Сета Хаббарда нашли приблизительно там, где он и обещал быть, но не совсем в том виде, в каком ожидалось. Он висел на конце веревки в шести футах от земли и слегка раскачивался на ветру. Атмосферный фронт принес осадки, и Сет к тому времени, когда его обнаружили, промок насквозь, хотя ему уже было все равно. Кто-то заметил, что на его туфлях нет грязи, а на земле под ним — никаких следов. Выходит, когда начался дождь, он уже был мертв и висел на веревке.

Почему это важно? Да, по правде сказать, и не важно совсем.

Самому повеситься на дереве не так-то просто. Но Сет явно все продумал заранее. Веревка была натуральным манильским канатом, крученым, в три четверти дюйма толщиной, достаточно прочным, чтобы выдержать человека, весящего сто шестьдесят фунтов, как свидетельствовала запись врача, которого Сет посетил месяцем раньше. Впоследствии работник одной из фабрик Сета вспомнил, что видел, как хозяин отрезал от катушки кусок веревки длиной футов пятьдесят за неделю до того, как все узнали о столь драматическом финале его жизни.

Один конец веревки был привязан к нижней ветке дерева несколькими небрежными узлами и петлями, однако крепление выдержало. Другой был перекинут через верхнюю ветку толщиной около двух футов, нависшую ровно в двадцати одном футе от земли. Оттуда веревка свисала футов на девять и завершалась идеальным висельным узлом — наверняка Сету пришлось потренироваться, чтобы научиться вязать его. Петля была как с картинки в учебнике: тринадцать витков, которые должны были, легко соскользнув под тяжестью тела, мгновенно стянуть ее. Такой висельный узел резко сжимает шею, делая смерть быстрой и менее болезненной, и Сет отлично выполнил «домашнее задание». Никаких следов борьбы и страданий не было видно.

Шестифутовая стремянка, скорее всего откинутая ногой, валялась неподалеку. Видимо, Сет выбрал дерево, закинул на него веревку, закрепил узлами, вскарабкался на стремянку, приспособил петлю на шее и, когда все было сделано как надо, оттолкнул стремянку. Его руки свободно висели вдоль тела, кисти находились на уровне карманов.

Испытал ли он на миг сомнение, захотел ли в последнюю секунду вернуть все назад? Когда его ноги оторвались от спасительной опоры, схватился ли он инстинктивно руками за веревку над головой, попытался ли отчаянно бороться, прежде чем сдался? Никто никогда уже не узнает наверняка, но видимо, ничего такого не было. Более поздние свидетельства подтвердили, что Сет действовал целенаправленно.

Для совершения задуманного он выбрал лучший костюм, темно-серый, из плотной шерсти, какие обычно надевают на похороны в холодную погоду. Костюмов он имел всего три. Благодаря правильной технике повешения казалось, что тело вытянулось, поэтому обшлага брюк доставали только до лодыжек, а полы пиджака — до талии. Остроносые черные, без единого пятнышка, штиблеты были начищены до блеска. Синий галстук повязан идеально. А вот белую рубашку испачкала кровь, просочившаяся из-под веревки.

Спустя несколько часов стало известно, что Сет Хаббард присутствовал на одиннадцатичасовой службе в ближней церкви. Там он поговорил со знакомыми, пошутил со священником, положил деньги на блюдо для пожертвований — словом, выглядел так, будто пребывал в отличном расположении духа. Многие знали, что у Сета рак легких, хотя о том, что врачи отмерили ему очень короткий срок жизни, почти никому известно не было. Несколько человек даже вносили его в свои церковные записки «о здравии», несмотря на то, что он нес на себе клеймо двух разводов, чем навсегда запятнал звание истинного христианина.

Самоубийство его репутацию не улучшало.

Дерево, древняя сикамора,[1] принадлежало семье Сета много лет. Земля вокруг густо поросла деревьями ценных пород с ядровой древесиной. Его отец приобрел ее в 1930-х годах весьма сомнительным способом. Сет неоднократно закладывал и перезакладывал участок и в конце концов обратил его в источник богатства. Обе бывшие жены Сета в бракоразводных войнах героически пытались оттяпать эту землю, но Сет сумел сохранить ее за собой.

Первым на месте действия появился Кэлвин Боггз, разнорабочий. Его Сет уже несколько лет нанимал поденщиком на ферму, парень всегда был на подхвате. Рано утром в воскресенье хозяин позвонил ему и сказал: «В два часа дня будь на мосту». Он ничего не объяснил, а Кэлвину задавать вопросы не пристало. Если мистер Хаббард велел ему быть в указанном месте в указанное время, значит, он должен там быть.

В последний момент десятилетний сын Кэлвина увязался за ним. Обычно Кэлвин не поддавался на его уговоры, но тут согласился взять с собой. Они поехали по засыпанной щебенкой дороге, которая тянулась на много миль, зигзагами пересекая владения Хаббарда. Крутя баранку, Кэлвин, конечно, недоумевал, зачем он понадобился хозяину, поскольку не мог припомнить ни одного случая, когда тот вызывал его куда-нибудь в воскресенье днем. Он знал, что хозяин болен, ходили даже слухи, будто умирает, но сам мистер Хаббард об этом, как, впрочем, и о чем-то другом, не распространялся.

Мост представлял собой деревянный настил, перекинутый через безымянный узкий ручей, зажатый между зарослями пуэрарии и кишащий водяными щитомордниками. Мистер Хаббард давно собирался забрать его в бетонную трубу, но болезнь отвлекла. Лишь по двум полуразвалившимся лачугам, гниющим среди разросшихся кустов неподалеку от поляны, можно было догадаться, что когда-то здесь располагалось небольшое селение.

У самого моста стоял принадлежащий мистеру Хаббарду «кадиллак» последней модели. Кэлвин остановился позади него и, глядя на открытые дверцу и багажник, испытал тревогу. К тому времени дождь уже разошелся, поднялся ветер. Странно, что мистер Хаббард оставил машину открытой.

Кэлвин велел сыну сидеть в грузовичке и медленно обошел «кадиллак», не прикасаясь к нему. Хозяина в машине не было. Кэлвин сделал глубокий вдох, вытер мокрое от дождя лицо и осмотрелся. На противоположной стороне поляны, ярдах в ста, он увидел висящее на дереве тело. Вернувшись к грузовичку, еще раз велел сыну не выходить из машины и запереть двери, но… Мальчик неотрывно смотрел на то самое дерево.

— Сиди здесь, — еще раз строго приказал Кэлвин, — из машины не вылезай.

— Да, сэр, — пробормотал мальчик.

Кэлвин шел медленно, поскольку ботинки скользили на мокрой земле, а главное, ему нужно было время, чтобы успокоиться. К чему тут спешка?

Чем ближе он подходил, тем яснее становилось: мужчина в темном костюме, висящий на веревке, мертв. А потом Кэлвин узнал его, увидел валяющуюся на земле стремянку, и картина сложилась. Ничего не трогая, он двинулся обратно, к своему грузовичку.

На дворе стоял октябрь 1988 года, и автомобильные телефоны наконец добрались и до сельских районов Миссисипи. По настоянию мистера Хаббарда Кэлвин установил такой телефон в своем грузовичке. Он позвонил в офис шерифа округа Форд, сообщил, что случилось, и стал ждать. Включив обогреватель и радио, откуда неслось умиротворяющее пение Мерла Хаггарда, не обращая внимания на сына, постукивая пальцами в такт движению стеклоочистителей, Кэлвин уставился на лобовое стекло и в какой-то момент понял, что плачет. Сын боялся с ним заговорить.

Спустя полчаса в одной машине прибыли два помощника шерифа, а пока они надевали непромокаемые плащи, подоспела и «скорая» с командой из трех человек. Стоя на щебенке, все напряженно всматривались через дождевую пелену в старую сикамору и через несколько секунд разглядели висящего на ней мужчину.

Кэлвин сообщил им все, что знал. Помощники шерифа решили, что действовать следует, как если совершено преступление, а потому запретили медикам из «скорой» приближаться к повешенному. Потом приехал еще один помощник шерифа, и еще один. Они обыскали машину, но ничего, проливающего свет на ситуацию, не нашли.

Сета глаза закрыты, а голова гротескно вывернута вправо, сфотографировали и сняли на видео. Землю вокруг сикаморы тщательно обследовали, но никаких улик не обнаружили. Один из помощников отправился с Кэлвином на его грузовичке в дом мистера Хаббарда, находящийся в нескольких милях оттуда. Мальчик, ни разу не открывший рта, ехал на заднем сиденье.

Двери отперли, и на кухонном столе нашли записку на желтом листке, вырванном из блокнота. Аккуратными печатными буквами Сет написал:

Записка была датирована тем же днем, воскресеньем, 2 октября 1988 года.

Помощники шерифа наконец отпустили Кэлвина. Он поспешно отвез сына домой, где тот рухнул на руки матери и до конца дня не произнес больше ни слова.

Джейк Брайгенс уставился на красные цифры электронного будильника, показывающего 5.29. Протянув руку, нажал на кнопку отбоя и осторожно спустил ноги с кровати. Карла перевернулась на другой бок и плотнее завернулась в одеяло. Он тихонько похлопал ее пониже спины и сказал: «Доброе утро». Она не отозвалась.

Несмотря на понедельник, будний день, она могла поспать еще час, прежде чем вскочить с кровати и, поспешно собрав, везти Ханну в школу. Летом Карла позволяла себе вставать еще позднее, и в это время весь ее день был заполнен девчачьими заботами Ханны, в зависимости от того, что та захочет делать.

Расписание Джейка редко менялось. Подъем в 5.30, в 6.00 — кофейня; без чего-то 7.00 — офис. Немногие начинали работать так рано, как Джейк Брайгенс, хотя теперь, достигнув зрелого возраста, тридцати пяти лет, он все чаще задавался вопросом: зачем именно ему вставать ни свет ни заря? И почему он упорно приходит в контору раньше остальных юристов Клэнтона? Ответы, некогда совершенно очевидные, становились теперь все более расплывчатыми.

Его давнишняя, со времен окончания юридического факультета, мечта стать знаменитым судебным адвокатом не потускнела. Он остался таким же честолюбивым, как и прежде. Но рутина раздражала. Десять лет в окопах, а контора по-прежнему забита завещаниями, договорами и никчемными спорными контрактами. Ни одного приличного уголовного дела, даже многообещающей автокатастрофы.

Момент славы пришел и ушел. Оправдание Карла Ли Хейли произошло три года назад, и порой Джейк опасался, что пик его карьеры позади. Тем не менее сейчас он, как обычно, отмел сомнения и напомнил себе, что ему еще только тридцать пять и он — гладиатор, у которого впереди множество побед на ристалищах в зале суда.

Пес больше не встречал его во дворе. Они потеряли Макса в пожаре, разрушившем их красивый, любимый и много раз заложенный викторианский дом на Адамс-стрит три года назад. Клан[3] поджег его в разгар процесса по делу Хейли в июле 1985-го.

Сначала во дворе крест сожгли, потом попытались взорвать дом. Джейк отослал Карлу и Ханну, что было весьма разумно с его стороны после предпринимавшихся целый месяц попыток убить его. В конце концов подожгли дом. Ему пришлось выступать в суде с заключительной речью в одолженном костюме.

Разговор о том, чтобы завести другую собаку, не заводили. Несколько раз подступались к этой теме, но откладывали. Ханна хотела собаку, и, вероятно, собака была ей необходима, поскольку девочка, единственный ребенок в семье, часто жаловалась, что ей скучно играть одной. Но Джейк, а особенно Карла, прекрасно понимали, на кого лягут хлопоты по воспитанию щенка и уходу за ним. Кроме того, они жили в съемном доме, быт еще не был устроен. Может, собака и вернула бы его к привычному состоянию, а может, и нет. Джейк часто размышлял об этом в ранние утренние часы. Дело в том, что ему самому очень не хватало собаки.

Быстро приняв душ, Джейк оделся в маленькой свободной спальне, которую они с Карлой использовали в качестве гардеробной. В этом хлипком, не принадлежащем им доме все было маленьким. И все — временным.

Мебель представляла собой унылое собрание кем-то отданных за ненужностью или купленных на блошином рынке по дешевке старых вещей. Ее планировалось выбросить, если когда-нибудь дела, как они надеялись, пойдут лучше, хотя Джейк вынужден был признать, что пока никакого движения в этом направлении не наблюдалось.

Их иск к страховой компании увяз в досудебной трясине. Он подал его через полгода после вынесения вердикта по делу Хейли, когда пребывал на вершине славы и преисполнился уверенности в себе. Неужели страховая компания посмеет обмануть его? Дайте ему любое жюри присяжных в округе Форд, и он снова добьется своего и выиграет любое дело.

Но самодовольство и кураж улетучивались по мере того, как они с Карлой постепенно осознавали: заключенный ими изначально договор предусматривал страхование далеко не в полном объеме. В четырех кварталах от нынешнего жилья возвышался пустой и израненный остов их бывшего дома, год за годом накапливая опавшую листву. Соседка миссис Пикл приглядывала за ним, но особо приглядывать было не за чем. Соседи хотели, чтобы на месте пепелища вырос новый прекрасный дом, в который вернутся Брайгенсы.

Джейк тихо прошел в комнату Ханны, поцеловал ее в щечку и получше укрыл одеялом. Девочке семь лет, их единственный ребенок, и других, похоже, не будет. Она ходила во второй класс клэнтонской начальной школы, находящейся за углом детского сада, где преподавала ее мать.

В маленькой кухне Джейк нажал кнопку кофеварки и следил за ней, пока она не зашумела. Открыв портфель, потрогал свой полуавтоматический девятимиллиметровый пистолет в кобуре и засунул в портфель несколько папок с делами.

Он привык носить с собой оружие, и это его огорчало. Как можно жить нормальной, все время держа под рукой пистолет? А что делать, если твой дом сжигают после попытки взорвать его, твоей жене угрожают по телефону, в твоем дворе сжигают крест, мужа твоей секретарши избивают до потери сознания, и впоследствии он умирает, нанимают снайпера, чтобы убить тебя, но тот промахивается и убивает охранника, сеют террор в течение всего процесса и продолжают запугивать еще долгое время после его окончания?

Четверо террористов теперь отбывали наказание — трое в федеральной тюрьме, один — в «Парчмене». Только четверо, неустанно напоминал себе Джейк. А было их скорее всего не меньше дюжины — это мнение разделяли Оззи и другие представители властей о́круга.

По привычке и от отчаяния Джейк минимум раз в неделю звонил в ФБР, чтобы справиться, нет ли новостей о расследовании. Теперь, три года спустя, ему часто даже не отзванивали. Он писал письма. Документация по делу уже занимала целый шкаф в его кабинете.

Только четверо. Он знал имена многих других, они все еще оставались подозреваемыми, по крайней мере для Джейка. Кто-то уехал, кто-то остался здесь, но все они были на свободе и продолжали жить, будто ничего не случилось. Поэтому он обзавелся оружием, получив официальные разрешения.

Один пистолет Джейк носил в портфеле. Один всегда лежал у него в машине. Два — в офисе. Имелись и другие. Его охотничьи ружья сгорели при пожаре, но Джейк понемногу восстанавливал коллекцию.

Он вышел на маленькое кирпичное крыльцо и полной грудью вдохнул холодный воздух. На улице, прямо перед домом, стояла патрульная машина, принадлежащая офису шерифа округа Форд. За рулем сидел Луис Так, официальный помощник шерифа, работающий в ночную смену. Его главная обязанность — находиться поблизости всю ночь и особенно возле почтового ящика каждое утро точно в 5.45 с понедельника по субботу, когда мистер Брайгенс выходил на крыльцо и махал ему рукой в знак приветствия. Так махал ему в ответ. Это означало, что Брайгенсы пережили еще одну ночь.

Пока Оззи Уоллс остается шерифом округа Форд, а это еще минимум три года, а то и гораздо дольше, он и его подчиненные будут делать все возможное, чтобы защитить Джейка и его семью. Ведь Джейк взялся за дело Карла Ли Хейли, работал как вол за сущую мелочь, уворачивался от пуль, игнорировал реальные угрозы и потерял практически все, но добился оправдательного приговора, эхо которого все еще звучало в округе Форд. Защитить Брайгенса Оззи считал своим первейшим долгом.

Луис Так медленно тронулся. Он несколько раз обогнет квартал, вернется через несколько минут после того, как уедет Джейк, и будет наблюдать за домом, пока не зажжется свет в кухне и он не убедится, что Карла встала.

Джейк ездил на одном из двух имеющихся в округе «саабов», красном, с пробегом сто девяносто миль. Машина нуждалась в капитальном ремонте, но Джейк не мог его себе позволить. Когда-то иметь столь экзотическую машину в таком маленьком городе казалось ему дерзкой и шикарной идеей, но теперь ремонтные расходы стали неподъемными. Ближайший сервисный центр располагался в Мемфисе, в часе езды, поэтому каждый визит туда отнимал полдня и обходился в тысячу долларов.

Джейк был готов сменить «сааб» на американскую марку и думал об этом каждое утро, когда поворачивал ключ зажигания и, затаив дыхание, ждал, заведется ли двигатель. Двигатель пока заводился, но за последние несколько недель Джейк не раз замечал, что происходит он это с отставанием, после одного-двух холостых оборотов, а это зловещее предупреждение: вот-вот случится плохое. Впадая в паранойю, он слышал посторонние шумы, дребезжание и едва ли не каждый день проверял покрышки, отмечая, как все больше стираются протекторы.

Джейк задним ходом съехал на Калберт-стрит. Она, хоть и располагалась всего в четырех кварталах от Адамс-стрит с их бывшим домом, не считалась центральной улицей города. Соседний дом тоже был сдан в аренду. Вдоль Адамс-стрит стояли более старые и представительные дома, созданные по авторским проектам. На Калберт-стрит царила мешанина из домов-коробок в провинциальном стиле, покинутых прежде, чем город серьезно приступил к районированию.

Хоть Карла и не говорила, он знал, что она мечтает перебраться отсюда. Они даже обсуждали возможность вообще уехать из Клэнтона. Три года, минувшие после процесса Хейли, оказались гораздо менее успешными, чем они рассчитывали и надеялись.

Если Джейку предстояла долгая, трудная карьера, исполненная борьбы, почему не бороться в другом месте? А Карла могла преподавать где угодно. Вдали отсюда запросто можно устроить спокойную жизнь, без оружия и необходимости постоянно держать ухо востро.

Черное население округа Форд уважало Джейка, но многие белые по-прежнему относились неприязненно. И здесь все еще гуляли на свободе безумцы. С другой стороны, жизнь среди друзей, которых они обрели, давала ощущение некоторой безопасности. Соседи внимательно следили за появляющимися на улице незнакомыми машинами и пешеходами. И каждый полицейский, каждый сотрудник офиса шерифа в округе знал, что обеспечение безопасности маленькой семьи Брайгенс — их непреложная обязанность.

На самом деле Джейк и Карла не могли уехать, хотя порой играли в «куда бы ты хотела (или хотел) податься». Но это не более чем игра, ведь Джейк знал суровую правду: он никогда не найдет работу в крупной фирме, в большом городе, да вряд ли отыщется и маленький городок в каком-либо штате, где нет голодных юристов. Он трезво смотрел на свое будущее, и оно его устраивало. Ему лишь требовалось сделать рывок.

Проезжая мимо обгоревшего остова на Адамс-стрит, он пробормотал несколько крепких ругательств в адрес трусов, которые сожгли его дом, а также в адрес страховой компании, и прибавил скорости. Потом он свернул на Джефферсон, потом на Вашингтон, которая, отходя от северного края Клэнтон-сквер, тянулась в обе стороны на восток и на запад.

Его контора располагалась на Вашингтон-стрит, прямо напротив внушительного здания суда, и он каждое утро в 6.00 парковался в одном и том же месте, хотя в этот ранний час свободных мест оставалось полно. Тишина будет царить на площади еще два часа, пока не откроются окружающие ее суд, магазины и офисы.

Между тем кофейня, когда Джейк вошел и поздоровался, уже кишела «синими воротничками», фермерами и разного рода служащими. Как обычно, он был единственным посетителем в пальто и галстуке. «Белые воротнички» собирались часом позже на противоположной стороне площади, в чайной, где обсуждали процентные ставки и мировую политику.

В кофейне говорили о футболе, местной политике и охоте на оленей. Джейк был одним из немногих профессионалов, которых принимали в кофейне. Тому имелось несколько причин: к нему хорошо относились, а сам он отличался толстокожестью и добродушием. Кроме того, всегда был готов дать неофициальную юридическую консультацию любому механику или водителю грузовика, попавшему в затруднительное положение.

Повесив пальто на вешалку, Джейк нашел место за столиком, где уже сидел Маршалл Празер, помощник шерифа. Двумя днями ранее «Оле Мисс»[4] проиграла Джорджии с разрывом в три тачдауна, и это было главной темой обсуждения.

Разбитная официантка Делл не переставая чавкала жвачкой. Пробираясь к столу, она умудрилась своим тощим седалищем толкнуть Джейка так, что он пролил свой кофе — это случалось каждый раз, шесть дней в неделю. Несколько минут спустя она принесла ему еду, которой он не заказывал: пшеничный тост, местную овсяную кашу и клубничный джем. Как всегда.

Когда Джейк выколачивал из бутылки на кашу соус «Табаско», Празер спросил:

— Слушай, Джейк, ты знал Сета Хаббарда?

— Никогда с ним не встречался, — ответил Джейк, поймав на себе несколько взглядов. — Раза два слышал это имя. У него дом где-то возле Пальмиры, кажется?

— Да, точно.

Некоторое время Празер жевал сосиску, а Джейк потягивал кофе.

— Поскольку ты поместил его в прошедшее время, — осторожно произнес Джейк, — можно, полагаю, сделать вывод, что с Сетом Хаббардом случилось нехорошее?

— Что я сделал? — переспросил Празер.

Помощник шерифа имел раздражающую привычку задать за завтраком вслух какой-нибудь многозначительный вопрос и после этого надолго замолчать. Он знал все, что происходило в городе, был в курсе всех сплетен, но неизменно любил проверить, нельзя ли выудить еще какие-нибудь подробности у собеседника.

— Упомянул его в прошедшем времени. Ты спросил, знал ли я Сета Хаббарда, а не знаю ли я его, как сказал бы, если бы он был жив. Я прав?

— Ну, в общем…

— Так что случилось?

— Он покончил с собой вчера, — громко ответил Энди Ферр, механик из ремонтной мастерской «Шевроле». — Повесился на дереве.

— Записку оставил, и все такое, — добавила Делл, проходя мимо с кофейником.

Кафе открылось час назад, поэтому можно было не сомневаться: она уже знает о смерти Сета Хаббарда не меньше, чем остальные присутствующие.

— И что было в записке? — спокойно спросил Джейк.

— Этого я тебе сказать не могу, мой сладкий, — прощебетала Делл. — Это наш с Сетом секрет.

— Ты же не знала Сета, — уставился на нее Празер.

Делл, та еще штучка, самый острый в городе язычок, с ответом не замешкалась:

— Как-то раз я любила Сета, а может, два… Всё и всех не упомнишь.

— Ну да, поскольку их слишком много, — поддел Празер.

— Конечно, но тебя среди них и близко не было, старичок, — парировала Делл.

— Как, ты что, забыла? — не остался в долгу Празер, чем сорвал несколько смешков.

— А где была записка? — спросил Джейк, пытаясь вернуть разговор к изначальной теме.

Празер набил рот блинчиками, прожевал и только потом ответил:

— На кухонном столе. Она сейчас у Оззи. Он все еще ведет расследование, но там нечего искать. Похоже, Хаббард посетил церковь и все там было нормально, потом вернулся к себе в поместье, взял стремянку, веревку и сделал дело. Один из его работников нашел его: он висел в петле под дождем при полном воскресном параде.

Это было интересно, странно, трагично, но Джейку трудно было сострадать человеку, которого он никогда не видел.

— И что, наследство осталось? — поинтересовался Энди Ферр.

— Не знаю, — ответил Празер. — Думаю, Оззи был с Сетом знаком, но он не распространяется.

Делл снова наполнила их чашки и задержалась у стола, подбоченившись.

— На самом деле я его не знала, но моя двоюродная сестра знала его первую жену — их у него было по меньшей мере две. По ее словам, у Сета имелась земля и водились денежки. Она говорила, Хаббард был очень скрытный и никому не доверял. И уверяла, что он — гнусный сукин сын. Но после развода все так говорят.

— Тебе ли не знать, — вставил Празер.

— Я-то знаю, старичок. Знаю намного больше твоего.

— А завещание имеется? — спросил Джейк.

Он не очень любил наследственные дела, но внушительное имущество покойного обычно подразумевало, что кто-то в городе получит приличный гонорар. А нужно-то всего лишь пошелестеть бумагами да пару раз появиться в суде — ничего трудного и не слишком обременительно. Джейк знал, что уже к девяти утра все городские юристы будут украдкой стараться узнать, кто составлял завещание для Сета Хаббарда.

— Пока неизвестно, — ответил Празер.

— Завещания ведь дело негласное, так ведь, Джейк? — спросил Билл Уэст, электрик с обувной фабрики, находящейся к северу от города.

— До тех пор, пока ты не умер. Завещание можно изменить в самую последнюю минуту, так что регистрировать его будет некогда. К тому же человек может не хотеть, чтобы, пока он жив, весь мир знал, что в нем написано. А вот когда ты умираешь и завещание открывается для утверждения, оно поступает в суд и становится достоянием общественности.

Окинув взглядом кафе, Джейк насчитал минимум три человека, для которых составлял завещания. Он умел облекать их в лаконичную форму, все делал быстро и дешево, и в городе это знали. Поэтому недостатка в такой работе у него не было.

— И когда состоится официальное утверждение? — поинтересовался Билл Уэст.

— Тут нет определенных временных рамок. Обычно вдова или дети усопшего находят завещание, относят юристу, и спустя месяц или около того после похорон все отправляются в суд, где начинается процесс.

— А если завещания нет?

— О, это — мечта любого адвоката, — рассмеялся Джейк. — Тогда неизбежна неразбериха. Если мистер Хаббард умер, не оставив завещания и имея парочку бывших жен, может быть, еще и взрослых детей и внуков, — кто знает, то все они проведут следующие пять лет в борьбе за его наследство. Разумеется, при условии, что он его оставил.

— О, он оставил! — подхватила Делл с другого конца зала — ее радар всегда был чутко настроен.

Стоило кому-нибудь кашлянуть, как она, где бы ни находилась, тут же справлялась о здоровье этого человека. Если кто-то чихал, спешила принести бумажные салфетки. Если ты вел себя тихо, могла сунуть нос в твои домашние или рабочие дела. Если ты готов был разговаривать с ней, она бесконечно долго стояла возле твоего столика, подливая кофе в чашку, независимо от того, сколько там оставалось. От Делл ничто не ускользало, она все помнила и не упускала случая указать, что три года назад ты говорил совсем другое.

Маршалл Празер театрально закатил глаза, словно говорил: «Чокнутая, что с нее взять?», но благоразумно не произнес это вслух. Покончив с блинчиками, он собрался уходить.

Джейк задержался ненамного дольше. Он оплатил свой чек в 6.40 и покинул кафе, приобняв по пути Делл и едва не задохнувшись от ее дешевых духов. Небо на востоке окрасилось оранжевым, разгоралась заря. После дождя, прошедшего накануне, воздух был чистым и холодным.

Джейк быстрым шагом прошел мимо своего офиса, словно спешил на важную встречу. На самом деле никакой важной встречи у него в этот день не было — лишь несколько обычных визитов к людям, нуждающимся в его помощи.

Он просто совершал свой повседневный обход вокруг Клэнтон-сквер, проходя мимо банков, страховых агентств, агентств недвижимости, магазинов и кафе, расположенных впритык друг к другу и еще закрытых в ранний час. За небольшим исключением, дома́ здесь были двухэтажные, краснокирпичные, с ажурными коваными балконами, нависающими над тротуарами, которые правильным квадратом огибали площадь и лужайку перед зданием суда.

Клэнтон нельзя было назвать процветающим городом, но и умирающим, как многие маленькие городки на сельском Юге, он тоже не был. Согласно переписи 1980 года, население составляло чуть более восьми тысяч человек, четверть от всего населения округа, и ожидалось, что следующая перепись засвидетельствует его рост.

В городе не было пустых витрин, заколоченных дверей и табличек «Сдается», уныло пылящихся в окнах. Джейк был родом из Карауэя, маленького городка, где Главная улица медленно приходила в упадок, по мере того как сворачивали дела торговцы, закрывались кафе, и юристы, упаковав свои книги, переезжали в административный центр округа. Вокруг Клэнтон-сквер сейчас располагалось двадцать шесть юридических контор, и количество их увеличивалось, от конкурентов не было спасения.

«Интересно, сколько еще адвокатов город сможет переварить?» — часто думал Джейк.

Он получал удовольствие, проходя мимо других юридических контор, смотрел на их запертые двери и неосвещенные приемные. Это был почетный круг победителя, который готов к работе, когда его конкуренты еще спят.

Первой он миновал контору Гарри Рекса Воннера, быть может, самого близкого своего товарища по коллегии адвокатов, воителя, редко приходящего на работу раньше 9.00, хотя в это время приемная уже раскалена от обилия разводящихся клиентов. Гарри Рекс прошел через несколько браков, знал, что такое домашний хаос, и по этой причине предпочитал работать за пределами дома в вечерние часы.

Миновал Джейк и контору ненавистного Салливана — пристанище самого многочисленного собрания адвокатов в округе. Их здесь служило минимум девять. Девять полных болванов, с которыми у Джейка не было ни малейшего желания водить знакомство, впрочем, отчасти из зависти. Салливан обслуживал банки и страховые компании, и его юристы зарабатывали больше, чем все остальные, вместе взятые.

Далее, за дверью с висячим замком, находилась печально известная контора некоего деятеля по имени Мак Стаффорд. Его никто не видел и ничего о нем не слышал вот уже восемь месяцев, с тех пор как он исчез среди ночи, прихватив деньги своих клиентов. Его жена и две дочери все еще ждали предъявления обвинения. Втайне Джейк надеялся, что Мак где-нибудь на берегу залива благополучно потягивает ром и никогда не вернется. Это был несчастливый мужчина, состоявший в несчастливом браке.

«Беги, Мак, беги», — каждое утро мысленно произносил Джейк, на ходу касаясь рукой висячего замка.

Он прошел мимо редакции «Форд каунти таймс», чайной, которая только сейчас начинала оживать. Миновал галантерейный магазин, где на распродажах покупал себе костюмы, кафе «У Клода», которым владел чернокожий и где он каждую пятницу обедал с другими городскими белыми либералами. Затем путь Джейка лежал мимо антикварной лавки, против хозяина которой, проходимца, он дважды вел дела в суде, а также мимо участвующего в судебной тяжбе банка — держателя второй закладной на его дом, и окружного офисного здания, где работал новый прокурор округа, когда бывал в городе.

Прежний, Руфус Бакли, ушел с поста в прошлом году, когда его провалили на выборах, и больше никогда не вернется на какую бы то ни было выборную должность — во всяком случае, Джейк и многие другие надеялись на это. Они с Бакли чуть не задушили друг друга во время процесса над Хейли, и ненависть еще не остыла. Бывший окружной прокурор вернулся в свой родной город Смитфилд, округ Полк, где зализывал раны и тужился заработать на жизнь на Главной улице в своей юридической конторе, а таких контор там было полно.

Круг замкнулся, и Джейк отпер парадную дверь собственной конторы, которая, по общему признанию, считалась лучшей в городе. Здание, где она находилась, наряду с другими, выходящими на площадь, построило семейство Уилбэнкс сто лет назад и почти все это время какой-нибудь Уилбэнкс занимался в нем юридической практикой.

Цепочка прервалась, когда Люсьен, последний и, безусловно, самый безумный из оставшихся Уилбэнксов, был исключен из корпорации. Тогда он только-только взял на работу Джейка, выпускника юридического факультета, намереваясь втянуть того в свои коррупционные дела, но не успел: коллегия адвокатов штата лишила его лицензии.

С уходом Люсьена и за неимением в наличии других Уилбэнксов Джейк унаследовал великолепное помещение. Из десяти комнат он использовал только пять. Внизу находилась просторная приемная, где работала и встречала клиентов нынешняя секретарша. Над приемной, в роскошном кабинете площадью тридцать на тридцать футов, Джейк проводил рабочие дни за массивным дубовым столом, принадлежавшим когда-то Люсьену, а прежде — его отцу и деду. Когда уставал, что случалось часто, Джейк подходил к большой двустворчатой французской двери, распахивал ее и выходил на длинный балкон, откуда открывался прекрасный вид на площадь и здание суда.

В 7.00, строго по расписанию, Джейк сел за стол и сделал первый глоток кофе. Заглянув в ежедневник, он вынужден был признать, что день не сулит ни надежд, ни доходов.

Нынешнюю секретаршу, тридцатиоднолетнюю мать четырех детей, Джейк нанял только потому, что не нашлось другой, более подходящей. Она начала работать у него пять месяцев назад, когда он уже отчаялся кого-то найти. Звали ее Рокси, к достоинствам следовало отнести то, что она появлялась на работе каждое утро в 8.30 или несколькими минутами позже и более или менее удовлетворительно выполняла свои обязанности: отвечала на телефонные звонки, встречала клиентов, отваживала придурков, печатала тексты документов, подшивала бумаги и содержала свои владения в относительном порядке.

Но недостатки Рокси были куда существеннее: она не испытывала интереса к работе, рассматривала ее как временную, пока не найдет что-нибудь получше. Еще она курила на заднем крыльце и пахла задним крыльцом, постоянно ворчала по поводу маленькой зарплаты, расплывчато, но недвусмысленно высказывалась о том, как, по ее мнению, разбогатели все юристы, и была крайне неприятной в общении. Будучи родом из Индианы, она попала на Юг, выйдя замуж за военного, и, как многие северяне, нетерпимо относилась к здешнему культурному окружению: мол, получив великолепное воспитание, вынуждена теперь жить в захолустье.

Хотя Джейк никогда специально этого не выяснял, он подозревал, что брак Рокси более чем неудачный. Ее мужа уволили со службы за какой-то проступок. Рокси даже хотела, чтобы Джейк представлял его интересы в суде. Но Джейк отказался, и обида до сих пор тлела в ее сердце. Плюс ко всему из их скудной кассы пропало около пятидесяти долларов, и Джейк подозревал худшее.

Рано или поздно ему все равно придется выгнать Рокси, хоть он ненавидел увольнять сотрудников. Каждое утро в минуты передышки он возносил небу ежедневную молитву, просил Бога дать ему терпения мирно просуществовать еще день бок о бок с этой женщиной.

Сколько же их прошло через его контору! Джейк нанимал молоденьких девушек, потому что их было много, а платить можно было мало. Самая лучшая из них вышла замуж, забеременела и потребовала полугодовой отпуск. Худшие кокетничали, носили обтягивающие мини-юбки и делали двусмысленные намеки. А одна, когда он решил ее уволить, даже пригрозила фальшивым иском за сексуальные домогательства, но, к счастью, была арестована за подделывание чеков и, таким образом, исчезла сама.

Он нанимал более зрелых женщин, чтобы исключить физическое искушение, но такие, как правило, любили командовать, вели себя покровительственно, страдали от климакса, постоянно бегали по врачам, говорили только о болезнях и обожали ходить на похороны.

Не одно десятилетие конторой Уилбэнксов в годы ее наивысшего расцвета твердой рукой правила Этель Твитти, легендарная особа. Более сорока лет все юристы ходили у нее по струнке. Она держала в страхе остальных секретарш и насмерть сражалась с младшими компаньонами: ни один из них не смог продержаться в конторе больше двух лет.

Но теперь Этель ушла на покой, Джейк заставил ее сделать это в разгар шумного процесса над Хейли. Тогда ее мужа избили бандиты, возможно, члены Клана, хотя расследование так и осталось незавершенным. Джейк не помнил себя от радости, когда ушла Этель, но теперь почти скучал по ней.

Ровно в 8.30 он спустился в кухню, чтобы налить себе еще кофе, потом послонялся по комнате, где хранились документы, делая вид, будто ищет старую папку. Когда в 8.39 Рокси проскользнула через заднюю дверь, Джейк стоял у ее стола в ожидании, листая папку и всем своим видом демонстрируя недовольство тем, что она в который раз опоздала на работу.

То, что у нее четверо маленьких детей, безработный и несчастный муж, нелюбимая работа, за которую она, по ее мнению, получала нищенскую зарплату, и куча других проблем, мало значило для Джейка. Если бы она ему нравилась, может, он испытывал бы к ней сочувствие. Но чем дальше, тем меньше его устраивала Рокси. Он копил факты, устные выговоры и вел мысленное досье, чтобы, когда настанет страшивший его момент решающего разговора, быть во всеоружии. Джейк ненавидел себя за то, что заранее планирует, как избавиться от нежелательной секретарши.

— Доброе утро, Рокси. — Он многозначительно взглянул на часы.

— Привет. Простите, я опоздала — отвозила детей в школу.

Его тошнило от лжи, какой бы незначительной она ни была. Детей в школу и обратно возил ее безработный муж. Карла это подтвердила.

— Угу, — промычал Джейк, взяв со стола только что принесенную ею стопку конвертов.

Не дав ей возможности рассортировать почту, он сам быстро просмотрел ее на предмет чего-нибудь интересного. Обычная макулатура, юридический мусор — письма из других фирм, одно — из офиса судьи, толстые конверты с копиями кратких изложений дел, ходатайств и тому подобным. Их он открывать не стал — это обязанность секретаря.

— Что-нибудь ищете? — спросила Рокси, положив на стол сумку и начиная устраиваться.

— Нет.

По обыкновению, она не успела привести себя в порядок — никакого макияжа, копна растрепанных волос — и поспешила в дамскую комнату улучшать свой внешний вид. Процесс нередко занимал четверть часа. Еще один негласный выговор.

В самом низу стопки лежал конверт стандартного размера, на котором Джейк увидел свое имя, написанное синими чернилами от руки. Обратный адрес удивил его настолько, что он чуть не уронил конверт. Швырнув остальную корреспонденцию на середину стола, он заспешил вверх по лестнице к себе в кабинет.

Войдя и заперев дверь, сел в углу возле выдвижного бюро, под портретом Уильяма Фолкнера, купленным мистером Джоном Уилбэнксом, отцом Люсьена, и осмотрел конверт. Стандартный, простой, белый, предназначенный для писем, из дешевой бумаги, вероятно, из тех, что стоят пять долларов за сотню, с двадцатипятицентовой маркой, на которой изображен астронавт, и довольно толстый — скорее всего в нем находилось несколько листов бумаги. Письмо было адресовано лично ему: «Достопочтенному Джейку Брайгенсу, адвокату, 146, Вашингтон-стрит, Клэнтон, Миссисипи». Без почтового индекса.

Обратный адрес: «Сет Хаббард. До востребования, п/я 277, Пальмира, Миссисипи, 386664».

Конверт был помечен штемпелем клэнтонского почтового отделения с датой 1 октября 1988 года, то есть вчерашней субботой. Джейк сделал глубокий вдох и стал размышлять о возможном развитии событий. Если верить сплетням, которые он услышал в кофейне, а у Джейка не было оснований не верить им, во всяком случае, сейчас, Сет Хаббард повесился менее двадцати четырех часов назад, в воскресенье днем. Сейчас понедельник, 8.45 утра. Чтобы на конверте в Клэнтоне успели проставить штемпель, датированный субботой, Сет Хаббард, или кто-то, действующий от его имени, должен был опустить письмо в почтовый ящик, находящийся внутри клэнтонского почтового отделения, либо вечером в пятницу, либо в субботу до полудня, то есть до закрытия почты. Клэнтонский штемпель может стоять только на местных отправлениях. Остальную корреспонденцию везут в региональный центр в Тьюпело, там сортируют, штемпелюют и рассылают по адресам.

Джейк нашел ножницы и аккуратно срезал тонкую полоску с одного края конверта — противоположного тому, где был написан обратный адрес, близко к марке, но так, чтобы ничего не повредить. Ведь существовала вероятность, что он держит в руках вещественное доказательство. Позже надо будет скопировать.

Немного сжав широкие края конверта, он вытряхнул из него сложенные бумажные листы. Разворачивая их, почувствовал, как учащенно бьется сердце. Листов было три, все белые, без всяких затей, без именной шапки. Расправив, Джейк положил их на стол, потом взял верхний. Синими чернилами, аккуратным почерком, удивительным для мужчины, автор писал:

Джейк ощущал сильное волнение и не сразу приступил к чтению завещания. Глубоко вздохнув, он встал, обошел кабинет, открыл дверь на балкон и обозрел по-утреннему прекрасный вид на здание суда и площадь, потом вернулся к выдвижному бюро. Еще раз перечитал письмо — оно будет служить доказательством завещательной правоспособности Сета Хаббарда — и на миг его парализовала нерешительность. Он вытер взмокшие ладони о брюки. Следует ли ему оставить письмо, конверт и еще непрочитанные страницы там, где они есть, и бежать к Оззи? Или позвонить судье?

Нет. Письмо прислано ему, конфиденциально, и он имеет полное право ознакомиться с ним. Тем не менее он ощущал, будто держит в руках тикающую бомбу. Джейк медленно отодвинул в сторону письмо и переключил внимание на следующую страницу. С бешено колотящимся сердцем и трясущимися руками он смотрел на синие чернильные строчки и полностью отдавал себе отчет в том, что они съедят следующий год его жизни, а может, и два.

На листе было написано:

Абсолютно разборчивая подпись была сделана аккуратным мелким почерком. Джейк снова вытер вспотевшие ладони и перечитал завещание. Оно занимало две страницы — безукоризненно ровные строчки, будто Сет писал, подложив под бумагу трафарет.

Десятки вопросов роились у Джейка в голове, требуя ответов. Прежде всего напрашивался такой: кто такая Летти Лэнг? И другой, тесно связанный с ним: что именно она сделала, чтобы заслужить девяносто процентов наследства? Следующий: насколько велико это наследство? Если оно действительно так существенно, то какую часть из него съедят налоги? Этот вопрос немедленно потянул за собой еще один: какую сумму может составить гонорар адвоката?

Не давая воли алчным фантазиям, Джейк, ощущал легкое головокружение и мощный выброс адреналина, обошел кабинет, пытаясь успокоиться. Какой намечается отменный судебный скандал! Раз на кону большие деньги, можно не сомневаться: семья Сета поставит на ноги всю адвокатуру и яростно бросится на борьбу за наследство.

Хотя Джейку еще не приходилось выступать защитником в полноценном процессе по опротестованию завещания, он знал: подобные дела рассматриваются в Судах справедливости, причем зачастую в присутствии присяжных. В округе Форд было мало прецедентов, когда покойный оставлял большое наследство, но случалось, какой-нибудь состоятельный человек умирал, не оставив четких распоряжений относительно имущества, или когда завещание представлялось по тем или иным причинам сомнительным.

Джейк аккуратно вложил конверт и три листа бумаги в папку и отнес ее вниз, к Рокси. К тому времени она выглядела получше, насколько это возможно, и распечатывала корреспонденцию.

— Прочтите это, — велел Джейк. — Медленно.

Она выполнила его распоряжение и, закончив читать, воскликнула:

— Вот это да! Отличное начало недели.

— Только не для старины Сета, — ответил Джейк. — Пожалуйста, отметьте в книге регистрации, что это пришло с почтой сегодня, третьего октября, утром.

— А зачем такая точность?

— Время получения письма может оказаться в суде решающим. Суббота, воскресенье, понедельник…

— А я буду свидетельницей?

— Может, да, а может, нет, но все надо предусмотреть. Правильно?

— Вам лучше знать, вы адвокат.

Джейк сделал по четыре копии конверта, письма и завещания. Один экземпляр полного набора документов он отдал Рокси, велев завести для него отдельную папку, два, поднявшись к себе в кабинет, положил в ящик стола и запер его.

Дождавшись девяти часов, вышел из конторы, имея при себе оригинал и одну копию. Рокси он сказал, что направляется в суд. После этого зашел в расположенный по соседству Залоговый банк и поместил оригинал в банковскую ячейку, принадлежащую его конторе.

Дорога из центра Мемфиса в округ Форд занимала всего час, но для Гершела Хаббарда это всегда было одинокое тоскливое путешествие — весь день насмарку. Он воспринимал его как вылазку в прошлое, где его никто не ждал, и по многим причинам совершал такое путешествие лишь в случае крайней необходимости, которая возникала нечасто.

Он покинул родительский дом в восемнадцать лет, стряхнул его прах со своих ног и впоследствии старался обходить стороной. Гершел оказался невинной жертвой войны между родителями и, когда они в конце концов разошлись, остался с матерью, покинув округ Форд и отца. И вот двадцать восемь лет спустя он не мог поверить, что старик все-таки умер.

Попытки примирения предпринимались обычно по инициативе Гершела и Сет, надо отдать ему должное, какое-то время честно пытался терпеть сына и внуков. Но все сильно осложнил второй неудачный брак Сета.

Последние десять лет Сета не интересовало ничего, кроме работы. Он почти всегда звонил в день рождения и раз в пять лет присылал поздравительную открытку на Рождество, но это был предел отцовских усилий. Чем больше он работал, тем с большим презрением относился к карьере сына, и это стало главной причиной напряженных отношений между ними.

Гершел владел студенческим баром неподалеку от кампуса Мемфисского университета. Как и все подобные бары, он был популярен и всегда забит посетителями. Гершел оплачивал счета и припрятывал немного наличных. Так же как отец, он все еще мучительно преодолевал последствия собственного скверного развода, в котором безусловную победу одержала его бывшая: она получила обоих детей и практически все деньги.

Вот уже четыре года Гершелу приходилось жить с матерью в старом, медленно разрушающемся доме в центре Мемфиса. Он делил его с кучей кошек и терпел периодические запои матери. Несчастливая жизнь с Сетом и в ее душе оставила шрамы, в голове у нее теперь, как говорится, не хватало винтиков.

Он пересек границу округа, и настроение стало еще мрачнее. Гершел ездил на подержанном спортивном маленьком «датсуне», который купил главным образом потому, что его ныне покойный отец на дух не переносил японские автомобили, как и вообще все японское. Во время войны от рук японских захватчиков погиб его кузен, и с тех пор Сет дал волю своей оправданной ненависти.

Гершел настроил приемник на местную клэнтонскую станцию и сокрушенно покачал головой, услышав глупо-самодовольные комментарии диджея с пронзительным голосом. Этот совершенно другой мир он покинул давным-давно и надеялся забыть навсегда.

Он сочувствовал друзьям, по-прежнему живущим в округе Форд и не имеющим возможности вырваться отсюда. Две трети однокашников по старшим классам школы продолжали жить в здешних краях — работали на фабриках, лесопилках или водили грузовики. Их встреча по случаю десятилетия выпуска произвела на Гершела такое гнетущее впечатление, что на двадцатилетие окончания школы он не приехал.

После развода мать Гершела уехала из здешних краев и обосновалась в Мемфисе. Вторая жена Сета после развода тоже покинула Форд и осела в Джексоне. Поскольку ни одной из них семейный дом оказался не нужен, Сет сохранил его за собой вместе с землей, на которой тот стоял. Именно поэтому Гершелу приходилось возвращаться в кошмар своего детства, когда он навещал Сета — не чаще раза в год, пока отец не заболел.

Дом, одноэтажное краснокирпичное строение в фермерском стиле, располагался в глубине от сельской дороги, плотно окруженный мощными старыми дубами и вязами. На длинной открытой лужайке перед домом Гершел играл в детстве, но с отцом — никогда. Они никогда не перебрасывались бейсбольным или футбольным мячом, не устраивали веселых футбольных потасовок.

Свернув на подъездную аллею, Гершел еще раз удивился, какой маленькой казалась ему теперь эта лужайка. Он припарковался за стоящим во дворе незнакомым автомобилем с номерами округа Форд и, не выходя из машины, окинул взглядом дом.

Он всегда думал, что отцовская смерть не тронет его, хотя кое-кто из друзей предупреждал: все будет совсем не так. Ты повзрослел, научился контролировать эмоции, не обнимаешь отца при встрече, потому что он не из тех, кто поощряет объятия. Ты не посылаешь ему подарки, не пишешь письма, и уверен: когда он умрет, легко переживешь это. Немного грусти на похоронах, может, одна-две слезинки, но через несколько дней печаль пройдет, и ты вернешься к прежней жизни без всяких душевных ран.

Его друзья легко находили добрые слова для своих отцов. Они видели, как стареют их родители, и не задумывались о том, как перенесут их смерть, а когда она приходила, это оказывалось неожиданностью и ошеломляло безысходностью горя.

Гершел ничего не чувствовал — не было ни ощущения потери, ни печали о том, что закончилась целая глава в его судьбе, ни жалости к человеку, который страдал так сильно, что решился лишить себя жизни. Сидя в машине и глядя на дом, он признался себе, что ничего не чувствует к отцу. Вероятно, даже испытывал облегчение от того, что его больше нет: отцовская смерть означала, что одним осложняющим фактором в жизни Гершела стало меньше. Может быть.

Он направился к входной двери, которая открылась при его приближении. На пороге, утирая платком глаза, стояла Летти Лэнг.

— Здравствуйте, мистер Хаббард, — произнесла она сдавленным от горя голосом.

— Привет, Летти, — ответил он, остановившись на резиновом коврике, покрывающем цементный порог.

Если бы он знал ее лучше, возможно, сделал бы шаг навстречу и обнял или каким-нибудь другим жестом выразил сочувствие, но он не смог заставить себя это сделать. Гершел встречался с ней всего три-четыре раза в жизни и никогда не имел возможности узнать поближе. Она была экономкой, к тому же чернокожей, и ей положено было держаться в тени, когда в доме находился кто-нибудь из членов семьи.

— Мне так жаль, — вздохнула она, отступая.

— Мне тоже, — ответил Гершел.

Он последовал за ней в дом, через гостиную в кухню.

— Я только что сварила кофе. Хотите?

— Это ваша машина там стоит? — спросил он.

— Да, сэр.

— Почему вы поставили ее на подъездной аллее? Я думал, вы паркуетесь сбоку, рядом с отцовским пикапом.

— Простите, я просто не подумала. Сейчас переставлю.

— Нет, не нужно. Налейте мне кофе с двумя ложками сахара.

— Да, сэр.

— А где папин «кадиллак»?

Летти аккуратно налила кофе в чашку.

— Его забрал шериф. Сегодня, видимо, вернет.

— Зачем им понадобилась машина?

— Это вам лучше у них спросить.

Гершел выдвинул из-под стола стул, сел и обхватил чашку ладонями. Потом, сделав глоток, нахмурился:

— Как вы узнали об отце?

Летти прислонилась к кухонной стойке и скрестила руки на груди. Он окинул ее быстрым взглядом с головы до ног. На ней было привычное белое платье из хлопка чуть ниже колен, немного тесное в талии и весьма тесное в пышной груди — она набрала несколько фунтов.

Его взгляд не ускользнул от нее, она всегда замечала такие взгляды. В свои сорок семь лет, после пяти родов, Летти Лэнг все еще ловила на себе взгляды мужчин, но белых — никогда.

— Кэлвин позвонил вчера вечером, рассказал, что случилось, и попросил сегодня утром открыть дом и ждать вас.

— У вас есть ключ от дома?

— Нет, сэр. Ключа у меня никогда не было. Но дом не был заперт.

— А кто такой Кэлвин?

— Это белый, который работает здесь, в поместье. Он сказал, что мистер Сет позвонил ему вчера утром и велел ждать его у моста в два часа. Кэлвин, конечно, приехал. — Она сделала паузу в своем весьма пространном повествовании, чтобы промокнуть глаза платком.

Гершел отпил еще глоток.

— Шериф сказал, папа оставил записку и какие-то распоряжения.

— Я ничего такого не видела, но Кэлвин видел. Он сказал, мистер Сет написал, что сам лишает себя жизни. — Она заплакала.

Гершел подождал, пока она успокоится, потом спросил:

— Как давно вы здесь работаете, Летти?

— Не знаю точно, года три, — ответила она, глубоко вздохнув и вытерев щеки. — Я начинала с того, что дважды в неделю приходила убирать, по понедельникам и средам, на несколько часов. Уборка не занимала много времени, потому что мистер Сет жил, знаете, один и был очень аккуратен для мужчины. Потом он попросил, чтобы я ему готовила, я с удовольствием согласилась. Это занимало еще несколько часов. Я стряпала сразу несколько блюд и оставляла на плите или в холодильнике. А потом, когда заболел, он попросил меня приходить каждое утро и ухаживать за ним. Когда после химии ему бывало очень плохо, он сутками не вставал с постели.

— Я думал, у него были платные сиделки.

Летти знала, как редко мистер Гершел и миссис Дэфо навещали отца во время болезни. Летти знала все, а они не знали почти ничего. Тем не менее она отвечала с обычной почтительностью:

— Да, сэр, одно время были, но потом ему все это стало не нравиться. Ему каждый раз присылали новых сиделок, он никогда не знал, кто явится в очередной раз.

— Значит, вы работали здесь полный день? Как долго?

— Около года.

— Сколько отец вам платил?

— Пять долларов в час.

— Пять?! Довольно много за помощь по дому, не правда ли? Я хочу сказать, что живу в Мемфисе, в большом городе, и моя мать платит своей экономке четыре с половиной доллара в час.

Летти лишь кивнула, потому что ей нечего было ответить. Она могла бы прибавить, что мистер Сет платил ей наличными и зачастую давал немного сверх обычной платы, а еще одолжил пять тысяч долларов, когда ее сын попал в беду и угодил в тюрьму. И что он простил ей этот долг всего четыре дня назад. Никаких записей на этот счет не существовало.

Гершел пил кофе с недовольным видом. Летти стояла, уставившись в пол.

С подъездной аллеи донеслось урчание мотора, потом хлопнули две автомобильные дверцы.

В понедельник к полудню все адвокатское сообщество округа Форд гудело новостями о самоубийстве Сета Хаббарда и, что более важно, предположениями, какой фирме выпадет удача заниматься делом о его наследстве. Подобный ажиотаж среди юристов по очевидным причинам вызывало большинство дел со смертельным исходом: например, автомобильные катастрофы — в отличие от заурядных убийств. Убийцы обычно бывали представителями низших слоев общества, так что на сколько-нибудь приличный гонорар в этих случаях рассчитывать не приходилось.

В начале дня у Джейка не было ничего — ни убийства, ни автокатастрофы, ни многообещающего дела о наследстве. К ленчу, однако, он уже мысленно тратил кое-какие деньги.

Он всегда мог найти себе дело в здании суда, находящемся напротив его конторы. На втором этаже располагался земельный департамент — в длинной просторной комнате на стеллажах вдоль стен стояли толстые кадастровые книги, иные имели двухсотлетнюю историю.

В молодости, когда ему все надоедало или он хотел спрятаться от Люсьена, Джейк часами сидел над старыми актами об отчуждении, дарении или передаче прав собственности на землю, словно в них заключался большой смысл. Теперь, в свои тридцать пять, имея за спиной десять лет практики, он по возможности избегал заглядывать в эту комнату. Он видел себя действующим адвокатом, а не книжным червем; участником судебных баталий, а не робким незаметным юристом, довольствующимся сидением в архивах и перекладыванием бумаг на столе. Но даже при этом и независимо от его мечтаний каждый год выдавались периоды, когда ему, как и любому другому юристу в городе, приходилось на час-другой зарываться в документы.

В земельном департаменте было людно. Более процветающие фирмы пользовались услугами неквалифицированных помощников, чтобы проводить бумажные изыскания, и сейчас несколько таких сотрудников корпели над сводами актов и перетаскивали их с полок на столы и обратно. Джейк перебросился с несколькими юристами, занимающимися тем же самым, парой слов — главным образом о футболе, поскольку никто не хотел быть уличенным в том, что сует нос в возможно грязные делишки, связанные со смертью Сета Хаббарда.

Чтобы убить время, Джейк пролистал Свод завещаний в поисках какого-нибудь заслуживающего внимания Хаббарда, который когда-либо передавал Сету по наследству землю или имущество, но в пределах последних двадцати лет ничего не обнаружил. Затем он прошел в офис Канцелярского суда, расположенный в конце коридора, намереваясь просмотреть папки с делами о давних разводах, но там уже шустрили, вынюхивая все, что можно, другие адвокаты.

Джейк вышел из здания суда и отправился на поиски лучших источников информации.

Автомобильная стоянка Ирландской церкви Христианского пути была наполовину заполнена, когда во вторник без пяти четыре на нее свернула машина Оззи без опознавательных знаков. Никаких надписей и цифр на ней не было, Оззи предпочитал обходиться без них, но одного взгляда на автомобиль было достаточно, чтобы понять: это машина шерифа. Несколько антенн, маленький, круглый проблесковый маячок на приборном щитке, наполовину скрытый… Это был большой четырехдверный коричневый «форд» с черными колесами — такой же, как практически у всех шерифов штата.

Он припарковался рядом с красным «саабом», который стоял в стороне. Оззи и Джейк одновременно вышли из своих машин и вместе пересекли площадку.

— Есть какие-нибудь новости? — спросил Джейк.

— Никаких, — ответил Оззи.

На нем были темный костюм и черные ковбойские сапоги. Джейк был одет так же, только в туфлях.

— А у тебя? — поинтересовался Оззи.

— Тоже никаких. Думаю, фонтан дерьма вырвется завтра.

— Жду не дождусь, — рассмеялся Оззи.

