<p>Алексей Макеев</p> <p>Врачебная тайна</p>

Где-то солдатам приходится убивать врагов. Говорят, от этого сходят с ума. Нам же, к счастью, — только время. Если один объект закончен, то нарываться на новое задание нет нужды. И свихнуться не боимся, поскольку итак, по общему убеждению, пребываем в дурдоме. Называется «учебка связи». Какая связь, кстати, имеется в виду — вопрос. Я бы не смог дать на него однозначного ответа. Кроме телеграфной, которую, вроде как, осваиваем мы, бывает еще деловая, половая, преступная… При желании, признаки любой из них, мне кажется, можно у нас отыскать тоже.

Однако расслабиться в отстроенном спортгородке было не судьба. Серега Перепелкин своими зоркими глазами увидел фигуру военнослужащего, отделившуюся от казармы и двигающуюся в нашем направлении.

— Кажись, Бочков, — сказал он. — Точно.

— Сейчас поступит новая вводная, — вздохнул я. Первый соискатель сержантских лычек, которого я назвал бы своим врагом, если бы он заслуживал столь высокого звания, по своей воле к нам не пошел бы. Пилотка сдвинута на лоб, губы плотно сжаты. Серьезен, как всегда. На гражданке он занимался боксом. Это такой вид спорта, где бьют по голове. Мне кажется, на нем сказалось. Рядом со столь сосредоточенным человеком делается стыдно за собственную беззаботность.

— Смелков! — обратился он ко мне, ни здрасте, ни начхать. — Тебя Рубликов вызывает.

Сержант Рубликов пиликал нам в классе морзянку на ключе и передатчике на пару с младшим сержантом Шляховым. Мы хором пели: «И тоо-лькоо — оо-днаа. Два — не хоо-роо-шоо. Три — те-бе-маа-лоо…»

— Зовет, так иду, — сказал я, не выказывая особой поспешности.

— Срочно! — резко сказал Бочков. — У нас чэ-пэ. Шляхов в госпитале помер!

— Со смеху? — спросил я.

— Чего со смеху? — Юмор до Бочкова почему-то не дошел. Зато я понял, что он не шутит.

— Как помер?

— Ты что, Смелков, идиот? Не знаешь, как умирают?

— Знаю, — продолжал кривляться я, не в силах поверить в услышанное. — Сам сколько раз умирал — от скуки, от голода или, там, после трех кружек пива в автобусе…

Я посмотрел на Серегу. Серега сурово молчал. М-да… Икнется теперь старшине ночная пирушка!

В стороне от казармы паслась на лужайке радиостанция — «зилок» с кунгом. За ней-то и обнаружил накануне рано поутру своего командира рядовой Суслов, сменивший на посту рядового Кисина. Киса, видно, все дежурство продрых под колесом и, как там оказался Шляхов, понятия не имел. Суслик побежал в казарму, растолкал Рубликова и, выслушав от того все матерные слова, увернувшись от сапога, которым Рубликов хотел его огреть, все же сумел объяснить товарищу сержанту, что Шляхову худо.

Продолжая ругаться, Рубликов все-таки оделся, дошел до своего напарника и, перевернув того на спину, обнаружил, что Шляхов, очевидно, мертвецки пьян и весь заблеван, послал Суслика за ведром воды. Когда же хороший душ на голову Шляха не возымел действия, Рубликов понял, что ему не думать о том, как привести Шляха в чувство и отмазать от начальства надо, ему требуется Шляхова спасать, и пошел в штаб. Дежурил как раз наш взводный — старший лейтенант Волосов, это было на руку. Пусть сам и решает, покрывать своего сержанта или… закрывать, — подумал, наверное, Рубликов. На губе свободное место для хорошего человека всегда найдется.

Волосов вызвал «Скорую», проводил ее, увозящую бесчувственного Шляхова, до КПП, и еще долго стоял и тупо смотрел на закрывшиеся ворота. Взводный наш вообще был задумчивым. Трудно сказать — всегда или здесь таким стал. Ростом — дяденька, достань воробышка! — наверное, в училище в строю первым стоял. Не курит, возможно, что и не пьет особо — лицо всегда свежее. Вероятно, залетчиком никогда не был, а вот поди же ты! Можно хорошо учиться, делать все, как надо, а служить по распределению в ГДР или Чехословакию все равно поедет, кто надо. А он торчит здесь, в этой дыре под названием «Станция Мирная» в Читинской области. И не женат.

Я, невольный свидетель, а в некотором роде и участник ночной оргии, ждал развязки, но, конечно, не такой. Такого никто не предполагал!

Рубликов встретил нас на углу казармы — высокий, узкоплечий, высоколобый, белозубый — когда улыбается. Сейчас он не улыбался. Отвел меня в сторону.

— Смелков, тебя замполит вызывает. Но сначала забеги к старшине, он в столовой. Понял?

— Угу, — кивнул я. Сержант и ухом не повел на неуставной ответ.

В столовую я проник через служебный вход, как той ночью. Шляхов дежурил по столовой с чужим взводом, у них сержанта с желтухой увезли в инфекционную больницу. Китайцем тот не был, так что, бог даст, поправится. Обидно печень посадить на ровном месте. На гражданке люди годами бухают ради этого, а тут — ни за что ни про что и безо всякого удовольствия.

У Шляхова у самого глаза стали узкими, как у китайца, с недосыпу. Среди его любимчиков во взводе я занимал особое место! Варочной давно меня пугал (ею всех пугали) и вот привел. Встретил нас со Шляховым сам старшина Атаманов — невысокого роста крепыш, голубые глаза навыкате, усы воинственно топорщатся. Бонапартик! Усы сбрить только…

— С высшим образованием? — спросил он меня. Шляхов удружил.

— Всего лишь институт окончил, — скромно ответил я. Старшина, однако, не был настроен философски дискутировать на тему, что есть высшее образование.

— У нас проблема. — Он завел меня в темный угол за котлами, где на кушетке спал рыжий Поваренок. Поваренок, очевидно, был пьян. От старшины также ощущалось амбрэ. — Вот. Когда очухается, я его самого сварю! — пообещал Атаманов. — А пока сможешь котлы запустить? Воды налить, вскипятить, чтобы все было чики-пуки! — Атаманов сделал такой жест, будто провел в воздухе дирижерской палочкой. Хотелось ответить, что при такой кормежке не только «чики», даже «пуки» не получаются, но не стал.

— Разберусь, — сказал. Как будто мне что-то иное оставалось.

— Вот и славно! — воскликнул старшина. И, хлопнув Шляхова по спине: «Пойдем!» — увел его в поварскую бытовку, откуда слышались голоса. Мафия гуляла.

Мне было удивительно, как это Шляхов, сержант без году неделя, так быстро затесался в ряды мафии? Рубликов уже год отслужил, а не вхож.

К счастью, все тумблеры, лампочки и краны на котлах были снабжены надписями на русском языке. Освоившись, я вздохнул свободнее, но тут над крышкам котлов возникла опухшая физиономия Поваренка и уставилась на меня в недоумении. Если к его рыжей, курчавой даже при короткой стрижке головенке приставить рожки, в руки дать кочергу, поставить к котлам, был бы похож на чертика, — подумал я. — Хорошо бы еще в каждый котел посадить по сержанту. В один, допустим, Рубликова, в другой — Шляхова. И пусть пели бы друг другу: «И тоо-лькоо — оо-днаа! Два — не хоо-роо-шоо!» — когда черт станет поддавать жару.

— Аоа эна ээ адо?! — заорал на меня Поваренок. Акустика в варочной была отвратительная, да у него еще дикция никудышная.

— Аоа эна! — в тон ему гаркнул я. — Воду кипячу за тебя, алкоголика!

— Борзый, что ли?!! — изумился моей наглости подмастерье местного ада и, обогнув котел, кинулся ко мне. Думал мне пинка отвесить, типа каратист. Однако ногу его я поймал, поддернул кверху, и бедолага рухнул спиной на кафель. То, что затылком ударился, — ничего. Голова у него нынче мягкая была, как сися, по выражению одного знакомого.

— Ах, ты, сука! — завопил Поваренок и снова попытался наскочить на меня. Ну просто петушок — золотой гребешок какой-то!

— Не сука, а кобель, в крайнем случае, — поправил я его, хватая за грудки и впечатывая спиной в котел. Даже испугался! Испорчу оборудование, оставлю народ без завтрака, меня самого съедят!

Отлепив «петушка» от котла, отшвырнул его от себя подальше.

— Ну, все! Песец тебе! — Оглядываясь, он отступил к поварской бытовке и скрылся за дверью. Полярная лисица являлась популярным зверьком в части. Среди домашних животных на слуху были «козел» и «бараны» (во множественном числе). Из птиц наиболее популярен — дятел. Впрочем, в учебке связи, где все долбят морзянку, это неудивительно.

Я уставился на дверь в ожидании, что сейчас из-за нее высыплет мафия, чтобы всыпать мне хорошенько. Уже представил себя перекатывающимся с боку на бок по жесткой плитке в то время, как меня пинают слева и справа тяжелыми кирзовыми сапогами. Главное, поскорее принять позу эмбриона, прикрыть голову локтями, — учил опыт потасовок на танцплощадке… Однако вышел один лишь Повар. Этот зверь был покрупнее, нежели Поваренок, и пострашнее. Его пошатывало. Осмотревшись, Повар поманил меня рукой. Неудобно было отказывать. Отпечатав шаг, я приложил руку к пилотке:

— Товарищ сержант! Рядовой Смелков! По приказанию товарища старшины запускаю котлы, а тут какой-то неуравновешенный с кулаками бросается…

— Тс-с‑с! — Повар приложил палец к губам. После чего громко икнул и, покачиваясь, отправился на выход. Перед дверью в страхе вытянулся служивенький, очевидно, охранявший ночной покой мафии от шального офицера. По идее все офицеры должны в своем городке спать давно, кроме дежурного по штабу, но мало ли что… Через некоторое время Повар тихонько пронес свое тело обратно в бытовку, аккуратно закрыв за собой дверь. Милейший человек!

Я подошел к постовому, угостил сигаретой, посочувствовал. На стреме стоять, мол, тяжелее, чем на тумбочке. Каждый норовит докопаться, выходя по нужде: «Смотри!» — дыша перегаром в лицо.

— Часто они так? — кивнул я на бытовку.

— Бухают? Бывает. А то и просто так засиживаются. Угораздило меня в одно расположение со старшиной попасть! Теперь таскает… А ты здорово рыжего приложил! Житья никому не дает.

Наша беседа прервалась из-за появления на пороге бытовки Атаманова со Шляховым. Старшина хлопнул сержанта по плечу, сказал: «Давай!» Шляхов исчез, но вскоре вернулся и, подойдя сперва к Атаманову, двинулся ко мне. В руке у него был какой-то сверток. Старшина что-то буркнул, Шляхов спрятал сверток за спину.

— Запустил котлы? — спросил он меня. — Пойдем со мной, дело есть.

Удивляться я не стал. Как неожиданно попал в варочную, так ее и покинул. Старшину с того момента не видел. С котлами, очевидно, дальше справились без меня.

Сегодня дверь бытовки была распахнута настежь, никаких следов пиршества, естественно, не углядеть. Атаманов сидел за столом, трезв, свеж, глаза смотрят холодно.

— Товарищ старшина! Рядовой Смелков по вашему приказанию прибыл!

— Сядь, — махнул рукой Атаманов. — Это ведь ты котлы запускал?

— Так точно, — подтвердил я. Атаманов все-таки был пьянее, чем казался, той ночью, — подумалось. — Некоторая амнезия имеет место быть. Он же со мной лично ночью разговаривал, как сейчас.

— Слышал уже, что случилось? Не знаю, что там у Шляхова, сердце больное было или что? Врачи разберутся. Все хорошо выпили… День рождения у меня был!

— Поздравляю! — сказал я.

— Спасибо! — криво усмехнулся Атаманов. — Не надо было ему догоняться!.. В общем, так, — принял решение старшина. — Все будем валить на покойника, ему теперь все равно. В шинок, скажем, он сам ходил. Ты не при делах. Понял?

— Так точно, — проговорил я, пораженный его благородством. На губу, и правда, не хотелось.

Из столовой я отправился в штаб, к замполиту. Мы с умом, честью и совестью нашей части были почти друзья. Спортгородок, который с Перепелкиным строили, поначалу смахивал у нас на деревню. В смысле потемкинскую. Опоры турников пришлось вкопать без фундамента. Цемент — не сигарета, его так легко не родишь, не имея возможности покидать часть, а у кладовщика Али Бабы в отсутствие прапорщика снега зимой не выпросишь. Стройматериалы экономил пуще, чем Повар харчи, готовя нам обед. Вот и пришлось врыть столбики просто так. Сроки поджимали, перед присягой ждали проверку. На беду, проверяющему взбрело на ум продемонстрировать свою форму. Спортивную — подполковничий мундир все и так видели. Снял китель, повис на турнике, хотел подтянуться. А дядька здоровый, с виду — больше центнера в нем! Турничок-то наш на сторону и поехал! Командир сделался красен как рак. «Шкуру спущу!» — орал потом. Да только что с нас взять? Мы даже присягу еще не приняли.

«Когда примете, из нарядов у меня не вылезете!» — пообещал нам с Серегой Шляхов. «Можно и не принимать», — не смог сдержать я свой язык. «Ты что, Смелков, долбанулся?» — даже испугался Шляхов. Эта стычка была у нас с ним далеко не первая. «Долбанутым надо быть, чтобы принимать присягу, когда тебе за это всякие ужасы обещают», — сказал я ему. И в этот же день оказался на ковре у замполита.

При виде холеного мужчины в мундире с иголочки первым делом подумалось, что в нашей дыре он надолго не задержится. В Москву, в Москву! В руках подполковник Гарбузов вертел мою анкету.

— Смелков Олег Викторович… Окончил Горьковский политехнический институт… Мать — преподаватель в университете… Отец — журналист…

«Есть еще дядя в главной военной прокуратуре, — мысленно продолжил я. — И отец, на самом деле, не рядовой журналист, а главный редактор горьковского «Рабочего».

— Значит, вы, Олег Викторович, не хотите присягу принимать?

— Что вы, товарищ подполковник! Я такого не говорил.

— Выходит, сержант Шляхов врет?

— Сержант Шляхов меня неправильно понял. Я сказал только, что могу не принимать присягу. Дело это добровольное. Извините, товарищ подполковник, неудачно блеснул эрудицией. Так напугал товарища сержанта…

Гарбузов усмехнулся:

— Знаешь, Смелков, как говорят литераторы? Способность остроумно писать подразумевает наличие чувства юмора у читателя. Если же его нет…

Гарбузов рассказал мне историю бойца, который упорно не желал принимать присягу и в итоге после всех перипетий оказался в сумасшедшем доме.

— Полагаю, это не твой случай? — выразил надежду подполковник Гарбузов.

— Так точно, не мой, — согласился я. Хотелось продолжить: «Это — наш случай».

С тех пор замполит меня запомнил, не упускал случая пообщаться. Видя на тумбочке, например, радовался:

— О! Смелков! Службу несешь? Молодец! Это тебе не «гражданка». Ощущаешь разницу?

— Так точно, товарищ подполковник! Одно дело в театре служить, другое — в церкви и третье — в армии!

Гарбузов улыбался. Не слышал, чтобы кто-то еще так свободно общался с самим замполитом.

На входе в штаб я встретил Суслова и Кисина. Как бывший студент, не мог не спросить их о настроении «преподавателя»:

— Как он?

— Замполит-то? — уточнил Суслик. — Докопался до Кисина, почему Шляхова проморгал, не помог? Может, говорит, специально?.. Плохие отношения были с сержантом?..

Я усмехнулся: какие еще отношения могут быть с сержантом? Непомерная работа, муштра на плацу, издевательства в столовой: «За‑а-кончили прием пищи! Вы‑ы-ходи строиться!» — не успеешь ложку ко рту поднести. Занятия в классе — единственная отдушина. Но и те Шляхов умудрился Кисину испоганить: «Ты что, в уши долбишься?! — орал. — Слушай напев, слушай!»

Ну не дал Кисину бог музыкального слуха! На гражданке он хоккеем увлекался. Слышать финальную сирену — музыкального слуха не требуется, а Гимн Советского Союза подпоет любой, кто взойдет на пьедестал. Только Кисину, судя по всему, это не грозит. Иначе что он делает в «обычной» учебке связи? Должен быть в спортроте какой-нибудь. Такой же хоккеист, как Бочков — боксер!

— Сам он в уши трахнутый! — ворчал Кисин в курилке.

— Он не сказал «трахаешься», он сказал «долбишься», — поправил я его.

— Что, есть разница? — зло спросил Киса.

— Есть, — счел я нужным просветить его и остальных заодно. — «Трахаться» означает совершать половой акт, а «долбиться» значит колоться, вкалывать наркотик.

— В уши?!

— В уши, не в уши, но во всякие этакие места, в том числе — интимные.

— На хрена так сложно?

— Чтобы скрыть, что наркоман. Если тебе по фигу, колись в вены на руках, пожалуйста.

Я заметил, что Серега Перепелкин смотрит на меня заинтересованно. Все прочие тоже притихли.

— Чего вы на меня уставились? — развеселился я. — Не личным опытом делюсь! Придерживаюсь исключительно исконных ценностей: с друзьями пью пиво, с женщинами — вино, а на рыбалке — водку. Все эти «гашиши — анашиши» — не наше удовольствие. От героина можно стать героем разве что милицейской хроники. Просто у меня тетя в Одессе в психбольнице врачом работает. Горький — закрытый город, у нас этого нет, а Одесса — портовый, там «дурь» давно гуляет. У тетушки в палатах «наркомы» не переводятся.

— Твою бы тетю сюда, — вздохнул Кисин. — У нас тут тоже натуральный дурдом!

— Ага, — согласился я, — и начальника части на главного врача поменять.

Замполит был серьезен. Конечно, не беседа с двумя клоунами, Кисой и Сусликом, на него так подействовала. Он вел дознание!

— Скажи, Смелков, ты ведь общался со Шляховым перед тем, как он отправился в шинок?

— Я общался с ним той ночью, — уклончиво ответил я. Не имея склонности к мошенничеству, никогда не любил обманывать людей. Кому, как не мне, знать, что ни в какой шинок Шляхов той ночью не ходил, поскольку ходил в него… я сам! Но, был теперь связан договором со старшиной.

Гарбузова интересовала как раз та тема, которую я желал обойти:

— Может быть, ты слышал, в какой именно шинок ваш сержант собирался? Где этот шинок находится? Старшина, повар не в курсе. Шинок этот требуется найти! Водка, которую Шляхов купил, оказалась паленая, судя по всему, вот он и отравился. Понимаешь?

— Так точно, товарищ подполковник, — машинально ответил я, чувствуя, как в душе поднимается смятение. Если Шляхов перебрал — это одно дело. А траванулся — другое… Но колоться замполиту, не переговорив со старшиной, было бы некрасиво. Я вынужден был проговорить:

— Я не могу сказать, где этот шинок, товарищ подполковник.

Не соврал. Просто вложил в свою фразу собственный смысл, которого не мог понять замполит…

Выйдя из столовой той ночью, мы со Шляховым обошли казарму со стороны медпункта, то есть подальше от штаба, где нас мог спалить дежурный офицер, и направились к КПП. Шляхов попросил меня сходить к «почтальонкам». «Девушки живут возле почты, — объяснил. — Шинкарят потихоньку… Сходишь?»

В голосе сержанта я услышал заискивающие нотки. Он понимал, что могу запросто его послать. Репутацию «борзого» к этому моменту я завоевал прочно.

«Надо, Смелков, — убеждал он, — у старшины день рождения. Я бы сам сходил, но, видишь, выпил? Держи! — он сунул мне в руку жетон посыльного, два противогазных стеклышка с оттиском синей печати военной части между ними. — Мне жетон не поможет, а ты скажешь, мол, посыльным к командиру взвода от дежурного по штабу идешь». — «Ладно», — смилостивился я. — «Возьми, — Шляхов сунул мне в руку еще пакет, перевязанный веревкой. — Обменный фонд. Если на патруль нарвешься, бросай подальше в сторону, типа не твое». — «А что здесь?» — «Какая тебе разница? Девки знают. Колеса!»

«Фельдшер Климов натырил, что ли?» — подумал я.

В предрассветных сумерках добрался я задворками по пустынному городку до почты, как объяснил Шляхов, и в доме напротив нашел нужную квартиру на четвертом этаже. Шинкарки могли бы поселиться и пониже, — подумалось. — С другой стороны, у кого трубы горят, тому четыре этажа — не препятствие, как бешеной собаке семь верст — не крюк! А соседи в милицию стучать не будут. Глупо стучать привилегированному покупателю на продавца.

Дверь открыла сонная, симпатичная, молодая девушка с родинкой на щеке. Мне представлялось, шинкариха должна быть страшной, как Баба-яга, чтобы клиенту даже после освоения ее продукции ничего лишнего в голову не взбрело, он столько просто не выпьет. Девушка не удивилась моему приходу, даже вопросов не задавала. Приняла от меня пакет, выдала два пузыря читинской водки, поправила халатик, распахнувшийся на белой гладкой ножке выше колена, зевнула, прикрыв ротик ладошкой. Дама явно хотела в постель, но, к сожалению, не со мной. Пришлось откланяться.

Шляхов встретил меня ворчанием, мол, слишком долго ходил. В столовой не дождались — спать разошлись. Предложил выпить с ним. Я подивился такой милости, но, собрав волю в кулак, отказался. Только жрать сильнее захочется, да и до подъема осталось всего ничего. Зачем над собой издеваться?

— Ну, как знаешь, — с обидой сказал сержант и отправился в столовую дальше тащить наряд.

«Два пузыря он не выпьет точно, — подумал я. — Иначе мы его потеряем». Даже представить себе не мог тогда, что попал в самую точку!

Покинув штаб, я прострелил взглядом пространство вдоль казармы и у дальнего подъезда увидел своего товарища, капитана медицинской службы Рому Горящева. Тому, что рядовой срочник сдружился с офицером, удивляться не стоило. Все-таки я тоже окончил институт, разница в возрасте между нами была не столь велика. У Ромы не было ярко выраженного офицерского гонора. Вероятно, военный врач, он прежде всего врач, а уже потом — военный. У него нет в отличие от «обыкновенного» офицера, служащего в Забайкалье, острого ощущения, что жизнь проходит мимо, которое хотелось бы на ком-нибудь выместить. В первый день строительства спортгородка мы с Серегой Перепелкиным сгорели на работе, ночью поднялась температура, и поутру я пришел в медпункт за таблетками аспирина для себя и для товарища.

Пройдя предбанник, оказался в довольно просторном зале с колоннами, уставленном койками. Остановился, чтобы осмотреться в новом месте. На койках сидели и лежали юноши в пижамах с унылыми лицами. Я развеселился от такого количества симулянтов, несмотря на горящую спину и температуру.

— Эй, военный! — окликнула меня одна пижама, поднимаясь с койки. Вид у добра молодца был иной, нежели у прочих. Похож на сержанта, облаченного в больничный наряд. — Чего надо?

— А что есть? — ответил я вопросом на вопрос, как это случается в том городе, где врачом психбольницы трудится моя милая тетушка.

— В смысле? — не понял спрашивающий.

— Ну, табак, алкоголь? Может, с девушкой познакомишь?.. Предлагаешь чего?

— Ты что, больной?

— А сюда и здоровые ходят? — продолжил охотно поддерживать разговор я.

— Нет, вы видели приколиста? — обернулся он к еще двоим, имеющим отнюдь не скорбные лица, чьи кушетки располагались по соседству с его кушеткой. Дружки подхихикнули угрожающе.

— Зачем пришел сюда, спрашиваю?

— За аспирином, — сказал ему, чтобы отстал.

— Что, простудился? — с издевкой спросил местный авторитет, подступая ко мне.

— Наоборот, перегрелся, — ответил я. — Там лето на улице, — на всякий случай объяснил ему. Кто знает, когда он в последний раз выходил из лазарета? Может, еще зимой?.. Я стал подозревать, что молодец вовсе не добр, ко мне, во всяком случае, но меня спас окрик, донесшийся откуда-то сбоку:

— Климов, есть там кто-нибудь еще?

— Есть один… перегревшийся, товарищ капитан!

Климов — фельдшер, как оказалось, — беспрепятственно пропустил меня в кабинет.

Узнав, откуда я призвался, молодой веселый доктор признался, что сам учился в горьковском мединституте. Разговорились. Когда же я припомнил двух примечательных чернокожих студенток, постоянно виденных мной на остановке «Медицинская», — у одной пышная шевелюра, как у Анджелы Дэвис, у другой вся голова в тонюсеньких косичках, живого места нет, Рома расчувствовался от нахлынувших воспоминаний, попросил называть его просто по имени, когда одни, и предложил заходить почаевничать вечерами.

В Мирной с подругами было туго, все невесты из офицерского клуба наперечет, все злачные места Рома на пару с нашим Волосовым давно изучили, пока наконец капитан Горящев не нашел себе в гарнизонном госпитале зазнобу со странным именем Люция. Теперь он с особой охотой возил в госпиталь наших тошнотиков, объевшихся маминых посылок, едва ли не каждый день. Вот и теперь, очевидно, вернулся оттуда. Хотелось расспросить его про Шляхова.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — Я приложил ладонь к пилотке.

— Привет! — Рома по-приятельски пожал мне руку на глазах у изумленного фельдшера Климова, застывшего на пороге медпункта. Ромин помощник диву давался, как это я так сдружился с его шефом. Зато благодаря Климову вся мафия знала, что у меня есть серьезный покровитель. Однако в стукачестве еще никто не уличил, трогать побаивались. Потому-то еще я мог себе позволить то, что другому не сошло бы с рук. Также было известно, при прошлом призыве двух сержантов из учебки упекли в дисбат за неуставщину: выбили зубы одному курсанту и сломали бедолаге ребро. Оставшиеся на воле младшие командиры теперь боялись распускать руки.

— Пойдем. — Рома пригласил к себе. Мы прошли через предбанник и зал с колоннами в кабинет. Горящев плотно прикрыл дверь.

— У нас потери? — спросил я для завязки разговора.

— И не боевые, — подтвердил доктор.

— Пошли бы боевые, было б хуже, — высказал я свое мнение.

— Это точно, — согласился Рома.

— Замполит сказал, Шляхов выпил бадягу? — Мне хотелось услышать мнение человека, который наверняка уже знал все точно в силу своей должности.

— Не просто бадягу, — ответил Рома. — Яд! Метанол.

Рома достал пачку «Столичных», обнаружил, что она пуста, извлек из стола мягкую пачку болгарских, вытащил из нее несколько сигарет, переложил в коробку из-под «Столичных». Я заметил мельком, что на импровизированном «портсигаре» записаны ручкой какие-то цифры.

— Какой такой «метанол»? — спросил я, выпускник механического, но не химического факультета.

— Метиловый спирт, — пояснил Рома. — Коварство в том, что он пахнет так же, как этиловый, который мы пьем. Вот только последствия иные. Шляхов ваш употребил лошадиную дозу, хватило бы куда меньшей. Действие несколько ослабило то обстоятельство, что он принимал перед тем нормальную водку, она отчасти нейтрализовала, иначе летальный исход наступил бы раньше.

Я почувствовал озноб. Пришло осознание, что имею право отметить второе рождение. Как же повезло, что не хлебнул тогда принесенного зелья за компанию со Шляховым! А ведь вполне мог…

— Кто же разлил по бутылкам эту отраву? — задумался я вслух, хотя, скорее, должен был сам рассказать об этом Роме, чем спрашивать у него.

— Ну, кто? Какая-нибудь дура баба в шинке. Конечно, не ведая, что разливает. А ей подогнал оптом жулик, утащивший метиловый спирт с некой базы. Пахнет-то он как настоящий!.. Вообще-то метанол должен храниться особо, но при нашем бардаке все возможно.

Я понял, что дальше молчать нельзя, и признался:

— Рома, я знаю, кто эта дура баба. Точнее, их две. Прозвище — Почтальонки. Живут напротив почты, ну и шинкуют…

— Да ты что? Я ведь их знаю! Захаживали с Волосовым, бывало, в прежние времена.

— У одной родинка на щеке…

— Да, да. На щечке родинка, полумесяцем бровь… — припомнил Рома песенку.

— Я не сказал замполиту, что знаю, где шинок. Не хотел старшину подводить. Теперь придется.

Рома задумался.

— Ты вот что, Олег, подожди пока. Если на девочек наедут сейчас прокурорские, могут запереться и все отрицать. Девахи они тертые. Лучше я сам по-приятельски все выведаю. Надо узнать, кто им подогнал это пойло. Время терять нельзя, — могут быть еще жертвы, как только ночью торговля пойдет… Я сегодня еще раз в госпиталь поеду, скоро «буханка» прикатит. Попрошу водилу зарулить к Почтальонкам сначала.

Я кивнул. После паузы спросил:

— Как твоя Люция?

— Ой, — вздохнул Рома, — моя ли? Как-то она переменилась резко ко мне… Я уж было надеялся, складываться начало…

Вдруг, взяв меня за плечо, он посмотрел исподлобья в глаза и признался:

— Хочу предложение сделать!

Я нахмурил брови, надул губы и понимающе кивнул:

— Ни пуха ни пера!

— К черту! — с жаром воскликнул Рома.

Вышли на улицу вместе. Рома пошел в штаб. Я же, постояв, подумав, решил, что пора сдаваться Рубликову. Однако в этот момент раздался чей-то приглушенный крик, затем еще. Послышался неясный шум. Я понял, что исходит он от склада, что расположен в стороне от столовой. Дверь была приоткрыта. Кажется, там кого-то били.

Очевидно, печальный опыт любопытной Варвары меня ничему не научил. Решил посмотреть, что такое творится. Заглянув внутрь, увидел кладовщика Алимбаева. Перед ним на четвереньках ползал солдатик, которого Али Баба пинал ногами. В тот момент, когда я заглянул, паренек получил ногой в лицо — больно, жестоко, травматично. Али Баба, видно, не думал о последствиях. Я понял, что должен вмешаться, и влетел внутрь. Алимбаев, которого я обнял со спины, прижав его локти к туловищу, не мог видеть, кто его обездвижил.

— Эй, эй, пусти! Слышишь? — Он дергался, но вырваться не мог, я держал его крепко.

— Успокойся, хватит. Ты убьешь его, — увещевал при этом.

— Пусти, слышишь? Э!

— Успокоился? Отпускаю. Я ослабил хватку и отступил на шаг. Али Баба развернулся и с удивлением увидел перед собой не кого-то своего призыва, из мафии, а… оборзевшего «духа»!

— Ты чего, урод?! — Брови его полезли на лоб. Я хотел ответить ему, что, быть может, по казахским канонам красоты я и урод, но, посмотрел бы он на себя глазами русскими… Экзотическая внешность, на мой взгляд, хороша только у девушки. Всегда хочется узнать, как она делает то или это…

— Благодарить меня должен. Забил бы пацана до смерти и сел в тюрьму!

— А? Благодарить, да? — Али Баба одернул на себе гимнастерку. — Благодарить? Ага. Хорошо. — Он вдруг шагнул вперед и закатил мне со всей дури плюху. Это был не тот случай, о котором весело сказать: «А мы тут плюшками балуемся».

— Благодарю! — заорал он и, примерившись, звезданул меня с другой стороны, хотя я вовсе не выказывал желания подставить левую щеку, получив по правой. — Еще благодарю! — Голова моя дергалась, как груша. — Большое спасибо! — еще удар. Отступая, я уперся спиной в стену и, почувствовав опору, слегка пришел в себя.

— Не за что! — Мой ответ кулаком пришелся ему в солнечное сплетение, кладовщик согнулся пополам. — Не стоит благодарности! — Апперкот в челюсть отбросил его к противоположной стене на какие-то коробки, уложенные штабелем, они посыпались. Верхняя налетела на перевернутую еще до меня кверху ножками табуретку и получила пробоину. Я машинально поднял ее, прочитал на этикетке: «Говядина тушеная. Армейская». Не смог припомнить, чтобы нам хоть раз готовили здесь что-нибудь с тушенкой.

Кладовщик сел под стеной и посмотрел на меня с такой улыбкой, будто дни мои сочтены. Недобитый солдатик так и полз на карачках к выходу, не в силах подняться. Я подобрал его пилотку, сунул себе за ремень, поставил паренька на ноги и, поддерживая, повел к медпункту.

— Что, сука, стучать будешь? — раздался мне вслед голос Али Бабы.

— А то как же! — пообещал я ему. — Сухари суши, готовься в дисбат!

В том, что Али Баба натравил бы на меня сорок разбойников, не будь Ромы, сомневаться не приходилось.

— Дойдешь? — спросил я у своего спасенного.

— Да-а.

— Как звать-то тебя?

— Рядовой Курносов.

— Что ты мне как сержанту докладываешь? Мы с тобой одного призыва. Я Олег.

— Саня.

Только тут я узнал его. Али Баба хорошо парню лицо разукрасил! Саня стоял на стреме у старшины той ночью.

— За что он тебя?

— Замполита проморгал. Накрыл Гарбузов гопкомпанию. — Саня нашел в себе силы усмехнуться. — Траву курили.

Климов уставился на нас большими глазами.

— Слышь, медицина! — с фамильярностью личного друга его шефа обратился я. — Прими травмированного. Капитан не вернулся еще?

— Нет. А с этим что?

— Ну, ты же не маленький. Придумай сам что-нибудь. Пацану то место, где воображение живет, кажется, отбили.

— Спасибо тебе, — слабым голосом простонал Курносов.

— Не за что, Саня, — заверил его я. — Наверное, больше для себя, чем для тебя старался. Жаль было бы потерять самоуважение, пройдя мимо.

Не уверен, что он меня понял.

На другой день в учебке появился следователь из военной прокуратуры — так сказали. Я видел его издали, лица не разглядел. Сыщик в сопровождении замполита и кладовщика Али Бабы (прапорщик был в отпуске) инспектировал склады. Рубликов краешком уха слышал, искали какую-то химию. «Метанол», — догадался я. Сыщик, видно, не исключал того, что Шляхов мог хватануть яду на месте, а сказку про шинок придумали для прикрытия. Я-то знал, что шинок не выдумка, только ждал Рому, помалкивал.

Старшину и Повара свезли на губу. Поваренок, оставшийся за главного, решил превзойти своего патрона в экономии продуктов питания. Даже Рубликов, которого трудно было заподозрить в сочувствии к нам, курсантам, присвистнул в столовой, видя пайки: «Рыжий вконец оборзел!»

Неустановленный психолог из нашего взвода сообразил, — удачный момент попроситься за посылками. Почти каждый из взвода имел на руках извещение, а иные — не одно. Рубликов согласился сводить. По одному курсантам даже на территории части просто так, без задания, ходить не полагалось. В армии существовало стойкое убеждение, что солдат, предоставленный самому себе, — потенциальный преступник.

Напротив отделения связи собралась тревожная толпа. К нашему счастью, это не была очередь за почтовыми отправлениями, поскольку люди стояли преимущественно к почте спиной. У подъезда панельной пятиэтажки взору предстали «Скорая помощь» и милицейский «уазик». Не ходи к гадалке — что-то случилось.

На крыльце появился мужик в клетчатой рубахе. Он окинул цепким взглядом нашу шеренгу. Как пить дать — мент в штатском, подумал я. Дядька подошел, отвел Рубликова в сторону, о чем-то с ним переговорил. Рубликов кивнул головой, мужик легонько хлопнул его по плечу — поблагодарил, видимо. Сержант вернулся к нам.

— Так, мужики, — сказал он. — Надо помочь родной милиции. В квартире наверху два трупа, требуется снести вниз. В «Скорой» — водитель-пенсионер да врач-бабулька. Добровольцы есть?

— Есть, — не раздумывая вызвался я. Не то чтобы не боялся полуразложившихся мертвецов, а именно такие и представились в этот момент, просто считал себя обязанным видеть такие вещи для общего развития. Это не обывательский интерес, другой. Да и не интерес вовсе, скорее насилие над собой… Вот был у Дюма такой персонаж, им интерпретированная историческая личность, — Генрих Наваррский. Храбрецом не был, но ради борьбы за власть требовалось воевать, и он шел на войну, отчаянно труся при этом, и вел за собой подданных. Примерно так же и я. Занятие живописью, которой увлекался с детства, подстегивало меня, если можно так выразиться, быть самому себе репортером, — стараться по возможности все видеть своими глазами, а не представлять по рассказам других.

Перепелкин сделал шаг вперед следом. Уверен, он и без меня бы вызвался. Серега — это такой стоик, который может преодолеть любые трудности, выполнить любую работу, сцепив зубы, без лишних слов. Худой, длинный, двужильный.

Конечно, от нас никак не мог отстать Бочков. Он рвался в лидеры, в сержанты. Сплотил вокруг себя такие же кислые рожи, человек пять, и понукал студентами, из которых в основном состоял наш взвод.

— Чего их стали после первого курса в армию грести? — задался как-то вопросом Перепелкин. Сам он окончил автодорожный техникум.

— Потому что на десять девчонок по статистике девять ребят было раньше, теперь меньше стало. Следовательно, сначала отдай долг родине, потом доучивайся, если при этом не отдашь еще и здоровье, что, как мы знаем, случается…

Вместе с собой Бочков подтянул одну из кислых рож. Я видел, как сильно им обоим это надо!

— Четверых достаточно, — сказал мент в штатском. — Спасибо, сержант. Пошли, ребятки!

Все оказалось не так страшно. В смысле трупы были не полуразложившиеся, а свежие. Но все равно страшно. Очень. В кухне под накрытым столом на полу лежит молодая девушка, в комнате — еще одна. Кто бы ни ходил рядом, как бы ни шумел, ни топал, они лежат, не шевелятся. Эксперты только что закончили работать и уступили девушек нам. Нельзя сказать, что это был тот случай, когда радуешься своей очереди.

— А что это с ними? — спросил Бочков. Если бы ему пришла сейчас фантазия спросить меня, как он выглядит, я бы ответил, что он бледный, как спирохета.

— Отравились, — ответил мент в клетчатой рубахе, приведший нас сюда. Видимо, из благодарности, что добровольно вызвались, ответил.

— Чем? — задал новый вопрос Бочков.

— Вскрытие покажет… Давайте, мужики, укладывайте их на носилки. Не бойтесь, они уже не кусаются.

Меня покоробил его черный юмор.

Мы с Серегой поставили носилки поближе к «своей» девушке и стали осторожно переворачивать погибшую, чтобы уложить на них. Я старался на мертвую не смотреть, но все-таки родинку на щеке не заметить не мог… Только тут дошло, кто эта девушка, что это за квартира! Точно! Дом напротив почты! Я не сразу узнал его, поскольку был здесь всего один раз, пробирался в сумерках, «огородами», а нынче мы двигались строем по большой дороге… Вероятно, я сам сделался бледнее Бочкова. Внимательный Серега заметил.

— Да, зрелище не для слабонервных, — решил он подбодрить меня, когда с выносом тел было покончено. — Бочков, кажется, чуть в обморок не грохнулся.

— Дело не в том, что увидел Бочков, Серега, — сказал я. — Не в том, что увидели все. Главное, что увидел я…

Серега нахмурил брови, соображая. Конечно, единственный мой друг во взводе был в курсе всех приключений, он догадался:

— Это что, те самые Почтальонки?!

— Вот именно!

Мы молча шагали по дороге какое-то время, прижимая драгоценные посылки. Аппетит только пропал. Даже курить не хотелось.

— Выходит, они сами хлебнули своей бадяги? — сделал предположение Перепелкин.

— Выходит, — согласился я. И подумал: значит, Рома не успел с ними поговорить, предостеречь, выяснить, кто снабдил их отравой? Где он вообще мотается? Сидит в госпитале у своей Люции, что ли?..

Еще, свербело в душе: быть может, если бы я сразу признался замполиту в том, что мне известен адрес шинка, тот немедленно отправился бы туда, и девушки не успели бы выпить, остались живы. На моей совести два трупа?! Успокоился довольно оригинальным способом — напомнив себе, что сам мог окочуриться раньше девушек вместе со Шляховым от их же, между прочим, бодяги! Пути господни неисповедимы.

Рубликов отвел нам час на обжираловку. В класс тут же пожаловали «старослужащие» из первого взвода — горняки с Донбасса. Они призывались весной, как положено, мы же — летним спецнабором. Когда рота выполняла команду: «Строиться на зарядку по форме номер два с голым торсом!» — становилось очевидным, что торсы в основном у рудокопов, а у наших студентов — скорее, мощи: выпирающие лопатки, ключицы и позвоночники. Горняки держались с апломбом.

— Ну что, бойцы? Кто табачком угостит? — спросил предводитель горняков Эдик Гантауров по прозвищу Гора. Я с ним свел знакомство еще в первый день пребывания в части.

Дело было так. Нас, только что переодетых в новенькие «сопливые» хэбэшки, подпоясанных ремнями из одуряюще воняющего химией кожзама, вели вверх по лестнице в расположение. Встречным потоком уверенной поступью спускались ладные хлопцы в черных погонах с золотыми буквами «СА», какие нам еще только предстояло подшить. За трое суток на пересыльном и столько же в дороге я оброс щетиной, побриться еще не успел.

— Ни хрена себе, борода! — воскликнул амбал из встречного потока, пытаясь ущипнуть меня за щеку.

— Уйди, противный, — сказал я без выражения, хлопнув его по руке. — Я девушек люблю.

Он стал надуваться, но выдавить из себя так ничего и не смог, поток увлек его вниз. Что-то родил все же запоздало, но я уже не слышал. Дружки его загоготали, а их сержант прикрикнул:

— Гантауров, разговорчики! Отставить смех!

Тем же вечером Гантауров оттеснил меня к ленинской комнате и спросил:

— Ты там, на лестнице, что-то сказал, Борода?

Я мысленно поздравил себя с новым прозвищем, ощутив холодок в душе.

— Я пошутил, — ответил ему.

— Пошутил?

— Да. А ты разве нет?

