудь снотворное. Мне кажется, вы переутомились. Вы виделись со святым отцом? Он изумительный человек, не правда ли?

— Да, изумительный. Доктор, не надо снотворного. И пусть то, о чем мы говорили… о припадке…

— Все это останется между нами. Я давно работаю в Ватикане, епископ. Очень давно.

Врач сказал кардиналу, что епископ нуждается в легком ужине и отдыхе. Он переутомился. Вот и все.

Джин лежал без движения на твердой постели в комнате, похожей на камеру. Из мебели тут было только самое необходимое. Он смотрел на распятие висящее на стене. Ничего не могло отвлечь его. Он должен был заглянуть правде в глаза.

Беседуя с папой, он видел перед собой умного, доброго человека, который всю жизнь служил Богу и Святой церкви. Но он не был простым смертным. И был достаточно мудр, чтобы понять это.

Джин понимал: чтобы достичь такого, надо пройти долгий путь служения. Ни один из избранных пап не отказался от своей должности. Большинство из них постепенно привыкали к своей роли. Этот папа, казалось, был рожден для этой роли.

Думал ли папа Иоанн Двадцать третий в далеком прошлом о том, каков будет его жребий? Думал ли он о том, что это неизбежно?

Размышляя о своей жизни, Юджин с уверенностью мог сказать, что ему было известно его предназначение. Он знал, и признавался в этом своему исповеднику, что он чрезвычайно гордый и высокомерный человек. Знал, что ему предназначено это повышение. Он станет кардиналом. Теперь ему понятно, почему он всегда был таким странным и непохожим на других.

Он будет изо всех сил служить нью-йоркскому кардиналу. Не станет ни в чем противоречить ему, будет во всем соглашаться с ним. Не будет обращать внимания на его оскорбления и насмешки. Он будет служить и ждать.

И в конце концов возвысится.

И только Богу известно, кем он станет в конце концов.

Приступив к своей службе в Нью-Йорке, Юджин сразу же понял, что оказался в стане лютого врага.

Кардинал протянул ему свою пухлую руку, Джин согнулся и прижался губами к перстню. Затем выпрямился. Он был на голову выше кардинала, чье круглое лицо, курносый нос и высокий лоб хорошо помнил по нескольким встречам в Ватикане. Они были диаметрально противоположны в своих взглядах по всем вопросам.

Кардинал сел за изящный стол и сложил руки на коленях. Глаза практически не видны за толстыми стеклами очков. Он выждал некоторое время, а потом жестом предложил Юджину сесть в одно из неудобных кресел, стоящих возле стола.

Кардинал подался слегка вперед и сказал негромко:

— Что ж, вы родились в замечательной семье.

У него небольшой ирландский акцент: предки были ирландцами.

После того как Юджин ничего не сказал, кардинал повысил голос:

— Почему ваш брат Чарли покинул нашу святую церковь и принял, о Боже, иудаизм?

Глаза Юджина вспыхнули гневом, но он оставался спокойным, хотя и побледнел.

— У брата были на то свои причины.

— Он увидел эти концлагеря, да? Но и другие тоже их видели, но не отказались от своей веры.

— А мой брат отказался.

— Вы говорили с ним об этом, епископ, не так ли?

— Брат говорил об этом со своим исповедником. Он принял решение с чистой совестью, ваше преосвященство.

— Он рискует своей бессмертной душой. Или вы не верите в это?

— Верю.

— А кто был тем раввином, который приобщил вашего брата к избранному народу?

Как будто он не знал.

— Наш кузен. Мой брат все очень хорошо обдумал, я полагаю. То, что я думаю по этому поводу, совсем другое дело.

— А, — сказал кардинал тихим голосом, — вы не сторож брату своему, верно?

Красивое лицо епископа ничего не выражало.

— И за все то время, пока вы были священником, вы не могли уговорить вашу мать вступить в лоно нашей церкви, не так ли? Вы не слишком настойчивы, епископ. И в то же время вы с таким энтузиазмом занимались сбором средств на церковные дела. Странно все это. Вы не находите?

Юджин ничего не сказал.

— Ну что ж, для меня это загадка. Почему она предпочла оставаться в иудейской вере, если все ее шестеро детей стали католиками?

Джин заговорил тихим, но твердым голосом. Кардинал подался вперед, чтобы лучше его слышать.

— Мать нашего спасителя была еврейкой. Его земной отец был евреем. И сам он воспитывался в иудейской вере.

— Не надо учить меня, епископ! — он молчал некоторое время, размышляя. — Ах вот в чем дело. Вы сын еврейки, как и наш Господь, так, что ли?

Не получив никакого ответа на свой глупый вопрос, кардинал несколько смутился и откашлялся.

— Ну что ж, — сказал он на прощанье, — устраивайтесь пока. Я дам вам совет, который постоянно получал от своего отца (пусть земля ему будет пухом). Он говорил: держись тех, кто умнее и достойнее тебя, только так ты можешь чему-то научиться.

Он горько усмехнулся, ожидая обычных слов, которые всегда слышал в таких случаях: но, ваше преосвященство, кто может быть умнее и достойнее вас? Он ждал, но человек, сидящий перед ним, казалось, не понял намека.

Разозленный кардинал встал из-за стола и протянул руку. Высокий, стройный, красивый священник подошел к нему, преклонил колено, прикоснулся губами к перстню. Кардинал разрешил ему идти.

Нет, этому красавчику придется научиться кланяться по-настоящему, если он хочет прижиться здесь.

Около двух лет епископ Юджин О’Брайн служил в «доме власти», который на протяжении многих десятилетий был центром религиозной и политической жизни Нью-Йорка. Он стал свидетелем того, как кардинал начал терять свое влияние, после того как мэром города избрали Джона В. Линдсэя.

Хотя с ним все еще консультировались по политическим вопросам, советы кардинала частью игнорировались.

Юджин обедал за кардинальским столом, когда его приглашали. Вел себя скромно и непринужденно, но сама эта скромность и отсутствие должного почтения раздражали кардинала.

Приближенные кардинала пристально наблюдали за епископом. Он ни на что не жаловался и прилежно относился к своим обязанностям. Избегал разговоров о политике. Производил впечатление человека, который ждет чего-то, что должно свершиться рано или поздно.

Благодаря его приятной внешности и убедительному голосу, епископа часто приглашали на благотворительные завтраки и обеды. Он выступал с лекциями не только в американских, но и в европейских университетах.

Время от времени кардинал разрешал ему читать курс лекций в католическом университете в Нотр-Дам, Лойола. Но когда до кардинала дошли слухи о большой популярности его среди семинаристов, которые в недалеком будущем должны занять ведущие места в церковной иерархии, епископа отозвали в Нью-Йорк. И дома забот хватало. Он занимался благотворительной деятельностью, встречался с богатыми и влиятельными людьми. Помогал кардиналу в его борьбе против отделения церкви от государства.

Когда он появлялся вместе с кардиналом на благотворительных вечерах, то никогда не унижался перед ним, и, если все внимание сосредоточивалось на нем как на звезде телеэкрана, принимал это как должное. Когда их начинания удавались, все заслуги приписывались кардиналу.

Одна из обязанностей Юджина была следить за распределением денежных средств. Нью-йоркская элита всегда охотно давала деньги на нужды церкви. Джин обнаружил, что большое количество средств уходило на сторону; священники жили в роскоши, устраивали богатые приемы, ездили в престижных автомобилях.

Здоровье кардинала таяло так же быстро, как и его влияние. На его смерть в 1967 году почти не обратили внимания. Политически он был мертв уже на протяжении шести лет.

На смену кардиналу пришел его протеже, которому Юджин служил верой и правдой.

Он ждал своего дня.

Через несколько месяцев Юджин вместе с новым кардиналом устраивали неофициальный обед в честь молодых священников. Одной из его обязанностей было следить за тем, чтобы молодые люди чувствовали себя на обеде непринужденно. Он понимал, как они волнуются, и рассказывал им истории из своей жизни, когда выступал с религиозными беседами по телевидению, подшучивая при этом над самим собой. Кардинал, который и сам чувствовал себя на приеме неловко, был чрезвычайно благодарен Юджину.

Стройный молодой священник, который прислуживал за столом, шепнул что-то на ухо епископу, который рассказал только что, ко всеобщему веселью, какую-то смешную историю. Самые наблюдательные из гостей смогли заметить, как побледнел епископ, как дрогнула рука, в которой он держал бокал вина.

Его мать лежала в отдельной палате больницы «Бет Израэль» на Манхэттене. Джин обнял свою старшую сестру, с которой мать жила после того, как год назад скончался их отец. У нее был уже второй сердечный приступ за последние восемь месяцев.

— Недоброе время, Джин. Она настояла на том, чтобы мы перевезли ее из Нью-Джерси в Нью-Йорк. Меган позвонила кому нужно, и мать устроили в эту палату. Меган недавно ушла отсюда. Она разговаривала с врачами. Похоже, что…

Теперь вся семья собралась возле палаты, беседуя с врачом, лечившим их мать. Она была в коме. Долго она не протянет.

Родственники, которые в последнее время виделись очень редко, рассказывали друг другу о своих семейных делах.

Сидя в рекреации, они показывали фотографии своих детей, восхищаясь ими. Говорили только о хорошем, тщательно стараясь не упоминать всякие неприятности. Никто не вспоминал о войне во Вьетнаме и сыновьях, призванных в армию, или о дочерях, участвующих в демонстрациях протеста. Они не говорили о наркотиках и хиппи.

Когда прибыл Юджин, одетый в черную сутану с белым воротничком, все родственники обступили его. Он был знаменитостью — телезвездой, епископом. Всегда был самым красивым и умным в семье и всегда, с детства, держался в стороне от других.

Теперь Юджин был зрелым человеком и настоящим красавцем. На его лице не отразились следы тех забот, которые выпадают на долю людей, растящих детей. Они не спят ночами, проводят дни в спорах, пытаясь понять новое поколение. Он по-прежнему строен и грациозен. Держался прямо, не отводил глаз в разговоре, с кем бы ни беседовал.

Чарли, с другой стороны, был самым простым и открытым человеком из всех родственников. Его лицо отражало бури жизни, через которые он прошел. Пострадало и его тело. Он облысел, а те волосы, что еще оставались, были седыми. Он носил очки. Выглядел слегка неряшливо, и даже совершенно новый костюм на нем, казалось, был с чужого плеча. Чарли здорово пополнел и жил в Форест-Хилл, Квинз, где являлся активным членом движения реформистов-иудеев. Его сын недавно принял иудаизм; дочь, по непонятным причинам, изучала экзотические восточные религии, являясь студенткой юридического колледжа в Колумбийском университете. Она его беспокоила. Вообще-то его все дети беспокоили. Он волновался, как бы они не увлеклись наркотиками или леворадикальными идеями. Любил свою жену, которая преподавала в школе. Недавно он ушел в отставку в звании лейтенанта, но постоянно где-то подрабатывал. Мог отлично ремонтировать крыши, знал водопроводное дело, разбирался в электричестве. Таких людей ценили. Люди доверяли Чарли: он был честным и порядочным человеком. Его сыновья немного стыдились: почему он не учился в колледже? Почему не продвинулся по службе в пожарной охране? Чарли повезло в жизни — он был счастливый человек. Несмотря на то, что обстоятельство, по поводу которого они собрались, было грустным, он был рад видеть всех родственников вместе. Нельзя уйти от смерти родителей, это случается рано или поздно.

Несколько лет назад Чарли и его жена Дебора ездили в Израиль на похороны жены Бена и его четырех детей, которые погибли во время взрыва бомбы в школе, где учился один из его сыновей. Это была настоящая трагедия. С тех пор они еще несколько раз посещали Израиль. Его сыновья говорили о возможной эмиграции туда. Чарли надеялся, что они не уедут из Америки. Жизнь в Израиле была слишком опасной.

Бена сломала эта трагедия. Он и его оставшиеся в живых сыновья с еще большей энергией трудились на благо своей маленькой страны. Один сын был врачом, другой — летчиком израильских ВВС.

Сам Бен — плотный, крепкий, жесткий мужчина — занимал разные посты в израильском парламенте и, достигнув своего пятидесятилетия, получил назначение послом в Организацию Объединенных Наций.

Чарли познакомил Юджина со своим кузеном, раввином Артуром Крамером. Два священника пожали друг другу руки.

— А кто эти люди? — спросил Джин, кивая в сторону группы молодых людей.

— Мои сыновья, — ответил раввин, — эти двое — близнецы. Остальные — племянники, двоюродные сестры и братья. Они и ваши родственники, епископ.

Чарли сжал руку своего брата. Вышел доктор и сказал, что родственники могут по одному входить в палату матери, чтобы попрощаться с ней. Она пришла на некоторое время в сознание.

— Она особенно хочет увидеть тебя, Джин. Сказала мне, что перед смертью хотела бы повидаться с тобой.

— Ты уверен, Чарли? Мне кажется, что я могу расстроить ее.

