Не надо искать приключения. Их не найдешь, хоть бы ты отправился на край света, за глубокие моря и высокие горы. Они не появится, хотя бы ждал их день и ночь, хотя бы даже прибегал к провокациям и расставлял на них ловушки. Неудача не отзовется на мольбы и может случиться, что не найдешь их даже там, где она уже постигла многих. Разве не приходилось порой путникам пересекать известный своей бурей океан, когда тот был спокоен как пруд в селе? Разве не приходилось многим продираться сквозь дикие джунгли и не попасть ни на туземцев, посягай бы они на их жизни, ни на кровожадных зверей; дикие джунгли были такие же безопасные как городской парк.

Потому приключения не надо искать. Они придут сами — неожиданные и невероятные — и чаще всего тогда, когда мы не ждем и не хотим их, когда они нам не нужны! Сначала оно дает нам только знак — вот я пришло к тебе, хочу втянуть тебя в свою игру. Ты сразу должен догадаться, что это собственно ее знак, должен его узнать из тысячи знаков. Нельзя пренебрегать ее зову или откладывать встречу на потом. Приключение не любит ленивых. Обойдет тебя и уйдет и уже не вернется снова…

Необыкновенное приключение, которое произошло со мной на Острове преступников, постучало ко мне в конце июня 1961 года. Одетое в форму почтальона, оно дало мне запечатанный конверт с надписью: «Адвокатская коллегия № 3 в Кракове».

В конверте лежала послание коллегии о том, что в этом году вступает в силу завещание моего дяди Стефана Громилла, который умер еще в прошлом году. Согласно этому завещанию я становлюсь собственником в Кракове «кирпичного автомобильного гаража, а также механического экипажа, который в нем». Далее было отмечено, что заплатив какие-то деньги за оформление наследства, я должен «войти в права владельца кирпичного автомобильного гаража, а также механического экипажа, который в нем».

Сказать по правде, это письмо принесло мне хлопоты. Я не чувствовал необходимости становиться владельцем автомобильного гаража в Кракове, ведь я жил в Лодзи. Насколько я помнил, то «Механический экипаж» был ужасный старый автомобиль, и человеку моего общественного положения и моего возраста лучше было бы в него не садиться.

Мог ли я предположить, что это письмо из адвокатской коллегии является призывом к настоящим, полным опасностей приключениям?

Я позвонил своему младшему брату, решив подарить ему «кирпичный автомобильный гараж, а также механический экипаж, который в нем».

Брат отказался. Он тоже получил письмо с «Адвокатской коллегии № 3 в Кракове» и, согласно завещанию дяди Стефана Громилла, стал владельцем сберкнижки с 80 тысячами злотых.

— За эти деньги я смогу, если захочу, купить себе новую машину, — сказал мне младший брат Павел. — Зачем мне дядин хлам? Да и гараж в Кракове мне ни к чему. Продай его — посоветовал мне брат.

Я позвонил кузине Францишке. Она тоже получила письмо из Кракова и унаследовала комплект дядиной стильной мебели и шкаф с книгами.

— Объясни мне, дорогая, — сказал я, — чего это дяде Громиллу захотелось именно мне подарить гараж и старик рыдван? Не разумнее было бы отписать мне шкаф с книгами? Правда, больше всего я хотел бы иметь восемьдесят тысяч на сберкнижке.

— В последний раз мы виделись с дядей два года назад, — напомнила мне Францишка, — когда хоронили тетю Анну. Ты разве не хвалился тогда, что получил права водителя?

— Да, да. Теперь я понимаю. Дядя думал, что для меня будет бог весть какой радостью его подарок.

Поэтому хотел я или не хотел, а должен «войти в права владельца кирпичного автомобильного гаража, а также механического экипажа, который в нем». Я отправился в Краков, спеша закончить с этим делом, так как в начале июля должен был уехать на длительное время. Один мой приятель попросил меня, чтобы я попытался выяснить интересную историю. Я согласился, надеясь, что это развлечет меня во время отпуска.

Я решил послушаться совета моего младшего брата — продать и гараж и дядин автомобиль. «Кто знает, — думал я, — может, за вырученные деньги удастся купить в рассрочку новый автомобиль? Он бы мне пригодился в отпуске».

Покупателя на гараж я нашел очень быстро, труднее было сбыть «механический экипаж» дяди Громилла. Каждый, кто осматривал эту фуру, смущенно улыбался и сразу же прощался со мной даже не спросив цены.

Вид этой странной машины мог отпугнуть каждого нормального человека и радовал бы только, склонного к крупнейшей экстравагантности того, кто не считался бы на то, что появление этого рыдвана на улицах города вызовет удивление прохожих, а каждая остановка возле прохода соберет толпу насмешливых детей. Машина моего дяди могла действительно нарушить общественное спокойствие, ибо увидев ее на улице, поражены были бы водители «Варшав», «сирен» и «Москвичей» нажимали бы на клаксоны, чтобы убедиться, что они не спят и это «невесть что не «летающая тарелка» с Марса.

Представьте себе потрепанную лодку, зеленовато — желтую, в коричневых и темно — синих пятнах, на четырех маленьких колесах, из которых только задние имеют спицы. На эту лодку натянута полинялая брезентовая палатка цвета хаки с целлулоидными окошками — спереди, сзади и по бокам. Салон большой — в конце концов в этом рыдване могут уместиться аж четверо; да еще в палатке какие-то странные механизмы. Признаться, я и не пробовал сдвинуть машину с места — я ее боялся.

— Прошу учесть, — обратился я к одному ветеринару, которому вздумалось купить мой гараж. — Гараж большой, кирпичный, сухой, светлый, к тому же с хорошо оснащенным ремонтным станком. Думаю, что для вас будет выгодно приобрести у меня за небольшую дополнительную плату еще и автомобиль моего дяди.

— Это не автомобиль, — решительно сказал ветеринар.

— Простите, а что же это такое?

— Не знаю. Но это наверняка не автомобиль. Если бы я на нем поехал в село лечить лошадей или коров, люди бежали бы от меня и я потерял бы клиентов.

— Так разберите его на части, — посоветовал я.

— Господин, — испугался ветеринар, — а к какой машине подошла бы хоть одна деталь отсюда? Разве что продать как металлолом, на килограммы? Но это вы уже сделайте сами.

Ветеринар заглянул сквозь целлулоидная окошко внутрь машины.

— Смотрите, — сказал он, — ваш дядя был, видимо, большой чудак. На распределительной доске столько стрелок, как в новейшем кадиллаке. Эта машина не разовьет и шестидесяти километров в час, а на спидометре указано 280 километров. Пожалуй, — предостерег он меня, — этот воз вообще не сдвинется с места. Тьфу, — сплюнул ветеринар. — Что-то такое может только присниться человеку, да и то к беде.

Ветеринар оказался человеком очень любознательным. Он даже поднял капот машины и осмотрел мотор.

— Кажется, есть передний и задний привод, — сказал он и я тоже убедился в этом.

— Имеет двенадцать цилиндров, — добавил он. Мы осмотрели коробку скоростей.

— Видите, четыре передние скорости и одна задняя.

Мы рассмотрели всю машину, проверили электрические приводы. Я воткнул ключик и мотор сразу же заработал, очень тихо, почти неслышно.

Ветеринар почесал затылок.

— Ну ладно, — мягко сказал он, — добавлю пять тысяч и куплю у вас гараж вместе с этой фурой.

Но и я тем временем сделал несколько интересных наблюдений и теперь уже с меньшим ужасом смотрел на машину дяди Громилла. Попробовал я также представить себе фигуру моего дяди. Было это довольно трудно, потому что знакомство с ним ограничивалось несколькими родственными встречами и тем, что о нем говорили в семье. А рассказывали о дяде как о фантазере и чудаке, образованном и очень способном, которому, однако, в жизни не повезло. Дядя Громилл был инженер — механик, когда он неплохо зарабатывал, и почти весь заработок поглощали изобретения, которые он неустанно совершенствовал и предлагал соответствующим учреждениям.

Изобрел дядя Громилл замок, который не открыли бы и хитрые воры, сделал водонепроницаемые двери, железнодорожные тормоза действовали куда лучше чем те, которыми пользуются обычно. Сделал также какой-то специальный прибор мыть кухонную утварь, изобрел особый сорт огнеупорного стекла. Ни одно из тех изобретений никогда не было применено. Почему? Этого никто из нашей семьи не знал. Вероятно, это были не очень практичные изобретения. Помню как однажды он подарил моим родителям свой феноменальный замок. Родители повесили его на погребе, куда долго никто не ходил, и домработница потеряла наконец от него ключ. Ни один слесарь не смог тогда открыть замка, и пришлось выломать дверь вместе с косяком, очень разгневав моих родителей. С тех пор они никогда не решались закрывать что-то замком, сделанным моим дядей, хотя он предлагал свои услуги и дальше.

— Ну как, берете пять тысяч? — Спросил ветеринар. Я отрицательно покачал головой.

— Даю вам десять, — вдруг надбавил он.

И именно это убедило меня, что машина моего дяди стоит большего, чем могло показаться вначале.

— Мне пришло в голову, — сказал я ветеринару, — что все-таки эта машина осталась на память о моем дяде, и я не могу так сразу с ней расстаться.

— Как хотите, — обиделся ветеринар. — Но в Кракове все знают, что ваш дядя был чудак. И машина эта тоже странная.

Я вздохнул с притворным сожалением.

— Ничего не поделаешь. Это памятник для нашей семьи, и я заберу машину в Лодзь.

Ветеринар пожал плечами, заплатил за гараж и попрощался со мной очень холодно. Он, видимо, обиделся на меня, потому что сначала я горячо убеждал его купить машину, а потом отказался продавать.

Мне было немного страшно садиться за руль дядиного рыдвана. Прежде я убедился, что в баке осталось только десять литров бензина. Затем налил воды в радиатор, проверил уровень масла в двигателе и убедился, что, кроме топлива, машине ничего не хватает, чтобы можно было осуществить на ней путешествие от Кракова в Лодзь.

Тормоза действовали хорошо, машина послушно повиновалась малейшем движении руля и сразу реагировала, только я нажал педаль газа.

Я выехал из ворот на улицу и сразу почувствовал себя уверенно. Генератор заряжал аккумулятор — чего еще можно было требовать от этого рыдвана? Правда, ехать мне было неспокойно, потому что на улицах машина вызвала сенсацию. Когда я остановился на перекрестке перед красным светом, сразу же какой-то прохожий заглянул ко мне сквозь целлулоидная окошко и насмешливо спросил: «Господин, где продают такие паровозы?» Даже милиционер — регулировщик, увидев мой рыдван так удивился, что даже руки опустил и это сразу же сбило с толку водителей всех машин на перекрестке.

Через город я ехал медленно, надеясь проверить скорость машины на шоссе.

На окраине я подъехал к бензоколонке. В очереди стояли уже три частные машины — желтый «Вартбург», зеленая «семерка» и «Москвич». Не успел я подъехать к колонке, как из этих машин выскочили водители и окружили мой рыдван.

— Ох и напугали же вы нас! — Воскликнул толстый владелец «Вартбурга», шутя схватившись за сердце. — Я думал, что это летит вертолет, у которого оторвался пропеллер.

— Нет, — покачал головой владелец «семерки», — оно же похоже на подводную лодку.

— Или на железнодорожную дрезину, — добавил водитель «Москвича».

А работник бензоколонки в засаленном комбинезоне, подойдя ко мне, насмешливо спросил:

— Простите, а чем вы будете заправлять свой танк? Нефтью? Углем? Салициловым спиртом или самогоном? А может, вашу машину приводит в движение баллон? Так мы водорода не продаем.

Не говоря ни слова, я вышел из машины и направился к кассе оплатить тридцать литров бензина. Сказать откровенно, что когда я отошел от окошка и посмотрел на очередь машин у бензоколонки, у меня перехватило дыхание. Среди автомобилей, сверкающих лаком, машина дяди Громилла поразила меня своим ужасным видом. То было чудовище, а не автомобиль. Лодка на четырех колесах стояла среди новеньких, обтекаемой формы, блестящих машин и смотрела на меня выпученными глазами фар. Казалось, что это притаился огромный гадкий червь, нацелившись кого-то изжевать. На мгновение мне захотелось бросить машину и тайком убежать отсюда, оставив ее на произвол судьбы. Но я поборол себя. Наконец, «червь» очень прилично вез меня по городу, может и дальше он будет вести себя так же?

Тучный владелец «Вартбурга» уже заправил топливом свою машину.

— Сударь, — обратился он ко мне, уезжая, — вы, видимо, в музей ведете это чудище?

Я ничего не ответил.

Владелец «Москвича» спросил вежливо, но голос его звучал насмешливо:

— Можно этой машиной еще и пахать?

Опять я не отозвался. Наконец они оставили меня в покое. Машины одна за другой отъезжали от бензоколонки и когда место для меня освободилось, я подъехал к резинового шланга. Работник в комбинезоне, узнав от меня где отверстие бака, налил тридцать литров бензина. Когда я закручивал крышку отверстия, он конфиденциально шепнул мне:

— Господин, признайтесь, что это за машина?

— Семейная реликвия.

Когда я пошел, он крикнул вдогонку:

— Наверное, в вашей семье не все были в своем уме.

Я хотел уже остановить машину и обругать его, но передумал. Мой рыдван был такой странный, что это могло оправдать настырный смех…

Шоссе было широкое, ровное и совершенно безлюдное. Никакой машины до темной стены леса, виднеющегося где-то на горизонте. Рыдван дяди Громилла шел прекрасно, уже через пятнадцать секунд спидометр показывал шестьдесят километров, затем стрелка подскочила до восьмидесяти. Когда она показала девяносто, я включил четвертую скорость. Стрелка спидометра и дальше двигалась вправо — сто, сто десять, сто двадцать, даже сто сорок километров. Казалось невероятным, что машина несется с такой скоростью, ведь это совсем не ощущалось. Она имела относительно узкий и длинный кузов, однако широко поставленные колеса, и потому мчалась, будто спортивная машина.

Вскоре я догнал «Москвича», которого видел у бензоколонки. Его владелец увидел меня в зеркало и прибавил газу. Он ехал посередине шоссе и не собирался давать мне дорогу. Видимо, ему казалось невероятным, что я способен его опередить. Я трижды просигналил, пока он сдал вправо. Когда я промчался мимо «Москвича» со скоростью сто сорок километров в час, водитель даже не вздумал гнаться за мной.

Десять минут спустя я поравнялся с «семеркой». Чтобы похвастаться превосходной скоростью моего «червя», я нажал педаль газа. «Семерку» я перегнал, когда стрелка спидометра показывала сто пятьдесят километров, и сразу же уменьшил скорость, ибо был поворот, а дальше серединой дороги ехала крестьянская телега. «Семерка» догнала меня, и через минуту я снова вырвался вперед и мчался так, пока чуть не налетел на «Вартбурга». Скорость теперь достигала ста семидесяти километров в час. «Вартбург» остался далеко позади, хотя его владелец сделал все, чтобы я его не обогнал.

На шоссе становилось все больше машин и я поехал медленнее. Теперь я знал, чего стоит рыдван дяди Громилла, поэтому не хотел подвергать себя опасности.

«Вартбург» догнал меня и опередил, его толстый владелец высунул руку в окно и подал мне знак остановиться. Я съехал на обочину.

Владелец «Вартбурга» рысью подбежал к моей машине.

— Господин, господин, — лихорадочно сказал он, — что это за чертовщина? Что за сатана? Продайте его мне или поменяемся. На «Вартбурга».

Я пожал плечами.

— Не продается. Это семейная реликвия.

Тогда он взмолился, чтобы я позволил хоть взглянуть на мотор. Конечно, я позволил.

Подъехала «семерка», а потом «Москвич». Они остановились около нас и водители вылезли из машин.

— Запорол двигатель, да? — Победно спросили они, увидев, что капот машины поднят.

— Нет, нет, я только так, из любопытства заглянул внутрь, — пояснил тучный владелец «Вартбурга». — Двенадцать цилиндров! Слушайте, господа, это чудовище — отличная машина!

Водители сняли пиджаки, рассматривали мотор, лазили под машину.

— Или оно и по воде может плыть? — Спросил владелец «Москвича». — Ведь тут сзади есть якорь!

— Конечно, эта машина может плыть и по воде, — убежденно ответил я. Теперь я был уверен, что автомобиль дяди Громилла может все. Или почти все.

В течение пяти дней мой рыдван стоял на платной автостоянке, плотно укрытый брезентом. Оказался он среди блестящих современных машин и никто, кроме контроллера стоянки, даже понятия не имел, какого кошмарного, гадкого червя скрыли под этим брезентом.

Между тем в отделе коммуникаций я зарегистрировал его на свое имя, определив в регистрационном бланке тип моей машины как «сам» конструкции инженера Стефана Громилла. Я подготовился также к будущему отпуску и прикупил необходимое, поэтому деньги, полученные за гараж в Кракове, мне пригодились.

«Сам» дяди Громилла обогатился на радиоприемник. Купил я еще современную, красивую, предназначенную для отдыха палатку с большими окнами и верандой.

Как-то вечером я снял с «сама» брезент и поехал в автомобильную мастерскую нашей редакции, где механик должен осмотреть машину, пообещав мне никому о ней не говорить. Ведь я боялся стать объектом насмешек моих редакционных коллег, владельцев хороших новейших машин.

Когда я привез своего «сама» в мастерскую, механик взорвался хохотом. Но едва он поднял капот моего рыдвана, как перестал смеяться.

— Двенадцать цилиндров! — Это был первый удивленный возглас механика.

Далее прозвучали восторженные возгласы:

— Вы знаете, какой мотор имеет это чудовище? Двигатель мощного «феррари 41 °Cупер — Америка». Взгляните на эту табличку. Это двигатель с «феррари», одной из самых быстрых в мире машин спортивного типа. Ее максимальная скорость при обычной нагрузке — двести пятьдесят километров в час. Господин, это самая быстрая машина из тех, что ездят по польским дорогами. Где ваш дядя получил этот мотор?

Я не имел представления, откуда дядя Громилл получил мотор итальянского автомобиля «феррари 410». Далее выяснилось, что не только мотор, но и шасси было той же марки. Только кузов, собственно, верхняя его часть, был сделан самостоятельно, а затем и вся машина получилась ужасного вида.

— Я знаю, — сказал механик. — Ваш дядя жил в Кракове, да? Я читал в газете, что какой-то итальянец два года назад разбился по дороге в Закопане — он ехал слишком быстро на собственной машине «феррари 410». Вероятно, ваш дядя купил эту разбитую машину и отремонтировал мотор, а кузов доделал сам.

Обзор машины длился достаточно долго. Только в три часа ночи — пустынными улицами и под защитой темноты — я уехал из города. Задняя часть «сама» была заполнена туристическим имуществом, которое я взял с собой в отпуск. Тихо играло радио. Но куда приятнее музыки звучали в моих ушах слова механика, которые он сказал мне на прощание:

— У меня было слишком мало времени, чтобы подробнее осмотреть вашу машину. Могу только сказать, что в ней множество устройств, назначение которых я не могу объяснить. Во времени путешествия вы будете через машину иметь много приятных неожиданностей.

На этой загадочной машине я отправился навстречу приключениям, которые ждали меня, — я был уверен, что они звали меня. Приключения могли встретиться мне завтра или через неделю. Может, они притаились за ближайшим поворотом дороги, а может ждали меня в конце путешествия. Но я знал: они ждут меня, потому что подали уже мне свой знак.

Шоссе, озаренное серебристым рассветным светом пустовало, как обычно на рассвете. Но я ехал медленно, внимательно прислушивался к ритму мотора и смотрел на указатели у руля. Я пытался понять эту машину, она казалась мне разумным существом с каким-то собственным внутренним миром.

Зачем в ней, вместо одного, два указателя скорости? На одном — шкала от 10 до 260 километров в час, а на втором — от 1 до 50 километров. Для чего еще какой-то круглый черенок у ручного тормоза? С виду он похож на ручку еще одной коробки скоростей, но ни один нормальный автомобиль не имеет двух коробок скоростей. Зачем три маленьких глазка у указателя температуры в радиаторе? Вдруг один из этих них замигал мне зеленым огоньком, через минуту засияло еще одно — оранжевым, далее оба погасли и зажегся глазок красный… А куда тянется эта голубая электрическая нить, получается как бы с клаксона? Какого черта в задней части машины находится маленький странный вентилятор, пополам поломан руль и якорь? Так, обычный якорь… Неужели эта машина действительно может плыть?

В автомобиле дяди Громилла была вещь чрезвычайно забавная: к спидометру жался небольшой деревянный, окрашенный в черное, смешной чертенок с открытым ртом и стеклянными глазами. Когда я включал сигнал правого поворота, его правый глаз вспыхивал желтым светом и лукаво подмигивал мне. Когда я включал сигнал левого поворота, дергался левый глаз. Если я нажал ногой на тормоз, загоралась красная лампочка в разинутом рту чертенка и казалось, что он показывает мне красный язык. Когда стрелка спидометра миновала цифру сто двадцать — чертенок начинал равномерно качать головой, будто не одобрял большой скорости и предупреждал: «Берегись, коллега, при таком темпе недалеко до беды».

Поэтому во время моего путешествия всегда что-то мигало мне, будто предостерегало и учило. Могло показаться, что машина просто разговаривает с водителем. Это было забавно и приятно, хотя сначала сложилось впечатление, что чертенок только развеивает внимание. Позже, когда я привык к сигналам, которые подавала мне машина, я понял, что именно они призывают меня к бдительности. Тогда я с благодарностью и уважением вспомнил дядю Громилла, непризнанного изобретателя. Сказать правду, то за несколько часов езды Чертенок уподоблялся в моем воображении дядиному лицу. Дядя Громилл так же шутливо прищуривал глаз, когда к кому-то обращался или объяснял тайну своего нового изобретения, у него тоже был большой, похожий на крючок нос и продолговатое, почти треугольное лицо.

В тридцати километрах от Влоцлавка я увидел молодую девушку в штанах и красной кофте. Шоссе шло теперь через лес, девушка стояла посреди дороги и махала платочком. Когда я остановил автомобиль, она вытащила книжечку автостопа.

— Не довезете меня до Цехоцинка? — Спросила она. Не успел я ответить, как из кустов, что росли вдоль дороги, выскочила на шоссе группа ребят в какой-то странной красочной одежде. Они плотно окружили «сама» и стали в него лезть.

— Эй, господа, — возмутился я, — разве вы не видите, что моя машина не автобус? Я могу взять только одного человека. Сзади прошу не прицепляться тоже, так как скорость большая и вы можете попадать.

Ребята начали неохотно вылезать из машины. Теперь поняв, что я не возьму их, они увидели, которая неуклюжая моя машина.

— Это же комета! — Насмешливо кричали они. — Комета Галлея. Чучело на воробьев. Это вы шутку говорите, что попадаем? Ваша черепаха делает, наверное, чуть ли двадцать километров в час. Да еще то и дело надо ее подталкивать.

— А я благодарю за приглашение и поеду, — сказала девушка и открыла дверцу «сама». Улыбаясь, она довольная села возле меня. Ребятам это не понравилось, они начали ее уговаривать выйти из машины и остаться с ними.

— Не делай глупости, Тереза, — кричали они. — Разве ты оставишь нас здесь? С тобой было веселее. Подожди немного, случится порядочная машина и заберет нас всех.

Один остряк сунул голову в машину и крикнул:

— Тереза, вылезай, когда тебе жизнь дорога! Ведь эта фура выглядит, как будто через минуту она взлетит на воздух.

Девушка махнула рукой:

— Привет, ребята, я спешу. До свидания.

И попросила меня ехать.

Кто-то крикнул:

— Не пустим Терезу. Держите сзади машину, она не сдвинется с места. Держите ее, пока Тереза не вылезет.

Ребята вцепились сзади за мой рыдван. «Вот еще неприятность», — подумал я, включая первую скорость. Медленно отпустил педаль сцепления и прибавил газу. Несколько ребят уцепились за машину, а она как не почувствовала этого. Легко тронулась с места и ребята остались одни на шоссе посреди леса.

Девушка была некрасивая, рыжая, вся в веснушках. Удобно устроившись, она рассказала:

— Я бросила их, потому что они вели себя все хуже и хуже. Мне даже стыдно было в этой группе. Большинство — это ребята с моей работы, но по пути к нам поприставали неизвестно кто. Ругаются как разбойники, сегодня утром украли курицу из усадьбы под лесом. Я решила при первой же возможности покинуть их. В Цехоцинке проводит отпуск моя тетя. Пробуду у нее несколько дней, а потом пойду дальше автостопом.

— Сколько вам лет? — Спросил я.

— Шестнадцать, а что?

— Родители позволили вам путешествовать автостопом? Я не знаю, были бы они в восторге, если бы увидели вас как я, среди той стаи в лесу.

— Э-э, пустое, — ответила она, пожав плечами. — Конечно, они были бы недовольны. Но родители думают, что я уже давно у тети в Цехоцинке. Я должна была ехать к ней поездом, но мне больше нравится автостоп. Сначала нас подобрал на дороге грузовик. Мы переночевали в крестьянской риге, было шикарно, пели до двенадцати ночи. Далее проехали на прицепе с досками, его тянул трактор к лесопилке. А теперь вы подоспели. Цехоцинк, вероятно, уже недалеко?

— Конечно. А вы сегодня завтракали?

— Нет. Курицы на всех не хватило и я не хотела есть краденой.

В Влоцлавке мы остановились перед кафе и я пригласил девушку позавтракать. Когда мы вышли из кафе, то увидели, что вокруг моего «сама» как и следовало ожидать, собралась толпа — все, конечно, смеялись над машиной, — и я уже привык к этому. «Не могут люди придумать каких-то оригинальных прозвищ для моего рыдвана», — подумал я, снова услышав крики, что это, вероятно, машина «с Марса», «с Луны» и так далее.

— На вид вы человек интеллигентный, — сказала девушка, когда мы уже двинулись, — однако ваша машина действительно ужасная.

Я остановил «сама».

— Если вам не нравится моя машина, можете выйти.

— О боже, — сказала она, — уже и обиделись. На каждую мелочь вы сердитесь. Ладно, пусть эта машина считается лучшей в мире.

— Она некрасивая, это я признаю, — сказал я, — но у нее очень много других достоинств.

Некоторое время мы ехали молча. Девушка все-таки обидела меня. Мало того, что я благосклонно согласился забрать ее из леса, мало того, что я угостил ее завтраком, — она, неблагодарная, еще издевается над моей машиной…

День был безоблачный, горячий, от нагретой поверхности шоссе горело жаром. За Нешавой дорога пролегла близко от Вислы, приятно повеяло прохладой, запахло водой.

— Может, искупаемся? — Предложила Тереза.

— А вы умеете плавать?

— Ну, конечно, умею.

— Но в Висле не следует купаться. Это скверная река, — сказал я. — А вот умыться стоит. Сзади в машине есть несессер, в нем мыло и полотенце.

— Вам кажется, что я неумытыми?

— Ну, руки у вас не очень чистые.

Это была правда. Еще когда мы завтракали, я заметил, что у нее грязные руки и грязное лицо. Тогда я ничего не сказал ей, потому что не хотел быть невежливым. Но теперь, когда она так высказалась о моей машине, я не видел причины жалеть ее.

Девушка покраснела и послушно достала из несессера мыло и полотенце. Я съехал с шоссе до берега реки, который был в этом месте очень низкий, и остановил машину у самой воды.

Тереза закатала рукава красочной кофты и наклонилась к воде. Я тоже вышел из машины и стал разглядывать вокруг, думая о цели моего путешествия, о загадке, которая ждала объяснения. Теперь я понимал, что мне было бы легче ее решить, если бы я добрался на место так, чтобы никто не обратил на меня внимания. А через мой удивительный рыдван я сразу окажусь в центре всеобщего внимания. Может, лучше оставить «сама» вблизи конечного пункта моего путешествия, где-то в крестьянской риге?

Вислой, по течению, плыл пароход. С палубы раздавалась музыка, у бортов стояли люди, некоторые отдыхали в шезлонгах на верхней палубе. Мимо парохода быстро неслась моторка, оставляя на воде белый пенистый след. «А если бы так…» — подумал я, и сразу же полез в багажник, достал оттуда странный вентилятор, который был вероятно, не чем иным, как небольшой турбиной.

Мне показалось вполне вероятным, что машина дяди Громилла может плыть. Об этом свидетельствовала своеобразное строение кузова, похожего на лодку.

Вскоре я убедился, что конструкция дядиной машины несколько напоминает амфибию. Турбину я легко вставил сзади машины. С правой стороны передней части «сама» я поместил половину руля, над назначением которого я так ломал голову. В багажнике я нашел длинный кусок жести, служившего рулем в воде.

Поэтому «сам» имел два двигателя, независимые друг от друга, только топливо подавалось из общего бака. Машина имела также две самостоятельные системы управления, одна — ездить по земле, вторая — по воде. Чтобы ездить по земле, надо было сесть слева, а чтобы машина плыла по воде, надлежало сидеть с правой стороны и управлять половинкой руля, соединенного с рулем в воде. Круглый черенок у ручного тормоза оказался просто ускорителем скорости лодки. Достаточно было передвинуть рукоятку назад, и вентилятор, т. е. турбина находящаяся сзади, начинала вращаться. Частота указывалась на специальном указателе.

— Что вы делаете? — Допытывалась девушка, присматриваясь как я превращал свой автомобиль в моторную лодку.

— Погода такая хорошая, что стоит плыть рекой, — объяснил я.

— Боже милостивый, — воскликнула она, всплеснув руками. — Разве это возможно? Мы действительно поплывем Вислой?

Я полез под машину, чтобы лучше закрепить руль. Девушка присела на корточки возле «сама» и заглядывая мне в глаза расспрашивала:

— А вы возьмете меня кататься по Висле? Я уже не смеюсь с вашей машины. Она замечательная. Видимо, она может и летать.

