To: Luc18@wanadoo.fr

From: Richard_arl@yahoo.co.uk

Date: 17/09/2004

Люк! Ради всего, что мы претерпели вместе — прочти это письмо. Не уничтожай его, не читая. Речь идёт о твоей жизни. Я решился написать тебе только потому, что ОН вернулся.

Всем, кто видел рукопись, грозит смертельная опасность.

Ты скажешь, что я схожу с ума. Что прошло двадцать лет. Что оттуда не возвращаются. Что слишком дорогая цена заплачена за молчание знающих и смерть посвященных.

Поверь, я не хочу думать, что всё было напрасно. За все эти мучительные годы я не позволил себе даже на намек на мысль о том, что гибель Мишель была бесцельной.

И всё же… Я могу обманывать себя, но я не имею права лгать тебе, ибо вы оба заплатили за мою жизнь слишком дорогой ценой.

Да, я мог потерять рассудок. Это не исключено. Но я не мог ошибиться. Он действительно вернулся. Чудовище посетило меня. Дважды. Я узнал его. Узнал по безумной улыбке и по леденящей безысходности его присутствия.

И чтобы я не посмел сомневаться в увиденном, сегодня он пришёл ко мне в третий раз.

Пусть это был совершенно другой человек. Не тот, что разрушил нашу жизнь двадцать лет назад. И не тот, точнее не те, что приходили позавчера и вчера. Нет, это была незнакомая мне личность. Mне показалось — это был тот самый пакистанский парень, которого на прошлой неделе зверски зарезали в районе Уайтчaпел. Я выкинул «Вечерний Стандарт» с фотографией, но руку дам на отсечение — это был он. И в то же время, несмотря на новые обличья, на весь этот дешёвый маскарад — всё то же существо. Какие бы он не примерял тела, его холодная ненависть ко мне, которую я ощущаю всеми порами кожи, выплёскивается из-под плохо прилаженной оболочки.

Прости, что я все время сбиваюсь. Я не знаю, откуда мне начать. Наверное, я действительно схожу с ума. Позавчера другой посетитель — пожилая женщина — она улыбалась точно также. На неподвижном, мертвенно бледном лице — остывшие глаза, крючковатый нос и эта плотоядная, масляная, беззубая улыбка старой сводни. Она спрашивала, где можно найти первое издание De Natura Rerum Исидора Севильского. Когда я ответил ей, что всего несколько копий сохранилось в частных коллекциях, а имена их владельцев мне неизвестны, то её взгляд… Мне показалось, что в меня с размаху швырнули вязким, жирным куском грязи и он медленно оплывает с моего лица, мешает дышать, проникает сквозь поры, оскверняет всего меня изнутри…

Вчера — подросток… Один из этих грязных бездельников, что вечно пьяны или накачаны наркотиками. Он улыбался так, что меня затошнило. Я даже не стал отвечать ему на вопрос об Aurora Consurgens Рипли — просто указал на дверь. Он ушёл также гаденько улыбаясь. Откуда подобные отбросы могут знать что-либо о средневековых трактатах…

Сегодня утром он — или она — пришёл опять… Это не может быть бредом. Я абсолютно уверен, что это был он: у меня снова заныло в животе, как будто ветер, ворвавшийся в магазин с его приходом, ударил меня в солнечное сплетение. И эта гнусная гримаса… Я не могу подобрать слов, чтобы передать всё омерзение, которое охватило меня, когда он ощерился, нависая над моим столом и сверля меня своим неподвижным взглядом. Почему-то у меня не возникло и капли сомнения в том, что передо мной — мёртвый человек, каким-то образом восстановленный к речи и движению. Некий автоматон. Зомби из старого итальянского фильма ужасов. Я смотрел на его смуглое азиатское лицо и понимал, что со мной разговаривает труп. Мне кажется, он добивался именно такого эффекта. Мне даже померещилось, что всё вокруг приобрело землистый оттенок дешевой пленки. Крупнозернистые, размытые черты.

В этот раз он спросил не знаю ли я, у кого можно приобрести первый вариант рукописи Роджера Бэйкона «О женском начале». Я не был готов к такому повороту событий, но заявил, что никогда не слышал о подобном труде. Потом я понёс какую-то чушь по поводу того, что многие манускрипты тринадцатого века, написанные схоластами Европы, ошибочно приписывают Бэйкону. Или Абеляру… Я старался звучать как можно более снисходительно и спокойно.

Я понимал, что все эти визиты — просто продолжение издевательства надо мной. Своего рода психологическое давление. Эксперимент на тему «сломаюсь ли я»…

Я не подал вида, что знаю, о чём на самом деле идёт разговор. Я твёрдо решил, что не позволю ему унизить меня опять. Ему должно было хватить моего позора и ужаса двадцать лет назад.

— Эта рукопись известна среди простого люда как «Манускрипт Войнича», — мой жуткий гость придвинулся ближе к столу, всё также пакостно скалясь.

Наконец-то он оставил этот бессмысленный театр.

Я знал, что в итоге он сожжёт мосты. Но любая фатальная развязка приходит всегда слишком быстро, как бы нетерпеливо мучительно не было ожидание. Мне показалось, что воздух превратился в вату. Мой собственный голос доносился откуда-то издалека. Глухо, еле слышно. Но он всё ещё хранил остатки достоинства. Несмотря на весь тот животный ужас, тo отвращение, которые я испытывал тогда. И испытываю сейчас.

— Сэр, — я пытался звучать отстраненно, хладнокровно, — Я, конечно же, простой букинист, но об этой мистификации я кое-что знаю. Существует только один оригинал рукописи известной под названием «Манускрипт Войнича». Он хранится в библиотеке Йельского Университета. Вынужден также разочаровать вас — манускрипт зашифрован. Да и написан, скорее всего, на неизвестном языке. За прошедшие сто двадцать лет со дня находки рукописи никто не сумел её прочесть. Поэтому ваши данные о её якобы настоящем названии — ошибочны…

— О нет, мой друг! Ошибка совершена вами! И вы знаете это весьма! — он продолжал паскудно улыбаться, — За океаном хранится только сокращённая копия оперы отца Роджера.

Я только сейчас вспомнил, что он и тогда изъяснялся так же странно: не то чтобы старомодно (хотя в его речи постоянно проскальзывали литературные архаизмы), но как-то угловато, неуклюже.

— Первая рукопись была подробным компендиумом нескольких древних трудов, составленным Бэйконом. Таковые труды — давно уничтожены. И по этой причине, я всё ещё нуждаюсь в первой рукописи.

Нота бене: «всё ещё»…

— Чем же она отличается, эта первая рукопись… как я понимаю, вы имеете в виду «оригинал»… от Йельского манускрипта Войнича? — я продолжал тянуть время и притворяться полным идиотом, втайне надеясь, что хоть кто-нибудь зайдёт в магазин. Утро буднего дня в Мэйфер — не самое бойкое время для продажи старинных книг.

Наконец! Наконец он перестал улыбаться и вплотную протиснулся к моему столу. Вблизи он казался не просто бледным, а почти белым. Настолько, что его кожа потеряла смуглый оттенок и казалась зелёной.

— Я повторю себя снова, чтобы разбудить вашу память. Я хочу это знать. — прошипел он. — Я хочу видеть первую рукопись. Я обладаю информацией, что она найдена. И что она расшифрована.

— Расшифрована? — это было ошибкой, выдающей меня с головой. Я тут же поправился: — И кем же?

Я стал осторожно отодвигаться от стола вместе с креслом.

— Какое всё это имеет отношение к моему магазину?

— Нет, мой друг, — мне показалось, что его зрачки, сужаясь, медленно отделяются от глазниц с тем, чтобы впиться в мои глаза. — Это не имеет отношения к вашей лавке. Это имеет отношение к вам и вашим друзьям.

Теперь я окончательно убедился, что передо мной стоял ОН, такой же опасно непредсказуемый, как двадцать лет назад. Что все мои глубоко запрятанные страхи, ночные судороги, неожиданные истерики так и не подготовили меня к невыносимому бремени этой встречи. Это был ОН, кто бы он ни был тогда и кем бы он ни стал сейчас. Существо очень похожее на убитого пакистанского парня. И на сумасшедшую женщину. На грязного подростка…

В этот момент в магазин заглянул почтальон. Он даже не успел произнести свое обычное: «Доброе утро, приятель» (Алан был местным почтальоном последние лет десять), как зомби резко повернулся на звук и просто посмотрел на него.

Блаженство беспамятства… Он напомнил мне, что может сделать его взгляд.

Алан согнулся, схватился за сердце и с каким-то натужным хрипом, спиной открыв дверь, вывалился на улицу. Краем глаза я увидел его через витрину: он медленно заковылял прочь, по всей видимости забыв о моей почте. Да и о чём либо ещё.

Мне стало совсем плохо. Всё вокруг помутнело, смешалось в один бесцветный задний план — полки, книги, гравюры на стенах. Единственный чётко различимый объект в этом сумбуре был мой посетитель. Он снова смотрел на меня, и в глазах его я читал смерть.

Тогда я встал, шумно опрокинув кресло, потому что я не хотел сдохнуть сидя. Я не хотел, чтобы он разделался со мной вот так — возвышаясь надо мной, как победитель.

— Поздно! — я смотрел прямо в его неживые глаза, — Рукопись уничтожена. И вы это знаете. Так что, прекращайте эту комедию. Возвращайтесь туда, откуда пришли. Или вас уничтожат. Снова!

С этими словами я повернулся к нему спиной и на ватных ногах двинулся к камину. Каминные щипцы, которые я подхватил, весили фунтов пять. Это придало мне отчаянного, бесшабашного ухарства. Я даже нашёл в себе наглости закричать на него:

— Вон, или убью на месте как собаку!

Согласен, это было глупо. Бесполезно. И бессмысленно. Но я должен был хотя бы себе самому доказать, что я не самый последний и жалкий трус. Что во второй раз я смогу хотя бы выжать из себя крик или плюнуть в его очередное чужое лицо. Единственный и, скорее всего, последний раз в жизни.

Мой Немезис даже не пошевелился. Он смотрел на меня, уже не улыбаясь, не меняя положения, не двигая ни одним мёртвым мускулом чужого тела.

Пауза затягивалась. Я занёс над головой каминные щипцы.

— Ещё раз повторяю — убирайтесь отсюда. Иначе я вам голову разнесу!

Чудовище не обратило никакого внимания на мои жалкие угрозы. Оно всё так же, не мигая, смотрело на меня, но в то же время как бы отсутствовало, противостояло мне только своей физической оболочкой. Казалось, что оно было чем-то отвлечено от немедленной расправы со мной. Что оно выключилось или погрузилось в глубокую и озабоченную задумчивость.

Так мы и стояли. Я — с каминными щипцами над головой, от которых стала уставать моя нетренированная рука. Он — не сводя с меня взгляда и переваривая какую-то мыслительную жвачку.

Спустя бесконечность, он медленно поднял левую руку — я отметил нескоординированную механичность этого движения — и стал расстегивать рубашку. Сверху вниз. Я, загипнотизированный собственным бессилием, не в силах пошевелиться, следил за растущей синевой медленно обнажаемой трупной кожи. После третьей или четвертой пуговицы, бледная полоска сменилась толстым красным рубцом, перетянутым толстыми черными нитками. Когда он наконец полностью расстегнул рубашку и неуклюжим жестом распахнул её, я понял, что это за рубец.

Тело его жертвы было распорото от груди до низа живота (насколько низко — я не мог понять: рубец уходил ниже — под ношеные, грязные джинсы), а затем грубо зашито, так что кожа с обоих частей разреза была перехвачена нитками, образуя длинный выступ, некий хребет из красно-синей плоти, который продольно рассекал его тело. Этот хребет, этот кошмарный шов слегка поблескивал — на торчащих то тут, то там ломтях кожи медленно образовывались темные капли.

Он внимательно, но с каким-то скучным безразличием, разглядывал сочащийся темной жидкостью разрез.

— Это тело не выдерживает меня. — бесстрастно заключил он. — Я должен идти. Я вернусь вечером к вам домой и вы снабдите меня именем и местом нахождения обладателя рукописи. Не пытайтесь бежать. Теперь, когда я имею свободу, я найду вас повсеместно.

С этими словами, он также медленно и неуклюже застегнулся и, более не взглянув на меня, быстро вышел из магазина. Я уронил щипцы и заплакал. Не от страха, не от жалости к самому себе, а от безнадежности.

Но я знаю, что делать. Бежать не имеет смысла. Существо, растоптавшее время и надругавшееся над пространством не знает расстояний и не оставит поиска, ибо на мне его печать, и наша связь не может быть разорвана. Есть только одно средство бежать его охоты и погони.

Я немедленно запер магазин и поднялся наверх, в квартиру. У меня есть время до вечера, но я не могу терять ни минуты.

Я успею дописать это письмо и послать на твой специальный адрес. Я уничтожу все записные книжки, сотру все адреса в компьютере, сожгу все свои рукописи, фотографии, негативы, недавние телефонные счета с перечнем номеров. Я не хочу, чтобы кто-либо пострадал. Я не хочу, чтобы по длинной цепочке имён, адресов, телефонов, он добрался бы до тебя, до всех остальных и до рукописи.

Потом я сделаю то, что должен был сделать двадцать лет назад. Тогда я просто не сумел осознать, не смог, не успел. Да, ты был прав, я — трус. Но, поверь мне…. хотя бы теперь, когда мне уже нет нужды выгораживать и обелять себя. Тогда я просто не знал, какая пропасть, какая катастрофа ожидала всех нас.

У меня всё ещё хранится, с тех самых дней, тщательно смазанная маслом, завёрнутая в старые тряпки, беретта. Та беретта, что была так никчёмна и не смогла спасти Мишель. Теперь она остановит хотя бы меня. Я не выдержу пыток. Я не перенесу боли и страха. Он всё равно убьёт меня, ибо я никогда не соглашусь присоединиться к нему, перешагнуть эту черту между смыслом жизни и вечной ненавистью. Равно как не смогу жить в бесконечном унижении, распластанным у его ног.

След рукописи должен быть стёрт с пыльной мостовой нашего мира.

Прости меня. Я надеюсь, что Мишель простит меня.

Abiit, excessit, evasit, erupit…

«Abiit, excessit, evasit, erupit…»

Я аккуратно cложил прочитанные страницы в стопочку и поместил на краешке начальственного стола. Стол был завален пронумерованными и проштампованными папками, министерскими циркулярами старыми номерами Дейли Телеграф и прочим кабинетным хламом.

По всей видимости, Смедли-Кёртис ожидал от меня самой незамедлительной реакции. Будучи человеком скупым на эмоции, я предпочёл воздержаться от каких-либо реакций. Даже самых замедлительных. Право первого голоса должно предоставляться начальству. Но не из административного почтения, а от моей традиционной раннеутренней потребности в тишине и от острого нежелания размышлять вслух. Покой кабинета нарушал только шум движения с Виктории Хай Стрит, проникавший даже через тройной пуленепробиваемый фиброгласс.

Эдвард Смедли-Кёртис — в широких кругах сокращаемый до «Смеда» — занимал заоблачную должность Главного Суперинтенданта Нового Скотланд-Ярда, к которой вдобавок прилагалась позиция одного из трёх руководителей Подразделения Убийств. Подразделение, созданное ещё в викторианском 1878 году, с недавнего времени попало под ведение новосформированной структуры — Специального Криминального Директората, объединившей в одно оперативное целое разрозненные уголовные отделы Ярда.

Занимая менее стратосферически важную должность Главного Инспектора и начальника одной из девяти скотланд-ярдовских Групп Расследования Убийств, я напрямую подчинялся Смедли-Кёртису уже на протяжении десяти лет. Первые несколько лет после универститета я проработал рядовым следователем в одной из таких групп под началом Смеда. Отношения у нас были нормальные — профессионально-холодные, но моими результатами будущий Главный Суперинтендант был доволен. Пойдя на повышение, Смед неожиданно начал выделять меня из прочих рядовых работников: рекомендация в Академию, ответственные назначения, поощрения, командировки с целью повышения квалификации и на совместные операции с иностранными службами. Когда же, волею Госсекретаря по Внутренним Делам, был сформирован Директорат, со всеми вытекающими отсюда перестановками, Смед добился, чтобы меня назначили начальником одной из групп. Так, в возрасте тридцати пяти лет, Колин Джеймс Дорф, ваш покорный слуга, оказался самым молодым в истории Скотланд Ярда Главным Инспектором. Не будучи ещё отполированным крутыми горками и опасными поворотами, я пытался работать с полной отдачей, чтобы оправдать высочайшее доверие, ибо начальственное внимание и покровительство воспринимать как должное ещё не научился.

Смед в итоге не выдержал и первым нарушил затянувшуюся паузу:

— Впечатления? Комментарии? Выводы?

— Можно задать вопрос? — я покосился на распечатку. — Моего французского почти хватило на то, чтобы прочесть письмо. Но правильно ли я понимаю этот латинский гранд-финал — «абиит, эксессит, эвасит, эрупит» — как что-то связанное с бегством?

— «Исчез, бежал, избежал, растворился», — Смед закончил классическое отделение Кембриджа, как и подобает человеку с аристократически звучащей двойной фамилией, вследствие чего свободно изъяснялся на латыни. Внешность Смеда не соответствовала ни фамилии, ни классическому образованию: низкий рост, прогрессирующее ожирение, круглое, полное лицо, рыжеватая буйная шевелюра, ярко синие глаза — полное отсутствие декаданса и аристократической гнильцы. Йоркширский фермер. Кровь с молоком.

Смед иногда шутил на этот счёт: «Посмотрите на Дорфа: высокий брюнет, удлинённое, вечно хмурое лицо, пронзительность взгляда, скупая элегантность манер…» — ладно, про элегантность манер я прибавил от себя — «… короче, субъект породистый и утонченный. А ведь это у меня генеалогическое древо в милю длиной, а Дорф — из немецких крестьян. У него грязь под ногтями должна быть генетической… Но если нас рядом поставить, подумают, что я у него в чистильщиках обуви состою…» Я на подобные тирады не реагировал и только загадочно улыбался. Тем более, что предки мои действительно эмигрировали в Великобританию в конце девятнадцатого века откуда-то из прусской глухомани.

Я тактично вздохнул и посмотрел на часы.

— Колин, я понимаю, что вы давно не были в отпуске: текущие дела, документооборот и так далее… Но это именно тот самый случай, когда я могу рассчитывать только на вас. — Смед наклонился и заговорщически подмигнул: — Ваши текущие дела я передам Вилсону. Или Риордану. Нежелающие найдутся. Но на этом новом расследовании мне нужны именно вы. Хотя бы потому, что вы историк по образованию. И бегло говорите по-французски! — Смед откинулся на спинку стула, с вызовом глядя мне прямо в глаза.

Я пожал плечами.

— Письмо я, конечно, прочёл. С большим трудом. Хотя без словаря, что удивительно. Но какое значение в этой ситуации может иметь диплом по средневековой истории?

Смед молчал, загадочно улыбался и барабанил пальцами по зелёной с золотой каймой кожаной обивке старомодного стола. Мяч находился на моей половине поля. Тему следовало развивать.

— Предположим, что вы меня заинтриговали. Предположим, я брошу все текущие расследования на другие группы, что несомненно добавит мне популярности. Но я не улавливаю самой сути поручения. А именно, что за расследование вы хотите на меня повесить? Судя по этому письму, речь идёт о самоубийстве или попытке самоубийства. Автор — определённо глубоко больной человек. С обширными делюзиями, причиной которых являются какие-то сильные переживания, имевшие место двадцать лет назад.

Смед явно получал несколько извращённое удовольствие от этой беседы.

— Что конкретно вы относите к делюзиям? — спросил он, вальяжно растянувшись в кресле.

Я развёл руками.

— Конкретно?… Конкретно к делюзиям я отношу видения мёртвых пакистанцев-зомби с распоротыми животами. Отождествление нескольких человек разного возраста и пола с неким загадочным персонажем из прошлого. Что ещё…. Печать, по которой силы зла находят автора письма. Моё заключение — галлюцинации и суицидальные наклонности. Да… и ещё комплекс вины. Я имею в виду его постоянные извинения по поводу чьей-то гибели.

Смед явно не был впечатлён моими психоаналитическими способностями.

— Колин, вы не Оливер Сакс. Описанные вами экспонаты только в художественной литературе ходят на свободе и доживают до пятидесяти лет. Самоубийца, который написал это письмо, — Ричард Арлингтон — никогда не страдал психическими расстройствами. Мы уже запросили и его лечащего врача, и архивы национальной системы здоровья. Помимо этого, вспомните его собственные слова. Как уж там… — Смед полистал распечатку: — «Да, я мог потерять рассудок. Это не исключено.» И вот тут: «Наверное, я действительно схожу с ума.» Душевнобольные люди такой самокритикой не отличаются.

— Вялотекущую шизофрению иногда не замечают годами. Я, конечно, не специалист. А что говорят члены семьи?

— Холостяк. Сирота. Братьев, сестёр нет. Двоюродные братья, хотя и видели его редко, но никаких отклонений не замечали.

— Странно. Судя по всему, это довольно запущенный случай, — заметил я. — В своих галлюцинациях Арлингтон уверен. Непоколебимо. Все эти комментарии касательно потери рассудка… Причем не по поводу собственных видений, а в результате какой-то кошмарной депресии.

— Согласен. — кивнул Смед. — Арлингтон не сомневался в своих галлюцинациях, ибо таковые галлюцинациями скорее всего не были.

Я снова вздохнул.

— Знаете, Эдвард, у меня полно работы. А вы со мной играете в игры. Вы хотите меня убедить, что автор этого бреда действительно видел хирургически декорированных пакистанских зомби посреди бела дня в Мэйфер? Пожалуйста. Прикажете? Я поверю. Но вы только что подтвердили, что это самоубийство. На эту тему вероятно имеется вердикт коронера. И в этом случае ни мне, ни кому либо из Ярда незачем на это терять время.

Смедли-Кёртис привык к чисто поверхностному соблюдению субординации с моей стороны. Подобные резкие заявления он встречал ядовитым, как ему казалось, сарказмом.

— И правда. Это я так, от невыносимого безделья вытащил вас к себе спозаранку. Нет, друг мой… Ситуация гораздо сложнее, чем вы предполагаете. Когда я впервые прочитал это письмо, у меня возникли такие же точно подозрения, что и у вас. Разница только в том, что я уже знал, с чем мы имеем дело. В связи с чем вчера мне пришлось обойтись без ланча. И не потому, Колин, что я фигуру берегу. Посмотрите сперва на фотографии, сделанные в квартире Арлингтона.

Смед покопался в папке и выбросил на стол один за другим несколько снимков. Сфотографированная с нескольких ракурсов комната была завалена книгами: книги были везде — на столе, на полу, на креслах, даже на телевизоре. Большинство из них были старинными томами, истрёпанными, отмеченными временем, но в остальном ничем не повреждёнными. От некоторых же остались только корешки: страницы были нещадно выдраны.

Помимо книжного беспорядка, что-то в комнате было тревожно не так. При более внимательном рассмотрении я обнаружил, что причинило мне беспокойство. На мебели, на зеркалах, на всех поверхностях, включая книги, лежал толстый слой чёрной, жирной пыли, похожей на тяжёлый металлический порошок. Я понял, что это за пыль только когда увидел фотографию камина. Камин был забит полуобгоревшей бумагой, углями и ещё каким-то обугленными материалом. Это был настоящий огромный, старинный камин, отапливаемый дровами. Только в этот раз Арлингтон топил его книгами.

— Арлингтон сжёг свои архивы и книги? Отсюда и пепел?

Смед кивнул.

— Некоторые из книг. Названия мы установили по обложкам, но они нам ни о чём не говорят. Мы исторических отделений не заканчивали. Это уже ваша область. Но обратите внимание на куски странного обугленного материала. Это пергамент. Я не сам догадался: у Мартина из лаборатории — образцы с места. Арлингтон сжёг не только старинные печатные книги, но и бесценные манускрипты. Вместе с иллюминированными заглавными листами. Тщательно сжигал, ворошил в камине — ничего нельзя восстановить. Так и не ясно, по какому принципу он выбирал, что сжечь, а что просто раскидать, чтобы прибавить работы группе вызова. Методичный был человек. И насжигал исторического наследия на целое состояние.

— Странно, — я почувствовал, что логика развития событий ускользает от меня. — Так разобраться с делом всей своей жизни…

— Вот именно, Колин. С семейным делом, между прочим. Магазинчик он унаследовал от отца. Это один из самых старых букинистических магазинов в Вест-Энде. Находится там с начала девятнадцатого века. Бизнес начинал ещё прапрадед Арлингтона.

Я по-второму разу просмотрел фотографии, сложил их в аккуратную колоду, по привычке перетасовал и положил на стол.

— Поправки к предварительному психиатрическому заключению? — поинтересовался Смед.

Я криво улыбнулся и ослабил узел галстука.

— В дополнение к галлюцинациям и суициду? Несомненно! Мания преследования. Видимо, он опасался визита вечернего гостя не на шутку.

— Никаких альтернативных предположений?

— Альтернативных? Насколько альтернативных? Может быть вы подозреваете, что это было убийство, замаскированное хитроумным пакистанским зомби под самоубийство? И что же он, этот зомби, натворил? Застрелил Арлингтона и сунул ему эту самую беретту в правую руку? Или сначала съел его мозги, как положено зомби, а потом проделал все эти манипуляции? Ждите мемуаров на языке урду…

Смед сложил руки на груди и укоризненно на меня посмотрел.

— Нет, Колин. В ответ на ваш неуместный сарказм сообщу вам, что Арлингтон застрелился сам. Затем его труп был обезображен. Пока что, картина следующая: неизвестный посетитель загадочным образом появился в квартире Арлингтона. Следов взлома не обнаружено. Как-будто хозяин впустил его, закрыл дверь а потом дал ключи, перед тем как застрелиться, вместе с кодом от сигнализации: «Заприте дверь, сэр, когда будете уходить. Я буду смертельно занят».

— И что же? Он дал ему ключи? И код? А потом застрелился?

— Нет, Колин, — терпеливо продолжал Смед. — Ключи у Арлингтона — номерные. То есть из зарегистрированной колодки. Условия страховки. Так вот, все ключи, произведённые рекомендованной фирмой, были найдены в квартире. И, заметьте, сигнализация не сработала. Арлингтон включил сигнализацию в шесть сорок пять вечера, согласно информации из агентства охраны. Он был подключен к круглосуточному наблюдению.

Я всё ещё пытался вырваться их паутины мистики, сплетённой Смедом.

— Может быть Арлингтон нанёс себе повреждения сам. Перед тем как спустил курок? Этакий пресуицидальный мазохизм… С чего вы взяли, что вообще был вечерний посетитель? Или таинственный гость оставил запись в книге посетителей?

— Нет, не оставил. К сожалению, никаких камер слежения внутри квартиры у Арлингтона установлено не было. А это существенно облегчило бы нам задачу. Шучу…. Здесь проблема в другом. В десять тридцать утра — или около того — Арлингтон запер магазин и включил сигнализацию. Он поднялся в квартиру и напечатал это письмо: наши компьютерщики установили, что процессор был включён в десять сорок. Все файлы, включая адреса были стёрты, но, ввиду ограниченного объёма информации, восстановить их оказалось несложно. Кстати, это письмо мы вытащили из и-мэйла. Из раздела «Послано». Ребята из Яху дали нам доступ к его адресу. Далее…. У нас нет никаких данных о том, где он провёл время до пяти вечера. Скорее всего — наверху, в своей квартире над магазином, тщательно уничтожая архив. Свидетелей его выхода за предела магазина и квартиры — не имеется. Через задний ход он должен был бы появиться на углу Кёрзон и Хаф Мун Стрит. Там стоит камера постоянного слежения. Ребята из Мэйферского отделения полиции уже просмотрели все записи за восемнадцатое сентября — он не появлялся в кадре. Та же ситуация с камерой на углу Кёрзон и Одли Стрит, если предположить, что он пошёл в сторону Гайд Парка.

— Эдвард, — я картинно закатил глаза. — О чём это вы? Обходить уличные камеры умеет любой лондоский сумасшедший. Тем более владеющий латынью…

— Допустим. Даже если сошедший, по-вашему, с ума Арлингтон куда-либо и отлучался в течение дня, это не меняет печального результата. Вам, конечно, придётся проверить все его «телодвижения» в тот день.

Мне оставалось только обреченно склонить голову. В планах Смеда я уже рыскал по Лондону и подробно интервьюировал родных, близких и знакомых Арлингтона.

— В шесть сорок пять Арлингтон включил сигнализацию в квартире, — гнул свою линию Смед. — Где-то около семи — семи тридцати он поднялся на третий этаж, где находится спальная, не раздеваясь лёг на кровать, и выстрелил себе в правый висок. Согласно патологоанатомам, смерть наступила немедленно.

— А причём здесь этот пакистанский зомби?

— Бангладешский, Колин. Бангладешский. Арлингтон невнимательно прочитал статью в «Стандарте». Звали его Сайид Рахман. Проживал он в Уайтчапел. Так вот, Сайид Рахман был убит 15 сентября в одном из переулков в районе Брик Лэйн. Не припоминаете внутренний меморандум на эту тему?

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда вас ждёт сюрприз. Не то, чтобы приятный…. Но об этом чуть позже. Тело господина Рахмана исчезло из морга Лондон Ройял Хоспитал семнадцатого сентября. Бесследно… В тот же день, а я имею в виду день самоубийства Арлингтона, та самая камера на углу Кёрзон и Хаф Мун запечатлела гражданское лицо, весьма похожее на Рахмана…. ну вы знаете, какое там качество изображения — ни в чем нельзя быть уверенным… Кто-то внешне похожий на Рахмана, хотя одетый по другому — джинсы, куртка, шарф… Рахман был найден в традиционной бангладешской длинной рубахе и шальвари… Так вот, кто-то похожий на Рахмана пересекал Хаф Мун Стрит четыре раза в тот же самый день: один раз в десять часов утра, второй раз в десять двадцать. Затем в восемь вечера и в восемь двадцать пять. Совпадает с утренним и предполагаемым вечерним визитами…

— Любой мужчина азиатского типа похожий на Рахмана, который живёт или работает по соседству и ходит на Пикадилли к станции метро Грин Парк? — предположил я.

Смед порылся в папке и, прежде чем, протянуть мне очередные фотографии, сказал:

— Возвращаясь к вечернему визиту… Спустя полчаса — час после наступления смерти, труп Арлингтона был обезображен. Распорот живот, извлечены внутренности, перерезано горло — слева направо с рассечением обоих каротидных артерий. Сайид Рахман был убит похожим образом: перерезано горло, вспорот живот, вынуты кишки, удалены почки и мочевой пузырь. Части кишечника живописно размещены на груди и плечах убитых. Вот фотографии с мест преступлений. Взгляните, это вам ничего не напоминает из ваших занятий в Академии?

С этими словами Смед перебросил пару фотографий через стол. Я внимательно изучил одну, затем вторую. Что-то всплыло их глубины памяти, откуда-то из студенческих лекций по истории патологоанатомии или из зачитанных учебников по криминалистике.

— Джек Потрошитель?…. — почти шопотом спросил я.

Смед кивнул.

— Экспрессом из 1888 года. Только теперь он переключился на мужчин.

Пост-мортем

«Труп женщины сорока-сорока пяти лет. Смерть наступила примерно в 3 часа 30 минут утра 31 августа 1888 года. При первичном освидетельствовании нижеподписавшимся, произведённом на месте преступления, в 4 часа 10 минут утра 31 августа 1888 года, ригор мортис не отмечен, ткани сохраняют почти нормальную температуру.

Горло разрезано двумя движениями слева направо. Первый разрез: поверхностный — от левого уха и до середины горла — проходит в дюйме от нижней челюсти. Второй разрез — глубинный. Длина восемь дюймов, полностью опоясывает горло. Начинаясь примерно в дюйме ниже первого разреза, второй разрез спускается на три дюйма ниже челюсти. Рассечены все ткани, включая каротидные артерии, мышцы, трахея и спинной мозг. Сквозь разрез различимы следы лезвия на шейных позвонках, что свидетельствует о попытке отделить голову от туловища.

На нижней челюсти, над правыми коренными зубами — гематома. Возможно причинена большим пальцем руки нападавшего. Такая же гематома — на левой щеке.

Брюшная полость рассечена от центра, ниже ребёр. Разрез продолжен с уклоном влево и вниз, огибая гениталии и спускаясь ниже промежности, затем поднимаясь вверх и заканчиваясь слева от желудка. Разрез завершается расширенной раной с неровными краями. Глубина разреза — до позвоночника с отдельными поражениями желудочной ткани. В области гениталий — две колотые раны.

С правой стороны туловища — несколько колотых ран, нанесённых сверху вниз и переходящих в глубокие разрезы.

Все разрезы произведены одним и тем же инструментом с исключительно острым и толстым лезвием. Структура и состояние ран, а также выделения из тканей, свидетельствуют о том, что все они нанесены в течение короткого промежутка времени — не более четырёх-пяти минут. Направление и глубина основных разрезов на шее и брюшной полости, учитывая скорость их нанесения, означают наличие у преступника хирургических навыков ……

Доктор Льюэллин — для отделения Полиции Бетнал Грин.

(из Оффиса Общественных Архивов, Кью Гарденс, Лондон)

В половине четвёртого утра, в пятницу, 31 августа 1888 года, Чарльз Кросс, лицензированный извозчик компании Пикфорд, направлялся к месту своей постоянной службы — в Уайтчапел.

Бедный народ, населявший Уайтчапел, заканчивал работать поздно вечером и, управившись со своими скудными домашними делами, мелкими покупками, пинтой эля или стаканом джина в соседнем пабе, забывался тяжёлым сном глубоко за полночь. Но как только служивый люд засыпал, улицы Ист-Энда снова начинали заполняться народом, отправлявшимся на работу засветло: рыночными торговцами, извозчиками, докерами, булочниками. Поэтому ни днём, ни ночью, на улицы Ист-Энда не опускалась тишина, и даже в предрассветном тумане слышен был стук каблуков по мощёным мостовым.

Но среди ночных пилигримов Ист-Энда, среди местного люда, спешащего по своим делам, среди неизменных полицейских, двигающихся по своим дежурным периметрам, среди всей этой то убыстряющей, то замедляющей свой шаг суеты, одинокими островками выделялись женские фигуры — на пересечениях улиц, в подворотнях, у дверей пабов, в нишах складских ворот. Квадратная миля от улицы Бишопсгейт до квартала Олдгейт, откуда ещё римские ворота вели когда-то в древний Лондиниум, от новых построек Бетнал Грин до еврейского гетто на Брик Лэйн — квадратная миля Ист-Энда и её многострадальный эпицентр — Уайтчапел — вмещали в себя нищету и трагедию сотен женщин, единственным средством которых к выживанию была ночная торговля собой.

Поэтому Чарльз Кросс нисколько не удивился, когда в столь поздний (или столь ранний) час, сворачивая с Брэйди Стрит в тёмный переулок Бакс Роу, он столкнулся со спешащей, почти бегущей куда-то, и никем не сопровождаемой женщиной. Кросс не увидел её лица — только тулью шляпки: женщина двигалась низко наклонив голову, словно пристально вглядываясь себе под ноги. Что было неудивительно, учитывая неровность мощёной мостовой и почти полную темноту в Бакс Роу. Не извинившись, не издав не звука, и даже не замедлив шага, женщина обогнула Кросса и продолжила бесшумно двигаться в направлении Брэйди стрит.

Кросс не придал бы этому столкновению никакого значения если бы не шляпка. Даже в полумраке переулка его внимание привлекло неподходящее для здешних мест в любое время дня, а тем более ночи, изящество её формы. Кросс не оперировал такими терминами, как изящество или утончённость, но модную шляпку от старых, бесформенных предметов, носимых Ист-Эндскими женщинами, он мог отличить даже в темноте. Кросс обернулся вслед быстро удалявшейся обладательнице шляпки и заметил, что накидка, покрывавшая её плечи, была несомненно из меха. Светлого — похоже, что серо-голубого — меха. Несовместимость этой детали одежды с окружавшей его Уайтчапелской действительностью настолько поразила Кросса, что он остановился и проводил женщину любопытным взглядом.

Женщина выбежала на Брэйди стрит и неожиданно застыла, поравнявшись с одиноко стоящим газовым фонарём. И тут же, словно по беззвучному сигналу, к ней плавно и бесшумно подъехала карета. Не омнибус, не дилижанс и не кабриолет, а настоящая, полностью закрытая карета с чёрным лакированным корпусом и гербом на дверце. Кросс попытался различить детали герба в тусклом свете уличного фонаря, под которым одетый во всё чёрное возничий остановил двух тяжёлых корнуэлльских лошадей, но не успел. Невидимая рука распахнула дверцу, и вместо геральдических символов он увидел интерьер кареты — алую драпировку, кожаные сиденья, бархатные занавески. Поднявшись на ступеньку, женщина почти уже скрылась внутри, как вдруг чёрный возничий резко повернулся в сторону Кросса

….. череп, обтянутый жёлтой кожей, бескровные губы, заострённый нос, огромные зрачки без белков …….