Чарли осторожно подтолкнул его к двери:

— Иди, Джин, мама хочет видеть тебя.

Джин вошел в палату и взглядом дал знак сестре, что она может выйти. Та немедленно покинула помещение: в конце концов, это же был епископ О’Брайн.

Юджин подошел к кровати и посмотрел на мать. Он не узнал это маленькое, серое лицо. Щеки впали, губы еле прикрывали зубы. Она производила пугающее впечатление. Когда-то это была крепкая женщина, родившая шестерых детей.

Почувствовав, что рядом с ней кто-то есть, Мири открыла глаза, заморгала, пытаясь сосредоточиться. Какое-то время на ее лице было выражение страха и паники. Она вскрикнула, замотала головой из стороны в сторону, застонала:

— О нет…

Он взял ее руку, наклонился к ней и прошептал:

— Мама, это Джин. Я пришел к тебе, мама.

— Джин?

Казалось, она сбита с толку. Она думала, что кто-то другой.

— Ах да. Джин. Мой сын.

Он был удивлен и потрясен, когда она заплакала. Слезы текли у нее по щекам.

— За кого ты меня приняла, мама?

Она покачала головой. Но потом решилась и сказала:

— Я думала, это мой отец. У тебя его глаза.

— Правда, мама?

— Странные глаза. Когда я родила тебя, я увидела… глаза своего отца. — Она вздрогнула, крепче сжала руку Джина и прошептала что-то. Джин еще ниже склонился к ней.

— Я должна сказать тебе. О, Джин. Мой дорогой сын, Джин. Простишь ли ты меня?

Его поразили ее слова и тот тон отчаяния, с которым она их произнесла.

— Мой отец умер, когда я была беременна тобою. Он проклял меня. Джин, ты знаешь, что такое «дуббук»?

— «Дуббук» — повторил он тихо, — да. Это что-то вроде дьявола. Дух мертвого человека, который вселяется в живого.

— Он проклял меня, Юджин, когда я вышла замуж за твоего отца. Проклял меня и моих детей. Я искала признаки проклятия в других детях, но они все были здоровыми и нормальными. Но когда увидела тебя, твои глаза, я испугалась. Я боялась тебя, его, дьявола. Прости меня, пожалуйста, Джин. Можешь ли простить?

Он хотел объяснить ей, что ему нечего прощать. Мог бы объяснить, что такое предрассудки, но ей не нужны были объяснения. Матери требовалось его прощение.

— Да, мама, я прощаю тебя, но и ты должна простить меня.

— Мне не за что прощать тебя, Юджин. Ты был лучшим моим сыном, которого я боялась… любить. Боялась!

— Прости меня, мама, за то, что я пытался изменить тебя. Обратить тебя в другую веру. Я не имел права. Я был неправ. Ты имела право искать своего Бога. Ты была самой замечательной женщиной из тех, каких я знал. Ты разрешила нам быть католиками и никогда не вмешивалась в наши религиозные дела. Ты была так добра…

Она пристально смотрела на него. Если кто-то и может дать ответ, то только он, стоящий так близко к Богу.

— Джин, ты считаешь, что Тот, чье имя я боюсь произносить, ты думаешь, он простит меня за то, что я вышла замуж за нееврея?

Он хотел взять ее на руки, благословить ее, сказать ей, что она необыкновенный человек, чистый и лишенный всякого эгоизма.

— Он простит тебя, мама. Я в этом уверен.

— А ты, Юджин, простишь ли ты меня за все, в чем я была неправа по отношению к тебе?

— Да, мама. Я прощаю тебя. Я люблю тебя, мама.

Он держал ее руку и чувствовал, как она слабеет. В палату вошел Чарли. Они смотрели на нее. Мать вздохнула в последний раз и испустила дыхание.

Джин отошел в сторону, а Чарли склонился над матерью и поцеловал ее. Потом дрожащей рукой он закрыл ее глаза. Он взглянул на Джина, который шептал слова молитвы.

— Ты помирился с ней, Джин? Не знаю, что там между вами было.

— Да, мы помирились.

Чарли удивили слезы на щеках брата. Он никогда не видел брата плачущим.

Чарли начал молиться об упокоении души матери:

— Иис-гад-дал вис-кад-даш шме раб бо бол-мо…

Он прервал молитву и посмотрел вверх, откуда раздался прекрасный голос, столь знакомый ему. Брат присоединился к нему и читал еврейскую молитву.

Братья некоторое время оставались в палате рядом с телом их матери.

— Джин, я не знал, что ты знаешь наши молитвы.

— Я же изучаю разные религии, Чарли. На всякий случай я выучил и эту молитву.

— Мы похороним ее утром, после отпевания в синагоге. Похороним в фамильном склепе Херскелей, где похоронят и нас с Деборой.

Джин кивнул. Он придет на похороны.

— Поминки будут в моем доме.

Будучи уже двадцать пять лет женатым на дочери Альдо Сантини, Данте Данжело все еще побаивался своего тестя. Сантини выглядел, в общем-то, так же, как и тогда, когда он его увидел в первый раз. Возраст на нем не очень отражался. Его волосы были по-прежнему густы, хотя и с проседью. Он не пополнел, но и не похудел. Все в его облике говорило об умеренности и аккуратности.

В его доме царил полный порядок. Во всем чувствовался спокойный, уравновешенный характер владельца. Он любил, когда люди оказывали ему знаки почтения, но с Данте предпочитал держаться на равных.

Сантини тщательно выбирал вино, которым хотел угостить Данте. Это был какой-то необычный сорт, совсем не из тех вин, которые поставлялись церкви. Он продал свой бизнес двум племянникам несколько лет назад, но занимался куплей и продажей недвижимости. Альдо Сантини по-прежнему жил в доме на Пелхам-Бей.

Он протянул сверкающий бокал Данте, который закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Он кивнул, обменялся с тестем взглядом и пригубил отличное вино.

— Я подарил несколько бутылок такого вина кардиналу в прошлом году. Обеды он устраивает не Бог весть какие, пусть хоть вино у него будет хорошее.

Они поговорили о том о сем, прежде чем перейти к серьезному разговору, ради которого Данте и был приглашен в этот дом.

— Я слышал, что ты продал дом отца сестре. Ты думаешь, ей с семьей будет хорошо там, в Кэтскилле?

— Это их второй дом. Они проводят там выходные и живут летом.

— Ах да. Они имеют два дома. Твой отец даже мечтать не мог о таком. Он был счастлив там?

Данте купил этот небольшой дом для отца, чтобы тот мог спокойно жить там, уйдя от дел.

— Ему там жилось неплохо.

— Твой отец был хороший человек.

Дайте всегда трогала неожиданная близость, которая возникла между его отцом и Сантини.

— Ты был даром Божьим для своего отца, Данте. Он тобой так гордился, что не мог толком передать это словами. Сын выходца из Италии стал сенатором в США. Замечательное достижение.

— Я знал, что он гордится мной. Ему не нужно было этого мне говорить.

— Да. Есть особый род связи между отцом и сыном.

Глаза Альдо засверкали, после того как он отпил из своего бокала. Затем он сказал:

— Наша с тобой трагедия, Данте, заключается в том, что у нас нет сыновей. Меня не очень-то радует, что сыновья моего брата унаследовали мое дело, но это как-никак семья. А что толку от твоих девочек. Нет, они замечательные красавицы, умные, учатся в колледже и все такое, но…

Сантини поставил бокал на стол, потер глаза, затем задумчиво посмотрел на своего зятя. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова:

— Ты, Данте, стал мне сыном. В прямом смысле этого слова. Ты отличный муж моей дочери, великолепный отец моих внучек, — он прервал речь, потом сказал:

— И ты мой сын. За это я благодарю тебя.

Он закачал головой, не давая Данте говорить. Он просто хотел высказать то, что думал. Потом продолжал уже другим тоном:

— Я слышал много интересного о твоих планах.

— Это все пока что только проекты, дон Сантини. Нельзя ничего сказать определенно.

В течение последнего года Данте внимательно изучал политическую ситуацию в стране. Он был выбран в сенат на второй срок большим числом голосов и был известен как умеренный и либеральный политик.

Он был сыном иммигранта и поддерживал американский средний класс. Но со всеми говорил одинаково, кто бы ни были его слушатели. Данте любил общественную жизнь, но никогда не задирал нос и не стремился к привилегиям. Его дочери учились в обычной школе. Жена работала переводчицей при ООН.

Когда родилась их первая дочь, Люция-Бианка впала в депрессию.

Ее первыми словами были: «Прости меня, Данте. Я знаю, что ты хотел сына». Когда родилась вторая девочка, она решительно заявила, что не будет рожать больше детей.

Так она решила. Она не гнала его из своей постели, не отказывала ему ни в чем. Но не могло быть и речи о новой беременности.

Во всех отношениях Люция жила полной жизнью. Она стала чудесной матерью. Их дочери, Розианна и Джозефина, были красавицами и отличницами. Окончив школу, они поступили в колледж.

Проницательный дон Сантини не вмешивался в их семейную жизнь. Его останавливал печальный опыт со своей женой.

Он был доволен тем, что дочь и зять счастливы в семейной жизни. Тому свидетельством их великолепные дочери. Младшая, Джозефина, уже проявляла интерес к политике.

Данте Данжело не боялся смотреть в глаза правде и свободно обсуждал темы, которые старались обходить другие политики. Сенатор Данжело всегда говорил то, что думал. Он говорил правду. С ним можно было соглашаться или нет, но в любом случае он заслуживал уважение.

Во время войны во Вьетнаме он ни разу не изменил своей позиции по отношению к этому вопросу. Он считал, что это несправедливая война, которую США никогда не должны были развязывать. Он смело заговорил об импичменте сразу же после того, как стали известны первые факты об Уотергейте.[16] Никсон — президент, избранный самым большим количеством голосов в истории Америки, вынужден уйти в отставку. На предстоящих в 1976 году выборах кандидатом от республиканцев должен стать недалекий Джеральд Форд.

Из всех кандидатов от демократической партии больше всего шансов было у Данте Данжело. Он просто на голову выше других.

Еще до того, как его избрали в Сенат, Данте подвергся тщательной проверке. Его итало-американское происхождение дало повод к этому: возможна связь с мафией.

В течение долгого времени Данте смущали его родственники по материнской линии — Руччи. Будучи от природы прямым человеком, он спросил их, не связаны ли они с мафией.

— Мы крутые парни, Данте, но при чем тут мафия? Да если бы кто-то другой, а не ты, задал нам этот вопрос, у него появились бы крупные неприятности.

— Вы же понимаете, что если уж я собрался заниматься политикой, то от таких вопросов не уйти, и я не хочу подвергать опасности никого из вас.

Дядя рассказал ему то, что он уже знал раньше. Они были крутые парни из иммигрантов, которые с большим трудом наладили свой бизнес.

Старший дядя, Джо Руччи, проводил Данте до его автомобиля. Крепко обнял племянника, потом выпустил из своих объятий и пристально посмотрел на лицо, освещенное уличным фонарем.

— Твоя мать гордилась бы тобой, Данте. Ты нас немного обидел сегодня. Твой отец, он всегда считал нас плохими ребятами.

— Не совсем так, дядя Джо. Вы же знаете папу. Он думал, что вы считаете его недостойным вашей сестры. Вот и все.

— Послушай, Дэнни, — в поведении дяди чувствовалась какая-то неловкость, — я хочу спросить тебя кое о чем.

У Данте перехватило дыхание. Боже, о чем же?

— О твоем тесте, Дэнни.

Дэнни улыбнулся. Он не понимал, в чем дело.

— О моем тесте?

— Слушай, он же богатый человек. Прибыл сюда из Италии, и у него вдруг такое богатство. Может быть, тебе стоит его проверить, а? Откуда у этих Сантини такие большие деньги? Может быть, у них есть какие-то связи с мафией?

Данте внимательно посмотрел на дядю. Он, действительно, не мог бы поручиться за своего тестя. Он просто ничего не знал о нем.

— Господи, дядя. Должен тебе признаться, что я о нем ничего не знаю.

Дядя, маленький крепыш, ткнул его в бок рукой и сказал:

— Что ж, парень, тебе лучше разобраться с этим, верно?

Он спросил Альдо Сантини. Все было проще, чем он думал. С годами Данте научился разговаривать с людьми разного рода. Он знал, когда надо быть рубахой-парнем, а когда — дипломатом. Знал, как проникать в суть вещей, особенно когда под угрозой твое собственное будущее.

— Вы знаете, что я итальянец по происхождению, и поэтому буду подвергаться особенно тщательной проверке, дон Сантини. Найдется немало людей, которые сразу закричат: мафия. Я проверил своих дядей Руччи. Теперь должен спросить вас. Есть ли у вас какие-то основания к тому, чтобы просить меня не заниматься политикой? Может ли это нанести какой-то ущерб вам или вашим родственникам?