Церковь изначально представляла собой краснокирпичную часовню с приземистой колокольней, возвышающейся над фасадом с двустворчатой входной дверью. Со временем, однако, община добавила к ней ставшие уже обязательными металлические сооружения: одно, по сравнению с которым часовня казалась совсем маленькой, — рядом, другое, в котором молодежь играла в баскетбол, — позади. На небольшом холме неподалеку от церкви, под тенистыми деревьями, располагалось кладбище — прелестный тихий уголок, отличное место для последнего упокоения.

Несколько курильщиков, сельских жителей в старых, неуклюже сидящих на них костюмах, делали последние затяжки. Они перебросились парой слов с шерифом и вежливо кивнули Джейку.

Внутри, на потемневших от времени дубовых скамьях, вразброс сидела достопочтенная публика. Свет был приглушен. Органист тихо наигрывал скорбную мелодию, настраивая присутствовавших на печальный ритуал. Закрытый гроб с телом Сета был установлен перед кафедрой проповедника и украшен цветами. Те, кому предстояло нести гроб, сидели плечом к плечу, с мрачными лицами слева.

Джейк и Оззи вместе устроились в заднем ряду, отдельно от всех, и стали оглядываться вокруг. Сбившись в кучку, неподалеку от них сидели несколько чернокожих, всего человек пять.

Оззи кивнул им и шепнул Джейку:

— В зеленом платье — это Летти Лэнг.

Джейк тоже кивнул и шепнул в ответ:

— А кто остальные?

— Отсюда не могу разглядеть, — пожал плечами Оззи.

Глядя в затылок Летти, Джейк попытался представить приключения, через которые им предстояло пройти вместе. Он совсем не знал эту женщину, даже имя ее впервые услышал только накануне, но очень скоро они должны будут весьма близко познакомиться.

Летти сидела, ни о чем не догадываясь, держа руки на коленях. Тем утром она отработала в доме три часа, прежде чем Гершел сообщил, что в ее услугах больше не нуждаются и что срок ее найма заканчивается в три часа следующего дня, то есть среду. Дом будет заперт и останется пустовать вплоть до распоряжения суда.

У Летти на текущем счету, о котором не знал Симеон, лежало четыреста долларов, еще триста она держала в банке из-под солений, спрятанной в кладовке. Кроме этого у нее не было ничего, и перспектива найти новую приличную работу казалась призрачной.

С мужем она не разговаривала уже почти три недели. Иногда он неожиданно возвращался домой с чеком или небольшой суммой наличными, но чаще просто бывал пьян и хотел выспаться.

В преддверии завтрашней безработицы, имея при этом кучу неоплаченных счетов и несколько голодных ртов, Летти должна была под печальную мелодию органа испытывать тревогу о будущем, но она ее не испытывала. Мистер Хаббард не раз говорил ей, что после своей смерти — а близкая смерть его была неминуема — он кое-что, немного, оставит ей. Немного — это сколько? Летти могла только гадать.

Сидя сзади, в четырех рядах от нее, Джейк подумал: «Если бы она только знала!»

Но Летти понятия не имела, зачем здесь Джейк, если вообще знала, кто он. Впоследствии она будет утверждать, что его имя было известно ей по процессу Хейли, но она никогда не видела мистера Брайгенса.

В центре, прямо напротив гроба, сидела Рамона Дэфо, Йен — слева, Гершел — справа от нее. Никто из их детей, внуков Сета, прибыть не смог. Они оказались слишком заняты, да и нельзя сказать, что родители настаивали на их приезде.

В следующем ряду расположились родственники, настолько дальние, что им пришлось представляться друг другу на парковке перед церковью. Впрочем, они тут же забыли только что произнесенные имена. Родители Сета Хаббарда умерли несколько десятков лет назад, а единственный близкий родственник Энсил давно пропал. Надо сказать, сколько-нибудь дружной семьи у Сета сроду не было, а в последние годы распались и последние связи.

За родственниками бессистемно расположились в темноте нефа несколько десятков других скорбящих — служащие Сета, друзья, прихожане. Когда пастор Дон Макэлвейн ровно в четыре часа поднялся на кафедру, и он, и все присутствовавшие знали, что служба будет краткой. После совместной молитвы пастор бегло изложил биографию покойного: Сет родился 10 мая 1917 года в округе Форд, где и скончался 2 октября 1988 года. Его родители, такой-то и такая-то, умерли; он оставил двоих детей и несколько внуков…

Слева, через несколько человек от себя, Джейк заметил знакомый профиль мужчины в дорогом костюме. Это был Стиллмен Раш, его ровесник и коллега, поверенный в суде, отпрыск в третьем поколении семейства голубых кровей, представляющий обширный клан юристов, специализирующихся по корпоративному и страховому праву, — обширный настолько, насколько это возможно в сельском Миссисипи. «Раш и Уэстерфилд», самая крупная фирма в северном Миссисипи, базировалась в Тьюпело и стремительно разрасталась, открывая все новые филиалы, так что каждый житель округа мог рассчитывать, что один из филиалов вскоре непременно появится в ближайшем к его дому торговом центре.

Сет Хаббард упоминал фирму Раша в письме к Джейку, а также в своем рукописном завещании, поэтому можно было не сомневаться: Стиллмен Раш в сопровождении двух шикарно одетых джентльменов явился позаботиться об интересах фирмы. Специалисты по страхованию всегда работали в паре. Даже когда речь шла о простейших юридических процедурах, ими занимались два юриста: вдвоем готовили документы для суда, вдвоем отвечали на реестровые запросы, вдвоем участвовали в слушаниях по неопротестованным делам, вдвоем разъезжали с поручениями и, конечно же, вдвоем гребли гонорары и раздували дела. Крупные фирмы беззаветно исповедовали культ малой производительности: больше рабочих часов означало больший гонорар.

Так что два юриста там, где легко справился бы один, было нормой. Но три!.. Всего лишь для участия в короткой поминальной церемонии в глухой дыре? Это производило впечатление и наводило на мысли. Это означало — деньги.

В сверхактивном мозгу Джейка не было места для сомнений: эта троица, покинув офис в Тьюпело, включила свои счетчики и теперь сидела, притворяясь, будто скорбит, за двести долларов в час каждый. Исходя из того, что написал Сет, его завещание от сентября 1987 года было составлено мистером Льюисом Макгвайром, и Джейк предположил, что им является один из трех джентльменов. Он не знал Макгвайра в лицо, в фирме трудилось слишком много юристов. Поскольку они готовили завещание, то, естественно, решили, что и доказывать его будут сами.

«Завтра, — подумал он, — они приедут снова, как минимум вдвоем, а может, и втроем, передадут бумаги секретарю Канцелярского суда, что на втором этаже «дворца правосудия», и самодовольно заявят либо Еве либо Саре, что прибыли в связи с открытием наследства для его утверждения. И либо Сара либо Ева, с трудом скрывая усмешку, изобразит смущение. Бумаги будут просмотрены, вопросы заданы, а потом — большой сюрприз: вы немного опоздали, господа. Это наследство уже открыто!

Либо Ева либо Сара покажут им новенькую папку, и они будут, разинув рот, глазеть на тоненькое рукописное завещание, то самое, которое специальным распоряжением отменяет толстое завещание, столь ими лелеемое. И начнется война. Они станут поносить Джейка Брайгенса, но, немного остынув, поймут, что война обещает быть прибыльной для всех участвующих в ней юристов.

Летти смахнула слезу и отметила, что она, вероятно, единственная из присутствующих, кто прослезился.

Перед адвокатами сидели люди, похожие на предпринимателей. Один из них обернулся и прошептал что-то Стиллмену Рашу. Джейк подумал, это мог быть служащий высшего звена, работавший на Сета. Особенно его интересовал мистер Рассел Эмбург, о котором в завещании сказано, что он являлся вице-президентом холдинговой компании Сета и знает все о его имуществе и денежных обязательствах.

Миссис Нора Бейнс исполнила три куплета из «Простого старого креста», мрачного гимна, непременно высекающего слезу на любых похоронах, но на прощании с Сетом даже он не вызвал эмоционального отклика. Пастор Макэлвейн прочел отрывок из Псалтыри, поговорил о мудрости Соломона, потом два прыщавых подростка с гитарой пробренчали что-то современное — какую-то вымученную песню, которую Сет наверняка бы не оценил. В конце концов Рамона разразилась рыданиями, и Йен принялся ее утешать. Гершел сидел, уткнувшись взглядом в пол перед гробом, не моргая и не шевелясь. В ответ на рыдания Рамоны громко всхлипнула какая-то женщина.

Жестокий план Сета состоял в том, чтобы придержать оглашение завещания до окончания похорон. В его письме к Джейку было написано буквально следующее: «В посмертной записке я оставил распоряжения относительно моих похорон. Не упоминайте о моей последней воле и моем завещании, пока они не пройдут. Я хочу вынудить свою семью пройти через все скорбные ритуалы, прежде чем они осознают, что остались ни с чем. Проследите, чтобы они не притворялись — они в этом деле большие мастера, а меня никогда не любили».

По мере того как служба вяло продвигалась вперед, стало очевидно, что никто особенно и не притворялся. Те немногие, кто остался от его семьи, не считали нужным даже изобразить скорбь.

«Какой печальный уход», — подумалось Джейку.

Согласно распоряжениям Сета, никаких хвалебных речей не произносилось. Говорил только пастор, хотя нетрудно было заметить, что, даже если бы собравшимся предложили выступить, желающие вряд ли нашлись бы. Пастор завершил церемонию по-марафонски длинной молитвой, явно предназначенной для того, чтобы убить время. Через двадцать пять минут после начала службы он объявил об ее окончании и предложил всем перейти на расположенное рядом кладбище, чтобы присутствовать при погребении.

За пределами церкви Джейку удалось уклониться от встречи со Стиллменом Рашем и его коллегами. Едва не налетев на стоящего неподалеку человека в деловом костюме, он извинился.

— Простите, я ищу Рассела Эмбурга.

— Вон он. — Человек вежливо указал рукой.

Рассел Эмбург стоял в десяти футах от Джейка и, прикуривая, услышал, что тот им интересуется. Они обменялись крепким рукопожатием и представились друг другу.

— Не мог бы я минутку поговорить с вами наедине?

Мистер Эмбург чуть пожал плечами:

— Разумеется, а в чем дело?

Толпа начала медленно дрейфовать в сторону кладбища. У Джейка не было намерения присутствовать на погребении, он находился здесь с другой миссией. Когда они с Эмбургом отошли достаточно далеко, чтобы никто не мог их услышать, он сообщил:

— Я адвокат из Клэнтона, с мистером Хаббардом знаком не был, но вчера получил от него письмо. Письмо и завещание, в котором он назвал вас своим душеприказчиком и исполнителем последней воли. Нам с вами необходимо переговорить как можно скорее.

Зажав сигарету в уголке рта, Эмбург внимательно посмотрел на Джейка, потом огляделся по сторонам, желая убедиться, что рядом никого нет.

— Что за завещание? — выдохнув дым, поинтересовался он.

— Рукописное, датировано прошлой субботой. Мистер Хаббард явно обдумал свою смерть заранее.

— Тогда он совершенно очевидно был не в своем уме.

Эмбург ухмыльнулся, и Джейк услышал первые звуки бряцания оружием предстоящей войны. Такого ответа он не ожидал.

— Посмотрим. Думаю, правомочность завещания будет установлена позднее.

— Мистер Брайгенс, когда-то давно, до того как нашел честную работу, я тоже был адвокатом, и правила игры мне известны.

Джейк мыском туфли отшвырнул камешек и осмотрелся. Авангард маленькой процессии уже достиг ворот кладбища.

— Так мы можем поговорить?

— Что написано в завещании?

— Сейчас я вам этого сказать не могу. Сообщу завтра.

Эмбург чуть запрокинул голову и посмотрел на кончик своего носа.

— Насколько вы осведомлены о бизнесе Сета?

— Можно сказать, ни насколько. В завещании сказано, что вам известно все о его имуществе и денежных обязательствах.

Эмбург снова ухмыльнулся и сделал несколько шагов.

— Никаких денежных обязательств нет, мистер Брайгенс. Только доходы, причем большие.

— Прошу вас, давайте встретимся и поговорим. Все тайны все равно вот-вот выйдут наружу, мистер Эмбург, мне просто нужно знать, куда все это ведет. По условиям завещания вы являетесь исполнителем его последней воли, а я — адвокатом по делам о его наследстве.

— Это не похоже на правду. Сет ненавидел клэнтонских адвокатов.

— Да, и недвусмысленно высказался об этом в записке. Если бы мы смогли встретиться утром, я бы с удовольствием показал вам копию завещания и пролил некоторый свет на события.

Эмбург снова двинулся к кладбищу, и Джейк поплелся за ним. У ворот их ждал Оззи. Эмбург остановился.

— Я живу в Темпле. На Автостраде, дом пятьдесят два, к западу от города есть кафе. Давайте встретимся там в половине восьмого утра.

— Хорошо. Как называется кафе? — поинтересовался Джейк.

— «Кафе».

— Понял.

Не сказав больше ни слова, Эмбург исчез. Джейк посмотрел на Оззи, в недоумении покачал головой и кивнул в сторону парковки. На кладбище они идти не собирались. На сегодня Сета Хаббарда с них было довольно. Для них прощальная церемония завершилась.

После быстрого позднего ужина, состоящего из жареного сыра и томатного супа, Джейк и Карла убрали со стола, помыли посуду (посудомоечной машины у них не было) и, наконец, устроились в гостиной, которая начиналась сразу же за кухней, в каких-нибудь шести футах от обеденного стола. Три года (с лишком), проведенные в тесном помещении, требовали постоянной смены приоритетов и установок, равно как и предусмотрительности в поведении, чтобы не вызывать взаимного раздражения.

Очень помогало в этом присутствие Ханны. Маленькие дети равнодушны к материальной стороне жизни, которая так заботит взрослых. Пока оба родителя души в них не чают, остальное для них вообще не имеет значения. Карла занималась с дочерью правописанием, Джейк читал ей книжки. Они проводили вечера вместе, попутно просматривая газеты и новости по кабельному телевидению.

Ровно в 8.00 Карла искупала дочку, и спустя полчаса папа и мама вместе ласково уложили ее в постель. Когда они наконец остались вдвоем, то, укрывшись одним пледом, устроились на шаткой тахте.

— Ну, давай колись. Что случилось? — поинтересовалась Карла.

Джейк, листающий спортивный журнал, ответил:

— Что ты имеешь в виду?

— Не строй из себя дурачка. Что-то происходит. У тебя новое дело? Новый клиент, который может прилично или даже очень щедро заплатить и спасти нас от нищеты? Ну, пожалуйста…

Джек скинул на пол плед и вскочил на ноги.

— Вообще-то, моя дорогая, есть вероятность, что мы вот-вот положим нищету на обе лопатки.

— Я знала! Я всегда знаю, когда ты подписываешь договор на хорошенькую автомобильную аварию. Ты становишься нервным.

— Это не автомобильная авария, — возразил Джейк, шаря в портфеле. Достав из него файл с несколькими бумажками, он вручил его жене. — Это самоубийство.

— Ах, это…

— Да, это. Вчера вечером я рассказал тебе о кончине мистера Сета Хаббарда, но… умолчал о том, что накануне смерти он вдруг составил завещание, послал его в мою контору и назначил меня адвокатом по делу о своем наследстве. Сегодня в конце дня я подал заявку на его утверждение. Теперь это стало достоянием гласности, так что я могу тебе все рассказать.

— Ты никогда не видел этого человека?

— Никогда.

— И сегодня днем присутствовал на похоронах человека, которого никогда не видел?

— Правильно.

— Но почему он выбрал именно тебя?

— Благодаря моей блестящей репутации. Вот, пожалуйста, прочти его завещание.

— Но оно же написано от руки — Клара бросила беглый взгляд на бумагу.

— Как видишь.

Джейк снова уселся на тахту, прижавшись к жене, и внимательно наблюдал за ней, пока она читала две странички завещания. По мере того как углублялась Карла в текст, у нее открывался рот, а глаза расширялись от изумления. Дойдя до конца, она посмотрела на Джейка в изумлении.

— «Да сгинут они в муках, как я»? Какой мерзавец, — пробормотала она.

— Скорее всего да. Я его не знал, но Гарри Рекс, который представлял интересы его жены при втором разводе, придерживается не слишком высокого мнения о нем.

— Большинство людей придерживаются не слишком высокого мнения о Гарри Рексе.

— Это правда.

— А кто такая Летти Лэнг?

— Его чернокожая домоправительница.

— О боже, Джейк! Это же скандал.

— Надеюсь.

— У него было много денег?

— Ты же читала: «Наследство мое весьма существенно». Оззи знал его и склонен согласиться с этим. Утром я еду в Темпл на встречу с мистером Расселом Эмбургом, душеприказчиком, так что к середине дня буду знать гораздо больше.

— А оно имеет юридическую силу? — Карла помахала двумя листками. — Ты можешь защищать такое завещание?

— О да. «Завещания и наследства», статья сто первая. Профессор Роберт Уимз с юридического факультета «Оле Мисс» учил этому студентов пятьдесят лет. Он поставил мне высший балл. Если каждое слово написано рукой покойного, им проставлены дата и собственноручная подпись, это юридически действительное завещание. Не сомневаюсь, дети мистера Хаббарда его опротестуют, но тут-то и начнется самое интересное.

— Почему он оставил практически все чернокожей экономке?

— Наверное, ему нравилось, как она убирала в доме. Не знаю. Может, она делала не только уборку.

— Что ты имеешь в виду?

— Он был болен, Карла, умирал от рака легких. Подозреваю, Летти Лэнг заботилась о нем во многих смыслах. Очевидно, что он очень хорошо к ней относился. Его дети поднимут вой, станут вопить о злоупотреблении влиянием, будут стараться доказать, что она втерлась к нему в доверие, нашептывала ему на ухо, а может, и более того. Но решать будет жюри.

— Это будет суд с участием присяжных?

— О да. — Джейк мечтательно улыбнулся.

— Ну и ну. Кто уже знает об этом?

— Я подал заявку сегодня в пять часов, так что сплетни еще не начались. Но, думаю, к девяти утра все здание суда будет взбудоражено.

— Да так, что с него крышу снесет, Джейк. Состоятельный белый человек лишает наследства собственную семью, оставляет все своей черной экономке, а потом вешается. Ты шутишь?

Он не шутил. Карла еще раз перечитала завещание, пока муж, закрыв глаза, представлял себе будущий процесс. Закончив читать, она положила листки на пол и обвела взглядом комнату.

— Просто ради любопытства, дорогой… Как исчисляется твой гонорар в таком деле, как это? Прости, что спрашиваю. — Она обвела рукой узкую комнату, обставленную мебелью с блошиного рынка, дешевые книжные полки, прогнувшиеся от чрезмерной тяжести, псевдоперсидский ковер, подержанные шторы, стопку журналов на полу — обшарпанное жилище съемщиков, обладающих вкусом, но не имеющих средств доказать это.

— Что? Хочешь норку получше? Может быть, двухэтажную или сдвоенную?

— Не подкалывай меня.

— Гонорар может быть весьма солидным, но об этом я еще не думал.

— Солидным?

— Конечно. Гонорар зависит от содержания работы, количества оплачиваемых часов, от чего-то еще, о чем мы пока мало что знаем. Адвокат по делам о наследстве должен каждый день отмечать рабочие часы, за которые он и получает плату. Для нас это неслыханно. Все гонорары должны утверждаться судьей, в данном случае это наш дорогой друг его честь Рубен Этли. Поскольку он знает, что мы умираем с голоду, возможно, проявит к нам милосердие. Большое наследство, куча денег, бурно опротестовываемое завещание — и, даст бог, мы сумеем избежать банкротства.

— Куча денег?

— Дорогая, это просто фигура речи. На данном этапе нам не следует проявлять алчность.

— Не надо говорить со мной покровительственно. — Карла посмотрела в заблестевшие глаза голодного адвоката.

— Ладно.

Но Карла уже мысленно паковала ящики, готовясь к переезду. Такую же ошибку она совершила годом раньше, когда юридическая контора Джейка Брайгенса занималась делом молодой четы, новорожденный ребенок которой умер в мемфисской больнице. Много сулившее дело о преступной халатности врачей увяло при тщательном изучении экспертных выводов, и Джейку не оставалось ничего иного, кроме как заключить сделку за весьма скромный гонорар.

— Ты ездил повидаться с Летти Лэнг? — спросила Карла.

— Да. Она живет за Бокс-Хиллом, в коммуне, которая называется Маленькая Дельта. Там почти нет белых. Ее муж — пьяница, он то появляется, то исчезает. Я не заходил в дом, но у меня создалось впечатление, что там полно народу. Я проверил в реестре — он им не принадлежит. Это дешевый маленький съемный дом, похожий…

— Похожий на эту дыру, да?

— Похожий на наш дом. Вероятно, сооружен тем же третьесортным застройщиком, который наверняка уже разорился. Но нас здесь три человека, а их там, наверное, с дюжину.

— Она приятная?

— Довольно приятная. Мы поговорили очень коротко. У меня создалось впечатление, что она — типичная для здешних мест чернокожая женщина, у которой полный дом детей, приходящий муж, минимально оплачиваемая работа и тяжелая жизнь.

— Весьма жесткая характеристика.

— Зато очень точная.

— А внешне она привлекательна?

Джейк начал под пледом массировать ее правую лодыжку.

— Не могу сказать наверняка, — подумав с минуту, ответил он, — уже темнело, и я спешил. Ей лет сорок пять, она явно в хорошей форме и определенно не уродлива. А почему ты спрашиваешь? Думаешь, за завещанием мистера Хаббарда стоит секс?

— Секс? Кто сказал секс?

— Но ведь это именно то, о чем ты подумала: не втерлась ли она к мистеру Хаббарду в завещание именно таким образом?

— Ладно, я действительно так подумала, и об этом будет к завтрашнему дню судачить весь город. Да на этом деле крупными буквами написано: «Секс». Он умирал, она за ним ухаживала. Кто знает, чем они там занимались?

— А у тебя грязные мыслишки. Мне нравится…

Его рука заскользила к ее бедру, но резко остановилась: телефон зазвонил так неожиданно, что они даже испугались. Джейк прошел на кухню, снял трубку, поговорил и дал отбой.

— Это Несбит, он возле дома, — сообщил Джейк и, взяв сигару и коробок спичек, вышел на улицу.

В конце короткой подъездной дорожки, возле почтового ящика, он раскурил сигару и выпустил облачко дыма в холодный вечерний воздух. Минуту спустя в конце улицы из-за угла показалась патрульная машина. Медленно подкатив, она остановилась возле Джейка. Грузный помощник шерифа Майк Несбит с трудом выбрался из салона.

— Добрый вечер, Джейк, — произнес он и закурил сигарету.

— Добрый вечер, Майк.

Какое-то время оба дымили, прислонившись к капоту автомобиля.

— Оззи ничего не раскопал про Хаббарда, — наконец подал голос Несбит. — Он прошерстил весь Джексон и вернулся ни с чем. Похоже, старик держал свои игрушки в другом месте. В этом штате ничего не зарегистрировано, только дом, машины, участок земли и лесосклад с лесопилкой возле Пальмиры. Больше никаких следов. То есть вообще ничего. Ни банковских счетов, ни компаний, ни товариществ. Парочка страховых полисов, как положено, и все. Ходят слухи, что свой бизнес он держал в другом месте, но так далеко мы пока не копали.

Джейк кивнул, продолжая пыхтеть сигарой. На данную минуту в сообщении Несбита для него не было ничего удивительного.

— А что насчет Эмбурга?

— Рассел Эмбург происходит из города Фоли, Алабама, это на юге штата, где-то возле Мобайла. Прежде чем пятнадцать лет назад лишиться практики, служил там адвокатом. Злоупотребление средствами клиентов, но без предъявления обвинения. Никакого криминального досье. Покончив с юриспруденцией, занялся лесным бизнесом, и можно с уверенностью сказать, что именно на этом поприще познакомился с Сетом Хаббардом. Насколько нам известно, дела у него шли хорошо. Понятия не имею, почему он осел в такой дыре, как Темпл.

— Утром я еду в Темпл — спрошу.

— Хорошо.

Мимо прошла пожилая пара с пожилым пуделем. Они на ходу обменялись приветствиями с Джейком и Несбитом. Когда удалились, Джейк выдохнул клуб дыма.

— А об Энсиле Хаббарде, брате, удалось что-нибудь узнать?

— Ни единого проблеска. Ничего.

— Неудивительно.

— Забавно. Я живу здесь всю жизнь и не слышал о Сете Хаббарде. Моему отцу восемьдесят, он тоже провел здесь всю жизнь и тоже никогда не слышал о Сете Хаббарде.

— В округе тридцать две тысячи жителей, Майк. Нельзя знать всех.

— Оззи знает.

Они рассмеялись. Несбит отбросил окурок на мостовую и потянулся.

— Пора мне домой, Джейк.

— Спасибо, что заехал. Я завтра поговорю с Оззи.

— Да, давай. Пока.

Прячась за развернутой газетой, Рассел Эмбург сидел в глубине «Кафе» в отдельной кабинке. Он не был здесь завсегдатаем, да и вообще в маленьком Темпле его мало кто знал. Рассел переехал сюда из-за женщины, своей третьей жены, но они жили затворниками. К тому же он работал на человека, ценящего секретность и осмотрительность, что вполне устраивало и самого Эмбурга.

Рассел занял кабинку в самом начале восьмого, заказал кофе и принялся читать. О завещании или завещаниях Сета Хаббарда он не знал ничего, хоть проработал у того почти десять лет. Мало что было известно ему и о личной жизни Сета.

Он был в курсе большинства активов мистера Хаббарда, но с самого начала понял: босс обожает секретность. Ему самому нравилось играть в эти игры, точить зуб на других и заставлять людей теряться в догадках. Вместе они много разъезжали по юго-востоку страны, когда мистер Хаббард собирал свои владения, но близости между ними не было никогда. С Сетом Хаббардом вообще никто не был близок.

Джейк вошел в «Кафе» ровно в 7.30 и увидел Эмбурга в глубине зала. «Кафе» уже было наполовину заполнено, и Джейк, чужак в этих местах, привлек к себе взгляды посетителей.

Пожав друг другу руки, они с Эмбургом обменялись любезностями. Под впечатлением разговора, произошедшего накануне, Джейк ожидал встретить холодный прием и нежелание сотрудничать, хотя чувства мистера Эмбурга его заботили мало. Сет поручил Джейку сделать определенную работу, и если он примет вызов, то за спиной у него будет стоять суд. Эмбург, однако, вел себя непринужденно и весьма доброжелательно. Поговорив немного о футболе и погоде, он перешел к делу:

— Завещание открыто для утверждения? — спросил он.

— Да, вчера в пять часов дня. Я уехал с похорон в Клэнтон, чтобы успеть в суд до его закрытия.

— Вы принесли копию?

— Принес. — Джейк достал бумаги из кармана. — Вы названы в нем душеприказчиком. Теперь это уже открытый документ, так что я могу передать вам копию.

— Я — бенефициар? — спросил Эмбург.

— Нет.

Эмбург мрачно кивнул, но Джейк так и не понял, ожидал ли он именно такого ответа.

— Значит, я ничего не получаю по завещанию? — повторил вопрос Эмбург.

— Ничего. Для вас это сюрприз?

— Нет. — Эмбург тяжело сглотнул. — Не то чтобы… С Сетом ничему удивляться не приходится.

— То, что он совершил самоубийство, вас тоже не удивило?

— Отнюдь, мистер Брайгенс. Последний год был для него сущим кошмаром. Сет просто устал от боли. Он знал, что умирает. Мы все это знали. Так что, нет, не удивило.

— Посмотрим, что вы скажете, когда прочтете завещание.

Официантка подлетела к их столу и, почти не останавливаясь, быстро доверху наполнила чашки кофе. Эмбург отпил глоток.

— Расскажите о себе, мистер Брайгенс. Как вы познакомились с Сетом?

— А я не был с ним знаком, — ответил Джейк.

Он кратко оттараторил историю о том, почему сидит сейчас за этим столом. Эмбург слушал внимательно, время от времени правой рукой проводил по волосам вверх ото лба и обратно, будто несколько густых черных прядей на его круглой голове с лоснящейся макушкой нуждались в постоянном приглаживании. В тенниске, старых брюках цвета хаки и легкой ветровке он скорее напоминал пенсионера, нежели бизнесмена, каким выглядел на похоронах.

— Правильно ли будет предположить, что вы были его самым доверенным лицом? — спросил Джейк.

— Нет. Я даже не понимаю, почему Сет втянул именно меня в эту историю. Могу назвать несколько человек, которые были ему гораздо ближе. — Прервавшись на долгий глоток кофе, он продолжил: — Мы с Сетом не всегда ладили. Я даже, бывало, подумывал уйти от него. Чем больше он зарабатывал, тем рискованнее действовал. Не раз и не два я был почти уверен, что он вознамерился сжечь все свое состояние в феерическом акте банкротства — вместе с незаконными тайными офшорами, разумеется. Он стал абсолютно бесстрашен, и это пугало.

— А теперь, когда мы с вами все равно втянуты в это дело, давайте поговорим о деньгах Сета.

— Конечно. Я расскажу вам то, что известно мне, но всего я не знаю.

— Хорошо, — небрежно произнес Джейк.

Он говорил так, словно они вернулись к обсуждению погоды, хотя вот уже почти двое суток его снедало любопытство, чем же владел Сет. И вот наконец сейчас Джейк должен был услышать ответ. Перед ним не лежал блокнот, не было у него и ручки — только чашка черного кофе на столе.

Эмбург еще раз огляделся по сторонам, но никто к их разговору не прислушивался.

— То, что я вам собираюсь рассказать, малоизвестно. Это не является конфиденциальной информацией, но Сет умел держать свои дела в тайне.

— Эта тайна вот-вот выйдет наружу, мистер Эмбург.

— Я знаю. — Он отпил глоток кофе, словно для заправки, и чуть склонился вперед, к Джейку: — Сет имел кучу денег, и все они были заработаны в последние десять лет. После второго развода он был ожесточен, зол на весь мир, сломлен и в то же время полон решимости делать деньги. Он по-настоящему любил свою вторую жену и, после того как она его бросила, жаждал мести. Для Сета это означало сделать еще больше денег, чем она получила от него при разводе.

— Я хорошо знаком с ее адвокатом.

— Да, такой здоровый толстый парень… Как его звали?

— Гарри Рекс Воннер.

— Гарри Рекс. Я несколько раз слышал, как Сет поносил его на чем свет стоит.

— Не только его, наверное.

— Говорю то, что слышал. Так или иначе, у Сета имелись дом и участок земли, и он заложил их, получив очень внушительную сумму, чтобы купить лесопилку в Алабаме, возле Дотана. Я как раз там работал — торговал лесом. Так мы с ним и познакомились. Он точно угадал время и купил ее дешево. Это было в конце семьдесят девятого года. Цены на фанеру держались устойчиво, и дела у нас шли очень хорошо. После сезона благословенных ураганов, нанесших большой ущерб, спрос на фанеру и древесину подскочил. Сет заложил лесопилку и купил мебельную фабрику в Джорджии, неподалеку от Олбани. Там делали гигантские кресла-качалки, которые можно видеть на передних террасах ресторанов «Гридл» по всему побережью. Он заключил контракт с этой ресторанной сетью, и уже на следующий день мы едва успевали выполнять заказы. Тогда Сет заложил эту фабрику, что-то занял и купил еще одну, в Алабаме, возле Трои. К тому времени он нашел в Бирмингеме банкира, который пытался превратить свой маленький банк во что-то более грандиозное и действовал весьма агрессивно. Они с Сетом объединились, и сделки пошли одна за другой. Он приобретал новые фабрики, новые лесопилки, сдавал в аренду лесные угодья. У Сета был нюх на недооцененные предприятия или те, что испытывали финансовые затруднения, и его банкир редко говорил «нет». Я предостерегал его насчет избытка долгов, но он предпочитал дерзость в делах и не слушал меня. Ему непременно нужно было что-то доказывать. Он купил самолет, держал его в Тьюпело, чтобы здесь никто ничего не знал, и летал на нем с места на место.

— И все это кончилось благополучно?

— О да! За последние лет десять Сет приобрел с дюжину компаний, преимущественно мебельных предприятий на Юге, из которых иные перевел в Мексику, а также множество лесных складов, лесопилок и тысячи акров лесных угодий. И все это на деньги, взятые под залог. Я упомянул бирмингемского банкира, но были и другие. Чем больше становился размах его дела, тем легче он занимал деньги. Как я уже сказал, порой это начинало пугать, но парень ни разу не прогорел. Он не продавал ничего из того, что приобретал, все сохранял и постоянно искал новые объекты. Сделки и долги стали для Сета своего рода манией. Кто-то играет в карты, кто-то пьет, кто-то не пропускает ни одной женщины, а Сет, приобретая очередную компанию, наслаждался запахом чужих денег. А еще он любил женщин. Ну а потом он, увы, заболел. Около года назад врачи сообщили, что у него рак легких и что ему остался от силы год жизни. Излишне говорить, что он почувствовал себя раздавленным. Ни с кем не посоветовавшись, решил продать все. За несколько лет до того мы нашли в Тьюпело юридическую контору Раша. Там было несколько адвокатов, которым Сет в конце концов решился довериться. Вообще-то он ненавидел адвокатов и выгонял их с такой же скоростью, с какой нанимал. Но фирма Раша убедила его объединить все владения в одну холдинговую компанию. В ноябре прошлого года он продал эту компанию некой финансовой группе в Атланте за пятьдесят пять миллионов долларов и выплатил все долги — тридцать пять миллионов.

— Значит, чистого дохода он получил двадцать миллионов?

— Да. Плюс-минус. Было еще несколько заинтересованных лиц, включая меня. Я владел некоторым количеством акций холдинга, поэтому не остался внакладе и в конце прошлого года отошел от дел. Что сделал Сет с деньгами потом, не знаю, может, закопал на заднем дворе. Он имел и другие доходы, которые размещал за пределами холдинга. У него был небольшой дом в горах Северной Каролины и еще кое-какое имущество. Вероятно, один-два счета в офшорных банках.

— Вероятно?

— Не могу сказать определенно, мистер Брайгенс. Просто исхожу из слухов, которые доносились до меня за эти годы. Как я уже сказал, Сет Хаббард обожал секреты.

— Что ж, мистер Эмбург, вам, как его душеприказчику, и мне, как его адвокату, предстоит отследить все, чем он владел.

— Это не так трудно. Нужно лишь добраться до его конторы.

— И где она?

— В Пальмире, на территории лесного склада. Это была его единственная контора. Там заправляет его секретарша, Арлин. Я говорил с ней в воскресенье вечером. Думаю, она держит все под замком, пока не объявятся адвокаты.

Джейк отпил кофе и попытался осмыслить услышанное.

— Двадцать миллионов долларов, гм… Не думаю, что в округе Форд найдется другой человек, владеющий такой уймой денег.

— Про это, мистер Брайгенс, я ничего сказать не могу — никогда там не жил. Однако заверяю вас: здесь, в округе Милберн, точно нет никого, кто располагал бы хоть малой долей такого состояния.

— Неудивительно, это же сельский Юг.

— Вот именно. И в этом величие истории Сета. Однажды, в возрасте шестидесяти лет, он проснулся и сказал себе: да, меня сломали, но я устал жить сломленным и, черт меня побери, если я что-нибудь не предприму. Первые две сделки ему удались, и он открыл для себя прелесть использования чужих денег. Свой дом и землю он закладывал раз десять. Несгибаемый человек, кремень!

Официантка принесла овсянку для мистера Эмбурга и омлет для Джейка. Джейк посолил свой омлет, мистер Эмбург добавил в овсянку сахар.

— Он исключил своих детей из завещания? — поинтересовался он.

— Да.

Улыбка, кивок, никакого удивления.

— Вы такого не ожидали? — тем не менее спросил Джейк.

— Я ничего не ожидал, мистер Брайгенс, и меня ничто не удивляет, — самодовольно ответил Эмбург.

— И все же у меня есть для вас сюрприз, — возразил Джейк. — Он исключил из завещания двух своих детей, обеих бывших жен, которые, кстати, ни на что и не могут претендовать. Он исключил всех, кроме своего давно пропавшего брата Энсила, который, вероятно, уже мертв, но если жив, получит пять процентов, и своей церкви — тоже пять процентов. Девяносто же процентов огромного состояния он завещал своей чернокожей домоправительнице Летти Лэнг, работавшей у него последние три года.

Эмбург перестал жевать, прищурился, потом у него отвисла челюсть, а лоб пересекли глубокие морщины.

— Только не говорите, что и это вас не удивило, — победно произнес Джейк и принялся за омлет.

Переведя дух, Эмбург протянул руку ладонью вверх. Джейк достал копию завещания из кармана и вручил ему. Когда Эмбург закончил читать вторую страницу, морщины на его лбу стали глубже, словно врезались навеки. Не веря своим глазам, он затряс головой, потом перечитал завещание еще раз и отложил в сторону.

— Кстати, вы, случайно, не знакомы с Летти Лэнг? — спросил Джейк.

— Никогда ее не видел. Я и дома-то Сета не видел, мистер Брайгенс. И не слышал от него ни слова ни о его доме, ни о том, кто там работает. Сет держал свою жизнь словно разложенной по ячейкам, большинство из которых для всех наглухо заперты. А вы знаете эту женщину?

— Вчера впервые увидел. Сегодня днем она приедет ко мне в офис.

Осторожно, кончиками пальцев Эмбург отодвинул тарелку и чашку: завтрак был окончен, аппетит начисто пропал.

— Почему он это сделал, мистер Брайгенс?

— Сам собирался задать вам этот вопрос.

— Но это же, очевидно, не имеет смысла! Именно поэтому с завещанием предстоят большие трудности. Он явно был не в своем уме. А завещание не считается действительным, если завещатель был недееспособен в момент его написания.

— Разумеется, но пока еще ничего не ясно. С одной стороны, он, судя по всему, здраво и тщательно обдумал все, что касалось самоубийства, — все свидетельствует о том, что он прекрасно осознавал свои действия. С другой — трудно объяснить факт, что он оставил все свое состояние домоправительнице.

— Если только она не злоупотребила влиянием на него.

— Уверен, завещание будет опротестовано.

— Не возражаете, если я закурю? — Эмбург сунул руку в карман.

— Нет, пожалуйста.

Он закурил ментоловую сигарету и стряхнул пепел в тарелку с кашей. Мысли метались у него в голове, никак не выстраиваясь в логическую цепочку.

— Не уверен, что у меня хватит духу, мистер Брайгенс, — сказал он наконец. — Может, я и назван душеприказчиком, но это не значит, что должен принять на себя эту обязанность.

— Вы сказали, что когда-то работали адвокатом. Вам это должно было понравиться.

— Я был всего лишь захолустным поденщиком, каких миллионы, и работал в Алабаме, но законы, касающиеся наследственных дел, мало отличаются в разных штатах.

— Это правда — вы не обязаны выполнять роль душеприказчика.

— Кому захочется ввязываться в такие неприятности?

«Мне, например», — подумал Джейк, но не стал говорить это вслух.

Официантка убрала со стола и снова наполнила чашки. Эмбург еще раз прочел завещание и закурил вторую сигарету.

— Итак, мистер Брайгенс, — произнес он, выдохнув дым, — позвольте поразмышлять вслух. Сет упоминает предыдущее завещание, составленное в прошлом году юридической фирмой Раша в Тьюпело. Этих ребят я знаю и могу утверждать, что то завещание было гораздо более пространным, складно написанным и составленным так, чтобы добиться наиболее выгодных налоговых обложений, освобождения от налога на дарение, приемлемых условий передачи имущества через поколение — словом, всего что возможно, чтобы защитить наследство и законно обойти как можно больше налоговых вычетов. Вы следите за моей мыслью?

— Да.

— Затем, в последний момент, Сет пишет свой непродуманный документ, который аннулирует профессионально составленное завещание, оставляет практически все своей черной домоправительнице и подвергает собственное состояние опасности быть съеденным налогами. Понимаете?

— На налоги уйдет около пятидесяти процентов, — согласился Джейк.

— Половина! Она просто будет пущена на ветер. А теперь скажите: похоже это на человека, который мыслит здраво?

Конечно, это было далеко от здравомыслия, но Джейк не собирался отступать ни на шаг.

— Уверен, именно этот аргумент будет предъявлен в суде, мистер Эмбург. Но моя работа состоит в том, чтобы отстоять завещание и исполнить волю моего клиента.

— О, это речь истинного адвоката.

— Благодарю вас. А вы собираетесь все же исполнить обязанности душеприказчика?

— Мне за это заплатят?

— Да, будет назначен гонорар, который подлежит утверждению судьей.

— Сколько времени займет процесс?

— Вероятно, много. Если завещание опротестуют, а похоже, так и будет, мы можем провести в суде много часов, а то и дней. Как душеприказчик вы будете обязаны присутствовать постоянно и выслушивать каждого свидетеля.

— Но, мистер Брайгенс, мне не нравится это завещание. Я не одобряю то, что сделал Сет. Я не видел предыдущее завещание, но, черт возьми, уверен: оно мне понравилось бы больше. Почему я должен защищать эту сляпанную в последний момент на скорую руку и от руки написанную чушь, по которой все отходит не заслуживающей того черной домоправительнице, которая, вероятно, обрела чрезмерное влияние на больного старика? Понимаете, что я имею в виду?

Джейк кивнул и подозрительно нахмурился. После получаса общения с этим человеком он был абсолютно уверен, что не хочет провести предстоящий год в компании с ним. Поменять душеприказчика дело нехитрое, и Джейк не сомневался, что ему удастся убедить судью в необходимости освободить этого типа.

— Полная бессмыслица. — Эмбург еще раз огляделся по сторонам. — Последние десять лет своей жизни Сет вкалывал, как ломовая лошадь, чтобы сколотить новое состояние. Он шел на невероятные риски. Ему повезло. И после этого сложить все к ногам какой-то женщины, которая не имеет к его успеху абсолютно никакого отношения?! Меня от этого тошнит, мистер Брайгенс. Тошнит и вызывает серьезные подозрения.

— Тогда откажитесь от обязанностей душеприказчика, мистер Эмбург. Уверен, суд найдет вам замену. — Джейк взял со стола листки с завещанием, аккуратно сложил по старым сгибам и сунул в карман. — Но не торопитесь, подумайте. Спешки нет.

— Когда начнется война?

— Скоро. Адвокаты из Тьюпело вот-вот объявятся со своим завещанием.

— Будет увлекательно.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Эмбург. Вот моя визитка.

Джейк положил на стол свою визитку, пять долларов в уплату счета и поспешно покинул кафе. Забравшись в машину, он посидел немного, пытаясь собраться с мыслями и сосредоточиться на стоящем двадцать миллионов долларов завещании, которое наверняка будет опротестовано.

Годом ранее Клэнтон гудел сплетнями о процессе, касающемся страхового полиса завода по производству удобрений, который загадочным образом сгорел дотла. Владельцем его являлся сомнительный делец из местных по имени Бобби Карл Лич, ловкач, в чьем багаже не одно сгоревшее здание и не один судебный процесс.

К счастью, Джейк в той тяжбе не участвовал. Он любой ценой избегал каких-либо пересечений с Личем. Но в ходе разбирательства выяснилось, что чистая прибыль Лича составляла около четырех миллионов. На его бухгалтерском балансе не было текущих активов, но когда денежные обязательства были вычтены из авуаров, получилась внушительная цифра чистой стоимости капитала.

Это породило бесконечные дискуссии и споры о том, кто именно самый богатый житель округа Форд. Дебаты начинались ранним утром в кафе вокруг площади, продолжались в барах, где спустя несколько часов собирались банкиры, дальше переходили в здание суда, где адвокаты, сбившись группами в перерывах между заседаниями, преувеличивали последние свидетельства, и наконец, распространялись буквально по всему городу.

Бобби Карл со своими четырьмя миллионами, безусловно, возглавлял список. Там мог стоять клан Уилбэнксов, если бы Люсьен не промотал фамильное состояние десятилетиями раньше. Упоминалось несколько фермеров, но скорее по привычке. У них были «семейные деньги», однако в конце 1980-х это означало, что они владели землей, при этом с трудом находили средства для оплаты счетов.

Человек по имени Вилли Трейнор восемью годами раньше продал «Форд каунти таймс» за полтора миллиона, и ходили слухи, будто он удвоил эту сумму, играя на бирже. Впрочем, слухи про Вилли редко воспринимались всерьез.

Некая девяностовосьмилетняя старуха имела банковских облигаций на шесть миллионов. По мере того как продолжалось это соревнование, в секретариате суда появлялись анонимные списки, которые по факсу вскоре рассылались по всему городу. Эти «реестры» были остроумно озаглавлены «Список Форбс десяти богатейших людей округа Форд». У каждого имелись копии списка, и сплетни распространялись, как пожар. Списки редактировали, детализировали, исправляли, добавляли новые и исключали старые имена и даже беллетризовали, но никогда там не было никаких упоминаний о Сете Хаббарде.

Эти городские спекуляции бурлили несколько недель, пока не иссяк запас горючего. Неудивительно, что своего имени Джейк в этих списках не видел ни разу. Он усмехнулся, представив миз Летти Лэнг и ее предстоящее весьма драматическое вхождение в этот список.

В свой последний рабочий день Летти приехала на полчаса раньше обычного в тщетной надежде, что подобная пунктуальность произведет впечатление на мистера Гершела и миссис Дэфо и что они передумают и позволят ей остаться. В 7.30 она припарковала свой старенький двенадцатилетний «понтиак» рядом с пикапом мистера Сета. Мистером Сетом она перестала называть его, по крайней мере, когда они оставались одни, несколько месяцев назад. При посторонних по-прежнему говорила «мистер», но только для виду.

Стиснув руль, Летти тяжело вздохнула при мысли о новой встрече с этими людьми. Им не терпелось уехать как можно скорее. Она слышала, как они жаловались, что вынуждены провести здесь две ночи. Там, у них дома, жизнь рушилась, и им необходимо было поскорее вернуться. Отцовские похороны стали досадной неприятностью. Они презирали весь округ Форд.

Летти почти не спала той ночью: в голове барабанной дробью стучали слова мистера Брайгенса «внушительная часть его имущества». Она ничего не сказала Симеону. Быть может, позднее… А может, предоставит сказать это мистеру Брайгенсу.

Симеон пытался выведать, зачем приезжал адвокат, что сказал, но Летти была слишком ошеломлена и слишком напугана, чтобы объясняться. И как могла она объяснить то, чего не понимала сама? В каком бы смятении ни пребывала, Летти твердо знала одно: нет ничего глупее, чем заранее поверить в благоприятный исход. Она поверит в него только в тот день, когда реально увидит хоть какие-то деньги, и ни минутой раньше.

Дверь, ведущая в кухню из гаража, была не заперта. Летти тихо вошла и прислушалась. В гостиной работал телевизор. На стойке шумела кофеварка. Она покашляла как можно громче и услышала, как кто-то окликнул ее:

— Это вы, Летти?

— Да, — наилюбезнейшим тоном отозвалась она.

Изобразив притворную улыбку, Летти вошла в гостиную и обнаружила там Йена Дэфо, он сидел на диване в пижаме. Обложившись бумагами, увлеченно изучал детали какой-то сделки.

— Доброе утро, мистер Дефо, — произнесла она.

— Доброе утро, Летти, — ответил он с улыбкой. — Как дела?

— Спасибо, хорошо, а у вас?

— Хорошо насколько возможно. Почти не спал всю ночь из-за этого. — Он обвел рукой свои бумаги, словно она могла знать, что в них. — Принесите мне кофе, пожалуйста. Черный.

— Да, сэр.

Когда она принесла кофе, он, снова поглощенный бумагами, взял чашку, не сказав ни слова и даже не кивнув. Вернувшись на кухню, Летти налила и себе кофе, потом открыла холодильник, чтобы достать сливки, и увидела бутылку водки, почти пустую. Раньше она никогда не видела в доме спиртного, Сет его не держал. Раз в месяц он приносил несколько банок пива, клал их в холодильник и, как правило, забывал о них.

Мойка была завалена грязной посудой. Интересно, кто будет загружать для них посудомоечную машину после увольнения служанки? Летти принялась за уборку, но вскоре на пороге появился мистер Дэфо.

— Я пойду в душ. Рамона неважно себя чувствует — наверное, простудилась.

«От холода или от водки?» — подумала Летти.

— Мне очень жаль. Могу я что-нибудь для нее сделать? — спросила она.

— Нет. Но если приготовите ей что-нибудь на завтрак, будет неплохо — яичницу с беконом. А мне омлет. Что касается Гершела, не знаю.

— Я спрошу у него.

Поскольку они собирались уезжать, а ее уволили, и дом будет заперт, а потом продан, или от него избавятся как-то по-другому, Летти решила освободить кладовку и вымыть холодильник. Она поджарила бекон и колбасу, взбила тесто для оладий, сделала омлет, натерла сыр и подогрела свежие булочки из пекарни — все, что любил Сет.

Стол был уставлен дымящимися тарелками и блюдами, когда вся троица явилась на завтрак, не переставая жаловаться на еду и суету. Тем не менее ели они с аппетитом. Рамона, с опухшими глазами и красным лицом, говорила мало, но, казалось, особенно жаждала утешений.

Атмосфера за столом была напряженной. Судя по всему, они бурно провели ночь: пили и спорили, стараясь пережить последнюю ночь в доме, который ненавидели. Летти несколько минут прислуживала им, как положено, после чего пошла убирать в спальнях, с удовольствием отметив, что вещи у них уже собраны.

Отсюда она слышала, как Гершел и Йен обсуждают встречу с адвокатами. Йен настаивал, мол, удобнее, чтобы адвокаты приехали в дом Сета, а не они трое тащились в Тьюпело.

— Черт возьми, конечно, удобнее, чтобы они приехали сюда, — сказал Йен. — Они будут к десяти.

— Ладно, ладно, — сдался Гершел, и они продолжили разговор, но уже тише.

После завтрака, когда Летти убрала со стола и расставила посуду по местам, все трое переместились в патио, где устроились за садовым столом пить кофе под утренним солнышком. Рамона, похоже, приободрилась. Летти, имеющая большой опыт жизни с пьяницей, догадалась, что миссис Дэфо почти каждое утро начинает медленно. Забыв на время о резкостях, высказанных друг другу ночью, чего бы они ни касались, троица за столом развеселилась, слышался даже смех.

Раздался звонок в дверь. Это пришел слесарь, мастер по замкам из Клэнтона. Гершел повел его по дому, объясняя громко, чтобы слышала Летти, что они желают установить новые замки на все четыре внешние двери. Когда слесарь приступил к работе, начав с парадной двери, Гершел вошел в кухню.

— Летти, мы ставим новые замки, так что старые ключи больше не нужны.

— У меня никогда не было ключа, — ответила она чуть раздраженно, поскольку уже говорила ему об этом.

— Ну да. — Гершел явно не поверил. — Мы оставим один ключ Кэлвину, который живет в конце дороги, а остальные увезем. Думаю, мне придется время от времени приезжать, чтобы проверять, как тут дела.

«Дело ваше», — подумала Летти.

— Я с удовольствием буду приходить и делать уборку в доме, — отозвалась она, — когда захотите. Кэлвин сможет впускать меня в дом.

— В этом не будет необходимости, но спасибо за предложение. В десять часов мы здесь встречаемся с адвокатами, приготовьте нам свежий кофе. Потом мы разъедемся по домам. Боюсь, после этого ваши услуги нам больше не понадобятся, Летти. Простите, но папина смерть все меняет.

— Я понимаю, — ответила она и стиснула зубы.

— С какой периодичностью он вам платил?

— Каждую пятницу за сорок часов.

— И в прошлую пятницу он вам заплатил?

— Да.

— Значит, мы должны вам за понедельник, вторник и половину сегодняшнего дня, так?

— Наверное.

— По пять долларов за час.

— Да, сэр.

— Никак не могу поверить, что он платил вам так много, — бросил Гершел, открывая дверь и выходя во внутренний дворик.

Три элегантно одетых приезжих адвоката, с важным видом следующие через здание окружного суда унылым утром в среду, не могли не привлечь всеобщего внимания, но, похоже, им это было совершенно безразлично. Будь такой адвокат один, можно было бы сказать, что он выполняет некую служебную функцию, но троица означала нечто втрое более важное.

Игнорируя местных юристов, служащих и завсегдатаев «дворца правосудия», собравшихся в вестибюле, они целеустремленно вошли в приемную Канцелярского суда. Там их встретила Сара, предупрежденная Джейком Брайгенсом, которого, в свою очередь, предупредила Летти Лэнг. Она позвонила еще из дома Сета и сообщила, что адвокатское трио отправилось в Клэнтон.

Стиллмен Раш улыбкой убийцы одарил Сару, которая, жуя жвачку, посмотрела на мужчин как на правонарушителей.

— Мы из юридической фирмы Раша в Тьюпело, — объявил он.

Никто из служащих канцелярии даже не поднял головы. Из радиоприемника лилась тихая музыка.

— Очень рада, — ответила Сара. — Добро пожаловать в Клэнтон.

Льюис Макгвайр открыл свой шикарный портфель и начал доставать бумаги.

— Спасибо, — продолжил Стиллмен. — Нам нужно зарегистрировать заявление об открытии завещания. — Бумаги с шелестом опустились на стойку перед Сарой, которая, продолжая жевать, посмотрела на них, не притрагиваясь.

— Кто умер? — поинтересовалась она.

— Некто по имени Сет Хаббард. — Стиллмен взял на октаву выше, но пока недостаточно громко, чтобы привлечь внимание окружающих.

— Никогда не слышала о таком, — с каменным лицом произнесла Сара. — Он жил в нашем округе?

— Да, возле Пальмиры.

Она наконец взяла бумаги, взглянула на них и нахмурилась:

— Когда он умер?

— В прошлое воскресенье.

— Его уже похоронили?

Стиллмен с трудом сдерживался, чтобы не вспылить.

— А вам это необходимо знать? — Он все же сумел взять себя в руки: они находились на чужой территории и, настроив против себя мелкую судебную сошку, могли создать ненужные проблемы. Сглотнув, он улыбнулся и добавил: — Да, вчера.

— Сет Хаббард?.. Сет Хаббард?.. — Сара закатила глаза, словно пытаясь что-то вспомнить, потом, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Ева, кажется, у нас уже что-то было по Сету Хаббарду?

С расстояния тридцати футов, где находилось ее рабочее место, Ева ответила:

— Вчера в конце дня. Новая папка вон там, на полке.

Сделав несколько шагов, Сара выдернула с полки папку и стала просматривать ее. Все три адвоката, застыв, следили за каждым ее движением.

— Ага, вот заявление, — наконец сообщила она, — об открытии завещания мистера Генри Сета Хаббарда, зарегистрировано вчера, в четыре часа пятьдесят пять минут после полудня.

Все три адвоката одновременно открыли рты, желая что-то сказать, но так и не произнесли ни звука. Лишь спустя несколько секунд Стиллмен сумел слабо выдавить:

— Что за черт?

— Я всего лишь зарегистрировала заявление — мое дело маленькое.

— Это открытый документ? — спросил мистер Макгвайр.

— Да.

Сара пододвинула им папку, и три головы тесно сомкнулись над ней. Сара повернулась, подмигнула остальным девушкам и вернулась к своему столу.

Спустя пять минут Рокси сообщила Джейку по интеркому:

— Мистер Брайгенс, здесь какие-то джентльмены хотят встретиться с вами.

С балкона Джейк уже видел, как они, выскочив из здания суда, прошагали к его конторе.

— Им назначено?

— Нет, сэр, но они говорят, это срочно.

— У меня встреча, которая продлится еще полчаса, — сказал Джейк, сидя в совершенно пустом кабинете. — Попросите их подождать, пожалуйста.

Рокси, которой он заранее объяснил задачу, опустила трубку на рычаг и передала посетителям просьбу Джейка. Адвокаты, явно нервничающие, нахмурились, повздыхали и в конце концов решили пойти куда-нибудь выпить кофе.

Уже с порога Стиллмен сделал еще одну попытку:

— Пожалуйста, объясните мистеру Брайгенсу, что это совершенно неотложное дело.

— Я это уже сделала, — ответила Рокси.

— Ну да, спасибо.

Услышав, как громко хлопнула входная дверь, Джейк улыбнулся. Они вернутся, и он с нетерпением ждал встречи. Он обратился к последнему выпуску еженедельника «Форд каунти таймс», выходящему каждую среду рано утром и богатому источнику местных новостей. На первой полосе была напечатана краткая история смерти — «предположительно самоубийства» — мистера Сета Хаббарда.

Корреспондент, повторив общеизвестную информацию, делился собственными изысканиями. Согласно анонимным источникам, некогда мистер Хаббард владел многочисленными предприятиями лесной и мебельной промышленности, а также правами на лесоразработки по всему Югу. Бóльшую часть своего имущества он продал менее года назад. Никто из членов его семьи не откликнулся на звонки корреспондента.

Репортаж сопровождался портретом Сета, но довольно старым. На нем Сет не имел ничего общего с несчастным, висящим на веревке, с жутких снимков, посмертно сделанных сотрудниками Оззи. Но кто был бы похож на себя в таком положении?

Через двадцать минут адвокаты вернулись. Рокси проводила их в совещательную комнату на первом этаже. Стоя у окна, они наблюдали за вялым предобеденным людским движением на площади и ждали. Время от времени обменивались замечаниями, делая это шепотом, словно комната была напичкана «жучками» и их могли подслушать.