Он не понял, что я иными словами спросил, не гомик ли он часом, и предупредил:

— Ты так больше не шути.

— Ты тоже.

— Чего-о?!

К счастью для меня, нас прервали, объявив построение. Гантауров на какое-то время оставил меня в покое, но подошел в спортгородке. Разница в весовых категориях была не в мою пользу. К тому же, как я слышал, Гантауров занимался какой-то борьбой. То ли греко-римской, то ли вольной. По правде сказать, я в них не разбирался. Воля ваша, есть в этом что-то неприличное, когда мужики тискают друг друга в объятиях, пытаясь завалить на пол… Наверное, про такого, как я, сказал Федор Михайлович Достоевский: «Красота в глазах смотрящего». Вряд ли он пахана в остроге, где сидел, имел в виду… Если Гантаурова объединить с Бочковым и Кисиным, могло б получиться отделение спортсменов-неудачников. Конечно, я знал, что в драке побеждает характер, а не масса, но меряться письками не возникало ни малейшего желания.

Однако опасения мои оказались напрасны. Гантауров к этому времени уже кое-что узнал обо мне и настроен был вполне мирно:

— Борода, ты, говорят, институт окончил? Сколько же тебе лет?

Я прищурился на него из ямы, которую откапывал, и сказал:

— Двадцать три года, возраст Иисуса Христа.

На лице у Горы отразилось умственное напряжение:

— Ты что-то попутал, Борода! Иисусу Христу было тридцать три года!

— Но, двадцать три ему тоже когда-то было…

— Гы-гы! Ну, ты приколист!.. А мне сколько дашь?

Я хотел ответить, что количество годов ему прокурор отмеряет, да не хотелось портить наметившееся потепление в отношениях.

— Двадцать два? — спросил.

— Девятнадцать! — расправил плечи он.

— Выглядишь старше, — признал я. Гора расплылся в улыбке. Я украдкой глянул на Серегу. Тот разделил мою скрытую насмешку над пацаном, который гордится тем, что выглядит как мужчина. «Учебная часть — это детский сад для детей с большим прибором», — вспомнилась расхожая шутка.

С тех пор мы с Гантауровым как бы подружились. Теперь, когда Гора со товарищи вошел в класс, я вдруг вспомнил, что в ту ночь, когда я выходил за пределы части, именно Гора дежурил на КПП, и с ним еще какой-то худосочный горняк, забившийся в угол, точно больной воробей. Вероятно, когда в родном Донбассе его друганы выдавали на-гора по вагону угля, он — лишь маленькую тележку…

— Я табачком угощу! — резко поднялся я с места, удивив всех готовностью быть ошакаленным. — Пойдем, покурим, Эдик!

Гантауров как будто догадался, в чем мой интерес, и в курилке заговорил первым:

— Прокурорские пытали, как Шляхов в шинок ходил, — сказал он мне. — Но ты, Борода, не боись, тебя не сдали. Женька Атаманов сказал, все будем на Шляхова вешать, тому уже по барабану.

— Да, да… — согласился я, вздохнув.

— Только они, кажется, с наших ответов сделали вывод, что брешем со Стручком, — продолжил Гора. Я догадался, что Стручок это тот «воробей». Стало ясно, отчего следователь взялся не за нас с Кисой, а за кладовщика. Поговорив с дежурными по КПП, он сделал вывод, что те чего-то темнят. Стало быть, в шинок Шляхов и не ходил, быть может… Следуя такой логике, следак должен искать, кто же Шляхова у нас напоил, а сам при этом не попробовал? Что это за трезвенник? И где этот «тамада» взял метанол, если на складе учебки яд не числится? В посылке прислали? «Мама, пришли мне, пожалуйста, метилового спирта. Сержанта извести хочу. Плохой»?..

Шутки шутками, а на другой день следователь действительно стал выяснять, кто мог иметь зуб на сержанта Шляхова. Поискал бы лучше того, кто не мог? Тот же Киса из-за морзянки. Конечно, мелко это… Или Суслик, которого Шляхов тренировал выполнять подъем — отбой за сорок пять секунд после отбоя чуть ли не каждый вечер, а прыти у того все не прибавлялось. Шляхов же относился к тому, что у кого-то из его бойцов что-то не получается, как к личному оскорблению. И потихоньку распускал руки. У Суслика «фанера» — грудная клетка — уже вся синяя сделалась от его «прозвонов»… Когда разбирали — собирали «конструктор Калашникова» — любимую игрушку в «детском саду для детей с большим прибором», — Суслик под взглядом Шляхова боялся перепутать порядок установки деталей и от этого, конечно же, путал. Шляхов пока молчал, но видно было — готов взорваться. Бочков не выдержал, вырвал у Суслика из рук деталь, воскликнув: «Да не эту! Вот эту надо сначала!» — и посмотрел на Шляхова, ожидая одобрения. Одобрение он получил от меня:

— Смотри-ка, у сержанта заместитель подрастает, — сказал я Сереге. Бочков зыркнул на меня. Хуже то, что и Шляхов услышал.

— Это кто такой умный?

Повисла тишина. В традициях у сержантов было добиваться ответа.

— А ну, строиться!

Мы встали в шеренгу.

— Я спрашиваю, кто сказал?

— Я не хотел вас обидеть, товарищ сержант, — достаточно громко, спокойно проговорил я.

— Фамилия?

— Рядовой Смелков.

— Выйти из строя!

— Есть! — Я сделал два шага вперед, развернулся лицом к шеренге. Шляхов ел меня глазами.

— Придурок! Ты не хотел меня обидеть? Смотри, чтобы я тебя не обидел!

— Так точно!

— Что «так точно»?

— Я буду смотреть, чтобы вы меня не обидели, — пообещал я. За спиной у Шляхова послышалось хихиканье. Он схватил меня рукой за грудки:

— Ты чего, поприкалываться решил?!

Я взял его руку своей за запястье и предложил, не повышая голоса:

— Товарищ сержант, давайте не будем выходить за рамки уставных отношений?

Шляхов, кажется, готов был лопнуть от злости, но бить меня поостерегся. Вдруг стукану потом? Или, того хуже, дам сдачи — при всем взводе? Прошипел:

— Встать в строй! — сбросив мою руку.

С тех пор мы были враги, Шляхов искал повода затюкать меня по уставу, но выходило плохо: спортивная подготовка у меня была не самая плохая, на плацу я не путал команды: «правое плечо вперед, шагом марш» и «левое плечо вперед, шагом марш», и морзянку в отличие от Кисина слышал хорошо. Никому не докажешь теперь, — размышлял я, — что той ночью мы практически помирились, Шляхов даже выпить предложил. Слава богу, что я этого не сделал! Когда следователь станет выяснять, с кем Шляхов был в контрах, он неизбежно доберется до меня, — думалось. — А когда узнает, что это я ходил в шинок, не зародится ли у него подозрение, что я же и отравил сержанта? И ведь отравил его таки действительно я, принесенной собственноручно бодягой! Так, может, я и заказал ее Почтальонкам специально для Шляхова? А после их убрал? Ха-ха-ха!

Правда, казалось, следователь пока не знает про отравленных Почтальонок. Это понятно, ведь там работают гражданские менты, а у нас — военная прокуратура. Когда они еще обменяются информацией между собой? Я пока знал больше, чем компетентные органы, — парадокс! Только делиться знанием почему-то не было желания, — поймал себя на мысли. И Рома куда-то пропал! Хоть бы с ним посоветоваться!..

Отсидев следующим утром в классе первое занятие, вышли, как обычно, подымить в курилке. Серега обратил внимание на странную суету перед штабом. Проверка, что ли, какая нагрянула?

— За наши турники я теперь спокоен, — сказал ему. Мимо казармы прошествовал сам командир части полковник Картузов со свитой. По правую руку от него шел замполит, по левую — наш старлей Волосов.

— Смир-р-рно!!! — заорал Рубликов, но чины, явно чем-то взволнованные, почти не обратили внимания на нас, вытянувшихся в струнку.

— Вольно, — автоматически ответил начальник учебки, едва взглянув на сержанта.

— Вольно! — повторил команду Рубликов.

На некотором отдалении за свитой семенил фельдшер Климов, и Рубликов окликнул его. Климов притормозил, они с Рубликовым обменялись фразами, после чего фельдшер пошел за всеми к штабу, а Рубликов вернулся к нам с изменившимся, как у той графини, что бежала к пруду, лицом.

— Ни хрена себе! — изрек он. — Капитан медик покончил с собой. Застрелился!

— Что-о? — показалось, будто меня ударило током. Разряд пошел от груди по всему телу. — Как?!!

Весь день мы занимались в классе, наверстывая упущенное, — первые недели в учебке в основном работали. Рубликов пищал свои точки-тире, а мы пели: «Э‑ле-роо-ни-ки… Баа-ки-те-кут…» Какие у них баки текут, и что за «элероники» — мы вроде бы в учебке связи, а не в летной школе? Видимо, считалось, чем нелепее напев, тем лучше запоминается.

Казалось, что голова моя пуста и набита ватой. Никаких мыслей не было. Никто не мог понять, что же случилось где-то там, за пределами части, с военным врачом капитаном Горящевым? Подробности о его гибели просачивались помаленьку в течение дня. Нашли Рому за железнодорожной насыпью. Застрелился он из самодельного мелкокалиберного револьвера. В его квартире обнаружили дневник, где он писал о своей возвышенной любви к некой медсестре из гарнизонного госпиталя.

В душе нарастала… обида на Рому. Как же он мог застрелиться, не посоветовавшись со мной? А еще друг называется!

На вечерней поверке меня шокировало выступление командира части. Картузов кричал, что от него никто не дождется теплых слов о капитане медицинской службы, покончившем с собой. Об этом слабаке, наложившем на себя руки из-за бабы! Об этом слюнтяе, который так подвел часть!!!

От такого неслыханного попрания норм морали со стороны полковника я пришел в себя. Вата из головы исчезла, в ней зашевелились разрозненные, скорбные мысли.

Выходит, Рома получил отказ от Люции на свое предложение?.. Почему пистолет — самодельный? Врач не может иметь личного оружия? Или до сейфа, где оно хранится, просто так не добраться?..

С одиннадцати ночи меня поставили охранять радиостанцию. График составлял Бочков, назначенный вместо Шляхова. Быстрая карьера! Командовать нами боксер, правда, пока не пытался, — понимал, что пошлем куда подальше. После отбоя, в ожидании заступления на дежурство, я даже не пробовал уснуть. Понимал, все равно не получится. Все думал. Неужели Рома так сильно запал на свою Люцию? На старого девственника он похож не был. Сам говорил, с Волосовым все злачные места обошли. Почтальонок знал… Неужели его настолько подкосил ее отказ? Чужая душа — потемки. Каков срок моего знакомства с Ромой? Без году — неделя. Только непонятно с этим револьвером. Где Рома его хранил? Вероятно, дома. Не с собой же таскал! У нас не война, слава богу, не разгул бандитизма. А если — дома, то вопрос. Вот человек решил свести счеты с жизнью. Ну достал бы пушку и выстрелил в себя, не выходя из квартиры. Зачем ему куда-то уходить? Брести за какую-то железнодорожную насыпь, где его нашли? Может, он прогуляться вышел, а в дороге стало невмоготу жить? Тогда он, выходит, заранее знал, что станет, и прихватил «пушку»? Фигня какая-то… Впрочем, кто может точно знать, что чувствует, о чем думает отчаявшийся человек?..

Пролежав без сна, я отправился охранять радиостанцию. Передо мной на посту стоял Кисин. Я обошел «зилок», проверил, все ли колеса на месте. Спросил Кисина, не проспал ли он еще какой-нибудь труп на мою голову? Киса пожелал мне типун на язык и утопал в казарму. Я залюбовался звездами — чисто планетарий!

Раздался непонятный звук, неясная тень мелькнула за кунг. Кто в индейцев играет? Решили меня попугать, что ли? Серьезного злоумышленника на территории части, огороженной забором, ждать не приходилось. Разве что другой взвод удумал разукомплектовать нашу машину связи…

— Эй, выходи! — прикрикнул я, поправляя штык-нож на ремне, единственное свое оружие. — Я тебя видел! — Сделав шаг, вдруг почувствовал, за спиной кто-то есть, но обернуться не успел. Сверху на голову чьи-то руки резко надели какой-то мешок, сильно пахнущий мышами, натянули его до пояса. Невидимые враги сбили меня с ног и предоставили возможность изведать, что чувствует футбольный мячик, находясь в игре. Пинали молча со всех сторон, не разбирая, куда. Я изо всех сил старался действительно сделаться круглым, как мяч, поджав колени к подбородку, прикрывая голову локтями, напрягал мышцы. Но по голове все-таки попали раз, другой… Я попытался перехватить чью-то ногу, почувствовал шнуровку — пинавший был обут в берцы. Еще удар, и все! Отключился.

Очнулся от того, что лицо царапала грубая мешковина, которую стаскивали с моей головы. Я глотнул свежего воздуха.

— Олег! Ты живой? — услышал голос Перепелкина. Точно, он же должен меня сменить.

— Вроде бы, — ответил я.

— Фу! Я уж подумал, тебя тоже…

— Что «тоже»?

— Не знаю! Отравили, застрелили…

В этот момент я подумал, что Серега прав. Шляхова, девочек именно отравили, а Рому застрелили, потому что он поехал к девочкам разбираться. Чем не версия? Правда, никто не знал, кроме меня, что он поехал к ним… Или кто-то знал?

Я резко встал на ноги, однако мотнуло в сторону, Серега еле поймал.

— Тихо, тихо, — прошептал он, придерживая меня под локоть. — Пойдем-ка, дойдем до больнички. Сможешь?

— Я еще не то смогу! — пообещал я с угрозой в адрес неведомых злодеев. Впрочем, не такие уж они неведомые. Кто у нас не марширует на плацу, имеет возможность ходить в берцах? Например, кладовщик Али Баба. Задушу козла его же шнурком, — решил я, — вот только оклемаюсь маленько!

Климов, единственный в данный момент хозяин лазарета, помнил, как недавно я привел к нему побитого бойца. Теперь — самого привели. Фельдшер усмехнулся, тщательно скрывая сочувствие. «Допрыгался!» — вот что означала его усмешка.

— Чего смотришь? — наехал на него неожиданно Серега. — Видишь, человек на ногах еле стоит? Койку давай!

Климов растерялся. Единственное, до чего додумался, проводив жертву избиения до кушетки, — принести таблетку анальгина.

— А спирта нет? — спросил я его.

— Самому мало, — нашелся он. И предложил: — Если стучать не собираешься, сам придумай, с чем лег. Я в журнале должен буду записать.

Серега, не спросив меня, привел Рубликова. Я сморщился при виде сержанта, с укором глянув на друга.

— Смелков, ты чего? Кто тебя? — испуганно залепетал Рубликов, присев на табурет рядом со мной. Все-таки я был солдатом его взвода.

— Ничего, товарищ сержант. Об колесо запнулся.

— Хочешь молчать? Молодец. Но мне-то скажи!

— Оно вам надо, товарищ сержант? — тонко улыбнулся я. Рубликов оценил. Спал наш сержант, видно, хорошо, судя по розовым щекам и отсутствию синяков под глазами, и вряд ли хотел, чтобы его сон сделался менее крепким от того, что станет больше знать…

— Ну, поправляйся. — Рубликов поднялся с табурета. — Перепелкин, давай на пост.

На огонек к Климову заглянул Поваренок. Видать, спиртяшки халявного захотелось. Печальный опыт Шляхова ничему его не научил. Я, не отойдя еще от полученной взбучки, не спал и прислушивался, о чем они говорили за дверью Роминого кабинета. Интересовало, мог ли в принципе кто-то подслушать наш последний с Ромой разговор? Нет, звукоизоляция в Ромином кабинете была хорошая. Слышал только неясное гудение, слов было не разобрать.

Всю ночь в лазарете, в углу, дрались и пищали крысы, и матерился один хохол — крысы затеяли свару под его кроватью. Мне тоже не спалось, разговорились с ним. Хохол спросил, буду ли я закладывать своих обидчиков? Я ответил, при всем желании — не получится. «Темная» — старое, проверенное средство. Хохол поведал, что сам он служит при госпитале, в хозвзводе, а здесь оказался случайно. Привозил кое-что для медпункта, да скрутило живот. Пока в сортире сидел, госпитальная «буханка» укатила. Завтра намерен вернуться восвояси. У них в хозвзводе один было застучал деда, тот нос ему сломал. Деда в дисбат сдали, остальные старички притихли. Всем молодым легче жить стало, но стукача все равно позором заклеймили, неблагодарные. Житуха у больных в госпитале, по словам хохла, выходила просто сказочная — четырехразовое питание — не в неделю, в день — и еще тихий час. Задержаться там легко. Только скажи, что поработать не против, и оставят. Под началом майора Гоменского как бы второй хозвзвод держат — из пациентов. А какая у Гоменского медсестричка работает! Люсей звать.

Фамилию «Гоменский» я слышал от Ромы. Наверное, Люся — это Люция, — пришла догадка. Сразу появился дополнительный интерес к разговору.

— Расскажи про медсестричку, — попросил своего собеседника. — Хоть вспомню, какие они, женщины…

— О‑о‑о! Гарна дивчина! Высокая, стройная. Тут — он приложил ладони с растопыренными пальцами к груди, — возьмешь в руку, маешь вещь! Думаешь, видя ее: такая пава, и не моя!..

— За ней, наверное, все отделение увивается?

— Ну, все не все. Она, как-никак, начальница им! Уколы делает, за режимом следит… Но, местная мафия подбивает клинья.

— Поубивал бы! — воскликнул я.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся хохол. — Сначала с местной разберись, — подколол он меня незло.

После разговора с ним у меня стало крепнуть убеждение, что требуется срываться в госпиталь. Али Баба первым просек, что я остался без защитника — Ромы больше нет. Просекут и другие. В ближайшее время меня ждет в учебке веселая жизнь. Но дело не только в этом. Очень хотелось познакомиться поближе с Люцией. Гарна она дивчина или нет, волновало в последнюю очередь. Мог ли Рома, правда, из-за нее? Кто вообще пустил эту версию? Я предположил — Волосов. Он ведь был товарищем холостяка Ромы, поверенным в делах амурных. Знал, что Рома влюбился. Эх, Рома-Ромэо! Все-таки имена даются не зря. Я — Олег, значит, должен быть вещим. Надо разобраться с этой историей!

С утра меня пришел навестить Серега. Мой неожиданный вопрос: имеются ли у него какие-нибудь хронические болезни? — заставил Перепелкина задуматься.

— Надо придумать, Серега. Хотя бы воспаление хитрости. Я узнал, где находится рай на земле Читинской, но здоровому человеку туда попасть проблематично. Иное дело — хитрому.

Я рассказал Сереге про госпиталь и предложил, несмотря на то что на улице лето, навострить лыжи. Это лучше, чем коньки отбросить. Ведь сейчас, после смерти Ромы, на меня ополчится вся мафия, и выбор у Сереги будет небогатый: либо вступаться за меня, либо делать вид, будто незнакомы. Что выберет Серега — очевидно, только оно ему надо?..

Перепелкин не сильно испугался перспективы на пару с другом увидеть воочию кузькину мать, о которой прежде только слышал, но идея рвануть из учебки ему понравилась. Принялся выдумывать себе какую-нибудь хворь.

Уходя от преследования, мы должны были разделиться — вдвоем точно не вышло бы. Я видел, как отношение Климова ко мне меняется прямо на глазах. Я же теперь не кореш его шефа, а обычный «дух», он же — фельдшер, член мафиозного клуба по должности! Но меня-то Климов в госпиталь отправит, я полагал, чтобы не застучал кого-нибудь ненароком. Серега же, мы с ним договорились, переберется туда чуть позже.

— Что написать тебе в направлении? — спросил меня Климов. — Придумал уже?

— Напиши, что у меня насморк и голова болит с левой стороны. — Я прикрыл ладонью левый глаз. — Гайморит.

— Гайморит?

— Да. Чему ты удивляешься? Лучше пусть у меня будет гайморит, чем у вас из-за меня — геморрой. Мне главное, отсюда уехать, а там сам на рентген попрошусь, что-нибудь придумаю…

Я сидел-посиживал на лавочке в ожидании утренней лошади — «буханки» из госпиталя, как вдруг нарисовался Бочков — проходил мимо. Лицо мое оставалось чистым, все синяки, ушибы, ссадины под гимнастеркой, да несколько шишек на голове под пилоткой — не видны. Заклятый друг заподозрил во мне симулянта.

— Косишь? — Он подмигнул. Я покачал головой:

— Косить не пробовал. Копать — другое дело. Могу поделиться азами: не давай, чтобы копали под тебя, и сам не рой яму другому.

Бочков проницательно усмехнулся:

— В госпиталь решил свалить?

— Знаешь, Бочков, если бы я хотел косить, свалить, — вообще в армию не пошел бы. Имел такую возможность. Ты бы на моем месте так и поступил…

Бочков не поверил и ушел, а я от нечего делать ударился в воспоминания: как явился домой, держа в одной руке пахнущий свежей типографской краской диплом о высшем образовании, в другой — бутылку шампанского. Отец, сидевший в гостиной с очередным номером «Рабочего», кивнул: «Угу», — мол, увидел, что я принес, и продолжил гнуть свое:

— Ты по-прежнему уверен, что хочешь служить в армии?

— Больше хочу посмотреть, как другие служат.

— В гостях у дяди Васи не насмотрелся еще?

— Хочется изнутри поглядеть…

Куда мы только с отцом не летали на рыбалку к дяде Васе, пока тот служил сначала на Дальнем Востоке, потом — в Сибири и так далее, потихоньку приближаясь к столице, с благословения некоторых людей, которым еще помимо родственников дядя Вася организовывал отдых на природе. В итоге я понял, что в жизни важно не просто грамотно делать дело, как, например, старший лейтенант Волосов, но еще найти своего конька, на которого суметь вовремя сесть… И наслушался я в свое время, как солдатских баек у костерка в стороне от начальства, так и разговоров самого «начальства». Отец в то время был военным корреспондентом, а дядька, как и теперь, служил в военной прокуратуре. Им было о чем поговорить.

— Шампанское — это хорошо. Не скоро ты его еще попробуешь, — сказал упрямцу папа, отмечая его диплом. И оказался прав, ни разу не налили. Хотя известие о том, что нас после трех суток пути приняла учебка связи, сразу же вызвало желание самим принять по этому случаю. Единственным человеком за все время, который хотел угостить, оказался сержант Шляхов. Сожаления о том, что отказался, не будет никогда, наоборот — впору богу свечку поставить, спрятав подальше комсомольский билет!

Следом за Бочковым возле больнички объявился Алимбаев. Он высоко поднял брови при виде меня, отдыхающего на скамейке. «А ты что здесь делаешь?» — говорил его взгляд. Вслух он, однако, не сказал ничего, только хмыкнул и ушел.

Через некоторое время я заметил рыжего Поваренка. Кстати, он был обут в берцы. Может, это его я пытался поймать за ногу, а вовсе не Али Бабу? Хорошо бы взгреть их обоих, чтобы не ошибиться!

Стало понятно одно: отъезд мне запросто могут сорвать. Я увидел, как Али Баба и Поваренок разговаривают с Климовым. Разумеется, Климов сделает то, что велит мафия. А я мыслями был уже в госпитале! Нет, так легко расставаться со своими планами не хотелось. Пришлось срочно прятаться в кусты. Успокаивал себя тем, что есть люди, которые чуть что, сразу в кусты, я же — лишь в крайнем случае… Стал ждать «буханку». Если она не приедет сегодня, — думал я, — план по переселению в медучреждение можно будет считать сорванным и готовиться к бою. Второго шанса мне просто так не дадут. Почувствовал волнение: придет «буханка» или нет? Поймал себя на том, что грызу ноготь. Вот еще!

К счастью, она приехала! Я одним из первых прошмыгнул из своего укрытия в машину. Это я очень правильно сделал! Страждущих в это утро собралось больше, чем мог вместить автомобиль. Мне же до завтра ждать было не с руки.

В последний момент, когда «уазик» тронулся с места, я обернулся, посмотрел в окно и встретился взглядом с Климовым. «Упустили!» — казалось, прочитал я в его глазах. Мысленно показал ему неприличный жест.

Попасть в госпиталь было полдела. Главное — закрепиться в нем. Редчайший случай, когда мерзкое насекомое — клеща — можно привести в качестве положительного примера.

Проехав в ворота, «буханка» подкатила к единственному на территории высокому зданию — главного корпуса, судя по всему. В приемном покое доктор-сопровождающий сдал нас даме средних лет с сохранившейся фигурой. Очки в тонкой оправе придавали ей загадочный вид. Прибывших на осмотр она вызывала по одному. С чем приехали ребятки из других взводов, я не интересовался, чтобы не заболело то же самое. Хватало собственной головной боли, не считая отбитых костей.

Когда настала моя очередь, произнес свою легенду про насморк и левую половину головы. Гайморит у меня правда был, только давно. Симптомы, однако, помнил.

Тетя оказалась технически вооруженной, достала инструменты отоларинголога и в шесть секунд определила, что никакого гайморита у меня нет. Положим, я и сам это знал, однако стало обидно, что так быстро раскусили. Почувствовал, что судьба моя висит на волоске. Сейчас докторша позовет: «Следующий!» — и все. Назад, в учебку, где меня никто не ждет! Точнее — ждут, но не так, чтобы это вызывало ответное желание скорой встречи.

— А мне бы еще к майору Гоменскому, — пролепетал я.

— А что у тебя? — спросила дама.

— У меня это… ребра болят при дыхании.

— Майор Гоменский вообще-то начальник кожно-венерологического отделения, — просветила меня докторша. Я, пожалуй, заржал бы, если бы не серьезность положения, в которое попал. Следовало заранее узнать, где работает заветный майор Гоменский, которому нужна дармовая рабочая сила.

Дверь приоткрылась, неведомый мужчина в белом халате, надетом поверх формы, как у всех здесь, спросил:

— Марь Иванна, вы скоро отстреляетесь?

— Это ты мне скажи, Палыч, скоро ли я отстреляюсь? Тебе очередь видна.

— Ясно, — сказал Палыч, оценив толпу наших связистов. Дверь закрылась, я почувствовал, что соломинка, за которую схватился утопающий курсант Смелков, вот-вот обломится.

— Мария Ивановна, — робко позвал я.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — удивилась она. Отвечая на вопрос Палыча, обо мне, видно, забыла совсем.

— Там, в направлении, только про насморк написано, — напомнил ей. — На слух я не жаловался.

Она улыбнулась.

— Может, тогда вы меня посмотрите?

— Хорошо. Раз на слух не жаловался, раздевайся.

Я снял хэбэшку, Марь Иванна глянула на мои плечи, грудь, ребра — все синие — и по-мальчишески присвистнула, чем сразу завоевала мою симпатию.

— Ты в часть не хочешь возвращаться? — догадалась она. — Тебе, может, к хирургу надо?

— Не хочу возвращаться, — честно подтвердил я. — Мне к хирургу не надо, но, если вернусь, кому-то действительно может понадобиться… Мне бы к майору Гоменскому. Слышал, ему работники нужны.

Мария Ивановна задумалась. Судьба моя опять висела на волоске…

— Хорошо, — сказала она. Взяла какой-то бланк, набросала на нем несколько строк и передала мне.

— Выйдешь из корпуса, пойдешь направо, последний корпус, у забора, почти в углу.

— Спасибо! — поблагодарил я добрую женщину. Хотелось сказать ей, подобно щуке, пойманной Емелей: «Может, и я вам как-нибудь пригожусь!» — да поскромничал. Узнай она, кто мой дядя, сама пришпорила бы воображение, и предлагать не пришлось.

Конечно, отец отмазал бы меня от армии и без дяди Васи. На призывном он сказал:

— Надоест расширять сознание, напиши, я тебя вытащу оттуда.

Отец категорически не хотел понимать, почему я, после успеха своей первой персональной выставки, вознамерился полтора года месить грязь сапогами.

— Из глины тоже можно что-то вылепить, — сказал я ему тогда.

— Да ты не глину месить будешь, а… — Отец посмотрел на мать, присутствующую при разговоре, и не стал продолжать.

— Кроме всего прочего, папа, как я стал бы в глаза друганам смотреть, когда они из армии вернутся?

— Так ты из солидарности с ними?

— Нет, — вынужден был признать я. — Из солидарности с ними я поступал в институт.

— Ты сам выбрал технический вуз, а не художественную академию.

— Сам, сам…

— Послушай, Олежек. Ты думаешь, будешь там наблюдать жизнь, людей, да? — с иронией спросил отец. — Помнишь у Жванецкого: «Что может думать об архитектуре мужчина, не имеющий прописки?»

— Это ты к чему?

— Тебе там, не выспавшемуся, голодному, затюканному работой, будет не до наблюдений. Поспать бы минут шестьсот — станет главным желанием.

Следовало признать, с начала службы отца я вспоминал не раз. Однако и своей нити все же не терял. Пожалуй, я был единственным придурком в части, который, пройдя через какую-нибудь ситуацию, напрочь лишенную романтики, типа шкрябания деревянных полов куском стекла с последующим натиранием мастикой, или наряда по столовой, в замызганной «бэушной» хэбэшке, воняющей черт знает чем, потом радовался приобретенному опыту. Серега спросил меня: «Может, ты мазохист? Тебе доставляет удовольствие оказаться в стремном положении?» — «Главное, не дать себя поставить в такое положение, после которого женщина надолго остается в положении», — отшутился я. Возможно, это был самый дурной каламбур в моей жизни, не знаю. Лишенный амбиций оратора, я направлял все свое честолюбие лишь в область изобразительного искусства. При Сереге однажды уже успел проявить себя — когда отдыхали у Ромы в лазарете с солнечными ожогами. Попросив у доктора лист бумаги и карандаш, изобразил сержанта Шляхова, тогда еще вполне себе живого. Шляхов отличался шикарной улыбкой: вывернутые наизнанку губы, блестящая металлическая фикса, придавали его лицу выражение, будто сержант подглядывает в женской бане. С таким выражением я его и нарисовал, вложив в руки младшего командира на портрете некий листок. Подписал: «Сержант Шляхов рассматривает порнографический снимок». Слова «порнографический снимок» мне не понравились — слишком прямолинейно. Ластика не было, зачеркнул эти слова и поверх вывел: «Портрет Ломоносова». Немного поразмыслив, зачеркнул и Ломоносова. «Фотографию Анджелы Дэвис» — осталось в окончательном варианте. Серега захихикал, я поклонился… Знал бы тогда, что Шляхов скоро покинет нас навсегда, ни за что не стал бы рисовать карикатуру, из чувства благодарности.

Следуя указанию Марь Иванны, я понял, почему она сказала про корпус КВО, что тот находится «почти» в углу. В самом углу имелось еще одно строение, и по мощной вытяжке я догадался, это морг. Веселенькое соседство!

В целом госпиталь походил на пионерский лагерь. Те же одноэтажные длинные корпуса с занавесочками на окнах, цветники, разделенные асфальтовыми дорожками, портреты героев войны на щитах. Гастелло, Матросов, Зоя Космодемьянская, казалось, с укором смотрят на сонм симулянтов, окопавшихся здесь.

Я попытался прочитать, что нацарапала Марь Иванна на рецепте, но тщетно. Еще ни одному смертному не удавалось разобрать почерк врача. Может, так и обратиться к майору Гоменскому: «Не поможете прочитать, что здесь написано?» — «Подателю сего прописана трехведерная клизма, дезертирская твоя душа!» — ответит он.

Мысленно выразил надежду, что в КВО не заваливают работой настолько, что пациенты в итоге переселяются в здание напротив. Судя по тому, как шумела вентиляция, оно не пустовало.

Невысокий паренек в черной бархатной пижаме подметал крыльцо корпуса кожно-венерологического отделения. Боец поспешно посторонился, пропуская меня, — срок службы, видно, за плечами имел небольшой. Живые черные глаза глянули заинтересованно и по-доброму.

— Здравия желаю! — приветствовал я паренька шутливо. — А где мне искать майора Гоменского?

— Прямо по коридору, слева кабинет.

— Спасибо. — Я ценил редкую возможность быть вежливым. До сих пор чаще приходилось показывать зубы. В крайнем случае — ими скрипеть.

Пройдя предбанник, я вопреки декларированному гаймориту почувствовал какофонию запахов. Слева, из сортира, потянуло хлоркой, — видно, там недавно провели дезинфекцию. Прошел чуть дальше, справа пахнуло кашей. Настоящей, на молоке, не паршивой сечкой, какую давали в учебке. Заглянув в открытую дверь пищеблока, увидел чудо: двух женщин в коротких поварских куртейках с засученными рукавами, протирающих столы. Дальше по коридору завоняло подмоченными пеленками, как в садике. «Учебка — это детский сад…» — вспомнилось в очередной раз. Двери в палатах были хоть и застеклены, но прикрыты занавесками, поэтому я не мог пока разглядеть счастливчиков, обитающих в раю. Постучался в кабинет, потянул дверь на себя, услышал: «Да, да!»

Майора Гоменского, сидящего за столом, можно было бы назвать рыжим, окажись его волосы чуть светлее, так много было веснушек у него на носу. Среди рыжих я дураков еще не встречал, хитрецов — сколько угодно.

— Разрешите, товарищ майор? — Китель висел на соседнем стуле, поэтому я не сомневался, что нашел того, кого искал. Врач сделал жест рукой, приглашая.

— Слушаю.

— Вот. — Я протянул ему листок с абракадаброй. — Рядовой Смелков, в/ч номер… Меня к вам Мария Ивановна направила.

Он прочитал то, что было написано.

— Хм. Готов поработать? А что делать умеешь?

— Да… все.

— Все, значит, ничего? — спросил с иронией Гоменский. Я смутился.

— Хотел сказать, работы не боюсь… Постараюсь, чтобы и моей работы никто не испугался…

— Ну что же, хорошо, коли так. — Гоменский как будто именно это и хотел услышать. — Из учебки связи, говоришь? Что же это у вас там сержанты так себя не берегут?

Я только пожал плечами, мол, такие сержанты. Да, история вышла громкая, у всех на устах, — подумал.

— А ведь у нас лежал, я его помню. — Лицо начальника отделения приняло задумчивое выражение.

«Шляхов лежал в госпитале? А с чем?» — подумал я, догадавшись, что Гоменский имеет в виду не последнее пребывание Шляхова в их заведении, когда бедолага пребывал в коме.

— Пьют, что попало. Ладно! — Гоменский прихлопнул легонько ладонью какую-то бумагу на столе. — Дела найдутся… — Он посмотрел на меня пристально. — Да ты не бойся! Работой не завалим… Авинзон! — крикнул он.

— Я! — донеслось откуда-то издалека. Через пару секунд в дверь вошел тот самый метельщик в бархатной пижаме.

— Натан, переодень человека! И пусть староста Латусь зайдет ко мне.

— Хорошо, — согласился Натан. Я испугался, майор сейчас гаркнет: «Хорошо живет на свете Винни-Пух, твою мать! А солдат должен отвечать: «Есть». Но этого не произошло.

— Подожди возле каптерки, я сейчас, — сказал Натан, когда мы с ним вышли в коридор. Каптерка обнаружилась сразу у входа. Поначалу я ее не заметил, поскольку дверь была покрашена, как стена. «Значит, в госпитале тоже тырят», — решил я, отметив, что дверь металлическая. Армейская мудрость, впрочем, гласила, в армии воров нет. Есть тот, кто, мягко говоря, профукал.

— Ну-с, какой костюмчик вам подобрать, сударь? — спросил меня каптерщик Авинзон, открыв дверь в свою кладовую.

— Можно черный камзол, как у вас, сударь? — в тон ему ответил я. — Хочу быть похож на графа де Бюсси.

Авинзон, перебиравший плечики с пижамами и халатами, обернулся ко мне:

— Графиня де Монсоро? Читал. Мне, правда, больше понравился шут Шико.

— Мне тоже, — согласился я.

— Черной пижамы вашего размера не будет, сударь. Могу предложить синюю. Пойдет? — Он снял одно плечико с вешалки, демонстрируя.

— Какая разница, — махнул рукой я, принимая «товар». — Пойдет, конечно. Охмурять здесь все равно некого. Поварихи — не в счет.

— Это дело вкуса, — заявил не по годам развитый юноша, хоть ростом мал. — Но, ты не видел медсестру Люсю. Быть может, когда увидишь, еще прибежишь просить прикид пофасонистей.

— Вот как? — делано удивился я. О том, что, в общем-то, ради их медсестры сюда и прибыл, Авинзону говорить не стал.

Покинув каптерку, я столкнулся носом к носу с широкоплечим парубком моего роста, белолицым, имеющим крупный нос с чересчур узкими ноздрями-щелочками. Заговорил, — показалось, у него насморк. Ему, вероятно, закосить гайморит было бы легче, чем мне. Догадался — передо мной староста Латусь. Почему-то сразу понял, товарищами мы с ним не станем, и не только на вкус и цвет. То, что на нем пижама коричневая, а на мне синяя — ничего не значит, держался высокомерно. Словно фамилия его имела такое генеалогическое древо — на козе не подъедешь. Не будем уточнять, какой.

— Переоделись? — спросил Латусь скорее Авинзона, нежели меня. — Это хорошо.

— Да. Плохо, если в морге тебя переоденут, — согласился я. Латусь хмыкнул, покосившись на меня, и пригласил:

— Пойдем, отведу тебя в нашу, вторую, палату. В первой ссыкуны лежат, дизурики. А в третьей — десантура. Будешь себя плохо вести — подселю к нему.

Я догадался, что Десантура — это один человек, а не целая комната парашютистов. В этот момент дверь комнаты как раз отворилась, и показалась голова. Не знаю, могла ли эта голова разбить о себя бутылку, а рукой — кирпич, но лицо у нее точно было кирпичом. Голова была в халате. Из-под халата торчали волосатые ноги с крупными икрами.

— Новенький? — спросила голова.

— Новенький, — подтвердил Латусь. Голова исчезла.

— Это он и есть? — догадался я.

— Он, — подтвердил Латусь.

Не сказать, чтобы я все детство бегал по деревне в красной рубахе и на корриде, тем более, не бывал, но быки мне все равно не нравились. Особенно на двух ногах. Десантура не вызвал у меня симпатии.

Латусь открыл дверь в конце коридора, я увидел ряды двухъярусных, как у нас в учебке, кроватей, разделенных проходом, слева — окна, и в торце одно. Пол был, слава богу, крашеный, значит, натирать не требуется. Мастурбацией я бросил заниматься еще в подростковом возрасте, так толком и не начав. А были у нас во дворе настоящие энтузиасты этого дела!

Латусь подвел меня к окну в торце и, указав на нижнюю кровать, сказал:

— Твоя.

В поезде я больше любил спать на верхней полке, но здесь и нижняя койка, подумал, — ничего, поскольку я все же во второй, а не в первой палате.

Староста вернулся ко входу и прилег с книжкой на свою кровать. Проводив его взглядом, я подумал, что слово «староста» не люблю с тех пор, как посмотрел первый фильм о партизанах в годы Великой Отечественной войны. Даже то, что староста нашего класса, Лена Тихвина, была первой красавицей, не изменило положения, тем более что она довольно быстро переквалифицировалась в комсорги класса, затем — школы. Интересно было бы узнать, где она теперь, кем, главное — с кем?..

В палате, кроме Латуся, мной замечены были еще двое. Один — худосочный сифилитик, жертва собственных проводов, как я узнал позже. Оприходовал деваху, о которой до сих пор вспоминал с упоением: «Задница у нее — во! Такой станок, прикинь!» «Станок», очевидно, оказался бракованным…

Другой — кудрявый здоровяк, отдыхающий на втором ярусе в углу. Выдержав паузу для солидности, он спросил меня:

— Откуда ты, братан?

— Из учебки связи, — был мой ответ.

— Родом откуда?

— А! Из Горького.

— О! Зема почти! Я — из Мурома. Илья. Илья Муромец, короче.

— А я — вещий Олег, — пошутил я.

— Нормальная компания, — оценил Муромец. — Табачком не богат?

— Имеется. Пойдем, подымим.

Муромец живо спрыгнул с кровати:

— Уши опухли без курева.

— Знакомое состояние, — посочувствовал я. — Отоларинголог здесь не поможет.

Когда мы с Ильей проходили мимо старосты, я гостеприимно протянул ему раскрытую пачку:

— У?

— Курить вредно, — отрезал Латусь.

— Выпить у меня нечего, — извинился я.

Увидав в моих руках «Столичные», Илья обрадовался:

— О! Мне хороших еще полгода не видать, — сказал.

— Дедушка Советской армии? — спросил я с уважением.

— Да, подходит срок. Решил вот отдохнуть немного перед дембелем.

Мы вышли на улицу. Мимо дефилировала пара медсестричек — обыкновенные девушки, ничего особенного, но с голодных глаз в каждой виделась изюминка. Говорят, солдатикам подсыпают бром в еду, чтобы о девушках не думали, но у нас в учебке, видно, и на броме экономили, поэтому я вполне разделил цоканье языком Ильи Муромца. Ему, здоровяку, видимо, требовалась богатырская доза, или может, за время службы иммунитет выработался, и химия больше не брала.

— Как тут житуха вообще? — спросил я.

— Скука, — пожаловался Муромец. — Работать мне по сроку службы не положено, книжки читать надоело, думаю уже в часть возвращаться. Отоспался, отъелся, даже растолстел. — Он похлопал себя по животу. А то в части было загоняли совсем. Туда поезжай, сюда поезжай!.. Да еще командир мой, зам по тылу, разведенный, ходок тот еще! Все на бл…ки по ночам гонял. Я же водила… Ты, как я понял, в учебке курсантом?

— Да, только призвался, летом, спецнабором, после вуза.

— Институт окончил?

— Политех… Только осматриваюсь, как да что. Замечаю, некоторые и в армии умудряются жизнь наладить: в городок дорожку протаптывают, бухалово знают, где взять, девочек веселых находят…

— Не говори, — охотно поддержал тему, подброшенную мной неспроста, Муромец. — Тут к Латусю один чувак из хозвзвода приходит, Назар, тоже дед уже. Так он типа сантехника штатного. Живет, как у Христа за пазухой. В городок свободный выход имеет, на работу туда постоянно ходит. У гоп-компании и выпить всегда есть, и закусить. Вечеряют, когда Гоменский уходит, в тихушку и хрен кого пригласят!