Альдо Сантини взглянул на своего зятя. Перед ним был красивый молодой человек, черноволосый, черноглазый, говорящий приятным голосом. Он был хорошим и уважаемым человеком.

— Данте, ты прирожденный дипломат. Ты станешь отличным сенатором. В моей жизни нет ничего такого, что бы могло стать препятствием к твоей карьере. Заверяю тебя, — он замолк и улыбнулся. — А вот как насчет твоих родственников, этих Руччи? Они меня всегда интересовали.

Данте усмехнулся:

— Дон Сантини, если бы они были под подозрением, разве вы выдали бы за меня свою дочь?

— Но не братья ли Руччи посоветовали проверить меня?

— Ну что вы говорите, дон Сантини.

Они оба рассмеялись и выпили по бокалу вина.

Когда его избрали в сенат США, сначала братья Руччи, а потом и Сантини устроили вечеринки в его честь. Дружеская семейная атмосфера царила на этих вечеринках.

Альдо Сантини никогда не спрашивал у Данте совета и не просил о помощи. Данте не имел ни малейшего представления о цели его встречи с этим человеком в тот вечер. Он испытывал скорее некое любопытство, чем опасался чего-либо.

Впервые за все время знакомства с ним Данте видел, что Сантини как-то не по себе.

— Дон Сантини, вы всегда были так добры к моей жене, дочерям и лично ко мне. Вы помогли мне достичь того, чего я достиг. Могу ли я чем-либо отплатить за вашу доброту? Я ваш вечный должник.

Он специально подбирал подобные вежливые фразы, чтобы этот аристократ расслабился и мог попросить его о чем-то.

— Данте, когда я прибыл в эту страну, мне здесь очень повезло. У моего отца было большое состояние. Его послали сюда, чтобы он основал тут бизнес на поставках вина. Он обеспечил мне и моей сестре чудесную жизнь. Мы учились в самых лучших школах, мы путешествовали. И, конечно же, он учил нас заботиться о тех, кому не столь повезло в жизни, как нам.

Я всегда вспоминаю один день, проведенный с отцом — пусть ему земля будет пухом. Дело было весной, в теплый, солнечный день. Отец отвез меня на своем автомобиле, которым управлял его личный шофер, на Манхэттен, к собору св. Патрика. Там должна была состояться одна церемония, на которую его пригласили.

Это было посвящение избранных рыцарей Священной гробницы. Я тогда был еще маленьким мальчиком, шести или семи лет. Я не понимал всего этого. Церемония длилась очень долго. На меня она произвела большое впечатление. Особенно запомнились гиганты в великолепных белых одеяниях, которые шли через весь собор. Слышалось пение хора и молитвы. В воздухе стоял запах ладана. Я был мальчишкой, но чувствовал, что это святое место.

После церемонии отец взял меня с собой на прогулку. Мы пошли в Центральный парк. Долго гуляли, а потом сели на скамейку. Отец начал говорить, и в его голосе была грусть и благоговение.

Грусть, я понял, происходила от того, что его ни разу не избрали рыцарем, хотя он всю жизнь служил церкви и поставлял ей лучшие вина. Он сказал мне следующее в тот день.

Нужно быть добрым, совестливым человеком и помогать другим людям. Нужно служить церкви всеми возможными способами. Однако церковь благоволит лишь к избранным людям. Нужно иметь влиятельных друзей, чтобы тебя почитали в церковных кругах. У моего отца таких друзей не было.

Тут Данте впервые понял, что его тесть — старый человек. Это воспоминание как будто иссушило его. Лицо выражало не только печаль, но и слабость, и разочарование, о природе которого Данте ничего не знал.

— Ты, Данте, мой сын, и у тебя есть влиятельные друзья.

Данте кивнул, но не произнес ни слова. Он размышлял.

— Я помню наш разговор с тобой, который произошел много лет назад, когда мы обменялись нашими тайнами. Мы никогда не вспоминали о них. На протяжении всех лет я видел, что ты поддерживаешь хорошие отношения с друзьями детства, и я считал, что это хорошо. Сам я растерял всех своих друзей. Но только их мы можем просить о подлинном одолжении.

Он подался вперед, поднял хрустальный бокал и сделал большой глоток. Перед Данте опять был таинственный принц, который все знал о нем.

— Епископ О’Брайн один из твоих друзей детства, не так ли?

Данте молчал. Он ждал.

— Он один из тех мальчиков, которые были в тот вечер на горе. Ты связан с ним особыми узами. Можешь ли ты ради меня воспользоваться своей старой дружбой с ним? Я мечтал об этом всю жизнь. Это не только ради меня, но и ради моего отца, ради моих внучек.

Данте глубоко вздохнул. За все эти годы никто из них не вспоминал про ту ночь. И тем не менее, как он и предполагал, дон Сантини все отлично помнил.

— Я думаю, дон Сантини, что смогу его попросить об этом.

— Да, Данте. Спасибо тебе. Ты не представляешь, что это для меня значит.

Данте подошел к старику и обнял его.

— Я представляю, — сказал он тихо.

Как же он состарился…

Данте должен был встретиться с Меган Маги Келли в семь часов. В верхнем Истсайде у него была небольшая квартирка, где он расслаблялся, занимался, развлекался и встречался с разными людьми.

Готовясь к этой встрече, он просмотрел разные печатные издания, которые рекомендовала ему Меган. Ее пациентками были, в основном, женщины, и ее беспокоило увеличение случаев психических заболеваний среди умных, образованных и амбициозных женщин, которые обращались к ней, потому что она активно участвовала в движении, борющемся за права женщин.

В ходе своих исследований Меган обнаружила, что многие женщины страдали от того, что нарушались их основные гражданские права. В своей статье, которую она прислала Данте, Меган приводила в качестве примера случай, произошедший с одной женщиной-полицейской, несколько лет назад получившей повышение в звании. Через некоторое время эта женщина вышла замуж и ушла в декретный отпуск. Когда она вернулась на работу, ее из детективов опять перевели в простые полицейские, что означало не только падение ее престижа, но и понижение зарплаты. Ей сказали, что у нее есть, в конце концов, муж, который должен заботиться о ней. Хуже всего то, что женщины, работающие вместе с ней, не поддержали ее.

В конечном итоге эта женщина с большой неохотой согласилась на предложение Меган о политическом вмешательстве в дело, и, при помощи Фрэнки Маги, ее восстановили в прежней должности. В своей статье Меган писала о том постоянном унижении, которому подвергаются женщины.

Меган прибыла вовремя. Когда Данте открыл дверь, они улыбнулись друг другу улыбками старых знакомых.

Меган уже почти пятьдесят, но она еще полна энергии и энтузиазма. Выглядит замечательно. На ней шерстяной костюм синего цвета. По-прежнему рыжие и волнистые волосы обрамляют веснушчатое лицо. Меган провела по ним рукой, пытаясь сбросить со лба непокорную прядь, но у нее это не получилось. Данте был удивлен, что у его старой знакомой врача-психиатра такая юношески гладкая и свежая кожа.

Меган осмотрелась. То, что она увидела, произвело на нее впечатление.

— Так, значит, это твоя берлога. Представляю, чем ты здесь занимаешься.

— Развратничаю, конечно. Ты пьешь? — он сделал жест в сторону столика с напитками.

— О да. Ты же знаешь меня. Зельтерской воды, пожалуйста.

Данте покачал головой и улыбнулся:

— Зельтерской воды. Черт побери, Меган. И это девушка из Бронкса…

Меган села в кресло и стала покачивать здоровой ногой.

— Боже, я рассказывала тебе когда-нибудь эту историю про себя и Пэтси и про этого продавца зельтерской воды? Он разносил ее по квартирам дома, который стоял напротив нашего, и ставил бутылки у дверей. А мы с Пэтси отливали из каждой бутылки себе по бумажному стаканчику. Ну и упивались же мы этой зельтерской! Черт, не пойму, зачем мы это делали, ведь нам она не нравилась. Я думаю, мы просто любили шкодничать, вот и все.

Данте протянул ей бокал вина.

— Однажды мы выпили почти всю воду из бутылки, стоящей у квартиры миссис Штайнберг. Помнишь ее? Милая старушка, все ее три сына стали дантистами. Она была дома, но мы не знали об этом. Мы пили и громко разговаривали, спорили о чем-то, как обычно. Когда она открыла дверь, мы чуть не умерли со страха.

Миссис Штайнберг пригласила нас к себе в квартиру, достала два больших стакана и налила нам зельтерской. «Пейте, девочки, — сказала она, — если вы так любите эту зельтерскую, заходите ко мне и пейте сколько угодно».

Данте засмеялся:

— Великолепно. Старушка Штайнберг.

— Конечно же, мы заплакали и стали просить ее не говорить нашим родителям. «Нет, я никому не скажу, — пообещала она, — я только хочу сказать вам одну вещь: не делайте больше так никогда — это некрасиво».

— Вот тебе врожденный психолог.

— На этом наша воровская карьера закончилась.

Они оба улыбнулись, растроганные воспоминаниями о временах молодости и невинности. Меган посмотрела на Данте. Он ухожен, держится в хорошей форме. Волосы у него густые, только чуть тронутые сединой. Он был небрит, но это делало его еще более привлекательным. Выглядел усталым, однако в таком состоянии меньше похож на сенатора, и больше на Дэнни.

— Итак, девочка, давай поговорим о деле. Я прочитал все твои статьи. Не могу обсуждать их с тобой — нет времени. Но если в Конгрессе пройдет мой новый законопроект, то он откроет путь к соблюдению прав и свобод граждан.

— Сделай так, чтобы он прошел, Данте, пока у тебя есть возможность. Ко мне обращаются за помощью женщины всех возрастных групп, всякого уровня образования, имеющие профессию и те, у которых ее нет. Я хочу сказать, что…

Данте поднял руку вверх:

— О, Меган, не выступай. Здесь же никого нет, только ты и я. Мы — старые друзья. Я согласен с тобой. Полностью. Просто у меня нет времени. Предоставь это дело мне.

Он встал, налил себе белого вина в бокал:

— Классное вино.

Подошел к окну, некоторое время глядел в него, потом повернулся к Меган, но ничего не сказал.

— Данте, о чем ты думаешь?

— Да, психиатра не проведешь.

— У вас с Люцией все в порядке?

Он улыбнулся:

— Все отлично. Но, в сущности, ты права — мне нужна твоя помощь. Ты поддерживаешь дружеские отношения с Юджином? Ведь он теперь в Нью-Йорке?

— Ну, я бы не сказала, что это дружеские отношения. Ты же знаешь Джина. Он всегда держался особняком. Но он может помочь, если что. Да, я могу поговорить с ним, — она поставила на стол свой стакан с содовой и внимательно посмотрела на Данте: — Мы заключаем какую-то сделку? Услуга за услугу?

Его лицо исказила гримаса.

— Боже, я породил чудовище, — он сел напротив Меган. — Не совсем так. Скажем, да, я могу провести этот законопроект, касающийся положения о женских правах, но я ничего не обещаю. Я пока не уверен, что для него пришло время. Но попытаюсь заручиться должной поддержкой. Но это не должно иметь никакого отношения к тому, о чем я прошу тебя. Поэтому дело здесь не идет об услуге за услугу.

— Тем не менее.

Данте улыбнулся и пожал плечами:

— Тем не менее.

Он рассказал ей о давней мечте своего тестя стать рыцарем Священной гробницы. Он знал, что Джин мог бы помочь ему.

— Я хотел бы, чтобы ты устроила мне встречу с Джином. Только чтобы об этом никто не знал, — он окинул взглядом комнату. — Мы встретимся с ним здесь.

— Я поговорю с ним. Не могу ничего обещать, но попробую. По крайней мере, попытаюсь привести его сюда. Я расскажу ему в общих чертах о твоей просьбе, а потом уж беседуйте наедине.

— Великолепно, Меган. Я думаю, что было бы глупо с моей стороны звонить ему. Это ведь не политическое дело. Но старику это доставит такую радость.

Она окинула взглядом комнату:

— Слушай, отличная квартира. Класс.

— Давай я покажу тебе обе комнаты и потайную кухню. Хочешь экскурсию?

Он рассказал ей об истории здания. Оно построено в 20-е годы группой миллионеров, которые жили в Вестшире. В здании было десять квартир, в каждой по четырнадцать комнат. После Депрессии[17] квартиры разделили на более мелкие помещения и стали сдавать их актерам, приезжающим сюда из Голливуда.

— Я купил квартиру с мебелью. Неплохо, да? И она мне дешево досталась. Знаешь, кто мне ее продал? Наш старый друг, кинорежиссер Уилли Пейсек.

— Ты шутишь. Эта квартира принадлежала Уилли?

— Да. Я встретил его пару лет назад в одной благотворительной организации. Он внес приличный взнос. Сказал, что большей частью живет в Европе, то во Франции, то в Италии. Там у него больше творческой свободы. Он собирался продавать эту квартиру. Вот так я и получил ее. Неплохо, да?