Наконец мистер Брайгенс вошел и поздоровался с ними. Последовали вымученные улыбки и сдержанные, хотя и вежливые рукопожатия. Когда все уселись, явилась Рокси и спросила, что они будут пить — кофе или воду. Все отказались, и она исчезла, закрыв за собой дверь.

Джейк и Стиллмен окончили юридический факультет «Оле Мисс» десятью годами раньше, но, хоть и были знакомы во время учебы и часто вместе сидели на занятиях, вращались они в разных кругах. Будущее Стиллмена, пользовавшегося привилегиями обожаемого представителя семьи, владевшей юридической фирмой на протяжении сотни лет, было обеспечено еще до того, как он заключил договор на свое первое дело. Джейк и практически все остальные выпускники вынуждены были начинать с нуля.

К чести Стиллмена, учился он усердно, чтобы доказать свою состоятельность, и окончил университет в десятке лучших. Джейк не намного отставал от него.

После окончания учебы их пути пересеклись всего раз, когда Люсьен поручил Джейку неперспективное дело о дискриминации по половому признаку. Ответчика-нанимателя представляла фирма Раша. Дело закончилось вничью, но в ходе процесса Джейк стал относиться к Стиллмену с неприязнью. В университете тот вел себя сносно, однако за несколько лет работы в крупной фирме, почувствовав себя большой шишкой, обзавелся непомерным самомнением. Теперь его светлые волосы были длиннее, и, завиваясь, спускались ниже ушей, эффектно контрастируя с черным шерстяным костюмом.

С мистером Макгвайром и мистером Ларкином Джейк раньше не встречался, но об их репутации имел представление, ведь Миссисипи — небольшой штат.

— Чему обязан честью, джентльмены? — начал Джейк.

— Ну, Джейк, думаю, ты уже и сам догадался, — снисходительно заметил Стиллмен. — Вчера я видел тебя на похоронах мистера Хаббарда. Мы прочли его рукописное завещание, так что дополнительных объяснений не требуется.

— Оно во многих отношениях ущербно, — мрачно вставил Льюис Макгвайр.

— Не я его составлял, — коротко бросил Джейк.

— Но ты собираешься защищать его, — заметил Стиллмен. — Стало быть, должен считать завещание действительным.

— У меня нет причин думать иначе. Завещание пришло ко мне по почте. Я как адвокат был назначен завещателем провести процесс его утверждения. Вот и все.

— Но как вы можете защищать такую халтуру? — Сэм Ларкин брезгливо поднял копию завещания.

Джейк, как мог, постарался изобразить презрение к этому надутому индюку из крупной фирмы. Чувствует себя выше остальных, поскольку выписывает счета за почасовую работу и получает по ним большие деньги.

«Значит, по вашему ученому мнению, — мысленно усмехнулся Джейк, — это завещание — «халтура» и, стало быть, не может быть действительным, а все остальные должны выстроиться по стойке «смирно» и согласиться с вашим мнением?»

Не теряя самообладания, Джейк дал первый залп:

— Сидеть здесь и обсуждать достоинства и недостатки рукописного завещания мистера Хаббарда — пустая трата времени. Давайте побережем силы для дебатов в суде.

В конце концов, предстоящий процесс должен был состояться в том суде, где Джейк завоевал какую-никакую репутацию. Мистер Макгвайр составлял завещания, мистер Ларкин готовил контракты, а специализацией Стиллмена, насколько ему известно, была защита «жареных» коммерческих дел, хотя сам он мнил себя агрессивным бойцом судебных баталий.

Зал суда, того суда, что находился по ту сторону площади, был местом, где три года назад он отважно разыграл грандиозную драму — процесс над Хейли. И хотя эти трое никогда того не признают, они тоже и́здали пристально следили за ней и, как все адвокаты в штате Миссисипи, зеленели от зависти, наблюдая за великолепной работой Джейка.

— Могу ли я поинтересоваться характером твоих отношений с Сетом Хаббардом? — вежливо спросил Стиллмен.

— Я никогда не был знаком с этим человеком. Он умер в воскресенье, а его завещание появилось в моей почте в понедельник.

Эта информация их поразила. Гостям потребовалось время, чтобы осознать ее. Джейк решил еще немного надавить.

— Должен признаться, никогда раньше не вел дела о наследстве, — сказал он. — Не сомневаюсь, у вас есть множество копий предыдущего завещания, которое ваша фирма составила в прошлом году. Наверное, вы откажетесь предоставить мне одну из них, или нет?

Они заерзали и обменялись взглядами.

— Видишь ли, Джейк, — ответил за всех Стиллмен. — Если бы это завещание было принято к рассмотрению, тогда оно стало бы публичным достоянием и мы бы предоставили тебе копию. Однако, поскольку другое завещание уже зарегистрировано, мы свое не предъявляли, поэтому оно остается конфиденциальным документом.

— Что ж, справедливо.

Гости продолжали нервно посматривать друг на друга. Было ясно: они не знают, что делать. Джейк молча наслаждался их растерянностью. Стиллмен, как потенциальный противник в будущем судебном процессе, наконец взял на себя дальнейшее общение.

— Джейк, мы… э-э-э… просим тебя отозвать рукописное завещание мистера Хаббарда и позволить нам работать с подлинным завещанием.

— Ответ — нет.

— Неудивительно. И что, с твоей точки зрения, мы все должны делать дальше?

— Все просто, Стиллмен. Давайте напишем совместный запрос в суд с просьбой назначить слушания для разрешения ситуации. Судья Этли рассмотрит оба завещания и, поверь мне, сумеет определить правила игры. Я каждый месяц участвую в процессах в этом суде, и у меня нет сомнений относительно того, кому он поручит дело.

— Согласен, — кивнул Льюис Макгвайр. — Я много лет знаю Рубена и полагаю, начинать нужно с него.

— Буду рад все организовать, — ответил Джейк.

— Так ты с ним еще не говорил? — спросил Стиллмен.

— Разумеется, нет. Он ничего не знает. Ты ведь помнишь, что похороны состоялись лишь вчера.

Они заставили себя дружелюбно обменяться прощальными приветствиями и расстались мирно, хотя все четверо понимали, что отныне находятся в состоянии войны.

До пронырливого младшего клерка, корпящего над старыми поземельными книгами в конце вестибюля, дошли сплетни… Их муссировали те, кто собрался возле бачка с питьевой водой. Он тут же отправился делать копии последнего завещания, которому предстояло утверждение в округе Форд. Вернувшись в контору, показал его своим боссам. Было сделано еще несколько копий, и по городу стали рассылаться факсы.

К полудню среды двухстраничное завещание Сета распространилось уже по всему округу. Сначала самой обсуждаемой темой было пожелание Сета бывшим женам «сгинуть в муках», но вскоре все остальное затмили спекуляции по поводу капитала покойного.

Едва покинув отцовский дом, Гершел позвонил своему мемфисскому адвокату, чтобы сообщить прекрасную новость: скоро он унаследует «несколько» миллионов долларов. Предметом беспокойства для него была бывшая жена — у него еще кровоточила рана, нанесенная разводом: не может ли она заявить претензии? Нет, не может, заверил его адвокат и позвонил коллеге из Тьюпело с единственной целью: поделиться новостью. В процессе разговора он упомянул, что Сет Хаббард оставил в наследство «более двадцати миллионов». Адвокат из Тьюпело тут же позвонил нескольким друзьям. Размер наследства начал неудержимо расти.

Как только Йен Дэфо добрался до шоссе Натчез-Трейс и повернул на юг, он поставил круиз-контроль на пятьдесят пять миль и настроился на приятную езду. Движение было слабым, светило солнце, листья начинали менять цвет, некоторые уже облетали от дуновения ветерка.

Хотя жена, как всегда, усложняла жизнь, у него имелась причина улыбаться. Ему удалось спустить на тормозах разговор о разводе, по крайней мере пока. Жена страдала от похмелья, она только что похоронила отца, и вообще нервы у нее ни к черту, к тому же Рамона, даже в хорошем состоянии, слаба в спорах. Он сумел успокоить ее, привести в чувство, полебезил перед ней, пока их проблемы худо-бедно не сгладились, и переключил ее внимание на предстоящее богатство. Совместное. Он заверил, что сможет им разумно распорядиться.

Рамона лежала на заднем сиденье, прикрыв рукой глаза, и пыталась заснуть. Теперь она ничего не говорила, лишь тяжело дышала. Йен то и дело оборачивался, поглядывая на супругу. Когда удостоверился, что она заснула, осторожно набрал со своего нового автомобильного телефона номер офиса.

Стараясь говорить как можно тише, он сообщил своему партнеру Родни только минимум информации: «Старик умер… наследство где-то выше отметки в двадцать миллионов… мебель и лес… совершенно невероятно… понятия не имел… только что своими глазами видел завещание… сорок процентов, за вычетом налогов… неплохо… около года… да не шучу… ладно, остальное потом».

Дав отбой, он продолжил расслабленно вести машину, улыбаясь окружающей листве и предаваясь мечтам о лучшей жизни. Даже если они разведутся, он все равно отхватит свой кусок ее наследства, разве не так? Йен даже подумал сейчас же позвонить своему адвокату, но благоразумно отказался от этой мысли.

Телефонный звонок раздался неожиданно, напугав Йена и разбудив Рамону.

— Алло, — сказал Йен.

— Йен? Привет, — раздался сдавленный мужской голос на другом конце линии. — Это Стиллмен Раш. Мы возвращаемся в Тьюпело. Надеюсь, я ни от чего вас не отвлекаю?

— Нет-нет. Мы едем по Натчез-Трейс, осталось часа два. Мне все равно нечего делать, могу поболтать.

— Да. Так вот… Понимаете, возникли кое-какие осложнения. Не буду ходить вокруг да около, перейду сразу к делу.

В его голосе явно слышалась нервная нотка, и Йен мгновенно понял, что случилось нечто неприятное. Рамона села на заднем сиденье и протерла глаза.

— После нашей утренней встречи нам не удалось открыть завещание мистера Хаббарда, потому что, как выяснилось, уже открыто другое его завещание. Некий клэнтонский адвокат подсуетился вчера до конца дня и зарегистрировал рукописное завещание мистера Хаббарда, предположительно написанное им в прошлую субботу, за день до смерти. Рукописные завещания по-прежнему считаются действительными, если отвечают определенным условиям. Завещание ужасное. По нему семье не достается ничего — Рамона и Гершел исключены из него специальным распоряжением. Вместо этого девяносто процентов всего имущества отписано Летти Лэнг, домоправительнице.

— Летти?! — От удивления Йен едва удержал руль, вильнув через сплошную разделительную полосу.

— Что случилось? — сердито проворчала Рамона с заднего сиденья.

— Да, Летти Лэнг, — повторил Стиллмен. — Полагаю, он к ней очень хорошо относился.

— Но это же смешно! — резко выкрикнул Йен. Его голос теперь звучал на октаву выше, а в глазах, смотрящих в зеркало заднего вида, горел дикий огонь. — Девяносто процентов?! Вы сказали девяносто?!

— Да, именно так. У меня есть копия завещания, и в нем ясно написано — девяносто процентов.

— Рукописное? Это подделка?

— Пока сказать трудно. Информация предварительная.

— Послушайте, Стиллмен, но этого нельзя допустить.

— Разумеется. Мы были у адвоката, которому поручен процесс утверждения, он не собирается отзывать завещание. Поэтому мы договорились в ближайшее время встретиться с судьей и выработать план действий.

— Выработать план? Что это значит?

— Мы попросим судью отклонить рукописное завещание и открыть для утверждения законное, то, которое вы видели сегодня утром. Если по какой-либо причине он скажет «нет», мы подадим в суд и будем бороться.

— Когда состоится суд? — спросил Йен воинственно, хотя в его голосе явственно слышалась нотка отчаяния, словно он физически ощущал, как наследство ускользает из рук.

— Прямо сейчас не могу вам сказать, но позвоню через несколько дней. Мы все уладим, Йен.

— Да уж, черт возьми, сделайте это, иначе я передам дело в джексонскую фирму Ланье. Это крутые парни, они давно представляют мои интересы. Уж они-то умеют вести тяжбы. Вообще-то я прямо сейчас, как только повешу трубку, позвоню Уэйду Ланье.

— Йен, в этом нет необходимости, по крайней мере пока. Последнее, что нам нужно на данном этапе, это привлечение других адвокатов. Я позвоню вам через пару дней.

— Уж позвоните, будьте любезны. — Йен швырнул трубку и зыркнул на жену.

— Что происходит, Йен? — спросила та.

Набрав полную грудь воздуха и сделав долгий выдох, он ответил:

— Ты не поверишь…

Достопочтенный Рубен В. Этли оправлялся после третьего инфаркта, и ожидалось, что выздоровление будет «полным», если можно чувствовать себя абсолютно здоровым после такого серьезного испытания для сердца.

Он снова набирался сил и терпения, о чем свидетельствовал поток проходящих через него дел. Имелись явные признаки того, что он восстанавливает былую форму. Снова рявкает на адвокатов. Решительно ограничивает пределы длительности заседаний. Укрощает многоречивых свидетелей. Грозит тюрьмой лжесвидетелям. Выгоняет из зала суда участников процесса, позволяющих себе фривольные высказывания. Адвокаты, служащие и даже уборщицы и швейцары перешептывались в коридорах суда: «Он вернулся!»

Рубен Этли уже двадцать лет занимал должность судьи и в последнее время переизбирался каждые четыре года, не имея конкурентов. Он не был ни демократом, ни республиканцем, ни либералом, ни консерватором, ни баптистом, ни католиком, не принимал ни сторону штата, ни сторону «Оле Мисс». Не имел ни любимчиков, ни пристрастий, ни предвзятых мнений о чем-нибудь или о ком-нибудь.

Он имел репутацию судьи настолько открытого, терпимого и непредубежденного, насколько это вообще возможно, учитывая его воспитание и набор генов. Он правил залом твердой рукой, был скор на расправу со сварливыми или неподготовленными адвокатами, но так же быстро приходил на помощь тем, кто боролся честно. Когда требовалось, он проявлял безграничное сострадание, но обладал норовом, которого боялись все адвокаты округа за исключением, быть может, Гарри Рекса Воннера.

Через десять дней после самоубийства Сета Хаббарда судья Этли занял судейское место в главном зале и поздоровался с присутствующими. На взгляд Джейка, он выглядел бодрым, как всегда. То есть нельзя сказать, что совсем здоровым, но соответственно обстоятельствам смотрелся он прекрасно. Он был крупным мужчиной, более шести футов ростом, с довольно объемистым животом, который он прятал под просторной черной мантией.

— Славная компания, — с удовольствием заметил судья, обведя взглядом зал.

В зал набилось столько адвокатов, что всем мест не хватило. Джейк прибыл загодя и застолбил себе место, выложив ходатайство об открытии завещания на стол истца, за которым сидел теперь с Расселом Эмбургом, утром того дня уведомившим Джейка, что он выбывает из игры. Непосредственно за ними, с их стороны, но не входя в их команду, сидела Летти Лэнг. По обе стороны от нее расположились два адвоката, оба черные, оба из Мемфиса.

Накануне Джейк с изумлением узнал, что Летти наняла Букера Систранка, пользующегося скандальной славой «гранатометчика». Его участие грозило сильно осложнить дело. Джейка ошеломило ее решение, он считал его в высшей степени неразумным, безуспешно пытался дозвониться ей и никак не мог оправиться от потрясения.

По другую сторону прохода, за столом опротестовывающих, тесно сгрудилась компания адвокатов в дорогих костюмах. За барьером, на старинных деревянных скамьях теснилась публика, от которой исходил заряд едва сдерживаемого любопытства.

— Прежде чем мы приступим к делу, — начал судья Этли, — хорошо бы всем понять, с чем мы имеем дело и какая задача стоит перед нами сегодня. Мы собрались не для рассмотрения ходатайства, внесенного кем бы то ни было. Это будет позднее. Наша сегодняшняя цель — выработать план, согласно которому будет развиваться дальнейшее действие. Насколько мне известно, мистер Хаббард оставил два завещания. Одно из них, то, которое выдвинули на утверждение вы, мистер Брайгенс, — это рукописное завещание, датированное первым октября текущего года.

Джейк, не вставая, кивнул. Если адвокат обращался к судье Этли или отвечал на его вопрос, ему полагалось вставать. Все знали: упаси его бог отклониться от этого правила. Если он просто кивал, можно было, хоть и с натяжкой, делать это сидя.

— Второе, — продолжил судья, — датировано седьмым сентября прошлого года, хотя это завещание определенно и недвусмысленно отменено в рукописном завещании. Итак, известны ли кому-нибудь из присутствующих другие завещания мистера Хаббарда? Может, он оставил нам еще какой-либо сюрприз?

Судья выдержал паузу в несколько секунд, обвел зал быстрым взглядом своих больших карих глаз. Очки в дешевой массивной оправе сидели на самом кончике его носа.

— Отлично. Я так и думал. — Он перелистал бумаги у себя на столе и сделал какую-то пометку. — Итак, приступим. Давайте познакомимся. Прошу каждого вставать и называть свое имя.

Он указал на Джейка, тот поднялся с места и представиться. Следующим был Рассел Эмбург.

— Вы — исполнитель рукописного завещания? — для порядка уточнил судья Этли.

— Да, сэр, но я предпочел бы сложить с себя эти полномочия.

— У нас еще будет время, чтобы решить этот вопрос позднее. А теперь вы, в светло-сером костюме.

Чернокожий адвокат, который был выше ростом, встал с важным видом и, застегнув верхнюю пуговицу на своем шикарном, сшитом на заказ костюме, сказал:

— Да, ваша честь, меня зовут Букер Систранк, и мы с моим присутствующим здесь коллегой мистером Кендриком Бостом представляем интересы миз Летти Лэнг.

Систранк положил руку на плечо Летти. Бост тоже встал, и они оба, как две башни, возвысились над ней. Ее присутствие на заседании в качестве участницы процесса не предполагалось, во всяком случае, на данном этапе. Она должна была всего лишь составлять часть публики, расположившейся за барьером среди зрителей, но Систранк и Бост решили ясно обозначить ее положение и всем своим видом давали понять, что не потерпят возражений. Будь это полноценное заседание, судья Этли быстро поставил бы на место, но сейчас счел за благо проигнорировать неуместность подобной выходки.

— Боюсь, прежде я не имел чести видеть вас, джентльмены, в своем зале суда, — с подозрением произнес он. — Откуда вы?

— Наша фирма находится в Мемфисе, — ответил Систранк, хотя это всем и так было известно.

В те дни мемфисская пресса расходовала на их фирму больше чернил, чем за предыдущие пять лет. Они вели войну против мемфисского департамента полиции по делам о неоправданном применении насилия и, похоже, одерживали решительные победы одну за другой. Систранк находился на гребне волны своей дурной славы. Он вел себя громогласно, хлестко, постоянно сеял распри и приобрел авторитет в высшей степени эффективного бойца расового фронта даже в городе, где таковых имелось немало.

Джейк знал, что у Симеона в Мемфисе есть родня. Одно влекло за собой другое. Букер Систранк позвонил Джейку и воинственно сообщил, что вступает в дело, а это означало: он и его приспешники будут сурово и пристально следить за работой Джейка и совать свой нос в его дела. По городу уже поползли тревожные слухи о машинах, припаркованных перед домом Летти, и куче стервятников, без дела торчащих на ее террасе.

— В таком случае, насколько я понимаю, у вас есть лицензия на право адвокатской практики в нашем штате? — полувопросительно заметил судья Этли.

— Нет, сэр, на данный момент нет. Но мы свяжемся с местным советом барристеров.

— Это будет весьма благоразумно с вашей стороны, мистер Систранк. Когда вы появитесь в моем зале суда в следующий раз, надеюсь, вы сможете сообщить мне имя адвоката, который будет действовать от вашего имени.

— Да, сэр, — ответил Систранк сдержанно, чтобы не сказать высокомерно.

Они с Бостом сели и вплотную придвинулись к своей дорогостоящей клиентке. Джейк сделал попытку поздороваться с Летти еще до начала слушаний, но адвокаты решительно заслонили женщину от него. Сама она не смотрела ему в глаза.

— А теперь вы. — Судья Этли указал на группу, собравшуюся за столом «протестантов».

Стиллмен Раш поспешно вскочил.

— Да, ваша честь, я — Стиллмен Раш из адвокатской фирмы Раша в Тьюпело. Со мной мои коллеги Сэм Ларкин и Льюис Макгвайр.

Последние встали при упоминании своих имен и вежливо поклонились в сторону судейской скамьи. Они судье Этли были знакомы, так что дальнейших представлений не потребовалось.

— Ваша фирма готовила завещание тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, не так ли?

— Совершенно верно, — ответил Стиллмен с широкой бодрой улыбкой.

— Очень хорошо. Следующий.

Крупный мужчина с круглой лысой головой встал и пророкотал:

— Ваша честь, я — Уэйд Ланье из фирмы Ланье в Джексоне. Мы с моим помощником Лестером Чилкоттом представляем здесь интересы миз Рамоны Дэфо, дочери покойного. Ее муж Йен Дэфо давнишний клиент нашей фирмы и…

— Этого достаточно, мистер Ланье, — рявкнул судья Этли, грубо прервав его. — Добро пожаловать в округ Форд! Я не спрашивал вас о других клиентах вашей фирмы.

Присутствие Уэйда Ланье тоже вызывало тревогу. Джейк знал его только по репутации, но этого было достаточно, чтобы опасаться иметь с ним дело. Крупная фирма, бескомпромиссная тактика, история успеха, достаточная, чтобы внушить владельцам непомерное самомнение, постоянно требующее подпитки.

Судья Этли указал на следующего:

— А вы, сэр?

Мужчина в кричащем спортивном пиджаке поспешно встал и объявил:

— Ваша честь, меня зовут Ди Джек О’Мейли, и я представляю мистера Гершела Хаббарда, сына покойного. Мой клиент живет в Мемфисе, и там же находится моя фирма. Но к следующему заседанию я, безусловно, буду иметь представителя из местного совета барристеров.

— Отличная идея. Следующий.

Втиснувшись позади О’Мейли, сидел тощий молодой человек с крысиным лицом и буйной вьющейся шевелюрой. Он поднялся робко, словно никогда еще не представал перед судьей, и квакающим голосом произнес:

— Сэр, я Зак Зейтлер, тоже из Мемфиса. Представляю интересы детей Гершела Хаббарда.

Судья кивнул и заметил:

— Значит, внуки тоже наняли адвокатов?

— Да, сэр. Согласно предыдущему завещанию, они являются бенефициарами.

— Понятно. И полагаю, находятся в этом зале?

— Да, сэр.

— Благодарю вас, мистер Зейтлер. Если вам требуется отдельное напоминание, извольте: в следующий раз, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы привести с собой местного адвоката — одному Богу известно, сколько их еще нам понадобится. Разумеется, если у вас самого нет разрешения практиковать в этом штате.

— Оно у меня есть, ваша честь.

— Очень хорошо. Следующий.

Адвокат, которому не досталось места и поэтому он стоял в углу, прислонившись к балюстраде, огляделся.

— Да, ваша честь, я — Джо Брэдли Хант из джексонской фирмы Скоула и…

— Из какой фирмы?

— Скоула, ваша честь. Скоул, Рамки, Рэтлиф, Бодини и Захариас.

— Простите за вопрос. Продолжайте.

— Мы представляем интересы внуков покойного двух малолетних детей Рамоны и Йена Дэфо.

— Хорошо. Еще кто-нибудь?

Публика, вытягивая шеи, оглядывала зал. Судья Этли быстро провел подсчет.

— Почти дюжина. Я насчитал одиннадцать, но есть основания полагать, что будут еще.

Он пошелестел бумагами и посмотрел на публику. Слева, за спиной у Джейка и Летти, сидели чернокожие, в том числе Симеон, их дети и внуки, несколько теток, двоюродных сестер и братьев, Сайпрес, пастор и множество друзей, старых и новых, которые пришли оказать моральную поддержку Летти, делающей первый шаг в борьбе за то, что по праву принадлежало ей. Справа, через проход, позади скопления адвокатов, изготовившихся опротестовать последнее завещание Сета Хаббарда, собрались белые, включая Йена с Рамоной и их детей, Гершела с двумя детьми, его бывшую жену, хотя та сидела в заднем ряду, как можно дальше от них; группу старых конфедератов, Думаса Ли и еще одного репортера, а также обычное сборище завсегдатаев суда, которые редко пропускают судебные процессы и предварительные слушания.

Помощник шерифа Празер, которого Оззи откомандировал все внимательно выслушать и доложить ему, стоял в дверях. Люсьен Уилбэнкс сидел в заднем ряду вместе с черными, частично скрытый за спиной молодого здоровяка. Они с Этли много лет сходились в зале суда, и Люсьен не хотел привлекать к себе его внимание.

За несколько минут до начала слушаний Джейк попытался вежливо представиться Гершелу и Рамоне, но те вызывающе грубо повернулись к нему спиной. Теперь он, а не их отец, стал для них врагом. А Йен вообще выглядел так, словно готов был наброситься на него с кулаками.

Подростки — дети Рамоны и Йена — явились одетые с шиком, по моде, принятой в дорогих частных школах, и смотрели надменно, как наследники большого богатства. Двое детей Гершела, напротив, выглядели неухоженными и запущенными. Еще несколько дней назад все четверо были слишком заняты, чтобы присутствовать на похоронах любимого деда. Однако теперь их приоритеты резко изменились.

Джейк догадался: адвокаты настояли на присутствии детей, чтобы судья увидел их и заранее прочувствовал ответственность за будущее решение. Пустая трата времени, с точки зрения Джейка, но слишком высоки ставки.

В тот момент в переполненном зале суда Джейк отчетливо почувствовал, что он один. Сидящий рядом Эмбург не желал сотрудничать, держался разве что корректно и хотел лишь одного: поскорее отделаться от всего этого. Позади, в нескольких дюймах за спиной, сидела Летти, человек, с которым, как ему казалось, он мог бы поговорить. Но ее зорко охраняла пара питбулей-адвокатов, ради наследства готовых к уличной драке без правил. И предполагалось, что с этими людьми он должен быть на одной стороне! А через проход собралась целая свора гиен, ждущих момента, чтобы наброситься на него и растерзать.

— Я прочел оба завещания, — сказал судья Этли. — Мы будем рассматривать последнее из них, от первого октября текущего года. Ходатайство о его открытии было зарегистрировано четвертого октября. Мистер Брайгенс, вам надлежит начать действия, предписанные законом: поместить уведомление для кредиторов, провести предварительную инвентаризацию имущества и так далее. Я хочу, чтобы это было сделано быстро. Мистер Эмбург, как я понимаю, вы желаете выйти из дела.

Эмбург медленно поднялся.

— Совершенно верно, судья. У меня духу на него не хватит. В качестве исполнителя я должен буду принять присягу и поклясться, что последнее завещание Сета Хаббарда имеет законную силу, но я не хочу давать такую клятву. Мне не нравится это завещание, и я не желаю принимать участие в его утверждении.

— Мистер Брайгенс?

Джейк встал рядом со своим уже почти экс-клиентом.

— Ваша честь, мистер Эмбург сам в прошлом адвокат и прекрасно знает процедуру. Я подготовлю судебное распоряжение, позволяющее ему отказаться от возложенной на него завещателем функции, и одновременно представлю список кандидатов для его замены.

— Пожалуйста, займитесь этим в первую очередь. Я хочу, чтобы эти формальности выполнялись параллельно с решением других вопросов. Независимо от судьбы рукописного или предыдущего завещаний мистера Хаббарда, его имущество нуждается в управлении. Полагаю, существует несколько сторон, которые собираются оспорить завещание, я прав?

Отряд адвокатов дружно встал, все энергично закивали, но судья Этли поднял руку.

— Благодарю вас. Пожалуйста, сядьте все. Мистер Эмбург, вы можете покинуть зал.

Поспешно выбираясь из-за стола, Эмбург скупо выдавил: «Благодарю» и устремился к выходу.

Судья поправил очки на носу и продолжил:

— Мы будем действовать следующим образом. Мистер Брайгенс, у вас десять дней на то, чтобы найти замену исполнителю завещания. Но, следуя желанию покойного, это не должен быть адвокат из данного округа. Как только замена будет найдена, вы вместе с исполнителем завещания начнете составлять опись имущества завещателя и всех его долгов и денежных обязательств. Я хочу видеть предварительный список как можно скорее. Тем временем остальные должны подать документы об опротестовании завещания. Как только все стороны законным образом оформят свой протест, мы снова встретимся и составим план слушаний по существу. Как вы знаете, каждая из сторон имеет право потребовать рассмотрения дела судом присяжных. Если вы примете такое решение, будьте любезны подать ходатайство своевременно, вместе с документами на опротестование. Процессы, связанные с оспариванием завещания, проходят в Миссисипи так же, как все прочие гражданские процессы, с соблюдением здешних правил предоставления доказательств и процессуальных норм. — Сняв очки, он покусал дужку, глядя на толпу адвокатов. — Поскольку нам предстоит вместе участвовать в процессе, говорю прямо сейчас: я не намерен председательствовать один против дюжины адвокатов, не могу даже представить себе такого кошмара и не желаю подвергать жюри, если это будет суд присяжных, подобному испытанию. Мы определим спорные вопросы, наметим процедуру и будем рассматривать дело в максимально эффективной форме. Есть вопросы?

Вопросов было множество, но впереди оставалась уйма времени, чтобы задать их. Неожиданно встал Букер Систранк и заявил раскатистым баритоном:

— Ваша честь, я не уверен, что это сейчас уместно, но хотел бы предложить в качестве замены исполнителя завещания мистеру Эмбургу мою клиентку Летти Лэнг. Я сверился с законами этого штата и не нашел там указаний на то, что в этой роли непременно должен выступать адвокат, или финансист, или еще кто-то в этом роде. Закон не требует также наличия специального образования или опыта, чтобы выступать в роли попечителя над наследственным имуществом в случае отсутствия завещания или исполнителя завещания в таком случае, как этот.

Систранк говорил медленно, аккуратно, с идеальной дикцией, и его слова гулко разносились по всему залу. Судья Этли и все адвокаты внимательно слушали и наблюдали.

То, что говорил Систранк, было правдой. Формально любой мог занять место Рассела Эмбурга: любой человек старше восемнадцати лет, находящийся в здравом уме. Даже преступники не составляли исключения. Тем не менее, учитывая размеры наследства и количество спорных вопросов, которые предстояло решить, здесь требовался более опытный и беспристрастный исполнитель. Мысль поручить управление двадцатимиллионным наследством Летти Лэнг, когда Систранк будет нашептывать решения ей на ухо, казалась дикой, во всяком случае, для белой части аудитории. Даже судья Этли замер в нерешительности на несколько секунд.

Но, как выяснилось, Систранк еще не закончил. Он выждал немного, давая всем возможность прочувствовать шок, и продолжил:

— Далее, ваша честь. Я знаю, практически все действия, касающиеся утверждения завещания, осуществляет адвокат по наследственным делам, разумеется, под надзором суда. По этой причине предлагаю, чтобы моя фирма была назначена консультантом по делу. Мы будем работать в тесном контакте с нашей клиенткой миз Летти Лэнг и неукоснительно следовать предписаниям мистера Хаббарда. При необходимости — советоваться с мистером Брайгенсом, блестящим молодым юристом, облеченным полномочиями, но бо́льшую часть неподъемной работы проделаем я и мои сотрудники.

На этом миссия Букера Систранка была завершена. Отныне война четко определилась как война черных против белых.

Гершел, Рамона и все члены их семей обратили взгляды, исполненные ненависти, на черную половину зала, та с готовностью ответила им тем же. Их девочка, Летти, была избрана для того, чтобы получить деньги, и они присутствовали здесь, чтобы бороться за ее права. Но принадлежали-то деньги Хаббардам, и те считали, что Сет просто сошел с ума.

Огорошенный, Джейк метнул свирепый взгляд через плечо, но Систранк его проигнорировал. Первой реакцией Джейка было: что за глупость! Преимущественно белый округ означает преимущественно белое жюри. Мемфис, где Систранк умело проводил своих людей в федеральные жюри присяжных и выигрывал невероятные вердикты, далеко. Мемфис — это вообще другой мир.

Посадите девять или десять белых из округа Форд в ложу присяжных, заставьте их в течение недели выдерживать Букера Систранка, и миз Летти Лэнг выйдет из зала суда ни с чем.

Орда белых адвокатов была так же ошеломлена, как и Джейк, но Уэйд Ланье быстро сообразил, что это — шанс. Вскочив на ноги, он выпалил:

— У нас возражений нет, ваша честь.

— У вас прежде всего нет права иметь или не иметь возражений против чего бы то ни было, — тут же остудил его судья Этли.

Джейк по некотором размышлении решил: ну и прекрасно, пусть меня выкинут из дела. С этой сворой хищников все равно ничего не выйдет. Жизнь слишком коротка, чтобы потратить целый год, увертываясь от пуль в межрасовой войне.

— Что-нибудь еще, мистер Систранк? — спросил судья.

— Пока нет, ваша честь. — Систранк обернулся и самодовольно посмотрел на Симеона и его родню. Он только что доказал твердость характера. Он бесстрашен, его нельзя запугать, и он готов к уличной драке. Они наняли правильного адвоката. Прежде чем сесть, он метнул в Гершела Хаббарда взгляд, который словно бы говорил: «Игра продолжается, старичок».

Судья Этли спокойно произнес:

— Вам следует продолжить изучение законов нашего штата, мистер Систранк. Наше наследственное право прежде всего учитывает желания завещателя. Мистер Хаббард недвусмысленно заявил, что вручает судьбу своего завещания совершенно определенному адвокату. В этом отношении нет сомнений. Если у вас в дальнейшем возникнут еще какие-нибудь предложения, они должны быть поданы в соответствии с законной процедурой, то есть когда у вас будет ассоциированный адвокат, признанный этим судом, и в подобающее время.

Джейк перевел дыхание, хотя все еще находился под впечатлением от наглости Систранка. И его алчности. Несомненно, Систранк заставил Летти подписать ту или иную форму соглашения, по которому ему причиталась доля от всего, что она получит. Большинство адвокатов, нанимаемых наследниками, берут в оплату своих услуг треть наследства, сорок процентов — за получение нужного вердикта присяжных и половину, если выигрывают дело после апелляции. Такой тип, как Систранк, имея длинный список выигранных дел, безусловно, помещал себя на самый верх такой шкалы. А если этого ему казалось мало, вонзал лопату в другую кучу денег и опустошал ее за счет почасовой оплаты в качестве адвоката по утверждению наследства.

Судья Этли счел заседание оконченным.

— Следующий раз встречаемся через тридцать дней. Объявляется перерыв. — Он стукнул молоточком по столу.

Адвокаты Летти моментально взяли ее в кольцо и, быстро проведя через воротца барьера, увлекли к первому ряду зрителей, где женщину окружили члены семьи. Они принялись похлопывать ее по плечу, гладить и подбадривать. Систранка поздравляли и восхищались смелостью его позиции и высказываний, в то время как Кендрик Бост не снимал руки с плеча Летти, что-то мрачно шепчущей родным. Ее мать Сайпрес, сидя в инвалидном кресле, вытирала мокрые от слез щеки: через какие тяготы предстояло пройти семье!

Джейк не имел настроения с кем-то болтать, да никто и не пытался втянуть его в разговор. Остальные адвокаты, собирая бумаги и запихивая их обратно в портфели, беседовали между собой, разбившись на маленькие группы, они собирались уходить. Наследники Сета Хаббарда, сбившись в кучку, старались не смотреть на черных, открывших охоту на их деньги.

Джейк незаметно выскользнул через боковую дверь и уже направлялся к черному ходу, когда мистер Пит, старейший судебный пристав, окликнул его:

— Эй, Джейк, тебя хочет видеть судья Этли.

В маленькой тесной комнате, где адвокаты собирались, чтобы выпить кофе, а судьи устраивали совещания не под протокол, судья Этли снимал мантию.

— Закройте дверь, — велел он Джейку, когда тот вошел.

Судья не был ни хорошим рассказчиком, ни любителем поучительных юридических историй, ни записным балагуром. В его речах было мало лишнего, и редко проскальзывал юмор, но будучи главным судьей, он всегда имел аудиторию, готовую смеяться над чем угодно.

— Садитесь, Джейк, — пригласил он, и они устроились за маленьким письменным столом друг против друга. — Редкостный осел, — вздохнул судья. — Может, в Мемфисе такие штучки и проходят, но не здесь.

— Я до сих пор не могу в себя прийти.

— Вы знаете Квинса Ланди, адвоката из Смитфилда?

— Слышал о нем.

— Довольно старый, может, уже и работает неполный день. Он сто лет занимается только утверждением завещаний и ничем больше, поэтому прекрасно знает все тонкости дела и несгибаем, как скала. Мой старинный друг. Составьте ходатайство о замене исполнителя, включите в него Квинса и еще двоих — сами подыщите, а я назначу Квинса. Вы с ним поладите. Что касается вас, то вы на борту до самого конца. Какова ваша почасовая ставка?

— У меня ее нет, судья. Мои клиенты работают за десять долларов в час, и то если повезет. Они не могут позволить себе платить адвокату сотню.

— Думаю, полторы, по сегодняшним расценкам, справедливая ставка. Вы согласны?

— Полторы? Звучит прекрасно, судья.

— Хорошо. Значит, вы на почасовой оплате со ставкой полторы сотни в час. Надеюсь, время у вас есть.

— О да.

— Отлично. Потому что это завещание в ближайшем будущем будет поглощать всю вашу жизнь. Станете каждые два месяца подавать прошение об адвокатском гонораре. А я прослежу, чтобы вам его исправно выплачивали.

— Спасибо, судья.

— Ходит множество слухов насчет размера наследства. Вы знаете, какие из них соответствуют действительности?

— Рассел Эмбург говорит, оно составляет минимум двадцать миллионов, причем бо́льшая часть переведена в деньги. Спрятано где-то за пределами штата. Иначе уже каждый житель Клэнтона знал бы все точно.

— Чтобы защитить его, мы должны действовать быстро. Я подпишу приказ, передающий в ваше распоряжение все финансовые документы мистера Хаббарда. Как только Квинс Ланди займет место в команде, можете начинать копать.

— Да, сэр.

Судья Этли отпил большой глоток кофе из бумажного стаканчика и устремил взгляд через грязное окно на другую сторону лужайки перед зданием суда.

— Мне почти жалко эту бедную женщину, — вздохнул судья. — Она ничего теперь не контролирует, ее окружают люди, почуявшие запах денег. Когда Систранк доведет дело до конца, у нее не останется ни цента.

— А если жюри вынесет вердикт в ее пользу?

— А вы будете требовать суда присяжных, Джейк?

— Еще не знаю. Как вы думаете, сто́ит? — не подумав, спросил Джейк.

Он уже приготовился получить выговор за неправомочный вопрос, но вместо этого судья Этли, продолжая смотреть куда-то вдаль, хитро ухмыльнулся.

— Я бы предпочел иметь жюри, Джейк, — заявил он. — Не в моих правилах увиливать от жестких решений — это часть моей профессии. Но в таком деле, как это, лучше, чтобы на раскаленной скамейке вместо меня сидели двенадцать добропорядочных, заслуживающих доверия граждан. Для разнообразия мне бы это понравилось. — Ухмылка превратилась в добродушную улыбку.

— Могу вас понять, — согласился Джейк. — Ходатайство я составлю.

— Да, составьте. И еще, Джейк. Вокруг этого дела крутится куча адвокатов, мало кому из них я доверяю. Пожалуйста, без колебаний заходите на чашечку кофе, если будут вопросы, которые потребуют обсуждения. Уверен, вы понимаете важность дела. В наших краях не водится больших денег и никогда не водилось. И вдруг настоящая золотая жила! И куча народу, желающего урвать от нее свой кусочек. Вы — нет. Я — нет. Но кроме нас есть много других. Очень важно, чтобы мы с вами оставались на одной стороне.

Впервые за несколько последних часов у Джейка расслабились мышцы, и он вздохнул глубоко и свободно.

— Согласен, судья. И спасибо.

— Увидимся.

В выпуске «Форд каунти таймс» от среды, двенадцатого октября, Думас Ли получил первую полосу. Состоявшиеся накануне предварительные слушания стали единственной новостью в о́круге. Броский заголовок гласил: «Линии фронта на карте наследства Хаббарда обозначены», и Думас начинал первый абзац информационной статьи в своей лучшей бульварной манере: «Полный зал наследников и их жадных адвокатов, изготовившихся к бою, предстал вчера перед главным судьей Рубеном Этли, и были произведены первые залпы в обещающем стать эпическим сражении за наследство Сета Хаббарда, повесившегося 2 октября».

Фотограф поработал на совесть. В центре полосы располагался снимок, на котором Летти Лэнг направлялась в здание суда, с двух сторон поддерживаемая под руки Букером Систранком и Кендриком Бостом, словно была инвалидом. Под фотографией стояла подпись: «Сорокасемилетняя Летти Лэнг из Бокс-Хилла, бывшая домоправительница и предполагаемая наследница Сета Хаббарда согласно его последнему, подозрительному рукописному завещанию, в сопровождении двух адвокатов из Мемфиса». Рядом были помещены два маленьких, сделанных где-то поблизости от суда скрытой камерой снимка Гершела и Рамоны.

Джейк прочел газету рано утром, сидя за столом у себя в конторе. Попивая кофе, он каждое слово перечитывал дважды в поисках ошибок и, к своему великому удивлению, обнаружил, что Думас для разнообразия все изложил верно. Однако ему очень не понравилось слово «подозрительное».

Любой зарегистрированный избиратель округа был потенциальным присяжным. Большинство из них либо сами прочтут газету, либо услышат разговоры о статье, а Думас с порога объявлял завещание подозрительным. Злобные, самодовольно ухмыляющиеся физиономии мемфисских самозванцев, франтов-адвокатов, тоже не поднимали настроения. Глядя на фотографии, Джейк пытался представить жюри, состоящее из девяти белых и троих черных присяжных, которые в атмосфере, где речь идет о двадцати миллионах, стараются найти в себе сочувствие к Летти. Едва ли они его отыщут.

После недели, проведенной в зале суда с Букером Систранком, у них не останется сомнений в его намерениях, и они признают завещание не имеющим юридической силы. Вероятно, присяжные преисполнятся неприязни к Гершелу и Рамоне, но эти по крайней мере белые, и ими не будет предводительствовать темная личность с замашками телепроповедника.

Джейк напомнил себе, что в данный момент они с адвокатами Летти представляют одну команду, во всяком случае, принадлежат к одной половине зала. Он дал себе торжественное обещание бросить это дело, если судья Этли оставит Систранка в игре.

Что ж, придется навязывать свои услуги людям, пострадавшим от несчастных случаев. Но даже это лучше, чем безжалостный процесс, в котором он обречен потерпеть поражение. Да, ему нужен гонорар, но не ценой таких неприятностей.

Внизу послышался шум, потом на лестнице зазвучали шаги. Их ритм и производимый грохот позволяли безошибочно угадать: по старым деревянным ступеням к Джейку в кабинет взбирается Гарри Рекс. Его шаги были медленными, тяжелыми. Он, казалось, старался разломить доску пополам, от топота содрогалась вся конструкция.

За Гарри Рексом, пытаясь остановить его, бежала Рокси. При весе почти в триста фунтов и прискорбно плохой физической форме он тяжело задыхался. Распахнув дверь в кабинет Джейка с дружелюбным приветствием: «Эта чертова баба сошла с ума», он швырнул газету Джейку на стол.

— Доброе утро, Гарри Рекс, — произнес Джейк, наблюдая, как друг, рухнув в кресло, старается восстановить дыхание: каждый новый вдох звучал чуть тише предыдущего, а каждый выдох свидетельствовал о том, что остановка сердца пока откладывается.

— Она всех так отшивает? — спросил Гарри.

— Боюсь, выглядит именно так. Хотите кофе?

— А «Бад лайт» есть?

— В девять часов утра?

— Ну и что? Я сегодня в суд не собираюсь, а в свои выходные начинаю пораньше.

— Вам не кажется, что вы многовато пьете?

— Нет, конечно, черт возьми. С такими клиентами, как у меня, я еще недостаточно пью. Вы, кстати, тоже.

— Я не держу в конторе пиво. И дома не держу.

— Ну и жизнь у вас! — Гарри Рекс вдруг наклонился вперед, схватил газету, поднял ее над головой и указал на фотографию Летти. — Вот скажите мне, Джейк, что подумает среднестатистический белый житель округа, увидев такую фотографию? Черная экономка, недурная на вид, каким-то образом втерлась в завещание старика, а теперь наняла ушлых адвокатов африканцев из большого города, чтобы они приехали сюда и огребли деньги. Как вам такие разговорчики в кофейне за чашкой кофе?

— Думаю, вы сами знаете ответ.

— Она что, тупая?

— Нет, но на нее насели. У Симеона родня в Мемфисе, она-то их и свела. Сама Летти понятия не имеет, что делает, а советчики у нее плохие.

— Вы на ее стороне, Джейк. Разве вы не можете с ней поговорить? — Он бросил газету обратно на стол.

— Нет. Думал, могу, пока она не наняла Систранка. Вчера пытался побеседовать с ней в суде, но они стерегут ее как цепные псы. С детьми Хаббарда тоже пытался поговорить, но они, мягко выражаясь, не проявили дружелюбия.

— Вы теперь очень популярны, Джейк.

— Вчера я себя популярным не чувствовал. Но судья Этли мне благоволит.

— Я слышал, Систранк не произвел на него впечатления.

— Не произвел. И на жюри не произведет.

— Вы собираетесь требовать суда присяжных?

— Да. Его честь тоже так хочет, но узнали вы это не от меня.

— Конечно, не от вас. Вам нужно найти способ добраться до нее. Систранк настроит против себя всех в этом штате, и она останется на бобах.

— Вы так думаете?

— Черт возьми, да! Это деньги Сета. Пожелай он оставить их коммунистической партии — его дело. Он заработал их сам и, будь я проклят, имеет полное право отдать кому захочет. Подождите, вот столкнетесь в деле с его детишками, с этой парой мешков с дерьмом — сами поймете, почему Сет предпочел оставить деньги кому-то другому.

— Я думал, вы ненавидели Сета.

— Ненавидел. Десять лет назад. Я всегда ненавидел тех, кто на другой стороне. Именно это меня раззадоривало. Но в конце концов все прошло. Люблю я его или ненавижу, он перед смертью написал завещание, и закон велит это завещание исполнить, если оно в самом деле юридически правомочно.

— А оно правомочно?

— Ну, это уж как жюри решит. При этом атаковать его будут со всех сторон.

— Как бы вы атаковали такое завещание?

Гарри Рекс откинулся на спинку кресла и скрестил ноги.

— Я думал об этом. Во-первых, нанял бы экспертов, каких-нибудь лекарей, которые подтвердили бы, что Сет находился под действием болеутоляющих, что его организм был разрушен раком легких и что из-за химии, облучения и медикаментов, которыми был напичкан до отказа в последний год, он не мог здраво мыслить. Он испытывал чудовищные боли — я бы нанял еще одного эксперта, который описал бы, как боль влияет на мыслительный процесс. Не знаю, где искать таких экспертов, но, черт подери, всегда можно найти того, кто скажет все, что нужно. Не забывайте, Джейк: не каждый среднестатистический присяжный в этом округе закончил даже среднюю школу, они совсем неискушенные. Стоит нанять одного хитроумного эксперта — лучше, конечно, целую команду, — и он с легкостью запудрит мозги всему жюри. Да что там, я сам могу заставить их поверить, что Сет Хаббард был пускающим слюни идиотом, когда совал голову в петлю. Кто станет вешаться, не будучи сумасшедшим?

— На этот вопрос я не могу ответить.

— Второе. Сет был охоч до женского пола, не мог держать ширинку на застежке. Не знаю, преступал ли он когда-нибудь расовые границы, но это не исключено. Так вот, стоит посеять среди белых присяжных хотя бы малейшее подозрение, что домоправительница не только готовила ему еду и крахмалила сорочки, и их враждебное отношение к ней обеспечено.

— Они не могут вытащить на свет божий интимную жизнь покойника.

— Это правда. Но они могут покопаться в интимной жизни Летти, что-то придумать, выстроить догадки, какие-то моменты раздуть и дать волю языкам. Если она окажется на свидетельском месте, а это неизбежно, то станет легкой добычей.

— Ей придется давать показания.

— Конечно, придется. И здесь таится ловушка, Джейк. Не важно, кто и что скажет в суде. Правда заключается в том, что, если Букер Систранк станет молоть языком и вертеть своей черной задницей перед белым жюри, ваши шансы равны нулю.

— Не уверен, что меня это так уж волнует.

— Придется поволноваться. Это ваша работа, Джейк. И это Большой процесс. И жирный гонорар. Вы теперь на почасовой оплате, причем вам будут исправно платить, это большая редкость в наше время. По окончании суда в любом случае начнутся апелляции, потом апелляции на апелляции, вы заработаете в ближайшие три года с полмиллиона. Сколько УАНСов[6] вам понадобится, чтобы скопить такие деньги?

— О гонораре я не думал.

— А любому охотнику за пострадавшими от несчастных случаев приходится думать. Гонорар будет щедрым. Для такого адвоката, как вы, — настоящая удача, манна небесная. Но вы должны победить, Джейк. А чтобы победить, вам нужно избавиться от Систранка.

— Как?

— Об этом я тоже думаю. Дайте мне время. К сожалению, некоторый урон уже нанесен этой чертовой фотографией в газете, и, можете не сомневаться, Дубас подложит новую свинью после очередных слушаний. Нам необходимо всеми правдами и неправдами избавиться от Систранка как можно скорее.

«Знаменательно, что Гарри Рекс сказал «нам», — отметил Джейк.

Более верного сторонника, другого человека, с которым он не побоялся бы пойти в разведку, Джейк не знал. Не знал он и другого юриста с умом, столь же хитрым и изобретательным.

— Дайте мне день-два, — сказал Гарри Рекс, с трудом вставая. — Мне нужно выпить пива.

Компания «Берринг Ламбер» представляла собой мешанину разнокалиберных металлических сооружений, обнесенных металлическим забором восемь футов высотой. Чуть приоткрытые ворота словно говорили, что посетителей здесь не слишком жалуют.

Все это хозяйство находилось менее чем в миле от границы округа Тайлер, в конце длинной асфальтированной подъездной аллеи, и с автострады 21 видно не было. Сразу за главными воротами слева громоздились административные здания, а справа на многие акры простирались штабеля необработанного строевого леса.

Прямо впереди виднелись ряды почти примыкающих друг к другу строений, где очищали, измеряли, распиливали и обрабатывали древесину твердых пород, прежде чем отправить ее на склады. Автомобильная стоянка, расположившаяся справа, была уставлена потрепанными грузовиками-пикапами, свидетельствующими о том, что бизнес процветает. У людей есть работа, которую в здешних краях всегда было трудно найти.

Как стало известно Джейку, Сет Хаббард потерял лесопилку в результате второго развода, однако несколько лет спустя вернул ее. Гарри Рекс организовал ее принудительную продажу за двести тысяч долларов, которые, разумеется, достались его клиентке. Сет, соблюдя приличия, терпеливо выждал, отсиживаясь в засаде, падения цен и, прижав отчаявшегося владельца, вынудил скоропалительно и задешево продать ее.

Никто не знал, откуда взялось в названии имя Берринг. Как удалось выяснить Джейку, Сет брал имена с потолка и вставлял их в названия своих корпораций. Когда он владел этой компанией первый раз, она называлась «Пальмира Ламбер». Второй раз, чтобы запутать любого, кто мог следить за его собственностью, он выбрал фамилию Берринг.

«Берринг» был его «домашним» офисом, хотя в разное время в разных местах у него имелись и другие. После того как у Сета обнаружили рак и он продал практически все свое имущество, именно здесь Хаббард собрал всю свою бухгалтерию и стал проводить в «Берринге» больше времени.

На следующий день после его смерти шериф Оззи Уоллс заехал сюда и дружески побеседовал со служащими конторы. Он убедительно просил их ничего не трогать. Скоро сюда должны были добраться адвокаты, и это сильно усложнило бы дело.

Джейк дважды беседовал по телефону с Арлин Троттер, секретаршей и офис-менеджером Сета. Она была весьма приветлива, хотя, разумеется, не горела желанием помогать. В пятницу, почти через две недели после самоубийства Сета, Джейк вошел в приемную, в центре которой стоял письменный стол. За ним сидела сильно накрашенная молодая дама в обтягивающем свитере, с копной вьющихся черных волос и видом, безошибочно свидетельствующим о том, что она — тертый калачик.

На медной пластинке значилось только ее имя — Камила. Приглядевшись, Джейк решил, что экзотическое имя ей очень подходит. Она одарила его благопристойной улыбкой, и Джейку вспомнилось замечание Гарри Рекса о том, что Сет не мог «держать ширинку на застежке».

Он представился. Камила не встала, но тепло пожала ему руку.

— Арлин ждет вас, — проворковала она, нажимая кнопку на интеркоме.

— Примите мои соболезнования в связи с кончиной вашего босса, — сказал Джейк.

Судя по всему, Камилы не было на похоронах — такое лицо и такую фигуру он бы не забыл.

— Спасибо. Это очень печально, — ответила секретарша.

— Вы давно здесь работаете?

— Два года. Сет был милым человеком и хорошим руководителем.

— Я не имел удовольствия быть знакомым с ним лично.

Из коридора появилась Арлин и протянула ему руку. Ей было около пятидесяти — маленькая совершенно седая женщина, склонная к полноте, но явно борющаяся с этой предрасположенностью. Ее однотонный брючный костюм вышел из моды лет десять назад.

По дороге в глубину конторы через лабиринт внутренних помещений они непринужденно болтали.

— Вот его кабинет, — произнесла, наконец, Арлин, указывая на закрытую дверь. Ее стол располагался рядом с дверью, буквально охраняя ее. — А все его бумаги находятся там, — добавила она, жестом показав на другую дверь. — Мы ничего не трогали. Вечером того дня, когда он умер, мне позвонил Рассел Эмбург и велел оставить все как есть. А на следующий день приехал шериф и сказал то же самое. Здесь все было тихо. — Ее голос дрогнул.

— Мне очень жаль, — вставил Джейк.

— Наверняка вы найдете его бухгалтерские книги в идеальном состоянии. Сет тщательно вел записи и, по мере того как болезнь усугублялась, все больше времени тратил на приведение дел в порядок.

— Когда вы видели его в последний раз?

— В пятницу перед его кончиной. Он неважно себя чувствовал и уехал около трех часов. Сказал, нужно отдохнуть. Я слышала, свое последнее завещание он написал именно здесь. Это действительно так?

— Похоже, да. Вам об этом что-нибудь известно?

Она помолчала несколько секунд — судя по всему, не могла или не хотела ответить на вопрос.

— Мистер Брайгенс, могу я задать вам вопрос? — наконец решилась Арлин.

— Конечно.

— На чьей вы стороне? Можем мы положиться на вас или нам следует обзавестись собственными адвокатами?

— Полагаю, увеличение количества адвокатов в деле — не лучшая идея. Я — поверенный по делам наследства, назначенный самим мистером Хаббардом. Мне поручил мистер Хаббард позаботиться о том, чтобы его последнее — рукописное — завещание было исполнено со всем уважением.

— И это то самое завещание, по которому он все оставил своей служанке?

— В основном да.

— Хорошо. А какова наша роль?

— У вас нет самостоятельной роли, если говорить об исполнении завещания. Вас могут вызвать в качестве свидетелей, если завещание будет опротестовано членами семьи.

— То есть выступать в ходе процесса в зале суда? — Она попятилась, словно в испуге.

— Не исключено. Но сейчас об этом говорить слишком рано. Сколько человек работало здесь с Сетом постоянно?

Арлин скрестила руки на груди и, присев на край стола, задумалась.

— Я, Камила и Дьюэйн. Кажется, все. Есть еще несколько служащих в дальнем крыле здания, но они редко соприкасались с Сетом. Честно говоря, мы тоже нечасто его видели до прошлого года, когда он заболел. Сет предпочитал бывать в разъездах — инспектировал свои предприятия, склады, заключал сделки, часто летал в Мексику открывать очередную мебельную фабрику. Он не любил сидеть дома.

— Кто держал с ним связь?

— Это была моя обязанность. Мы каждый день созванивались. Иногда я организовывала его поездки, но обычно он предпочитал делать это сам. Сет был не из тех, кто раздает поручения. Все личные счета оплачивал сам, сам выписывал все чеки, сверял счета, знал, куда уходит каждый цент. Его финансовый аналитик — какой-то специалист из Тьюпело…

— Я уже с ним разговаривал.

— У него там целые ящики бухгалтерской отчетности.

— Мне бы хотелось попозже, если можно, поговорить с вами, с Камилой и Дьюэйном.

— Разумеется. Мы все здесь.

В комнате не было окна, а освещалась она скудно. Старый письменный стол с креслом указывали на то, что когда-то, но уже давно, она использовалась в качестве кабинета. Все покрывал толстый слой пыли.

Одну стену закрывали высокие черные металлические стеллажи для папок. На другой не было ничего, кроме висящего на гвозде кенуортовского[7] календаря за 1987 год. На столе возвышались четыре внушительных каталожных ящика, с них-то Джейк и начал. Стараясь не нарушить порядок расположения документов, он перебрал папки в первом ящике, не углубляясь в их содержание, — это он отложил на потом.