К обеду в отделение стал стягиваться народ. Я узнал Саню Курносова. Его перевели в «хозвзвод Гоменского» из травмы. Саня обрадовался мне и удивился:

— Ты здесь как?

— Чем я хуже тебя, Саня? Тоже побили. Темную устроили, сволочи!.. Ты, кстати, как отболтался? Раз Али Баба на свободе, значит, не вдубасил его?

— Не-ет. Соврал, с ангара навернулся. Сначала будто бы на крышу сарая спланировал, с нее — на кучу строительного мусора. Отсюда и синяки. Переломов нет, слава богу… А ты?

— Простуду закосил, — не стал вдаваться в подробности я. — Слушай, Саня. Ты слышал, что наш доктор, капитан Горящев…

— Да, да! Он меня сюда вез. Даже не подумал, что в последний раз вижу…

— Пойдем-ка, покурим. Расскажи про ту поездку. Вы с Ромой… э‑э‑э… с капитаном Горящевым заезжали куда-нибудь по дороге?

— Вроде нет… Куда нам заезжать? Разве что к почте. Зайти к кому-то хотел он.

— Так. Зашел?

— Не застал вроде. С водилой хохмили потом.

— А конкретнее? Вспомни, это важно.

— Водила что-то пошутил про почтальонок каких-то, типа подколол доктора, а Горящев заставил его рассказать, откуда тот их знает. Ездовой пытался съехать с базара, но Горящев, эдак, со смешками, с шуточками, видать, разговорил его.

— Что именно водила сказал доктору, ты слышал?

— Нет. Капитан впереди сидел. Мотор ревет, машину трясет, — только отдельные слова… А зачем тебе это надо?

— Да так… Хочу кое-что выяснить для себя, — уклончиво ответил я.

Обед показался сказочно вкусным, только я по привычке слопал его очень быстро, все боялся услышать любимую фразу наших сержантов: «За‑а-кончили прием пищи. Вы‑ы-ходи строиться!» После обеда настал тихий час. Не соврал хохол в лазарете! Меня не оставляло ощущение, что расслабился по чьему-то недосмотру. Боялся, явится Гоменский и сильно удивится: «Смелков! А ты чего развалился? Не успел поступить, уже сачкуешь? Тебя вагон чугуния ждет!»

Однако Гоменский хоть и заглядывал, ни слова не сказал, я мирно уснул.

По окончании тихого часа был… полдник! Я подумал: слава богу, что эти несчастные в учебке не знают, как люди живут в госпитале! Всем скопом утром побежали бы вместо зарядки к больничке записываться в симулянты, чтобы попасть сюда хоть на денек. При этом никто ни на какие работы пока не гнал. В своей тумбочке я нашел «Роман-газету», читал ее в уюте и комфорте.

В палату вошел новый человек — паренек, казавшийся выше ростом из-за худобы.

— Художник! — позвал Муромец. Я вздрогнул, позабыв, что в армии инкогнито насчет своих талантов. Иначе оглянуться не успеешь — запрут в штабе до дембеля с плакатными перьями и тушью, карты подписывать.

— Чего? — отозвался паренек.

— Закончил стенгазету? Когда моим дембельским альбомом займешься?

— Больно вы скорые! Творческий процесс — это вам не метлой мести.

— Ты своей метлой меньше мети, — посоветовал Муромец. — Хочешь меня без альбома оставить?

— Сделаю, сделаю…

Я вгляделся в лицо собрата, и мне оно не понравилось. Скобка рта загнута уголками книзу. Выражение надменное. «Устал я от вас. Надоели вы мне все», — казалось, хотел бы он сказать. Украдкой глянув на книжки, что он положил на тумбочку, узнал пособие по шрифтам, и «Лениниану» с картинками. Понятно — Ильича срисовывать для стенгазеты. Рисовальщик среднего пошиба. Любой профессиональный художник Ленина нарисует с закрытыми глазами. Вероятно, хлопец устроился на тепленькое местечко в части, потом нашел еще более теплое — в госпитале. Почувствовав свою незаменимость, стал зазнаваться.

Я поймал себя на мысли, что порой накатывает мизантропия. Тревожный симптом. Мизантропию, вероятно, вылечить труднее, чем сифилис.

В Горьком, на нашем «Монмартре» близ художественного салона, братья художники рисовали все больше пейзажи и натюрморты, те хорошо продавались. Я же — «натюр морды». Не имел цели заработать лишнюю копеечку, на сигареты хватало с карандашных портретов за пятнадцать минут. Меня всегда интересовали люди.

Прозвище Лицемер — сижу, мол, целый день лица меряю, — прилипло ко мне. Я не обижался, поскольку сам же его и придумал, о чем не знали те, кто повторял. Однако в армии, пожалуй, был риск превратиться из портретиста в карикатуриста.

— А что, художник хорошо рисует? — спросил я у Муромца в очередной перекур, — мы добивали мою пачку «Столичных».

— Да ну! Тут Гоменский спросил его, сможет ли портрет дочки нарисовать. Стал хвостом вилять, типа, это надо долго присматриваться к человеку… Если только с фотографии… В этот момент в сортир вошел сам художник — легок на помине. Муромец слегка смутился, я же сказал, как ни в чем не бывало:

— Да, портрет нарисовать — дело непростое.

Художник закуривать не стал, берег здоровье. На мои слова про портрет и ухом не повел, будто его не касалось, принялся мочиться в писсуар и в середине этого процесса громко пукнул, показав, что со здоровьем у него все в порядке. Муромец посетовал:

— Эх, надо было спичку поднести! Улетел бы, как ракета.

Художник лишь покосился на дедушку Советской армии, ответить поостерегся.

— Впрочем, он и так отсюда скоро вылетит, — позлорадствовал Илья, когда жертва его злословия уже покинула туалет. — Начальнику госпиталя надо клуб оформлять, наш живописец не потянет. Я слышал, как Гоменский перед полковником извинялся…

Я взял себе на заметку, спросил:

— А что, дочка у Гоменского симпатичная?

— Фифа. Заходит иногда. Любит что-нибудь заумное завернуть. Что ни фраза, то непонятка. Наутилус Помпилиус ходячий! — зачем-то добавил мой «почти зема».

После ужина, во время которого я окончательно понял, что не смогу спокойно смотреть в глаза Сереге Перепелкину, если не переведется в госпиталь следом за мной, устроился в своем углу и тихо балдел, стараясь не шевелиться, чтобы сало лучше завязалось. Кто знает, сколько еще по возвращении в учебку придется лапу сосать?..

Стали появляться новые личности. Вошел Десантура. Вел он себя тихо и мирно, но народ инстинктивно отпрянул от входа поближе ко мне. Десантура опустил седалище на койку напротив Латуся. Парнишке, обитавшем на ней, что-то сказал, тот исчез. Я представил себе, как часто парнишке приходится «покурить», «погулять», «подышать воздухом…» Столько раз, сколько вздумается голубому, в смысле — берету, навестить своего кореша — старосту. Следом за Десантурой явился служивый в форме, не в пижаме. Он поставил на пол портфель, в котором тяжело звякнуло железо. Сантехник Назар, догадался я. Сантехник по-приятельски хлопнул по плечу Десантуру, пожал руку ему и Латусю.

У Назара были большие внимательные зеленые глаза, круто изогнутые брови. Серьезный дядя. Вот только уши подгуляли — ну, чисто Чебурашка! Мог бы потешную рожицу скроить с таким «локаторами». Но, кажется, он не собирался этого делать. Мужички уселись обсудить что-то. По губам я умею читать только некоторые слова, и, хотя такие порой слетали с уст, в целом тема беседы мне осталась непонятна. Быть может, обсуждали, как сообразить на троих в грядущий выходной, когда не будет майора, а может, хотели замутить чего-то еще.

До сих пор я не видел своего соседа, а он был, поскольку койка выглядела обитаемой, и в тумбочке лежали туалетные принадлежности. Наконец, появился. Низкорослый крепыш, похожий на гриб-боровик. Его толстые губы, казалось, навсегда сложились в улыбку, но вряд ли это было тем диагнозом, с которым он сюда попал.

— Как, Бондарь, на склад что-то новенькое завезли? — поинтересовался у вновь пришедшего художник.

— А тебе, Рафаэль, что за дело? — возвысил голос староста, зорко отслеживающий со своего сторожевого поста ситуацию. — На ушко мне скажи об этом, Бондарь!

— Скажу, скажу, — прогудел Бондарь хриплым голосом, продолжая улыбаться. Он хотел было присоединиться к мафии, членом которой являлся, судя по тому, как подвинулся Десантура, давая возможность присесть рядом, доложить, но рта раскрыть не успел, — в палату вошел Гоменский и позвал его за собой. Я был на полпути к выходу — собирался покурить, и не упустил возможности прислушаться, зачем Гоменский пригласил Бондаря к себе в кабинет. Прежде чем Бондарь прикрыл дверь, успел услышать слова «ревизия» и «инвентаризация». В туалете меня нагнал Муромец, прочно севший на хвост насчет табачка. Сигарет было не жалко — закончатся, может, курить брошу. Давно собирался. Муромец втянул меня в разговор, как там, на гражданке, теперь? Новый генсек, удивляющий всех тем, что говорит без бумажки и ходит в народ, его мало интересовал. Больше — девки, как, не перевелись еще? Я успокоил его, как мог. По весне, сказал, когда переходят на капрон, ослепнуть можно.

После перекура Муромец отправился обратно в палату, мечтать дальше о девках и дембеле, а я решил подышать свежим воздухом для разнообразия. На крыльце стояли Бондарь и сантехник Назар. Судя по длине дымящихся сигарет в их руках, только что закурили. Я услышал то же слово «инвентаризация», дальше оба замолчали и уставились на меня недобро. Я прошел за угол и двинулся вдоль здания, еще не придумав, куда? — но, чувствуя спиной чей-то взгляд. Видимо, «заговорщики» решили проверить, не встал ли я тут погреть уши.

Дойдя до конца отделения, я вновь завернул за угол, придумав себе занятие — почистить подоконник от упавших веток. Дело по меньшей мере странное, если кто вдумается. Где это видано, чтобы солдат сам себе находил работу? Это покушение на устои! Зачем тогда начальство?..

Не об этом ли спросить поманил меня рукой офицер от здания, что располагалось напротив?

Хотя, вряд ли. Он же не мог знать, сам я или кто приказал?

Подойдя ближе, разглядел две звездочки вдоль погона — прапорщик. Усатый бравый рубака, балагур, кутила и бабник — с виду. При этом скромный в быту во всем, что касается себя лично. Таким я увидел его портрет. Прапорщик мне понравился.

— Прикурить есть? — Он изобразил руками, как чиркают спичкой о коробок.

— Так точно, — протянул ему коробок. Он прикурил, вернул.

— Разрешите с вами подымить, товарищ прапорщик? — спросил я.

— Изволь, — с некоторым удивлением согласился он и вытащил из кармана пачку.

— Нет, спасибо, у меня есть. Я достал свою пачку «Столичных».

— Хорошо живешь, — заметил прапорщик. Сам он курил «Приму».

— Посылку получил. Угощайтесь!

— Нет, благодарю. Я к своим привык… Захворал? — спросил он меня.

— Пустяки, насморк.

— В каком месте? — Прапорщик красноречиво посмотрел вниз.

— Нет, не там, — засмеялся я, вспомнив, в каком отделении лежу. — Обыкновенный. Гайморит.

— Все, что лечится, не страшно, — философски заметил прапор.

— Бывает такое, что не лечится? — догадался я, глянув на вход в то помещение, что было у него за спиной.

— Правильно мыслишь, — сказал хранитель морга. — У меня там двое хануриков лежат, антифризу напились. Можешь себе такое представить?

— Нет, не могу, — признался я. И вправду, глупость должна иметь предел, за которым нельзя призывать в армию. Вряд ли со мной согласился бы военком, по должности считающий, что на службе любому найдется применение.

— Вот и я — с трудом… Еще, капитан один себе пулю в лоб пустил из-за несчастной любви. Не жилось ему!

«Рома здесь? — прострелило меня. — Ну да, где же ему быть?» То, что капитан Горящев находится в гарнизонном морге, подняло в душе смутное чувство, что это противоречит чему-то такому, что я слышал или видел недавно. Но чему — понять не успел, внимая дальше прапорщику.

— Сержант тоже выпил отравы из шинка. Сюда привезли, не откачали… Что такой серьезный стал?

— Нет, ничего, — поспешил заверить я. — Пока в институте учился, на «Скорой» санитаром подрабатывал, всякое видел. Покойников не боюсь.

— Не боишься? — поймал меня на слове прапорщик. — Молодец. Может, поможешь мне тогда жмура одного переложить?

— Конечно, — согласился я, будто каждый день этим занимаюсь.

Войдя в предбанник, постарался отключить обоняние. А попав в само помещение, приготовился зашорить глаза, чтобы не видеть лишнее, но перед тем успел заметить в ячейках, похожих на почтовые, только большего размера, вещи — покойников, очевидно. Мне бросился в глаза капитанский погон на кителе и рядом всякая мелочевка: часы, записная книжка, пачка «Столичных»…

Перекладывая тело с каталки на стол, я побледнел, наверное.

— Что, повело? — присмотрелся ко мне прапор. — Иди на воздух быстрее!

Я выскочил, движимый одной мыслью, и, прежде чем прапор показался следом, успел мгновенно заменить пачку «Столичных» в ячейке своей собственной, а украденную сунуть в карман пижамы. Кажется, прапорщик не успел заметить.

— Что, нехорошо? — все вглядывался он в мое лицо.

— Нормально.

— Спасибо, что помог.

— Не за что.

Унося ценную добычу, я размышлял, есть ли в этом прок? Для чего Рома перекладывал в эту пачку сигареты? Что за цифры я видел на ней?

У входа в отделение меня встретил Муромец, надеясь еще стрельнуть сигаретку. Пришлось соврать, что кончились, прижимая рукой карман, чтоб не увидел выпирающую пачку. Мне было бы сложно объяснить, как в пачке «Столичных» у меня оказались теперь болгарские сигареты. Рома ведь их курил в последние дни, сколько я помнил.

Когда я вернулся на свою койку, на меня уставился своими черными, как два жука, буркалами Бондарь.

— Новенький? — спросил он меня.

— Скорее, старенький, — ответил я. — По возрасту. По сроку службы, да, — должен был все же признать.

— Я год оттарабанил, — похвастался он.

— Я бы дал больше, — сказал я, вспомнив Гантаурова.

— Что ты хочешь этим сказать? — с угрозой в голосе спросил Бондарь. Улыбка при этом не пропала с его лица, ставшая, очевидно, обычной гримасой.

— Выглядишь солидно.

— Короче! Поможешь завтра на складе порядок навести, — постановил он. Прозвучало скорее приказом, нежели просьбой. Не знал, что я кладовщиков не жалую.

— Легко, — согласился я. — Много за работу не возьму. Пару банок сгущенки.

— Гы-гы, — усмехнулся он. — Сгущенкой тут тебя итак закормят.

Слышать такое было дико, но он оказался прав. Впоследствии я убедился, сгущенное молоко давали на полдник почти каждый день. Просто сказка!

Ночью я проснулся, как Штирлиц, потому что дал себе такую установку. Пошел в туалет, типа приспичило, опасаясь, как бы не проснулся и не увязался за мной «хвост» — Илья Муромец.

Войдя в кабинку, стал рассматривать пачку, прислушиваясь одним ухом, не принесет ли кого нелегкая следом? Вроде было тихо… Обнаружил десять цифр, написанных шариковой ручкой, видимо, второпях, — цифры плясали. Что они означали? Осмотрев всю пачку тщательным образом, разобрав ее на «запчасти», больше ничего интересного не обнаружил. Оторвав кусочек с цифрами, спрятал в карман, остальное выбросил в «очко», порвав на мелкие кусочки. Несколько штучек болгарских сигарет было жалко, но ничего не поделаешь. Возвращаясь в койку, старался не шуметь, но, сделав неловкое движение, зацепил рукой Бондаря, закутавшегося с головой, — зима, что ли? Одеяло сползло, и я узрел на подушке сверток, имитирующий голову. Вот так да! Бондарь отправился в самоход? Или мафия гуляет где-то?.. Поправил все, как было, улегся поудобнее и уснул.

А поутру мне было видение. Точнее, не так. Утром мне во второй раз предстало видение. Впервые это случилось приблизительно год назад. На призывной комиссии я об этом не сказал, на всякий случай… Гостил тогда у дяди Васи на даче в Подмосковье. Ничего особенного: играл в бадминтон с племянницей на задворках. На центральной улице в это время к соседям свадьба прикатила. Кто дядькины соседи, я не знал, но, судя по тому, что дядька сам человек не маленький, то и соседи, вероятно, не последние люди. Тут, на Киевском шоссе, все сплошь старые дачи, каждая — с историей…

Конечно, выпили бы — познакомились с соседями, а это было неизбежно, попадись мы им на глаза. Приставать стали бы, рог всучили: «Пей до дна, пей до дна!» Племянница — несовершеннолетняя, ей всего семнадцать с половиной было тогда, пришлось бы мне за двоих отдуваться. Надька, конечно, рада была бы помочь, да я бы не позволил. И зачем мне это новое знакомство? Мы, люди искусства, помня о своей будущей громкой славе, должны быть разборчивы в выборе приятелей. Если у соседей, допустим, дочка, так стала бы потом, когда ко мне придет она, громкая слава, а такой момент, конечно, уже не за горами, сочинять, будто у нее ребенок от меня! А если у соседей сын, даже страшно подумать, что он мог навыдумывать! Алла Пугачева небось тоже жалеет, что когда-то знакомилась со всеми направо и налево?

Да и вообще, с зеленым змием надо быть осторожным. Он лопает всех подряд, без разбора, как интеллигентов, так и пролетариев. А наш брат, художник, для него и вовсе деликатес вроде устрицы или трюфеля… Пока из подъехавшего транспорта растекалась свадьба, мы с племянницей спокойно гоняли волан. Отступая, я оступился и шмякнулся спиной на мягкую траву возле соседской калитки. Смех, шутки! Тут калитка отворилась, и появилась она. Мама дорогая! Эти глаза, этот взгляд, эту улыбку долго не мог забыть! Да вот беда, красавица была безобразно одета. Ее черные вьющиеся волосы украшал венок с короткой фатой, тонкую фигуру облегало, расширяясь от бедер, белое платье. Словом, на ней было облачение невесты. То есть никаких шансов. В руке, на которую была надета белая перчатка до локтя с открытыми пальцами, девушка держала дымящуюся сигарету. Наверное, чтобы покурить, она и спряталась от гостей, — неудобно, невеста все-таки. На меня, валяющегося у ее ног с улыбкой до ушей, ракетка в одной руке, воланчик — в другой, она посмотрела так, будто поцеловала — глубоким, страстным, порочным поцелуем!

Я почувствовал себя готовым позволить, чтобы ее имя связали с моим, если только это будет небезосновательно, черт с ним!.. Из-за забора, который являлся тут отдельным произведением искусства, но не о нем речь, позвали:

— Мариночка! Где ты, моя муза?!

— Иду-у! — пропела дива слегка сорванным голосом, после чего, затянувшись, выпустила дым, уронила окурок тонкой дорогой сигареты на землю, затоптала маленьким носком белой туфельки, еще раз улыбнулась мне, мол, такая вот она хулиганка, и скрылась за калиткой, возвращаясь к тем, кто ее ждал.

«Муза? Идите к черту! — мысленно прокричал я им. — Это мне нужна муза, а не вам!» Но что было делать? Скорее поднялся с травы, пока Надька не заметила, какое впечатление на меня произвела соседка.

И вот теперь, лежа в койке, я открыл глаза от того, что в палате происходило какое-то движение, и увидел над собой то же самое видение, все в белом. Правда, на девушке были теперь не фата и платье, а белый колпак и халат, но лицо — то же самое. Или я не художник-портретист!

Девушка протягивала мне термометр.

— Градусник, — сказала она так, будто я был идиотом, и сам не мог сообразить, что это. И голос надтреснутый, придававший ей привлекательности, я узнал!

— Люся! Какая в последний раз была средняя температура в отделении? — спросил Илья Муромец, явно заигрывая с девушкой.

«Люся? — подумал я. — Почему Люся? Она же Мариночка!»

— Могу сказать только про сегодняшнее настроение, — не полезла за словом в карман Люся. — Оно шкодливое.

Я слишком поспешно протянул руку за градусником, коснулся ее руки, понял, что у меня не глюк, и есть надежда, что видение на этот раз не растает. Более того, я смогу видеть девушку постоянно до тех пор, пока Гоменский не попрет из госпиталя.

В этот момент я даже не связал никак свое видение с происшествиями в учебке, не вспомнил, что ради Люции, в общем-то, и перебрался сюда. Дошло только, когда она отошла от меня.

Когда Люция позже собирала градусники, я силился снова встретиться с ней глазами, но сердцеедка, протянув руку за термометром, и не взглянула на меня. Новенький ее не заинтересовал. Мы для нее, наверное, все на одно лицо, — подумал я, — кроме тех, кто завоевал право быть замеченным на фоне безликой массы, — старосты Латуся, Десантуры и иже с ними… Я уже ревновал?

Идя умываться, слышал, как она гремит чем-то в процедурной, расположенной рядом с кабинетом Гоменского. Топая на завтрак, прислушивался к ее голосу в той же процедурной, он волновал меня. Возвращался из столовой, она чему-то смеялась. Этот смех задевал за живое. В приоткрытую дверь увидел, что ей улыбается сальной улыбкой Латусь. Убил бы гада!..

Едва я дошел до своей койки, находясь под впечатлением, никого не видя, кроме, мысленно, ее образа, как услышал скрипучее гудение с соседней кровати:

— Ну что, созрел?

Очнувшись, увидел Бондаря.

— Ты что, меня сосватать кому хочешь? — спросил его в ответ.

— Гы-гы! Для работы созрел, спрашиваю?

— Она дураков любит. Я тут при чем?

— Хочешь сказать, шибко умный?

— О! Знаешь, сколько раз меня об этом спрашивали в учебке? Может, не зря? Особенно один сержант, ныне покойный. Но, это не я его так… — Балабольство мое вылилось в черный юмор.

— А кто? — заинтересовался Бондарь.

«Я бы сам хотел это узнать», — подумал я, но озвучил известную версию:

— Зеленый змий. Бодягой отравился.

— Вот, блин! А у нас тут двое водил загнулись. Разом, прикинь! Антифризу выпили.

Я не стал говорить, что уже слышал об этом. Новостью для меня стало, что «ханурики» оказались ездовыми.

Склад, к которому меня привел его хранитель, представлял собой бугор, поросший травой, только дверь в бетонном коробе да вентиляционные трубы, торчащие кверху, выдавали, что это хранилище, а не древнее захоронение, где полеживает себе какой-нибудь кочевник на пару со своим конем. Бондарь полез за ключами, но вдруг прислушался:

— Лает кто-то?

— Это не я, — сказал ему на всякий случай. А то, глазом не моргнешь, на тебя всех собак повесят.

— Где он лает? — Кажется, Бондарь узнал по голосу, кто лает. Я не знал, кто, но, что лай раздается из-за двери, перед которой мы стоим, было очевидно, хоть и приглушенный. Мне кажется, чтобы это понять, вовсе не требовалось слуха, натренированного морзянкой. Бондарь посмотрел на меня и указал пальцем на дверь:

— Блин! Шарик! Шарика закрыли в складе… Когда же он туда проскочил?

Совершенно не спеша, Бондарь стал доставать ключи из кармана, отпирать замок. Правильно, куда торопиться? Шарик все равно уже там, и давно. Раз подает голос, значит, жив. Все, что он там мог сожрать, уже не спасешь.

Когда Бондарь открыл дверь, на него выскочила лохматая дворняга и принялась исполнять танец безмерной собачьей радости: прыгать, крутиться, пытаться лизнуть в лицо! Мне тоже досталось, хотя не так, как кладовщику. Пес отлично понимал, кто его подкармливает, а кто так, подмазался. Бондарь, шагнув за порог, нашарил рукой выключатель на стене, врубил свет. Картина, представшая перед глазами, впечатляла. Большая часть стеллажей оказалась пуста, а то, что лежало на них прежде, теперь валялось на полу: ящики, коробки, мешки… Свалка!

— Твою мать! — выдохнул Бондарь без особого гнева. Постояв с полминуты и лишь качая головой: «Да-а». — Он наконец принял решение: — Стой здесь, я пойду Гоменскому докладывать.

Я не понял, зачем мне стоять здесь, но спорить с черпаком не стал. Подумал мельком, что слово «черпак», обозначающее отслужившего год, как нельзя лучше подходит кладовщику. Больше — только повару.

С полчаса я скучал в одиночестве, и глаза, не имея возможности смотреть на что-то иное, стали подмечать все новые и новые детали. Зародились некоторые подозрения… То, что Шарик стащил все не только с первого, но и со второго яруса, еще можно было объяснить. Допустим, он вставал на задние лапы. Но как он изловчился добраться до третьего яруса?! Это ведь собака, а не обезьяна! Я попробовал потрясти один стеллаж, второй, — нет, стоят крепко… Еще, каким образом пес разворошил второй-то ярус? Толкал коробки передними лапами от себя, что ли? Обычно собаки хватают зубами и тянут на себя. Но ни на одном ящике я не смог найти следов собачьих зубов. Раскрытыми были лишь пара коробок, которые валялись у входа, просыпалось печенье… Но и эти коробки, мне кажется, зубами не грызли. Они были только помяты немножко… Наверное, если бы я не остался здесь торчать, как дурак, в одиночестве, ничего этого не заметил — зачем мне коробки рассматривать? Но раз уж обратил внимание, значит, обратил. По-моему, тут имела место инсценировка, причем — слабая, которую организовали на скорую руку. Вспомнил слова «ревизия» и «инвентаризация», слышанные накануне, сперва от Гоменского, потом от самого Бондаря, сопоставил с тем, что кладовщика не было в постели ночью, и решил, не зря мне удивление Бондаря сразу показалось наигранным: «Кто лает? Где лает?» Вот же, под носом у тебя лают, чего ты дураком прикидываешься? Видимо, я Бондарю нужен был главным образом как свидетель того, где собака была зарыта. В смысле — закрыта. «Все уже украдено до нас».

Преодолев свалку, устроенную якобы Шариком, я пробрался внутрь, врубив свет еще одним выключателем (Бондарь почему-то этого не сделал). Обнаружил в углу коробки с тушенкой «Армейская», показавшиеся мне знакомыми. Точно! Вот и моя дырка — это когда верхняя коробка была нанизана на ножку табуретки. Ха-ха! Налицо деловая связь между нашей мафией и местной?..

Поскорее вернулся ко входу, выключив «лишний» свет, и — вовремя. Явился Бондарь. Он как бы уменьшился в размерах, потому что вместе с ним взглянуть на бардак пришел сам Гоменский.

— А ты чего здесь? — увидел начальник отделения меня.

— Хотели прибраться на складе, а тут… — развел я руками. Гоменский не поверил, что мы с кладовщиком так сдружились за короткий срок.

— Бондарь! Ты давай, не командуй тут! Кому где работать, решаю я, понял?

— Так точно.

— Как собаку не заметили?

— Не могу знать, товарищ майор!

— Не можешь? Плохо, что не можешь. Ладно, я скажу зампотылу, что ревизия откладывается… до после обеда. До после обеда, ясно? Наводи порядок! Сам! Пойдем, Смелков…

На дорожке возле морга Гоменский приметил Саню Курносова с метлой в руках. Госпиталь — не жилой квартал, с ритма тут сбивать некого, но майор все-таки высказал недовольство:

— Курносов, ты чего один?

Я подумал, в силу своего прежнего занятия, что это землекопов бывает несколько — два, полтора (как посчитать), а дворники обычно и работают поодиночке, чему удивляться? Курносов ничего не успел ответить, но по лицу было видно — почувствовал себя виноватым. Вот что делает с людьми учебка…

— Я же сказал Латусю: несколько человек… — Гоменский посмотрел на меня:

— Говоришь, все умеешь?

— Какой же студент не работал дворником! — молодцевато ответил ему.

— Тогда вернись, пожалуйста, к Бондарю, пусть выдаст еще одну метлу, ведро, совок.

— Есть.

Заходя к «захоронению монгольского завоевателя» с тыла, услышал голоса и замедлил шаги, прислушиваясь:

— …Зачем ты с верхнего яруса все сбросил? Собака, по-твоему, летать умеет, что ли? — спрашивал чей-то резкий, неприятный голос. Я мысленно согласился со спрашивающим. Собаки если и летают, то обычно низко. Поручик Ржевский считал — к дождю… А с крыльями — это конь. Он еще бывает педальный, в пальто… Иной человек врет, как сивый мерин. Например, Бондарь. Второй голос принадлежал ему. Он возражал:

— Да кто присматриваться будет? Хотел кучу на входе соорудить побольше, чтобы внутрь не сунулись.

Получив подтверждение своей догадке, я вынужден был признать при этом, что не один такой наблюдательный. Собеседник Бондаря тоже вот заметил несуразность. Им оказался Назар. Мое внезапное появление заставило обоих — и Назара и Бондаря — резко замолчать, как уже было однажды. Первую секунду они глядели на меня с испугом. Их явно волновало, что я успел услышать?

Однако у Назара испуг тут же трансформировался в гнев старослужащего:

— Так! Тебе чего здесь надо?

Я перевел взгляд с него на Бондаря и сказал:

— Одну метлу, одну лопату, одно ведро по приказу Гоменского. Дорожку буду мести, однако.

Бондарь тяжело вздохнул от того, что требуется идти к другому складу. Это же какой труд! Отпирать, запирать…

— Дай ему, что просит, — сказал Назар лентяю. Бондарь, кажется, уже придумывал, какую отмазку слепить, чтобы я нашел все сам, без него.

— Пойдем, — сказал он мне. Выдав, что надо, крикнул вдогонку:

— Сюда можешь не возвращать! Робинзону в каптерку отдай. Я понял, кого он имеет в виду. Может, так и сделал бы, да заметил в конце уборки, как к складу подъехала «буханка». Я не я, если служивые не запихивают сейчас в нее те коробочки, что нашлись под дальней стеной, чтобы толкнуть налево! — подумал. Очень хотелось проверить, дабы довести свою разведку до конца. Но не тут-то было. Теперь жулики выставили охранение. Перед воротами меня встретил Бондарь:

— Ты чего опять приперся?

— Инструмент вернуть.

— Тебе куда сказали отнести?

— Авинзона нет, каптерка закрыта. Сопрут — с меня спрос будет, — с ходу придумал я.

— Чего тут? — из-за угла вышел Назар.

— Да вот, инструмент принес. Говорит, каптерщик где-то шляется.

— Ну, забери у него все, и пусть проваливает!

Назар посмотрел на меня угрожающе. Сделать еще несколько шагов, чтобы увидеть, что грузят в «уазик», не представлялось возможным. Пришлось ретироваться.

Возвращаясь, увидел на крыльце Авинзона, которого только что оболгали, будто шляется, неизвестно где, и Диму-сифилитика. Вместе проводили взглядом Люцию, проносящую мимо нас в отделение загадочную улыбку на лице. В сердце мое кольнула игла.

«Интересно, чего она такая веселая ходит? — подумалось. — Смерть Ромы ее не тронула? Он же вроде как за ней ухаживал. Возможно, даже предложение сделал?» Это, кстати, мне и требовалось выяснить в первую очередь.

— Видал? — спросил меня Дима со скабрезной улыбочкой. — Ух, я бы ей!..

Паренек он был малахольный, мне хотелось с ним шутить:

— О господи, Дима! Ты все никак не угомонишься! На твоем месте у меня бы уже сифилофобия развилась вкупе с женоненавистничеством! Слава богу, конечно, что я не на твоем месте… — оговорился я.

— Бомба дважды в одно место не падает! — нашлась жертва «бракованного станка».

— Ты секс-бомбу имеешь в виду? — уточнил я.

— Она может, — с видом знатока вставил Авинзон, блестя глазами так живо, словно был пилотом бомбардировщика.

— И бьет по одному месту, — добавил я. — Ну, ты знаешь, — напомнил Диме.

Заниматься болтологией для поднятия настроения — нормальное дело. Можно было б долго еще упражняться, но на крыльце вдруг вновь появилась наша красавица. На ее лице теперь не было улыбки. Можно сказать, на ней вообще лица не было… Ни на кого не глядя, девушка прошла прямиком к зданию напротив. «Только что узнала», — догадался я. Собеседники мои, смотревшие лишь на ее ноги, даже не заметили перемены в настроении. Они ушли в отделение, а я остался дожидаться развязки.

Люция появилась через некоторое время на пороге морга в сопровождении знакомого прапорщика. Тот поддерживал ее под руку. Она высвободилась, сделав жест, мол, ничего, сама… Прапорщик, кажется, не был в этом уверен, но подчинился.

Хоть дорожка, по которой шагала Люция обратно к отделению, была тщательно подметена мной лично, запнуться было не обо что, это не спасло. Не дойдя до меня, по-прежнему стоящего на крыльце, меня при этом не видя, Люция стала заваливаться на бок. Я успел поймать ее. Нет, красиво, как в кино, не получилось. Просто схватил ее под мышки, прижал к себе, ноги у девушки подкосились, она повисла, как тряпичная кукла. От морга к нам бежал прапорщик. Я, однако, нашелся раньше: наклонив ее, будто исполнял фигуру танго, поддел под колени, подхватил на руки. Небесный образ, однако, обретя плоть, оказался тяжелым. Вдруг накатило неуместное желание! На моей руке лежали те ножки, которые жгло взглядом все отделение Гоменского. Сам не знаешь до поры до времени всей меры собственной испорченности!

Прапорщик подоспел как раз, чтобы впустить меня с Люцией на руках внутрь отделения.

Перед кабинетом Гоменского на нас уставился дикими глазами Авинзон.

— Натан, дверь! — скомандовал я, кивнув головой на кабинет начальника отделения.

— Что такое? — Гоменский стал подниматься из-за стола.

— Нашатырь, товарищ майор! — Войдя во вкус, я уже командовал начальником отделения. За спиной толкались взволнованные прапорщик и Авинзон.

— На кушетку ее давай! — принял все же майор медицинской службы командование на себя. Я так и хотел. Не на столе же девушку раскладывать, она — не селедка, хотя, конечно, рыбка дорогая!

От нашатыря девушка наморщила нос, дернулась, открыла глаза, обвела всех, столпившихся над ней, недоуменным взглядом. Остановила взгляд на Гоменском:

— Я что, сознание потеряла?

— Не только от вас сознание терять, — сказал я, нарушая субординацию.

— Веселый парень, — похвалил Гоменский. — Тебя, Люсенька, Олег на руках принес, — кивнул он на меня.

— Там от желающих отбоя не было, но я успел первым, — похвастался я. — Даже товарища прапорщика обошел!

Прапор хмыкнул, у девушки порозовели щечки.

— Ладно, выйдите все, — распорядился Гоменский. — Я ей укол сделаю.

Такие они все, врачи, — подумал я. — Чуть что, сразу укол!

— Молодец! — Прапор хлопнул меня по плечу за пределами кабинета и направился к выходу.

— Что это с ней? — спросил Авинзон в страхе, кивнув на дверь, за которой осталась Люция.

— В обморок упала, — объяснил я.

— Отчего?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Беременная, наверное.

— От кого?! — еще больше удивился Авинзон. Как будто я был ее гувернером, который не уследил!

— Не от меня, во всяком случае, — отрезал ему. — Я тут второй день всего!

Шутка уже вечером вышла мне боком. Продрав глаза после тихого часа, почувствовал, как народ оживился при виде вошедшей звезды — медсестры, а сиятельнейшая направилась прямиком ко мне!

— Можно тебя на пару слов? — спросила.

По ее тону я догадался, что не о благодарности за спасение во время обморока пойдет речь.

— Ты что себе позволяешь? — с гневом спросила она, заведя меня к себе в процедурную.

— Много чего. — Я постарался оставаться спокойным. — Порой — лишнего. Я бы и здесь не прочь, да ведь никто не нальет!.. Что ты имеешь в виду?

— Что за слухи ты обо мне распускаешь?!

— Слухи? Я? О тебе?! Помилуй, я здесь еще так мало! Собрать о тебе несколько слухов еще успел бы, а вот распустить…

— Зачем ты сказал, что я беременная?!

— Это была шутка. Народ любопытствовал, что случилось?

— Знаешь, бывают такие шутки, которые могут не понять!

— Да, мне и замполит наш говорил… Извини меня, пожалуйста…

Она перевела дух, бедняжка, не зная, что сейчас последует контратака:

— Лучше было сказать, что ты упала в обморок от того, что увидела труп человека, капитана Горящева, о котором говорят, он покончил с жизнью из-за тебя…

Мне показалось, девушка сейчас снова грохнется в обморок, так побледнела! Но она устояла.

— Откуда ты знаешь?

Я пожал плечами:

— Да у нас весь личный состав учебки связи, стоявший на вечерней поверке, услышал об этом от командира части. Дословно его речь я повторить не решусь, она не предназначалась для женских ушей.

Люция, оказалось, быстро соображает. Едва задумавшись, она тут же уточнила:

— Что, ваш командир прямо назвал мое имя?

— Нет, — вынужден был сознаться я. — Капитан Горящев мне называл твое имя, Люция. Мы с ним сдружились. Я хоть и срочник, но после института. Мы с Ромой почти ровесники… были.

— Понятно.

— Могу и я тебя спросить? Вы с Ромой общались в тот день?

— Я не знаю, в какой день это случилось. Я пропустила одно дежурство по графику, меня не было пять дней.

«Рома был еще жив», — подумал я.

— Ты согласилась бы выйти за него замуж? — От моих слов ее прекрасные глаза расширились до предела.

— Что за вопросы ты задаешь? С какой стати?..

— Просто в тот день, когда он поехал сюда в последний раз, он собирался сделать тебе предложение.

Люция опустила голову, сжала губы, опустилась на стул. Я понял, что сейчас она будет плакать, и покинул помещение, прикрыв за собой дверь.

На выходе из процедурной на меня прищурился староста Латусь. Ничего, правда, не сказал. Однако, когда через некоторое время по мою душу явился Десантура, я решил — спросить за Люцию. Но речь пошла о другом. В сортире, куда меня привел десантник, «скучал» Назар. За его спиной потягивал с неизменной улыбкой цигарку Бондарь. Десантура встал сбоку. Назар поднялся равнодушным взглядом от моих тапочек по пижаме до лица и спросил:

— А ты чего такой любопытный, военный?

— В каком смысле? Выгляжу необычно? — Я осмотрел свои штаны, стряхнул невидимую соринку.

— Шутник, да? — спросил Назар. Я сделал лицо кирпичом, благо пример для подражания находился слева от меня.

— Может, врезать ему? — предложил «предмет для подражания», сграбастав мою пижаму в области шеи в кулак. Я спокойно посмотрел на его руку, потом в глаза и перевел взгляд на Назара, словно находиться в таком положении, когда меня держат за грудки, нисколько не обременительно.

— Подожди, Вова, — попросил Назар. — Чего свой нос суешь, куда не следует? — спросил он меня. — На складе тебе чего нужно было? Только сказку про Робинзона не надо рассказывать!

— Сказку про Робинзона Даниель Дефо рассказал. Я лишь пересказать могу.

— Да? Вова, пригласи Робинзона, пожалуйста. Сейчас перескажешь. — Вова ушел. Точно, бык! Через минуту запуганный Авинзон появился в сортире. На меня он старался не смотреть.

— Робинзон, ты днем, до обеда, отлучался из отделения?

— Нет.

Назар выразительно поглядел на меня.

— Может, он пописать выходил? — предположил я.

— Робинзон, ты выходил поссать?

Натан молчал.

— Не выходил он, — развел руками Назар. — Что ты на это скажешь?

— Зачем же ты терпел так долго? — спросил я Авинзона.

— Нет, я ему сейчас точняком врежу! — засопел Десантура.

— Мужики, а что за наезд-то? — спросил наконец я. — Понятия не имею, что у вас здесь за дела, но после такого допроса с пристрастием поневоле заинтересуешься, хотя прежде было по барабану. Чего вы от меня хотите?

— Хм! — хмыкнул Назар на мой вдруг проявившийся гонор. По-видимому, у него проснулись сомнения, не напугали ли они сами себя на пустом месте? Он посмотрел на Десантуру, потом — на меня:

— Мы хотим тебя предупредить. Если ты решил стучать Гоменскому, то не советую. Может выйти себе дороже. Все понял?

— Меня не касаются ваши дела, — напустил я на себя усталый вид. Отпустили. Чувствовал, соврал: касаются! Еще как касаются меня их дела! Особенно после разговора с Саней Курносовым, последовавшим за общением со складскими параноиками, понял я. Саня увидел меня, выходящим из сортира под опекой мафии, и спросил, когда отошли в сторонку:

— Чего это они до тебя докопались, Олег?

— Не бери в голову! На зуб пробовали… Слушай, Саня, — в свою очередь, спросил его. — Ты когда в столовой на стреме у Атаманова стоял, никакую из местных рож у нас в учебке не видел случайно?

— Как же! Видел. Назар не раз бывал, со старшиной корешился. Назар весной, до вас еще, до летнего призыва, водопровод в учебке ремонтировал.

Интересно стало узнать про Назара побольше. С этой целью я сгонял следующим утром в чипок за куревом, передумав бросать отраву, ради пользы дела. Вид «опухших ушей» Ильи Муромца вызывал сострадание. Угостив сердягу сигаретой, я дождался, пока дедушка Советской армии поймает никотиновый приход от первой, самой вкусной, сигареты, и пожаловался на мафию. Мол, наехали вчера ни за что ни про что, прикинь! На склад, типа, чтобы не ходил, на! Задолбали, понял? В натуре!

