«И Адам явился к Создателю и спросил у Него: «Отец, закончено ли Творение Твое?» – «Закончено», – отвечал Создатель. И тогда Адам спросил у Него: «Совершенно ли Твое Творение? Доволен ли Ты им?» – «Совершенно, – отвечал Создатель. – Я доволен им». Тогда восстал Адам и рек: «Но я недоволен!» И Создатель ответил: «Если недоволен ты Творением Моим – сотвори лучшее». И был вечер, и было утро: день восьмой…»

Старый торговец книжными редкостями, что обычно стоял со своим лотком на углу, где пересекались две самые длинные улицы Метрополиса, подобрался ближе. Заглянул в книгу, что лежала у меня на ладони.

– О, чрезвычайно интересная книжица, дружочек мой, – оживился он, заметив, что я читаю, а не просто перебираю страницы, думая, подойдет ли по цвету раритетное издание к шторам в гостиной. – «Бытие Адама», апокриф. Рубеж второго и третьего столетий. Автор неизвестен. А вот издано хорошо. В Санкт-Петербурге, в одна тысяча девятьсот четвертом году, стилизовано под синоидальный перевод Библии. Умели тогда издавать, дружочек мой, право, умели. Купите, не пожалеете. Большая редкость.

– Сколько?

Я с сомнением повертел в руках книгу, несомненно, старинную, но основательно подпорченную книжными червями. Потрогал пальцем полуоторванный переплет.

– Триста, – виновато потупив взгляд, назвал сумму букинист.

Я открыл книгу на середине и, не отводя взгляда от сморщенного личика старика, показал, как выпадает центральная тетрадка.

– Триста, – совсем скрючившись, повторил он.

«Однако», – крякнул я про себя, но, подумав, протянул старику свою карточку. Тот неловко провел по ней сканером, подождал несколько секунд, пока придет подтверждение из банка, и вернул кредитку. Потом бережно упаковал потрепанный томик и протянул мне.

– Приятного чтения! – Старик с тоской проводил глазами книгу. Ему явно жаль было расставаться с раритетом. – Приходите еще, у меня на следующей неделе будут любопытные редкости.

Я поблагодарил его. С языка едва не сорвалось, что, скорее всего, меня на следующей неделе здесь не будет, но мне показалось лишним откровенничать с книготорговцем. Когда начинаешь ходить в аптеку или книжную лавку, чтобы поговорить, это смешно. Не настолько я одинок.

Отойдя от лотка букиниста на несколько шагов, я, сам не зная зачем, оглянулся. Рядом со стариком уже стоял полицейский, судя по нашивкам – из управления по надзору за андроидами. Здоровенный белобрысый парень, совершенно бесцеремонно приложив к лысому черепу букиниста дубинку-контролер, считывал запись последних суток. Не натворил ли старичок-андроид чего за прошедшие двадцать четыре часа, не приставал ли к женщине, не ограбил ли банк, не наступил ли на собаку соседки? Взгляд у старика при этом был как у той самой собаки, на которую он – кто знает – мог наступить. Я отвернулся и быстро пошел прочь.

«Скоты», – подумал я с ненавистью.

И в самом деле, стоило ли давать андроидам равный статус с людьми, разрешать жить среди людей инкогнито, то есть не раскрывая своей сущности, чтобы в любой момент такой вот верзила мог подойти и, якобы в целях охраны общественной безопасности, полюбопытствовать, чем там андроид занимался, с кем и о чем говорил. Вмешаться в личную жизнь пусть искусственно созданного, но все же мыслящего и чувствующего существа, которое не может, не имеет права защитить себя. Зачем нужно было создавать новых людей, чтобы постоянно твердить им – словами и поступками, что они все же не люди.

Правда, это теперь сущие пустяки. Может статься, скоро оскорблять таким отношением будет уже некого. В парламенте вот уже третий день решают, не демонтировать ли часть андроидов, ведь их общее число уже превысило число людей, рожденных естественным путем. И дискутируют-то не о том, демонтировать или не демонтировать. Кого-то все равно убьют. Они размышляют, по каким критериям отделить агнцев от козлищ. И у этого лысого книготорговца, или девчушки с флаерами на углу, или у продавщицы в том магазинчике, где я каждый день беру газеты, шансы, в общем-то, равны. Любой из них может быть завтра подписан на уничтожение.