— Великолепно. Я слышала, что он там всех с ума свел, в Европе. Его фильмы завоевали все призы на всех кинофестивалях. Неплохо для хулигана из нашего района.

— Слушай, у него удивительная жизнь, — Данте взял Меган за руку. — Я думаю, о нас это тоже можно сказать, верно?

— Мы рано научились трудиться, Дэнни. Мы добились всего упорным трудом.

Он держал ее за руку и пристально смотрел на нее.

— Слушай, я тебе когда-нибудь говорил, что ты замечательная женщина? Твой отец всегда утверждал, что если бы ты была мужчиной, то стала бы президентом.

— Отец говорил, что мне нужно бы родиться мальчиком.

Они чувствовали, что нечто серьезное происходит между ними. Данте смотрел на ее губы — полные, улыбающиеся, манящие. Он наклонился к ней и прошептал:

— Эй, помнишь наш первый поцелуй?

Ее руки коснулись его лица. Он нежно поцеловал ее. Когда она освободилась из объятий, они оба поняли, что их влечет друг к другу. Раньше они практически никогда не были наедине. На этот раз Меган потянулась к нему. Они обнялись, оба удивленные тем электрическим притяжением, которое возникло между ними. Данте разомкнул объятия и повел ее в другую комнату — в спальню.

— Не совсем в моем вкусе, — он повернулся к ней, взял нежно за подбородок и поцеловал. — Сама решай, Меган. Ты хочешь этого?

Внезапно Меган начала смеяться. Данте сначала удивленно посмотрел на нее, затем увидел ее глаза и тоже разразился смехом. Они, не переставая смеяться, упали на кровать. По щекам Меган бежали слезы. Она подперла лицо руками, облокотившись о плечо Данте.

— О, Дэнни, если бы ты только знал, сколько раз я в течение этих лет…

Данте смотрел на нее и улыбался:

— Я тоже. Хочешь, я скажу тебе что-то? Всякий раз, когда я представлял себе, что занимаюсь с тобой любовью, все начиналось замечательно, а потом ты все портила своим смехом; я бесился, но вскоре начинал смеяться вместе с тобой. Прямо как сейчас. Так о чем это говорит?

Меган игриво ущипнула его за щеку.

— Это говорит о том, что мы давно знаем, приятель. Мы — друзья, и я не хочу все портить, кувыркаясь… — она опять засмеялась. — Кувыркаясь на кровати Уилли Пейсека. О Боже!

Несмотря на предостережения ее родственников о том, что Альберт Уильям Харлоу ничего не оставит тете Катерине после смерти, он завещал ей красивый дом во Флориде и шикарно обставленную квартиру на Риверсайд-Драйв в Нью-Йорке.

Мудрая Катерина пригласила сыновей Харлоу и предложила им взять то, что они хотят: картины, серебро, антиквариат, одежду. Хотя она и была во всех отношениях защищена завещанием, она не хотела никаких неприятностей. Все прошло благополучно.

Меган согласилась помочь тете собирать вещи перед ее поездкой на юг.

— Мне всегда там нравилось, и папочка знал это. У меня во Флориде много друзей, дорогая. Славно будет пожить там на склоне лет.

Тете Катерине было семьдесят, но она, несмотря на страшный кашель, вызванный курением, сохраняла интерес к жизни и бодрость. Она жила так, как хотела, не обращая внимания на то, что говорили ее родственники.

Она подшучивала над Меган:

— Похоже, что твой дружок с Рай-авеню метит в президенты, девочка. Думаешь, он пригласит тебя в Белый дом по старой дружбе?

— Мы хорошие друзья, тетя Катерина, и вы знаете об этом. Не думаю, что Дэнни уже решил насчет этого. Когда он решит, я уведомлю вас лично.

— Хорошо. Я буду голосовать и агитировать за него во Флориде. Многие мои друзья ведут такой же активный образ жизни, что и я. А сейчас давай-ка попьем чаю. У меня есть крепкий ирландский чай, который тебе всегда нравился.

Хотя тетя здорово пополнела за последние годы, лицо у нее было по-прежнему изящное, а темно-синие глаза напоминали Меган глаза ее отца. В старости Катерина и Фрэнки стали похожи друг на друга как близнецы.

Сидя за дымящимися чашками чая и пирожными, Катерина задумалась о чем-то. Все это время она болтала о своем переезде во Флориду и о том, что хочет отделаться от кое-каких старых вещей, предлагая Меган что-то из антиквариата, отвергнутого сыновьями Харлоу. Но теперь она расслабилась и заговорила о другом, как будто они видятся в последний раз:

— Ты знаешь, Меган, прошлой ночью мне приснился папочка — мой отец, твой дедушка. Странно, не правда ли? Я думаю, что смерть моего старика заставила меня вспомнить старое. Этот сон был такой ясный, прямо как наяву. Сны — это по твоей части, не так ли? Я никогда не говорила с тобой о папе. Он был такой красивый мужчина. Никто из нас, его детей, не похож на него. Пожалуй, лишь мой брат Тимми был похож на него, но Тимми умер в детском возрасте.

Меган что-то слышала о Тиме Маги, который давно умер. Голос тети стал громче, ее глаза сияли. Она вспоминала:

— Мама часто ругала Тимми. Она говорила, что он такой же бродяга, как и его отец. Тимми был совсем маленький, когда умер отец.

— А сколько лет было вам, тетя Катерина?

Она заморгала, глаза ее затуманились:

— Три года. Еще дитя. Но я помню его. Помню, как бежала по улице — тогда мы жили в Вестсайде, на 43-й улице, которая в ту пору была вся ирландская. Папа работал грузчиком в порту. Он был такой большой и сильный и такой красивый — черноволосый, синеглазый. Мама называла его «черный ирландец». На него находила тоска, ты знаешь. Вот от этого он и пил. А еще в голове у него была пуля.

— Пуля в голове?

— Да, еще с войны. Когда Америка воевала с испанцами. Когда папа вернулся с войны с этой пулей в голове, то врачи сказали, что лучше ее оставить там, чем пробовать извлекать оттуда. У него были сильные головные боли. Поэтому он и пил. Чтобы забыть про боль. Мама говорила, что он пустой человек и пьяница. А однажды он оступился в порту и утонул. Я помню, да, я помню.

Меган говорили, что ее дедушка умер от сердечного приступа, когда ему было за тридцать. Она никогда не слышала про пулю, про пьянство и про то, что он утонул.

— Мама вскоре опять вышла замуж. За другого портового грузчика, папиного знакомого. Это был плохой человек. Он постоянно ссорился с Фрэнки, который ни за что не хотел называть его папой. А Тимми вообще ушел из дома. Ему было лет четырнадцать, он на десять лет старше меня. А через год его убили в баре во время драки. Бедный Тим. Он так хотел походить на папу.

Она сжала руку племянницы:

— Вот почему твой отец и я никогда не прикасаемся к спиртному. Мы боялись. Ведь мама тоже запила: у нее были неприятности с Джонни. Потом она родила еще троих детей.

— У вас были сводные братья и сестры? Папа никогда не говорил мне об этом.

— О да. Они жили с нами. Мама умерла, когда ей не было еще и сорока. А мне вот уже семьдесят, а я все еще живу. Как ты это объяснишь?

— Может быть, потому что ты не пьешь? Меня всегда удивляло то, что ни ты, ни отец не прикасались к вину даже на Рождество.

— Мы дали зарок.

— Когда вы ушли из сиротского дома, тетя?

— Мне было тогда тринадцать лет. Твой отец как раз женился на твоей матери и взял меня оттуда. Я стала жить с ними. Твоей матери это не очень правилось, у нее как раз родился ребенок. Жили они очень бедно. Я должна была помогать по хозяйству, но меня трудно было заставить что-либо делать. Теперь-то я понимаю твою мать, она и сама тогда была почти подросток. Но твой отец, благослови его Господь, как-то все устраивал по-мирному. Сам он был большой труженик, работал на трех работах. Он помнит трудные времена, вот почему помогает нуждающимся людям. От меня Фрэнки тоже всякого натерпелся, можешь мне поверить.

— А как вы познакомились с вашим «стариком»? Это меня всегда интересовало. Почему вы не вышли замуж за какого-нибудь молодого человека? Боже, вы могли бы стать замечательной матерью. Я всегда так любила вас, даже больше, чем свою…

— Нет, не говори ничего о своей матери. Ей тоже досталось. Одни дети чего стоят. Старший сын Фрэнк умер в день родов, а твоя сестра Морин в десять месяцев. А потом Джеймс и Эдвард…

— Но потом она не беременела в течение четырех лет.

Тетя улыбнулась:

— Ты думаешь, только вы, современные женщины, знаете как избегать беременности?

— Вы хотите сказать, что моя мать делала аборт? Я в это не верю.

Тетя пожала плечами:

— Поверь. И она была не единственной женщиной, которая прибегала к такому средству. А я не помогала твоей матери ни в чем. Бросила школу и отказалась от должности секретарши в одном учреждении, куда пытался устроить меня твой отец.

— Помню, когда мать решила, что я должна поступить на курсы стенографии и машинописи, я закатила истерику, и она сказала, что я такая же сумасбродка, как и моя тетя Катерина. Я так гордилась этим.

— Ах, дорогая, у нее было столько забот. Мы с ней, конечно, ссорились, но, когда я оказалась в беде, она сразу же пришла на помощь. Я залетела, когда мне было семнадцать, и даже не знала толком, от какого пария. Я была так глупа тогда. Если бы твой отец узнал про это, он убил бы меня. Он, наверное, прикончил бы еще и нескольких ребят, с которыми я гуляла. Я хотела сама все уладить и обратилась к одному «мяснику».

Меган сжала зубы.

— И что же случилось?

— Случилось то, что твоей матери пришлось везти меня среди ночи в больницу. Я истекала кровью и думала, что умру. В семнадцать лет мне сделали хистеректомию. Представляешь, когда родилась ты, то была так похожа на меня, что у меня появилось чувство, будто я родилась заново. Я так любила тебя. С тех пор я уже не могла иметь детей.

— Но вы с мамой, конечно же, должны были все рассказать отцу.

— Твоя мать сказала ему, что у меня просто была какая-то женская болезнь, и он не задавал вопросов.

— Но как вы сблизились со «стариком»?

— Забавно, что все называли его именно так — «старик». Ну, я начала учиться стенографии и машинописи, а потом устроилась на работу в одной, компании. Эта компания принадлежала «старику». Когда разразилась война, компания получила заказы на пошив формы для военнослужащих и очень расширилась. На нее работало много людей. Я очень быстро продвигалась по службе и вскоре стала помощницей у одного начальника. А как раз секретарша «старика» заболела гриппом, а ему потребовалась срочно машинистка, которой оказалась я. Я тогда была красивой, рыжеволосой ирландочкой, к тому же очень неглупой. Он повысил мне зарплату.

А после войны у «старика» случился сердечный приступ. Он чуть не умер, но он был крепким мужиком, настоящим борцом, и даже не подумал о том, чтобы передать компанию сыновьям. Эти парни были настоящими болванами, несмотря на то, что учились в Гарварде.[18] Они прислали за мной автомобиль, на котором меня привезли прямо из Бронкса в его поместье, в Вестшестере. Его жена, очень милая леди, сама предложила мне пожить у них. Я могла бы прямо там делать свою работу, а в контору меня бы отвозили на лимузине. Это был великолепный дом. Мне отвели прекрасную комнату. У них имелась библиотека, много книг. Я могла читать все, что хотела. Это у тебя от меня, Меган, твоя любовь к книгам. А потом хозяйка умерла, а я продолжала жить там и работать на него. И стала ухаживать за ним. Он жил тогда совсем один — сыновья уехали, у них были свои семьи. Когда он ушел на пенсию, я продолжала жить у него. Мы путешествовали по всему миру, и он купил себе дом во Флориде, а потом еще один в Провиденсе.

— Что ж, рада, что он позаботился о вас. Все могло бы случиться и по-другому. Его сыновья могли бы опротестовать завещание, и у вас были бы неприятности.

— О, он обо всем позаботился. У него были хорошие адвокаты. Ах, Меган, что за жизнь мы с ним прожили!

— Вы занимались с ним любовью, тетя Катерина?

— О, в каком-то смысле, да. Но есть вещи, о которых я предпочла бы не говорить, девочка.

— Вы не казались мне такой счастливой. Родственники осуждали вас, а я считала, что им не следует лезть не в свое дело. Черт, вы жили так, как хотели.

Катерина налила в обе чашки темного крепкого чая, затем взглянула на Меган. Ее глаза сияли.

— Позволь открыть мне одну тайну, Меган. Пусть об этом будем знать только мы, хорошо?

— Боже, конечно, тетя Катерина.

Лицо тети светилось, она помолодела:

— Мы страстно любили друг друга. Он был единственным мужчиной в моей жизни, которого я любила. Я прожила отличную жизнь с Альбертом Уильямом Харлоу, и все эти разговоры моих родственников о том, что я «упустила свое счастье», для меня ничего не значат.