Большая удача, меня не мог слышать папа. На такую лекцию о великом и могучем нарвался бы — хоть святых выноси!

— Хе-хе-хе, — тонко рассмеялся Муромец. — Спекулянт он, Назар этот, понял? Не фарцовщик — барыга натуральный, ничем не брезгует! — В голосе Муромца я уловил ноты обиды за то, что его, дедушку Советской армии, не приблизили местные авторитеты, погнушались!

— Он же в городок свободно ходит, — говорил Илья, — заказы, работы, то, се… Этому кран починит, тому ванну установит… Для всех офицерских жен он — «Назарчик, дорогой». В магазине у него знакомая работает, он там тысячу раз канализацию пробивал. Толкает харчи через ту знакомую. Тут из некоторых частей соседних, куда его приглашают, пацаны — сержанты — через него сбывают помаленьку, так сказать излишки. Сечешь?

— Ты как их схему просек?

— Так я же зампотыла вожу, забыл? У меня тоже везде знакомые, вижу кое-что, подмечаю… Только имей в виду, его наверняка прикрывает тут ушлый прапор какой или кто повыше, долю имеет. Так что ты держи язык за зубами, зема, не то боком может выйти, правильно они тебе сказали!

Я понимающе кивнул.

После завтрака меня в компании двух писюнов из первой палаты отправили на раскопки «древнего колизея» — остатков какого-то сооружения за моргом. Я предположил, это старый морг, накрытый когда-то песчаной бурей. Сейчас скелеты попадаться пойдут.

Всплеск моей фантазии оставил писюнов равнодушными. Вероятно, они боялись реагировать на шутки, дабы не спровоцировать днем свой ночной недуг. От смеху всякое бывает! Потом я и сам припух, действительно откопав черепушку. Правда, не человеческую. Скорее всего — собачью. В руки брать не стал. Хоть череп и не конский, но выползет еще какая-нибудь козюлька из него да тяпнет за палец! Чем тогда в носу ковырять стану? Я помнил печальную судьбу своего знаменитого тезки…

Майор Гоменский вернулся из главного корпуса, где вел прием, в сопровождении… Сереги Перепелкина! Как же я ему был рад! Камень с души свалился!

Серега оказался умнее меня. Он познакомился с водителем госпитального «уазика», узнал, каким отделением заведует Гоменский, после чего симулировал у себя лишай при помощи… обыкновенной крапивы. Ожог хорошенько расчесал. Гоменского, правда, за дурака держать не пытался, — сразу признался, что хочет трудоустроиться.

После обеда я попросил товарища майора, чтобы на «колизей» отправил нас с Серегой на пару. Мотивировал тем, что в учебке мы строили вместе, а уж ломать и подавно сможем.

Помахав для приличия ломом, киркой, сели на теплые камушки покурить. Серегу насторожил запах, я объяснил ему, что находимся возле морга.

— Да ты не переживай, — успокоил его. — В столовую не доходит, я проверял.

Серега поперхнулся сигаретой.

— Приятного аппетита, — пожелал ему. Потом стал серьезен.

— Там сейчас Шляхов и Рома. — Я кивнул себе за спину. Помолчали.

— А еще двое водителей, нахлебавшихся антифризу, — продолжил информировать друга. — Вот скажи мне, Серега, как выпускник автодорожного техникума, как может прийти в голову пить антифриз?!

Но Серега не стал ругать покойных:

— Бывает. Перепутали. Пахнет вкусно, только спирт там другой. Это даже не денатурат…

— Подожди-ка… — остановил я поток его эрудиции. — «Другой», значит, метиловый? Метанол?

Теперь Серега задумался, глядя на меня.

— Ты думаешь?..

— А ты — нет? — перебил его. — Конечно! Вырисовывается нечто похожее на то, что мы уже видели, не так ли? Надо узнать, что за ребята были эти погибшие ездовые? На какой машине рулили? Куда ездили?

— Угу. — Серега кивнул. — Ты мне покажи, где здесь гараж. Остальное — дело техники. Я им карбюратор на коленке разобрал и прочистил, из учебки вообще не уехали бы!..

Я почти не удивился, когда Перепелкин принес весть, что оба водилы катались на том же «уазике» и периодически приезжали в нашу учебную часть.

— Что же получается, Серега? — стал я разбирать добытые им разведданные. — Если предположить, что в госпитале на каком-то складе есть метиловый спирт, то бодяга могла пойти гулять отсюда? Кто-то из шоферов отвез ее Почтальонкам, не зная, что спер, девочки разбодяжили, отравили Шляхова, отравились сами. По времени их гибель стоит близко. Затем и жулики отведали своего пойла, разом загнулись…

Серега растянул губы в сочувствующей улыбке. Сочувствовал он, как несложно было догадаться, моим аналитическим потугам.

— Ты сам веришь в то, что сложил? — спросил.

Я вздохнул:

— Ты прав, все тут поставлено с ног на голову. Народ-то у нас пьющий! Как, впрочем, и любой другой народ, — оговорился патриот Смелков. — Разве стали бы так долго ждать водилы с дегустацией добытого? Они бы первыми и попробовали, траванулись, и никуда дальше пойло уже не пошло.

— Конечно, нельзя исключить, что просто не имели возможности… — оговорился мой друг. — За рулем были постоянно…

— Даже ночью? — Теперь уж я решил оппонировать. — Не-ет… Хорошо. Следующее звено цепочки — Почтальонки. Судя по тому, что о них известно, девицы тоже трезвенницами не являлись. Обязаны были хлопнуть по рюмашке раньше, чем пустить на продажу, — по маленькой! Поднять тостик за свой коммерческий успех! Должны были раньше Шляхова претерпеть! Получается, что сначала отравился конечный потребитель, потом — посредник и, наконец, сам торговец. Все наоборот!

— Если только, все же, не стечение обстоятельств. — Серега добросовестно вел прения. — Водилы были все время за рулем, или еще чего, девушки занимались другими делами, водка грелась, и все вышло так, как вышло, — в обратной последовательности.

— Ладно, даже если допустить, что было именно так, за что убили Рому? В том, что он не сам, я теперь уверен. Капитан не только не успел объясниться с Люцией, они вообще не виделись! Не было никакого душевного срыва, отчаяния, спровоцированного красавицей! Она мне сама сказала. Или, если точно, — я из нее вытянул.

— А как же дневник? Помнишь, полкан орал?

— Да что дневник! Кто не вел дневников от скуки? Не надо переоценивать значение дневника, я считаю. Мы его даже не читали! А вот что знаем точно — Рома пытался поговорить с Почтальонками, но не застал их. Возможно, они уже были того. Водитель «уазика» сдуру брякнул про свое знакомство с девочками, и капитан Горящев вытряс из него, кто еще к ним ездил, кого водила туда возил. После этого Рому больше никто живым не видел. Думаю, за рулем был в тот день один из этих водителей. — Я опять кивнул себе за спину. — Второго убрали за компанию, полагая, что тоже много знает. Получается, что? Водители — не начало этой цепочки, а только ее еще одно звено. Вероятно, партия бодяги была перевезена одним из шоферов в шинок. Потом стало известно, что сержант в нашей учебке двинул кони. Девушек, особо не заморачиваясь, поскорее напоили тем же самым, затем убрали и водителя, и его сменщика — на всякий случай. Общались ведь, скорее всего… Теперь, кто мог толкнуть бодягу? Мне думается, местная мафия. Есть сведения, что они приторговывают, чем придется. Узнав слишком поздно, что пустили на продажу яд, пошли убирать свидетелей — соучастников!

— Один вопрос, — вставил Серега. — А местные мафики, они сами что, непьющие?

— Вот, черт! Ты прав, Серега! Тот же затык! Они вовсе не трезвенники! Уж эти точно попробовали бы первыми, насколько я о них наслышан… Если только?..

— Что?

— Если только отрава не запущена специально.

— Они что, маньяки, что ли? Маньяками вроде бы поодиночке становятся, не коллективно… Или фашисты-диверсанты?

— Да, специально поставить отраву в шинок, — все равно, что колодец отравить. Неизвестно, кто из него пить будет…

— А кто еще ехал в машине с Ромой тогда, кроме Сани Курносова? — спросил вдруг Перепелкин.

— Серега, ты гений! Кто-то же сдал Рому и водителя заинтересованному лицу! Предупредил убийцу о том, что появился опасный свидетель!

Курносов, выведенный мной подышать воздухом перед отбоем, сразу вспомнил: Авинзон тогда ехал еще в машине. Вот оно что! Местный каптерщик, которого мафия держит в страхе, которым понукает… А он еще и стучит! Он и предостерег, стало быть, смышленый мальчик с живыми глазами, того, кто ездил к Почтальонкам.

Конечно, говорить с Авинзоном бесполезно, решили мы. Он мафиков не выдаст, поскольку и сам повязан. А вот с нами — со мной и с Серегой — запросто может приключиться какая-нибудь неприятность после попытки расколоть каптерщика. Например, подсыплют крысиного яда в сгущенное молоко. Уж яд-то на складе точно найдется. Как без него в хозяйстве?

Возник вопрос: что же нам делать со своими догадками? Доказательств никаких нет, собрать их — не в наших силах. Нет свободного выхода за пределы части, нет возможности расспрашивать людей. Нет фотографий, которые можно было бы предъявить, скажем, соседям Почтальонок… Впрочем, при чем тут фотографии? Зачем фотографии? Я-то на что?!

Конечно, рисовать я бы начал с портрета Люции. Но не по необходимости, а по вдохновению. Может, попросить ее попозировать? Ха-ха-ха! Размечтался!..

К сожалению, девушка не появлялась — такой график. Говорили, она готовится поступать в мединститут. Мы с Серегой работали в эти дни почти по специальности — своей, армейской. Тянули провод — полевку от главного корпуса до местного клуба. Клуб этот, я помнил, являлся головной болью нашего художника. Клуб требовал оформления, но у Рафаэля, как его обозвал староста, кисти были коротки. Его, конечно, пугал масштаб. Я мысленно посмеивался. Для меня подобная работа была бы просто халтуркой. Одно лето я рисовал афиши для кинотеатра. Должен признаться, отец поспособствовал… Я предложил бы свою бескорыстную помощь бедолаге Рафаэлю, да больно самолюбив и заносчив он был. Как-то признался ему: «Мы с товарищем в школе тоже увлекались рисованием. Только друг любил изображать животных: лошадей, дельфинов, тигров, а я человечков — пиратов, индейцев, рыцарей…» — «Человечков любой дурак сможет, — процедил сквозь зубы художник. — Ты человека попробуй!» — «Человека еще поискать надо», — ответил я.

Не зная, как приступить к делу, художник колотил понты перед начальством. Затребовал скульптуру Ленина из главного корпуса. За ней послали нас с Серегой. Несли осторожно: дело серьезное! Гипсовый Ленин был хоть и пустой внутри, а тяжелый, не дай бог разбить!

На крыльце главного корпуса мы вдруг столкнулись с… Рубликовым, сопровождающим очередную партию «тошнотиков»! Отступать было поздно. Белозубая улыбка сержанта при виде нас показалась мне плотоядной.

— О! Смелков! Перепелкин! Вы не подзадержались тут? Пора домой, военные, в учебку! Экзамены не за горами. Морзянку вы сечете, так что не хрена отлынивать. Даю два дня на выздоровление! Ясно?

— Так точно, товарищ сержант, — ответил я, не выпуская из рук вождя. А отойдя на безопасное расстояние, сказал сквозь зубы:

— Накось, выкуси!

Оставив Ленина в клубе, задались извечным вопросом: что делать?

— Надо что-то придумать, Серега, иначе нас с тобой отсюда… — Я поднял повыше дымящуюся сигарету, показал Сереге. — Выкурят!.. Помнишь, говорили, что по результатам экзаменов сформируют так называемый сержантский взвод, чтобы отправить в Москву на учения? Мы с тобой, насколько я понимаю, без ложной скромности, действительно морзянку сечем. В покое не оставят. Ты хочешь в Москву? Я — нет. У меня нет наполеоновских амбиций. Тем более, помним, Бонапарт плохо кончил…

Серега со мной согласился — в Москве, будучи в неволе, делать нечего.

— Вот-вот, — добавил я. — Пугачева в клетке возили, вряд ли ему понравилась такая экскурсия… Поэтому хочу спросить тебя как художник художника. Ты наверняка читал классику, знаешь, о чем.

— Умею ли я рисовать? — догадался мой начитанный друг.

— Именно. По глазам вижу — лучше, чем Киса. Не наш — Воробьянинов. Я тоже — немножко. Не подвинуть ли нам местного живописца? В соратники он нас брать явно не захочет.

— Эх, сестру бы мою сюда, — помечтал Серега. — Она у меня настоящая художница! На Свердловке тусуется.

Я всмотрелся в лицо Сереги, и вдруг осенило:

— Маша Перепелкина? В красном берете ходит? Ха-ха! Как тесен мир!!! — Я хлопнул себя по ляжке, приходя в восторг.

— Постой, постой… — Серега наморщил лоб… — Твоя фамилия Смелков! Ты — Лицемер?!!

Я поднялся и поклонился Перепелкину:

— К вашим услугам.

— Ха! Я должен был догадаться, когда ты карикатуру на Шляхова нарисовал, царствие ему небесное! А Машка писала, ты пропал. После собственной выставки вдруг куда-то делся…

— Ну почему же пропал? Вот он я!

— Зашибись! — Серега смотрел на меня влюбленными глазами. — Теперь я не сомневаюсь, что клуб мы оформим, как нечего делать! — изрек он.

— Аминь! Пойду сдаваться Гоменскому, — подытожил я. — Кстати, будешь писать сестре, скажи, что выставку мне организовал вовсе не папа, как они все думают, а институтский комсомолец. Мы с ним собутыльники.

Постучав, я открыл дверь кабинета и увидел майора сидящим на корточках перед раскрытыми нижними дверцами шкафа. Недоумение во взгляде, обращенном на меня, кажется, относилось не ко мне, а к увиденному в шкафу. «Быть может, в отделении завелась крыса?» — вспомнил я наш лазарет в учебке. Даже представить не мог себе, насколько попал в точку!

— Товарищ майор, скульптуру в клуб доставили.

— Молодцы.

Видя, что не тороплюсь покидать кабинет, Гоменский догадался:

— Что-то спросить хочешь?

— Так точно. Разрешите на этом не останавливаться?.. Я имею в виду скульптуру. Мы можем и клуб оформить.

— Ты рисовать умеешь? — В голосе майора послышались нотки удивления и радости.

— Если позволите, готов доказать. — Я указал на лист бумаги и шариковую ручку. Карандаша не видел на столе. — Присядете, товарищ майор, на пятнадцать минут?

— Хм! Мой портрет нарисовать хочешь? — заинтересовался Гоменский, Ну, попробуй… — сказал он неуверенно и присел на кушетку. Видно, боялся испытать смущение и неловкость, увидев на портрете смешную рожицу, мало похожую на него. Однако же я был уверен в себе. Это там, в учебке, у кого-то «баа-ки-те-кут». У меня ничего не течет. Поэтому я — во второй палате, а не в первой!..

— Вот это да! — поразился начальник отделения, принимая мой рисунок. — Да ты художник настоящий! Чего же раньше молчал?

— Надеялся, обойдется… — вырвалось у меня. Тут же поправился:

— Но сейчас вижу, наш художник не тянет. Объем велик. Мне тоже понадобится помощник. Вы понимаете, я о Перепелкине говорю. Мы с ним сработались. К тому же он рисовать тоже умеет. Что несложно, возьмет на себя…

В тот же день Рафаэль был освобожден от клуба и отправлен в главный корпус — выпускать очередной стенд. Я опасался, ему понадобится стоматолог — так скрежетал зубами, уходя.

— Ты что же, художника подсидел? — спросил меня староста Латусь, сощурив хитро глазки. Я услышал в его словах нотку одобрения. Староста быстро скумекал, что я в начале «карьеры» и теперь со мной лучше подружиться. Вот жук! Недаром выбился в старосты.

— Это не я его, это он сам не усидел. Клуб ему не по зубам. Ленина уже неделю рисует, никак не нарисует! А еще комсомолец…

— А ты, значит, нарисуешь?

Я не стал объяснять, что любой советский художник Владимира Ильича рисует вслепую. Мой отец, например, за минуту. А потом, если надо, несколькими штрихами увеличив отдельные детали, превращает в портрет Дзержинского, при условии, что посторонних зрителей нет. Когда я впервые увидел репродукцию с картины Сальвадора Дали, где над клавишами рояля светится многократно повторенный портрет Ильича, первой мыслью было — быть может, тоже наш, Дали-то? Воспитанник советской школы? Позже узнал, что у него жена была русская. В общем, почти угадал. Это примерно то же самое.

Мы с Серегой с усердием взялись за дело. Требовалось показать работу до тех пор, пока не явился Рубликов, и мы это сделали. Не только Ленин, вся стена была закончена — и знамя, и лозунг, все чики-пуки, как выразился бы старшина Атаманов!

Рубликов, которого обломали с выдачей нас, отозвал меня в сторону и пригрозил весело:

— Ну, пройдохи, устрою вам веселую жизнь, когда вернетесь. Будете морзянку по ночам долбить!

Когда он отчалил, я заметил Сереге:

— Долбить по ночам морзянку лучше, чем наряды тащить, где тебя самого задолбают. — Перепелкин выразил свое согласие.

Наконец солнце взошло! Нет, не небесное светило, — наше, местное. Вышла на работу Люция. От клуба увидел, как ее окружила мафия: Латусь что-то хохмил, судя по мимике, Десантура поджимал губы и делал масленые глаза, Бондарь, угадывалось, что-то гудел со своей приклеенной улыбочкой, тут же вертелся и Авинзон, словно один из гномов вокруг Белоснежки. И только Назар стоял немного в стороне и был мрачен, как отвергнутый любовник. А вдруг я угадал?..

Во время следующего перекура глазам предстала иная картина: люди с напряженными лицами возле морга. За кем-то из наших покойников приехали, догадались мы. Серегу привлекли на вынос гроба. Я из солидарности просился вместе с ним, хотел сказать даже, нам не впервой, но удержался. Мне велели остаться в клубе и заниматься своим делом.

Серега вернулся не скоро.

— В гараже был, — объяснил. — Со знакомым водилой, ну, тем, которому «уазик» в учебке помогал чинить, разговорились возле морга.

— Кого забирали?

— Шляхова. В том-то и дело… Знаешь, что я узнал? Оказывается, наш сержант, когда лежал в госпитале, в гараж частенько захаживал. И те водители, что отправились в мир иной немногим позже него, были его земляками.

— Хм! И что это нам дает? — задумался я. — Пока непонятно, но примем к сведению…

От части старой мебели из клуба было решено избавиться, мы с Серегой подняли ее на борт грузовика. Вполне приличную тумбочку Гоменский оформил на себя. Ее погрузили в «уазик», чтобы отвезти в служебную квартиру начальника отделения. Водила остался в машине, самое трудное доверили нам с Серегой. После гипсового Ленина нести тумбочку было уже не страшно.

Нас встретила на пороге девушка оригинальной наружности. На приплюснутом носике — папины веснушки. Голубенькая маечка с фирменным лейблом открывала загорелые литые плечи, которые очень захотелось погладить. Явно в зоопарке тигру не докладывают мяса, а нам — брома!.. Дочка Гоменского, подумалось мне, любит покушать и склонна к полноте. Какой-нибудь пустяк, легкая беременность, и она превратится в колобка. Однако шкодливый нрав сохранит при любых габаритах. Справится…

Юная мадам сразу принялась командовать:

— Сюда проходите. Вот здесь поставьте, пожалуйста.

Квартира у майора была двухкомнатная, тумбочка отправилась на половину дочки. Правильно, должен же папа что-то с работы принести!.. Где у них мама, я пока не понял.

— Лиза! Напои молодых людей чаем! — из другой комнаты крикнул майор.

— Вы будете чай? — стрельнула по нам озорными глазами распорядительница.

— А покрепче ничего нет? — спросил я. Девушка тут же заложила меня отцу:

— Папа, они спрашивают, нет ли чего покрепче?

— Покрепче я бы сам не отказался. Да где взять?

Я хотел было сказать, что в Мирной, например, для этого шинки имеются, но прикусил язык.

— Вино у нас только нарисованное, — вздохнула Лиза, указывая на натюрморт, висящий на стене, когда перебрались в кухню.

— Нарисовать мы и сами можем, — вздохнул я в ответ и отрекомендовался: — Мы с коллегой — художники.

— Правда? — Девушка округлила глаза, тут же исчезла из кухни, вернулась с листом бумаги и коробкой цветных карандашей. — Нарисуйте мне жирафа!

— Почему жирафа? — спросил я, принимая бумагу и карандаши.

— Он большой, ему видней. Я буду с ним советоваться.

«Наутилус помпилиус», — вспомнился Илья Муромец.

— Такой на одном листе не уберется, — втянулся в абсурдный разговор я. — А советоваться нужно с папой.

— Не хотите жирафа, нарисуйте философский камень.

— А камень для чего?

— Все его ищут, а у меня уже будет.

— Камень я могу из-за пазухи достать. Держу на всякий случай. Мы же в армии…

В кухню вошел Гоменский:

— Они такие прикольные! — сказала дочка папе про нас, словно видела перед собой двух клоунов. Майорской дочке все солдатики казались забавными. Я узнавал в ней самого себя — подростка в гостях у дядьки. Тогда мне все солдаты тоже казались славными парнями, готовыми по-доброму услужить.

— У вас чайник убегает! — указал майор на плиту и вышел.

— Чайник убегает! — подхватила дочка с другой интонацией.

— Это не страшно, — успокоил я, поворачивая ручку на плите. — Плохо, когда солдат срочной службы убегает…

Пока девушка расставляла чашки, выкладывала печенье, конфеты, а Серега разливал чай, карандаш у меня забегал по бумаге. Лиза Гоменская не спрашивала, что же я в итоге рисую — жирафа или философский камень, но с интересом поглядывала на меня. Что и требовалось.

Майор зашел ко мне за спину, глянул на рождающийся рисунок и с загадочной улыбкой — на дочку.

— Ну, кто там, кто? — не выдержала она и вскочила с места. Я дунул на листок и подал ей ее портрет.

— Ничего себе! Как здорово! Я думала, вы прикалываетесь насчет рисования…

— Еще как прикалываемся, — проговорил я, вспомнив подсиженного художника.

— Они, Лиза, молодцы, — похвалил нас Гоменский дочери. — Клуб оформляют просто профессионально.

— А вы кого можете нарисовать, сударь? — спросила Лиза Серегу.

— Я только рамки для картин делаю, — отвел скромный Серега себе место второго плана.

— Сергей за короткий срок изготовил десяток планшетов, обтянул их тканью, все получились одна к одной — в мастерской так не сделают! — воздал должное я товарищу.

— Правда? Но это ведь трудно — делать все одинаково. У меня даже бумажные цветы и хлопушки получаются всякий раз другие!

— Есть хитрость, — сказал Серега. — Надо выключить воображение, оно мешает. Семь раз отмерять не обязательно, достаточно одного, но — точно. Затем…

Серега с Лизой увлеклись разговором, я прихлебывал крепкий чай, в прихожей у Гоменского затренькал телефон. Поскольку служебная квартира офицера была небольшой, я слышал каждое слово.

— Илья Петрович, я не знаю, когда именно они пропали, твои препараты, — оправдывался перед кем-то Гоменский. — Все лежало в шкафу, в нижнем ящике. Я, признаюсь, уж забыл про твою посылку. Только вчера хватился — нету, сразу тебе позвонил. Чего он так долго не ехал, человек твой? Недели две прошло!.. Простудился?.. Грипп?.. Сейчас вроде бы не сезон для гриппа… Ну, извини, извини… Ты мне скажи, что за дефицитные лекарства там были, я сам все соберу, по новой, раз уж так вышло… Не соберу? Почему не смогу? Что же за препараты там были? Хорошо, давай не по телефону. Своего заместителя пришлешь? Да, пожалуйста! Встречу, помогу, чем сумею. Выведет моих архаровцев на чистую воду — еще спасибо скажу…

Гоменский положил трубку на аппарат, судя по звуку, я вновь переключился на Серегу:

— Так что, — подытожил его слова, обращаясь к дочке начальника отделения. — Тебе, Лиза, Сергей нарисует философский камень, если надо…

Майор появился в кухне с озабоченным видом:

— Ну как, почаевничали? Тогда, по коням! Спускайтесь в машину, я вас догоню.

— Как тебе Лиза? — спросил Серега.

— Что я? Главное, чтобы она своему папе нравилась, и у него не было б нужды вымещать недовольство своим чадом, заступая на службу, на подопечных.

— По-моему, девочка хочет казаться вундеркиндом, — высказал свое мнение Перепелкин. Вероятно, Наутилусу Помпилиусу удалось его зацепить.

Водителя «уазика», сальной улыбочкой похожего на нашего Бондаря, на свой манер взволновало то обстоятельство, что мы общались с дочерью начальника отделения, которую он, очевидно, уже встречал:

— Понравилась дочка Гоменского? Фигуристая телка? Присунул бы ей?

Я лишь молча посмотрел на него, а про себя подумал: наши офицеры смелостью превосходят цирковых дрессировщиков. Что там медведь на велосипеде? Тут за руль целого автомобиля посадили животное!

Возвращаясь в клуб, вновь заприметили Люцию. У нее, видно, выдалась свободная минутка, чтобы посидеть на скамейке. Вид девушка имела печальный. Она сделала движение рукой, мне показалось, — подносит к губам сигарету. Но нет, в отличие от моего московского видения в руке у медсестры оказалась шариковая ручка. Красавица подняла на нас задумчивые глаза. Я остановился, щелкнул невидимыми каблуками, по-офицерски коротко кивнул, после чего замер, глядя на нее. Означало — весь к ее услугам! А Серега кивнул и одними губами прошептал: «Здрасте». Девушка едва улыбнулась, кивнула в ответ.

Мы с Перепелкиным вернулись к работе, но, оказалось, ненадолго. В дверях зала вдруг возникла Люция. Сердце мое сжалось — она пришла к нам. Сама! Оказалось, даже не к нам, а ко мне.

— Здорово получается! — кивнула она на стену, безоговорочно спасшую меня и Перепелкина от Рубликова.

— Спасибо на добром слове, — ответил я за нас обоих.

— Олег, можно тебя на пару слов?

Я изо всех сил постарался скрыть волнение, — она назвала меня по имени!.. Мог бы сказать, что от Сереги секретов не имею, но это было бы неправдой. У меня были секреты и от Сереги. Пока были. Но вовсе не от того, что не доверяю. Просто говорить про все, не касающееся напрямую нашей совместной службы, было не обязательно. Еще успеется.

Мы вышли из клуба с Люцией.

— Я хотела спросить тебя про Романа, — сказала она. — Зачем ты сказал о том, что он думал сделать мне предложение?

— Немножко не так, — мягко поправил я ее. — Я узнал, что Рома предложения не делал. Мне это было важно.

— Важно для чего?

— Чтобы удостовериться — у него не было повода для суицида. Это было не самоубийство.

— Не самоубийство? А что же?!

Я усмехнулся:

— Помнишь старый анекдот? Мужик под окнами роддома кричит своей жене: «Кто у нас, мальчик?.. А кто?!!»

— Хочешь сказать, Романа убили?

— А тебе такая мысль в голову не приходила? — ответил я вопросом на вопрос, как это принято в том городе, где работает в психиатрической больнице моя тетя.

Люция, опустив голову, сказала:

— Следствие считает, что Роман покончил с собой. Меня допрашивали…

— Думаю, следователь своими вопросами подталкивал тебя укрепить его в такой версии? — спросил я Люцию. Все же я немало разговоров дядьки с отцом наслушался в свое время… Она согласилась:

— Пожалуй. Но если это не так, за что могли убить Романа?

Я пожал плечами:

— Из ревности, например.

— Кто? — Люция так наморщила нос, будто я сморозил глупость.

— Вам виднее, ваше королевское… Кого вы тут выдвинули в фавориты — мне, право, и спрашивать неудобно.

Люция посмотрела на меня долгим взглядом и ничего не сказала. Признаний от нее я и не ждал. Почувствовал на себе еще чей-то взгляд и увидел на крыльце отделения Назара. Люция тоже его увидела. Он двинулся к нам. Люция не стала дожидаться, пока Назар подойдет, сама пошла ему навстречу. Мне сказала: «Ладно, потом».

Я увидел, как Назар распахнул объятия, растянув губы в улыбке, Люция увернулась от шутовских нежностей, но к отделению они пошли вместе. На меня сантехник больше не взглянул, кто я ему тут? Не разделял, видно, мнения Латуся, что набираю вес, ассенизатор хренов! Конечно, несостоявшиеся объятия можно было назвать невинным флиртом. Но я помнил, как Назар смотрел на девушку в прошлый раз… Так, может, он фаворит и есть?

Впрочем, мне-то что?

Едва я вернулся в клуб, собрался при помощи работы бороться с внезапно подступившей ревностью, как явился Гоменский. Он еще раз похвалил готовую стену: «Молодцы, молодцы…» — и… тоже позвал меня на пару слов! Главное, не зазнаться, — подумал я.

— Слушай, Смелков, ты здорово рисуешь, прекрасные портреты нарисовал — мой и Лизкин. Как ты схватываешь движение, настроение… Талант!

— Спасибо, товарищ майор. — Я сделался пунцовый от смущения, аки девица на выданье.

— У Лизы скоро день рождения — совершеннолетие. Такой день! Ты не мог бы написать ее портрет — настоящий, красками?

Я внутренне улыбнулся. Это конгениально, как говорил известный герой.

— Мог бы, товарищ майор. Только дело это небыстрое. Потребуется несколько сеансов — даже не могу сказать заранее, сколько. Мне нужно побольше пообщаться с Лизой, присмотреться к ней получше… Вечерами не получится. Нужен свет — дневной.

— Как-нибудь мы это решим.

— Тогда я готов.

— Здорово, новый художник! — остановил меня Латусь по возвращении из клуба. — Присядь-ка.

Я опустился на почетное место Десантуры.

— Покури! — послал Латусь хозяина кровати. Если бы тот буквально выполнял каждый раз, что ему предлагают делать, протянул бы не дольше той лошади, что пала жертвой капли никотина.

— Ты что, решил Люсю клеить? — спросил Латусь сквозь зубы с таким видом, мол, ему-то можно сказать, свои люди. Однако я прекрасно помнил, что пижамы у нас разного цвета.

— Я, конечно, самонадеянный тип, но не настолько, — ответил ему.

— Смотри. Тут на нее имеют виды люди, которые шутить не любят.

— Плохо, — сделал вывод я.

— Что плохо? — не понял староста.

— Что шутить не любят. В таких делах это иногда помогает… Желаю этим людям удачи! — сказал я, вставая с кровати курильщика поневоле, складывая при этом пальцы правой руки в кармане пижамы в большую фигу.

Поутру в отделении появился странный доктор. Нет, вид у него был самый обычный — белый халат поверх формы, черные зачесанные назад волосы, короткие усы. Не усы — щетина. Из-за нее казалось, будто доктор постоянно чем-то раздражен. Взгляд был внимательный, глаза — черные. На щеке — шрам. Держался он не вполне уверенно. Очевидно, человек новый здесь. Доктор будто присматривался, то к одному, то к другому. Потихоньку стал и общаться. Проверяющий, что ли? Гоменский держался с ним предупредительно.

На работу далеко от отделения никого не послали, все трудились поблизости. Мы с Серегой отметили это со своего наблюдательного пункта — от клубного крыльца.

В какой-то момент Серега сказал:

— Смотри-ка, новый врач, кажется, к нам идет.

— Вряд ли он проверяющий, — сделал логическое предположение я. — Иначе бы нас всех по койкам уложили, градусники и клизмы поставили, чтобы лечение медом не казалось.

— Какого ж рожна ему надо?

— Я только про девочку Надю знаю, — поведал я Сереге. — Ей ничего не надо, кроме шоколада, было. А чего хочет этот ревизор с тайным предписанием, он, вероятно, сам сейчас скажет.

— Здорово, орлы! — молодцевато приветствовал нас таинственный доктор. Я с недоумением посмотрел на Перепелкина. Тот хмыкнул, кажется, понимал меня уже без слов. Я подумал про его фамилию.

— Здравия желаю! — через секунду гаркнули мы хором, не видя звания офицера.

— Художники, значит? — спросил он. — Пойдемте, покажете свои художества.

Мы в недоумении провели незнакомца в зал.

— Угу. — Он обхватил рукой подбородок. — Сильно!

Посмотрел на меня, перевел взгляд на Перепелкина, опять на меня:

— Недавно здесь? Меньше двух недель? Нравится тут? Лучше, чем в войсках?

— Мы из учебки, — едва смог вставить я.

— Лучше, чем в учебке?.. Да, лучше, лучше! — ответил «проверяющий» за нас сам. — Подольше в госпитале пробыть хотите? Да? А еще в отпуск, домой, съездить после экзаменов?

Я на всякий случай глянул дядьке за спину, не видать ли там голубого вертолета? Ведь перед нами был волшебник, судя по всему.

— Кто же не хочет? — притворился я Ваньком. На самом деле — не хотел. Хотел бы — вообще служить не пошел. «Откройте рты, снимите уборы! По городу чешут мальчики-мажоры».

— Я могу устроить, — пообещал «волшебник». — Честно. Мне надо, ребятки, чтобы вы помогли в одном деле.

Стало интересно. И в учебке, и в госпитале от нас хотели, чтоб помогали во многих делах, и бескорыстно. А тут в одном — и отпуск за это!

— Из кабинета Льва Викторовича Гоменского пропали лекарства. Дорогие, дефицитные. Они были приготовлены для одной клиники, понимаете? Кто-то их украл. Крыса какая-то, в натуре… кхе-кхе. — Доктор осекся, откашлялся. Да, фраза не пристала советскому врачу… Зато хорошо гармонировала со шрамом и усами-щетиной нашего доктора. — Из своих ведь кто-то взял, согласны? Из кабинета-то! В отделении! Из больных, которые залечились тут. Может, видели у кого-то такие пузырьки? — Он достал из кармана халата и показал нам стеклянный «фуфырик», на котором что-то написано было, по латыни вроде бы. Внутри — таблетки.

Я постарался, чтобы на моем лице ни один мускул не дрогнул, когда я увидел этот «фуфырик». Втянул голову в плечи и выпятил губы в знак того, что впервые вижу. Посмотрел на Серегу, мол, он не видел?

— Не-е-ет, — протянул Перепелкин.

— Ну, ладно. — Странный доктор спрятал пузырек в карман. — Из-за этих лекарств у вашего Льва Викторовича могут быть неприятности. Надо найти их без огласки. Что-то вспомните или заметите, дайте знать Гоменскому, он свяжется со мной… Помните, отпуск!

— Угу, — бодро кивнул я. — А что это за лекарство?

— Обезболивающее.

— А-а…

Когда доктор отчалил, я проверил, действительно ли он покинул клуб, и только потом дал волю эмоциям:

— Серега, ты врубаешься?!!

— Пока нет.

— А я, кажется, врубаюсь! Точно такие пузырьки мне дал Шляхов, как обменный фонд, чтобы отнес в шинок. Он объяснил: «Колеса». И сказал, что девочки в курсе. Значит, проделывал это не в первый раз. Я же не мог не полюбопытствовать, глянул дорогой, что в свертке. Признаюсь, не сильно задумался тогда. Мало ли что это за пилюли, которые стоят, как два пузыря? Есть такие, что в вино бросишь, и эффект потрясающий. В шинок же нес… Теперь я кое-что понял. «Колесами» называют любые таблетки, да, но еще — веселенькие, просекаешь? Ты слышал, о чем вчера Гоменский говорил по телефону? Нет? Ну да, ты в это время его дочку охмурял… Шучу! Это она тебя охмуряла… Майор оправдывался перед каким-то Ильей Петровичем за пропавшие из шкафа препараты и услышал от абонента, что сам Гоменский такие же вместо пропавших не достанет. Сейчас мы узнали, что эти таблетки — обезболивающие. Обезболивающие, знаешь, какие бывают? На них подсаживаются! Короче, наркотики это были! Если Гоменскому говорят, что он столько не соберет, значит, действительно много. Это денег стоит, Серега. Больших денег. Из-за пустяков тайное следствие устраивать не стали бы. Нам с тобой такие деньги и не снились! И надыбали эти препараты явно не дети. А украли у серьезных дяденек как раз дурачки, которые отдавали потом за два пузыря водки «колеса», стоившие, как два ящика. А если перевести в дозы, может, и двадцать два! Теперь дяденьки хотят дурачков найти и ноги повыдергивать.

Серега смотрел на меня с удивлением и восторгом:

— Как ты это все так быстро сощелкал?

— Ну, удивляться нечему. Когда я гощу у тети в Одессе, а я бываю у нее каждое лето, так чуть ли не ежевечерне — пожалуйста, лекция о наркотиках. У кого чего болит…

Помолчали.

— Так ведь дурачкам ноги уже повыдергивали, — осенило Серегу. — Но кто, если серьезные дяденьки свой товар только что начали искать?..

А действительно, кто?

— Не знаю, — сказал я. — Но что мне больше всего не нравится, Серега, звенья этой цепочки дурачков все обрублены, кроме одного. Нет уже водителя, который, вероятно, привез товар в учебку. Нет его товарища, который мог что-то знать. Нет Шляхова, сбывавшего товар в шинок. Нет девушек, которые товар, собственно, реализовали. Я — единственное уцелевшее звено. То, что я участвовал, знают как минимум двое — старшина Атаманов и Гантауров, стоявший на КПП, не считая худосочного горняка.

— А что ты знаешь? — попытался успокоить меня Серега. — Ничего. У одного покойника принял, другому покойнику передал. И все. Ты стоишь не с краю цепочки, никому не мешаешь. А Гантауров и горняк видели только то, что ты покидал часть и вернулся.

— Подозреваю, что все-таки знаю кое-что. А именно — еще одного активного участника цепочки. Это Атаманов. Ведь когда Шляхов привел меня в столовую, он был пустой. Пакет с «фуфыриками» появился в его руках после посещения поварской бытовки явно с благословения старшины.

— А ты в этом уверен?

— Да. Старшина провожал Шляхова в шинок. Он еще одернул Шляхова, чтобы не размахивал свертком, и тот быстро спрятал его за спину. Атаманов был хорош, он думал, я ничего не замечу.

— Но по логике Шляхова и послала в шинок мафия, она же и снабдила, значит, обменным фондом?

— Не факт. Мафия, может, и послала, но подразумевалось, что у Шляхова деньги на такой случай имеются. Иначе что он за сержант? А у него не деньги были, а «обменный фонд». Не исключено, сам и вызвался добыть водки, чтобы потрафить. Можно так рассуждать? Если бы я не видел, как Атаманов толкнул Шляхова со свертком, — можно. А так — ты прав.

Опять помолчали. Тишина, очевидно, благотворно влияла на Перепелкина. Он снова родил неглупую мысль:

— Выходит, тот, кто снял сливки, серьезным дяденькам насолил дважды: мало того что лишил их товара, так еще цепочку обрубил. А ведь подозрение падает в первую очередь на самих серьезных дяденек, это они, как мы рассуждали, должны бы были ее рубить. Интересно, они знают об этом?

— Не знают, так узнают, — высказался я и поежился. — Как-то неуютно чувствовать себя в компании, где все прочие, кроме тебя, уже покойники… Не пришлось бы отдуваться за них. Им-то уже все равно.

— Но ты же по-настоящему ни при чем!

— Серега! Один из водителей «уазика» тоже был ни при чем, скорее всего, однако это его не спасло. Не говоря уже о Роме. Тот Почтальонок даже спросить ни о чем не успел, только выказал намерение. Не хотелось бы тебя пугать, но и на твоем месте я бы не чувствовал себя спокойно. Все знают, что мы друзья. Разве что затеять драку у всех на глазах, расплеваться вдрызг и мотать тебе поскорее обратно в учебку! Тогда, может, спасешься.

— С ума сошел? — спросил Серега с большим сожалением в голосе.

— Ладно, пошли работать, — через силу улыбнулся я. — И с этого момента давай ни слова, ни полслова ни о каком метаноле, тем более — колесах тут. Никаких вопросов никому. Я уже жалею, что заговорил с Люцией о Роме вообще.

Для человека, лишенного в отличие от меня амбиций художника, Серега рисовал вполне прилично. Поэтому на другой день я изобразил красками на альбомном листе картину, которую следует нанести на стену, и разлиновал ее на клеточки, объяснив Сереге, что делать дальше. Надо нанести такое же количество клеток на стене, воспроизвести в каждой из них то, что он видит в альбоме.

Серега с энтузиазмом принялся за самую большую картину в его жизни — по собственному признанию. Я же отправился доложить Гоменскому, что готов приступить к портрету Лизы без ущерба для клуба — там пока управится Перепелкин.

Поменяв у Авинзона пижаму на свою форму, прошел через КПП, предъявив жетон посыльного, выданный мне майором, и столкнулся нос к носу с Назаром.

— Опа — на! А ты куда, военный? — От его вопроса за версту воняло дедовщиной. Будь на его месте Бондарь, можно было бы сказать, что это не его, собачье, дело, вспомнив Шарика. Назару же захотелось напомнить про Кудыкину гору, но это было чревато. Как минимум — задержкой, а я спешил. Поэтому признался:

— Выполняю задание майора Гоменского.

— Какое? — ничтоже сумняшеся спросил Назар.

— Про себя я отвечу на любой вопрос. А про задание Гоменского, не обессудь, пусть рассказывает сам Гоменский, если сочтет нужным.

— Типа, ты у него доверенное лицо? Обжиться здесь решил?

— При всем желании не получится, — вздохнул я. — В учебке дело к экзаменам идет. Если бы не клуб, был бы там уже. Как закончим, так и сдернут.

Зверюга Назар был обезоружен моим доверительным тоном, не придумал до чего докопаться и сказал:

— Ну-ну. Иди, выполняй задание Гоменского.