Табличка на этом первом ящике извещала: «Недвижимое имущество», и он был забит актами, погашенными закладными, оценочными ведомостями, налоговыми уведомлениями, документами о налоговом обложении, оплаченными счет-фактурами от подрядчиков, копиями чеков, выписанных Сетом, и письменными отчетами адвокатов о сделках по продаже недвижимости. Имелись здесь и свидетельства на владение недвижимостью: дом на Симпсон-роуд; коттедж неподалеку от Буна, в Северной Каролине; кооперативная квартира в многоэтажном доме в пригороде Дестина, Флорида, и несколько земельных площадей, на первый взгляд представляющих собой необработанные участки.

Второй ящик был озаглавлен «Контракты по древесине», третий — «Банк — маклерство», он вызвал повышенный интерес Джейка. Портфель фирмы «Меррилл Линч» с офисом в Атланте представлял сальдо почти в семь миллионов долларов. Стоимость ценных бумаг в цюрихском UBS-банке превышала три миллиона. На счету в отделении Канадского королевского банка на острове Большой Кайман числилось шесть с половиной миллионов. Но все эти три экзотические и стимулирующие воображение счета были закрыты в конце сентября.

Джейк углубился в документы и, придерживаясь следов, заботливо оставленных Сетом, вскоре обнаружил деньги, вложенные в бирмингемский банк под шесть процентов годовых — двадцать миллионов двести тысяч долларов.

От увиденных цифр у него слегка закружилась голова. Для провинциального адвоката, живущего в съемном доме и имеющего машину, наездившую почти двести тысяч миль, сцена была почти нереальной. Джейк в пыльной, полутемной кладовке сборного офисного дома глухой лесопилки на задворках сельского Миссисипи копается в ящиках, содержащих документы, эквивалентные сумме, неизмеримо превосходящей доход любого адвоката округа Форд, который тот способен получить за всю свою жизнь.

Его стал разбирать смех. Деньги оказались реальными! Джейк в изумлении покачал головой, и его охватило восхищение мистером Сетом Хаббардом.

Кто-то тихо постучал в дверь, и Джейк чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он закрыл ящик, отворил дверь и вышел наружу.

— Мистер Брайгенс, это Дьюэйн Сквайр, — представила Арлин стоящего рядом с ней мужчину. — Официально его должность называется «вице-президент», но на самом деле он лишь делает то, что я ему говорю. — Арлин, впервые за время их знакомства изобразила улыбку.

Джейк и Дьюэйн обменялись нервным рукопожатием под пристальным взглядом фигуристой Камилы. Трое сотрудников Сета неотрывно смотрели на него, явно желая обсудить что-то важное. Дьюэйн оказался жилистым дылдой, который, как вскоре выяснилось, беспрерывно курил «Кулз», ничуть не заботясь о том, куда идет дым.

— Могли бы мы с вами поговорить? — спросила Арлин, безусловный лидер этой маленькой команды.

Дьюэйн дрожащей, как у паралитика, рукой сунул в рот очередную сигарету и прикурил. Поговорить, не просто поболтать о погоде, стало быть, разговор предстоял серьезный.

— Конечно, — ответил Джейк. — О чем?

— Вам знаком этот человек? — Арлин резко протянула ему визитку.

Джейк прочел: «Рид Макси, адвокат, поверенный в суде, Джексон, Миссисипи».

— Нет, — ответил он. — Никогда о нем не слышал. А что?

— Он приезжал в прошлый вторник. Сказал, что работает по наследству мистера Хаббарда и что суд принял к рассмотрению рукописное завещание, которое вы зарегистрировали, или как там это называется. Сказал, завещание, вероятно, не будет иметь юридической силы, поскольку Сет, очевидно, находился под действием медикаментов и был не в себе, когда замышлял самоубийство и в то же время писал завещание. Сказал, мы трое будем ключевыми свидетелями, потому что видели Сета в пятницу перед самоубийством и должны будем дать показания о том, насколько он был одурманен лекарствами. И еще, что в подлинном завещании, том, что составлено настоящими адвокатами, мы упомянуты как друзья, соратники и нам кое-что причитается. Поэтому, как он заявил, в наших интересах сказать правду, то есть что Сет был вне… как же звучит термин, который он употребил?..

— Вне завещательной правоспособности, — подсказал Дьюэйн из облака ментолового дыма.

— Да, точно: вне завещательной правоспособности. Он произнес это так, словно подразумевал, что Сет был сумасшедшим.

Джейку стоило немалых усилий сохранить спокойный вид и не выдать изумления. Его первой реакцией был гнев — как посмел какой-то другой адвокат вмешаться в его дело, наврать с три короба и пытаться подкупить свидетелей! Этим он совершил столько нарушений профессиональной этики, что Джейк не мог бы даже сразу перечислить их все. Однако, немного поостыв, он сообразил: этот «поверенный» наверняка мошенник и самозванец. Никто из реальных коллег Джейка на такое бы не пошел.

— Что ж… — Джейк постарался сохранить самообладание. — Я поговорю с этим адвокатом и скажу, чтобы держался подальше.

— А что написано в другом, настоящем завещании? — поинтересовался Дьюэйн.

— Я его не видел. Оно было составлено адвокатами из Тьюпело, которые не обязаны его обнародовать.

— Как вы думаете, мы в нем действительно упомянуты? — спросила Камила без малейшего смущения.

— Не знаю.

— А мы можем это узнать? — не унималась она.

— Сомневаюсь.

Джейку хотелось спросить, повлияет ли подобное знание на правдивость их показаний, но он решил, что говорить пока следует как можно меньше.

— Он задавал кучу вопросов о Сете и о том, как он вел себя в ту пятницу, — сообщила Арлин. — Хотел знать, как он себя чувствовал, и все о лекарствах, которые принимал.

— И что вы ему сказали?

— Немного. Честно признаться, он был не из тех людей, с которыми хочется откровенничать. У него глаза бегали и…

— Эдакий завзятый краснобай, — вставил Дьюэйн. — Слишком болтливый. Временами я не мог даже понять, что он несет, и только удивлялся: неужели этот тип действительно адвокат? Не хотел бы я, чтобы такой представлял меня в суде, перед присяжными.

— И весьма напористый, — подхватила Камила. — Он почти требовал, чтобы мы говорили вполне определенные вещи. То есть чтобы сказали, что Сет был психически неуравновешен из-за лекарств.

— А в какой-то момент, — продолжил Дьюэйн, выпустив дым через ноздри, — он водрузил свой портфель на стол Арлин как-то странно, стоймя, но не сделал даже попытки открыть его. Думаю, хотел записать наш разговор на пленку. У него там наверняка был диктофон.

— Да, он не слишком располагал к себе, — согласилась Арлин. — То есть сначала-то мы ему поверили. Ну, знаете… приходит человек в прекрасном темном костюме, говорит, что он адвокат, вручает визитку, судя по всему, много знает о Сете Хаббарде и его бизнесе… Он настаивал, чтобы говорить с нами всеми вместе, и мы не нашли причины отказаться. Поэтому и побеседовали с ним. Говорил главным образом он, мы в основном слушали.

— Как он выглядел? — спросил Джейк. — Возраст, рост, комплекция и так далее.

Троица неуверенно переглянулась, видимо, подозревая, что единства в их описаниях не будет.

— Возраст? — повторила Арлин. — Я бы сказала, лет сорок.

Дьюэйн кивнул, а Камила добавила:

— Да, может, сорок пять. Рост — футов шесть, плотный, на мой взгляд, в нем фунтов двести.

— Минимум двести, — добавил Дьюэйн. — Темные волосы, почти черные, густые и какие-то взъерошенные…

— Да, постричься ему явно не помешало, — согласилась Арлин. — Густые усы и бачки. Без очков.

— Он курил «Кэмел», — вспомнил Дьюэйн. — С фильтром.

— Я постараюсь его найти и все выяснить, — кивнул Джейк, хотя уже почти уверился, что адвоката Рида Макси не существует. Даже самый тупоголовый юрист понял бы, что подобный визит будет стоить ему больших неприятностей и расследования комиссией по профессиональной этике. Как пить дать.

— Следует ли нам поговорить с адвокатом? — спросила Камила. — Хочу сказать, мы ни с чем подобным прежде не сталкивались, и нам немного боязно.

— Пока не стоит, — ответил Джейк.

Он собирался провести беседу с каждым из них в отдельности и выслушать их истории. При общем разговоре все так или иначе оказывают влияние друг на друга.

— Позднее — может быть, — добавил он. — Но не сейчас.

— А что будет с лесопилкой? — Дьюэйн шумно втянул в себя дым.

Джейк подошел к окну и резко распахнул его — в комнате уже нечем было дышать.

— Почему ты не можешь выйти покурить на улицу? — сердито шикнула на вице-президента Камила.

Не приходилось сомневаться, что тема курения — извечный камень преткновения. Их босс умирал от рака легких, и весь его офис пропах табачным дымом. Неудивительно, что курение здесь не возбранялось.

Вернувшись на прежнее место, Джейк обратился ко всем троим:

— В своем завещании мистер Хаббард оставил своему душеприказчику распоряжение продать все имущество за приемлемую цену и обратить в деньги. Это предприятие будет продолжать работать, пока кто-нибудь его не купит.

— И когда это случится? — поинтересовалась Арлин.

— Как только поступит подходящее предложение. Может, завтра, а может через два года. Но даже если тяжба о наследстве растянется надолго, имущество мистера Хаббарда останется под защитой суда. Уверен, по округе уже прошел слух, что это предприятие будет выставлено на аукцион. Мы можем получить предложение в ближайшее время. Но до тех пор ничего не меняется. При условии, разумеется, что служащие сумеют и дальше обеспечить функционирование производства.

— Дьюэйн обеспечивает его уже пять лет, — любезно пояснила Арлин.

— Справимся, — подтвердил Дьюэйн.

— Хорошо. Если больше вопросов нет, я вернусь к документам, — сказал Джейк.

Троица поблагодарила его и удалилась.

Через полчаса Джейк подошел к Арлин, рассеянно перебиравшей бумаги у себя за столом.

— Я бы хотел осмотреть его кабинет.

— Он не заперт.

Она махнула рукой, потом встала и открыла дверь.

В одном конце длинной узкой комнаты стояли письменный стол и несколько стульев, в другом — дешевый стол для совещаний. Неудивительно, что все вокруг было деревянным: мягкого оттенка сосновые стены и пол, затертый, впрочем, до бронзового цвета; более темные дубовые книжные полки вдоль стен, многие из них пустовали. Никаких личных принадлежностей, никаких дипломов, потому что у Сета их не было. Никаких клубных наград, фотографий в обнимку с политиками, вообще нигде ни одного фото. Стол, видимо, сделанный на заказ, с ящиками и откидной крышкой, был абсолютно пуст, если не считать стопки бумаги и трех пустых пепельниц.

С одной стороны, это было именно то, чего ожидаешь от деревенского парня, которому на склоне лет удалось кое-что скопить. С другой — было трудно поверить, что человек, стоивший двадцать миллионов, не мог оборудовать кабинет получше.

— Скромно и аккуратно, — произнес Джейк, обращаясь, скорее, к самому себе.

— Сет любил порядок, — подтвердила Арлин.

Они прошли в дальний конец комнаты. Джейк выдвинул стул из-за стола для совещаний.

— У вас есть минутка? — поинтересовался он.

Арлин села, будто с нетерпением ждала разговора. Джейк подвинул к себе телефон.

— Давайте позвоним этому Риду Макси, если не возражаете.

— Давайте. Как скажете. Вы — адвокат.

Джейк набрал номер, напечатанный на визитке, и, к своему величайшему удивлению, услышал, как секретарша на другом конце провода произнесла название крупной и хорошо известной джексонской юридической фирмы. Джейк попросил соединить его с мистером Ридом Макси, который, судя по тому, что секретарша попросила минутку подождать, действительно работал в этой фирме.

В последнее время Летти спала по ночам урывками, поскольку все больше жизненного пространства уступала семье. Симеон уже неделю не покидал дом и занимал половину кровати. Другую половину Летти делила с двумя внуками. Двое племянников спали тут же на полу.

Она проснулась на рассвете. Неподвижно лежа на своей половине, смотрела на мужа, закутанного в одеяло и громко храпящего из-за выпитого накануне вечером пива. Мысли ее не отличались веселостью. Муж толстел и седел, а денег, по мере того как годы, щелкая, проносились мимо, зарабатывал все меньше. Эй, парень, не пора ли тебе снова в дорогу, а? Исчез бы ты уж, как только ты умеешь это делать, и дал бы мне передышку на месяц-другой. Ни на что, кроме секса, не годишься, но какой уж тут секс с двумя внуками под боком?

Однако Симеон не уезжал. Теперь никто вообще никуда не уезжал от Летти. Она была вынуждена признать: поведение Симеона неправдоподобно улучшилось в последние две недели, с тех пор как умер мистер Хаббард и все переменилось.

Муж по-прежнему пил каждый вечер, но до чертиков, как прежде, не напивался. Он был любезен с Сайпрес, предлагал ей помощь и воздерживался от оскорбительных замечаний. Проявлял терпение в отношениях с детьми. Дважды приготовил мясо на гриле и вымыл кухню — первый раз в жизни. А в прошлое воскресенье даже сходил с семьей в церковь.

Но наиболее обходительным и предупредительным он стал по отношению к жене. Он не бил ее уже несколько лет, но если вас когда-то, пусть давно, били, вы все равно этого не забудете. Синяки проходят, шрамы остаются — глубоко спрятанные, но не заживающие. Вы навсегда остаетесь битой. Нужно быть последним трусом, чтобы поднять руку на женщину.

В конце концов он повинился перед ней и попросил прощения, и Летти сказала, что прощает, но не простила. В книге ее жизни значились грехи, которые нельзя прощать, и насилие над женой — одно из них. Она дала себе клятву, от которой не отреклась и по сей день: когда-нибудь уйти от него и стать свободной. Может, для этого понадобится десять, может, двадцать лет, но в один прекрасный день она все же найдет в себе смелость бросить это ничтожество.

Летти не была уверена, что мистер Хаббард облегчил ей развод. С одной стороны, теперь, когда Симеон вилял перед ней хвостом и исполнял все ее указания, оставить его было труднее. С другой — деньги означали бы для нее независимость.

Но так ли это? Принесут ли деньги лучшую жизнь: в более просторном доме, с хорошими вещами, меньшим количеством забот и, быть может, свободой от мужа, которого она не любит? Конечно, такую возможность они бы дали. Но не повлечет ли это необходимость до конца жизни бежать от семьи, друзей и чужих людей, которые будут преследовать ее с протянутой рукой?

Летти уже сейчас испытывала желание убежать. Многие годы она чувствовала себя замурованной в доме-ящике, где было слишком много людей, недостаточно кроватей и слишком мало квадратных футов. А в последние дни, казалось, стены и вовсе начали смыкаться.

Пятилетний Энтони зашевелился во сне где-то у нее в ногах. Летти тихонько выбралась из постели, подняла с пола банный халат, надела его и беззвучно выскользнула из спальни. Пол в коридоре скрипнул под вытертым грязным ковром.

В соседней комнате спала Сайпрес, ее мамонтообразное тело не помещалось под куцым одеялом. Рядом с окном, сложенное, стояло ее инвалидное кресло. На полу спали двое детей одной из сестер Летти. Она заглянула в третью спальню, где в одной кровати, сплетя руки и ноги, помещались Кларисса и Федра. Вторую кровать вот уже неделю занимала другая сестра Летти. Возле этой кровати, поджав ноги к груди, на полу лежал еще один ребенок. В гостиной Кирк тоже спал на полу, поскольку диван оккупировал его дядя.

Летти казалось, что спящие лежат по всему дому. Она прошла на кухню, включила свет и уставилась на кавардак, оставшийся после вчерашнего ужина.

«Ладно, посуду вымою позже», — подумала она.

Поставив вариться кофе, Летти заглянула в холодильник. Он, как она и ожидала, был пуст, если не считать нескольких яиц и упаковки «мяса для завтрака», но этим такую ораву не накормишь. Нужно послать в магазин дорогого муженька, как только он проснется. А платит за продукты пусть не из своих или ее заработков и не из государственного пособия, а из щедрой помощи их нового благодетеля, достопочтенного Букера Систранка.

Симеон попросил у него в долг пять тысяч долларов («для человека, который водит такую машину, пять кусков — все равно что ничего»).

— На самом деле, — сказал Симеон, — это даже не столько заем, сколько аванс.

— Конечно, — отозвался Букер, и они подписали долговое обязательство.

Свои деньги Летти прятала в кладовке, в банке из-под солений, наполненной солью.

Она надела сандалии, запахнула халат и вышла из дома. Было 15 октября, воздух уже стал холодным. Листья кружились и трепетали на ветру. Сделав большой глоток из любимой чашки, она по траве направилась к маленькому сараю, где они хранили газонокосилку и инструменты. За сараем на высокой сосне были подвешены качели. Она села на них, скинула сандалии, ногой отбросила их в сторону и стала качаться, рассекая холодный воздух.

Ее уже, конечно, спрашивали, повторяя эти два вопроса снова и снова: почему мистер Хаббард это сделал и обсуждал ли он это с ней? На второй вопрос ответить было легче — нет, он никогда ничего с ней не обсуждал. Они разговаривали только о погоде, о том, что требуется починить в доме, что купить в магазине и в котором часу подавать обед. О чем-либо серьезном — никогда. Таков был на данный момент ее стандартный ответ.

В действительности он дважды мимоходом и совершенно неожиданно упомянул, что собирается ей кое-что оставить. Знал, что умирает, что смерть близка, планировал свой уход и хотел, чтобы она знала, что ни с чем не останется.

Но почему он завещал ей так много? Его детей приятными людьми не назовешь, но такой суровой кары даже они не заслужили. А Летти, разумеется, не заслужила того, что он ей оставил. Ни то ни другое не имело смысла.

Почему они с Гершелом и Рамоной, только втроем, безо всяких адвокатов, не могут сесть вместе и договориться о том, как разделить между собой эти деньги в разумной пропорции? Летти никогда ничего не имела и не была жадной. Она бы довольствовалась немногим, а бо́льшую часть отдала бы Хаббардам. Она хотела лишь столько, сколько нужно, чтобы начать новую жизнь.

По грунтовой дороге перед домом подкатила машина, замедлила ход, потом поехала дальше — видимо, водитель хотел получше разглядеть дом Летти Лэнг. Минуту спустя с другой стороны показалась еще одна. Эту Летти узнала: ее братец Ронтелл с выводком избалованных детей и сукой-женой. Он звонил, сказал, что они заедут, и вот явились — слишком рано для субботнего утра — повидать свою ставшую вдруг обожаемой тетю Летти, которая удостоилась портрета на первой полосе газеты и о которой все только и говорят теперь, когда она, как червяк, прогрызла себе подземный ход в завещание белого человека и вот-вот станет сказочно богатой.

Летти побежала в дом, крича, чтобы все вставали.

С тех пор как две недели назад Джейк получил письмо и завещание мистера Хаббарда, утренняя почта стала намного интереснее. Каждый день приносил что-нибудь новенькое, по мере того как все больше адвокатов вступали в дело и начинали борьбу за выгодные позиции.

Уэйд Ланье подал от имени Рамоны и Йена Дэфо ходатайство об опротестовании завещания, составленное вдохновенно. Через несколько дней такие же ходатайства подали адвокаты, представляющие Гершела Хаббарда, его детей, детей четы Дэфо и «Сыновей ветеранов Конфедерации». Все они следовали одной и той же стратегии: утверждали, что рукописное завещание не может иметь юридической силы, поскольку, во-первых, Сет Хаббард был недееспособен в момент его составления и, во-вторых, подвергался недолжному влиянию со стороны Летти Лэнг.

Никаких доказательств тому не приводилось, но это не было чем-то необычным. Штат Миссисипи придерживался практики «уведомительных исков», то есть требовалось только изложить свои претензии и лишь потом постараться доказать их обоснованность в ходе процесса.

Усилия Йена Дэфо уговорить Гершела встать под знамена фирмы Уэйда Ланье оказались непродуктивными и даже привели к трещине в их отношениях. На Гершела Ланье впечатления не произвел, он считал, что в суде присяжных тот не будет эффективен, хотя оснований для подобного суждения не имел.

Нуждаясь в представительстве адвоката с миссисипской лицензией, он обратился к Стиллмену Рашу. Как поверенные по завещанию 1987 года адвокаты фирмы Раша в качестве посредников могли играть лишь второстепенную роль наблюдателей. Да и то было весьма сомнительно, что судья Этли потерпит их присутствие — разумеется, с тикающим счетчиком — даже за пределами официального состава суда. Тогда Гершел принял благоразумное решение вверить свои интересы напрямую респектабельной фирме Раша и распрощался с мемфисским адвокатом.

Пока «протестанты» всеми правдами и неправдами старались занять наиболее выигрышные позиции, «защитники» боролись между собой. Руфус Бакли официально вступил в дело в качестве местного советника — поверенного Летти Лэнг. Джейк составил формальный протест на том основании, что Бакли не обладает необходимым опытом.

Бомба разорвалась, когда Букер Систранк, как и обещал, подал ходатайство об отстранении Джейка и замене его фирмой «Систранк и Бост» с Руфусом Бакли в качестве своего миссисипского представителя. На следующий день Систранк и Бакли подали еще одно ходатайство — с просьбой к судье Этли взять самоотвод на том расплывчатом и причудливом основании, что он якобы имеет какое-то предубеждение против рукописного завещания. Затем они подали прошение о переносе процесса в другой, «более объективный» — иными словами, в «более черный» — штат.

Джейк имел долгую беседу с юристом из Мемфиса, которого ему рекомендовал их общий знакомый. Этот юрист долгие годы был связан с Систранком, не слишком жаловал его, но не мог не восхищаться достигнутыми им результатами. Стратегия Систранка состояла в том, чтобы взорвать дело, свести его к межрасовой войне, атаковать каждого белого участника процесса, включая при необходимости председательствующего судью, и с помощью долгого торга при отборе присяжных обеспечить присутствие в нем достаточного количества черных.

Он действовал стремительно, шумно, хитро, бесстрашно и умел запугать кого угодно как внутри суда, так и за его пределами. Но когда это требовалось, мог и обаять жюри. Процессы с участием Систранка всегда были чреваты жертвами, однако он не выказывал ни малейшего сочувствия к поверженным. Вести тяжбу в суде против него было настолько неприятно, что потенциальные ответчики обычно легко склонялись к досудебной сделке.

Подобная тактика могла срабатывать в расово-заряженной атмосфере мемфисской федеральной судебной системы, но не в округе Форд. Во всяком случае, не перед лицом судьи Рубена В. Этли.

Джейк несколько раз прочел ходатайства, поданные Систранком, и с каждым новым прочтением все больше убеждался: самонадеянный адвокат наносит непоправимый ущерб Летти Лэнг. Он показал копии ходатайств Люсьену и Гарри Рексу, оба с ним согласились. Это была грубая прямолинейная стратегия, которая неизбежно вызовет ответный огонь и приведет к провалу.

Через две недели после предварительных слушаний Джейк был готов самоустраниться, если Систранк останется в игре. Он подал прошение об отказе в удовлетворении ходатайств, составленных Систранком и Бакли, обосновав его тем, что они оба не имеют процессуальной правоспособности. Уполномоченным по утверждению завещания назначен он, а не они. Джейк намеревался склонить судью Этли к тому, чтобы тот поставил их на место, — в противном случае сам он благополучно отправится домой.

Освобожденный от своих обязанностей Рассел Эмбург больше никоим образом в деле не участвовал. Его место занял достопочтенный Квинс Ланди — полуотставной адвокат из Смитфилда и старинный друг судьи Этли. Ланди избрал мирную карьеру адвоката по налоговым отношениям, избавив себя, таким образом, от ужасов судебных тяжб. И от него, как от нового исполнителя, или — официально — администратора, ожидалось, что он будет исполнять свои обязанности без оглядки на опротестование завещания.

Его работа состояла в том, чтобы выявить все имущество мистера Хаббарда, оценить его, защищать и докладывать обо всем суду. Он переправил все бумаги из компании «Берринг Ламбер» в Клэнтон, в контору Джейка, и сложил в комнате на первом этаже по соседству с маленькой кладовкой-библиотекой, после чего стал приезжать туда каждое утро в десять, тратя час на дорогу туда и обратно. К счастью, они с Рокси нашли общий язык, и обошлось без драм.

Драма, однако, назревала в другой части офиса. У Люсьена стало входить в привычку заглядывать в контору каждый день, совать свой нос во все, что касалось дела Хаббарда, рыться в библиотеке, без стука входить в кабинет Джейка, высказывать свои мнения, давать советы и докучать Рокси, которая его терпеть не могла. У Люсьена и Квинса нашлись общие друзья, и очень скоро они уже вместе пили кофе ведрами и травили байки о колоритных старых судьях, которые умерли десятки лет назад.

Джейк трудился наверху, за закрытой дверью, между тем как работа внизу продвигалась слабо. Кроме того, впервые за много лет Люсьен стал появляться в окрестностях суда и даже в самом суде.

Унижение, пережитое им после потери звания адвоката, утратило остроту. Он по-прежнему чувствовал себя парией, но превратился, пусть и по сомнительной причине, в такую легенду, что многие охотно вступали с ним в разговор: где вы были, чем теперь занимаетесь?.. В конце дня его часто видели в отделе учета землепользователей роющимся в старых пыльных поземельных книгах, словно детектив в поисках ключа к разгадке.

Обычная компания «белых воротничков» собралась в чайной позавтракать и выпить кофе — не чаю, во всяком случае, не в такой ранний час. За одним столом сидели адвокат, банкир, торговец и страховой агент, за другим — избранная группа пожилых джентльменов-пенсионеров. Пенсионеров, но людей отнюдь не лишенных живости и любопытства. Его называли «столом старикашек».

Разговор струился непрерывным ровным потоком, пока касался плачевных результатов игры футбольной команды «Оле Мисс», в минувшую субботу непростительно продувшей команде университета Тулейн, и еще более плачевным итогам ее игры с командой Университета штата Миссисипи. Обороты он набрал, когда «старикашки» закончили честить Дукакиса, только что побежденного Бушем, и банкир громко произнес:

— Я слышал, эта женщина сняла старый дом Саппингтона и переезжает в город, со всей своей ордой, разумеется. Говорят, родичи повалили к ней гурьбой, так что теперь ей требуется дом побольше.

— Дом Саппингтона?

— Ну да, к северу от города, чуть в стороне от Мартин-роуд, сразу за аукционной площадкой. Ну, старая ферма, ее почти не видно с дороги. Ее пытаются продать с тех пор, как умер Йенк Саппингтон, — сколько это уже прошло, лет десять?

— Как минимум. Кажется, ее несколько раз сдавали в аренду.

— Но никогда — черным, если не ошибаюсь.

— Во всяком случае, насколько мне известно, — нет.

— Кажется, она в хорошем состоянии?

— В хорошем. Дом только в прошлом году покрасили.

Некоторое время все сосредоточенно осмысливали информацию. Несмотря на то что ферма Саппингтона находилась на окраине города, район все еще считался белым.

— Почему они согласились сдать дом черным? — спросил один из «старикашек».

— Деньги. Никто из Саппингтонов здесь больше не живет, так что им дела нет. Если уж они не могут продать дом, то почему не сдавать в аренду? Деньги есть деньги, независимо от того, кто их тебе отсылает. — Произнеся это, банкир сделал паузу, ожидая взрыва. Его банк славился тем, что не имел черных клиентов.

В чайную вошел риелтор. Как только сел за стол «белых воротничков, его тут же огорошили вопросом:

— Мы как раз говорили о том, что эта женщина собирается снять дом Саппингтонов, это правда?

— Самая что ни на есть, — самодовольно ответил он, предвкушая, что первым сообщит им горячую новость, по крайней мере на это рассчитывал. — Насколько я знаю, вчера они уже въехали в него. Семьсот долларов в месяц.

— И сколько их туда набилось?

— Не знаю. Я там не был и наносить визиты не собираюсь. Надеюсь только, это не собьет цены на недвижимость в округе.

— Да какая там недвижимость! — воскликнул один из «старикашек». — Чуть дальше по дороге — аукционный склад, там воняет, как в коровнике, еще с тех пор, когда я был мальчишкой. А через дорогу — помойка Лютера Селби. О какой недвижимости вы толкуете?

— Не скажите. Вы же знаете рынок недвижимости, — возразил риелтор. — Стоит позволить таким людям переселиться в неподходящий для них район, как цены на недвижимость пойдут вниз по всему городу. Это может ударить по всем нам.

— В этом он прав, — согласился банкир.

— Она теперь не работает, правильно? — подхватил торговец. — А муж у нее вообще бездельник. Так как же они могут арендовать дом за семь сотен в месяц?

— Она ведь еще очень не скоро получит хаббардовские деньги, так? — подхватил кто-то.

— Безусловно, — ответил адвокат. — Деньги будут недоступны ни для кого, пока не закончится судебная тяжба. А это займет годы. Она не сможет взять оттуда ни пенни.

— Тогда откуда у них деньги?

— Меня не спрашивайте, — сказал адвокат. — Может, она со всех домочадцев берет арендную плату.

— В доме пять спален.

— И не сомневаюсь, что все они будут битком набиты.

— А я не сомневаюсь, что никто ей ничего не платит.

— Говорят, недели две назад ее мужа задержали за езду в пьяном виде.

— Да, задержали, — подтвердит адвокат. — Я сам видел его имя в списке дел, предназначенных к предварительным слушаниям, — Симеон Лэнг. Его застукали в субботу утром. Джейк, представлявший его в суде, добился отсрочки. Наверняка Оззи руку приложил.

— А кто платит Джейку?

Адвокат улыбнулся:

— Этого мы никогда не узнаем точно. Но можно биться об заклад: эти деньги так или иначе отстегнут от наследства.

— Если от него к тому времени что-нибудь останется.

— Что сомнительно.

— Очень сомнительно.

— Я возвращаюсь к своему вопросу, — не унимался торговец. — Как они могут позволить себе такую аренду?

— Брось, Говард. У них же куча льгот, и они умеют водить систему за нос. Талоны на продукты, субсидии на несовершеннолетних детей, государственные пособия, пособия по безработице, дотации на жилье… Они, не отрывая задницы, имеют больше, чем многие люди, работающие по сорок часов в неделю. Посели пять-шесть таких нахлебников в одном доме, собери все их чеки на льготы — и не нужно заботиться об арендной плате.

— Это правда, но ферму Саппингтона не призна́ют субсидируемым жильем.

— Вероятно, мемфисский поверенный дает ей деньги в счет будущего гонорара, — предположил адвокат. — Черт, может, он заплатил ей за то, чтобы получить это дело? Подумайте: если он выдал ей заранее более пятидесяти, если не ста тысяч наличными, а потом, на финише, огребет половину наследства, это неплохая сделка. Плюс он, возможно, возьмет процент по своей ссуде.

— Но разве, учитывая этические соображения, он имеет право так поступать?

— Вы имеете в виду, может ли адвокат обманывать?

— Или покупать клиента.

— Этика, — спокойно ответил адвокат, — определяется тем, застукали тебя или нет. Если не застукали, значит, никаких правил этики ты не нарушил. Сомневаюсь, что Систранк проводит много времени за чтением последних руководств по вопросам этики, издаваемых Американской ассоциацией юристов.

— У него времени не хватает даже на то, чтобы читать, что о нем пишут в прессе. Когда он опять приедет?

— Судья Этли назначил слушания на следующую неделю, — сообщил адвокат.

— И что они, по-вашему, собираются делать?

— Подадут кучу ходатайств, опять, возможно, устроят цирк.

— Он будет дураком, если снова появится здесь в черном «роллс-ройсе».

— Не сомневаюсь, что именно в нем он и появится.

Всеобщее внимание привлек страховой агент:

— У меня есть двоюродный брат в Мемфисе, он работает в судебной системе, так вот он говорит, что у Систранка долги по всему городу. Он много зарабатывает, но еще больше тратит и вечно прячется от банков и кредиторов. Два года назад купил самолет, и он его чуть не разорил. Банк изъял самолет за неплатеж, потом подал иск против Систранка. Тот заявил, что это расистский заговор. Устроил шикарное празднество в честь дня рождения жены, третьей по счету, снял гигантский ресторанный шатер, нанял цирковую труппу, заказал катание в конных упряжках для всех детей, роскошный обед с лобстерами и крабами, вино лилось рекой. После этого все чеки, которыми он расплачивался, были возвращены банком за неимением средств на счете. Ему уже грозило банкротство, но тут он добился соглашения по делу какой-то пароходной компании на десять миллионов и со всеми расплатился. То есть его все время бросает то вверх, то вниз.

Некоторое время все обдумывали услышанное. Официантка наполнила чашки обжигающим кофе.

— Вы ведь на самом деле не голосовали за Майкла Дукакиса, правда? — Риелтор посмотрел на адвоката.

Это было неприкрытой провокацией.

— Голосовал и сделал бы это снова, — ответил адвокат.

Кто-то грубо захохотал, кто-то притворно захихикал. Среди присутствовавших адвокат был одним из всего двух демократов. В округе Форд Буш собрал шестьдесят пять процентов голосов.

Другой демократ, один из «старикашек», поспешил переключить внимание окружающих:

— Когда начнется инвентаризация имущества Хаббарда? Должны же мы знать, из чего оно состоит, правда? Я хочу сказать: вот мы сидим тут, гадаем, препираемся по поводу имущества, завещания и прочего. А разве мы не имеем права как граждане и налогоплательщики согласно Закону о свободе информации знать все точно? Я полагаю, имеем.

— Это не вашего ума дело, — осадил его торговец.

— Может, и так, но я действительно хочу знать. А вы что — нет?

— Мне совершенно безразлично, — ответил торговец.

Его замечание было встречено взрывом издевательского смеха.

— Для проведения инвентаризации, — сообщил адвокат, когда шум стих, — должен быть назначен администратор, который приступит к делу по распоряжению судьи. Официально временны́х рамок для этой процедуры не существует. А при таких размерах состояния остается только догадываться, сколько времени уйдет на то, чтобы выявить и оценить все, что принадлежало Хаббарду.

— О каких размерах вы толкуете?

— О тех же, что и другие. А точно мы ничего не узнаем, пока управляющий не предоставит результаты своей работы.

— Я думал, он называется исполнителем завещания.

— Не в том случае, когда исполнитель отказывается выполнять свои обязанности. Тогда суд назначает управляющего. В данном случае это некий адвокат — кажется, уже полуотставной — из Смитфилда. Квинс Ланди, старый друг судьи Этли.

— Ему будут платить из наследства?

— А откуда же еще возьмутся деньги?

— Понятно. Кому еще будут платить из наследства?

— Адвокату по утверждению завещания. Сейчас это Джейк, но я не уверен, что он им останется. Ходят слухи, будто он уже сыт по горло мемфисскими юристами и подумывает о том, чтобы соскочить. А кроме того, из наследства оплачиваются администратор, бухгалтеры, советники по налогам и прочая публика.

— А кто платит Систранку?

— Полагаю, он заключил контракт с этой женщиной. Если дело будет выиграно, он получит определенный процент.

— А какого черта Руфус Бакли вертится рядом?

— Он — местный представитель Систранка.

— Гитлер и Муссолини. Они поставили перед собой задачу оскорбить каждого жителя округа Форд?

— Похоже на то.

— И рассматривать дело будет суд присяжных?

— О да, — ответил адвокат. — Похоже, суда присяжных хотят все, включая судью Этли.

— А судье-то зачем?

— Очень просто. Чтобы снять с себя ответственность. Тогда ему не придется принимать решение самому. Тут и победа, и проигрыш будут нешуточными, а с вердиктом, вынесенным присяжными, никто не сможет возложить вину на судью.

— Ставлю десять против одного: жюри вынесет вердикт не в пользу этой женщины.

— Не будем спешить, — возразил адвокат. — Давайте подождем несколько месяцев, дадим судье Этли расставить все по своим местам, упорядочить, спланировать и подготовиться к процессу. А накануне открытия суда сделаем ставки. Я с огромным удовольствием положу в карман ваши денежки.

— Где они наберут двенадцать человек, которые ничего не слышали об этом деле? Все, кого я знаю, имеют о нем собственное мнение, и, черт возьми, можете быть уверены: каждый африканец на сто миль вокруг мечтает урвать свой кусок. Я слышал, Систранк мечтает перенести суд в Мемфис.

— Его нельзя так просто взять и перенести в другой штат. Но ходатайство об этом Систранк подал.

— А разве Джейк не пытался в свое время перенести суд над Хейли в более дружественный округ, в такой, где больше черных?

— Пытался, но судья Нуз отклонил прошение. Хотя тот процесс был куда менее крупным, чем этот.

— Это уж точно. Ведь тогда на кону не стояло двадцать миллионов.

— Как вы думаете, — поинтересовался у адвоката «старикашка»-демократ, — может Джейк в принципе выиграть это дело?

Все на минуту замолчали и уставились на адвоката. Такой вопрос за последние три недели ему в этом же зале задавали по крайней мере раза четыре.

— Зависит от обстоятельств. Если Систранк будет участвовать в процессе, Джейку победы не видать. Если же он сам станет вести дело, я бы расценил его шансы как пятьдесят на пятьдесят, — ответил адвокат, никогда в судебных процессах не участвовавший.

— Я слышал, недавно у него появилось секретное оружие.

— Что за оружие?

— Говорят, Люсьен Уилбэнкс снова стал появляться возле здания суда. И вовсе не для того, чтобы выпить. Полагают, он вертится вокруг конторы Джейка.

— Да, он вернулся, — подтвердил адвокат. — Я сам видел, как Люсьен в архиве просматривал поземельные книги и завещания. Он ничуть не изменился.

— Печально слышать.

— Как вам показалось, он был трезв?

— Более или менее.

— Конечно, Джейк не захочет подпускать его к жюри.

— Сомневаюсь, что судья Этли позволит ему даже присутствовать в зале.

— Он ведь не имеет права адвокатской практики, не так ли?

— Так. Он был лишен его бессрочно. Подать прошение о восстановлении может только через восемь лет.

— Лишен бессрочно, но на восемь лет?

— Да.

— Но это же бессмыслица.

— Таков закон.

— Закон, закон…

— Кто сказал: первое, что нужно сделать, так это убить всех адвокатов?

— Наверное, Шекспир.

— А я думал, Фолкнер.

— Если дошло до цитирования Шекспира, — опять подал голос адвокат, — полагаю, мне пора уходить.

Руфус Бакли припарковал свой видавший виды «кадиллак» на другой стороне площади, как можно дальше от конторы Джейка. С минуту он сидел в машине, размышляя о том, как ненавистны ему Клэнтон, его суд, его избиратели и особенно то, что с ним здесь случилось. Было время, не такое уж давнее, когда здешние избиратели обожали его, а сам он считал их одной из опор той стартовой площадки, с которой намеревался начать взлет к должности губернатора штата, а там, кто знает, может, куда и дальше.

Он был окружным прокурором, молодым, амбициозным, полным энергии обвинителем с кольтами на обоих бедрах, с лассо в руке, не знающим страха перед плохими парнями. Найдите их, схватите — и вам останется лишь смотреть, как Руфус Бакли их прижмет.

Имея девяносто процентов выигранных дел и опираясь на высокий рейтинг, он отважно вступил в избирательную кампанию. Трижды одерживал победу с ошеломляющими результатами, но в прошлом году все пошло наперекосяк. Злополучный вердикт, вынесенный Карлу Ли Хейли, был еще свеж в памяти избирателей, и добропорядочные жители округа Форд отказали ему в доверии. Он также сокрушительно проиграл дела в округах Тайлер, Милбурн и Ван Бюрен — да практически по всему Двадцать второму избирательному округу, хотя в его родном Полке зарегистрированные избиратели все же отдали ему преимущество, правда, всего в жалкие шестьдесят голосов.

Его карьера государственного служащего закончилась, хотя в свои сорок четыре года он пытался убедить себя, что у него еще все впереди и он будет востребован. Кем и в каком качестве, оставалось неясным.

Жена грозилась уйти, если он когда-нибудь еще выставит свою кандидатуру на каких бы то ни было выборах. Прослонявшись десять месяцев по своему маленькому тихому офису и насмотревшись на ничтожную жизнь Главной улицы, открывавшуюся из окна, Руфус умирал от скуки, чувствовал себя потерпевшим крушение, был подавлен и буквально сходил с ума. Звонок Букера Систранка показался ему чудом, и Руфус, не раздумывая, ухватился за шанс снова ввязаться в драку. А то, что противником будет Джейк, его только раззадоривало.

Он открыл дверцу и вышел из машины, надеясь, что никто его не узнает. Как пали сильные![8]

Суд округа Форд начинал работать в 8.00, и спустя пять минут после его открытия Руфус вошел в парадную дверь, как делал это столько раз прежде, в другой жизни. Тогда его уважали, даже боялись. Теперь никто не обращал на него внимания, разве что швейцар с некоторым запозданием окинул его недоуменным взглядом: «Кажется, я вас знаю?»

Руфус поспешно поднялся по лестнице и обрадовался, увидев, что главный зал заседаний не заперт и не охраняется. Слушания были назначены на 9 утра, и Руфус оказался первым. Так и было задумано, потому что у них с мистером Систранком имелся план.

Это было всего третье его появление здесь со времени процесса над Хейли, и Руфус почувствовал, как от ужасного воспоминания о проигрыше у него свело живот. Он остановился в проеме широкой двустворчатой двери и оглядел обширное пространство пустого, печально памятного зала. Колени вдруг сделались ватными, и на миг показалось, что он теряет сознание.

Закрыв глаза, Руфус услышал, как в голове звучит голос секретаря суда Джина Гиллеспи, читающего вердикт: «Мы, жюри присяжных, признаем подсудимого невиновным по всем пунктам обвинения на основании его невменяемости». Какое лицемерие! Но кто скажет, что хладнокровно убил двух парней потому, что они это заслужили. Нет, нужно найти законный предлог для оправдания, и невменяемость — единственное, что мог выдвинуть Джейк Брайгенс в качестве такого предлога.

Этого оказалось достаточно. Карл Ли Хейли был так же вменяем, когда убивал тех парней, как любой человек, находящийся в здравом уме.

Руфус припомнил светопреставление, которое началось в зале, когда семейство Хейли и все его друзья вскочили с мест от радости, как безумные. Какая уж тут невменяемость! А несколькими секундами позже, когда какой-то мальчишка, выбежав на улицу, закричал: «Невиновен! Невиновен!», взорвалась и толпа, окружавшая Дом правосудия.

Подойдя к барьеру, отделяющему участников суда от зрителей, Руфус наконец взял себя в руки и собрался с мыслями. У него есть работа, которую предстояло сделать, и очень мало времени, чтобы подготовиться к ней.

Как в любом зале суда, между барьером и судейской скамьей стояли два длинных стола. Они были одинаковы на вид, но совершенно различны по назначению. Стол справа являлся крепостью, исконными охотничьими угодьями обвинителя во время уголовных процессов или истца в гражданских тяжбах. Этот стол располагался в непосредственной близости к ложе присяжных, поэтому в ходе процесса Руфус чувствовал себя ближе к своим.

В десяти футах от этого стола находился другой такой же — редут защиты в уголовных и гражданских процессах. По мнению большинства юристов, проводящих свою профессиональную жизнь в судах, позиция в зале имела важное значение. Она знаменовала собой либо силу, либо ее недостаток.

Некоторые пользовались ею, чтобы больше или меньше, в зависимости от ситуации, быть на виду у присяжных, которые всегда наблюдают за участниками процесса. Иногда площадка перед судейской скамьей превращалась в поле битвы Давида с Голиафом: когда адвокат-одиночка и его убогий клиент сталкивались с направленным на них острием корпоративного иска или когда обреченный подсудимый оказывался лицом к лицу с мощью государства. Где сидеть, было важно для хорошеньких адвокатесс в коротких юбках, если жюри состояло преимущественно из мужчин, и не меньше — для «аптечных ковбоев»[9] в остроносых сапогах.

Будучи прокурором, Руфус никогда не заботился о том, какое место занять, потому что его место было неоспоримо. Опротестования завещаний, однако, случались редко, и они с мистером Систранком приняли решение: если удастся, захватить прокурорский стол, тот, что ближе к ложе присяжных, дав тем самым понять всем, кто здесь истинный голос защитников завещания. Джейк Брайгенс скорее всего станет размахивать кулаками, но в конце концов будет вынужден смириться.

Пора правильно распределить роли, а поскольку их клиентка, согласно последней воле Сета Хаббарда, является бенефициаром очень крупного наследства, главную роль они должны оставить за собой.

Лично Руфус не был так уж уверен в правильности такой стратегии. Он был хорошо осведомлен о привычках достопочтенного Рубена В. Этли, который, как большинство старых, бывалых и зачастую эксцентричных миссиссипских судей, правил железной рукой и к чужакам чаще всего относился скептически. Систранк, тем не менее, рвался в бой и был готов лезть под пули. Так или иначе, независимо от исхода, действо обещало быть волнующим, и Руфусу предстояло оказаться в самой гуще событий.

Он быстро переставил стулья за правым столом, оставив в середине только три и сдвинув остальные на самый край. Достал из портфеля бумаги, блокноты и разложил их по всему столу, словно корпел здесь уже несколько часов и собирался трудиться весь день. Затем перекинулся парой слов с судебным приставом мистером Питом, наполняющим графины ледяной водой. Когда-то они с мистером Питом любили поболтать о погоде, но атмосферные осадки Руфуса больше не интересовали.

Думас Ли вошел в зал незаметно и, увидев Бакли, направился прямо к нему. На груди у него висели камера и блокнот на шнурке, готовые к работе.

— Эй, мистер Бакли, а вас каким ветром сюда занесло? — поинтересовался он.

Руфус проигнорировал его.

— Ах да, вы же местный представитель адвокатов Летти Лэнг, правда?

— Без комментариев, — ответил Руфус, аккуратно раскладывая папки и бормоча что-то себе под нос.

«Да, ситуация решительно изменилась, — подумал Думас. — Прежде старина Руфус из кожи вон лез, чтобы поговорить с репортером».

Думас отошел от него, сказал что-то мистеру Питу.

— Уберите свою камеру, — ответил Пит.

Думас вместе с еще одним коллегой послушно вышел из здания. Они стали ждать: не удастся ли поймать в объектив черный «роллс-ройс».

Уэйд Ланье прибыл со своим помощником Лестером Чилкоттом. Они кивнули Бакли, который был слишком занят, чтобы разговаривать, подивились, что он занял стол Джейка, и тоже принялись распаковывать тяжелые портфели, готовясь к битве.

Через несколько минут Стиллмен Раш и Сэм Ларкин появились у барьера и поздоровались со своими полуколлегами. Они устроились в той же части зала и собирались оперировать приблизительно теми же аргументами, но на этой ранней стадии конфликта не были готовы доверять друг другу.

Зал начал заполняться зрителями и огласился густым рокотом взволнованных приветствий и сплетен. Несколько приставов в форме расхаживали среди собравшихся, отпуская шуточки и здороваясь со вновь прибывающими. Йен, Рамона и их дети приехали вместе и уселись в конце левого ряда, сразу за спинами своих адвокатов, как можно дальше от противников. Любопытные адвокаты слонялись перед судейским столом, обменивались шутливыми репликами со служащими и делали вид, будто у них здесь, в суде, какие-то свои дела.

Самым театрализованным моментом стало появление Букера Систранка со своей свитой. Они плотной группой вошли в зал и, заполонив весь проход, двинулись по нему так, словно все помещение зарезервировано именно за ними. Держа Летти за руку, Систранк вел свою команду, бросая на остальных такие сердитые взгляды, что никто не решался заговорить, и, по обыкновению, нарываясь на ссору.

Усадив свою клиентку в первом ряду между Симеоном и детьми, он поставил рядом с ней в качестве стража молодого чернокожего парня в черном костюме, черной рубашке и галстуке, словно в любой момент, откуда ни возьмись, на нее могли накинуться либо убийцы, либо поклонники. Вокруг Летти сидели многочисленные кузены, тетушки, дядюшки, племянники, соседи, а также отдельные доброжелатели.

Наблюдая за этим парадом, Бакли с трудом подавлял дурные предчувствия. Двенадцать лет он выходил в этих краях перед присяжными лицом к лицу. Он отбирал их, мог читать по их лицам, предсказывать их поведение, обращаться к ним и в большинстве случаев вести за собой.

Руфус Бакли моментально понял, что стратегия Букера Систранка, определяющаяся формулой «Большой-Черный-Страшный», в этом зале не пройдет. Неужели он всерьез рассчитывает произвести впечатление приставленным к Летти телохранителем? Да и сама Летти — никудышная актриса. Ей явно велели выглядеть хмурой, печальной, даже скорбящей, словно она потеряла самого дорогого друга, по праву оставившего ей наследство, которое алчные белые хотят отнять. И она изо всех сил старалась напустить на себя обиженный и оскорбленный вид.

Систранк и его партнер Кендрик Бост прошли за барьер и торжественно поздоровались со своим сподвижником мистером Бакли, добавив еще бумаг к вороху мусора, покрывающего заветный стол, и не обращая внимания на представителей противной стороны.

По мере того как стрелка часов приближалась к восьми сорока пяти, зал заполнялся все плотнее.

Джейк вошел через боковую дверь и сразу обратил внимание, что его место занято. Он обменялся рукопожатием с Уэйдом Ланье, Стиллменом Рашем и остальными адвокатами, защищающими интересы «протестантов».

— Похоже, у нас небольшая проблема, — сказал он Стиллмену, кивком указывая на Бакли и мемфисских адвокатов.

— Удачи тебе, — ответил Стиллмен.

Джейк быстро принял решение не вступать в конфронтацию. Он выскользнул из зала и направился в кабинет судьи.

Гершел Хаббард прибыл с детьми и несколькими друзьями. Все они расселись поблизости от Йена и Рамоны. Когда стрелка часов приблизилась к девяти, шум в зале начал стихать. Публика была почти идеально сегрегирована: черные с одной стороны от прохода, белые — с другой. Ланье, разумеется, сидел на черной стороне, в последних рядах.

Вернувшись, Джейк остановился в одиночестве возле двери, ближайшей к ложе присяжных. Он ни с кем не разговаривал, лишь небрежно листал какой-то документ.

В 9.05 настал выход судьи Этли.

Мистер Пит рявкнул:

— Встать, суд идет!

Судья в старой, выцветшей черной мантии, развевающейся за его спиной, поднялся на помост. Заняв свое место, он произнес:

— Садитесь, пожалуйста, — и начал медленно обводить взглядом зал.

Этли смотрел, хмурился, но ничего не говорил. Потом, взглянув поочередно на Джейка, на Бакли и Систранка с Бостом, взял со стола лист бумаги, оказавшийся списком адвокатов, и сделал перекличку. Все, числом десять, оказались на месте.

Судья Этли еще ближе подвинул к себе микрофон.

— Сначала немного оргвопросов. Мистер Бакли, вы подали прошение о том, чтобы быть допущенным к рассматриваемому делу в качестве местного представителя мемфисской фирмы «Систранк и Бост». Правильно?

Бакли, давно мечтавший встать и подать голос, вскочил:

— Правильно, ваша честь. Я…

— И после этого, похоже, вы и ваш совет адвокатов подали целый воз ходатайств, которые должны быть рассмотрены сегодня. Так?

— Да, ваша честь, и я хотел бы…

— Прошу прощения, — перебил его Этли. — А мистер Брайгенс подал протест против вашего участия в деле на основании недостатка у вас опыта, умения и знаний в вопросах, относящихся к данному делу. Правильно?

— Совершенно несерьезный протест, ваша честь, как вам и самому очевидно. В нашем штате от адвоката не требуется, чтобы…

— Прошу прощения, мистер Бакли, — снова оборвал его судья. — Вы подали свое прошение, мистер Брайгенс подал протест на него, а это означает, что я должен принять решение. Я этого еще не сделал, а стало быть, пока вы не являетесь законным участником процесса. Вы следите за моей мыслью?

— Ваша честь, протест мистера Брайгенса настолько несерьезен, что против мистера Брайгенса следует применить санкции. Я уже готовлю требование на этот счет.

— Не тратьте время попусту, мистер Бакли. Сядьте и слушайте меня.

Из надежных источников пошел и со скоростью пожара распространился по зданию суда, а потом и по площади слух, что, явившись на работу в девять часов утра, судья Этли может снова вызвать в суд своих арестованных и дать им возможность принести извинения. Предвкушению невероятного зрелища — как Руфуса Бакли и Букера Систранка тащат в суд, надо надеяться, в цепях, резиновых банных шлепанцах и в оранжевой тюремной одежде, было невозможно противиться.

Их история привлекла невиданное внимание и стала источником сплетен и спекуляций. Для Бакли это было чудовищным унижением. Для Систранка — не более чем очередной главой биографии.

Утренняя мемфисская газета на первой полосе воспроизвела статью Думаса от первого до последнего слова, сопроводив ее огромным снимком: два адвоката-соратника днем раньше покидают здание суда в наручниках. Систранку стоило постараться уже ради одного заголовка: «Знаменитый мемфисский адвокат заключен в тюрьму в Миссисипи». Дополняя на удивление точную в этот раз статью Думаса, была напечатана еще одна, поменьше, — о ходатайстве, направленном фирмой «Систранк и Бост» в федеральный суд в Оксфорде с требованием habeas corpus.[10] Слушания были назначены на 13.00, сегодня.

Джейк с Люсьеном сидели на своем балконе, выходящем на площадь, пили кофе и ждали прибытия патрульных машин. Оззи обещал позвонить и предупредить заранее.

Люсьен, не без причины ненавидящий вставать рано утром, выглядел необычно свежим, и взгляд у него был ясным. Он утверждал, что пьет теперь меньше, при этом больше двигается и уж точно больше работает. Джейку все труднее становилось предотвращать его появление в своем офисе.

— Мог ли я когда-нибудь подумать, что мне доведется увидеть Руфуса Бакли в наручниках, — улыбнулся Люсьен.

— Чудесно, просто чудесно. До сих пор не могу до конца поверить, — отозвался Джейк. — Хочу позвонить Думасу и спросить, нельзя ли купить у него фотографию Бакли, которого ведут в тюрьму.

— Да-да, позвоните и сделайте мне копию.

— Восемь на десять, в рамке. Наверное, я смог бы успешно торговать ими.

Рокси пришлось взобраться по лестнице, пересечь кабинет Джейка и выйти на балкон, чтобы сообщить шефу:

— Звонил шериф Уоллс. Они уже в пути.

— Спасибо.

Пересекая площадь, Джейк с Люсьеном не могли не заметить, что у адвокатов других расположенных на площади юридических контор, не практикующих в суде, вдруг обнаружились неотложные дела во Дворце правосудия. Бедняга Бакли нажил себе столько врагов! Зал суда не был набит до отказа, но немало этих самых врагов слонялось поблизости. Было совершенно очевидно, что находятся они там по одной-единственной причине.

Судебный пристав призвал публику к порядку, и судья Этли быстро проследовал на свою скамью.

— Введите его, — кивнул секретарю судья.

Открылась боковая дверь, и вошел Руфус, без цепей и наручников. Если не считать щетины на лице и взъерошенных волос, выглядел он почти как накануне. Судья Этли проявил снисходительность и позволил ему сменить тюремную робу на свою одежду. Учитывая утреннюю прессу, судья Этли просто не мог позволить участнику своего суда появиться перед публикой в подобном виде.

Никаких признаков присутствия Систранка не просматривалось. Дверь закрыли, и стало очевидно, что его здесь действительно нет, и в слушаниях он участия не примет.

— Встаньте, пожалуйста, здесь, мистер Бакли. — Судья указал на место прямо напротив своего стола.

Бакли повиновался и встал перед судьей совершенно один, беспомощный, униженный и раздавленный. С трудом сглотнув, он заставил себя посмотреть на судью.

Отодвинув микрофон и понизив голос, судья обратился персонально к Бакли:

— Надеюсь, вы нормально пережили ночь в нашей чудесной тюрьме.

— Да, спасибо.

— Шериф Уоллс хорошо с вами обращался?

— Да, хорошо.

— Хорошо ли вы с мистером Систранком отдохнули ночью вместе?

— Я бы не назвал это отдыхом, ваша честь, но ночь мы пережили.

— Я не мог не заметить, что вы здесь один. Мистер Систранк ничего не просил передать?

— О да, он много чего сказал, ваша честь, но я не уполномочен повторять здесь его слова. Не думаю, что это пошло бы ему на пользу.

— Не сомневаюсь. Мне не нравится, когда меня обзывают, мистер Бакли, особенно грубым словом «расист». А это одно из любимых слов мистера Систранка. Уполномочиваю вас как его коллегу объяснить ему это и заверить от моего имени, что, если когда-нибудь еще он и вы тоже назовете меня так, двери моего зала суда будут для вас закрыты навсегда.

— С радостью доведу это до его сведения, судья, — кивнул Бакли.

Джейк с Люсьеном сидели в четвертом ряду от конца на длинной скамье красного дерева, которая стояла там уже несколько десятков лет. У дальней от них стены появилась и заняла место чернокожая женщина лет двадцати пяти, миловидная и смутно знакомая. Она бегло осмотрелась, словно сомневаясь, позволено ли ей здесь находиться. Когда ее взгляд упал на Джейка, он улыбнулся: все, мол, в порядке, слушания открыты для публики.