— Нет, не может, — ответил я. — Ведь вы видите, что она не имеет крыльев.

Два часа я переоборудовал «сама» из автомобиля в лодку, очень устал и вымазался с ног до головы. Наконец мы столкнули машину на воду. Искренне сказать, когда я сел за руль, мне было немного страшно. А вдруг машина дырявая и начнет тонуть? Я успокаивал себя: сначала поеду недалеко от берега, а как увижу, что лодка протекает, то успею добраться до него.

Девушка села возле меня слева. Я нажал стартер, и мотор заработал. Когда я повернул рукоятку ускорителя, сзади машины послышался плеск воды от лопастей турбины. «Сам» плыл по Висле, послушно подчиняясь рулю, соединенному с винтом.

— Прекрасно! Чрезвычайно! — Восклицала девушка.

Я подумал, что надо бы снять колеса и спрятать их в багажник. Без них вода оказывала бы меньшее сопротивление машине и та двигалась бы куда быстрее.

«Сам» не протекал. «Он замечательный» — повторял я мысленно за Терезой. Но на всякий случай держался недалеко от берега.

— Вы гениальный тип, — сказала девушка.

— Не я, а тот, кто сделал эту машину.

— Кто же он?

— Дядя Громилл.

— Пусть живет дядя Громилл!

— К сожалению, он умер. И в наследство оставил мне эту машину.

— А куда вы едете?

— В отпуск.

— Не могли бы вы меня забрать с собой? Это было бы куда приятнее, чем жить с тетей в Цехоцинке.

— Нет, не могу. Это не обычный отпуск. Мой приятель просил решить загадочное дело. Боюсь, что это будет нелегко, впереди меня ждут большие трудности, а может и опасность. Я не имею права подвергать вас риску. Кроме того, вы должны, по воле ваших родителей, быть с тетей в Цехоцинка.

— А я хочу подвергнуться опасности.

— Нет, — коротко прервал я.

Она надулась и надолго замолчала. Наконец нас обоих заинтересовала река и берега. Висла текла здесь долиной, как в глубоком корыте, окруженная высокими, обрывистыми берегами. Справа — высокий берег, поросший сосновым лесом, слева — холмы с распашными полями, на горизонте прекрасно вырисовывается небольшой костел со стройным шпилем. Вдали за водой зеленели луга, защищены дамбой от наводнения, за ними виднелись неуклюжие вершины старых ив и высоко поднимались тополя. Река была быстрая и поэтому очень веселая. Время от времени возникали мели и песчаные рукава, золотые от намытого водой песка. Иногда проходили мимо пассажирские пароходы, белые как чайки, из них звучала веселая музыка. Мимо плыли катера, тянули баржи. Случались и разноцветные байдарки, на которых отдыхающие трудолюбиво размахивали веслами. С большим удовольствием я заметил, что мой «сам» не производил здесь такого досадного впечатления, как тогда, когда мчался по шоссе. На воде он был очень похож на обычную моторную лодку, и мне казалось, что он уже не такой странный.

Вскоре Висла медленно завернула и слева мы увидели временный причал, у которого стояла старая баржа. Прочитав на ней надпись: «Цехоцинек», я пристал к берегу и высадил девушку.

— Так куда же вы все-таки едете? — Спросила она, прощаясь.

— В Антонинов над Вислой, — ответил я. И впоследствии очень пожалел об этом.

— До свидания! Счастливого пути! — Крикнула девушка.

— До свидания.

Отплыв от берега, я изо всех сил дернул круглый черенок, и мой челнок вовсю поплыл к середине реки. Оглянувшись, я увидел, что девушка взобралась на высокую плотину и оттуда махала мне рукой на прощание. Я нажал на «самов» клаксон и он глухо загудел, словно сирена парохода. Через минуту новый поворот реки спрятал от меня Терезу.

Солнце клонилось к закату, когда я добрался до места, где Висла разветвляется на несколько рукавов, образуя островки, поросшие кустами. Где-то здесь надо было завернуть в какой-то рукав, чтобы попасть в город Антонинов — цель моего путешествия. Городок лежал в трех километрах от Вислы, и мне показалось, что лучше остановиться над рекой, на каком-то островке или полуострове. В кустах легко будет скрыть и палатку, и машину. Оттуда я смогу ходить в городок, не привлекая внимания. Правда, в моем портфеле лежало письмо к руководителю антропологической экспедиции, производившего раскопки близ городка. Сначала я даже решил поселиться в лагере экспедиции, но теперь изменил свое намерение, посчитав, что ради дела, которое привело меня сюда, лучше держаться в стороне от ученых.

Утомленный дневным путешествием, я уже не обращал внимания на хорошую окружающую природу. Даже замечательный закат — красное сияние разлилось по реке и в этом свете как в горящей воде, медленно плыл белый пассажирский пароход, — даже он не произвел на меня впечатления своей игрой красок. На уме у меня было одно: быстрее добраться до берега, поставить палатку и лечь спать. Я убедился, что в баке осталось мало бензина, поэтому найти безопасную пристань было крайне важно.

Я свернул в широкий рукав — меньшие могли быть просто заливами и далеко врезались в берег. Вскоре широкий рукав поделился на два поуже, их берега поросли камышом и ивняком. Я свернул налево, чтобы оказаться ближе к городу. На мгновение выключил двигатель «сама», чтобы проверить — вода в рукаве проточная? «Сам» потихоньку поплыл. За поворотом берег становился выше, с обрыва свисали корявые корни тополей, чуть дальше берега снова заросли камышом и ивняком, а дальше только камышом, что сужало пролив и тормозило течение. Сидя за рулем «сама», я видел только небо, красное от заходящего солнца, и высокую зеленую стену тростника, которая все темнела до черноты. Начинало смеркаться.

Этот рукав реки показался мне мрачным. Вода здесь была черная от ила, из нее под стеной тростника неподвижно торчали желтые кувшинки. В камышах все время что-то шелестело — или ветер, или дикие утки. Жужжали тучи комаров, и темнело все больше, чем больше они донимали. Видимо, берега пролива были топкие. Я не видел ни тополей, ни ив. Здесь стоило поставить палатку.

Я поплыл дальше, а так как уже начиналась ночь, то зажег на повороте «самовы» фары. Еще один поворот и вдруг у меня перед глазами открылся огромный плес главного русла Вислы, — казалось, бесконечный. Тот берег реки, видимо, очень далекий, утонул в ночной темноте. Слева от меня, у края тростника, белела длинная песчаная коса.

Здесь — решил я. И пристал к косе. Вытащив машину до половины на берег, так что задние колеса остались в воде, я побрел по песку искать место для палатки. Под моими ногами хрустела белая галька, намытая водой. От косы тянулся берег Вислы, поросший травой, он становился выше и выше, до самого леса.

Я вытащил из машины сумку с палаткой, спальный мешок, резиновый надувной матрас, два одеяла и еще жестяную коробку с едой и туристическую плитку. Потом снова подвинул «сама» на воду, завел мотор и, взяв разгон, вовсю вогнал машину в тростник. Грубая стена камыша окружила и спрятала ее. Я бросил якорь в воду и вытащил из зажигания ключ, — теперь никто посторонний не сможет сдвинуть «сама» с места.

Я разделся и хотя это было не очень приятно, полез в воду, держа в руке одежду. Пролив оказался достаточно мелкий — вода достигала мне чуть выше груди. Ноги вязли в иле, путались в тростниковых корнях, но я все-таки одолел те несколько шагов, отделявших меня от косы.

Мокрый и голый, я взобрался на песок и тотчас оделся, потому что замерз так, что щелкал зубами. Быстрее взялся натягивать палатку. Делал это кое-как, наскоро поставил средние стойки и закрепил их кое-где кольями. Потом я почувствовал, что не имею ни сил ни желания варить ужин. Смог только надуть резиновый матрас и развернуть спальный мешок, влез в него, укрылся двумя одеялами и сразу же заснул.

Дважды я просыпался от глухого рева сирен пароходов, проходящих рекой. Более ничто не нарушало моего спокойствия.

Спал я до девяти утра.

Солнце поднялось уже высоко и ярко светило. Начинался хороший летний день. Я прошелся песчаной косой и отправился в камыши, чтобы убедиться, что с моим «самом» все в порядке и он стоит там, где я поставил его вчера.

— Вот мое королевство, — говорил я себе, прохаживаясь песчаным берегом.

Здесь все мне нравилось. Висла — широкая, в легкой ряби от ветра — создавала впечатление огромного водяного простора. Взгляд терялся в серебристо — голубой глубине, раскинувшийся до дальнего берега. Справа остров, отсечен от суши рукавом реки. Второй остров лежал слева, ниже по течению, там, где сразу за косой начинался то ли залив, то ли снова рукав.

Зажег спиртовку, я приготовил себе завтрак и пошел прогуляться по лесу, что виднелся на высоком берегу. В самой высокой части берега лес кончался. Добравшись туда, я огляделся. Справа от меня протянулись лесные чащи, слева — огромная полоса пахотных полей спокойно стекала вниз до самого городка, раскинувшегося километра три отсюда. Городок скрывался среди деревьев, только было видно красный остроконечный шпиль костела.

«Это и есть Антонинов», — догадался я.

Полями извивалась песчаная дорога, как желтая, небрежно брошенная на землю лента. Ее пересекала речушка, будто нехотя текла до Вислы, образуя дорогой десятки острых излучин. Там, где дорога встречалась с этой речкой, я увидел деревянный мостик, а рядом — холм с ветвистыми деревьями.

На полях уже желтели почти спелые зерна и зеленели прямоугольные лоскутки тщательно ухоженного картофеля.

«Хорошо мне здесь. будет. Тихо и спокойно», — думал я, стоя на горе.

В этот момент по дороге из города покатилась облако пыли — то ехала большая грузовая машина с брезентовой будкой.

Я видел как она подпрыгивает на ухабах, как осторожно переезжает через деревянный мостик. Я думал, что машина исчезнет среди деревьев, на опушке она на мгновение остановилась, потом повернула направо и медленно начала подъезжать ко мне. «Какого черта ее сюда несет?» — Немного забеспокоился я, не желая иметь каких-либо гостей в этом углу, казавшегося мне таким волшебным и спокойным.

Грузовая машина остановилась на горе, в двадцати шагах от меня. Из кабины вышел высокий парень лет девятнадцати, в черном свитере и черных джинсах. Через минуту из брезентовой будки выскочили еще четверо парней. На первый взгляд они казались близнецами, потому что имели одинаковую одежду и одинаковые прически, то есть никакой прически. Коротко подстриженные волосы придавали их лицам тупое и грубое выражения. Только через некоторое время я убедился, что они действительно отличались друг от друга.

— Э-э, господин, — отозвался ко мне тот, что вышел из кабины. — То ваш шалаш стоит там на берегу?

— Мой.

Молодой сплюнул и, глядя поверх моей головы на противоположный берег реки, сказал:

— Так уберите его оттуда.

— Что? Убрать палатку? — Удивился я.

— Не палатка, а шалаш, — пробормотал он, так же не глядя на меня.

Мгновение мне показалось, что я сплю. «Что это за люди, откуда они взялись, чего хотят от меня?» — Спросил я себя и не находил ответа.

Вдруг как из-под земли выросли пятеро гарцеров[1] в зеленых костюмах и красных галстуках. Они вышли из-за грузовика, я не видел как они подходили. Гарцеры или приехали этой машиной, или пришли пешком, что, однако, показалось мне невероятным.

— Здравствуйте! — Поздоровался гарцер, который шел впереди.

— Привет, — небрежно ответил парень, назвавший мою палатку шалашом.

— Нет, пан, то все же палатка, — заметил я. Молодой пожал плечами.

— Это палатка? — Спросил он, показывая пальцем на косу. — Присмотритесь лучше, что там стоит. Неуклюжее, кособокое, ни лев, ни собака. Будто теленок его пожевал. Вот увидите настоящие палатки, как мы их снимем из машины и поставим на берегу. А вы убирайтесь отсюда.

Действительно, моя палатка был невзрачной — вчера вечером я слишком устал, чтобы поставить её как следует. Стойки упали, шнуры не были натянуты.

— Я не хочу ссориться с вами из-за места на реке, — ответил я. — Но я первый занял его, оно и принадлежит мне. У меня такое же право на него, как и у вас.

Молодой пожал плечами.

— Мы были здесь раньше, задолго до вас. На прошлой неделе осмотрели подробно всю местность и решили, что именно здесь нам лучше стать лагерем. Теперь приехали и вот — незваный гость.

— Откуда я мог знать… — начал я. Но он не дал мне закончить:

— А теперь вы уже знаете. Поэтому прошу забрать свой хлам. Гарцеры, — показал он на ребят, прислушивались к нашему разговору, — могут засвидетельствовать, что на прошлой неделе мы выбрали для лагеря именно это место.

— Да, — подтвердил парень, возглавлявший гарцерскую группу.

Наверное, это был вожатый. Через плечо у него висел лук.

«Что это за странное общество?» — Заинтересованно подумал я. И сказал:

— Мы все можем здесь разместиться. Я человек спокойный, никому не буду мешать.

— Нет! Что нет, то нет, — покачал головой парень. — Здесь будет настоящий лагерь антропологической экспедиции. С трех сторон полуостров омывает вода, четвертую сторону мы загородим. Поэтому будем жить спокойно и безопасно. Никого чужого мы в лагерь не пустим. Мне жаль, но вы должны отсюда уйти. Это будет образцовый лагерь. Мы покажем вам, друзья, — обратился он к гарцерам, — как строить настоящий лагерь. Потому ваш гарцерский лагерь в лесу ни на что не похож. Халтурщики вы, а не гарцеры.

Те скромно улыбнулись, глядя в землю, но не противоречили.

Молодой в джинсах снова обратился ко мне:

— Так что нет другого выхода — беритесь сразу за работу и собирайте свое барахло. Через два часа придет пароходом наша экспедиция. К тому времени мы хотели бы уже стать хозяевами полуострова.

— А куда мне деваться? — Помрачнел я.

Молодой тоже приуныл. Видимо, он был все-таки неплохой парень и не желал мне плохого. И какой черт принес меня на тот полуостров!

— А хоть бы и туда, на бугорок под лесом, — показал он рукой на место за несколько шагов от того, где мы стояли. — Оттуда красивый вид на реку.

Я тяжело вздохнул.

— Ничего не поделаешь. Соберу свои вещи. Ага, — вспомнил я, — там в камышах возле полуострова стоит моя лодка. Она не помешает?

Молодой махнул рукой и ласково сказал:

— Пусть себе стоит там спокойно.

Я пошел вниз на песчаный полуостров. За мной пошло пять гарцеров.

— Прошу пана, — ответил мне парень с луком — позволите нам перенести ваши вещи?

— Хотите мне помочь? — Обрадовался я.

— Это для нас прекрасная возможность сделать доброе дело. Все отряды из нашего лагеря вышли в поход с задачей выполнить какую-то полезную работу. Вот нам и представился случай.

Я поблагодарил их и, конечно, согласился принять помощь. Мы познакомились. Парень с луком на плече был вожатый отряда лучников, он просил называть его Вильгельм Телль.

— Так меня прозвали, — пояснил он, — потому что на соревнованиях лучников в нашей школе я взял первый приз за стрельбы по цели из лука и арбалета.

Он познакомил меня с другими ребятами своего отряда. Каждый из них имел какое-то прозвище. Был здесь Черника, собравший в лесу больше черники, Соколиный Глаз — сын лесничего, который лучше распознавал следы в лесу, Выверка ловко лазил по деревьям, был и Сорока, который умел подражать сорочий стрекот.

— А я Томаш Бродяга, — придумал я себе прозвище. — Можете так ко мне обращаться.

И мы стали переносить мои вещи с полуострова на холм под лесом. В противоположном направлении, от грузовика, переносили свои палатки молодые с антропологической экспедиции. В моем портфеле лежало письмо, адресованное начальнице экспедиции, она наверняка позволила бы мне жить в лагере на полуострове, но я решил не присоединяться к ученым.

— Такой палатки мы никогда не видели, — сказал Вильгельм Телль, когда разглядел мою палатку вблизи.

— Потому что она новейшая, с верандой, предназначена для отдыха, — объяснил я. — Только в этом году появились в продаже такие палатки.

Это была не та треугольная палатка, обычно ставящаяся во время прогулок. Моя палатка имела пятиконечную форму и держалась на шести стойках, из которых средняя была немного выше, чем другие. Палатка напоминала здание цирка в миниатюре. В ней можно было стоять почти в рост. На большом окне висела прозрачная тюлевая занавеска и желтая штора. Двери тоже прозрачные, с замком — «молнией», из них был выход на большую, просторную веранду, где мог стоять столик с креслом или автомобиль. Палатка напоминал желто — розовый домик.

— Очень красивый и большой, — подтвердили гарцеры.

Неподалеку от нас на полуострове молодые уже сооружали лагерь антропологов. Прежде всего они поставили три маленькие палатки, каждый на два человека, и две больших — на двенадцать человек. Полуостров — это было видно с холма — оказался маловат для всего стана. Если молодежь непременно хотела поселиться именно на этом куске земли, то должна была делать совсем узкие проходы между палатками. Чтобы добраться из одного жилища в другое, надо было пробираться у самого берега. Достаточно было споткнуться, например, о палаточный трос, чтобы плюхнуться в воду.

— Вот так устроились! — Засмеялись ребята Вильгельма Телля.

Но худшее еще ждало молодых антропологов впереди. Песок на полуострове был очень сыпучий. Главные стойки палаток сразу начали клониться, а колья, хоть их вбили очень глубоко, сразу вылезали из песка, только начинали натягивать брезент. Юноши сильно гнули спины, укрепляя стойки, и каждую палатку приходилось натягивать, собственно, каждый раз заново. Уже уехал грузовик, уже прошел полдень, а они и дальше выполняли ту же сизифову работу.

Мой желтый домик стоял на холме и хорошо выделялся на фоне зеленой стены леса. Я принялся готовить завтрак, а вместе с ним обед. Разложил на земле утварь, зажег спиртовку и на маленькой сковородке начал жарить вкусные хрустящие гренки. К гренкам я имел в банки джем.

— Долго вы собираетесь здесь жить? — Спросил Черника.

— Это зависит от многих причин, — ответил я уклончиво.

— Ловить рыбу? — Допытывались ребята.

— Возможно, — кивнул я головой.

— Но у вас нет удочек.

— Да, действительно нет.

— Так вы не ловите рыбы?

— Нет.

— Наверное, вы в отпуске и будете отдыхать.

— Попробую.

— А почему вы именно здесь отдыхаете? Ведь есть лучше места над Вислой.

— Здесь тоже неплохо.

— Конечно, но в другом месте может быть еще лучше.

— Конечно. Однако мне нравится здесь. Ребята переглянулись.

— Если вы будете заниматься чем-то интересным и таинственным, — сказал важно Вильгельм Телль, — то охотно вам поможем.

— Чем-то таинственным? — Удивился я.

— Вы похожи на таинственного человека. Все ваше поведение таинственно, — уверенно сказал Вильгельм Телль.

— А ты, дорогой Вильгельм Телль, кажется, парень с большим воображением.

Гарцеры снова переглянулись.

— Нас не обманете, — сказал Соколиный Глаз. — Вы какая-то таинственная личность. Приехали неизвестно откуда и зачем. Мы не обижаемся, что вы не хотите нам сразу раскрыть свою тайну и мы будем заходить к вам и, может, завоюем ваше доверие.

— Мы могли бы быть вам полезны, — предложил свои услуги Вильгельм Телль. — Я очень хорошо стреляю из лука. Не верите? Прошу посмотреть. Видите на той сосне ясную полоску коры? Вон там, высоко. Я в нее попаду.

На опушке росла огромная сосна. Где-то метрах в десяти от земли на ее стволе сияла полоска коры. Вильгельм Телль вынул из колчана, что нес на спине, стрелу, снял с плеча лук, натянул тетиву и вложил стрелу.

— Посмотрите, — сказал он.

Тетива зазвенела, стрела взмыла вверх и застряла острым концом в ясной полоске коры.

— Теперь ты ее оттуда не вытащишь, слишком высоко, — заметил я. — Туда тебе не влезть, потому что снизу на стволе нет ни сучков, ни ветвей.

— Если бы я захотел, то влез бы на это дерево, — сказал Белка.

— Не надо, — остановил его Вильгельм Телль. — Пусть стрела торчит в коре. Господин как посмотрит на нее, и вспомнит нас. Просим помнить, что мы всегда охотно поможем вам.

В глубине леса зазвучала гарцерская труба.

— Обед! — Радостно закричали лучники и побежали в лес. Я позавтракал, вернее пообедал, ибо уже был полдень. Потом пошел к реке помыть сковородку.

Молодые антропологи до сих пор возились с палатками, укрепляли стойки и колья. Я уже заканчивал чистить песком сковородку, когда на реке появился пассажирский пароход и остановился далеко от берега. С парохода спустили лодку, в которую сначала сел матрос, а потом две женщины и пожилой господин в очках. Я догадался, что это прибыли остальные антропологи.

Вернувшись в палатку, я застегнул на двери «молнию», запер ее небольшим замком и отправился по песчаной дороге в город.

Городок Антонинов имеет около трех тысяч жителей. Его четыре улицы перекрещиваются друг с другом. В центре города — рынок, его прямоугольная площадь выложена брусчаткой большими камнями. Возле рынка стоит большое сооружение — двухэтажный дом, в нем содержится Президиум городского Народного Совета. С другой стороны возвышается костел, построенный из красного кирпича. Его история уходит в XIV век, и с тех пор костел столько раз перестраивали, что он стал теперь некрасивой смесью самых разных стилей. В городке есть бензоколонка и заезд у небольшого сквера, где останавливаются междугородные автобусы. На главной улице в тщедушном деревянном домике содержится кафе под названием «Красочная» — грязно — серая, с зеленоватыми пятнами на потолке.

В полукилометре от города проходит узкоколейка, по которой осенью курсируют вагоны с сахарной свеклой. Вдоль пути раздался большой парк с прудом, покрытый зеленой ряской. Над прудом растут красивые плакучие ивы, а в глубине парка есть небольшой помещичий дворец, построенный в стиле ренессанса, его хозяин граф Дунин бежал отсюда в 1945 году, потому что имея на своей совести такой грех как служба у оккупантов, испугался советских и польских войск, быстро приближавшихся. Графская усадьбу разбили на мелкие участки и раздали бывшим помещичьим наемникам и бедноте из пригорода, а во дворце разместилась сельскохозяйственная школа.

Этот ренессанский дворец — единственное хорошее архитектурное сооружение во всей местности. Сам городок Антонинов гадкий. Улицы его узкие, засоренные конским и коровьим навозом. Домики низенькие, преимущественно деревянные с двускатными крышами. Почти все они уже разрушаются — процветание города закончилось в 1914 году, с началом первой мировой войны.

К тому времени в пяти километрах от города проходила граница между Россией и Пруссией. Жители Антонинова занимались контрабандой — перевозили через границу знаменитый русский чай. В городке жило несколько некоронованных «чайных королей», которые на контрабандном промысле очень разбогатели. Эти «короли» имели имения и своих контрабандистов, которые тоже жили в достатке. Итак в те времена многим жителям Антонинова жилось неплохо, городок разросся, вдоль четырех улиц появились новые деревянные дома.

Когда границу передвинулся, исчезли и большие заработки. Лишенный промысла, городок сразу обнищал, с годами деревянные дома, за которыми никто не ухаживал, стали разрушаться. Некоронованные «чайные короли» были настолько богаты, что могли и дальше наслаждаться. Хуже было тем, кто был контрабандистом попроще.

С золотых времен контрабандистского промысла в городке было много людей, привыкших к легкому и большому заработку, хотя ради него приходилось и рисковать. Переправляя товар за границу, контрабандисты всегда рисковали жизнью, но каждая такая операция приносила огромную прибыль. Зарабатывали много, развлекались шумно и быстро транжирили заработанное.

Когда границу подвинули дальше, некоторые из бывших контрабандистов научились какому-нибудь ремеслу и начали честно работать. Но большинство после первой мировой войны объединились в многочисленные банды. Жители городка прославились как конокрады, бандиты, воры, хулиганы. В кабаках и пивнушках звучали песни о древних славных контрабандистах и о разбойничьих атаманах. Но время делало свое, и многие контрабандисты закончили свой век в тюрьме.

Однако плохая традиция живуча. Что-то с той давней авантюристической атмосферы осталось в городе и через десятилетия. После второй мировой войны здесь начали шастать разбойничьи банды, грабя мирных жителей окрестных деревень. Но и их время прошло безвозвратно. В 1947 году милиция ликвидировала банды и снова наступил покой.

Вопреки своей давней зловещей славе Антонинов произвел на меня впечатление тихого и очень спокойного городка. Вот посреди главной улицы мальчик с зеленой веткой в руке гонит несколько пестрых коров. Вот, как в каждом маленьком тихом городке, полные кумушки травят болтовню на углу улицы, деды греются в лучах полуденного солнца на завалинках домов, а возле них дремлют собаки. Перед заездом я не встретил ни одного пьяного дебошира. В магазинах на мой взгляд было много товаров, а в одном я даже увидел на витрине десятилитровую канистру для бензина. Такую канистру я напрасно искал бы в крупных хозяйственных магазинах. Конечно, я сразу же ее купил и пошел до бензоколонки.

Возвращаясь назад, я обратил внимание на частную лавочку, содержащуюся в деревянном доме. Витрина ее была плачевна. На засохшей краске лепились мухи, в грязной банке лежали излишне красочные леденцы. Рядом валялось несколько деревянных мундштуков.

Когда-то я очень любил курить сигареты из такого мундштука. Поэтому я вошел в лавку купить два штуки. Над дверью звякнул колокольчик. За невысоким, застекленным прилавком я увидел тучную женщину в грязном фартуке.

Она подала мне картонную коробку, полную деревянных мундштуков, и я начал в них копаться.

— Вы из тех ученых, что приехали к нам рыться в земле? — Спросила она хриплым мужским голосом.

— Я? Да что вы, пани! — Удивленный и возмущенный таким предположением я пояснил: — Я приехал рыбачить, отдыхать над Вислой. У меня отпуск.

Я выбрал два мундштука. Мне пришло в голову, что разговор с этой женщиной может быть полезным. В магазине стоял ящик с пивом, я попросил бутылку и стакан.

Стакан показался мне не первой свежести. Но я налил в него пива, немного отпил и спросил:

— А что они будут рыть?

— Кто? — Удивилась женщина.

— Ну, те ученые.

— А кто знает, — пожала она плечами. — Они будут искать какие-то вещи. В земле можно найти всякое.

Теперь я пожал плечами.

— Всякое?

— Да, — важно кивнула она головой. — Перед войной наш помещик граф Дунин раскопал в лесу большие могилы и нашел много различных вещей. Клад нашел. Потом все это разложил в своих покоях и пригласил гостей. Выкопал какие-то старые кувшины, древнее оружие, украшенное драгоценными камнями, картины…

— Картины тоже выкопал? — Удивился я.

— Кто его знает, может и выкопал. Но может и не выкопал, но имел от своих предков, графов.

— Хорошее пиво. Очень хорошее, — прищелкнул я.

— А потом все это снова в земле оказалась.

— Он опять все закопал?

— Да, закопал. Приближался фронт, а помещик боялся Красной Армии как огня. Немцы утверждали, что русских сюда не пустят. Помещик им верил, и только когда фронт был уже совсем близко, понял, что плохо и решил бежать. Немцы дали ему только один автомобиль. А что можно было на одной машине забрать? Жену и детей. Поэтому все, что имел ценное, помещик закопал в землю.

— Фь-ю-ю-ю, — свистнул я сквозь зубы. — Еще прошу пива. Она дала мне еще одну бутылку.

— Это все сказки для детей. Кто бы стал закапывал в землю ценные коллекции? Вероятно, продал их, и все.

— Нет, пан, действительно закопал.

— И что? Не было никого, кто бы нашел тайник?

— То-то и оно, что никто не нашел. Весь город искал, и милиция, и военные. Не нашли. Теперь тех ученых прислали в земле рыться. Видимо, помещика коллекции искать.

— Не верьте вы этому. Тех древних коллекций никто не ищет. Вероятно, граф забрал все ценное с собой.

Женщина вышла из-за прилавка. Низенькая, гладкая, повязанная несмотря на жару, платком, она была похожа на деревянную куклу, в которую можно вложить еще шесть меньших кукол.

— Все-таки помещика картины отыскали, — сказала она.

— Очень хорошее пиво, — заметил я.

— Они были в костеле. В подземелье, там, где склепы. Лесничий Габрищак показал тайник в костеле. Он вместе с помещиком все те сокровища прятал.

— Значит, не все нашли из коллекции помещика, — сказал я.

— Конечно! В том-то и дело, что не все. Только картины нашли. Сначала Габрищак пришел в милицию и сказал: «помещика картины лежат в подземелье костела между старыми склепами». Обещал на следующий день повести милицию к тайнику с другими древними сокровищами, а ночью в дом лесничего пришел Барабаш, и больше уже никто не видел живого Габрищака. Через три дня Висла выбросила Габрищаково тело на берег. Он был сильно избит, вероятно, Барабаш мучил его, чтобы тот выдал ему тайник.

Я поставил пустую бутылку на прилавок.

— Сколько с меня?

— Вас не интересует эта история? — Удивилась женщина. Я махнул рукой.

— Не верю я в такие истории. Барабаш? Какой это Барабаш?

— Вы не слышали о Барабаше? Это же бандит. Самый страшный бандит в нашей местности. Он гулял здесь у нас со своей бандой в 1945 году.

— Ну, наверное, Габрищак рассказал ему, где тайник, и Барабаш все забрал.

Женщина схватила меня за руку. Видимо, в этой лавочке ей было скучно и хотелось поговорить.