Я не заставил себя упрашивать и был таков. Правда, до дочки Гоменского у меня было запланировано еще одно дельце, поинтереснее. Зря я, что ли, добился свободного выхода за пределы госпиталя?

В отделении связи, на мое счастье, не было очереди. И Москву дали быстро. Конечно, я не рассчитывал застать дома дядю Васю, но надеялся на племянницу. В будний день, думал, Надька должна быть дома, а не на даче. Не ошибся, услышал в трубке знакомый голосок.

— Здравствуй, Надя. Это я, твой дядя Олег. Ты научилась играть в бадминтон?

— Ой! Здравствуй, дядя Олег! — с иронией откликнулась племянница. «Дядей» она меня называла только в шутку. Хотя реально я был самым настоящим дядей. Кто скажет, что тетей… ну, все знают, что пусть сделает. — Еще неизвестно, кому учиться надо!

— Всем, — примирительно сказал я, — извини, Надя, нет времени. Ты вообще хоть знаешь, что я в армии служу? Мы с твоим отцом — коллеги нынче. Или лучше сказать — сослуживцы.

— Ты что, в Москве?!

— Ну, нет. За шесть с половиной тысяч кэ-мэ от столицы. У нас уже день, а у вас еще утро… А дядя Вася дома? Нет? Я так и думал. Во сколько он на обед приезжает? Мне надо с ним поговорить. Очень.

Надежда ответила, я сказал, что постараюсь перезвонить, глянул на часы — еще две минуты разговора оставалось в запасе.

— На дачу ездите? Да? Слушай, хотел спросить, кто ваши соседи? Помнишь, у них еще свадьба была?

— Это у сыночка, у Шнапса.

— Шнапса?

— Ну да. Они — Шнапаевы, вот сынка по фамилии прозвали. Тот еще крендель! Типа, художник. Ты рисуешь в сто раз лучше, он же только тусуется в богеме да пьянствует. А жена от него сбежала. Обратно, в свою Сибирь, в Читу, уехала.

— Чита — это не просто Сибирь, это Забайкалье… — машинально уточнил я. — А почему жена сбежала так быстро?

— Да он гуляка! Нет, сам-то говорит, не сбежала, а уехала монастырь какой-то рисовать… Она, типа, тоже художница… Но девчонки уверяют, брехня! Просто вернулась на родину.

— Ее ведь Люсей звали? — бухнул я.

— Почему Люсей? Маринкой. Веселая баба! Зажигала здесь — будь здоров… — тут нас разъединили.

После разговора с племянницей у меня осталось два вопроса: первый — не слишком ли много у нас художников развелось? Собственная уникальность тает на глазах. Куда ни плюнь… С другой стороны, патриота Смелкова не может не радовать, что родина богата талантами… Второй вопрос — чего же это Маринка сбежала от гуляки мужа, если сама тоже любит зажигать?.. Ладно, это все ерунда. Главное, чтобы племянница не забыла донести до дядьки, что вечером постараюсь созвониться с ним. Придется исхитриться!

Интересно, еще задумался я, что Маринка отправилась не куда-нибудь, а в Читу, и здесь появился ее двойник по имени Люция, только не курит и не замужем, — совпадение? Может, мне лишь показалось, что Люция очень похожа на московское видение?..

Лиза Гоменская, было видно, преисполнилась желанием раскусить меня. Столько любопытства и живости я наблюдал у щенка, нашедшего в парке ежика. Кто послушал бы со стороны наш разговор с Наутилусом Помпилиусом — это был полный бред.

— А ты давно рисуешь?

— С детства. Как только выучился под стол пешком ходить, сразу давай рисовать!

— Под столом рисовать нечего, — засомневалась Лиза. — Там только ноги.

Очевидно, она поделилась воспоминанием своего детства.

— Ты права. Рисовать ноги только в армии хочется. Некоторые так и делают… В детстве я с картинок срисовывал.

— А я с детства пою! — похвасталась она. И, ничуть не смущаясь, а, напротив, желая меня смутить, запела:

А-а! В Африке горы вот такой вышины!

А-а! В Африке реки вот такой ширины!..

Хорошо пропела.

— Здорово! — похвалил я. — Неудивительно. Если бы у меня был папа майор, вполне возможно, я бы тоже у него запел! «Вы у меня еще запоете!» — любимое выражение офицера.

— А кто у тебя папа?

— Журналист. В газете работает. И художник. Я — в него.

— А мама?

— Преподает в университете.

— А моя мама работает в «Интуристе». Ездит в капстраны даже…

— Она, наверное, джинсы тебе привозит, настоящие, «Ли» или «Вранглер»? И — жвачку. И все подружки тебе завидуют.

— А то! Хочешь жвачки?

— Еще бы! Кто же не хочет?

Моя натурщица тут же спрыгнула с табуретки, ускакала и принесла целую пачку пластинок.

— Держи.

— Я пошутил, — смутился я. — Спасибо.

— Нет уж, бери! Джинсы я тебе не подарю. Они женские, «Левис Страус».

— Мне такие и не подошли бы — «Страус». Никогда не любил прятать голову в песок!

Мне не требовалось, чтобы она сидела ровно. Больше хотелось присмотреться к ней, понять. Посадить неподвижно, думал, успею, если надо будет. Лиза рассмотрела мои наброски, когда стал собираться обратно в госпиталь.

— Ух, ты! Здорово! Какая я тут везде разная!

— Ты — девушка-головоломка, — польстил я ей. — Тебе в университет надо поступать. Там все такие.

— Какие?

— Талантливые хулиганы. Во всем простом стараются увидеть необыкновенное… Даже в мычании.

— А в твоей художественной школе какие были?

— Я не учился в художественной школе, лишь брал частные уроки. Я учился в политехе. Простой технарь. У меня друг в университете учился, я часто там бывал на дискотеках, в ДНД с ним ходил дежурить, а он — со мной… Сегодня работа спорится. — Я потряс рисунками. — Надо ловить вдохновение. Если получится, вечером еще приду. Ты не против?

Она была не против. Насчет вдохновения я соврал лишь отчасти. Оно действительно присутствовало, но к рисованию относилось косвенно. Мне требовалось еще раз побывать на переговорном.

— Оле-ежек! — пропел голос дяди Васи в телефонной трубке — сочный, начальственный. Все-таки должность накладывает отпечаток. — Ну, здравствуй, здравствуй! Когда отец сказал мне, что от службы не бежишь, признаюсь, еще больше тебя зауважал.

— Не хотелось подводить вас с папой. Стали бы шушукаться за спиной — пристроили оболтуса…

— Хм! Шутишь, как всегда…

— Дядя Вася, не шутейный разговор, если честно. И не по телефону бы…

— Уже встревожил!

— Скажите, у вас есть хорошие знакомые из вашего ведомства в Чите? Лучше — друзья. Мне бы хотелось кое-что рассказать…

Дядя Вася откашлялся, покряхтел, спросил:

— Ты не ошибаешься, Олег? Все так серьезно? Есть у меня и знакомые по службе, конечно, и один хороший товарищ, но, понимаешь, он человек серьезный и… занятой. Не хотелось бы дергать по пустякам. Если окажется, что ты сгустил краски…

— Дядя Вася, вы только порекомендуйте меня, уж я сам объясню все.

— Ну, ладно. Где тебя искать?

— В/ч номер… — называл я. — Это гарнизонный госпиталь… Нет, проблем со здоровьем у меня нет. Оформляю клуб. Кожно-венерологическое отделение. Не смейтесь, ничего не подцепил и даже не симулировал. Все по-честному, просто работа.

— Понял. Хорошо, жди гостей. Не знаю, сам ли мой товарищ тебя навестит или пошлет кого, — как решит.

— Лучше бы сам, дядя Вася.

Лиза была мне рада, я ее развлекал. Спросила, не засек ли я, сколько трачу времени на путь от госпиталя до них? Внутренне напрягся, нет ли тут подвоха? — я же на почту заходил. Но она просто оригинальничала. Придумывала вопросы, которые должны поставить в тупик. Я подарил ей еще два — от дедушек Советской армии, адресованных молодому бойцу: каков зазор между тряпкой и полом? И каков зазор между ушами?

— Зазор между ушами! — хохотала майорская дочка, видимо, представляя стриженую мальчишескую голову с оттопыренными «локаторами». Я ей поведал еще, что значит построиться вдвоем в три шеренги на подоконнике и как отжаться от пола полтора раза. К тому времени, как вернулся со службы майор, у меня было сделано еще несколько эскизов. Он похвалил. Я засобирался, но Гоменский усадил ужинать. Пришлось вести светскую беседу, стараясь как можно меньше говорить о себе. Обстановка не располагала к откровенности. Не в доме у Гоменского — вообще в армии. Нас собрали вместе против воли, и никто не обязан ни с кем дружить. Чаще случается наоборот. Серега Перепелкин — исключение. Еще был Рома… Очень хотелось разобраться в его гибели.

Вернувшись в госпиталь, в свое отделение, увидел Назара, подпирающего плечом косяк двери процедурной. Так и крутится у нас!

— Ну как, понравилось задание начальника? — спросил меня.

— Так себе. Но еще хуже, если задание начинает давать гражданин начальник…

— Хм! — усмехнулся Назар и кивнул на меня тем, кто находился в процедурной. Поравнявшись с дверью, я увидел там Латуся и Десантуру. Они, видно, развлекали медсестру, — Люция переписывала что-то из тонкой тетрадки в какой-то журнал. На меня взглянула заинтересованно. Догадался, что речь заходила обо мне у них. Как в зеркале отразилось во взгляде ее отношение ко мне. Быстро вырос в глазах «общественности»! Живу полной жизнью на фоне прочих — вот, у самого Гоменского гостил, оформляю клуб по заданию начальника госпиталя.

— Добрый вечер, — слегка поклонился я, глядя больше на Люцию, и прошел к себе. В глазах Десантуры прочел плохо скрытое желание набить мне морду. Я понимал, что их бесило. Меня выдвинула не мафия. Я не заискивал перед нею, не искал покровительства. И при этом набирал вес. Сам по себе.

Серега встретил меня предложением:

— Сразимся? — Он достал шахматы из-под подушки.

— Конечно! — оживился я.

Народ собирался в палате. Пришел со своего склада Бондарь. Ворочаясь в проходе, он задел папку с эскизами. Та шлепнулась, раскрылась, и портреты Лизы Гоменской разлетелись веером по полу у ног подошедшей с градусниками Люции. Она живо нагнулась, поставив стакан с термометрами на тумбочку, и, собрав рисунки быстрее, чем я кинулся за ними, принялась разглядывать. Ее улыбка говорила, она знает, что поступает некрасиво, но злоупотребляет служебным положением.

— Да, ты — профессионал! — сказала мне.

— Профессионал — это Жан Поль Бельмондо. Я — только учусь.

Своим тоном я дал понять, что ее любопытство не доставило мне удовольствия. Я не я, если ее не задело многократное изображение другой девушки в разных позах (не в том смысле)! Она отдала мне стопку рисунков, хлопнув ею по руке, и пошла с видом оскорбленного самолюбия.

— Градусники! — напомнил я. Это было уже перебором! То, что из-за моих рисунков она забыла градусники, точно мне не простит, подумал. Ей пришлось остановиться, обернуться, увидеть смех в моих глазах, смех над нею! Чуть не вырвала стакан с термометрами из моей руки!

После отбоя, честно продув Сереге в шахматы, я лежал без сна и размышлял: как скоро ждать посланца от дядьки? Как лучше посланцу все рассказать?

Еще любопытно было, что нарыл таинственный доктор? Серега видел, тот снова целый день крутился здесь. К сожалению, с Серегой он не разговаривал, еще в прошлый раз выяснив, что тот самый новенький тут, потому в принципе ничего не может знать про «препараты».

Потом вернулся мыслями к Люции. Подумал, что Люция настолько заслонила собой московское видение, что я уже не могу положиться на свою память — так ли уж та Мариночка была похожа на Люцию?.. Мысли стали путаться, я уснул. Мне приснилось, что Люция ходит по палате в белом халате, с сигаретой в руке. Подойдя ко мне, подмигивает, говорит, что давно глаз на меня положила, и, затянувшись, выпускает дым в лицо. Я откровенно обнимаю хулиганку за талию, притягиваю к себе, ощущаю, какая она, осязаемая, — как тогда, когда нес ее на руках. Только теперь девушка в сознании и так податлива…

Проснулся я в большой досаде! Медсестра была уже почти моя, а эти олухи своим шумом разбудили и не дали досмотреть сон! Сон, оказывается, приснился под утро.

По выходным к тем счастливчикам, что служили более-менее недалеко от дома, приезжали родственники. К кому-то, случалось, приезжали и издалека, но это редкость. И уж точно, я не ждал никого к себе, когда вдруг Люция объявила:

— Смелков! К тебе приехали.

Я понял, в ее глазах это еще один плюс и одновременно раздражитель — вот, дескать, каков я. И родственники без внимания не оставляют… Кто же это? Дядька сорвался? Вряд ли. Тогда бы меня в кабинет главврача пригласили, надо полагать, а не на КПП. Да и у дядьки есть дела поважнее, прямо сказать. Может, дядя Вася отца напугал, и родитель сел в самолет, чтобы лично убедиться, что чадо в госпитале действительно работает, а не болеет?

Увидев незнакомого мужика, чуть не хлопнул себя по лбу: вот дурак! Снов насмотрелся. Сам же просил дядьку о встрече с его другом!

— Ты, значит, Смелков Олег? — спросил мужик. Сразу видно было, нормальный мужик, большие пшеничные усы, волю любит: лес, река, охота, рыбалка… Сам же других отправляет в неволю. Поневоле. А вот я ему, кажется, не понравился. Вспомнился фильм «Игрушка» с Пьером Ришаром, где избалованный сынок начальника крутит-вертит зависимым папиным подчиненным.

— Ну, выкладывай, что у тебя стряслось. Отойдем…

Мы сели на скамью в стороне от КПП.

— Из-за чего ты взволновал своего дядю?

— Как мне к вам обращаться?

Мужик усмехнулся:

— Ну, называй Владимиром Иванычем.

Мне не понравился тон. Серьезный и, как сказал дядя Вася, занятой человек, делал мне одолжение. Наглец Смелков не сдержался. С какой стати мне загодя наклеивали ярлык избалованного мажорика? Что за предвзятость?

— Знаете, Владимир Иванович, как бывает? Старослужащие просто житья не дают!

— Да, да, — обрадовался даже как будто Владимир Иванович, что не ошибся в своих предположениях.

— Так вот, Владимир Иванович, давайте сразу расставим точки над «i». Это не мой случай. С подобными проблемами я справляюсь сам. И стряслось, как мне кажется, не столько у меня, сколько у вас!

— У меня?!

— Если вы из военной прокуратуры. Кстати, можно удостовериться, что это действительно так?

— Ну, ты и нахал! — даже восхитился Владимир Иванович! — Точно — племянник своего дяди!..

— Я передам дяде Васе вашу похвалу!

— Я в хорошем смысле! — смутился Иваныч. — Знаешь, сколько мы с Василием Сергеевичем работали вместе!.. Ну, смотри. — Он потихоньку показал мне ксиву.

— Вы могли пройти спокойно в госпиталь, а вызываете меня на КПП?

— Мог бы. А ты уверен, что мне вот так, сразу, надо было светиться?

— Как раз не надо. Вы все правильно сделали.

— Ну, спасибо за высокую оценку! — с издевкой сказал Владимир Иванович. — Теперь, племянник своего дяди, не тяни кота за хвост, рассказывай, что хотел!

— Рассказываю по порядку. У нас в учебке связи погиб сержант, отравился водкой, замешанной на метиловом спирте.

— Ну, слышал такую историю. В шинок сходил.

— В шинок ходил не он на самом деле, а я. Девушки, которые дали мне зелье, потом отравились и умерли таким же образом, насколько я могу судить. Случайно оказался рядом, когда их нашли. Заключение экспертов, разумеется, мне никто читать не давал.

— То есть сами не знали, чем торговали?

— Да, не знали. А здесь, в госпитале, отравились антифризом двое водителей с «уазика». «Уазик» этот бывал у нас в учебке. Антифриз — по сути, тот же метанол. Я считаю, его тут, на месте, и спионерили, поскольку в учебке следов не нашлось. Может быть, конечно, сами ездовые и сперли, но мне кажется более вероятным, что их тоже кто-то угостил. Последовательность странная: сначала травится последнее звено цепочки, потом второе, потом — первое.

— Что странного?

— Должно бы быть наоборот. Никто из них трезвенником не был, почему сперва не попробовать самому?

— Может, случайность?

— Еще. Врач из нашей учебки, капитан Горящев, хотел поговорить с девушками после гибели сержанта Шляхова по-свойски раньше, чем следователь до них доберется, но не смог. Водитель «уазика» сболтнул, что к девочкам этим ездит кто-то из госпиталя. Горящев прицепился к водителю: кто ездит? Узнал или нет, неизвестно, только Горящев в тот же день… застрелился. Решили — от неразделенной любви. И водителя не стало, и его напарника…

— Хм. Заинтриговал… Ладно, я скажу нашим, кто ведет дело, чтоб обратили внимание. С тобой свяжутся. Все у тебя?

— Нет. Это только предыстория.

— Да ты что! Какова же история будет?

— Собственно, из-за нее я и позвонил дяде Васе. Тут появился странный доктор, который пытается выяснить по-тихому, кто утащил из кабинета начальника отделения КВО Гоменского одну посылку. В ней были некие препараты — обезболивающие. Вы, конечно, знаете, как некоторые обезболивающие могут использоваться еще, кроме лечения?

— Я-то знаю. А ты откуда знаешь?

— У меня тетя в дурдоме работает, в городе Одессе.

— Угу.

— Этот доктор ищет не пару пузырьков. Чувствую, это хорошая посылка и большие деньги.

— Может, ваш Гоменский ее сам — того?

— Он даже не знал, что в ней. Думал собрать по-новой вместо той, что профукал. Я случайно услышал, как он разговаривал по телефону с хозяином посылки.

— Так, с этим тоже ясно. При чем тут история с метанолом?

— Я видел пузырьки, о которых спрашивал доктор. Ему, естественно, не сказал. Именно такие пузырьки мне дал сержант Шляхов, когда отправлял в шинок обменять на водку. И в шинке было явно все договорено — девушки не удивились. Потом Шляхов отравился, и девочки отравились, и водители — тоже. Врач, проявивший интерес, покончил с собой. Предполагаю, я отнес тогда последнюю часть посылки. Ее всю реализовали, потом убрали свидетелей — соучастников. Зачем их убирать? Ну, тот, кто спер посылку, знал ведь, что ее будут искать. Ниточка привела бы к нему… Меня оставили в живых потому, что я в принципе ничего не знаю. Да и то оставили — условно. Вполне мог бы тоже хлебнуть метанола вместе с Шляховым! Бог отвел…

Я закончил говорить. Мужик смотрел мимо меня — думал.

— Если вы считаете, что зря побеспокоил, то прошу прощения.

— Не зря, не зря, — успокоил меня Владимир Иванович. — Ты молодец, Олег Смелков. Достойный племянник своего дяди… Решил поиграть в Шерлока Холмса? Имей в виду, тут не игрушки!

— Вы считаете, я развлекаюсь? Врач, капитан Горящев, был моим другом. Он попросил меня не говорить пока никому о девушках, хотел попытать их сам, был знаком с ними. И погиб. Выходит, мы с ним уже начали вместе разбираться, распределили роли. Как я могу теперь не довести дело до конца?

— Хм… Я полагаю, ты перегибаешь насчет возвышенных мотивов, ну да ладно… Спасибо за бдительность. К тебе еще будут вопросы, вероятно… Что про меня в отделении скажешь? Нас тут срисовали уже наверняка.

— Скажу правду… почти. Товарищ родственника был проездом, заглянул навестить.

— Годится. И мой тебе совет: не занимайся самодеятельностью. К капитану Горящеву, не тем будь помянут, следователи прокуратуры в лазарет не ломились, чтобы за него горчичники ставить, так? Зачем же он полез заниматься не своим делом?

Разговор наш как был с самого начала похож на пикировку, тем и закончился. Мы расстались, я остался разочарован. Ожидал, что спец задаст кучу вопросов, а он ничего особенного и не спросил. Впрочем, это объяснимо. Не ведет эти дела. Сначала должен войти в тему… Может быть, вообще окажется, что все наши покойники отравились разными ядами, и только я решил — одним? Ладно. Как сказал тот петух: мое дело прокукарекать, а там хоть не рассветай!

— Ну что, ну как? — принялся меня пытать Серега. Я его проинформировал накануне про возможности своего дяди, и Перепелкин сразу повеселел, ощутив за плечами такую поддержку. Но теперь пришлось его слегка разочаровать.

— А! Приняли к сведению! — махнул рукой я. — Как будто у них тут каждый день наркоту прут, откуда только можно. Реагировать устали!

Серега неожиданно решил меня утешить:

— Ну, больше мы, наверное, ничего с тобой не можем сделать.

После его слов стало скучно. Подумалось, мы даже не узнаем, что в итоге будет с этим делом. Что там нарасследуют? Все пройдет в стороне, как, впрочем, уже и идет наверняка. Вот только нам с Перепелкиным, к сожалению, никто не докладывает. Мы вернемся в учебку, разъедемся по распределению в войска, кто куда, и так и не узнаем, кто отравил людей, кто убил Рому…

Конечно, я смогу попросить дядьку, чтобы навел справки, когда вернусь со службы. Но пройдет время. Обидно будет услышать, что следствие установило — произошел несчастный случай с тяжелыми последствиями. Может, кого-то накажут за преступную халатность в хранении ядовитых веществ. А Рому уже теперь записали в самоубийцы. А его несчастная любовь, из-за которой, якобы все произошло, вот она, пожалуйста, ходит по отделению, и еще десятка полтора пар глаз потенциальных самоубийц пялятся на нее… Тьфу!

Плохо предвидеть дурной исход дела, когда мы еще здесь, и можем что-то сделать для того, чтобы дело это не спустили на тормозах, как говорит дядя Вася. Серега со мной согласился.

— Вот что, — решил я, — подождем несколько дней. Если станет понятно, никто не чешется, опять позвоню дядьке, пока имею возможность. Пусть организует мне вызов в прокуратуру или в иное место, где имеется возможность спокойно поговорить по телефону. Ему лично все расскажу.

Серега проникся нашими возможностями, не то, чтобы так уж прямо-таки повлиять на ситуацию, но хоть как-то подтолкнуть компетентные органы к разбирательству.

Когда я вернулся в отделение, после разговора с Владимиром Ивановичем, меня встретил Бондарь:

— А где гостинцы? Табачок, коньячок?..

Я не стал ему говорить, что есть такой город у нас, «Караганда» называется, в котором дают ответы на подобные вопросы. Сказал, что это был не родственник, а знакомый. Дальше — по легенде. Был проездом, заехал проведать, чтобы родне дать отчет — жив, здоров.

— Как же он тебя в госпитале нашел? — нарисовался вдруг Назар у меня за спиной. «Штирлиц никогда не был так близок к провалу, — подумал я. — Письмо до дома отсюда вряд ли успело бы дойти».

— Не знаю, — пожал плечами, изображая беспечность. — В учебке, наверное, сказали!

Сам себе я не поверил бы. Когда на твою голову сваливается нежданный знакомый, первый вопрос обычно: «Как вы меня нашли?» Но Назар отстал.

Я чувствовал повышенное внимание к себе со стороны членов мафии. Они, впрочем, этого и не скрывали. Вечером, когда я вернулся из клуба, Латусь пригласил:

— Присядь, пообщайся с народом, — подле него сидел Назар, напротив — Десантура. Хозяин койки «курил» по обыкновению, я опустился на кровать рядом с десантником.

— Популярной личностью ты у нас становишься. Всех обаял: и командира госпиталя, и начальника отделения… Люсю не обаял еще?

— У нее спросите и скажите мне. Может, зря время теряю, пора за цветами бежать?

— Ты откуда сюда попал, из учебки связи?

— Ну да.

— Как тебе здесь? — Латусь обвел взглядом палату.

— Сначала так и думал, что попал. Теперь — ничего.

— А что у вас там за история была? — вступил в разговор Назар. — Сержант кони двинул? Знал его?

— Моего взвода сержантом был, — кивнул я.

— Как это он так? Отравился бодягой? Да, не повезло… А бодягу где взял? В шинке? М-м-м… Таких шинкарей надо!.. — Артистом Назар, видно, был никудышным. Голос звучал ненатурально.

— Они сами себя наказали уже. — Я делал вид, что не замечаю фальши. — Своей же бодягой — того.

— Вот это да! Что же они такое разбадяжили? — продолжал разыгрывать любопытство лопоухий.

— Метиловый спирт… — изображая простака в ответ, рассказал, чем тот отличается от «нормального» спирта.

— А у нас-то, водилы, иркутские, тоже охлаждающей жидкости на метиловом спирту нахлебались, — вспомнил Назар, обведя взглядом Латуся и Десантуру, словно призывая в свидетели. — Может, они и разбадяжили? Да и свезли в шинок толкнуть?..

— А ведь правда! — изобразил я, как мог искренне, озарение. — Могло быть! В нашей учебке никакого метанола не отыскали!

Стало любопытно. Назар, очевидно, наводил меня на версию, которую мы с Серегой давно разобрали… Поскольку дальше разговор пошел о пустяках, и вскоре был свернут, я сделал вывод, что ради подбрасывания версии о единстве отравлений меня и пригласили. Стало быть, мафия, правда, замешана?.. А зачем ей надо, чтобы я думал так, а не иначе, — все отравления связаны?

Следующим днем снова появился в отделении таинственный доктор. Мы с Серегой еще не успели убыть в клуб. Я решил понаблюдать за эскулапом-розыскником. Странно: мне показалось, и он наблюдает за мной. Или просто чувствует на себе мой любопытствующий взгляд? Бывает ведь так… Едва мы с Перепелкиным ушли работать, доктор последовал за нами в клуб.

— Покурим? — предложил мне. Я только взялся за кисть, пришлось откладывать в сторону. Вспомнил первую заповедь лентяя: всякое большое дело начинается с маленького перекура.

Мы ушли далеко, за ворота, сели на ту скамейку, где я недавно имел беседу с сослуживцем дяди Васи. Такие приготовления к разговору вселили тревогу. Откуда-то вырулила черная «Волга» с затененными стеклами и встала недалеко от нас. Мне почему-то показалось, что машина эта имеет отношение к моему собеседнику, — так он на нее посмотрел. Потом перевел взгляд на меня, развернувшись ко мне вполоборота. Казалось, усы его сегодня подстрижены еще короче, и от этого вид еще более раздраженный. На щеке белел старый шрам. Черные глаза смотрели на меня изучающе. Предчувствие дурного окончательно окрепло у меня.

— Парень, надо, чтобы ты правильно меня понял. — Голос у доктора звучал вопреки внешнему виду спокойно. — Я ищу не наркоту, а тех людей, которые наложили лапу на обезболивающие препараты, а именно — таблетки морфина.

— Не понимаю, о чем вы…

— Все ты понимаешь, — махнул на меня рукой небрежно странный врач. — Знаешь, как говорят? Слухами земля полнится! Вот и до меня дошел слух, кто твой дядя. Знаю, что ты поднял тревогу. Молодец! Теперь расскажи-ка мне все, что знаешь. Хорошо? Расскажешь здесь или поедем ко мне в гости? — Он кивнул на черную «Волгу».

Вот тут мне стало по-настоящему страшно! Я понял, что имею дело с мафией. В отличие от старшины Атаманова в учебке связи и старосты Латуся в госпитале, которых я в шутку так называл, — мафией настоящей. Нет, не «Коза Ностра», конечно, — нашей, отечественной, доморощенной. Какая хуже — еще вопрос. Как быстро они узнали, кто я! В прокуратуре, очевидно, имеют своих людей… Нет, конечно, я не думал, что родной дядя Вася выдал меня, и на его друга грешить не спешил бы, — дядька в людях разбирается. Но товарищ дяди Васи ведь должен был войти в тему, пообщаться с людьми — и вот вам, пожалуйста: «Слухом земля полнится». Вот так проявил бдительность!

Я посмотрел на ворота госпиталя. Может, добежать до них я и успел бы раньше, чем люди из «Волги» схватили бы меня, да что толку? Там, что ли, не достанут? Этот странный доктор наверняка имеет законное основание находиться в госпитале, и люди его — тоже.

— О чем задумался? — спросил он не то чтобы с иронией, а скорее даже с сожалением, что я лелею какие-то глупые мысли вместо того, чтобы начать говорить. — Так что, едем?

— Зачем же? Я не так много знаю. И тут все расскажу…

Вдруг меня осенило, что у нас с доктором интересы-то общие. В данный момент, во всяком случае. О чем и сказал:

— В конце концов, мне не важно, кто найдет этих уродов, прокуратура или… вы.

И про себя подумал: «Да еще неизвестно, у кого больше возможностей».

— Каких уродов?

— Тех, кто убил капитана Горящева, моего друга. И остальных.

И я все рассказал. Тем более, очевидно, выбора у меня не было. Выслушав все до конца, доктор спросил:

— Так кто же ехал в «уазике» вместе с капитаном Горящевым тогда, ты узнал?

— Да. Наш каптерщик, Натан Авинзон. Он на подхвате у местной… — я чуть было не сказал «мафии» — …у тех, кто шишку держит по сроку службы и по должности.

— А кто это, конкретно?

Я перечислил своих друзей: Латуся, Назара, Десантуру, кладовщика. И даже продемонстрировал их карандашные портреты. После этого само собой рассказалось про их коммерческие начинания. Посмотрел на себя мысленно со стороны: можно ли записывать меня в барабанщики после этого? Решил, нет. Стучать и информировать для расследования убийства — это две большие разницы, как говорят в городе моей тети.

— А ты молодец, — заключил странный доктор, когда рассказывать мне было больше нечего по теме. Мой сон про Люсю вряд ли его интересовал. — Стараешься понимать, что происходит вокруг… — Он спрятал портреты авторитетов КВО в свою папку с моего позволения. Я предложил еще на каждом свой автограф поставить. Он ответил, что руку мастера и так видно, и предостерег: — Про разговор наш забудь. Про Авинзона — тоже, с ним мы сами побеседуем.

— Вы расскажете мне, кто всю эту кашу заварил, когда дознаетесь?

— Конечно! Услуга за услугу. Ты будешь все знать. Но до этих пор сделай вид, что не знаешь ничего.

— Понял.

Таким образом мне удалось целым и невредимым вернуться в госпиталь. Доктор сел в «Волгу». Однако, пока я проходил через ворота и мог видеть ее, машина так и не тронулась с места. Придя в клуб, все рассказал Сереге, дабы тот рассудил, насколько аморально с моей стороны было отказаться от игры в партизана на допросе.

— Правильно сделал, что все выложил, — одобрил Серега. — Во-первых, как ты верно говоришь, один черт, заставили бы, если это жулики. А во-вторых, пусть жулики найдут убийцу. Разговор с ним короткий будет, думаю, — он же увел их товар.

— Ты прав.

Перед обедом Гоменский встретил меня в отделении вопросом:

— Авинзон не у вас в клубе?

Я не стал говорить, что он лишний раз даже пописать не выходит из отделения. Раз начальник спрашивает, значит, из отделения Робинзон таки ушел. Ответил, что в клубе не появлялся.

— Етишкин пистолет! Куда же он пропал? Вместе с ключами от каптерки? Придется запасные искать.

Серега задумался вслух, когда мы отошли от Гоменского:

— Что же это за пистолет такой? Насколько он хорош в сравнении, скажем, с пистолетом Макарова?

— Етишкин пистолет нужен там, где гуляет Ешкин кот, — с ходу сказал я. — А пистолет Макарова — во всех остальных случаях.

Словесная белиберда напомнила про самодельный револьвер, из которого якобы застрелился Рома. Откуда он взялся?

После обеда я, похерив тихий час, отправился к Лизе Гоменской, согласовав свой визит с ее отцом, разумеется. По дороге бросил письмо в цивильный почтовый ящик… Работалось хорошо. Мне казалось, Лиза заигрывает со мной. Но я же не капитан Немо, чтобы влюбиться в Наутилус! К тому же у нас чудовищная разница в возрасте — целых пять лет. Иногда я, конечно, подаю признаки инфантилизма, по собственной критической оценке, но не до такой же степени! Поскольку Елизавета напоила художника чаем, возвращаться к полднику я не думал, дождался майора.

— Вот денек! — пожаловался мне начальник отделения. — Авинзон в самоволку отправился, гаденыш! Пижаму оставил в каптерке, переоделся в форму, и был таков!

— Что ему стало за это? — полюбопытствовал я.

— Еще не стало! Он не вернулся пока. Ну а вернется — пожалеет!

Однако Авинзон не появился и вечером. Тут нехорошее предчувствие кольнуло меня. Я вспомнил, что черная «Волга» таинственного доктора так и не отъехала от госпитальных ворот. Не пригласили ли каптерщика на разговор, как прежде меня? Не затянулся ли разговор?.. На другой день стало известно, что Авинзона объявят в розыск. Дома по телевизору покажут как дезертира. Я подумал, что не хотел бы, чтобы меня показали по телевизору как дезертира. Как лауреата Государственной премии — иное дело. Но это еще не скоро, через много лет. Когда напишу портреты самых известных людей страны. Мы, художники, народ тщеславный до поросячьего визга!..

Авинзона нашли через несколько дней в одном из моргов Читы. Серега видел, что на мне лица нет. Я чувствовал себя виноватым в гибели Натана. Собственными руками отдал тщедушного каптерщика в руки доктора со шрамом. По лицу видно, что клятву Гиппократа тому нарушить, как в лужу плюнуть. Возможно, он ее и не давал вовсе.

Мы закончили третью стену в клубе, когда в дверях зала появился доктор со шрамом. Увидев его, я невольно вздрогнул, словно моим глазам, глазам человека, не верящего в привидения, предстал-таки настоящий призрак. «Призрак», не приближаясь, кивнул мне издали, мол, выйди. Я поплелся на выход. Если рядом с Перепелкиным, за работой, я ощущал себя участником доброго дела, то тут — соучастником.

— Ты ведь задавался вопросом, почему из всей цепочки одного тебя оставили в живых? — без предисловий спросил меня мафиози в белом халате. Я кивнул, опасаясь, не решил ли добрый человек исправить нынче это упущение:

— Потому что они думали, я ничего не знаю. Старшина Атаманов был пьян и не понял, что я видел, как Шляхов выносил сверток по его наущению… Да меня и хотели отравить, но не получилось.

— Хотели бы, получилось, — заверил меня доктор со шрамом. В его словах мне послышался опыт специалиста. — Но ты, напротив, им нужен был живой. Думаю, даже если бы захотел приложиться за компанию с тем сержантом, тебе не дали бы этого сделать. Как-нибудь тонко помешали бы, чтоб ты ничего не понял. Наверняка твое возвращение из шинка отслеживалось… Эти ребята не такие дураки, как может показаться. Тебя использовали как раз для того, чтобы указать, каким путем ушел товар из госпиталя.

— Зачем?

— Потому что товар ушел другим путем, это ложный след.

— Другим?

— Да, хотя и к вам в учебку, это так. Просто тот, кто украл, прекрасно понимал, что товар будут искать, и искать его будут не фраеры ушастые… — Кажется, доктор устал от нормативной лексики, снял маску. — Ты понимаешь, о чем базар?

— Кажется.

— И товар все еще в учебке. Его надо отследить… Вы, смотрю, заканчиваете с клубом? Еще одна стена осталась? Думаю, твой кореш сам управится, так? Тебе надо возвращаться в учебку. Товар наверняка у старшины, ты ведь говорил, он там всех вот так держит? — Доктор сжал кулак. — Если же нет, тем хуже для него. Покажешь ему фотку. — Доктор взял меня за запястье, развернул мою руку ладонью кверху. В ладонь легла цветная фотография.

На снимке я увидел крупным планом лицо Авинзона. Еле узнал его: мертвое лицо в ссадинах и кровоподтеках! Подобные картинки мне попадались в учебнике по судебно-медицинской экспертизе у дяди Васи. Едва не стошнило!

— Покажешь старшине Атаманову. Скажешь, этот паренек хотел в молчанку играть. Потом передумал, но было поздно. Пусть Атаманов не опоздает! И еще. Главное условие: старшина должен сдать того, кому хотел сбыть товар, — покупателя. Тогда ему зачтется. Это непременное условие! Все ясно?

— Вы уверены, что товар в учебке и его не реализовали еще?

— Паря! Ты знаешь, сколько там было? Я тебе скажу: семь килограммов морфина! Где ты в этом сраном, занюханном городке сбудешь такую партию? Да еще через этих лахудр? Не смеши меня! Для этого нужен серьезный покупатель с сумасшедшими деньгами. Это все фуфло, что они будто бы сбыли. Они только хотят это сделать… Скажешь, Атаманову дается семь дней на раздумье. Потом… — Доктор указал глазами на снимок. — Да спрячь ты его, не размахивай, как флагом!

Некоторое время мы молчали, курили. Я стыдился того, что руки мои трясутся, но справиться с собой не мог.

— Да не волнуйся так, — усмехнулся доктор. — Все будет тип-топ!

— А где у нас, в СССР, можно потратить такие деньги? — спросил я.

— Вот это хороший вопрос, — улыбнулся доктор. — Недетский… Ладно. Слушай инструкцию, как тебе вести себя со старшиной. Не хочется кипиш поднимать в учебке. Но если ты не справишься, придется… Чувствуешь, какая на тебе ответственность, боец? — усмехнулся доктор со шрамом, опять превращаясь в обычного с виду врача.

— Я должен выполнять ваше задание?

— Ты же сам хотел поквитаться? Или передумал?

Я усмехнулся невесело:

— Но не так. — Я нащупал в кармане снимок убитого Авинзона. — Ваши методы…

— О наших методах мы потом поговорим, — перебил меня мой страшный собеседник. — А теперь слушай сюда…

Чудные дела на свете творятся, думал я, расставшись с ним. Прокуратура и милиция, видимо, не заинтересованы в раздувании дела, для них несчастный случай и суицид — спокойнее. Мафия, напротив, хочет найти преступников. Прежде всего, конечно, ее «дурь» интересует, но и те, кто увел товар, — тоже. Получается, что правоохранительные органы лучше не беспокоить, а на жуликов, напротив, можно рассчитывать. Правда, только до той поры, пока они идут по следу. А когда всех найдут, нужен ли им буду я, слишком много знающий?.. Они ведь не церемонятся, как видно на примере Авинзона. Угораздило же меня вляпаться в такое дерьмо!

На окончание портрета Лизы Гоменской Доктор Шрам, как я окрестил его про себя, отвел мне несколько дней. Придется гнать халтуру, понял я, поскольку в число случаев, где хороша поспешность, таких, как ловля блох или расстройство желудка, изобразительное искусство не входит. Начальнику отделения я соврал, что встретил своего сержанта, и тот настоятельно требует возвращаться в учебку. На меня, мол, есть виды при формировании сержантского взвода, который поедет на учения. В общем-то это было и не вранье, а перенос прошлого разговора с Рубликовым на сегодняшний день. Майор Гоменский дал карт-бланш по выходу на волю. Перепелкин в клубе старался за двоих.

Возвращаясь с сеанса, я поравнялся с магазином и, невольно повернув голову на открывающуюся дверь, увидел… Люцию собственной персоной! В руке девушка держала мягкую сумку с картошкой — явно не легкую.

— О! Какая встреча, — улыбнулась она и переложила сумку с одной руки на другую.

— Надеюсь, удачная, — ответил я. — Для вас. С практической точки зрения. — Я протянул руку за ее авоськой.

— Ой, буду вам очень признательна. — Она отдала мне свою ношу. Хоть ноша являлась своей для Люции, а не для меня, все равно показалось, что не тянет, — столь велико было воодушевление от случайной встречи с девушкой в неформальной обстановке. Некоторое время мы шли молча, потом в Люции проснулась медсестра военного госпиталя:

— Выходишь один за пределы части? — спросила она.

— Я не боюсь, — доверительно сообщил ей. — Мне двадцать три года.

Она улыбнулась.

— Гоменский жетон посыльного дает, — пояснил без шуток.

— А-а… Только я не в госпиталь иду, — на всякий случай сказала Люция.

— Я догадался. На госпиталь тут картофана маловато будет, — приподнял я ее авоську. — Одна мафия за ужином больше слопает.

— Мафия?

— Я их так называю: Латусь и компания…

Сменив тон, добавил:

— Правда, там одним едоком меньше стало… Авинзон…

— Это ужасно! Куда, зачем он пошел? За что его так? Кто?..

Я знал, и кто его, и за что, поэтому просто промолчал. Люция повздыхала и решила сменить тему:

— Ты, значит, дочку Гоменского рисуешь?

— Ага. Прогибаюсь перед начальством.

— Да и девушка симпатичная. Нравится тебе? — Люция посмотрела на меня с прищуром.

— Конечно, — ничуть не смутился я. — Модель не может не нравиться, даже если это столетняя бабушка, иначе портрета не выйдет. Правда, надо понимать, что слово «нравиться» здесь означает «заинтересовать». Захотеть разобраться, понимаешь?

— Угу-у, — протянула Люция, явно оставляя за собой право сомневаться. — Пришли. Вот мой дом, служебная квартира. Мама живет в Чите… Поднимешься? Чаем напою. Портрет мой рисовать за это не обязательно.

— Поднимусь в любом случае. Сумку надо донести.

Дом оказался малосемейным общежитием гостиничного типа: длинный коридор, по обе стороны — двери, ребенок на трехколесном велосипеде, которому Люция сказала: «Привет, Андрейка!» — и погладила по волосам.

Квартирка ее оказалась похожа на настоящую, все есть — гостиная, ванная, кухня… Только все маленькое.

— Присаживайся. — Она указала рукой на диван. — Я чайник поставлю.