и неожиданно издал протяжный, тревожно-жалобный и какой-то очень птичий звук.

Таинственная женщина оглянулась и встретилась взглядом с Кроссом. Её лицо было мраморно-неподвижным лицом классической статуи. Глаза — устало-древними, бесстрастными инкрустациями в ледяной белизне мрамора. Кросс ошеломлённо всматривался в матовую бледность этого ослепительно прекрасного лица. Была ли это маска — без единой морщины, без тени эмоции, без проблеска чувства?

Лошади застыли, и возничий замер в полуобороте. Женщина не двигаясь, безмолвно смотрела на Кросса. Только виньетка чёрного локона вдруг вырвалась из-под низко надвинутой на мраморный лоб шляпки и стала медленно извиваться: вправо-влево, вверх-вниз, как юркий хвост ящерицы, проказливо спрятавшейся где-то в её волосах.

Возничий снова издал свой тоскливый гортанный стон. Непослушный локон разъялся надвое. Бездонная чернота распалась на половинки и блеснула чем-то удлинённо острым, тонким как жало, хрупким как стекло, почти прозрачным, почти невидимым.

Ярко алые губы женщины разделились и свистящее шипение обволокло Кросса: «Забвение……»

«Забвение….» — прошелестел ветер, мягко коснувшись его лица.

«Забвение….» — проклекотал птицеподобный возничий.

Женщина нырнула в карету. Дверца кареты гипнотически медленно закрылась. Возничий взмахнул вожжами, лошади взметнули гривами, и карета бесшумно растворилась в тумане.

А Кросс так и стоял — неподвижно, бессмысленно уставившись в точку, где только что была странная и прекрасная женщина. Не замечая полицейского Джона Нила, который возник на другой стороне Брэйди стрит, пары докеров, появившихся из подворотни, и знакомого извозчика Роберта, повторявшего его собственный маршрут в Уайтчапел.

Вдалеке церковные часы пробили половину четвертого. Кросс вдруг осознал, что он торчит как вкопанный посередине Бакс Роу, безо всякой цели и не имея ни малейшего понятия, что заставило его остановиться по пути на службу и бездумно глазеть на мутное пятно газового фонаря.

Из темноты Бакс Роу материализовался невысокий джентльмен, завёрнутый в длинный широкий плащ, в шляпе с заострённой тульей, надвинутой на глаза. Джентльмен быстро прошагал мимо Кросса, что-то раздражённо бурча себе под нос и помахивая в такт ходьбе небольшим черным саквояжем.

……так близко. Так близко к цели. Но всё дальше от последнего рубежа. Печать. Я видел печать. Но потерял след. И туман застилает бездну моей памяти. Пепел покрывает покой моего беспамятства. Проклятая тварь…….

«……проклятая тварь…..» — донёсся до Кросса обрывок фразы. И это, наконец, вывело его из столбняка. Стряхнув с себя остатки наваждения, Кросс развернулся и зашагал вглубь узкого, мощёного крупным булыжником переулка Бакс Роу.

В три часа тридцать пять минут Кросс поравнялся с домом номер 29, в котором располагалась частная конюшня. Дом находился почти у самого выхода из переулка на старую, более широкую часть Бакс Роу. То, что он увидел на мостовой, у ворот конюшни, вогнало его в ещё большее оцепенение, чем то, причину которого он никогда уже не смог вспомнить.

На земле, широко раздвинув ноги, лежала женщина. Её юбки были задраны чуть ли не до подбородка, обнажая бёдра и низ живота. Голова её была неестественно запрокинута назад, волосы распущены — капор валялся неподалёку в канаве — и вокруг тела её медленно расширялась тёмная, влажная пропасть.

Спустя вечность, сзади послышались шаги. Кросс резко обернулся и увидел Роберта Пола, собрата-извозчика, работавшего вместе с ним в компании Пикфордс. Кросс бросился ему наперерез и схватил его за плечо.

— Женщина….. — сдавленно просипел Кросс, — Там женщина…. На мостовой….

Пол отшатнулся — в темноте он не сразу узнал сослуживца. Кросс не стал дожидаться ответа, развернулся и осторожно приблизился к телу. Пол неуверенно последовал за ним. Кросс присел на корточки и робко дотронулся до ладони женщины. Ладонь была прохладной и мягкой.

— Мне кажется, она мертва, — прошептал Кросс.

Пол не был так уверен. Нагнувшись, он приложил руку к едва различимому в темноте расплывчато-бледному пятну её лица. Даже от такого лёгкого прикосновения голова женщины резко покачнулась, как будто бы она была подвешена в воздухе. Отдельно от тела.

Кросс, балансируя на корточках, придвинулся ближе, почти вплотную к телу и только тогда обнаружил широкую чёрную впадину, пересекавшую горло женщины.

— По-моему она ещё дышит, — подал голос Пол. — Может стоит поднять её и прислонить к стене?

Кросс покачал головой. Он поднялся, нервно вытирая руку о куртку.

— Нам нужно найти дежурного полицейского, — твёрдо сказал он.

— Точно! — обрадовался Пол. — Мы уже опаздываем. Пойдём скорее дальше. А на Бэйкерс Роу обязательно будет полицейский, — он наклонился и попытался одёрнуть юбки женщины, но они были так спутаны, что Пол не смог даже прикрыть ей колени. По крайней мере ему удалось спрятать страшные раны у неё на животе, которые ни он, ни Кросс, в темноте, к счастью, не заметили.

Пол был прав. Именно в этот момент на Бэйкерс Роу находился полицейский — констебль Мизен (дежурный номер 55Н), который неспеша обходил свой периметр. Кросс и Пол налетели на него на пересечении Хайбюри и Олд Монтэгю стрит.

В это же время констебль Джон Нил (номер 97J) повторял свой дежурный маршрут по переулкам Уайтчапел Роуд. Освещая себе путь стандартным полицейским фонарём, он свернул в Бакс Роу. Последовавшая за этим сцена была на следующий день воспроизведена для газеты Таймс в форме достаточно примитивного рисунка. Но именно этот рисунок под заголовком «Констебль Нил, освещающий фонарём тело женщины, убитой Уайтчапелским монстром» — запомнился всему миру как символ кровавой лондонской осени 1888 года

Нил поставил фонарь на землю и присёл рядом с женщиной, стараясь не наступить в лужу крови, постепенно впитывающейся между булыжниками мостовой. Он осторожно провёл пальцами по её руке и обнаружил, что выше локтя, под широким рукавом платья, кожа была все ещё тёплой. Нил также попытался одёрнуть юбки на женщине, но преуспел только в том, что снова задрал их выше колен и обнажил её окровавленные бёдра. Далее бороться за приличия Нилу уже не захотелось.

Нил посмотрел по сторонам. Примерно в ярде от тела валялся черный соломенный чепец подбитый чёрным бархатом. В промежутке между домами блеснул ещё один полицейский фонарь. Это был констебль Джон Тэйн (дежурный номер 96J), возвращавшийся в участок по Уайтчапел Роуд.

— Скорее сюда! Здесь женщина. С перерезанным горлом! — изо всех сил закричал Нил.

Тэйн в мгновение ока пересёк Бакс Роу.

— Самоубийство?

— Непохоже, — Нил внимательно осматривал мостовую вокруг неподвижного тела. — Пожалуй, следует сбегать за доктором Льюэллином.

Доктор Льюэллин был дежурным врачом, консультировавшим полицейское отделение Бетнал Грин.

- 152 Уайтчапел Роуд, — припомнил Тэйн. Констебли были обязаны знать адреса всех дежурных врачей.

Нил отослал Тэйна за доктором Льюэллином. Не успел тот скрыться за поворотом, как в узкий переулок тяжело дыша вбежал констебль Мизен. Деловитый Нил распорядился и вторым полицейским, погнав его в участок за дежурным офицером. Сам же он приступил к следствию по горячим следам и постучался в дверь дома, примыкавшего к конюшне.

В доме проживала миссис Грин и её трое детей. Миссис Грин долго не открывала, но, когда она, наконец, выглянула из-за двери, широко зевая, толку от неё добиться было невозможно. От вида окровавленного тела почти на пороге её собственного дома у миссис Грин случилась истерика. Уже позже она засвидетельствует, что до того, как констебль Нил стал настойчиво барабанить в дверь, ничто не прервало её крепкого сна.

Проживавший на другой стороне переулка сторож Эссекской Верфи Уолтер Перкинс сам вышел на шум. Недавно вернувшись со смены, он ещё не успел уснуть. Тем не менее, никакого шума, звуков борьбы или женских криков в последние десять-двадцать минут он не слышал.

Как не слышал ничего подозрительного и сторож местной школы, располагавшейся в самом начале Бакс Роу. Как не уловил ни единого звука и охранник склада компании Браун энд Игл, («Шерсть, Твид и Прочие Высококачественные Ткани»), находившегося в конце переулка. Да и сторож шляпной фабрики Шнайдера, притулившейся прямо за конюшней, не был потревожен никаким противоестественным шумом.

Увертюра Джека Потрошителя была исполнена на тончайшем пианиссимо.

День начался как нельзя удачно. Я опять не договорился об отпуске. Вместо отпуска Смед припарковал на моей седой лысине новую проблему. В Ист-Энде был убит молодой бангладешец — Сайид Рахман. Убийца был психопатом с историческими отклонениями: он возомнил себя викторианским Джеком Потрошителем, отчего фотографии с места преступления можно было рассматривать только заблаговременно натрескавшись транквилизаторов.

Чтобы добавить нам всей головной боли, какой-то шутник на следующий же день украл тело Сайида Рахмана из морга Ройял Лондон Хоспитал. Еще день спустя некто, весьма похожий на Рахмана, целых четыре раза появился в объективе уличной камеры слежения в Вест Энде. Этот же некто, обладая сомнительным чувством юмора, довёл до истерики и самоубийства мэйферского букиниста-антиквара Ричарда Арлингтона. По всей видимости, он же поупражнялся в основах анатомии на уже мёртвом Арлингтоне.

К моей несказанной радости, вывод из имевшейся информации был только один: отпуска мне было не видать в ближайшее к вечности время. Повешенное на меня Смедли-Кёртисом дело являлось отлагательств не терпящим, ибо по злополучно-высокой вероятности, на нашу коллективную задницу обрушился сериальный убийца. Со всеми кондиментами. С особо извращённым и тошнотворным модусом операнди. В своё время я провел два месяца на повышении квалификации в штаб-квартире ФБР в Квантико, где из всего обширного курса поведенческой криминалистики я уяснил только одно — с сериальными убийцами время терять нельзя. Пока таковое время теряется, сериальный убийца не отдыхает на природе, а присматривает себе очередную жертву. Если он, конечно, не из импульсивной категории. Если же он из импульсивной категории, то такой концепции как «время» у следователя просто не существует.

Поэтому первым делом, после возвращения от высокого начальства, я обрушил на стол моей секретарши Мёртл коробку с файлами с целью фотокопирования и передачи всех материалов Стиву Хендерсону и Виджею Пателю — двум моим сотрудникам. Единственным, которые были загружены в нормальных пределах. То есть не до нервного срыва и потери сна и аппетита. Реконнесанс был назначен через полчаса, за который промежуток времени я дозвонился до контактного офицера в Сюрте. Нашего парижского собрата по борьбе с неорганизованной преступностью звали Николя Маршан (у групп, боровшихся с организованной преступностью, была своя мафия).

Я кратко описал Николя суть проблемы и попросил его выжать из интернет провайдера Ванаду все возможные и невозможные детали Люка — адресата предсмертного и-мэйла Ричарда Арлингтона, чьи записные книжки, филофаксы и прочие архивы поглотил огонь. Я надеялся, что даже при отсутствии подробных деталей, Ванаду (вкупе со своей родительской компанией Франс Телеком) смогут по ай-пи адресу установить настоящее имя, телефонный номер и географическое расположение искомого Люка.

Николя был оператором чрезвычайно эффективным и на бесплодные обсуждения погоды и футбола время не терял.

— Держите хвост распушённым, — сказал он мне ободряющим тоном. — Я вам достану этого Люка в течение часа. Максимум двух. Плюс, как только мы установим, кто он такой, то немедленно прогоним все детали через нашу базу данных на предмет предыдущих столкновений с законом.

Профессионал — есть профессионал: наиболее адекватные решения принимаются без подсказок и лишних разговоров.

— Николя, — тут я перешёл на мой патетически-жалкий французский, чтобы подчеркнуть свою признательность. — Я тебе крупно должен. С меня — хороший виски.

Следующий звонок был в полицейское отделение в Бетнал Грин, где служил инспектор Гибсон, взявший на себя локальную ответственность за расследование и, таким образом, по определению входивший в нашу команду.

Меня интересовали семейные детали Сайида Рахмана. Ход моей мысли был таким: если предположить, что Рахмана убил тот же извращенец, что потом изуродовал тело Арлингтона, и если этот извращенец был похож на Рахмана, то не следует из этого, что искомый извращенец был родственником Рахмана?

— Хороший вопрос, — ответил мне Гибсон. — Я точно знаю, что у него нет братьев. Только две младшие сестры. Отец у него совсем пожилой, так что с Сайидом его не спутаешь, если вдруг кто-то намекнёт на инфантицид. Я поговорю с семьёй, хоть это будет нелегко: они только что потеряли сына и брата, а тут ещё и тело пропало из нашей юрисдикции. Учтите, что по мусульманским традициям они должны были его похоронить со следующим закатом солнца. Сами понимаете, мы там не самые желанные собеседники. Все госпитали, морги и свалки — в состоянии боевой готовности, если кто-то обнаружит тело Рахмана. Но пока — никаких новостей. В общем, попытаюсь установить, есть ли двоюродные, троюродные братья, дяди или даже просто чужие люди внешне похожие на Сайида.

Я, конечно же, не слишком надеялся на эту версию. Если мы и имели дело с доппельгангером, то скорее всего это был вариант не родственных связей, а случайного сходства.

Пока я разговаривал с Гибсоном, на пороге моего кабинета (если комнату размеров десять на двадцать футов можно так назвать) замаячили Хендерсон и Патель. В руках у них были папки с фотографиями с мест преступлений и свежепроизведёнными копиями документации, включавшей перевод предсмертного письма Арлингтона, который, как оказалось, лежал на столе у Смеда, пока я унизительным образом продирался через французский оригинал. Хендерсон был моего возраста рубаха-парень из юго-восточного Лондона, фанат «Милволла», любитель пива и индийской еды, а также гордый отец троих детей. Патель был старше нас обоих, британский индиец, который родился в семье эмигрантов из Гуджарата в самой гуще Ист-Энда и оттого время от времени срывался на шокирующий кокни, забывая половину согласных и необходимость правильного употребления прошедшего завершённого времени.

Хендерсон рванул с места в карьер.

— А предварительного материала не густо. Я бы даже сказал, отвратительно мало.

— То есть, начинаем фактически с нуля, — сказал Патель и покачал головой.

— И с банальной проблемы запертой комнаты, — отозвался Хендерсон.

Застолбив таким образом участок в образе скептиков-пессимистов, оба грузно повалились на стулья и стали разглядывать меня с откровенным упрёком, в котором безо всяких экивоков читалось их непредвзятое мнение обо мне, как о слабохарактерном начальнике, склоняющим выю перед любым ярмом, навешиваемым вышесидящим руководством.

— Дорогие коллеги! — я пытался звучать как можно более оптимистично. Мотивировать, так сказать. Вдохновлять. — Я предлагаю нам всем броситься на массированный мозговой штурм данной проблемы и коллективно, так сказать, командно определить, кто какой вклад может внести в наше общее дело!

— Дело запутанное. — обнадёживающе заметил Патель. — Нужно много и напряжённо думать.

— Давайте размышлять вместе! — радостно воскликнул я, чувствуя себя Смедом, который пытается вправить мозги Дорфу, минус Смедовское чувство самообладания и азарта. Хендерсон и Патель кисло смотрели на меня, явно не разделяя моего фальшивого энтузиазма. — Я вам скажу, что я сделал. Я поговорил с Сюрте и они будут разыскивать Арлингтоновского адресата — Люка. Гибсон из Бетнал Грин выяснит, нет ли у Рахмана похожих на него родственников. А как вы… скажем, вот вы, Виджей, охарактеризуете стоящую перед нами проблему и каковы будут ваши предложения по поводу наших немедленных действий?

Патель сразу поскучнел и посмотрел на Хендерсона. Хендерсон тут же уткнулся в файл.

— Пока картина вырисовывается противоречивая, — нехотя начал Патель. — Я бы не стал так уж сразу притягивать за уши сериального убийцу. Это могут быть два совершенно разных преступления. Естественно, что Арлингтон видел кого угодно, но не Рахмана. Хотя, глядя на стоп-кадры видеокамер, сходство отрицать сложно. Но не настолько сложно, чтобы исключить обычное совпадение. Я думаю, у Арлингтона вообще было очень нездоровое воображение. Старухи какие-то ему чудились, подростки… И он их всех принимал за одного и того же персонажа. Который охотится за какими-то таинственными зашифрованными рукописями. Клинический случай… Несоответствия возникают сразу же. Например, если у Рахмана было перерезано горло, то почему Арлингтон этого не заметил? Швы на животе он подробно описал, а про горло — ни слова? Я имею в виду, если мы на секунду — чисто теоретически — предположим, что Рахман в формате пост-мортем действительно посетил Арлингтона.

Хендерсон тут же оживился и вытащил из файла фотографию.

— Та же самая мысль и мне в голову пришла. Великие умы, что говорится, мыслят одинаково. Вот тут одна фотография, точнее стоп-кадр с камеры слежения на Кёрзон стрит, на которой чётко видно, — он протянул фотографию Пателю. — Наблюдаете? Шарф на шее. Куртка расстёгнута — здравствуй простуда… но шарф тщательно обмотан вокруг горла.

Патель изучил фотографию и вздохнул.

— У меня другой вопрос, — повернулся ко мне Хендерсон. — У нас в настоящее время имеется два патологоанатомических заключения, но нет никакого сравнительного анализа. То есть, может ли кто-нибудь определённо установить, повторяется ли почерк в обоих случаях обезображивания трупов — Рахмана и Арлингтона — или это два разных художника поработали?

К счастью, мне пришло в голову спросить Смеда и об этом.

— Смед обещал, что мне скоро должен позвонить доктор Браун из Ройял Лондон Хоспитал, который нам всё покажет и объяснит. Он осматривал Рахмана и должен был сегодня взглянуть на Арлингтона. По идее, должно было быть наоборот: Клифф Томас — наш собственный патологоанатом, который осматривал Арлингтона, — вчера приехал в Уайтчапел. Там они открыли холодильник, а в холодильнике — пусто. Так вот и обнаружили пропажу тела. Так как для доступа в морг не требуется никакого специального электронного пропуска, то набезобразничать мог кто угодно. Вот только как было вынесено тело без соответствующей документации и как секьюрити этого не заметили — до сих пор выясняется.

— Ройял Лондон Хоспитал… Я у них был на семинарах по аутопсии, — сообщил Патель. — Там до сих пор между корпусов сохранились подвесные переходы. Их построили в 1888 году специально для медсестёр ночной смены. Чтобы от Джека Потрошителя уберечь.

— Наверное, пока был семинар, то каждый день карри на ланч потребляли? — Хендерсон намекал на то, что после перемещения английского населения и еврейской общины из Уайтчапела в более благополучные места, их сменили выходцы из Индии и Бангладеша. Когда-то самые кокнийские из всех кварталов Лондона — улица Брик Лэйн и её переулки — теперь стали знаменитыми на всю Англию районами индийских ресторанов.

— Я старался вообще ничего не есть в ту неделю. Атмосфера была не та в анатомическом театре. Похудел очень. — пожаловался Патель.

Я почувствовал, что температура поднимается: мужики явно включались в процесс.

— Меня ещё один вопрос беспокоит, — продолжал Хендерсон, — Убийца, несомненно, мог изучить литературу о Джеке Потрошителе — этой белиберды тоннами наиздавали. Но вот что интересно: он явно знаком с заключениями врачей, которые показывали всегда одно и то же — смерть в результате удушья, а работа ножом — уже после этого. В связи с чем, количество крови, наблюдавшееся на местах преступления, не соответствовало масштабу анатомических упражнений. Сердце останавливалось и прекращалась циркуляция крови.

— Хотя у кого-то возникла версия, что якобы убивали женщин где-то совсем в другом месте, а уж потом привозили в Уайтчапел и там бросали. Причём, согласно некоторым сомнительным свидетелям, привозили их в карете с гербами. Этими транспортировками как бы объясняется недостаток крови на местах преступления. — дополнил Патель.

— За исключением, конечно же, комнаты последней жертвы — Мэри Келли, которую он фактически на куски разрезал, — продолжал Хендерсон. — Там творилось такое… Но ни разу не было найдено отчетливых следов пальцев или верёвки, или ещё какого-либо инструмента, на горле убитых. Я говорю «отчётливых», потому что тогда у Ярда никакого оборудования не было, многое могли и упустить. И упускали. Что же касается Рахмана — тут тот же самый случай: смерть наступила от удушья. Но никаких следов насильственного прекращения потока воздуха не обнаружено. Не то, что следов пальцев, а вообще каких-либо следов. Как будто Рахман сам, по собственной воле, перестал дышать, чтобы поклонник Джека Потрошителя мог с точностью воспроизвести модус операнди своего кумира.

Всё, о чём говорили Хендерсон и Патель, пролетало над моей головой, как дикие гуси поздней осенью.

— Я ничего не понял из того, что вы тут наговорили, Стив, — признался я. — Для меня вся эта история с Джеком Потрошителем — полный туман. Набор маловразумительных теорий и путаных легенд.

— Вы ничего не знаете о Джеке Потрошителе? — изумился Патель.

Хендерсон комически схватился за голову.

— И это начальник группы. Ужасающая некомпетентность. Срочно снять вас и нас с этого дела и передать обратно Смеду!

— Нет, ну что-то я знаю, конечно… Во-первых, мы немного о его преступлениях проходили в Академии. Мне стоило только взглянуть на фотографии Арлингтона и Рахмана, чтобы вспомнить, где я всё это уже видел… Во-вторых, я фильм смотрел! — защитился я. Хендерсон захихикал. — По Би-би-си, между прочим. Несколько серий. Очень серьёзный фильм. Не какая-нибудь голливудская ерунда.

— Видел я этот фильм. Мало общего с историей. — прокомментировал Патель. — Вам надо с Мервином поговорить. Он книгу пишет на эту тему.

Мервин Джонсон был нашим начальником архивов. Он был популярен в самых широких журналистских, писательских и даже научных кругах, как крупнейший авторитет по уголовной истории Великобритании. Мервин уже написал несколько книг на соответствующие кровавые темы под разными устрашающими псевдонимами и бессчётное количество раз выступал консультантом различных кино- и телевизионных проектов.

— А разве все архивы по Джеку Потрошителю не в Кью Гарденс? — Хендерсон имел в виду Общественные Архивы Правительства Её Королевского Величества, куда передавались с прошествием времени все старые документы с целью обеспечения беспрепятственного общественного доступа.

— Оригиналы — там, но для нашего музея и для самого себя Мервин скопировал каждый клочок, который не пропал. Хочет книгу написать, чтобы опровергнуть всякие современные вымыслы и дурацкие гипотезы. Вот например, недавно, кто-то выдвинул идею, что Джеком Потрошителем на самом деле была сумасшедшая акушерка…

— Постойте, Виджей, — прервал я Пателя, который имел склонность увлекаться. — Что значит, «каждый клочок, который не пропал»? А что, какие-то клочки пропали? И давно?

— Никто не знает. Когда пошла вся эта мода на Джека Потрошителя в восьмидесятых годах, а архивы Ярда открыли для публичного доступа, то нескольких файлов с материалами просто недосчитались. Их точно кто-то украл, потому что время от времени в Ярд приходили анонимные посылки то с одним документом, то с другим. На протяжении последних двадцати лет.

— Двадцати лет… — задумчиво произнёс Хендерсон. — У Арлингтона тоже что-то произошло двадцать лет назад… Нам нужно выяснить у этого Люка, когда Сюрте его откопают, кто была эта Мишель и что с ней произошло.

— Вы думаете то же, что я думаю? Это я продолжая тему о «великих умах», — поинтересовался Патель. Хендерсон развёл руками. Я почувствовал, что теряю контроль за процессом.

— Я не знаю, что вы, господа, думаете, но давайте думать вместе. Первый вывод мы уже сделали: мне надо самообразоваться насчёт Джека Потрошителя. Какие ещё фундаментальные вопросы стоят перед нами?

— Здесь пока одни фундаментальные вопросы и никаких ответов, — внёс конструктивное замечание Хендерсон.

— Я бы предложил подключить Мервина к расследованию напрямую, чтобы он сравнил нынешние патологоанатомические заключения и предполагаемый модус операнди с материалами того дела. Ну и помог бы в общих чертах, если вдруг… — Патель замялся.

— Если вдруг что? — мне стало как-то неуютно.

— Если вдруг этот новый Потрошитель опять даст о себе знать…

Воцарилось молчание. Хендерсон просматривал файл. Патель смотрел куда-то в сторону. На меня начало накатываться нервозное беспокойство.

— А что вы думаете по поводу этой истории с рукописью Роджера Бэйкона? — спросил я. — Здесь что-то есть, или это всё-таки делюзии Арлингтона?

— Вот это уже по вашей части, Колин, — заявил Хендерсон. — Средневековые рукописи, шифры, алхимия всякая…

Я понял, что эти двое решили занять пристрастно-пассивную позицию. Пришло время проявить административную твёрдость.

— Хорошо. Тогда я принимаю руководящее решение: когда Сюрте отыщут этого загадочного Люка, я возьму на себя историю его взаимоотношений с Арлингтоном и заодно выясню причём тут эта рукопись. И кто такая Мишель. Виджей, Вас я попрошу поговорить с Мервином, чтобы подключить его к расследованию. Также подготовьте мне небольшой брифинг с основными фактами всей этой Потрошительной истории. Просмотрите базу данных и выясните, не было ли где ещё подобных преступлений за последние двадцать лет. Запросите Интерпол и ФБР. Стив, вас я попрошу выяснить всё об Арлингтоне: были ли враги, конкуренты, тёмные дела… в антикварном бизнесе всё бывает. Поговорите с родственниками, установите круг общения. Выясните досконально, что представляют из себя рукописи, которые упомянуты в письме Арлингтона.

Хендерсон, лениво записывавший план действий в блокнот, остановился:

— Как же я это выясню?

— Попробуйте поговорить с другими специалистами по антикварным книгам. Если не удастся, обратитесь к консультантам Сотби или Кристи. В Британскую Библиотеку, наконец. Проявите инициативу!

Хендерсон собирался что-то возразить, но не успел. Зазвонил телефон. На проводе был Николя Маршан.

— Колин, приветствую. Здесь со мной на линии Люк Калебо. Которого вы… и мы искали.

— И часа не прошло! — я был впечатлён. — Оперативно работаете. Я включу динамик, чтобы мои коллеги тоже были в курсе. Со мной Стив Хендерсон и Виджей Патель. Только не переходите на французский.

— Привет, коллеги! На самом деле — пустячное было задание, — Маршан говорил по-английски почти без акцента. — Найти господина Калебо оказалось несложно. Это был самый простой и-мэйл адрес. Главное, что мы нашли его вовремя. Ситуация — достаточно неприятная. Мы только что отправили наряд полиции охранять Калебо, но от отказывается что-либо рассказывать нам. Пока не приехали жандармы — я держу его на телефоне.

— Я не отказываюсь, господин Маршан. Ни в коей мере, — прервал Николя усталый, низкий голос пожилого человека. Как и Маршан, свеженайденный Люк говорил по-английски чисто, без заметного акцента. — Я всего лишь не желаю распространять опасность на большее, чем это необходимо, количество людей. И так, за последние два дня, список действующих лиц значительно удлиннился.

— Господин Калебо утверждает, что мы имеем дело с Латинским убийцей из ранних восьмидесятых, — вмешался Маршан.

— Очень интересно… Не могли бы вы разъяснить поподробнее? — вежливо поинтересовался Патель. Он явно знал, о чём идёт речь. К моему стыду, мне эта кличка ровным счётом ничего не говорила.

— Двадцать лет назад кто-то убил подряд трёх женщин в Латинском Квартале. Одна из них была Мишель Калебо. Супруга господина Калебо.

— Мои искренние соболезнования, — сказал я.

— Благодарю вас, — вздохнул Калебо. — Скажите, господин Дорфен, вы семейный человек?

— Дорф. Моя фамилия — Дорф. Нет, не семейный. Пока. Точнее, уже. А какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое. Есть ли у вас невеста или близкая женщина?

Хендерсон и Патель недоумевающе переглянулись. Я почувствовал, что опять теряю контроль за ситуацией.

— Простите, господин Калебо, я хотел бы…

— Колин, — опять вмешался Маршан. — Гоподин Калебо уже отказался говорить со мной по причине того, что я женат. Так как дело — «холодное», всё же двадцать лет прошло, и формальных причин доставить господина Калебо в Сюрте у меня нет, то нам придётся найти хронического холостяка. Иначе господин Калебо будет молчать. Несмотря на опасность для собственной жизни…

— Что вы имеете в виду? — в принципе я подозревал, что он имеет в виду, благодаря более чем прозрачным намёкам из письма Арлингтона. Но верить в это отказывался.

Калебо кашлянул и спокойно сказал:

— Латинский убийца, как его называет господин Маршан, уже здесь. Я видел его вчера вечером. Рядом с моим домом. Он мне вежливо улыбнулся. Я — ему. Так вот мы и поулыбались друг другу. Весьма цивилизованно. Благодаря письму бедняги Ричарда я был готов к этой встрече.

— Как он выглядел? — я очень надеялся, что он не перейдёт к описанию Сайида Рахмана. Он не перешёл.

— Молодой человек лет двадцати пяти. Рыжие волосы. Длинный нос. Одет в длинный серый плащ. Впрочем, это не имеет никакого значения…

— Это имеет огромное значение! — Маршан начинал звучать раздражённо. — Особенно учитывая то, что в начале восьмидесятых этому персонажу было бы пять лет и вряд ли бы он смог орудовать бритвой.

— Я это и имею в виду, — спокойно отозвался Калебо. — Сегодня он — молодой человек в плаще, завтра — старый морокканец, послезавтра — юная японская туристка… Так всё же, господин Дорф, у вас кто-нибудь есть? Женского пола?

Хендерсон и Патель широко и приветливо заулыбались. Они хорошо помнили, как однажды на оффисной вечеринке ко мне пристал один лавандовый лаборант из Ярда, который почему-то вдолбил в свою тупую башку, что я склоняюсь к альтернативной ориентации. Лаборант был новенький и не знал, что я холост и осторожен в адрес женщин по совершенно другой причине: три года назад, когда я был на том самом семинаре в Штатах, миссис Дорф решила, что ей больше подходит фамилия Петробелли и переехала в Белла Италиа с каким-то автомобильным инженером. Отчего я продал Фиат и перешел на Фольксваген. Зов предков, наверное…

— Нет, господин Калебо. Я разведён и постоянных партнёров женского пола не имею. Какие ещё у вас будут вопросы интимного характера?

— Никаких, господин Дорф. С вами я буду разговаривать. Но только с вами. У меня мало времени. Вы должны успеть в Париж до того, как он убьёт меня… А это может случиться уже сегодня…

— Господин Калебо… Люк! — Маршан звучал всё более раздражённо, — Я вам сказал — с вами будут дежурить мои коллеги. Уверяю вас — мы относимся к этому очень серьёзно. Очень важные люди поставили передо мной задачу… Ответственную задачу! Без охраны мы вас не оставим.

— Я категорически против присутствия в моём доме полиции. Если только у вас не будет ордера на обыск или присутствие… Или что вам там требуется от прокурора в таких случаях… Но никакая охрана меня не спасёт. Только будут лишние жертвы. — Калебо звучал удивительно спокойно и даже несколько лениво. — Повторю: с господином Дорфом я буду разговаривать. Наедине. Кто-то, кто ещё не отмечен, имеет шанс остановить эту бойню. Поэтому торопитесь. А мне нужно привести в порядок свои бумаги.

Послышался щелчок. Повисла пауза. Было слышно как Маршан дышит в трубку. Хендерсон и Патель смотрели на меня так, как будто я был им должен много денег. Причём уже долгое время.

— Люк? Господин Калебо? Он что? Трубку бросил? — мне показалось, что сейчас из телефонного динамика пойдёт пар. Маршан явно был на точке кипения. К нему неожиданно вернулся французский акцент. — Вы слышали? Нет, вы слышали? Он бросил трубку! Здесь Скотланд Ярд и полицейское управление с ним разговаривают, а он бросил трубку!.. Наглость какая!

— Спокойно, Николя, не горячитесь. У вас есть его номер телефона?

— Уже набираю. — Маршан отключился. Через полминуты он снова возник на линии. — Занято. Снял трубку, чтобы не беспокоили. Обождите секунду…

Маршан снова замолчал, хотя нам было слышно его дыхание. Неожиданно он начал быстро тараторить по-французски — видимо по другому телефону. Из-за того, что он проглатывал половину слов и употреблял незнакомый мне сленг, я уловил только самую суть: Маршан давал инструкции полицейским, которые в данный момент ехали по адресу Калебо. Кажется, что-то насчёт того, чтобы сторожить подъезд дома и проверять документы всех входящих и выходящих.

— Так, я вернулся, — Маршан снова уравновесился до почти безукоризненного английского. — Когда вы будете в Париже? Сегодня вечером или завтра утром?

— Вы серьёзно? — я опешил от такого поворота в нашем ленивом междусобойчике. Хендерсон и Патель как по команде посмотрели на часы. Потом на меня.

— Колин, я никогда не шучу на работе. При таком стечении обстоятельств вам ничего не остаётся делать, как взять с собой зубную щётку и лететь в Париж. Речь идёт теперь не только о вашем расследовании, но и о нашем «холодном» деле. Очень серьёзном деле. Сам министр уже информирован.

— Николя, одну минуту… Вы что действительно приняли всерьёз эти капризы вашего Калебо. Кто он такой? Что это за ультиматумы? Езжайте к нему и объясните популярно…

— Колин, Колин, Колин! Дорогой мой Колин! Вы не в курсе. Калебо — не уличный хулиган. Не рядовой житель пригородов. Калебо — профессор Сорбонны, носит орден Почётного Легиона, сам Президент его приглашает в свою загородную резиденцию. Он имеет весьма значительные заслуги перед Республикой, о которых — не по телефону. Помимо этого, Калебо — один из крупнейших французских лингвистов или как они там называются… филологи… семантики… Как только мы вышли на Калебо, в считанные секунды с нами связались очень серьёзные люди. Я не буду распространяться на эту тему, но теперь это вопрос государственного масштаба. Но что при этом происходит? Калебо со мной не говорит! Несмотря на то, что Люк Калебо должен быть наиболее заинтересованным в расследовании убийства своей жены. Даже двадцать лет спустя…

Хендерсон скептически хмыкнул.

— Я слышал! — рявкнул Маршан. — Намёки здесь совершенно не к месту! Не волнуйтесь, Калебо проверили и перепроверили. Он тут ни при чём. Так вот, возвращаясь к главному: Калебо говорит Маршану: «Я не скажу вам ни слова. И вообще никому ничего не скажу. Кроме того, что Латинский убица вернулся, изуродовал пару человек в Лондоне и скоро убьёт меня, могу вам на этот предмет вексель выписать!» Господин министр звонит Маршану и говорит, что откусит Маршану голову, если у нас будет новая гастроль этого артиста. Другие важные люди звонят Маршану и обещают оторвать ему ноги, если с Калебо что-нибудь произойдёт. Маршан на грани инфаркта. Маршан посылает наряд полиции охранять Калебо. Вдруг Калебо соглашается всё рассказать Дорфу. Маршан говорит Дорфу: «Вы поедете в Париж прямо сейчас и добровольно, или мне выписать на вас судебную депозицию?»

Мне захотелось чего-нибудь выпить. Крепкого и безотлагательно.

— Дорф отвечает: «Он поедет прямо сейчас» — обречённо ответил я, зная, какой ответ дал бы за меня Смед.

— Я рад, Колин, что мы говорим с вами на одном языке. В прямом смысле слова. Сообщите мне, каким самолётом вы вылетите — мы вас встретим и поедем к Калебо. До связи. — Маршан отрубился. Противно ноющий гудок заполнил кабинет. Я со всей силы треснул по кнопке динамика.

— Я помню это дело, — задумчиво пробормотал Патель. — С Латинским убийцей. Тогда вся эта шумиха вокруг Джека Потрошителя как раз начиналась. В газетах даже проводили параллели. Он тоже душил жертв, а потом резал им горло.