Судья Этли тем временем продолжал:

— Благодарю вас. Итак, цель наших сегодняшних кратких слушаний — рассмотреть вопрос о вероятности отмены моего приказа о вашем аресте. Я приказал арестовать вас — вас и вашего соратника — за оскорбление суда, мистер Бакли, потому что, с моей точки зрения, вы вели себя вопиюще неуважительно по отношению к суду и, следовательно, ко мне. Признаюсь, я был разгневан, хотя обычно стараюсь избегать принятия решений в излишне эмоциональном состоянии. За долгие годы я убедился: такие решения, как правило, не самые удачные. Но я не сожалею о том, что сделал вчера, и поступил бы точно так же сегодня. А теперь я предоставляю вам возможность ответить.

Оззи уже поработал посредником: простое признание своей вины, простое извинение, и приказ об аресте за оскорбление суда будет снят. Руфус на это сразу согласился, Систранк категорически отказался.

Руфус, глядя в пол, перенес тяжесть тела с одной ноги на другую.

— Да, ваша честь, ну… я признаю, что вчера мы преступили грань дозволенного. Мы вели себя дерзко и неуважительно, за что я приношу извинения. Это больше не повторится.

— Очень хорошо. Приказ о вашем аресте за неуважение к суду, таким образом, аннулируется.

— Благодарю, ваша честь, — смиренно произнес Бакли, с облегчением расправляя расслабляя плечи.

— Итак, мистер Бакли, я назначил открытие процесса на третье апреля. До этого предстоит много работы. Вам, адвокатам, неоднократно придется собираться вместе, не исключено, в этом зале пройдет еще несколько предварительных слушаний. Нельзя допустить, чтобы каждый раз, когда мы будем оказываться вместе, возникали ссоры и устраивались представления. Дело непростое, мы все понимаем, что ставки очень высоки. Поэтому мой вопрос состоит в следующем: какой представляется вам ваша роль в этом деле — ваша и ваших мемфисских коллег?

Снова почувствовав себя свободным и получив возможность высказаться, Руфус неожиданно уверенно ухватился за этот шанс.

— Ваша честь, — произнес он, откашлявшись, — мы здесь, чтобы защитить права миз Летти Лэнг и…

— Это понятно, — перебил судья. — Я говорю о процессуальной процедуре, мистер Бакли. Мне кажется, в такой ситуации мистеру Брайгенсу, ведущему адвокату по утверждению завещания, и куче адвокатов, представляющих интересы бенефициара, просто будет слишком тесно. Вас чересчур много. Понимаете, что я имею в виду?

— Э-э-э… не совсем, ваша честь.

— Хорошо, выражусь яснее. Лицо, желающее опротестовать завещание, имеет право нанять адвоката и подать ходатайство, — махнул рукой в сторону адвокатов другой стороны судья. — Этому адвокату есть что делать с самого начала до самого конца. А вот бенефициара завещания представляет адвокат по делам наследства. В нашем случае это мистер Брайгенс. Персональные адвокаты бенефициара в некотором роде просто пользуются плодами его трудов.

— О, с этим я не согласен, ваша честь. Мы…

— Помолчите. Так вот, мистер Бакли… При всем уважении, должен сказать: не уверен, что ваши услуги действительно необходимы. Может, это не так, но вам придется постараться переубедить меня. У нас еще масса времени. Просто подумайте об этом, хорошо? Я не могу представить процесс, в котором личным адвокатам бенефициара была бы определена активная роль.

— Ну… судья, я думаю…

Судья Этли предупреждающе выставил вперед ладонь:

— Довольно. Я это не обсуждаю. Может, в другой раз.

Сначала показалось, Бакли готов вступить в спор, но, видимо, вовремя вспомнил, почему он здесь. Не было смысла вновь раздражать судью.

— Конечно, судья, благодарю вас, — скромно произнес он.

— Вы свободны.

Джейк снова взглянул на молодую женщину. Облегающие джинсы, красный свитер, весьма поношенные желтые кроссовки, стильная короткая стрижка. Она выглядела гибкой и ладной, совсем не похожей на типичных двадцатипятилетних чернокожих женщин округа Форд. Встретившись взглядом с Джейком, она улыбнулась.

Энсил Хаббард больше не был Энсилом Хаббардом. Старое имя вместе со старыми документами было поспешно сменено много лет назад, когда некая беременная женщина нашла его, предъявила обвинение и потребовала алименты. Она была не первой, кто доставил ему неприятности, как и смена имени произошла не впервые. Имелась у него брошенная жена в Таиланде, его искали несколько ревнивых мужей, Налоговое управление США, определенные подразделения полиции минимум трех стран и взбешенный наркодилер с Коста-Рики.

И это были наиболее памятные вехи его хаотичной, безалаберно прожитой жизни, которую, будь его воля, он давно бы уже сменил на что-нибудь более традиционное. Но традиционное Энсилу Хаббарду судьбой предназначено не было.

Он работал барменом в Джуно, на Аляске, в захудалом районе, где матросы, грузчики и портовые разнорабочие собирались, чтобы напиться, сразиться в кости и выпустить пар. Двое свирепых вышибал следили за порядком в баре, но порядок этот был весьма зыбким.

Здесь его знали как Лонни — имя он увидел в местной газете, в некрологе, двумя годами раньше: Лонни Кларк. Лонни был мастером водить систему за нос и, если бы захотел, мог получить и номер социального обеспечения, и водительские права в любом штате по своему выбору, и даже паспорт. Но Лонни играл осторожно, и следов его существования не было ни в каких государственных реестрах, ни в одной компьютерной базе данных он не значился. Его как бы и не существовало, хотя поддельные документы на всякий случай у него имелись.

В барах он работал, потому что там платили наличными. Снимал комнату в ночлежке на той же улице и расплачивался за нее тоже наличными. Ездил на велосипедах или на автобусах, и если нужно было исчезнуть — а такая необходимость могла возникнуть в любой момент, покупал, опять же за наличные, билет на «Грейхаунд», помахав перед глазами кассира своими фиктивными водительскими правами. Или отправлялся путешествовать автостопом — так он проехал многие тысячи миль.

Стоя за барной стойкой, он внимательно наблюдал за посетителями. Побудьте тридцать лет в бегах, вы тоже научитесь наблюдать, видеть, ловить задержавшийся на вас взгляд и замечать подозрительных личностей.

Поскольку ни одно из его противоправных деяний не было связано с нанесением физического ущерба, а также не принесло, к великому сожалению, больших денег, существовал весьма реальный шанс, что его никогда не поймают. Аферы Лонни ограничивались короткими временными рамками, но главным его уязвимым местом была слабость к порочным женщинам, хотя в его отношениях с ними не случалось ничего криминального.

Кое-какие преступления за ним числились: уклонение от налогов, мелкая торговля наркотиками, еще более мелкая контрабанда оружия… Но, черт возьми, должен же мужчина чем-то зарабатывать на жизнь. Впрочем, возможно, одно-два из его преступлений были и более серьезными. Так или иначе, проведя всю свою жизнь в бегах, он привык постоянно оглядываться через плечо.

Преступления, равно как и женщины, теперь большей частью остались позади. В свои шестьдесят шесть Лонни смирился с тем, что угасание либидо к лучшему: это позволяло держаться подальше от неприятностей и сосредоточиться на другом. Он мечтал купить небольшое рыболовное судно, хотя накопить на него из своих скудных заработков определенно не смог бы. Но повинуясь своей авантюрной натуре и привычкам, он тем не менее часто подумывал о том, чтобы провернуть одно последнее, крупное дело с наркотиками — разыграть, так сказать, эффектный финал, огрести большие деньги и удалиться на покой.

Однако его пугала тюрьма. Если в столь преклонном возрасте накроют с суммой, о которой Лонни мечтал, он будет обречен умереть за решеткой. К тому же приходилось признать: прошлые аферы с наркотиками удачными не назовешь.

Нет уж, спасибо. Ему и так хорошо: стоять за барной стойкой, болтать с матросами и проститутками, раздавать хорошо оплачиваемые советы. Каждую ночь в два часа он закрывал бар и шел, не очень трезвый, в свою тесную комнатенку, где ложился на грязную постель и с ностальгией вспоминал дни, проведенные на море: сначала в военно-морских силах, потом на круизных судах, яхтах и даже на танкерах. Когда не имеешь будущего, живешь прошлым. Похоже, Лонни застрял в нем навсегда.

Он никогда не вспоминал Миссисипи и проведенное там детство. Вскоре после отъезда из родных мест Лонни научился моментально выкидывать из головы любую мысль о них. В мозгу словно щелкал переключатель, и кадр полностью менялся без всякого усилия. А спустя десятилетия он убедил себя в том, что и вовсе никогда там не жил. Его жизнь началась в шестнадцать лет, а до того ничего не было. Совсем ничего.

Юридическая контора Джейка Брайгенса никогда не нанимала стажеров. Другие конторы, располагающиеся вокруг площади, время от времени брали их. Как правило, это были учащиеся старших классов местных школ, которые собирались поступать в юридический колледж и рассматривали такую работу как плюс в своем будущем резюме. Теоретически они представляли собой источник либо бесплатной, либо дешевой рабочей силы, но Джейк наслышался больше плохого, нежели хорошего об их деятельности и никогда не испытывал желания привлечь кого-то из них. Пока не познакомился с Порцией Лэнг.

Она была умна, не имела работы, соскучилась по ней и поговаривала о профессии адвоката. Кроме того, ее считали наиболее благоразумным человеком среди многочисленных нынешних жильцов дома Саппингтона, и мать безраздельно ей доверяла. К тому же ее мать была на пути к тому, чтобы стать самой богатой чернокожей женщиной штата, хотя Джейк предвидел колоссальные трудности на этом пути.

Он нанял Порцию за пятьдесят долларов в неделю и выделил ей кабинет на верхнем этаже, подальше от всех отвлекающих моментов: от Рокси, Квинса Ланди и особенно от Люсьена, который ближе к Дню благодарения стал появляться в конторе каждый день и стремительно возрождал свои былые привычки.

Как-никак, это была его контора, и если он желал курить сигары и чудовищно задымлять все помещения, никто не мог ему помешать. Если он желал во второй половине дня слоняться по приемной с бурбоном и терроризировать Рокси грязными шутками, никто не мог ему это запретить. Если он желал изводить Квинса Ланди вопросами о наследстве Сета Хаббарда, кто мог его остановить?

Все больше времени Джейку приходилось тратить на улаживание конфликтов между сотрудниками своего разбухшего штата. Еще два месяца назад они с Рокси спокойно работали в весьма скучной, но продуктивной обстановке. Теперь в конторе царило постоянное напряжение, иногда вспыхивали ссоры, но в то же время было много смеха и появился командный дух.

В целом Джейку нравилось теперешнее оживление, хотя его очень пугало, что Люсьен серьезно подумывал о возвращении к юридической практике. С одной стороны, он любил Люсьена и дорожил его интуицией и советами. С другой — понимал: с возвращением Люсьена здесь все переменится.

У него имелась «козырная карта» — требование законодательства Миссисипи о непременной сдаче профильного экзамена для восстановления права на адвокатскую практику. Люсьену было пятьдесят четыре года, и каждый день приблизительно с пяти часов, а то и раньше, и до позднего вечера он пребывал в компании «Джека Дэниелса». Сомнительно, чтобы старый пьяница смог подготовиться и сдать сложный экзамен.

В свой первый день Порция явилась в контору без пяти девять — за пять минут до начала рабочего времени. Накануне она робко поинтересовалась у Джейка насчет формы одежды. Он спокойно ответил, что понятия не имеет, как должны одеваться стажеры, но полагает, что одежда может быть самой обычной. Если надо будет присутствовать в суде, тогда следует одеться построже, но вообще-то ему все равно.

Он ожидал, что Порция придет в джинсах и кроссовках, но она надела юбку, симпатичную блузку и туфли на каблуках. Девушка была готова к работе, и уже через несколько минут у Джейка создалось ощущение, что она чувствует себя юристом.

Он показал ей ее кабинет — одну из четырех пустующих комнат на верхнем этаже. Ею никто не пользовался много лет, с тех пор как старая фирма Уилбэнксов пребывала еще в зените славы. У Порции глаза расширились, когда она увидела великолепный деревянный стол и другую прекрасную, хотя и покрытую толстым слоем пыли мебель.

— Кто последним здесь сидел? — полюбопытствовала она, глядя на выцветший портрет кого-то из древних Уилбэнксов.

— Это надо спросить у Люсьена, — ответил Джейк.

За минувшие десять лет он не провел в этой комнате и пяти минут.

— Потрясающе! — воскликнула Порция.

— Для стажера действительно неплохо. Сегодня придет телефонист и подключит вам аппарат. После этого вы станете полноправной сотрудницей.

Около получаса он вводил ее в курс дела: пользование телефоном, обеденный перерыв, правила поведения в офисе, сверхурочные и так далее. А потом велел прочесть дюжину рассматривавшихся в Миссисипи судом присяжных дел, которые касаются опротестования завещаний. Важно, чтобы она изучила соответствующие законы и терминологию и поняла, как будет идти работа по делу ее матери. Для этого и надо было читать и перечитывать дела. Делать выписки. Вникать в законы и хорошо ориентироваться в них, чтобы разговоры с Летти были осмысленнее.

Летти предстояло стать более чем ключевым свидетелем на процессе, и требовалось уже сейчас заложить основу для ее свидетельских показаний. Правда, конечно, превыше всего, но, как известно любому судебному адвокату, существовало множество способов преподнесения правды.

Как только Джейк вышел, в кабинет ввалился и по-хозяйски расположился в нем Люсьен. Они с Порцией познакомились накануне, так что представляться друг другу не было необходимости. Он стал распространяться на тему о том, как мудро было отделаться от мемфисских адвокатов и пристать к Джейку, хотя, по его мнению, выиграть дело будет очень трудно. Вспомнил, как лет двадцать назад представлял в уголовном процессе интересы одного из кузенов ее отца. Знатное было дельце.

Это потянуло за собой другую историю, о перестрелке: там были замешаны четыре человека, ни один из них даже отдаленно не имел к Порции отношения. Она, как и все, знала, что за Люсьеном тянется репутация старого пьяницы-адвоката, который первым из белых присоединился к Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и который жил теперь со своей служанкой в большом доме на холме.

Отчасти человек-легенда, отчасти — негодяй. Вероятность знакомства с ним ей в голову не приходила. Но вот он тут, сидит и болтает с ней (в ее кабинете!) так, словно они старые друзья. Какое-то время она почтительно слушала, но час спустя начала задаваться вопросом: как часто придется выдерживать подобные визиты?

Если бы случилось так, как нафантазировал судья Этли, и Сет Хаббард мог стать мухой, сидящей в зале на стене, он бы действительно сильно расстроился. Не меньше десятка адвокатов собралось в зале суда утром в понедельник, чтобы сделать первый официальный шаг в деле, которое теперь значилось в списке намеченных к слушанию под названием «In re[12] о наследстве Генри Сета Хаббарда». Иными словами, десять адвокатов наточили ножи, чтобы отрезать свой кусок от этого пирога.

Кроме Джейка здесь присутствовали: Уэйд Ланье и Лестер Чилкотт из Джексона, представляющие Рамону Дэфо, а также Стиллмен Раш и Сэм Ларкин из Тьюпело, представляющие Гершела Хаббарда. Ланье продолжал давить на Йена, чтобы заставить его давить на Рамону, чтобы та давила на Гершела с целью вынудить его отказаться от услуг юристов из Тьюпело и объединить усилия с джексонской командой. Но пока эти усилия привели к обострению отношений внутри семейства. Ланье грозил отказаться от дела, если две партии не объединятся, но весь его пар уходил в свисток. Йен знал: на кону слишком большие деньги, чтобы нашелся адвокат, который откажется от такого лакомого дела.

Детей Гершела представлял Зак Зейтлер — мемфисский адвокат, имеющий лицензию на практику в Миссисипи. Он привел с собой ненужного помощника, вся роль которого сводилась к тому, чтобы занимать место в зале суда, беспрерывно строчить в блокноте и создавать впечатление, будто у Зейтлера есть средства. Детей Рамоны представлял Джо Брэдли Хант из Джексона, который тоже притащил с собой помощника, такого же, как у Зейтлера. Энсил, наследник пяти процентов состояния, все еще предположительно считался мертвым, поэтому не имел своего представителя и не упоминался.

Порция была в числе троих параюристов, присутствующих в зале. Двух других привезли Уэйд Ланье и Стиллмен Раш: оба белые мужчины, как, впрочем, и все прочие служащие, кроме секретаря судебного заседания — белой женщины.

— Зал суда принадлежит налогоплательщикам, — сказал Порции Джейк, — поэтому ведите себя так, как будто он принадлежит вам.

Она старалась, но пока не могла совладать с нервами. Ждала трений, быть может, резких слов — словом, атмосферы, пропитанной соперничеством и недоверием. Однако увидела белых мужчин, которые обменивались рукопожатиями, дружески подтрунивали друг над другом, смеялись и с довольным видом пили кофе в ожидании девяти часов. Если между ними и существовала враждебность и они были готовы вступить в войну за наследство, то этого сейчас не мог заметить никто.

— Это всего лишь снятие показаний, — успокоил ее Джейк. — Вам будет безумно скучно. До смерти скучно.

В центре зала, между барьером и судейским возвышением, было составлено вместе несколько столов, вокруг которых вплотную друг к другу теснились стулья. Адвокаты не спеша находили свои места, хотя они и не были обозначены. Поскольку Летти первой предстояло выступить свидетельницей, Джейк занял место рядом с пустым стулом в торце стола. В другом конце секретарь судебного заседания настраивала видеокамеру. Вошел служащий с полным кофейником и поставил его на стол.

Когда все расселись и более или менее успокоились, Джейк сделал знак Порции открыть боковую дверь и ввести мать. Летти была одета как для посещения церкви и выглядела замечательно, хотя Джейк разрешил ей накануне надеть что угодно — ведь предстояло всего лишь снятие показаний.

Она села на свободный стул рядом с Джейком, по другую руку от нее устроилась секретарь судебного заседания со своим стенотайпом, за ней — Порция. Окинув взглядом длинный стол, Летти улыбнулась своре юристов:

— Доброе утро.

Все без исключения адвокаты ответили на ее приветствие доброжелательными улыбками. Начало было положено. Однако продолжалась эта идиллия всего секунду.

Не успел Джейк начать свою вступительную речь, как главная дверь отворилась и вошел Руфус Бакли с портфелем в руке, словно он тоже являлся участником процесса. Зал был пуст — ни единого зрителя, и таковым он должен был оставаться согласно приказу судьи Рубена Этли. Но Бакли, похоже, пришел не затем, чтобы наблюдать. Пройдя через вертящиеся воротца барьера, он уселся за стол. Остальные десять адвокатов подозрительно наблюдали за ним.

Джейк ощутил прилив боевого духа.

— Ну, привет, Руфус, — громко произнес он. — Приятно видеть вас на свободе.

— Ха-ха, Джейк. Очень смешно.

— Что вы здесь делаете?

— Собираюсь присутствовать при снятии показаний, разве вы не видите? — огрызнулся Бакли.

— И кого вы представляете?

— Того же клиента, которого представлял весь минувший месяц. Симеона Лэнга.

— Он не является заинтересованной стороной в деле.

— А мы считаем, что является. Возможно, это потребует обоснования, но наша позиция такова: мистер Лэнг имеет прямой финансовый интерес в деле по опротестованию завещания. Поэтому я здесь.

— Хорошо. — Джейк встал. — Давайте остановимся на этом. Судья Этли находится неподалеку как раз на случай осложнений. Пойду позову его.

Джейк поспешно вышел из зала, Бакли нервозно заерзал на стуле.

Спустя несколько минут судья Этли, без мантии, вышел из двери, располагающейся позади судейской скамьи, и занял свое обычное место.

— Доброе утро, господа, — ворчливо произнес он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Мистер Бакли, пожалуйста, максимально коротко объясните мне, почему вы здесь.

Бакли встал с самодовольным видом:

— Видите ли, судья, мы по-прежнему представляем интересы мистера Симеона Лэнга и…

— Кто это мы?

— Мистер Букер Систранк и я, и мы…

— Мистер Систранк никогда больше не появится в моем зале, мистер Бакли, во всяком случае, не на этом процессе.

— Ладно. Но это не меняет нашей позиции. Мистер Симеон Лэнг является заинтересованной стороной в процессе и…

— Не является. И не будет являться — я не позволю. А следовательно, мистер Бакли, вы не представляете заинтересованную сторону.

— Но это не решено окончательно.

— Разумеется, решено. Мною. Вам здесь нечего делать, мистер Бакли. Это закрытые слушания.

— Послушайте, судья, это всего лишь снятие показаний, а не секретное совещание. Показания будут приобщены к делу и станут доступны для публики.

— Это я сам решу впоследствии.

— Судья, то, что она скажет сегодня, будет показаниями, данными под присягой, и войдет в материалы дела.

— Не читайте мне лекций, мистер Бакли.

— Простите, я не хотел…

— Эти показания будут засекречены, пока я не ознакомлюсь с ними. Признаюсь откровенно, мистер Бакли, мне не нравится находиться в положении человека, вынужденного спорить с вами. Может, мне напомнить вам, что случилось в прошлый раз, когда вы наговорили лишнего в зале суда?

— Нет необходимости, судья, — ответил Бакли.

— Тогда всего хорошего, мистер Бакли, — громко и отчетливо произнес Этли.

Бакли стоял с беспомощным видом, не веря своим ушам, разведя руки в изумлении.

— Вы серьезно, судья?

— Абсолютно серьезно, мистер Бакли. Всего хорошего, сэр.

Бакли кивнул, подхватил портфель и поспешил удалиться из зала. Когда дверь за ним закрылась, судья Этли произнес:

— Продолжайте.

Он быстро исчез. Все дружно выдохнули с облегчением.

— Итак, на чем мы остановились? — подал голос Джейк.

— Без Систранка как-то даже скучно, — пророкотал Уэйд Ланье, сорвав несколько смешков.

— Не сомневаюсь, — ответил Джейк. — Особенно большой успех они с Бакли имели бы у присяжных округа Форд.

Джейк представил Летти судебному секретарю, другим адвокатам — их многочисленные имена и лица тут же смешались у нее в голове — и перешел к подробному объяснению цели сегодняшних слушаний. Инструкции, которые он дал Летти, были просты: говорить четко, медленно и, если вопрос непонятен, просить переформулировать его. Если нет уверенности в ответе, лучше не говорить ничего.

Джейк заверил, что будет заявлять протест против всего, вызывающего возражения.

— И пожалуйста, — попросил он, — говорите только правду, поскольку вы будете находиться под присягой. Адвокаты станут задавать вам вопросы по очереди. Если вам потребуется перерыв, просто скажите. Стенографистка будет записывать каждое слово, а видеокамера — фиксировать происходящее. Если по какой-либо причине вы не сможете лично выступать в суде, видеозапись будет использоваться в качестве ваших свидетельских показаний.

Это были необходимые наставления, но Летти в них уже не нуждалась. Джейк, Порция и Люсьен часами репетировали ее предстоящие показания в конторе, в комнате для совещаний. Подготовили ее хорошо, хотя предсказать все вопросы, которые могли возникнуть в ходе снятия показаний, было невозможно. Все, сказанное впоследствии на процессе, должно иметь непосредственное отношение к делу. Другой разговор — предварительные показания, которые зачастую напоминают долгую разведывательную экспедицию.

— Отвечайте вежливо, — напутствовал Джейк свою подопечную. — Будьте кратки. Не говорите того, о чем вас не спрашивают. Если чего-то не знаете — так и говорите: не знаю. Помните: камера фиксирует все. Я буду рядом, чтобы защитить вас, — повторял Джейк снова и снова.

Порция разыскала на чердаке десятки старых протоколов дачи предварительных показаний, которые изучала часами. Она усвоила технологию, основную стратегию и подводные камни. Сидя на заднем крыльце старого дома Саппингтона, они с матерью долгими вечерами подробно обсуждали все это.

Летти была подготовлена настолько, насколько можно подготовиться. После того как она произнесла клятву перед объективом видеокамеры, Уэйд Ланье с бодрой улыбкой представился и приступил к опросу.

— Давайте начнем с вашей семьи, — сказал он.

Его интересовали имена, нынешнее местожительство, даты и места рождения, образование, работа, дети, внуки, родители, братья, сестры, двоюродные братья и сестры, тетки, дядья… Это они с Порцией отлично отрепетировали, и ответы отскакивали от зубов. В какой-то момент, поняв, что Порция — дочь Летти, Ланье запнулся.

— Она — стажерка моей фирмы, — объяснил Джейк. — На жалованье.

За столом возникло замешательство, и Стиллмен Раш наконец спросил:

— А это не создает конфликта интересов, Джейк?

Джейк давно обдумал ответ:

— Нисколько. Я представляю интересы завещателя. Порция не является бенефициаром. Никакого конфликта я здесь не вижу. А вы?

— Она будет выступать свидетелем? — спросил Лестер Чилкотт.

— Нет. Последние шесть лет Порция провела вдали отсюда — служила в армии.

— Будет ли она иметь доступ к информации, которую ее матери, вероятно, до поры до времени знать не полагается? — спросил Зак Зейтлер.

— Например?

— Я не могу с ходу привести пример. Просто размышляю. Я не утверждаю, что здесь есть конфликт интересов, Джейк, только это неожиданно.

— Вы проинформировали об этом судью Этли? — поинтересовался Уэйд Ланье.

— Да, на прошлой неделе. У него нет возражений.

На этом дискуссия закончилась. Уэйд Ланье вернулся к вопросам о родителях Летти, ее бабушках и дедушках. Его вопросы были легкими, задавал он их доброжелательно, словно ему действительно было интересно, где жили ее предки по материнской линии и чем зарабатывали на жизнь. Спустя час Джейка начало клонить в сон. Но ему было важно делать заметки — на случай, если другой адвокат несколько часов спустя ступит на ту же территорию.

Снова к Летти. Она окончила среднюю школу — старую школу для цветных — в 1959 году в Гамильтоне, Алабама. Потом уехала в Мемфис, там познакомилась с Симеоном. Они почти сразу поженились, и на следующий год родился Марвис.

Довольно долго Уэйд Ланье расспрашивал ее о Марвисе: о его криминальном прошлом, судимостях, заключении. Летти всхлипывала, вытирала слезы, но не сорвалась. Потом пошел разговор о Федре и ее проблемах: двое детей, рожденных вне брака, первые внуки Летти… Послужной список, который можно было в лучшем случае назвать несистематическим. Сейчас Федра жила дома, которого она, в сущности, никогда и не покидала. Двое ее сыновей были рождены от разных отцов, дети никогда не знали своих папаш.

Порция вздрагивала от вопросов о старших брате и сестре. Ничто, связанное с ними, не было секретом, но никогда не обсуждалось публично. В семье об этом шептались, конечно, но здесь их жизнь оказалась объектом пристального внимания совершенно незнакомых белых людей.

В 10.30 был объявлен перерыв на пятнадцать минут. Все разошлись. Адвокаты побежали искать телефон. Порция и Летти отправились в дамскую комнату. Служитель принес новый кофейник и блюдо с печеньем. Стол к тому времени напоминал мусорную свалку.

Когда заседание возобновилось, эстафету принял Стиллмен Раш, который остановился на Симеоне. Отвечать на вопросы о его семье оказалось сложнее. Летти признала, что ей мало известно о предках мужа. Его послужной список изобиловал провалами, но ей удалось припомнить, что он работал водителем грузовика, оператором бульдозера, рабочим цеха древесной пульпы на бумажном производстве, маляром и помощником каменщика. Несколько раз подвергался аресту, последний раз — в октябре этого года. Мелкие правонарушения, никаких уголовных преступлений. Да, они расходились несколько раз, но не дольше, чем на два месяца.

Довольно о Симеоне, по крайней мере на данный момент, Стиллмен хотел вернуться к самой Летти. Она более или менее регулярно работала у Сета Хаббарда в течение последних трех лет — приходила то на несколько часов, то на полный рабочий день. До того года три работала экономкой в Клэнтоне у пожилой семейной пары, о которой Джейк никогда не слышал. Оба они умерли с промежутком в три месяца, и Летти осталась без работы. Еще раньше она была кухаркой школьного буфета в Карауэе. Стиллмен требовал даты, размеры зарплаты, имена работодателей, чуть ли не поминутную детализацию, и Летти старательно отвечала, как могла.

«Неужели все это серьезно? — недоумевала Порция. — Какое значение может иметь имя маминого работодателя десятилетней давности?»

Джейк говорил, это будет разведывательная экспедиция. Что ж, добро пожаловать в одуряющую скуку предвоенной разведки. Рассказал Джейк и о том, что снятие показаний может растягиваться на многие дни, поскольку адвокаты получают почасовую оплату, по крайней мере те, что монотонно задают банальные вопросы.

Не имея ограничений по части того, о чем можно спрашивать, адвокаты, особенно работающие на страховые компании и крупные корпорации, не заинтересованы в краткости — чем больше часов натикает, тем лучше. Они могут сколь угодно долго кормиться на этом поле, лишь бы их вопросы были хоть отдаленно связаны с личностью опрашиваемого, предметом рассмотрения и процессом в целом.

Однако, как тоже объяснил Джейк, дело Хаббарда отличалось от других, поскольку в нем единственным адвокатом на почасовой оплате являлся он сам. Остальные — охотники за добычей и процентами. Если рукописное завещание будет признано недействительным, деньги вернутся в семью, будут распределены согласно предыдущему завещанию, и все эти адвокаты получат свою долю. А поскольку ни у одного из них нет гарантий получить ее, Джейк предполагал, что они не станут утомительно затягивать с расспросами.

Сейчас Порция не была в этом уверена.

Скука обступала со всех сторон. Стиллмен упорно шарил вокруг, вероятно, стараясь выбить свидетельницу из равновесия. При вопросе: «Занимали ли вы деньги у своего бывшего адвоката Букера Систранка?» присутствующие встрепенулись.

— Занимала. — Летти ожидала этого вопроса и ответила без запинки.

Нет закона или правила, запрещающего подобные займы, во всяком случае, для берущего.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Он выписал вам чек или дал наличными?

— Наличными, и мы с Симеоном подписали долговое обязательство.

— Это была единственная ссуда от Систранка?

— Нет, еще раньше он одолжил нам пять тысяч.

— Почему вы занимали деньги у мистера Систранка?

— Потому что они нам были нужны. Я потеряла работу, а что касается Симеона, то там вообще никогда ничего не известно.

— Вы использовали эти деньги, чтобы переехать в более просторный дом?

— Да.

— И сколько же человек сейчас живет в вашем доме?

Немного подумав, Летти ответила:

— В среднем около одиннадцати, но бывает по-разному. Кто-то уезжает, кто-то приезжает.

Джейк посмотрел на Стиллмена, словно хотел сказать: «Не вздумай требовать все одиннадцать имен. Двигайся дальше».

Стиллмен явно боролся с искушением, но все же решил продолжить:

— Какова арендная плата за дом?

— Семьсот долларов в месяц.

— А вы по-прежнему не имеете работы?

— Совершенно верно.

— Где в настоящий момент работает ваш муж?

— Нигде.

— Поскольку мистер Систранк больше не является вашим адвокатом, как вы собираетесь расплачиваться с ним?

— Об этом мы подумаем позже.

Поспешно покидая суд в четверг ближе к вечеру, Джейк столкнулся со Стиллменом Рашем, который, схватив его за руку, предложил зайти куда-нибудь выпить по-быстрому. Это было странно, потому что, кроме дела Хаббарда, их ничто не связывало.

— Конечно, — ответил он тем не менее, — почему бы нет?

Стиллмен явно хотел поговорить о чем-то важном, иначе не стал бы тратить время на такую мелюзгу, как Джейк.

Они встретились в баре в цокольном этаже старинного дома, стоящего неподалеку от здания суда, на площади. Снаружи было уже темно, опускался туман. Начинался промозглый вечер, идеально подходящий для выпивки.

Хотя Джейк и не принадлежал к числу завсегдатаев питейных заведений, здесь ему бывать доводилось. Бар представлял собой плохо освещенное сырое помещение с темными углами и кабинками. Он производил впечатление места, где проворачиваются полулегальные делишки. Бобби Карл Лич, известный всему городу своей сомнительной репутацией стряпчий, всегда занимал столик возле камина, за которым его частенько видели в компании политиков и банкиров. Постоянным посетителем был тут и Гарри Рекс Воннер.

Джейк со Стиллменом заняли кабинку, заказали по кружке разливного пива и начали расслабляться. После четырех дней, в течение которых, сидя за одним столом, слушали бесконечные показания сомнительной ценности, они почти онемели от усталости. Всегдашняя самоуверенность Стиллмена, казалось, исчезла, и он почти внушал симпатию.

Когда официант, поставив кружки на стол, удалился, он склонился вперед и тихо сказал:

— Есть идея, моя собственная, я ни с кем пока ею не делился. На кону куча денег, как всем известно. Точно не знаю, сколько именно, но…

— Двадцать четыре миллиона, — перебил его Джейк.

Всем участникам процесса все равно вскоре предстояло узнать содержание «первичной инвентаризации», поэтому не было никакого вреда в том, чтобы раскрыть этот секрет Рашу. Хранить его следовало от газетчиков.

Стиллмен помолчал, улыбнулся, сделал глоток и покачал головой:

— Двадцать четыре миллиона!

— И никаких долгов.

— Даже не верится, правда?

— Правда.

— Итак, двадцать четыре миллиона, но после того как налоговики получат свое, останется хорошо если половина.

— Согласно выводам экспертов, именно так.

— Значит, сумма снизится до двенадцати миллионов. Все равно это огромные деньги — больше, чем мы с тобой, вместе взятые, когда-либо увидим. Так вот, Джейк, идея моя заключается в следующем. Почему бы нам не попробовать заключить досудебную сделку? Основных игроков трое: Гершел, Рамона и Летти. Не сомневаюсь, мы сумеем разрезать пирог так, что все останутся довольны.

Идея не блистала оригинальностью. Джейк с Люсьеном обкатывали ее уже несколько раз и были уверены, что адвокаты противной стороны делали то же самое. Каждая заинтересованная сторона отщипывает немножко — или много, — экономит на гонорарах адвокатам и прочих судебных издержках, избегает газетной шумихи и нервотрепки в ожидании исхода, и при этом всем гарантирован увесистый кусок пирога. Это казалось весьма разумным. Судебные адвокаты всегда, в любом процессе, держат в уме возможность заключения сделки.

— Твой клиент склоняется именно к этому? — спросил Джейк.

— Не знаю. Мы это еще не обсуждали. Но если мы с тобой договоримся, я берусь убедить Гершела.

— Ну, хорошо. А как ты собираешься делить пирог, о котором говоришь?

Стиллмен не торопясь отпил несколько глотков из своей кружки, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Будем честны, Джейк, Летти Лэнг причитается очень немного. В общей схеме и при нормальном распределении активов и недвижимости она просто не в счет. Она — не родственница, а независимо от того, насколько непривлекательно выглядит семья, деньги почти всегда переходят к следующему поколению. Тебе это хорошо известно. Девяносто процентов всех денег, передаваемых по наследству, достается членам семьи. В Миссисипи это действует так же, как в Нью-Йорке или Калифорнии, где наследства бывают обычно куда крупнее. Вспомни закон: если человек умирает, не оставив завещания, все его деньги и имущество переходят к кровным родственникам и ни к кому более. Закон предпочитает оставлять деньги в семье.

— Допустим. Но мы не сможем добиться соглашения, если Летти будет сказано, что она не получит ничего.

— Конечно нет, Джейк. Дадим ей пару миллионов. Ты представляешь? Летти Лэнг, профессиональная домработница, не имеющая сейчас службы вообще, вдруг огребает два миллиона долларов, и это после вычета налогов. Джейк, у меня и в мыслях нет клеветать на эту женщину, черт, она мне даже начала нравиться в ходе предварительных слушаний. Она милый, занятный, явно хороший человек. Я ее не критикую, но скажи, знаешь ли ты, сколько чернокожих в штате Миссисипи сто́ят суммы, выражаемой семизначным числом?

— Просвети меня.

— По переписи тысяча девятьсот восьмидесятого года только семь чернокожих в этом штате заявили, что имеют больше миллиона долларов. Все они — мужчины, большинство причастны к строительному бизнесу или торговле недвижимостью. Летти будет самой богатой чернокожей женщиной в штате.

— А твой клиент и его сестра поделят остальные десять миллионов поровну? — спросил Джейк.

— Вроде того. Сделай приличное приношение церкви, положи кое-что на доверительный счет для Энсила, а мы разделим остальное.

— Это будет очень выгодно для вас, ребята, — вздохнул Джейк. — Вы огребете треть от почти пяти миллионов. Неплохой куш.

— Я не говорил, что мы получим треть, Джейк.

— Но процент будет немалым.

— Не могу открыть тебе этого, но, безусловно, гонорар будет приличным.

«Однако не у всех, — подумал Джейк. — Если уладить дело сейчас, мой гонорар сократится катастрофически».

— Ты уже обсуждал свою идею с Уэйдом Ланье?

При упоминании этого имени лицо Стиллмена исказила гримаса.

— Тут другая история. Ланье хочет заполучить моего клиента, который пока держится за меня. Я не доверяю Ланье, и предстоящие полгода буду постоянно оглядываться через плечо. Он — змей.

— Значит, пока ты с ним не говорил?

— Пока нет. Я вообще ни с кем еще это не обсуждал.

— Насколько я понимаю, отношения между твоим и его клиентами натянутые?

— В общем да. Гершел с Рамоной могли бы договориться, если бы приперло, но Йен — большая проблема. Гершел сказал, они с Йеном терпеть друг друга не могут и никогда не могли. Он считает Йена самодовольным придурком, принадлежащим к привилегированному старинному роду, но умудрившимся потерять все, что ему досталось, поэтому тот из кожи вон лезет, чтобы восстановить былой статус и снова изображать из себя большую шишку. А Йен всегда смотрел на Гершела свысока, чуть ли не как на «белую шваль». До сегодняшнего дня, разумеется. Теперь он вдруг горячо полюбил все их семейство и проникся заботой о его благосостоянии.

От Джейка не ускользнуло, что Стиллмен кого-то другого назвал «принадлежащим к привилегированному старинному роду».

— Кто бы мог подумать, — подыграл ему Джейк. — Послушай, Стиллмен, я только что провел восемь с половиной часов, перебрасываясь мячиком с Рамоной, и сдается мне, эта женщина слишком много пьет. Красные слезящиеся глаза, одутловатость, которую не скрывает косметика, количество морщин, явно избыточное для сорокадвухлетней дамы… Уж я-то вижу пьяниц, недаром близко знаком с Люсьеном Уилбэнксом.

— Да, Гершел говорит, она опустилась и много лет грозит Йену разводом, — сообщил Стиллмен, удивив Джейка откровенностью.

— Но теперь ей не удастся от него отделаться, — предположил Джейк.

— Нет, конечно. Думаю, теперь Йен снова страстно полюбил жену. У меня есть знакомый в Джексоне, который знает кое-кого из собутыльников Йена, так те говорят, он большой ходок.

— Спрошу его завтра об этом.

— Спроси-спроси. Дело в том, что Гершел и Йен никогда не будут доверять друг другу.

Они заказали еще пива.

— Похоже, тебя идея соглашения не очень вдохновила, — пробормотал Стиллмен.

— Ты не принимаешь в расчет желание самого старика. Он ведь выразился недвусмысленно, и в завещании, и в письме ко мне: велел защищать его рукописное завещание любой ценой и стоять насмерть.

— Велел тебе?

— Да. В письме, приложенном к завещанию. Ты его увидишь позднее. Он очень ясно изложил свою волю лишить семью наследства.

— Но он мертв.

— Однако деньги все еще принадлежат ему. Как мы можем по-иному распределять его деньги, если его воля выражена безоговорочно? Это было бы неправильно, и сомневаюсь, что судья Этли это бы одобрил.

— А если проиграешь?

— Это будет означать, что я не справился с поручением защищать завещание любой ценой.

Им принесли по второй кружке. Они заметили, как мимо их кабинки шумно протопал Гарри Рекс. Он казался озабоченным и даже не посмотрел на Джейка. На часах не было шести — слишком рано для Гарри Рекса покидать контору. Забравшись в пустую кабинку в темном углу, он постарался сесть так, чтобы его никто не видел.

Стиллмен снова вытер пену с губ ладонью.

— Зачем он это сделал, Джейк? У тебя есть догадки?

— Нет, никаких. — Джейк пожал плечами, словно и впрямь разделял подозрения собеседника.

Он готов был сколько угодно подыгрывать Стиллмену Рашу, если бы это хоть как-то помогло делу.

— Секс?

Джейк снова небрежно пожал плечами, качнул головой, нахмурился:

— Не думаю. Старику было семьдесят два, он дымил как паровоз, был тяжело болен, слаб, его пожирал рак. Трудно представить, чтобы у него достало желания и сил на женщину.

— Два года назад он еще не был болен.

— Это правда, но доказать невозможно.

— Я говорю не о доказательствах, Джейк, не о следах, уликах и прочем. Я просто размышляю. Должна же быть причина.

«Вот и ищи ее сам, засранец», — подумал Джейк, но, разумеется, не произнес это.

Его забавляли неуклюжие попытки Стиллмена посплетничать, словно они с ним старые собутыльники и часто делятся секретами. «Болтливые языки корабли топят», — любил говаривать Гарри Рекс. «Болтливые языки тяжбы губят», — мысленно перефразировал Джейк.

— Трудно поверить, что хилый секс может стоить двадцать миллионов, — сказал он.

— Не будь так уверен. — Стиллмен рассмеялся. — Из-за секса войны разражались.

— Это правда.

— Так тебе неинтересно мое предложение?

— Нет. У меня — боевой приказ.

— Пожалеешь.

— Это угроза?

— Нет, конечно. Как мы видели, Букер Систранк уже отвратил от Летти всех белых в округе Форд.

— Не знал, что ты такой эксперт по округу Форд.

— Слушай, Джейк, ты действительно одержал здесь однажды сенсационную победу. Но пусть это не затуманивает тебе мозги.

— Я не просил совета.

— Но, возможно, ты в нем нуждаешься.

— От тебя?

Стиллмен осушил кружку и решительно, с громким стуком поставил ее на стол.

— Нужно бежать. Я заплачу бармену. — Он встал, на ходу доставая деньги из кармана.

Джейк посмотрел ему вслед, выругался, потом незаметно проскользнул в кабинку Гарри Рекса.

— Отдыхаете в дружеской обстановке? — спросил Джейк.

— Так-так, значит, Карла все-таки отпускает вас из дому. — Гарри Рекс, потягивая свой любимый «Бад лайт», читал журнал, но при виде Джейка отложил его в сторону.

— Я только что первый и последний раз выпивал со Стиллменом Рашем.

— Какое волнующее событие. Дайте догадаюсь. Он хочет заключить сделку.

— Как вы угадали?

— Вычислил. Все бандиты так действуют: быстренько обтяпать дело и слинять.

Джейк описал ему стиллменовскую версию честного соглашения, и они от души посмеялись. Официант принес блюдо начос[14] с соусом и расплавленным сыром.

— Это весь ваш обед? — спросил Джейк.

— Нет, это ранний ужин. Я должен еще вернуться в офис. Никогда не догадаетесь, кто сейчас в городе.

— И кто же?

— Помните Вилли Трейнора, которому раньше принадлежала «Таймс»?

— Что-то припоминаю. Встречался с ним раза два много лет назад. Кажется, он продал газету примерно тогда же, когда я приехал сюда.

— Правильно. Вилли купил ее в тысяча девятьсот семидесятом у семейства Кодл. Они обанкротились, и думаю, газета досталась ему всего тысяч за пятьдесят. Десять лет спустя он продал ее за полтора миллиона с хвостиком. — Гарри Рекс щедро наложил на чипс расплавленный сыр, залил соусом и сунул в рот. — Трейнор так здесь и не прижился, — еще не закончив жевать, продолжил он, — поэтому вернулся в Мемфис, откуда был родом, и там все просадил на торговле недвижимостью. Потом умерла его бабка и оставила ему новую кругленькую сумму. Думаю, сейчас он в процессе и ее потери. Когда-то мы были с ним близки, и он наезжал время от времени выпить и поболтать.

— А Хокат-хаус все еще принадлежит ему?

— Ага. Думаю, именно об этом он и хочет поговорить. Он купил этот дом в семьдесят втором, когда умерли последние Хокаты. Странная была семейка. Близняшки Вилма и Гилма плюс брат и сумасшедшая сестра. И никто из них никогда не состоял в браке. Вилли приобрел этот дом, потому что больше никто не хотел его покупать, и потом потратил несколько лет на то, чтобы привести его в порядок. Вы когда-нибудь бывали в нем?

— Видел только снаружи. Очень красивый.

— Это одно из самых прекрасных викторианских зданий в здешних краях. Немного напоминает ваш старый дом, только побольше. У Вилли хороший вкус, внутри дом выглядит безупречно. Проблема в том, что за последние пять лет он и трех ночей в нем не провел. А теперь хочет продать. Наверное, деньги нужны. Но, черт возьми, кто же в нашей округе может позволить себе такое приобретение?

— Какова бы ни была цена, мне он не по карману, — кивнул Джейк.

— Вилли думает, что дом стоит триста тысяч. Я ему сказал: стоить-то он, может, и стоит, но ты никогда их не получишь. Ни сейчас, ни через десять лет.

— Какой-нибудь врач мог бы его купить.

— Он вас упоминал, Джейк. Вилли следил за процессом Хейли, знает, что Клан сжег ваш дом, и считает, что вы — потенциальный покупатель.

— Нет, Гарри Рекс, я — не покупатель. Это для меня слишком шикарно. Я все еще сужусь со страховой компанией. Тем не менее передайте ему мою благодарность.

— Хотите начос?

— Нет, спасибо. Мне нужно домой.

— Скажите Карле, что я люблю ее и вожделею ее тела.

— Она это знает. Пока.

Под моросящим холодным дождем Джейк шел к своей конторе, где оставил машину. Уличные фонари вокруг площади были украшены рождественскими венками и серебряными колокольчиками. Со сцены, установленной перед зданием суда, доносились рождественские гимны — там репетировали евангельское представление. Магазины были открыты допоздна и набиты покупателями.

Существовала вероятность, что на следующий день пойдет снег, и ничто не приводило город в большее возбуждение, чем подобный прогноз. Старожилы вспоминали, что в 1952 году было белое Рождество, и даже слабая вероятность того, что оно может повториться, заставляла детей постоянно выглядывать из окон, а магазины — настойчиво предлагать лопаты и соль. Покупатели суетились у прилавков в страшной экзальтации, словно ожидался снежный буран.

Джейк выбрал длинный путь домой. Он медленно вырулил с площади, проехал по нескольким темным улицам центра города и свернул на Маркет-стрит. В Хокат-хаусе горел свет, что удивило его. Они с Карлой много раз проходили мимо этого здания, всегда замедляя шаг, чтобы полюбоваться им, и знали, что этот восхитительный викторианский дом почти всегда пустует. Слухи о том, что Вилли Трейнор продает его, ходили всегда, с тех самых пор, как, продав газету, он покинул Клэнтон.

Дом нуждался в покраске. Летом цветочные клумбы зарастали сорняками, газон почти никогда не стригли. Осенью ветер наметал опавшие листья на крыльцо, и никто их не убирал.

На миг у Джейка появилось искушение остановиться, постучать в дверь, напроситься в гости, выпить с Вилли и поговорить о деле. Но искушение быстро прошло, и он продолжил путь домой.

В Рождественский сочельник утром Джейк встал поздно, насколько мог себе позволить. Карла спала беспробудным сном. В семь часов он осторожно выскользнул из постели и бесшумно прошел на кухню. Сварил кофе, сделал омлет, разогрел в тостере булочки и, составив все это на поднос, вернулся в спальню, где нехотя пробуждалась Карла.

Они ели медленно, тихо переговариваясь и наслаждаясь редким моментом, когда в комнату ворвалась Ханна, переполненная праздничными ожиданиями. Она без умолку тараторила про Санта-Клауса. Вклинившись между отцом и матерью, Ханна схватила булочку и, не дожидаясь, пока ее спросят, поведала обо всем, что написала в письме на Северный полюс, искренне сокрушаясь, что, быть может, попросила у Санты слишком много.

Родители стали дружно разуверять ее. Она, как единственный ребенок, обычно получала все, что хотела. К тому же они приготовили для нее сюрприз, который должен был затмить все, что попросила Ханна.

Час спустя Джейк с Ханной отправились на площадь, а Карла осталась упаковывать подарки. Рокси взяла выходной, а Джейку нужно было забрать подарок для жены, который он здесь спрятал. Контора всегда была для этого самым подходящим местом. Он не ожидал никого встретить, но не слишком удивился, застав в конференц-зале Люсьена роющимся в стопке старых папок. Вид у него был такой, словно он работал уже несколько часов, а главное, он был трезв и опрятно одет.

— Нужно поговорить, — сказал Люсьен.

Ханна обожала исследовать просторный отцовский кабинет, поэтому Джейк отвел ее наверх, а сам отправился за кофе. Люсьен уже наполовину опустошил кофейник и казался весьма взволнованным.

— Вы не поверите, — начал он, закрывая дверь в комнату.

Джейк плюхнулся в кресло, помешал сахар в чашке.

— А до понедельника это не ждет?

— Нет, молчите и слушайте. Главный вопрос состоит в том, почему человек мог сделать то, что сделал Сет Хаббард. Правильно? В последнюю минуту написать — кое-как, от руки — завещание, лишить наследства семью и оставить все человеку, у которого не может быть никаких претензий на его наследство. Этот вопрос уже сейчас не дает покоя и будет беспокоить все больше, пока мы не найдем на него ответа.

— В том случае, если ответ вообще существует.

— Да, но чтобы разгадать эту тайну и, таким образом, даст бог, помочь вам выиграть это дело, необходимо его найти.

— И вы нашли?

— Еще нет, но я на пути к разгадке. — Люсьен махнул рукой в сторону завалов на столе — папок, копий старых дел, каких-то заметок. — Я изучил регистрационные документы на те двести акров земли, которыми Сет Хаббард владел в этом округе на момент смерти. Многие, правда, сгорели при пожаре в здании суда вскоре после Второй мировой войны, но мне удалось восстановить большинство из тех, что я искал. Я перелопатил все книги актов регистрации вплоть до начала восьмисотых годов и прошерстил все подшивки местных газет от самого начала их издания. Еще я провел огромную работу по изучению генеалогических древ Хаббардов, Тейберов и Риндсов. Как вы знаете, с чернокожими все обстоит гораздо сложнее, чем с белыми. Летти воспитывали Сайпрес и Клайд Тейбер, но официально она никогда удочерена не была. Если верить Порции, мать узнала о том, что не является их родной дочерью, только тридцати лет от роду. Порция также считает, и я с ней согласен, что на самом деле Летти — дочь кого-то из Риндсов, но теперь ни одного человека из этого семейства в округе Форд не осталось.

Джейк слушал очень внимательно. Вытащив из-под груды бумаг огромную вручную начерченную карту, Люсьен начал указывать:

— Вот исконно хаббардовская земля, восемьдесят акров, ею семья владела сто лет. Сет унаследовал ее от отца, Клеона, который умер тридцать лет тому назад. Согласно его завещанию, все переходило к Сету, Энсил не был даже упомянут. Рядом с этим участком расположен другой, тоже площадью восемьдесят акров, вот он — возле моста, где нашли Сета в петле. Еще сорок акров, вот эти, Сет прикупил двадцать лет назад, но это не важно. — Люсьен постучал пальцем по другому участку, где были обозначены ручей, мост и дерево, на котором повесился Сет. — Вот где самое интересное. Эти вторые восемьдесят акров были присоединены в тридцатом году Клеоном Хаббардом. И достались они ему от Сильвестра Риндса, точнее, от жены Сильвестра Риндса. Семья Риндс владела этой землей шестьдесят лет. Необычно здесь то, что Риндс был черным, и его отец, судя по всему, являлся освобожденным рабом, который получил восемьдесят акров земли году в восемьсот семидесятом, в период Реконструкции.[15] Как ему удалось стать землевладельцем, неясно, и я уверен, мы этого никогда не узнаем. Документов просто не существует.

— А как же Клеон переоформил землю на себя? — спросил Джейк.

— На основании простого акта отказа от права владения, подписанного Эстер Риндс, а не ее мужем.

— А где был ее муж?

— Не знаю. Либо умер к тому времени, либо исчез, потому что официально земля принадлежала ему, а не жене. Чтобы перевести землю на другое имя, ей нужно было формально вступить в права наследства. Так что, скорее всего он был уже мертв.

— И нет никаких записей о его смерти?

— Пока я ничего не нашел, но продолжаю искать. Более того, не существует документов, свидетельствующих о том, что семейство Риндсов жило в округе Форд после тысяча девятьсот тридцатого года. Оно исчезло, и в настоящее время здесь нет ни одного Риндса. Я изучил все телефонные книги, списки избирателей, налоговые ведомости — все, что возможно. Нигде ни одного Риндса. Весьма необычно.

— И что же?

— Они испарились.

— Вероятно, переехали, скажем, в Чикаго, как многие другие.

— Вероятно. Из показаний Летти следует, что ее матери было шестнадцать лет, когда она ее родила, вне брака, а отца своего Летти никогда не знала. Она сообщила, что появилась на свет неподалеку от Каледонии, в округе Монро. Ее мать умерла года два спустя, Летти ее не помнит, и ее взяла к себе тетка. Потом другая тетка. И в конце концов она оказалась в Алабаме, в семье Тейбер. Взяла их фамилию. Остальное вы знаете из ее показаний. Свидетельства о рождении у Летти никогда не было.

— И что из этого следует?

Люсьен открыл другую папку и, достав из нее листок, пододвинул его через стол Джейку.

— Огромное количество негритянских детей в те времена не имели свидетельств о рождении. Матери рожали их дома, с помощью повивальных бабок, и никто не заботился о документах. Но департаменты здравоохранения в каждом округе старались вести учет рождений. Это копия страницы из книги регистраций рожденных и оставшихся в живых детей от тысяча девятьсот сорок первого года. В ней имеется запись о том, что у шестнадцатилетней Лоуис Риндс шестнадцатого мая в округе Монро, штат Миссисипи, родилась дочь Летиция Делорес Риндс.

— Вы ездили в округ Монро и там это раскопали?

— Да, и я еще не закончил. Похоже, наша Летти может оказаться урожденной Риндс.

— Но она сказала, что ничего об этом не помнит, во всяком случае, не помнит ничего до своего детства в Алабаме.

— А вы помните что-нибудь из того, что с вами было до трех лет?

— Абсолютно все.

— Тогда вы псих.

— Хорошо. Если предки Летти действительно происходят из округа Форд, что из этого следует?

— Давайте предположим, что так и есть, чем черт не шутит. И допустим, когда-то они владели восемьюдесятью акрами земли, которые Клеон Хаббард получил во владение в тысяча девятьсот тридцатом году, теми самыми, которые потом перешли к Сету Хаббарду и которые он завещал Летти. Это замыкает круг, не так ли?

— Может, да, а может, нет. Тут еще есть большие провалы. Нельзя же утверждать, что все чернокожие жители северного Миссисипи по фамилии Риндс происходили из округа Форд. Это большая натяжка.

— Согласен. Пока это теория, но у нас уже наметился прогресс.

— У нас?

— У нас с Порцией. Она поделилась со мной своими изысканиями в области собственной родословной. Расспрашивала подробности у Сайпрес, хотя та не слишком разговорчива, и, как это бывает во многих семьях, обнаружила в тех старых временах кучу дерьма, которое предпочла бы не вытаскивать на свет божий.

— Например?

— Сайпрес и Клайд Тейбер никогда формально не были женаты. Они прожили вместе сорок лет, имели шестерых детей, но так и не заключили союза, во всяком случае, официально.

— Это не так уж необычно. Они находились под защитой общего права.

— Это мне известно. Но существует большая вероятность, что Сайпрес вообще не кровная родственница Летти. Порция думает, от ее матери отказывались не один раз, прежде чем она объявилась на пороге дома Тейберов.

— А сама Летти что-нибудь об этом говорила?

— Немного. Как вы можете догадаться, ее родословная — не слишком приятный для нее предмет обсуждения.

— Могла ли она узнать, что по рождению принадлежит к семье Риндс?

— Такое можно предположить, но точно неизвестно. Ей было тридцать лет, когда Сайпрес сообщила, что она — приемная дочь. Сайпрес никогда даже не видела мать Летти. Подумайте об этом, Джейк. До тридцати лет она считала Сайпрес и Клайда своими родителями, а их шестерых детей — своими братьями и сестрами. Порция говорит, она была расстроена, узнав наконец правду, но никогда не выказывала желания копаться в прошлом. Алабамские Тейберы не являются даже дальними родственниками Риндсам из округа Форд, так что, возможно, Летти не знает своего истинного происхождения.

Несколько минут Джейк пил кофе и размышлял об услышанном.

— Хорошо, давайте примем вашу теорию. Тогда почему Сет захотел вернуть землю одной из Риндсов?

— Так далеко моя теория пока не продвинулась.

— И почему он решил оставить ей все — не только восемьдесят акров земли, но и чертову прорву остального? Причем в ущерб собственной семье?

— Над этим я работаю.

— Что ж, мне нравится. Давайте копать дальше.