Стремительное сближение со звездой кожно-венерологического отделения (ну и название!) не могло не волновать. Вряд ли кто-нибудь из мафии бывал у нее в гостях. Впрочем, и на руках ее носил пока лишь я один. «Может, еще разок попробовать?» — мелькнула шальная мыслишка. Я вспомнил свой сон. Даже обонятельная галлюцинация приключилась: показалось, что у нее в комнате едва уловимо пахнет табачным дымом… Хозяйка села в кресло напротив меня:

— Странно. У меня такое ощущение, что мы прежде встречались, — призналась она.

— Вряд ли, — соврал я. — Я бы запомнил.

Мое внимание привлекла фотография на стене. Симпатичная женщина и две девочки — две одинаковых Люции.

— Это я с мамой и сестрой, — пояснила девушка.

— У тебя есть сестра? Вы близнецы, значит? Просто индийское кино какое-то…

Люция рассмеялась:

— Да. Сестру зовут Марина. Она, кстати, тоже художник. Я и сама немного рисую, только в госпитале не признавалась, а то поручениями завалят.

— Это точно… Вы и теперь так же с ней похожи, как тогда?

— Абсолютно. Одно лицо. Мама нас, правда, никогда не путала. По характеру — совершенно разные. Я всегда была тихая и скромная, а Маринка — сорвиголова. И замуж выскочила рано — за москвича, представь!

— Так это, наверное, перспективно?

— Ой, такая перспектива, что деваться некуда! Муж у нее тоже художник.

— Да ты что? Тоже художник?! Что-то нашего брата слишком много становится. Даже эпизод из «Золотого теленка» вспомнился… А почему ты про мужа сестры сказала с иронией?

— Потому что не знаю, где как, а в Москве его компания — это же богема! Вечная светская тусовка, рассуждения, философствование, диспуты… Рисовать времени совсем не остается. Сестра не помнит, когда он в последний раз к мольберту подходил. Правда, ему и не обязательно. Папа — шишка из Министерства обороны. Куда-нибудь пристроит, если надо… Маринка, между прочим, сейчас у нас. Она-то рисует. Получила заказ писать Таволгинский дацан, это буддийский монастырь такой… Мне кажется, Маринка рада была уехать из Москвы. Утомила ее столица, захотелось тишины и покоя. Не надо было замуж так рано выходить! Всегда была упрямая, все по-своему делала! Даже в мелочах. Вот говорили ей, допустим, не ешь виноград с косточками, аппендицит заработаешь, все равно ела. Пока не вырезали.

— Теперь тем более можно, — сделал вывод я. Люция фыркнула. Ни к селу ни к городу на ум пришло слово «дефлорация». Там тоже появляется определенная свобода… «А вы, батенька, редкостный пошляк!» — сказал мысленно сам себе.

— А меня она, знаешь, как называла? — продолжила воспоминания Люция. — «Ни рыба ни мясо», потому что в ее загулах участия не принимала, книжки любила читать и вообще выбирала себе занятия поспокойнее. Правда, в одно из них я сестренку крепко втянула. Я имею в виду кройку и шитье. Мы так увлеклись, пока в медучилище учились, что по окончании Маринка отмазалась от распределения и устроилась в Читинский дом моделей портнихой. Однако ее быстро заметили и выдвинули еще и в манекенщицы. Меня тоже привлекали к показам на общественных началах. Две сестры-близняшки, это так интересно! На одном из показов Маринка и встретила своего москвича, — приезжал в Читу по каким-то делам, — и была такова! А я вот все учебники штудирую, хочу в медицинский поступать.

— Извини, а почему у тебя такое имя необычное — Люция?

— Отец был татарин, он рано умер, а мама — русская. Когда мы с сестрой появились на свет, родители решили одной русское имя дать, другой — татарское.

— Я даже не знал, что Люция — татарское имя…

— Могла бы Люцией стать сестра, а я — Маринкой… Так выпало. Еще чаю?

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда я сейчас чашки сполосну, и пойдем. Не люблю беспорядка. Маринка бы, пока в мойке гору грязной посуды не вырастила, не притронулась…

Люция прошла на кухню, я — за ней следом, чтобы любоваться ею. Темные волосы собраны в пучок. Глядя на ее шею, вспомнил Царевну Лебедь. Облегающая водолазка не скрывает, где замочек бюстгальтера на спине. Джинсы в обтяжку… В таких случаях надо либо отворачиваться и смотреть в сторону, либо… Я шагнул к красавице, положил руки на талию, чуть притянул к себе и уткнулся носом в ее ухо, вдохнув аромат волос. Что будет? Девушка замерла. Вода из крана лилась на ее неподвижные руки. Она едва заметно потерлась виском о мой нос, и тут я, старый ловелас, совершил непростительную вольность, за которую потом было стыдно: руки скользнули по ее водолазке вверх, туда, куда нельзя. Этой дурацкой попыткой перевести все из плоскости почти платонической в откровенно плотскую я все испортил. Сгубил прежний опыт! Она вздрогнула, повела плечом, сбрасывая мои руки, и отстранилась. Поставив в мойку недомытую чашку, произнесла:

— По-моему, нам пора, — глядя на меня с вызовом.

— Пора, значит, пора, — как ни в чем не бывало согласился я, после чего взял недомытую чашку, сполоснул ее и отправил в сушилку. Вышел первым в прихожую. Всю дорогу до госпиталя мы молчали.

Остаток вечера я просидел в своем углу, вспоминая аромат ее волос и собственную глупость. К счастью, Серега меня не беспокоил, играл в шахматы против Курносова и Сифилитика, обыгрывая их партию за партией. Сама хранительница моего покоя не выходила из процедурной. Что же это было такое там, на кухне? Может, у меня есть шанс?

Устоявшийся мирок кожно-венерологического отделения трещал по швам, судя по всему. После гибели Авинзона я заметил перемену в поведении Латуся, Бондаря, Десантуры… Казалось, они больше не мафия, а каждый сам по себе.

Люция ходила задумчивая и — одна. Я почему-то был уверен, что ее наша случайная встреча не оставила равнодушной. О себе и говорить нечего. Я возгорелся надеждой, видя, что круг ее поклонников распался. Как этим воспользоваться? Ведь я сам висел на волоске. В любой момент мог появиться Доктор Шрам и объявить, что время мое истекло. То, что портрет Лизы Гоменской еще не окончен, его вряд ли остановит. Начальник отделения, конечно, препятствий моей отправке в свою часть чинить не станет. Ведь было очевидным, что Доктор Шрам — тот человек, которого прислал таинственный Илья Петрович, чью посылку профукал майор Гоменский. И какую посылку! — теперь-то я понимал. Гоменский, коль скоро ему все объяснили, и сам осознает, что с него могут спросить так, что мало не покажется. Уже и спросили бы, возможно, только делу это не поможет.

Гоменский послал меня помочь Бондарю выгрузить машину на склад.

— Это пятнадцать минут, потом вернешься в клуб, — сказал он. На погрузке Бондарь разговорился: — Представляешь, Назар пропал! Помнишь его? Из хозвзвода. К нам в отделение приходил.

— Конечно, помню.

Я хотел сказать, что он не приходил, а, можно сказать, жил тут, но решил лучше послушать дальше.

— Сбежал из госпиталя! Нет его нигде. Сначала Авинзон, потом — Назар… И нам ничего не сказал даже, куда, зачем?..

— Сбежал?

А ведь точно, подумал я, Назара-то уже который день не видно… Когда же я встречал его в последний раз? Вспомнил: несли с Серегой бачок с харчами из столовой. Проходили мимо казармы хозвзвода, и я увидел Назара с пацаном, физиономия которого показалась знакомой. Сейчас вспомнил, кто это был — тот хохол, что первым рассказал мне в лазарете, что есть такая сказочная страна под названием «Госпиталь», где обитает чудесный доктор Гоменский, дающий приют всякому, кто желает поработать!..

Бондарь казался растерянным. Я догадался, что в отсутствие Назара весь «бизнес» кладовщика развалился. Но не это главное. Бондарь напуган, потому что не понимает, что происходит. В какую западню, к каким садистам угодил Авинзон? И куда практически на следующий же день пропал Назар?

— Почему же он сбежал? — решил узнать я мнение кладовщика.

— А я знаю? — Приклеенная улыбка казалась теперь жалкой. — Никто не знает! И Десантура вон в войска засобирался — не понимает, что творится, и Латусь припух!

— Ну, ребята, я вообще без понятия, что у вас тут за дела.

— Точно? Десантура думает, ты на складе чего-то приметил и Гоменскому стуканул.

— Вы опять за свое? — рассердился я. — Ну на кой черт вы мне сдались, Бондарь? Что мне с вас проку? Ты не замечаешь, что у меня своих дел хватает? Клуб, еще одно задание по художественной части… Меня не сегодня завтра в учебку вернут экзамены сдавать. Что вы придумываете? Если вы тут со склада чего — то торганули, так мне по фигу. Ищите того, кому это не по фигу. А я ни при чем!

Из этого разговора, из страха Бондаря я сделал вывод, что ни к чему, кроме спекуляции харчами, эти гаврики не имеют отношения. Иначе вообще молчали бы, не выдавали своего беспокойства. Назар решил расширить ассортимент, не ставя остальных в известность. Когда Авинзон пропал, догадался, кто его похитил. Сообразил, что Авинзону про него есть, что болтануть. Значит, Назар присвоил посылку? И ложный след — его рук дело?

Постоянно увлеченный своими мыслями, я как-то не обратил внимания, что к нам в клуб зачастил сам начальник госпиталя. Бояться его не приходилось. Хоть так, хоть эдак, нас все равно должны были вот-вот переправить обратно в учебку. Но начальник был доволен нами. Подоспела какая-то проверка — бог знает, откуда, аккурат к завершению нашей работы. Как потом я понял, клуб стал главной изюминкой, поданной проверяющим. Полковник лично нас благодарил, тряс руки, вручил каждому по грамоте и от себя лично — командирские часы. Только тут я в полной мере осознал, насколько важна была наша работа — самая показушная из всех показух. Даже совестно стало, я-то этой халтурке придавал значение лишь в том смысле, что благодаря ей мы продержались тут и кое-что выяснили.

— Распределитесь в округе, напишите, я вас к себе возьму! — пообещал полковник. Мы благодарили.

Осталось как-нибудь закончить заказ Гоменского. Упор я бы сделал на слове «как-нибудь».

Конечно, любой настоящий художник, посмотрев на портрет Лизы Гоменской, определил бы, где автор писал, а где — отписывался, лишь бы скорей закончить. Но майор остался доволен. «Похоже» — главный критерий оценки для простого смертного. Если же простой смертный не понимает, что за хрень намалевана на полотне, но при этом доброжелателен к художнику, говорит: «Он так видит». Я старался не отступать от реализма, хотя очень хотелось — в случае с Наутилусом. Например, каждый мазок выполнить в виде значка логарифма. Наутилус не могла серьезно относиться к своей роли модели, поэтому на портрете выглядела именно позирующей. «Пять минут я побуду паинькой, — говорила ее улыбка. — Потом что-нибудь отчебучу».

С последнего сеанса я возвращался, ощущая себя немного мошенником. Знал уже, что завтра за нами приедут из учебки. На скамье, в стороне от корпуса нашего отделения, увидел Люцию, а она увидела меня. Словно фонарик в душе включился, потом зазвучала одинокая струна: последний вечер. Как же так?.. Я подошел:

— Привет.

Она кивнула. Видя, что продолжаю стоять перед ней, сказала:

— В ногах правды нет.

— Некоторые отчаявшиеся солдаты срочной службы считают иначе. — Я опустился на скамейку рядом.

— Закончил портрет? — спросила моя грустная девушка. Точнее — просто грустная девушка, не моя.

— Дорисовал, галопом по Европам. Но заказчик остался доволен… Могу приступить к вашему портрету, — предложил неожиданно для самого себя.

Она посмотрела с удивлением:

— Есть время?

— Ночи хватит.

Люция вновь посмотрела на меня. Я демонстрировал свой профиль, упершись взглядом в стену корпуса КВО. Люция вздохнула:

— Да нет уж, не стоит.

Таким тоном говорят: «Вот нет грибов, и опята — тоже не грибы». Отчего ее светлая грусть? Оттого, что лето кончилось? Что мафия разбежалась (кое-кто в прямом смысле — сбежал)? Что нет в жизни счастья?..

«У-ужин!» — послышалось из отделения.

— Ужин, — повторила Люция для меня.

— Да ну его!

— Ну да, ты же из гостей…

— Я — с работы, — возразил я.

— А хотел еще и ночью поработать?

— Это не работа.

— А что?

— На ушко скажу.

Она не успела опомниться, как я дотянулся губами до ее ушка и рядом с маленькой золотой сережкой с крохотным камушком осторожно и медленно поцеловал. Люция не мешала. Я отстранился и посмотрел на нее. Она сидела, опустив глаза. Что дальше? — говорила ее поза. Я притянул ее за плечи и стал целовать в губы. Превращение воздушного образа в осязаемую женщину вновь разожгло дьявольский огонь. Она не сопротивлялась, но и не отвечала. Я снова отстранился, чтобы посмотреть на нее. Не поднимая глаз, она спросила:

— И что? Ты завтра уезжаешь.

Я поцеловал ее:

— Я бы рад не уезжать, да… ничего не поделаешь, — прошептал ей.

— Вот именно. Ничего не поделаешь.

— Но я сдам экзамены… — снова поцелуй, — …съезжу на учения… — еще поцелуй, — …получу отпуск… — поцелуй, — и приеду к тебе. А после распределения начальник госпиталя вернет меня сюда, если распределюсь неподалеку.

— Ты сам веришь в это?

— Абсолютно.

Она покачала головой, но стала отвечать на мои поцелуи. Мы просидели до полуночи, откровенничая про свое детство и целуясь. Вроде бы не маленький уже, а все равно это занятие мне очень понравилось. Всякие грязные мысли типа напроситься к ней в гости в перевязочную, пришлось отвергнуть, помня предыдущую неудачную попытку обольщения. Чтобы чего-то добиться от правильной девушки, мне, видимо, придется жениться на ней, решил я. Женюсь, потом подумаю, что делать дальше… Найдя счастье там, где меньше всего ожидал, — в армии, я пытался делать вид, что ничего особенного не происходит.

Сержант Рубликов, явившийся из учебки, не оценил до конца, что провожают нас с Перепелкиным, как героев.

— Готовьтесь, «передвижники»! — сказал он, приглашая в «уазик». — Уж вас там встретят!

Зловещая роль автомобилей Ульяновского автозавода в нашей истории давно была мной подмечена.

— Серега, нас везут для демонстрации оптического эффекта, — сказал я потихоньку Перепелкину. — Показать, как белая полоса жизни превращается в черную прямо на глазах!.. Не знают, — добавил я, чтобы подбодрить товарища, — что на их заготовку у нас своя имеется. Не то чтобы она нами придумана… Но посмотрим, чья смешнее.

Я имел в виду инструкции Доктора Шрама. Оказываясь в одной упряжке с натуральными бандитами, дедовщины начинаешь бояться значительно меньше, — заметил я, — а уставщина так вообще представляется не страшнее распорядка пионерского лагеря. Тут другим лагерем пахнет…

Едва попав во взвод, сразу поняли, какую силу набрал без нас Бочков. Студенты помалкивали, когда боксер говорил. Держался так, словно уже при должности.

— Видали? Явились, болезные! — кивнул он на нас с Перепелкиным окружающим его, как обычно, «кислым рожам». Ну, что с таким делать? Не я первый начинаю!

— Являются, Бочков, знаешь кто?.. — ответил ему с усмешкой. — Мы не такие страшные. Не надо нас демонизировать!

Бочкову не понравилось, что во взвод вернулись реальные оппоненты, которых ему в отличие от студентов никогда не построить. Он вовсю вживался в роль сержанта с подачи Рубликова. Даже сидел на передатчике и пиликал классу точки тире. Я вдруг ощутил физическое удовольствие от наших «элероников» и «текущих баков». Давно не принимал — соскучился. Словно на велосипед сел весной, впервые после зимы. Когда что-то получается, это приятно. Даже если другим неприятно то, что у тебя получается. Бочков хотел нас с Серегой приткнуть — давно не тренировались, и все увеличивал темп. По реакции прочих я понял, так быстро без нас не передавали. Однако врагу назло, все успел записать.

— Читаем, — распорядился преподаватель, недоделанный, на мой взгляд, не только по части преподавания. — Смелков!

Я прочитал текст от начала до конца. Видел, что будущий сержант рад был бы докопаться, да не до чего. Перепелкина он экзаменовать не стал, — ему я был нужен.

— В морзянку ты врубаешься, Смелков, — подал голос Рубликов, наблюдавший из угла, как его протеже ведет урок. — Только гонору у тебя!..

— Как недавний пациент кожно-венерологического отделения, товарищ сержант, осмелюсь доложить, что гонор — это лучше, чем гонорея.

Я видел, что заматеревшие курсанты достаточно вольно общаются с сержантами — последние недели доживают в учебной части. Атмосфера изменилась, это чувствовалось. Скоро малый дембель!

Бочков, видно, поставил своей целью доказать, что я и Перепелкин праздника не заслужили — сачки, мол, и все такое. Я, как мог, весело ему отвечал, стараясь напхать как можно больше добрых слов.

Между тем возле курилки нарисовался Гантауров с парой друганов. При нем Бочков как-то примолк сразу. Предводитель горняков неожиданно обрадовался:

— О, Борода! Здорово! — Он протянул мне руку, как старому знакомому. — Ты, говорят, забил на все? В госпитале балдел?

— Здравствуй, Эдик. Не верь злым языкам. Балдеет корова перед тем, как отелиться. Я работал. Вот, с Серегой клуб в госпитале оформляли.

— Что, в натуре? И как, оформили?

— А то! — Я похвастался командирскими часами. Бочков, оправдываться перед которым я считал ниже собственного достоинства, припух окончательно.

На фоне возмужавших, потолстевших «курсов» сержанты стали менее заметны. Я имел основания полагать, что кое-кто из аборигенов учебки под шумок всеобщего воодушевления и возбуждения захочет довершить свои темные дела, начатые ранее. Назвать их «делишками» язык не поворачивался, слишком серьезные последствия уже возымели. Как ни хотелось, но надо было лезть в самое осиное гнездо. К счастью, благодаря Десантуре из КВО я знал, какое лицо надо делать при этом. Такое и сделал, когда попер прямо на кладовщика Алимбаева, греющегося на солнышке на пару с Поваренком на скамье возле столовой.

— О! Кого я лицезрею! — воскликнул Али Баба. — А ну, ходи сюда!

— Бог с вами, товарищ сержант! — ответил я. — У нас, к счастью, есть, куда ходить. Там, за казармой, белый домик, — напомнил ему.

— Че, прикололся, да? — прищурился на меня кладовщик. Я опустился рядом с ним на скамейку.

— Не понял, боец? — Он выпучил на меня глаза. — Я тебе что, сесть предлагал?

— Ну, сесть может только прокурор предложить, но, надеюсь, не мне… Пойди, покури! — предложил я, перенявший лучшие привычки госпитальной мафии, Поваренку. — У меня к товарищу сержанту разговор имеется.

— Чего?! — полезли глаза на лоб теперь у Поваренка. Мне все больше нравился эффект, который производили мои слова. Начинал понимать садистов.

— У тебя голос прорезался?!! — удивился очень сильно и Али Баба. Как бы не кинулись на меня раньше времени!

— Полномочия появились, — объяснил я. — Люди с тобой побазарить попросили.

— Какие люди?.. — спросил было Али Баба, но, внимательно посмотрев на меня, кажется, начал догадываться, что наглость моя, человека, получившего прежде темную, на что-то опирается.

— Я могу при нем, если хочешь, мне по фигу. А вот тебе — не уверен, — объяснил ему.

— Блин! Даже заинтриговал, — сказал Али Баба с издевкой. — Ну-ка, погуляй, — велел он Поваренку. — Мне самому интересно стало, что он такое скажет?

Когда Поваренок, готовый закипеть, как его котел в варочной, от испытанного унижения, ушел, я заговорил:

— Короче, несколько ящиков консервов — «Говядина тушеная. Армейская» — из нашей учебки оказались в магазине на станции Борзинской, где госпиталь.

— Это откуда такая информация?

— От верблюда… Некие серьезные люди не любят, когда у них под ногами путаются. Они даже давить не будут, лень. Просто тупо сдадут ментам. Тетя Мотя из магазина расскажет, что тушенка приехала к ней из гарнизонного госпиталя. Тамошний кладовщик, Бондарь фамилия, признается, что привез ее один чувак из хозвзвода. Языки им развяжут, не сомневайся! В нашей учебке за эту поставку ответит… не знаю, кто. Старшина разберется. Если не разберется, значит, сам ответит. На то он и старшина. Что за это будет? Люди понимают, что у нас тут в Ленинской комнате — уставы одни, Уголовного кодекса нет. Так они могут подогнать, чтобы мы почитали, что бывает за хищение и спекуляцию… Однако этой беды можно избежать, если выполнить одно условие. Какое — скажу только Атаманову. Так ему и передай. Обсудите.

— Кто же дал тебе такие удивительные полномочия? Я ни слова не понял, правда, но интересно? — спросил хитрый азиат.

— Я имен не знаю. Но могу познакомить, если хочешь… Кстати, они просили предупредить: если с переговорщиком, то есть со мной, что-то случится, ну, там, споткнусь вдруг на ровном месте или темную кто устроит, будут считать личным оскорблением, спросят особо. Послов надо уважать!

Видно было, что Али Баба припух от недетского разговора, которого он от меня никак не ожидал. Он и не думал на меня наезжать, поскольку все сказанное исходило явно не от «посла». В то, что именно я сумел подметить его тушенку «Армейскую», когда освобождал Саню Курносова, он и предположить не мог — слишком взволнован был тогда.

Во время перерыва Али Баба подошел к нам, сидящим в курилке, и сказал Рубликову:

— Я бойца твоего возьму, вот этого. — Он указал на меня. — Старшина с ним побазарить хочет.

Я хотел предложить кладовщику лучше взять себя — в руки, чтобы не пришлось потом брать ноги в руки. Я не кусок мыла, чтобы меня «взять». Но счел за лучшее пока проявить дипломатическую выдержку. Дипломаты — вообще славные ребята! Какой еще мужик может вслух, по телевидению, по радио и в прессе откровенно выразить свою… озабоченность?

На входе в столовую я подмигнул Сане Курносову. Бедолага вновь заступил на свой «пост». Старшина встретил меня все там же — в поварской бытовке. Принцип «подальше от начальства, поближе к кухне» в нашей учебке соблюсти было бы затруднительно, — начальство само любило на кухне ошиваться.

— Здорово, — как взрослому, протянул мне руку Атаманов. — Присядь. Что за разговоры чудные ведешь? Мне Кайрат пытался объяснить про какие-то консервы, непонятных людей, проявляющих недовольство… Честно говоря, ничего не уразумел. Что за дела?

— Разговор тет-а‑тет, Женя.

— «Женя»? Я для тебя уже «Женя»? — удивился старшина.

— Если хочешь, будь Васей, мне все равно.

— Хочешь юшкой сейчас умыться? — Старшина не повышал голоса, поэтому звучало очень убедительно.

— Только время потеряем. — Я постарался не испугаться. — Речь не о том, чтобы юшкой умыться, — как бы в ней не потонуть! Причем не мне. Я в этой вашей истории вообще случайно. За уши притянули, как осла, хоть и неприятно о себе такое говорить. Я тебя, Женя, старше года на два, наверное. Тебе сейчас не о субординации беспокоиться надо, а о своей заднице. В смысле — спасать ее пора… Так что при них говорить про ту посылку, что Шляхов мне вручил, — я кивнул на присутствующих корешей Атаманова, — или вдвоем побеседуем?

— Выйдите, — сказал Атаманов после паузы.

Повар и Али Баба, судя по лицам, мало что понимая, но стараясь ничему не удивляться, как истинные джентльмены, поднялись со своих табуретов и покинули бытовку, прикрыв за собой дверь. Я подавил нервный смешок, готовый вырваться на волю неудержимо, подобно чиханию.

— Ну, говори. Какая посылка? Что ты мелешь? Тебя в госпитале, может, обкололи чем?..

— Ну, это уже вообще — перебор! — усмехнулся я… — Называется, валить с больной головы на здоровую… Буду краток, опущу детали. В госпитале увели партию обезболивающих лекарств — как раз таких, которыми можно обколоться. Выкрали из кабинета начальника отделения. Препараты предназначались для одного человека, но — увы… Теперь те люди, которые собрали посылку, ее ищут. Их пытались убедить, что посылка ушла с водителем «уазика» к его земе, сержанту Шляхову, а тот, дескать, спустил товар через шинок. Последнюю партию товара отнес я лично, приняв ее от Шляхова, в ту ночь. Однако люди быстро разобрались, что все не так. Зря только те, кто состряпал им такую историйку, метанол тратили на гору трупов да бедного доктора Горящева стреляли ни за что ни про что…

— Что за хрень ты гонишь? Какие трупы? Кто стрелял?

— Трупы — обыкновенные, криминальные. Наш, то есть — ваш, Шляхов, раз. Девчонки-шинкарки, два. Водители «уазика» — три. Итого получается пять, обычная арифметика тут не работает. Плюс наш военврач — капитан Горящев. Он хотел пообщаться с девочками из шинка, но не успел, зато пообщался с одним из водителей «уазика». К несчастью, тот разговор подслушал вот этот перец. — Я бросил на стол снимок Авинзона.

— Кто это?

— Уже никто. Труп номер семь. Авинзон, каптерщик кожно-венерологического отделения. Его выкрали из госпиталя и допросили с пристрастием люди, ищущие посылку. После этого сразу же сбежал сантехник из хозвзвода, Назар, не дожидаясь, пока и до него доберутся, — ты его знаешь, он часто бывал тут, в учебке, водопровод делал. До того, как наложить лапу на чужую наркоту, за которую ему теперь башки не сносить, — дело времени, — он наладил торговать харчами, в том числе из нашей учебки. Если ты, Женя, ничего об этом не знал — тем хуже. Значит, плохой старшина, так они говорят, эти люди. Все равно отвечать тебе. Вернете таблетки, на харчи глаза закроют при условии, что выдадите покупателя. Посылка ведь здесь, в учебке полеживает. В то, что семь килограммов морфина ушло через двух шинкарок в маленьком военном городке плюс прилегающий поселок за столь короткий срок, не верит никто. А оптовый покупатель… Кто ж такие деньжищи соберет вот так, сразу?

— Ладно, — после довольно длительного молчания сказал старшина. — Я все равно плохо понял, что за посылки и харчи, но ты задел за живое, напомнив, что я — старшина и за все в ответе здесь. Поэтому поговорю со своими и разберусь.

Вот это Атаманов сказал так искренно, что я чуть было не поверил, будто он не в курсах. Только зачем тогда соглашался на разговор тет-а‑тет и терпел мою наигранную наглость?

— А теперь ответь мне, молодой, пока еще боец, почему ты со мной разговариваешь таким тоном?

— Потому что в твоей учебке, старшина, меня чуть не угробили. Когда Шляхов выходил с посылкой в руках, именно ты напутствовал его. За эту «дурь» я получил для Шляхова две бутылки разведенного метилового спирта и только чудом не выпил сам, Шляхов мне предлагал. Меня втянули в эту историю лишь за тем, чтобы вывел людей на след. Ложный след, разумеется. Так что извини, не я первый начал грубить. «Грубить» — это очень мягко сказано… Люди уверены, что посылка у тебя, Женя. Просят, чтобы ты отдал по-хорошему, и дело с концом. Не ты же ее увел. Только сдашь еще покупателя. Это непременное условие.

Атаманов думал с минуту, потом положил ладонь на стол, как бы подводя итог:

— Значит, так. Я разберусь, что правда, а что ложь. Может, еще задам тебе вопросы, после того, как поговорю со своими. Пока — свободен.

— Что передать людям, когда спросят?

— А как они тебя спросят?

— Не знаю, но уверен, найдут способ.

— Так и скажи: я разбираюсь.

— Разрешите идти, товарищ старшина?

— Проваливай!

На выходе из столовой Али Баба и Повар проводили меня глазами, ничего не сказав.

— Зачем это тебя старшина вызывал? — встретил меня вопросом Рубликов.

— Замену себе подыскивает. Приглядывался, может, я подойду?

— Чи-и-во?!

— Не волнуйтесь, товарищ сержант! Я не забуду, что именно вы мне выписали путевку в жизнь как военнослужащему.

— Смелков, твою мать! — весело воскликнул Рубликов. — Твоя наглость зашкаливает уже! Тебе, может, хлебальник разбить?

— По-моему, уже поздно, товарищ сержант, — так же весело ответил я. — Малый дембель на носу. Да и не ваш метод.

Неглупый юноша Рубликов, конечно, просто так пугал. Он видел, что я, в силу каких-то причин, оказался на особом положении, и кладовщик Алимбаев, и страшный старшина возятся со мной… Однако сам Рубликов меня не жаловал. С моих достижений ему ни горячо ни холодно, Бочков ему милее — Рубликов его выдвинул, приняв этот подарок от покойного Шляхова. А я не его человек. Это я пошутил про путевку в жизнь. Я сам по себе, Рубликов это понимает.

Следующий мой визит был к замполиту. До него дошел слух о наших с Перепелкиным достижениях в госпитале:

— Ну, молодец, молодец, Смелков! Наслышан. Что же ты скрывал свои таланты? У нас творческому человеку всегда дело найдется.

— Если честно, поэтому и скрывал, товарищ подполковник, — признался я. — Призывался на службу не за этим. Сейчас вот надо усиленно морзянку тренировать. Захотелось в Москву поехать.

— Ну, не знаю, не знаю… Слышал, у тебя получается, но много пропустил…

— Наверстаю. Текст принял без ошибок.

Мы с Серегой крепко взялись за морзянку. Я объяснил товарищу, что требуется поехать в Москву, хоть прежде и не хотелось. Старшина наверняка там захочет скинуть товар. Это только кажется, что он тут кум королю, сват министру. На самом деле за ограду тоже не набегается.

— А почему он не может, например, отправить товар почтой по-простому?

— Потому что у него нет, очевидно, на гражданке человека, которому он мог бы доверять в таком деле.

— Да, что это я… — согласился Серега.

В перерыве между занятиями к нам в курилку пожаловал фельдшер Климов. Он сказал, что новый доктор, который прибыл вместо Горящева, вызывает меня к себе.

— Зачем? — удивился я. В голове мелькнула тревожная догадка об оформлении медицинского пункта. Теперь затаскают…

— Ты же в госпитале лежал… — пояснил Климов. — Хочет справиться, нет ли проблем со здоровьем. — Климов хмыкнул.

— Есть возможность закосить по-новой, — подал реплику Бочков.

— Я замолвлю за тебя словечко, — пообещал ему. — Скажу, обзавидовался парень…

Худой, в очках, хоть и молодой, а уже с залысинами доктор глянул на нас с Климовым и отпустил своего помощника:

— Ты, Климов, свободен пока.

— Угу.

— Чего?

— Есть, товарищ старший лейтенант!

«А лейтенант с характером, — подумал я. — Мухолова этого построил уже».

— Смелков Олег? — уточнил старший лейтенант медицинской службы. Снял очки и положил их на стол. Мне почему-то показалось, что очки ему только мешают.

— Так точно.

— Я временно ваш новый врач… Ну, как там наш старшина себя ведет?

— В каком смысле?

— В том самом, — понизил голос доктор. — Про посылку раскололся?

— А! — Я понял, что новый доктор появился здесь не случайно. Будто кипятком меня ошпарило! Вот так мафия!

— Я с ним всего раз поговорил. Включил непонимание, обещал разобраться, хотя по-моему, он явно в курсе. А следить за ним у меня возможности нет. Где я и где старшина?

— У тебя нет, а у Курносова? Поговори с ним.

Я подумал, старлей прав. Саня будет рад поиграть против своих мучителей, сделавших его вечным «стременным» по столовой. И все же спросил:

— Извините, товарищ старший лейтенант… У вас такие возможности… Прижали бы хвост старшине по-простому, да и все! Если товар в учебке, он его и отдаст.

— Могли бы и даже хотели это сделать. Но, видишь ли, Смелков, — доверительно сказал старший лейтенант советской мафии, — наркотики — только часть дела. Главное — человек, который хотел их купить. Нам надо с ним встретиться, понимаешь? Сейчас он вне досягаемости. Кроме того, у него имеется прикрытие. На него просто так не насядешь. Поэтому твоя задача — попасть в сержантский взвод.

После этой фразы доктора в моей голове начали крутиться какие-то новые шестеренки… Но я, пока не обращая на них внимание, спросил:

— Может, вы мне тогда протекцию составите?

— Могли бы составить. Но, Смелков, давай-ка лучше сам. Обойдись своими силами. Ты сумеешь, я уверен… Однако мы должны дать старшине возможность одуматься и поучаствовать в игре добровольно на нашей стороне. Подтолкнуть его к этому.

— Атаманов, мне кажется, почему-то не испугался, что его и компанию сдадут в милицию за торговлю казенными харчами. Один зема в госпитале, тертый калач, был уверен, что спекулянтов прикрывает кто-то из прапорщиков или даже офицеров…

— Ничего. Нажмем на Атаманова посильнее. Послушай…

Выслушав новый план от Доктора Шрама, я поначалу усомнился — это серьезно, или взрослые дяди просто забавляются?! Но, вспомнив мертвых Почтальонок, подумал, что игрой тут и не пахнет. Разве что — дьявольской!

— О том, что мы с тобой теперь близко знакомы, думаю, ты понимаешь, — никому! — предупредил новый доктор. — Я попрошу сейчас Климова пригласить твоего друга. А эту записку передай старшине. Скажешь, подозвали к забору и просунули в дырочку.

Я прочитал на листке:

«Слишком долго думаешь. Не опоздай».

В столовой вышел из строя котел, вспомнили обо мне. Спасибо Курносову — надоумил повара. Я запросил Перепелкина в помощники. Мы довольно быстро выяснили причину — крысы погрызли кусок кабеля. Выжрали начисто, изолентой тут не обойдешься. Без разрешения старшины Али Баба хрен чего со склада даст, послали Курносова за Атамановым.

— Ну чего тут у вас? — спросил подошедший недовольный Атаманов. Объяснили. Он распорядился кладовщику — выдать кабель для замены. И собрался на выход. Перепелкин — следом, тут я управлюсь один, решил. Атаманов уже вышел на улицу, но я его позвал:

— Товарищ старшина!

— Чего надо?

— Здесь еще, кажется, в одном месте…

Пока Атаманов возвращался ко мне, Серега обошел его и первым вышел на воздух. Вдруг вскрикнул и вскинул руки! Мы со старшиной, обернувшись, увидели, как в конце прохода, там, уже на улице, Перепелкин дернулся. Дошло, что звуки, которые слышали, были выстрелами. Я кинулся к Перепелкину.

— Стой! — прохрипел мне в след Атаманов.

Серега лежал на спине, закинув руки на лицо, будто закрывался от света. На груди вокруг двух черных дырок в гимнастерке расползались красные пятна.

— Врача!!! — не своим голосом заорал я Атаманову. Тот выскочил на улицу, сразу свернул за угол, опасаясь, что могут еще стрелять. Доктор оказался поблизости. Мгновенно в штаб помчался посыльный, вызывать «Скорую». Она приехала довольно быстро, но, как позже стало известно, спасти Перепелкина не удалось. Всю учебку поставила на уши прибывшая прокуратура. Говорили, что в тот же день стрелявшего поймали. Им оказался спившийся полоумный дед из поселка под военным городком. Добухался до белой горячки, схватил карабин и пошел на «охоту».

Я передал старшине записку: «Ошибка вышла, не того задели. Не надумал вернуть чужое?» Упершись в Атаманова свинцовым взглядом, я сказал:

— Он ведь, Женя, вместо тебя погиб!

Атаманов схватил меня за грудки и, встряхнув, прошипел:

— Кто это писал?

— Они! — сказал я, недоумевая, что Атаманов сам не понимает. — Кто же еще?! На КПП вызвали и передали для тебя. Офицер, который в госпитале рыскал… Дежурил Гантауров.

Атаманов распорядился, чтобы к нему привели Гантаурова. А что Гантауров? Эдик лишь подтвердил мои слова.

Но Атаманов не сломался, проявил бойцовский характер. Расставил сержантский караул, как при смене поколений в учебке, и сам его возглавил. Объяснил сержантам, что все по-взрослому.

— Н-да, кремень. Его бы упрямство в лучших целях, — ворчал доктор. Я сидел у него в медпункте и пил чай. — Значит, Смелков, готовься в Москву. Долби морзянку, да не дай Рубликову бортануть тебя, чтобы нам вмешиваться не пришлось.

Я ощущал себя разведчиком в тылу врага. После потери Перепелкина — полностью изолированным от своих, не считая связника — доктора. Вот только «свои» — это мафия! Интересно, потом, когда все будет окончено, оставят меня в покое?

Теперь в классе мне в одиночку приходилось противостоять Бочкову. Впрочем, надо отдать ему должное, некоторое время он вел себя сдержанно, понимая, что я потерял друга. Потом снова начал чинить козни. Мы поменялись местами. Теперь я на его устах стал карьеристом, лезущим из кожи вон, чтобы поехать в Москву. Рубликов не выдержал и прямо спросил меня, не настроился ли я в столицу?

— Так точно, товарищ сержант! — так же прямо ответил ему.

— Ты, Смелков, обнаглел. В госпитале тащился, теперь еще в шикарной командировке хочешь отдохнуть?

— Хочу, — признался я.

— И рассчитываешь на мою поддержку? Помнишь, что из взвода поедут лишь несколько человек? Обычно это кандидаты в сержанты. В позапрошлый раз ездил я, в прошлый — Шляхов. У нас есть, кому поехать и без тебя. Уже выбрали.

— Так замените одного из них, — как ни в чем не бывало предложил я. — У меня же морзянка лучше идет. Устройте честные соревнования, товарищ сержант.

— Я тебя не поддержу, Смелков, и не надейся. Запомни это. Вместо кого ты мог бы поехать?

— Вместо Бочкова, например.

— Что?!! Ни хрена себе! Вот оборзел! — возопила потенциальная жертва моих интриг.

— Да ты не кипятись так, — посоветовал я ей. — Еще убежишь, как чайник… Разрешите, товарищ сержант, по данному вопросу обратиться к командиру взвода?

Рубликов только диву давался:

— Ну, обратись, обратись…

Разумеется, он захотел раньше предупредить Волосова, настроить его против меня. Однако я имел в запасе козырь: командир взвода прекрасно помнил о моей дружбе с Ромой. Хоть мое общение с самим Волосовым прежде не выходило за скупые рамки уставных отношений, я был уверен, что старший лейтенант не станет зажимать меня по наущению Рубликова. Так и вышло. Решение о том, кого брать на учения, кого — нет, осталось за замполитом. Улучив момент, я задал взводному вопрос, волновавший меня: откуда взялась версия про несчастную любовь? Оказалось, вовсе не от него! Она пришла из госпиталя. Там у Ромы сложилась небольшая компания, но кто эти люди? — бывший друг Горящева по совместным похождениям, не знал…

Гарбузов собирался лично везти бойцов на учения. «В Москву, в Москву!» Как подполковник мечтал наверняка, чтобы его, образцового командира, там заметили! — думал я. Как старался завести знакомства! Как лично науськивал сержантский взвод, чтобы не подвели!.. В общем, я, сын своего отца и племянник своего дяди, племянник — особенно, знал, чем поманить замполита. Настолько был уверен в себе, что даже заскучал.

— Решил, значит, взять судьбу в свои руки? Самому о себе позаботиться? Что же, это похвально, — сказал с иронией Гарбузов. В общем-то я не против оставить тебя в части, Смелков. Нам художник нужен. Сержантов хватает. Я поговорю с Рубликовым.

Однако я недооценил своих недоброжелателей. Скоро Гарбузов вновь вызвал к себе.

— Это что? — На стол перед моим носом лег портрет покойного сержанта Шляхова с подписью: «Сержант Шляхов рассматривает порнографический снимок — зачеркнуто — портрет Ломоносова — зачеркнуто — фотографию Анджелы Дэвис». Откуда его вытащили?..

— Это шутка.

— Ты знаешь, чем пахнут такие шутки, Смелков? Что ты имеешь против лидера американских коммунистов?

Я хотел сказать, что, напротив, как всякий мужчина, глядя на фото Анджелы Дэвис, никогда даже не думал о том, чтоб поиметь… но сдержался, помня наставления самого замполита о наличии чувства юмора у читателя. Боюсь, у Гарбузова в данном конкретном случае такового могло и не хватить.

Удивляло спокойствие старшины! Он решил на мафию болт забить? Какие у нас старшины! Гвозди можно делать из этих людей — прав был тот, кто это сказал. Краешком уха я услышал, что Атаманов договаривается с замполитом подготовить ему документы на дембель заранее, чтобы после учений не возвращаться в часть. Растворится в Москве, и привет! Потом рванет куда-нибудь подальше, типа на заработки, страна большая, ищи его, свищи. Отсидится и вернется домой, когда все уляжется. Он где-то недалеко от столицы живет, как я узнал. Кажется, в Дедовске. Отличное название для города, где осел человек, достойно прошедший армейскую школу! Лучше могло быть только Дембельск, но я о таком не слышал.

Замполит, после первого разговора не перекипев, как оказалось, вновь наехал на меня:

— Слишком ты любишь с огнем играть, Смелков! Зачем мне такой художник в части нужен? Кого ты нарисуешь в следующий раз?

Я не стал говорить Гарбузову о том, что рисовать в его части вообще никого не собираюсь, поскольку задерживаться в учебке на самом деле в мои планы не входит. Однако в Москву поехать надо было, и я понял, что пора применять тяжелую артиллерию. Тут замполит сам перекинул мост:

— Тебе, наверное, невдомек, что из-за подобных художеств не только у тебя — у твоих родителей могут быть неприятности?! Родители у тебя не последние люди! — Замполит вытащил на свет, как уже было однажды, мою анкету. — Отец, вот, журналист…

— Главный редактор горьковского «Рабочего», — уточнил я.

— Да?.. Главный редактор?.. — в голосе замполита появились новые нотки. Настало время для сокрушительного залпа.