— Какой-то полный бред, вы уж меня извините за резкость, — вмешался Хендерсон. — Я сижу и думаю, когда же я проснусь… Какой-то оборотень — сегодня старуха, завтра молодой парень — гоняется за какой-то рукописью, прикидывается Джеком Потрошителем, убивает букинистов и учёных, а вопросы задавать на эту тему никому нельзя, кроме неженатых или разведённых. Это что? Какая-то тайна только для холостяков? Секретное общество женоненавистников-библиографов?

— Общество или секта… Хмммм… Это объяснило бы многоликость предполагаемых убийц, — заметил Патель.

— Знаете что, джентльмены, — я неожиданно для себя перешёл на просящий тон. — Давайте действовать, как договорились. Виджей, вы берёте на себя модус операнди, говорите с Мервином и разрабатываете версию подражателя. Вы, Стив, ведёте линию Арлингтона. А я поеду в Париж. Прямо сейчас. На поезде. В итоге получится быстрее, чем самолётом.

— Каждый час — поезд с Ватерлоо, — подтвердил Патель. — Два с половиной часа — и вы на Гар дю Норд.

Хендерсон открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут снова зазвонил телефон. Я нажал кнопку динамика.

— Колин Дорф. Я вас слушаю.

На линии был Смед.

— Колин. Вам или кому-нибудь из вашей группы нужно срочно выехать.

— В Париж? — поинтересовался я. — Мы уже в курсе.

— Париж? Почему в Париж? — Смед искренне удивился. — Вы о чём?

— Звонил Маршан из Сюрте. Они установили личность Люка: некий известный учёный Калебо. Его жена и была та самая Мишель из письма Арлингтона. Он ожидает нашего зомби или его собрата по тайному обществу борцов с холостяками-книголюбами с минуту на минуту, но отказывается говорить с кем-либо кроме меня, только потому что я — неженат.

Смед помолчал, переваривая информацию.

— Оперативно потрудились, — наконец сообщил он. — Хорошая работа! В таком случае — немедленно в Париж. Но только после того, как отправите кого-нибудь в Вулич, в местное отделение полиции — оттуда они проводят на место обнаружения.

Я молча показал пальцем на Хендерсона. Тот утвердительно кивнул.

— Я поеду, Эдвард. Это Стив Хендерсон. А что они там обнаружили?

Смед кашлянул.

— После отлива, на берегу Темзы, в индустриальной зоне обнаружены три трупа: молодой человек индийской наружности, судя по предварительным описаниям — Сайид Рахман, пожилая женщина и мальчишка-подросток. Похоже, посетители Арлингтона. У всех троих перерезано горло и обширные ножевые ранения в области живота.

Ловить такси не имело смысла — разве что с целью крепко застрять в пробках где-нибудь в районе Парламентской площади. Поэтому, размахивая портфельчиком, я резво затрусил в направлении станции метро «Сент Джеймс Парк». Совет Маршана я проигнорировал и зубную щётку не захватил. Ночевать в Париже не входило в мои текущие планы. Этим вечером планы у меня были совершенно другие. Какие — я сам пока не знал. Что неудивительно для разведённого мужчины в расцвете лет, не имеющего никакой личной и социальной жизни. Одно я знал точно: провести вечер в Париже в жалком одиночестве было бы слишком жестоким напоминанием о том, что вокруг меня, зашоренного трудоголика, существует другая жизнь — шумная и весёлая, проистекающая в каком-то параллельном, не связанном с кровью и насилием, мире. Нет, никаких Парижей. Депрессия и так стала моей повседневной формой одежды.

Через одну пересадку, две остановки и десять минут езды, я выкарабкался из метро в центре вокзала Ватерлоо. Как только мой угнетённый подземельем мобильный телефон снова дорвался до зоны приёмки сигнала, раздался звонок. С интонацией армейского сержанта незаменимая Мёртл выдала мне детальные инструкции по поводу того, где и как получить билет, который она организовала, пока я подземным образом перемещался с северного берега Темзы на южный. Инструкциям я последовал неукоснительно. Улыбчивая девушка в кассе Евростара восторженно закивала, когда я огласил ей зарезервированный номер:

— Для вас всё готово, господин Дорф. Поезд отправляется в два часа пополудни: Париж, Гар дю Норд. Обратный — зарезервирован на завтра, на восемь утра. С неограниченным правом переноса даты и времени. Вот ваш билет. Мы вас повысили до бизнес-класса. Бесплатно. Евростар желает вам приятного путешествия!

Работа в Скотланд-Ярде иногда оборачивается мелкими, но приятными сюрпризами. Помимо бесплатного питания и питья, билет в бизнес класс предполагал проход в салон ожидания, где в свою очередь давали предпоездное бесплатное алкогольное и прочее питьё. А также газеты и журналы. Но самое главное: в салонах бизнес-класса Евростара находились компьютерные терминалы с подключением к интернету. Опять таки бесплатному. До поезда оставалось около сорока минут — как раз достаточно, чтобы нарыть какую-нибудь общую информацию про Калебо. То, что я не успел сделать в оффисе, благодаря паникёру Маршану.

Я уже почти добрался до точки невозвращения — ворот, за которыми проверяют багаж и документы на предмет терроризма, как тут мне пришла в голову мысль, весьма своевременная для человека, отправляющегося в двухсполовиночасовую поездку на поезде. Я развернулся и отправился в лёгкий детур наверх — в немеждународную часть вокзала, где, прямо в центре станции находился книжно-журнально-газетный магазин У. Х.Смит.

Среди стеллажей с сиюминутными бестселлерами, красочными путеводителями, дежурными Стивеном Кингом и Томом Кланси, а также бесконечными Гарри Поттерами, я еле отыскал небольшой раздел «Преступления». В основном это были ежегодно прессуемые детективы обоих Келлерманов, Уивера и Коннелли. И только в самом низу стеллажа пара полок были отведены «Реальным преступлениям». Как я и ожидал, среди воспоминаний криминальных психологов с обоих берегов Атлантики о том, как они одними умозаключениями единоручно ловили сериальных убийц, и разных жалостливых историй из жизни итало-американской мафии, — среди всей этой анестезирующей литературы зловещими обложками выделялись книги о Джеке Потрошителе. Полёт фантазии всех художников-оформителей произведений на эту тему пролегал в одной плоскости: несмотря на разных авторов и названия, на каждой книге было изображено примерно одно и тоже — фонарь, одинокая фигура в плаще и с тростью, размытая туманом, и тело женщины на мостовой.

Я насчитал пять штук таких туманно-фонарных книг. Одна называлась «Джек Потрошитель: Тайная История». Полистав тайную историю, я обнаружил ряд красочных иллюстраций с астрологическими символами, мистическими рунами из заунывных древних трактатов и прочими масонскими аксессуарами. У меня зарябило в глазах и я аккуратно поставил мракобесный труд обратно. На обложке следующей книги значилось «Воспоминания Джека Потрошителя: Кто Автор Таинственных Записок?». Меня больше интересовало, кто был автор таинственных преступлений. Эту книгу я тоже вернул на полку. Третья книга мне сразу понравилась. «Джек Потрошитель. Факты и Документы». То что мне и надо. Документы и факты. И, надеюсь, никаких магических ритуалов и мировых заговоров. Я пролистал книжку и тут же натолкнулся на знакомые мне с Академии старинные фотографии: трупы женщин испещрённые грубыми швами. На теле Арлингтона были точно такие же узоры, нанесённые безымянным художником, чью холодную, отстранённую жестокость цинично акцентировали грубые, чёрные нитки наскоро сшитых ран.

Я заплатил за книгу и двинулся обратно, к международному терминалу. На Пателя и его предстоящий отчёт я мог положиться полностью. Но я обещал коллегам самообразоваться на тему Джека Потрошителя. И не то, чтобы нехотя… Для меня этот экскурс в криминальное прошлое был не просто рабочим заданием. На каком-то подсознательном уровне меня всегда завораживала эта Уайтчапельская история. Почти всю свою сознательную жизнь я прожил в Уоппинге, в одном из районов Докландс — зоны бывших корабельных доков и складов колониальных товаров, прибыльно перестроенных в жилые кварталы в 1980-х годах. До сих пор на стенах и крышах некоторых домов в Докландс сохранились старинные подъёмные краны с массивными цепями, откидные карнизы для грузов и викторианские таблички с экзотическими названиями: Табачный Док, Спиртовая Набережная, Залив Корицы, Уксусная Улица… Докландс простираются на несколько миль к востоку от Тауэрского Моста. Северная же часть Докландс — упирается в Ист-Энд.

Буквально в десяти минутах ходьбы от Уоппинга начинается Лондон Джека Потрошителя: мрачные дома из тёмно-серого кирпича, заброшенные склады, узкие улочки с мощёными мостовыми, фонари — когда-то масляные, затем газовые, теперь электрические… Бессчётное количество раз я бродил по этим переулкам и проходным дворам. Иногда натыкался на небольшие группы туристов, которых вечерами водили по «местам кровавых преступлений Потрошителя» знатоки Ист-Энда. Сталкиваясь с очередной такой группой, я всегда думал, что неплохо было бы почитать что-нибудь на эту малоисторическую, но захватывающую тему. Захватывающую своей неразгаданностью, своей бытовой повседневностью и леденящей, как чёрно-белые кадры старой военной кинохроники, неотвратимостью. Крушение викторианской Англии, начавшееся в дни Джека Потрошителя, завершалось здесь, к востоку от Тауэра. И завершалось только сейчас. Я видел, как постепенно исчезает Ист-Энд: старые дома идут на слом, переименовываются улицы, вместо опустевших мастерских ремесленников и магазинчиков мелкой торговли возникают наглые и тупые стеклянные монстры современных оффисов или безликие, муниципальные жилые блоки. Пока всё это не кануло в лету беспамятства, пока пританцовывающий, пахнущий дорогим одеколоном и прячущий солдатскую униформу под модным костюмом двадцать первый век не подмял под себя этот исчезающий оазис гордой бедности, мне хотелось запечатлеть в памяти последнюю картину викторианского Лондона. Мне хотелось узнать всё, что происходило когда-то на этих улицах, в этих домах, на этих мостовых, едва освещённых тусклыми фонарями. И если Джек Потрошитель был частью этой истории — я хотел узнать и о нём.

Возможно, что это было обычное желание историка, пусть несостоявшегося, наполнить живыми людьми и реальными событиями опустевшие дома, дать названия безымянным переулкам и проходным дворам, и мысленно начертать имена и даты на немых стенах города, навсегда вытесняемого за пределы нашей сиюминутности. Что ж, хоть я и предал свою мечту заниматься историей и возвращать прошлое памяти человеческой, никто не мешал мне обратиться к дешёвому суррогату — клочкам и фрагментам былого, притулившимся на периферии скандальных историй и праздных анекдотов. Не добравшись до подлинной истории Восточного Лондона, остановимся хотя бы на Джеке Потрошителе.

У меня ещё оставалось полчаса до отхода поезда — как раз достаточно для того, чтобы немного порыскать по интернету.

Помахав билетом перед глазами дежурной по салону, я сразу же отправился в направлении компьютеров, игнорируя бар, газеты, журналы и круассаны. Один из терминалов был свободен. Я залез на Альта-Висту и запустил в поиск фамилию «Калебо». Альта-Виста выкинула страниц двадцать результатов на всех европейских языках. Я просмотрел первую страницу: большинство из выданных ссылок были линками на научные статьи и конференции с чрезвычайно сложными названиями, из которых я мог понять по одному-два слова. Таковыми словами неизменно являлись «для» и «касательно». Одна из более понятных ссылок показалось мне исключительно интересной: «Логические системы и искусственные языки в криптографии». Криптография, насколько я помнил, являлась наукой о различных шифрах и кодах.

На следующей странице появилась ссылка на архив биографических справок Ордена Почётного Легиона. Беспортретному Калебо было уделено всего несколько параграфов: Сорбонна, аспирантура, преподавание, Оксфорд, Станфорд, значительный вклад, лингвистика-эквилибристика, член Академии, книги, статьи, журналы… А вот это было достаточно неожиданным: со-авторство учебника по криптологии. То есть, профессор Калебо оказался не только специалистом по языкам, но и знатным шифровальщиком. Точнее расшифровщиком, так как криптология, в отличие от попавшейся мне на глаза на предыдущей странице криптографии, это наука не о кодировании текстов, а о раскодировании таковых. Я почувствовал холодящий впрыск адреналина в кровь: мне припомнилось заявление Арлингтона о том, что рукопись Войнича или Бэйкона, за которой приходил двойник Сайида Рахмана, была якобы зашифрована. Или даже написана на неизвестном языке. Или и то, и другое. Была ли криптология связующим звеном между манускриптом, Арлингтоном и Калебо? Между древней рукописью, торговцем антикварными книгами и профессором языкознания? «Те, кто видел рукопись» — написал Арлингтон. К таковым свидетелям, судя по его письму, относился сам Арлингтон, последний посетитель Арлингтона, Люк Калебо, его жена Мишель, погибшая от рук так и не найденного преступника, и, по всей видимости, кто-то ещё. Кто-то, кого Арлингтон хотел спасти любой ценой. Включая собственную жизнь.

Рукопись Войнича объединяла всех этих известных и пока неизвестных нам действующих лиц. Возможно, что все они пытались её расшифровать. Исходя из письма Арлингтона, тот самый первый вариант манускрипта, за которым охотился двойник Сайида Рахмана, содержал какую-то чрезвычайно ценную информацию. Скоропалительно, конечно, но, на данный момент, это было единственное рациональное объяснение, которое мог породить мой праздный разум.

Я просмотрел ещё пару страниц. Чем дальше в Альта-Висту, тем меньше описания найденных ссылок задействовали английских язык, постепенно опускаясь до какого-то голубиного латинско-немецкого наречия. Я спотыкался через каждое слово. В итоге, мне надоело играть в лексический конструктор и я решил запустить комбинированный поиск сразу на два имени: «Калебо» и «Войнич». Альта-Виста не дала ни одной ссылки на присутствие обоих слов на одном сайте. По отдельности «Калебо» снова значился в полутора тысяче ссылок, тогда как Войнич аж в 27,600 ссылках!!! 27,600 ??? Не многовато ли? Тут мне пришло в голову, что сербов по фамилии Войнич наверное не меньше, чем немцев по фамилии Дорф. Или французов по фамилии Маршан. По-моему даже писательница такая была, коммунистического разлива: Войнич. Я напечатал в окошке поиска «манускрипт Войнича» и ударил по клавише Enter. Альтависта вернулась с 13,500 ссылками…

Мне сразу расхотелось выяснять, что это за рукопись. Какие бы страшные тайны она не таила. Пожалуй, подождём брифинга от Стива. Пусть доложит сухой остаток. Но идея о возможных попытках лингвиста-криптолога Калебо расшифровать рукопись всё ещё казалась мне слишком удачной, чтобы быть верной, но не настолько безумной, чтобы от неё отказаться. Следующей попыткой была комбинация имени «Люк» и словосочетания «манускрипт Войнича». Комбинация, как ни странно удалась. Алта-Виста выкатила две ссылки. Обе были на один и тот же сайт. Я кликнул на первый линк и попал в англоязычную дискуссионную группу, посвящённую рукописи Войнича. «Не столько отсутствие рамок синтаксиса, сколько именно искусственная лексика, базирующаяся на суффиксах, определяющих не только грамматические формы, но и лексические категории, приведёт, по крайней мере в теории, к низкой энтропии знаковой структуры», — утверждал некто Люк в ответ на вопрос некоего Франца по поводу совместимости низкой знаковой энтропии с фиксированным форматом синтаксиса. Китайская грамота, подумал некто Дорф и пошёл по второй ссылке. Это была всё та же дискуссионная группа, но тут уже нельзя было понять, кто спорил с кем и по поводу чего. Люк на сей раз ограничился лаконичной фразой: «Идея Фридмана может быть подтверждена статистическими методами». Тёмный лес.

Внесём здоровый скепсис в мыслительный процесс: Люк — не самое редкое французское имя. Возможно, это — Калебо. Скорее всего — кто-то другой. Собственно говоря, зачем я ломаю над этим голову? Через три часа мы с пристрастием потрясём самого Калебо и всё само собой разъяснится. Тем не менее, при отсутствии других вариантов преамбулы к обрушившемуся на меня сюжету, версия об участии Калебо в общественных попытках расшифровать рукопись, теперь не казалась совсем уж притянутой за уши. Меня несколько удивило, что Альта-Виста нашла всего две ссылки. Неужели искомый Люк появился в кулуарах любителей-криптоаналитиков только дважды? С другой стороны, поисковые моторы никогда не поднимают всех существующих ссылок на дискуссионные группы. Помимо этого, старые обсуждения могли быть заархивированы.

Я вышел на основную страницу дискуссионного сайта, которая была испещрена перечнями обсуждаемых тем. Половина заголовков была для посвящённых: «Моногенетическая гипотеза», «Арс Магна», «Нотарикон и гематрия». Я уже собирался выбраться из этого сайта для лингвомазохистов, как на глаза мне попалась ссылка на иллюстрации. «Так этот древний манускрипт ещё и с картинками?» — подумал я и, несколько более заинтересовавшись, кликнул на соответствующую ссылку. Ссылка привела меня на страницу с большим количеством странных кодов: как я понял, это были очередные ссылки, но уже на отдельно взятые иллюстрации. Я ткнул курсором в первый попавшийся линк. На экране монитора нарисовалась бледно-зеленоватая фотография пергаментного листа, покрытого монохромными изображениями каких-то фантастических растений. Некие подобия подсолнухов, мутировавших в огромные хищные растения-мухоловки, соседствовали со зловещими цветами-колокольчиками, плотоядно растопырившими отростки-щупальца. Тут же примостились пальмовидные кусты с антропоморфными корнями, а рядом — нечто напоминающее оскаленный одуванчик с исключительно острыми зубами.

Я вышел обратно на страницу кодов и наобум щёлкнул по другой ссылке — ближе к концу страницы. Новая картинка была ещё более фантасмагоричной, чем предыдущая: примитивно нарисованные голые женщины плескались в бочках с блёкло-зеленоватой водой. Бочки соединялись между собой сложными системами сантехнических труб. Повсюду были наляпаны звёзды, уменьшенные версии цветочков-мутантов и какие-то сложные символы алхимико-астрологического содержания.

Иллюстрации соответствовали как сложившейся за сегодняшний день ситуации, так и психологическому профилю действующих лиц разворачивающейся вокруг меня пьесы. Как в их головах, так и в манускрипте, царило полное и разухабистое безумие. Я собирался посмотреть ещё пару-другую занимательных иллюстраций, зелёных как моя грусть, как вдруг приятный женский голос объявил всему Ватерлоо Интернэшнл, что началась посадка на Парижский поезд. Я оторвался от монитора с некоторым сожалением. Я всегда увлекался ботаникой и голыми женщинами. Правда сухими. Мокрыми — разве только что на пляже или в ванной. Определённо не в бочках с зелёными химическими растворами.

В поезде мне досталось место не только у окна, но ещё и за столиком. Пусть свободных мест в бизнес-вагоне было полно и вряд ли даже новые пассажиры в Ашфорде могли бы его заполнить — не то время дня — но было всё равно приятно, что Евростар проявил такое трепетное уважение к Скотланд-Ярду.

Комфортно примостившись у окна, я первым делом позвонил Мёртл и отчитался, что на месте, отбываю без задержек и нахожусь в бизнес-классе. Последнее было сказано нарочито повседневным тоном. Мёртл не обратила внимание на моё достижение и доложила обстановку. Стив выехал в Вулич на машине. Виджей выехал в Отдел Архивов на лифте. Сообщений для меня никто не оставлял. Событий и потрясений на работе за время моего отсутствия не произошло.

Я вытащил из портфельчика новый блокнот. Я завожу отдельный блокнот для каждого дела и засоряю его различными идеями, важными деталями и значительными, как мне кажется, наблюдениями по поводу устройства вселенной и смысла жизни. Ну и прочими каракулями и абстрактными фигурами. Чтобы не забыть свою предыдущую мысленную заметку, я тут же нацарапал на первой странице: «Калебо: расшифровка рукописи, участие в дискуссионной группе».

Далее я попытался упорядочить информационный поток, обрушившийся на меня за день: хронологически и просто — логически.

«Что мы имеем на данный момент?» — написал я в блокноте. Вопрос был риторическим, заданным с единственной целью: приведения моих спонтанных соображений, хаотично возникавших с момента утренней встречи со Смедом, в какое-то подобие причинно-следственной взаимосвязи.

Действительно, что мы имеем?

Первое.

Мы имеем убийство Сайида Рахмана, молодого человека из бенгальской общины в Уайтчапеле. Тело найдено утром 15 сентября хозяином мелкого местного магазинчика в одной из подворотен рядом с Брик Лэйн. Местные полицейские поначалу предположили убийство на расовой почве. Доктор Браун, патологоанатом в ближайшей к месту преступления больнице — Ройял Лондон Хоспитал, был первым, кто провёл параллель между модусом операнди предполагаемого расиста и методом Джека Потрошителя. Единственным его отличием от хирургических упражнений Джека Потрошителя, по мнению Брауна, было то, что новый Потрошитель оставил все внутренние органы Рахмана на месте. Пояснения к этому неофициальному комментарию патологоанатомом дано не было, но я смутно припомнил, что Джек Потрошитель вырезал то ли печень, то ли почки у своих жертв, и забирал эти анатомические сувениры с собой.

Я записал: «Виджей — брифинг. Модус операнди — сравнить».

Второе.

Мы имеем самоубийство Арлингтона. Обезображенный труп букиниста был обнаружен позавчера, 18 сентября, молодой леди из Литвы, которая подрабатывала у Арлингтона уборщицей. У неё был ключ от чёрного хода в квартиру. Девушка не потеряла самообладания, когда увидела изрезанное тело Арлингтона и, проведя без сознания всего двадцать минут, позвонила в полицию.

В связи с особо извращённым характером обоих преступлений за расследование взялся Ярд. Наши криминалисты почистили квартиру Арлингтона и обнаружили, помимо прочих следов человеческого присутствия, отдельные волосы по цвету и структуре типичные для человека хиндустанского происхождения.

Я записал: «Сравнить волосы из квартиры Арлингтона с волосами Рахмана». Это была совершенно нелепая идея, но хотелось исключить теорию о таинственном брате-близнеце, существование которого могла скрыть от нас семья Рахмана. И чихать на то, что скажут наши лаборанты по поводу охоты на зомби…

В связи с преданием огню записных книжек и прочих личных материалов Арлингтона, компьютерщикам было дано задание вытащить все адреса и и-мэйлы из его домашнего компьютера. Тогда-то и было обнаружено предсмертное письмо в адрес Люка Калебо, которое Арлингтон не догадался удалить из раздела «Отправлено».

Письмо было изучено сверху вниз и по диагонали, после чего полиция задействовала камеры слежения с соседних улиц: утренние записи за предыдущий день были просмотрены кадр за кадром. Затем просмотрены вечерние кадры. Столь же тщательно. Некто, напоминавший Сайида Рахмана был запечатлён уличными камерами, но из-за качества записи и расстояния до объекта настаивать на определённом сходстве было опрометчиво. Были взяты показания у местного почтальона, Алана Биггса, которого упомянул Арлингтон. Биггс утверждал, что какой-то индиец, ошивавшийся в магазине Арлингтона утром 17 сентября, наслал на него вуду или порчу какую, отчего Алан испытал учащённое сердцебиение и провалялся в постели весь день. Когда Биггсу показали фотографию Сайида Рахмана, он энегично закивал. Тогда полицейские Мэйферского отделения на всякий случай показали ему фотографию пожилого одноглазого индийского киноактёра Раджита Сингха. Биггс закивал не менее энергично, несмотря на несущественные отличия во внешности. Таким свидетелем опытный адвокат паркет натрёт в здании суда. До ослепительного блеска.

Наш собственный патологоанатом, Клифф Томас, осмотрел тело Арлингтона и пришёл к тому же выводу, что и Браун за пару дней до него: преступник явно подражал Джеку Потрошителю. Доктор Браун к тому времени уже запросил специалиста по криминальной медицине из Скотланд Ярда. Запрос нашёл Томаса. Томас нашёл Смеда, а Смед проявил личный начальственный интерес к сложившейся ситуации. Одной из тех, которые имеют обыкновение развиваться в опасный для карьеры галдёж в прессе.

Коллеги-патологоанатомы решили собраться в Уайтчапеле и провести консилиум: сверить почерки мастеров скальпеля, поработавших над Рахманом и Арлингтоном, чтобы установить, имеем ли мы дело с одним или же с двумя разными преступниками. Тогда-то и обнаружилось, что труп Рахмана испарился из морга Ройял Лондон Хоспитал. Опрос персонала, просмотр кассет из внутренних видеокамер больницы — не дали никакого результата. Не было ни свидетелей, ни, тем более, подозреваемых.

И всё же, даже без сравнительного анализа, основные составляющие модуса операнди, по мнению обоих докторов, совпадали с известными истории криминалистики методами Джека Потрошителя

— Как и жертвы Джека Потрошителя, Сайид Рахман был сначала задушен. В отчёте патологоанатома содержался перечень симптомов удушья: например, так называемые пятна Тардьё — сгустки крови, формирующиеся в полости под сердцем (названные в честь обнаружившего их французского доктора 19 века Амбруаза Тардьё). Хрупкая хиоидная кость, расположенная внутри горла, была сломана, что случается при сильном нажатии на ткани в области трахей. Но, как и в случае с Джеком Потрошителем, никаких первичных следов удушения Рахмана обнаружить не удалось: следов пальцев, верёвки или материи на коже шеи не наблюдалось, вне зависимости от степени вооружения глаза патологоанатома.

— Ричард Арлингтон не был задушен. В этом не приходилось сомневаться: доктор Томас обнаружил пороховые ожоги на виске Арлингтона и частицы пороха, застрявшие в кожном покрове лица и правой ладони. Да и баллистическая экспертиза показала, что выстрел был произведён в упор из той самой беретты, с которой был обнаружен Арлингтон. Отпечатки пальцев на беретте принадлежали только Арлингтону. При отсутствии каких-либо следов борьбы, оставалось заключить, что вероятность коварной имитации самоубийства преступником была невелика… Более того, судя по малому объёму и консистенции кровоотделения, разрезы на теле Арлингтона были нанесены спустя некоторое время после наступления смерти,

— Тело Арлингтона было обезображено по тому же образцу, что и тела женщин, погибших от руки Джека Потрошителя. Глубокие разрезы на горле — слева-направо. Продольные разрезы живота от центра груди с уходом вправо к промежности и подъёмом вверх до области желудка. Внутренние органы, в случае с Арлингтоном, отделены, но не удалены, а бережно выложены в брюшной полости.

— Неожиданное появление тела Сайида Рахмана в Вуличе облегчало задачу в том плане, что теперь Томас и Браун могли сравнить характер причинённых ему ран с ранами, нанесёнными Арлингтону. Было бы интересно передать Томасу материалы из Архивов, да и вообще — подключить Мервина Джонсона к этому процессу. К какому мнению они придут сообща?..

«Результаты сравнительного патологоанатомического заключения? Установить, насколько точно преступник скопировал почерк Джека Потрошителя», — написал я в блокноте. Если он досконально следовал рецептам своего таинственного предшественника, воспроизводя порядок и количество разрезов, то мы имеем дело не просто с сериальным убийцей (по определению — психопатом), а с серьёзно одержимым человеком. Который детально изучал технику своего кумира. Может быть ещё и тренировался на манекенах и животных, прежде чем выйти на «охоту» (такие случаи известны криминальной психиатрии). В связи с чем материальных доказательств его идеи-фикс будет обнаружено немало. Вопрос только где и когда… Если же преступник всего лишь в общих чертах повторял манеру Джека Потрошителя, то мы имеем дело с психопатом вульгарис. Маньяком обыкновенным. Не фанатиком и продолжателем дела, а просто ненормальным шоуменом. Возможно, что для него это — не более чем зловещая шутка. Театральный эффект, рассчитанный на достижение максимальной шумихи.

Одно у меня не выходило из головы: метод, которым был задушен Сайид Рахман. Точнее, отсутствие такового. Доктор Браун уклончиво написал в отчёте о вскрытии: «Неизвестным способом». Как я понял со слов Стива Хендерсона, тот же вывод был когда-то сделан в отношение жертв Джека Потрошителя. Я не был уверен в правомочности заключения викторианских докторов, учитывая отсутствие в те времена оборудования и лабораторных методов, применяемых криминалистами наших дней. Следы пальцев или верёвки могли быть незаметны из-за масштабных разрезов на горле. Или скрыты общими гематомами тканей. Да и доктор Браун — не специалист в криминальной медицине. Я был уверен, что Клифф Томас заберёт тело Рахмана на повторный осмотр в Скотланд Ярд и причина смерти будет установлена с использованием всех подвластных Скотланд Ярду научных методов. Поэтому я записал себе в блокнот: «Доктор Томас — касательно способа удушения Рахмана».

Следующий вопрос, который из второстепенного неожиданно вышел на первый план, касался пожилой женщины и подростка. Мы не знали и вряд ли смогли бы установить, были ли эти люди, найденные в Вуличе вместе с Рахманом, теми же персонажами, которых Арлингтон упомянул в своём письме. Иррациональная половина моего сознания предпочитала видеть в этой находке шокирующее совпадение с бредом Арлингтона. Рациональный же её антипод с тихим ужасом приходил к заключению, что оба персонажа не были плодом его больного воображения. Магазин антикварной книги — не супермаркет. Старухи и подростки не пасутся в нём крупными популяциями. Они также не тонут в Темзе одновременно и со статистически регистрируемой частотой. Единственное, что приходило мне в голову как объяснение — это страшная вероятность того, что убийца долго и тщательно готовился к исполнению всей этой пьесы: уговорами, подкупом, угрозами он мог заставить и женщину, и парня, посетить Арлингтона и задать ключевые вопросы о старинных книгах неизвестного нам содержания, которые должны были довести его до состояния паники. Затем преступник убрал ненужных свидетелей.

Но к чему вся эта клоунада? Какие цели преследовал этот поклонник Джека Потрошителя? Всего лишь отыскать первый вариант рукописи Войнича? Почему же тогда просто, без предупреждения, не прийти и не выбить из Арлингтона необходимую информацию? Зачем этот прерванный визит со стриптизом и с предупреждением о повторном рандеву? Для чего давать Арлингтону возможность уничтожить архивы и документы? Да просто смыться куда-нибудь на край света? Каким таким влиянием, какой властью обладал этот азиатский парень, что Арлингтон заключил: «бежать некуда»?

Арлингтон постоянно возвращался в своём письме к тому, что произошло двадцать лет назад. В этом, казалось мне, заключались ответы на все предыдущие вопросы. Паранойя Арлингтона имела ещё одну грань: он принимал всех троих посетителей за одного и того же человека. Человека из прошлого, вернувшегося за ним через двадцать лет. Было ли это иносказанием, намёком на принадлежность к какой-то всесильной секте? На передачу каких-то функций от одного поколения другому? Названия ли книг, как некие пароли, тайные ли жесты или знаки — что-то ведь натолкнуло его на эту мысль! Не одинаковая же манера улыбаться, которую он приписал всем троим. Калебо упомянул, что «он», этот человек, может быть девой юной сегодня и китайцем дряхлым завтра… Исключая оборотней и магию, что он имел в виду? Многоликость международного тайного общества? Некую секретную, эзотерическую доктрину, передаваемую от одного его члена другому?

Да, господа присяжные. Работа предстоит серьёзная. Калебо придётся рассказывать мне всё очень обстоятельно и в самых ярких подробностях. Начиная с этого дурацкого манускрипта Войнича, за которым охотится эта секта.

Тем не менее… Предположим, что мы действительно имеем дело с неким тайным обществом кровавых друзей книги. Получается, что они добровольно положили свои жизни на алтарь антикварной литературы? По крайней мере, старуха и подросток. Кстати, сами по себе — необычные кандидаты в члены секретной ложи букинистов. И не только они… Сайид Рахман тоже полностью выбивается из разработанного мною сценария. Каким образом юноша-мусульманин из традиционной бангладешской семьи возник во всей этой истории? Я припомнил, что он был найден ранним утром в субботу в национальном костюме бенгали — белая рубаха и шальвари. То есть, в пятницу вечером, он скорее всего в этом наряде ходил в мечеть, как полагается среди бангладеши. Наверное, в Джамму Масджид на Брик Лэйн. Предположим, что новый Джек Потрошитель — это пакистанец, бангладеши или индиец, внешне напоминающий Рахмана. Но к чему все эти хирургические ужасы с телом Рахмана. К чему эти дешёвые косметические спецэффекты на собственном теле? Психологическое давление? Аллюзии к старым фильмам о зомби, что, кстати, немедленно пришло в голову Арлингтону? Неужели члены этой секты так хорошо знали психику Арлингтона, его ночные кошмары и потаённые страхи, что пошли на убийство Рахмана, а затем и на изощрённое издевательство над трупом в манере «мастерской Джека Потрошителя»? И всё это только для того, чтобы довести Арлингтона до самоубийства и остаться ни с чем? Хотя, тут я не прав. Каким-то образом они всё-таки вышли на Калебо. А может быть на него и не нужно было выходить? Если когда-то, двадцать лет назад, они уже добрались до Мишель Калебо, то Люк Калебо не был таким уж неизвестным в этом уравнении. Скорее — неподвижной мишенью, ожидающей своего часа… Арлингтон несомненно пытался предупредить его, но по тону письма мне показалось, что оригинал рукописи у кого-то ещё. Кого-то третьего, о ком знает Арлингтон. И, вероятно, Калебо.

Маршан был прав, что послал наряд полицейских охранять профессора языкознания.

Мне тут же вспомнились намёки Маршана на каких-то очень важных людей заинтересованных в безопасности Калебо. Гипотеза о тайном обществе, впервые в шутку высказанная Хендерсоном, стала обретать под собой осязаемые черты международного заговора. Надо поинтересоваться у семьи Рахмана, не появились ли у него в последнее время новые и необычные друзья. Не изменилось ли у него настроение, не обнаружились ли новые привычки, не было ли частых телефонных звонков от незнакомых семье людей. Я был уверен, что Гибсон из отделения на Бетнал Грин уже задал наводящие вопросы из этой серии, но долг и любопытство требовали, чтобы я сам поговорил с семьей Рахмана. О чём я и сделал пометку в блокноте.

Мы остановились в Ашфорде. В салоне прибавилось ещё пара человек, и после двухминутной стоянки поезд отправился дальше. В скором времени мы должны были въехать в туннель. Следующая остановка — Лилль. Уже на французской территории.

Я чувствовал, что в своих размышлениях захожу в полный тупик. Тема Джека Потрошителя никак не вязалась с гипотезой о секретном обществе. Неужели они разыграли весь этот спектакль только для того, чтобы воздействовать на психику Арлингтона? В таком случае, производительность их совместного труда была невелика. Арлингтон ни разу в своём письме не упомянул о том, как был убит Рахман. Похоже, что он даже и не знал всех деталей: «Вечерний Стандарт» опубликовал паспортную фотографию Рахмана и, по настоянию полиции, ограничился лишь несколькими скупыми строчками. «Зверски убитый в Ист-Энде» — так по-моему Арлингтон отозвался о Рахмане. Ни слова о Джеке Потрошителе. Даже в связи с нарочито продемонстрированным ему косметическим подобием патологоанатомического шва…

А если бы Арлингтон газет не читал? Я вот, например, не читаю. Только руки пачкать и расстраиваться. Пропала бы затея.

В этот момент я был приятно отвлечён от скорбных размышлений. Привлекательной наружности девушка в униформе проводницы Евростара вручила мне обеденное меню (выбор всего из двух блюд, но какие красноречивые описания десерта, сыра и вин!) и поинтересовалась, что я буду пить. Я тут же купился на её чрезвычайно сексуальный акцент. Французским винам я предпочитаю французский акцент. Когда француженка говорит по-английски — это уже пятьдесят процентов того самого «жё не сэ куа», что притягивает меня к противоположному полу. А эта девушка обладала и всеми остальными пятидесятью процентами: миниатюрная шатенка, глаза в пол-лица, огромные ресницы, густые, как стог сена, каштановые волосы. Евростаровский значок на груди констатировал, что чаровницу зовут Южени.

«Минеральная вода. С газом…» — это всё что я смог выжать из себя. Девушка мило улыбнулась, кивнула и грациозно двинулась дальше. Я, как всегда с опозданием, вспомнил, что сносно владею французским и мог бы воспользоваться хитрым, на мой взгляд, приёмом: заговорить с ней, нарочно делая грамматические ошибки, о погоде, о меню, да о чём угодно. Она бы засмеялась и поправила меня. А я бы спросил, не даёт ли она уроки французского одиноким молодым инспекторам Скотланд Ярда. Услышав про Ярд, женщины обычно не могут скрыть любопытства и чисто рефлекторного уважения. Потом, в Ярд ненормальных не берут: значит, не извращенец, не просто так пристаёт, стоит на страже правопорядка и т. д. Инспектор Скотланд Ярда — это почти Джеймс Бонд. Правда, без «Астон Мартина» и без представительских расходов на игру с международными злодеями в Монте Карло.