— Нет, нет, прошу пана. Он не забрал. Не успел забрать. Не прошло и двух дней, как милиция выследила банду Барабаша на острове среди Вислы и окружила ее. Господи, как они там дрались! Словно на настоящей войне, ей-богу. Бандиты решили не сдаваться и погибли почти все. Милиция поймала живыми только двух, потом был суд и их приговорили к смертной казни. Поэтому тайну убежища Барабаш забрал с собой в могилу. Тайник существует, только дороги к ней никто не знает.

— Сколько с меня? — Нетерпеливо повторил я.

— Десять злотых, — буркнула она, рассердившись, что я не хочу дослушать до конца историю о Барабаше.

— До свидания, — сказал я.

Она не ответила. Опять звякнул звонок над дверью и я вышел на улицу.

Возвращаясь в палатку, я зашел в хлебную лавку и купил буханку свежего хлеба. Хотя до вечера было еще далеко, я начал готовить ужин. Открыл банку рыбных консервов и съел рыбу с хлебом, потом вскипятил речной воды на чай. Она оказалась невкусной и я решил в дальнейшем носить воду из городского колодца.

Ужиная, я смотрел сверху на лагерь антропологов. Они уже как-то устроились, палатки стояли ровно, тросы крепко натянуты. Теснота в лагере была страшная, но расположен он был в хорошем месте, окруженном с трех сторон водой.

Вечером в лагере разожгли костер. Около него я увидел двух молодых женщин в брюках и грубых свитерах, шестерых парней и господина. Они громко разговаривали, вероятно, о чем-то очень веселом, потому что ко мне неоднократно доносился смех. Потом начали петь.

Наступила ночь и отблеск костра с лагеря антропологов поплыл далеко над Вислой. Я запер палатку и взяв канистру с бензином, спустился на берег чуть ниже лагеря. Не замеченный антропологами я разделся и полез в камыши. Добравшись до «сама», перенес в него канистру и свою одежду, и снова вскочил в воду, чтобы вытолкнуть машину из тростника на свободный речной простор.

Мотор я не хотел включать, чтобы не привлекать к себе внимания антропологов. Висла подхватила моего «сама», и он беззвучно поплыл по течению. Я прошел косу, освещенную костром, вокруг которого двигались удлиненные тени ученых, и скоро оказался у острова, его берега размыла вода и он густо порос ивняком. Здесь я попытался включить мотор, и, как нарочно, у меня ничего не получалось. Пришлось плыть к берегу, и нос «сама» въехал в заросли, свисающие из размытых берегов.

Тотчас из реки послышался скрип уключин и плеск воды. Я оглянулся — по Висле плыла лодка, ею рулил некий сгорбленный человек. Я не видел его лица, заметил только, что в лодке лежит несколько зеленых и красных фонарей. Лодка задержалась недалеко от острова, возле речного бакена, плавающего на воде. Сидя в «саме», я с интересом наблюдал, как человек подплыл на лодке к бакену и повесил на него зеленый фонарь.

Вдруг из глубины острова раздался громкий, пронзительный крик совы. У меня мороз пошел по коже — такой мрачный и грозный показался мне тот вопль. Он словно предвещал что-то недоброе. Видимо, то же почувствовал и бакенщик, потому бросил светить и, выпрямившись, повернулся лицом к острову.

Сова вскрикнула снова. Казалось, что этот мрачный, зловещий крик несется с вершины какого-то дерева на острове. Сова замолчала, наступила тишина. И вдруг послышался приглушенный, но отчетливый крик:

— Ба- ра — Баш!.. Ба- ра — Баш!.. Ба- ра — Баш!..

Голос был низкий, шел словно из-под земли, вероятно, из какой-то ямы на острове. Трижды повторился возглас «Барабаш» и снова наступила мертвая тишина.

Меня удивило, а затем обеспокоило поведение мужчины в лодке. Он поспешно схватил весла и стал грести к берегу. Но прежде чем вскочить на землю, наклонился и со дна лодки взял какую-то вещь. Когда он поднял ее, красный отблеск луны упал на нее. Мужчина держал в руке топор.

Бакенщик выскочил на берег и размахивая топором, — страшно разгневанный, — побежал между кустов ивняка. Я слышал как шуршали у него под ногами листья, хрустели поломанные ветки.

Мне пришла в голову беспокойная мысль: а вдруг он найдет меня, подумает, что я кричал «Барабаш» и в ярости — бросится на меня с топором?

На острове, в зарослях, до сих пор было слышно, как трещали, ломаясь, ветки. Казалось, что человек мечется там, размахивая наугад топором и искал того, кто кричал: «Ба- ра — Баш».

Через несколько минут я облегченно вздохнул: мужчина повернул к своей лодке. Он совсем запыхался и тяжело дышал. Бормоча что-то себе под нос, он с трудом влез в лодку, поплыл по течению и скрылся за островом.

Я наконец понял, что «самов» мотор не работает, потому что просто кончился бензин. Только я перелил бензин из канистры в бак, как через минуту мотор заработал. Я выплыл на середину реки и поехал по течению, пытаясь как можно ближе подойти к правому берегу. Когда я проходил мимо мужчины в лодке, он вешал фонарь на бакен у левого берега. Между нами было большое расстояние и мне показалось, что бакенщик не обратил на «сама» никакого внимания. Видимо, подумал, что я плыву откуда-то издалека.

Проплыв, может, километра полтора, я направил машину к левому берегу. Согласно карте этой местности, которую мне нарисовали перед моим отъездом, именно сюда выходила дорога до Вислы, к древнему парому. И действительно, на берегу среди травы желтела дорога. Я выехал на нее, пересев за руль автомобиля. «Сам», как собака, с которого стекала вода, медленно направился по песчаной колее.

Дорога разделилась на две, обе вели в лес. Высокий сосновый лес, начинавшийся там, где стоял мой шатер, тянулся несколько километров вдоль берега. Я зажег фары, в их свете замелькали серебристые светлячки. Свернув налево, опять вскоре оказался на распутье. Здесь стоял, немного наклонившись, высокий деревянный крест. Я еще раз свернул налево и через четверть часа оказался возле своей палатки.

В лагере антропологов еще горел костер, но уже бледным, неярким огнем. Я поставил «сама» возле палатки, сел на траву и закурив сигарету, задумался над тем как действовать дальше.

У меня не вызывало сомнения, что когда я захочу выполнить задание, которое привело меня сюда, я могу выбрать одну из двух дорог. Одна — ровная, спокойная, но ненадежная. Путешествие по ней будет длинным, а у меня времени было немного. Второй путь давал куда большую возможность достичь цели и был очень опасен.

Вдруг поднялся ветер и сразу отозвался лес. Шум деревьев то затихал, то вновь усиливался, казалось, что лес дышит. Где-то в дебрях спали ребята из отряда лучников. Неизвестно отчего, размышляя над своими дальнейшими планами, я вспомнил именно их.

Порывы ветра становились все сильнее. Кроны деревьев гудели над моим шатром, сучковатые ветви скрипели, терлись друг о друга. «Ладно, — сказал я, — попробую пойти по опасной дороге. Ведь в любой момент я могу с нее свернуть».

Приняв такое решение, я затоптал ногой сигарету. Очаг в лагере антропологов погас, да и мне тоже пора отдыхать. Я открыл дверь палатки и тотчас услышал три выстрела. Их не смог заглушить даже шум деревьев.

Я прислушался, но выстрелы не повторились: «У кого здесь есть огнестрельное оружие? — Думал я. — Пожалуй, только милиция и еще, вероятно, лесники».

Однако я не смог избавиться от чувства беспокойства, которое вызвали во мне ночные выстрелы.

Пробудился я в шесть утра, спешно свернул палатку и положил ее в машину. Потом спустился до Вислы и умылся холодной, почти ледяной водой. Антропологи еще спали, по крайней мере из лагеря не было слышно ни звука. Я сел в машину, включил мотор и поехал в город. У колодца на рынке остановился, набрал воды в пятилитровый бидон, который был среди моего туристского барахла. Далее поехал до бензоколонки, наполнил бак бензином и отправился снова в лес. Взглянув на лагерь антропологов, я увидел, что на берегу умывается какая-то белокурая женщина. Она повернула голову и смотрела мне вслед, пока моя странная машина не исчезла в лесу.

Я оказался на том перекрестке, где стоял склонившись деревянный крест. Если бы я повернул направо, то доехал бы до Вислы. Дорога слева довела меня до глубокого оврага, его склоны поросли травой и невысокими кустами ежевики, а наверху зеленой стеной стоял лес. С левой стороны этой стены зияла большая воронка.

«Наверное, здесь», — подумал я и вытащил из кармана лист бумаги, на котором мой приятель в Лодзи начертил карту этой местности.

Я выключил мотор и пешком отправился по склону вверх. Ботинки скользили по росистой траве, за штанины цеплялись колючие ежевичные ветви. Когда я добрался до верха, моим глазам открылся красивый вид: хоть и не широкий, везде подходил лес. Видно было только дорогу на дне оврага и обрывистые, зеленые от травы склоны. Этот зеленый цвет был такой яркий и свежий, что это место казалось прекрасным уютом, оазисом тишины и покоя.

Там, где я стоял, кто-то повыкорчевал когда-то деревья и поставил себе дом. Был там и сад, так как осталось несколько диких яблонь и большая старая груша. Густой лес окружал это место, руины дома поросли травой. «Вряд ли хозяева этой усадьбы, — рассуждал я, — карабкались вверх обрывистыми склонами оврага. Где-то должна быть сюда дорога».

В лесу я быстро нашел узкую просеку. «Пожалуй, дорога на дне оврага поворачивает вверх, — подумал я, — а там соединяется с просекой».

Я спустился к «саму», проехал оврагом где-то полкилометра, и действительно, дорога свернула влево, одновременно поднимаясь немного вверх. За поворотом я увидел опушку и огромную ширь пахотных полей.

Поехав вдоль опушки, я нашел вскоре просеку. Потом, сделав большой круг, я оказался на том же месте. Но теперь я был с «самом», а он не забрался бы крутыми склонами оврага.

Прежде чем поставить палатку, я нагрел на спиртовке в кастрюльке воды и позавтракал крепким кофе с несколькими ломтиками хлеба, сдобренными плавленым сыром. Потом еще раз осмотрел свои запасы продовольствия и убедился, что могу здесь остаться по крайней мере дня на три.

Потом я принялся натягивать палатку и провозился с ней до полудня. Солнце поднялось уже высоко и хорошо припекало. Я надул матрас, разделся и лег на него загорать.

Вдруг что-то просвистело в воздухе и вонзилось в землю. Я осмотрелся и увидел стрелу, торчащую в траве в трех шагах от меня.

Я вскочил.

— Вильгельм Телль, — сказал я, — не делай глупостей! В кустах заброшенного сада что-то зашуршало. Из-за деревьев вышли лучники. Они весело улыбались.

— А мы вас нашли, — произнес Телль. — Нашли, хоть вы и пытались скрыться и всех обмануть.

Я пожал плечами.

— Никуда я не убегал и никого не обманывал. Просто, как говорится, сменил место жительства и все.

— Мы пошли сегодня утром к реке навестить вас, — начал Телль. — И смотрим — от палатки и след простыл. «Что с господином случилось?» — Думаем. А Соколиный Глаз показывает нам следы автомобиля и объясняет: «К Томашу Бродяге наведался кто-то на машине и он уехал». Потом женщина из лагеря антропологов, кажется, руководитель экспедиции, сказала нам, что чья-то странная машина направлялась утром в лес. Мы отправились по дороге в лес и сразу увидели на песке следы шин.

— Я проехал по этой дороге дважды, — сказал я, — вчера вечером и сегодня утром. Туда и обратно.

— Ну, это мы увидели, — отозвался Соколиный Глаз. — Потому что одни следы шли поверх других. Одни кто-то оставил раньше, а вторые позже. Мы и пошли по тем поздним…

— Вы следите за мной! — Притворно возмутился я. Они улыбнулись:

— Нет! — Покачал головой Вильгельм Телль. — Просто мы искали вас, чтобы спросить, не нуждаетесь ли вы в нашей помощи?

— Опять вас обязали сделать какой-то хороший поступок? — Спросил я.

— Да.

— Сегодня мне ничего не надо. Как видите, я способен и сам справиться.

Все время, разговаривая, ребята внимательно присматривались к моему автомобилю.

Где вы нашли себе такую колымагу? — Спросил Выверка.

— Это — наследие моего дяди Стефана Громилла. Это был необычный чудак, — сказал я. — Но машина очень хорошая.

— А вы тоже чудак, — сказал Телль. — Зачем вы сняли палатку с того холма над Вислой?

— Потому что здесь лучше…

— Нет, там было лучше.

— Это дело вкуса, — уклончиво ответил я.

— Вам не понравились антропологи? — Спросил Телль.

— Может, — буркнул я. Врать мне не хотелось, а посвящать ребят в свои дела я не собирался.

А ребята разбежались по моему новому лагерю, заглядывали в каждый уголок, под каждый куст, рыскали в траве.

— Когда-то на этом месте была чья-то усадьба, — сказал Телль.

— Это было лет двадцать назад, не больше, — добавил Соколиный Глаз.

— А как ты узнал, что лет двадцать назад? — Спросил я.

Парень показал мне на несколько сосен.

— Им не более двадцати лет. Я разбираюсь в этом, потому что мой отец лесник. Эти сосны выросли в саду, а значит, произошло это тогда, когда хозяев уже не было.

— Посмотрите-ка сюда, — сказали ребята. — Здесь стоял дом. Небольшой, деревянный, на фундаменте, вот в земле остался еще кирпич от фундамента. А здесь был хлев, маленький, вероятно, на одну корову и одну лошадь или на две коровы. А там дальше — погреб для картофеля, от него осталась только яма.

— Я знаю, — сказал Соколиный Глаз, — здесь была когда-то лесная сторожка.

— Откуда ты знаешь? Соколиный Глаз важно объяснил:

— Потому что она в лесу. Крестьянскую усадьбу поставили бы на опушке, около поля. Да и не видно, чтобы здесь был когда-то овин, и для двора здесь мало зданий.

Он был прав. Тогда я спросил ребят, уверенный, что они не смогут мне ответить:

— А что случилось с лесной сторожкой? Почему она разрушена?

Ребята опять бросились шарить и через мгновение принесли какие-то доски.

— Сторожка сгорела. Видите, обгоревшие доски. А посмотрите, пожалуйста, на старую грушу. Она росла у самой хижины. Когда загорелась крыша, то пламя задело и грушу. Дерево теперь с той стороны сухое, искалеченное огнем. Никогда уже не зазеленеют его ветви.

— Согласен, — кивнул я головой. — Все то, что вы сказали, похоже на правду. Одного только нельзя выяснить: кто жил в сторожке?

Ребята рассмеялись.

— Мы и это знаем. Прошло уже две недели, как мы стали здесь лагерем, поэтому историю о Барабаше и лесничем Габрищаке каждый слышал не раз. Здесь жил Габрищак. Барабаш выманил его отсюда, а сторожку сжег.

— Да-а! — Пробормотал я смущенно.

Теперь я заинтересованно смотрел на ребят. Вильгельму Теллю было не больше одиннадцати лет, и для своего возраста он был невысокий, худощавый, имел продолговатое загорелое лицо и темные волосы. Черника был веселый, круглый, розовый от солнца, цвета не совсем спелой черники. Соколиный Глаз отмечался длинным носом, который придавал его лицу выражение чрезвычайного любопытства. Парень всегда наклонял голову и присматривался ко всему исподлобья, а его длинный нос постоянно к чему-то принюхивался.

— Не могли бы вы подвезти нас на своей машине? — Попросил Черника.

— С удовольствием, — ответил я. — Но я не смогу забрать всех пятерых сразу. Да и боюсь оставить в лесу свои вещи и палатку.

Решили, что двое гарцеров останутся стеречь мое добро, а трое, то есть Вильгельм Телль, Соколиный Глаз и Черника, поедут в «саме».

— Куда бы вы хотели отправиться? — Спросил я, когда мы выехали из просеки.

— На военное кладбище. Там так хорошо, — восторженно воскликнул Вильгельм Телль.

Сначала надо ехать по дороге, которая пролегала оврагом, над которым стоял мой шатер. Далее, по совету ребят я свернул налево, на широченную просеку. Вскоре мы увидели небольшую поляну, где среди кустов виднелись покосившиеся березовые кресты. На некоторых висели старые простреленные каски, — такие носили когда-то польские солдаты.

— Вот, — сказал Телль, — кладбище польских солдат, они погибли в бою с немцами в 1939 году. Наш гарцерский отряд вчера взял обязательство навести порядок здесь.

— А вы были на Барабашевом острове? — Спросил Черника.

— Я не слышал о таком острове.

— Это остров на Висле. Там полегла вся Барабашева банда. Похоронили бандитов всех вместе, в общей могиле посреди острова.

Мы вышли из машины.

— Пойдем в глубь кладбища, — предложил Телль. — Там есть большой камень. Можно вырезать на нем какую-нибудь надпись.

— Вот если бы на латыни, — сказал Соколиный Глаз.

— Зачем на латыни? — Удивился я.

— Да оно красиво звучит. Например: «Ducle et decorum est pro patria mori», то есть: «Славно и почетно умереть за родину». Я видел такую надпись на Повонзковском кладбище в Варшаве.

Кладбище было совсем заброшено. Трава достигала нам до пояса, могилы ввалились и заросли густым кустарником. Я насчитал их до шестидесяти. Ветер наклонил, а то и повалил деревянные кресты.

Соколиный Глаз, шедший впереди, вдруг отскочил в сторону.

— Скорее! Посмотрите сюда! — Крикнул он.

Мы подбежали. Соколиный Глаз пролез в кусты и мы увидели на примятой траве мертвую серну в луже застывшей крови. Серна была уже холодная, видимо, подохла еще ночью. На шее у нее была кровавая рана.

— Браконьеры, — объяснил Вильгельм Телль и подозрительно посмотрел на меня.

Я понял этот взгляд и сказал:

— Наверное, вы обратили внимание, что я не имею никакого оружия. Но я помню, что прошлой ночью, точнее поздно вечером, я слышал как в лесу кто-то трижды выстрелил.

— Мы это тоже слышали, — подтвердил Черника.

— Браконьеры, — мрачно повторил Телль. — Они ранили серну в шею, но она убежала и вот здесь упала мертвая.

Соколиный Глаз уже рыскал по кладбищенским кустам.

— Ты прав, Телль, — крикнул он, — здесь видны следы крови на листьях и на траве. Раненая лань бежала и браконьеры не нашли ее, ибо видимо, не имели с собой собаки.

Мертвое животное смотрело на нас широко открытыми стеклянными глазами, в которых, казалось мне, застыло страдание.

— Лесник Марчак предостерегал нас от браконьеров и просил обращать внимание на каждого подозрительного человека, бродящего по лесу, и докладывать ему, — объяснил Вильгельм Телль. — Мы, видно, плохо сторожили. Серну убили у самого нашего лагеря.

— Если вы думаете на меня… — начал я, но Телль прервал меня:

— Не про вас речь. Браконьеры стреляли здесь зверей еще до того как вы приехали. Они бродят в этом лесу уже два года. Лесник говорил, что не может ничего сделать, потому что его сторожка на той стороне леса. Здесь была когда-то эта хижина и Барабаш ее сжег. А новой, к сожалению, не поставили.

Ребята выломали в лесу большую ветку и привязали к ней серну.

— Потянем в наш лагерь, — предложил Телль. — А потом скажем леснику.

Мне не оставалось ничего другого, как сесть в «сама» и вернуться в палатку. Ребятам, которые ждали меня, я рассказал о забитой серне и они сразу же отправились в лес, чтобы присоединиться к своим товарищам.

Я быстро приготовил обед и теперь имел много времени обо всем подумать.

Мне не давала покоя мысль, что я расположился там, где семнадцать лет назад стоял домик лесничего Габрищака. Однажды ночью сюда пришли люди Барабаша. Может, они подкрадывались крутыми склонами оврага? Габрищак наверное уже спал. Бандиты окружили усадьбу и ворвались в дом, вытащили его из дома и повели в лес.

«А где же, — подумал я, — было логово Барабашевой банды? Может, на Острове преступников посреди Вислы?»

Я начал думать, что сделал бы с сокровищами, будь на месте помещика Дунина. «Ну, представь себе, что ты Дунин, состоятельный человек, имеешь большой дворец, а во дворце богатейшие коллекции картин и старого оружия. Но ты изменил своему народу и боишься Советской Армии. Где бы ты спрятал это добро, если бы тебе оставалось очень мало времени и если бы ты боялся, что не успеешь убежать от армии, победоносно идущей вперед?»

Но я никак не мог представить себя в роли помещика, владельца земель и дворца.

«Ну, где бы ты спрятал свои сокровища?» — Упорно спрашивал я себя.

«Закопал бы в землю».

«Глупости! Не закопал бы, потому что не имел бы представления, сколько пройдет времени, пока сможешь забрать их из укрытия. Коллекции, скрытые в земле, могли бы погибнуть».

«Ну ладно, помещик Дунин спрятал картины в сухом подземелье костела».

«А остальные? Где спрятал бы ты остаток своих сокровищ?» — Не отступал я.

«Во дворце — в подземелье или в каком-то другом тайнике».

«Глупости! Ты не сделал бы этого, ведь знал, что победоносная армия, захватив город, прежде заняла бы дворец для солдат. А те, услышав о сокровищах, сразу стали бы искать их. Скорее ты спрятал бы их в месте, где никто и не подумал бы искать. Например, в костеле. Спрятал бы там часть сокровищ — картины, потому что они быстро портятся. А остальное спрятал бы в таком месте, где, может, картины и не сохранились бы, но другие вещи, например старинное оружие, могли бы лежать много лет».

Далее я рассуждал так:

«Прежде всего очевидно, что помещик Дунин не был в состоянии сам скрыть свои сокровища, поэтому воспользовался услугами доверенного человека. Коллекции немалые, их надо было скрыть втайне, чтобы не привлечь внимания жителей города и челяди во дворце. Сам помещик, вероятно, не присутствовал, когда перевозили коллекции из дворца и прятали».

«А имел помещик доверенного человека, которому мог поручить свои сокровища?»

«Да. Это был, пожалуй, лесничий Габрищак».

«Почему Габрищак?»

«Ответа может быть два. Первая: Дунин поручил скрыть свои сокровища Габрищаку, потому что доверял ему. И вторая: помещик выбрал Габрищака не только из-за того, что доверял ему, но потому, что решил скрыть коллекции в лесу, в лесных укрытиях, которые знал только лесничий.

А отсюда вывод: сокровища положены в какое-то убежище в лесах над Вислой…»

Так я рассуждал, греясь на солнце теплого июльского полудня. Эти мысли не очень меня беспокоили. Тихо, однообразно шумел лес, мне было тепло и приятно в моем уютном лагере на краю оврага.

Я заснул.

Меня разбудили человеческие голоса, они будто звучали прямо надо мной. Я вскочил и оказалось, что это женщины собирают в лесу ягоды. Их голоса, усиленные лесным эхом, отчетливо доносились до меня.

Я не собирался скрывать от человеческого глаза ни шатер, ни самого себя. Женщины вышли в овраг, увидели палатку и с интересом посмотрели на меня. Тихонько о чем-то обменявшись, они отправились в лес. Затем оврагом проехала небольшая фура, груженая дровами. Извозчик смотрел на меня, а я лежал на матрасе и ел ломоть хлеба.

Вскоре я снова услышал в лесу чьи-то голоса. Из-за деревьев вышла худощавая девушка лет двадцати четырех, забавные косички придавали ее лицу странное выражение. Она шла задумавшись, иногда наклонялась, срывала маленькие голубые цветки и вязала из них букетик. Тех цветков больше росло по склонам оврага и девушка медленно поднималась по склону к моей палатке. Шла так она, собирая цветы, все время не поднимая головы и увидела меня только тогда, когда чуть ли не ступила на мой матрас.

— Здравствуйте! — Поздоровалась она, немного напугавшись.

— Добрый день, госпожа, — вежливо ответил я и добавил, чтобы она преодолела свой страх: — Какие красивые цветы!

Девушка оглянулась вокруг, посмотрела на мой желтый домик, улыбнулась увидев «сама», выдвинувшего из-под навеса свою страшную голову, его фары казались выпученными глазищами какого-то удивительного чудовища.

— Я узнала вас, — сказала девушка. — Вы жили у нашего лагеря.

«А это, видимо, студентка», — решил я.

— Почему вы перешли сюда? — Спросила она.

— Люблю одиночество. Избегаю людей, потому что хочу наедине разговаривать с природой.

Я говорил то, что первое пришло в голову, но девушка с большим уважением восприняла мои слова.

— Вы, видимо, романтик.

— Конечно.

— Романтизм теперь не модный, — вздохнула она. — Большинство людей высмеивает романтиков.

— Это несправедливо.

— Я тоже считаю, что это несправедливо, — согласилась она.

Я одел рубашку, потому что девушка показалась скромной и мне не хотелось поражать ее своим голым видом.

— Вы любите цветы? — Спросила она.

— Очень люблю. Как каждый романтик.

— Так я дарю вам этот букетик.

И она дала мне букет голубых цветов. Я взял их с улыбкой, вежливо поклонился и предложил ей место на резиновом матрасе. Девушка поблагодарила и села с краю.

Между тем в лесу то и дело раздавались возгласы: «За-лич-ка… За-лич-ка[2]…»

— Так меня зовут мои товарищи, — объяснила девушка.

— Вас зовут Заличка?

Девушка покраснела.

— Нет. Это мое прозвище. Разве вы не заметили, что я очень худая?

Я отрицательно покачал головой:

— По моему мнению, вы не такая уж худая.

— Но так считают мои товарищи. Говорят, что из-за худобы меня можно считать только авансом, намеком на девушку.

— Гм, — пробормотал я и прикусил губу, чтобы не расхохотаться.

— А вам я не кажусь чрезвычайно худой?

— Нет, вы только худощавая.

— Действительно? — Радостно воскликнула она. — Вы считаете, что я не очень худая, а только худощавая?

— Конечно. И стоит вспомнить, что многие девушки и женщины намеренно придерживаются диеты, чтобы стать худыми.

— Да, да, — горячо подхватила она. — Многие женщины специально худеют. А я худая от природы. Это неплохо, правда? Только не все ребята способны это оценить.

— Конечно, мало настоящих знатоков, — вежливо поддакнул я.

Но, признаться, когда я лучше присмотрелся к девушке, то увидел, что она действительно тощая. Ноги у нее были как палочки, руки тоже. Длинная шея, продолговатое лицо с тонким длинным носом. Если бы у нее не было уже прозвища Заличка, я бы прозвал бы ее девушкой палочкой.

Теперь Заличку заинтересовал «сам».

— Это ваш автомобиль? — Улыбаясь спросила она.

— Я не знаю, можно ли назвать это автомобилем.

— Тогда что же это такое?

— Это только намек на автомобиль. Думаю, что со времени из него получится хороший кадиллак.

Она засмеялась и захлопала в ладоши.

— Вы действительно романтик. А покатаете меня? — С удовольствием.

На том разговор оборвался и чтобы поддержать его, я спросил:

— Вы не боитесь ходить по лесу?

— Бояться? А чего? — Удивилась Заличка.

— Разбойников. Браконьеров.

— В этом лесу разбойники? — Обрадовалась она.

— В каждом настоящему лесу есть разбойники, — убедительно сказал я. — Сегодня мы вместе с гарцерами нашли в лесу застреленную серну. Здесь бродят браконьеры, надо их остерегаться.

— Какой вы романтический, — сказала девушка. Вдруг она вскочила и схватила меня за голову.

— Не вырывайтесь, — приказала девушка, — мне надо рассмотреть вашу голову. Когда я вас увидела, то решила, что вы нордиец. И волосы у вас светлые и глаза голубые. Но теперь я вижу, что вы смесь из Лапландии. Да, да, вы принадлежите к короткоголовым!

С этими словами она погрузила пальцы мне в волосы и тщательно ощупала голову.

— Субнордиец. Да, вы субнордиец, — решительно провозгласила она.

Из глубины оврага послышались голоса:

— Заличка! Посмотрите, что Заличка делает! Держит какого-то типа за голову…

Я вывернулся из рук девушки и посмотрел в овраг. Там стояла небольшая группа молодых антропологов.

Заличка покраснела, а снизу кричали ей:

— Ой, Заличка, не тяни в лес молодых господ. Заличка, не трогай их…

Смущенная Заличка одернула кофту на своей впалой груди, поправила косички и неловко поклонилась мне, как институтка.

— Мои коллеги просто невыносимы, — сказала она. — Не обращайте на них никакого внимания.

Затем добавила:

— Я пойду. До свидания!

Она сбежала по крутому склону вниз. Молодые антропологи еще немного посмеялись, и вскоре вся группа исчезла в лесу.

Опять я остался один возле палатки и до темноты читал книгу. Наступила ночь, удивительно тихая и спокойная. В такую ночь, кажется, можно услышать треск ветки даже на расстоянии нескольких сот метров.

Пока не взошла луна, овраг и окружающий лес покоились в густом мраке. Я сидел на матрасе и смотрел в этот мрак, прислушиваясь к ночным звукам. А когда похолодало, я бросился в свой уютный шатер. Укрывшись одеялом, я думал:

«Сегодня, пожалуй, он еще не придет. Еще рано ему появляться, ведь он не знает, что я поставил свою палатку именно в этом месте. Он придет тогда, когда заинтересуется мной и когда мое пребывание здесь покажется ему подозрительным. Может, это случится даже завтра или послезавтра, а может и через неделю… Я даже не знаю, как он выглядит. Может, это не он, а они?

Появится он у меня днем или ночью? Будет прятаться или придет открыто?

Может, он не будет прятаться, а придет действительно открыто и под каким-нибудь предлогом начнет со мной разговаривать так, как это сделала Заличка?

И пойму ли я, что это он? Смогу рассмотреть опасность, подкрадывающуюся вместе с ним?