— Вы не думайте, товарищ подполковник, папа меня правильно воспитывал. Он — человек серьезный. Его даже дядя Вася слушает.

— Дядя Вася? Какой дядя Вася?

— Младший брат, генерал Смелков, Василий Сергеевич. Заместитель главного военного прокурора. Я вас познакомлю, если хотите. Только для этого надо поехать в Москву…

Далее у нас с замполитом, за чаем, произошел довольно странный разговор. Мне, солдату срочной службы, пришлось объяснять ему, подполковнику Советской армии, зачем я пошел служить. С учетом дяди и папы. Пришлось честно раскрыть свое мировоззрение. Одни товарищи приходят (куда угодно), чтобы себя показать, а другие — на людей посмотреть. Первых большинство, но я стараюсь быть в числе последних. Конечно, в силу творческой профессии прежде всего. За тем и в армию отправился, это помимо того, что отдать долг Родине, конечно. И нисколько не хотел высовываться, но как-то выходит так, что самого выносит в центр круга. Периодически начинает казаться, что круг этот — мишень, а я как раз в десяточке… Последнее замполиту я уже не говорил, только думал. Это не его тема.

Бочков мог беситься сколько угодно, Рубликов — философски молчать, но я был зачислен в сержантский взвод. Во-первых, потому, что блестяще сдал экзамены, во-вторых, потому, что против замполита не попрешь.

Я все думал, где старшина хранит товар и как он собирается везти его в Москву? Не в руках же? Вывод отсюда напрашивался простой и очевидный. Как этот вывод я раньше не сделал? Если исключить передачу посылки третьему лицу, что невероятно, иначе Атаманов давно бы это сделал, а Назар — вообще обошелся без Атаманова, то единственное место, в котором может доехать наркота, — это наша радиостанция. И ее ведь курировал Шляхов…

Со своей гипотезой в диком возбуждении я поспешил к «связнику» — новому доктору. Самому разобрать радиостанцию, чтобы обнаружить тайник, мне было не под силу.

— Догадался? Спрятано в радиостанции? Не уверен, но предполагаешь? А ты не предполагай, Смелков! Я тебе точно скажу, ты прав. Так оно и есть. Я даже могу подсказать, какой лючок следует открыть, чтобы собственными руками помацать посылку.

— Вам известно?.. Тогда зачем?..

— Олег! Повторяю еще раз: нужен покупатель, оптовик, понимаешь? Поэтому пусть эта посылка там так и лежит, не вздумай до нее дотрагиваться!

Я был ошеломлен! Новые шестеренки в голове набирали скорость! Чем же так дорог этот покупатель, что ради него рискуют посылкой, стоящей бешеных денег?!

Последние дни перед отъездом мы подгоняли новенькие хэбэшки, парадки, подшивались, стриглись и тому подобное. Конечно, в команде ко мне чувствовалось некое отчуждение, поскольку верховодил там Бочков, зато замполит выказывал расположение. Рубликов смирился с тем, что я буду художником в части. Он, юноша неглупый, в отличие от Бочкова понял, что отношения со мной пора выравнивать.

Учения — это только так называлось. Мы должны были просто сесть в поезд, доехать до столицы, и там в одной из учебных частей пожить в казарме, чтобы участвовать в соревнованиях по приему — передаче сигналов азбуки Морзе. Будет еще два выезда на природу, один тренировочный, другой — зачетный по развертыванию радиостанции и приему и отправке донесения в полевых условиях.

Машину — нашу радиостанцию — погрузили на товарную платформу, предварительно прочитав инструкцию караульным: Гантаурову и худосочному горняку Стручку, которого Гора держал при себе на роли мальчика на побегушках. Мы же ехали в обычном вагоне пассажирского поезда.

Часть, куда прибыли, оказалась, конечно, не в самой столице, но близко. Хозяева, одни из соперников, встретили, как положено, радушно:

— Вы откуда, служивые?

— Из Забайкалья.

— Вешайтесь, забайкальцы!

— Человек Московской области, — обернулся к нам старшина, страшно шевеля усами, — сокращенно — «ЧМО».

— За «ЧМО» ответишь!

— Я за все отвечу.

«Это точно», — подумал я.

Нам показали свой угол в расположении с заправленными одинаковыми койками — никаких вторых ярусов, единственный ряд. Ознакомили с распорядком дня: «Обед — в час». Показали столовую. Проводили в класс. Столы, ключи, передатчики, тетрадки не в простых, а в веселеньких обложках (столица!) и ручки — все было готово. Все было знакомое и в то же время — чужое, возникло легкое возбуждение от предстоящих состязаний. Но мы же все знаем, нас же учили!

— Ну что, потренируемся на чужом поле? — предложил Рубликов, командир сержантского взвода, поменявший три тонких лычки поперек погона на одну толстую — старший сержант теперь! Мы все были в лычках «мослов» — младших сержантов. Уж как Бочков-то, чувствовалось, счастлив… Мне-то что? Я по окончании службы получу младшего лейтенанта, только на офицерские сборы съезжу…

Нам объяснили, что сначала будут соревнования в классе, потом — в поле. На завтра назначена ознакомительная поездка на природу.

Когда мы прибыли на место — большую поляну в смешанном лесу, принимающая сторона разворачивала наблюдательный пункт. Местный художник, одетый по гражданке, — красавец с длинными вьющимися волосами, с помощником растягивал плакат. Плакат, как и волосы художника, трепал ветер. Парень щурился. Нами осталось непрочитанным, что написано на плакате, но известное: «Кто несется в дождь и в грязь? — Наша доблестная связь!» — подошло бы, погода портилась. Автомобиль художников, «жигуль»-универсал с лестницей на багажнике и затененными стеклами, оказался недалеко от нашей машины. Рядом стояла высокая палатка на дощатом каркасе, очевидно, хозяйственного назначения. Художника я определенно где-то видел. Оформители, примерив плакат, снова свернули его, чтобы приберечь до дня соревнований, вероятно. Потом задрали капот у своего «жигуля», мотор не заводился. Творческие люди в технике не обязаны быть сильны, — аккумулятор издох. Впрочем, они, видно, знали, что аккумулятор — барахло, имели с собой провода — прикурить. Старшина откликнулся. Художники захотели отблагодарить, пригласили в свою палатку. Тут я вспомнил, где видел длинноволосого: это был сосед дяди Васи. Очевидно, сынок, Шнапаев-младший, Шнапс, как назвала его племянница! Только волосы у него раньше были короче. Аппетит, очевидно, с тех пор тоже возрос… Ну и дела! Кто скажет, что это — случайность?!!

Старшина вышел с чемоданом ЗИП радиостанции. Подозвал меня, поставил к палатке малахольного горняка с автоматом, Гантауров вошел в палатку вместе с нами. Атаманов подмигнул мне: «Подстрахуешь, ты ведь в курсе? Сейчас сдадим товар. Тебе тоже будет доля, хорошая».

— Значит, ты от Назара? — спросил Шнапаев-младший Атаманова.

— А ты — Шнапс?

— Показывай, что привез.

— Как насчет денег?

Шнапаев щелкнул замками, поднял крышку чемодана. Чемодан был полон пачек, сотенными купюрами, сколько я успел заметить. Атаманов открыл «зиповский» контейнер. Я увидел знакомые пузырьки, упакованные в прозрачные целлофановые пакеты.

В этот момент полог палатки откинулся, и внутрь вошли Доктор Шрам и еще двое крепких мужчин. Малахольный горняк, очевидно, не смог их задержать. Главное, чтоб жив остался!

— Что это ты собрался продавать, Атаманов? Чужой товар? Это — наше!

Гантауров навел ствол на вошедших.

— Не дури, чувачок! — сказал ему Доктор Шрам. — За чужое дело мокруху на себя вешать, оно тебе надо, солдат?

Шнапаев посерьезнел.

— Вы кто? — спросил Атаманов.

— Не придуривайся, ты знаешь, кто мы. Твой дружок, Назар, увел наш товар. Тебе предлагали вернуть по-хорошему. Ты чего наивный такой, старшина?.. Только дернись! — Атаманову в бок уперся ствол пистолета. Автомат у Гантаурова забрали легко. Да Гантауров и не стал бы палить — видно было по нему. Что он, дурак, что ли, в самом деле?

— А ты, уважаемый, плати, — предложил Шрам Шнапаеву. — Что так долго ехал к нам? Видишь, пришлось самим до тебя добираться.

— Я болел сначала, — объяснил Шнапс. — Потом приехал, да мне сказали, товар у вас пропал. Только зря на дорогу тратился… А после позвонил какой-то хрен, назвался Назаром, предложил все купить у него, да еще со скидкой.

— И ты легко бросил честных продавцов?

— А мне по барабану, кто продает. Если вы товар хранить не умеете… Я уже людей подписал, деньги собрал… Большие деньги!

— Ну так давай их сюда, забирай товар.

— Сейчас. Товар проверить надо… Толик, действуй.

Помощник Шнапса вышел вперед с какими-то пробирками в пакетике. Достав один пузырек из контейнера, отобрав для образца несколько таблеток, поколдовал над ними и, обернувшись к Шнапсу, помотал головой:

— Нет.

— Хм! — усмехнулся Шнапс. — Что же вы, господа, совсем нас за дураков держите? Что вы такое привезли?

— Хочешь сказать, это не морфин? — спросил Доктор Шрам довольно спокойно.

— Подождите, какой такой морфин? Ни про какой морфин я знать не знаю. Мне должны были привезти дефицитное лекарство. У Толика — реактивы, чтобы проверить, то ли это снадобье…

— И как оно называется, твое лекарство?

— Не помню. У меня для этого консультант есть, Толик, он в аптеке работает. Толик, как оно называется?

Толик произнес какое-то длинное фармакологическое название, мне с одного раза ни за что было не запомнить.

— Ладно, хватит цирка! — распорядился Доктор Шрам. — Берите обоих и старшину до компании!

— Что-то не сложилось? — спрашивал я таинственного Доктора Шрама. — Раз Шнапаева и Атаманова вы с миром отпустили? — Мы сидели в кафе. Наш взвод честно заслужил двое суток увольнительных, заняв второе место на учениях. Уступили только хозяевам поля.

— Очевидно, Шнапс знал заранее, что товар приедет ненастоящий. Он не удивился. С ним не было охраны — при таких-то якобы деньгах! Да и денег не было. То, что в чемодане, — «кукла». И предъявить ему нечего: настаивает, что ни о каком морфине понятия не имеет. А деньги в сумке — бутафория для киностудии. У него и договор на изготовление имеется. А ждал он якобы антибиотики для одной птицефермы. Разводят их и добавляют в корм, чтобы птичка не болела.

— А Атаманов?

— Атаманов твердит, что лишь договорился с Назаром поработать курьером. Что вез, понятия не имеет. Обещали хорошо заплатить, а там, дескать, меньше знаешь — крепче спишь.

— Назара нашли?

— Пока нет. Однако доктора, похоже, убил именно он. Один прапорщик признался в пропаже самодельного револьвера. Прежде, пока не услышал о серьезных последствиях, молчал по понятным причинам. На то наверняка и рассчитывал похититель. Так вот перед тем, как прапорщик обнаружил пропажу оружия, Назар менял сантехнику в его квартире. По твоему портрету, кстати, прапор опознал Назара сразу. Убийца от волнения плохо протер револьвер, на стволе в одном месте остался отпечаток пальца. Не капитана Горящева и не хозяина квартиры, из которой пропало оружие. Если окажется, что отпечаток этот Назара, то он спекся. Но для этого надо его поймать.

— Куда же делся морфин?

Доктор Шрам хмыкнул неопределенно:

— Нас обвели вокруг пальца. Мы только потеряли время. Старшина тоже думал, что действительно везет товар, а его самого использовали, как дурачка.

— Зачем же Шнапс поехал на встречу?

— Показать, что он не имеет отношения к похищению морфина. Ведь изначально именно он должен был за ним приехать в Борзинскую, в госпиталь. Передача товара и расчет, предполагалось, состоятся в кабинете у Гоменского.

— А если бы старшина привез сейчас настоящий морфин, чем Шнапс стал бы расплачиваться?

— Наверное, привез бы реальные деньги или людей — с такими деньгами, или со стволами, что скорее всего, чтобы забрать морфин даром. Атаманов и иже с ним очень наивны, думая, что им кто-то такие бабки на самом деле заплатит! Грохнули бы просто, да и все. Нам — другое дело. Мы готовы такие деньги принять, — заверил Доктор Шрам с обаятельной улыбкой… Но Шнапс, конечно, не убедил нас в том, что он ни при чем. Он лишь оказался хитрее, чем мы думали. Однако еще не вечер.

— Значит, Назар сам прячет где-то настоящий морфин?

— Да, скорее всего. Но сбыть его он все равно не сможет. На этот товар был единственный покупатель — Шнапаев, другого нет. Это ведь не ящик водки! Назару придется выходить на Шнапаева, так или иначе, и мы его возьмем.

— Может, их сделка уже состоялась?

— Нет. Нам известны и люди, которым Шнапс пообещал товар, и клиенты этих людей — некоторые, во всяком случае. Если бы товар дошел, мы бы знали.

— Что мне делать? — спросил я у Доктора Шрама, которого до сих пор не знал, как и зовут.

— Тебе? Ничего. Возвращаться в учебку вместе со всеми. Тебя ждет распределение, но сначала — обещанный отпуск. Мы слов на ветер не бросаем. Последняя просьба…

— Да?

— Давай съездим в гости к твоему дяде.

Я чуть не упал от такой просьбы!

По возвращении в учебку замполит объявил мне отпуск, как, впрочем, и всему сержантскому взводу. Новый доктор не сказал ни слова о той истории, что нас связывала, — будто не было ее. Сам я тоже не стремился обсудить. Зато он не отказал в любезности довезти меня до станции Борзинской, к гарнизонному госпиталю. Я предвкушал, предвкушал, предвкушал… Оказалось — рано.

У ворот госпиталя поначалу не увидел знакомых, потом заметил одно лицо на КПП. Латусь вел беседу с дежурным! Значит, здесь еще, пройдоха староста, никуда не делся. Подошел к барьеру с одной стороны, Латусь, увидев меня, — с другой.

— Хо-хо! — усмехнулся. — Уже «мосел»? Поздравляю!

— Присылайте поздравления следующей осенью, — предложил я. — Лейтенантом стану… Кто там еще из прежних остался? — кивнул я в сторону отделения.

— Да… никого. Бондарь один. Десантура вернулся в часть. Ему полгода еще трубить, как мне.

— А Назар? Не нашелся?

— Нет. — Латусь прищурился на меня. — А почему ты про него спрашиваешь?

Я пожал плечами:

— Ну, он же пропал перед тем, как нас с Перепелкиным в учебку вернули…

— Да! — мгновенно забыл про Назара Латусь. — Перепелкин! Его что, правда, того?

— Правда. — Я опустил голову.

— Какой-то старикан чокнутый, говорили, пальбу устроил?

— Ага. Там с бугра вся учебка как на ладони, не надо на забор лезть. А бугор — вот он, десять метров…

— Вот так судьба — а…

— Не говори.

Я все вспоминал, как имя старосты Латуся, но так и не вспомнил. Спросил так, без имени:

— Скажи, а… Люция здесь?

Латусь опять прищурился на меня, но уже по-другому, с хитрой улыбкой:

— Ты все-таки клеил ее?

— А то! — признался я. — Как же ее можно было не клеить? Зачем обижать девушку?

— Нет ее сегодня. Не ее график… Будет завтра… Да, а ты чего приехал-то? Ложиться или как?

— Еще успею! Я в отпуске пока.

— Как это ты так прогнулся?

— Уметь надо. Второе место на учениях заняли!.. Ну, ладно, бывай! Может, увидимся еще…

Латусь не успел отойти, я позвал его:

— Подожди! — Опять стало неловко, что не помню имени. — Скажи, у Назара с Люсей что-то было?

— Хм! — усмехнулся староста. — Не знаю, не знаю… У нее спроси!

— А она скажет! — теперь усмехнулся я.

— Поначалу он ее кадрил напропалую, но Люся его отшивала, — разговорился вдруг Латусь. — Потом неожиданно смягчилась… на какое-то время. После — отношения ровные стали. А уж отказала ему или, наоборот, все сладилось, думай, как хочешь!.. Он не откровенничал. Но теперь Назара нет, тебе и карты в руки, отпускник! Ха-ха-ха! — рассмеялся Латусь сальным смехом. Нет, все-таки пижамы разного цвета у людей недаром бывают… Теперь, главное, первым рассказать Люции о том, что я расспрашивал про нее у Латуся, подумал, чтобы он ей раньше не наговорил всякого, змей!

Припомнив, где Люсино служебное жилье, я поднялся на ее этаж и в длинном коридоре так же увидел пацаненка на велосипеде. Приголубить не пытался. Думать, что это, может быть, мой, не было никакого основания… А Люции дома не оказалось. Просидев на скамейке перед подъездом часа три кряду, я понял, что девушка не в магазин ушла. Скорее всего — она в Чите, у себя дома. Думать, что она, возможно, не у себя дома, совсем не хотелось. Надо же было сохранить хоть каплю оптимизма. Пессимистом стать особого труда не составляет: повесь нос бананом, согни плечи и ходи, страдай, по-стариковски шаркая штиблетами… Похлопав себя по карманам, я понял, что следует озаботиться насчет табачка. «А то уже так есть хочется, что переночевать негде». Кстати, о ночлеге. Тут пришедшая на ум расхожая хохма оказалась как нельзя кстати. Я подумал, что единственным адресом в Борзинской, по которому еще живут знакомые, является квартира майора Гоменского. Сделав лицо а‑ля Десантура, я двинул туда. Наглость — второе счастье, когда первое предположительно находится в Чите. А может, и в другом месте. Счастье, оно такое. Ищи его, лови!..

— Ой, а кто это? Кто это, кто это? — Наутилус Помпилиус склонила голову набок, пытаясь заглянуть под козырек фуражки, спущенный мной на нас. Я поднял фуражку на затылок, раз уж меня сразу узнали.

— Значит, товарища майора нет?

— Не-е-т, — растянула девушка-загадка улыбку до ушей. — Он на слу‑у-ужбе.

— Тогда я зайду позже, — объявил ей и хотел развернуться, чтобы уйти.

— Нет-нет! — Девушка схватила меня за руку. — Проходи, проходи! — Она потащила меня внутрь. — Будешь гостем, я сейчас чайник поставлю!

— Он еще не убежал?

— Зачем же? Мы к нему хорошо относимся! Постоянно греем…

— Да, чайники — они покладистые, не то что люди. Тем не нравится, ни когда их пытаются нагреть, ни когда огреть… Подогреть — другое дело. Но, как я помню, у вас не наливают…

— Нет, — сокрушенно вздохнула Лиза, но тут же радостно воскликнула, будто гриб в лесу нашла: — Вот тапочки! — Она указала на мягкие шлепанцы с вензелями. — Вот полка для фуражки! Проходите, сударь! Я — на кухне.

Артистка! Мое внимание привлекла записная книжка — товарища майора, очевидно, — лежащая раскрытой на полке перед телефоном. Сунуть нос в чужие дела — простительная слабость художника. Я прочитал «Бендикс» — и номер телефона. «Бендикс» — это что, деталь от стартера или фамилия такая смешная? А четыре цифры, взятые в скобки, очевидно, междугородный код, еще шесть цифр — сам номер в неизвестном городе. В каком? В Чите? Нет. Код показался знакомым. Стоп! Ну, конечно! Это же Одесса! Город моей тети, точно. У майора там друзья имеются? Или родственники, как у меня?..

Прошел на кухню, Наутилус принялась верещать, умничать, как обычно. Потом, снова схватив за руку, отвела в гостиную, показать, где висит мой портрет, в смысле — ее.

— Наш общий портрет, — вставил я, она принялась хохотать: «Наш общий портрет!» Я слушал ее одним ухом, а сам думал про телефон, который видел в записной книжке майора Гоменского. Дикое желание произвести одну манипуляцию и кое-что проверить завладело мной с неудержимой силой. С такой силой человек думает про белую обезьяну, слыша повеление ведущего психологического эксперимента думать о чем угодно, только не о ней!

Улучив момент, я улизнул от Наутилуса в туалет. Там, достав из кармана тот кусочек сигаретной пачки Ромы, который все еще хранил, на цыпочках вышел в прихожую и сравнил цифры с телефоном в книжке Гоменского. Цифры были те же самые! Разве что у Ромы код не был взят в скобки, поэтому я и не догадался сразу про телефон. Мистика! Что бы это значило?..

Елизавета сама подсказала невольно, как мне, ни о чем не спрашивая, попытаться что-то узнать: попросила нарисовать что-нибудь. Ухватившись за эту идею, я принялся сосредоточенно водить карандашом по листу в ее альбоме. Она смотрела-смотрела на рождающийся по памяти портрет и вдруг сказала:

— Это же Рома!

— Ты знала его? Он служил доктором в нашей учебке…

— Да, он бывал у нас. Папа, еще двое приятелей и Рома иногда играли в карты, в этот, как его… переферанс.

— Преферанс.

— Вот-вот.

— А что это за приятели?

— Солидные люди! Илья Петрович — главный инженер Читинского фармацевтического завода, а у дяди Миши жена — директор магазина в Борзинской, а сам он на какой-то базе работает… Еще Рома хорошо знал французский язык и меня учил.

— Точно, — вспомнил я наши с Ромой чаепития в лазарете, — хотел французских поэтов в подлиннике читать. Хвастал, у него даже перевод приняли в один журнал…

— Мама обещала взять меня с собой в Париж, если язык выучу. По английскому у меня всегда была пятерка… А он ведь убил себя, да? — спросила девушка тихо. — Из-за этой санитарки вашей… А тебе она тоже нравится? — Поджав губы, она уставилась на меня огромными глазищами.

— Лиза, — сказал я очень серьезно, — она не санитарка, а медицинская сестра. И не наша, а скорее, ваша. Что же касается меня, то, должен тебе признаться, я самовлюбленный эгоист! Когда на меня кто-то обращает внимание, мне приятно. Сам же я люблю только себя.

Лиза махнула на меня рукой и расхохоталась.

— Вот это правильно! Я тоже такая! А мне Сашка из параллельного в девятом классе записку написал. Вот дурак, правда?

— Ну ты ему, наверное, так и ответила, что тебе все параллельно?

— Ага. Так, примерно, и ответила, — продолжала веселиться Гоменская-младшая.

Я же, слушая большого ребенка, все думал про Рому и тот телефон. Для чего Рома написал его на сигаретной пачке? С другой стороны, может, тут нет никакой тайны? Абонент этот — какой-то нужный человек, майор упомянул его за игрой, порекомендовал, продиктовал номер, Рома записал. И все. Вот только где этот, как его? — «Бендикс»? и где мы? Где Одесса, а где Чита? Правда, Одесса — курортный город. Может, просто все? Рома вслух помечтал о море, а Гоменский дал телефон знакомого, сдающего в сезон квартиру отдыхающим? Вполне вероятно… Если бы не темная история, унесшая жизнь Ромы, я бы только так и думал. Но в теперешних условиях ни о чем Гоменского спрашивать не стану, решил. Тем более что телефон этот я без спроса углядел в записной книжке майора.

Когда стало совсем поздно, я понял, что Гоменский остался на ночное дежурство, стало быть, следовало откланяться. Лиза задумалась над тяжелым выбором. Разумеется, вслух. Оставить без отца ночевать мужчину молодой девушке — неприлично, выгонять из дома на ночь глядя — тоже нехорошо. Что же делать? Я сказал, что из двух зол надо выбирать меньшее, и лучше выгнать меня в ночь. Так всем будет спокойнее, особенно — товарищу майору. Видел, что любознательная Наутилус готова нарушить приличия, только попросись, но в такую игру с ней играть не собирался. Тот, кто сказал: «Любопытство — не порок», рассмотрел не все случаи жизни… Такой порок может выйти, что ого-го! Особенно в глазах папаши!

Я решил заночевать на станции. Чего мне было бояться? Отпуск — законный, документы — в порядке, ни один патруль не докопается. Но сначала захотел еще раз попытать счастья у Люции. Интересно, думал при этом, если бы она узнала, что я здесь, поторопилась бы? Как она вообще ко мне относится?.. Тю-ю‑ю! — одернул сам себя. — Что за детская песенка?! Отношение к себе формировать надо, а не ждать, пока оно само собой сформируется, как весь наш сущий мир сам собой образовался из не пойми чего, по мнению Чарльза Дарвина. Иной раз, оглянувшись по сторонам и видя отдельных представителей гомо сапиенс, думаешь, что и получился, не пойми кто. Потом вспоминаешь, от кого они произошли, и успокаиваешься — все закономерно…

Мой звонок в дверь Люции отзвучал и затих, не породив там, за дверью, ни одного ответного шевеления — сколько я ни прислушивался. Возможно, что и сам Господь не смог бы поднять и заставить выйти из пещеры Лазаря, если бы того в пещере не было! Словом, чуда не произошло. Однако, пройдя коридором до выхода на лестницу и потянув на себя дверь, я встретил… Люцию! Господи, что я, презренный червяк, только что мусолил про отсутствие чудес?!!

Сначала увидел удивление в ее глазах: это кто в парадной форме выходит из их коридора? — потом узнавание:

— Ты?.. — Улыбка стала расцветать на ее губах, как солнышко проглядывает сквозь постепенно рассеивающуюся дымку облаков. — Не думала, что еще увижу тебя… Привет!

— Привет. Мое слово — тверже гороха. Экзамены сдал, отпуск получил. Хочу отправиться в путешествие. Не составишь мне компанию?

— Как это?

— Очень просто. Поедем ко мне в Горький, покажу тебе город, Чкаловскую лестницу, домик Каширина, площадь Минина и Пожарского, где собиралось ополчение… Ты не волнуйся, там сейчас не так людно… Познакомлю тебя с друзьями. Можно по дороге тормознуться в Москве, навестишь сестру. Она закончила со своим дацаном?

— Еще нет, но, думаю, вот-вот закончит.

— Значит, подождем ее там. У меня тоже есть, где остановиться в столице.

— Ты будто мои мысли прочитал. Я как раз собиралась в Москву.

— Вот видишь!

Она шагнула на последнюю ступеньку, я посторонился, освобождая проход, Люция пошла тихонько по коридору, я — рядом.

— Надо же! — Все никак не могла прийти в себя моя красавица, рядом с которой у меня просто дыхание теперь останавливалось! — Просто поверить не могу, что ты вот так взял и приехал, и — свободен…

— На время отпуска — совершенно. А дальше… будет видно. Что ты делаешь сегодня вечером?

Она улыбнулась и растерянно пожала плечами.

— Тогда я приглашаю тебя в кино.

— Сто лет не была.

— Со мной — еще дольше. От сотворения мира… Что-то у меня сегодня все мысли — в одну сторону. Туда, откуда все началось… Ты сама что об этом думаешь? О сотворении мира?

Она пожала плечами:

— Я даже не знаю, что было раньше, яйцо или курица…

— Сначала было слово — так считается. Понятно, Чье. Но к человеку, думаю, это не относится. У нас, полагаю, сперва был рисунок. Это я не то чтобы свою творческую профессию защищаю… Просто иначе мы бы в тех пещерах сейчас такое прочитали, наши заборы со своими надписями поблекли бы!..

Белиберда, которую я нес, помогала унять волнение и прийти в себя.

В кино мы, конечно, попали на последний сеанс и сели на последний ряд. Не знаю, как Люция, а я испытывал внутреннюю потребность устроиться так, чтобы никто нас не мог видеть. Они все были в другом измерении, мы — отдельно, мы — сами по себе. Я обнимал ее, ощущал, какая она осязаемая, и как же это меня волновало! Наполняло чувством нереальности. Вроде бы я — в армии, в то же время — свободен. На мне все еще военная форма, и в то же время — она ничуть не стесняет свободы. Могу идти, куда захочу, никакого периметра! Какое это чудесное чувство — быть отпускником, если ты не один! Я прежде думал, что отпуск солдата срочной службы, как радость нищего: сытно покушать, зная, что завтра снова придется голодать. А это, оказывается, такое блаженство!

Провожая Люцию до дома по окончании фильма, вспомнил, что вопрос с приютом до утра по-прежнему не решен. Люция тут же прочитала мои мысли:

— Ночевать-то вам, товарищ младший сержант, вероятно, негде?

Я беспечно пожал плечами:

— На станции… Вообще-то меня Гоменские приглашали… Но товарищ майор сегодня дежурит, судя по всему. Поэтому пришлось отказаться.

— А что так? — спросила с ехидством Люция — Лизочка, наверное, была бы не против?

— Педофилия омерзительна. На костре сжигать таких надо, как заразу.

— Слов-то каких нахватался! — усмехнулась моя красавица.

— Отец — журналист, раз! — Я стал загибать пальцы. — Дядя в прокуратуре служит, два! Мама преподает в университете…

— Ух ты!

— Да. Я — из приличной семьи. Так что, если ты мне постелешь раскладушку на кухне, обещаю вести себя тихо…

— У меня нет раскладушки, — сказала Люся безо всякого выражения. Как хочешь, так и понимай. Видимо, придется топать на станцию, решил я. Однако возле крыльца она не сделала попытки попрощаться, а сказала, что с удовольствием выпьет кофе сейчас. Как я понял, имелось в виду, что кофе мы будем пить вместе…

— На работе тебя отпустят? — спросил я, жуя бутерброд, возвращаясь к нашим совместным планам.

— Я уже взяла отпуск.

— Здорово! Значит, я и вправду подгадал?

— Я же говорю. У меня в Чите все приготовлено. Вещи в сумку побросать, и можно на вокзал.

— Но билеты ты еще не брала? Вот и отлично. Завтра будем прорываться!

— Значит, пора отдыхать, — сделала вывод моя будущая спутница. Времени было уже явно за полночь. Она вышла из кухни, где мы чаевничали, вернулась с большим махровым полотенцем в руках, показала мне его.

— Вот, тебе! Повешу там. — Она махнула в сторону ванной, куда и удалилась. Потом настала моя очередь. После армейской бани цивильный душ — гигантское наслаждение! Выйдя, я первым делом разведал кухню. Включил свет, ожидая найти какую-нибудь импровизированную постель на полу, но тщетно. Бум! — сильно стукнуло сердце… В гостиной при интимном освещении от ночника увидел Люцию под одеялом на разложенном диване. Услышав, что я вошел, она, не открывая глаз, протянула руку, потянула за веревочку, и свет погас.

«Так и будешь стоять, идиот?» — спросил мой внутренний голос. Раздевшись, я тихонько присел на край кровати и осторожно пробрался под одеяло, большая часть которого была оставлена хозяйкой в мое распоряжение. Нашел ее руку. Рука была сжата в кулак: Люция лежала вся напряженная, собрав в кулак простыню, будто боялась, то ли закричать, то ли улететь. Мне сделалось смешно. Добрался губами до ее уха и тихонько подул: ф‑ф‑ф…

— А! — Она коротко простонала на вдохе, вздрогнув. — Ты… ты… — стала хватать ртом воздух, но, не подобрав слова, только зарычала, попадая в мои объятия…

Под утро бурная сцена повторилась в новых красках! Но странно. В голове моей прочно засел какой-то гвоздь. Что это за гвоздь, откуда он взялся, не мог понять. За всю ночь в голове этой, конечно, не появилось ни одной мысли, и сейчас тоже думать не хотелось. Люция готовила завтрак, накрывала на стол, подставляя мне по молчаливому требованию для поцелуя то шею, то губы, прикрывая глаза длинными ресницами. Завтрак находился под угрозой срыва в любую минуту…

— Пока ты собираешься, я родственникам позвоню с переговорного, — сказал я Люции в Чите.

К счастью, Одессу дали очень быстро. Тетя Алла была так рада, так удивлена, опять так рада… Я нашел, чем удивить ее еще больше! — «Узнать, чей это номер телефона? Могу. Ты же знаешь, чьих детишек мы тут только не выводили!.. Чтоб они были здоровы! Но зачем тебе? Какой-то нужный человек? Хорошо, узнаю… Срочно? Боже мой, Олежка! Я сейчас все брошу и побегу узнавать, раз это тебе так важно, зайчик мой золотой! Я уже побежала!..»

С билетами нам повезло — сезон отпусков закончился. Я решил шикануть и выкупил все купе.

— Красиво жить не запретишь, — оценила Люция.

— На свои гуляю, — оправдался перед ней. Несколько сотенных купюр я хранил за обложкой военного билета и никому о них не говорил, иначе давно лишился бы. Нет, не украли бы, боже упаси! В армии воров же нет! — профукал… До поезда оставалось несколько часов. Солдату попить кваску и купить эскимо положено, если он один, а далекая любимая ждет где-то там… Если же девушка рядом, то почему бы не пригласить ее в кафе? Что я и сделал. Потом гуляли в сквере. Я заметил, Люция пару раз оглянулась как-то тревожно. Может, показалось. На глаза попалось еще одно отделение связи. Сверившись, сколько времени в запасе, попросил у спутницы разрешения еще разок позвонить. Потом пойдем за ее сумкой, сказал. Даже не думал, что этот звонок окажется так важен!

— Олежек, зачем тебе понадобился этот тип? — затараторила тетя Алла. — Твой вопрос привел человека, которому я его задала, в жуткое волнение, чтоб ты знал! Знаешь, кто это? Вениамин Диксман. Нет, с виду он врач. Но клятва Гиппократа, это не про него, между нами говоря. Он не столько лечит больных в своем мрачном (не приведи, господи!) диспансере, сколько поставляет пациентов моей больнице, ты понимаешь меня? Догадался, на чем делает гешефт? Доказать только не могут. Я даже боюсь, когда рассказываю тебе это по телефону! Извини, но я уже позвонила Васе в Москву. Ты можешь ругать свою тетю…»

Нет, я не то что ругать тетю Аллу, я не знал, что и сказать. Только повторял, как дурак: «Так… Так… Так…», слушая ее. Вот так крендель выкатился из записной книжки Гоменского! Вениамин Диксман, с виду врач. Беня Диксман. Для Гоменского — Бендикс, то есть свой чувак?..

Люция видела, что из переговорного пункта я вышел сам не свой. Спросила, что произошло, но я ей искренне ответил, что пока и сам не понимаю, что произошло… Надо будет позвонить еще одному родственнику, чтобы понять, объяснил. Но сначала следует сходить за ее сумкой, дабы не дергаться потом.

Обычно из Москвы едут с покупками, а Люция нашла, что везти в столицу. «Сестра просила, ремонт собрались делать», — пояснила. К сумке-тележке были подвязаны упакованные в толстый полиэтилен банки с краской. «Палитра Забайкалья», — прочитал я.

— В Москве что, краски нет? — удивился.

— Такой нет. Наша — самая лучшая!

Я приподнял тележку — ого, увесистая! Правда, на колесах катить — не страшно. Люция взяла свою сумку с вещами. Усадив девушку в зале ожидания, побежал звонить дяде Васе.

— Ты не представляешь, какую волну вы с тетей Аллой сейчас подняли! — сказал дядюшка. — Интересные друзья у вашего начальника отделения!

— Дядя Вася, я, кажется, догадываюсь… — начал было я.

— Олежек! О чем ты догадываешься, молчи! — оборвал меня дядя. — Я тебя умоляю! Это очень важно…

— Успел? — спросила Люция, когда я вернулся к ней. — Поговорил? Потом расскажешь?..

Проводница взяла в руки билеты, повертела: «Четыре места? А вас двое?»

— Да, — сказал я. — Мы — молодожены, у нас свадебное путешествие, из Читы в Москву.

— Поздравляю, — сказала проводница примерно таким тоном, каким в Одессе желают: «Чтоб вы были здоровы!»

— Уже молодожены? — удивилась Люция, когда хозяйка вагона осталась за спиной встречать новых пассажиров, а мы двигались по коридору, вдыхая особый вагонный запах.

— Если бы я сказал «любовники», ей меньше понравилось.

— А мы любовники? — как бы просто поддерживая разговор, спросила Люция.

— Если предельно точно, то любовник и любовница, — сказал я, выпускник технического вуза. Она хмыкнула.

Поезд тронулся, проводница собрала билеты, я заказал у нее сразу и чай, и белье, — четыре комплекта, чтобы не строила нам козью рожу.

— Я переоденусь, сказала моя любовница и остановила на мне взгляд своих чудесных глаз.

— Начинай, — разрешил я, откидываясь к стенке, заложив руки за голову.

— Вот нахал! Стриптиз только по праздникам! А сейчас, сэр, извольте выйти!

Я вздохнул, посмотрел на дату на своих часах, сказал:

— Ну, ладно. До седьмого ноября не так долго осталось. Вышел в коридор, бурча: — И не захочешь курить, поскольку вредно для здоровья, а придется…

Еще не вполне представлял себе, насколько бывает вредно. Понял позже.

Тамбур был рядом, я прошел в него, — стук колес усилился, — и действительно достал сигарету. При такой, бьющей через край романтике не закурит только последняя сволочь!

За спиной отворилась межвагонная дверь, стук колес перешел в грохот, но обернуться я не успел. Сильный удар по затылку отбросил меня на зарешеченное стекло. К счастью, входная дверь была, как положено, надежно заперта проводником, поэтому путешествие мое не окончилось раньше времени. Испытав боль, шок, но еще будучи в сознании, я резко обернулся, однако успел увидеть лишь стремительно приближающийся к моему лицу кулак, удар, и все — темнота.

За то время, что был в отключке, успел увидеть сон. Мне снилось, будто я, играя в хоккей, упал на лед и не могу подняться. Видно, слишком много общался с Кисиным в учебке! Лежа лицом на льду, я чувствую холод. Знаю, что надо подняться, иначе обморожу щеку, но продолжаю лежать. Спастись можно только одним способом: напрячься изо всех сил и вырвать себя из объятий Морфея! Морфей, морфий, морфин… Я пошевелился, попытался подняться над столом, на котором, оказывается, лежал щекой, и мне это удалось. Но выпрямить совсем спину не получилось. Руки были связаны. Меж рук была пропущена стойка, поддерживающая стол.

На койке Люции против меня сидел Назар. В цивильной одежде он показался здоровее, чем выглядел в форме. Девушка вжалась в угол.

— Только пикни, я тебе это полотенце вместо кляпа засуну! — показал он мне вафельное полотенце с символикой Министерства путей сообщения.

— Ты, главное, сам не закричи, — спокойно ответил ему. — Терпеть не могу ослиный рев.

— Хм! Он еще и пасть раскрывает! — удивился сантехник и без замаха отвесил мне пощечину.

— Прекрати! — воскликнула Люция.

— Должен буду, — все так же спокойно проговорил я.

— А ты, душа моя, помалкивай! — посмотрел Назар на девушку. — Решила обмануть меня? — с укоризной сказал он. — Вздумала сбежать? С кем? С этим?

— Я твоей навеки быть не обещала.

— Ну, душа моя, что ты? Разве ж я про любовь говорю? Я про «бизьнес» говорю!.. Где товар?

— Что? Какой товар?

— Не придуривайся! Где морфин?

— Как интересно! — вслух сказал я. Из головы моей теперь выпал гвоздь — тот самый, про который гадал, откуда он взялся после ночи, и картина сложилась.

— Что тебе интересно, придурок?

— Не оскорбляй девушку, называя меня придурком… Значит, у тебя морфина нет. Иначе зачем тебе было бы за нами бегать?

— Ты хочешь сказать, он не у вас?

— Ну, у меня-то его точно нет. Для кайфа могу предложить только сигарету с фильтром. Хочешь покрепче, можешь фильтр оторвать…

— Я тебе башку скоро оторву… — бить меня Назару, видно, стало неинтересно. Все равно не плачу. — Значит, товар у тебя, любовь моя? — Назар посмотрел на девушку.

— Ты ошибаешься, Назар, она не твоя любовь, — заявил я.

— Вот болтун! — воскликнул Назар. Показалось, еще немного, и мы с ним подружимся. — А чья, твоя она любовь, что ли?

— К сожалению, и не моя тоже, — вздохнул я. — У нее законный муж есть. Правда, Марина? Она его любит и помогает в делах.

— Муж? Марина? Какая Марина? Почему ты называешь ее «Мариной»?

Люция смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Потому что это ее имя, данное при рождении мамой, — под столом я, миллиметр за миллиметром, ослаблял веревку, стягивающую руки, — от Люции тебе никогда бы не удалось добиться взаимности, полагаю. Сам я, правда, с ней не знаком, но насколько слышал про нее от сестры, — я кивнул на свою спутницу, — жлобов Люция не должна жаловать. Она книжки читает. Ты мог бы заметить, как резко изменилось к тебе отношение девушки в лучшую, казалось бы, сторону…

— Хм! Будто подменили! — усмехнулся Назар, посмотрев на лже-Люцию. — А кого ты жлобом назвал? — Щека моя вновь загорелась от оплеухи. Нет, не подружимся. Да и не стоит. Его все равно скоро приговорят к высшей мере за массовое убийство, так что дружба была бы короткой…

— Так и подменили, — стараясь не терять присутствия духа, продолжил я. — Полагаю, муж Марины придумал заказ в Таволгинском дацане, художница и повелась. В госпитале добрая сестра Марина заступила на службу вместо нее. Их же только родная мама отличить может! Марина должна была украсть посылку, приготовленную для ее мужа, потому что муж платить не хотел. Уже из Москвы она привезла подготовленную «куклу» — «фуфырики», похожие на настоящие. А чтобы пустить мафию по ложному следу, подбила тебя заняться кражей и переправкой морфина. Ты украл, она тайно изъяла у тебя товар и подложила «куклу», и ты отвез «куклу» в учебку. Провел небольшую часть через Шляхова и шинок. Договорился с Почтальонками, что для тебя им доставят некий товар. Следует выдать гонцу за товар два пузыря водки. Как-то ты обособил те пузыри, чтобы девицы сами не выпили. После гибели Шляхова приехал, забрал товар, напоил девочек такой же отравой и слинял. Затем, уже в госпитале, избавился от водителей. Кто-то из них наверняка и посылку привез в учебку. Не на своих же двоих ты пер семь килограммов морфина! След оставил, а людей поубивал, чтобы молчали о том, с кого все началось. Одна накладочка — слишком ты растянул по времени массовое отравление! Травились они у тебя в порядке, обратном движению бодяги! Каждый, образно говоря, как будто старался передать чарку другому прежде, чем попробовать самому…

— Надо было грохнуть тебя еще в госпитале, — с сожалением подумал вслух Назар.