Так я познакомился со своей бывшей женой. Тогда всё началось не с французского, а с пения: я был на вечеринке-караоке у общих друзей, где она спела потрясающим меццо-сопрано что-то очень красивое, а я нарочно проквакал и проскрипел какие-то гнусно-популярные куплеты… «Юная леди, не научите ли вы одинокого инспектора Скотланд Ярда петь столь же обворожительно…» Действенный приём был когда-то…

Впрочем, у Южени наверное есть друг. Или жених. А может и муж. Какой-нибудь машинист Евростара. Или помощник машиниста. Стоит ли пытаться и в который раз терпеть поражение?

В качестве логического продолжения этой скорбной мысли я перешёл к следующей стадии самоглодания. В который раз за этот день я задался вопросом: почему же Смед решил повесить это дело на меня. Французский язык? По крайней мере два инспектора в Ярде говорили по-французски лучше меня. Диплом по истории средних веков? Вряд ли он мог пригодиться в деле, связанном с зашифрованной рукописью и событиями двадцатилетней давности. По всей видимости Смед просто перепугался, что с таким громким делом, как появление Джека Потрошителя за номером два, рассчитывать на полную отдачу можно только от социальных неудачников и зануд печального образа типа меня. Разведённый… Да чего уж там — брошенный женой… Без каких-либо увлечений и хобби. Друзей — по пальцами пересчитать. На одной руке….

Колин Дорф, леди и джентльмены! Каждый вечер на арене, точнее — в оффисе. Несмертельный номер! Всего вечность в вашем городе! Не спешите заказывать билеты… Вы никуда не опоздаете…

Южени принесла мне бутылочку Перрье и удалилась разносить напитки другим малочисленным пассажирам. Я проводил её восхищённым взглядом. Она так покачивала бёдрами, что я выпил сразу целый стакан. Газ ударил в нос. Мне стало совсем тускло. Хмурый коллега Южени — низкорослый рыжий француз — толкал перед собой дымящуюся тележку и раздавал обед. Я выбрал салат и курицу. Блокнот перекочевал обратно в портфель. Вместо него я извлёк книжку про Джека Потрошителя, открыл её на первой главе, пропуская предисловие и благодарности автора, и стал читать: в левой руке — книжка, в правой — вилка.

Автор начал книгу с анализа первых двух убийств, совершенных в Уайтчапеле в 1888 году, которые часто приписывали Джеку Потрошителю. По его мнению эти преступления не имели к Потрошителю никакого отношения. Первое убийство — Эммы Смит в начале апреля 1888 года — было совершено группой бандитов, о чём сама Эмма, добравшаяся, несмотря на тяжёлые раны, до того же самого Ройял Лондон Хоспитал в Уайтчапеле, рассказала дежурному врачу.

Вторая жертва — Марта Табрам, найденная 6 августа 1888 года неподалёку от Коммерческой Дороги, — была заколота чем-то вроде штыка или тонкого кинжала, причём смертельный удар был нанесён в область сердца. Это был совершенно другой модус операнди. Джек Потрошитель сначала душил своих жертв («неизвестным способом»), после чего всегда перерезал им горло. Даже если не успевал перейти к другим хирургическим процедурам. Очень важный момент: ни Эмма Смит, ни Марта Табрам не были проститутками. По крайней мере, Эмма Смит. Табрам была замечена в «безнравственном поведении», но не выходила на ночной промысел регулярно. Джек Потрошитель, как выяснилось позже, специализировался только на проститутках, которые постоянно работали на улицах Уайтчапела и которых можно было вычислить и выследить. Конечно, криминалистике известны случаи изменения в модусе операнди сериальных убийц. Но, как правило, такие изменения происходят на протяжении достаточно длительного периода времени. Дольше, чем всего один месяц: с 6 августа по начало сентября. Более того, характер наносимых жертвам повреждений обычно прогрессирует от простого к сложному, от жестокого — к садистскому. Джек Потрошитель сразу же отработал все свои ключевые приёмы на самой первой жертве.

Первой жертвой была Полли Николс, найденная ранним утром 31 августа 1888 года на улице Бакс Роу, в двух шагах от Уайтчапел Хай Стрит — главной улицы района. Николс, 43 лет от роду, с 1880 года была разведена с мужем, от которого имела пятерых детей. По всей видимости, причиной развода был алкоголизм Полли. Дети жили с отцом. Полли то мыкалась по работным домам, то скиталась по ночлежкам Ист-Энда. Деньги, получаемые от бывшего мужа, Полли неизменно пропивала. Чтобы заработать на ночлег и пропитание — почти еженощно занималась ночным ремеслом.

Тело Николс было обнаружено в Бакс Роу двумя извозчиками, которые впоследствие показали, что руки Полли были ещё теплыми, когда один из них попытался до неё дотронуться. Несмотря на это, извозчики не видели никого, кто выходил бы из переулка им навстречу. Полицейский, патрулировавший смежные улицы с другого конца Бакс Роу, не мог припомнить никаких подозрительных лиц, которые покидали бы переулок в это время. Никто из местных жителей, и даже бодрствовавших сторожей магазинов и складов, находившихся в Бакс Роу, не слышал ни звука.

Я доковырял салат. Курица требовала задействовать ещё и нож, отчего мне пришлось отложить книгу в сторону и подключить к процессу приёма пищи левую руку. Курица была очень недурственная: лёгкий соус карри, рис пилау. Я, конечно, готовлю лучше, но для транспортной кулинарии — весьма неплохо.

Поезд въехал в туннель под Английским Проливом. Через двадцать пять минут мы окажемся во Франции, а оттуда, по скоростным рельсам, — всего час до Парижа. Мы погрохотали по туннелю не более пяти минут, как автоматические двери в тамбур распахнулись и в наш полупустой вагон ввалился высокий, полный мужчина с круглым, багровым лицом. Мужчине было жарко и он свирепо обмахивался толстым глянцевым журналом. Внешности он был довольно отталкивающей: вислые щёки, двойной подбородок, нос картошкой, маленькие глазки и толстые, влажные губы. Я безо всякой целенаправленной мысли, из чисто праздного любопытства, задержал взгляд на его потном лице, пока он колыхал по вагону своё тело втиснутое в дорогой тёмно-серый костюм. Толстяк заметил это и неодобрительно воззрился на меня. Я отвёл глаза и сосредоточился на курице.

Тщетно. Толстяк, по всей видимости, ощущал себя не меньшей жертвой социальной дезинтеграции западного общества, чем я, и искал объект приложения своих эмоций. Наверное поэтому он бухнулся на сиденье напротив меня, ослабил узел галстука на вздувшейся шее и стал пристально меня рассматривать.

Я тщательно прожевал очередной кусок курицы, положил нож и вилку на пластиковую тарелку и, глядя толстяку прямо в его желтоватые глаза, поинтересовался:

— Чем я могу вам помочь?

Толстяк не смутился.

— Разрешите мне переадресовать ваш вопрос, — ответил он, с каким-то въедливым интересом косясь на обложку лежащего в стороне «Джека Потрошителя». — Скажем так: чем я, — он нажал на это «я», — чем Я могу вам помочь?

— Выигрышные номера субботнего розыгрыша лотереи не помешают, — предложил я. — Я слышал, джекпот — семь миллионов фунтов.

Толстяк неожиданно погрустнел. В его взгляде читался укор.

— Господин Дорф, зачем вам столько денег? Что вы будете делать со своей жизнью, выиграв такую сумму?

Я остолбенело воззрился на него:

— Мы с вами знакомы? Где-то встречались раньше?

Толстяк усмехнулся и обмахнул себя пару раз журналом.

— В другой жизни… В другое время…

— И с тех пор вы ищете меня по поездам, чтобы предложить вспомоществование. Причём нематериальное, как я понимаю, господин…?

— …Ди. Господин Ди. — представился толстяк и протянул потную ладонь. Которую я демонстративно проигнорировал. Толстяк пожал плечами и убрал руку под стол. — У нас мало времени, господин Дорф. Не более пятнадцать минут. Пока мы в туннеле — они не могут почувствовать меня. А значит не смогут найти. Не найдут меня — не доберутся до вас…

— Кто это «они»? И почему я должен разделять вашу озабоченность этой темой?

— Вы совершенно правы. Пока что — это моя проблема. Давайте сконцентрируемся на вашей.

— Какую из моих проблем вы подразумеваете? Вам придётся выбирать, господин Ди, иначе пятнадцати минут вам не хватит.

— Не волнуйтесь, господин Дорф. За вас уже сделан выбор. Ситуация несколько осложняется тем, что вы понятия не имеете, во что ввязались. Причём не по своей воле… Что вас частично оправдывает. Но, как вам известно, незнание правил игры не освобождает от ответственности за проигрыш.

— И эти правила вы мне сейчас объясните?

Толстяк хмыкнул. То ли саркастически, то ли с лёгкой грустью. Я не мог понять.

— К сожалению, я не имею на это полномочий. Десять минут, Дорф. Вы теряете время…

— Отчего-то я ощущаю в вашем тоне угрозу… И это в отношении официального лица на службе Её Величества! Находящегося при исполнении обязанностей! Что если я вас сейчас арестую? Я как раз имею полномочия, в отличие от вас. На двадцать четыре часа. До выяснения обстоятельств… — я несколько разволновался. Мой голос приобрёл металлические нотки. Малочисленный люд в вагоне стал посматривать в нашу сторону.

— Обстоятельств чего, позвольте поинтересоваться? — толстяк наклонился ко мне и понизил тон. — Собственной некомпетентности в вопросах, которые стоят на повестке дня последние эдак несколько тысяч лет? Собственной беспомощности перед лицом надвигающейся опасности, причин и источника которой вы не в состоянии определить? Кстати, каким образом вы меня арестуете? Пригрозите мне вашей страшной книжкой или портфелем? У вас нет с собой ни оружия, ни наручников. Вы кошку на улице не сможете арестовать, дорогой мой. К тому же через восемь минут мы с вами будем во Франции, где вы не имеете никаких официальных полномочий. Восемь минут, господин Дорф…

Толстяк был прав. У меня напрочь отсутствовали средства физического убеждения. С одними только моральными средствами типа удостоверения Скотланд Ярда я бы не справился с этим ожиревшим великаном и на территории Соединённого Королевства.

— Хорошо, господин Ди, — кивнул я. — Я уделю вам восемь минут моего драгоценного внимания. Я вас внимательно слушаю.

— Я очень рад, господин Дорф. Заметьте, я ведь ничего не требую от вас. Я искренне хочу помочь. Не делайте такую физиономию. Морщины останутся. Поймите, ещё не пришло то время, когда вам придётся выбирать между основными сторонами в этой милой заварушке. Я уже не говорю о второстепенных персонажах. А пока это время не настало, я хочу дать вам пару советов. Прежде всего, не доверяйте никому.

— Включая вас?

— Какой вы быстрый. Да, включая меня. Выедем из туннеля через семь минут и можете перестать мне доверять… Второе, подвергайте всё сомнению. Третье, избегайте в одиночку посещать незнакомые для вас закрытые помещения: дома, автомобили, лифты, подвалы. Особенно подвалы.

— Туннели?

— Туннели в том числе. Если рядом с вами нет меня.

— Господин Ди, если я никогда больше не столкнусь с вами в туннеле или где-либо ещё, то и это будет слишком скоро для меня.

— В четвёртых, — продолжал толстяк, игнорируя моё хамство, — во всех окружающих подозревайте врагов. Это не должно быть так уж сложно. Вам повезло в этом отношении. Вы сирота, вы разведены, у вас нет близких, которые могут вас предать. Вас сделали таким. Вам создали все условия. Но даже крупица доверия, даже миллиграмм жалости могут оказаться смертельными для вас.

У меня похолодело внутри. Адреналин пинтами впрыскивался в кровь.

— Что вы имеете в виду? Какие условия? Кто меня сделал и чем? Что вообще происходит? К чему все эти многозначительные советы? Они что, относятся к делам, над которыми я работаю?

Ди покачал головой.

— Только к одному делу. По поводу которого вы едете в Париж. Сомневаюсь, что у теперь у вас будут другие дела. Даже если вы выживете. А выживание станет вашим основным занятием в самое ближайшее время. Поверьте, я хотел бы рассказать вам всё. Или хотя бы то, что касается непосредственно вас. Очень хотел бы. Например, для того, чтобы согнать с вас эту дилетантскую самоуверенность. Но не могу. Мне не позволено. Вместо этого — сойдёмся на компромиссе. Я проведу некоторую иносказательную параллель. Знаете ли вы о том, что наши глаза видят гораздо больше, чем мы осознаём? Свет, отражённый окружающими нас предметами, поступает в зрачок и передаётся в зрительный нерв. Зрительный нерв кодирует полученную информацию и направляет её в мозг. А мозг уже выбирает, какие из зрительных сигналов преобразовать в психически воспринимаемую действительность, а какие трусливо проигнорировать. Вы понимаете, о чём я говорю?

— Не совсем. Постарайтесь объяснить более предметно. И касательно выживания, пожалуйста, поподробнее.

— Более предметно? Это уже сложнее. Ну что ж… Попытаюсь. Предположим, что вы всю жизнь прожили на первом этаже и даже не подозревали о существовании соседей, обитавших под вами в подвале. А им до вас тоже не было никакого дела. В один прекрасный день эти соседи вдруг вспоминают про вас и хотят навестить. И вот они суетятся, копошатся, толкутся внизу и, наконец, начинают стучать в дверь. И вы, хоть и не подозреваете об их существовании, хоть и не желаете прервать свою размеренную и комфортабельную жизнь, вы всё же встаёте и покорно идёте на стук. Потому что ваш час пробил. Настало время вставать на весы. И вы уже не можете не открыть дверь… — Ди замолчал и развёл руками. — Вот и всё, что я могу вам сказать. До свидания, Дорф. Удачи. В следующий раз, когда мы встретимся, она может вам понадобиться… — с этими словами он встал и аккуратно положил свой журнал на книжку про Джека Потрошителя. — Последний совет: спрячьте-ка пока эту книгу. Не надо демонстрировать обложку всему вагону. Иначе все мои сегодняшние труды пойдут насмарку.

Ди повернулся и, не оглядываясь, пошёл к дверям тамбура. Я почему-то не мог ни пошевелиться, ни бросить ему вслед что-нибудь привычно наглое. У самого выхода из вагона Ди поднял руку и посмотрел на часы. Часы запищали. В этот же момент, как и предсказал его миниатюрный будильник, поезд вырвался из туннеля и с устрашающей скоростью помчался в направлении Лилля по французской сельской местности.

За господином Ди захлопнулись автоматические двери. Я так и не понял, чем он мне угрожал, а главное почему, но что-то в его заключительной тираде совпало, почти музыкально срезонировало, с непонятным, неосознанным ощущением, прятавшимся где-то в глубине моего сознания. Как забытый сон, от которого осталось только настроение, только щемящее чувство потери, только пугающая недосказанность… Как юркая серебряная рыбка, которая, сверкнув хвостом на поверхности, уходит в чёрную бездну, так и эта неясная тень, избегающая взгляда и прикосновения, показалась, померещилась на мгновение и снова нырнула в бесконечную пропасть благодарного беспамятства. Остались лишь круги по воде да холодная пустота, в которой одиноко и гулко раздавался стук. То ли стук сердца, то ли стук в дверь. Кто знает, явились ли это взыскать по счетам заждавшиеся соседи…

Я машинально достал ложку и стал есть мусс, не ощущая вкуса. Пожалуй стоит сейчас же позвонить Маршану. Пусть пришлёт подкрепление на Гар дю Норд. Следует задержать этого Ди и хорошенько потрясти. Там увидим, сумасшедший ли он или что-то всё-таки знает…

Сзади меня прозвучал щелчок сжатого воздуха: открылись двери в тамбур. Мимо меня медленно прошла красавица Южени, внимательно изучая лица читающих, дремлющих или поглощающих десерт пассажиров. Когда она поравнялась со мной, я решил попытать счастья. Позвоню Маршану через полминуты, куда этот Ди денется со скоростного поезда…

— Южени, — ласково улыбнулся я француженке.

— Да, сэр? — девушка внимательно осмотрела и меня, особый интерес уделив журналу. Я бросил короткий взгляд на обложку. «Дом и сад». Отлично. Ещё подумает, что я не той ориентации. Спасибо, господин Ди. Очень вовремя…

— Не мог бы я вас побеспокоить по поводу чашечки кофе? — я выдал своё самое худшее французское произношение и специально сделал две грамматические ошибки.

— Мой коллега скоро будет предлагать чай и кофе, — отсутствующим тоном ответила Южени. На чистейшем английском и без тени акцента. Также отстранённо она перевела пытливый взгляд на джентльмена, мирно спящего через пару рядов от меня, и двинулась в его направлении.

Это окончательно выбило меня из седла. Это что? Новая политика Евростара? Требовать от своих проводниц фальшивый французский акцент? Мир положительно сошёл с ума…

Южени перешла в другой вагон. Видимо продолжать поиск кого-то или чего-то. Поезд стал притормаживать. «Лилль», — подумал я. «Как же это я забыл про Лилль…». Больше в моей голове не было ни одной мысли. Очень захотелось выпить. «Отъедем от Лилля, и я пойду в бар» — решил я и выглянул в окно. Человек пятнадцать делового вида сошли с поезда и резво проследовали к выходу с международной платформы. Перрон вернулся к своему первоначальному пустынному состоянию.

Я уже собрался подняться и отправиться в вагон-бар, как вдруг одинокая миниатюрная фигура заметалась по перрону. Южени всё ещё искала кого-то. Теперь уже за пределами поезда. Обходчик в жёлтом люминисцентном жилете прошёл мимо, не обратив на неё внимания. Южени заломила руки и в отчаянии замерла на месте.

В поле моего зрения медленно материализовалась ещё одна фигура: массивная туша господина Ди возникла на перроне прямо напротив моего окна. Ди остановился метрах в пятнадцати от Южени, нервно вертевшей головой по сторонам. Откуда-то донёсся слабый свисток станционного смотрителя.

Ди широко распахнул руки, как будто хотел обнять девушку, и что-то медленно произнёс, нарочито артикулируя звуки толстыми губами. У меня возникло ощущение, что я наблюдаю сцену из немого кино. Я не слышал ни звука, но каждое движение замедлилось, каждый жест приобрел преувеличенную чёткость. Как будто всё происходящее на призрачном перроне разыгрывалось для меня одного…

Южени повернулась к Ди и сделала несколько робких шагов. Я мог поклясться, что в глазах её стояли слёзы. Крупные, как горошины. Ди протянул к ней руки, не переставая что-то говорить, и она покорно упала в его объятия. «Экая сволочь!» — подумал я почему-то. — «Не мог до Парижа доехать. Ищи его теперь».

В это момент Ди слегка повернул голову, увидел меня и самодовольно осклабился. Левой рукой он продолжал обнимать Южени, которая спрятала лицо в его обширной груди. Правой рукой Ди полез во внутренний карман пиджака. Я ожидал увидеть платок, но вместо этого Ди извлёк из глубин костюма пистолет.

Я вскочил и больно ударился животом о край стола. Ди приставил ствол пистолета к левому боку Южени. Поезд заскрежетал и начал мучительно медленно покидать станцию. Я расплющил лицо о стекло. Ди и Южени уплывали в сторону. Я изогнулся, пытаясь увеличить угол зрения.

Южени вдруг резко дёрнулась всем телом. Затем ещё раз. На её синей униформе возникло тёмное пятно. Пятно стало стремительно увеличиваться. Тело Южени обмякло. Колени подогнулись. Ди отшвырнул девушку в сторону, профессионально ловко внедрил пистолет куда-то во внутреннюю область пиджака и быстро зашагал вдоль ускоряющегося поезда к выходу со станции. Я замолотил кулаками по окну и дико завопил: «Стой! Стой! Остановите поезд!»

Ди обернулся на стук и шутливым, небрежным жестом отдал мне честь.

Через секунду поезд выехал за пределы станции. Оставив позади сломанную куклу с густыми каштановыми волосами. Неподвижно, нелепо застывшую на холодном асфальте перрона.

В шесть часов десять минут утра 8 сентября 1888 года, инспектор Джозеф Чандлер (подразделение Н Oтдела Криминальных Расследований Городской Полиции) патрулировал отведённый ему отрезок Уайтчапела между рынком Спиталфилдс и улицей Брик Лэйн. В связи с нашумевшим неделю назад жестоким убийством Полли Николс в Бакс Роу, Главный Комиссар Полиции сэр Чарльз Уоррен усилил полицейские наряды по всему Ист-Энду. Вместе с рядовыми констеблями на дежурство был поставлен старший персонал, включая инспектора Чандлера. Круглосуточное бдение поддерживалось прежде всего с превентивной целью. Не упуская из виду выявление подозрительных лиц. Ибо никаких версий, свидетелей и тем более подозреваемых у полиции не было.

Только всезнающие газетчики смело теоретизировали на эту тему. Среди истерических воплей по поводу «получеловека-полузверя» и рассуждений о падении нравов, одна версия получила широкое распространение: кошмар в Уайтчапеле был делом рук еврейского сапожника-надомника Пайзера.

Пайзер, недавний эмигрант из Восточной Европы, был более известен под кличкой Кожаный Передник. По одной простой причине: никто никогда не видел его без неизменного кожаного рабочего фартука, изношенного до неопределённого цвета и глубоких трещин. Пайзер был немного не в себе. Он был известен целой коллекцией странностей, но особо прославился патологической ненавистью к проституткам. Иногда, впадая в «состояние», как он называл свои приступы шизофрении, Пайзер бросался на несчастных женщин и лупил их всеми попадавшимися под руку предметами. Удивительно, но от Кожаного Передника можно было откупиться деньгами. В связи с чем некоторые считали сумасшествие Пайзера притворно-устрашающим и утверждали, что сапожник промышляет обыкновенным рэкетом. Как только грязноватый палец прессы указующе вытянулся в направлении Пайзера, незадачливый рэкетир ушёл на дно и больше не появлялся на публике. В своём закутке, арендованном под жильё и мастерскую, безумный сапожник обозначаться перестал. Полиции было ясно, что Пайзера укрывают члены Уайтчапельской еврейской общины, но при отсутствии каких-либо улик или свидетельств, поголовные и поквартирные проверки могли привести только к ненужному разжиганию страстей. Сэр Чарльз Уоррен, панически боялся любых проявлений антисемитизма и национализма.

Суббота 8 cентября была рыночным днём. Поэтому на улицах Ист-Энда сутолока воцарилась ещё засветло: торговцы, лоточники, ремесленники, поставщики, извозчики — неорганизованными группами подтягивались к Спиталфилдскому рынку. В нараставшей сутолоке инспектор Чандлер николько не удивился, увидев двоих мужчин, бегущих по Ханбюри стрит ему навстречу. им Бёрбанк, красильщик, и Джеймс Грин, работник мастерской упаковочных материалов, привлекли его внимание только тогда, когда оба затормозили перед ним с воплями «Убийство! Преступление! Ещё одна женщина!»

Из этого «ещё» Чандлер заключил, что таинственный Уайтчапельский садист сработал снова. Причём в его районе и перед самым окончанием дежурства… Инспектор послал Бёрбанка за проживавшим поблизости доктором, а сам, не скрывая досады, двинулся вместе с Грином по адресу его работы — Ханбюри стрит, дом 29. По дороге Грин сбивчиво рассказал, как пять минут назад, проживающий в этом доме извозчик Джон Дэйвис обнаружил на заднем дворе дома мёртвую женщину, изуродованную самым страшным образом. Дэйвис побежал в ближайший участок, а Грин и Бёрбанк бросились на поиски дежурных констеблей.

Дом 29 был трехэтажным строением: на первом этаже помещались разделочная еды для домашних животных, принадлежавший миссис Хардиман, а также «Мастерская Миссис Ричардсон. Грубые ящики для упаковки». Миссис Хардиман и миссис Ричардсон, включая их семьи, занимали также жилую часть первого этажа. Остальные комнаты в доме арендовали ещё шесть семей. В общей сложности в доме проживало 17 человек.

Боковая дверь здания вела к лестнице на верхние этажи и в узкий коридор, отделённый от магазинчиков и жилых помещений глухой стеной. Коридор выводил на задний дворик, отгороженный от других внутренних двориков шестифутовым деревянным забором. Рядом с забором, который делили между собой дом номер 29 и дом номер 27, в неестественной позе — подогнув ноги и широко разведя обнажённые колени — лежала женщина. Левая её рука покоилась на груди, правая была вытянута вдоль туловища. Как и в случае с Полли Николс, юбки убитой были высоко задраны. Но только намного выше. Так, что были видны окровавленные бёдра и живот. Точнее, кровавая дыра вместо живота. В отличие от предыдущей эскапады, преступник на этот раз пошёл гораздо дальше. Живот женщины был не просто вскрыт: огромный пласт кожи и тканей был аккуратно выкроен из верхней его части. Убийца аккуратно разместил кровавую массу над правым плечом жертвы вместе с перепутанными узлами кишечника, желудком и ещё чем-то страшным, утопающим в щедрой, густеющей луже крови. Аналогичного размера пласт тела был удалён из нижней части живота: разрез тщательно огибал гениталии с двух сторон. Удалённой части брюшной полоста поблизости не было.

Джон Дэйвис привёл полицейских в 6 часов 30 минут. Полицейские прибыли не одни: с ними появился Джордж Багстер Филипс, хирург и консультант полиции. Это был добрейший и уважаемый всем Ист-Эндом человек, который выглядел старомодно и чудаковато даже в викторианские времена. Филипс, в свои пятьдесят с лишним, был одним из немногих врачей, имеющих опыт в криминальной медицине. Двадцать три года опыта, если точнее. Поэтому для любого лондонского коронера его мнение в вопросах патологоанатомии было решающим.

Доктор Филипс протиснулся сквозь толпу местных жителей и случайных прохожих, распихивая набившихся в коридоре зевак пузатым докторским чемоданчиком. Дальше ступенек, ведущих на задний двор, народ не совался: Чандлер запретил кому-либо кроме ожидавшегося патологоанатома доступ к месту преступления и поставил двух новоприбывших полицейский преграждать дорогу наиболее любопытным. Никто правда и не пытался: большинству хватало одного взгляда на располосованное тело женщины, чтобы малодушно ретироваться наружу и присоединиться к ажиотажу, бушевавшему на Ханбюри стрит. На их место тут же протискивалась новая группа зевак, которых незамедлительно обеспечивала растущая на улице толпа.

— Ну, что тут у нас, друг мой? — поинтересовался Филипс, спускаясь из коридора во двор. Уровень земли во дворе был ниже на три ступеньки.

— Номер два, — хмуро ответил сидевший на корточках Чандлер, пристально разглядывая что-то рядом с трупом. — Доброе утро, доктор. Или следует сказать: гнусное утро? Уж простите за откровенность.

— Приветствую вас, инспектор Чандлер. Давненько не виделись. А я, знаете ли, не успел плотно позавтракать, — пожаловался доктор Филипс. — Сдаётся мне, что аппетит я тут с вами не нагуляю.

— Я такого ещё не видел, — невпопад ответил Чандлер. — Мясник. Просто мясник… Разве может человек в здравом рассудке учинить такое с другим человеком. А как вам вот эта демонстрация аксессуаров?

Филипс присел рядом. Чандлер указывал на лоскут грубого муслина и две миниатюрные расчёски, аккуратно разложенные у ног убитой. Расчёски были помещены на раскрытом картонном футляре с идеальной параллельностью друг к другу.

— Видимо, это всё, что у неё было при себе, — прокомментировал Чандлер.

— Педантичный субъект, — заключил Филипс. — А это что? Какие-то таблетки? — он указал Чандлеру на две пилюли, покоящиеся возле головы убитой на столь же аккуратно развёрнутом клочке бумаги. Доктор извлёк из чемоданчика пинцет и бумажный пакетик. Таблетки перекочевали в пакетик. Прихватив пинцетом бумажный обрывок, Филипс рассмотрел его во всех сторон и сунул под нос Чандлеру.

— Это кусок конверта. Конверта Сассекского Полка. Видите вот тут синий военный штамп? Жаль, нет целиком адреса. Только буква «М»… А чуть пониже, буквы «СП». Должно быть, Спиталфилдс… — Филипс опустил клочок в тот же пакетик, что и таблетки, и передал его Чандлеру. — Что ж, давайте посмотрим, что он тут натворил…

Филипс встал на четвереньки и, чуть ли не задевая носом изуродованное тело женщины, стал медленно осматривать его дюйм за дюймом. Чандлер спрятал бумажный пакетик в карман плаща. Из того же кармана он достал записную книжку и карандаш и приготовился записывать.

— Убитой на вид сорок пять — пятьдесят лет. Лицо распухшее. Красное. Язык выдаётся между зубов. Безо всякого сомнения — задушена! — констатировал Филипс. — Наблюдаемые вами обширные разрезы брюшной полости нанесены уже после остановки сердца. Иначе, от потери крови, ткани лица и рук были бы бледно-белого цвета.

Чандлер ожесточённо строчил в блокноте. Филипс продолжал ползать на коленях вокруг трупа.

— Трудно определить следы удушения на горле. Слишком значительные разрезы. Есть что-то вроде синяка ниже правого уха. Но это скорее оттого, что преступник крепко держал её в этом месте, когда резал горло. Горло перерезано двумя глубокими разрезами слева направо. Края ран рваные. Глубина разреза, похоже, до шейных позвонков…

— Он что, попытался отрезать ей голову?

— Возможно, инспектор. Хотя если бы он хотел отрезать ей голову, то сделал бы это без затруднений. Поверьте мне, этот негодяй умеет профессионально препарировать…

— Вы считаете, что вы имеем дело с врачом?

— Может и не с врачом, но с человеком явно знающим как резать и где резать, — кивнул Филипс, не отрывая глаз от трупа. — Вот взгляните-ка сюда. — он указал пинцетом на зияющую пропасть в брюшной полости. — Чтобы так обойти гениталии и удалить те органы, которые он удалил, хорошую практику надо пройти… Обратите внимания на края раны — ровные, гладкие. В отличие от ран на горле. Никаких задержек, рывков, изменений в направлении… Всё одним движением… Ни одного лишнего разреза… У меня бы так не получилось…

— Сколько времени он на всё это потратил, как вы думаете?

— Сложно сказать… Даже если уже было светло… И тогда — не меньше пятнадцати минут… Но мы имеем дело с профессионалом. Может быть, десять минут… делая скидку на мастерство… Могу только развести руками. Надо же так ловко обойти и ректум, и гениталии, чтобы не задеть сервикс… Да, друг мой… Такого я ещё не видел. Ни в криминальной, ни в обычной практике…

— Вы сказали, что он удалил какие-то органы? Вы имеете в виду кишки и прочее… Вот этот ужас, что у неё рядом с плечом?

Филипс задумчиво дирижировал пинцетом в воздухе: плавные, почти нежные, движения в дюйме от тела повторяли направления разрезов.

— Доктор?

Филипс очнулся.

— А? Да-да, инспектор. Извиняюсь… Нет, я говорю об «утери» и мочевом пузыре. Удалены ювелирным образом. И так как мы их поблизости не наблюдаем, остаётся предположить, что преступник забрал их с собой.

— Что, простите, он забрал? — Чандлер ожесточённо строчил в блокноте. — Мочевой пузырь и что ещё?

— Утерус, инспектор. Матку, используя язык толпы.

Чандлер перестал писать.

— Это ещё зачем?

— Наверное, затем же, зачем и мочевой пузырь. Я не побоюсь заключить, что вся эта операция была затеяна именно с целью извлечения внутренних органов… Слишком тщательно они вырезаны… Правда, преступник забрал с собой ещё примерно с пол-фунта плоти. Видите, нижняя часть живота отсутствует?

— Тогда за ним должен был тянуться кровавый след отсюда и до… — Чандлер неопределённо помахал ладонью в сторону улицы. — Куда бы он ни пошёл…

— Здесь я ничего подобного я не вижу, — Филипс оглянулся вокруг. Чандлер поднялся, подошёл к ступенькам, ведущим в коридор, и внимательно осмотрел сами ступеньки и землю вокруг. Не обнаружив ничего, Чандлер поднялся по ступенькам и сделал пару шагов вглубь коридора. Полицейские засуетились, оттискивая народ. Толпа, нависавшая над ступеньками, уважительно подала назад. Чандлер осмотрел пару квадратных футов деревянного пола.

— Ничего? — спросил Филипс. Чандлер помотал головой. — Значит, он упаковал удалённые органы и ткани в какой-нибудь материал или контейнер. Например, в стеклянную банку.

— А банку — в сумку или портфель? Не понёс же он свёрток с этими экспонатами на обозрение всему Ист-Энду? Тем более, если из них кровь лилась.

— А вот это вряд ли, друг мой… Сочилась — да. Лилась — исключено. — Филипс нарисовал пинцетом окружность в воздухе в области живота убитой. — Видите, как мало крови в районе разрезов? По сравнению с тем, сколько крови впиталось в воротник и верхнюю часть платья? Как я уже сказал, преступник вскрывал брюшную полость после остановки сердца. Второго мнения быть не может. Но, что интересно, вот там… — Филипс указал пинцетом на забор над головой женщины. — Значительное количество крови.

Чандлер вернулся к телу и всмотрелся в доски забора. Многочисленные тёмные брызги и кляксы покрывали грубое дерево примерно в футе от земли.

— Значит, он сначала задушил её, но сердце ещё полностью не остановилось. Он, должно быть, посадил её на землю и тогда перерезал ей горло… Пятна крови на заборе расположены слишком низко. — Чандлер отмерил ладонью расстояние до земли — Точно! Она либо начала падать, либо он усадил её на землю… Скорее последнее…

Филипс утвердительно кивнул.

— После этого он уложил её на землю и приступил к… — Чандлер запнулся.

— Примерно так… Мне кажется, он схватил бедную женщину сзади. Согласитесь: иначе бы его залило кровью из каротидной артерии. Резал правой рукой, так как разрез на горле нанесён слева направо. И преступник, и женщина стояли почти вплотную к забору. Отсюда характерные брызги…

— Затем преступник спрятал удалённые органы в какой-нибудь контейнер и ушёл… — пробормотал Чандлер. — Вопрос в том, насколько далеко… Прежде всего нам следует обыскать каждую комнату в этом доме.

— Я всецело с вами согласен, мой дорогой друг… — сказал Филипс, продолжая внимательно разглядывать тело. — Нельзя исключить, что у преступника были окровавлены руки, рукава… А бродить в этих местах в таком виде по утрам…. Да ещё и в рыночный день… Неосмотрительно. По меньшей мере, неосмотрительно… Я не исключаю того, что убийца где-то совсем поблизости…

Филипс дотронулся до колен женщины, затем до бедёр и подреберной части туловища.

— Судя по температуре тела, смерть наступила не более двух часов назад… То есть, — он достал из кармана пиджака часы. — Около пяти часов утра.

Из коридора кто-то громко кашлянул.

— Сэр… Извинения прошу… Сэр? — средних лет высокий мужчина мялся на ступеньках, поглядывая то на Филипса, то на Чандлера. — Джон Ричардсон меня зовут. Миссис Ричардсон, которая «Упаковочные материалы» — это моя мать. Я тут был, во дворике… Приходил проверять подвал… А то бывало замок собьют и украдут инструмент… И материалы разные… Вот тут как раз я присел — на ступеньках. Подвал проверил и присел. У меня ботинок натирал, надо было чуть подрезать там внутри подошвы. Время было где-то без четверти пять. Как раз часы пробили…. Так вот, никакого трупа тут не было. Темно было, конечно, но я бы всё равно увидел. Я лицом сюда вот сел. К забору. И сидел пару минут.

— Мистер Ричардсон, — Чандлер записал что-то в блокнот. — Мне нужно будет, чтобы вы прошли со мной в отделение полиции и дали официальные показания.

— Никаких проблем, сэр. Если такое дело, я всё как надо покажу!

— А я вышел во двор в шесть. Я тут живу, в мансарде. С женой и детьми нашими. — вмешался в разговор стоявший рядом жилец дома Дэйвис. — Тут-то я её и увидел, джентльмены. Вот десяти минут не прошло, как часы били шесть. Миссис мне как раз чаю сделала. Я чай выпил и вышел. Да… Только я сейчас пойти не могу в полицию. Мне в конюшни давно пора. Я извозом занимаюсь.

— Дайте мне своё имя и адрес, — Чандлер на время оставил Филипса и поднялся в коридор. — Мои коллеги вас навестят вечером.

Филипс дотронулся до лица убитой.

— В таком случае, убийство произошло между пятью и шестью часами утра… Не больше полутора часов назад. Нет, скорее — не больше часа. Ригор мортис ещё не начался.

— Уже было светло… — задумчиво произнёс Чандлер. — Сегодня рассвело где-то в четверть шестого. Я заметил время. Спиталфилдс открылся в пять. На улице уже был народ. В этом доме живёт семей пять-шесть. Многие ещё спят с открытыми окнами. И никто ничего не слышал и не видел?

Филипс приподнял правую руку убитой, чтобы разглядеть пальцы.