Меган кивнула. Чего еще можно хотеть в жизни? Самое большое счастье — это любить кого-то и быть любимой.

— Я не оплакиваю его смерть. Он был гораздо старше меня и жил полной жизнью. Я пообещала ему, что буду стараться не терять интереса к жизни, как бы долго ни жила. Во мне все еще есть жизненная энергия. Я хочу еще кое-что посмотреть в этом мире. Есть люди, которых я люблю. Я еще поживу, там, во Флориде. А ты ведь будешь навещать меня, дорогая, не так ли? Ты и твой дорогой Майк, Может быть, он сделает там иллюстрации к своей новой книге. Там такие краски!

Меган кивнула и улыбнулась:

— Непременно.

И она не шутила. Они были связаны с тетей еще одним обещанием.

Уилли потер живот. Боль была невыносимой Он уже проглотил три или четыре таблетки и выпил стакан апельсинового сока, но боль не проходила.

«Вот же сука, — думал Уилли, — заболеть раком желудка в пятьдесят три года».

До прошлого года у него все было нормально Он хорошо выглядел, с помощью хирургов. Постоянно поддерживал себя в хорошей форме: был стройным и сильным. Его волосы были скорее белокурыми, чем седыми.

Когда у него обнаружили рак, он отказался от лечения. Зачем торопить события? Он протянет столько, сколько возможно, а потом при помощи укола уйдет из жизни.

Уилли было интересно знать, как отразится его смерть на его брате Мише. Он все это время содержал своего умственно отсталого братишку. За тем ухаживали всякие экономки — мыли его, регулярно меняли одежду и белье, кормили. Он жил в трехкомнатной квартире в Нью-Йорке, пока с ним не случился сердечный приступ. Ему было уже сорок лет.

Уилли в это время как раз находился в Нью-Йорке, подписывая очередной контракт. Он только взглянул на маленького человека с огромной головой и сразу же решил направить его в Фордхэмскую больницу, откуда его перевели в частную палату лучшей нью-йоркской больницы в Харкнис-Павильон.

Миша был единственный человек, который бескорыстно любил Уилли. Он никогда ни о чем не просил и радовался, если ему уделяли хоть немного внимания. Маленький Миша был похож на домашнее животное.

Уилли думал, что хоть забота о Мише зачтется ему на Страшном суде.

Чертово католическое воспитание. Все это ничего не будет значить, если он продолжит свои попытки заключать сделки с Богом. На самом деле он ни во что не верил.

Что ж, он скоро узнает, какие тайны ждут его после смерти. И даже сама эта мысль говорила о том, что в глубине души он верит.

Или нет?

Последний год в его жизни, несмотря на болезнь, был весьма замечательным. Он записывал свои воспоминания на магнитофон. Он ничего не забыл и никому ничего не простил. Припомнил даже этих сучек-монашек, которые били его и омрачали его детство.

Он вспоминал людей и события, произошедшие с ним в далеком прошлом. Воспоминания простирались до самых последних дней, когда был снят его фильм о взрослеющей девочке, за который он получил приз на Каннском фестивале. Это был его самый любимый фильм.

Уилли знал все о людях, с которыми встречался в жизни. У него была масса информаторов, которые, как пчелы мед, постоянно собирали для него сведения. У него были деньги, и он нанимал самых лучших сыщиков.

Теперь Уилли наговаривал на магнитофон все то, что знал. Он говорил о себе, о своих женах, о своих детях, о своих преступлениях и тайнах, а также о тех людях, которых знал с детства и за которыми следил всю жизнь. Теперь ему известно, что из них вышло, чего они достигли. Он знал об их общественной и частной жизни. К правде он подмешивал ложь — впоследствии трудно будет отличить одно от другого. Если он сообщает такие страшные сведения о себе, то никто не будет сомневаться в том, что факты и о других подлинны.

Наступает время, когда он рассчитается со всеми. Пусть его не будет на свете, когда разразится скандал. Ему спокойнее умирать, зная об этом. Сознание этого даже помогало бороться с болью.

Однако чувство удовлетворения мешалось с каким-то разочарованием и даже грустью. Жизнь его оказалась как бы пустой… Все могло быть по-другому.

Уже в четырнадцатилетием возрасте он знал, кто он такой. Он был чужаком, которого все ненавидели.

Если бы только эти люди относились к нему иначе! Если бы они признали его и включили в свой круг, ничего подобного не случилось бы.

После того, как они убили Сташева, Данте собрал их всех вместе и стал учить, как им нужно себя вести. Но никто не сказал ему: «Уилли, ты был с нами, теперь ты навсегда повязан с нами одной, тайной, ты — наш».

Вот что ему было нужно.

Но Данте велел ему идти домой и держать язык за зубами. Никто не пришел к нему после того, как арестовали его отца. В то время Уилли вдруг показалось, что все в его жизни изменится: два самых главных мучителя в его жизни, отец и Сташев, были устранены. Но по-настоящему ничего не изменилось. Как будто его не было с ними в тот вечер.

Но он был с ними.

Несмотря на то, что Уилли добился в жизни больших успехов, он так и не отделался от ощущения, что люди к нему несправедливы. Если бы только они знали, как он нуждался в дружбе, в теплых словах, в доверии.

Уилли знал, что Данте считает, будто облагодетельствовал его, когда устроил на работу шофером к своим дядям, которые послали его потом в Голливуд. Но все это делалось не ради Уилли, а ради самого Данте.

Он устроил Джина на телевидение, но тот не хотел разговаривать с ним и вспоминать старые дни. Он держался отчужденно. Он вел себя так, как будто они никогда не были вместе на Змей-горе.

Уилли внимательно наблюдал за Джином, таким красивым и талантливым. Он помнил, как Вальтер обнимал Джина в подвале, а тот испытывал сексуальное возбуждение.

Черт, ведь всем известно, что священники трахают мальчиков.

Уилли хотел обвинить Джина в гомосексуализме. Он послал к нему одного молодого человека, который должен был соблазнить его, но Джин не проявил к тому никакого интереса.

Уилли знал все о пребывании Джина в Ватикане. О том, что он был любимцем богатых вдовушек и жил в роскоши. Носил дорогую одежду, ездил на дорогих автомобилях, посещал шикарные рестораны, гостил на загородных виллах.

Теперь все знали, что Джин ждет смерти добродушного кардинала, чьи дни сочтены, чтобы занять его место.

Бен Херскель и Чарли О’Брайн постоянно ассоциировались в сознании Уилли. Они участвовали в убийстве Вальтера. Удивительным было то, как они встретились в Германии, особенно принимая во внимание тот факт, что Бен был капитаном, а Чарли только капралом. Но они оставались друзьями. Ловко они убрали этих эсэсовцев. С первым Бен расправился в одиночку, но второго ему помог убрать Чарли. Уилли был несколько удивлен, он не предполагал, что у них хватит мужества, чтобы совершить такое.

Чарли был единственным неудачником из всей команды — всего лишь пожарник. Для Уилли было загадкой: почему он решил перейти в иудейскую веру? Однако вскоре он понял.

Оказывается, Чарли годами занимался тайной поставкой оружия в Израиль. Да, этот невинный на вид и такой добрый Чарли, говорящий приятным тенором, стал одним из самых крупных поставщиков оружия. Его визиты в Израиль носили как бы частный характер, но в действительности это были деловые поездки.

Что ж, пусть теперь этими друзьями занимается ФБР. Пришло время расплаты.

Теперь эта Меган Маги. Чертова калека, которая считает себя выше других. Ее вечно защищали и выгораживали. Что ж, и о ней Уилли было известно все.

Она и ее подружка Пэтси были влюблены друг в друга, но потом Пэтси вышла замуж, и они долго не виделись, пока не повстречались перед смертью Пэтси. Насколько он мог понять, Пэтси заболела, и причиной ее болезни был ее муж и ее семья. Она прочитала какие-то статьи Меган и пришла навестить свою бывшую подругу, живущую в Гринич-Виллидже.

В голове Уилли начал создаваться сценарий. Пэтси завидует своей подруге. Она предлагает ей заняться тем, чем занимались в юности. Ведь никто не узнает. Меган смеется в ответ: слишком поздно, детка. И Пэтси едет к Эмпайр Стейт Билдингу.

А зачем Меган нужна была эта Пэтси? У нее есть новая подруга — Сюзи Гинзбург. Она встретила эту лесбиянку в Варм-Спрингс, должно быть, научила ее таким вещам, о которых та и не подозревала. Именно Сюзи познакомила Меган с Майком Келли. Майк Келли был известным иллюстратором детских книг и наркоманом. Психиатр Меган привязала Майка к себе при помощи наркотиков.

Уилли хотел бы знать, рассказывала ли Меган своему мужу о той роли, которую играла она в убийстве Вальтера Сташева. Да, все правильно, ее там не было. Ее прикрыли, но она все же была там, черт возьми, и принимала участие в убийстве.

Тот факт, что у Меган и Майка был сын, для Уилли ничего не значил. Меган по-прежнему оставалась извращенкой. Она завела сына для отвода глаз.

Меган, Меган. Уилли предлагал ей такую возможность для обогащения. Среди ее клиентов могли быть самые знаменитые и богатые люди в стране. Но она отвергла его предложение, как будто он оскорбил ее чем-то.

Он знал все о ее тете Катерине: убийца младенцев и шлюха богача. Уилли знал, что Меган сделала аборт при помощи своей тети. Теперь-то она богатая леди и живет во Флориде на деньги, добытые нечестным путем.

А отец Меган, Фрэнки Маги? Все знали, что с его помощью и за деньги можно получить любую престижную должность.

У Уилли и на него материал.

Меган, Меган, все ведь могло быть по-другому.

Уилли иногда поражала беспечность людей: неужели они думают, что их темные делишки так и останутся навсегда тайной?

Теперь этот Данте Данжело, сенатор от штата Нью-Йорк, итальяшка, примеривающийся к роли президента США. Сестра у него — сумасшедшая, а мать его жены покончила жизнь самоубийством, умертвив при этом своего новорожденного. Но все это дело замяли, потому что ее муж, дон Альдо Сантини, был важной фигурой. Влияние и могущество церкви распространялось и на людей, поставляющих церковное вино.

Данте, который нанес Сташеву несколько смертельных ударов, сказал потом ребятам, чтобы они все это забыли. Однако этого не произошло.

Родственникам Данте, Руччи, не нужно быть связанными с мафией, они сами мафия.

Данте Данжело сделал ребенка Мариане Радзински, а потом отказался от нее.

Его сын погубит отца и отомстит за Уилли.

Волнуясь, Уилли ждал прибытия парня на виллу. Он не видел его лет пять или шесть. Теперь тот уже взрослый человек. Ему около тридцати, и он добился успеха. Тоже изменил свое имя — теперь он Дэнни Уильямс, и, не имея даже школьного образования, стал знаменитым журналистом.

Уилли все время наблюдал за Дэнни. Он хотел его использовать в своих целях.

Дэнни был независимым, умным парнем, который добивался своих целей, все видел, но умел держать язык за зубами. Чем-то он напоминал Уилли самого себя.

Дэнни мог прославить кого-то в своей статье, но мог и уничтожить. Все старались поддерживать с ним хорошие отношения, и лучше всего это можно было сделать путем предательства других. Теперь он уже не писал о деятелях культуры и шоу-бизнеса, он перешел на политиков. Чтобы больно разбиться, надо высоко залезть.

Уилли сидел возле бассейна. Ярко светило средиземноморское солнце. Уилли было не по себе. Раздался телефонный звонок. Дэнни звонил ему из Америки. Да, он получил его письмо, но не успел на него ответить. Однако он его обдумал. Да, он приедет к Уилли. Он никогда еще не был в Европе и обязательно воспользуется этой возможностью.

Уилли откинулся в кресле и закрыл глаза. Он слышал, как Миша танцует в холле. Бедняга все еще надеялся стать танцовщиком, участвовать в международном состязании и получить приз. Он хотел стать звездой. Не понимал, что он не танцует, а просто топает ногами, совсем не в такт музыки. Ему было наплевать на это.

Впервые за многие годы Уилли вспомнил о своих родственниках. Когда его братья и сестры приехали к нему в Голливуд, он отказался принять их. Он не имел с ними ничего общего, точно так же как и с матерью, которая постоянно выходила замуж то за одного пьяницу, то за другого, которые били ее смертным боем.

И вот теперь он ждал Дэнни Уильямса, который по документам значился его сыном.

Его дети разъехались по всему миру. Никто из них не подавал никаких надежд. Иногда он давал им какие-то деньги, но не слишком часто. Ему было плевать на них. Да, мы живем в суровом мире.

Дэнни Уильямс наконец прибыл. Путешествие измотало его. Уилли послал за ним в аэропорт свой лимузин. Он зашел к нему в комнату только для того, чтобы убедиться, что тот ни в чем не нуждается. Ему принесли ужин. На следующее утро они встретились за завтраком на террасе, с которой открывался вид на Средиземное море.