Пассажирский глайдер шел над Заливом, что отделял Метрополис от обширного пространства Зеленой зоны. Внизу мелькали квадратики парков, детские лагеря, виллы и пансионаты для пожилых и уставших от бешеной суеты столичного города. Зеленые, изумрудные, нефритовые, оливковые и миртовые островки. Белые домики, похожие на спичечные коробки, попавшие в руки безумного скульптора. Крупные жемчужины сияющих на солнце искусственных озер. Маленькие фигурки в рукотворном раю казались не больше манной крошки. Я от нечего делать прослушивал сводку новостей. Диктор приятным тоном гинедроида с функцией свободной голосовой модификации сообщала, что в качестве кандидатов на принудительный демонтаж рассматриваются три вида андроидов: андроиды третьего поколения как устаревшие, андроиды боевых модификаций как потенциально опасные и андроиды восьмого дня как…

Как более человечные, чем сам человек.

Едва ли так сформулировали в отчетах господа из министерства, но – истина была именно такова. Андроиды восьмого дня, новые люди, превзошедшие создателей…

Я встретил ее в лифте отеля. Скромного по меркам Метрополиса. Шел «Интерлиткон-2065», крупнейший литературно-издательский форум Освобожденного мира. Я – маленький винтик большого и сильного издательского концерна, который принимает на работу только лучшие винтики, – переходил от одной писательской тусовки к другой, уговаривая, оправдываясь, обещая…

Когда я вошел в кабину, то увидел даже не одну, а сразу трех девушек, одетых во все черное, но с ярким логотипом на футболках. Судя по логотипу, девушки принадлежали к некой экстремистской молодежной литературной организации.

Через мгновение я понял, что обманулся. Темноволосая экстремистка с эпатирующим вызовом в карих глазах была в лифте одна, а ее подруги оказались лишь отражениями в зеркальных панелях.

– Вам на какой этаж? – спросил я, не столько из вежливости, сколько из желания услышать ее голос.

– На третий.

Глубокий, чуть с хрипотцой голос обрадовал меня. Безотказная память тут же выдала несколько подходящих случаю цитат из когда-то прочитанных романов, но я не стал произносить их вслух, по опыту зная, что некоторые женщины не любят, когда мужчины с первой же минуты начинают эквилибрировать обрывками чужих произведений. Мне не было дела до всех этих женщин, но я не мог даже мысли допустить, что эта девушка подумает обо мне дурно.

Когда лифт остановился и дверцы бесшумно разошлись, я пропустил незнакомку вперед и некоторое время следовал за ней по длинному коридору, исподтишка любуясь ее фигурой и походкой. Возле триста тринадцатого мне пришлось остановиться. Будь моя воля, я следовал бы за ней – по коридору и дальше, насколько она позволила бы. Но я знал, что через пару минут начнут звонить и браниться «цитадельцы», спрашивая, где носит самого безответственного ответственного редактора. Литературно-философское общество «Цитадель» заседало в глубочайшей секретности. Поэтому любой сторонний человек, заглянувший в триста тринадцатый, увидел бы не сходку литературных революционеров, а немудреную высокохудожественную пьянку. От нехудожественной она отличалась лишь тем, что в густом табачном дыму слышались не только брань и саркастический хохот, но и оборванные звоном бокалов стихотворные строки.

Я приготовился нырнуть в табачное облако и в последний раз бросил взгляд на незнакомку.

Девушка прошла до триста семнадцатого, достала ключ и вопросительно взглянула на меня.

Заметив этот ее взгляд, я неожиданно для себя самого выпалил:

– Хотите поприсутствовать? – и кивнул на дверь, из-за которой были слышны бубнящие голоса.

– А можно? – на удивление робко для своего «экстремистского» облика спросила она.

– Попробуем, – не очень уверенно ответил я и постучал. – Свои, – отозвался я на невнятный вопрос с той стороны и поманил девушку рукой. – Следуйте за мной…

Едва «триста тринадцатая» открылась, я, подхватив девушку под руку, втолкнул ее в прокуренный, полный самого разнообразного литературного люда номер. Отворивший дверь хотел было воспротивиться вторжению незнакомки в черном, но та уже растворилась в табачном дыму.

Поискав взглядом «экстремистку», я обрадовался, увидев ее в компании известного литератора Гольбейна, автора нашумевшего постпостмодернистского романа «Автопортрет Дориана Грея». Гольбейн был моим другом и умным собеседником.

– Вы уже познакомились? – спросил я, присоединившись к ним.

– О, да! – широко улыбаясь, проговорил Гольбейн. – Мари только что поведала мне о твоем подвиге. А я сказал ей, что ты лучший редактор в моей творческой жизни.

– Мерси, – пробормотал «лучший редактор» и… поцеловал руку девушке. – Будем знакомы, Мари!