— Это может стать решающим моментом, Джейк, потому что выявит мотив. Главный вопрос — почему? Если мы на него ответим, вы сможете выиграть дело. Иначе вам хана.

— Это лишь ваше мнение, Люсьен. Насколько я помню, такие же соображения были у вас накануне процесса Хейли.

— Чем скорее вы забудете о том процессе, тем быстрее продвинетесь в адвокатской профессии.

Джейк улыбнулся и встал.

— Есть, тем не менее, вещи, которые вы сами никогда не забываете, Люсьен. А теперь прошу меня извинить, я обещал дочери пройтись с ней по магазинам. Желаю весело провести Рождество.

— Делать мне нечего.

— Не заглянете на ужин?

— Делать мне нечего.

— Я так и думал. Тогда до понедельника.

Для тех, кто участвовал в опротестовании рукописного завещания Сета Хаббарда, Рождество наступило поздно. Точнее, 16 января.

Сыщик, работающий на Уэйда Ланье, наткнулся на золотую жилу. Его звали Рэндал Клэпп, и именно он разыскал потенциального свидетеля по имени Фриц Пикеринг, который жил неподалеку от Шривпорта, Луизиана. Клэпп был главным сыщиком Уэйда Ланье и имел звериное чутье на информацию. Пикеринг просто занимался собственным бизнесом и понятия не имел, чего хочет от него Клэпп. Но любопытство пересилило, и Пикеринг согласился встретиться с ним в кулинарии, куда собирался на ленч.

Клэпп методично опрашивал бывших работодателей Летти Лэнг. Почти все из них были богатыми белыми домовладельцами, привыкшими нанимать черную прислугу. В своих показаниях Летти назвала столько имен, сколько смогла вспомнить, по крайней мере, так она сказала, добавив, что, вероятно, были еще один-два нанимателя за минувшие тридцать лет, — записей она не вела. Однако не упомянула, что работала у Айрин Пикеринг. Это имя всплыло в разговоре с другим ее бывшим работодателем.

Ни в одном доме Летти не задерживалась дольше шести лет. Причины тому были разные, но только не ее некомпетентность. Почти все ее бывшие хозяева характеризовали Летти превосходно. За исключением Пикеринга. За ленчем, состоящим из супа и салата, он поведал свою историю.

Лет десять назад, то ли в 1978-м, то ли в 1979-м, его мать, Айрин Пикеринг, вдова, наняла Летти убирать дом и стряпать. Миссис Пикеринг жила в ближнем предместье маленького городка Лейк-Виллидж, в старом доме, испокон веков принадлежавшем семье. Сам Фриц Пикеринг в то время жил в Тьюпело и работал в страховой компании, которая часто командировала его в Шривпорт. Он навещал мать минимум раз в месяц и хорошо знал Летти Лэнг.

Все были довольны ею, особенно миссис Пикеринг. В 1980-м, однако, у миссис Пикеринг стремительно ухудшилось здоровье, и стало очевидно, что конец близок. Каждый день Летти оставалась в доме столько, сколько требовалось, и проявляла искреннее сострадание к умирающей, но у Фрица и его сестры, единственных родственников миссис Пикеринг, возникли опасения по части текущих финансовых дел матери.

Постепенно Летти взяла все в свои руки: получала счета, выписывала чеки, хотя миссис Пикеринг вроде бы подписывала их сама. Летти научилась разбираться в банковских балансах, страховых полисах, счетах и прочих бумагах.

Однажды Фрицу в панике позвонила сестра, обнаружившая удивительный документ. Это было рукописное завещание их матери, согласно которому та оставляла пятьдесят тысяч долларов Летти Лэнг. Фриц отпросился с работы, поспешил в Лейк-Виллидж, через несколько часов встретился с сестрой и прочел завещание. Оно было датировано двумя месяцами ранее и подписано Айрин Пикеринг. В том, что это ее рука, сомнений не возникало, хотя почерк был менее уверенный, чем обычно.

Сестра нашла завещание в простом конверте, засунутом в старую семейную Библию, лежащую на полке вместе с поваренными книгами. Они предъявили матери завещание, но та сказала, что слишком слаба, чтобы обсуждать этот вопрос. В тот момент у миссис Пикеринг был депозитный сертификат на сто десять тысяч, а восемнадцать тысяч лежало на текущем банковском счету. Летти имела доступ к ежемесячным отчетам по этим счетам.

На следующее утро Фриц и его сестра встретили Летти, как только та пришла на работу. Устроив безобразный скандал, они обвинили ее в том, что она убедила, а возможно, принудила их мать написать завещание. Летти утверждала, что понятия не имеет о завещании, и казалась искренне удивленной, даже оскорбленной. Тем не менее они ее тотчас уволили и велели немедленно покинуть дом.

Погрузив мать в машину, они повезли ее в Оксфорд, где жила сестра Фрица, в адвокатскую контору. В их присутствии адвокат составил двухстраничное завещание, в котором Летти никак не упоминалась, все в равных долях завещалось Фрицу и его сестре — именно так, как они много раз обсуждали с матерью. Та без разговоров подписала его, а через месяц умерла, и утверждение завещания прошло без сучка без задоринки. Фриц с сестрой продали дом и все имущество и поровну, без малейших претензий друг к другу, разделили доход.

Пока Айрин была жива, они несколько раз пытались вытянуть из нее правду о рукописном завещании, но она всегда страшно расстраивалась и отказывалась это обсуждать. Они пытали ее насчет Летти Лэнг, но Айрин всякий раз начинала плакать. В конце концов они прекратили разговоры на эту тему. Честно признаться, к тому времени, когда Айрин подписывала новое завещание в юридической конторе, она не могла уже абсолютно трезво мыслить, и рассудок ее до последних дней так и не прояснился.

Клэпп пил кофе и слушал со все возрастающим вниманием. С разрешения Фрица, он записывал их разговор на диктофон, и ему не терпелось поскорее выложить все Уэйду Ланье.

— У вас сохранилось то рукописное завещание? — спросил он.

Фриц покачал головой:

— Не помню, чтобы я его куда-то прятал, но даже если мы и сохранили тогда эту бумагу, столько лет прошло. Понятия не имею, где оно может быть.

— Может, оно осталось у оксфордского адвоката?

— Вполне допускаю. Когда привезли мать в его контору, мы ему передали предыдущее завещание, то, что было составлено адвокатом из Лейк-Виллидж, а также рукописное. Уверен, оба у него и остались. Он сказал, важно уничтожать предыдущие завещания, потому что иногда они всплывают и создают проблемы.

— Вы помните, как звали оксфордского адвоката?

— Хэл Фримен. Он тогда уже был немолод, и теперь ушел на пенсию. Моя сестра умерла пять лет назад, и я был распорядителем ее наследства. Фримен к тому времени уже не работал, утверждением завещания занимался его сын.

— Вы с ним когда-нибудь обсуждали то рукописное завещание?

— Не думаю. Я вообще с ним очень мало общался. Стараюсь избегать контактов с адвокатами, мистер Клэпп. У меня имеется неприятный опыт общения с ними.

Клэппу хватило ума понять: он нашел динамит. Опыт подсказывал: пора остановиться. Нельзя спешить, нужно поделиться информацией с Уэйдом Ланье, и пусть адвокат распоряжается ею. Пикеринг уже начал интересоваться, почему Клэпп расспрашивает о Летти, но наткнулся на стену уклончивости. Закончив ленч, они распрощались.

В последнюю пятницу января Рокси пришла на работу в 8.45. Джейк ждал, стоя у ее стола и небрежно просматривая документы, словно все хорошо. Но хорошо не было. Джейк решил заканчивать представление, и разговор намечался неприятный. Началось с восклицания Рокси:

— Джейк, меня тошнит от этого места!

— Вам тоже доброго утра, — ответил он.

Она уже плакала. Никакого макияжа, растрепанные волосы, измученный вид жены-матери-женщины, неспособной держать себя в руках.

— Я не могу больше выносить Люсьена, — всхлипнула она. — Он самый гнусный грубиян на свете и торчит здесь почти каждый день. Он вульгарный, неотесанный, грязный, постоянно богохульствует и курит самые отвратительные сигары, какие только можно себе представить. Я презираю этого человека.

— Что-нибудь еще?

— Или он, или я.

— Это здание принадлежит ему, — напомнил Джейк.

— Но неужели вы ничего не можете сделать?

— Например? Сказать, чтобы он был повежливее и прекратил курить, ругаться, оскорблять людей, отпускать грязные шуточки и напиваться? Если вы не заметили, Рокси, сообщаю: Люсьену Уилбэнксу никто ничего приказать не может.

Она выдернула из коробки бумажный платок и вытерла щеки.

— Я не могу больше терпеть.

Отличный посыл, и Джейк не преминул им воспользоваться.

— Давайте считать это заявлением об уходе, — сочувственно произнес он. — Я с радостью дам вам хорошую рекомендацию.

— Вы меня увольняете?

— Нет. Вы уходите по собственному желанию, лучше прямо сейчас. Я предоставлю вам выходной на сегодня и пришлю чек на последнюю зарплату.

Жалобное настроение Рокси сменилось злостью. Она бросила последний взгляд на свой стол, и спустя десять минут дверь за ней с грохотом захлопнулась.

Порция вошла в контору ровно в 9.00.

— Я сейчас встретила на улице Рокси, она промчалась мимо, не сказав ни слова.

— Рокси уволилась. И вот мое предложение. Вы можете временно занять место секретаря и регистратора и будете считаться не стажером, а параюристом. Это большое продвижение по службе.

— Я плохо печатаю, — спокойно выслушав, напомнила она.

— Это дело практики.

— А какая зарплата?

— Тысяча долларов в месяц на период двухмесячного испытательного срока, по его окончании — в зависимости от результата пересмотрим ставку.

— Сколько часов в день?

— С половины девятого до пяти, перерыв на обед — полчаса.

— А как с Люсьеном?

— А что с ним?

— Он постоянно торчит здесь, внизу. Поэтому мне нравится работать наверху — безопаснее.

— Он вам мешает?

— Пока нет. Послушайте, Джейк, Люсьен мне нравится, и мы хорошо работаем вместе, но порой у меня возникает ощущение, что он хочет быть ко мне поближе — понимаете?

— Наверное, понимаю.

— Если он ко мне прикоснется, я ему врежу.

Джейк расхохотался, представив эту сцену, у него не было ни малейших сомнений в том, что Порция сумеет постоять за себя.

— Придется поговорить с Люсьеном. Позвольте, возьму это на себя. Я его предупрежу.

Порция сделала глубокий вдох и обвела взглядом приемную, потом улыбнулась, кивнула:

— Но я ведь не секретарша, Джейк. Я собираюсь стать юристом, как вы.

— И я помогу вам всем, что в моих силах.

— Спасибо.

— Я жду ответа. Прямо сейчас.

— Но мне не хочется пропускать судебные заседания. А если буду прикована к этому столу, придется, правда?

— Давайте решать проблемы по мере их поступления. Сейчас вы нужны мне здесь.

— Хорошо.

— Значит, договорились?

— Нет. Тысяча в месяц — слишком мало для секретаря, регистратора и параюриста в одном лице.

Джек поднял руки вверх, понимая, что проиграл.

— И сколько же вы считаете справедливым?

— Две тысячи больше соответствуют современным рыночным расценкам.

— Что, черт возьми, вы знаете о рыночных расценках?

— Немного. Но то, что тысяча — слишком мало, знаю.

— Ладно. Полторы тысячи в первые два месяца, а потом посмотрим.

Она наклонилась вперед, коротко и почтительно обняла его:

— Спасибо, Джейк.

Время, которое Чарли Пардью подгадал для визита, оказалось весьма удачным. Симеон снова уехал. Будь он в доме в это позднее субботнее утро, они с Чарли неизбежно сцепились бы в нешуточной битве. Но сейчас, постучав в дверь старого дома Саппингтона, Чарли обнаружил в нем только большое количество женщин и детей. Ребятня, наворачивая хлопья из коробок, смотрела телевизор, женщины в банных халатах и пижамах слонялись по грязной кухне, пили кофе и болтали.

Дверь открыла Федра. Проводив Чарли в гостиную, она метнулась в кухню.

— Мама, там к тебе приехал какой-то мужчина… таааакой шикарный!

— Кто он?

— Чарли Пардью. Говорит, возможно, кузен.

— Никогда не слышала ни о каком Чарли Пардью, — настороженно произнесла Летти.

— Ну, все равно… Он здесь и выглядит очень привлекательно.

— Думаешь, стоит с ним поговорить?

— О да.

Женщины быстро сбе́гали наверх и оделись. Федра выскользнула через заднюю дверь и осторожно прокралась к парадному входу. Желтый «кадиллак» последней модели, без единого пятнышка, с иллинойскими номерами. Сам Чарли был под стать своей машине: темный костюм, белая рубашка, шелковый галстук с бриллиантовой булавкой и минимум два небольших изящных бриллианта на пальцах. Никакого обручального кольца. На правом запястье золотой браслет-цепочка, на левой — солидные часы.

Чарли источал глянец большого города, и Федра догадалась, что парень из Чикаго, прежде чем он переступил порог дома. Когда в комнату вошла Летти, Федра настояла на своем присутствии при разговоре. Порция и Кларисса присоединились к ним чуть позже. Сайпрес осталась в кухне.

Гость начал с упоминания нескольких имен, ни одно из них ни о чем женщинам не говорило. Он сообщил, что приехал из Чикаго, где работает антрепренером — никто, разумеется, не понял, что это такое. Но его широкая приятная улыбка, бойкие манеры подкупали. Когда он смеялся, глаза посверкивали, и женщины мгновенно прониклись к нему симпатией.

За последние четыре месяца немало людей приезжало к Летти. Многие, как и Чарли, претендовали на кровное родство. Учитывая скудость ее генеалогического древа, отвергнуть большинство притязаний не составляло труда. Правда заключалась в том, что Летти была неофициально удочерена Клайдом и Сайпрес Тейбер после того, как от нее несколько раз отказывались в других семьях. Она понятия не имела, кто ее настоящие бабушки и дедушки. Порция потратила немало часов, скрупулезно исследуя ее изобилующую провалами родословную, но результаты оказались ничтожными.

— Моя бабушка, — ошеломил их Чарли, — по материнской линии носила фамилию Риндс, и я думаю, что вы, Летти, тоже из Риндсов.

Он достал какие-то бумаги, и они перешли в столовую, чтобы разложить их на столе. Расстелив свернутый в рулон лист, Чарли продемонстрировал схему генеалогического древа, которое при ближайшем рассмотрении больше напоминало веник, связанный из веток. Крючковатые линии разбегались во всех направлениях, на полях имелись надписи. Что бы это ни было, кто-то потратил уйму времени для расшифровки схемы.

— Мне помогла моя мать, — говорил тем временем Чарли. — Ее мать была одной из Риндсов.

— А откуда взялись Пардью? — спросила Порция.

— Это фамилия отца. Они родом из Канзас-Сити, но давным-давно перебрались в Чикаго. Там-то мои родители и познакомились. — Он водил по карте шариковой ручкой. — Все начинается с человека по имени Джеремия Риндс, раба, который родился примерно в тысяча восемьсот сорок первом году неподалеку от Холли-Спрингс. У него было пятеро или шестеро детей, один из них — Соломон Риндс. У Соломона было минимум шестеро детей, одна из его дочерей, Мэрибель Риндс, моя бабка. Она родила мою мать, Эффи Риндс, в тысяча девятьсот двадцатом году в этом округе. В тридцатом году Мэрибель с мужем и еще кое с кем из Риндсов уехали в Чикаго и больше сюда не возвращались.

— И в том же году земля Сильвестра Риндса была переписана на семью Хаббардов, — вставила Порция.

Остальные тоже слышали эту историю, но не придавали ей значения. Порция и сама не была уверена, что здесь существует связь, слишком многих деталей недоставало.

— Об этом я ничего не знаю, — пожал плечами Чарли. — Но моя мать помнит кузину, похоже, единственного ребенка Сильвестра Риндса. Можно лишь предположить, что она родилась где-то около тысяча девятьсот двадцать пятого года. Они потеряли всякую связь друг с другом после тридцатого года, когда семью разбросало. Но, как обычно, семейные легенды передавались из поколения в поколение. Предположительно эта девочка в юном возрасте родила дочь, а папаша исчез сразу и навсегда. Родственники не знали, что случилось с малышкой. Моя мама помнит имя своей кузины — Лоуис.

— Я слышала, мою мать звали Лоуис, — робко произнесла Летти.

— Давайте взглянем на ваше свидетельство о рождении, — предложил Чарли так, будто дошел, наконец, до кульминационного момента истории.

— У меня его никогда не было, — ответила Летти. — Я знаю только, что родилась в тысяча девятьсот сорок первом году в округе Монро, но официального свидетельства нет.

— И ни один из маминых родителей не числится ни в каких местных реестрах, — добавила Порция. — Только недавно удалось разыскать в округе Монро некую Л. Риндс, родившую девочку в шестнадцать лет. Отцом записан некто Х. Джонсон, но это единственное упоминание о нем.

Чарли, казался, растерялся. Он проделал такую работу, приехал издалека, чтобы доказать свое родство с новообретенной кузиной, и все впустую. Как можно жить без свидетельства о рождении?

— Мою мать фактически удочерили Сайпрес и ее муж, — продолжала Порция. — Когда она об этом узнала, ей было тридцать лет. К тому времени столько ее родственников умерло или разбрелось по свету, что, в сущности, это уже не имело значения.

— Когда узнала правду, я была замужем и имела троих детей, — пояснила Летти. — Не могла же я все бросить и гоняться за кучкой мертвой родни. Да и мне тогда было все равно, сейчас тоже. Я Летти Тейбер. Клайд и Сайпрес — мои родители. У меня шестеро братьев и сестер.

Она говорила так, словно немного оправдывалась, и это раздражало ее. Летти не обязана ничего объяснять чужому человеку, и не важно, кузен он или нет.

— По вашей теории, — заключила Порция, — моя мать может по рождению принадлежать к семье Риндс из округа Форд, но доказать это невозможно.

— О, я уверен, она из Риндсов, — в отчаянии настаивал Чарли, указывая на свои бумаги, словно в них содержалось неоспоримое доказательство истины. — Нас, кузенов и кузин, человек семь или восемь.

— Как и у любого другого чернокожего в северном Миссисипи, — почти неслышно произнесла Летти.

Женщины отошли от стола. Ширли, одна из дочерей Сайпрес и, следовательно, сестра Летти, принесла кофейник и разлила кофе по чашкам.

Чарли, судя по всему, не терял присутствия духа и продолжал болтать без умолку, даже когда разговор отклонился от сомнительных семейных историй, касающихся происхождения Летти. Он приехал сюда в расчете на деньги, и свое домашнее задание выполнил хорошо. Его розыскная деятельность подвела Летти к ее настоящим предкам ближе, чем усилия всех других, но недоставало доказательств, чтобы связать концы. Оставалось слишком много белых пятен, слишком много вопросов.

Порция незаметно отошла назад и только слушала. Ее воротило от бриллиантов и внешнего лоска Чарли, но его изыскания произвели на девушку большое впечатление. Она с Люсьеном, а теперь и ее мать, сами разрабатывали ни на чем не основанную теорию о принадлежности Летти к семейству Риндс, которое некогда владело землей, в 1930 году перешедшей к Хаббардам. Если это будет доказано, поступок Сета найдет хоть какое-то объяснение. А может, наоборот, породит тысячу вопросов, которые причинят лишь вред. И примет ли все это суд? По мнению Люсьена, скорее всего — нет, но продолжить поиски необходимо.

— Где здесь самое лучшее заведение, чтобы поесть? — решительно спросил Чарли. — Дамы, я приглашаю вас на ленч. Доставьте мне удовольствие.

Какая истинно чикагская идея! Чернокожие клэнтонцы редко выходили куда-нибудь поесть, а тут искушение — позволить себе такое субботнее развлечение в обществе столь обворожительного молодого человека, тем более за его счет. Они быстро сошлись на «Клоде» — кафе на площади, принадлежащем чернокожему хозяину. Джейк посещал его каждую пятницу и даже водил туда Порцию. По субботам Клод подавал свиные отбивные на гриле, и туда набивалась куча народу.

Последний раз Летти ездила в «кадиллаке» новейшей модели в тот день, когда Сет покончил с собой. Он заставил ее сесть за руль, и она страшно нервничала. Сейчас, покачиваясь рядом с Чарли на переднем пассажирском сиденье, она отчетливо вспомнила то утро. Три ее дочери устроились на заднем сиденье, обтянутом роскошной кожей, и всю дорогу до площади восхищались стильным салоном автомобиля.

Чарли тараторил без остановки, вел машину медленно, чтобы местные родственники могли всласть насладиться пребыванием в богатом авто, и через несколько минут после того, как они отъехали от дома, поведал им о своей идее открыть в южной части Чикаго чрезвычайно прибыльную похоронную контору. Порция взглянула на Федру, Федра — на Клариссу. Чарли в зеркало заднего вида заметил обмен взглядами, но болтать не перестал.

По словам его матери, которая в свои шестьдесят восемь лет сохранила отличную память, ее ветвь Риндсов обитала неподалеку от остальных членов рода, и было время, когда они составляли весьма многочисленную общину. Со временем, однако, они влились в захвативший всех процесс великого переселения и отбыли на север в поисках работы и лучшей жизни.

Однажды покинув Миссисипи, они никогда не испытывали желания вернуться туда. Те, кто переселился в Чикаго, посылали деньги оставшимся, чтобы перетянуть их к себе, и постепенно все Риндсы либо уехали из Миссисипи, либо умерли.

Похоронное бюро могло стать «золотой жилой».

В районе полудня в маленьком ресторанчике все столики были заняты. Клод, в ослепительно-белом, без единого пятнышка фартуке, работал в зале, его сестра хозяйничала на кухне. Никакого меню не было. Иногда блюдо дня писали мелом на доске перед входом, но обычно клиенты ели то, что стряпала сестра Клода. Сам Клод подавал еду, рассаживал посетителей, сидел за кассовым аппаратом, запускал больше сплетен, чем выслушивал, и вообще правил заведением твердой рукой.

К тому времени, когда Чарли и его дамы уселись за столик и заказали чай со льдом, он уже знал, что все они состоят в родстве. При этом известии он закатил глаза: похоже, теперь не осталось ни одного черного, который не доводился бы Летти родней.

Спустя четверть часа Джейк с Люсьеном неторопливо вошли в зал, будто просто проходили мимо и решили заглянуть. На самом деле Порция позвонила Люсьену получасом ранее и сообщила новость. Существовал реальный шанс, что Чарли является звеном, связывающим Летти с прошлым, с тайной семьи Риндс. Порция подумала, что Люсьену будет интересно встретиться с ним. Все представились друг другу, после чего Клод усадил двух белых за отдельный столик у самой кухни.

За отбивными с картофельным пюре Чарли продолжил расхваливать ослепительные перспективы похоронного бизнеса в пятимиллионном городе, хотя женщины уже потеряли интерес к этой теме. Оказалось, он был женат, но развелся, имеет двоих детей, которые живут со своей матерью, учился в колледже. Наслаждаясь едой, женщины улавливали лишь отдельные подробности и, к тому времени, когда подали пирог с кокосовым кремом, не обращая на Чарли внимания, неодобрительно обсуждали священника, сбежавшего с чужой женой.

В понедельник, 20 февраля, судья Этли собрал участников предстоящего процесса, чтобы послушать, как продвигается подготовка. Поскольку это не были официальные слушания, он велел запереть дверь зала, чтобы не допустить в него журналистов и зрителей. Большинство представителей тяжущихся сторон присутствовали: Хаббарды сидели по одну сторону от прохода, Летти и Федра — по другую. Никаких признаков Энсила по-прежнему не обнаружилось, хотя судья Этли не был готов объявить его мертвым.

В мантии, заняв свое место на судейской скамье и мрачно буркнув: «Доброе утро», он сделал перекличку адвокатов. Все на месте. Вскоре стало очевидно, что судья пребывал не в лучшем расположении духа — возможно, плохо себя чувствовал.

— Господа, — начал он устало, — наше дело будет слушаться судом присяжных. Открытие процесса через шесть недель, считая от сегодняшнего дня. Я внимательно читал протоколы предварительных показаний и не вижу причин откладывать его дальше намеченной даты — третьего апреля. Я ничего не упустил? У кого-нибудь есть причины для отсрочки?

Все серьезно покачали головой. Нет, сэр. Никаких причин. Как заметил Джейк, это действительно необычное дело — все адвокаты желали поскорее начать процесс. Если кому-то отсрочка и была бы на руку, так это Джейку. У него имелась очевидная причина затягивать время за сто пятьдесят долларов в час, но судья Этли дышал и ему в затылок. Дело под официальным названием «In re: о наследстве Генри Сета Хаббарда» двигалось к начальной строке списка дел, предназначенных к слушанию, с рекордной скоростью.

— Итак, — продолжил судья, — у мистера Брайгенса имеются копии «первичной инвентаризации имущества» для вашего рассмотрения. По моему письменному предписанию ее содержание должно храниться в тайне.

Порция начала раздавать копии оппонентам.

— Я засекретил эту часть дела, поскольку нельзя ожидать ничего хорошего от разглашения столь деликатных сведений. Но вы как адвокаты и ваши клиенты имеют право знать, из чего состоит наследуемое имущество, так что взгляните.

Адвокаты, поспешно выхватив бумаги у Порции, тут же принялись их листать. Некоторые знали примерную цену наследства, однако им не терпелось поскорее увидеть цифры, написанные черным по белому. Двадцать четыре миллиона с хвостиком. Это придавало еще большую значимость тому, чем они занимались, за что боролись.

Несколько минут в зале стояла гробовая тишина — все осмысливали увиденное. Сумма была большей, чем любой из них мог даже в мечтах заработать за долгую карьеру. Потом по залу пошел шепоток: кто-то отпускал остроты, кто-то тихо хихикал над ними.

— Теперь я обращаюсь к тем, кто опротестовывает завещание, — сказал судья Этли. — Судя по предварительным показаниям свидетелей, можно заключить, что вы лелеете планы подвергнуть сомнению подлинность рукописного завещания. В ваших списках значатся два эксперта-почерковеда. Предполагаю, сторона защиты также выставит своих. Я просмотрел рукописные документы, особенно внимательно завещание, указания относительно похорон, письмо, оставленное мистером Хаббардом на своем кухонном столе, и письмо, адресованное мистеру Брайгенсу и датированное первым октября. Просмотрел я также предоставленные мне образцы почерка мистера Хаббарда. Итак, мистер Ланье и мистер Раш, собираетесь ли вы всерьез утверждать, что завещание написано не мистером Хаббардом, а кем-то другим? — Тон его не оставлял сомнений в том, что́ он думает по этому поводу.

Раш и Ланье медленно встали, никому не хотелось отвечать.

— Ваша честь, — наконец произнес Ланье, — мы еще обсуждаем этот вопрос.

— Что ж, поторопитесь, — резко заметил судья Этли. — Это напрасная потеря времени, и тратите вы мое время. Слепому видно, что это почерк мистера Хаббарда. Любой эксперт, который станет в этом зале морочить голову присутствующим, утверждая обратное, будет осмеян присяжными и отвергнут судом.

На том с вопросом о подлинности завещания было покончено. Адвокаты сели.

— Интересно, что еще он уже решил? — шепнул Ланье своему напарнику Лестеру Чилкотту.

— Мистер Брайгенс, — пророкотал судья, — достигнут ли вами прогресс в поисках Энсила Хаббарда? Пять процентов наследства — это прорва денег.

«Нет, черт возьми, судья!» — хотелось крикнуть Джейку.

Однако, отвлекшись от мыслей, он встал, сохраняя достоинство, хотя и был смущен.

— О прогрессе говорить нельзя, ваша честь, — ответил он. — Поиск оказался очень трудным. Похоже, Энсил Хаббард давно сменил имя. Мы не нашли ни доказательств его смерти, ни, разумеется, свидетельств того, что он жив.

— Хорошо. Следующий в моем списке вопрос — пул кандидатов в присяжные. Я уже более восьми лет не председательствовал в суде присяжных и, признаться, немного подзабыл, как это делается. Но я поговорил с судьей Нузом и судьей Хэндлфордом из Десятого судебного округа и получил от них компетентные советы. Они считают, что ста кандидатов будет достаточно. Джентльмены?

Молчание.

— Отлично. Я дам распоряжение секретарю выбрать наугад сто имен из списка избирателей и предоставлю список за две недели до начала процесса — такая процедура принята во всем судебном округе. Вам будут сделаны стандартные предостережения против несанкционированных контактов с потенциальными присяжными. Борьба в этом деле предстоит жесткая, джентльмены, и я почти уверен, что у каждого жителя округа уже есть свое мнение.

— В таком случае, ваша честь, — Джейк встал, — быть может, стоит подумать о переносе процесса в другое место?

— Вы можете подать ходатайство, мистер Брайгенс. Пока я не видел никаких письменных заявлений.

— Я их не подавал, просто размышляю. Если большинство наших предполагаемых присяжных осведомлены о деле, вероятно, перенести слушания было бы разумно.

— Мистер Ланье? — обратился судья Этли к другой стороне. — Мистер Раш? Мистер Зейтлер? Кто-нибудь еще?

Уэйд Ланье встал, явно расстроенный:

— В Миссисипи нет прецедентов переноса процесса по делу об опротестовании завещания, ваша честь. Ни единого. Я проверил.

Лестер Чилкотт стал судорожно рыться в портфеле.

— И мне кажется преувеличением утверждать, — продолжил Ланье, — будто все жители округа составили мнение о деле прежде, чем мы предъявим свои доказательства.

Чилкотт нашел и вручил ему толстую пачку бумаг:

— Вот, пожалуйста, не угодно ли суду взглянуть — ни единого дела.

На Джейка их изыскания произвели впечатление, на судью — гораздо меньше.

— Верю вам на слово пока. Просмотрю это позднее.

Нельзя сказать, что Джейк серьезно предлагал перенести процесс, ведь он хотел, чтобы суд проходил именно в этом зале, но в переносе имелись кое-какие преимущества. В том числе: 1) вероятность большего количества черных в составе жюри; 2) возможность избавиться от урона, нанесенного Букером Систранком с его демагогией, манией расового преследования и черным «роллс-ройсом»; 3) вероятность набрать присяжных, которые не в курсе сплетен о Летти, ее семье, их проблемах и аренде нового дома в пределах города, а также 4) бесконечные сплетни насчет отношений между Летти и Сетом Хаббардом и о том, что они на самом деле задумали.

За минувшие недели Джейк, Люсьен и в последнее время Порция активно обсуждали все эти факторы. Впрочем, обсуждать они могли все, что заблагорассудится. Судья Этли не станет переносить процесс, о чем прямо и заявил Джейку. Так что Джейк блефовал и наслаждался, наблюдая, как его оппоненты бурно воспротивились его предложению.

— Судья, если вы считаете, что все жители округа уже составили свое мнение о деле, я подаю ходатайство о переносе слушаний, — заявил он.

— У меня есть идея получше, мистер Брайгенс, — ответил судья. — Давайте соберем кандидатов и начнем процесс отбора жюри. Нам сразу станет ясно, не напрасно ли мы тратим время. Если увидим, что объективное жюри получить невозможно, тогда перенесем процесс в другое место. В штате полно судов — минимум по одному в каждом округе.

Джейк сел, вслед за ним — Ланье и Раш. Судья Этли пошелестел бумагами, после чего перешел к обсуждению вопроса об оставшихся пока не опрошенными свидетелях. Поскольку адвокаты пребывали в удивительно покладистом настроении, проблем почти не возникло. Совещание суда с адвокатами сторон было назначено на 20 марта — за две недели до начала процесса.

На этом собрание закончилось…

Джейк и Карла сидели за кухонным столом и ждали, когда закипит кофе. Не было еще и пяти часов утра. Среда, 22 февраля — день, которому, без сомнения, суждено стать самым печальным и мрачным днем в истории округа.

Два подростка — чудесные ребята, блестящие ученики, спортсмены, члены прихода, пользовавшиеся популярностью мальчики из хорошей семьи — погибли на скользкой дороге по вине пьяного водителя. Ужасная новость вмиг распространилась по городу. Кафе заполнились ранними посетителями, спешащими узнать последние известия. Церкви открылись для желающих помолиться. А больше всего скорбящих собралось в клэнтонской средней школе. Бедные дети.

Карла разлила кофе по чашкам. Они разговаривали очень тихо, чтобы не разбудить Ханну.

— Я не заводил это дело. Оззи позвонил в понедельник, сказал, что Симеон арестован в субботу утром и должен предстать перед судом в среду. Когда он протрезвел, Оззи отвез его домой и по дороге велел избавиться от мемфисских адвокатов. Я поблагодарил Оззи, и мы договорились встретиться позже. Но он позвонил снова и спросил, не могу ли я в среду появиться в суде, чтобы отсрочить дело. Оззи думал, что с помощью обвинения о вождении в пьяном виде сможет давить на Симеона, держать его в узде. И я поехал в ту среду в суд, попросил отложить слушания, заполнил нужные бумаги и почти забыл об этом деле. В то время интересы Симеона все еще представлял Букер Систранк, и я сказал Симеону там же, в суде, что не буду помогать ему с УАНС. Мне этот тип не нравился, он вызывал у меня отвращение.

— Ты видел конфликт интересов? — спросила Карла.

— Я думал об этом и даже сказал Оззи. Но на самом деле конфликта не было. Я — адвокат по утверждению наследства. Симеон не является заинтересованной стороной. Его жена — да, а он — нет.

— Но это не совсем безупречно, Джейк.

— Не совсем. И мне не стоило влезать в это дело. Я совершил роковую ошибку. Надо было послушаться своей интуиции.

— Но тебя же не могут обвинить в том, что Симеон управлял машиной в пьяном виде.

— Конечно, могут. Если бы дело рассматривалось в должном порядке, он был бы к сегодняшнему дню лишен прав и не смог бы прошлой ночью сидеть за рулем — по крайней мере теоретически. На самом деле половина черных и красношеих в нашем округе вообще не имеют действующих водительских прав.

— Речь идет всего о четырех месяцах, Джейк. Такие дела, бывает, тянутся гораздо дольше, разве не так?

— Иногда.

— Как звали того парня, кровельщика? Ты вел дело его сына о вождении в нетрезвом виде, так оно длилось целый год.

— Чак Беннет, но я не хотел, чтобы парень попал за решетку раньше, чем они починят нашу крышу.

— Я просто говорю, что такие дела часто затягиваются надолго.

— Правильно. Но когда случается трагедия, все начинают показывать пальцем на виновных. А поскольку я принадлежу к лагерю Летти Лэнг, я свое получу сполна. Всегда легче обвинить адвокатов. Оззи тоже не поздоровится. На него будут смотреть как на черного шерифа, который старается выгородить своих, и вот, мол, результат — два белых мальчика мертвы. Это может иметь плачевные последствия.

— Может, обойдется, Джейк?

— Я не так оптимистичен.

— Как это скажется на деле о завещании?

Джейк медленно отпил кофе и уставился в окно на черноту заднего двора.

— Катастрофически, — тихо произнес он. — В ближайшие месяцы никого в этом округе не будут проклинать больше, чем Симеона Лэнга. Он получит свое в суде, потом отправится в тюрьму. Со временем почти все о нем забудут. Но наш процесс начинается уже через полтора месяца. Фамилия Лэнг будет действовать как отрава. Попробуй с таким багажом завоевать жюри. — Он отпил еще глоток и потер глаза. — У Летти нет выбора: надо подать на развод, причем немедленно. Она должна порвать все связи с Симеоном.

— А Летти согласится?

— Почему бы нет? Все равно следующие двадцать, а то и тридцать лет он проведет в «Парчмене», где ему и место.

— Уверена, Ростонам это понравится.

— Бедные люди.

— Ты встретишься с ней сегодня? С Летти.

— Безусловно. Первое, что я сделаю утром, — позвоню Гарри Рексу и постараюсь организовать им встречу. Он знает, что делать.

— Вся эта история сегодня будет в «Таймс»?

— Нет, сегодняшняя «Таймс» выйдет уже через час. Но уверен: всю следующую неделю Думас будет занимать первую полосу — с фотографиями покореженных автомобилей. И меня с удовольствием сотрет в порошок.

— Что он может о тебе написать самого плохого, Джейк?

— Во-первых, навесит на меня ярлык адвоката Симеона. Во-вторых, может передернуть факты, извратить их и представить ситуацию так, будто я намеренно затягивал дело. Якобы если бы я этого не сделал, суд уже лишил бы Симеона прав, и он не мог бы водить машину. А следовательно, сыновья Ростонов не погибли бы.

— Он не посмеет. Это чересчур.

— Посмеет и сделает.

— Тогда поговори с ним. Не пускай дело на самотек. Срочно нужны ремонтно-восстановительные работы. Сегодня среда, похороны скорее всего состоятся после выходных. Подожди до понедельника и подай документы Летти на развод. Как называется этот запрещающий документ?

— ПВЗ — судебный приказ о временном запрещении.

— Вот-вот. Убеди судью подписать приказ, запрещающий Симеону приближаться к Летти. Конечно, он и так в тюрьме, но если она потребует ПВЗ, это произведет хорошее впечатление. Полный разрыв, она категорически отмежевывается от этого человека. А ты между тем поговори с Думасом, убедись, что он правильно истолкует факты. Поройся в прецедентах и покажи ему, что некоторые дела о вождении в нетрезвом виде тянутся гораздо дольше четырех месяцев. Не ты открыл дело и не получил за него ни цента. Подумай, нельзя ли уговорить Оззи отчасти принять огонь на себя. Если я правильно помню, на последних выборах около семидесяти процентов избирателей отдали ему свои голоса. Он пуленепробиваем. Плюс он хочет, чтобы Летти победила. Если ты принимаешь основной удар, пусть Оззи подставит тебе плечо. Он умеет справляться с такими ситуациями.

Слушая, Джейк все время кивал, даже улыбался: «Давай-давай, девочка!»

— Послушай, дорогой, сейчас у тебя что-то вроде контузии, ты напуган. Встряхнись. Ты не сделал ничего плохого, не позволяй винить себя ни в чем. Ты должен заранее контролировать обстановку на дороге и предотвратить занос.

— Не нанять ли тебя? Мне в конторе нужны помощники.

— Меня ты себе не можешь позволить. Я — школьная учительница.

Ханна закашлялась, и Карла пошла взглянуть на нее.

В четверг рано утром Симеона разбудили, накормили, надели на него наручники и препроводили из камеры по коридору в тесную комнату для совещаний, где его ждал незнакомый мужчина. Когда, все еще в наручниках, Симеон сел на складной стул, незнакомец представился:

— Меня зовут Артур Уэлш, я — адвокат из Кларксдейла, это в Дельте.

— Я знаю, где находится Кларксдейл, — перебил его Симеон. На носу у него была толстая повязка, вокруг левого глаза — множество швов.

— Тем лучше, — продолжил Уэлш. — Я здесь для того, чтобы представить ваши интересы, потому что никто другой не пожелал это сделать. Предъявление обвинения и слушания об освобождении под залог назначены на сегодня, в девять часов, так что вам нужен адвокат.

— А вы почему взялись меня представлять?

— Меня попросил об этом друг. Такой ответ вас устраивает? Это все, что вам нужно знать. В настоящее время вы нуждаетесь в адвокате, и я — единственный сукин сын, согласившийся встать рядом с вами.

Симеон едва заметно кивнул.

В 8.30 его перевезли в Дом правосудия и поспешно провели по черной лестнице в главный зал суда, временно находящийся в распоряжении достопочтенного Перси Булларда, окружного судьи. Его собственный зал, расположенный дальше по коридору, был маловат, поэтому он предпочел воспользоваться пустующим главным залом. Бо́льшую часть из шестнадцати лет своей судейской карьеры он провел, разбирая незначительные гражданские и мелкие уголовные преступления, но время от времени его привлекали для более серьезных дел. Учитывая, что весь округ скорбел и общество было накалено, он решил без промедления вызвать Лэнга, устроить ему разнос и показать всем, что колесо правосудия вертится.

Слух распространился быстро, и в зал набились зрители. Ровно в 9.00 ввели Симеона — более виновного подсудимого здесь еще не видели. Его лицо представляло собой сплошное месиво. Оранжевый тюремный костюм висел на нем, как на вешалке, и был испачкан кровью. Руки скованы за спиной наручниками, от которых приставы освободили его явно нехотя.

— Вы Симеон Лэнг? — спросил судья Буллард.

Симеон кивнул.

— Отвечайте вслух!

— Да.

— Благодарю. А вы?

— Ваша честь, меня зовут Артур Уэлш, я адвокат из Кларксдейла и представляю здесь мистера Лэнга.

Буллард посмотрел на него так, словно хотел сказать: «Какого черта вы согласились?», но лишь спросил Симеона:

— Мистер Лэнг, является ли мистер Уэлш вашим адвокатом?

— Да.

— Хорошо. Итак, мистер Лэнг, вы обвиняетесь по двум пунктам статьи об убийстве в результате автокатастрофы, случившейся по вашей вине, и по одному пункту статьи об управлении автомобилем в состоянии алкогольного опьянения. Вы признаете себя виновным?

— Не признаю.

— Ничего удивительного. Назначаю предварительные слушания через месяц. Мистер Уэлш, мой секретарь уведомит вас о точной дате. Полагаю, вы хотите обсудить освобождение под залог.

Словно читая по писаному, Уэлш произнес:

— Да, ваша честь, мы хотели бы попросить о назначении приемлемого залога. У мистера Лэнга жена и дети в этом округе, и он сам прожил здесь всю жизнь. Он не намерен скрываться от правосудия и заверил меня, а также заверяет вас, что по первому требованию будет являться в суд.

— Спасибо. Назначается залог в два миллиона долларов — по миллиону за каждый пункт об убийстве в результате автокатастрофы, случившейся по его вине. Что-нибудь еще, мистер Уэлш?

— Нет, ваша честь.

— Прекрасно. Мистер Лэнг, вы останетесь в тюрьме окружного шерифа, пока не внесете залог или не будете вызваны в этот суд.

Он слегка стукнул молоточком и подмигнул Уэлшу. На Симеона снова надели наручники и вывели из зала. Уэлш последовал за ним через дверь под задней террасой, где обвиняемых по уголовным делам обычно фотографировали, если их преступления заслуживали того, чтобы стать горячей новостью для прессы.

Думас Ли нащелкал кучу снимков Лэнга и его адвоката. Позднее он побеседовал с Уэлшем, который мало что мог сообщить, но говорил охотно. О причинах, побудивших его взяться за дело, слушавшееся в двух часах езды от его дома, он высказался расплывчато.

На самом деле Уэлша разбудил в пять часов утра телефонный звонок Гарри Рекса Воннера, однокашника по юридическому факультету, с которым они жили в одной комнате. Уэлш вел два из бракоразводных процессов Гарри Рекса, а Гарри Рекс — два уэлшевских, и они стольким были обязаны друг другу, что отказать в одолжении не могли. Уэлш был нужен Гарри Рексу в Клэнтоне, и он отправился туда, мысленно произнося ругательства все два часа пути. Он не желал представлять Симеона Лэнга после предъявления тому обвинения и собирался отфутболить дело через месяц.

Как объяснил Гарри Рекс в самых цветисто-ругательных выражениях, какие только можно себе представить, было важно, чтобы все местные жители увидели и осознали, что Джейк Брайгенс не представляет интересов негодяя Симеона Лэнга, а делает это подонок, о котором они сроду не слыхивали.

Уэлш прекрасно все понял. Это был еще один пример того, чему их никогда не учили на юрфаке.

Попытки дискредитации силы рукописного завещания Сета Хаббарда продолжались до воскресного утра, хотя Джейк и его помощники ничего об этом не знали. Рэндал Клэпп мотался по городу Дилвину, на самом юге штата Джорджия, милях в шести от границы с Флоридой, вынюхивая информацию, пока наконец не нашел черную женщину, которую разыскивал уже неделю. Ее звали Джулина Кидд, тридцати девяти лет, разведенная, мать двоих детей.

Пятью годами раньше Джулина работала на большой мебельной фабрике возле Томасвилля, Джорджия. Она была штатной конторской служащей, зарабатывала пятнадцать тысяч в год и в один прекрасный день с удивлением услышала, что компания продана анонимной корпорации с представительством в Алабаме. Вскоре после этого к ним приехал познакомиться новый владелец, некий мистер Хаббард.

Месяц спустя Джулину уволили. А через неделю после этого она подала иск о сексуальном домогательстве и нарушении закона о равной занятости. Иск был отклонен через три недели после подачи. Адвокат Джулины Кидд в Валдосте не пожелал обсуждать это дело с Клэппом, заявил, что потерял всякую связь с Джулиной и понятия не имеет, где она.

Когда Клэпп разыскал ее, она жила в социальной квартире с двумя детьми-подростками и младшей сестрой, работала неполный день у нефтяного маклера. Поначалу женщина не проявила желания беседовать с незнакомым белым мужчиной. Однако Клэпп недаром слыл мастером выуживать информацию, ведь именно этим он зарабатывал на жизнь. Он предложил ей двести долларов наличными плюс угостил ленчем, чтобы Джулина уделила ему час времени и дала прямые ответы на его вопросы.

Они встретились в кафе на стоянке дальнобойных фур. Заказали запеченных цыплят — местное фирменное блюдо. Клэпп, пламенный расист, которого никогда не привлекали черные женщины, изо всех сил старался контролировать себя.

Его собеседница была красоткой: прекрасная темная кожа с кремоватым отливом, пронзительный взгляд карих глаз, типично африканские высокие скулы, идеальные зубы, приоткрывающиеся в соблазнительной легкой улыбке. Женщина была сдержанна, и брови ее постоянно приподнимались, словно каждое его слово казалось ей подозрительным.

Он старался выдать ей как можно меньше информации, по крайней мере сначала. Сказал, что участвует в тяжбе неких сильных мира сего против Сета Хаббарда и знает, что между ними были отношения. Да, он копает в поисках грязи.

Грязь у нее имелась. Сет влюбился в нее, как восемнадцатилетний матрос, сошедший в увольнение на берег. В то время ей было тридцать четыре, и ее скандальный бракоразводный процесс находился в завершающей стадии.

Слабая, напуганная, она тревожилась о своем будущем и не проявила интереса к шестидесятишестилетнему белому мужчине, невзирая на богатство, тем более что пахло от него, как из пепельницы. Но тот был настойчив и много времени проводил на томасвилльской фабрике. Он существенно повысил ее в должности и пересадил поближе к своему кабинету. Выгнав прежнюю секретаршу, назначил Джулину своим «исполнительным референтом». Она не умела печатать.

У него были две фабрики в Мексике, куда часто приходилось ездить. Он выправил для Джулины паспорт и попросил сопровождать его. Женщина восприняла это скорее как требование, а не приглашение. Но она никогда прежде не покидала страну, и ей хотелось повидать хоть кусочек мира, даже притом что было ясно: это потребует компромисса.

— Сомневаюсь, что Сет был первым белым мужчиной, влюбившимся в вас, — заметил Клэпп.

— Да, такое случалось. — Она слабо улыбнулась.

Клэпп снова предостерег себя от грязных мыслей. Отчего она все еще одна? И почему пользуется социальным жильем? Любая женщина с ее лицом и фигурой, все равно, черная или белая, могла бы, используя внешность, гораздо лучше устроиться в жизни.

Свой первый авиаперелет Джулина совершила до Мехико-Сити. Они зарегистрировались в шикарном отеле — в соседних номерах. Пугающий стук в дверь раздался в первую же ночь, и она открыла. Позднее, лежа рядом с ним в постели, Джулина с отвращением думала о том, что совершила.

Секс за деньги. В тот момент она ощущала себя проституткой, однако прикусила язык. Но на следующий день, как только он ушел, взяла такси и помчалась в аэропорт. Вернувшись в Томасвилль через неделю, он тут же уволил ее и велел вывести из здания под вооруженной охраной.

Джулина наняла адвоката, и тот выдвинул иск за сексуальное домогательство против Сета, чей адвокат пришел в ужас от приведенных в нем фактов. Они поспешно капитулировали и предложили сделку. Поторговавшись, Сет согласился заплатить приличную сумму, сто двадцать пять тысяч долларов, на условии полной конфиденциальности. Ее адвокат получил двадцать пять тысяч, а она жила теперь на остальное. Предполагалось, что ей запрещено рассказывать об этом кому бы то ни было, но какого черта! Это было пять лет назад.

— Не волнуйтесь, Сет мертв, — успокоил ее Клэпп, после чего рассказал уже всю историю.

Она слушала, пережевывая «резинового» цыпленка и запивая его сладким чаем со льдом. Никаких чувств к Сету она не испытывала и не притворялась, что испытывает. В сущности, она уже забыла о старике.

— Он когда-нибудь говорил, что предпочитает черных женщин? — спросил Клэпп.

— Он говорил, что не делает различий, — задумчиво ответила она. — И еще — что я у него не первая чернокожая.

— Когда он это говорил?

— Ну… постельный, так сказать, разговор, понимаете? Только я не буду участвовать ни в каком судебном процессе, — предупредила Джулина.

— А я и не говорил, что будете, — постарался приободрить ее Клэпп.

Это еще больше насторожило ее. Клэпп понимал, что наткнулся на нечто очень важное, но никак этого не показывал.

— Хотя я уверен, — гнул он острожно, — адвокаты, на которых я работаю, охотно заплатили бы вам за ваши показания.

— А это законно?

— Разумеется, законно. Адвокаты сплошь и рядом платят свидетелям. Любой эксперт стоит целого состояния. Кроме того, они покроют все ваши расходы на перелет.

— Сколько?

— Не знаю, но мы можем обсудить это позднее. Могу я задать вам… гм-м… деликатный вопрос?

— Почему нет? Что еще мы с вами не обсудили?

— Когда вы с Сетом… ну, понимаете… Каков он был? Все-таки шестьдесят шесть лет. А двумя годами позже он нанял черную экономку. Задолго до того, как заболел. Парень не молодел, но, сдается, был весьма резв.

— С ним все было в порядке. То есть для мужчины его возраста он был весьма неплох. — Она сказала это так, словно знала многих, причем разного возраста. — У меня создалось впечатление, что ему только и хотелось, что запереться в комнате на неделю и балдеть. Такой старичок, знаете, производит впечатление, будь он белый или черный.

Через восемь дней после трагедии в семье Ростон, когда все начало утихать и люди обсуждали уже другие дела, те драматические события снова вышли на авансцену. В еженедельном выпуске «Форд каунти таймс» вышла статья с огромным заголовком на первой полосе: «Округ скорбит о гибели братьев Ростон». Здесь же были помещены большие школьные фотографии Кайла и Бо. В нижней части полосы были напечатаны снимки, запечатлевшие искореженный автомобиль, вынос гробов из церкви, одноклассников покойных ребят со свечами в руках на лужайке возле Клэнтонской старшей школы во время поминальной молитвы.

Думас Ли почти ничего не упустил. Его статья была пространной и подробной. На второй полосе располагалась большая фотография Симеона Лэнга со зловещей повязкой на лице, сделанная в момент, когда его в предыдущий четверг в наручниках выводили из здания суда в сопровождении адвоката по делу[18] мистера Артура Уэлша из Кларксдейла.

В тексте, сопровождающем снимок, не было ни одного упоминания о Джейке Брайгенсе, потому что Джейк пригрозил Думасу и газете иском за клевету, если они позволят себе даже смутно намекнуть, будто он когда-либо представлял интересы Симеона. Упоминалось старое, но все еще висящее над Симеоном с октября обвинение в вождении в состоянии алкогольного опьянения. Однако Думас не муссировал дело и не строил догадки по поводу отсрочки его рассмотрения. Он боялся судебных преследований и обычно легко отступал.

Два пространных некролога рвали душу. Были опубликованы интервью с учителями и одноклассниками погибших, а также интервью с Оззи, взятое на месте трагедии, в котором он сообщал подробности аварии. Свидетель катастрофы охотно рассказывал о том, что видел, рассказ сопровождался его портретом. Молчали только родители. Один из дядьев погибших мальчиков просил всех уважать их горе и неприкосновенность частной жизни.

К семи часам утра Джейк уже прочел все до последнего слова и чувствовал себя измученным. В кофейню не пошел, потому что устал от бесконечных пересудов на тему случившейся трагедии. В 7.30 он поцеловал Карлу и отправился в контору, надеясь вернуться к обычной рабочей рутине. Рассчитывал весь день посвятить делам, не связанным с Хаббардом. У него накопилась куча клиентов, действительно требующих его внимания.

В начале девятого позвонил Стиллмен Раш. Он сообщил, что Гершел Хаббард только что отказался от его услуг. Джейка это заставило задуматься. С одной стороны, ему было приятно, что Стиллмен получил щелчок по носу, он его не любил, но с другой — новость обеспокоила: способность Уэйда Ланье к манипуляциям вызывала серьезные опасения.

В единственном пока другом своем крупном деле, в деле Карла Ли Хейли, Джейк лицом к лицу столкнулся с Руфусом Бакли, который являлся тогда окружным прокурором. И хотя в зале суда тот действовал весьма искусно и обладал отличной реакцией, ловким манипулятором и умелым интриганом он не был. В отличие от Уэйда Ланье, который всегда оказывался на шаг впереди всех.

Джейк не сомневался, что Ланье пойдет на ложь, мошенничество, воровство, укрывательство — на что угодно, лишь бы выиграть процесс. Для этого у него имелись и опыт, и сообразительность, и мешок разнообразных трюков. Джейк предпочитал видеть своим противником в суде Стиллмена Раша, работающего топорно и важничающего перед присяжными.

Он попрощался со Стиллменом, выразив подобающее сожаление, но через час уже забыл о его звонке. Ему нужно было приободрить Порцию. У них уже вошло в привычку в половине девятого утра пить кофе в кабинете Джейка.

За время, прошедшее после аварии, ее семья получила четыре звонка с угрозами, но сейчас звонки, похоже, прекратились. Помощник шерифа все еще дежурил возле их дома, сидя в машине на подъездной аллее и по ночам время от времени проверяя черный ход, так что они чувствовали себя в относительной безопасности. Ростоны вели себя с таким благородством и мужеством, что ожесточение против Лэнгов потихоньку улеглось, по крайней мере пока.

Тем не менее, если Симеон решит предстать перед судом, кошмар повторится. Порция, Летти и остальные родственники с ужасом представляли будущий процесс, во время которого им придется лицом к лицу столкнуться с Ростонами. Джейк сомневался, что это случится, но даже если и случится, то не раньше чем через год.

Три месяца он побуждал Летти найти работу, любую. Во время процесса важно показать присяжным, что она трудится и старается содержать семью, а не бездельничает в свои сорок семь лет, ожидая, когда на нее прольется золотой дождь. Но ни один белый домовладелец не хотел нанимать женщину с таким сомнительным багажом. Для заведения быстрого питания она была слишком стара, а для службы в какой-нибудь конторе — слишком черна.

— Мама нашла работу, — гордо сообщила Порция.

— Прекрасно. Где?

— В методистской церкви. Три раза в неделю убирать у них в подготовительной школе. Зарплата ничтожная, но это единственное, что она смогла в данный момент найти.

— Она довольна?

— Джейк, она подала на развод всего два дня назад, и ее фамилия до сих пор ненавистна всем. У нее сын в тюрьме, полон дом родственников-бездельников, двадцатиоднолетняя дочь с двумя нежеланными детьми. У мамы очень тяжелая жизнь. И работа, за которую ей будут платить три с половиной доллара в час, не добавит ей радости.

— Простите, что спросил.

Они сидели на балконе. Было свежо, но не слишком холодно. В голове у Джейка теснилась куча мыслей, и он выпил уже галлон кофе.

— Помните Чарли Пардью, моего так называемого кузена из Чикаго? — спросила она. — Месяца два назад вы видели его «У Клода».

— Конечно, помню. Вы назвали его темной лошадкой, рыскающей в поисках денег на похоронную контору.

— Да. Мы говорили с ним по телефону, и он сказал, что разыскал того родственника в Бирмингеме. Старик живет в доме престарелых, его фамилия Риндс. Чарли думает, этот человек может оказаться недостающим звеном.

— Но Пардью охотится за деньгами, так?

— Они все охотятся за деньгами. В любом случае я собираюсь в субботу поехать, найти этого человека и задать ему несколько вопросов.

— Вы говорите, что он — Риндс?

— Да, Боуаз Риндс.

— Хорошо. Люсьену вы об этом сказали?

— Да, сказала. Он считает, дело того стоит.

— Суббота — ваш выходной. В этот день я вами не распоряжаюсь.

— Я просто хотела, чтобы вы знали. И еще, Джейк. Люсьен сказал, что часть судебных архивов округа находится в Герли, в старой школе для черных.

— Это действительно так. Я был там однажды, искал старое дело, но не нашел. Там хранится куча макулатуры.

— С какого примерно времени?

Джейк задумался. В кабинете зазвонил его телефон.

— Поземельные книги по-прежнему хранятся в здании суда, — ответил он наконец, — потому что часто бывают нужны. Но огромное количество, в сущности, бесполезных уже документов — записи о браках и разводах, рождении и смерти, тяжбах, судебных решениях и тому подобное — там. Большую их часть нужно давно выбросить, но никто не хочет брать на себя ответственность уничтожать юридические документы, пусть им уже и сто лет. Я слышал, там есть стенограммы процессов, относящихся ко временам до Гражданской войны, все сделаны от руки. Это, конечно, интересно, но никакой ценности сегодня уже не представляет. Жаль, что все это не сгорело в пожаре.