Может, это будет не он, и не они, а она?

А если вообще никто не придет? Может, он так уверен в себе, что мое лицо не покажется ему подозрительным, и он вообще не обратит на меня внимания?..»

За палаткой что-то зашуршало. Шелест повторился немного ближе и снова ближе.

Я откинул одеяло и схватил длинный кухонный нож, которым резал хлеб. Это было мое единственное оружие.

Поднявшись на локтях, я затаил дыхание и прислушался.

Вокруг палатки был лес и тьма, уже немного рассеянная луной.

Тишина. Я слышу только звон собственного сердца.

«Может, это он уже пришел? Спрятался вблизи моей палатки? — Лихорадочно соображал я. — Неосмотрительно было с моей стороны ставить палатку в таком глухом месте. Никто не услышит как я зову на помощь».

Тишина…

Я осторожно придвинулся к целлулоидному окошку. Крутой склон оврага был окутан ночным мраком. Там ничто не двигалось. Может, шелест мне только послышался?

Вдруг стену палатки кто-то легонько дернул. Мне показалось, что кто-то громко дышал, притаившись рядом. Вот треснула ветка, но уже чуть дальше. Стена палатки снова была неподвижна.

Осторожно подойдя к двери, я беззвучно раздвинул замок- «молнию» и выглянул наружу.

Возле палатки замелькали две пары фосфорических глаз. Послышалось тихое зловещее рычание.

Собаки! Две огромные немецкие овчарки уставились на меня, стоя максимум за пять шагов от палатки. Они смотрели с ненавистью, в этом меня убедили их блестящие глаза, оскаленные клыки и глухое рычание.

Я стоял, судорожно держа в руке кухонный нож, и ожидал, что псы бросятся на меня. Мы молча смотрели: я — стоя в распахнутых дверях палатки, а они — напротив меня, тут же, на краю оврага.

Вдруг собаки сжались, пожалуй, для прыжка. Теперь они рычали громко и яростно. «Сейчас бросятся на меня», — подумал я, сжимая нож. Однако собаки легли на землю, положив морды на передние лапы. Они не сводили с меня глаз и все время ворчали.

Я обернулся. Где-то поблизости должен быть хозяин этих собак.

Осторожно шагнул вперед. Псы подняли головы и зарычали сильнее. Тогда я тихо и мелодично свистнул. Животные склонили головы, прислушиваясь к моему свисту. Вдруг один пес вскочил и лая на меня, начал кружить вокруг палатки.

В лесу кто-то властно засвистел и собаки бросились в чащу.

«Значит, с ними был человек» — Подумал я.

Псы исчезли в лесу бесшумно как духи. Наступила тишина и казалось, что все это только показалось мне.

Но спать я уже не мог. Не было мужества лечь в палатке. «Кто знает, не кружит ли человек с собаками где-то поблизости? Чего он сюда пришел? Случаем, не следить за мной? Нет, наверное, не это он имел в виду, когда отпустил собак. Может, хотел меня только напугать? А если так, то это, видимо, он?»

Сев на траву, я закурил сигарету и просидел так с час, а то и больше. Чтобы не замерзнуть, я принес из палатки одеяло и укрылся.

Ночь тянулась очень долго. Лес ночью совсем не то, что днем. В кустах безостановочно шуршали, в траве все время шелестели, а высоко в вышине, иногда трещало. Изредка где-то топали, пищали, что-то падало. И никак нельзя было понять — то шуршит какое-то зверье, или крадется лесом человек; упала с дерева шишка, или кто-то споткнулся о корни?

Сначала я внимательно прислушивался ко всем лесным звукам. Наконец меня начал одолевать сон, но я так и не решился лечь в палатке. Неоднократно мое внимание привлекал неожиданный шорох или треск веток. Завернувшись в одеяло я сидел на корточках в траве, закрыв глаза и почти спал.

Пожалуй, я все-таки уснул на мгновение. Разбудил меня грохот, спугнувший тишину. Я широко открыл глаза и чуть не упал от удивления. Мне показалось, что я еще сплю.

… С той стороны, где стоял на распутье деревянный крест, оврагом ехал черный автомобиль с погашенными фарами. Это был новейший черный лимузин, его мотор работал почти неслышно и если бы я лежал в палатке, то возможно вообще не понял бы, что едет машина. Мягко покачиваясь на ухабах лесной дороги, она медленно двигалась, похожая на большую черную птицу со связанными крыльями.

Было слишком темно, чтобы увидеть кто вел машину и есть ли в ней, кроме водителя еще люди. Но пока я пришел в себя от удивления, черный лимузин исчез за поворотом оврага…

Вскоре я увидел его. Видимо, водитель наконец сориентировался, что дорога ведет только к опушке. Он повернулся и включив фары, ехал теперь куда быстрее, словно наверстывал упущенное время. Весь овраг был озарен светом мощных фар, оно ослепило и меня.

Машина исчезла там, откуда и появилась — в пасти оврага. Еще какое-то время я видел как мелькал свет фар среди стволов деревьев, и вскоре все окутала ночная тьма.

«Откуда взялась здесь машина? — Дивился я. — Чего она кружит лесным бездорожьем? Водитель заблудился или заехал сюда нарочно?»

Я взглянул на часы: было три часа ночи. Скоро рассветет, июльский день начинается рано.

Я пошел в палатку и лег спать. Сознание того, что через час рассвет, предоставило мне отваги, я сразу уснул и проснулся только что в десять утра. Позавтракав, свернул палатку и положил его в «сама».

«Прощайте ночные кошмары, — подумал я, садясь за руль своей причудливой машины. — В дальнейшем я хочу спать спокойно, ничего не боясь».

Днем я посетил в городе магазин госпожи Пилярчиковой — эту фамилию я прочитал на вывеске над дверью. Взяв бутылку пива, я пил ее, пока мы не остались в магазине одни. Тогда я спросил:

— А где этот остров, пани?

— Какой остров? — Удивилась Пилярчикова.

— Тот, о котором вы рассказывали, когда я был здесь в прошлый раз. Остров, на котором погиб Барабаш.

— Хм, — пробормотала Пилярчикова и подозрительно посмотрела на меня.

Я вынул из кармана свернутый вчетверо план местности. У моего приятеля была хорошая четырехцветная авторучка, поэтому, хотя план был начерчен неумело, госпоже Пилярчиковой он показался, видимо, чрезвычайно таинственным, полным непонятных рисунков, черточек и крестиков.

— Это не тот остров? — Спросил я, положив лист на прилавок, и наугад ткнул пальцем в какое-то место на плане.

Госпожа Пилярчикова беспомощно развела короткими руками.

— Разве я разбираюсь в этом? Ничего я не знаю, ничего.

Я заплатил за пиво.

— Вы еще посетите мою лавку? Посетите, правда? — Допытывалась она, провожая меня к двери.

Я пожал плечами.

— Чего же вас посещать, когда вы ничего не знаете…

Она склонилась к моему уху и прошептала:

— Когда вы мне что-то расскажете, то и я вам расскажу. Кивнув головой я вышел на улицу, уверенный, что мое лицо очень заинтересовало госпожу Пилярчикову. А что она принадлежала к женщинам сплетницам, я мог не сомневаться: весть обо мне и мое любопытство к Острову преступников дойдет до ушей того, кого я ждал еще вчера и кто, возможно, пытался навестить меня прошлой ночью.

Пообедав в гостинице и накупив в магазине продуктов, я поехал лесом до места, где когда-то приставал летний паром. Здесь я въехал «самом» в воду, — теперь он снова служил моторной лодкой. Мне не надо было ни у кого спрашивать, где Остров преступников, ведь он указан на моем плане. Это был тот самый остров, на котором в памятный вечер я услышал совиный крик, а затем крик: «Ба- ра — Баш»…

Издали Остров преступников выделялся большой сплошной кучей старых тополей и кустов ивняка. Берега высокие, крутые, подмыты быстрым течением; кое-где земля подвинулась к воде вместе с кустами, и их ветви, затопленные в воде, склонялись в водовороты, покрытые белым пеной.

От главного русла Вислы остров почти неприступный, потому у берегов такая глубина, что речные пароходы могли проплывать мимо него на расстоянии нескольких метров. От рукава реки берег острова низкий, со многими заливами и песчаными возвышенностями. Заливы глубоко врезались в остров, а берега густо поросли лозой, поэтому могли стать хорошим убежищем для моего «сама».

Но все же я не решился оставлять машину на воде. Найдя место, где можно было бы выбраться на берег, я вырубил куст лозы и проехал в глубь острова.

Там я увидел две большие поляны, где росла острая как на дюнах, трава. Место пересекала узкая тропинка, вилась от берега рукава к берегу главного русла Вислы, — к месту, где стояла сбитая из досок будка. У нее лежали старые речные бакены, а у стены — сигнальные флажки пароходов.

На первой поляне росло несколько одиноких развесистых тополей, а между тополями была могила, о которой упоминали гарцеры. На могиле, покрытой дерном, я увидел венчик с желтой душицей, а на грубом стволе ближайшего тополя кто-то глубоко вырезал крест.

Вторая, большая поляна была ближе к Висле. От воды ее отделяла только узенькая полоска лозы. Вот тут я и решил обосноваться. Место я выбрал выгодно, с краю поляны. С трех сторон меня обступал густой ивняк. Если бы кто-то захотел ночью добраться до меня, то сделал бы столько шума, что я наверняка услышал бы. Только с одной стороны оставалось свободное пространство. Но отсюда я видел тропу, которая бежала через весь остров, видел крышу будки и речные сигнальные знаки над ним.

«Я действительно Томаш Бродяга, — думал я, вбивая колья. — Третий день в этой местности и в третий раз на другом месте ставлю палатку».

В шесть часов вечера я уже хорошо устроился. Торопился, потому что небо затянули облака, обещался дождь. Воздух был теплый, но влажный. «После дождя похолодает», — решил я.

Теперь я собирался с ужином. Еще в городе купил пачку грибной похлебки и макароны, поэтому нагрев на спиртовке воды, всыпал в кипяток порошок, тщательно помешивая ложкой, как написано было на обложке. Я так этим увлекся, что не заметил молодой женщины, которая шла ко мне по тропинке через лужайку. Увидел ее только тогда, когда она была почти у палатки.

Высокая, в черном дождевом плаще, женщина подходила смело, решительно, засунув руки в карманы. Ее черные короткие волосы были зачесаны набок по-мужски. Эта молодая женщина нарядом, прической и, наверное, поведением неумело подражала мужчинам.

Я продолжал помешивать свою похлебку ложкой и не повернул головы в ее сторону даже тогда, когда она остановилась в трех шагах от меня и некоторое время стояла молча.

Наконец, не поворачивая головы, я сказал:

— Слушаю вас…

— Кого или чего вы здесь ищете?

Я положил ложку и повернулся к девушке. Видимо, мои широко раскрытые глаза производили искреннее удивление.

— Никого и ничего я здесь не ищу.

Девушка сунула руки поглубже в карманы, и я подумал, что она сжала кулаки.

— Зачем вы сюда приехали? Зачем здесь кружите? Голос девушки был низкий, очень приятный. Но ее настойчивость задела меня. Я решил показать ей свое презрение, отвернулся снова к своей кухне, помешал ложкой в кастрюле и попробовал на вкус грибной суп, а потом сказал:

— Я даже не предполагал, что здесь нельзя ходить. Очень извиняюсь, но я не знал, что эта земля — частная собственность.

— Не притворяйтесь дураком, — пробормотала она. Я пожал плечами.

— Ничего я не притворяюсь. Это как-то само получается…

— Не прикидывайтесь. Вы понимаете, что я имею в виду.

— К сожалению, свойство угадывать чужие мысли мне не присуще.

— Это вы ночевали вчера там, где была сторожка?

— Я.

— А теперь перешли сюда…

— Конечно. Вы же видите… — держа в руке ложку, я сделал широкий жест, указывая на палатку, гараж и на весь остров. Затем, положив ложку в кастрюлю, добавил: — А вообще я собираюсь ставить свою палатку в разных местах и надолго нигде не задерживаться.

— Это вы писали письмо моему отцу, — убежденно сказала девушка.

Теперь я действительно удивился.

— Нет, пани. Не имею счастья знать вашего отца.

— Неправда! — Воскликнула она. — Помните, что это может плохо кончиться не только для нас, но и для вас тоже.

Ложка выскользнула у меня из рук и исчезла в горячей ухе.

— Езус Мария, — простонал я. — У меня нет плохих намерений ни к одному человеку в мире. За кого вы меня принимаете? Произошла какая-то ошибка.

Я влез на четвереньках в палатку, достал из сумки вилку и попытался ею достать ложку в кастрюле.

Девушка сменила тон. Теперь в ее голосе звучала просьба:

— Уезжайте отсюда, умоляю вас. Это все ничего не значит. У вас будут большие неприятности.

— Да, я поеду, — кивнул я головой. — Конечно, поеду. Может завтра, а может, через неделю. Такой у меня характер, никак не могу усидеть на одном месте. Представьте себе, сударыня, что за свою все-таки не очень долгую жизнь я шестьсот пятьдесят восемь раз менял место жительства и где-то тридцать раз профессию. Поэтому и называюсь я Томаш Бродяга. Хотя, признаться, никто меня так не зовет. Но я хотел бы, чтобы меня так звали.

Кап — кап — кап — капли дождя начали падать на палатку.

— Мы еще встретимся, — угрожающе сказала девушка. — Но тогда мы поговорим иначе.

Мне удалось извлечь ложку из кастрюли. Девушка быстро направилась прочь. Дождь усиливался.

— До свидания! — Крикнул я девушке.

Она не оглянулась. Только ускорила шаг.

День был серый и мрачный, шел дождь. Я лежал в палатке лицом к окну и, прислушиваясь к шуму дождя у себя над головой, смотрел на широкую поляну Острова преступников. Я прикидывал, стоит ли уже лечь спать. Прошлой ночью я не выспался, и теперь мог это наверстать. Никаких гостей я не ожидал, и, пожалуй, ничего интересного не могло здесь произойти. «А может, я опять услышу трижды совиный вопль и крик «Ба- ра — Баш»?

С тех пор как начался дождь, я сожалел, что не уехал в отпуск на какой-либо курорт. Там в непогоду можно пойти в кафе и читать себе свежие газеты. Куда приятнее также поселиться в большом лагере, среди многочисленных палаток. Такая немаленькая лагерная община не заскучает. Когда я был в лагере археологической экспедиции три года назад, мы собирались в непогоду под самым большим шатром и рассказывали по очереди интересные истории. А здесь? Я был один на острове, окутанном туманом и единственным звуком, который доносился до моих ушей, был шум дождя, а изредка еще мрачный голос парохода, проходящего остров.

«Завтра переоденусь и схожу в лагерь антропологов», — решил я. И улыбнулся, вспомнив худющую Заличку с косичками.

Пытался я также отгадать, кто та девушка, которая посетила меня на острове. «Откуда она узнала, что я поселился здесь? — Думал я. — По ее словам было видно: она приняла меня за кого-то другого и боялась, что мое присутствие на острове, точнее, присутствие того, за кого она меня принимала, может привести к большим хлопотам. Тот неизвестный писал письмо к ее отцу. Кто ее отец и что написано в том письме?»

Было скучно, серо и грустно. А мое летнее приключение обещало быть ярким и интересным. «Терпение, Томаш», — сказал я себе.

Я сел на матрас, достал сигареты и, как обычно, собирался выкурить последнюю сигарету перед сном. Вдруг я заметил, что посередине поляны что-то шевелится. Я протер ладонью запотевшее стекло и увидел, что по тропинке через поляну осторожно, один за другим, идут пятеро ребят, накрытых длинными гарцерскими плащами. Я узнал их сразу. Это шел отряд лучников во главе с Вильгельмом Теллем. «Как они снова меня нашли?» — Изумился я.

Но через мгновение я убедился: они не знали, что я расположился на острове. Сюда они пришли по какому-то своему делу, потому что как увидели мою палатку, смущенно остановились, сбились кучкой и начали о чем-то совещаться. Вскоре они решительно двинулись ко мне.

— Эй, эй, Томаш бродяга! — Воскликнул Вильгельм Телль. — Вы опять переехали?

Я раздвинул "молнию" и пригласил их в палатку.

— Заходите, пожалуйста, но плащи оставьте на улице, чтобы внутрь не натекло воды.

Ребята зашли в палатку и в ней стало тесно и весело.

— Вы уже натолкнулись на следы браконьеров? — Спросил я Телля.

— Нет. Это дело нелегкое, ведь неизвестно, где их искать. Лесник Марчак говорит, что браконьеры живут в каком-то селе над Вислой. Вот и ищи ветра в поле.

— Да, — согласился я, — но может быть, что они в лесу имеют какое-то тайное место, убежище. Там браконьеры держат оружие, потому что не ходить же им с ним открыто лесом. Человек с ружьем сразу привлечет к себе внимание. Видимо, их метод заключается в том, что они идут в лес будто по грибы как все люди, а потом сходятся в определенном месте, берут оружие и ночью отправляются на охоту. Вам нужно обыскать весь лес и найти прежде всего то место, которое служит браконьерам убежищем. Видимо, это какой-то грот или пещера. Нет ли здесь чего-то такого?

— Мы не знаем, — искренне признался Вильгельм Телль. — Правду сказать, мы и не искали.

— Все из-за тех антропологов, — сказал Черника. — Они уже начали раскопки в двух местах. Над прудом возле дворца и над рекой, там где мостик. Мы сегодня им немного помогали.

— А вас не интересуют раскопки? — Спросил Телль.

— Конечно интересуют, даже очень. Но теперь я отдыхаю.

— То есть переезжаете с места на место, — засмеялись ребята.

— Простите, а что вы думаете об исчезновении коллекций помещика Дунина? Правду говорят люди? — Неожиданно спросил Соколиный Глаз.

Этот вопрос застал меня врасплох, я не очень хотел на него отвечать.

— А что же люди рассказывают о тех коллекции? — Ответил я вопросом.

— Говорят, что помещик Дунин не смог вывезти своих сокровищ и спрятал где-то в этой местности с помощью лесничего Габрищака. Однако впоследствии Габрищака схватил Барабаш, узнал от него где спрятаны коллекции и убил его, но присвоить сокровища не успел, потому что на следующий день сам погиб на острове. Поэтому коллекции остались где-то здесь в тайнике.

Вильгельм Телль пренебрежительно пожал плечами:

— Так все выдумки. Люди любят болтать. Легенда, новейшая легенда, более ничего. Истории о скрытых сокровищах встречаются только в книгах.

— Действительно, — грустно поддакнул Черника — только в книгах бывают интересные приключения. В жизни ничего такого не встретишь. Я, например, никогда не переживал настоящего приключения, хотя признаюсь, искал его. Вот живем мы в гарцерском лагере уже давно, а до сих пор ничего интересного не произошло. Единственное приключение — это то, что мы нашли в лесу убитую серну. Но разве это можно назвать настоящим приключением?

— Боже! — Воскликнул я. — Вы затронули два интересных вопроса и хотите, чтобы я сразу дал вам на них исчерпывающие ответы?

— Не сразу. Мы хотели бы, чтобы вы сначала рассказали нам, что вы знаете о сокровищах помещика Дудина, — сказал Соколиный Глаз.

Я засмеялся:

— А почему ты думаешь, что именно я могу тебе ответить на этот вопрос?

— Потому что вы очень таинственная личность. Разве не странным образом оказались вы со своим автомобилем на острове? Вы должны переплыть рукав. Он, правда, неглубокий, но машине не проехать.

— Ну ладно, — сказал я, — пусть я буду таинственной личностью. Попробую ответить вам.

Я закурил, немного подумал и сказал:

— Признаться, мне трудно утверждать, что история коллекций помещика Дунина — только легенда. Насколько я помню, почти в каждом крае по всему миру люди рассказывают истории о неизвестно где спрятанных сокровищах, о богатстве, что его можно разыскать, найдя случайно план или разгадав древний шифр. Мне кажется, что эти истории не только чистая выдумка, они исходят из определенных фактов и впоследствии приобретают характер легенды. Надо помнить, что в войнах уничтожались огромные ценности. Богатые люди в такое бурное время несли свои сокровища в хранилища, которые казались им самыми безопасными, то есть закапывали те сокровища в землю. А дальше владелец сокровищ или погибал, или просто забывал, где спрятал их. Итак, в земле осталось много драгоценностей.

Основном легенды рассказывают о сокровищах, спрятанных в земле века назад. Но и после второй мировой войны рассказывают много удивительных историй о скрытых богатствах. Эти легенды возникли благодаря настоящим фактам, мы даже иногда знаем, что и где примерно скрыто, но дорога к этому тайнику оказывается чрезвычайно трудной и запутанной. Может быть, что сокровища спрятаны где-то поблизости, достаточно только протянуть к ним руку, но мы не догадываемся об этом. Во время прошлой войны гитлеровцы вывезли из многих стран огромные, неоценимые богатства, собранные в музеях. Когда кончилась война, многие из тех коллекций не вернулись, к сожалению, на свои места — спрятали их так ловко, что найти никому не удалось. Так, например, произошло с известной Янтарной комнатой, которая упакованная в сундуках лежит, возможно, где-то под развалинами какого-то поместья в Ольштынском или Белостокском воеводствах, потому что именно в ту сторону вели следы…

— Расскажите нам про Янтарную комнату, — начали хором просить гарцеры. — Расскажите, пожалуйста. Кто ее спрятал и когда? Все расскажите. Ведь это так интересно.

— История Янтарной комнаты, — сказал я, — начинается в 1701 году. Прусский король Фридрих I приказал построить в своем замке праздничный большой зал и галерею из янтаря. Двое гданьских мастеров, Турау и Шахт, работали резчиками, а архитектор Шлютер и мастер Тюссо составили комнату из янтарных плит, их поверхность равна 55 квадратным метрам.

На янтарных плитах были вырезаны прекрасные барельефы, изображавшие жизнь рыбаков у моря, аллегорические сцены, королевские гербы, пейзажи. Все это было выполнено так искусно, что некоторые детали нужно было разглядывать через лупу. Интерьер самых разнообразных оттенков, красиво и гармонично скомпонованный, играл всеми своими красками.

Восемь лет продолжалась работа над Янтарной комнатой, которая стала настоящим чудом, чрезвычайным произведением искусства, единственным во всем мире. Знаменитый бренд ценился выше золота. В этой комнате были собраны замечательные произведения искусства резьбы. Можете представить себе, какой драгоценностью была комната.

— Понятно, — сказал Телль. — Она была дороже, чем комната из чистого золота.

— Король Фридрих подарил ее в 1716 году русскому царю Петру Первому, высоко ценя его победу над шведами под Полтавой. Пруссаки были тогда заинтересованы в хороших отношениях с Россией. Петр Первый принял щедрый подарок, но прежде чем комнату показали двору, еще шесть мастеров, привезенных из Кенигсберга, несколько лет работали над ее оформлением.

В 1777 году, по приказу царицы Елизаветы, семьдесят шесть гвардейцев осторожно перенесли все части Янтарной комнаты из Петербурга в летнюю резиденцию царей — Царское село, лежащее за двадцать один километр от столицы. Здесь Янтарную комнату окончательно собрали. С тех пор она стала предметом гордости и восторга русских царей.

Почти двести лет спустя, в 1942 году, немецкие войска окружили Ленинград (бывший Петербург), а фашистские охотники за ценностями захватили и вывезли знаменитую Янтарную комнату. Так же гитлеровцы захватили памятники старины и великолепные коллекции из музеев Киева и Харькова. Польские музеи гитлеровцы тоже ограбили, а их сокровища вывезли в Германию.

— Янтарную комнату, — рассказывал я, — привезли в Кенигсберг. Здесь ею занялся директор Кенигсбергского музея доктор Роде, фанатично любящий янтарь. Рассказывали, как доктор Роде запирался на всю ночь в помещении, где лежала в сундуках Янтарная комната, и часами любовался барельефами и другими украшениями. Комнату смонтировали в Кенигсберге только один раз, и то ненадолго, потому что начались налеты союзной авиации и доктор Роде боялся, чтобы ее не повредило. Поэтому Янтарная комната покоилась в сундуках, скрытых в подземелье Кенигсбергского замка, и все это время ее оберегал доктор Роде. Так продолжалось до 5 апреля 1945.

— А что случилось с ней потом?

— 6 апреля 1945 советские войска начали штурм гитлеровского гарнизона в Кенигсберге. В городе царили ужасный беспорядок и паника, но в этой панике доктор Роде не участвовал. Он словно под землю провалился, никто его не видел. 9 апреля был подписан акт капитуляции Кенигсберга, советские войска вошли в город. На следующий день в Кенигсбергском музее снова появился доктор Роде, который неизвестно где скрывался пять дней.

Советские люди, осмотрев Кенигсбергский музей, не нашли в нем Янтарной комнаты. Доктор Роде — который сразу же изъявил желание работать и дальше в музее — сообщил советским ученым, что Янтарную комнату, вместе с другими сокровищами, захваченными в Советском Союзе, гитлеровцы вывезли из Кенигсберга в глубь Германии еще задолго до прихода Советской Армии. Советские ученые поверили этому — доктор Роде работал очень добросовестно и казался человеком, достойным доверия. Подозрение возникло позже — у профессора Барсова, которому советское командование поручило охранять музей.

Однажды во время вечернего обхода замка профессор Барсов заметил мужчину в черном плаще, украдкой пробирающегося через зал и не остановившегося, когда на его окрикнули. А потом профессор Барсов заметил, что из окна замковой башни идет дым. Когда он прибежал наверх, то увидел, что доктор Роде разложил посреди покоя большое очаг, сжигая какие-то бумаги. Сначала профессор Барсов решил арестовать Роде, но потом пожалел чудаковатого немецкого ученого. Он думал, что доктор Роде сжигал собственную, частную корреспонденцию.

15 декабря 1945 года доктор Роде не вышел на работу. Работники музея подумали, что он заболел, и только что через три дня пошли навестить старого ученого. В доме, где он жил, профессору Барсову сказали, что доктор Роде и его жена умерли от дизентерии два дня назад. Только теперь у профессора Барсова возникло подозрение. В ходе следствия было установлено, что врач, который выдал свидетельство о смерти супругов Роде, в тот же день исчез неизвестно куда. Не нашли и могил доктора Роде и его жены. Возможно, смерть супругов была кем-то организована, чтобы уничтожить следы, которые могли бы привести туда, где спрятана Янтарная комната. И, может, трупы закопали тайком, чтобы никто не мог выяснить, что супруги Роде умерли вовсе не от дизентерии.

А где же все-таки спрятана Янтарная комната? Может, в каком-то бункере под развалинами Кенигсбергских домов, уничтоженных войной?

Одному советскому журналисту удалось найти частные письма доктора Роде, в которых он писал, что в связи с подходом Советской Армии собирается скрыть определенную часть российских сокровищ на территории поместья семьи прусских юнкеров вблизи Дзикова, то есть на земле, принадлежащей теперь польскому государству. Доктор Роде — как свидетельствует письмо — даже ездил специально в Дзиков искать место для хранения бесценных сокровищ. Но успел ли он спрятать их и есть ли среди них Янтарная комната? Специальная комиссия долго обследовала разрушенный дворец в Дзикове и парк вокруг него, но не наткнулась на следы сокровищ. Бывший Кенигсберг, по-нынешнему Калининград, изменил свое лицо, вместо разрушенных кварталов восстали новые дома, пролегли новые улицы. Кажется, просто невозможно встретить теперь места, где были бункеры или подземелья, в которых могли скрыть Янтарную комнату. Итак, тайна Янтарной комнаты ждет того, кто ее откроет, — закончил я свой рассказ.

По лицам ребят видно, что они слушали очень внимательно. Соколиный Глаз спросил:

— Вы думаете, что с сокровищами помещика Дунина произошло что-то подобное?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Скорее то, что рассказывают люди. Вероятно, действительно лесничий Габрищак знал место, где спрятаны сокровища, и высказал его только Барабашу, а тот не успел добраться туда, потому что погиб на острове. Вы жалуетесь, что только в книгах встречаются необычайные приключения. Не ищите приключений, ибо вы их не найдете, приключение само придет к вам. Только оно не любит ленивых. Оно приходит к тем, у кого широко открыты глаза и кто успевает заметить ее знак. Как знать, может и вам она уже подала этот знак? Может, этим знаком была убита серна, которую вы нашли? А что вы сделали до сих пор на призыв приключения? Даже не обыскали лес, чтобы найти убежище, где возможно, собираются браконьеры.

Ребята молчали, будто им стало стыдно. А я наговорил все это не только потому, чтобы ответить на вопрос, который они задали мне в начале нашего разговора. Я имел целью и свою пользу, хотел, чтобы именно они — такие непоседливые и находчивые, наблюдательны и сообразительны — внимательно обыскали весь лес, потому что сам я не смог бы этого сделать. Конечно, я имел в виду не только браконьеров. Ведь я знал о исчезновении сокровищ помещика Дунина куда больше, чем рассказывали об этом друг другу люди из городка. Я знал наверняка, что сокровища здесь, в этой местности, и есть человек, которому известно, где именно они скрыты. Этот человек живет в городе и хранит тайну Дуниновых сокровищ. Я не знал ни фамилии, ни имени, знал только, что он или она есть. И надеялся, что он посетит меня в ближайшее время, обеспокоенный моим присутствием. Я хотел бы дать этому человеку понять, что начинаю догадываться, где спрятано сокровища, чтобы он взялся действовать против меня как против врага. Только так я мог его вычислить.

Уже начиналась ночь. Ребята попрощались и потихоньку выбрались из палатки. Один за другим двинулись по тропинке через поляну и через мгновение скрылись в темноте.