Уилли смотрел на Дэнни глазами режиссера. Из него получился бы неплохой герой кинофильма — выходец из рабочего класса, крутой, но и нежный, сообразительный, загадочный, знающий жизнь, чувственный. Он был хорошо одет — легкий костюм темного цвета, белая рубашка и шелковый галстук. Его черные волосы и глаза контрастировали со светлой кожей. Сломанный нос делал его несколько агрессивным и плохо сочетался с чувственным ртом. У него был твердый подбородок.

Держался он спокойно и достойно. Этакий цивилизованный панк. Дэнни вытащил из пачки сигарету и прикурил от изящной золоченой зажигалки. Он вел себя как кинозвезда. Уилли завидовал ему.

Уилли кивнул на блюдо с фруктами и пирожными, на кофейник с горячим кофе и мороженое. Дэнни выпил чашку черного кофе, потом с любопытством стал разглядывать Уилли. Он улыбался и говорил в несколько насмешливом тоне:

— Что ж, папа Уилли. Похоже, тебе приходит конец. Зачем ты позвал меня сюда?

Уилли подавился персиком и закашлялся. По его подбородку тек сок. Он вытер его салфеткой и слегка подался вперед, сгорбившись.

— Ты здесь для того, Дэнни, чтобы узнать правду. Я должен многое тебе рассказать.

Около шести месяцев Дэнни слушал то, что Уилли записал на свой магнитофон, обсуждая услышанное с режиссером. Он задавал вопросы и записывал ответы.

— Данте Данжело известно о моем рождении?

— Он должен знать. Из-за этого они и послали Мариану на Западное побережье со мной в качестве ее мужа.

Он увидел, что взгляд Дэнни стал жестким, и спросил:

— Твоя мать говорила тебе… о Данте, и о наших с ней отношениях?

Дэнни отвечал тихим голосом:

— Мать много чего мне рассказывала. Да, кстати, Уилли, моя младшая сестра, Долорес, приедет сюда и будет печатать на машинке.

— Что? Я думал, что ты…

— Слушай, я плохо печатаю, Уилли. Не беспокойся, Долорес часто помогает мне в моей работе. Я ей полностью доверяю. Ей только что исполнилось двадцать, и, я думаю, мне не надо предупреждать тебя…

Уилли пожал плечами:

— Пару лет назад стоило бы предупредить. А теперь…

Он все же получил удовольствие от красоты этой девушки. Она была высокой, стройной, с красивым телом. О, как же Уилли не хотел умирать!

Когда все было наконец напечатано, Дэнни отправил сестру в Париж, где та работала в знаменитом Доме мод. Она хотела стать модельером. Уилли прочитал рукопись. Это была месть ребятам с Рай-авеню.

К тому времени, когда вернулся Дэнни, Уилли уже умирал. Он кутался в свитера и теплые вещи, несмотря на жару. Он страшно похудел и осунулся. Лицо его посерело. Дэнни был потрясен той переменой, которая произошла с Уилли всего за несколько недель.

Уилли нужно было встретиться со своим адвокатом, и он уехал с виллы, оставив Мишу под присмотром Дэнни. После его смерти вилла переходила к Дэнни.

— Он не намного переживет меня, — сказал Уилли. — Погаснет, как падающая звезда.

Он засмеялся и тут же начал задыхаться.

— Миша — маленькая звезда. Дэнни, ты и Миша — мои наследники. Ты имеешь все права на публикацию моей автобиографии. Тебе не следует обращаться в престижные издательства. Пусть все печатается в «желтой прессе». Потом об этом узнают во всем мире. Как бы там ни было, этим ребятам придется оправдываться до конца своих дней.

— Как много из всего этого является правдой?

Лицо Уилли исказила гримаса. Он сжал зубы, чтобы не вскрикнуть от боли.

— Тут много правды. Ты чем-то удивлен?

— Я не могу понять, Уилли, зачем тебе это нужно.

Хриплым шепотом Уилли ответил ему:

— У меня есть на это свои причины. Слушай, возьми с собой Мишу на прогулку сегодня вечером. Своди его в ресторан. В парк, в кино или еще куда-нибудь. Я не хочу, чтобы он был здесь, когда я…

Дэнни покачал головой:

— Нет, ты не можешь умереть сегодня вечером.

— Слушай, парень, я покончил со всеми своими делами. Пришло мое время. Не переживай, Дэнни.

Дэнни Уильямс встал, повернулся спиной к Уилли, потом сел напротив умирающего:

— Уилли, я не переживаю, по мне нужно поговорить с тобой. А потом можешь и умирать.

— Я не понимаю тебя, Дэнни. Что…

— Я слушал тебя все эти месяцы и работал над рукописью. Теперь, Уилли, моя очередь.

— Что ты имеешь в виду?

Уилли Пейсек весь дрожал, пытаясь понять по выражению лица Дэнни и его улыбке то, что он хочет сказать ему.

— У меня есть что сказать тебе, Уилли. А после того, как я скажу тебе это, делай свой укол.

Он пододвинул свой стул поближе к шезлонгу, на котором сидел Уилли. Тот знал, что сейчас должно произойти нечто ужасное.

— Помнишь, как ты рассказал своему старику о том, что действительно случилось тем вечером на Змей-горе? Боже, ты даже воспроизвел этот эпизод в одном из своих фильмов. Так ты отомстил ему за все обиды. Ну что ж, Уилли, у всех должна быть такая возможность.

После того как, через несколько часов, Дэнни закончил свой рассказ, стало ясно, что укола уже не понадобится.

Уилли умер, выслушав всю историю до конца. Он сидел, закутанный в свои одежды, которые уже не могли согреть его. Ветерок шевелил белокурые, седеющие волосы.

Дэнни некоторое время смотрел на него, потом прошел в дом и сказал одному из слуг, чтобы тот вызвал священника и гробовщика. Затем он помог Мише умыться и переодеться. Он отвел его в тихий и уютный ресторанчик, где никто не мог помешать им хорошо провести время.

Данте смертельно устал. У него был обычный день, сплошная кутерьма. Сначала завтрак с представителями профсоюза государственных служащих. Потом небольшое выступление перед евреями Бруклина. Затем из своего офиса на Манхэттене он разговаривал по телефону с Вашингтоном.

Он принимал просителей, беседовал со своими помощниками, нуждающимися в его советах. Встречался с представителями демократической партии.

Стал разбирать свою почту, нетерпеливо бросая письма в корзину с надписью «ответить лично». Открыл календарь и увидел, что сегодня вечером предстоит посетить обед в ресторане «Вальдорф» и приветствовать там делегатов ООН. На листке календаря было также написано: позвонить Бену Херскелю, договориться с ним о встрече после обеда.

В восемь часов утра Данте улетал в Вашингтон. Он должен был дать интервью Дэнни Уильямсу. Ему не хотелось делать этого, но у журналиста хорошая репутация. Его статьи печатали самые престижные журналы.

Будь осторожен, Данте, этот парень очень умен. Но ведь он знает, как вести себя с этими писаками. Он страшно устал и хотел вздремнуть.

Его помощник, маленький, кругленький лысый человек по имени Джерри Малдонато, трижды постучал в дверь, а потом приоткрыл ее и просунул голову:

— Он здесь, босс. Выглядит ничего, на мой взгляд.

Данте посмотрел на него поверх очков:

— Пусть подождет пять минут. Я просматриваю текст выступления в «Вальдорфе». Что, туда обязательно надо идти во фраке?

— Иначе вы будете белой вороной, босс. Я уже приготовил ваш костюм. Он здесь на всякий случай, если вы решите не ехать к себе на квартиру.

— Я, конечно же, поеду туда, как только закончу беседу с этим журналистом. Мне нужно принять горячий душ. Отправь фрак туда.

— Хорошо, босс.

Когда-то давно Меган посоветовала Данте найти себе верного помощника, и таким человеком стал Джерри Малдонато. Он был только на пять лет старше Данте, но относился к нему по-отечески. В свое время был боксером, барменом и тайным агентом. Они знали друг друга еще с тех пор, когда Данте впервые стал конгрессменом. Джерри оказал Данте ряд услуг. В основном он занимался сбором нужной информации. Он был чрезвычайно предан своему боссу.

Данте немного исправил текст своего выступления. Это была обычная речь, которая произносится во время обедов. Они просто хотели, чтобы он присутствовал там, одетый во фрак.

Раздалось три стука в дверь, и в кабинет вошел Джерри в сопровождении хорошо одетого молодого человека. Джерри поставил на чайный столик поднос и спросил: «Что-нибудь еще?». Данте покачал головой. Джерри еще раз взглянул на журналиста и вышел.

Данте снял очки, протянул молодому человеку руку и был удивлен тем, как крепко тот ее пожал и как долго не выпускал из своей руки.

Данте жестом предложил ему сесть на кожаный диван и спросил, не хочет ли он кофе.

Журналист отказался, а Данте выпил чашку, чтобы взбодриться. Он взглянул на часы и сказал:

— Не обижайтесь, но к шести часам нам надо закончить беседу.

Дэнни Уильямс посмотрел на свои часы и спокойно произнес:

— О, я полагаю, что вы уделите мне гораздо больше времени, сенатор.

Тон был нагловатый, на лице журналиста показалась улыбка, он явно развлекался. Данте насторожился. У него не было ни времени, ни желания играть в какие-то игры. Надо прекратить немедленно все это голливудское шутовство.

— Послушайте, давайте начинать, хорошо?

Он потер рукой подбородок. Надо еще побриться. Журналист наблюдал за ним с едва заметной улыбкой на лице.

— Послушайте, мистер Уильямс, у вас что, есть проблемы? У меня совсем нет времени. Вы будете брать интервью?

— У меня нет проблем, но у вас они будут, сенатор.

Данте резко встал и указал на дверь:

— Послушай, сынок, хватит. Не знаю, на что ты намекаешь, но с меня довольно. Вот дверь, мистер Уильямс.

Журналист сел поудобнее:

— Это не моя настоящая фамилия. Это журналистский псевдоним.

«Боже мой, — подумал Данте, — я оказался в одной комнате с психом. Что он замышляет?». Данте хотел снять трубку телефона и позвать Джерри, чтобы тот выставил этого парня.

Но парень резко вскочил с дивана и стал между Данте и столом, на котором находился телефон. Данте сделал глубокий вздох и отступил на шаг назад. Он держал себя в руках. Нельзя провоцировать сумасшедшего, но нельзя и показывать, что ты боишься его.

— Хорошо, парень, рассказывай.

Дэнни Уильямс улыбнулся:

— Я расскажу вам о вас, Данте.

«Где же, черт возьми, этот Джерри? Он ведь чувствовал, что здесь что-то не так. Боже, неужели придется драться с этим придурком?»

— Не волнуйтесь, сенатор. Посмотрите лучше на меня внимательно. Слушайте, мы же с вами одного роста. Неужели мое лицо вам незнакомо? Разве я не напоминаю вам кого-то?

«Никогда не спорь с сумасшедшим. Надо его успокоить».

— Мне кажется, вам следует сказать мистеру Малдонато, что вы не поедете в «Вальдорф» сегодня вечером. Нам с вами о многом нужно поговорить.

— Слушай, друг…

— О, нет. Мы не друзья. Начнем с того, что мое настоящее имя Даниэль Уильям Пейсек.

Данте растерялся.

«Хорошо. Расслабься. Пейсек. Уильям».

— Твой отец — Уилли Пейсек?

— Так написано в моем свидетельстве о рождении.

Молодой человек был очень спокоен. В его черных глазах светился ум, вся его поза выражала явное чувство превосходства над собеседником.

— Мать говорила, что я похож на своего отца.

— О чем ты говоришь? Уилли маленький, худой, русоволосый, а ты… — Данте сделал шаг назад и оперся на стол.

— Да, это точно. Уилли был коротышкой. О нем можно говорить в прошедшем времени. Он умер неделю назад. Уилли был очень талантливым режиссером, но плохим отцом. Даже своих родных детей он не баловал, — он улыбнулся Данте. — Я сейчас вам кое-что покажу.

Он увидел выражение испуга на лице Данте и легонько прикоснулся к его плечу:

— Это не смертельно. Хотя в каком-то смысле, возможно, и смертельно.

Данте наблюдал за тем, как он взял свой кейс, лежащий на диване, открыл его и вынул толстую, аккуратно переплетенную рукопись.

— Это наследство оставил мне Уилли. Тут есть и кое-какие мои заметки, — он раскрыл рукопись и взял фотографию, которую передал Данте.

— Вы, конечно, помните мою мать, Мариану Радзински? Маленький ребенок, которого она держит на руках, это я. А вот мое свидетельство о рождении. Моими родителями считаются Мариана и Уилли. Все задокументировано. Это было частью сделки, не так ли?

Данте держал в руках фотографию и свидетельство, рассматривая их. Он сел и уставился на рукопись, лежавшую на столе. Его голова начала дрожать. Глубоко в душе он все время помнил о том, что случилось с ним тогда. И вот теперь его прошлое, которое он так хотел забыть, стояло перед ним.