— А когда случился пожар?

— Все суды горят рано или поздно. Наш сурово пострадал в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Многие документы были утрачены.

— Можно мне порыться в старых папках?

— Зачем? Пустая трата времени.

— Затем, что я обожаю историю юриспруденции, Джейк. Я часами сидела в архиве, читая старые судебные дела и поземельные книги. Вы, например, знаете, что в тысяча девятьсот пятнадцатом году человека повесили перед зданием суда через месяц после начала процесса над ним? Он ограбил Залоговый банк, стрелял в человека, но даже не ранил его, улизнул с двумястами долларами, но был пойман. Суд над ним учинили сразу же, а потом вздернули.

— Весьма эффективно. Думаю, тогда не было проблем с перенаселением тюрем.

— И скоплением дел, предназначенных к слушанию. В любом случае меня такие бумаги завораживают. Как-то я видела дарственную, датированную тысяча восемьсот сорок седьмым годом, по которой некий белый отдавал в дар всех своих рабов. Болтал о том, как он их любит и ценит, а потом подарил, как лошадей или коров.

— Звучит удручающе. Но ни одного Брайгенса, владевшего хотя бы одним рабом, вы в архивах не найдете. Нам посчастливилось владеть коровой.

— Так или иначе, мне нужно письменное разрешение от члена коллегии адвокатов, чтобы получить допуск. Таково правило.

— Договорились. Напишите, я подпишу. Вы все еще изучаете свою родословную?

— Конечно. Ищу повсюду. Риндсы внезапно покинули этот округ в тысяча девятьсот тридцатом году, не оставив ни следа, никакого ключика к разгадке. Я хочу знать — почему.

Вопреки совету Гарри Рекса, Джейк не сказал ни единого слова, которое могло быть истолковано даже как намек на проявление неуважения. Они сидели на крыльце судейского дома ветреным, но теплым мартовским днем. Первые полчаса говорили о сыновьях судьи Этли, которых у него было двое. Рей, профессор, преподавал юриспруденцию в Виргинском университете, и жизнь его, по крайней мере пока, протекала мирно и плодотворно. Чего нельзя было сказать о младшем, Форресте. Оба учились где-то на востоке, в школе-интернате, поэтому в Клэнтоне их знали плохо. Форрест попеременно страдал разного рода зависимостями, и отец очень тяжело это переживал — в первые же двадцать минут он дважды успел наполнить свой стакан.

Джейк себя сдерживал. Когда момент показался подходящим, он высказался:

— Судья, я считаю, что пул кандидатов в присяжные в этом округе не может быть объективным. Имя Лэнг тут действует на людей, как красная тряпка на быка, так что, боюсь, здесь Летти справедливый суд не будет обеспечен.

— Надо было, чтобы у этого преступника вовремя отобрали водительские права, Джейк. Я слышал, вы с Оззи в октябре нарочно притормозили рассмотрение его дела о вождении в состоянии алкогольного опьянения. Мне это совсем не нравится.

Джейк почувствовал укол совести и глубоко вздохнул. Как главный судья, Рубен Этли не имел отношения к таким делам, хотя, по обыкновению, считал, что они тоже его касаются.

— Это не так, судья. Но даже если бы у Симеона Лэнга не было прав, он все равно не прекратил бы ездить. Такие люди наличие действительных водительских прав не считают обязательным. Несколько месяцев назад Оззи как-то в пятницу вечером установил временный дорожно-пропускной пункт на шоссе. Оказалось, прав нет у шестидесяти процентов черных и сорока процентов белых водителей.

— Не вижу, какое это имеет значение в данном случае, — ответил судья Этли. — В октябре Лэнга задержали пьяным на дороге. Если бы его тогда же судили должным образом, теперь у него не было бы прав. И есть разумные основания предполагать, что в тот вечер на прошлой неделе он бы не сидел за рулем.

— Я — не его адвокат, судья.

Оба некоторое время молча взбалтывали лед в своих стаканах, чтобы дать теме затухнуть.

— Подавайте ходатайство о переносе процесса в другое место, — наконец подал голос судья, — если хотите. Я не могу запретить.

— Я бы хотел, чтобы к ходатайству отнеслись серьезно. У меня создалось впечатление, что вы давно уже приняли решение по этому поводу. Но с тех пор многое изменилось.

— Я ко всему отношусь серьезно. Все прояснится, когда мы начнем отбирать жюри. Если выяснится, что людям слишком много известно о деле, я объявлю перерыв, и мы рассмотрим ваше ходатайство. Мне кажется, я это уже четко объяснил.

— Да, конечно, судья.

— А что случилось с нашим приятелем Стиллменом Рашем? В понедельник он уведомил меня по факсу, что больше не является адвокатом одной из сторон по делу о наследстве Сета Хаббарда.

— Его уволили. Уэйд Ланье интриговал уже несколько месяцев, стараясь собрать всех «протестантов» под свои знамена. Похоже, он крупно выиграл.

— Небольшая потеря. Будет одним адвокатом меньше. На меня Стиллмен не произвел впечатления.

Джейк заставил себя промолчать. Если его чести угодно уничижительно отозваться о другом адвокате, Джейку, разумеется, не пристало в этом участвовать. Но он подозревал, что больше ничего на эту тему не будет сказано, по крайней мере стариком.

— Вы знакомы с Артуром Уэлшем из Кларксдейла? — спросил судья.

— Нет, сэр. Знаю только, что он приятель Гарри Рекса.

— Я говорил с ним по телефону сегодня утром. Он сказал, что будет представлять мистера Лэнга и на бракоразводном процессе, хотя делать там особо будет нечего, так что это не имеет значения. С тем залогом, какой назначили Лэнгу, и обвинениями, которые ему грозят, он еще не скоро выйдет на свободу.

Джейк кивнул. Артур Уэлш делал то, что велел Гарри Рекс, который постоянно держал Джейка в курсе дела.

— Спасибо, что подписали запретительный приказ, — сказал Джейк. — Это напечатано в газете и должно произвести хорошее впечатление.

— Вообще-то глупо запрещать человеку, находящемуся в тюрьме, где он останется еще надолго, приближаться к жене и прочим членам семьи, но не все, что я делаю, имеет смысл.

«Это чистая правда», — подумал Джейк, но ничего не сказал.

Они долго смотрели, как ветер пригибает к земле траву и носит по ней опавшие листья. Судья Этли пил виски и думал о своих словах.

— Об Энсиле Хаббарде есть новости? — спросил, чтобы сменить тему.

— Никаких, — отозвался Джейк. — Мы потратили тридцать тысяч, и все еще не знаем, жив ли он. Профессионалы считают, что жив, хотя основываются на том, что не могут найти доказательств его смерти. Но они продолжают рыть землю.

— Не ослабляйте усилий. Я всегда опасаюсь начинать процесс, имея невыясненные обстоятельства.

— Может, стоит немного отсрочить начало процесса, судья, пока мы не завершим поиски?

— И пока вокруг не утихнут страсти по поводу трагедии Ростонов.

— И это тоже.

— Поставьте этот вопрос на нашем совещании двадцатого марта. Я его рассмотрю.

— Судья, мне нужно нанять консультанта по отбору присяжных, — осторожно проговорил Джейк.

— Какого консультанта?

Вопрос Джейка не удивил. В те времена, когда судья еще практиковал адвокатом, никаких консультантов по отбору присяжных не существовало, а на новые веяния он внимания не обращал.

— Это эксперт, который, во-первых, изучит демографию округа и проанализирует ее в свете нашего дела, чтобы составить идеальную для нас модель присяжного. Потом проведет телефонный опрос, используя вымышленные имена, но аналогичные факты, чтобы выяснить общественную реакцию. Когда станут известны имена кандидатов, изучит биографии потенциальных присяжных — разумеется, соблюдая положенную дистанцию. А когда начнется процесс отбора, он будет сидеть в зале и наблюдать за кандидатами. Эти специалисты прекрасно понимают язык тела, мимику и все такое прочее. Он будет в зале, и когда мы станем утверждать или отвергать того или иного кандидата, и каждый день во время процесса он будет внимательнейшим образом наблюдать за поведением присяжных и делать выводы: кому из свидетелей они верят, кому нет и в какую сторону склоняется жюри в каждый данный момент.

— Немало. И сколько это стоит?

— Пятьдесят тысяч долларов. — Джейк выжидательно посмотрел на судью.

— Ответ — нет.

— Сэр?

— Нет. Я не стану утверждать подобную трату из наследства. По мне так это швыряние денег на ветер.

— Судья, в наше время это уже стало обычной статьей расхода для крупных процессов.

— Я нахожу подобный гонорар чрезмерным. Отбирать жюри — работа адвоката, а не мифического консультанта. Я в свое время получал удовольствие, читая мысли и разгадывая язык тела предполагаемых присяжных и стараясь отобрать нужных людей. Не сочтите за хвастовство, Джейк, но у меня к этому настоящий талант.

«Да, сэр, — подумал Джейк. — Он особенно проявился в приснопамятном деле Одноглазого проповедника».

В то утро работа у Джейка была в самом разгаре, когда на потертых деревянных ступенях раздался безошибочно узнаваемый топот Гарри-Рексовых ножищ тринадцатого размера. Джейк тяжело вздохнул, чуть подождал, и дверь, без малейшего намека на вежливый стук, распахнулась.

— Доброе утро, Гарри Рекс, — поприветствовал Джейк.

— Вы когда-нибудь слышали о семейке Уайтсайд, которые живут за озером? — спросил тот раздраженно, плюхаясь в кресло.

— Слышал что-то краем уха. А почему вы…

— Свора самых жутких идиотов, каких я только видел. На прошлой неделе мистер Уайтсайд застукал жену в постели с одним из своих зятьев, это породило сразу два развода. А перед тем одна из их дочерей подала на развод, и это дело тоже я веду. Таким образом, у меня сейчас…

— Гарри Рекс, прошу вас, мне это неинтересно. — Джейк знал, что этим историям не будет конца.

— Ладно, извините. Я пришел, потому что они сейчас сидят у меня в офисе и пытаются выцарапать друг другу глаза. Пришлось вызвать полицию. Как я устал от своих клиентов, от всех! — Он вытер лоб рукавом. — У вас есть «Бад лайт»?

— Нет. У меня есть кофе.

— Это последнее, что мне сейчас нужно. Сегодня утром я разговаривал с вашей страховой компанией, они предлагают сто тридцать пять тысяч. Берем? Прямо сейчас.

Джейк решил, что он шутит, и чуть не рассмеялся. Его страховщики давно уперлись в сумму сто тысяч с выплатой в два года и не сдвигались с места ни на полшага.

— Вы серьезно?

— Да. Я совершенно серьезен, мой дорогой клиент. Извольте получить денежки. Моя секретарша в данный момент печатает текст мирового соглашения. К полудню принесет. Хватайте его с Карлой, подписывайте и живо тащите обратно ко мне в офис. Идет?

— Идет. Как вам удалось?

— Джейк, мальчик мой, я скажу вам, где вы напортачили: вы подали иск в окружной суд и потребовали суда присяжных, потому что после процесса Хейли дали своему «я» безмерно раздуться и решили, что любая страховая компания будет трепетать от страха перед вами. Как же — великий Джейк Брайгенс перед своим жюри в округе Форд! Я это видел. И другие видели. Вы подали в суд, рассчитывая на возмещение штрафных убытков, большой вердикт, получение реальных денег — словом, задумали эдакий лихой хоум ран[19] по гражданскому отделению. Я вас знаю и в курсе хода ваших мыслей, сколько бы вы ни пытались это отрицать. Поскольку страховая компания и глазом не моргнула, обе стороны засели в окопах, дело приобрело личный характер и затянулось на годы. Ему нужен был свежий взгляд, а также такой человек, как я, который понимает, как мыслят страховщики. Я сказал им, что отказываюсь от иска, поданного в окружной суд, отзываю его и подаю новый — в канцелярский суд, где я, как известно, в значительной мере контролирую список дел к слушанию. Идея схлестнуться со мной в канцелярском суде моего родного округа мало кому из адвокатов может понравиться. Поэтому мы немного попрепирались, потолкались-покусались, и в конце концов я заставил их увеличить сумму до ста тридцати пяти тысяч. Таким образом, вы выигрываете около сорока с лишних тысяч чистыми. Мне платить ничего не надо, поскольку это была сделка. Так что вы снова в седле. Я позвоню Вилли и скажу, что вы с Карлой готовы заплатить за Хокатт-хаус двести двадцать пять тысяч.

— Не так быстро, Гарри Рекс. Лишние сорок тысяч не сделают меня богачом.

— Не морочьте мне голову, Джейк. Вы отщипываете от наследства по тридцать тысяч в месяц.

— Не совсем так. К тому же у меня постепенно будут отпадать все другие дела — минимум год я буду заниматься только завещанием Сета Хаббарда. Так же было с делом Хейли.

— Но по крайней мере за нынешнее дело вы получаете исправно.

— Да. И я благодарен вам за то, что вы использовали свои выдающиеся таланты, чтобы уладить мой иск о пожаре. Спасибо, Гарри Рекс. Я подпишу бумаги сегодня же, как только их получу. Но мне было бы спокойнее, если бы вы взяли гонорар. Скромный.

— У друга — никогда, Джейк, и никогда — скромный. Будь это внушительный гонорар, я бы еще поступился дружбой. А кроме того, в этом квартале мой лимит дохода исчерпан. Деньги сыплются на меня так быстро, что уже не помещаются в моем матрасе. Не хочу, чтобы финансовая инспекция сделала стойку и снова наслала сюда своих бандитов. Так что мне сказать Вилли?

— Скажите, чтобы продолжал снижать цену.

— Он будет в городе на выходных — устраивает еще один джин-тоник-прием в субботу днем. Велел передать приглашение вам и Карле. Принимаете?

— Я должен спросить у босса.

— До субботы. — Гарри Рекс тяжело встал и затопал к выходу.

— До субботы. И еще раз спасибо, Гарри Рекс.

— Не за что.

Он громко хлопнул дверью, и Джейк с облегчением усмехнулся. Какое счастье, что тяжба улажена. Он сможет закрыть одну из своих толстых, наводящих тоску «слёзных папок», погасить оба залога, расплеваться с банками и, наконец, положить в карман какие-то деньги. Конечно, им с Карлой никогда не удастся в полной мере получить возмещение за сгоревший дом, но разве не такова участь всех погорельцев? Они не единственные, кто потерял все из-за бедствия. Но теперь они смогут оставить прошлое позади и жить дальше.

Спустя пять минут в дверь постучала Порция. Она хотела кое-что показать Джейку, но для этого нужно было совершить короткую поездку.

За две недели до объявленного начала войны адвокаты со своими помощниками собрались в главном зале суда на распорядительное совещание перед началом слушания дела. О подобных собраниях в прежние времена слыхом не слыхивали, но новомодные процессуальные правила брали свое, и для таких совещаний даже появилась аббревиатура — РСС.

Адвокаты типа Уэйда Ланье, занимающиеся гражданскими делами, хорошо ориентировались в стратегии и нюансах РСС. Джейк — гораздо хуже. Рубену Этли еще ни разу не доводилось председательствовать на подобном совещании, хотя он ни за что бы в этом не признался. Для него и его канцелярского суда крупным процессом считался бракоразводный процесс с дележом денег. Такие случались редко, и он уже двадцать лет вел их по старинке, игнорируя новые правила.

Критики новых правил представления документов суду и судопроизводства жаловались, что РСС есть не что иное, как репетиция суда, и это вынуждает адвокатов проделывать двойную работу, обременительную, ограничительную, требующую времени и средств. Документ, формулировка вопроса или свидетель, не должным образом представленные во время РСС, во время процесса могли быть отвергнуты судом.

Адвокаты старой школы, вроде Люсьена, обожающие грязные трюки и засады, ненавидели новые правила, направленные на достижение большей честности и прозрачности процесса.

Люсьен же без конца твердил:

— Цель участника судебного процесса — не честность, Джейк, цель участника судебного процесса — победа.

Судья Этли тоже не был изощрен в новых правилах, хотя долг обязывал следовать им. В понедельник 20 марта ровно в 10 утра он выгнал из зала горстку зевак и приказал приставу запереть дверь. Мол, это не публичные слушания.

Пока адвокаты рассаживались, Лестер Чилкотт, напарник Ланье, подошел к столу Джейка и небрежно положил на него какие-то бумаги.

— Обновленная информация, — сообщил он, словно о мелочи.

Джейк начал листать бумаги, когда судья Этли призвал всех к порядку и принялся обводить аудиторию взглядом, чтобы убедиться, что все адвокаты на месте.

— Недостает мистера Стиллмена Раша, — пробубнил он в микрофон.

Удивление Джейка моментально сменилось гневом, когда он увидел в списке потенциальных свидетелей Ланье сорок пять дополнительных имен. Места жительства новых свидетелей были разбросаны по всему юго-востоку, четверо жили в Мехико. Знакомыми оказались немногие, только те, кто выступал на предварительной даче показаний.

«Вброс документов» — обычный грязный трюк, особенно популярный у корпораций и страховых компаний: их адвокаты придерживали давно обнаруженные документы до последнего момента, а потом сотнями вываливали их на адвокатов противной стороны перед самым началом суда, понимая, что те не успеют должным образом поработать с ними. Некоторых судей такой трюк приводил в бешенство, другие не обращали на него внимания.

Уэйд Ланье только что продемонстрировал близкое подобие такого фокуса: обрушил на Джейка «вброс свидетелей». Тактика одна и та же: придержать имена многих потенциальных свидетелей до последней минуты, а затем обнародовать их, чтобы ошарашить оппонента.

Джейк вскипел, но на очереди были более насущные проблемы.

— Итак, мистер Брайгенс, — сказал судья, — у вас есть два находящихся на рассмотрении ходатайства: о переносе суда в другое место и об отсрочке суда. Я прочел ваши объяснения и возражения противной стороны. Насколько я понимаю, вам нечего добавить к своим ходатайствам?

— Нет, сэр, — ответил Джейк, предусмотрительно встав.

— Сидите, сидите, джентльмены. Это распорядительное совещание, а не официальные слушания. Далее. Верно ли будет предположить, что в поисках Энсила Хаббарда прогресса по-прежнему нет?

— Да, сэр, хотя, будь у нас больше времени, прогресса можно было достигнуть.

Уэйд Ланье встал:

— Ваша честь, если позволите, я бы хотел возразить. Присутствие или отсутствие Энсила Хаббарда не имеет существенного значения. Вопросы, составляющие предмет спора, созрели для рассмотрения, и все основные заинтересованные лица, а также свидетели, способные пролить свет на дееспособность завещателя и наличие недолжного влияния, на месте. Энсил, если жив, не виделся со своим братом Сетом несколько десятков лет до его самоубийства и никоим образом не может судить о том, в каком состоянии находился его брат. Поэтому давайте будем действовать по плану. Если жюри вынесет вердикт в пользу рукописного завещания, у мистера Брайгенса будет куча времени, чтобы продолжить поиски Энсила и передать ему его пять процентов. А если жюри отвергнет рукописное завещание, тогда Энсил не будет иметь никакого отношения к делу, поскольку в предыдущем завещании он даже не упомянут. Давайте двигаться вперед, судья. Вы много месяцев назад назначили открытие процесса на третье апреля, и нет обоснованной причины отменять это решение.

Ланье не рисовался, он был исключительно понятен, дружелюбен и потому убедителен. Джейк отлично знал, что этот человек умел вести спор легко, экспромтом и убеждать кого угодно в чем угодно.

— Согласен, — угрюмо произнес судья Этли. — Начнем третьего апреля, как планировалось. Здесь, в этом зале. Садитесь, пожалуйста, мистер Ланье.

Джейк делал заметки и ждал продолжения. Судья посмотрел в свои записи, поправил очки на кончике носа.

— Я вижу шестерых адвокатов опротестовывающей стороны. Мистер Ланье — главный представитель детей Сета Хаббарда — Рамоны Дэфо и Гершела Хаббарда. Мистер Зейтлер — главный представитель двоих детей Гершела Хаббарда. Мистер Хант — главный представитель двоих детей Рамоны Дэфо. Остальные — помощники.

Он снял очки и сунул дужку в рот. Это означало, что сейчас последует наставление.

— Так вот, джентльмены, когда начнется процесс, я не потерплю пустой болтовни шестерых адвокатов. На самом деле никому, кроме мистера Ланье, мистера Зейтлера и мистера Ханта, вообще не будет позволено говорить в суде от имени их подзащитных. Видит Бог, разговоров и так хватит. И я не позволю подвергать присяжных испытанию тремя вступительными и тремя заключительными речами и тройными допросами свидетелей. Если возникнут возражения, я не желаю, чтобы трое или четверо из вас вскакивали с мест и, размахивая руками, кричали: «Возражение! Возражение!» Вы меня поняли?

Разумеется, они его поняли. Он говорил медленно, отчетливо, с обычной своей безапелляционной властностью.

— Предлагаю, чтобы мистер Ланье взял на себя главную роль и вел основную часть дела от имени всех «протестантов». Разумеется, он обладает для этого бо́льшим опытом, не говоря уж о том, что у его клиентов наибольший интерес в этом деле. Делите работу между собой как угодно, здесь я вам не осмелюсь давать советов, — произнес он мрачно, подразумевая: «Упаси вас бог ослушаться моего совета». — Я никому не пытаюсь заткнуть рот. Вы имеете право отстаивать интересы своих клиентов. Каждый из вас имеет право вызывать собственных свидетелей и участвовать в перекрестном допросе свидетелей противной стороны. Но при первой же попытке повторить то, что уже было сказано, а адвокаты часто этим грешат, будьте готовы к тому, что я решительно пресеку ее. Словоблудия терпеть не намерен. Надеюсь, все согласны с этим?

Разумеется, все были согласны, во всяком случае, в данный момент.

Судья вновь напялил очки на нос и заглянул в свои записи.

— Давайте поговорим о вещественных доказательствах.

Около часа они обсуждали, какие документы будут приниматься к рассмотрению и предъявляться присяжным. Под деспотичным давлением судьи Этли было оговорено, что почерк, которым написано завещание, априори принадлежит Сету Хаббарду. Пытаться оспаривать это значит попусту транжирить время. То же и с причиной смерти Сета Хаббарда. Куча людей видела его висящим на дереве, и никаких сомнений относительно того, как он умер, быть не могло.

— А теперь давайте проверим список свидетелей, — предложил судья Этли. — Вижу, мистер Ланье добавил к нему немало имен.

Этого момента Джейк ждал с нетерпением, стараясь сохранять хладнокровие, хотя давалось это ему с трудом.

— Ваша честь, — сказал он, — я протестую против того, чтобы многим из этих свидетелей было позволено выступать в суде. Если вы взглянете на страницу шестую и далее, то увидите имена сорока пяти потенциальных свидетелей. Судя по их адресам, предполагаю, что это люди, работавшие на разных предприятиях мистера Хаббарда. Точно не знаю, поскольку никогда прежде этих имен не слышал. Я просмотрел все протоколы. Из сорока пяти только пятнадцать или шестнадцать человек упоминались противной стороной до сегодняшнего дня. Согласно процедуре, мне должны были предъявить этот список еще несколько месяцев назад. Это называется «вбросом свидетелей», ваша честь, — когда на тебя обрушивают кучу новых свидетелей за две недели до начала суда, и уже нет возможности побеседовать с ними и выяснить, каковы будут их показания. Не говоря уже о получении их письменных показаний — об этом можно забыть, потому что на это ушло бы полгода. Налицо явное нарушение правил и закулисные махинации.

Судья Этли сердито посмотрел на противоположный стол:

— Мистер Ланье?

Ланье встал:

— Можно мне размять ноги, ваша честь? У меня больное колено.

— Как вам угодно.

Ланье начал расхаживать перед своим столом, слегка прихрамывая.

«Наверное, новый трюк», — подумал Джейк.

— Ваша честь, никакого мошенничества нет, я возмущен таким обвинением. Поиск свидетелей — работа, которая никогда не прекращается. Постоянно возникают новые имена. Свидетели, которые отказывались давать показания, иногда в последний момент меняют свое решение. Одному свидетелю приходит на ум другой, другому — третий, или свидетель вспоминает нечто, о чем прежде не помнил. Наши дознаватели вот уже четыре месяца продолжают копать беспрерывно и, честно признаться, обогнали противную сторону, нашли новых свидетелей и продолжают их искать. У мистера Брайгенса есть две недели на то, чтобы позвонить или встретиться с любым свидетелем из моего списка. Две недели. Да, это не такой большой срок, но кому из нас когда хватало времени? Нам это тоже хорошо знакомо. Таковы законы, по которым ведутся крупные тяжбы, ваша честь. Обе стороны наскребают информацию где могут, до последнего момента.

Важно расхаживая, прихрамывая и приводя разумные доводы, Ланье внушал даже некоторое восхищение, хотя в то же время Джейку хотелось метнуть в него нож. Ланье играл не по правилам, но умел выдать свой обман за нечто вполне законное.

Момент для Ланье был решающим: среди сорока пяти свидетелей в его списке было спрятано имя Джулины Кидд, единственной пока черной женщины, найденной Рэндаллом Клэппом, которая призналась, что спала с Сетом и согласилась дать показания. За пять тысяч долларов плюс дорожные расходы она была готова приехать в Клэнтон и выступить в суде. Согласилась она также игнорировать все звонки и избегать встреч с любыми другими адвокатами, особенно с Джейком Брайгенсом, который мог объявиться и попытаться что-нибудь выведать.

Имени Фрица Пикеринга в списке не было, и его не предполагалось обнародовать до критического момента в ходе процесса.

— Сколько предварительных показаний вы сняли? — спросил Джейка судья Этли.

— В общей сложности тридцать, — ответил тот.

— На мой взгляд, немало. И это недешево стоит. Мистер Ланье, вы, конечно, не собираетесь вызывать в суд всех этих людей?

— Разумеется, нет, ваша честь, но правила требуют, чтобы я включил в список всех потенциальных свидетелей. Иногда до середины процесса я могу не знать, кто мне понадобится следующим. Правила позволяют проявлять гибкость в этом вопросе.

— Это понятно. Мистер Брайгенс, сколько свидетелей собираетесь вызвать вы?

— Примерно пятнадцать, ваша честь.

— Что ж, могу вам уже сейчас сказать, друзья, что не намерен испытывать терпение жюри, заставляя его выслушивать показания шестидесяти свидетелей. С другой стороны, я не хочу ограничивать вас в том, каких именно свидетелей вы можете или не можете вызывать. Просто сделайте так, чтобы все вероятные свидетели были заранее известны противоположной стороне. Мистер Брайгенс, у вас есть все имена и две недели, чтобы провести необходимую работу.

Джейк в отчаянии покачал головой. Старый судья был привержен старым правилам и ничего не мог с собой поделать.

— В таком случае можно ли попросить наших оппонентов предоставить краткие резюме того, что может сказать каждый из новых свидетелей? Это было бы только справедливо, ваша честь, — сказал Джейк.

— Мистер Ланье?

— Не уверен, что это так уж справедливо, ваша честь. То, что мы подсуетились и нашли кучу свидетелей, о которых мистер Брайгенс никогда не слышал, еще не значит, что мы должны открывать ему, что скажет каждый из них. Пусть сам поработает, — ответил Ланье снисходительным, почти оскорбительным тоном, заставившим Джейка почувствовать себя лодырем.

— Согласен, — кивнул судья Этли.

Проходя мимо Джейка, Ланье метнул на него высокомерный взгляд победителя.

Распорядительное совещание продолжилось. Обсудили вопрос об экспертах и о том, что они могут сообщить суду. Джейк сердился на судью Этли и не пытался это скрыть. Кульминацией совещания стало обнародование списка кандидатов в присяжные, и судья оставил его напоследок. Был уже почти полдень, когда секретарь раздал участникам список.

— Девяносто семь имен, — сказал судья Этли, — проверенных по всем параметрам, кроме возраста. Как вы знаете, некоторые люди старше шестидесяти пяти лет тоже хотят быть присяжными, несмотря на то что имеют право на освобождение по возрасту. Это вам, господа, придется выяснять во время отбора.

Адвокаты стали просматривать списки, выискивая дружественных, сочувствующих кандидатов, тех, кто наверняка примет их сторону и проголосует за нужный вердикт. Дав им немного времени на ознакомление, судья Этли продолжил:

— А теперь послушайте меня. Я не потерплю недозволенных контактов с этими людьми. Из того, что я знаю о практике крупных современных судебных процессов, адвокаты нередко заранее собирают все возможные сведения о кандидатах в присяжные. Ваше право. Но не вступайте в непосредственный контакт с ними, не устраивайте слежку за ними, не запугивайте их и не пытайтесь оказывать на них влияние каким-либо иным способом. С любым, кто будет в этом замечен, я поступлю по всей строгости. Держите этот список в секрете. Я не хочу, чтобы весь округ знал, кто входит в кандидатский пул.

— В каком порядке они будут сидеть во время процедуры отбора, ваша честь? — поинтересовался Ланье.

— В абсолютно произвольном.

Адвокаты молча продолжали читать список. У Джейка здесь было незначительное преимущество, поскольку он находился на своей территории. Тем не менее, глядя на список кандидатов, он подивился тому, скольких людей он совершенно не знает. Вот бывший клиент, вот знакомый по приходу. Муж коллеги Карлы по школе. Школьный приятель из Карауэя. Двоюродная сестра его матери. При беглом знакомстве казалось, что из девяноста семи имен знакомых — не более двадцати. Гарри Рекс знает больше. Оззи наверняка — всех черных и многих белых. Люсьен, конечно, будет хвастать, будто знаком почти со всеми, но на самом деле он слишком долго бездействовал, сидя у себя на террасе.

Уэйд Ланье и Лестер Чилкотт, джексонцы, не знали никого, но они будут иметь солидную помощь. У них налажен контакт с фирмой Салливана, все еще самой крупной в округе, так что девять ее адвокатов дадут им все необходимые рекомендации.

В 12.30 судья Этли почувствовал усталость и всех отпустил. Покидая зал, Джейк думал: достанет ли старику физических сил для такого тяжелого процесса? Беспокоил его и вопрос о том, по каким правилам пойдет процесс. Похоже, официальных, новых правил строго придерживаться никто не собирается.

Но независимо от этого, Джейк, как и любой другой адвокат в штате, знал: Верховный суд Миссисипи славится тем, что главным образом полагается на мудрость местных судей. Это они находятся в гуще событий, видят лица, слышат свидетельские показания, чувствуют степень напряженности. «А кто такие мы, — десятилетиями задавал себе вопрос Верховный суд, — чтобы, сидя в отдалении, бесстрастно навязывать свои суждения судье такому-то?»

Предстоящий суд, как и все прочие, будет проходить по правилам Рубена Этли. Какими бы они ни были в данный конкретный момент.

По их виду и акценту Лонни догадался, что это русские, и, понаблюдав в течение часа, как они пьют неразбавленную водку, удостоверился в этом. Грубые, шумные, нарывающиеся на неприятности. Хозяин бара грозил выставить табличку «Русским вход воспрещен», но, разумеется, не мог привести угрозу в исполнение. Лонни предположил, что это команда торгового судна, вероятно, перевозящего зерно из Канады.

В тот вечер на посту был только один вышибала. Он позвонил другому, но того не оказалось дома. Хозяина в баре тоже не было, поэтому вся ответственность ложилась на Лонни.

Они заказали еще водки. Лонни подумал было разбавить ее водой, но эти ребята немедленно просекли бы обман. Когда один из них шлепнул официантку по пышной пятой точке, ситуация начала выходить из-под контроля, причем стремительно. Единственный вышибала, человек, который никогда не останавливался перед применением насилия, рявкнул на наглеца. Тот, вставая с сердитым видом, рявкнул в ответ на своем языке, свирепо замахнулся и нанес удар, но промахнулся, однако второй удар достиг цели. Группа патриотически настроенных байкеров, сидящих в другом конце зала, начала швырять бутылки в русских, которые моментально повскакивали с мест и кинулись в драку.

— Вот дерьмо! — воскликнул Лонни.

Он подумал было ретироваться на кухню, но… Такое происходило уже много раз. Его бар имел скандальную репутацию злачного заведения, что было одной из причин, почему здесь хорошо платили, причем наличными.

В эту минуту другую официантку сбили с ног, и он выбежал из-за стойки, чтобы помочь ей. Рукопашная шла совсем рядом с ним, и когда Лонни добрался до женщины и попытался поднять ее, какой-то тупой предмет обрушился ему на затылок. Он рухнул без чувств, кровь, хлынувшая из раны, стала пропитывать его длинные седые волосы, собранные в конский хвост. В свои шестьдесят шесть лет Лонни был слишком стар, даже чтобы наблюдать за подобной свалкой.

Два дня он пролежал без сознания в городской больнице Джуно. Хозяин бара нехотя признал, что никогда не видел документов этого человека, знает только имя — Лонни Кларк. Детектив продолжал расследование, и когда стало ясно, что Лонни может никогда не оклематься, решил провести обыск.

Хозяин сообщил, где находится ночлежка, которую Лонни называл домом, и полицейские вломились в его жилище. В комнате не было почти никакого имущества, но они обнаружили в ней тридцать килограммов кокаина, аккуратно завернутого в фольгу и, судя по всему, нетронутого. Под матрасом нашли небольшой пластиковый пакет на молнии, а внутри — около двух тысяч долларов, водительские права штата Аляска на имя Гарри Мендозы, которые оказались фальшивыми, паспорт, тоже поддельный, на имя Алберта Джонсона, еще один фальшивый паспорт на имя Чарлза Ноланда, краденое висконсинское водительское удостоверение Уилсона Стеглица, подлинное, но просроченное, и датированную маем тысяча девятьсот пятьдесят пятого года пожелтевшую выписку из приказа о списании Энсила Ф. Хаббарда с военно-морского флота.

Содержимое пакета составляло все земные сокровища Лонни, если не считать кокаина, стоимость которого на черном рынке равнялась приблизительно полутора миллионам.

Полиции понадобилось несколько дней, чтобы проверить данные, а к тому времени Лонни пришел в себя. Было решено не сообщать ему о находке до выписки из больницы. У двери его палаты дежурил полицейский в штатском.

Поскольку подлинными именами в его арсенале, судя по всему, были имена Энсила Ф. Хаббарда и Уилсона Стеглица, их проверили по национальной базе уголовных преступлений, чтобы выяснить, не значатся ли в ней эти люди. Детективы начали заходить к Лонни, прихватив молочный коктейль или другое угощение, и понемногу разговаривать с ним, не упоминая, однако, о наркотиках. После нескольких таких визитов детектив сообщил, что они не могут найти никаких официально зарегистрированных следов существования человека по имени Лонни Кларк. Ни места и даты рождения, ни номера социального обеспечения, ни местожительства. Что скажете, Лонни?

У Лонни, всю жизнь бегавшего и прятавшегося, зашевелились подозрения, и он стал менее разговорчив.

— Вы когда-нибудь знали человека по имени Гарри Мендоза? — спросил детектив.

— Возможно, — осторожно ответил Лонни.

— Да? Где и когда вы с ним познакомились? Как? При каких обстоятельствах?

Молчание.

— А как насчет Алберта Джонсона или Чарлза Ноланда?

Лонни ответил, что, возможно, встречался с этими людьми когда-то давно, но не уверен. С памятью у него плоховато: то возвращается, то пропадает. В конце концов, ему же раскроили череп, у него ушиб мозга, и вообще он мало что помнит из того, что было до драки. А к чему все эти вопросы?

К тому времени Лонни уже понял, что копы побывали в его комнате, но не знал точно, нашли кокаин или нет. Существовала вероятность, что человек, которому наркотик принадлежал, вскоре после драки пришел в ночлежку и забрал его. Сам Лонни дилером не был, просто оказал дружескую услугу, за которую ему неплохо заплатили. Так что вопрос состоял лишь в том, обнаружили ли копы кокаин. Если да, Лонни попал в серьезную передрягу, и чем меньше он будет говорить, тем лучше. Он уже много лет назад усвоил: если копы начинают задавать вопросы — отрицай, отрицай, отрицай.

Когда супруга была жива, судья Этли и миссис Этли в течение восьми лет, без единого перерыва, посещали воскресные службы в Первой пресвитерианской церкви. Пятьдесят два воскресенья, восемь лет. Гриппозный вирус прервал эту неизменность. Жена умерла, и судья как-то растерялся, начал раза два-три в год пропускать службу. Но не часто. Он был такой важной фигурой для церкви, что его отсутствие не проходило незамеченным.

В воскресенье, накануне открытия процесса, он в церковь не пришел, и Джейк, увидев это, позволил мыслям отвлечься от службы. Может, старик заболел? Если так, будет ли начало суда отсрочено? Как это отразится на его, Джейка, стратегии? Десятки вопросов — и ни одного ответа.

После службы Джейк со своими девочками поехал в Хокат-хаус, где Вилли на заднем крыльце готовил еду. Это он настоял, чтобы новые владельцы пришли в гости, заявив, что хочет познакомиться с Ханной и показать ей дом и сад. Разумеется, в строжайшем секрете. Джейк с Карлой предпочли бы пока не посвящать дочь в это дело, но в своем радостном предвкушении не удержались. Ханна пообещала никому не выдавать чрезвычайно важный секрет.

После экскурсии, во время которой Ханна придирчиво выбирала себе будущую комнату, они расселись на террасе за дощатым деревенским столом, на котором уже стояли французские тосты и омлет. Вилли перевел разговор с дома на предстоящий процесс. Исподволь, незаметно — в нем снова взыграл журналист — нащупывал он острые углы и чувствительные точки.

Дважды Карла метнула предупреждающий взгляд на Джейка. Тот, впрочем, и сам понимал, что происходит. Когда Вилли спросил, можно ли рассчитывать, что всплывут свидетельства интимных отношений между Сетом Хаббардом и Летти Лэнг, Джейк вежливо ответил, что не может обсуждать этот вопрос.

Неловкость усугублялась по мере того, как Джейк делался все более молчаливым, между тем как хозяин продолжал болтать о слухах, которые до него доходили. Правда ли, что Летти предложила разделить деньги и заключить соглашение? Джейк твердо заявил, что не вправе это комментировать, слухов ходит предостаточно. А когда Вилли настойчиво вернулся к вопросу об «интимных отношениях», уже не выдержала Карла:

— Ради бога, Вилли, здесь семилетняя девочка!

— Да, конечно, простите.

Ханна не пропускала ни слова.

Через час Джейк взглянул на часы и сказал, что ему нужно в контору — предстоят долгий день и долгая ночь. Вилли налил всем еще кофе, гости выпили, поблагодарили за гостеприимство и положили салфетки на стол. Минут пятнадцать ушло на то, чтобы вежливо попрощаться.

Когда они отъезжали, Ханна, глядя на дом через заднее окно машины, сказала:

— Мне нравится наш новый дом. Когда мы сможем переехать?

— Скоро, солнышко, — ответила Карла.

— А где будет жить мистер Вилли?

— О, у него несколько домов, — отозвался Джейк. — О нем можешь не беспокоиться.

— Он симпатичный.

— Да, симпатичный, — согласилась Карла.

Невин Дарк припарковался напротив здания суда и посмотрел на часы. Он приехал раньше времени, но сделал это сознательно. Его никогда прежде не вызывали в качестве кандидата в присяжные, и он нехотя признался себе, что взволнован.

Невин фермерствовал на двухстах акрах земли к западу от Карауэя и редко ездил в Клэнтон. По правде сказать, даже не мог припомнить, когда был здесь в последний раз. По такому случаю он надел новенькие брюки цвета хаки и кожаную летную куртку отца, который был летчиком во время войны. Жена идеально отгладила ему хлопковую рубашку с пуговками на воротнике. Нечасто Невин так расфуфыривался.

Не выходя из машины, он огляделся в поисках других кандидатов, получивших повестки.

О деле Невин знал мало. Брат его жены, хвастун-всезнайка, сказал, будто слышал, что суд будет из-за какого-то рукописного завещания, но подробностей сообщить не мог. Невин с женой на местные газеты не подписывались, в церковь не ходили уже лет десять, так что сплетнями из этих богатых источников не питались. В повестке о том, какие функции он должен будет исполнять в качестве присяжного, не говорилось. Невин никогда не слышал ни о Сете Хаббарде, ни о Летти Лэнг. Имя Джейка Брайгенса было ему известно, но лишь потому, что тот из Карауэя, и еще потому что процесс Хейли прогремел на весь округ.

Короче, Невин был идеальным присяжным: в меру сообразительным, беспристрастным и неинформированным. Повестка лежала у него в кармане куртки. Чтобы убить время, он обогнул площадь и только потом вошел в здание суда, где уже закипала деловая жизнь. Поднявшись по лестнице, Невин оказался в толпе, собравшейся перед большими дубовыми дверьми главного судебного зала. Два пристава в униформе держали в руках дощечки с зажимами.

Когда наконец, проверив по списку, его пропустили внутрь, служащий показал ему место слева от прохода. Невин очутился рядом с миловидной женщиной в короткой юбке, которая уже через две минуты сообщила ему, что преподает в школе вместе с Карлой Брайгенс и ей, видимо, придется пропустить занятия. Когда Невин признался, что ничего не знает о деле, она не могла в это поверить.

Все вероятные присяжные перешептывались, наблюдая, как юристы снуют туда-сюда с важным видом. Судейская скамья пустовала. Полдюжины служащих бесцельно перекладывали какие-то бумаги, чтобы оправдать свое присутствие на величайшем в истории округа Форд судебном процессе. Некоторые адвокаты не имели отношения к делу и повода находиться здесь, но зал, набитый кандидатами в присяжные, всегда привлекал и не занятых в процессе профессионалов.

К примеру, у адвоката Чака Рея не было ни клиентов, ни офиса, ни денег. Лишь изредка ему выпадало проверить документы, устанавливающие право землевладения, поэтому он всегда околачивался в суде, убивая там огромное количество времени, галлонами поглощая бесплатный кофе во всех кабинетах, флиртуя с секретаршами, хорошо его знающими, и сплетничая со всеми попадающими в поле его зрения адвокатами. В общем, он просто всегда был там.

Чак не пропускал почти ни одного процесса. За неимением собственных дел он наблюдал за чужими. Сегодня на нем был его самый темный костюм, а острые мысы штиблет сияли, как только что отполированные. Он поговорил с Джейком и Гарри Рексом, прекрасно осведомленными, что он собой представляет, и с несколькими иногородними юристами, мгновенно угадавшими в нем типичного праздношатающегося судейского завсегдатая — такого встретишь в любом суде.

Джентльмен, сидящий слева от Невина, затеял разговор: сообщил, что владеет в Клэнтоне фирмой по установке оград и когда-то делал загон для охотничьих собак Гарри Рекса Воннера.

— Вон того толстяка в плохом костюме. — Он указал пальцем. — Это и есть Гарри Рекс Воннер. Самый ушлый адвокат по разводам во всем округе.

— Он работает на Джейка Брайгенса? — спросил Невин, ничего не знающий о клэнтонской жизни.

— Похоже на то.

— А кто те, другие адвокаты?

— А черт их знает. В последние дни их тут много, вся площадь ими забита.

В этот момент судебный пристав вскинулся и заголосил:

— Встать! Суд идет! Председательствующий судья Канцелярского суда Двадцать шестого юридического округа штата Миссисипи достопочтенный Рубен Этли!

Присутствующие в зале поспешно начали подниматься, пока судья Этли, появившись из глубины судейского возвышения, направлялся к своей скамье.

— Прошу садиться, — сказал он.

Публика шумно расселась на свои места. Судья поздоровался, поблагодарил кандидатов в присяжные за то, что сочли возможным приехать — будто у них был выбор, — и разъяснил, что первым пунктом регламента будет отбор жюри, которое должно быть составлено из двенадцати действующих и двух запасных присяжных. Напомнил, что, исходя из его опыта, это может занять бо́льшую часть дня. Есть судебные процедуры, требующие времени, поэтому он просит всех проявить терпение.

Судебный клерк написал имена всех кандидатов на маленьких листках бумаги, которые сложил в пластмассовое ведерко. Судья сообщил, что будет наугад вытаскивать бумажки по одной и называть имена. Так мы установим порядок рассадки первых пятидесяти кандидатов. Когда они займут свои места, остальных до конца сегодняшнего дня отпустят. Если понадобится, их снова вызовут завтра.

В зале было две секции — справа и слева от центрального прохода, в каждой — по десять длинных скамей, рассчитанных примерно на десять человек каждая. Поскольку зал был набит до отказа, судья Этли попросил зрителей первых четырех рядов слева встать и освободить места. Это заняло несколько минут — лишившиеся мест зрители толпились и толкались, не зная, куда перейти. Большинству пришлось стоя расположиться вдоль стен.

Судья сунул руку в ведерко, достал бумажку и прочел имя:

— Мистер Невин Дарк.

У Невинна ёкнуло сердце.

— Я здесь, сэр. — Он встал.

— Доброе утро, мистер Дарк. Будьте любезны, займите крайнее место в первом ряду, пока мы будем называть вас присяжным номер один.

— Хорошо.

Шагая по проходу, Невин заметил, что адвокаты смотрят на него так, словно он только что кого-то убил. Они продолжали так же смотреть на него, и когда он занял указанное место. Все как один.

Невин Дарк. Белый, пятьдесят три года, фермер, женат, имеет двоих взрослых детей, не принадлежит ни к какому приходу, не является членом каких-либо клубов, высшего образования не имеет, на учете в полиции не состоит. Джейк выставил ему семь баллов, и они с Порцией заглянули в свои заметки.

Гарри Рекс, стоящий в углу возле ложи присяжных, изучал свои. Их идеальным присяжным был чернокожий мужчина (или женщина) любого возраста, но среди кандидатов таких было очень мало.

За столом «протестантов» Уэйд Ланье и Лестер Чилкотт сверили свои записи. Их идеальным присяжным был белый мужчина в возрасте от сорока пяти лет и старше, выросший в каком-нибудь захолустье глубоко на Юге во времена сегрегации и категорически нетерпимый по отношению к черным. Невин Дарк им нравился, хотя и им известно о нем было не больше, чем Джейку.

Номером два оказалась Айви Грэммер, тридцатиоднолетняя белая секретарша. Судья Этли неторопливо разворачивал бумажки, вчитывался в них, чтобы правильно произносить имена, и ждал, пока каждый займет место и осознает свое новое положение.

Когда первый ряд заполнился, перешли ко второму. Присяжной номер восемь была Шерри Бентон, первая чернокожая из уже вызванных кандидатов.

Люсьен перетасовал колоду, снял и проворно раздал по десять карт Лонни и себе. Лонни привычно медленно взял карты со складного столика и целую вечность распределял их в каком-то нужном ему порядке. Двигал руками и говорил он медленно, но соображал, судя по всему, шустро.

Они играли уже пятую партию в кункен, и Лонни лидировал, опередив Люсьена на тридцать очков — из первых четырех партий он выиграл три. На нем была мешковатая больничная рубаха, капельница висела на кронштейне у него над головой. Медсестра, из более приятных, разрешила ему встать с постели и поиграть в карты, сидя у окна, но лишь после того, как Лонни повысил голос.

Ему до чертиков надоела больница и хотелось поскорее отсюда уйти. Но идти, признаться, было некуда. Разве что в городскую тюрьму, где еда еще хуже, чем тут, и копы поджидали с вопросами. Вообще-то они ждали его уже здесь, за дверью. Тридцать килограммов кокаина — не шутка.

Его новый приятель Люсьен, назвавшийся адвокатом, гарантировал, что улика не будет принята во внимание ввиду процессуальных нарушений. Копы не имели достаточных оснований вламываться в его комнату. То, что человека ранили во время драки в баре, не давало полиции права обшаривать его запертое жилье.

— Это грубое нарушение, — заверил Люсьен. — Любой самый тупой адвокат по уголовным делам добьется, чтобы кокаин был исключен из списка улик. Вас отпустят.

Они поговорили о Сете Хаббарде. Люсьен все время подбрасывал факты, сплетни, инсинуации и слухи, которыми вот уже полгода бурлил Клэнтон. Лонни делал равнодушный вид, но слушал с интересом.

Люсьен не упомянул ни о рукописном завещании, ни о черной экономке. Он экспансивно расписывал удивительное десятилетнее восхождение Сета, его превращение из человека, сломленного вторым скандальным разводом, в отчаянно рискового дельца, который, поставив на кон свое заложенное имущество, путем многократных выгодных операций заработал огромное состояние. Описал страсть Сета к секретности, его офшорные банковские счета и целую сеть корпораций. Рассказал удивительный исторический анекдот об отце Сета, Клеоне, который в тысяча девятьсот двадцать восьмом году нанял Люсьенова деда Роберта И. Ли Уилбэнкса, чтобы разрешить земельную тяжбу. И они проиграли!

Люсьен говорил почти не умолкая, пытаясь завоевать доверие Лонни, убедить, что нет ничего предосудительного в том, чтобы раскрыть давние-предавние секреты. Если сам он так откровенен с Лонни, почему бы и тому не пооткровенничать с ним? Дважды за утро Люсьен попробовал осторожно прощупать, что Лонни известно об Энсиле, но ни один выпад не достиг цели. Казалось, Лонни это неинтересно.

Они болтали и играли все утро. К полудню Лонни устал, ему потребовалось отдохнуть. Медсестра с удовольствием заявила Люсьену, что он должен уйти. Тот ушел, но вернулся через два часа, чтобы снова проведать нового приятеля. Теперь Лонни захотел играть в блэк-джек по десять центов.

Спустя полчаса Люсьен сказал:

— Я звонил Джейку Брайгенсу в Миссисипи, адвокату, на которого работаю, и просил выяснить, что известно о Сильвестре Риндсе, которого вы упоминали. Он кое-что нашел.

Лонни положил карты и с любопытством посмотрел на Люсьена.

— И что же?

— Согласно поземельным книгам округа Форд, Сильвестр Риндс владел восемьюдесятью акрами земли на севере округа, унаследованными от отца, Соломона Риндса, который родился где-то в начале Гражданской войны. Хотя запись не совсем отчетлива, существует большая вероятность, что семья Риндс вступила во владение землей сразу после войны, в период Реконструкции, когда освобожденные рабы получили возможность приобретать землю с помощью «саквояжников», федеральных управителей и прочей шушеры, хлынувшей тогда в наши края. Похоже, его восемьдесят акров какое-то время считались спорным участком. Семья Хаббард владела другими восемьюдесятью акрами, примыкающими к земле Риндсов, за которую, очевидно, и велась тяжба. Процесс, который я упомянул утром, проводился по иску, поданному в тысяча девятьсот двадцать восьмом году Клеоном Хаббардом, претендовавшим на владение Риндсов. Мой дед, бывший лучшим адвокатом в округе и имевший хорошие связи, проиграл дело Клеона. А раз уж мой дед не сумел его выиграть, значит, права Риндсов на эту землю были безоговорочны. И Сильвестру удавалось сохранять их еще несколько лет. Но в тридцатом году он умер, и после его смерти Клеон Хаббард получил землю во владение от его вдовы.

Лонни снова взял карты и уставился в них невидящим взглядом. То, что он слышал, вызывало в памяти образы той, другой жизни.

— Очень интересно, не правда ли? — сказал Люсьен.

— Это было очень давно, — ответил Лонни, и гримаса боли исказила его лицо.

Люсьен продолжил вспахивать борозду. Терять нечего, он не собирался отступать.

— Странно в этой истории то, что нигде нет никаких записей о смерти Сильвестра и что в округе Форд не осталось ни одного Риндса. Такое впечатление, что все они покинули его разом и именно тогда, когда Клеон Хаббард наложил-таки руку на их землю. Они все исчезли. Кто-то уехал на север, в Чикаго, где нашел работу, но такое переселение не было диковинкой во времена Депрессии. Огромное количество умирающих от голода чернокожих бежало с Глубокого Юга. По словам мистера Брайгенса, удалось найти дальнего родственника в Алабаме, некоего Боуаза Риндса, который утверждает, будто какие-то белые мужчины схватили Сильвестра и убили его.

— А это-то здесь при чем? — спросил Лонни.

Люсьен встал, подошел к окну и посмотрел на автомобильную парковку внизу. Он размышлял: рассказать ли правду сейчас — о завещании, Летти Лэнг и ее предках, о том, что почти наверняка ее фамилия Риндс, а не Тейбер, что ее предки происходят из округа Форд и когда-то жили на земле, принадлежавшей Сильвестру, и что Сильвестр, вероятно, доводится ей дедом…

— Да в общем-то ни при чем, — в итоге выдал он. — Просто давняя история, к которой причастны один из моих предков, предки Сета Хаббарда и, возможно, Сильвестра Риндса.

Воцарилась тишина, ни один из собеседников не притрагивался к картам. Казалось, Лонни унесся мыслями далеко-далеко.

— Вы ведь знали Энсила, правда? — вернул его в реальность Люсьен.

— Знал, — ответил Лонни.

— Расскажите о нем. Мне нужно его найти, причем быстро.

— Что вы хотите узнать?

— Он жив?

— Да, жив.

— Где он сейчас?

— Не знаю.

— Когда вы видели его в последний раз?

Вошедшая медсестра затараторила, что ей необходимо проверить пульс и давление больного. Лонни признался, что устал. Она помогла ему дойти до кровати, лечь, поправила капельницу, зыркнула на Люсьена, потом измерила давление и пульс.

— Ему нужно отдохнуть, — сказала она.

— Не уходите. Просто выключите свет, — попросил Лонни, закрыв глаза.

Люсьен пододвинул стул к его постели и сел.

— Расскажите мне об Энсиле, — попросил он, когда медсестра ушла.

С закрытыми глазами, почти шепотом Лонни начал:

— Энсил из тех мужчин, что вечно носятся по свету. Он ушел из дома совсем мальчиком и никогда туда не возвращался. Он ненавидел свой дом, особенно отца. Сражался на войне, был ранен, чуть не умер. Черепно-мозговая рана. Многие думали, он всегда был немного не того. Любил море, говорил, что родился так далеко от него, что при первой же встрече оно его покорило. Много лет плавал на торговых судах, повидал мир. Трудно найти на карте уголок, которого бы он не видел, — нет такой горы, порта, города, знаменитой достопримечательности. Нет на свете бара, дансинга, публичного дома, где бы не побывал Энсил. Он якшался с жесткими парнями и порой ходил плохими дорожками — совершал мелкие преступления, а то и не такие уж мелкие. Бывал на волосок от смерти, однажды неделю провалялся в цейлонской больнице с ножевым ранением. Но ножевое ранение оказалось пустяком по сравнению с инфекцией, которую он подхватил в больнице. У него было много женщин, у некоторых из них — дети от него, но Энсил никогда не мог долго усидеть на месте. Последнее, что он знал: кое-кто из этих женщин с его детьми до сих пор ищет его. Может, и кто-то еще его ищет. Энсил прожил сумасшедшую жизнь и всегда был вынужден оглядываться.

Когда он произнес слово «жизнь», оно прозвучало неправильно, вернее, оно прозвучало естественно для него — с долгим «и», так говорят на севере Миссисипи. Сам Люсьен намеренно перешел на характерное для тех краев произношение, надеясь, что и старик Лонни невольно перейдет на такое же, ведь он был родом из Миссисипи, оба они это знали.

Казалось, Лонни заснул. Люсьен несколько минут молча смотрел на него, ждал. Дыхание больного сделалось более глубоким, он действительно задремал. Правая рука свесилась с постели. Монитор показывал нормальное давление и частоту пульса. Чтобы самому не уснуть, Люсьен принялся ходить по затемненной палате, каждую минуту ожидая, что появится медсестра и прогонит его.

Опустившись на стул рядом с кроватью и крепко сжав правое запястье Лонни, он произнес:

— Энсил! Энсил! Сет оставил завещание, по которому вам причитается миллион долларов.

Глаза мгновенно открылись, и Люсьен еще раз повторил сказанное.

Когда Джейк защищал Карла Ли Хейли, его вступительная речь перед присяжными длилась всего пятнадцать минут. Руфус Бакли витийствовал целый час, и его марафон чуть не усыпил жюри, поэтому сжатое выступление Джейка, последовавшее за ним, было хорошо принято и по достоинству оценено. Присяжные слушали внимательно и впитывали каждое слово.

— Присяжные — пленники, — всегда говорил Люсьен. — Так что не держите их долго.

На нынешнем процессе по делу о завещании Генри Сета Хаббарда Джейк собирался ограничиться десятью минутами. Он вступил на подиум, улыбнулся еще свежим, излучающим нетерпеливое ожидание лицам.

— Господа присяжные, ваша задача не в том, чтобы решать, кому достанутся деньги Сета Хаббарда. Их много, и все они заработаны им самим. Не вами, не мной, не кем-либо из адвокатов, присутствующих в этом зале. Он рисковал, иногда влезал в огромные долги, пренебрегал советами своих доверенных помощников, закладывал собственный дом и землю, осуществлял сделки, которые выглядели на бумаге опасными, занимал еще больше, шел на, казалось, чудовищные риски… И в конце концов, когда ему сказали, что он умирает от рака легких, продал все. Обратив имущество в деньги, он расплатился с банками и подсчитал свое состояние. Он победил. Прав был он, а все остальные ошибались. Сетом Хаббардом нельзя не восхититься. Я никогда не знал этого человека и жалею об этом. Сколько оказалось денег? Мистер Квинс Ланди, джентльмен, который сидит здесь и является назначенным судом управляющим наследством, подтвердит в своих показаниях, что состояние завещателя составляет приблизительно двадцать четыре миллиона.