А дождь шел и шел…

Антропологическая экспедиция начала раскопки в двух местах: в парке над прудом, где весной этого года, когда прокладывали канализационные трубы к сельскохозяйственной школе, нашли древние человеческие скелеты, и над рекой у моста. Здесь два года назад житель города, который строил себе дом, хотел накопать песка для постройки и тоже напал на человеческие кости. Поэтому антропологическая экспедиция приехала провести раскопки в обоих местах и установить: не древние ли это кладбища, которые представляют большой интерес для науки.

Обо всем этом рассказала мне магистр Алина Заборовская — та высокая, среднего возраста, белокурая женщина, — когда спокойно переночевав на Острове преступников, я снова переставил свою палатку ближе к лагерю экспедиции.

Заличка очень обрадовалась этому:

— Все издевались надо мной, что я якобы напугала вас. А вы вернулись.

— И останусь здесь теперь дольше, — уверил я. — Ведь я должен выполнить обещание и покатать вас на своей уродливой машине. И наконец я останусь здесь только потому, что мне надоело одиночество.

Заличка важно кивнула в знак того, что хорошо меня поняла. А так как в разговоре с магистром Заборовской я высказал интерес к раскопкам, то Заличка пригласила меня на берег. Хотя девушка была очень худая и через свои забавные косички отнюдь не имела важный вид, оказалось, что она — студентка четвертого курса антропологического факультета и очень способная.

Заличке поручили проводить раскопки у реки, а на помощь ей приставили двух студентов — из числа молодых людей, выставивших меня с полуострова. Другие члены научной экспедиции во главе с госпожой магистром вели раскопки в парке возле дворца помещика Дунина.

Чтобы показать Заличке свою симпатию, я сразу же после завтрака пошел посмотреть на нее.

Песчаная дорога от леса до города перепрыгивает узенькую вертлявую речушку. Здесь же, на левой ее стороне, есть небольшой холм, на котором возвышаются древние дубы, а дальше за холмом раскинулись поля, среди которых он кажется зеленым островком. На холме лежит несколько больших каменных глыб. Когда-то их было здесь больше, но жители городка использовали их для своих зданий.

Антропологическая экспедиция наняла нескольких рабочих копать землю, трое из них записались к Заличке. Кроме того, работать на раскопках пришли два отряда гарцеров из лесному лагеря. Среди них я не заметил ни одного знакомого лучника, вероятно, они имели какое-то другое задание.

Холм пересекал достаточно глубокий и широкий ров, но ни одного скелета не нашли. Было только установлено, что посередине холма стояло старинное строение, которое затем сгорело.

— Старые жители городка рассказывают, — объяснила мне Заличка, — что песчаная дорога — это бывший тракт к древнему броду через Вислу. А над рекой примостилась старая, очень старая — ей было лет триста — корчма, сгоревшей полвека назад. Трудно объяснить, почему именно здесь найдены человеческие кости. Может, когда-то на этом месте произошла какая-то потасовка, несколько человек погибли и их закопали недалеко от трактира.

— А где именно найдены кости? — Спросил я.

— По ту сторону холма. Сегодня мы начинаем там копать, но сначала я хотела обследовать холм.

Я сел под старым дубом. Хотя вчера после полудня и до утра шел дождь, день начался хороший, теплый. Правда, от дождя в воздухе еще остался легкий туман, солнце было расплывчатое и тусклое.

Из городка пришел толстый, низенький, уже не молодой господин в очках, он держал в руках грубый блокнот для эскизов.

— Это магистр Генрик Опалка, — представила его Заличка. — Работник нашего Института антропологии, пластик, выдающийся знаток анатомии человека. Специализируется в воспроизведении внешности человека по его черепу и пишет на эту тему научную работу.

Я поздоровался с господином Опалком очень любезно. Он склонился и молча пожал мне руку.

— Вы не удивляйтесь, если в ответ вам на какой-то вопрос вместо слов господин Опалка напишет или что-то нарисует, — сказала Заличка. — Господин магистр разговаривает только с помощью бумаги. Он вынужден молчать.

Я вежливо улыбнулся, но ничего не понял. Заличка взялась мне объяснять:

— Господин магистр Опалка прославился у нас в институте, как неугомонный болтун. И вот произошел такой случай: как-то в апреле мы пошли вместе в кино. Господин Опалка уверял, что в кинотеатре «Воля» идет фильм под названием «Белый каньон», а мы уверяли, что там идет «История желтой туфельки». Вспыхнула дискуссия, никто из нас не имел под рукой газеты и никому не хотелось бежать в киоск покупать ее. Наконец мы поспорили на довольно странных условиях. Если проиграем мы, то покупаем господину Опалке букет красных роз, это он такое потребовал. Если же проиграет он, то не произнесет ни слова во время нашей экспедиции. Господин Опалка был настолько уверен в победе, что согласился на это суровое требование.

— Ну и проиграл, — закончил я.

— Проигра! — Засмеялась Заличка.

Господин Опалка отвел меня в сторону, открыл свой блокнот и несколькими черточками нарисовал очень длинную и худющую, как скелет, девушку с забавными косичками. Лицо этому чудовищу он сделал еще уродливее, затем пририсовал ей метлу и послал на Лысую гору. Потом вопросительно посмотрел на меня.

Я кивнул, мол, знаю о ком идет речь. Это была Заличка, Заличка в виде уродливой ведьмы.

По дороге от города ехала бричка (несколько таких бричек всегда стояли возле остановки междугородних автобусов в городе), она остановилась у холма, где я стоял, рассматривая рисунок г. Опалка. С брички соскочил худощавый, элегантно одетый молодой брюнет с узким лисьим лицом.

— Я хотел бы поговорить с господами антропологами, — обратился он ко мне.

Я показал пальцем на господина Опалка.

— Вы — антрополог? — Спросил черноволосый.

Господин Опалка показал пальцем на Заличку, которая склонилась над канавой.

Смуглый ужаснулся:

— Вы, господа, немые?

Господин Опалка покачал головой.

— Так почему же вы не говорите? — Спросил черноволосый. Теперь господин Опалка пожал плечами. Смуглый покраснел от злости.

— Этот господин умеет говорить, но сейчас не хочет, — объяснил я. — Простите его.

— А я думал, что вы антропологи, — сказал черноволосый. Я кивнул головой.

— Этот господин, — снова показал я на Опалка, — из лагеря антропологов. А эта барышня…

Но Заличка уже подходила к нам, заинтересованная мужчиной, который приехал на бричке.

— Меня зовут Кароль, — представился Заличке чернявый, громко целуя ее руку, измазанную землей. — Я разговаривал с магистром Заборовской, я встретил ее в городе и она позволила мне поселиться в вашем лагере над рекой. О, у меня есть складной полог, — поспешил он добавить. — Я приехал сюда отдыхать, ловить рыбу. Госпожа магистр обещала, что позволит мне обедать у вас в лагере и поэтому я так хотел бы жить у вас.

Заличка осмотрела изысканный наряд господина Кароля и, наверное, пришла к выводу, что пан Кароль не только элегантный, но и очень приличный, так она ему приветливо улыбнулась.

— А, знаю, — вдруг воскликнула она, — вы, вероятно, тот детектив, который должен к нам приехать.

— Детектив? — Удивился господин Кароль. Заличка закрыла рот ладонью.

— Очень извиняюсь, это как-то вырвалось у меня, — смущенно объяснила она. — Я забыла, что об этом нельзя никому говорить. Но вы, — обратилась она ко мне, — умеете хранить тайну, правда?

— Конечно, пани, — сказал я. Господин Король любезно поклонился.

— На меня дама тоже может положиться, — важно сказал он.

Заличка снова улыбнулась. Но теперь уже лукаво.

— О, конечно никому не скажете, потому что вы тот самый детектив. Я сразу это поняла. Знаю, что вы будете возражать, но меня не обманете. Ну ладно, не будем больше об этом. Прошу отвезти вещи в наш лагерь над рекой. Там, правда, очень тесно, но ваш маленький полог как-нибудь станет между нашими большими палатками.

— Искренне вам благодарен. — И пан Кароль снова склонился над грязной рукой Залички.

Неожиданно словно из-под земли появились ребята из отряда лучников. Кроме своего лука, Вильгельм Телль нес под мышкой какую-то вещь, завернутую в газету.

— Это вам, — сказал он Заличке, отдавая пакет.

Заинтересованная девушка развернула газету, и мы увидели белый человеческий череп.

— Боже милостивый, — вскрикнул пан Кароль.

На Заличку череп не произвел ни малейшего впечатления, как будто ей часто приходилось держать в руках кости.

— Где вы нашли его, ребята? — Спросила она.

— В лесу. В бывших окопах, — объяснил Вильгельм Телль. — Вы говорили нам, что изучаете человеческие черепа, поэтому мы и принесли. Может, он понадобится вам.

Заличка пожала плечами.

— Вижу, что мне надо было бы вам немного рассказать об антропологии. Нас интересуют только черепа, выкопанные из древних могил, а не любые, найденные в лесу. Для нас важно, к какому времени относится череп, из какой он местности и так далее. Когда-нибудь я вам расскажу об этом подробно.

— У нас есть череп убитого человека, — вмешался я в разговор, — и есть детектив. Наверное, сразу начнется следствие.

— Это вы говорите мне? — Буркнул пан Кароль.

— Вам.

— Так я отвечу: во-первых, я не детектив, а во-вторых, откуда вы знаете, что это череп убитого человека?

— Прошу посмотреть, на нем хорошо видны повреждения. Этот человек получил такой сильный удар по голове, что череп проломился.

Все осмотрели череп и согласились со мной.

— Ну что же, — снова буркнул пан Кароль. — Череп найден в бывших окопах. Видимо, это какой-то убитый солдат.

— Да, конечно, в бывшем окопе лежал скелет и этот череп, — показали мальчишки.

Господин Опалка взял из Заличкиных рук череп, завернул его в газету, сунул под мышку и молча направился в лагерь антропологов.

— Господин Опалка наверное хочет воссоздать лицо покойника, — объяснила Заличка ребятам. — До сих пор мы не выкопали ни одного черепа, поэтому господину Опалке немного скучно. Теперь он займется вашей находкой.

Вильгельм Телль подмигнул мне, и я понял, что он хочет со мной поговорить наедине. Я пошел с холма, а ребята пошли за мной.

— Мы искали лагерь браконьеров, — рассказал мне Вильгельм Телль. — Можно сказать, что мы прочесали лес от края до края. Лагеря браконьеров не нашли, но это не значит, что его там нет. Лес пересечен двумя рядами окопов и бункерами еще со времен войны. Человеческий скелет лежал в бункере, люди сюда не заходят, иначе они наверняка закопали бы те кости в землю. Кто знает, может, в каком-то бункере и скрываются браконьеры.

Я на мгновение остановился.

— Совершенно верно, ребята. Вы на правильной тропе. Поэтому не бросайте искать!

— О, нет! — Воскликнул Соколиный Глаз. Вдруг он стал на колени и принялся все вокруг обнюхивать своим длинным носом. Это должно, наверное, значить что он — охотничья собака, которая наткнулась на звериный след.

Я спросил у ребят, где в лесу те бункеры и как туда добраться. Они подробно описали мне дорогу и сказали, что у того бункера, где найден череп, они поставили знак — крест из двух ветвей.

Теперь ребята обратили внимание на раскопки. Рабочие нашли в земле что-то вроде прямоугольника, выложенного из большого плоского камня.

— Это старый колодец, — решила Заличка.

— Какой же это колодец, когда в нем есть человеческие кости! — Закричал рабочий, вынимая из земли черенком лопаты человеческую берцовую кость.

— Может, это общая могила? — Задумалась Заличка. — В период поморской культуры покойников хоронили в выложенных из каменных глыб могилах, похожих на большие сундуки. Только тогда господствовал обычай сжигать человеческие останки, а пепел ссыпать в урны…

Рабочие начали осторожно отворачивать землю с каменного прямоугольника и нашли кости таза, позвоночника, а потом и череп. Небольшими лопатками они наконец откопали целый скелет, лежавший в этом прямоугольнике не в обычной позе, а скрюченный, странно изогнутый, как будто человека впихнули сюда силой.

Раскапывали долго, до полудня. Господин Кароль уже успел устроиться в лагере антропологов — между большими палатками экспедиции он поставил свой красный полог на двоих. В этом мы убедились, когда Заличка объявила конец рабочего дня и вместе со своими помощниками пошла в лагерь обедать. Я тоже взялся варить обед и только в четыре часа дня отправился в лес посмотреть на бункеры, которые нашли гарцеры.

«Да, я теперь на правильной пути, — думал я, идя опушкой вдоль реки, потому что так мне говорили идти лучники. — Когда в лесу древние бункеры, то браконьерам проще, пожалуй, устроить себе убежище в каком-то из них. Бункеры строили на нескольких, даже на десятки солдат, поэтому они наверняка вместительные, можно там поставить кровати и жить до зимы. Браконьеры, вероятно, тщательно замаскировали вход в бункер, и сам бункер за столько времени уже оброс кустами, следовательно найти его будет не легко…»

Вдруг я даже остановился от неожиданной мысли:

«Если эти бункеры построены еще в 1939 году, то кто знает, а вдруг в каком-то из них помещик Дунин и лесничий Габрищак спрятали те ценные сокровища».

Тропа привела меня к небольшой усадьбе. В этом месте лес подходил почти к берегу реки, усадьба занимала участок земли между водой и лесом. Высокий забор ограждал двор с деревянным домиком и сараем. На берегу паслась корова, под забором валялись старые речные бакены, на стене дома висел спасательный круг. «Здесь живет тот человек, который зажигает огни на речных бакенах, подумал я. — Он еще так разгневался, когда услышал из Острова преступников возглас: «Ба- ра — Баш!»

Подумав, что мне полезно с ним познакомиться, я толкнул калитку и вошел во двор. Меня приветствовал громкий лай собак, запертых в сарае. На этот лай сразу вышла из дома и стала в дверях девушка — та, что наведалась ко мне на Острове преступников и велела немедленно убираться.

— Добрый день, госпожа, — приветствовал я девушку. Она смерила меня злым взглядом.

— Что вам нужно? Чего вы здесь шатаетесь? — Гневно спросила она. — Уходите, я спущу с цепи собак…

— О боже, — вздохнул я. — Вы не успели узнать, чего я сюда пришел, а уже пугаете меня собаками. Я увидел корову, которая пасется на берегу и зашел спросить, не продадите ли мне немного молока.

— Ничего вы тут не купите. Идите отсюда.

— Ладно, пойду. Если бы знал, что здесь живете вы, я никогда в мире не решился зайти сюда.

После этих слов я повернулся и пошел, хлопнув калиткой.

«Почему она так ненавидит меня?» — Думал я, идя лесом.

Эта встреча, хоть и неприятная, все-таки была мне на пользу. Я увидел, где живет девушка, узнал, что есть определенная связь между ней и тем человеком, который зажигал огоньки на речных бакенах.

«Может, это его дочь? — Думал я. — Может, она подозревает, что я пугаю ее отца тем «Ба- ра — Баш!» И поэтому сердится на меня? "

Я пересек песчаную дорогу, по которой когда-то ехал «самом», и оказался в неизвестной мне части леса. Здесь росли высоченные старые сосны, за ними разросся еловый лес, пересеченный глубоким противотанковым рвом. Из него, видимо, когда-то и начиналась система укреплений. Ров был глубокий с отвесными краями, а местность здесь довольно низкая и в него набежало полно воды, черной и вонючей от гнилых листьев. Ров тянулся далеко, и перескочить был никак. Наконец, побродив вдоль рва, я увидел нечто похожее на мостик — несколько грубых жердей, протянутых через воду.

По ту сторону рва тоже росли ели, а между ними, среди травы, можно было разглядеть остатки окопов и пулеметных гнезд. Среди окопов, через каждые несколько метров возвышался бункер. Сначала я наткнулся на бункеры, построенные из деревянных бревен, теперь уже прогнивших. Крыши в бункерах провалились, внутри было полно земли и сухих листьев. Некоторые бункеры стали пристанищем диких кроликов, а в одном даже поселился лис, перед полузаваленным входом валялись кости и окровавленное птичьи перья.

Я увидел также несколько бункеров из железобетона. Эти мощные конструкции были когда-то старательно обложены дерном и обсажены кустами и елями. Теперь бункеры выглядели как небольшие холмики, смотрели в сторону реки пустыми дырами, из которых наверняка торчали когда-то дула пулеметов или мелкокалиберных пушек. С тыльной стороны бункеров были тяжелые железные двери, распахнутые настежь…

Освещая себе зажигалкой, я заглядывал внутрь, везде стояла вода, ни один из бункеров не мог служить браконьерам приютом.

И снова деревянный бункер. На нем перекрещенные ветви. Сбоку большой муравейник с большими красными муравьями. «Это здесь лучники нашли человеческий скелет и череп», — подумал я.

Вход в бункер низенький, я должен был стать на колени, чтобы заглянуть внутрь. Но тут же подскочил, потому что несколько красных муравьев молниеносно залезли мне на икры и начали кусать. Хозяевами этого бункера были муравьи.

Я зажег зажигалку и снова заглянул в темный бункер. За это мгновение я успел заметить в темноте белые человеческие кости.

Стряхнув муравьев с ног, я выпрямился. Неизвестно почему меня охватило чрезвычайно неприятное чувство — будто мне грозила опасность, что где-то за стеной молодых леса притаился враг. Показалось, что и лес мрачноватый, полный ужасов. «Наверное, во всем виноват тот человеческий скелет», — успокаивал я себя. Однако никак не проходило ощущение, что мне грозит опасность, что из-за веток следят за мной враждебные глаза.

Я прошел немного к залитому водой противотанковому рву, сел с краю и закурил.

«Мне нечего беспокоиться, — думал я. — Наверное, когда-то в этих местах шел ожесточенный бой, в котором погибло много солдат. Тот бункер, возможно, засыпало от взрыва, и кто-то в нем погиб. Впоследствии дожди смыли землю из бункера, расчистили вход и тогда каждый мог увидеть скелет. Нет, нечего ломать голову…»

Поднявшись с земли, я быстро обернулся в ту сторону, откуда только что пришел. Вдруг мне показалось, что между елями мелькнула тень. Она сразу же исчезла и я услышал как треснула сломанная ветка.

«Кто-то следит за мной», — понял я.

Уже вечерело, а я был в самой дальней, пустынной части леса. Сказать откровенно, я немного испугался того человека, выслеживающего меня, и быстро пошел вдоль рва до мостков над водой. По ним я перешел на ту сторону и на мгновение остановился. «Постой, я тебе устрою пакость», — мысленно засмеялся я, схватил шест мостков и двинул вперед, чтобы они едва доставали берега. Было уже темно, и тот, кто следил за мной, наверное, не увидит, что мостки плохо укреплены. Если он неосторожно ступит на них, шесты подвинутся вниз и этот человек упадет в воду.

Прячась за деревьями, я сделал большой круг и подкрался ко рву.

Мне оставалось до него еще несколько метров, когда я услышал сначала тихий крик, потом треск жердей и громкий плеск воды. Кто-то попал в мою ловушку.

Ползком, чтобы не привлечь к себе внимания, я подкрался к самому рву и осторожно выглянул. Хотя уже совсем стемнело, я увидел над поверхностью грязной воды… голову девушки. Той самой, что приходила ко мне на Остров преступников, а только что выгнала меня из дома над Вислой. Так что она следила за мной с тех пор, как я хлопнул калиткой, идя с ее двора.

Очнувшись от страха, девушка начала взбираться на берег. Но в этом месте он был очень крутой и она раза три соскальзывала обратно в воду.

Я вышел из кустов, наклонился над рвом и подал девушке руку. Она приняла мою помощь, хотя мгновение колебалась, — я видел это в ее глазах.

Взобравшись наверх, девушка присела на корточки и схватилась руками за лодыжку левой ноги.

— Кажется, я свихнула ногу, — простонала она.

— Боже мой, — вздохнул я. — Если бы я знал, что это вы следите за мной, никогда в жизни не устроил бы этой ловушки.

— А это была ловушка? Вы подвинули жерди? — Яростно крикнула она, вскочила, и от боли снова присела.

Я развел руками — это значило, что я каюсь. Мне было действительно жалко эту девушку, платье у нее было мокрое, облепленное илом и прелой листвой.

— Если бы я знал…

— Вы… вы… — повторяла она, ища слова, которые лучше передали бы то, что она обо мне думает. — Вы… подлый.

Я пожал плечами.

— Не понимаю, почему я вызываю у вас такую злость? Или я причинил вам что-то плохое? Вы же меня не знаете, не представляете, кто я такой, почему же так враждебно относитесь ко мне, почему считаете, что я подлый?

— Вы… вы… — снова искала она какое-то крепкое слово. — Вы… отвратительный.

— Это правда, что из-за меня вы упали в воду и свихнули себе ногу. Но, во-первых, я не знал, что вы за мной следите. А во-вторых, зачем это вам?

Девушка сжала кулаки, словно собиралась броситься на меня.

— Идите отсюда. Мало того, что из-за вас я свихнула ногу и промокла до нитки, теперь вы еще смеетесь надо мной, насмехаетесь, — видите, что я беспомощна и беззащитна…

И она, конечно, заплакала. «Хорошая история», — грустно подумал я, потому что очень не любил, когда девушки плакали.

— Прочь отсюда… Вон отсюда, — истерически кричала девушка.

Подождав, пока она успокоится, я сказал:

— Во-первых, я не могу уйти, потому вы вывихнули себе ногу и без моей помощи не доберетесь домой. Во-вторых, уже вечереет и холодает, а у вас мокрое платье. Вы замерзнете.

— Во-первых… Во-вторых… В-третьих, — передразнила меня девушка. — Во-первых, не надо мне вашей помощи. Во-вторых, не надо мне вашей помощи. В-третьих, убирайтесь…

Она попыталась встать и ступить на ногу, и зашипела от боли и села на землю.

— Ну, видите, — сказал я. — Останетесь здесь и вас съедят волки.

— Здесь нет волков.

— Людей здесь нет. Всю ночь в лесу, в мокрой одежде, брр… — я ужаснулся, представив такую ситуацию.

— Мне не надо вашей помощи, — повторила она, но уже неуверенно.

Я не удивился. Ведь в лесу уже вечерело, стало холодно.

— На вашем месте, — начал я снова, — я бы принял помощь даже от злейшего врага. А я вам никакой не враг. Я ни вас, ни о вас ничего не знаю.

Она не отзывалась.

— Ну, пойдем, — предложил я. Девушка колебалась.

— Как вы представляете себе наше путешествие? Я совсем не могу идти, а вы, кажется, не такой сильный, чтобы могли нести меня на плече.

— Гм, — обиженно буркнул я, ибо слова ее звучали насмешливо. Всегда меня донимало то, что я не отличался физической силой. Да что там много говорить: слабак, и все.

— Извините пани, я не собираюсь нести вас через весь лес, так как для этого следовало бы быть силачом.

— Ну, я уже и не такая тяжелая.

— Мне кажется, что я мог бы вас немного понести на спине. Конечно, останавливаясь. Вы знаете этот лес и покажете дорогу. Я донесу вас туда и оставлю, а сам побегу за своей машиной и приеду за вами. Согласны?

— Хорошо, — сказала она, осторожно поднимаясь на ноги.

Далеко мы не ушли. Девушка была тяжелее чем я думал, а может это я оказался слабее. Запыхавшийся, усталый, я время от времени должен был отдыхать, а до дороги, по которой мог проехать «сам», было далеко. Темнота еще больше затрудняла дорогу, я то и дело цеплялся за кусты, спотыкался о корни деревьев, торчащие в земле. Вскоре пошел дождь и стало еще темнее.

Наконец девушка решила, что следует изменить план.

— Здесь недалеко — вспомнила она, — есть старый, полуразрушенный сарай. В него лесник собирает сено с лесных полян, а зимой кормит им зверей. Там можно спрятаться от дождя.

Сарай мы нашли сразу. В нем был какой-то старый хлам, поломанные вилы, ящики в какие кладут зверям сено, когда свирепствует зима. Стояла здесь и лестница, по которой можно было взобраться на чердак.

— Здесь темно, как в могиле, — сказала девушка, — но по крайней мере тепло и сухо.

Несмотря на боль в ноге, она взобралась на чердак, я последовал за ней.

— Дайте мне, пожалуйста, ваш плащ, — командовала она, — я сброшу с себя мокрую одежду. За ночь высохнет, а я в вашем плаще закопаюсь в сено и, видимо, не замерзну до утра.

— Нечего сидеть здесь всю ночь, — сказал я. — К сараю ведет дорога и я смогу доехать сюда машиной.

— Нет, — пискнула девушка из угла, где переодевалась. — Я не останусь здесь одна.

— Почему?

— А так, боюсь.

— Волков нет в этом лесу. Наконец, вы можете затащить лестницу наверх, и никто вас не достанет.

— Не останусь здесь одна, — уперлась девушка.

— А меня вы не боитесь? — Удивился я. — Вы же меня выгнали из своего двора, следили за мной, а это вероятно означает, что вы меня приняли за опасного человека. Или вы изменили свое мнение?

— Может, вы и опасный человек, но не страшный. Наоборот, вы совсем не страшный.

— Очень приятно. — Я кивнул головой, хотя она этого не могла увидеть в темноте. — А можете ли вы мне сказать, кого и чего вы боитесь настолько, что не хотите остаться здесь на час?

Девушка ответила мне не сразу. Она оделась и только тогда подсела ко мне.

— Брр, какой холодный ваш плащ, — сказала она, вздрагивая от холода.

— Может, одолжить вам еще пиджак? — Предложил я.

— Пожалуйста, — согласилась она. Я снял пиджак и подал его девушке.

— А теперь, — решила она, — спуститесь вниз и осмотритесь, нет ли какой опасности.

— Вы действительно очень робкая, — пробормотал я. Однако слез вниз и даже дважды обошел старый сарай.

Когда я вернулся, лестницы не было, а девушка на чердаке подсвечивала себе спичками, которыми обзавелась в кармане моего пиджака.

— Алло, пани! Что вы делаете? — Начал я кричать. — Вы хотите сжечь эту лачугу? И зачем вытащили наверх лестницу? Может, изменили свое мнение обо мне? И я снова опасный?

— Подождите минутку, — крикнула сверху девушка. — Сейчас подам лестницу. Я как раз смотрю ваши документы, нашла в пиджаке. Вы же наверняка помешали бы мне, вот я и вытащила лестницу.

Еще некоторое время на чердаке мигали зажженные спички.

— Простите пани, — крикнул я. — Разве вы так плохо воспитаны, что читаете все мои бумаги? Разве недостаточно только удостоверение личности?

— Достаточно, — сказала она и через мгновение опустила лестницу.

Разгневанный, я молча залез на чердак — ее поступок меня обидел. Ведь если бы она спросила кто я такой, я бы конечно ответил и ей не нужно было бы прибегать к хитрости.

Я забрал у девушки пиджак и зарылся в сено. Дождь барабанил по крыше старого строения. Девушка снова вытащила наверх лестницу, но спать не ложилась.

— Вы сердитесь на меня, правда? — Спросила она.

— Конечно. У меня нет никакой причины скрывать кто я такой, нет и причины стыдиться своего имени и профессии. Однако мне совсем не нравится, когда кто-то злоупотребляет моим доверием и рыщет по моим карманам.

— Но я уже знаю, что вы не тот, за кого я вас принимала.

— Это меня очень радует. И может, я наконец узнаю, отчего вы относились ко мне так неприветливо, зачем следили за мной в лесу? Последствия этого были для вас очень неприятные.

Девушка тихонько засмеялась.

— Ничего я вам не скажу. Разве что…

— Разве что… — подхватил я.

— Вы скажете мне, только искренне, зачем сюда приехали.

— Отдыхать. У меня отпуск.

Она снова засмеялась.

— Отдыхать? Сюда? Никто никогда не приезжает сюда отдыхать. Недалеко отсюда есть хороший, известный на всю Польшу курорт, поэтому какой смысл отдыхать здесь где даже нет приличного пляжа.

— Да не я один решил провести здесь отпуск. Сегодня приехал, например, некий господин Кароль, он поставил себе цель жить в лагере антропологов.

— Господин Кароль? Кто он такой? — Забеспокоилась девушка.

— Детектив.

— Зачем вот придумывать? Какой детектив?

— А этого я уже не знаю. Когда он пришел знакомиться, панна Заличка, эта худенькая девушка — антрополог с косичками воскликнула: «А, знаю, вы, вероятно, тот детектив, которого мы ждали». Правда, пан Кароль отрицал — видимо, не хотел себя выдавать.

— Вот оно что? — Пробормотала девушка. — Те антропологи совсем не такие безобидные, как мне казалось. Вызвали детектива! Зачем?

— Откуда я знаю? Вы же здешняя, должны лучше меня знать, произошло здесь что-то, чтобы надо было вызвать детектива.

Девушка молчала, и я продолжал:

— Это не удивительно, что приехал детектив. Я пробыл здесь недолго, а уже заметил столько всякого подозрительного, что его невозможно объяснить и целой армии детективов.

— Что же такого подозрительного вы заметили? — Насмешливо спросила девушка.

— Я вам сейчас перечислю. Прежде всего — браконьеры. Кто-то здесь охотится на серн в запрещенное время. Мы с гарцерами нашли убитую серну в кустах на военном кладбище.

— Хорошо. Браконьеры. Действительно, кто-то здесь охотится и тогда, когда охота запрещена. Милиция уже дважды делала облавы, и никого не поймала. И если хотите знать, почему я не согласилась остаться здесь одна пока вы пойдете за машиной, то могу теперь признаться: я боялась браконьеров. Последнее время в лесу бродят какие-то подозрительные люди. Мне казалось, что вы один из них.

— Вы ошиблись. Но слушайте дальше: однажды вечером я плыл Вислой и немного задержавшись у острова, увидел как бакенщик зажигал красные и зеленые огоньки на речных бакенах.

— Это мой отец, — сказала девушка.

— Вдруг с острова раздался возглас: «Ба- ра — Баш!» Тогда ваш отец схватил топор, который был у него в лодке, доплыл до острова, вскочил на берег и побежал в заросли такой злой, как будто собирался кого-то убить.