— Никаких следов борьбы… При сопротивлении жертва, которую душат, часто царапает ногтями нападающего… Под ногтями остаются частицы кожи или материи. — Тоже самое он проделал с левой рукой женщины. — Ага! Ещё сентиментальные сувениры. Смотрите, инспектор!

Чандлер вернулся к доктору и присел.

— Видите, следы от колец на среднем пальце? И на внутренней части фаланги небольшая ссадина? Свежая… Наш коллекционер не только анатомические сувениры собирает. Колечки его тоже интересуют.

— Сомневаюсь, что это были ценные кольца. Серебряные, в лучшем случае, — предположил Чандлер. — Скорее — бронзовые.

— Именно, друг мой, именно! Важность данных аксессуаров не в их рыночной цене! Отнюдь. Для нашего сумасшедшего преступника — это мементо. Трофей, я бы сказал…

— Вы считаете, что преступник — сумасшедший?

— Мне хочется так считать. Тот день, когда нормальные люди начнут вытворять такое, будем днём крушения Британской Империи… А значит и цивилизации. В том виде, в каком мы её знаем. — Филипс встал и отряхнул руки о плащ. — Только не арестовывайте меня за подрывные речи немедленно. Хотя бы дождитесь обеда.

— Доктор! Уж не заделались ли вы социалистом?

Филипс покачал головой.

— Я достаточно хорошо воспитан. К тому же, я слишком многое видел в своей жизни, чтобы пасть так низко. Я оставляю социализм и тело несчастной женщины на ваше попечение, инспектор. Для предварительного осмотра этого достаточно. Буду вам чрезвычайно признателен, если вы организуете перевоз тела в местный морг. У меня будет время провести детальный осмотр где-то после обеда. Частично, вскрытие за нас уже сделано…

В этот момент во дворике появился заспанный и несколько помятый детектив-сержант Лич — коллега Чандлера по дивизиону Н.

— Мистер Чандлер! Покорнейше прошу прощения… Пока посыльный прибежал, пока я оделся…

— Оставьте, сержант. Доктор Филипс как раз закончил осмотр. Организуйте-ка лучше транспорт. Надо перевезти тело в морг. И ещё…

— Инспектор! — Филипс забрёл куда-то в дальний угол двора и ожесточённо махал руками оттуда. — Обратите внимание на этот предмет!

Чандлер бросился к нему. Лич затрусил следом. Полицейские на ступеньках напряглись и, вытягивая шеи, пытались разглядеть, что за странную тряпку обнаружил доктор Филипс. Толпа затихла.

В углу двора, в луже воды, образовавшейся рядом с подтекающим водопроводным краном, вделанном в боковую стену соседнего дома, лежал потёртый, потрескавшийся местами кожаный фартук.

Чандлер долго молчал. Наконец он повернулся к Личу и Филипсу и сказал следующее:

— Нам нужен инспектор Абберлин.

Убитую женщину звали Анни Чапман. Последним, кто видел её живой, был Тимоти Донован — помощник управляющего ночлежным домом по адресу 35 Дорсет стрит. Дорсет стрит находилась в пяти минутах ходьбы от дома номер 29: нужно было только миновать рынок Спиталфилдс, пересечь Коммерческую Дорогу рядом с пабом «Десять колоколов» и свернуть на Ханбюри стрит.

Анни наведалась в ночлежку ещё до заката. Денег у неё не было, а в кредит Донован не пустил. «Не сдавайте кровать» — попросила Анни: «Я скоро заработаю денег». Как Анни заработает денег, ни у кого сомнения не вызывало.

Миссис Чапман овдовела два года назад. Жили они с мужем несчастливо: мистер Чапман крепко пил. Первый ребёнок Чапманов — девочка — умерла в младенчестве от менингита. Младший сын Анни был калекой от рождения и жил в благотворительном детском доме. Другая дочь убежала в пятнадцать лет с цирковой труппой во Францию. Оставшись одна в сорок семь лет, Анни пристратилась к спиртному.

Она неплохо вязала крючком и раз в неделю относила свои нехитрые скатёрки, коврики и покрывала для стульев на Стратфордский рынок — милях в четырёх от Уайтчапела. Чем и зарабатывала на жизнь. Если бы не пристрастие к «женеве», как тогда называли джин, и крепкому элю, она смогла бы перебиваться с хлеба на воду. Но, из-за выпивки, именно на хлеб и воду, да ещё и с крышей над головой, ей не хватало, отчего Анни регулярно выходила ночью на улицы Уайтчапела. В её годы и с её внешностью много она заработать не могла — только чтобы заплатить за постель в ночлежном доме

В тот день Амелия Палмер столкнулась с Анни как раз неподалёку от ночлежки. Анни стояла посреди Дорсет стрит, опустив плечи, поёживаясь под мелко моросящим дождиком. Миссис Палмер давно знала Анни: ещё с тех пор, когда был жив её муж. Иногда помогала ей деньгами.

За пару дней до этой, последней встречи, миссис Палмер уже пересекалась с Анни здесь же, на Дорсет стрит. Было ещё светло. Анни выглядела измученной и как-то бесцельно, еле переставляя ноги, брела по улице, подставив лицо прохладному ветру.

— Сил у меня больше не осталось… Мне, наверное, стоит пойти в больницу, — сообщила она Амелии. — Были бы у меня крепкие ботинки, я бы пошла в Кент. Хмель собирать на ферме. Как раз самая пора…

Ранней осенью бедный ист-эндский люд ходил пешком в сельскую местность на уборку хмеля. Фермеры кормили сезонных работников, пускали их ночевать в тёплые сараи и даже немного платили.

— Вы что-нибудь ели сегодня, Анни?

Чапман безучастно передёрнула плечами.

— И чашки чая не выпила за день… Если сестра пришлёт мне ботинки, я пойду хмель собирать… Только вот с силами соберусь…

Сестра Анни жила в Вест-Энде и время от времени подкидывала Анни мелкую денежку или старую одежду.

Миссис Палмер дала Анни пару пенсов и попросила её купить себе еды. Но ни в коем случае не выпивки.

В это вечер, 7 сентября, они увиделись в последний раз. За несколько часов до смерти Анни Чапман. Амелия Палмер поинтересовалась, пойдёт ли Анни в Стратфорд к открытию утреннего рынка.

— Мне совсем плохо, Амелия… Совсем плохо… Я уже ничего не могу делать…

— Анни, может быть вам сейчас же пойти в приют и лечь?

— У меня пока нет денег… А мистер Донован не пускает в кредит…

Миссис Палмер уже полезла в кошелёк, чтобы достать оттуда пару монет, но Анни грустно покачала головой:

— Не давайте мне ничего, Амелия. Нельзя мне вот так сдаваться. Я должна заработать денег.

— Анни, уже скоро вечер. Где же вы заработаете? — миссис Палмер была женщиной доброй и сердобольной, но строгих моральных принципов. Она отказывалась признаться даже себе самой в том, что её старая знакомая опустилась до проституции.

— Я пойду в Воксалл и попрошу денег у сестры, — тихо ответила Анни. Это была её обычная версия. Позволявшая поддерживать видимость приличия. — Мне нельзя сдаваться. Нужно собраться с силами и достать денег. Иначе мне будет негде спать.

На этом они расстались. Уходя, миссис Палмер оглянулась. Анни Чапман такой и запомнилась ей на всю оставшуюся жизнь: одинокой, ссутулившейся, стареющей женщиной с отсутствующим взглядом, с влажным от измороси лицом.

Во второй раз Анни появилась в ночлежке на Дорсет стрит в половине второго ночи. Донован застал её на кухне сидящей рядом с угольной печкой вместе с парой других регулярных постояльцев. Кто-то угостил Анни горячей картошкой. Анни грелась и запивала картошку пинтой разносного пива. Донован спросил, принесла ли она денег, чтобы заплатить за ночлег. Анни призналась, что у неё было пять пенсов, которые ей «дали родственники», но она почти всё уже потратила.

— Как же так, миссис Чапман, — выговорил ей Донован. — На кровать у вас денег нет, а на выпивку всегда находится!

— Не волнутесь, мистер Донован. Я пойду и быстро достану денег. Только подождите немного, не сдавайте мою кровать. Я очень скоро вернусь с деньгами. Обещаю…

Анни встала и вышла из кухни. Донован проводил её до выхода. Анни остановилась на пороге и постояла пару минут, собираясь с силами. Как будто не могла заставить себя выйти туда — в ночное одиночество.

— Я скоро вернусь. С деньгами. Не сдавайте кровать… — сказала она Доновану с вымученной улыбкой. И ушла.

Анни пересекла Дорсет стрит. Улица была пуста и безмолвна. Взвешенная в воздухе влага, перемешанная с угольной пылью и каминной сажей, обволакивала Ист-Энд. Анни свернула в Литтл Патерностер Роу и через Брашфилдс стрит двинулась в строну Спиталфилдской церкви. Часы на церкви пробили два часа.

Коммерческая Дорога была такой же безлюдной. Анни собиралась уже повернуть назад, как вдруг из тумана, глухо постукивая копытами по брусчатке, выплыла пара вороных лошадей. За ними, как будто наскоро набросанный кистью невидимого художника, обрёл материальные черты угловатый, изломанный силуэт возничего. Анни показалось, что в темноте глаза его, глубоко посаженные над длинным, клювоподобным носом, отблёскивали жадным, алым светом… Медленно, гнетуще медленно над Анни нависла громада старомодной тяжёлой кареты. На дверце кареты в угрожающих позах изогнулись готовые к прыжку и полёту грифоны и львы.

Возничий издал печальный, свистящий звук и лошади беззвучно застыли перед Анни. Пар, выходивший из их ноздрей, сливался с рваными клочьями тумана. Стекло в окошечке кареты скользнуло вниз. Тонкая рука в изящной белой перчатке поманила Анни внутрь.

Анни, как зачарованная, на ватных ногах придвинулась ближе к карете. Золочёная, с барочными переплетениями диковинных цветов, дверь широко распахнулась. Плавно развернулись складные ступеньки. Анни увидела обитые кожей сиденья, бархатные драпировки, шёлковые занавески. Ещё она увидела таффетовый кринолин и миниатюрную туфельку хозяйки кареты, скрытой от неё богато украшенной деревянной панелью. Рука в перчатке указала Анни на сиденье напротив…

Анни не сразу поняла, что обозначал этот жест. Она не двинулась с места, лишь продолжала зачарованно разглядывать роскошь внутреннего убранства кареты. Туман плотоядно обволакивал её. Ветер стих и уже не боролся с тягучей, молочно-белой пеленой забвения, опускавшейся на город. Только скрип сиденья возничего нарушил безмолвие: птицеголовый, завёрнутый в чёрный длинный плащ возничий перевёл свой тяжёлый взгляд на Анни. Глаза его действительно были красными. Альбинос-возничий согнулся почти вдвое, надвигаясь на Анни с высоты своего облучка, исподлобья посвёркивая зрачками, и указал хлыстом на открытую дверь кареты.

Анни покачала головой: она не знала, что сказать и только стояла, как вкопанная, переводя взгляд с возничего на карету, с кареты — на лошадей, неподвижных, как каменные скульптуры.

Рука в перчатке исчезла. Анни ожидала, что дверца кареты захлопнется и волшебное видение растворится в тумане, но вместо этого перед ней предстала сама хозяйка кареты. Это была античная статуя в дорогом вечернем платье. Тугой сатиновый корсет, расшитый гладью кринолин, мраморные плечи, точёная шея… И лицо… Бескровно-бледное, неподвижное и прекрасное, как печальная венецианская маска. Но в то же время — бесстрастное до жестокости. Вместо восхищения это лицо вызвало у Анни ужас. Не просто страх, но липкий, полуночный трепет забытого кошмарного сна откуда-то из детства. Причиной были глаза: пронзительные, чёрные, как бездонная пропасть. Чем дольше Анни вглядывалась в эти глаза, тем холоднее ей становилось, как будто что-то стылое и зимнее вползало в её грудь с этим взглядом, невидимым лезвием осторожно дотрагивалось до сердца, и от этого нечаянного касания лёд сковывал тело и кровь останавливалась в венах.

Из-под ажурной шляпки вырвалось тонкое щупальце иссиня-черного локона. Локон казался живым, непослушно извиваясь на матовой белизне кожи.

Если бы кто-нибудь проходил Коммерческой Дорогой в тот момент, то он бы увидел (вероятно, с удивлением), как бедно одетая женщина, закрыв глаза, медленно поднимается в роскошную карету, необъяснимым образом оказавшуюся в самом сердце мрачного Уайтчапела. Хотя, даже если кто-то и проходил этими местами в два часа пополуночи, вряд ли он смог бы разглядеть и женщину, и карету, и беззвучно хохочущего возничего в молочно-густом тумане, в тусклом свете одиноких фонарей…

Где находилась Анни Чапман с двух до пяти часов — установлено не было. Ни патрульные полицейские, ни ночные сторожа, ни рыночные поставщики, не могли припомнить, видели ли они женщину похожую на Анни на улицах Уайтчапела. В ночлежном доме по адресу 35 Дорсет стрит Анни больше не появлялась.

Церковные часы пробили пять часов тридцать минут утра, когда миссис Элизабет Лонг, направлявшаяся на Спиталфилдский рынок, проходила мимо дома номер 29 по Ханбюри стрит. Перед домом, лицом к ней стояла Анни Чапман. Миссис Лонг впоследствие опознала её. Уже в морге. Высокого роста мужчина в чёрном плаще и коричневой охотничьей шляпе стоял спиной к миссис Лонг и беседовал с Анни. О чём — миссис Лонг припомнить не могла. Ей почему-то показалось, что мужчина был иностранцем, но она никак не могла объяснить полиции, откуда у неё появилось это ощущение.

Если бы миссис Лонг вспомнила, что донеслось до её слуха тогда, то ей не составило бы труда обосновать свои подозрения. Мужчина, лица которого она так и не увидела, не был иностранцем. Он говорил по-английски без акцента. Но то, что он говорил, тем более, как он это говорил, казалось исходило из уст иностранца. Или безумца.

Я нашёл тебя. О, как долго я искал ещё одну сестру. Ты пойдешь со мной и я избавлю тебя от твоей судьбы. Я восторжествую над тобой и твоим началом. Восплачь над будущим дочерей твоей матери, ибо их суть — в моих руках. На этих камнях обозначен конец единой из ткущих полотно гибели этого мира…

Но миссис Лонг не запомнила ни слова, из того что она услышала. Как будто сумасшедший собеседник Анни Чапман просто издавал звуки, напоминавшие человеческую речь, но не имевшие никакого смысла…

Пять минут спустя Альберт Кадош, плотник, проживавший по адресу 27 Ханбюри стрит, вышел во внутренний двор покурить. Он набил свою старую глиняную трубку и прислушался. За забором, отделявшим его от двора дома номер 29, определённо что-то происходило. Кадош слышал странную возню. Шуршанье. Сопенье. Кто-то тихо сказал: «Нет…». Что-то зашипело. Большой предмет грузно привалился к забору. Затем раздался треск досок. Глухой стук о землю чего-то мягкого. Еле различимое чавканье. Потом — удаляющиеся шаги. И больше ничего. В пять часов сорок минут плотник Альберт Кадош покинул дом номер 27 по Ханбюри стрит и пошёл на работу. Он тут же забыл, о странных звуках, пока страшная находка в доме по соседству не освежила его память.

А пока — всё шло своим чередом. Утро было солнечным и тёплым. Не осталось ни следа от тумана, ни капли от вчерашнего дождя. Народ толпился у Спиталфилдского рынка. Пели дрозды. Скрипели ставни. Распахивались заспанные окна. Наступал новый день. Ист-Энд оживал.

Миссис Палмер ещё спала. Во сне она видела одинокую, сгорбленную женщину посредине огромного и пустого города. Которая повторяла одну и ту же фразу: «Мне нельзя сдаваться. Мне нужно собраться с силами…»

Поезд дёрнуло. Я неуклюже повалился на стол. Боком я въехал в поднос с остатками еды. Бутылка с Перрье, булькнув, выплеснулась мне на брюки. Я попытался тут же вскочить, но мои ноги запутались где-то между сидений. И я свалился на пол, треснувшись головой обо что-то железное. Чтобы подняться, мне пришлось выползти из-под стола на четвереньках. Помимо моей головы, в процессе падения пострадал также мой немодный галстук: на нём теперь красовалось жирное пятно от соуса карри.

Народ в вагоне смотрел на меня, как на экспонат кунсткамеры: со смесью любопытства и омерзения. Меня несколько насторожило то, что мне было уделено столько внимания, учитывая только что произошедшее на перроне. Но особо над этим странным моментом я задумываться не собирался. Я понял, что только предельным спокойствием и профессиональной мрачностью тона смогу нейтрализовать эффект, вызванный моей нелепой акробатикой. Поэтому, стараясь не размазать соус по рубашке, я заковырялся во внутреннем кармане пиджака в поисках удостоверения. Народ нервно наблюдал за мной, явно ожидая подвоха. Или оружия. Поковырявшись с минуту, я нащупал удостоверение и вытащил его на обозрение публике.

— Инспектор Дорф, Скотланд-Ярд! Дамы и господа, я прошу вашего внимания! — я повторил то же самое по-французски. Я постарался придать голосу милитаристки-металлический оттенок. От этого народ начал немного успокоиваться. — Только что, при отъезде от станции Лилль, я был свидетелем убийства или попытки совершения убийства.

Кто-то громко охнул. Пассажиры загудели, перекрывая шум колёс.

— Кто-либо из вас видел произошедшее? Мне нужны свидетели. А также личные контактные детали свидетелей. Чтобы помочь следствию.

Пассажиры продолжали переговариваться между собой, но в свидетели никто не вызывался.

— Дамы и господа! Мне нужно срочно связаться с начальником поезда и я не могу терять времени. Кто, кроме меня, видел, что случилось на перроне? — последний вопрос я снова продублировал по-французски.

В ответ — только взволнованный галдёж. Я стоял, переводя взгляд с растерянных оффисных работников, оторвавшихся от своих портативных компьютеров, на испуганных пожилых дам с детективной литературой в руках. С туристического вида любопытных молодых пар — на спокойных седых джентльменов, потягивавших вино. Никто не реагировал на мои призывы. Я начал терять терпение. Мне действительно следовало первым делом найти начальника поезда и потребовать связи с отделением полиции на Лилльском вокзале.

— Слушайте, дорогие пассажиры! Я сидел вот здесь, в самом центре вагона. То, что произошло прямо перед моими окнами, должна была видеть добрая половина присутствующих. Вот вы, сэр, — я ткнул пальцем в щеголевато одетого старика с красными щёчками, который развалился в кресле в паре рядов от меня. — Вы сидите с той же стороны, что и я. Буквально в метре от моего окна. Вы что-нибудь видели? Vous avez vu quelle-que chose?

Старик посмотрел на меня в упор своими водянисто-голубыми глазами и ехидно ответил на чистом, кокниеватом английском:

— Как же, как же… Посмотрел я в окно пару-тройку раз. Перрон, господин из Скотланд-Ярда, был пуст и чист. Кристально, я бы сказал. Наверное потому, что в Лилле на станциях есть мусорные баки, которые вы и ваши коллеги со всех лондонских вокзалов поубирали. С терроризмом они борятся… А мусор бросить некуда. Кругом не знаю что развели из-за этого…

— Причём здесь баки??? — завопил я, полностью теряя контроль. — Только что на перроне застрелили молодую девушку. Проводницу этого поезда! Она напитки разносила полчаса назад. Кто-нибудь видел хоть что-то?

Народ качал головой. Отрицательно. Кто-то позади меня произнёс приятным меццо-сопрано:

— Я всё время смотрела в окно и ничего подобного не видела.

Я обернулся на голос: изящная, даже эффектная дама лет пятидесяти в дорогом плаще из Дакса или Бёрберри. Сидевший рядом с ней молодой человек (надеюсь, что сын, а не предмет коллекции), утвердительно кивнул:

— Мы оба смотрели в окно. Там, на перроне была одна чрезвычайно глупая реклама дамского белья. И мы обсуждали её. Но, к счастью, никаких убийств не видели.

— Я повторяю вопрос! — я перешёл почти что на крик, при этом вертя головой туда-сюда, чтобы донести срочность ситуации до всех попутчиков. У меня сильно колотилось сердце и стучало в ушах. — На перроне, в Лилле, вот перед этим окном, толстый… очень толстый человек… Он до этого беседовал со мной, пока мы ехали в туннеле… Припоминаете?… одышка, двойной подбородок… Потный… Толстый… Этот человек выстрелил два раза в проводницу поезда!

Пассажиры Евростара молча таращились на меня, как на диковинного уродца, заспиртованного в банке. Всё с тем же выражением недоверия и интереса. Наконец, седой краснощёкий старикашка, укоризненно покачав головой, выдал следующую тираду:

— При всём уважении к вашей должности, господин из Скотланд-Ярда, вы либо выпили много за обедом, либо заснули, пока мы в туннеле ехали. Я сидел перед вами всю дорогу и, хоть и не следил за окружающими, но могу точно сказать, что никакого толстого человека с вами тут не было. И тонкого тоже. И тем более потного. Вы всю дорогу сидели в одиночестве.

Я оглянулся на даму с её молодым спутником. Оба смущённо закивали. Весь вагон физически-осязаемо разглядывал меня. Как мне казалось, осуждающе. По крайней мере, по-недоброму. Желание выпить чего-нибудь крепкого усилилось до такой степени, что зачесалась спина.

— То есть, никто здесь не видел, что произошло три минуты назад. Во время отхода поезда? — снова воззвал я к вагону. Уже без всякой надежды.

Несколько человек снова покачали головами. Остальные вернулись к своим компьютерам, книгам и журналам. Я развернулся и пошёл прочь из вагона. В направлении вагона номер один. Мне нужно было найти начальника поезда. Или как он там называется? Старший проводник? Вождь подвижного состава?

Пневматические двери плюнули мне вслед сжатым воздухом. Я прогнал возникшее было у меня желание обратиться с кличем к пассажирам соседнего вагона. Если уж мои попутчики не видели ничего, произошедшего прямо напротив нашего вагона, то что можно было ожидать от людей намного более удалённых от сцены преступления. Да ещё и под таким углом зрения.

Я поймал себя на мысли о том, что эта геометрическая уловка по поводу угла зрения была не более, чем спасительным кругом. Ибо из глубин сознания, доселе скрытое за прочими растрёпанными мыслями, медленно поднимало свою уродливую голову предательское сомнение: а что если старик прав, и мне всё это почудилось? Как почудился бангладешский зомби несчастному Арлингтону? Что если и Южени, и стрельба, и толстяк Ди — всё это продукт моего быстро развивающегося безумия?… Может быть, вот так и сходят с ума… Депрессия, стресс накапливаются годами, а потом, спровоцированные неким критическим фактором, обрушиваются на мозг, превратившийся в перенапряжённую мускульную ткань, нарастающей лавиной галлюцинаций и иррациональных страхов?

Стоп! Ди не мог мне присниться. Во-первых, я в этот момент ел. А как можно спать, когда ты ешь? Резонно, Колин. Весьма! Убийственный аргумент!

Так что, я не спал… Не галлюцинации же у меня? Нет. Конечно, нет. Слишком цветастая и мудрёная галлюцинация получилась. С пищанием часов, запахом пота, шлёпанием глянцевого журнала об стол…

Журнал!!! Естественно! Журнал! «Дом и сад»! Он до сих пор лежит на столике, скрывая под собой книгу про Джека Потрошителя! Журнал же не мог сам по себе материализоваться ниоткуда. Кто-то ведь его принёс!

Эта мысль несколько упокоила взбодрила меня. Меня даже стало чуть меньше колотить. Но бездонная, ледяная дыра, образовавшаяся где-то в глубине моего живота, когда я увидел Южени, выскальзывающую из смертельного объятия толстяка Ди, продолжала заглатывать мои внутренности. Как ни странно, это не помешало мне вспомнить о приличиях и ликвидировать окончательно испорченный соусом галстук, когда я натолкнулся на контейнер с мусором в следующем тамбуре. Ещё одно проявление исключительной мнительности.

Ещё через вагон я натолкнулся на хмурого француза-проводника, который ранее раздавал обед. Я сунул ему под нос удостоверение.

— Инспектор Дорф. Скотланд-Ярд. Где я могу найти старшего?

Парнишка с изумлением воззрился на меня.

— Пардон, мсье… Старшего кого?

— Старшего команды. Главного по поезду. Ну, не знаю… кто у вас тут начальник?

— А-а-а, начальник бригады… а что произошло?

Я cунул ему в нос удостоверение.

— Я из полиции. Мне необходимо немедленно найти этого вашего начальникп бригады. Я всё разъясню ему лично, — у меня внезапно обнаружился бездонный дефицит терпения. Ещё один вопрос, и я дам ему в морду. Прыщавый парнишка как почувствовал: он неопределённо махнул рукой по ходу движения поезда.

— Он сейчас в вагоне-баре. Там у них персонала не хватает. Алекс его зовут.

Я двинулся на поиски Алекса. В принципе, вряд ли от него будет какая-либо польза кроме того, что у него должен быть доступ к машинисту. А у того должна быть связь с Лилльским вокзалом. Ди не мог уйти далеко. Если он — не моя галлюцинация, а галлюцинации всё-таки не пахнут потом и оставляют после себя журналы, посвящённые домашней и огородной экономии, то с его-то внешностью он не пройдёт мимо и первого же дежурного автомобиля жандармерии.

Дальше я потерял сознание. Нет, я не упал и не лишился чувств. Но соображать, слышать и даже, по-моему, дышать — я перестал. И не соображал-слышал-дышал в течение пары столетий. Пока у меня не зазвенело в правом ухе и перед глазами не замельтешили мелкие чёрные точки. Тогда я позволил себе истошный вдох…

Навстречу мне по вагону двигалась Южени. Я зарегистрировал абсолютную серость её евростаровской блузы. Блуза была идеально отглаженной и чистой. Без единого тёмного пятна в районе сердца. Куда на моих глазах два раза выстрелил Ди. Более того, в её бодрой, пружинящей походке читались регулярные занятия спортом, а не заунывная неуклюжесть зомби. Я продолжать врастать в пол вагона, и, тяжело отдуваясь, пялиться на Южени. Южени озабоченно посмотрела на меня. Вероятно подумала, что я на грани инфаркта или эпилептического припадка. Хотелось бы вообразить, что она остановилась передо мной из-за неожиданно вспыхнувшего чувства… Увы, лишь долг службы руководил этой достойнейшей дочерью Франции. Заметьте, беззастенчиво юной и красивой дочерью. В этих бархатных глазах можно было утонуть. С удовольствием утонуть. Не пытаясь ухватиться, как за соломинку, — за густую шапку её каштановых волос.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — она снова говорила с этим преступно-сексуальным французским акцентом.

Хорошо, что я не спрятал обратно в карман удостоверение Скотланд Ярда, а всё ещё мял его в потной ладони. Нашлось чем заполнить паузу, пока я собирал рассыпанные мысли вместе…

Я был неописуемо рад видеть её живой и невредимой. И в то же время смертельно напуган. Теория старикана о том, что всё произошедшее — есть продукт моего нездорового воображения — мне нисколько не импонировала. Моё столкновение с Южени вносило некое рациональное зерно в его злорадные измышления.

Я раскрыл удостоверение у неё перед глазами. Она была намного меньше меня. На целых две головы.

— Что-нибудь произошло? — как такие огромные глаза могут стать ещё больше? Это просто какой-то природный феномен.

— Да, мадемуазель… То есть, нет… Я шёл к начальнику вашей бригады… Он мне нужен… Срочно… Скажите, а у вас есть… — тут я запнулся, потому что единственный вопрос, который мог объяснить мои видения с позиций здравого смысла, прозвучал бы исключительно странно.

— Да, мсье? Что бы вы хотели?

«Ваш телефон» — подсказало мне моё эгоистичное подсознание. Потрясающая идея. И не надо делать грамматических ошибок. Или петь дребезжащим голосом. А вдруг моя последняя рациональная гипотеза не найдёт себе подтверждения?…

— Я могу Вас провести к начальнику бригады, — предложила Южени.

— Я буду вам крайне признателен.

Южени улыбнулась, и у меня закружилась голова. Она повернулась и пошла впереди меня, а я старался смотреть ей на затылок. Не ниже, Дорф, ни ниже. Уважай себя хоть немного… Не говоря уж о Южени.

Мы вышли в тамбур. Тогда я остановился и окликнул девушку.

— Южени, подождите секунду…

В её глазах было удивление и лукавство.

— Только не волнуйтесь, пожалуйста. Мне всё-таки нужно вас кое о чём спросить.

Южени кивнула, продолжая гипнотизировать меня своими бездонными глазами.

— Скажите, пожалуйста, у вас есть сестра?

Южени широко улыбнулась. Как будто ожидала этого вопроса.

— Нет, мсье инспектор. У меня есть младший брат. Но ни сестры, ни кузины, ни племянницы у меня нет. Предупреждая ваш следующий вопрос, я к тому же и не замужем.

Как же было жарко в этом дурацком поезде. У меня даже уши вспотели.

— Вы меня неправильно поняли… Южени, я совсем не об этом… Дело в том, что на перроне в Лилле я видел… Мне, скорее всего, показалось… Что я видел очень похожую на вас девушку…

Южени ехидно улыбнулась, тряхнула копной волос и направилась в следующий вагон. Я покорно поплёлся за ней, размышляя о том, что опять теряю исключительную возможность. Мне было очень стыдно за то, что я непрофессионально себя веду и опять думаю о том, как мне раздобыть её номер телефона. Нет, оправдание у меня, конечно, было. Я был истерически счастлив по поводу того, что с ней ничего не произошло. И тому, что мне снова представляется случай познакомится с ней, хотя об этом я вообще не должен думать. Это просто неэтично. Я должен думать Ди, об Арлингтоне, о Калебо.

Одновременно я чувствовал себя удивительно несчастливым. Потому что с головой у меня явно было не всё в порядке. И ведь никаких похожих симптомов я раньше не испытывал. Неужели вот так депрессия переходит в полномасштабную шизофрению?

Журнал… Журнал — это моя зацепка, повторял я себе. Моя соломинка. Он — объект материального мира, а не плод моей фантази.

Мне неожиданно пришли в голову странные слова толстяка Ди о том, что мозг сам выбирает какую инофрмацию, переданную зрительными нервами, обработать, а какую — «трусливо», как он выразился, отринуть. Может быть мозги моих попутчиков трусливо проигнорировали убийство на перроне. Может быть это был коллективный случай «слепого пятна». Или всё же моя собственная, родная галлюцинация? Но Южени — вот же она. Виляет бёдрами впереди меня. И пахнет какими-то удушающе-пленительными духами. Может быть это была другая проводница Евростара, на которую моё воспалённое сознание спроецировало её внешность. Кстати, почему она то теряет, то приобретает французский акцент?

В следующем тамбуре мы прошли мимо суетливого проводника, возившегося с тележкой, нагруженной напитками. Что-то в этом парне было не так. Как-то нервно он дёргался, приседал вокруг тележки, как-будто стараясь спрятать лицо. Перед тем как войти в вагон, я обернулся и встретился взглядом с этим проводником. Парень, затаившись за пакетами с соками, выпучил глаза нам вслед. Его лицо было белым от страха. Я понял — это мой свидетель.

— Южени… Я вспомнил… Мне надо срочно позвонить… Вы идите… Я потом найду вас… Точнее начальника бригады… Он в вагоне-баре, да?

Южени кивнула.

— Как вам будет угодно.

Она уже нажимала на кнопку, открывающую пневматические двери, когда я всё же решился.

— Южени вы не могли бы мне дать свой контактный телефон. Если у следствия появятся вопросы…

Какой же ты трус, Дорф. Ну сделай же над собой усилие…

— И просто… Если я бы, например, как-нибудь вас пригласил поужинать…

— А я живу в Париже. Вас это не смущает, господин инспектор из Скотланд-Ярда?

Об этом я и не подумал… С другой стороны, почему география должны быть помехой человеческим отношениям? Потому что это рационально, осёл! Да плевал я… Пусть это будет единственным в моей жизни нерациональным поступком.

— Ради встречи с вами, Южени, я готов специально приехать… приезжать в Париж… Евростаром… — сказал я и покраснел.

— У вас есть, чем записать? — засмеялась Южени.

Кретин! Блокнот я оставил в портфеле. А ручку на столе. Так я и стоял, как дурак, хлопая глазами.

— Только в интересах вашего загадочного следствия, — вздохнуда Южени и достала из карманчика пиджака маленький карандашик и Евростаровскую записную книжку. Она быстро нацарапала номер телефона, оторвала листок и протянула его мне.

— Буду ждать звонка, — с этими словами она повернулась, ткнула пальцем в кнопку и исчезла за шипящими дверями.

Я сунул смятый листок в карман брюк и рванул к испуганному проводнику. Тот так и продолжал пригибаться за тележкой, как будто ожидая выстрелов в свой адрес.

— Вы всё видели? Так ведь?

Проводник осторожно высунулся из-за баррикады напитков. Это был английский паренёк с типично западно-английскими округлёнными чертами лица: сероглазый, нос картошкой, массивная нижняя челюсть. Этакий завсегдатай пабов, бильярдист и футбольный хулиган.

— Я не понял, сэр…

— Слушайте, давайте не будем играть в прятки. Я из Скотланд-Ярда, — моё удостоверение снова пошло в ход. — Вы ведь не намерены ставить препятствия ведению следствия, я надеюсь?

Парень весь посерел. По всей видимости, он почувствовал хоть какую-то защиту на своей стороне. Его прорвало.

— Я не знаю, что произошло, сэр. Я думал, что ума лишился. Никто ничего не видел. Я даже спрашивать боюсь. Она сказала, чтобы я молчал. Что она меня… Она со мной разберётся….

— Кто сказала? Южени?

Парень судорожно сглотнул и затряс головой.

— Да… то есть, нет… Южени… Её.. Их двое…

Ну это уже не новости, приятель. Тем не менее…

— Не обознались? Вы уверены, что видели двух разных женщин?

— Нет… То есть, да… — проводник мотал головой и оглушительно шмыгал носом. — Я с ней болтал в первом вагоне… С Южени… Когда в туннеле… Пока мы ехали в туннеле, то есть. Я пошёл оттуда с тележкой сюда. Она там осталась… И она не проходила мимо… Я точно знаю. У меня ведь тележка… Мимо меня не пройдёшь, чтоб я не заметил… В общем, я вот сюда прихожу. И смотрю… Смотрю, а она снова идёт. Уже оттуда… — парень махнуд рукой в сторону моего вагона. — С другой стороны. Понимаете, сэр? Южени идёт… Я молчу. И смотрю на неё. Она же там была. А теперь тут… Она смотрит на меня и говорит: «Откуда вы взялись?» Я показываю — оттуда… Из первого вагона… А она: «Нет, откуда вы берётесь?» Я думаю у меня эти… Видения… Я говорю: «Вы кто?». — парень замолчал. У него в глазах набухали огромные слёзы.

— Ну? И что она вам сказала?

— Я думаю, у меня с памятью что-то. Или с глазами… Но это же не Южени… Она такое сказала…

— Так что она вам сказала? Быстрее!!!

— Она сказала… Она сказала… — всхлип. — Сказала, что меня уничтожит… Она торопится сейчас, но потом меня найдёт. Она так это сказала…

— Она говорила без французского акцента?

Парень воззрился на меня блестящими глазами и сморгнул пару слёз.

— Безо всякого акцента… Я так напугался. Так она это сказала… Голосом таким… У меня прямо мурашки… Я решил свалить отсюда. В Лилле. Я дурак, наверное… Но она так это сказала, сэр… Если бы вы слышали…

— И что потом? Вы вышли в Лилле и увидели убийство?

Парень закрыл лицо руками.

— Я хотел выйти. Но я же должен был двери закрыть перед отправкой. Я всех пассажиров выпустил… Все чтоб прошли… Я высунулся из вагона и вижу — ярдах в пятидесяти… Этот жирный боров… И эта Южени… Он её застрелил… — парень снова захлюпал. — А там был смотритель… На перроне… И обходчики… Я всех их видел. Но они ничего не заметили… Так и стояли…

— А вы что же?

— Я, сэр? Я так перепугался, что резко — обратно. В вагон… Я с тех пор тут торчу. Не знаю, что делать… Надо было кому-то сообщить, да? Надо было? Сэр, но почему я? Они же тоже должны были всё увидеть. Там, на станции. Они ведь даже внимания не обратили! Все смотрели мимо…

— Успокойтесь. Не волнуйтесь. Я, например, обратил внимание. Это произошло прямо перед моим окном. Но никто в вагоне кроме меня ничего не видел. Я спрашивал.

— То есть мне не привиделось? — парень опустил мокрые руки и со смесью надежды и ужаса уставился на меня.

— Вряд ли… Вряд ли вам привиделось. Похоже мы имеем дело со случаем какого-то массового… массового невнимания, что ли… Или отказа воспринять действительность адекватно. Скажите, лучше, как выглядел человек, стрелявший в Южени?