Произнося свою речь, Джейк медленно прохаживался перед ложей присяжных, а назвав сумму, остановился и вгляделся в некоторые лица. Почти все присяжные улыбались. Ай да Сет! Молодчина! Человека два-три были откровенно шокированы. Айви Грэммер, присяжная номер два, смотрела на Джейка широко раскрытыми от изумления глазами. Но момент быстро прошел. Никто в округе Форд не был способен осознать такую цифру.

— И если вы думаете, что человек, сумевший сколотить двадцать четыре миллиона за десять лет, знает, что ему делать со своими деньгами, то вы совершенно правы, — продолжил Джейк. — Потому что Сет действительно точно знал, что делает. За день до самоубийства он отправился к себе в контору, запер дверь, сел за стол и написал новое завещание. Рукописное завещание, абсолютно законное, написанное разборчиво и ясно, не вызывающее трудностей понимания, ничуть не усложненное и не путаное. Он знал, что намерен покончить с собой на следующий день, в воскресенье второго октября, и приводил свои дела в порядок. Он все распланировал. Написал записку Кэлвину Боггзу, своему служащему, в которой объяснил, что сознательно расстается с жизнью. Вы увидите оригинал. Он оставил подробные распоряжения относительно церемонии прощания и похорон. Оригиналы вам также будут предъявлены. И в ту же субботу, предположительно там же, у себя в рабочем кабинете, где писал завещание, он написал письмо мне, в котором снабдил меня особыми инструкциями. С оригиналом вы опять же ознакомитесь. Сет все предусмотрел. Покончив с делами, он вернулся в Клэнтон, подъехал к главному почтовому отделению и отправил мне письмо вместе с завещанием. Он хотел, чтобы я получил их в понедельник, потому что прощание было назначено на вторник, в четыре часа дня, в Ирландской церкви Христианского пути. Детали, друзья. Сет позаботился о деталях. Он точно знал, что делает. Он все предусмотрел.

В качестве «подпорки» Джейк держал в руке блокнот, но не заглядывал в него — не было необходимости.

— Итак, повторюсь: не ваше дело раздавать его деньги, решать кто, что и сколько должен получить. Ваша задача — определить, понимал ли Сет, что делает. На юридическом языке это называется «завещательной правоспособностью». Чтобы завещание имело юридическую силу — написано ли оно от руки на обратной стороне магазинного пакета или отпечатано пятью секретаршами в крупной адвокатской конторе в присутствии государственного нотариуса, — оно должно обладать завещательной правоспособностью. Этот правовой термин несложен для понимания. Он означает, что в момент написания завещания человек отдавал себе отчет в том, что делает. И Сет Хаббард, дамы и господа, прекрасно отдавал себе отчет в том, что делал. Он не был сумасшедшим. Он не страдал никакими маниями. Он не находился под действием обезболивающих или каких-либо иных препаратов. Он пребывал в таком же здравом уме и твердой памяти, как все вы, двенадцать человек, сидящих здесь.

Джейк расхаживал вдоль ложи присяжных, глядя в глаза каждому из них, говорил медленно и спокойно, словно они сидели в его гостиной и обсуждали свои любимые фильмы. Но каждое его слово было где-то записано. Каждая фраза отрепетирована. Каждая пауза рассчитана. Хронометраж, модуляции, ритм — все вызубрено наизусть, доведено почти до совершенства.

— Кто-то возразит: мол, человек в здравом уме не может сознательно лишить себя жизни. Только ненормальный способен убить себя, так? Не всегда. И не обязательно. Ожидается, что вы, как присяжные, будете полагаться на собственный жизненный опыт. Вероятно, вы знали кого-то, это мог быть ваш близкий друг или даже член семьи, кто дошел до конца пути и сам выбрал свой последний шаг. Был ли этот человек сумасшедшим? Возможно. Но возможно, и нет. Сет безусловно не был сумасшедшим. Он точно знал, что делает. Он в течение года боролся с раком легких, прошел несколько курсов химиотерапии и облучения. Все впустую, опухоль опутала его метастазами до ребер и позвоночника. Он испытывал невыносимую боль. Во время последнего визита к врачу тот отмерил ему максимум месяц жизни. Когда вы прочтете то, что он написал за день до смерти, у вас отпадут все сомнения в том, что Сет Хаббард полностью контролировал собственную жизнь.

Первые пять минут прошли, и он не упустил ни единого слова. Впереди было еще пять, самых трудных и напряженных.

— А теперь, дамы и господа, неприятная часть всей этой истории, из-за которой мы здесь, собственно, и оказались. У Сета Хаббарда остались сын, дочь и четверо внуков. По завещанию он не оставил им ничего. Словами простыми и ясными, хотя читать их больно, он определенно исключил членов своей семьи из числа наследников. Напрашивается вопрос — почему? В человеческой природе интересоваться: почему человек поступил так, а не иначе? Однако вы не вправе задавать этот вопрос. Сет сделал то, что сделал, по причинам, ведомым лишь ему. Повторю: деньги заработал он, и принадлежат они только ему. Он мог отдать все до последнего пенни Красному Кресту, или какому-нибудь лицемерному телепроповеднику, или коммунистической партии. Это его личное дело — не ваше, не мое, не суда.

Даже самые занятые судебные адвокаты лишь малую часть рабочего времени проводили перед присяжными. Эти моменты были редки, и Джейк наслаждался ими. Он был актером на сцене, произносил монолог, им же написанный, обращался с мудрым словом к аудитории, им самим подобранной. Его сердце билось учащенно, живот сводило, колени делались ватными, но он твердо контролировал внутреннее волнение и внешне совершенно спокойно обращал речь к своим новым друзьям.

— Вместо того, — продолжал Джейк, — чтобы оставить свои деньги детям и внукам, Сет завещал пять процентов наследства церкви, пять процентов — давно исчезнувшему брату, а остальные девяносто — женщине по имени Летти Лэнг. Миз Лэнг сидит здесь, между мной и мистером Ланди. Она работала у Сета Хаббарда домохозяйкой, поварихой и порой сиделкой. И снова напрашивается вопрос — почему? Почему Сет отлучил от наследства семью и оставил почти все женщине, которую знал так недолго? Поверьте, дамы и господа, это самый сложный вопрос, с каким я когда-либо сталкивался как адвокат. Его задавал я, его задавали другие адвокаты, члены семьи Хаббард, сама Летти Лэнг, друзья и соседи, практически все жители округа, слышавшие эту историю. Почему? Правда состоит в том, что мы этого никогда не узнаем. Это знал только Сет, но его больше нет с нами. И еще правда в том, друзья, что это не наше дело. Мы — адвокаты, судья, вы, присяжные, — не должны думать о том, почему Сет сделал то, что сделал. Ваша задача, как я уже сказал, решить только один важный вопрос, и вопрос этот таков: в момент, когда Сет выражал свою последнюю волю, мыслил ли он здраво и понимал ли, что делает? Да, он мыслил здраво и все понимал. Доказательства будут четкими и убедительными.

Джейк сделал паузу, вернулся к столу, взял стакан с водой и быстро отпил глоток, одновременно окинув взглядом переполненный зал. Со второго ряда ему незаметно кивнул Гарри Рекс: пока, мол, вы все делаете правильно, вам удалось завладеть их вниманием, закругляйтесь.

Джейк вернулся на подиум, заглянул в свои записи и продолжил:

— Учитывая количество денег, замешанных в деле, можно с уверенностью предположить: нас ожидает несколько весьма накаленных дней. Семья Сета Хаббарда опротестовывает рукописное завещание, и их нельзя за это винить. Они искренне верят, что деньги должны достаться им, и наняли кучу отличных адвокатов, чтобы оспорить завещание. Они утверждают, будто Сет не обладал завещательной правоспособностью. Они утверждают, будто сознание его было замутнено. Они утверждают, будто он находился под недолжным влиянием Летти Лэнг. Юридический термин «недолжное влияние» будет ключевым в этом деле. Нас попробуют убедить, что Летти Лэнг воспользовалась своим положением, чтобы сблизиться с Сетом Хаббардом. Близость может означать многое. Она ухаживала за тяжело больным Сетом, иногда мыла его, меняла ему белье, убирала за ним, делала все, что положено делать сиделке в столь деликатной и тяжкой ситуации. Сет был умирающим стариком, страдавшим от смертельной болезни, которая лишала его сил, делала немощным.

Обернувшись, Джейк посмотрел на Уэйда Ланье и скопище адвокатов за противоположным столом.

— Они многое подразумевают, дамы и господа, но ничего не могут доказать. Между Сетом Хаббардом и Летти Лэнг не было физической близости. У моих оппонентов имеются лишь намеки, предположения и инсинуации, но никаких доказательств, потому что на самом деле ничего не было.

Джейк швырнул блокнот на стол и перешел к финалу:

— Будет масса свидетелей, но процесс закончится быстро. Как и в любом процессе, вероятно, возникнут моменты, сбивающие с толку. Их часто создают сами адвокаты. Не давайте увести вас в сторону. Помните, дамы и господа: не ваше дело раздавать деньги Сета Хаббарда. Ваше дело — определить, понимал ли он, что делает, когда писал свое последнее завещание. Ни больше ни меньше. Благодарю вас.

Под железным руководством судьи Этли протестующая сторона согласилась объединить вступительные и заключительные речи и доверить их произнесение Уэйду Ланье. Тот, в мятом блейзере, слишком коротком галстуке и неряшливо заправленной рубашке, проследовал на подиум. Скудные кустики волос у него над ушами торчали в разные стороны. Он производил впечатление растяпы, который способен просто забыть завтра прийти на заседание. Но все это было сознательной игрой, призванной ввести присяжных в заблуждение. Джейку ли не знать этого…

— Благодарю вас, мистер Брайгенс, — начал Ланье. — Я уже тридцать лет участвую в судебных процессах и никогда не встречал такого талантливого молодого адвоката, как Джейк Брайгенс. Вам, друзья, повезло, что в вашем округе есть такой замечательный молодой юрист. Для меня большая честь скрестить шпаги именно с ним, особенно в этом великолепном старинном зале.

Сделав паузу, он просмотрел свои записи, предоставив Джейку переварить фальшивые комплименты. Когда не выступал перед присяжными, Ланье говорил ясно и четко. Теперь же, выйдя на сцену, он напустил на себя простецкий вид добродушного симпатяги.

— Это лишь вступительные речи, ничто из того, что скажу я или только что сказал мистер Брайгенс, пока не является доказанным. Доказательства будут исходить из единственного места, и это место — вот эта свидетельская трибуна. Адвокатов порой заносит, и они говорят то, чего не могут впоследствии подтвердить, они также склонны опускать важные факты, которые необходимо знать присяжным. Например, мистер Брайгенс не упомянул, что, когда Сет Хаббард писал свое завещание, единственным кроме него человеком, присутствовавшим в здании, была Летти Лэнг. Между тем это было субботнее утро, а по субботам она никогда прежде не работала. В тот день она явилась к нему домой и повезла его в новеньком «кадиллаке» в контору. Он отпер помещение. Они вошли. Она утверждает, что поехала туда сделать уборку, но раньше никогда этим не занималась. Приблизительно два часа они провели наедине в конторе компании «Берринг Ламбер», главном офисе Сета Хаббарда. К моменту, когда они приехали туда в то субботнее утро, у Сета Хаббарда уже имелось завещание, составленное годом раньше адвокатами уважаемой фирмы из Тьюпело, адвокатами, которые много лет пользовались его доверием. Согласно тому завещанию почти все его состояние переходило к двум его детям и четырем внукам. Типичное завещание. Стандартное завещание. Разумное завещание. Такое, какое практически каждый американец подписывает в тот или иной момент своей жизни. Девяносто процентов всех наследств, передаваемых по завещанию, передаются родственникам завещателя. Так и должно быть.

Теперь Ланье расхаживал перед ложей присяжных, его коренастая, немного согнутая в пояснице фигура грузно проплывала перед ними туда-сюда.

— Но после двух часов пребывания в конторе наедине с Летти Лэнг он вышел оттуда с другим завещанием, написанным собственноручно, с завещанием, отлучающим его детей, внуков от наследства и передающим девяносто процентов его состояния… домоправительнице. Неужели, друзья, вам это кажется разумным? Давайте взглянем на ситуацию трезво. Сет Хаббард уже год боролся с раком легких — это была страшная борьба, которую он проигрывал. Самым близким человеком для него в эти последние дни земной жизни была Летти Лэнг. Когда наступал просвет, она готовила еду, убирала, заботилась о его доме и вещах, когда наступало ухудшение — кормила его, мыла, одевала, убирала за ним. Она знала, что он умирает — в этом не было секрета. Знала она и то, что он богат, а также что у него несколько натянутые отношения с его взрослыми детьми.

Ланье сделал паузу, остановился перед свидетельской трибуной, широко раскинул руки в притворном недоумении.

— Неужели мы должны поверить, что она не думала о деньгах? Будем реалистами. Миз Лэнг сама расскажет вам, что всегда служила в чужих домах, что ее муж, мистер Симеон Лэнг, который сейчас находится в тюрьме, никогда не имел постоянной работы и на его заработки нельзя было рассчитывать и что она в тяжелейших финансовых условиях растила пятерых детей. Жизнь ее была трудна! В семье никогда не было лишнего цента. Как многие другие, Летти Лэнг жила в нужде. Всегда в нужде. И глядя, как ее хозяин с каждым днем шаг за шагом приближается к смерти, она, конечно же, думала о деньгах. Это не ее вина. Такова человеческая натура. Я не хочу сказать, что миз Лэнг порочна или алчна. Но кто бы из нас в ее ситуации не думал о деньгах? Так вот, в то октябрьское субботнее утро Летти повезла своего хозяина в контору, где они целых два часа оставались одни. И пока они оставались одни, самое крупное в истории этого штата состояние перешло в другие руки. Двадцать четыре миллиона долларов перекочевали от семьи Хаббард к домоправительнице Сета Хаббарда, с которой он был знаком всего три года.

На этой последней фразе Ланье эффектно замолчал, давая ей подольше эхом прозвучать в головах присутствующих.

«Блестяще, черт возьми», — подумал Джейк, всем своим видом давая присяжным понять, что у него все прекрасно.

Фрэнк Доули смотрел на него так, словно говорил: «Презираю вас».

Сбавив громкость, Ланье продолжил:

— Мы постараемся доказать, что миз Лэнг злоупотребила своим влиянием на Сета Хаббарда. Злоупотребление влиянием, или недолжное влияние, — ключевой вопрос в этом деле, и существует несколько способов доказать, что оно имело место. Одним из свидетельств такого злоупотребления являются необычные и необоснованные дары. Дар мистера Сета Хаббарда миз Лэнг — невиданно, неправдоподобно велик, необычен и необоснован. Простите. У меня нет слов, чтобы описать это. Девяносто процентов от двадцати четырех миллионов? И ничего — семье? Вот уж поистине необычно. По моим представлениям, это просто безрассудно. И это вопиет о злоупотреблении влиянием. Если Сет Хаббард хотел сделать что-то хорошее для своей домоправительницы, он мог дать ей миллион. Это был бы весьма щедрый подарок. Ну, два миллиона. Хорошо, пять. Хотя, по моему-то скромному мнению, любая сумма, превышающая миллион, — уже необычна и необоснованна, учитывая краткость отношений.

Ланье вернулся на подиум, заглянул в свои записи, потом посмотрел на часы. Восемь минут, спешить некуда.

— Мы постараемся доказать наличие недолжного влияния, обсудив предыдущее завещание Сета Хаббарда. Оно было составлено ведущей юридической фирмой Тьюпело за год до его смерти, и в соответствии с ним девяносто пять процентов состояния переходило семье. Это сложное завещание, с массой крючков, доступных пониманию только специалистам по налогам. Я в них ничего не смыслю, и мы не станем докучать вам подробностями. Целью обсуждения предыдущего завещания будет проиллюстрировать утверждение, что Сет отнюдь не мыслил здраво. Это завещание, составленное профессиональными адвокатами-налоговиками, знающими свое дело, полностью соответствует всем требованиям Государственного налогового управления. И позволяет сэкономить на налогах около трех миллионов. Согласно завещанию, написанному самим мистером Хаббардом, налоговое управление получит пятьдесят один процент, то есть свыше двенадцати миллионов. По предыдущему завещанию ему причитается только девять. Мистер Брайгенс любит повторять, что Сет Хаббард знал, что делает. Сомневаюсь. Подумайте сами. Человек, достаточно жесткий и умный, чтобы за десять лет сколотить такое состояние, не сляпает в одночасье рукописный документ, который обойдется ему в три миллиона. Это же абсурд! Это необычно и неразумно!

Облокотившись на барьер перед ложей и постукивая кончиками пальцев друг о друга, он поочередно посмотрел в глаза всем присяжным. Те застыли в ожидании.

— Итак, я заканчиваю, и позвольте заметить, дамы и господа, вам чрезвычайно повезло: ни мистер Брайгенс, ни я не любим длинных речей. Кстати, судья Этли тоже.

Кое-кто улыбнулся его шутке.

— Оставляю вас поразмыслить над моим вступительным словом и предварительным видением предстоящего процесса. Представьте себе Сета Хаббарда в тот день, первого октября минувшего года, на пороге неминуемой смерти, уже решившегося ускорить ее, страдающего от невыносимой боли и накачанного болеутоляющими лекарствами, опечаленного, одинокого, отдалившегося от своих детей и внуков, умирающего, ожесточенного и уже сдавшегося старика, рядом с которым остался единственный человек, готовый выслушать и утешить его — Летти Лэнг. Мы никогда не узнаем, насколько близкими были их отношения на самом деле. Мы никогда не узнаем, что произошло между ними в тот день. Но нам известен результат. Дамы и господа, это простое и ясное дело: человек совершил чудовищную ошибку, находясь под влиянием другого человека, охотившегося за его деньгами.

— Вызывайте своего первого свидетеля, мистер Брайгенс, — произнес судья Этли, когда Ланье сел на место.

— Защита вызывает шерифа Оззи Уоллса.

Оззи поспешно поднялся со второго ряда, проследовал на свидетельское место и произнес клятву. Квинс Ланди, сидящий за столом справа от Джейка, несмотря на то, что почти сорок лет занимался адвокатской практикой, всегда ненавидел суды и всячески старался избегать присутствия на процессах. Джейк попросил его время от времени поглядывать на присяжных и делать наблюдения. Пока Оззи усаживался в кресло перед свидетельской трибуной, Ланди пододвинул Джейку записку: «Вы говорили очень хорошо. Ланье тоже. Жюри раскололось. Наши дела плохи».

«Ну, спасибо», — мысленно произнес Джейк.

Порция тоже подвинула к нему блокнот, на первой страничке которого было написано: «Фрэнк Доули — настоящее бедствие».

«Ну и команда, — сокрушенно подумал Джейк. — Только Люсьена не хватало, чтобы он нашептывал дурные советы и раздражал всех присутствующих».

С помощью наводящих вопросов Джейка Оззи обрисовал картину самоубийства. Он продемонстрировал четыре крупномасштабные цветные фотографии Сета Хаббарда, висящего на веревке. Фотографии отнесли в ложу, и присяжные стали передавать их друг другу.

Джейк возражал против того, чтобы предъявлять эти снимки, поскольку они производили шокирующее впечатление. Ланье был против их демонстрации, потому что считал, будто они могут вызвать сочувствие к Сету. В конце концов судья Этли решил, что жюри все же должно их увидеть.

Когда фотографии собрали и приобщили к вещественным доказательствам, Оззи предъявил предсмертную записку Сета, оставленную им на кухонном столе для Кэлвина Боггза. Записку в укрупненном виде вывели на экран, установленный напротив ложи жюри, и каждому присяжному вручили копию. В записке было сказано:

Джейк вынул из папки оригинал инструкций по отпеванию и похоронам. Поскольку никто не возражал, он вывел изображение на экран и раздал копии присяжным:

— Шериф Уоллс, — обратился к свидетелю Джейк, — эта предсмертная записка и эти распоряжения, касающиеся отпевания и похорон, были найдены вами и вашими помощниками в доме Сета Хаббарда вскоре после того, как вы обнаружили тело, правильно?

— Совершенно верно.

— Что вы с ними сделали?

— Мы забрали их, сняли копии, а на следующий день передали родственникам мистера Хаббарда в его доме.

— У меня больше нет вопросов, ваша честь.

— У вас есть вопросы, мистер Ланье?

— Нет.

— Вы свободны, шериф Уоллс. Благодарю вас. Мистер Брайгенс?

— Да, ваша честь. Я хотел бы, чтобы до сведения жюри было доведено: все стороны пришли к общему согласию считать только что предъявленные документы действительно написанными собственной рукой мистера Хаббарда.

— Мистер Ланье?

— Согласен, ваша честь.

— Отлично. Авторство этих документов сомнениям не подвергается. Продолжайте, мистер Брайгенс.

— Защита вызывает мистера Кэлвина Боггза, — сказал Джейк.

Наступила небольшая пауза, пока Кэлвина вели из комнаты ожидания для свидетелей. У этого дородного деревенского парня шея никогда в жизни не знала галстука, и ему даже в голову не пришло купить его по такому случаю. На нем были застиранная клетчатая рубашка с заплатками на локтях, грязные брюки защитного цвета, грязные ботинки. И вообще выглядел он так, словно явился в зал прямо с лесоповала. Он робел, ошеломленный незнакомой обстановкой, и, рассказывая об ужасе, который испытал, найдя хозяина висящим на сикаморе, постоянно запинался.

— В котором часу он позвонил вам в воскресенье утром? — спросил Джейк.

— Около девяти. Велел приехать в два к мосту.

— И вы приехали точно к двум, так?

— Да, сэр, так.

Джейк намеревался использовать Боггза для иллюстрации того, насколько тщательно Сет продумал детали. Позднее он представит присяжным картину в подробностях: Сет оставляет записку на столе, укладывает в машину веревку и лестницу и рассчитывает время так, чтобы к моменту приезда Кэлвина в два часа наверняка быть мертвым. Он хотел, чтобы его нашли сразу после того, как он умрет, иначе могло пройти несколько дней.

У Ланье вопросов не было. Свидетеля отпустили.

— Приглашайте своего следующего свидетеля, мистер Брайгенс, — распорядился судья Этли.

— Защита вызывает окружного коронера Финна Паундерса.

Финн Паундерс, до того как его впервые выбрали окружным коронером тринадцать лет назад, служил почтальоном. В те времена у него не было ни малейшего медицинского опыта — в Миссисипи этого не требовалось. Он никогда не бывал на месте преступления. Тот факт, что должность окружного коронера в штате все еще оставалась выборной, представлялся странным; Миссисипи — один из последних штатов, где по-прежнему действовало такое положение. За последние тринадцать лет Финна в любой час дня и ночи куда только не вызывали: в дома престарелых, больницы, на места аварий, в притоны, на берега рек и озер, а также в дома, подвергшиеся разрушению. Он всегда делал одно и то же — склонившись над трупом, мрачно произносил: «Угу, мертв». Потом выдвигал предположение относительно причины смерти и подписывал свидетельство.

Финн присутствовал, когда тело Сета опускали на землю, и произнес традиционное: «Угу, мертв. Смерть в результате повешения. Самоубийство. Асфиксия и перелом шейных позвонков».

Ведомый вопросами Джейка, он быстро объяснил присяжным то, что было уже и так прискорбно очевидно. Уэйд Ланье вопросов не задал.

Джейк вызвал на свидетельское место бывшую секретаршу Рокси Бриско, которая, поскольку покинула контору враждебно настроенной, поначалу отказалась давать показания. Пришлось Джейку выписать ей повестку и объяснить, что она может угодить в тюрьму, если не явится в суд. Рокси, модно одетая по такому поводу, стремительно проследовала на свидетельское место. Сообща они прошлись по событиям утра 3 октября, когда она пришла в контору с утренней почтой. Рокси опознала конверт, письмо и двухстраничное завещание Сета Хаббарда, после чего судья Этли разрешил приобщить их к вещественным доказательствам, представленным защитой. Противная сторона не возражала.

Следуя сценарию, разработанному его честью, Джейк спроецировал на экран увеличенное письмо Сета к нему, а также раздал копии присяжным.

— А теперь, дамы и господа, — произнес судья, — мы дадим вам время внимательно прочесть это письмо.

В зале мгновенно наступила тишина: присяжные читали врученные им копии письма, а зрители знакомились с ним на экране.

Медленно прочтя письмо, ни один из присяжных не удержался от того, чтобы, посмотрев в зал, задержаться взглядом на Гершеле Хаббарде и Рамоне Дэфо. Рамона хотела было прослезиться, но благоразумно решила, что все сочтут это притворством, поэтому сидела, уставившись в пол, так же как ее брат и муж, и желая одного: чтобы этот мучительно неловкий момент поскорее миновал.

Казалось, прошла вечность, прежде чем судья Этли произнес:

— Давайте прервемся на пятнадцать минут.

Детектив выходил из больницы как раз в тот момент, когда Люсьен входил в нее. Они коротко переговорили в вестибюле — всего несколько слов о Лонни Кларке, все еще пребывающем в палате на третьем этаже и неважно себя чувствующем. У него была тяжелая ночь, и врачи не велели пускать к нему посетителей.

Люсьен долго блуждал в больничных коридорах и лишь спустя час вынырнул на поверхность на третьем этаже. Полицейского у двери не было, не наблюдалось и заботливых медсестер, опекающих Лонни. Люсьен прошмыгнул в палату, осторожно потряс Энсила за руку.

— Энсил, Энсил, вы меня слышите?

Но Энсил его не слышал.

Адвокаты собрались в кабинете судьи Этли в среду утром, в 8.45, и пришли к общему мнению, что у них нет нерешенных вопросов, которые нужно уладить, прежде чем продолжать работу. На третий день процесса его честь был бодр, почти возбужден, словно волнение, связанное со столь крупным делом, омолодило его. Адвокаты не спали всю ночь — либо работали, либо тревога не давала уснуть — и выглядели вымотанными, что отражало действительность. Старый судья, однако, был готов к бою.

Войдя в зал, он всех поприветствовал, поблагодарил аудиторию за живой интерес «к юридической системе» и велел приставу привести присяжных. Когда те расселись, он тепло поприветствовал и их тоже и спросил, нет ли у них проблем. Имелись ли у них несанкционированные контакты? Не заметили чего-нибудь подозрительного? Все ли хорошо себя чувствуют?

— Ну и славно. Мистер Брайгенс, продолжайте, — кивнул судья.

Джейк встал:

— Ваша честь, защита вызывает миз Летти Лэнг.

Порция посоветовала матери не надевать ничего обтягивающего или даже отдаленно сексуального. Они обсуждали этот вопрос рано утром, задолго до завтрака. Порция победила. Выбрали хлопчатобумажное платье цвета морской волны, чуть прихваченное на талии поясом, достаточно милое, но такое, какое скромная экономка вполне могла надеть на работу, ничего похожего на то, что Летти надевала в церковь. На ногах — сандалии на низком каблуке. Никаких украшений. Никаких часов. Ничего такого, что говорило бы о лишних деньгах или о том, что она рассчитывает разжиться богатством. В прошлом месяце она перестала закрашивать седину. Теперь ее волосы выглядели естественно, и ей вполне можно было дать ее сорок семь лет.

Принося присягу, Летти почти заикалась и в поисках поддержки устремила взгляд на Порцию, сидящую позади Джейка. Дочь улыбнулась, чтобы напомнить, что Летти тоже должна улыбаться.

Когда Джейк поднимался на подиум, в набитом до отказа зале царила тишина. Он попросил свидетельницу назвать свое имя, адрес, место работы — пробные мячики, которые Летти успешно отбила. Имена ее детей и внуков. Да, Марвис, ее старший сын, сидит в тюрьме. Ее муж, Симеон Лэнг, тоже в тюрьме, ждет предъявления обвинения. Она подала на развод месяц назад и надеется, что получит его через несколько недель.

Немного биографии: образование, принадлежность к церкви, предыдущие места работы. Все это было заранее расписано, и иные ее ответы звучали механически, потому она их заучила наизусть. Летти посмотрела на присяжных, но испугалась, увидев, что они в упор глядят на нее. Наставники учили: если почувствуете, что занервничали, смотрите на Порцию, и временами она не могла перевести взгляд с дочери на кого-нибудь другого.

Наконец Джейк перешел к мистеру Сету Хаббарду. Или просто мистеру Хаббарду, как она должна была всегда называть его в суде. Ни в коем случае не Сетом. И не мистером Сетом.

Мистер Хаббард нанял ее приходящей помощницей по дому три года назад. Откуда она узнала об этой вакансии? Она не знала. Он сам позвонил ей и сказал, что кто-то из его друзей сообщил, что Летти сейчас без работы, а ему как раз нужна приходящая домработница.

Затем они с Джейком поговорили о ее работе у мистера Хаббарда: его правила, привычки, режим, предпочтения в еде. Позднее три дня в неделю превратились в четыре. Он повысил ей жалованье, потом еще раз.

Мистер Хаббард много разъезжал, и частенько ей нечего было делать в доме. За три года он ни разу не приглашал гостей, никто не приходил к нему на обед или ужин. Она была знакома с Гершелом и Рамоной, но видела их редко. Рамона приезжала раз в год и всего на несколько часов, визиты Гершела были не более частыми. Она никогда не видела никого из четверых внуков мистера Хаббарда.

— Но я не работала по выходным, поэтому не знаю, кто бывал у него в эти дни, — добавила Летти. — Мог приходить кто угодно. — Она старалась выглядеть справедливой, но лишь до определенной степени.

— Но вы работали по понедельникам, правильно? — спросил Джейк в соответствии со сценарием.

— Да.

— Вы видели следы воскресного пребывания в доме гостей?

— Нет, сэр, никогда.

На данном этапе в их планы не входило быть любезными по отношению к Гершелу и Рамоне, в планы которых, в свою очередь, не входило быть любезными по отношению к Летти. Исходя из их предварительных показаний, можно было с уверенностью ожидать, что они будут врать напропалую.

Проведя час на свидетельском месте, Летти почувствовала себя свободнее. Ее ответы стали более четкими, более импровизированными, и время от времени она улыбалась присяжным.

Наконец Джейк перешел к болезни мистера Хаббарда. Она описала, как через дом ее хозяина прошла череда невыразительных сиделок и как в конце концов он попросил Летти работать у него пять дней в неделю. Обрисовала тяжелые периоды, когда химиотерапия укладывала его в постель и едва не убивала, когда он не мог сам дойти до туалетной комнаты и поднести ложку ко рту.

— Не показывай своих эмоций, — наставляла ее Порция. — Не показывай вообще никаких чувств к мистеру Хаббарду. У присяжных не должно создаться впечатление, будто между вами была эмоциональная связь. Разумеется, она существовала, она не может не возникнуть между умирающим человеком и человеком, ухаживающим за ним, но ты не должна это признавать, находясь на свидетельском месте.

Джейк коснулся основных моментов, но не стал задерживаться на болезни мистера Хаббарда. Это, безусловно, сделает Уэйд Ланье. Джейк спросил Летти, писала ли она когда-нибудь завещание.

— Нет, никогда, — прозвучал ответ.

— Видели вы когда-нибудь чье-либо чужое завещание?

— Нет, сэр.

— Обсуждал ли когда-нибудь мистер Хаббард с вами свое завещание?

Ей удалось изобразить смешок, и получилось довольно удачно.

— Мистер Хаббард был очень замкнутым, — ответила Летти. — Он никогда не обсуждал со мной ни свои дела, ни что-либо другое. Никогда не говорил о родственниках или детях. Просто он был не такой человек.

На самом деле Сет дважды обещал Летти оставить ей что-нибудь после своей смерти, но никогда не упоминал о завещании. Они с Порцией говорили об этом. По мнению Порции, признай она, что такой разговор был, Уэйд Ланье и его соратники непременно раздули бы этот факт до невероятных размеров, исказили и превратили в нечто убийственное. «Ах, значит, вы обсуждали с ним его последнюю волю!» — вопил бы Ланье перед присяжными.

Есть вещи, о которых лучше умолчать, и никто никогда о них не узнает. Сет мертв, а Летти болтать не станет.

— Говорил ли он с вами о своей болезни и о том, что умирает? — спросил Джейк.

Она глубоко вздохнула и поразмыслила над вопросом.

— Конечно. Бывали времена, когда боль так донимала его, что он хотел умереть, он сам так говорил. Думаю, это естественно. В последние дни мистер Хаббард знал, что конец близок. Он просил меня помолиться с ним.

— Вы молились с ним?

— Да. Мистер Хаббард глубоко веровал в Бога. Он хотел перед смертью привести душу в порядок.

Джейк сделал паузу, чтобы присяжные мысленно представили себе эту небольшую драму: Летти и ее хозяин молятся вместе, а отнюдь не занимаются тем, что большинство людей нафантазировали себе. Потом он перешел к утру 1 октября, и Летти рассказала, как все было.

Они выехали из его дома около девяти часов, Летти сидела за рулем его новенького «кадиллака» последней модели. Прежде она никогда не возила мистера Хаббарда, он никогда ее об этом не просил. Это был первый и единственный раз, когда они вместе ехали в машине.

Когда они вышли из дома, Летти сказала какую-то глупость насчет того, что никогда не водила «кадиллак», и Хаббард настоял, чтобы она села за руль. Летти нервничала и ехала медленно. Он пил кофе из картонного стаканчика и казался спокойным, будто у него ничего не болело. Такое впечатление, что ему нравится, как осторожно Летти ведет машину по практически пустому шоссе.

Джейк спросил, о чем они разговаривали во время этой десятиминутной поездки. Она немного подумала, взглянула на присяжных, которые не пропускали ни единого слова.

— Мы разговаривали о машинах. Он сказал, что большинство белых больше не любит «кадиллаки», потому что в наше время в них разъезжает много черных, и спросил, почему для чернокожих так важно иметь именно «кадиллак». Я ответила: меня не спрашивайте, я никогда не мечтала иметь его, да у меня его никогда и не будет. У меня двенадцатилетний «понтиак». Но, наверное, черные их любят, потому что это очень хорошая машина и это способ показать другим, что вы смогли ее себе позволить: у вас есть работа, немного денег в кармане, и вы добились кое-какого успеха в жизни. То есть все у вас хорошо. Вот и все. Он сказал, что ему тоже всегда нравились «кадиллаки», что первый свой «кадиллак» он потерял при первом разводе, второй — при втором, но с тех пор как покончил с семейной жизнью, никто не докучает ни ему, ни его «кадиллакам». Вроде как его это смешило.

— Значит, он был в хорошем настроении и даже шутил? — спросил Джейк.

— В очень хорошем, да, сэр. Он даже посмеялся надо мной, над тем, как я веду машину.

— И сознание у него было ясным?

— Как стеклышко. Он сказал, что я веду его седьмой «кадиллак» и что он помнит их все. Еще сказал, что меняет их каждый год.

— Вам известно, принимал ли он в то утро лекарство от боли?

— Нет, сэр, это мне не известно. Он с иронией относился к таблеткам, не любил их принимать и держал в портфеле, подальше от меня. Я их видела единственный раз, когда он лежал пластом, смертельно больной, и просил меня достать их. А в то утро… нет, не похоже, чтобы он их принял.

Под руководством Джейка она продолжила свой рассказ. Они приехали в контору «Берринг Ламбер» — тогда она была там первый и единственный раз. Пока мистер Хаббард, заперев дверь, занимался делами у себя в кабинете, она убирала. Пылесосила, вытирала пыль, отскребла большинство оконных рам, сложила разбросанные журналы, даже вымыла тарелки в небольшой кухоньке. Нет, мусорные корзины не вытряхивала.

С той минуты, когда они вошли в контору, до момента, когда они ее покинули, Летти не видела мистера Хаббарда, не разговаривала с ним и понятия не имеет, что он делал у себя в кабинете, ей бы и в голову не пришло спрашивать. Он вошел в кабинет с портфелем и вышел с ним же. Она отвезла его обратно домой и около полудня вернулась к себе. А поздно вечером в воскресенье позвонил Кэлвин Боггз и сказал, что мистер Хаббард повесился.

В 11.00, после почти двух часов, проведенных ею на свидетельском месте, Джейк передал свидетельницу оппоненту для перекрестного допроса. Во время короткого перерыва он сказал Летти, что она все сделала превосходно. Порция была взволнована и очень горда: ее мать сумела сохранить самообладание и была убедительна. Гарри Рекс, наблюдавший за ней из последнего ряда, признал, что выступить лучше было невозможно.

А уже к полудню их дело лежало в руинах.

Джейк и Гарри Рекс сбежали из города. Джейк вел машину быстро, и они все дальше углублялись в сельскую местность, увеличивая расстояние между собой и кошмаром, случившимся в зале суда. Они не хотели рисковать столкнуться с Летти или Порцией, с другими адвокатами или с кем бы то ни было, кто стал свидетелем этого кровопускания.

Гарри Рекс был вечным «противником». Если день в суде проходил гладко, он не находил в нем ничего, кроме сплошного негатива. А в плохие дни мог неожиданно проявить неправдоподобный оптимизм в преддверии дня следующего. Пока сидящий за рулем Джейк кипел, Гарри терпеливо ждал, стараясь придумать что-нибудь, что могло поднять настроение приятелю — единственному защитнику своего окопа.

В голову пришло следующее:

— Вы бы лучше слезли со своей белой лошади и заключили сделку с этим сукиным сыном.

Джейк ответил только через милю пути:

— А почему вы думаете, что Уэйд Ланье пойдет на сделку? Он только что выиграл дело. Жюри теперь не даст Летти и пятидесяти долларов на поход в бакалейную лавку. Вы же видели их лица.

— Вы знаете, что в этом самое плохое, Джейк?

— В этом все «самое плохое». Хуже, чем плохое.

— Самое плохое, вы начали сомневаться во всем, что касается Летти. Я ни минуты не верил, что она, манипулируя Сетом, заставила его переписать завещание. Она не настолько хитра, а он был не настолько глуп. Но теперь вдруг, когда выяснилось, что она проделывала это и раньше, вы говорите: «Так-так, уж не привычное ли это для нее дело? Может, старушка смыслит в законах о завещаниях и наследовании больше, чем мы думаем?» И это вас бесит.

— Но почему она скрыла? Черт, я уверен, она никогда не рассказывала ни Порции, ни кому-то еще о том, что случилось с ней у Пикерингов. Наверное, мне нужно было еще полгода назад спросить: «Летти, а раньше вы никого не уговаривали изменить завещание, чтобы добавить в него выгодный для вас пунктик?»

— Что ж вы не подумали об этом вовремя?

— По глупости, надо полагать. Сейчас, во всяком случае, я чувствую себя полным болваном.

За окном промелькнула еще одна миля, потом еще одна.

— Вы правы, — сказал наконец Джейк. — Действительно начинаешь сомневаться во всем. А если уж мы сомневаемся, то что говорить о присяжных.

— Присяжных вы упустили, Джейк, и не вернете обратно. Вы представили своих лучших свидетелей, почти идеально спланировали дело, приберегли звезду напоследок, и она прекрасно сыграла свою роль. И вдруг всего за несколько минут все дело рухнуло из-за одного неожиданного свидетеля. Забудьте о присяжных.

Еще несколько миль за окном…

— Неожиданный свидетель. Безусловно, это повод для апелляции, — произнес задумчиво Джейк.

— Я бы на это не ставил. Вы не можете позволить делу зайти так далеко, Джейк. Вы должны заключить сделку до того, как оно перейдет к присяжным.

— Наверное, мне следует отказаться от ведения дела.

— Вам решать. Вы свои денежки получили, теперь можно и отойти. Но вспомните на минуту о Летти.

— Предпочел бы этого не делать.

— Я понимаю, но что, если она выйдет из зала суда без гроша?

— Может, этого она и заслуживает.

Они въехали на засыпанную гравием стоянку гастрономической лавки Бейтса. Красный «сааб» оказался здесь единственной иностранной машиной, остальные были грузовичками-пикапами, ни одного моложе десяти лет. Пришлось подождать в очереди, пока миссис Бейтс терпеливо наполняла тарелки, а мистер Бейтс собирал с каждого посетителя традиционные три пятьдесят, включающие чай со льдом и кукурузный хлеб. Народу было под завязку, свободных мест не наблюдалось.

— Сюда. — Мистер Бейтс указал на маленькую стойку недалеко от массивной газовой плиты, уставленной кастрюлями.

Здесь Гарри Рекс и Джейк могли разговаривать, соблюдая конфиденциальность. Не то чтобы это имело значение. Ни один из обедающих здесь сейчас не знал, что в городе идет суд, и тем более, какой драмой он обернулся сегодня для Джейка. С жалким видом сидя на высоком табурете и склонившись над тарелкой, он смотрел сквозь толпу.

— Эй, вам нужно поесть.

— Аппетита нет, — ответил Джейк.

— Тогда можно я съем?

— Наверное. Завидую этим людям. Им не надо возвращаться в проклятый зал суда.

— Мне тоже. Это ваше дело, приятель. И вы так неудачно его закрутили, что, боюсь, уже не раскрутить. Я больше не участвую.

Джейк отломил кусочек хлеба и сунул его в рот.

— Вы учились на юридическом вместе с Лестером Чилкоттом?

— Учился. Это был самый большой мерзавец на всем факультете. То есть поначалу-то он был неплохим парнем, а потом получил место в большой фирме в Джексоне и — бац! — вмиг превратился в отъявленного подлеца. Такое случается. Не он первый. А что?

— Пошепчитесь с ним сегодня, узнайте, пойдут ли они на сделку.

— Ладно. А каковы условия сделки?

— Не знаю. Но если они сядут за стол переговоров, мы обтешем дело. Когда я уйду, думаю, судья Этли возьмет переговоры в свои руки и позаботится, чтобы каждый что-нибудь получил.

— Вот теперь вы говорите дело. Стоит попробовать.

Джейк осилил немного жареной бамии. Гарри Рекс почти опорожнил свою тарелку и поглядывал на тарелку Джейка.

— Послушайте, Джейк, вы ведь играли в футбол, правда?

— Пытался.

— Нет, я помню: вы были квотербеком хилой команды Карауэя, которая, насколько я знаю, не выиграла ни одного сезона. Каков был самый позорный момент, который вы испытали на поле?

— В младших классах «Рипли» обыграл нас со счетом пятьдесят — ноль.

— А какой счет был перед перерывом?

— Тридцать шесть — ноль.

— И вы не ушли с поля?

— Нет, я же был квотербеком.

— Ну вот. Вы еще до окончания игры знали, что не выиграете, но вывели команду на последний тайм и продолжали играть. Вы не бросили свою команду тогда и не можете бросить теперь. В данный момент победа кажется весьма сомнительной, но вы обязаны поднять свою задницу и снова выйти на поле. Сейчас вы выглядите безнадежно побежденным, а жюри следит за каждым вашим движением. Будьте хорошим мальчиком, доедайте свои овощи и поехали.

Рейс на Сиэтл оказался забит. Люсьену удалось ухватить последнее место на самолет до Сан-Франциско, где предстояло за двадцать минут пересесть на прямой рейс до Чикаго. Если все пойдет хорошо, он приземлится в Мемфисе после полуночи.

Но ничего хорошо не пошло. Он опоздал на пересадку в Сан-Франциско, и, пока ругался со старшим кассиром, охранник чуть не надел на него наручники. Чтобы избавиться от скандалиста, его посадили на шаттл до Лос-Анджелеса, пообещав, что там он сможет пересесть на самолет до Далласа. По дороге Люсьен выпил три двойных бурбона со льдом и под конец имел такой вид, что служащие, сопровождающие пассажиров на посадку, тревожно переглянулись между собой.

Приземлившись, он прямиком направился в бар и продолжил возлияния. В контору Джейка звонил четыре раза, но натыкался на автоответчик. Три раза звонил Гарри Рексу, но ему сказали, что адвокат в суде. Когда в 19.30 прямой рейс в Даллас отменили, он обругал еще одного старшего кассира и пообещал подать иск против «Американских авиалиний». Чтобы избавиться от скандалиста, его посадили на четырехчасовой рейс до Атланты — в первый класс, с бесплатной выпивкой.

Пободавшись с мемфисской бюрократией, Оззи уже готов был уехать, когда вспомнил то, что следовало вспомнить раньше. Он позвонил Букеру Систранку, чей офис находился в четырех кварталах от городской тюрьмы. После неприятного начала знакомства они наладили отношения и даже встречались дважды, когда Оззи приезжал в Мемфис.

Букеру в Клэнтоне бывать больше не доводилось, да он и не рвался. Оба понимали, что двое черных, живущих в часе езды друг от друга и обладающих некоторым влиянием в мире белых, должны находить общий язык и поддерживать приятельские отношения. Тем более что Букер имел в Клэнтоне особый интерес: Лэнги оставались должны ему пятьдесят пять тысяч долларов, и он хотел получить свои деньги.

Мемфисская полиция терпеть не могла Систранка, но боялась его. Через пятнадцать минут после того, как он прибыл в своем черном «роллс-ройсе» в участок, нужные бумаги уже стремительно перелетали с одного стола на другой: дело Люсьена Уилбэнкса приобрело статус приоритетного. Люсьен вышел из участка через полчаса после того, как в него вошел Систранк.

— Нужно ехать в аэропорт, — сказал Люсьен.

Оззи поблагодарил Букера и пообещал связаться с ним позже.

По дороге в аэропорт Люсьен поведал, что оставил портфель в самолете — то ли под креслом, то ли в верхнем багажном отделении. Но в любом случае сопровождающие его служащие аэропорта — идиоты: как можно было не забрать багаж? Однако служащие были слишком заняты тем, чтобы вытащить из самолета его самого. Оззи и Празер слушали его и курили. Люсьен выглядел и пах как один из валяющихся под забором бездомных, которых они задерживали за бродяжничество.

В бюро находок аэропорта не было записи о портфеле, найденном на борту самолета, прилетевшего из Атланты. Нехотя единственный служащий бюро запустил процедуру поисков. Люсьен тем временем отыскал бар в зале ожидания и заказал пинту эля. Оззи и Празер съели невкусный ленч в буфете переполненного главного зала неподалеку от бара: они старались не упускать из виду своего пассажира. Затем они позвонили Джейку, но в конторе никто не ответил. Было около трех, он наверняка еще заседал в суде.

Портфель обнаружили в Миннеаполисе. Поскольку Оззи и Празер являлись представителями закона, с портфелем обращались как с ценной уликой, имеющей решающее значение для важного расследования, несмотря на то, что он представлял собой всего лишь облезлый кожаный мешок, в котором лежали несколько блокнотов, какие-то журналы, кусок дешевого мыла, спички из отеля «Глетчер» в Джуно и одна видеокассета.

После долгих споров и препирательств было решено отправить его обратно в Мемфис как можно скорее. Если все сложится хорошо, портфель прибудет около полуночи.

Оззи поблагодарил служащего бюро находок и пошел искать Люсьена. Когда они покидали аэропорт, Люсьен пришел в себя.

— Слушайте, здесь же моя машина. До встречи в Клэнтоне, друзья.

— Нет, Люсьен, вы пьяны, — решительно возразил Оззи. — Вы не можете вести машину.

— Оззи, — сердито отозвался Люсьен, — мы находимся в Мемфисе, на него ваша юрисдикция не распространяется. Поцелуйте меня в задницу. Я, черт вас дери, буду делать все, что хочу.

Оззи поднял руки, и они с Празером направились к своей машине. Выезжая из Мемфиса в час пик, они старались держать грязный маленький «порше» Люсьена, опасно лавирующий в потоке машин, в поле зрения, но вскоре все же потеряли его из виду. Приехав в Клэнтон, они направились прямо в контору Джейка. Было без малого семь часов. Джейк ждал их доклада.

Единственной относительно хорошей новостью этого ужасного, беспросветного дня стал арест Люсьена за пьянство в общественном месте и сопротивление при задержании. Это исключало любые дальнейшие разговоры о его возможном возвращении к юридической практике. Но даже это являлось слабым утешением. В остальном все обстояло хуже некуда.

Спустя два часа Джейк направлялся к дому Люсьена. Въехав на подъездную аллею, он, однако, увидел, что «порше» там нет. Быстро переговорил на крыльце с Салли, и она пообещала позвонить, как только Люсьен объявится дома.

Тихим ручейком в сопровождении пристава присяжные стекли по задней лестнице к боковому выходу из здания суда — этот путь они проделывали каждый день, начиная со вторника. Оказавшись на улице, они разошлись без единого слова. Невин Дарк решил съездить на ленч домой. В эту минуту ему не хотелось быть среди коллег: требовалось время, чтобы переварить историю, которую он только что услышал. Хотелось подышать свободно, подумать, повспоминать. Сидя за рулем своего грузовичка с открытыми окнами, он чувствовал себя грязным — может, душ поможет?

Миста Берт. Миста Берт. Где-то на боковой ветке родового древа его жены был двоюродный дед или еще какой дальний родственник, которого звали Берт. Много лет назад он жил в Пальмире, и ходили слухи, будто состоял в Клане.

Нет, это не мог быть он.

За пятьдесят три года, прожитые в округе Форд, Невин слышал лишь об одном случае линчевания, но почти не помнил эту историю. Она случилась где-то в начале века. Все свидетели уже умерли, и подробности забылись. Невину никогда не приходилось слышать описание подобного убийства от живого свидетеля. Бедный Энсил. Вытирая слезы рукавом, он выглядел таким жалким с этой маленькой круглой головой, в костюме с чужого плеча…

Одурманенный демеролом или нет, Сет, безусловно, отлично понимал, что делает.

Мишель Стилл и Барб Гастон есть не собирались, они были настолько взволнованы, что мысли путались в голове. Сев в машину Мишель, они поехали из города по первой попавшейся дороге, без всякой цели. Езда помогала, и проехав пять миль по пустой сельской дороге, они смогли немного расслабиться. Остановившись у маленького деревенского магазина, купили воды и крекеров, поставили машину в тени, открыли окна и включили радио. Мемфисская станция передавала концерт музыки в стиле соул.

— У нас девять голосов? — спросила Мишель.

— Детка, мы можем получить все двенадцать.

— Нет, Доули никогда не проголосует «за».

— Когда-нибудь я ему все-таки врежу. Может, сегодня или через год, но сделаю это обязательно.

Мишель рассмеялась, и настроение у женщин значительно повысилось.

Джим Уайтхерст тоже отправился домой. Жена ждала его, поставив на стол во внутреннем садике жаркое. Он рассказывал ей о суде все, но то, что услышал сегодня, пересказывать не хотелось. Однако она настояла, и в результате еда осталась почти нетронутой.

Айви Грэммер и Дороти Йейтс вместе поехали в торговый мол на восточной окраине, где большим успехом пользовалась новая закусочная сети «Саб-шоп». Их бейджи с надписью «присяжный» привлекли несколько взглядов, но вопросов никто не задавал.

Они нашли отдельную кабинку, где могли разговаривать, не опасаясь, что их услышат, и уже через несколько минут пришли к полному согласию. Возможно, в последние дни у Сета и путалось сознание, но никаких сомнений в том, что он все идеально спланировал, не было. В любом случае Гершел и Рамона произвели на них неприятное впечатление. Им, признаться, не нравилось, что черная домработница получит все деньги, но, как сказал Джейк, не их дело решать этот вопрос. Это не их деньги.

В проповеди содержался ежегодный призыв к попечителям чуть больше расщедриться, сделать шаг вперед и отдать Господу его десятину, причем сделать это с легким сердцем. Джейк слышал это сто раз, и, как всегда, ему было трудно сохранять визуальный контакт с преподобным долго, потому что мысли его были заняты более важным. Он восхищался преподобным и искренне старался каждое воскресенье показать, в каком он восторге от его пастырских наставлений, но получалось не всегда.

Судья Этли сидел на три ряда впереди, у самого прохода, на почетном месте, которое занимал по крайней мере десять последних лет. Глядя ему в затылок, Джейк думал об уже состоявшемся суде и о грядущей апелляции.

Дело может упереться в стенку. Процесс затянется навечно. Девяносто дней уйдет у секретаря суда на то, чтобы расшифровать сотни страниц стенограмм судебных заседаний — это в лучшем случае, потому что подобную работу редко выполняют в срок. Постсудебные ходатайства и хитроумные процедуры займут не один месяц. Когда последний документ окажется действительно последним, проигравшая сторона будет иметь три месяца, а если понадобится, и больше, на то, чтобы подать официальную апелляцию.

Когда Верховный суд и Джейк получат текст апелляции, у него самого будет девяносто дней, чтобы подготовить ответ. И лишь когда все крайние сроки минуют и вся бумажная работа закончится и поступит в суд, начнется настоящее ожидание. Обычно процесс сопровождается просрочками, отсрочками и продлениями. Адвокаты приучены не спрашивать о причинах задержек. Суд, как известно, всегда делает все, что может.

Как правило, средний срок рассмотрения судом апелляций по гражданским делам занимает два года. Готовясь к суду по завещанию Хаббарда, Джейк наткнулся на похожее дело, слушавшееся в Джорджии, так вот оно тянулось тринадцать лет. Было выиграно при трех составах жюри, ходило туда-сюда, как чертик на ниточке, в Верховный суд и обратно, и наконец, окончательное решение было принято, когда большинство участников уже умерло, так что все деньги достались адвокатам. Вопрос о гонораре не волновал Джейка, но он беспокоился за Летти.

Порция сообщила, что мать перестала ходить в церковь. Слишком часто в проповедях упоминалось о церковной десятине.

Если верить коллективному разуму Гарри Рекса и Люсьена, вердикту Джейка грозила опасность. То, что суд учел видеопоказания Энсила, было палкой о двух концах. С сюрпризом Фрица Пикеринга все, конечно, не так ясно, но он мог поколебать Верховный суд. «Вброс свидетелей», устроенный Уэйдом Ланье, вызовет серьезные нарекания, но сам по себе он не может служить причиной отмены решения. Ник Нортон был согласен с Гарри Рексом и Люсьеном. В пятницу он присутствовал в суде и, увидев запись, испытал двойственное чувство. Ее содержание глубоко тронуло, но юридическая допустимость вызывала сомнения.

Четверо адвокатов, Вилли Трейнор и несколько экспертов праздновали и одновременно вели дебаты за хот-догами и пивом до позднего вечера пятницы, а дамы в это время потягивали вино из запасов Гарри Рекса и болтали с Порцией.

Хотя дело Хаббарда спасло финансовое положение Джейка, он был готов идти дальше. Ему не нравилась перспектива стричь наследство на ежемесячные гонорары в течение предстоящих лет. В какой-то момент он почувствовал себя пиявкой. Только что выиграл крупный процесс, и уже в поисках нового.

В то утро ни один человек в Первой пресвитерианской церкви ни словом не упомянул только что закончившийся суд, и Джейк был за это всем признателен. Позднее, когда они встретились под двумя гигантскими дубами и, обменявшись любезностями, потихоньку стали двигаться к стоянке автомобилей, судья Этли, поздоровавшись с Карлой и Ханной и сказав несколько слов о том, какой выдался прекрасный весенний день, увлек Джейка вперед.

Убедившись, что никто уже не мог их слышать, он спросил:

— Вы не могли бы заехать ко мне сегодня, скажем, часов в пять? Есть дело, которое я хотел бы с вами обсудить.

— Конечно, судья, — ответил Джейк.

— А могли бы вы привезти с собой Порцию? Мне понадобится ее инсайдерская информация.

— Думаю, что смогу.

Сикаморами называют несколько видов американских деревьев, в частности американский платан, распространенный в бассейне реки Миссисипи. Не путать с сикоморой, которую еще называют тутовым деревом, или смоковницей. — Здесь и далее примеч. пер.

Глубокий Юг США — штаты Луизиана, Алабама, Миссисипи, Джорджия и Южная Каролина.

Имеется в виду ку-клукс-клан.

Название университетской футбольной команды, соответствующее неофициальному названию самого университета штата Миссисипи.

Брюс Фредерик Спрингстин — американский рок- и фолк-музыкант, автор песен.

УАНС — управление автомобилем в нетрезвом состоянии (англ.: DUI — Driving under the influence).

«Кенуорт» — одна из ведущих американских компаний-изготовителей тяжелых грузовых автомобилей и магистральных тягачей.

2-я Книга Царств 1:19.

Изначально «аптечными ковбоями» называли одевающихся в ковбойском стиле актеров, которые дни напролет проводили за барными стойками в аптечных магазинах в окрестностях Голливуда, безуспешно пытаясь получить роль. В 1989 г. американский режиссер Гас Ван Сент снял о таких персонажах криминальную драму «Аптечный ковбой».

Habeas corpus — судебный приказ о доставлении в суд лица, содержащегося под стражей, для выяснения правомерности его ареста (лат.).

JAG — Judge Advocate General’s Corps — Военно-юридическая служба армии США (англ.).

In re — в наименованиях судебных дел означает «Дело по заявлению». (лат.)

Эгг-ног (англ. eggnog, egg-nog) — сладкий напиток из взбитых яиц и молока, иногда с добавлением рома или вина. Является традиционным рождественским напитком.

Начос — соленые и жареные во фритюре кукурузные чипсы с перцем чили.

Имеется в виду период реорганизации Юга (1867–1877) после Гражданской войны между Севером и Югом.

Имеется в виду популярная рождественская песенка «Jingle Bells».

Maple Run — кленовая тропа (англ.).

Имеется в виду представляющий подсудимого при предъявлении обвинения адвокат, чье имя занесено в судебный протокол. Адвокат по делу не обязан представлять интересы подсудимого в дальнейшем.

Хоум-ран — в бейсболе удар, после которого игрок пробегает все базы и возвращается в дом.