Он посмотрел снизу вверх на Дэнни Уильямса, который начал говорить:

— Это автобиография Уилли. Мы вместе работали над ней. Боже, Уилли был настоящий монстр. Он не забыл ни малейшего фактика из того, что случилось с ним в жизни. Я думаю, он начал все записывать, когда еще был ребенком. У него много ящиков, забитых блокнотами, дневниками, записными книжками.

Он прервал речь и внимательно посмотрел на Данте.

— И что?

— И он знал все до мельчайших деталей о всех вас, бывших с ним на Змей-горе.

— О чем ты говоришь, черт возьми?

— Вы знаете, о чем я говорю, Данте. Я не мог только понять одного — зачем вы все ему понадобились. Но там и обо мне есть. Неприятные вещи. Я не догадывался, что он это знает. Я пока попью кофе, а вы читайте. История начинается холодным декабрьским вечером, 28 декабря 1935 года.

Данте нажал на кнопку, и в комнату вошел Джерри Малдонато. Твердым, решительным голосом Данте сказал:

— Скажи, что я не могу быть сегодня на обеде в «Вальдорфе». У меня болит голова и высокая температура.

Джерри посмотрел на Данте, потом на журналиста, потом опять на Данте.

— И не беспокой меня. Вообще, поезжай домой, Джерри.

Джерри встретился взглядом с Дайте, которого знал много лет. Он не сказал ни слова, только кивнул и вышел из кабинета.

Дайте посмотрел первые страницы, потер глаза, потом достал из верхнего ящика стола очки для чтения. Прочитал несколько страниц, снял очки, достал бутылку виски, налил немного в хрустальный стакан и выпил залпом.

Он внимательно посмотрел на Дэнни Уильямса, который удобно устроился на кожаном диване и чувствовал себя превосходно.

— Что ты хочешь, Дэнни?

— Я хочу, чтобы все вы прочитали эту рукопись. У меня есть копия для каждого из вас. Хорошо, что все вы сейчас в Нью-Йорке.

Данте потер подбородок кулаком. Журналист рассмеялся. Данте уставился на него.

— Я всегда вот так же потираю подбородок, когда волнуюсь. Неужели это у меня наследственное?

Меган сидела, поставив ноги на подушечку, которую предложил ей Данте. Бен и Чарли устроились рядом друг с другом, а Юджин восседал, прямой как свеча, на жестком стуле. Квартира Данте была почти такой же, как и раньше. Он и жена пользовались ею иногда, приезжая в Нью-Йорк посетить театр или какой-нибудь званый обед. Их дочери с мужьями останавливались здесь на пару дней, посещая манхэттенские музеи и выставки.

— Как много правды в книге Уилли? — спросила Меган.

— Какая, к черту, разница? — фыркнул Бен.

— Ну, что касается меня, я не знаю, где там правда, а где ложь.

— Дело не в этом, Меган, — сказал Данте. — Если книга будет напечатана, нам придется ответить на все обвинения.

— Мы до конца своих дней только и будем знать, что оправдываться, — Бен Херскель встал, подошел к небольшому бару и налил в свой стакан еще водки. — Я могу сказать вам прямо сейчас, что все написанное им обо мне и Чарли, правда. Я убил одного эсэсовца сам лично, а второго с помощью Чарли. В моей стране мои действия не осудят, скорее наоборот. С моей помощью были также пойманы некоторые военные преступники.

— А как насчет поставки оружия? — спросил Данте.

— Хорошо. Вам я могу сказать. Чарли был моим посредником номер один. То, чем мы занимались, совершенно незаконно. Но только таким образом нам удалось вооружиться, черт возьми. Маленькая нация идет на все, чтобы выжить.

Чарли откашлялся. У него было круглое, честное лицо, которое так нравилось Меган с самого детства.

— Мы делали то, что должны были делать, Данте. Наше правительство не только знает о подпольной торговле оружием, но и поощряет ее. Только так могут вооружиться и постоять за себя такие страны, как Израиль.

Бен прервал его:

— Ты знаешь это лучше других, Данте.

Данте не стал ни подтверждать, ни отрицать предположение Бена.

— Давайте вернемся к этим эсэсовцам. Все это задокументировано службой безопасности в то время?

— Было решено, что они покончили с собой. Двух офицеров перевели в другие части за некомпетентность. На этом расследование закончилось, — Бен пожал плечами. — И он обвиняет нас в убийстве Сташева. Об этом есть официальное решение суда. Его старика казнили за убийство. Итак?

Дайте поднял руку:

— Вернемся к этому позднее.

Заговорила Меган:

— Я не была там. Вы помните?

— Уилли утверждает, что была, дорогая, — сказал Бен.

Меган подняла брови, в голосе ее зазвучали детские нотки:

— Кто? Я?

Юджин откашлялся и глубоко вздохнул:

— Разрешите мне сказать о его обвинениях против меня. Во время пребывания в Ватикане я пользовался популярностью у женщин, которые жертвовали на нужды церкви большие денежные суммы. Им доставляло удовольствие делать мне всякие подарки. Они дарили мне костюмы, сшитые на заказ. Не буду отрицать моей вины. В сущности, это были порядочные женщины, у которых не все гладко в личной жизни. Но ни с одной из них я не вступал в половую связь. Так что обвинения Уилли лживы.

Меган подняла руку.

— Теперь моя очередь, — она понимала, что они читали все это вранье и полуправду, которая там написана о ней. — Он коснулся моего детства, что ж, я расскажу о нем. Моя дружба с Пэтси была просто дружбой. Никакого секса между нами не было. Мы хотели быть мальчишками, потому что девочкам не позволено многое из того, что позволено ребятам. Пэтси рано вышла замуж, и у нее было много детей. Я встретила Сюзи Гинзбург в Варм-Спрингс, когда мы обе лечились там. Когда она вернулась домой в Гринич-Виллидж, мы стали подругами. Да, Сюзи была лесбиянка, но она не домогалась меня и не компрометировала меня. Она познакомила меня с художниками, артистами, писателями, радикалами. Благодаря ей я познакомилась со своим мужем, Майком Келли.

Данте положил руку ей на плечо. Она очень разволновалась.

— Меган, ты не обязана защищать себя перед нами.

— Да, я знаю. Вы все знаете меня. Но, возможно, мне придется защищать себя и своих родственников в другом месте. Я этого не боюсь. Нет проблем. За себя я отвечу. Но он напал на моего мужа, отца и тетю, которую я так люблю.

Чарли сказал:

— Успокойся. Мы все знаем, каким лживым ублюдком был этот Уилли.

— Я знаю, Чарли. Дайте мне сказать про Майка. Он страдал от депрессивных психозов. Я связывалась с одним психиатром из Австрии, защитившим диссертацию, темой которой был препарат литиум. Он пробовал лечить им больных, подобных Майку, которому лекарство, слава Богу, помогло. Майк не был наркоманом.

— Я не понимаю, — сказал Чарли, — зачем Уилли собирал всю эту информацию о нас? Скажи мне, Меган.

Она покачала головой:

— Уилли непростой человек. У него было трудное детство. На этой почве у него развился невроз. Все это очень сложно. Я не понимаю, почему он не избавился от своего заболевания в зрелые годы, когда добился такого успеха в своей жизни.

— Я не понимаю, — сказал Чарли.

— Это не имеет значения, понимаешь ты или нет, — сказал Бен. — Уилли всегда был чокнутым.

— И довольно злобным, — сказала Меган. — Он назвал моего отца мошенником, а мою тетю шлюхой…

Чарли подошел к ней, взял за руку и нежно поцеловал в лоб:

— Успокойся, Меган. Все, кто знает твоего отца и тетю…

— Да, но дело не в этом. Люди, которые их не знают, будут верить написанному.

Джин спросил:

— Может ли такая книга выйти в свет? Данте, я уверен, что этому будут чиниться всякие препятствия.

— Да, и чем больше их будет, тем больше рекламы получит книга. О ней станут говорить по всему миру. Уилли будет мстить нам из могилы.

Наступила тишина.

Наконец Бен спросил Данте:

— А как насчет того, что он там говорит о тебе?

— Вы все знаете, что у моей сестры в детстве, когда умерла мать, был нервный срыв. Она будет очень болезненно переживать, если об этом станет известно общественности. Что касается матери моей жены…

Он повернулся к Меган. Та сказала:

— У матери Люции был приступ депрессии после смерти одного из близнецов. Никто не знает, что творилось в ее голове и как умерла она и второй ребенок. Информатор Уилли был гнусным лжецом. Вот и все.

Данте кивнул ей. Спасибо, Меган.

— А теперь обо мне как отце Дэнни Уильямса, урожденного Даниэля Уильяма Пейсека, — Данте взял стул и сел напротив своих друзей. Он развязал галстук, расстегнул несколько пуговиц на рубашке, потер подбородок кулаком: — Это вполне возможно.

Наступила мертвая тишина.

— Тогда у меня было трудное время. Люция и я были обручены, но она не соглашалась на секс до свадьбы. Ну, порядочная итальянская девушка. Я сорвался. После обратился к моим дядям, Руччи. Они сказали, что займутся этим делом.

— Господи, Дэнни. Так просто. Они займутся этим делом. Что они имели в виду, по-твоему? — Бен уставился на Данте, ожидая услышать ответ на свой вопрос.

— Не то, что ты думаешь. Они не были связаны с мафией. Просто… ну, они были крутые ребята. Да, они предложили Уилли сделку. Он женится на Мариане, и они уезжают на Западное побережье, где Уилли ждет хорошая работа.

— А потом Уилли бросил ее и ребенка, — тихо сказал Юджин.

— Да, и я верю тому, что говорит Уилли о жизни Марианы и ее сына, Дэнни. Как верю и в то, что Уилли снимал этот порнофильм.

Некоторое время Данте смотрел на свои туфли, потом поднял голову, не глядя никому в глаза:

— Да, вполне возможно, что Дэнни Уильямс — мой сын. Мариана говорила, что не была с мужчиной шесть месяцев до встречи со мной.

Наконец-то все это вышло наружу.

После некоторого молчания заговорил Юджин своим тихим, по твердым голосом:

— Это неправда. Она врала, что шесть месяцев не была с мужчиной.

Меган насторожилась. Бен изумился: неужели Юджин нарушит тайну исповеди? Чарли во все глаза смотрел на брата.

— Что ты имеешь в виду, Джин? — спросил Данте.

Красивое лицо Юджина напряглось:

— Это был самый ужасный период в моей жизни. Я только что вернулся домой из Рима. Собирался ехать в лепрозорий. Я потерял все ориентиры в жизни.

Он вспомнил что-то и повернулся к Меган.

Она кивнула. Помнила, что он приходил к ней.

— Однажды, Бенни, я пил кофе в закусочной твоих родителей. Мариана подсела за мой столик. На мне была обычная одежда, но она, разумеется, знала, кто я такой. Мы ни о чем не говорили с ней. Все было очень странно. Мы пошли в дом, где жили ее родители. Они были в кино, — он заморгал, потом пожал плечами: — Все произошло очень быстро. У меня было такое ощущение, будто это сон.

— Когда это случилось? — спросил Данте.

— В тот период времени, когда Мариана, по ее словам, «блюла чистоту».

Голос Бена дрожал. Они все повернулись в его сторону.

— Я тогда посещал курсы в Колумбийском университете и готовился отбыть на Нюрнбергский процесс. Мариана Радзински… — он покачал головой. — Держу пари, я был единственным среди вас, кто заплатил ей. Она была, кстати, профессиональной шлюхой. С меня она взяла деньги.

— С меня тоже, — сказал Чарли. — Я был с ней пару раз.

Данте переводил взгляд с одного из своих друзей на другого:

— Ничего этого нет в рукописи Уилли.

— Он или не знал об этом, или хотел подставить тебя, Данте. Скажи мне… — Бен колебался некоторое время. — Как он выглядит, этот Дэнни Уильямс?

— Ну, сами увидите. Он скоро будет здесь.

— Но почему, Данте? Почему он хочет встретиться с нами?

— Не знаю, Бенни. Он сказал, что ему важно увидеть нас всех вместе.

— Хорошо, — сказала Меган. — Давайте вернемся к убийству Сташева. Уилли называет нас всех убийцами этого человека. Но я, например, никому в жизни не рассказывала про тот вечер.

— Молодец, Меган. Сдержала обещание, — сказал Данте.

— Давайте поговорим об этом, хорошо? — Меган окинула всех взглядом. — Я хочу знать кое-что. Что бы все думаете о том, что произошло тогда. Бенни, ты считаешь, что убивал Сташева?

Не думая ни минуты, он сказал:

— Еще бы, черт возьми. Когда мы уходили, он был мертв.