Она вздохнула.

— Отец жаловался мне, что кто-то каждый вечер преследует его криком: «Ба- ра — Баш». Это очень раздражает отца, поскольку по его мнению, над ним смеются. Как известно, на этом острове кончил свою жизнь Барабаш, главарь местной банды. Кто-то выдает себя за Барабашева духа, и потому отец злится. Я дважды ждала до ночи на острове, чтобы увидеть кто это кричит, но никого не было. И тогда, когда вы ночевали на острове, никто не кричал.

— Может, я напугал того шутника? Ведь на меня вы же не подумали тогда?

— Нет. Неизвестный кричал на острове и после того, как вы ночевали там, где когда-то была Габрищакова сторожка. Не могли же вы быть одновременно на острове и наверху в лесу.

— Вы за мной следили и там? Мое внимание тоже привлекли подозрительные вещи. Сначала мою палатку осадили две бешеные собаки.

— Не бешеные, прошу так не говорить, — ответила девушка. — Это были мои две овчарки. Когда я ночью брожу по лесу, они всегда со мной. С ними мне ничего не страшно. Я пошла до оврага, было интересно, что это за человек решил поселиться именно в том месте.

— И вы тогда свистом позвали собак…

— Я не хотела, чтобы они вас покусали.

— А чуть позже по лесной дороге дважды проехал большой черный лимузин. Сначала с темными фарами, а затем с зажженными.

— Свет между деревьев я видела, но думала, что это вы носитесь на своей уродливой машине. А какая машина была на вид?

— Большая, черная, похожая на рыбу или на птицу. Американский «сухопутный крейсер».

— Такую машину я видела вчера в Цехоцинке. Она стояла в паркинге у фонтана, который похож на большой гриб.

— Если это одна и та же машина и если она действительно стоит в паркинге, то нет, пожалуй, ничего подозрительного. Некоторые туристы отдыхают в Цехоцинке и время от времени отправляются в экскурсии по близлежащим местам. Той ночью он, очевидно, сбился с дороги в лесу и заехал в овраг.

— А чего же он ехал без фар, когда он действительно, как вы говорите, сбился с дороги в лесу? Если человек ночью решается в лесу выключать фары, то это первый признак, что он досконально ориентируется в этой местности. Даже может ездить, закрыв глаза.

Я ничего не ответил. Девушка несомненно была права. «Завтра поеду в Цехоцинк, — подумал я. — Может, там еще стоит тот черный «крейсер», и я узнаю, кому он принадлежит».

Но вслух сказал:

— А самая подозрительная здесь одна девушка. Неизвестно отчего нападает на мирных туристов, следит за ними, угрожает и приказывает им убираться из леса. Сама даже не хочет сказать, как ее зовут…

— Ганка… — послышался шепот. — Я учусь в Варшаве на врача. Вот кончила первый курс и приехала домой на каникулы.

Она замолчала. Сквозь негромкий шум дождя, который барабанил по крыше, мы вдруг услышали отголосок разговора.

Кто-то подходил к сараю. Это были мужчины, потому что голоса показались нам низкими и грубыми, немного хриплыми.

Ганка придвинулась ко мне и зашептала:

— Ради бога, не делайте ни малейшего шума. Хотя бы они зашли в сарай и сидели здесь неизвестно сколько, нельзя, чтобы они узнали о нас.

— А если это лесник? — Шепнул я Ганке. — Он помог бы вам добраться домой.

— Тихо! Тихо — о-о…

Мужчины были уже у сарая. Минуют его или зайдут сюда?

— … Старый от кого-то слышал, что у него есть такой план, на котором вся местность подробно расписана цветными карандашами, — сказал первый голос.

Второй голос ответил:

— Может, зайдем в сарай и покурим?

Первый голос:

— Надо спешить. Старый дожидается над рекой и если опоздаем, поднимет шум.

Второй голос:

— А зачем тому гостю такой план? Не кажется ли тебе, что это кто-то из бывших Барабашевых людей?

Первый голос:

— Слишком он молод, чтобы быть Барабашевым. Но кто-то из них мог начертить план и продать ему.

Второй голос:

— А никто тогда с острова не убежал?

Первый голос:

— Двух милиция схватила живыми. Затем их судили в Варшаве.

Второй голос:

— Их приговорили к смертной казни и получается, что никто не убежал с острова. Разве что те могли начертить такой план в тюрьме.

Первый голос:

— Дурак ты. Их приговорили к смертной казни, но приговор не исполнили. Они обратились к высшей власти с просьбой помиловать их и смертный приговор заменили на пожизненное заключение… А со временем уменьшили до пятнадцати лет — была амнистия. Понимаешь, брат? Итак, оба теперь на свободе. Старый об этом недавно узнал и, видимо, из-за того сначала думал, что гость с планом — это Барабашев человек.

Второй голос:

— Слишком он молод…

Шум дождя заглушил дальнейшие слова, потому что мужчины уже далеко отошли от нас.

— Это они говорили о вас, — отозвалась Ганка. — В вашем кармане лежит план, начерченный цветными карандашами. Я видела его, когда искала ваше удостоверение. Вот интересно, как они узнали об этом плане?

— А я знаю, как они узнали, — засмеялся я. — От госпожи Пилярчиковой, владелицы магазина. Я показывал ей тот план. Только ей, больше никому.

— Боже мой, какой же вы опрометчивый!

— Это я сделал умышленно. Хотел, чтобы она рассказала людям о нем и чтобы это дошло до ушей определенного человека.

— Зачем? Почему вы это сделали?

— Мне хотелось сначала смутить человека, который меня интересует, а дальше заставить действовать против меня. Хотел, чтобы человек попытался меня обезвредить. А так как я ожидал этого, то все время следил и смог бы защитить себя. Тогда я и узнал бы, кто это такой. Однако мне не удалось спровоцировать этого человека, его обеспокоило то, что у меня есть план. Это очень странно и непонятно.

— Я понимаю, почему так произошло, — засмеялась девушка. — Я знаю не только кто вы, но и зачем приехали сюда. Я даже догадалась, почему вы не смогли спровоцировать этого человека.

— Вы ясновидящая, — улыбнулся я.

— Не смейтесь. Когда я расскажу вам все о чем додумалась, то вы убедитесь, что здесь и не надо быть ясновидящей. Итак, пан, вы журналист, каким то образом вам в руки попал план нашей местности со знаком, где именно помещик Дунин спрятал свои ценные коллекции. Но на вашем плане это место обозначено не там…

— Откуда вы знаете, что оно обозначено не там?

— Если бы вы его точно знали, то никого бы не провоцировали, а тихонько пошли бы туда и взяли сокровища. Но вы хотите спровоцировать человека, который следит за местом. Однако вы его не спровоцируете, потому что еще два месяца назад — вы может и не знаете — этот человек перенес сокровища в другой тайник. И теперь смеется над вашим планом.

Я вскочил, схватил девушку за плечи и, нервно дергая ее, нетерпеливо воскликнул:

— Откуда вы знаете, что он перенес сокровища в другой тайник?

— О боже, пустите меня. Я все вам расскажу. У нас здесь только и разговоров было что об этом, так что нет необходимости делать из этого тайну. Два месяца назад однажды утром в лесу было найдено несколько вещей: старинный кинжал, украшенный самоцветами, позолоченная пряжка, старая серебряная ложка. Легко догадаться, что это — вещи из коллекций помещика Дунина. Кто-то взял сокровища из тайника и ночью перенес на другое место, а по дороге несколько предметов потерял. Вот вам и вся правда. Поэтому в бывшем тайнике сокровищ нет, может, их вывезли куда-то очень далеко, а может, перенесли в другое хранилище. Так или иначе, а ваш план уже не годен.

— А где лежали потерянные вещи?

— Именно у того перехода, где я имела удовольствие упасть в воду и свихнуть ногу.

— Да, да, — буркнул я. — Наверное, тайник был в одном из бункеров.

— Возможно. Но драгоценностей Дунина там уже нет и они — неизвестно где, ищи теперь ветра в поле. Поэтому лучше вы сделаете, если уедете отсюда домой.

— Опять вы меня гоните, — заметил я.

— Ваш план ничего не стоит, поэтому вам и не удалось никого спровоцировать. Ни единого шанса найти Дунинскую коллекции у вас нет.

— Шансов у меня теперь столько, сколько и раньше. Мой план, пани, — это обычный клочок бумаги, на котором когда-то в кафе мой приятель начертил эту местность, чтобы мне не пришлось все время всех расспрашивать. На плане не указано, где спрятаны вещи Дунина. Без указания по той простой причине, что мой друг не знал где их искать. Возьмите, пожалуйста, план и убедитесь в этом сами, — я достал из кармана пиджака план и подал его девушке.

Я приехал сюда и останусь здесь, даже если бы вы и хотели избавиться от меня. А я решил остаться, ибо вы очень заинтересованы в том, чтобы я уехал. У вас совесть нечиста? Или вы боитесь, что я случайно могу найти следы того, что должно быть скрыто?

— Глупости, фьюить, — просвистела девушка. — Меня не интересует, что вы будете делать.

Я хотел ей ответить в том же духе, но сначала еще спросил:

— Голоса мужчин, проходивших мимо сарая, вам знакомы? Хоть один?

— Нет, — буркнула девушка.

— Спасибо за информацию, — насмешливо ответил я. — Вы очень милая и вежливая. Такая милая и вежливая, что мне даже жаль, что вы вывихнули только ногу, а не язык.

После этого мы не сказали друг другу ни слова. Я нагреб на себя немного сена и попытался заснуть. Девушка лежала рядом, ее дыхание щекотало мне щеку. Что говорить, в моем тоненьком плаще ей было холодно, но мне и в голову не пришло одолжить ей пиджак.

Спал я крепко и проснулся в девять утра. Девушки на чердаке не было, лестница была спущена вниз. В ногах у меня лежал план, который я вчера отдал Ганке.

На обороте плана девушка написала:

«Вы глупый и наивный. Ногу я не вывихнула, а хотела просто узнать, кто вы такой и зачем сюда приехали. Теперь я знаю, прощайте. Плащ верну вам в ближайшее время».

— Что с вами произошло, господин Томаш? — Приветствовала меня Заличка, когда утром я появился над Вислой возле своей палатки. — Ужасно я по вам соскучилась. Вас не было всю ночь!

Я печально опустил голову.

— Заблудился в лесу. Ночевал в каком-то старом, полуразрушенном сеновале.

— Боже милостивый! — Воскликнула она. — Это очень опасно.

Шум привлек ко мне внимание всех членов экспедиции, как раз собирались идти на раскопки. Молодые антропологи насмешливо смотрели на меня, обмениваясь замечаниями в мой адрес. Только пан Кароль, которого выманил из палатки жалостливый крик девушки, удивительно серьезно отнесся к тому, что я заблудился в лесу.

— И ночевали в каком-то старом сарае? А где он находится? — Нетерпеливо спросил он.

Мне показался этот допрос странным, и я решил остеречься:

— Ой, если бы я помнил, где это. Я настолько потерял ориентацию, что даже не могу толком вспомнить, как вернулся сюда.

Господин Кароль подозрительно посмотрел на меня. Он собирался и дальше расспрашивать меня и именно в этот момент к берегу возле лагеря антропологов пристал лодка.

— Рыба! Продаю свежую рыбу! — Крикнул с лодки рыбак.

Господин Кароль пожал плечами и скрылся в своей палатке. А Заличка побежала взглянуть на рыбу и купить ее для лагерной кухни.

Чуть позже рыбак подошел ко мне, держа большую щуку.

— Мне сказала та тощая дама, что вы питаетесь отдельно, — сказал рыбак. — Может, купите щуку? Зовут меня Скалбан, — добавил он, будто это означало, что я непременно должен купить щуку.

— Зовут меня Скалбан, — повторил он, переложил щуку из правой руки в левую и подал мне влажную и скользкую от рыбьей чешуи руку.

— Томаш, — пробормотал я.

— Щуку я поймал сегодня ночью, она весит полтора килограмма и много за нее я не прошу.

Я беспомощно развел руками:

— Съесть-то съел бы щуку охотно. Но почистить не сумею. Повар из меня плохой, — засмеялся я.

— Я помогу, — предложил рыбак, достал из кармана большой складной нож и присев на траву, стал чистить щуку.

Мне стало неудобно отказываться. Он почистил и выпотрошил ее, осталось только пожарить.

Все время я внимательно присматривался к этому человеку. Он показался мне симпатичным. Ведь не часто встретишь продавца рыбы, который сам предлагает ее почистить.

Скалбан был высокий, крепкий мужчина лет шестидесяти. Широкое выразительное лицо с большими скулами и маленьким как пуговка, носом, седые виски и почти темная кожа — от солнца и речного ветра. Над глубоко посаженными глазами — лохматые брови, седые и нахмуренные.

Через мгновение я уже знал, чего рыбак такой чрезвычайно услужливый. Когда я заплатил ему — действительно недорого, — он на прощание признался:

— Сегодня утром Ганка, дочь старого Кондраса, ну та, что учится на врача в Варшаве, сказала мне, что вы из газеты. Поэтому когда вас что-то заинтересует, может, Барабашева история что ли, я много мог бы вам рассказать. Живу по ту сторону реки в хижине под черепицей. И много на своем веку видел.

— Непременно воспользуюсь вашим приглашением, — обрадовался я, — и видимо в ближайшее время приеду к вам. Действительно, история Барабаша и его шайки меня немного интересует.

— Ну, тогда до свидания. — И он снова подал мне руку, влажную и скользкую от рыбьей чешуи.

Он направился к реке, туда, где была привязана его лодка. Отчалив от берега лодка быстро поплыла, подхваченная течением. Когда он был уже метрах в двадцати от берега, я заметил, что пан Кароль осторожно выбрался из своего полога, спрятался за большой экспедиционной палаткой и, приложив к глазам бинокль, рассматривал лодку, пока Скалбан не добрался до другого берега и не исчез в кустах.

Никто этого, кроме меня, не заметил, потому что антропологи уже пошли на раскопки. Только один из числа студентов, которые отбывали здесь летнюю практику, возился в хозяйственном палатке, а господин Опалка работал над черепом, найденным в бункере. Он так увлекся своей работой, что не заметил странного поведения господина Кароля. А тот снова скрылся в своей палатке и через мгновение вышел из нее, держа чехол с удочками. «Шерлок Холмс», — улыбнулся я.

Я принялся жарить щуку. А потом съел почти половину рыбы. Уже был полдень, и я отправился к речушке, где раскопками руководила Заличка. Меня очень интересовало, обнаружили они что-то еще, кроме скелета, найденного вчера в каменной сундуке.

Помимо Залички, двух студентов и нескольких рабочих, на раскопках бродили лучники.

— Мы решили помогать антропологам, — сказал мне Вильгельм Телль. — Это куда интереснее, чем искать браконьеров. Тех бандитов мы все равно не выловим, а у ученых можно чему-то научиться и потом написать в школе хорошее сочинение.

Я согласился с Теллем, а Заличка обещала ребятам рассказать об антропологии. Это могло понадобиться им в школе. Да и сама работа на раскопках была удивительно интересная.

— Знаете, вот тут был, пожалуй, колодец. — И Заличка повела меня на место, где из выкопанной ямы торчало что-то похожее на каменный сруб глубокого колодца, засыпанного землей.

Пока антропологи откопали колодец только на полтора метра: они делали это очень осторожно, маленькими лопатками, потому что в земле попадалась всякая всячина, которую как хлам бросали в старый колодец. Это были поломанные ведра, дырявые кастрюли и черепки из глиняной утвари. Под слоем этого хлама снова нашли человеческий скелет.

— Брр, это уже пахнет преступлением, — громко сказал я. — В колодец, кроме старых горшков, бросали и людей.

Человеческие кости надо было тщательно откопать, осторожно снять с них песок, так чтобы ни одна из них не сдвинулась с места. Затем скелет сфотографировали и обозначили на плане, где именно он лежал.

— Первый скелет мы нашли в верхнем слое, — сказала Заличка, — это был человек видимо уже пожилой, а второй — скелет женщины.

— А колодец очень древний? — Спросил я у Залички.

— Кажется, древний. Однако трудно сказать когда именно он построен, ведь мы еще не докопались до дна. Зато интересно было бы выяснить, к какому времени относятся скелеты.

— Разве люди были современники? — Удивленно спросил Вильгельм Телль.

— Конечно, нет. Возраст первого скелета установить очень трудно. Со вторым легче. Он лежал под слоем камней, поэтому относится к тому же времени что и они, или старше их. Просто, да? Возраст глиняной посуды подскажут ее формы и способ обжига глины. Магистр Алина Заборовская, руководитель нашей экспедиции, разбирается в этом куда лучше меня и мы точно определим возраст тех скелетов.

В четырнадцать закончился рабочий день, и все пошли в лагерь антропологов. Я лег в палатку немного вздремнуть, а когда проснулся и вышел, то увидел Заличку среди группы лучников. Они сидели на опушке, и девушка рассказывала ребятам о науке антропологии.

— Очень часто, — говорила Заличка, — слышу я от своего младшего брата: «Вот жаль, что уже нет белых пятен на карте, что все на свете уже открыто. Я так хотел бы путешествовать и открывать новые земли». Это правда, что в сегодняшнем мире мало осталось мест, где не ступала нога путешественника. Но одновременно существует много неоткрытого, которое еще ждет, чтобы его открыли, а пока это «белые пятна» — еще не исследованных пространств. К ним относятся некоторые области науки. Например, антропология. Она имеет множество белых пятен, которые ждут того ученого, кто их откроет и кто своими смелыми поисками сможет наконец ответить на самые интересные для нас вопросы, рассказать о нас самих. Ведь антропология — это наука о человеке. О человеке древнем и человеке современном, сегодняшнем.

Антропология пытается ответить на вопрос, откуда ведет человек свой род, то есть как на протяжении тысячелетий формировалось на земле существо, называемое человеком или, на латинском языке, homo sapiens. Антропология пытается ответить также на вопрос как это произошло, почему люди такие разные, почему они имеют не только разный цвет кожи, но и разный цвет волос, глаз, различные формы головы, разное строение тела. Антропология пытается ответить на сотни таких вопросов, потому что мы хотим все знать о нас самих. Но наука о человеке почти неизвестна широким слоям общества. Ручаюсь, ребята, каждый из вас знает все о типах и марках всех мотоциклов, мчащихся польскими дорогами, а можете ли вы ответить на вопрос: сколько в мире человеческих рас или к какой расе принадлежите вы сами?

— Мы принадлежим к белой расе, — сказал Вильгельм Телль.

— Ну, да. Но это только общее понятие. Когда вы присмотритесь к белым людям, то заметите, что одни — белокурые, другие — темноволосые, у одних кожа очень светлая, у других темная, смуглая, у одних голова продолговатая, а в других круглая. Поэтому и в пределах белой расы существует много человеческих групп, очень отличающихся друг от друга. Такую же разницу можно наблюдать и среди людей черной расы — ведь негр из Судана не такой как негр из Родезии или пигмей. То же видим и между представителями желтой расы.

— Знание этих различий и сходств, — продолжала Заличка, — знание человеческих рас и типов вовсе не такое незначительное и ненужное обычному человеку как это кажется на первый взгляд. Общую неосведомленность в этом использовали раньше шарлатаны, доводя людей до страшных преступлений и кровавой резни, убеждая друг друга, что они лучше других, потому что имеют такой, а не другой цвет волос и глаз, такую, а не иную форму черепа. Мы говорим, что гитлеровские преступники были расисты. Что это значит? Надо понимать, что расист — это каждый человек, который умеет видеть различие в облике людей, знает различные человеческие расы? Конечно, нет. Расист — это человек, который считает, что одна раса лучше и выше другой, что одна создана господствовать над другой, худшей расой, а тот должен служить ей. Гитлеровцы, например, вещали, что белокурые люди с продолговатыми головами, т. е. нордийцы, относятся к «расе господ», которая создана господствовать над всеми остальными людьми на свете. Дабы установить власть «расы господ», гитлеровцы уничтожали целые народы. Расисты современной Америки провозглашают, что белый человек не должен быть в одном обществе с черным человеком, потому что негр хуже их.

Настоящая наука, антропология, не имеет ничего общего с такими взглядами. Напротив, именно наука о человеке разоблачает преступные теории. Наука различает человеческие расы, но она не признает, что одна раса лучше другой. Люди могут отличаться цветом кожи, глаз, волос, но они принадлежат к одному роду — homo sapiens, то есть они разумные существа. Наконец, следует помнить, что человечество прошло долгий путь развития и в течение этого времени представители разных рас женились, у них рождались дети, их потомки тоже женились с представителями других рас, отличались от них цветом кожи, глаз или волос.

Так что смело можно сказать: в мире мало чистых представителей отдельных рас. Мы почти все произошли от смешанных браков, и только определенные главные расовые признаки (в одном человеке такие, а в другой — другие) сохранились, стали характерными и обусловили то, что мы белокурые и длинноголовые или темноволосые и круглоголовые, или наоборот: белокурые и круглоголовые или темноволосые и длинноголовые и так далее и так далее. Поляки могут быть отличным примером. Ведь через наш край на протяжении многих веков пропутешествовали, а частично и осели на наших землях тысячи людей — белых и желтых. Наконец в Польше можно встретить представителей самых разных рас, а больше всего — потомков различных типов и рас. Изучать связи между отдельными человеческими группами в прошлом и теперь призвана наука, которая называется антропологией. Одни антропологи — вот как мы — раскапывают старые могилы, чтобы узнать, какие были люди, некогда населявшие наши земли, другие изучают людей, живущих сегодня, третьи упорно ищут останки тех существ, предшествовавших человеку на земле, есть прачеловеков.

— Человек произошел от обезьяны, — провозгласил Выверка.

И сразу же начал бегать на четвереньках вокруг группы, а Соколиный Глаз влез на дерево и пытался изображать обезьяну, раскачиваясь на ветке.

— Неправда, — отметила Заличка, — человек и человекообразная обезьяна имели, по мнению антропологов, только общего предка, а это не то же самое.

— А как назывался тот прародитель человека и обезьяны? — Спросил Вильгельм Телль.

— Ученые называют его дриопитек.

— Скажите, пожалуйста, а как давно это было? Когда жил тот дрио… дрио… дрио… — запнулся Телль.

— Дриопитек, — подсказала Заличка.

— Да, тот дриопитек.

— Наша планета существует много миллионов лет, и за это время она претерпела много самых различных преобразований. Геологи, изучающие строение земли, делят возраст нашей планеты на пять периодов или эр. Каждая эра продолжалась несколько миллионов лет. Последняя эра, которая началась примерно 70–80 миллионов лет назад и продолжается и сегодня — это эра кайнозойская, которая тоже делится на два периода, так называемые третичный и четвертичный. В третичном периоде, как нам известно благодаря многочисленным раскопкам, уже наверняка жили человекообразные приматы, эти дриопитеки, а также австралопитеки или южные обезьяны. Однако мы еще не можем утверждать, что уже в те времена существовал и человек. Антропологи считают, что человек появился только в четвертичном периоде, и хотя это было очень давно, однако в соотношении с возрастом Земли и других живых существ, например пресмыкающихся, человек — сравнительно молодое существо на земле.

Дальше я уже не слушал Заличкины рассказы, потому что из леса вышла Ганка и поманила меня рукой. Она принесла мой плащ.

— Я выгладила его, потому что очень смяла. И простите меня, пожалуйста, что утром я ушла не попрощавшись.

Пожав плечами, я молча взял плащ. В записке, которую она оставила утром, меня назвали наивным и глупым. Зачем поддерживать знакомство с лицом, которое считает себя самой ловкой на свете?

Но мне очень хотелось сказать ей что-то язвительное.

— Вы меня за дурака считаете, а я помогал человеку, как мне показалось, нуждающемуся в моей помощи. И хотя меня обманули, я не сделаю никаких выводов из этого досадного для меня урока. Я буду продолжать помогать каждому кто нуждается в моей помощи, хотя возможно снова услышу, что я человек глупый и наивный. Что касается вас, то как говорится, ловкость и лукавство имеют короткие ноги и я убежден, что когда-нибудь они плохо послужат вам.

Девушка покраснела.

— Но я не это имела в виду… Я не потому написала, что вы глупый и наивный… — Ганка явно запуталась. Было видно, что теперь она не находит оправдания своему поступку.

— А кроме того, — добавил я, — у вас есть еще одна неприятная особенность — болтливость. Зачем вы сказали рыбаку Скалбану, что я журналист?

— Потому… потому что я слышала как он рассказывал моему отцу, что в нашей местности бродит какой-то подозрительный тип и описал именно вас. А я уже знала, что вы журналист и здесь отдыхаете. Скалбан не нажил у нас доброй славы и я боялась, что если он считает вас за подозрительного человека, то может поступить с вами как-нибудь нехорошо.

Я снова пожал плечами.

— А что вам до этого? До сих пор я успел сделать из вашего поведения вывод, что вы желаем мне только худшего.

Девушка даже топнула ногой.

— Это неправда. Я не желаю вам ничего плохого. Просто я считала вас за другого и поэтому была невежливая.

Я подошел к своей палатке. Ганка пошла за мной, видимо хотела что-то сказать, но не знала, с чего начать. А я не собирался помогать ей.

Тогда она спросила:

— Вы не думаете, что нам надо поехать в Цехоцинк?

— Зачем?

— Как это — зачем? Надо посмотреть, стоит ли в паркинге та большая черная машина. А если стоит, то следовало бы узнать, чья она и чего на ней ездят по лесу ночью с погашенными фарами.

Я пренебрежительно махнул рукой:

— Это меня не касается.

— Но вы сами вспомнили про эту машину и сказали, что она показалась вам тогда подозрительной…

— Да, но разве это значит, что я должен ехать в Цехоцинк? Ваше поведение много удивительнее, чем у владельца той машины, а я не слежу за вами.

— Хорошо. Я расскажу вам, почему мое поведение кажется вам таким странным. Поехали в Цехоцинк. Жаль тратить время на разговоры, я могу исповедоваться и дорогой.

Я лгал, говоря, что не собираюсь ехать в Цехоцинк и меня не волнует обладатель черного лимузина. Теперь, когда Ганка обещала рассказать что-то интересное, я сделал вид, что только через ее просьбу решил ехать.

Выведя машину из брезентового гаража, я пригласил девушку садиться, и мы поехали.

— Ну, слушаю вас, — сказал я, когда улицы города остались позади и мы выехали на шоссе к Цехоцинку.

— Все очень просто, — сказала девушка. — Есть, видимо, много желающих, что услышав о сокровище помещика Дунина, стремятся их найти. К таким людям относятся: я, вы, вероятно, владелец черного лимузина, а может и еще кто-то нам неизвестный. Речь идет о том, чтобы не только искать самому, но и следить за конкурентами. Каждый хочет разбогатеть, разве нет?

— Нет, — сказал я. — Не каждый хочет разбогатеть таким образом. Что касается меня, если бы я нашел коллекции помещика Дунина, то не присвоил бы их. Вы мне не верите?

Я остановил машину у края шоссе, полез в портфель и достал из него листок бумаги.

— Прошу прочитать. Это — письмо из Народного музея о том, что мне поручено искать коллекции древностей помещика Дунина. В этом письме музей просит местные власти, и прежде всего милицию, помогать мне в тех поисках. Сокровища помещика Дунина — это народная собственность. Человека, который найдет их и не вернет народу, надо считать вором. Надо сказать, что я взялся за эти поиски бескорыстно, просто меня попросил мой друг, хранитель музея. Я решил заняться этим во время отпуска, меня влекло приключение. Поэтому я и ищу, хотя, кроме интересных переживаний, не имел никакой награды. Знаю, что вы не понимаете такого поведения, ведь я кажусь вам глупым и наивным.

— Неправда! — Воскликнула девушка. — Я хорошо понимаю.

В ее голосе было что-то такое, что заставило меня посмотреть на нее внимательно. «Нет, этой девушке сокровища помещика Дунина нужны не для того, чтобы разбогатеть, — подумал я. — Она не сказала правды».

Я спрятал письмо в портфель и мы двинулись дальше. Ганка молчала, я тоже не отзывался. Смотрел на дорогу и пытался разгадать загадку, какой была для меня эта девушка.

— Простите, — вдруг заговорил я, — можете ли вы мне сказать, почему ваш отец так разгневался, когда кто-то на острове закричал: «Ба- ра — Баш»? Ваше предыдущее объяснение этого удивительного факта меня отнюдь не убедило.

Ганка долго молчала, а потом я услышал ее шепот:

— Не спрашивайте меня об этом. Я не хочу врать, а сказать правду не могу. Но клянусь: это не имеет ничего общего с тем, что вас привело сюда…

Я взглянул на ее лицо. У нее на глазах были слезы.

Цехоцинк — очень хорошая, хотя в последнее время и не модная курортная местность. В лес отсюда далеко, гор поблизости нет, даже до Вислы нужно пройти немалое расстояние, километра два. Вокруг Цехоцинка раскинулись луга и пахотные поля. Чуть выше, там где стоит Рацонжек, издалека видно острый шпиль небольшого костела.

Молодежь не интересуется Цехоцинком, она любит отдыхать у моря или в горах, над озерами или на берегу реки, там где есть пляж и байдарки, или там, где можно отправиться в долгую интересную прогулку.

Зато в городе много пожилых степенных людей, приезжающих отдыхать и лечиться. Это для них здесь построены санатории и купальни с соляными и грязевыми ваннами. Это прежде всего для них построили знаменитую цехоцинкскую градирню, в которой течет минеральная вода, насыщая воздух целебным йодом. Летних курортников вполне устраивает красивый парк, где в пруду плавают лебеди, а по газонам горделиво расхаживают павлины, а с цветников несутся запахи роз; устраивает их кафе в парке, прогулки по тенистым заасфальтированными улицам, они охотно любуются великолепными фонтанами и бассейнами.