— Толстый такой… На бульдога похож… Щёки висят. Огромная туша. Толстый, короче…

— Вы раньше его видели в поезде или где-либо ещё?

Парень помотал головой.

— А эта Южени… Я как её с вами увидел — понял. Это вторая…

— И я надеюсь настоящая…. — тут мне пришло в голову, как я могу записать чьи-нибудь контактные детали без ручки и записной книжки. Мобильный телефон!

— Дайте-ка мне своё имя и домашний телефон. Мы будем с вами держать связь. И ничего не бойтесь. Выходит так, что угрожавшая вам женщина уже не в состоянии привести в исполнение свои угрозы.

— А Южени?

— За ней мы будем наблюдать, — соврал я. — Я уверяю вас: вам ничего не грозит.

Парень продиктовал мне своё имя — Джон Такер — и телефон. Я забил его детали прямо в мобильный. Затем я дал ему свою визитную карточку.

— Если какие опасения, сомнения, что-нибудь ещё вспомните — звоните. Незамедлительно. Желательно на мобильный. И ничего не бойтесь. Если что — сразу звоните мне. А пока — возвращайтесь к своим обязанностям. Всё будет хорошо.

Парень послушно закивал, воззрившись на меня благодарными глазами ирландского сеттера.

Немного утешив таким образом неожиданного свидетеля, я пошёл обратно, в свой вагон. Не успев разделаться с одной загадкой, я тут же нажил на свою голову новую: Южени в двух экземплярах. Из которых один экземпляр — по какой-то необъяснимой причине аггрессивно настроенный в отношении младшего железнодорожного персонала. Второй экземпляр — дал мне свой телефон.

Искать главного проводника, пожалуй, уже не имело смысла. Тем не менее, настроение стало просто каким-то эйфорическим. Южени — по всей видимости, оригинальная, французского производства — жива. И я не успел сойти с ума за этот суматошный день. Напротив. С ума сошли все окружающие.

Хотя я допускал тот факт, что с рельс съехали как раз мы со слезливым парнем. Что, в общем-то гораздо хуже, но не оставляет меня в трагическом одиночестве безумия. И пусть теория вероятностей явно срабатывала против нас с Такером, у меня был мощный аргумент против статистического кошмара. Журнал «Дом и сад». Если он всё ещё у меня на столике и я могу его потрогать и полистать, то господин Ди имел место быть и сидеть напротив меня. Возможно, что весь этот аттракцион был не более чем иллюстрацией к его заумствованию по поводу восприятия мозгом одной информации и отрицания другой. Прелестный, в таком случае, аттракцион. Со стрельбой и женщинами, умирающими у злодеев на руках. Осталось только песни и танцы добавить — и полное индийское кино. Болливуд.

Хотя, возможно, что господин Ди — некий ловкий гипнотизёр. Который загипнотизировал весь вагон. Или же меня. Но если он гипнотизировал только меня, тогда почему его никто не видел? И зачем гипнотизировать бедного проводника? И потом… Всё выглядит так, как будто Южени номер два (или же номер один?) действовала сама по себе, а Ди — сам по себе. Автономный гипноз с двух сторон? С какой целью? Что за угрозы какие-то детские в адрес Джона Такера? Я допускал, что Такер был парнем явно впечатлительным и слишком много кредита доверия выдал Южени номер два. Но от той Южени номер два действительно исходил какой-то негативный импульс. Я это тут же почувтсвовал, когда она кого-то искала в вагоне.

«Не найдут меня — не доберутся и до вас…»

От этих слов Ди, которые вдруг выстрелили мне в голову, мне стало совсем не по себе. Южени номер два искала Ди. И нашла., на свою беду. На перроне в Лилле. А причём тут я?

От всех этих суматошных размышлений у меня начало ломить в висках. Зато перестало хотеться выпить.

Мне нужно было каким-то образом оповестить лилльскую полицию о случившеися. Проблема заключалась в том, что я не знал, что случилось. Более того, я не хотел представляться в качестве главного свидетеля. Мои показания — против свидетельств целого поезда. И, не исключено, — работников станции. Джон Такер, если его допросить, конечно подтвердит мою историю. Когда очнётся от обморока. Только он не произведёт впечатление ментально-стабильного свидетеля. Особенно если начнет рассказывать про двух Южени. А стоит ли вообще связываться с Лиллем? Чем я смогу помочь?

Нет, Дорф, это уже элементарная трусость. По крайней мере, если они нашли труп второй Южени и сейчас думают-гадают, что произошло, я смогу дать им описание кавалера холестерина Ди, которого могут ведь и взять по горячему следу. Фигура он — примечательная, а Лилль — не Лондон, и не Париж. Толстому англичанину там затеряться не столь просто…

Если он всё ещё в Лилле…

Если они нашли труп.

Если труп был.

Если была Южени номер два.

Если мы с Такером не стали жертвой издевательского внушения. Некоего гипноза, вызывающего параноидальные видения, имеющие корни в подсознании гипнотизируемого субъекта. Например, ритуально-символическое умерщвление объекта, с которым субъект, по своей трусости и глупости, боится познакомиться.

Короче, мне нужно каким-то образом привлечь внимание полиции на Лилльском вокзале к тому что могло произойти. И сообщить им приметы гоподина Ди. Желательно, избегая прямого контакта и излишней информации. Я остановился в тамбуре перед своим вагоном, достал мобильный и вызвал из памяти номер Маршана, который я забил в память ещё в Скотланд-Ярде.

Маршан ответил после первого же гудка.

— А, Колин! Как это замечательно! Я скоро выезжаю на Гар дю Норд, чтобы вас встречать. А что? Поезд задерживается?

— Нет, Николя поезд идёт по расписанию. Тут кое-что произошло. Хотел вам сообщить. Больше для собственного профессионального спокойствия. Вы можете счесть нужным передать кое-какую инормацию жандармерии на лилльском вокзале.

— Что стряслось? — Маршан звучал настороженно.

— Мне показалось, что у одного из пассажиров, которые вышли в Лилле, был пистолет. Этот последним уходил с перрона и замешкался. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака — либо пистолет, либо неплохую имитацию. В общем, он пошёл с этим пистолетом в направлении женщины, которая, как мне кажется, была проводницей Евростара. Достаточно угрожающе пошёл. Я, правда, толком не успел разглядеть. Так, краем глаза. Да ещё и поезд тронулся. Но вот, решил вам позвонить. Кто его знает, что он там мог натворить. И вообще… если это настоящий пистолет. Короче, я могу описать его в общих чертах, если понадобится… Николя?

— Да-да, я слушаю. Хмммм… Надеюсь, что вам просто померещилось. Питаю я такую надежду. — Маршан помолчал. — Знаете, как я поступлю, Колин? Я свяжусь с отделением жандармерии на Лилльском вокзале и выясню, не произошло ли там чего.

— И пусть сходят на международную платформу. Проверят, всё ли там в порядке. Может быть дежурный по станции что-нибудь видел.

— Окей, скажу им прогуляться до платформы. Если что не так, то я вам перезвоню и вы им этого парня опишете. До связи! — Маршан выключился.

Перед тем, как войти с свой вагон, я постарался придать лицу наиболее профессионально-жестокое выражение. Волновался я напрасно: до меня уже никому не было никакого дела. Пожилые дамы читали детективы. Деловые костюмы стучали по клавиатурам лап-топов. Изящная дама и её молодой спутник о чём-то оживлённо шептались. Никто не удостоил меня и взглядом. Даже вредный краснощёкий старичок тихо и мирно дремал.

Я напрасно сомневался в состоянии собственного душевного здоровья. Как только я вошёл в вагон, то ещё издали увидел ярко розовую обложку «Дома и Сада» на своём столике. Резко контрастирующую с преимущественно серыми цветами интерьера. Значит, толстяк Ди мне не привиделся! Quod era demonstratum. Я проковылял до своего столика, ощущая себя снова в седле.

Я уселся и достал из кармана пиджака почти свежий носовой платок. Обмотав платок вокруг ладони, я осторожно полистал журнал. Это был новый, сентябрьский выпуск, весь в иллюстрациях: гигантские дома в сельской местности с паркетными полами и зеркалами на стенах, сады с прудами набитыми многоцветными японскими карпами, крытые соломой старинные коттеджи, безликие пентхаузы с видом на Темзу сквозь стеклянные стены… Традиционный, недоступный инспекторам Скотланд-Ярда мир, в котором выбирают бархатные шторы с тяжёлыми кистями, инвестируют в недвижимость в Испании и воздвигают декоративные мостики через пруд в собственном саду.

В журнале не было удачным образом забытых (в качестве закладок) писем, записок, визитных карточек или магазинных чеков, которые так помогают найти преступника моим коллегам по детективной литературе. Впрочем, я и не надеялся. Того факта, что журнал существовал, а значит был оставлен кем-то на моём столе, было достаточно. Этот факт свидетельствовал о том, что господин Ди действительно промелькнул в моём недавнем прошлом.

Я перелистывал журнал, внимательно разглядывая каждую страницу. Ди не оставил журнал на моём столике только с целью прикрыть непонравившуюся ему книгу. Я выяснил это в разделе «Ремонт и восстановление: истории наших читателей». В нём была помещена небольшая статья и несколько фотографий, объединённых общим заголовком: «Там, где бродил Потрошитель». Рядом со статьёй кто-то (скорее всего сам Ди) нарисовал жирный восклицательный знак.

Я проглядел статью за пару минут. Затем прочитал её. Медленно. Но ничего не понял. Какое отношение имел этот глупый текст к моему делу? Упоминание Джека Потрошителя? Общая география? Тщеславие героев статьи?

Речь в статье шла о семье Вилльямсов — Линзи и Джоне, которые в начале года переехали в новый дом. По адресу Брашфилд стрит, 15. Это позволило им жить ближе к Сити, в котором оба работали. «Раньше весь этот район — Спиталфилдс, Шодич, Олдгейт — был несколько неподходящим для проживания, но с тех пор, как в этих местах построили новые жилые комплексы, магазины и оффисы, многие профессионалы из Сити обнаружили, что за цену ниже, чем в Вест Энде и на севере Лондона, здесь можно приобрести недвижимость гораздо большей площади. И всего в десяти-пятнадцати минутах ходьбы от Банка Англии! Неудивительно, что Ист Энд так стремительно преображается!»

Совсем неудивительно. Я бы сказал не просто преображается, а превращается в очередной полупластиковый район, населённый юристами-лейбористами, гусарами-банкирами и единоформатными служителями страхового бизнеса, которые не ходят в пабы вместе с плебсом, а сосут пресное, но модное, американское бутылочное пиво в бездарно-минималистских барах.

Журналистка «Дома и сада» долго распространялась про полезную площадь дома, объём ремонта, который пришлось проделать Вилльямсам, а также про пока ещё сохранившуюся историчность атмосферы, в которой Вилльямсы теперь живут. Дом Вилльямсов был террасным — соседи с обеих сторон, три этажа, просторные комнаты, небольшой задний дворик. На ремонт Вилльямсы раскошелились: фотографии гостиной демонстрировали беззастенчивый шик интерьера — стены, обшитые деревянными панелями, мебель в стиле «Регенства», тяжёлые бархатные шторы, хрустальная люстра-шандельер под потолком. Потолок был под четыре метра. Кроме зависти, никаких других эмоций, тем более профессионального интереса основная часть статьи у меня не вызвала. Дальше шёл не менее глупый, но хотя бы отдалённо связанный с делом текст.

«Представляете, по этой самой улице, в викторианскую эпоху бродил в поисках жертв — Джек Потрошитель! Почти напротив Вилльямсов — старинный ночлежный дом, в котором ночевали несчастные женщины, убитые этим монстром. Говорят, что призраки Джека Потрошителя и его жертв до сих пор населяют эти места. В особо туманные ночи можно столкнуться со зловещей фигурой, закутанной в плащ и отбивающей тростью роковой отсчёт по булыжной мостовой…»

В особо туманные ночи, да ещё после пинт пяти-шести пива, много с кем можно столкнуться в любом районе Лондона. Какая пошлость… Трость приплели… Ну ладно, что там дальше…

«Видели ли вы когда-нибудь призрак Джека Потрошителя?», спросила я у Вилльямсов. Оказалось, что Вилльямсам не приходилось самим сталкиваться со зловещим привидением. Зато много раз им доводилось слышать странные звуки из своего подвала. Пару раз они осматривали подвал, но ничего не нашли, кроме паутины и мокриц. Наконец, Джону пришло в голову простучать стены в подвале. И точно — в боковой стене подвала обнаружилась полость. Джон пробил ломом тонкий слой штукатурки и обнаружил за ней небольшой тайник. К сожалению, для охотника за сокровищами начала третьего тысячелетия найденный клад не представлял никакого интереса. Старинные облигации конца девятнадцатого века, журнал с дневниковыми записями, обломки старой куклы да несколько старых бронзовых монет — вот и вся находка. Джон оценил горсть монет на соседнем Спиталфилдском рынке. Некоторые из них были совсем старыми — средневековыми…»

Что за стиль выражатся у современных журналистов. Для кого они пишут таким задорно детским языком, сводящим аудиторию к самому низшему общему знаменателю? «И точно — обнаружилась полость…» «Некоторые были совсем старыми — среденевековыми…» Передачи детского телеканала Никельодеон, честное слово!

«Продавец старинных монет на рынке предложил Джону за них тридцать фунтов. Но Джон решил оставить монеты себе на память. И правильно сделал! Прослышав о находке, к Джону стали наведываться нумизматы. Последнее предложение за коллекцию составило целых четыреста фунтов! Неплохо для находки в старом подвале!»

Действительно… Вот счастье привалило! Это называется, о чём писать, когда всю мебель уже сфотографировали. А писать надо. Иначе будут одни фотографии. А в серьёзном журнале ещё и слова должны быть напечатаны…

«Согласно некоторым знатокам, особого внимания заслуживают монеты тринадцатого века, отчеканенные на юге Франции. В те времена, местные феодалы имели не только свои замки, но и свои собственные монетные дворы.»

Какое потрясающее и неожиданное открытие! Пиши теперь, подруга, диссертацию. Оксфорд и Кембридж — сдавайтесь без боя…

«Несколько мелких серебряных монет, затесавшихся в «клад» Джона Вилльямса, происходят именно оттуда — из Прованса и Лангедока. Каждая из таких монет может стоить до пятидесяти фунтов!».

Что-то зацепило меня в этих коряво написанных строчках. Почему-то упоминание юга Франции выбивалось из общей канвы. Не только географически и хронологически (откуда в викторианском тайнике монеты восьмисотлетней давности, а главное, почему?), но и на каком-то глубоко-подсознательном, неуловимом уровне. Что-то вспыхнуло в тёмных закоулках памяти и тут же погасло, оставив после себя ощущение досадной потери, как будто я только что держал в руках шпаргалку с верным ответом на какой-то исключительно важный вопрос, но налетел неожиданный ветер рассеяности и забвения, вырвал её и стремительно унёс с собой в неизвестном направлении.

«Но Джон не сдаётся. Он уже решил выставить коллекцию монет на аукцион нумизматов этой осенью! Успехов, Джон! «А есть ли что-нибудь интересное в найденном вами журнале?» — спросила я его: «Не может ли он быть дневником самого Джека Потрошителя? Или очевидца страшных преступлений того времени?» Увы… К сожалению, такой редкой удачи не случилось. Написан журнал едва разборчивым почерком и содержит большое количество закорючек и каракулей, нацарапанных скучающим автором. И говорится в нём о совсем повседневных вещах: погоде, прогулках по Ист Энду, покупках, обыденных разговорах. И так на протяжении трёх лет — с 1887 по 1890 год. Удивительно, что среди записей за 1888 год не встречается ни одного упоминания страшных преступлений Джека Потрошителя.»

Далее страдающая хроническим энтузиазмом журналистка перешла к обсуждению цен на недвижимость в районе Ливерпул стрит и Шодича и к сплетням о том, какие новые переоборудования старых жилых домов в нео-минималистские пентхаузы планируются в ближайшее время. К таковым относился и функционировавший до середины 1990-х годов ночлежный дом на Брашфилд стрит — почти напротив дома Вилльямсов.

Я не знаю, почему эта статья была отмечена восклицательным знаком. В ней не содержалось ничего, что могло бы пролить свет на историю с Джеком Потрошителем. И, тем не менее, Ди хотел что-то мне сказать этой статьёй. А может быть, просто отметил её как нелепость? Курьёз на периферии Потрошителианы?

Я решил спрятать журнал «Дом и сад» в портфель и ещё раз перечитать статью как-нибудь потом, на досуге. Только потому, что тревожил меня этот дурацкий очерк. Это было не более, чем инстинктивное ощущение. Или предчувствие. Так или иначе, я решил, что вернувшись в Лондон, наведаюсь к этим Вилльямсам и взгляну на их журнал, монеты и прочий хлам. А вдруг они знакомы с этим Ди? А «Дом и сад» надо будет в итоге передать в лабораторию. На предмет отпечатков пальцев. Пусть прогонят через базу данных Интерпола. На глянцевой бумаге отличные отпечатки получаются…

Я ухватился за журнал носовым платком, закрыл его и уже подхватил, чтобы ввергнуть в недра портфельчика, как вдруг моё внимание привлекли характерные вмятины на задней обложке. Такие счастливые для следователя находки случаются нечасто… Я наклонился к окну и повернул журнал под острым углом к свету: это была действительно редкая удача! Кто-то, возможно сам Ди, использовал журнал, как подкладку под листок бумаги, когда записывал номер телефона. На глянцевой поверхности обложки чётко видны были углубления: восемь цифр, разделённые дефисами: 7836-43-43. Я тут же занёс этот номер в мобильный телефон. Затем спрятал журнал в портфель и позвонил Мёртл. Я попросил её связаться с Бритиш Телеком и выяснить, чей это номер.

Мёртл попросила меня подождать на линии. Через пару минут она снова возникла в эфире.

— Колин, я позвонила в справочную Би-Ти. Это телефон приёмной гостиницы Савой.

— В Лондоне? — на всякий случай спросил я.

— В Лондоне. На Стрэнде.

Где находится памятник архитектуры арт-деко — отель «Савой» — я знал. Я даже знал, что гостиница стоит на месте того самого раннесредневекового Савойского дворца, который и дал ей своё название, впоследствие использованнон во всех странах мира для самых шикарных и дорогих отелей. Меня теперь интересовало другое. Был ли номер Савоя записан самим Ди, или же человеком, не имеюшим к делу никакого отношения.

— Мёртл, я попрошу вас сделать вот что. Когда кто-нибудь из наших оперативников появится, попросите его или её съездить быстренько в Савой — это десять минут на машине — и взять список всех остановившихся там за последнюю неделю. Включая выбывших. В особенности выбывших сегодня! Меня интересуют только мужчины, причём только европейцы и североамериканцы. Пусть спросит — но строго конфиденциально — может ли кто припомнить толстого мужчину лет сорока. Мог зарегистрироваться под фамилией Ди. Если такой фамилии не обнаружится, пусть прогонит весь список через базу данных. Путь предупредит их охрану чтобы не стирали видеозаписи за последнюю неделю. Они нам могут понадобиться в любое время.

Не успел я поговорить с Мёртл, как мой мобильный опять нервно затрещал.

— Старший Инспектор Дорф. Я слушаю.

— Старший Инспектор Дорф — здесь Маршан. Загадочные новости мне сообщили из Лилля.

— И какие же? — как бы не очень заинтересованно спросил я.

— Я же говорю — загадочные. Таинственные, не побоюсь этого слова. Ну, попросил я местных жандармов прогуляться на международную платформу. Они поспрашивали служащих. Никаких безобразий никто не заметил. Никто не жаловался, никто не стрелял. Дежурный по платформе — в полном спокойствии. Встретил и проводил поезд. Всё тихо и мирно. Вот только один из обходчиков странные вещи нашёл на перроне.

Я внутренне сжался. По всему телу разлился уже изрядно поднадоевший за этот день адреналиновый холодок. Маршан выдержал паузу.

— Две стреляные гильзы. И большое, ещё не засохшее, пятно крови.

У меня возникло тоскливое ощущение участия в каком-то старом, изрядно надоевшем кинофильме. Маршан ещё не провозгласил c присущей ему аффектацией о находке на Лилльском вокзале, как я уже понял, что услышу от него именно эти слова: «Две стреляные гильзы. И большое, ещё не засохшее пятно крови». Как говаривал один американский бейсбольный тренер: «И опять дежа вю…»

— От гильз ещё пахло порохом и жжёным маслом… — добавил Маршан.

«А вы хотели, чтоб от них пахло духами Мадам Шанель?»" — подумалось мне. Поймав себя на жалкой попытке сострить, я тихо порадовался. Cамому себе или первому знаку того, что я перестал сомневаться в адекватности собственного восприятия окружающей действительности. Итак, всё было, уважаемая аудитория… И пистолет, и Южени номер два, и стрельба на перроне.

— Но выстрелов, как вы сказали, никто не слышал?

— Именно… Как я и сказал: никто ничего не слышал, никто ничего не видел. Пострадавших — не обнаружено… Такая вот несуразица…

— Гильзы на баллистическую экспертизу отправили?

— Сразу же. Тот парень, что мне звонил, поехал в центральное отделение вместе с гильзами. Второй жандарм побежал в пункт наблюдения. Смотреть видеозаписи с платформы. Обещал позвонить, когда что-нибудь прояснится. Так что, будем ждать. А пока что, от вас, Колин, нам понадобятся все приметы этого бандита. Сейчас я подключу дежурного по станционному участку и вы ему всё подробно перескажете.

Дежурный по участку по-английски не говорил. Я же не настолько владел французским, чтобы c должным красноречием живописать облик господина Ди. Отчего Маршан постоянно прерывал мои перемешанные с мычанием и кряхтением отступления в английский и вставлял незнакомые мне сленговые словечки. Спустя пять мучительных минут, заново подвергнувшись кривым взглядам вагонной публики, я с облегчением завершил своё сольное блеяние. Дежурный отключился, чтобы передать мой словесный эскиз (до словесного портрета он явно не дотягивал) всем патрульным жандармам.

Маршан пообещал, что даст мне знать о результатах просмотра видеоматериалов и побежал за машиной: он выезжал встречать меня у вокзала Гар дю Норд. До прибытия в Париж оставалось около двадцати минут.

Я вдруг занервничал, ибо о главном я умолчал. А именно о том, что Ди стрелял (как мне показалось) в Южени (как мне тоже показалось). В пылу момента, я уверил себя в необходимости и достаточности моей легенды для обезврежения господина Ди. Сам факт наличия у гражданского лица огнестрельного оружия, да ещё и в общественном месте, уже подпадал сразу под несколько статей Криминального Уложения. Вот только если пойманный Ди расскажет полиции о нашей с ним беседе… Насколько бледный вид я буду иметь в этом случае? Не призывать же в свидетели своих попутчиков, которых я настойчиво расспрашивал по поводу стрельбы на перроне. Так я сам себя загоню в угол. Придётся содрогаться в рыданиях в манере Джона Такера: подозревал себя в галлюцинациях, вошёл в конфликт с самим собой, побоялся даже заикаться на эту тему. «Мсье Маршан, я так напугался! Так напугался, что мог растерять немного роликов по дороге… Даже совершенно вылетело из головы, что имел с преступником философскую беседу. Ах, да, и фамилия его — Ди. Простите, мы с ним не успели перейти на имена….»

Если мне и следовало ожидать того критического момента, когда неплохо было признаться во всём, то этот момент я благополучно упустил. Так что, Колин Дорф, поймают бравые жандармы толстяка Ди, проинформирует он полицию Французской Республики о том, что ты ввёл следствие в заблуждение, как тогда будешь изворачиваться? В принципе, не так уж всё и трагично: моё слово, слово инспектора Скотланд-Ярда, отмеченного наградами правительства Её Королевского Величества, — против слова убийцы Ди, отмеченного печатью холестерина. Ну и ещё тридцати-сорока пассажиров Евростара, коим вышеупомянутый Дорф подробно расписал внешность и поведение преступника, не беседовавшего с ним в вагоне и не упражнявшегося в стрельбе по проводницам перед окнами поезда.

«Ке серa — серa», — как однажды вокально отметила Дорис Дэй. Что-то неумолимо подказывало мне, какая в моём случае будет «серa»: господина Ди будут искать долго. Очень долго и нудно. Вряд ли найдут. Если этот персонаж ухитрился достичь состояния избирательной невидимости в укомплектованном пассажирами поезде, то уж как-нибудь он не будет прогуливаться, хлопая глазами, на виду у дежурных полицейских. Печально, но неумолимо объективно. Что же касалось его жертвы, то сострадание к Южени номер два у меня улетучилось как только Такер провсхлипывал мне о её намерении с ним «разделаться». Возможно, Ди и воительница от Евростара стоили друг друга. Что ж, на сегодня я уговорил себя до состояния почти чистой совести.

Я решил не терять зря времени и перестать изнурять организм самоглоданием. Поэтому, наплевав на предостережения Ди, достал на всеобщее обозрение «Джека Потрошителя» и погрузился в чтение…

Итак, как я уже выяснил, первой жертвой потрошителя была Полли Николс. Одинокая, разведённая женщина, уже несколько лет не получавшая от бывшего мужа никаких алиментов, так как была уличена в сожительстве с другим мужчиной. Сожительство было временным, как и связанная с ним мужская забота. Впоследствие Полли перебивалась случайными заработками, включая ночной. Личность убитой была достаточно быстро установлена благодаря нашитой на внутренней стороне её жакета метке Ламбетского работного дома, где она одно время проживала. Работники этого мрачного заведения были вызваны полицией в морг и опознали Николс. Дальше этого, однако, дело не продвинулось…

Прежде всего отсутствовал мотив преступления. Бессмысленный садизм, как концепция, не укладывался в голове викторианской публики. Ничего подобного этому кошмарному убийству в Лондоне и во всей стране ещё не случалось. При отсутствии версий, подозреваемых и улик, слухи и сплетни стали единственной пищей для прессы. Газеты немедленно заявили, что преступление было делом рук сумасшедшего. Эта версия не более, чем озвучила общественное мнение: таким садистом-убийцей может быть только ненормальный. Желательно — иностранного происхождения.

Поэтому, за неделю, истёкшую между первым и вторым убийством, полиция сконцентрировалась на идентификации беглых дущевнобольных. Ни одна из психиатрических лечебниц, однако, не обнаружила пропажу буйнопомешанных пациентов. Кто были регулярные или, тем более, случайные клиенты Полли, установить конечно же не удалось. В списке регулярных хулиганов и воров Ист-Энда преступников такого калибра не насчитывалось. Единственной кандидатурой оказался рэкетир и хулиган, а в рабочее время — сапожник, по имени Пайзер, также известный под кличкой Кожаный Передник. Пайзер до этого уже нападал на проституток и требовал от них денег. Как только слух о его возможной причастности распространился по Ист-Энду, а оттуда — в прессу, Кожаный Передник ушёл на дно.

Приглядывать за расследованием убийства в Бакс Роу — пока что чисто административно — Скотланд-Ярд определил лучшего из лучших: знаменитого инспектора Фредерика Джорджа Абберлина. Назначение Абберлина было поспешно объявлено в тот же день — 1 сентября 1888 года. Это был более чем закономерный выбор в сложившейся ситуации. Абберлин являлся одним из наиболее заслуженных и опытных старших сотрудников уголовного сыска. К тому времени его стаж в полиции насчитывал двадцать пять лет, из которых четырнадцать он провёл на страже порядка как раз в трущобах Уайтчапела. В Отдел Криминальных Расследований Скотланд Ярда Абберлин был переведён по личной инициативе начальника отдела — Джеймса Монро, правой руки Комиссара Полиции, сэра Чарльза Уоррена.

Тем не менее, даже такой легендарный сыщик, как Абберлин, не смог помочь расследованию. Полиция в те времена ещё не обладала инструментами научного криминального анализа. Только примитивная фотография и не менее примитивный метод цементирования следов наличествовали в арсенале Скотланд Ярда. И всё это несмотря на серьёзный организационный и методологический прогресс: первый официальный следователь был принят на службу Ярдом более, чем за сорок лет до событий в Уайтчапеле — в 1842 году, тогда как cпециальное Отделение Криминальных Расследований было создано за десять лет до появления в эфире Джека Потрошителя. Но основоположник дактилоскопии Галтон опубликует свою первую работу только через четыре года, а первая научная лаборатория при Скотланд Ярде возникнет почти через полвека — в 1934 году. Поэтому детектив викторианских времён мог полагаться только на свой опыт, контакты среди местного люда, собственные ноги и титаническое терпение. Прежде всего — терпение, потому что на применение опыта, контактов и ног требовалось время. А времени у Скотланд Ярда не было.

Всего через неделю — 8 сентября — неизвестный убийца проявился во второй раз. Его новой жертвой стала Анни Чапман. Чапман, как и Полли Николс, была несчастной, одинокой женщиной. Вдовой, скитавшейся по ночлежным домам. Как и Полли, она частенько была вынуждена зарабатывать на пропитание и ночлег проституцией. Анни вышла на улицы Уайтчапела в два часа пополуночи так как денег на постель в ночлежном доме ей не хватило… Ранним утром 8 сентября Анни была найдена мёртвой на заднем дворе дома номер 29 по Ханбюри стрит. В тот же день она была опознана Тимоти Донованом, помощником управляющего того самого ночлежного дома, в котором Анни так и не переночевала. Донована привлёк шум и гвалт на соседней Ханбюри стрит. Когда словесные описания убитой напомнили ему о Чапман, он решил отправиться в морг, чтобы удостовериться в своих подозрениях. На следующий день, узнав о гибели Анни из газет, в морге появился её брат — Фаунтейн Смит, который окончательно подтвердил личность убитой.

Никаких улик рядом на месте преступления обнаружено не было. Поначалу полиция возлагала большие надежды на конверт Сассекского полка, обрывок которого был обнаружен рядом с телом. Как выяснилось, личный состав полка к делу отношения не имел. Конверты со штампом полка свободно продавались в соседнем с гарнизонными бараками почтовом отделении. Кто-то попросту купил этот конверт и отправил письмо одному из регулярных постояльцев ночлежного дома. По свидетельству одного из таких постояльцев, Анни нашла клочок от конверта на полу в общей комнате и использовала его как обёртку для каких-то таблеток, обнаруженных позже рядом с её телом. Обыск каждой комнаты в этом ночлежном доме, как и во всех соседних ночлежных домах, ничего не дал: пятен крови, человеческих внутренностей и подозрительных инструментов полицейским не встретилось. Безрезультатными оказались и допросы обитателей дома и соседей. Правда нашлась некая миссис Лонг, которая утверждала, что примерно в 5.35 утра видела Анни и мужчину, стоявшего к ней, мисссис Лонг, спиной. Мужчина по её описанию был одет в плащ, на голове имел шляпу (чрезвычайно оригинальный стиль одежды для викторианского Лондона!), и показался ей иностранцем. Никаких обоснований для последнего утверждения миссис Лонг не предоставила.

Полиция была несколько сбита с толку тем, что убийца забрал с собой два бронзовых колечка, которые Анни носила на среднем пальце левой руки. Преступник с силой сорвал их, отчего повредил кожу на нижней фаланге. Кольца эти не имели никакой ценности и даже в тусклый рассвет не могли быть приняты за золотые.

Вся страна была ошарашена и потрясена наглостью преступления. Анни была убита на заднем дворе дома, в котором проживали семнадцать человек. Незамеченным преступник мог ускользнуть только при очень крупной удаче. Убийство произошло в двух шагах от Спиталфилдского рынка — весьма бойкого места: несмотря на раннее утро, Ханбюри стрит была уже заполнена народом, подтягивавшимся к рынку со стороны Уайтчапела. Более того, во двор дома номер 29 постоянно заходили люди — местные жильцы и работники магазинов, помещавшихся на первом этаже. Преступник ухитрился затащить Анни на задний двор дома, задушить её и хирургически безупречно вскрыть живот и удалить матку, красочно разложив внутренности вокруг тела. На всё это, между визитами жильцов дома во двор, у него было не более пятнадцати минут. Один из самых опытных патологоанатомов Лондона — доктор Филипс — в своих показаниях коронерскому дознанию заявил, что даже он не смог бы менее, чем за полчаса, так чисто провести вскрытие и удаление внутренних органов. Более того, во всей операции он видел руку мастера. Мнение Филипса было подтверждено статьёй в ведущем медицинском журнале «Ланцет», которая обсуждала детали «вскрытия» и заключалась выводом о высоком профессионализме преступника. Разрезы были произведены довольно странным, исключительно острым, длинным и прочным инструментом. По мнению Филипса, это был не хирургический скальпель, а что-то похожее на нож скорняка или сапожника. Последнее заявление добавило веса кандидатуре Кожаного Передника Пайзера.

Инспектор Чандлер, первым прибывший на место преступления, обнаружил недалеко от тела кожаный передник, который лежал под капающим садовым краном. Казалось, что это станет веской уликой против Пайзера, но ни на переднике, ни вокруг — не было замечено следов крови. Как выяснилось впоследствие, передник принадлежал сыну миссис Ричардсон — хозяйки магазинчика на первом этаже дома. Миссис Ричардсон за пару дней до этого нашла заплесневевший от влаги передник в подвале дома и положила его под кран, который слегка подтекал, чтобы избавиться от плесени.

Тем не менее, Кожаный Передник оставался единственным официальным подозреваемым. На розыски Пайзера были брошены дополнительные ресурсы. После настоятельных просьб инспекторов Чандлера и Тика, Скотлан Ярд назначил инспектора Абберлина вести оба Уайтчапельских дела. К этому времени уже ни у кого не оставалось сомнения в том, что и Полли Николс, и Анни Чапман, были убиты одним и тем же преступником.

Я дочитал главу до конца и засунул книгу обратно в портфель. Вагон оживал. Мои попутчики начали упаковывать книги, компютеры и прочие пожитки в ручную кладь. По всем признакам, включая резкое падение скороста состава, мы приближались к Гар дю Норд. Мне хотелось хотя бы ещё раз увидеть Южени, но не повезло: в тамбуре её не было. Не было её и на перроне. Я повертел головой по сторонам в тщетной надежде углядеть миниатюрную фигурку, но вместо этого натолкнулся взглядом на круглую физиономию Маршана. Маршан был выше меня головы на три, и шире на полкорпуса. Он явно следил за своей физической подготовкой и был бы похож на слегка похудевшего, соломенноволосого Жерара Депардье, но ему больше повезло с чертами лица: Маршан был не столь мужиковат и обладал менее выдающимся (в прямом смысле этого слова) носом.

— Эй, Колин! — завопил Маршан, углядев меня, и начал энергично жестикулировать. — Я здесь!

У меня вырвался непроизвольный вздох. То ли от разочарования, то ли от усталости. Через пару минут мы сидели в полицейской машине и хмурый жандарм-водитель продирался через парижское движение, время от времени включая мигалку и завывая сиреной.

— Мне только что звонили из Лилля, — многозначительно сообщил Маршан, не оборачиваясь. Он сидел впереди, рядом с водителем. Я сидел сзади, рядом с портфелем.

— Вы знаете, Колин. Мне кажется, что у вас какой-то дар притягивать к себе проблемы. Вот вы мне позвонили сегодня утром насчёт Калебо, и что выяснилось? Выяснилось, что его жизнь в опасности и на нашем горизонте, по всей видимости, возник Латинский убийца. Из прошлого…

«Вы понятия не имеете, Маршан, из насколько далёкого прошлого…» — подумалось мне.

— Теперь вас угораздило увидеть вооружённого преступника на вокзале. Опять головная боль для Маршана. А он это заслужил? Такое ощущение, что проблемы вас сами находят.

Как это освежает! Хоть кто-то в этом мире разделяет мои собственные ощущения.

— Так вот, — продолжал Маршан, не дождавшись от меня никакой реакции. — Безо всякого сомнения, у нас на руках попытка убийства. Или убийство.

Я внутренне напрягся, но не подал виду.

— И что же произошло? Обнаружены пострадавшие? Толстяка ищут?

— Всё гораздо сложнее, Колин, — Маршан наконец-то обернулся и посмотрел на меня. Смотрел он как-то хмуро и неприветливо. — Словесный портрет этого вашего толстяка передали дежурным машинам и разослали во все отделения. Проблема не в этом. Проблема в станционном видео. Лилльские ребята минут двадцать назад просмотрели его в станционном пункте наблюдения. Выходит так, что у всех работников станции, которые были на платформе — а их было человек шесть — абсолютный провал в памяти. Видео чётко показало, каким образом на перроне появились стреляные гильзы.

— Нетрудно догадаться. Тот самый толстяк и стрелял?

— Я же сказал, Колин, — всё гораздо сложнее… Там действительно был этот… полный человек. Он очень искусно маневрировал по перрону. Ни одна из камер не зафиксировала его лицо с достаточной степенью чёткости. И дело не только в качестве изображения. Ребята сказали, что он всё время под плохим углом находился, или же голову опускал, или шагал слишком быстро. Хуже другое: он не просто в воздух стрелял, как мы и подозревали. Он выстрелил в женщину. Судя по видеозаписи, по крайней мере два раза.