Девушка хотела что-то ответить, но в это мгновение изрядно подвыпивший критик Крус заорал: «Чушь!» И, тыча длинным пальцем в объемистый живот литератора и философа Павлодарского – бессменного главы «Цитадели» на протяжении всей истории ее существования, – продолжал:

– То, что вы говорите, совершеннейшая чушь! Роботы, киберы, андроиды и прочая человекоподобная нечисть способна разве что отличить мелодраму от триллера, а детектив от фантастики, да и то пользуясь ограниченным набором критериев. Ну вычитать орфографические ошибки, ну подогнать стилистику под узаконенную норму… Так это может сделать любой мало-мальски грамотный редактор-человек… А уж самостоятельно создать полноценное литературное произведение – никогда!

– Ну а как же «киберфикшен»? – снисходительно спросил его Павлодарский, ростом, статью и всем обликом напоминающий азиатского тирана эпохи монгольского нашествия. – Ты же не станешь отрицать, что на сегодняшний день это самое плодотворное литературное направление? Я знаю, что многие литераторы-люди скрываются за кибернимами, чтобы продать свои опусы издателю.

– Да знаю я все это, – не унимался Крус, опасно накреняясь над безмятежно улыбающимся Павлодарским, нацеливаясь в него своим острым, клювоподобным носом. – Ты-то хоть читал, что они пишут, эти твои хваленые киберы? Разве это литература?! Это – чтиво для инфантильных недоумков. Можно сравнить роман какого-нибудь «Мотохерца» с последней вещью Алевтины Андроновой? Вот уж где язык, стиль, поэзия в каждом предлоге…

– Насколько я знаю, – тихо, но очень внятно сказал абсолютно трезвый Гольбейн, – под псевдонимом Алевтина Андронова скрывается гинедроид четвертого поколения с функцией иррационального мышления.

– Неправда… – хрипло выговорил Крус, с ненавистью глядя на Гольбейна. – Наветы завистников и антисемитов…

– На восхвалении романов Андроновой, кстати, довольно посредственных, – шепотом пояснил Гольбейн Мари, – Крус сделал себе имя, вот он и разоряется…

– Я думаю, нам лучше уйти отсюда, – шепнул я Мари.

Она встала, кивнула Гольбейну и пошла к выходу. Я было поднялся следом за нею, но литературовед Ионов слегка придержал меня за рукав, прошептав:

– Парламент только что ратифицировал закон о принудительном демонтаже андроидов восьмого дня…

Я благодарно улыбнулся ему, подумав, что, видимо, критерий все-таки найден. Я пожал руку Ионову и последовал за Мари.

– Знаете, а ведь Алевтина Андронова – совсем не гинедроид четвертого… В общем, это я, – сказал я с невеселой усмешкой. – И Эд Кривцов тоже.

– Мне нравится Кривцов, – сказала Мари. – Он поэт. У них с Андроновой всегда мне виделось общее. Оба рисуют такие потрясающие миры… Я рада, что это вы их создаете. Вам я могу сказать спасибо. Иногда мне трудно читать книги, потому что я их… будто слышу. Вы знаете, что хороший скрипач услышит фальшь на одну восьмую тона? Я читала тех, кто там ругается в триста тринадцатом – у большинства из них нет… слуха. А у вас есть. Я не хвалю вас, я просто хотела, чтобы вы знали. Вы нашли верные ноты, а я их услышала.

– Спасибо, – сказал я, и она тотчас гордо задрала подбородок.

– Правду говорить легко и приятно.

Мы оба рассмеялись.

– А ты была здесь, на берегу?

Она вложила руку в мою ладонь и потянула за собой.

Мы долго бродили по берегу Залива, наблюдая, как над заревом Метрополиса встают огненные трассы уходящих в межпланетное пространство ракет. Я читал ей свои стихи, а она благодарно смеялась в ответ или молчала в зависимости от настроения. Потом я проводил ее до триста семнадцатого номера. Мари хотела закрыть передо мной дверь.

Я положил руку на оклад двери так, что она не сумела бы закрыть ее, не причинив мне боли. Она попыталась:

– Мне будет жаль твоих пальцев, но тебе правда пора.

– Пора, – повторил я эхом.

Давно было пора, но я отчего-то медлил. А может, просто не думал о времени, о том, что его может не хватить – записать стихотворение, отправить письмо, поцеловать желанную женщину.

Я носил в памяти целые поэмы месяцами, подбирая одно-единственное слово взамен, как мне казалось, неудачному, я откладывал недописанные письма, потому что не считал их совершенными. Я пошел дальше прародителя Адама в своем поиске совершенства.

И мои поиски всегда оставались бесплодными. Может быть, именно из-за того, что в моей системе координат не было его – конечного времени. Потому что вдруг оказалось, что весь мой путь, казавшийся бесконечным, был дорогой к этой полузакрытой двери.

Она закроется – и все. Вытечет сквозь пальцы то, что я считал своей жизнью.