В самом центре Цехоцинка, у большого фонтана, разместился паркинг — платная автостоянка. Черный лимузин был там среди нескольких машин. Увидев его, я подъехал к будке часового.

— Можно поставить у вас машину? — Сказал я, указывая на «сам».

— Прошу поставить только в конец вашу… машину, — ответил он, колеблясь, называть ли «сама» машиной.

Я сделал вид, что только увидел черный лимузин, и восторженно воскликнул:

— Боже, какой красивый автомобиль!

— А конечно, хороший, — согласился сторож, взглянув на мой рыдван, потом на черный лимузин. Разница была такая поразительная, такая вопиющая, что мой восторг не удивил часового.

— Это, наверное, машина какого-то иностранца? — Спросил я.

Часовой пренебрежительно пожал плечами.

— Вы не видите, что номер варшавский? Какой то господин из Варшавы приехал сюда отдыхать.

— Интересно, сколько стоит эта машина, — сказал я. Часовой снова посмотрел на моего «сама».

— На вашу машину хозяин, видимо, не поменяется. Можете его сами спросить, — засмеялся часовой, считая, что высказался очень остроумно. — Он как раз ушел в «Источники». У него маленькая черная бородка. А вдруг он поменяется с вами машиной. Предложите ему!

Я сделал вид оскорбленного и поставил «сама» не в паркинге, а с края тротуара за фонтаном.

Перед входом в «Источники» Ганка остановилась.

— Идите сами, — сказала она. — Это, кажется, хороший ресторан, а я плохо одета. Посмотрите на меня, разве можно заходить туда в таком платье?

— Не говорите глупостей. У меня тоже не изысканный вид.

Вечерело. Посетители медленно заполняли «Источник». Уже играл оркестр и на паркете кружились несколько пар, но много столиков в огромном зале еще были свободны. Мы заняли небольшой столик у двери, чтобы осматривать весь зал и одновременно видеть всех, кто входит и выходит.

В зале был только один человек с маленькой черной бородкой, лет сорока, красивый и элегантный. Он сидел в обществе легко одетой упитанной блондинки и молоденькой рыжей девушки. Эту девушку я будто где-то видел. «Да это Тереза, девушка с автостопом, которую я подвозил к Цехоцинку, — вспомнил я. — А пожилая дама, видимо, ее тетя, к которой она ехала».

Они только закончили ужинать и бородач искал глазами официанта.

— Чего господа желают? — Официант подошел к нашему столику.

А вдруг господин с черной бородкой сейчас заплатит и уйдет? В такой ситуации нам нельзя было заказывать много блюд.

— Две большие чашки кофе и два ломтя торта, — сказал я. Кельнер недовольно поморщился.

— В такое время, пан, у нас блюда нужно заказывать обязательно не менее чем на тридцать злотых с человека.

— Ну так дайте ужин на двоих, — сказал я смущенно, потому что к господину с бородкой подошел официант.

— У меня при себе ни копейки, — шепнула мне Ганка.

— Ничего, я немного богаче.

Оказалось, что мужчина с бородкой позвал официанта, чтобы заказать что-то еще. Заиграл оркестр и он пригласил на танец Терезу. Тетя сияла от удовольствия — владелец замечательной машины, наверное, казался ей хорошей «партией» для племянницы. О, я хорошо знаю этих пожилых женщин, которые, как только девушка подрастет, уже выглядывают, за кого бы это ее выдать.

— Потанцуем? — Спросил я Ганку.

— Что? В таком платье? — Возмутилась она.

— Нам надо вблизи присмотреться к тому господину, — сказал я вставая, поклонился Ганке и мы пошли танцевать.

Рыжая девушка сразу же узнала меня и заговорщицки подмигнула так, что этого не заметили ни господин с бородкой, ни тетка, пристально следившая за девушкой.

— Вы прекрасно танцуете, — сказала Ганка.

— Неужели? — Удивился я, хотя знал, что танцую хорошо.

— Вообще, при ближайшем знакомстве вы очень выигрываете, — продолжала Ганка. — А чем ближе я узнаю молодых, тем больше они теряют в моих глазах.

— Наверное, со мной это произошло из-за того, что я уже не такой и молодой…

— Мне теперь жаль, что сначала я так плохо отнеслась к вам. О, если бы у вас была лучшая машина, мы могли бы поехать еще в Торунь. Но на этом старом шарабане стыдно ехать.

— Вам не нравится моя машина? — Спросил я, мгновенно вспыхивая гневом. Только кто-то начинал смеяться над моим «самом», как я невероятно злился. Моя машина не заслужила, чтобы над ней все время смеялись.

— Но ваша машина некрасивая, — сказала Ганка.

— Уверяю вас, что она тоже выигрывает при ближайшем знакомстве.

Рыжая девушка снова заговорщицки моргнула мне. Но теперь это заметила Ганка.

— Какая наглая соплячка, цепляется к мужчинам в ресторане, — возмутилась она.

— Это моя знакомая. Когда я ехал сюда, то подвез ее на машине в Цехоцинк. Сначала она тоже смеялась над моей машиной, но скоро отказалась от этого.

— И долго продолжалось ваше знакомство?

— Нет, совсем не долго. Около семидесяти километров.

— И за такое небольшое расстояние эта девушка смогла оценить достоинства вашей машины?

— Я имел в виду только мою машину. Умный человек может оценить ее, проехав на ней хотя бы два километра.

— Иначе говоря, я дура?

Между нами разгорелся спор и я уже не мог следить за господином с бородкой. Я только убедился, что его внешность только издалека казалась изысканной. При ближайшем рассмотрении я заметил пятна на его костюме, рубашка была не слишком свежая, галстук свидетельствовал о плохом вкусе. Чуб у него совсем жидкий, черная подрезанная неровно бородка неприятно подчеркивала анемическую бледность лица.

Оркестр замолчал. Мы с Ганкой вернулись к своему столику. Кельнер принес Бородачу черного кофе, пирожных и мороженого.

— Они собрались здесь долго развлекаться, — сказала Ганка.

Наконец нам подали ужин. С тех пор, как я уехал из дома, я не имел во рту, честно говоря, ничего прилично сваренного, поэтому ужин полностью захватил меня. Только когда из тарелки исчез последний кусок мяса и остатки гарнира, я обратился к Ганке:

— Очень хорошо, что бородач знаком с девушкой, которую я подвозил на машине. От нее я смогу узнать что-нибудь о нем.

Ганка насмешливо улыбнулась:

— Скажите уже сразу, что хотите пофлиртовать с этой соплячкою. Может, я вам мешаю и уйду?

Я не успел ничего ответить, потому что рыжая девушка как раз подошла к нашему столику.

— Добрый день, господин. Тетя послала меня поблагодарить вас за то, что подвезли меня до Цехоцинка. А это ваша жена? — Бесцеремонно спросила она, глядя на мою спутницу.

— Нет. Это дама, которую я подвез на своей машине сюда.

— А- а, тоже девушка с автостопом, — улыбнулась Тереза.

— Нет, — язвительно ответила Ганка.

— Вам везет подвозить красивых девушек, — засмеялась Тереза. — Но вы этого заслуживаете. У вас лучший в мире автомобиль. Диво дивное, а не автомобиль.

— А эта дама, — показал я на Ганку, — смеется над ним. Рыжая девушка презрительно поморщилась.

— Она не разбирается в машинах. Видимо, вы из провинции? — Обратилась она к Ганке.

— Конечно. И что? — Остро ответила та.

Тетя от своего столика кивнула Терезе, чтобы та возвращалась на место. Поэтому я торопливо спросил:

— Что это за мужчина с бородкой сидит с вами? Жених? Дядя?

— У него отличная машина, — сказала рыжая девушка, как будто это объясняло их знакомство. — Когда я увидела ее в паркинге, то не могла удержаться, чтобы не покататься на ней. Так я познакомилась с ее владельцем.

— Кто же он? Чужестранец?

— Нет. Поляк, но машину купил у иностранца. Сам кажется работает дипломатом. В Цехоцинк приехал отдыхать. Его имя Гертель, живет в пансионате Орбис. А как обстоят дела у вас? Где вы остановились? — Застала меня вопросом Тереза.

— Я поставил свою палатку над Вислой, у городка Антонинов.

Тетя нервничала и уже с большим пылом показывала девушке жестами, чтобы та возвращалась на место. Бородач вероятно обиделся, потому что позвал официанта и попросил у него счет. Тереза кивнула нам головой, — это значило, что она прощается и снова села около Гертеля.

Между тем официант принес нам две порции торта и мы взялись их уминать.

— Мне кажется, что этот тип хочет исчезнуть, — заметила Ганка.

Заиграл оркестр, но бородач не собирался танцевать. Он поцеловал тете руку, кивнул девушке и встал.

— Прошу счет, — сказал я.

Кельнер подсчитывал очень долго. Господин с бородкой уже успел выйти из ресторана и к счастью, отошел недалеко. Он отправился к своей машине и еще некоторое время разговаривал с часовым. Когда он сел в черный лимузин, мы с Ганкой уже сидели в «саме».

— Не собираетесь ли вы следить за ним? — Насмешливо спросила Ганка. — Его машина может мчаться со скоростью по крайней мере сто пятьдесят километров в час, а ваша сдохнет на шестидесяти. Единственная надежда, что он поедет в пансионат.

Но эта надежда не оправдалась. Господин Гертель двинулся по шоссе в Торунь, потом свернул на дорогу к Антонинову. Уже смеркалось. У черного лимузина были замечательные фары и Гертель мог развить большую скорость и к тому же шоссе было почти пусто.

И действительно, черный лимузин мчался все быстрее, но расстояние между его красными огоньками и моим «самом» не уменьшалось ни на метр. Ганка с огромным удивлением следила за стрелкой спидометра и с восхищением смотрела то на меня, то на машину.

— Сто двадцать… сто тридцать… — бормотала она, а Маленький чертенок у руля поддакивали ей, кивая головкой и напоминая мне об осторожности.

На подъезде к городку Гертель уменьшил скорость, а я сразу переключил дальний свет на ближний, потому что не хотел, чтобы он увидел как кто-то гонится за ним от Цехоцинка.

Антонинов мы прошли.

— Я думала, что он направляется в наш лес, — сказала Ганка.

За городом черный лимузин поехал быстрее. Я дал ему уйти далеко и только тогда начал его догонять.

— Сто тридцать… сто сорок… — шептала Ганка.

Я убавил газ и выключил фары, оставив только подфарники. Я хотел, чтобы Гертель убедился, что машина, которая ехала за ним, не выдержала такого темпа и плетется далеко позади. Но вдруг Гертелева машина свернула на проселок.

— Я знаю, — прошептала Ганка, — этой дорогой можно доехать до леса, но только с другой стороны.

Мы прошли небольшое село, дальше шли здания сахарного завода, а за ними начинался лес — высокий густой, раскидистый.

Это был тот самый лес, тянувшийся до Вислы, где стала лагерем антропологическая экспедиция.

Дорога через лес была со множеством крутых поворотов. Красные огоньки Гертелевои машины неоднократно исчезали с глаз, а я не мог ехать ближе, чтобы у Гертеля не возникло подозрение, что кто-то за ним гонится. Вдруг огоньки совсем исчезли и я их больше не увидел. Мы ехали, ехали, а красные огоньки не появлялись.

— Сбежал! Честное слово, сбежал! — Отчаянно сказала Ганка.

— Наверное, он заехал на боковую тропинку и выключил свет. А мы не заметив, проскочили его.

— Он сделал это нарочно?

Не знаю. Видимо, он все время видел в своем зеркальце свет наших фар и в конечном счете догадался, что за ним следят. В любом случае это свидетельствует, что у Гертеля нечистая совесть. Иначе чего беспокоиться, что за ним едет машина, правда?

Мы продвинулись еще с несколько десятков метров, и я вдруг узнал хорошо знакомое мне место. Дорога кончилась, дальше был песок и пологий съезд к Висле.

Я свернул в лес и остановил машину у дороги. Выключил мотор и свет. Мы вышли из машины.

— Хорошо же он оставил нас в дураках! — Вздыхала Ганка.

А я не принимал близко к сердцу выходки господина с бородкой. Ведь мы знаем теперь как его зовут и что он живет в Цехоцинке в пансионате Орбис.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил я девушку, сел возле нее на небольшой холмик, поросший травой и закурил.

Была уже десять вечера. В лесу было тихо. Как-то очень приятно было так сидеть и прислушиваться к лесной тишине, которая только кажется тишиной, но именно потому и приятно ее слушать.

Прошлой ночью шел дождь, день жаркий, влага испарилась и лес наполнила легкая мгла. От нее тьма становилась еще чернее, хотя между вершинами деревьев проглядывало чистое небо.

Взошел месяц и вдруг в лесу посветлело, побелело. Напрасно мы надеялись, что черный лимузин наконец проедет мимо. Ни одна машина не светила фарами на дорогу и долгое время лес казался вообще пуст. Вдруг мы услышали шаги — дорогой прошло три человека, тихонько звеня каким-то железом. Эти люди прошли не больше чем в двадцати шагах от нас, но ничего не заметили — мы сидели у «сама» на боковой дороге, ведущей в город.

Трое неизвестных спустились до Вислы, но не в том месте где песчаная дорога вела к воде и где когда-то приставал паром, а чуть дальше у кустов. Оттуда послышался шорох, потом стук весел о борт лодки. Этот звук очень характерный, потому что корпус лодки резонирует и вода несет отзвук далеко — далеко.

Вдруг нас окружила группа ребят.

— Лучники!..

Вильгельм Телль приложил мне палец к губам.

— Там браконьеры, — шепнул он. — Понесли свои ловушки. Здесь в лесу в них уже попалось несколько зверей. Теперь браконьеры забрали ловушки на другую сторону реки. У них есть лодка и небольшой резиновый плотик.

Я вскочил.

— Надо их задержать, — шепнул я Теллю, — не дать им уехать. Или может… — я подумал, что мог бы догнать браконьеров на своем «саме».

Парень покачал головой.

— Они вооружены. Мы рассмотрели — у них ружья.

Я понял Телля. Если бы браконьеры увидели, что мы хотим догнать их или следим за ними, то наверное стреляли бы. Нельзя подвергаться такой опасности.

— Браконьеры оставили в лесу три железные ловушки. Видимо завтра или послезавтра они вернутся, чтобы посмотреть, не попало ли туда что, — рассказывал мне Телль. — Мы выследим их и тогда всем отрядом схватим.

Это действительно неплохая мысль. Только обидно было слышать, как бренчало железо, которое браконьеры положили на плотик. Затем заскрипели уключины на лодке и заплескалась вода под веслами. Браконьеры поплыли от берега.

Чтобы нас не заметили, мы ползком двинулись к берегу. Мы ясно видели их: три человека сидело в лодке, а позади него на длинной веревке был прикреплен резиновый плотик.

— Зачем он им? — Удивился Соколиный Глаз.

Мне было вполне понятно.

— На плотик положили оружие, ловушки и добычу. Если бы, например, сейчас проезжал катер речной милиции, браконьеры сразу бы отцепили плотик от лодки, и он поплыл бы по течению. Если бы милиция даже заметила этот плотик и то что на нем лежит, никто не смог бы доказать, что лодка тянула его на буксире. Браконьеры могли бы отговориться тем, что плотик плывет по реке невесть откуда.

— Не выдержу, действительно не выдержу, — повторял Вильгельм Телль, возбужденно подпрыгивая на одной ноге.

Он молниеносно снял с плеча лук и прежде чем я успел удержать его, натянул тетиву. Мы услышали как она тихонько пискнула и стрела полетела вслед лодке.

— Что ты сделал, Телль? — Удивленно спросил я, еще не поняв, одобрить его поступок или осудить.

Однако Телль и в мыслях не думал слушать меня. Он достал еще одну стрелу и снова выстрелил вдогонку браконьерам.

Мы затаили дыхание, ожидая, не услышим ли с лодки какого-то восклицания. Но на реке было тихо, только поскрипывали уключины весел. Лодка медленно исчезала в темноте, окутавшей реку.

— Не попал! — Решил Соколиный Глаз. Вильгельм Телль злорадно засмеялся:

— Нет, попал. Я стрелял не в браконьеров, а в резиновый плотик. И наверняка попал. Теперь из него выходит воздух и он утонет прежде, чем это заметят браконьеры.

Мы ждали.

Уже не было видно ни лодки, ни плотика. Вдруг послышались разъяренные голоса, звучавшие где-то посреди реки. Уключины уже не скрипели, кто-то громко кричал, кто-то ругался.

— Плотик утонул! Утонул! — Вильгельм Телль танцевал на берегу Вислы. Другие ребята тоже радостно подпрыгивали, размахивая руками.

— Утонуло их оружие! Утонули их ловушки! — Выкрикивали гарцеры, поняв, какой вред они нанесли браконьерам.

Еще некоторое время из темноты над рекой доносилась до нас громкая ругань. Затем все стихло…

На следующий день было воскресенье и антропологи отдыхали. Погода по всем приметам должна была быть солнечная, поэтому студенты вытащили из палаток резиновые матрасы, положили их на берегу Вислы и легли загорать. Только господин Опалка молча работал с самого утра, моделируя на деревянном постаменте череп, который принесли из леса гарцеры.

Готовя завтрак, я сидел возле своей палатки. Весь экспедиционный лагерь был у меня перед глазами. Я заметил, что полог господина Кароля до сих пор закрыт, — это вероятно означало, что его хозяин еще спит. Возле него крутилась Заличка, празднично одетая, с тщательно заплетенными косичками. Могло показаться, что девушка нетерпеливо ждет, когда наконец проснется пан Кароль, но разбудить его осмеливается.

Я включил радио в «саме» и ожидая пока закипит чай, слушал утренний концерт.

Музыка привлекла Заличку.

— Я пришла послушать музыку, — объяснила она, сев на траве перед палаткой, — хотя и не уверена, рассудительно ли это с моей стороны.

— О боже, — вздохнул я, — чем я вызвал ваше недовольство?

— Я уже не говорю о том, что вы обещали покатать меня на этой странной машине и не сдержали своего слова.

— Можем поехать хоть сейчас…

— Это уже меня не интересует, — пожала она плечами. — Вы завели здесь странные знакомства и теперь уже не кажетесь мне романтичным.

Этим «странным знакомством» была, конечно, Ганка. Но Заличка не позволила мне ничего объяснить:

— Ваше поведение очень подозрительно. И подумать только, что до сих пор я сама не обратила на это внимания.

— Иначе говоря, только что кто-то обратил ваше внимание на то, что мое поведение подозрительно. Мог бы я знать, кто раскрыл вам на это глаза?

— Господин Кароль. О, я ему очень доверяю, — быстро добавила Заличка. — Он детектив.

— Он сам сказал вам об этом?

— Нет. Но дал мне понять.

— Детектив? — Недоверчиво покачал я головой. — А зачем было детективу сюда ехать?

— Вы ничего не знаете и ничего не слышали? — Удивилась Заличка. — Никогда не слышали о спрятанных сокровищах помещика Дунина, о лесничем Габрищаке, о Барабашевой банде?

— Слышал. Но как-то не верил, что сокровища помещика Дунина еще лежат где-то в тайнике. Я думаю, что это легенда.

— Нет, это не легенда. Весной, когда вели канализацию к бывшему Дунинскому дворцу и нашли в земле человеческие кости, местные власти сообщили об этом в Институт антропологии. Наш профессор приехал сюда ознакомиться с делом на месте. Он говорил в городке со многими людьми, пытаясь установить, где было в этой местности древнее кладбище. Через три дня после возвращения в институт профессор получил письмо, составленное из букв, которые вырезали из газеты. В том письме кто-то анонимный, наверное из Антонинова, спрашивал профессора, не хочет ли он купить образцы древнего оружия и другие древности. К этому письму аноним добавил подробный список этих предметов и хотя неуклюже и неквалифицированно, но попытался их описать. Мы переслали это письмо в музей. Сотрудник музея сразу же выехал в город и узнал о скрытых сокровищах помещика Дунина. Но, видимо, он расспрашивал не слишком деликатно, потому что человек, что хотел продать нам древности, не написал больше ни одного письма профессору, хотя в первом обещал написать и дать свой адрес. Тогда сотрудник музея решил поручить это дело журналисту, у которого было немного в характере от детектива.

— И этот детектив приехал, — сказал я. — Господин Кароль.

— Именно так, — победно улыбнулась Заличка. — Теперь вы знаете, зачем нужен здесь детектив.

— Но только я не понимаю, почему вы рассказали все это мне, человеку, как ни крути подозрительному.

— Боже мой! — Ужаснулась девушка. — Действительно, это очень опрометчиво с моей стороны. Никогда не прощу себе этого.

Через секунду она умоляюще посмотрела на меня.

— А вы действительно подозрительный человек?

«Вы наивная, очень наивная Заличка», — подумал я, а вслух сказал:

— Господин Кароль, пожалуй, достаточно отчетливо это объяснил вам.

— Он только обратил мое внимание на то, что ваше поведение какое-то подозрительное, потому что неизвестно, чего вы здесь бродите. Вы не рыбачите и не купаетесь в реке. Одним словом, сюда вы приехали не отдыхать, а с какой-то подозрительной целью.

— И это все? — Насмешливо засмеялся я. — А вам ничего не говорит, что сначала я поставил свою палатку на месте, где стояла когда-то сторожка Габрищака, которого убили бандиты? А известно ли вам, что потом я перенес свою палатку на Остров преступников, где была разбита Барабашева банда? И вам не говорили также, что у меня есть очень загадочный план этой местности?

— Так… вы на самом деле подозрительный человек? Я пренебрежительно махнул рукой.

— Разве я рассказывал бы вам все это, если бы действительно был причастен к какой-то подозрительной истории? Блуждаю здесь? Ну ладно. Но вместо «брожу» достаточно употребить слово «отдыхаю» и о моем поведении сразу же изменится мнение. Я здесь отдыхаю, гуляю в лесу, в городе. Разве не то же самое делали бы вы, если бы приехали сюда отдыхать? Уверяю вас, что пан Кароль в сто раз загадочней человек, чем я. Он всегда ходит рыбачить, а поймал хоть одну рыбину?

— Он только делает вид, что рыбачит, ведь он детектив. Делает вид, что рыбачит, а на самом деле осматривает в бинокль все вокруг.

— Это так?..

— Его не было всю ночь. Вероятно, следил за кем-то. Возможно, уже напал на след человека, который предлагал продать нашему профессору сокровища помещика Дунина.

— Возможно, — согласился я.

Я не собирался посвящать Заличку в свои дела или убеждать ее, что пан Кароль в сто раз таинственней человек, чем я. Заличка была наивная как ребенок. Это не мешало ей быть в области антропологии «светлой головой». Она не только много знала, но и умела передавать другим свои знания.

В тот же день я снова мог в этом убедиться, когда пришли Вильгельм Телль и Черника.

— Мы устроили засаду на браконьеров, — рассказал Телль. — Соколиный Глаз и другие ребята из нашего отряда попрятались в лесу возле браконьерских ловушек. Вечером мы с Черникой перепрячем их. Теперь среди дня не стоит надеяться, чтобы браконьеры придут, а вот вечером может быть, да? Мы рассказали нашему вожатому о вчерашней встрече с браконьерами, ведь надо было объяснить, почему так поздно возвращаемся в лагерь. И теперь, когда мы дадим знать, что браконьеры где-то недалеко, в лагере поднимут тревогу. Если вы услышите громкий, тревожный сигнал трубы, бегите пожалуйста, нам на помощь. Попробуем задержать браконьеров. Мы же потопили им оружие, теперь можно их не бояться.

— Надеюсь, — сказал я, — ваш вожатый сообщил милиции о ловушках, которые расставили в лесу браконьеры. Вопреки всему вы только ребята и не надо вам подвергаться опасности. Те браконьеры люди злые и способны на худшее.

— Конечно. Милиции уже сообщено, — кивнул Вильгельм Телль.

Но мои слова, вероятно, смутили их, потому что больше они ничего мне не рассказали, а попросили Заличку объяснить им «родовое дерево» человека, о котором она вчера вспоминала. Ведь когда ребята вернулись в лагерь и захотели рассказать другим о происхождении человека, то вместо «родового дерева» у них получился «родовой гриб», как немного злорадно определили их товарищи.

Заличка взяла тоненькую палочку и наметила на песке что-то вроде толстого ствола.

— Вот, — начала она, — дриопитек или человекоподобный примат. Это было странное создание, немного похоже на обезьяну, немного на человека. Жили дриопитеки на больших территориях и в весьма своеобразных условиях. Возможно, именно эти своеобразные условия жизни привели к тому, что за тысячелетия дриопитек изменился. Так, например, дриопитеки, жившие в холодном климате, становились другими, чем те, что жили в теплом. Вероятно, первыми от этого общего ствола отделились гиббоны — обезьяны, очень забавные на вид. Вот я рисую эти ветви, что выросли с правой стороны дерева… Одновременно здесь же вырастают две новые ветви — это человекообразные обезьяны: горилла, шимпанзе, орангутанг. Но с левой стороны дерева тоже есть грубая ветвь — австралопитек, первое звено в цепи человеческой эволюции.

— А как это существо выглядит? — Заинтересовался Телль.

— Вероятнее всего, что роста оно было около ста тридцати сантиметров, а телосложением похоже на человека. Подвижное и ловкое, это существо ходило и бегало только на двух ногах. Оно питалась крабами, ящерицами, павианами и даже большими копытными животными. Австралопитек имел мозг значительно больше, чем у нынешних человекообразных обезьян. Со временем австралопитек превратился в существо, которое назвали питекантропом или прачеловеком. На основании выкопанных костей можно считать, что рост этого существа был уже сантиметров сто семьдесят, голова с низким скошенным назад лбом. Впервые скелет питекантропа нашли на Яве. Впоследствии стало известно о других находках. Прачеловек жил и в Европе, его кости найдены в Гейдельберге, жил он в восточной и юго-восточной Азии и в Африке. Прачеловек уже умел делать — хоть очень примитивные — орудия труда и пользовалась огнем.

Третьей стадией развития человека стал первобытный человек или проще — неандерталец. Это существо невысокого роста, но очень крепкое, имело большую продолговатую голову и продолговатое лицо с очень развитой челюстью. Правда, неандерталец не был хорош в нашем понимании. Зато у него были уже лучше развиты специфические человеческие черты — например, сильно развит мозг. Он куда лучше обрабатывал каменные орудия, чем питекантроп.

И наконец — умный человек, или homo sapiens. Первым его представителем считают так называемого «кроманьонца», или человека из пещеры Кро — Маньон во Франции, где нашли его кости. Этот далекий предок был уже похож на нас. Даже среди современных людей можно встретить представителей кроманьонской расы. Кроманьонец имел рост сантиметров сто восемьдесят, телосложение свидетельствовало о его большой силе. Голова продолговатая, с высоким сводом черепа, лицо широкое, нос длинный и не очень широкий.

Теперь мы дошли до нас самих — представителей современного человечества. Поэтому посмотрите, как каждый из нас отличается от другого.

— Расскажите нам, пожалуйста, о нас самих, — попросил Черника.

Но с Залички было уже достаточно. А достаточно потому, что как я заметил, — пан Кароль как раз вылез из под своего полога. Девушка подбежала к нему и приветливо покачивая головой, спросила:

— Ну, уж выспались, засоня? Сейчас вы, вероятно, позавтракаете и пойдем вместе в город. Зайдем в кафе, а потом я покажу вам костел и рынок…

— Нет, невежливо пробормотал пан Кароль. — Я иду рыбачить. Конечно, сначала надо поесть. Если в кухне что-то осталось от завтрака, я охотно воспользуюсь этим. А если бы еще получить полбуханки хлеба и немного масла! Над рекой очень хочется есть.

— Опять рыбачить? — Заломила руки Заличка. — Вы всю ночь рыбачили.

— Ничего не поделаешь! — Пожал плечами господин Кароль. — Такова моя судьба. Хуже то, что рыба не клюет.

— Так, может, я с вами пойду рыбачить? — Предложила Заличка. — Я уверена, что принесу вам счастье.

— Нет, это уж нет! — Быстро сказал господин Кароль. — Разговор мешает рыбачить, пугает рыбу. А в вашем обществе я не смогу молчать. Кроме того, я люблю рыбачить сам.

Заличка очень расстроилась. Я подумал, что теперь она, видимо, направит свое внимание на меня, потому что пан Кароль отнесся к ней бестактно. А мне совсем не хотелось, чтобы Заличка подарила мне свое общество только потому, что кто-то другой презрел ним, и я быстро завел «сама».

— Мы с вами! Мы с вами! — Закричали Вильгельм Телль и Черника и полезли в машину.

— Я подвезу вас в лагерь, — сказал я ребятам и поехал к лесной дороге.

Уезжая, я посмотрел на лагерь антропологов. Одинокая Заличка грустно смотрела то на господина Кароля, что налаживал удочки, то нас.

Ребят я высадил возле высоких березовых ворот гарцерского лагеря, а сам разместился неподалеку от Вислы. На большой лесной поляне стояло двадцать больших палаток. Лагерь был огражден своеобразным забором из веток и хвороста. Перед воротами стояли два гарцера, вооруженные деревянными шестами. Посреди лагеря я заметил квадратную площадку с высокой мачтой, на которой развевался флаг.

Лагерь был пуст. Телль объяснил мне, что гарцеры на пляже. Под наблюдением инструкторов им разрешали купаться в небольшом рукаве Вислы вблизи острова преступников.

— Вы едете куда-то далеко? — Спросил Телль.

— Нет, только на ту сторону реки. К рыбаку по имени Скалбан.

— Если вы услышите громкий, внезапный сигнал трубы в нашем лагере, — напомнил мне Телль, — то просим бежать в лес только через бункеры. Там браконьеры расставили железные ловушки на зверей. Там ждут их и наши разведчики.