— Как выглядела женщина? — я тут же пожалел об этом вопросе. К счастью, Маршан был увлечён собственным драматическим пересказом и не обратил внимания на нелогичную неуместность моего интереса.

— Со скидкой на качество записи, не то, чтобы привлекательно… Шесть из десяти — максимум… — как и положено французу, Маршан понял мой вопрос однобоко. — Но её хотя бы можно было разглядеть! Высокая блондинка, скорее крашеная. Волосы длинные, с перманентом. Длинная шея. Большой нос. На вид — лет тридцать пять-сорок. Вы её на перроне не видели?

За эти полдня я устал удивляться и поражаться. Раз никто, кроме меня и истеричного проводника Такера, не видел Ди, то почему Южени номер два должна была появиться на видео в соответствии со своей внешностью? Будем благодарны объективам, что она вообще присутствует в кадре. Возможно, что видеокамеры тоже сошли с ума. И пусть. Лучше они, чем я.

— Нет, не видел, — сказал я сущую правду. — И что было дальше?

— Наш коллега из Лилля утверждает, что она была одета в форму Евростара. Что не имеет никакого смысла. Почему проводница Евростара вдруг покидает поезд и не торопится на него вернуться, когда состав трогается? Более того, согласно моему коллеге, она зачем-то бросилась ему на шею.

— Простите?

— Обнимать его стала. Вашего толстяка. Не чужой он ей был, судя по всему. Мой коллега из Лилля сказал, что она чуть ли не плакала у него на груди… Вот тогда он достаёт пистолет и стреляет в проводницу. Как вам это в качестве драмы? Затем аккуратно кладёт её на перрон, прячет оружие и удаляется. Причём ещё кому-то в поезде машет ручкой. Проходит некоторое время — перрон пуст, женщина лежит без движения. Потом дежурный по станции идёт мимо. Чуть не наступил на убитую женщину. И даже взглядом её не удостоил. Мой коллега его долго тряс, но дежурный клянётся, что на перроне посторонних тел не наблюдалось.

— То есть как?

— То есть вот так. Я тоже не могу поверить. Но мой парень сказал, что обходчики и прочий персонал, который был вокруг да около перрона, подтверждают его слова. Не было там никакой женщины. И толстяка с пистолетом не было.

— А пятно крови? Его-то увидели! Вам не кажется, что там, в Лилле, у всех какая-то массовая проблема со зрением? А вдруг раненая женщина там до сих пор лежит? И все вокруг неё ходят, как будто так и надо. Что вы качаете головой, Николя? Я, между прочим, серьёзно. Вы знаете, например, что человеческий мозг способен избирательно видеть… точнее обрабатывать информацию, поступающую через… через, по-моему, зрительный нерв. То есть, может увидеть и передать, куда следует. А может и не обработать… И человек, как бы, не будет замечать некоторые вещи… — в заключительной тираде господина Ди было ещё что-то про соседей из подвала, но я решил не рисковать с дальнейшим цитатами.

Маршан развернулся на все 180 градусов и одарил меня совсем тяжёлым взглядом.

— Юмор в данной ситуации просто неуместен, Колин. Лучше послушайте, что он мне дальше рассказал. Эта женщина продолжает лежать на перроне, а вокруг неё время от времени ходят станционные служащие. Полная идиллия. Камеры регистрируют эту ситуацию с разных точек и расстояний. Проводница не подаёт признаков жизни. Спустя примерно пять минут на перроне появляются три женщины, слаженно подхватывают тело — за руки, за ноги — и уносят.

— Куда?

— Вот именно: куда… Согласно моему коллеге, который просмотрел видео с камер в здании вокзала, — через всю станцию и на выход. Там они кладут тело в мини-грузовичок и отбывают в неизвестном направлении.

— Номер машины?

— Удачно заляпан грязью. Это сейчас, в сухой сентябрь.

— Но ведь на самой станции полно народу!!!

— Полно или нет — эффект тот же самый. Публика попросту проигнорировала факт выноса окровавленного тела. Всего два-три человека из всей толпы обратили на это внимание. Очень контрастно, говорят, получилось на видео. Якобы они стояли и глазели на это в полном шоке пока основная масса народа продолжала спешить по своим делам. Вообразите, всего два или три человека! В такой-то толпе! Что это? Всеобщая чёрствость? Сомневаюсь… А вы говорите «массовая проблема со зрением». Это просто мать всех зрительных проблем. Но… Несколько человек всё-таки видели эту процессию. Значит, откуда-то берутся люди, у которых мозг всё как надо обрабатывает, как вы изволили выразиться.

— Значит, откуда-то берутся… — эхом откликнулся я.

«Откуда вы берётесь?» — это был вопрос, обращённый к Джону Такеру. В равной мере, этот вопрос относился и ко мне. Как выяснялось, он также относился к статистически ограниченной выборке индивидуумов на отдельно взятом центральном вокзале крупного европейского города.

— А эти три дамы тоже были проводницы Евростара?

Маршан глянул в зеркальце заднего обзора, чтобы проверить выражение моего лица.

— Вы надо мной издеваетесь, да? Нет, вижу, что не издеваетесь. Окей, тогда. Эти дамы не были проводницами, это точно. Коллега сказал, что они были по-спортивному одеты. Уж не знаю, что он имел в виду. Тренировочные костюмы или неприлично короткие теннисные юбочки… На такие детали ни у него, ни у меня не было времени.

— И что же дальше?

— Дальше? А ничего дальше. Как я и сказал. Дамы сели в транспорт и уехали… — Маршан развёл руками.

— Может быть, они повезли пострадавшую… раненую… в больницу?

— Ребята в Лилле уже передали в центральное подразделение, чтобы те обзванивали все больницы. По идее, и этого не нужно: полиция должна быть в любом случае уведомлена о поступлении пациентов с огнестрельными ранениями. Правила такие.

Почему-то я сомневался в том, что три дамы-невидимки доставят свою не более обозримую подопечную в больницу.

— Проблема ещё в том, Колин, что вы — их единственный свидетель на данный момент. Я имею в виду лилльскую жандармерию. Пока они повесят объвление на вокзале — «все, кто видел произошедшее 20 сентября в 16.00, позвоните по такому-то телефону». В завтрашний выпуск газет, конечно, попадёт. Но… пока народ откликнется, пока возьмут показания… А преступления, как такового, всё равно нет… Толстый этот пассажир, например. Как они его привяжут к видео, если по их словам он очень ловко прятал лицо от камер. Если пострадавшую не найдут в живом или мёртвом виде, то всё, что у ребят есть — это подозрения. Неизвестно кого — неизвестно в чём. Гильзы и кровь — к кому мы их будем пристёгивать?

Совесть забурлила где-то в районе живота (а может это Евростаровский обед бунтовал в моей пищеварительной системе), но я решил упорствовать в своём героическом молчании. Меня даже немного началот мутить.

— Так что, будем надеяться, Лилльская полиция задержит преступника в ближайшее время.

— Будем, — скорбно солгал я.

— Тем временем, вернёмся к нашим мелочам. Я предупредил Калебо, что мы появимся у него примерно в шесть. Его охраняют. Кстати, со мной снова связывались серьёзные люди. Они возлагают большие надежды на вашу встречу с Калебо. И ваше сотрудничество с нами.

— Николя, а вы можете мне теперь, раз уж я здесь, наконец объяснить, о каких таких очень важных людях вы постоянно столь загадочно говорите.

Маршан снова повернулся ко мне, сделал лицо квадратным и шёпотом персонажа из малобюджетного фильма ужасов изрёк:

— Национальная безопасность!

Будучи воспитанном в стране, где шпионаж был уделом аристократических бон-виванов и плейбоев, экипированных новейшей разведывательно-кухонной техникой, я не имел никакого пиетета к секретным службам.

— Всего-то. Я уж думал орден Сиона, не меньше.

— Знаете что, Колин, — возмутился Маршан, — Это у вас там, через пролив, все знают, где находится здание МИ-5, всем известно в каком пабе пьют пиво секретные агенты, а женщины почему-то руководят разведкой. У нас эти службы всё ещё окружены ареолом таинственности. Заслуженно!

— Это сближает… И каков интерес этих служб к Калебо?

— Колин, я вам уже говорил, что Калебо не просто профессор заумных наук. Он награждён орденами за помощь соответствующим государственным учреждениям в расшифровке определённой информации. И не только французским государственным учреждениям, кстати. Так что, мсье Калебо много знает и высоко ценится в тех самых кругах. А в нашем деле не стоит забывать, что Министры Внутренних Дел — назначаются и снимаются, Президенты избираются и уходят в отставку. Во Франции, обычно, — со скандалом. А те самые круги — они остаются.

Я не знал, как реагировать на эту тираду. Будучи британцем, а значит человеком, который по определению не уважает власть предержащих и считает, что государство хоть и начинается за порогом его дома, но зиждется прежде всего на его собственной ответственности перед человечеством, я мог только сардонически хмыкнуть в ответ.

В этот момент раздалась пленительная мелодия из «Ромео и Джульетты» Пресгурвика — суперхитового мюзикла двухлетней давности. Пожалуй надо и мне какую-нибудь приятную мелодию установить на мобильном, а то трещит безобразнейшим образом. Маршан углубился в служебный разговор по телефону — кто-то из его подчинённых должен был давать показания в суде и Маршан принялся занудно его инструктировать. Я с облегчением уткнулся в окно.

Мы ехали в Латинский Квартал, где проживал Калебо. Знал, где проживать. И не только потому, что жил он рядом с местом своей работы — Сорбонной. И не потому, что за углом протекал бульвар Сен-Жермен, что пешком можно было догуляться до Сите и Лувра, а воздухом дышать — в Люксембургском Саду. Просто Латинский Квартал был местом, где я провёл три счастливых, бесшабашных месяца моей студенческой жизни. Мои единственные бесшабашные месяцы. Месяцы полного одиночества. В Лондоне я жил у деда, который после гибели родителей, превратился в тень того человека, которого я знал и любил. Даже после смерти бабушки, он так не сломался.

В Париже — я был предоставлен самому себе. Я отряхивал с себя всё: бессонные ночи, слёзы до судорог в животе, холодную пустоту в груди, боязнь встретиться глазами с дедом, разделение всего своего существования на время «до» и безвременье «после». Латинский Квартал, Сите, Тюильри, Вандомская Площадь, Базилика Сен-Дени — весь Париж стал местом рубцевания ран и сбрасывания старой кожи.

Не запруженный туристами, но испещрённый книжными развалами и дешёвыми ресторанчиками, пахнущий кофе и свежевыпеченным хлебом по утрам, Латинский Квартал всё ещё оставался тогда, в конце восьмидесятых, местом обитания преподавателей и студентов Сорбонны. Тогда количество нулей в ценах на квартиры или стоимости ренты в этих местах ещё не напоминало о тщетности бытия.

Я проучился в Сорбонне три месяца. Лондонский Университет и Сорбонна иногда обменивались студентами, изучавшими похожие темы. Я писал дипломную работу по средневековым ересям и был разменян на французского студента, который писал что-то очень фундаментальное по поводу столь же средневекового французского языка и его местным модификациям при франкофонном английском дворе.

Меня поселили в небольшой квартирке напротив Люксембургского Сада. В квартирке проживали ещё три француза-студента — исключительно безалаберные по английским студенческим стандартам молодые люди. Они помогали мне практиковаться во французском, я их тренировал в английском, но дальше лингвистического симбиоза дело не шло. Мне было неинтересно цепляться вместе с ними к девчонкам в барах по вечерам или трястись в оглушающих ночных клубах глубоко за полночь. Да у меня и не было на это лишних денег. Несмотря на то, что я с утра помогал в соседнем продуктовом магазине разгружать товар и давал два-три раза в неделю частные уроки английского детям из зажиточных семей, заработанных мною денег с трудом хватало на питание и книги. Точнее, на книги, которые я безостановочно закупал у местных букинистов. Деду я врал, что нам предоставляли не только бесплатное жильё, но и кормили.

Книги, пища и крыша над головой. И Париж вокруг меня. Большего мне было и не нужно. Я вставал в пять утра и весело разгружал неподъёмные ящики с овощами и фруктами, задорно переругиваясь с продавцами. Затем я возвращался в квартиру на рю Люссак, в барочный дом времён Хаусманна, где мои весёлые сожители всё ещё наблюдали эротические сны, и принимал душ. Следующим номером в моей программе было выскакивание в соседнюю булочную за горячим хлебом. В тапках на босу ногу я бежал по весеннему Латинскому Кварталу, пугая голубей и вдыхая тёплый запах цветения из Люксембургского Сада, и впереди у меня было всё.

Я ещё не знал тогда, чем отличается пулевое ранение от ножевого, и как лицо самоубийцы, надышавшегося выхлопными газами в автомобиле, отличается от лица самоубийцы, вынутого из петли. Я ещё не пытался утешить остолбеневших от горя родственников и не допрашивал безумных животных, именуемых сериальными убийцами, в тусклых подвалах. Я хотел изучать прошлое, читать книгу за книгой, листать пыльные инкунабулы в безмолвных архивах, путешествовать, писать занудные книги и преподавать что-нибудь старомодное. Возможно, я желал слишком многого: несбыточное сочетание постоянного предвкушения открытия — и безмятежного интеллектуального покоя. Поиска смысла человеческого существования — вкупе с беспечностью о его будущем. Вместо этого я стал копаться в пороках сегодняшнего дня и с ужасом ожидать порождаемый ими беспросветный день завтрашний.

Я питался тёплым хлебом и переходил на новый сорт сыра чуть ли не каждый день. Я пил молодое красное вино, потому что оно было дешевле кока-колы и кофе. Я курил термоядерные Житан и Галуаз Блонд. Я всюду ходил пешком, как и нужно передвигаться по маленькому Парижу. Мои будние дни были заполнены лекциями и тишиной библиотек, мои выходные — бесконечными улицами и площадями, бульварами и холмами, набережными и переулками — где со мной случалось самое главное: примирение с собственным бессилием. С тех пор моя память прикована цепями к крылатым львам моста Александра Третьего, и часть моего сердца лежит на неровных плитах Вандомской Площади.

Я изредка бывал в Париже за прошедшие с тех пор лет пятнадцать и каждый раз отмечал, что этот город не меняется. В отличие от Лондона, который к сожалению, а может быть и к счастью, как некий гигантский эволюционирущий организм, меняется, трансформируется и преображается на глазах. Зажмурься на мгновение — и вот ты уже не узнаёшь улиц, названий, людей, имён, да и самого себя — только бушует и пенится вокруг тебя Лондон, не устающий от вечности.

А Париж замёрз в своих усталых повторах барочных фасадов. Париж застыл в окаменевшей непрерывности своих бульваров. Он забылся в бестолковых политических дебатах за круглыми столиками своих тротуарных бистро. И только уродливые вкрапления идиотизма века двадцать первого, заставляют вздрогнуть умиротворённого этим постоянством визитёра: вопящие сочными красками щиты реклам напротив Оперы, глупое колесо обозрения у Тюильри и непрошеные знаки ислама на искорёженных смуглыми новыми хозяевами зданиях времён Наполеона Третьего.

Мы проехали Оперу: огромный торт из мрачного камня, блеска бронзы, темного металла куполов. С Авеню де Опера — свернули к Пале Роялю, миновали непривычную, не-Парижскую желтизну скромного фасада, вырвались на рю де Риволи, прямо к помпезной громаде Лувра, где я до сих пор помнил каждую комнату, каждый неожиданный поворот коридора. Мы проскочили рю де Колиньи с памятником мятежному маршалу и длинную цепь антикварных магазинов. Мы погнали по набережной де ля Межиссер, мимо набычившейся Сены, мимо параллельного, нижнего шоссе, затопляемого весной.

Отсюда и начиналась для меня сказка Парижа, самый лучший его пешеходный маршрут… Возник Новый Мост, с силуэтом древнего замка Консьержери на другой стороне реки. Там, на левом берегу, громоздился Дворец Правосудия, пасынок террора и гильотин. И там же — прозрачная хрупкость небесной радуги в витражах королевской церкви Сент Шапелль. Промелькнула вереница маленьких магазинчиков животных, в которых торговали редких пород собаками и кошками, птицами, обезьянами, змеями и ящерицами и прочей фауной. Следом — цветочные магазины с выставленными на тротуар рококошно-подстриженными миниатюрными деревцами и буколическими садовыми скульптурами. Затем, через реку, по мосту Понт-о-Шанж — туда, на остров Сите, где вознеслись древние башни Нотр Дам де Пари, с их узнаваемой, дряхлой готикой. С химерами и гаргойлями, сонно наблюдающими за муравейником туристов с крыш и колоколен. Мимо Полицейской Префектуры… Маршан автоматически подобрался, косясь на здание, в котором служил.

И вот уже — левый берег, Рив Гош. Справа остались кварталы Сен-Жермен с их великолепием отелей, бутиков и неожиданным спокойствием скверов. Мы ушли по бульвару Сен Мишель в Латинский Квартал. Где-то там, среди сужающихся улиц средневекового Парижа, находился величественный купол моей приёмной альма-матер — Сорбонны. Ещё через пару минут машина остановилась на рю Расин, перед классическим парижским зданием времён Второй Республики. Маршан быстро свернул свою лекцию, приказал водителю ждать дальнейших распоряжений и вывалился из машины. Я последовал за ним.

У подъезда лениво покуривали два жандарма. Увидев Маршана, оба выпрямились, затоптали сигареты и изобразили восторженное внимание. Меня все ещё немного подташнивало от рывков и резких манёвров полицейского водителя. От остаточного запаха сигаретного дыма мне стало ещё более муторно.

— Привет, ребята. Всё в порядке? Никаких подозрительных лиц? — Маршан опять тараторил на своём напичканном слэнгом голубином языке.

— Всё тихо, мсье Маршан, — ответил один из жандармов. — Народ только сейчас начал возвращаться домой. Подозрительных лиц не замечено. Объект квартиру не покидал.

— Кто сейчас дежурит наверху?

— Мартэн из второго. Он только что заступил. У Филиппа закончилось дежурство.

— Отлично. Всё под контролем, значит, — Маршан был явно удовлетворён. Он повернулся ко мне. — Я сейчас позвоню Калебо, а то заявляться без предупреждения как-то неприлично. Я всё хотел из машины позвонить, но тут по службе отвлекли.

Маршан стал звонить Калебо по мобильному. Я стоял рядом, разглядывая вычурную лепнину на фасаде дома напротив, болтая портфелем и щурясь от заходящего солнца. Неожиданно на меня накатила волна тошноты. Такой силы, что я согнулся пополам и выронил портфель. Моей единственной мыслью было попытаться удержать кишечник и желудок от выплёскивания в окружающую действительность, чтобы не подвергнуться осмеянию и остракизму со стороны зарубежных коллег. Ни Маршан, ни полицейские не обратили на это внимания: Маршан озабоченно тыкал в кнопки телефона, а полицейские увлеклись разговором с девочкой лет десяти, которая только что вышла из подъезда. Я так сконцентрировался на себе и своей проблеме, что только краем уха уловил отрывок из их сюсюканья с ребёнком.

— О! Натали, ты уже уходишь? А где твоя мама?

Девочка что-то пролепетала в ответ. Меня немного отпустило, и я выпрямился, бросив на неё случайный взгляд. Девочка была одета в легкое жёлтое платьице, заляпанное красным каплями. Капало фруктовое мороженое, которое она с поглощала с недетской плотоядностью. Сентябрь в Париже выдался особенно тёплый, и мороженое огромным шаром грузно оплывало в несоразмерно миниатюрном вафельном стаканчике.

Девочка с любопытством посмотрела на меня. И тут, видимо от одного вида мороженого, рот мой наполнился тягуче-сладкой слюной: на меня снова накатила волна жуткой тошноты. Я выронил портфель и присел, зажимая рот ладонями. Где-то на периферии зрения жандармы обеспокоенно обернулись в мою сторону. Глаза мои наполнились слезами. Всё вокруг куда-то поплыло. Девочка преобразилась в какую-то расплывчатую и почему-то тёмную массу, в которой единственными чётко различимыми объектами были огромные, пронзительные глаза. Я сморгнул слёзы, и девочка снова обрела свою жёлто-детскую форму. Полицейские нагнулись к ней: девочка почему-то надрывно закашлялась. Один из жандармов сказал какую-то заботливую банальность. Девочка что-то прочирикала в ответ и торопливо ускакала прочь, капая мороженым направо и налево. Второй жандарм подошёл ко мне:

— С вами всё в порядке, мсье?

Как ни странно, как только он это спросил, тошнота необъяснимым образом исчезла. Я шумно выдохнул, подхватил портфель и наслаждением выпрямился.

— Пустяки. Вдруг затошнило ни с того, ни с сего…

Оба жандарма понимающе закивали. В этот момент Маршан злобно топнул ногой и спрятал телефон.

— Занято. Всё ещё болтает с кем-то… Я уже третий раз за последние минут сорок ему звоню… Вот старое трепло… Ладно, пойдём так. Не предупреждая. Не до этикета сегодня.

С этими словами он потянул на себя тяжёлую входную дверь и исчез в тёмной прохладе подъезда. Я приветливо махнул жандармам и поплёлся за Маршаном. Внутри здания мне пришлось ускориться: Маршан резво перепрыгивал через две ступеньки.

— Четвёртый этаж… — разъяснил он. — Лифта нет… Слушайте, Колин. Если Калебо откажется от моего присутствия при разговоре, я ожидаю самого детального… слышите, Колин? …супердетального отчёта. Сегодня же… Незамедлительно…

Я неопределённо хмыкнул в ответ, пытаясь поспеть за раздражённым инспектором. Маршан только убыстрял шаг и в итоге перешёл на прыжки. Я отстал от него на целых два пролёта. Оказавшись, наконец, между третьим и четвёртым этажом, я поначалу не понял, чем занят Маршан. Он стоял на лестничной площадке на коленях, спиной ко мне, и с чем-то возился на полу. С чем-то, что лежало в огромной луже.

Я рванулся наверх, спотыкаясь на старых, истёртых ступенях. Мне пришлось обойти, точнее оббежать Маршана, чтобы понять, что произошло. На площадке четвёртого этажа, чуть ли не плавая в яркой, артериальной крови, лежал полицейский. Из его исполосованного горла мелкими толчками выплёскивалась кровь. С каждым толчком, струя крови становилась заметно слабее. Маршан что-то делал с рацией, пристёгнутой к поясу жандарма. Вдруг рация захрипела. Маршан щёлкнул переключателем и завопил:

— Полицейский убит. Один дежурный — ко мне. Скорую немедленно. Вертолёт!

Маршан вскочил и безумными глазами уставился на меня. Я не знал, что делать и стоял, как идиот, прижимая портфель к животу. Точнее, я знал, что сделать уже ничего было нельзя: полицейский исходил последними граммами крови. Лицо его было землисто-серым.

— Калебо! — закричал Маршан и бросился к одной из двух квартир на площадке. Старинная, тяжёлая дверь казалась запертой, но, когда Маршан толкнул её рукой, она широко распахнулась, визгливо жалуясь на несмазанные петли. Маршан вытащил из-под мышки пистолет и шагнул внутрь. Я потоптался на месте и осторожно заглянул в квартиру.

Маршан неподвижно стоял в коридоре с опущенным пистолетом. Он посмотрел на меня — лицо его было мучнисто-белым. Я подошёл ближе, не зная, куда девать свой дурацкий портфель.

Из коридора широкая арка вела в огромную, как танцевальный зал, комнату. Обставленная дорогой мебелью из светлого дерева, комната представляла собой что-то среднее между приёмной и кабинетом. Вдоль стен тянулись застеклённые стеллажи с книгами. У камина стояла игривая козетка и пара кресел. Сбоку от камина, за гигантским столом, заваленным бумагами и толстыми журналами, опустив голову на грудь, сидел пожилой мужчина. Его свитер, который, судя по рукавам был светло-серого цвета, на груди и животе набух тяжёлой чёрной массой. В комнате пахло также, как и на площадке — сырым, тягостным запахом свежей крови. Маршан неожиданно схватил меня за плечи и затряс, уставившись мне прямо в глаза своими расширившимися зрачками.

— Девчонка! — вдруг заревел он, как бешеный, оттолкнул меня, выскочил из квартиры и загрохотал вниз по лестнице.

Девчонка… Что он хотел этим сказать. Причём тут девчонка? Я вдруг вспомнил мрачную серую бесформенность, из которой гладели на меня холодные, колючие глаза. Я вспомнил густые, алые капли приторного мороженого на желтом платьице, и меня снова скрутила жестокая судорога тошноты.

Я задержал дыхание и сконцентрировал пытливый взгляд на деталях паркета, давно нуждавшегося в новом слое лака. Тошнота не отступала. Напротив, она неумолимо приближалась к критическому порогу, угрожая некоторым образом компенсировать вышеупомянутый недостаток лакового покрытия.

Гнусная девчонка с её отвратительным, ярко-красным эскимо в липких пальчонках, и с этими жирными, вальяжно расплывающимися пятнами на платье, упрямо торчала у меня перед глазами, где-то в самом центре моего мироощущения, почти блокируя своим демонстративно-детским личиком несовершенства профессорского паркета. Чем отчётливее вырисовывалась перед моим внутренним взором её до порочности невинная мордашка, обрамлённая жидкими, выгоревшими на солнце кудряшками, чем ярче полыхали на блёкло-жёлтом ситце алые пятна от мороженого, тем сильнее сдавливала мне горло тошнота. Странная причинно-следственная взаимосвязь между лирическим образом детства и нарастающими последствиями тряски в служебном автомобиле, побудила меня лихорадочно перетасовать в голове традиционно-выручающие образы, надеясь, что они вышибут мерзкую девчонку с её позиций, прочно укреплённых в моём сознании и желудочно-кишечном тракте.

Среди палитры образов и мазохистских воспоминаний — коллекции, которой мог бы гордиться любой застарелый параноик — предсказуемо на первый план выдвинулся эпизод в Барселоне. Это был один из тех сладких уколов в сердце, которые неуклонно востребуются мною после изрядной порции алкогольных напитков, поглощённых к унылом одиночестве. То есть. когда возникает острая необходимость к самосостраданию. Лет шесть назад я и бывшая миссис Дорф провели две недели отпуска, колеся по Испании. В Барселоне мы остановились в районе Баррио Готико, в старом обшарпанном отельчике, и провели дивный вечер слоняясь вверх и вниз по Лас Рамблас. Мы глазели на паноптикум живых статуй в самых фантастических обличьях и нарядах, на экзотические цветы, на мелкоформатный животный и птичий мир, выставленный на продажу, перемежали мороженое сангрией, объедались фруктами на неповторимом рынке Ла Бокерия, фотографировали друг друга в нелепых позах на фоне всего этого карнавала жизни, целуясь и хохоча невпопад. В конце Ла Рамблы, на Плаза Каталунья, сидели три парня-гитариста, виртуозно нанизывавшие один традиционный романс на другой: от затаённо-страстного «Беса ме, мучо», они выскальзывали в осенне-печальный «Историа д'ун Амор», через надрывающие, оборванные арпеджио вплывали в «Ноче де Ронда» и растворяли в душной каталонской ночи призывные, но безответные аккорды «Мухер». Внутри широкого круга, образованного весело покачивающейся и притопывающей в такт толпой, танцевали что-то среднее между вальсом и нетребовательным танго старичок и старушка. В их взглядах друг на друга было столько беспомощной нежности и беззаветной любви, что меня до дрожи пробрала тогда зависть к счастью этих людей. К чувствам, которые не заглушили время, войны, банкротства государств, ложь политиков и крушения империй. Я потянул Луиз за руку и мы осторожно, теряя ритм и наступая друг другу на ноги, завальсировали под очередную, до холодка по коже знакомую музыку, под одобрительные возгласы толпы, под безудержный гвалт Ла Рамблы. И тогда меня захлестнула волна сладкой беспечности, неожиданное ощущение сиюминутности счастья и безмерного, безграничного покоя. Все желания исполнились, все потери вчерашних дней растворились во всепрощении беспамятства. Впереди была только вечность жаркой ночи, переполненной смехом, поцелуями, сладкими запахами каталонской весны и бесшабашной россыпью гитарных аккордов.

Всё промелькнуло. Всё просвистело мимо. Любовь и музыка прошли стороной, оставив меня здесь, на обшарпанном полу, на излёте сентябрьского дня. Дня, который был тем же самым, что и вчера, и тем же, что будет завтра: наполненным рутинной мерзостью повседневного существования Колина Джеймса Дорфа, тридцати пяти лет, разведённого, несостоявшегося историка, но состоявшегося археолога. Средней руки специалиста по раскопкам человеческих отбросов и восстановлению причин нечеловеческой ненависти. Вашего покорного слуги, ныне пребывающего на четвереньках, в состоянии тяжёлой тошноты, спасибо за внимание, не оставайтесь на нашем канале, мы не прервёмся даже на рекламу.

«Я начинаю повторяться» — подумалось мне. Между трезвым осознанием обьективной реальности и полномасштабной депрессией граница была почти незаметной… И эту границу я пересёк по крайней мере дважды за один день, не отдавая себе отчёта в глубине собственного падения. Пожалуй, мне стоит спрыгнуть с подножки этого автобуса, пока он не довёз меня до остановки «Психоз маниакальный» или депо «Верёвка конопляная».

— Тошнить перестало! — сказал я вслух сам себе. Наверное, чтобы самого себя в этом убедить. Тошнить действительно перестало, но место тошноты заняло ощущение безграничной усталости и тоски. Для борьбы с этой новой напастью требовалась новая мантра.

— Теперь прекратим истерику. Начнём думать о позитивном. Вот, например, перед нами новая жертва Джека Потрошителя. Даже две, учитывая полицейского на лестнице.

С этими вдохновляющими словами я поднялся с колен и с удивлением обнаружил, что всё ещё судорожно сжимаю ручку портфеля в окаменевшей правой ладони. Я с трудом разжал пальцы и выронил портфель. Кощунственно нарушив в прямом смысле слова «мёртвую» тишину кабинета, портфель грохнулся на паркетный пол.

Я приблизился к столу, за которым, свесив голову на грудь и привалившись к спинке кресла, сидел Калебо. Казалось, что Калебо встретил свой смертный час в максимально удобной позе, в некоей спокойной готовности: руки его комфортно покоились на подлокотниках, мёртвые глаза казалось продолжали всматриваться куда-то вправо. Я посмотрел в направлении его остановившегося взгляда. Справа был только очередной стеллаж с книгами и ничего более, что заслуживало бы пристального внимания.

По всей вероятности, Калебо был мёртв уже достаточно долго: кровь из разреза на горле, угадывавшегося под тяжёлым подбородком, остановилась. Края разреза были видны только с левой стороны шеи — самое начало глубокой раны, неровные кромки которой уже покрывались коркой засыхающей крови. Калебо был одет в легкий серый свитер, который набух на груди и животе и приобрёл подобие некоей чёрно-бордовой кирасы.

Калебо был солидным мужчиной с благородной внешностью профессора старой школы: седовласый аристократ, аккуратно пострижен, тщательно выбрит, легкий загар. Всё это несколько молодило его, то есть компенсировало редеющие волосы, выцветшие глаза и глубокие морщины на лбу и вокруг рта. Внешне Калебо производил впечатление человека властного и строго. Возможно -педантичного. Впечатление было несомненно сиюминутным и обманчивым. Судя по состоянию письменного стола, Калебо не отличался ни организованностью, ни вниманием к деталям. Стол его походил на стол Смедли-Кёртиса: тот же завал из папок, книг и отдельных листов бумаги, покрытых убористыми записями, примитивными рисунками и просто каракулями, которыми обычно забавляются в процессе долгих и скучных телефонных разговоров. Кстати о телефоне. Телефон стоял тут же, слева от Калебо. Трубка была снята. Из неё доносились недовольные щелчки. Так вот отчего был занят телефон. Причём занят был он по крайней мере с тех пор, как мы сели в машину на Гар дю Норд, то есть более сорока минут. Это значило, что Калебо мог быть уже мёртв, когда Маршан звонил ему в первый раз. Не стоило труда догадаться, что маэстро Потрошитель предусмотрительно снял трубку до или после убийства: пусть Маршан считает, что с профессором всё в порядке — профессор просто болтает по телефону.

Я дотронулся до щеки Калебо. Кожа была сухой и прохладной. Температура тела начала падать по крайней мере полчаса назад. Возникало несоответствие: судя по интенсивности потока артериальной крови из располосованного горла дежурного полицейского на лестнице, нападение на несчастного жандарма произошло буквально несколько минут назад. Буквально перед нашим появлением в подъезде. Не случайно Маршан рванулся за девчонкой с мороженым, учитывая что пятна на её платье были подозрительно алого цвета. Мысли о девчонке было всколыхнули притаившуюся где-то в недрах организма тошноту, но я тут же отогнал их. Не столько из-за боязни тошноты, сколько как абсолютно абсурдные. Девчонка десяти лет с мороженым, а не бритвой в руках, не могла неожиданно напасть на полицейского, который был в два раза выше ростом, да ещё и нанести ему смертельную рану, перерезав каротидную артерию. Если это был классический разрез Джека Потрошителя, то сила для этого нужна было недетская, даже при полной неожиданности нападения. С такой раной и при отсутствии немедленного хирургического вмешательства полицейскому уже ничто не могло помочь. У меня не было никакой надежды на вертолёт скорой помощи.

Странным было и то, что в квартиру Калебо поклонник Джека Потрошителя проник, не привлекая внимания дежурных полицейских у входа в подъезд и жандарма, находившегося на лестничной клетке. Как ему это удалось? Тем же чудесным способом, что и проникновение в дом букиниста Арлингтона — без поднятия тревоги, без воя сигнализации? Или же он давно уже прятался в подъезде или даже у кого-то из жильцов? Ещё до прибытия полиции? Это значит — чуть ли не с самого утра. Покончив с Калебо, он какое-то время околачивался в его апартаментах. Только при выходе из квартиры Калебо он натолкнулся на несчастного полицейского. Более того, учитывая свежесть раны на горле полицейского и то, что из подъезда кроме тошнотворной девчонки никто не выходил, Потрошитель мог всё ещё находиться в подъезде. Этажом выше или в одной из квартир.

Эта мысль обожгла меня и вытолкнула из квартиры на лестницу. Перед телом полицейского, чуть ли не плавающим в крови, залившей уже весь пролёт, склонился его коллега — один из двух жандармов, которых мы встретили на улице. Он просто сидел на корточках и разглядывал рваную рану на шее поверженного полицейского. Я остановился в дюйме от кровавой лужи.

— Преступник. Он может быть ещё здесь. Этажами выше. Или на чердаке. Или в одной из квартир… — французский из меня вырывался каким-то отдельными фразами. С нарушением всех правил грамматики.

Полицейский обернулся в мою сторону. Лицо его было землисто-серым.

— В этом доме нет чердака, — тихо сказал он. — Мансарды. Морис побежал на верхние этажи. Сейчас прибудет наряд из соседнего отделения и проверит все квартиры. Уже запросили ордер у прокурора. На обыски.

— А мсье Маршан?

Полицейский неопределённо покрутил рукой.

— Выбежал на улицу. Вопил как безумный. Спрашивал про Натали. Что это с ним?

Я пожал плечами.

— Он умер. — вдруг сказал дежурный полицейский. — Потеря крови.

— Он умер гораздо раньше. От удушья. У него перерезаны трахеи. — сообщил я и тут же пожалел об этом. Полицейский смотрел на меня с плохо скрываемым раздражением.

— Мы вместе работаем. В одном участке. — сказал он и отвернулся.

— А кто такая эта Натали?

— Просто девочка. Живёт этажом ниже. Мама у неё симпатичная. Блондинка.

— Семье погибшего сообщили?

— У него нет семьи. Точнее есть, но не в том смысле. У него есть мужчина. Партнёр. Дежурный по участку с ним свяжется. — по тону полицейского было ясно, что беседа со мной ему исключительно претит.

В этот момент в рации у него что-то заскрежетало и он погрузился в разговор с диспетчером. Кто-то лающим голосом под аккомпанемент воя сирен запрашивал информацию о произошедшем.

Мне было явно нечего здесь делать. Никакой информации от Калебо я не получил. Поездка в Париж обернулась двумя трупами. Меньше недели прошло со времени убийства Сайида Рахмана, а количество трупов возросло до шести, если предположить, что найденные в Темзе подросток и старуха относятся к этому мистическому делу. Поэтому я решил, что мне пора вернуться в Лондон. В любом случае, мне неплохо было бы выйти на свежий воздух и выпить кофе. Ещё лучше пива. И покурить я бы не отказался, хотя уже десять лет не курил.

Я вспомнил, что забыл портфель в квартире Калебо: «Придётся за ним вернуться. Маршан не обрадуется, что я мотался туда-сюда по месту преступления, роняя волосы и ворс с костюма. Больше возни криминалистам».