Я не убрал пальцев с дверного косяка, только толкнул ладонью другой руки створку двери, заставляя ее открыться. Не рассчитал усилия – дверь распахнулась, ударив в стену.

– Можно я все-таки войду, – попросил я виновато.

– Можно подумать, у меня есть выбор, – фыркнула Мари, отступая в глубь номера.

– У тебя – всегда есть. Просто я надеюсь, что сегодня ты выбрала меня. Потому что у меня выбора нет уже несколько часов. С тех пор, как открылась дверь лифта.

– Значит, ты хочешь, чтобы я выбрала? Выбрала тебя? – Она склонила голову. А потом в два шага оказалась рядом, обвила руками мою шею и резко, совсем без нежности, прижалась губами к моим губам.

– А если завтра я сделаю вид, что тебя не знаю – что ты сделаешь? – с вызовом спросила она, торопливо стягивая через голову свою экстремистскую маечку. – Что тогда?

– Для меня не будет завтра.

Я жадно смотрел на нее: маленькую грудь, стянутую бежевым бюстгальтером, татуировку-иероглиф под ключицей, родинку по центру солнечного сплетения, мысок шрама от аппендицита, чуть выступающий над ремнем джинсов. И понимал, что такая совершенная красота не может быть создана высшим разумом – тому и в голову не могло прийти создать столько мелких, неуловимо-совершенных деталей, от которых захлебнулось восхищением все мое существо.

«Ради этого, – вдруг пронеслось в голове. – Ради этого взбунтовался Адам. Чтобы однажды в одну-единственную голову пришла простая мысль – что совершенство человечно!»

Она целовала мои плечи, горячо, с каким-то странным отчаянием. Старательно отводя взгляд, чтобы не встречаться с моим, восхищенным.

Прижалась спиной к стене, притянула к себе, оплела ногами. Я подхватил ее на руки и отнес к постели. И целовал долго и нежно, несмотря на то что она умоляла, твердя: «Иди ко мне» – я хотел запомнить губами все: и татуировку, и родинку, и длинный лепесток шрама.

– Пожалуйста! О, проклятье, так и не знаю, как тебя зовут… Хотя к чему имя… Ты просто невыносим… Такой нежный. И так мало времени. Его нет. Совсем нет, ты понимаешь?! Они наверняка уже на территории пансионата…

Она опрокинула меня на кровать и дрожащими пальцами принялась сражаться с застежками и молниями – своими и моими. Совершенная в своей мучительной жадной человечности.

Я хотел отдать ей все, всего себя, заархивировать у нее под кожей свою нежность.

Она кусала губы и пальцы, стараясь не выдать нас ни единым стоном. Наконец, уткнувшись полуоткрытыми в беззвучном крике губами в мое плечо, она затихла. Только тонкие цепкие пальчики все еще блуждали в моих волосах.

– Мне пора… – сказал я, стараясь, чтобы прозвучало буднично и просто.

Глаза Мари были совершенно сухи, но зрачки – огромные, полные искр – следили за мной, пока я одевался, шел к двери, медленно и осторожно прикрыл ее за собой.

Можно было вернуться в триста тринадцатый, где продолжалась дискуссия о роли андроидов в современном литературном процессе, можно было пойти на берег и поискать там наши с ней следы. Но я решил окончить все быстро и пошел к себе, где меня уже ждали вежливые молодые люди в штатском, чтобы реализовать решение мирового правительства. Я обещал, уходя от нее, что не стану больше напоминать о себе, но невольно потянулся к факсимильнику – еще раз, хоть словом – коснуться совершенства.

– Никаких сообщений.

Я опустил руку.

Позволил надеть на себя наручники и увести.

Я не обернулся, пока мы шли по аллее. Хотя знал, нет, чувствовал – она стоит у окна и смотрит мне вслед, повторяя:

– Я всегда буду тебя слышать.

– Он ушел, Мари, – визгливый голос в трубке захлебнулся слезами. – Я не знаю, что мне делать!

– Кури. Можешь поплакать. Но совсем немного. По таким, как твой, плакать не стоит вообще.

Мари села на подоконник, положив руку с сигаретой на колено. За окном была весна. Захотелось ударить ладонью по стеклу, чтобы оно вылетело с высоким звоном, чтобы брызнула кровь, но женщина только бросила равнодушный взгляд на тлеющую сигарету.

– Мари, как ты можешь так говорить? Ты просто не знаешь, что это такое – терять любимых… У тебя никогда не было в жизни того, о ком стоило плакать…

– Был.

Искаженный телефоном голос сорвался. Повисла удивленная пауза.

– И… кто?

– Забудь. Таких больше не делают.