Юджин покачал головой:

— Нет. Он был жив. Пришел отец Уилли и убил его. Бен, ты что, на самом деле думаешь, что я мог бы закончить семинарию, если бы верил в то…

Лицо Бена потемнело, голос стал тихим и угрожающим:

— Да, я действительно верю в это, Юджин. Черт, я видел, как в концлагере католический священник прощал грехи эсэсовцам. Он отпускал грехи целой роте.

Они и раньше, в детстве, видели, как Юджин впадает в ярость, но таким еще не видели никогда. Он стоял, одетый в черную сутану с белым воротничком, бледный от гнева.

— Ты сравниваешь меня с убийцами из Аушвица?

Бен встал и подошел к Юджину:

— Да, епископ О’Брайн. То, что мы совершили тем вечером, нельзя сравнивать с убийствами в концлагерях, но вы, священники, все решаете очень просто — покайся, и Бог простит тебя. И ты опять хороший парень.

Юджин замахнулся, чтобы нанести удар, но Чарли схватил брата за руку.

— Прекратите — этого нам только не хватало, — он обнял Джина. — Мы говорим о том, убивали мы Сташева или нет. Меган, как насчет тебя?

— Откровенно говоря, я думаю, что мы убили его. Я считаю, что старик Уилли бил уже мертвеца, когда подъехали полицейские и увидели его. Он был пьян. Он сказал то, что сказал, и настаивал на своих словах. Что и привело его на электрический стул.

— Так, значит, ты считаешь, что мы несем ответственность за две смерти? — спросил Джин.

— Я не знаю, Джин. На самом деле, не знаю. Чарли спросил меня, и я ответила. Да, я думаю, что мы убили его. А может быть, и нет. Я не знаю.

Чтобы немного разрядить атмосферу, Данте сказал:

— Меган, как ты можешь знать о том, что произошло в тот вечер, если ты даже не была там?

— Правильно, Данте. И я уверена в том, что я не отец Дэнни Уильямса.

— Совсем не смешно, Меган.

— Ты же знаешь меня, Данте. Я всегда захожу слишком далеко.

Они сели. Все думали о том, каких высот они достигли в жизни, какого почета. Думали о своих карьерах, о родственниках. О том, что все может рухнуть.

Наконец Бен выразил словами то, о чем они все думали:

— Мы не можем этого допустить, не так ли? Чего он хочет, этот Дэнни Уильямс? Шантажировать нас, что ли?

— Я не знаю, но скоро это станет ясно.

— Данте, послушай, — лицо Бена ожесточилось и стало безобразным. — Всю жизнь я имел дело с насилием. Не знаю, сколько человек я убил во время службы в США и Израиле. Но я знаю, как надо решить этот вопрос. Иногда люди просто исчезают, и о них больше никогда никто не слышит. Не мне вам об этом говорить…

Меган сказала:

— Ты говоришь об убийстве этого молодого человека?

— Я говорю о спасении наших жизней, вот о чем.

Меган окинула взглядом комнату. Никто ничего не сказал. Все, казалось, согласились со словами Бена Херскеля.

— Бен, ты не хотел такое сказать, не так ли?

— Слушай, Меган, не лезь в это дело, ладно?

— Не лезь в это дело, девочка. Ты это хочешь сказать? Но там, в этой рукописи, есть и обо мне; и о моих родных. Я — в этом деле, как и вы все.

— Бенни, ведь мы говорим о молодом человеке, который может быть моим сыном или сыном Джина, Чарли, твоим сыном.

Бен ответил глухим, мертвым голосом:

— Два моих сына погибли, а еще два — защищают родину. Других сыновей у меня нет.

В дверь позвонили.

— Ну вот и он, — сказал Данте.

Он подошел прямо к Меган и, улыбаясь, сказал:

— Вы, конечно, Меган.

Он не испытывал никакой неловкости, называя ее по имени. В конце концов, он знает о всех ее тайнах из этой рукописи. Он заглянул ей в глаза. Меган подумала, что дамы, должно быть, сходят от него с ума. Но заметила и другое — он волнуется.

Меган наблюдала за всеми, кто находился в этой комнате. Они все искали в Дэнни черты сходства с собой.

Ни его улыбка, ни развязность, ни дружеские рукопожатия не ослабили напряжения, дарившего в комнате. Они смотрели на него как на человека, который готов их погубить. Но он также был сыном одного из них.

Меган предложила ему выпить что-нибудь. Он кивнул.

Выражение лица Джина было непроницаемо. Чарли даже не мог смотреть на незнакомца. Незнакомца ли? Данте? В его семье таки родился сын. О чем он думал в эту минуту?

Выпив немного виски, Дэнни Уильямс развел руками, как будто он был здесь хозяином и принимал гостей. Он обратился к ним:

— Прошу вас всех расслабиться. Я пришел сюда, чтобы поговорить с вами всеми сразу, потому что мы все повязаны одним делом.

Улыбнувшись, он добавил:

— Посредством автобиографии Уилли.

Бенни Херскель, борец с террористами и генерал, обратился к журналисту и заговорил с ним голосом, в котором звучали жесткие нотки:

— Хорошо, парень. Мы все собрались здесь. Чего ты хочешь от нас?

Дэнни примиряюще поднял вверх руку:

— Я хочу рассказать вам о своем последнем разговоре с Уилли Пейсеком. Перед его смертью.

— Избавь нас от этого. Чего ты хочешь?

Меган вмешалась в разговор:

— Что ты хочешь рассказать нам, Дэнни?

— Сначала я, пожалуй, расскажу вам о своих отношениях с моей матерью. Это касается того, о чем хочу рассказать вам позднее. Все, что там написано о нас — правда. Только Уилли забыл упомянуть о том, что никто из нас, детей, никогда не голодал, не мерз и не терпел никаких лишений. Я был старшим ребенком в семье, и я был помощником матери и ее доверенным лицом, если угодно.

— Уилли написал правду? Мать поставляла тебя богатым женщинам?

— Да, Чарли. Богатые леди платили за свои удовольствия. Благодаря этим деньгам наша семья смогла выжить.

— Что тебе говорила мать об отце? — спросила Меган напрямик.

— Мать сказала мне то, о чем Уилли даже не подозревал. Да, каждый из вас может быть моим отцом.

— Она тебе это сказала? — Меган, так много знавшая о мотивах поведения людей, была удивлена.

— Когда я был маленький и вы выступали по телевидению, епископ О’Брайн, мать говорила мне: «Слушай внимательно, что он говорит, это святой человек, когда-нибудь он может стать папой». И она говорила мне, что, возможно, вы являетесь моим отцом.

Меган прервала его и спросила:

— И что ты чувствовал тогда?

И тут же рассмеялась:

— О, я спрашиваю тебя как психиатр. Извини.

Дэнни с нежностью посмотрел на Меган. Она казалась единственным живым человеком в комнате.

— У меня было странное ощущение, Меган. И необычное, я думаю. Когда Бен прибыл в США во главе израильской делегации и его показывали по телевизору, мать говорила мне: «Смотри, возможно, это твой отец».

— Ты знал все это еще в детстве?

— Да, доктор Маги. Я знал все это всю мою жизнь. И мать вырезала из газет фотографии Чарли после того, как он спас кого-то на пожаре, и говорила: «Смелый человек, он может быть твоим отцом».

Никто не произнес ни слова. Дэнни выпил виски и поставил стакан на стол.

— А теперь я расскажу вам о последнем разговоре с Уилли. Уилли Пейсеком, моим отцом.

— Ты хочешь сказать, что Уилли и твоя мать…

Дэнни покачал головой:

— Нет, Бен. Уилли был моим законным отцом. Его имя значилось в моем свидетельстве о рождении. Из-за меня он получил возможность преуспевать в жизни. В последнее время я признаю Уилли моим подлинным отцом.

— Я что-то не понимаю, — сказал Бен.

— Дэнни, о чем ты хочешь рассказать нам?

— Уилли был единственным человеком, знавшим о моем существовании. Благодаря мне он попал в Голливуд. Оказался там, где смог реализовать себя в полной мере. Однако он, не задумываясь, бросил нас. И наблюдал за нами. За мной.

Данте сказал:

— Дэнни, я должен был знать. Я должен был…

— Да. Может быть. Но Уилли знал. Разрешите мне рассказать вам о последнем разговоре с ним. Он не знал о том, что каждый из вас мог быть моим отцом. И я сказал ему об этом.

— Но зачем? Какой смысл? — спросил Бен.

— Дэнни, что еще ты рассказал Уилли, когда он умирал? — спросила Меган.

Дэнни Уильямс улыбнулся:

— Я сказал ему о том, что каждый из вас мог быть моим отцом. Он заинтересовался, могу ли я написать об этом и добавить материал к его автобиографии. Тогда я спросил его: о какой автобиографии идет речь?

— Что ты имеешь в виду, Дэнни?

— Я сказал ему, что его автобиография не будет опубликована. Фактически все копии я раздал вам. А здесь у меня с собой пленки с записью. Я отдам их вам, делайте с ними, что хотите. Я сказал Уилли, что работаю над его биографией, и моим правом является включать в нее любые эпизоды из его жизни. Сказал, что не буду даже упоминать тот вечер на Змей-горе. Никаких ребят там не было, а Сташева убил его старик. О вас там говорится просто как о необычных ребятах с Рай-авеню, из которых потом получились замечательные люди — сенатор и, возможно, президент США, израильский генерал и посол Израиля при ООН, который может стать премьер-министром Израиля, епископ и в будущем американский папа, брат которого был так поражен видом немецких концлагерей, что перешел в иудаизм. И, наконец, совершенно необычная девочка, ставшая психиатром и преподавателем, а также активисткой женского движения.

Сначала они как бы не понимали того, что он говорил им. Все это не сочеталось с теми страхами, которые они пережили после того, как получили рукопись Уилли.

Бен, всегда мысливший реалистично, спросил:

— Чего ты хочешь от нас, Дэнни?

Переводя взгляд с одного на другого, Дэнни Уильямс сказал:

— Абсолютно ничего.

— Ты даже не хочешь знать, кто твой настоящий отец?

Дэнни улыбнулся:

— Уилли был моим отцом. И я обошелся с ним точно так же, как и он со своим. Я научился у него кое-чему, и у вас тоже. Да, интересно было бы знать, кто из вас мой настоящий отец. Но, в сущности, это неважно. Я хочу быть свободен от Уилли и всех вас. Цикл завершен.

Меган кивнула, а затем спросила его:

— Почему ты хотел, чтобы все мы знали об этом? Ты дал нам рукопись. Ведь мог бы этого и не делать.

Он разозлился:

— Я не ваш пациент, Меган, и я не люблю копаться в своей душе. Скажем так, я хотел, чтобы вы все узнали кое-что обо мне. А также друг о друге.

Воцарилось неловкое молчание. Все размышляли о чем-то своем.

— И еще одно, — сказал Дэнни. — Это касается моей матери. Кто бы она ни была — а это никого не касается, — она была и останется отличной матерью. Сейчас она живет на вилле Уилли с двумя своими внуками и Мишей, который наконец обрел материнскую ласку, какой ему всю жизнь не хватало. Насчет Миши Уилли ошибался: он проживет долгую и счастливую жизнь.

Бен Херскель рассмеялся:

— Боже мой, ты сказал Уилли про это?

— Надо было сказать, но тогда мне это в голову не пришло, а теперь он мертв.

— Все как-то странно, не так ли? — сказала Меган. — В этой квартире жил Уилли, а теперь в его доме будет жить твоя мать.

— Жизнь вообще странная вещь, — сказал Дэнни.

Он взял свой кейс и вынул из него пленки. Потом положил на стол еще и рукопись.

— У меня только одна копия. Вы можете прочитать это, Данте, а потом передать другим…

Открыл рукопись и прочел надпись на первой странице. «Биография моего отца, Уилли Писса».

Данте открыл вторую страницу и прочитал посвящение. У него отвисла челюсть, и он передал рукопись Дэнни:

— Прочти это вслух, Дэнни.

Дэнни кивнул и начал читать:

— Посвящается ребятам с Рай-авеню, добившимся в жизни больших успехов. От их духовного отца, Дэнни Уильямса.

Все ушли. В квартире остались только Данте и Меган. Она собрала все стаканы и выбросила остатки еды в мусорное ведро.

— Итак, что ты обо всем этом думаешь? — спросил Данте.

— Я не знаю. Думаю, что жизнь, действительно, очень странная вещь, Данте. А что ты скажешь об этом парне?

— Он похож на меня, верно? Но чьим бы сыном он ни был, парень он что надо.

— Еще бы. Ведь его родители жили на Рай-авеню.

— Знаешь, Меган, я так много размышлял в последние дни. Вспоминал наше детство. Понимаешь ли ты, что если бы в тот вечер мы не оказались на Змей-горе, то у Уилли все было бы по-другому? Может быть, тогда он не зациклился бы на нас, а разобрался бы со своей жизнью сам. И не было бы той ненависти и мстительности.

— Может быть, все было бы по-другому, если бы мы любили Уилли.

Но в тот вечер они оказались на Змей-горе.

И они не любили Уилл!