Я вернулся в квартиру Калебо. И это было моей ошибкой. Точнее не само возвращение, а то, что перед тем, как забрать портфель, я решил подойти к столу Калебо и посмотреть, над чем он работал перед смертью. Вдруг писал письмо кому-нибудь. В манере Арлингтона. Этакая смертельная цепочка: прочти и напиши другому.

Всё было гораздо хуже. Перед Калебо лежала раскрытая кожаная папка. Рядом с ней — обычная шариковая ручка. На левой внутренней стороне папки располагались страницы распечатки какой-то научной работы, которую Калебо по всей видимости редактировал. Моего французского хватило на то, чтобы понять, что речь шла о происхождении какого-то редкого полинезийского языка. На правой стороне папки лежал отдельный лист бумаги, на котором Калебо в моменты скуки, размышлений или телефонных разговоров чертил всевозможные каракули. В верхней части листа были нарисованы старинные пистолеты и забавные рожицы. Чуть ниже шли упражнения в каллиграфии. Калебо раз десять написал различными видами старинных шрифтов одно единственное слово — «Пежо». Далее помещались несколько непонятных загогулин, а под ними строчка из английской песенки с одной орфографической ошибкой. Точнее опиской. «Старый МакДОнальд владел ферфой». Не только буква «Д», но и последовавшая за ней «О» были заглавными. Вместо «farm» было написано «farf». Или я окончательно поддался прелестям паранойи, или сочетание «ДО» и «рф» должно было привлечь моё внимание.

Доказательтсво последнего следовало далее. Вторая строчка песенки была полностью переделана. «И на ферме у него была собака». Насколько я помню, в песне речь шла о самых различных животных сельскохозяйственного назначения, но Калебо отчего-то сфокусировался именно на собаке. Вслед за собакой, после ряда зигзагов, кругов, скрипичных ключей и просто вычурных загогулин, шёл каллиграфически исполненный список двенадцати цезарей. Один из них — Нерон — был написан заглавными буквами. Только один. Не грандиозный Август, не заика Клавдий, и даже не пошлый Калигула, а именно Нерон. Чуть ниже, был схематически — как если бы детской рукой — нарисован автомобиль. И снова — «Пежо пежо пежо пежо…»

Когда я был подростком у меня была собака, которую звали Нерон. Её сбила соседская машина. Марки «Пежо».

Прелестно. Человек, который в полдень не мог правильно произнести мою фамилию и выспрашивал обстоятельства моей личной жизни, знал подробности из моей биографии двадцатилетней давности. Некий кинематографический сюрреализм, развивавшийся вокруг меня с момента появления в поезде Лондон-Париж господина Ди, прогрессировал в своей бестолковости, но у любого безобразия должны всё же имется свои приличия. Я никоим образом не планировал стать одним из штатных актёров в этом театре абсурда.

Возможно, это просто моё болезненное воображение. Рисовал себе человек. Чертил. Упражнялся. Может он хочет машину Пежо купить. Из патриотизма, например. Калебо, как мне представлялось был человеком склонным к Ягуарам и Мерседесам. А может быть его любимая книга — «Двенадцать цезарей» Светония. А вольное прочтение песни про старого МакДональда — это уж совсем совпадение. Как и заглавная буква «О». Как и ошибка: в конце концов, «м» и «р» можно легко перепутать. Всё можно легко перепутать. Если очень этого захотеть.

Калебо, видимо, возжелал этого ещё более. Самый центр страницы он заполнил мелкими, причудливыми иероглифами. Я уже видел эти иероглифы. Не так давно. Буквально четыре часа назад. Когда, в ожидании Евростара на Париж, разглядывал на вебсайте лингвистов-любителей фотографии рукописи Войнича.

Увы мне. Увы, увы. Каракули Калебо предназначались мне. Причём, как я понял, именно войничские иероглифы, тогда как всё остальное служило лишь закодированной приманкой. Серией ассоциаций для особенных тугодумов. Точнее одного тугодума. Колина Дорфа. Отчего моя жизнь столь нескучна и столь многообразна?

Означало ли это, что мне следовало расшифровать таинственные письмена? Почему Калебо решил, что мне вообще это будет интересно? Покойный профессор слишком много решений принял за меня. Сначала он настоял на том, чтобы я немедленно выехал в Париж. Теперь он распорядился моим свободным временем и выдал мне домашнее задание. Рассчитывал ли он на моё чувство долга или посчитал, что я с головой окунусь в расшифровку этой безумной рукописи с голыми женщинами в зелёных ваннах? Стану активным участником интернет-клуба «Юных Дешифровщиков», их заумных дискуссий о гематрии и энтропии текста? Активно подключусь к горячим дебатам и бурным дискуссиям на вебсайте «Друзья Войнича»? И что вообще представлял из себя предназаченный мне текст? Особо остроумную цитату из оригинала мистера Бэйкона? Или некую эпистолу на войничском языке, в которой Калебо письменно изложил тайное знание, что ни в коем случае нельзя было сообщить по телефону, а только с глазу на глаз? Оставил ли он разгадку тайны Джека Потрошителя или Латинского Убийцы в этих иероглифах, когда понял, что меня он уже не дождётся? Кстати, а что побуждало меня стоять здесь и размышлять о его помыслах? Нездоровое, кошачье любопытство или действительно наивное чувство профессионального долга?..

Запомнить таинственные знаки я был не в состоянии. Меня уже тошнило сегодня. Красть потенциально важные следственные материалы мне не позволила бы совесть. Поэтому я пошёл на компромисс и вытащил из внутреннего кармана пиджака мобильный. Это был достаточно новый Сони Эрикссон с очень приличной камерой. Я сделал несколько снимков разных частей экзотического послания Калебо. Когда я рассматривал качество полученных снимков на дисплее, в комнату ворвался тяжело дышащий Маршан. За ним вбежал полицейский, с которым я ещё не сталкивался.

— Что вы тут делаете, Дорф? — спросил Маршан тоном, не терпящим ответов.

— Звоню, — я потряс мобильным.

— Кому вы звоните?

— Начальству. Лично начальнику управления Смедли-Кёртису.

— Никому не звоните. Ничего ни с кем не обсуждайте пока не будет согласовано с официальными инстанциями.

— Мы тоже официальные инстанция. Скотланд-Ярд…

— Я вас могу арестовать, Дорф. И отобрать телефон. Так что, ведите себя в соответствии… — Маршан подошёл к столу. — Лако, распорядитесь, чтобы все эти бумаги были бы приобщены к делу и отправлены на экспертизу. Да, а всё таки, что вы тут делаете, Дорф? Почему вы тут торчите? Вы мне место преступления загрязняете. Лако здесь останется до прибытия криминалистов, а мы с вами удалимся. Пойдемте, пойдемте… — Он подхватил меня за под локоть. Я спрятал телефон обратно в глубины пиджака и покорно потащился за Маршаном.

— На улицу пойдём. — распорядился Маршан. Мы обошли безжизненное тело при входе в квартиру, прочавкали подошвами по луже крови и зашагали вниз по лестнице, оставляя тёмно-красные следы на ступеньках.

Я только собрался выразить Маршану своё негодование по поводу его грубости и непрофессионального отношения, как мой французский коллега по благородному делу сыска вдруг застыл, как вкопанный, и отпустил мой локоть. Этажом ниже ещё один полицейский стоял перед открытой дверью в квартиру. На пороге стояла симпатичная блондинка, прижимая к себе юную Натали. Натали была во всё том же отвратительном жёлтом платьице. Только абсолютно чистом, без каких-либо следов мороженого или прочих красящих субстанций, пищевых и несъедобных. Странным было также то, что никакой тошноты вид девчонки у меня более не вызывал. «Ещё одна небольшая радость» — подумалось мне. На лице блондинки было недоумение, в глазах девочки — испуг.

— Ещё раз прошу прощение за вторжение и огромное спасибо за ваше понимание и помощь следствию, — сахарным голосом объявил полицейский. — Когда мы получим соответствующие полномочия, мы проинформируем вас о том, что произошло в вашем подъезде.

— Простите, мадам, — Маршан подошёл ближе к порогу квартиры блондинки. Девочка с непосредственным изумлением воззрилась на его широкомасштабную фигуру. — Как я понимаю, мой коллега, уже спросил вас, не видели ли вы каких-либо подозрительных личностей в вашем подъезде за последние полчаса-час? — когда блондинка кивнула, Маршан уставился на девочку. — А малышка? Она выбегала минут десять назад на улицу. С мороженым. Видела ли ты, дорогая, незнакомых людей в подъезде? Впрочем, ты могла видеть и знакомых людей, которые могли странно себя вести… На лестнице, скажем… В общем, кого ты видела в подъезде?

Девочка замотала головой. Блондинка вдруг приобрела решительный вид и загородила Натали своим телом.

— Я уже объяснила мсье полицейскому, что мы не выходили из дому с тех пор, как пришли с танцев час назад. — Мсье полицейский явно был не в курсе случившегося анахронизма и удивлённо переводил взгляд с блондинки на Маршана и обратно. — А что, собственно, произошло?

Маршан проигнорировал её вопрос.

— Но я собственными глазами видел, и двое моих коллег тоже видели, как ваша милая дочь выбегала из подъезда минуть десять, ну, от силы пятнадцать назад!

— Значит у вас коллективные галлюцинации! — гневно отпарировала блондинка. — Я вообще никуда не отпускаю дочь одну в её возрасте. Благодаря вашей бездеятельности, кругом одни маньяки. Я — не безумная отпускать девочку десяти лет на улицу без присмотра!

— Мадам! — Маршан придал голосу официально-запугивающую интонацию. — За дачу ложных показаний представителям закона…

Блондинка вдруг отвернулась и крикнула куда-то вглубь квартиры:

— Мадам Дессоль! Мадам Дессоль. Будьте добры, подойдите сюда на секунду!

Из недр квартиры в коридор юрко выскользнула пожилая, но весьма бодрая женщина и, остановившись позади блондинки, стала недобро разглядывать Маршана.

— Мадам Дессоль, не могли бы вы объяснить господам из полиции, где Натали была на протяжении последнего часа без всякого перерыва?

— У Натали был урок музыки. Дитя обучается игре на флейте под моим руководством. — сухо ответила мадам Дессоль.

Блондинка торжествующе посмотрела на Маршана.

— А теперь Натали пора продолжить занятия, а мне работу над статьёй. Если у вас возникнут какие-либо ещё вопросы, постарайтесь, чтобы они были менее абсурдными! — с этими словами она уже начала закрывать тяжёлую барочную дверь, но Маршан резко выбросил вперёд мясистую ручищу и придержал дверь за литую бронзовую ручку.

— Постойте, мадам. Мы в данный момент проверяем все квартиры в этом подъезде. Не соблаговолите ли вы помочь следствию и…

— У вас есть ордер, подписанный прокурором? — Блондинка смерила Маршана презрительным взглядом. — Нет? Нам не о чем более разговаривать. Извольте оставить нас в покое.

На этот раз блондинке ничто не препятствовало: Маршан отдёрнул руку так, как будто дверь неожиданно приобрела температуру кипения.

Полицейский пожал плечами и стал подниматься вверх по лестнице. Лицо Маршана приобрело злобное выражение.

— Ордер у нас скоро будет! Можете не сомневаться! А пока что из этого дома без документов никто не выйдет! — рявкнул он. Где-то в глубине квартиры слабо загнусавила флейта. — Времена настали… Все разбираются в юриспруденции и следственной процедуре… Ну что ж, все особо подозрительные резиденты подъезда будут проверены с особым пристрастием… — это уже адресовалось мне. По крайней мере, мне так подумалось. Как выяснилось, я ошибался.

— Николя, насчёт этой девочки. Натали, кажется, — небрежно поинтересовался я, когда мы спустились ещё на этаж ниже. И на этом этаже уже торчал жандарм. — С чего вы вдруг за ней побежали? Неужели вы решили, что она перерезала горло вашему коллеге?

— Дорф, вы что, идиот? — Маршан с ненавистью посмотрел на меня. Меня всегда радовало непринужденное хамство французов в отношении лиц мало им знакомых. Маршан помолчал и как-то неубедительно продолжил, — Я побежал за ней только потому, что она могла видеть убийцу. Мартен был убит прямо перед нашим приходом.

На поясе у Маршана заверещала рация. Видимо отобрал у одного из полицейских. Маршан подхватил рацию и щёлкнул кнопкой.

— Маршан слушает.

— В квартире номер пять — ничего, — протрещала рация.

— Понял. Продолжайте. Держите меня в курсе.

— Сколько квартир вам удалось проверить? — спросил я.

— Пять… — хмуро сказал Маршан. — В двух — не открывают. Либо никого нет дома, либо… Ещё в двух, включая предыдущий экземпляр, требуют ордер. Короче, запрашиваем прокурора, чтобы дал ордер на обыск и — в исключительных случаях — разрешил ломать двери.

— Очень странная ситуация, однако, — решил я поддержать Маршана в его недоумении. — Я тоже видел как эти двое полицейских болтали с этой девочкой… Я как раз подумал, что вы её в итоге догнали и отвели обратно домой…

— Никого я не догонял и домой не отводил! — взорвался Маршан. — Оставьте вы эту тему, в конце концов!

Я заткнулся и мы оба молчали до тех пор, пока Маршан не вытолкнул меня на улицу. Перед дверью в подъезд стояли два квадратного вида молодых человека в немнущихся костюмах. Маршан подтолкнул меня в их направлении.

— Вам придётся пройти с этими двумя господами, Колин.

— Это с какой ещё стати? Кто это такие? — я порядком струхнул. К подобному повороту событий я был совершенно неподготовлен. Франция — не Великобритания. Компетентные органы здесь абсолютно никому неподконтрольны. И французская ассамблея — это не Палата Общин. Слушания по поводу применения пыток никем проводиться не будут. — Никуда я не пойду. Мне нужно связаться со Скотланд-Ярдом. Что вообще происходит?

Маршан состроил какую-то кривую гримасу в мой адрес и растворился в подъезде. Один из невозмутимых молодых людей положил мне руку на плечо и достаточно больно его сжал. Второй молодой человек легонько приобнял меня за талию.

— Зря стараетесь, — пытался хорохориться я. — У меня другая ориентация.

Фамильярный молодой человек ткнул меня большим пальцем куда-то под ребро и я надолго лишился дыхания. Аргумент был убедителен настолько, что я сам бодро зашагал туда, куда меня ласково направлял другой молодой человек, используя моё плечо как джойстик в компьютерной игре. Молодые люди препроводили меня к белому мини-грузовику, запаркованному на противоположной стороне улицы. На грузовичке было означено: «Эркюль и братья. Санитарно-технические работы и ремонт». Рядом стояли два точно таких же квадратных мужика, но одетых не в поблёскивающие серые костюмы, а в белоснежно-чистые комбинезоны с логотипом «Эркюль». Из многочисленных карманов и карманчиков торчали новенькие инструменты, по всей видимости ни разу не использованные. Возможно, что комбинезоны были произведены вместе с инструментами.

— А какого калибра у вас плоскогубцы? — поинтересовался я у сантехников. Сантехники не ответили, а молча открыли задние дверцы. Костюмные ребята ловко подхватли меня под локти и внедрили в грузовичок. Дверцы захлопнулись и я оказался тет-а-тет со стареньким, седеньким, низкорослым господином, сидевшим в комфортном кожаном кресле, окруженном устрашающего вида аппаратурой. Аппаратура мигала и потрескивала. В грузовичке можно было стоять только скрючившись самым неподобающим образом, что сразу же ставило меня в невыгодно-лакейское положение визави старичка. К счастью, напротив старичка, обрамлённая аналогично трескучей и мигающей аппаратурой, находилась пластиковая табуретка. Не дожидаясь приглашения, я смахнул с табуретки наушники и что-то ещё высокотехнологическое, грохнул портфелем и уселся, глядя на старичка с вызовом. Как мне самому казалось. Старичок как-то нехорошо хмыкнул и взял с места в карьер:

— Колин Дорф, если я не ошибаюсь? — старик говорил по-английски с гнусным, утрированно-гнусавым акцентом, словно шутки ради пародировал французское произношение в манере персонажей сериала «Алло, алло». Голос у него был дребезжащий. Весьма неприятный. Как и его лицо — этакого аскета и педанта. Удивительно, но одет старичок был весьма презентабельно: несмотря на жару и духоту в грузовике, на нём был тщательно отглаженный серый костюм-тройка и розовая бабочка в жёлтый горошек. Он чем-то напомнил мне давешнего въедливого старика в Евростаре. День выдался какой-то геронто-насыщенный.

— А ваши андроиды всегда сначала хватают подданных Её Величества на улице без ордера на арест и с полным пренебрежением к хабеас корпус, и только потом вы выясняете личность задержанного? — я понял, что старик в аляповатой бабочке не означает немедленных пыток в парижских катакомбах, и решил хамством прикрыть свою непростительную трусость.

— Вас никто не арестовывал. Вас убедительно пригласили для собеседования, учитывая остроту сложившейся ситуации, — проскрипел старик.

— И с кем я имею сомнительную честь собеседовать в остро сложившейся ситуации?

Старик завозился в своём кресле и ответил вопросом на вопрос:

— Дорф, скажите мне, а как вы обычно проводите свой день рождения?

— С утра принимаю послов и временных поверенных. В пять часов пью чай с Её Величеством и герцогом Эдинбургским. А без пяти полночь седлаю арабского скакуна и с демоническим хохотом скачу по лондонским мостовым, разбрасывая дублоны и пиастры. В голом виде, заметьте.

— Прекрасно. Замечательно! Я икренне рад за вас. А вот мой день рождения сегодня. И вместо того, чтобы провести его в кругу детей, внуков — а у меня уже трое внуков — и друзей, которые собрались в моей квартире на Иль-Сент-Луи, а я должен был всё бросить, выскочить из-за праздничного стола и сидеть здесь с вами, в душном грузовике, слушая ваши пошлости.

— Это сближает. Я тоже не имею ни малейшего желания сидеть в душном грузовике и обсуждать с вами количество ваших внуков.

— А что произошло? Что заставило меня всё бросить и добираться на первом попавшемся служебном транспорте сюда? — дребезжал своё старик, не обращая внимания на мой тонкий намёк. — А вот что. Мне сообщили, что мой старый приятель и выдающийся человек — учёный, заслуженный гражданин, преподаватель Сорбонны — зверски убит каким-то подонком несмотря на бдительую охрану нашей доблестной полиции. Убит, не дождавшись единственного человека, которому он был готов разъяснить, кто его преследует и почему… И этот человек сидит сейчас передо мной, не осознавая всей серьёзности ситуации, в которой он очутился, и разыгрывает из себя хитроумного Алека. Демонстрирует своё неуместное и достаточно посредственное английского остроумие. Вот так я провожу свой день рождения.

Мне стало стыдно. Мне даже захотелось извиниться перед стариком, но чисто английский принцип не дрожать верхней губой, тем более перед лягушатниками, не позволил мне нарушить приличия. Всё же я пошёл на компромисс и примирительно крякнул.

— Позволю себе напомнить, что ваши манекены схватили меня на улице безо всякого предупреждения и против моей воли засунули меня в это транспортное средство, которое, между нами, сантехниками, требует кондиционера. Я, некоторым образом, главный инспектор Скотланд-Ярда, и с большим удовольствием пообщался бы с вами за чашечкой кофе или…

Старик не дал мне договорить. Он резко нагнулся ко мне, тусклые глаза его стали узкими как щелки, и он по-змеиному зашипел:

— Дорф, вы сейчас начнёте отвечать на мои вопросы и мы посмотрим, отпустить вас или нет. Если вы не будете отвечать на мои вопросы, то мы применим к вам определённую степень устрашения, и тогда вам уже не выбраться. Я — генерал де Вилленёв, особый советник президента по вопросам национальной безопасности, и не люблю терять время зря.

Такого количества адреналина моё трусливое сердце ещё никогда не выбрасывало в кровь. У меня закружилась голова: в висках стучало, грудь словно стиснуло тисками. Я настолько сконцентрировался на том, чтобы не задрожать, что перестал контролировать свой вокально-речевой аппарат:

— И это правильно. В вашем возрасте время слишком драгоценно, чтобы его разбазаривать впустую. Хотя есть одно занятие, на которое вы просто обязаны тратить больше времени. Я имею в виду — чистить зубы. Или же запах из вашего рта — это и есть дополнительная мера устрашения. Не слишком ли это жестоко? Я-то думал, что один ваш вид — это уже запрещённая женевской конвенцией степень воздействия…

— Откуда вы знакомы с Калебо? — завопил старик, потеряв своё генеральское самообладание.

Дверца грузовика приоткрылась и тупая голова одного из сантехников от контрразведки протиснулась в щель.

— Всё в порядке, босс? — спросила голова.

— В порядке, в порядке, — ответил я. — Возвращайтесь к вылавливанию блох у альфа-самца.

Голова бросила на меня удивлённый взгляд и снова вылупила глаза на вышестоящее начальство. Пенсион-генерал устало помахал рукой, отпуская костолома. Костолом угрожающе зыркнул и ретировался. Дверь захлопнулась, и в грузовике снова воцарилась жаркая духота. Генерал выпрямился, сложив руки на груди.

— Я никогда в жизни не встречал профессора Калебо и — простите моё английское имперское невежество — никогда даже не слышал его имени, — я начал небрежно поигрывать ручкой портфеля.

— Прекрасно. Тогда так: почему Калебо был готов разговаривать только с вами?

— Понятия не имею, — как можно более ленивым тоном ответил я. — Скорее всего потому, что мне поручили расследование убийства его другого старинного друга — Ричарда Арлингтона. Якобы это преступление по модусу операнди похоже на убийство жены Калебо лет этак двадцать назад. — про Джека Потрошителя и странные вопросы Калебо по поводу моего семейного положения я решил умолчать, чтобы не не нагнетать сюрреализма в и без того необъяснимую действительность.

— Ну об этой чепухе я и без вас знаю. Арлингтон был истеричной бабой. Никогда не мог понять, что между ними общего, кроме помешательства на старинных книгах. Меня интересует, что в вас такого особенного, Дорф, какой информацией вы владеете? Что побудило такого рационального и трезвого человека, как Калебо, прочитав бредовое письмо Арлингтона, начать готовиться к смерти, отказался от какой-либо формы активной охраны и защиты, и при этом настоять на беседе именно с вами. Причём как только вы появляетесь в Париже, кто-то загадочным образом убивает Калебо. Меня интересует, кто его убил, почему и какое вы имеете к этому отношение?

— Поверьте мне, генерал, я всю свою энергию вкладываю в то, чтобы додуматься до ответа на этот вопрос.

— Что такое рукопись Войнича?

— Генерал, на меня повесили это дело сегодня утром. Прошло не более десяти часов. Что такое рукопись Войнича, генерал? Кто убил Калебо? Почему Калебо потребовал встречи именно со мной? Отчего убийца жены Калебо проявился двадцать лет спустя и убил Арлингтона и самого Калебо? Давайте, отвечайте. Вы имеет столько же информации на эту тему, сколько и я.

Старик долго и муторно смотрел на меня. Мне уже было так жарко и потно, что страх постепенно перешёл в раздражение, а раздражение в дикую ярость.

— Ну что вы на меня уставились, глупый вы старик? — теперь я наклонился и зашипел на генерала. Я уже себя не контролировал. В отличие от старика, который вдруг гаденько захихикал, поднял сухую ручонку и произнёс куда-то район запястья по-французски.

— Поехали в гостиницу.

Двери грузовичка открылись и в внутрь ввалились бравые сантехники. Сантехники уселись прямо на пол и злобно воззрились на меня. Невидимый водитель завёл мотор и мы резко рванули с места. Я понял, что теперь меня повезут в пыточные и я познаю в полноте и масштабности зловещие тайны Парижа.

— В гостиницу, говорите? А где шампанское и девочки? — попытался обнаглеть я, но голос мой от страха сорвался на петушиный клёкот, что вызвало удовлетворённые улыбки на лицах гоминидов.

Я полез за мобильным телефоном, но не успел даже извлечь его из недр пиджака: один из генеральских антропоморфов перехватил мою кисть и очень больно её сжал. Я как-то по-женски взвизгнул от неожиданности и выронил мобильный. Второй человекообразный шкаф ловко подхватил его и поместил куда-то в обширность грудной клетки. Оставшись без телефона и без единой дельной мысли в голове, я принялся растирать повреждённую руку. Генерал хмуро наблюдал за всем этим, явно прикидывая с чего начать: выдергивания ногтей или прикладывания электродов к эрогенным зонам.

Так, в душной тишине и недружественной атмосфере, мы протряслись минут пять, как вдруг старичок встрепенулся и резко ткнул себе пальцем в ухо.

— Восьмой на связи, — проскрипел он куда-то в рукав. После этого он некотрое время молчал. Лицо старика как-то стремительно потеряло своё злобно-ехидное выражение. Как я понял, старикану в ухо передавали важные сообщения: он застыл в позе бойскаута на привале, слушающего героические россказни скаута-вожатого у костра. Пару раз он пытался что-то вставить но далее хмыканья и немедленно прерванных «позвольте…» и «а что касается…» дело не пошло. Спустя минуты три напряжённого прослушивания генерал де Вилленёв преобразился в бойскаута, чрезвычайно удивлённого историями старшего товарища: на лице его возникло выражение прединфарктного шока. «Да вы с ума сошли!!!» — завопил генерал. Костоломы вздрогнули. Даже водитель сбросил скорость. Но тут генерала так оборвали, что даже сквозь грохот сантехнического драндулета я услышал истошный писк, исходящий из стариковского уха. После этого де Вилленёв впал в состояние полной прострации. Прострация продлилась ещё пару минут. В итоге старик уныло бормотнул в запястье: «Восьмой понял…» и уже было поднял руку чтобы снова ткнуть себя в ухо и отключиться, но на том конце провода видимо возжелали более страстного отношения к инструктажу — генерал мучительно поморщился и скорбно отчеканил: «Восьмой понял. Приступаю к немедленному исполнению». Отключившись от связи, старик с ледяной ненавистью уставился на меня.

Кто же мог командовать секретным генералом? Мне подумалось, что генералу могли приказать начать пытать меня прямо здесь или просто ликвидировать на месте. Неужели я был очевидцем чего-то, что мне совершенно не предназначалось? Неужели же я что-то знал, не отдавая себе самому в этом отчёта? Или же не знал? Мне очень захотелось в туалет. Меня трясло. Мне даже не пришло в голову ни одной наглой глупости.

— Водитель, обратно! — крикнул старик.

Это было несколько неожиданно. Мне захотелось, чтобы данное «обратно» совпало с моими собственными географическими надеждами на Латинский Квартал, а не с пыточными камерами в парижских катакомбах. Сантехническая колесница резко остановилась. Меня чуть не вырвало. Водитель стремительно развернулся и ускорился в противоположном направлении.

Старик уже не смотрел на меня, а сосредоточенно изучал мой портфель.

— К сожалению, господин Дорф, — начал он, гнусно растягивая слова, — Наши планы существенно изменились. Как и ваши…

Андроиды недоумевающе воззрились на генерала. Я не имел никаких планов, кроме как попытаться вырваться живым из этой переделки и, желательно, сохранить значительную часть зубов и ногтей.

— Влиятельные люди сообщили мне, что на данный момент… Что в интересах национальной безопасность.. Точнее, в интересах следствия… Вы должны… Нет, вас просят — настоятельно просят — вернуться и… Как бы, помочь следствию… — старик завозился, бросил на меня осторожно-ненавидящий взгляд и снова отвёл глаза.

— То есть, я свободен? — мне не верилось, что я мог выпутаться из данной кафкианской ситуации не менее сюрреалистическим способом. Что это? Схема «плохой полицейский, хороший полицейский»? Тщетные надежды из арсенала психологических пыток?

— К моему личному негодованию — да…Более того, мне приказано вам сообщить, что все ресурсы полицейского управления, включая время и экспертизу господина Маршана, — предоставлены в ваше распоряжение. Вам, таким образом, предоставлены экстраординарные полномочия и полный карт-бланш. В разумных пределах, разумеется. В пределах существующего законодательства. Вероятно…

Я молчал. Потому что не знал, как отреагировать на продолжение осеннего безумия. Я даже не знал, стоит ли мне обрадоваться такому исходу событий или ещё сильнее испугаться.

— Отдайте господину Дорфу его телефон, — устало скомандовал старик. — Водитель, высадите господина Дорфа там же, где его подобрали. Дежурных в гостиницу, меня — домой.

Мой мобильный перекочевал из лопатообразной потной ладони «дежурного» в мои дрожащие руки. На протяжении всего короткого пути обратно старик не промолвил более ни слова и только, когда мы, наконец, остановились, и громилы распахнули передо мной двери, он нагнулся ко мне и доверительно сообщил:

— Мне плевать на то, что там, наверху, о вас вообразили, Дорф. Но я буду за вами присматривать. Внимательно. И как только вы ошибётесь… или утратите свою временную ценность… мы с вами снова встретимся.

— Генерал! — было очевидно, что старик плохо перенёс публичное унижение и его ненависть ко мне приобрела теперь личный характер. — Я хочу вам сказать честно и откровенно: я понятия не имею, что Калебо мог ожидать от меня, и вообще, какая роль отводится мне во всём этом нелепом спектакле. Можете мне не верить, но я всю жизнь, как мог, боролся с уголовниками и никакого отношения к вопросам вашей компетенции не имел.

С этими словами я выбрался наружу, прижимая портфель и мобильный телефон ослабевшими руками к груди. На свежем воздухе я чуть не упал — так резко у меня закружилась голова. Сантехники во главе с моим новоприобретённым врагом умчались, оставив меня одного напротив знакомого подъезда. Дежурящие у дверей полицейских с удивлением посмотрели на меня: по всей видимости, сантехники были им знакомы, а я, естественно, — нет. Один из них что-то забубнил в рацию. Я криво улыбнулся и уже собрался откланяться, чтобы потихоньку и постыдно бежать в направление вокзала Гар дю Норд, как неожиданно заверещал мой мобильный. Я уронил портфель, но удержал телефон. «Номер неизвестен» — значилось на дисплее. Ещё на дисплее угрожающе-красным мелькал индикатор батареи. У меня же не было с собой ни заряжающего устройства, ни тем более адаптера для континентальных электрических розеток.

— Дорф, это вы? — голос звонившего был мне смутно знаком.

— Пока что — да. А кто это?

— Это Джон. Джон Ди. Мы беседовали с вами в поезде сегодня. Припоминаете?

Я молчал. Менее всего в данный момент я ожидал звонка от убийцы Южени — точнее одной из двух Южени, которую никто, кроме меня и перепуганного проводника, не заметил. Как и самого убийцу.

— Колин, с вами всё в порядке? Вас отпустил этот идиот Вилленёв?

Я молчал. Ди владел самой свежей информацией. Включая данные о том, как проводит время советник президента Франции по вопросам национальной безопасности. Если бы я был в Скотланд-Ярде, сигнал можно было бы проследить до исходной точки и выяснить, откуда, точнее с какого телефона, Ди звонил мне. Я бы попытался задержать его на линии праздными разговорами. Но я не был готов к разговору с Ди. Я вообще не был готов к каким-либо разговорам.

Ди находился в каком-то людном месте. Слышны были голоса и даже некие посудо-бутылочные звуки: то ли звенели бокалы, то ли стучали столовые приборы о фарфор. В довершении ко всему в отдаленни зазвучала музыка — плавный аккомпанемент на фортепиано.

— Дорф! С вами всё в порядке? Отвечайте же! Я за вас безумно переволновался. Простите, что не получилось предотвратить эту нелепую ситуацию. — тараторил Ди. — Но теперь всё под контролем. Вас более не потревожит этот склеротик. Импровизатор. Кретин…

Я наконец собрался с мыслями и выпалил в ответ:

— Ди, ваши приметы известны полиции. Вас разыскивают за убийство женщины на перроне в Лилле…

— Да бросьте вы, Колин. — Ди захихикал. — По этим-то приметам долго ещё будут разыскивать. Всё это мелочи. Вы мне лучше скажите, всё ли с вами в порядке? Этот плешивый Зорро не причинил вам… скажем так… неудобств? — шумовой фон и разговоры, сопровождавшие вопросы Джона Ди, вдруг приумолкли. Где-то в отдалении красивый, низкий женский голос запел: «Аспеттами… Дождись меня…» Оставалось предположить, что Ди находился в каком-то джаз-баре или ресторане с концертной программой.

— Ди, я настоятельно советую вам добровольно сдаться полиции…

— Понятно. С вами всё в порядке, Дорф, раз вы не потеряли своего здорового, вагнерианского занудства. Я рад, что нам удалось вас вовремя вытащить. Но, не держите зла — непредвиденные обстоятельства, сами понимаете.

— А убийство Калебо? Насколько это обстоятельство не было предвидено? Вы и в этом замешаны, господин Джон Ди? Или стоит ли мне вас называть Джеком?

Ди снова захихикал.

— Какая же у вас всё-таки каша в голове, Дорф. Я только что прибыл в Париж из Лилля. Как я могу быть в этом замешан. Кстати, друг мой, Джек для вас сейчас — наименьшая из проблем.

«Все небеса в моём сердце будут голубыми, когда я вернусь к тебе…» — медленно пела женщина. На фоне её печального голоса Ди звучал подчёркнуто паскудно:

— Я вам вот что скажу. Сейчас у меня нет времени вдаваться в дебаты. Сейчас должен подойти один старый знакомый, чтобы разделить со мной приятный ужин. Давайте встретимся завтра. В десять утра в вашем любимом букинистическом магазине. На углу, напротив цветочного магазина. Да, и постарайтесь пораньше лечь спать. У вас завтра будет чрезвычайно загруженный день. — с этими словами Ди отключил телефон.

Я в остолбенении смотрел на мигающий красный индикатор и не мог придумать, как мне поступить дальше. Непонятная, неизвестная трясина засасывала меня всё глубже, и я не имел ни малейшей возможности к сопротивлению. Калебо знал о моей собаке. Ди знал, в каком магазине я покупал книги, когда вёл полуголодную жизнь парижского студента. Меня чуть не отвезли в пыточную, а циничный убийца по-приятельски звонил мне на мобильный, номер которого был ему, само собой разумеется, давно известен. Апогеем всего этого сумасшествия было назначение моей скромной персоны начальником над Маршаном и его ребятами с полным карт-бланшем. В данной ситуации был только один человек, который мог бы если не помочь, то хотя бы защитить меня от произвола французских властей. Только одному человеку я мог рассказать всё, что до сих пор утаил от Маршана и его коллег. Я набрал номер мобильного телефона Смедли-Кёртиса, номер, который я помнил лучше, чем свой собственный. В это время он должен был быть уже дома или по крайней мере, в поезде, по дороге домой, в Севеноукс.

После нескольких, бесконечных гудков, раздался щелчок. Я уже набрал воздуха, чтобы всё разъяснить окончательно и бесповоротно, но ответил мне не Смед. Мне ответила запись его голоса: «Говорит Смедли-Кёртис. К сожалению, я — вне зоны сигнала, поэтому оставьте сообщение…» Но, как и всем действующим лицам разыгрываемого спектакля, автоответчику не удалось выполнить свою функцию: мой мобильный телефон отключился. Сколько я ни тряс его, сколько ни нажимал на кнопки, телефон был мёртв. Батарея нуждалась в подзарядке.

В этот момент из подъезда выскочил Николя Маршан и с неестественным энтузиазмом воскликнул:

— Колин! Дружище! Как я рад, что всё разъяснилось! Печальное недоразумение, с кем не бывает! Искренне рад! И мне уже передали последние инструкции. Я в вашем распоряжении.

— Николя, мне нужен ваш мобильный. Скорее. Это очень срочно.

Маршан подобострастно, чуть ли не с поклоном, протянул мне телефон. Я набрал номер Смеда. На этот раз он ответил после первого же гудка.

— Кто это? Я слушаю. Кто это?

Я не мог произнести ни слова. Не мог выдавить ни звука. Я только тупо вслушивался. Но не в голос Смедли-Кёртиса. А в красивый, низкий женский голос, который протяжно пел где-то неподалёку от него: «Аспеттами… Дождись меня…» Фортепиано вырулило в последний аккорд, раздались оглушительные аплодисменты, на фоне которых раздражённый Смед твердил:

— Кто это? Кто на линии?

У меня перед глазами стояла одна единственная картина:

Смед — в Париже. Не в Лондоне. И не у себя дома в Севеноукс.

У Смеда звонит телефон.

Он видит на дисплее мой номер, занесённый в память телефона. Не исключено, что даже моё имя высвечивается на экране. Поэтому Смед и не отвечает.

Включается автоответчик.

Через пару минут телефон звонит снова.

На дисплее номер Маршана. Французский номер. Незнакомый Смеду французский номер.

Смеда что-то в этом беспокоит. Он решает ответить. Потому что это не Дорф. А какой-то француз, которому известен личный номер Смеда.

Смед — в ресторане. Или джаз-клубе. Возможно, в баре дорогой гостиницы.

Где под аккомпанемент фортепиано красивым, низким голосом женщина поёт «Аспеттами…».

Где его ожидает Джон Ди.