— Правда? А кто бы рассказал тогда мафии про таблетки, ушедшие в шинок? Нет! Я нужен был живой. Вы распределили роли с Атамановым… Это — старшина из нашей учебки, — пояснил я Люции-Марине. — Атаманов приблизил к себе молодого сержанта Шляхова, назначил его хранителем «дури», которую ты привез в учебку. — Я вновь обратился к Назару. — Один из водителей «уазика» был земляком Шляхова, они нашли друг друга в госпитале, так что Шляхова вы выбрали не случайно. Еще понадобился Ванек, ничего не понимающий, но видевший таблетки. И — опля! Вот он, я! В столовой возвращения гонца не дождались. Виданное ли дело — не дождались гонца?! Просто Атаманов понимал, что будет с собутыльниками, если они гонца дождутся!.. Потом мне Атаманов организовал темную, в ближайшем будущем светила веселая жизнь, но ты подселил в лазарет одного хохла, чтобы указать мне путь к спасению. Вот я и прибыл в госпиталь как раз к появлению мафиозного доктора со шрамом, ищущего пропавшие таблеточки. Славно! Единственное, что тебе не понравилось: я сразу сунул нос в ваши дела, тут ты не ошибся. Любитель толкнуть чужие харчи не погнушается хапнуть и чужие лекарства. Ты подходил на роль вора куда лучше, чем какой-то водитель «уазика». Не зря ты постоянно крутился в нашем отделении… — Я посмотрел на Люцию-Марину. — Оно мне стало как родное!

— Как ты догадался про сестру? — спросила лже-Люция.

— Что здесь дело темное, я понял сразу, как только увидел тебя в отделении с градусником наперевес. Мы ведь встречались прежде, тебе не показалось. В Подмосковье, на даче. У моего дяди дача — через забор с вашей. Как раз в день вашей свадьбы дело было…

— Точно! — вспомнила теперь и она.

— А вот Люция меня видеть не могла. Она никуда из Читы не выезжала. И всегда слушала маму, не ела виноград с косточками, поэтому ей не вырезали аппендицит, правильно? Шрам от аппендицита — это стало последним штрихом… Ничего, что я? Тут ведь все свои… А до этого — легкий запах табака в твоей квартире… Живешь ты одна, а Люция ведь не курит наверняка.

— Так ты понял еще ночью и продолжал… Лицемер!

Я приподнялся, сколько позволяли связанные руки, и поклонился:

— К вашим услугам!.. Не надо преувеличивать мою наблюдательность. Меня лишь кольнуло — что-то не так! Что-то такое, чего быть не должно, почувствовал. А понял лишь сейчас. Прости! Знаешь, все было хорошо. Вот только душу свою ты передо мной не раскрывала. Почему же рассчитывала, что я стану это делать? К твоему сожалению, я уже повидал юбок. Если и потерял от тебя рассудок, отрицать не стану, то не совсем. Чуть-чуть осталось. Слишком мрачные истории произошли где-то рядом с тобой накануне… Когда вот он нажимал на спусковой крючок, думаю, убивал Рому не только как потенциального свидетеля… Ты была ему небезразлична. Во всяком случае — твоя сестра.

Назар усмехнулся:

— Хватит соплей! Так где товар?

— Полагаю, ты на нем сидишь. Под полкой — сумка-тележка.

— Это так? — Назар посмотрел на Люцию. Она опустила голову.

— Вот хитрая, сучка! И Атаманов, дурак, вез фуфло до Москвы… Встань-ка! — приказал он Люции. И не дури. — Он показал нож. — Ты, душа моя, не волнуйся! Будешь хорошо себя вести, не трону. Я хочу с твоего муженька обещанные бабки получить, а ты будешь моей страховкой, чтоб он не делал глупостей…

Договорить Назар не успел. Почувствовав, что руки мои под столом свободны, я резко поднялся, как раз в тот момент, когда он обратил внимание на полку. Правой рукой вышиб у него нож, а левой, что было сил, ударил между глаз, потом еще, еще, правой, левой бил до тех пор, пока не понял, что он больше не шевелится, — в раж вошел! Люция-Марина вжалась спиной в окно между столом и полкой, зажав себе рот ладонями, чтобы не закричать. Связав крепко-накрепко за спиной руки поверженному врагу, отфутболил нож подальше в угол, и связал еще и ноги его же брючным ремнем. Между ног пропустил ту же стойку стола, чтоб чувак не мог даже ползать. Присел отдышаться. Посмотрел на лже-Люцию. Она глядела на меня так, словно ждала приговора.

— Черти не снятся по ночам? — спросил я ее. — Вокруг ваших таблеточек целая поляна мертвецов! Такая вот «Палитра Забайкалья»!

— Я не знала… — прошептала она. — То, что ты говорил про него, правда? — Она кивнула на связанного Назара. — Он такое натворил?

— А ты ни о чем не догадывалась? — с усмешкой спросил я.

— Он говорил только то, что товар в учебке, проведен втемную через несколько рук, никто концов не найдет… — Она опустилась на сиденье, уперлась взглядом в пол и долго сидела молча. Стучали колеса, вагон покачивало, за окном была темень непроглядная. Вдруг локомотив загудел, мимо пролетел встречный пассажирский состав, заставив невольно отпрянуть от окна.

— Что с ним дальше будем делать? — спросила наконец моя спутница.

— Сбросим его с поезда. Вдвоем мы сумеем снести этого кабана в тамбур. Пусть все думают, человек неудачно вышел покурить…

— Не пойму, ты шутишь? Нам надо что-то решать!

— Извини, прихожу в себя. — Я вытянул вперед ладони, растопырив пальцы. Пальцы тряслись. Подать сейчас руку алкашу для приветствия — примет за своего. — Видишь, как колбасит? Мне впервые пришлось так бить человека. Драчки на танцплощадке — не в счет. Ладно. Еще во время твоего обморока я понял, что ты к гибели людей не причастна. Я тоже не душегуб, поэтому просто оставим кровопийцу здесь, а сами сойдем на первой же приличной станции. С ним нам явно не по пути.

— Но он же придет в себя, и тогда…

— А что тогда? Связан он крепко. Его проводница найдет в таком положении, да еще этот явно не перочинный ножик выложим на видное место. Что сделает хозяйка вагона? Естественно, вызовет милицию! Она нас-то хотела в ментовку сдать за четыре билета на двоих, буржуев, по глазам было видно. А уж связанного человека с большим ножом подле него — без вариантов!.. У Назара после того, как установят его личность, будет один путь: комендатура и гауптвахта в ожидании суда. Но еще раньше его навестит на губе Доктор Шрам — я так прозвал его. Помнишь этого дядю? Он тебя тоже наверняка расспрашивал про таблетки.

— Значит, сойдем? — задумалась Марина. — Будем добираться в Москву как-то иначе?

— Что ты! С этим, — я указал на ее полку с «Палитрой Забайкалья» под сиденьем, — нам путь заказан и в Москву, и в Читу. Везде будут ждать. Там, у проводницы, можно сказать, визитная карточка остается в виде железнодорожного билета с моей фамилией. Надо незаметно для проводницы сойти с вещами, устроиться в гостиницу, вызвать твоего мужа и ждать. Надеюсь, он найдет нас раньше, чем милиция. Ты объяснишь ему по телефону причину, по которой не можешь добраться сама. Пусть прилетает, и поскорее. А то ждать и догонять — хуже нет. Впрочем, есть — это когда тебя догоняют!

— А если нас настигнет милиция и потребует объяснений, зачем связали человека?

— Расскажем: служили два товарища, ага! Влюбились в одну девушку. Тут ты должна зардеться… Когда девушка выбрала достойнейшего, — я расправил плечи, — и поехала с ним в отпуск, отвергнутый соперник в безумии ревности самовольно оставил часть и, раздобыв где-то нож, кинулся в погоню.

— А если он заложит нас с морфином?

— Он что, совсем дурак? Пока ему светит лишь наказание от командования за побег из части. Может, еще и замнут, чтобы картину не портить… Все остальное официально и не доказано, и не предъявлено. Он будет иметь все основания считать, что мы его тоже не сдадим — у самих рыльце в пушку. К тому же Назару теперь есть, на кого валить, когда мафия достанет. Сам-то он вроде как уже и ни при чем…

Очухавшись, тот самый Назар, о котором мы говорили, принялся было сквернословить, но я, извинившись перед ним: «Это была твоя идея!» — соорудил кляп из вафельного полотенца с символикой Министерства путей сообщения, — неумело, как получилось, — и прекратил словесный понос грубияна.

Изучив расписание, мы незаметно для нашей проводницы, прихватив вещи и захлопнув дверь купе, просочились в соседний вагон, потом — в следующий и так далее, ближе к хвосту поезда. Сошли в населенном пункте Верхний Хелок. Название мне ничего не говорило, лишь логика подсказывала, что есть еще Нижний Хелок. Главное, чтобы Шнапс, долетев до Читы или Улан-Удэ, не перепутал, добираясь потом до нас.

— Только вызывай его на переговорный пункт, — предостерег я Марину, — сама домой не звони.

Про себя же подумал: «Все равно не поможет…»

В местной гостинице на первом этаже шел ремонт, на втором свободные номера нашлись, правда, трехместные, однако соседей, к счастью, не оказалось, ни у меня, ни у девушки. Спрятав драгоценную тележку в шкаф, Марина отправилась искать междугородный переговорный пункт, а я, осмотревшись в «отеле», где с первого этажа крепко тянуло сырой штукатуркой, двинул на рынок купить съестного и кипятильник.

— Заказала, — доложила Марина, когда мы сошлись вновь. Она никак не могла прийти в себя после нашего бегства и удивлялась моему спокойствию. Спокойствие в действительности было наигранным. Как на самом деле поведет себя Назар? — я не знал. Если он развяжет язык, это одно дело. Но он ведь может тупо молчать или закосить потерю памяти, и тогда стражам порядка ничего не останется, как искать пропавших хозяев купе, чтобы попытаться узнать, что это за пленника они оставили вместо себя и куда скрылись? Отыскать нас для профессионалов не составит труда, или я не племянник прокурора! Мы на каждом шагу оставляем следы. Нас, возможно, видела проводница того вагона, через который отчалили с паровоза. В автобусе водитель вполне мог обратить внимание на красивую девушку и военнослужащего в «парадке». В гостинице мы, само собой, зарегистрировались… Мне требовалось поскорее встретить Шнапса, а не потонуть в разбирательствах с милицией. Это потом, потом…

— О чем ты хочешь беседовать с моим мужем? — спросила Марина, когда мы жевали бутерброды, запивая их крепким чаем. Это очень бодрило. — Оговоришь свою долю?

Я усмехнулся:

— По моему мнению, лучшей доли твой муж не заслуживает. Однако мне приходится хлопотать о ней.

— Как это?

— Потом поймешь. Вот приедет месье Шнапаев, поговорим… Это ведь его идея была переправить украденный товар именно через учебку связи? Найти там человека, заинтересовать, эту миссию он возложил на тебя с учетом сестры. Шнапаев занимается оформлением полигона связистов. Мы встретились с ним в Москве, когда мафия сцапала пустышку.

— Да. Ему находит такие калымы отец.

— А как твой благоверный вышел на поставщика морфина? Ты сама знакома с ним? Зовут Илья Петрович.

— Впервые слышу. Муж меня не посвящал. Могу только догадываться. Раньше муж часто летал в Читу. Он на искусствоведа учился, в институте изучал буддийскую культуру, а в Забайкалье расположены монастыри — дацаны. Он общительный, свел знакомства с разными людьми.

— Назара ты выбрала почему? Если отбросить то, что сам он отпетый злодей, у него и вправду могли возникнуть к тебе претензии…

— Он приставал к моей сестре, надоедал ей.

— Ну, это простительный грех, если твоя сестра так похожа на тебя… — Я прищурился на нее с видом старого ловеласа. Она глянула на меня, но тут же опустила глаза.

— Я решила, он — то, что надо. Сестра ему небезразлична, он имеет свободный выход в город, везде бывает по работе, в том числе — в учебке связи.

— Теперь ты видишь, что вышло? Он тоже решил отвести подозрения от себя, оставил ложный след. И след этот — кровавый! Неслабая у вас с мужем вышла авантюра — столько трупов! Это — наркотики, Марина!

— Конечно, мы и подумать не могли, что так получится. Хотели быстро разбогатеть…

— А тебе не приходит в голову мысль, что вы с муженьком, в общем-то, собрались делать то же самое, что и Назар, лишь растягивая удовольствие? Конец-то у «нариков» один, за редким исключением…

Марина пожала плечами:

— Мы только удовлетворяем спрос, порожденный не нами. В стране полно алкоголиков, но водку же все равно продают, и не в шинках, в государственных магазинах! Дело в культуре пития — у кого-то она есть, у кого-то — нет!

— Хочешь сказать, у нас в стране просто еще не развита культура потребления «дури»? Надо развивать? Это тебя Шнапс вооружил такой философией? — ехидно спросил я.

— В московской тусовке мужа есть немало любителей кайфануть, особым шиком считается. Типа, мир меняется…

— Только не надо мне рассказывать про психоделический эффект — расширение сознания! Я сам люблю сознание расширять, но другими средствами. Вот в армию, например, служить отправился… У тети, врача-психотерапевта, я прочитал много переводной литературы, в курсе. И про то, что буржуйский напиток — кока-кола — в самом деле когда-то был с кокаином, и про «солдатскую болезнь» — «морфинизм». И что героин сперва в простой аптеке продавался, как средство против кашля. «На тебе, парень, дозу героина и иди, не кашляй!» У тети новые пациенты в психушке появляются со всех этих радостей… Илья Петрович, очевидно, сосватал твоему Шнапаеву пробную партию, тот толкнул, посмотрел, какие бабки получаются, и задумал прибрать все. Но денег таких ему было не собрать. Про серьезных людей он врал, конечно, и слава богу, не то не такая еще каша заварилась бы!.. То, что Илья Петрович выбрал местом передачи госпиталь, где работала твоя сестра, и зародило идею комбинации. А Гоменскому вроде как не жалко. Собрали для кого-то посылку и собрали, пусть лежит себе. А посылка-то возьми, да и пропади!.. Муж твой специально ведь не ехал, разыгрывая болезнь, так? Требовалось, чтобы все ушло в учебку. Тут он прилетает, якобы готов платить, а ему сообщают: товар тю-тю! Изображая полную непричастность, он гневается, мол, люди обидятся… И спокойно ждет Атаманова с пустышкой, чтобы встретить и доказать, что до последнего надеялся. А где на самом деле товар? А товар на самом деле привезет женушка… А вы не думали, что обворованный поставщик может потом прознать, что товар все-таки до вас каким-то образом дошел и пущен в оборот? Такую партию не продать незаметно!

— Муж говорит, был бы товар, а как его аккуратно реализовать, он придумает.

— Ну, ну… Значит, о происхождении товара тебе ничего неизвестно? А ему?

— Он, наверное, знает… Зачем тебе эти подробности? Он учтет твой интерес. Я замолвлю словечко. — Она улыбнулась. Я улыбнулся тоже.

Марина подошла к окну. Я смотрел на нее со спины, понимая, что надо отвести взгляд. Так уже было…

— Ждать еще как минимум два дня. Что тут делать? — Кажется, она готова была зевнуть.

Я подошел к ней, обнял ее сзади.

— Это неблагородно, сударь! — промяукала она, отводя в сторону щеку, зато невольно подставляя шею для поцелуя, который мной, естественно, тут же и был запечатлен. — Пользуетесь своим положением!

— Да, — подтвердил я, еще целуя ее. — Ты разве не замечала, что люди только и делают, что пользуются своим положением? Я бы сказал, они и добиваются положения, чтобы им пользоваться. А те, кто еще не добился положения, добиваются расположения человека с положением… — Я уже сам не понимал, что несу, расстегивая пуговки на ее блузке…

Следующим утром, вернувшись с переговорного, Марина сообщила, что Шнапс (в смысле ее муж) выезжает из дома немедленно и вылетит первым рейсом, на который сможет взять билет.

— Я ему в двух словах рассказала и о преследователе, и о защитнике. — Она смерила меня взглядом, лукаво улыбаясь, будто хотела лишний раз прикинуть, хорош ли защитник?

— И что подельник на это ответил?

— Что ему не нравится эта история и особенно не нравится защитник.

— Я бы на его месте ответил так же… Мне тоже надо сходить позвонить — дяде. Нам стоит подстраховаться на всякий случай. Вдруг милиция все же опередит твоего благоверного?..

— Что тебе сказать, Олежек?! — бодро заговорил дядюшка. — Как рыбак рыбаку: две рыбины попались!

— Вторая рыба — это та, о которой я догадывался?

— Ну, да! Какая же еще? А ведь наживку забрасывали совсем на другую… — посмеялся дядя Вася. — Ну, ты помнишь тот разговор, когда вы приехали ко мне с этим, как его?..

— Я все помню, дядя Вася… И что мне лезть никуда не стоит — тоже.

— Молодец! Я тебе еще хочу рассказать кое-что про этот товар, за которым все гоняются…

Возвращаясь с переговорного, я всю дорогу смеялся, как идиот.

— Подстраховался? — встретила меня вопросом Марина. Перед тем как войти, я успел придать лицу серьезное выражение.

— Надеюсь, не понадобится, — ответил ей.

Поскольку говорить было больше не о чем, мы продолжили играть в любовь, изрядно в этом преуспев. День и ночь провели в постели. Просто медовый месяц какой-то! Шнапс объявился с самого утра. Мы едва успели выбраться из койки и навести порядок. Сцена из анекдота!

— Снова ты? — с удивлением уставился на меня муж моей любовницы. — А ведь я тебя вспомнил потом!

— Соседей всегда приятно встретить!

— Хм, — усмехнулся Шнапс, — значит, все-таки выследил товар? Не зря ведь ты тогда к Атаманову приклеился?

— Вообще-то он еще и отбил товар у громилы — Назара, — вставила слово моя заступница.

— Ты уже переспала с ним? — спросил ее законный супруг.

— У нас с тобой свободные отношения, забыл? Это была не моя идея! — Марина вскинула брови, готовая, как я видел, сразу перейти в контратаку, но я поскорее перебил ее:

— Если ты в благодарность за спасенный товар хочешь меня уважить в духе народов Крайнего Севера, — возвысил я голос на Шнапса, — то не стоит! Я готов пользоваться шведскими спичками, могу терпеть шведский стол, но шведская семья — это увольте! Тем более, мы помним, что случилось со шведами, когда их собралось много в одном месте — под Полтавой…

— Понимаю так, ты — благородный человек? — спросил Шнапс. — Мог бы все забрать у слабой женщины… Только как бы ты сам пристроил товар потом?.. Ладно, раз ты в курсе наших дел, говори прямо: чего ты хочешь за свое благородство? В процентах?

— Да, я в курсе ваших дел. Но процент мне не нужен. Хватит бутылки коньяка. Только сначала вам неплохо бы понять, за что вы ее выставите. Полагаю, сами-то вы не в курсе ваших дел!

— В смысле? Что ты хочешь этим…

Договорить Шнапс не успел. В дверь настойчиво постучали!

— Кто это? — прошептал Шнапс, глядя на Марину.

— Вряд ли это новые соседи, — ответил я за нее. — Если это не милиция, то, значит, — хвост, который ты привел за собой!

Стук повторился.

— Слушайте меня! — быстро заговорил я. — Ни о каком товаре ты, Люция, — я выделил интонацией имя, — понятия не имеешь! Мы с тобой убегаем от разъяренного ревнивца, дальше — по легенде. Ты напугана. Свояк — я указал на Шнапса — едет за женой, Мариной, и заехал за тобой. Ясно?

Ответить мне никто не успел, дверь отворилась без нашего участия. На пороге возник Доктор Шрам.

Войти можно по-разному. Например, воскликнув: «А вот и я!» — словно являешься для присутствующих самым большим подарком на свете. Хотя в душе понимаешь — ты не подарок. Или, произнеся немного непонятное, но веселое: «Наше вам с кисточкой!» Это лучше, чем «с большим прибором». Доктору Шраму же впору было бы пинком открыть дверь, чтобы спросить подобно герою бесчисленных анекдотов — юному похабнику Вовочке: «Что, суки, не ждали?» Я был уверен, что на этот раз Шнапс испугался по-настоящему!

Шрам посмотрел на меня:

— Тебя, Олег Смелков, по правде сказать, я не ожидал здесь увидеть! Что ты здесь делаешь?

— Сопровождаю Люцию. Она — в отпуске, и я — в отпуске. Вам, кстати, спасибо.

— Не стоит… Ну а где то, что меня интересует? Ты понимаешь, о чем я.

— Даже не знаю.

— То есть ничего такого у вас в комнате нет? Ничего похожего на то, что мы вместе видели в палатке, на учениях, только на этот раз — настоящего? — Шрам посмотрел мне в глаза, сделав упор на слове «настоящего».

— Не-ет! Такого точно нет! — заверил я. Как будто он сам не знает!..

— А почему ты отвечаешь за всех, Олег Смелков?

— Потому что я благодаря вам и дяде Васе более информирован.

— Ну, раз так, никто не будет возражать, если мы осмотрим номер? Очень аккуратно, в вашем присутствии?

— Да, пожалуйста! — согласился я за всех.

Я видел, что лица у Шнапса и у Марины из белых стали теперь серыми. Что юноша и девушка в этот момент подумали обо мне — даже гадать не хотелось! Через несколько секунд из шкафа была извлечена и выставлена на середину комнаты сумка-тележка с подвязанной поклажей. «Главное, чтобы девушка не грохнулась в обморок, как она умеет», — подумал я.

— Чья это сумка? — спросил Шрам. Повисла зловещая тишина. Я внимательно следил за своими «подельниками», не соберется ли кто-то из них открыть рот? Но они оба стали похожи на учеников, не выучивших урок, под грозным взором учителя. Так и не дождавшись ответа, Доктор еще раз спросил: — Так чья, а?

— Моя сумка! — вдруг бодро откликнулся я. Люция-Марина посмотрела на меня с недоумением. На сером лице стал проступать легкий румянец. Может, обойдется? С обмороком?

— Ты уверен? — спросил меня доктор Шрам.

— Конечно.

— И что в сумке?

— Стыдно перед москвичами признаваться… Гречневая каша. В смысле — крупа. У нас в Горьком с гречкой напряженка. Тетя Алла на одесском Привозе покупает, когда в гости едет. Вы же знаете теперь тетю Аллу, она вам Бендикса подала на блюдечке! Спасибо также покойному капитану Горящеву… Я разговаривал с дядей, — пояснил я Доктору Шраму. Мои друзья явно не понимали сути наших с ним взаимоотношений. Если честно, я и сам их не вполне понимал… — Об одном жалею! Не сказал Роме о «колесах», когда рассказывал про шинок. Он быстрее меня понял бы, что это за «колеса», и был бы осторожнее. Ведь он уже знал тогда про Бендикса! Видимо, слышал какой-то разговор Гоменского, занимаясь с его дочерью французским. А потом Роме попалась на глаза записная книжка Гоменского, как позже она попалась мне…

Чета Шнапаевых лишь хлопала глазами, слушая мои объяснения с мафией.

Внимательно осмотрев сумку, нарушив чуть-чуть обертку, ощупав бумажные пакеты, Доктор Шрам, который на самом деле был не Доктор и не Шрам, долго смотрел на меня, потом на лже-Люцию. На Шнапса почему-то не смотрел вовсе, будто тот перестал существовать.

После суровый дядька усмехнулся, покачал головой, и эту пантомиму я бы так расшифровал: «Вот же пройдохи!» Он сделал знак своим людям, чтобы следовали на выход, и мне сказал:

— Выйдем-ка!

В коридоре он взял меня за пуговицу кителя:

— Назара мы повязали. Метанол попал в его руки по безалаберности ответственного за хранение офицера, с того спросится. Что же касается дикого плана… Впрочем, ты разговаривал со своим дядей, значит, в курсе… Насколько виновен Атаманов, и замешан ли кто-нибудь еще из вашей учебки, выясняется. Например, те двое, что присутствовали на учениях? («Гора и Стручок», — догадался я). Связь с учебкой Назар поддерживал до последнего времени. К сожалению, новый водитель «уазика» не читал записок, которые через него передавали старшине, и ответов на них. Да наверняка жулики шифровались, — все равно водитель ничего б не понял… За Бендикса вам с тетей спасибо, конечно. Что же касается этого… — Он кивнул на закрытую дверь гостиничного номера, где, вероятно, аморфной массой расползалась по полу чета Шнапаевых после испытанного потрясения. Такая саечка за испуг получилась — на всю жизнь заикой стать можно! — Знаешь, что мешает мне, Олег Смелков, вытрясти всю душу из тебя, несмотря на дядю и тетю? Только то, что мне самому в моем задании кое-что не нравится. Оно на самом деле не совсем приказ, понимаешь? Я пользуюсь случаем, чтобы закончить работу в данном направлении на этом месте… Замолвишь при случае за меня словечко перед дядей и его соседом? — Он рассмеялся. — Ты же не сам по себе такой умный и борзый, правда?.. Но говнюка Шнапаева-младшего следовало бы прижучить! Или ты со мной не согласен?

— Согласен, — поддакнул я, и совершенно искренне. Имея в виду при этом вовсе не шнапаевские «свободные отношения» с такой красавицей женой. За них его следовало бы взгреть особо, богему хренову!..

— Вот то-то и оно, — изрек тот, кого я называл Доктором Шрамом, и, развернувшись, удалился по коридору. Мне показалось, что сырой штукатуркой в коридоре стало вонять еще больше.

Предвкушая разбор полетов с горе-авантюристами (слава богу, не убийцами!), потянул дверь на себя. Когда я вошел в номер, Шнапс сидел на корточках, ощупывая сумку-тележку, как прежде Доктор Шрам. Марина спросила меня тихо:

— Ты подменил товар?

— По-твоему, лучше было бы оставить его на месте? Знаешь, мне похмелье даже после собственного дня рождения не нравится, а в чужом пиру — тем паче!.. Я нисколько не сомневался, что сеньору Шнапаеву сядут на хвост.

— Зачем тогда мне надо было срываться сюда? — спросил «сеньор».

— По телефону ничего не объяснишь. А теперь получилось еще и очень наглядно.

— Значит, ты увел товар? Решил все провернуть сам?

— Включи мозги, Шнапс! Ты сам недавно хвалил меня за благородство. На кой черт мне нужно было тащиться тогда в эту гостиницу и ждать тебя? Вообще-то я планировал доехать поближе к Москве, и там, где-нибудь, не заезжая в столицу, по-тихому встретиться с тобой, но Назар спутал планы… А товар свой можешь забрать. Там, на первом этаже, ремонт, так я вашу краску сложил под лесенкой, очень вписалась в пейзаж. Это же надо было додуматься, так упрятать пузырьки с таблетками — в краску! Потом каждый пузырек растворителем отмывай!.. Мне ваши таблетки за ненадобностью. Зачем мне столько аскорбиновой кислоты?

— Аскорбиновой кислоты?

— Ну, может быть, таблеток от кашля! Что там у нас в аптеках самое дешевое? То название, которое брякнул твой Толик в палатке, мне не выговорить.

— Хочешь сказать, там не морфин?

— Именно… Знаешь, в чем твоя ошибка, Марина? — Я обратился к девушке. — Ты мало порасспросила сестру про Назара и вообще про отделение. Назар толкал харчи, уворованные из учебки и других частей, в которых наладил связи, через магазин в Борзинской. Супруг директрисы магазина вечерами расписывал пульку с Гоменским. Отсюда можно сделать вывод, кто прикрывал Назара?

— Гоменский?! — неподдельно удивилась Марина.

— Естественно! Думаю, сестра твоя об этом знала. Может, тем сантехник ей и не понравился, что спекулянт, она девушка правильная, как я понял. Тебе вот Назар пришелся по душе, он парень видный, даром что душегуб…

Марина скривилась.

— И Назар о твоей затее сразу отстучался Гоменскому. Конечно, Гоменский знал, что хранит, хотя притворялся невинной овечкой. Разыграл передо мной сцену у раскрытого шкафа, типа удивлен пропажей, затем, у себя дома, — специально громко говорил по телефону с Ильей Петровичем, изображая полное неведение. Илья Петрович, кстати, тоже партнер по карточной игре, главный инженер Читинского фармзавода, расположенного недалеко от Борзинской, где изготавливают таблетированный морфин. Гоменский нагнал страху на Назара: понимает ли тот, на что рот разевает? Сколько это стоит? Насколько серьезно будут искать?! Дескать, надо так следы путать, чтобы безоговорочно поверили. А что может быть убедительнее крови, трупов?

— Каких еще трупов? — спросил Шнапс.

— Обыкновенных! Этот самый Назар, которого подписала на дело ваша супруга Марина, превратившаяся в Мату Хари, заварил кровавую кашу, заметая следы. Она потом тебе расскажет… Не могу поручиться, что дикая идея, воплощенная Назаром, целиком принадлежит Гоменскому. — Я вновь обратился к Марине: — Но, полагаю, без него не обошлось. Меня удивило, почему в момент знакомства начальник отделения, вспомнив о погибшем сержанте из нашей учебки, начисто забыл о капитане медицинской службы? Капитан Горящев попал в эту схему вне плана! Привлекать мое внимание к нему вовсе не требовалось! Иное дело — сержант Шляхов. Гоменский сам сказал мне, что Шляхов лечился в госпитале, то есть ловко подбросил нужную информацию… В то, что Назар один мог придумать иезуитский план, не верится. Когда Назар прямо решил навести меня на версию о единстве отравлений, он перестарался. Это было грубо, я и без того был на эту версию уже нацелен самим подбором фактов. Отсюда я делаю вывод, что хитрый план составлен по большей части не Назаром. У того злость и сила заменяют мозги. Чтобы выбиться в лидеры волчьей стаи, этого достаточно, а вот для построения подобной комбинации — вряд ли… В общем, папаша Гоменский усек, что выдался хороший случай ему самому сделать огромные деньги. А преследователи пусть чешут за сержантами, всякими там Назарами, потом — за вами… Главное, у Гоменского есть сбыт — однокашник живет в Одессе, давно нашедший, чем можно, соблюдая осторожность, выгодно торговать. Вместе в киевском мединституте учились. Нет, не торговать, конечно… Однокашник свою «куклу» для подмены Гоменскому раньше вашего передал. На Малой Арнаутской еще не такое сделают!.. Прозвище у друга Гоменского — Бендикс. Бендикс работает в онкодиспансере, однако обслуживает не только пациентов, безусловно, нуждающихся в сильнодействующих средствах, но и… клиентов. Вы меня понимаете.

Есть сведения, что однокашники задумали свалить из Союза. Жена у Гоменского по заграницам наездилась, все уши небось прожужжала, как там хорошо: полно шмоток и колбасы! А дочке все равно, где жить, она в себе живет и только иногда выходит на улицу. Наутилус Помпилиус! Хотя ее жалко… Бендикс — одессит, он и так уже почти за границей живет, но хочет, чтобы стало не «почти». Хитрый, прошений не подавал, чтобы в отказники не попасть, но информацию, как ловчее дело обстряпать, собирал. Словом, друзьям-однокашникам понадобились деньги. За бугром без бабок делать нечего. Вот случай и подвернулся! Думаю, Гоменский изначально планировал, дав возможность преследователям потоптаться вокруг жертв метанола, указать мафии на Назара. И предостеречь подручного, мол, спалили его! Пока Назар прячется от мафии, майор рассчитывал, что его самого уж и след простынет!

— Надо вашему Гоменскому глотку порвать! — эмоционально высказался Шнапаев. — Заставить самого сожрать весь морфин!

— Его и без тебя нахлобучат, можешь не сомневаться! Что же касается морфина, так у Гоменского его тоже нет, вот что самое смешное, если только в этой истории вообще может что-то развеселить!

— Почему нет?

— Нет, потому что и не было! Вследствие того, что все вы не настоящие наркоторговцы, а жалкие дилетанты, как мне объяснили знающие люди, никто не удосужился проверить, чем торговать собрался. Твои приколы с Толиком в палатке, Шнапс, не в счет. Доктор Шрам и без тебя знал, что в посылке никакой не морфин. Ему лишь требовалось тебя на понт взять.

— Зачем? Чего он до меня докопался, если морфина и не было, как ты утверждаешь? Вот и теперь?

— Ты еще не догадался? Да будь Шрам и компания настоящие мафики, у нас у всех бы давно головы отдельно от туловищ оказались! Тебе, Шнапс, был бы оказан особый почет за то, что решил надуть честных воров! Мне объяснили это люди, которые знают, как это бывает.

— Кто честный вор, Петрович, что ли? Он — пролетарий! Решил хапнуть единственный раз в жизни…

— Ты как будто хорошо знаком с ним?

— Чуть зятем ему не стал… С дочкой его гуляли, когда я практику проходил в Чите… Не смотри на меня так, за сто лет до нашего с тобой знакомства дело было! — оправдался он перед Мариной.

— Да больно надо мне на тебя смотреть! — презрительно ответила она. Милые бранятся — только тешатся.

— …Не по моей вине с дочкой Петровича тогда расстались, так что он на меня не в обиде. Мы с ним и после поддерживали отношения. Случалось, выпивали вместе, когда я в Чите бывал. Вот темка-то и родилась с морфинчиком… Мы же — Москва! Возможности!..

— Решил обмануть несостоявшегося тестя? — с укоризной констатировал я.

Шнапс только ехидно ухмыльнулся.

— Чего же ты так испугался теперь, если Петрович вовсе не страшный?

— Мало ли… Мог нанять кого…

— Значит, не исключал такой возможности?.. Тебе повезло. Они не бандиты.

— Кто же они?

— Кто-кто! Кони в кожаных пальто! Представители турагентства, оформляющего путевки на Колыму и в солнечный Магадан! — компетентные органы. До меня только потом дошло, почему товарищ моего дяди Васи, которого я просил о помощи, единожды заглянув ко мне в госпиталь, больше не появился. Его попросили не мешать!.. Ты, Шнапс, вот в богеме тусуешься, неужели не догадывался, что у вас там засланные казачки имеются? Когда Илья Петрович вдруг обнаружил, что на всем фармзаводе он единственный знает, где лежит-полеживает семь с лишним килограммов морфина, считающихся сгоревшими при пожаре в цехе готовой продукции, его, как говорится, бес и попутал. Дальше возник вопрос, как вывезти?.. «Уазик» — это такой автомобиль, у которого два бензобака имеется. В одном вполне можно оборудовать тайник, если водитель — свой чувак. Это была единственная возможность вывезти продукцию с завода, на котором всех шмонают очень подробно!

За пробной партией ты, Шнапс, лично приезжал в госпиталь, засветился. Когда осведомитель в Москве шепнул, кому следует, что ты среди своих «дурь» распространяешь, одного кайфолова взяли за причинное место, а у того еще неосвоенной продукции мало-мало оставалось. В лаборатории быстро определили, с какого она завода. И — опля! Вот уже Илья Петрович взят за жабры, а в госпиталь поехала посылка, как наживка для тебя, но в ней, конечно, был уже не морфин. Кто же станет рисковать погонами и карьерой? Если бы ты сразу приехал за посылкой, тебя бы просто взяли с поличным. Но ты затеял свою игру. Надо признать, это тебя и спасло. Собственно, сам-то ты никому не нужен, если честно. Все дело в твоем отце. Генерал Шнапаев кого-то там, — я указал пальцем в потолок, — не устраивает. Но просто так его не подвинешь. Батюшка твой — человек влиятельный, у него хорошие связи. И тут — такой подарок его недоброжелателям: сын — наркоторговец! Может, тебя и не посадили бы, отец бы отмазал, но самому ему с креслом пришлось бы расстаться, а может, и вовсе уйти в отставку!

Доктор Шрам был принят за жулика от медицины мной — это ладно. Какой у меня опыт? Ходит, по-тихому выспрашивает чего-то. Блатной жаргон прорывается временами… Гоменский попался! Не ожидал такой подставы от Ильи Петровича! А тот что же? Тот уже свою шкуру спасал, смягчение приговора выслуживал…

После разговора с Доктором Шрамом — уж так и буду его называть — дядя Вася объяснил мне тет-а‑тет ситуацию и предостерег, чтобы я не думал лезть в это дерьмо. Я уважаю дядю. Раз он сказал не надо, значит, не надо. Может, дядя не хотел ссориться с соседями. Но, скорее всего, те, кто жаждет подвинуть твоего отца, сами те еще праведники, коли пускаются на интриги. Поскольку в дерьмо я уже залез по неведению, то следовало из него выкарабкиваться и вас вытаскивать, милостивый государь, наркоторговец хренов!..

— А кто же замучил Авинзона? — спросила вдруг Марина. — Если Доктор и его люди — не жулики?..

— Замучил? Да полно! Ужасная физиономия, которую ты видела, это заслуга гримера и фотографа, а вовсе не палача! Я сам испугался… Когда Авинзону показали удостоверение, то пытать его, думаю, не требовалось, чтоб заговорил. Разве что просить рассказывать помедленнее, дабы записывать успевали… Ты еще не знаешь про гибель Сереги Перепелкина! Помнишь его? Там вообще все было поставлено в лучших традициях «Мосфильма», чтобы старшину напугать! — Я вкратце рассказал, как стреляли в моего друга якобы по ошибке вместо Атаманова. — Правда, Атаманов не рехнулся со страха, как ожидалось. В армии знают, кого назначить каптерщиком, а кого — старшиной… Перепелкин, слава богу, тоже не помер со смеху, изображая покойника! Сейчас он, кстати, недалеко от Таволгинского дацана служит… В общем, я не прошу с вас за все ящик коньяка, ящика я не заработал. Если бы Шраму не претила его миссия — напакостить твоему отцу, Шнапс, — он тебя дожал бы! Ему самому все это неприятно, но он человек подневольный, над ним начальство имеется. Что я тебе объясняю? Ты сам не с улицы подросток. Но бутылку я все-таки заслужил. Или вы не согласны? Допустим, я коньяк не люблю, но тут дело принципа…

Когда все сержанты, новые и старые, собрались в штабе, замполит выступил по кадровому вопросу.

— Мы не обязаны обсуждать кандидатуру старшины, но по традиции хотели бы услышать, что скажете, товарищи сержанты. Есть мнение назначить старшиной роты… — Гарбузов выдержал паузу, — …младшего сержанта Смелкова Олега Викторовича.

«Всевышний мои шутки решил материализовать, что ли?» — подумал я.

— Что скажешь, Смелков?

— А как же рисовать, товарищ подполковник?

— Одно другому не мешает. Не так много работы по художественной части. Согласен?

— Разрешите подумать, товарищ подполковник? — отказать себе в удовольствии выпить хоть немного, хоть один стаканчик крови Бочкова я не мог. Только ради него попросил тайм-аут.

— Ну, думай. Пятнадцать минут хватит? Перекур пятнадцать минут!..

— Еще и выпендривается! — криво усмехнулся Бочков на улице. Лицо у него пошло красными пятнами, я остался доволен такой палитрой. — Что же ты скрывал, что твой дядя — такая шишка?

— Это чтобы у тебя, Бочков, от моей шишки голова раньше времени не заболела.

— Ну, поздравляю, товарищ старшина, — улыбнулся Рубликов с таким видом, мол, твоя взяла…

— Не стоит, товарищ старший сержант. Не сложится. Хоть Бочков того и не заслуживает, по моему убеждению, я делаю ему шикарный подарок: сваливаю отсюда!

— Да ты что? — поразился Бочков, шутовски выпучив глаза.

— Да, живи, — подтвердил я. — У меня и без тебя есть чем заняться. «Кем» сказать не могу, уж извини, язык не поворачивается.

Через пятнадцать минут я дал ответ замполиту, что беру самоотвод и прошу направить для дальнейшего прохождения службы в войска. Замполит долго пытал, уверен ли я, не ошибаюсь ли, мол, он всемерно готов… И так далее.

Я сказал, что не ошибаюсь. Единственное, о чем прошу, по возможности не отправлять меня в Монголию. Там нужны батыры, а я — человек простой, мне и в Забайкалье хорошо…

Быть может, здесь иногда кое-кто приедет меня навестить. Я получил весточку от Марины, она в Чите. Доктор Шрам, с которым мы расстались в гостинице городка Верхний Хелок, на этом не успокоился и, добравшись до Москвы, посетил-таки генерала Шнапаева. О чем они говорили, Марина, конечно, не слышала, только после той беседы генерал не на шутку расходился! Видать, и вправду порядочный мужик, не зря мы его с дядей Васей защищали! Он тут же выдернул своего отпрыска с одного оборонного завода, где тот имел бронь от армии, работая простым сборщиком, а по большей части отлынивая, договорившись с мастером. «Значит, ты посвящаешь себя живописи и не хочешь терять полтора года? — грозно спросил генерал. — Мне рассказали про твои художества!» После этого отец лично принес Шнапсу повестку в военкомат. Военком, наверное, там чуть с ума не сошел со страху, когда к нему явился лично генерал Шнапаев за повесткой для сынка. Такого посыльного у военкома еще не было!

Сознание, что двадцатишестилетний оболтус Шнапс будет теперь драить очко в сортире какого-нибудь дальневосточного гарнизона под присмотром девятнадцати-двадцатилетних дедушек, наполняет мою душу радостью!

Невестке же генерал заявил, что ничего не будет иметь против, если она подождет возвращения мужа на родине, у своей мамы. Полагаю, что обоим несостоявшимся наркоторговцам крупно повезло, что так легко отделались. Ну а коль скоро уж я однажды начал делать добро генералу Шнапаеву, так надо продолжать. Присмотрю пока за его невесткой, чтобы окончательно встала на путь исправления! Ведь мы же почти соседи…