Я кивнул и поехал — сначала до перекрестка с покосившимся крестом, а потом дальше к реке, где вчера вечером Вильгельм Телль прострелил браконьерам плотик.

Дорогой я встретил Ганку.

— Я шла к вам, — сказала она, когда я остановил машину, — думала, может, вы надумаете поехать снова в Цехоцинк.

— Нет, сегодня я еду к гражданину Скалбану.

— Боже милостивый, что может быть у вас общего с этим разбойником? Ведь Скалбан говорил о вас: «Подозрительное лицо, бродит здесь неизвестно чего». А теперь вы уже дружите?

— Скалбан продал мне щуку и был так любезен, что сам почистил ее. Он думает, что меня интересует история Барабашевой банды, поэтому пообещал что, когда я его посещу, рассказать о ней.

— Ему нельзя верить, — сказала Ганка. — Я давно знаю Скалбан, помню его еще с детства. Все считали его человеком недоброжелательным, неприятным и грубым. Дети боялись его, потому что он всегда пугал их, грозился бросить в воду и утопить. Отец рассказывал мне, что Скалбан был сыном известного здесь контрабандиста и всегда имел склонность к темным делам. Напьется, начнет дебоширить и побьет кого ему заблагорассудится. В последнее время он немного утих, мало пьет и не начинает драк. Вообще это человек мрачный и неохотный к разговорам. А тут вдруг продал вам щуку, еще и почистил…

— И пригласил меня к себе поговорить о Барабаше.

— Странно, — покачала головой Ганка. — Если бы я узнала, что в лесу на зверей охотится Скалбан, то не удивилась бы. Но он пригласил вас на разговор… Ой, ой, ой… Вы завоевали у него расположение, — добавила она насмешливо.

— Вам кажется, что это какая-то ловушка?

— Не знаю, но советую остерегаться. О Барабаше он действительно, наверное, много знает, хотя сам и не принадлежал к банде. Издавна живет по ту сторону реки, рыбачит и, очевидно, многое видел. Однако удивительно, что этот мрачный и скрытный человек вдруг захотел разговаривать на эту тему с журналистом, даже пригласил журналиста в гости…

— А не поехали бы вы со мной?

— Хорошо. Поедем сначала ко мне, вы оставите на дворе машину, а я перевезу вас в лодке на другой берег.

— Лодкой? Я собираюсь ехать к Скалбану на своей машине.

Ганка ничего не ответила, видимо думала, что я шучу. А я повел машину к месту, где песчаная дорога доходила до самого берега Вислы. Когда передние колеса машины были уже в воде, девушка сказала:

— Вы с ума сошли. Лучше я выйду, пока не поздно.

— Как хотите, — пожал я плечами.

Ганка посмотрела на реку, широко разлившуюся в этом месте, потом посмотрела на меня и снова на реку, на тот берег. Вода в Висле была мутная, вся коричневая от ила, а водная гладь испещрена белыми пятнами пены.

— Вода поднялась, — предостерегла меня Ганка. — В горах уже три недели идут дожди, ливни. Утром по радио передавали, что первая высокая вода дойдет сегодня до Цехоцинка.

Ганка, видимо, надеялась, что по ее словам я откажусь от своего безумного замысла переехать Вислу автомобилем. Но я включил лопасти турбины и «сам» медленно поплыл.

— Ой, — завизжала Ганка, когда перед машины немного глубже погрузился в реку. Девушка готова была выскочить из машины и даже схватилась за ручку. Но «сам» был уже в нескольких метрах от берега и смешно бормоча «пар — пар — пар», боролся с течением, которое старалось его побороть. Я позволил воде отнести машину на середину реки, тогда повернул руль и поставил «сама» передом к течению. Когда я увеличил скорость, машина легко победила сильное течение Вислы.

— Она замечательная, — сказала Ганка о машине дяди Громилла.

Я милостиво кивнул головой. Ганкин комплимент был, по моему мнению, вполне к месту.

Медленно подплывали мы к другому берегу. Краем тянулась широкая полоса ивняка, а за ней поднималась плотина, защищавшая берег от наводнения.

— Где живет Скалбан?

— За плотиной. Видите ту красную кровлю? Вот там. Можно выехать здесь на песок. Поставим машину на берегу и пойдем через плотину в Скалбанину усадьбу.

Так мы и сделали, — покинули «сама» на песчаном берегу, а сами вылезли на плотину. За ней бежала дорога в ивах, а по ту сторону дороги виднелось небольшое село.

Скалбанина усадьба прижалась к краю села. Это была маленькая хижина на два окна, видимо, только одна комната и кухня. На небольшом дворе стоял еще сарай, сбоку от него — собачья конура. На грубой цепи, как бешеный, скалился и лаял огромный пес.

На дверях дома висел замок.

— Нет его дома, — сказала Ганка.

Пес и дальше рвался с цепи и громко лаял. На этот лай из соседнего двора вышла женщина и быстро подошла к нам.

— Скалбана нет дома, — сказала она, пристально осматривая нас. — Со вчерашнего нету. Голодный пес так выл, что сегодня утром я пожалела его и накормила.

— Не говорил Скалбан, куда пойдет и когда вернется? — Спросил я.

— Ничего не говорил. Когда бы я знала, что куда-то пойдет, то я бы накормила собаку. Он всегда меня предупреждал, когда куда-то выбирался, еще было и попросит не забыть за собаку.

— Его лодки не видно на берегу, — вмешалась в разговор Ганка.

— Вот он и поплыл куда-то лодкой. Только странно, что ничего мне не сказал.

Мы вернулись к «саму» и поехали обратно. Попрощавшись с Ганкой, я отправился в лагерь.

Из всех антропологов на полуострове был только господин Опалка, который заканчивал воспроизводить лицо по черепу, который нашли лучники. Мне интересно было посмотреть на эту работу, и я спустился в лагерь антропологов и сел на песке возле господина Опалка. Голова была уже готова. Очень бледное от гипса, плоское, монгольское лицо, широкий нос и глаза, глубоко сидевшие в глазницах, как у Скалбана — все неприятно поражало.

Господин Опалка дружески подмигнул мне, улыбнулся, принес из палатки краски и дорисовал лицу голубые глаза, подкрасил губы и щеки, а остальные части белого гипса покрыл желтой краской. Затем лукаво улыбнулся мне и надел на свое творение спортивную шапку. Теперь голова производила какое-то гнетущее впечатление, казалось, что на деревянном постаменте лежала голова живого человека.

Из городка пришла в лагерь госпожа Пилярчикова.

— Я к вам, — сказала она, обращаясь ко мне. — Сегодня воскресенье, я заперла лавку и говорю себе: пойду пройдусь лесом и, может, узнаю как вам живется здесь, в нашем крае. Давно вы не заглядывали ко мне. А пиво у меня свежее, недавно привезли.

Господин Опалка вынес из палатки фотоаппарат и пользуясь ярким солнцем, взялся фотографировать свое творение. Госпожа Пилярчикова взглянула на искусственную голову и сказала:

— А этого чудака я знаю. Осенью он заходил в мою лавку вроде как выпить пива, а на самом деле расспрашивал обо всем, так же как и вы, господин.

Я пожал плечами.

— Вы уже придумываете, госпожа Пилярчикова. Это только череп, которому доработано лицо, понимаете?

Она кивнула.

Пригласив г. Опалка в палатку, я угостил его шоколадом и сигаретами, а когда он хорошо угостился, спросил:

— Вы слышали, что сказала госпожа Пилярчикова, когда увидела голову, которую вы воспроизвели?

Господин Опалка кивнул головой, а это значило, что он слышал слова госпожи Пилярчиковой.

— Не думаете ли вы, что это чрезвычайное происшествие? Ведь Пилярчикова узнала человека, который осенью был у нее в лавке.

Опалка покачал головой. Я не знал, что и думать: господин Опалка ничего не подозревал и не считал этот случай чрезвычайным. Поэтому я спрашивал дальше:

— Наверное, вы воссоздали настоящее лицо покойника? Иначе говоря: видно, что реконструированная голова похожа на настоящую?

Господин Опалка молча кивнул раз, другой и наконец третий. Очевидно, он был глубоко убежден, что точно воспроизвел лицо человека, череп которого найден в лесу в старом бункере.

Я недоверчиво посмотрел на Опалка. Он понял мой взгляд и вышел из палатки, но тут же вернулся с развернутой книгой и подал ее мне.

Это была русская книга «За семью печатями» — сборник трудов по археологии и антропологии. Раздел, где господин Опалка предлагал мне почитать, назывался: «Человек и череп».

Я остался один и принялся читать книгу. Содержание ее передам очень сокращено.

В свое время большой успех имела повесть напечатанная в советском журнале «Огонек». Это было приключенческое произведение о том, как милиция разыскивала опасного преступника по фамилии Урганов. Наконец в милицию поступило известие: бандит Урганов погиб, замерз в тундре. Но у следователя возникло сомнение, не фальшивая ли это весть и не является ли она еще одной хитрой затеей ловкого преступника. На север выехал криминолог. Он привез череп, который считался черепом погибшего преступника. Милиция имела фотографии Урганова и после кропотливых исследований установила, что это череп не бандита, а чтобы убедиться в этом, череп направили ученому Тарасову, чтобы тот воссоздал лицо покойника. И вот, по мере того как работал Тарасов, становилось очевидным — человек, замерзший в тундре, не Урганов…

Приключенческая повесть печаталась в популярном еженедельнике и, конечно, не могла быть источником научных выводов. Ведь воображение писателя неисчерпаемо. Однако для многих ученых, особенно для археологов и антропологов, работа такого ученого как Тарасов, могла быть очень полезной и сделать науке неоценимые услуги. Ведь палеонтологи давно умеют воспроизводить животных по их костями. Знаменитый Кювье утверждал, что ему достаточно одного зуба, чтобы представить и воспроизвести существо, которому принадлежал этот зуб.

Поэтому могло бы показаться, что нет ничего проще как воссоздать внешность человека. Однако это очень трудно. При воспроизведении животных нас удовлетворяет общее, «типичное» сходство. Достаточно того, что ученый воссоздает корову вообще и никому не придет в голову требовать от него, чтобы это была конкретная Красавка или Ласка.

Что касается воспроизведения образа человека, то огромное значение имеет ее раса, даже семейная сходство. Ведь если бы профессор Тарасов воссоздал по черепу просто человека, то его труд не имел бы для криминологов никакого значения. Он воспроизвел лицо конкретного человека, идентичность которого подтвердила догадки криминологов.

В том же «Огоньке» (№ 21 за 1956 год) можно найти информацию об интересном достижения адъюнкта Военно-медицинской Академии В.П. Петрова, который воспроизвел «модель» лица убитого (труп уже разлагался) так точно, что его узнала мать.

Поэтому получается, что история, которую рассказали нам авторы детективной повести, не придумана. Правда, В. П. Петров имел дело с телом — хотя уже и деформированным, — а не с черепом, как профессор Тарасов, однако он сделал важное: воспроизвел семейное сходство покойника.

Есть основания предполагать, что авторы приключенческой повести, напечатанной в «Огоньке», имели в виду определенного ученого и его научные достижения, а именно — антрополога и скульптора Михаила Герасимова. В большой научной работе «Реконструкция лица по черепу» ученый кратко изложил свою теорию. Эта книга имеет 600 страниц, состоит на 90 процентов из таблиц, диаграмм и чисел и доказывает, что на основании одного только черепа можно воссоздать настоящий портрет покойника.

Вокруг этой интересной книги сразу вспыхнула дискуссия. Ведь надо помнить, что до сих пор ученые вообще не решались воспроизводить человеческие лица с найденных костей. Единственные попытки — с очень хорошим результатом — это идентификация черепа на основании портрета.

В начале прошлого века, через двадцать один год после смерти Шиллера, склеп, где он похоронен, открыли и увидели аж двадцать три скелета. Какой скелет большого немецкого поэта? Один череп сравнили с посмертной гипсовой маской Шиллера, но мнения ученых в этом вопросе разошлись. Спор продолжался четыре года. Только когда могильный склеп открыли второй раз, нашли череп, размеры которого совпадали с посмертной гипсовой маской поэта.

Таким именно образом распознали останки многих выдающихся людей — Гайдна, Баха, Данте, Гете, Канта, Кромвеля. Но все эти факты имеют мало общего с археологией. Ведь перед археологами всегда стоит противоположная задача — они находят череп и по нему хотят воссоздать портрет покойника. А как это сделать?

Еще в XIX веке ученые пытались решить этот сложный вопрос. В те времена антропологи различали несколько типов черепов. Например, они утверждали, что черепа негров, монголов и европейцев очень отличаются друг от друга. Иначе говоря, анатомия человеческой головы позволяет утверждать, что между костяным рельефом черепа и видом человеческого лица существует какая-то прямая зависимость.

Некоторые черты лица можно легко представить, стоит только взглянуть на череп. Вытянутому черепу соответствует, бесспорно, удлиненная голова. Сократу не мог принадлежать череп с низким лбом, — строение черепа свидетельствует о том, что у Сократа был высокий лоб. Когда при жизни у человека были выдвинуты вперед зубы, то такой прикус видно и на черепе.

Но можно ли на основании одного только черепа найти черты лица? Царь Павел I был чрезвычайно курносый, а для большинства Габсбургов характерны большие грубые носы. Но неужели их черепа могут отличаться друг от друга? А челюсти? Бурбоны славились мясистыми нижними губами, это составляло подавляющую характерную черту всего их рода. Разве из этого следует, что увидев череп Бурбонов или Габсбургов, каждый из нас сразу скажет, что эти люди имели мясистую нижнюю губу или грубый большой нос?

Эта проблема настолько сложна, что большинство анатомов XIX и XX веков вовсе не занимались вопросом взаимозависимости между строением черепа и лицом человека. Некоторые анатомы вообще отрицали возможность существования такой взаимозависимости. И сначала надо провести огромную научную работу, чтобы преодолеть этот взгляд. Только после многочисленных экспериментов можно было утверждать, что определенное строение черепа соответствует определенному лицу. Например, у человека со вздернутым носом — своеобразная носовая кость, не такая как у человека с орлиным носом.

Однако такое утверждение не удовлетворяло ученых. Надо было найти взаимозависимость между строением черепа и размещением ткани и мышц лица, нужно было найти постоянные числовые отношения между костями черепа по строению и видом носа, щек, губ и др.

Пока эти проблемы не были решены, все попытки воссоздать внешность человека по его черепу зависели от случая.

А сегодня уже можно сказать, что существует научный метод. Стоит ознакомиться с книгой Герасимова и тщательно изучить его опыт. Но, кажется, интереснее другой путь: сначала узнать о последствиях этой научной работы, а затем проследить, каким образом дошел до этого ученый.

Чрезвычайно интересно, что таких выводов добились в двух совершенно разных областях науки — в археологии и криминалистике. Ученые этих отраслей ставили перед собой совершенно разные цели, а результат был одинаков.

Заглянем в архивы следственных органов и в архивы научных институтов.

… 1940 год. Кафедра судебной медицины в Москве продолжала интересный эксперимент. В прозекторской института делали вскрытие покойников. Эти люди погибли недавно при невыясненных обстоятельствах и лежали одинокие, неопознанные. Поэтому каждого из покойников еще до вскрытия сфотографировали, потому что подобное вскрытие часто деформирует труп. Черепа покойников направили в Ленинград в лабораторию Герасимова и предложили ему воссоздать лица этих людей. А фотографии покойников и описание их внешности оставили в замкнутом сейфе в Москве.

Герасимов воссоздал лицо умерших. На трех научных конференциях скульптор — антрополог продемонстрировал реконструированные головы и ученые единодушно подтвердили: Герасимов воссоздал лица людей по их черепами. Он не знал, кому принадлежали эти черепа, но воспроизвел голову китайца по черепу китайца, лицо женщины с женским черепом и т. д. Неудивительно, что ученые — антропологи, этнографы и археологи — заинтересовались работой Герасимова.

Несколько последующих его работ неопровержимо доказали, что можно воссоздать лицо человека по его черепу. Но окажется ли пригодным метод, применяемый при воспроизведении современных людей, для воспроизведения лиц людей, живших века назад? И всегда ли зависимость между строением черепа и любыми тканями неизменна? А может, каждая раса или каждая эпоха имеют свои неповторимые закономерности?

Поэтому нужно доказать универсальность теории о воссоздании лица. С Московского музея антропологии Герасимову прислали череп без данных, никакой хотя бы лаконичной информации. По мере того как работал ученый, пользуясь своими предыдущими формулами и подсчетами, возникло лицо с толстыми, вывернутыми губами и низко нахмуренными бровями. Едва ли не абиссинец? Наконец работа завершена и ученый легко узнал в своем творении… голову папуаса. Он воспроизвел индивидуальные, расовые и этнографические черты папуаса. Итак, найдены законы и пропорции, которые можно считать универсальными. И можно применять этот метод в работе над черепами людей современных и исторических.

Впоследствии Герасимов воссоздал по присланным ему черепам лица многих выдающихся людей прошлого, например, Ярослава Мудрого и Тимура Тамерлана, воссоздал лица далеких предков современного человека — неандертальца, питекантропа, кроманьонца…

Когда я кончил читать раздел книги «За семью печатями», уже стемнело и из лагеря антропологов доносился громкий шум, видимо, Заличка со своими товарищами возвращалась из города или с прогулки по лесу.

Я лежал в палатке, курил сигарету и думал:

«Господин Опалка воспроизвел лицо по черепу, который нашли гарцеры в бывшем бункере. Вполне вероятно, что ему повезло воспроизвести индивидуальные черты умершего человека, иначе говоря, это лицо очень похоже, а может, даже идентично настоящему лицу покойника.

Госпожа Пилярчикова, — рассуждал я, — узнала в творении господина Опалка лицо мужчины, который был у нее в лавке осенью прошлого года. Пилярчикова глубоко убеждена, что лицо, которое воспроизвел господин Опалка, — это лицо человека, с которым она тогда говорила. Разве не может быть череп, найденный в старом бункере, черепом человека, разгуливавшего в прошлом году по городу? "

Сказать откровенно, мне даже душно стало. Я понял: наш вывод, что череп принадлежал убитому солдату, основывался только на том факте, что череп найден в старом бункере.

Я вспомнил тот бункер, человеческий скелет и… муравьев, больших красных муравьев, которые бросились тогда на меня.

Ужас и страх овладели мной. Подумать только: достаточно покойнику пролежать несколько месяцев у большого муравейника, — и мураши так его «обработают», что останется такой костяк как будто он пролежал здесь по крайней мере несколько лет.

От этих мыслей мне стало жутко. Я вышел из палатки подышать прохладным вечерним воздухом. Потом пошел в лагерь антропологов и заглянул в палатку г. Опалка. Я попросил скульптора-антрополога отпечатать мне на завтра несколько копий фотографий воссозданной головы. Господин Опалка, видимо, догадался о моих намерениях. Он заговорщицки подмигнул мне и кивнул головой.

В лагере антропологов собирались ужинать. Сквозь открытую «дверь» палатки, служившей столовой, я увидел у деревянного стола молодых ученых. Ожидая ужин, они брякали ложками по жестяным тарелкам и громко разговаривали. Я убедился, что среди них не было господина Кароля.

Вернувшись в палатку, я увидел у себя Ганку.

— Господин Томаш, — сказала она, — на берегу реки, в кустах, я нашла Скалбанину лодку.

— Не там, где вчера была лодка браконьеров?

— Там. Лодка вытянута на берег, днище совсем сухое, она там, видимо, со вчера. Весла лежат в лодке.

— Идем, — сказал я.

Мы отправились в лес. В нем было темно, куда темнее, чем на открытом месте, где еще не угас день.

Ганка вела меня по тропинке бежавшей по берегу над рекой.

— Госпожа Ганка, — обратился я к девушке, — кто и когда построил бункеры?

— Я могу ответить вам точно. Это было весной 1944 года. Немцы начали их строить, когда Советская Армия уже победно шла по польской земле.

— Но немцы, кажется, не воспользовались этими укреплениями?

— Не успели. Советская Армия наступала слишком быстро и в нескольких направлениях одновременно. Фашисты боялись попасть в окружение. Так что они ушли отсюда без единого выстрела. Это я знаю от своего отца, потому что тогда мне было только три года.

— Кто-нибудь здешний знает хорошо эти укрепления?

— Знает Скалбан. Строить бункеры гитлеровцы заставляли пленных, видимо хотели, чтобы система укреплений осталась тайной. Затем, кажется, пленных расстреляли. Скалбан тоже работал на стройке, он имел коня, поэтому возил цемент с железнодорожной станции. Рассказывают, что лучше всего в системе бункеров ориентировался Барабаш, потому что он как и Скалбан строил их. Впоследствии Барабаш воспользовался этой осведомленностью для того, чтобы скрываться в них вместе со своей бандой. Люди говорят, что если бы бандиты не оказались на острове, их никогда бы не окружили. Бункеры вроде многоэтажные, но трудно сказать: это правда или вымысел. Много было желающих раскрыть тайну бункеров и пробраться в их подземелье и никому это не удалось.

— Еще неизвестно, — ответил я. — Если кто-то и открыл тайну, то думаю не хвастался перед другими.

«Одно только определенно, — добавил я мысленно. — Когда бункеры строили немцы, то помещик Дунин не мог скрыть там своих сокровищ. Ведь он надеялся, что немцы будут обороняться, а значит бункеры могли попасть под артиллерийский огонь. Так что он не решился бы спрятать там свои сокровища».

Далее я думал так:

«На тропе к бункерам недавно кто-то потерял вещи из коллекций помещика Дунина. Люди в городе думают, что неизвестный тихонько вынес сокровища, спрятанные в бункере, а делал он это сам и ночью, то и потерял несколько ценных вещей. Если же считать, что эти сокровища были не в бункерах, то теперь они именно там. Иначе говоря: неверно считать, что кто-то вынес их оттуда и дорогой потерял несколько предметов; нет, он потерял их, когда нес Дунины сокровища к бункерам».

— О чем вы думаете? — Спросила меня Ганка.

— Я задумался над странной историей, ее свидетелем был сегодня. Гарцеры нашли в лесу, в каком-то бункере, человеческий скелет и принесли череп антропологам. Господин Опалка, скульптор — антрополог, воссоздал по черепу лицо. И представьте себе, госпожа Пилярчикова узнала лицо мужчины, который заходил осенью в ее лавку.

— Это невероятно, — прошептала Ганка.

— Однако какое-то предчувствие подсказывает мне, что Пилярчикова не ошиблась. Вам ничего неизвестно о человеке, что осенью прошлого года бродил в этих краях и исчез? Его убили, а тело бросили в старый бункер на съедение муравьям.

Я надеялся, что Ганка заинтересуется этой историей или хотя бы ответит на мой вопрос. Но девушка молчала. Шла рядом лесной тропинкой и будто ничего не слышала.

— Почему вы молчите? — Спросил я. Вдруг Ганка сердито ответила:

— Откуда я могу знать что-то о человеке, бродившем здесь осенью? Ведь с октября до июня меня здесь не бывает. Я же говорила вам, что учусь в Варшаве.

Нервная горячность, с которой она ответила, была странная. Но я сделал вид, что не обратил на это внимания.

Наконец мы оказались на берегу реки в том месте, где вчера Вильгельм Телль продырявил своей стрелой плотик браконьеров.

Ганка повела меня в кусты ивняка до самой воды. Я зажег электрический фонарик и увидел лодку, ее кто-то вытащил на берег и положил на бок. В лодке лежали весла.

— Вот взгляните на табличку. Это Скалбанина лодка, — сказала девушка.

Я направил луч фонарика сначала на лодку, потом на реку.

По воде плыла белая пена, река бурлила и грозно гудела.

— Воды в Висле стало много, — сказала Ганка. — Отец говорил, что сегодня с полудня вода поднялась на полметра.

— Так, может, вытянуть лодку чуть выше?

Ганка согласилась. Мы вытащили лодку на обрывистый берег, наделав при этом шума. Неожиданно около нас появились Соколиный Глаз и Черника.

— Мы стоим здесь в кустах, — пояснил Соколиный Глаз. — Ждем браконьеров, но вряд ли сегодня они приплывут, слишком река взбудоражена.

Гарцеры помогли нам вытащить Скалбанину лодку на опушку. Ганка пошла домой, а я еще немного посидел с гарцерами, ожидая браконьеров. Наконец пришел вожатый и велел ребятам возвращаться в лагерь. На ночь в засаде у ловушек остались сторожить лесничие из соседнего леса и двое сотрудников милиции.

Попрощавшись с гарцерами, я отправился в обратный путь.

До моей палатки было еще далеко, когда я услышал какие-то возбужденные голоса. Я выбежал из леса и увидел сцену, которая сначала показалась мне очень забавной.

В лагерь антропологов подступила вода. Медленно и бесшумно заглянула в палатки, где все уже спали и вдруг кого-то лизнула. Тот проснулся и крича вскочил. Мгновенно вскочили другие, выскочили из спальных мешков и засуетились, бегая по воде. Когда я подошел, они все бегали в пижамах по лагерю перекликаясь, вытаскивали из палаток намокшие одеяла, матрасы, лагерное оборудование и переносили на небольшой холм. Ночная темнота затрудняла работу, то и дело кто-то цеплялся за палаточные тросы и падал, слышался плеск и крик. Бедная Заличка искупалась несколько раз. В мокрой пижаме, растрепанная, она бегала по всему лагерю и тоненько кричала.

Сначала все это было забавно, потому что вода в реке еще не очень высоко поднялась. Вещи можно было спасти, а палатки перенести на более высокое место. Но через час или два бурное течение могло подхватить не только вещи, но и палатки.

Я включил «самовы» фары и направил свет туда, где плавали палатки. Теперь в лагере стало видно, и антропологи уже не наталкивались друг на друга и не падали в воду. Господину Опалке «вернули» язык и он стал командовать студентами. Прежде он велел все вынести из палаток, а потом снять их и поставить выше, вблизи моего шатра. Возились с этим до глухой ночи.

Заличка и госпожа магистр Алина нагрели чай на моей спиртовке и все собрались под брезентовой крышей моего гаража.

— Вы меня выгнали с полуострова и вот теперь наказаны за это, — не удержался я и упрекнул студентов.

Появился пан Кароль, неся удочки в чехле.

— Боже милостивый, что здесь происходит? — Завопил он. — А я, не слыша бедствия преспокойно ловлю рыбу.

— И не заметили, что прибывает вода? — Удивился господин Опалка. Заличка, которая очень симпатизировала господину Каролю, сразу накинулась на скульптора:

— Вы получили право говорить в трагической для нас ситуации. А теперь должны снова молчать.

Господин Кароль забегал вокруг палаток и лагерных вещей, составленных на холме в одну большую беспорядочную кучу.

— О господи, — отчаянно завывал он, — пожалуй, все мои вещи погибли. Видимо, мои вещи тут потерялись…

Магистр Алина вступилась за Опалка. По ее мнению, сказала она, условие пари было слишком жестоко. Да и можно считать, что господин Опалка уже заплатил за свой проигрыш долгим молчанием.

Решили проголосовать: кто за то, чтобы господину Опалке вернуть речь. Включили электрические фонари, чтобы подсчитать количество поднятых рук и тогда оказалось, что кроме антропологов и господина Кароля, кто-то еще сидит среди нас в моем гараже.

— Кто вы такая? И что здесь делаете? — Послышался удивленный Заличкин голос.

— Я знакомая господина Томаша, — прозвучал ответ. Голос показался мне действительно знаком. Это была Тереза, девушка с автостопом, которую мы встретили позавчера в Цехоцинке в обществе ее тети и бородача.

— Ну, если так, то просим ближе к спиртовке, — насмешливо сказала Заличка. — Вам нальют кружку горячего чая.

Меня сначала удивил, а потом разозлил неожиданный визит рыжей девушки, ее поступок был по крайней мере неуместен. Я встретил ее, когда она бродила по шоссе с ватагой ребят, где-то украли курицу. А теперь, наверное, убежала от своей тети и вдруг пришла ко мне, к человеку, которого видела два раза в жизни.

Я протиснулся к девушке и прошипел ей в ухо:

— Это возмутительно. Я вас не приглашал. Конечно, вы могли меня навестить, но днем, а не ночью. Или вы не понимаете, что девушка не должна так себя вести? Вы ушли от своей тети, а?

— Бежала, — кивнула она головой. — Мне стало скучно в Цехоцинке.

— Утром я отвезу вас к тете. Девушка засмеялась:

— Кукиш. К тетке я не вернусь. Если же вы меня отсюда прогоните, то опять поеду автостопом.

«Вот же упрямая девушка! — Подумал я. — Наверное, мне не удастся отвезти ее к тете. Разумнее было бы оставить ее в лагере антропологов. Она могла бы жить в палатке с Заличкой и помогать при раскопках и за то ее бы кормили. А я привез бы сюда тетю, пусть она сама забирает племянницу».

В три ночи начало немного рассветать. В пять мы взялись строить новый лагерь антропологической экспедиции — на опушке, в ближайшем соседстве с моим шатром.

Голосованием было решено, что господин Опалка должен и дальше молчать.

С той памятной минуты, когда Пилярчикова узнала в творении господина Опалка лицо человека, который посетил ее в прошлом году осенью, меня не покидало ощущение, что я напал на след какой-то печальной истории. К тому же бессонная ночь, когда вода ворвалась в лагерь антропологов, довела меня до состояния нервного возбуждения. Целый мир я видел теперь только в черных красках.

Утром я побежал к реке, туда где была Скалбанина лодка и убедился, что она лежит так, как мы ее положили. Это означало, что Скалбан не пришел за ней, то есть не возвращался домой. Что-то здесь было не так, ведь Скалбан знал, что у него дома остался пес, голодный да еще и на цепи.

Получается, Скалбан где-то замешкался и не смог вовремя вернуться домой. «Что же случилось?» — Думал я. И не мог отделаться от мысли о человеческом скелете в старом бункере в лесу.

Да еще вспомнились Ганкины слова: Скалбан — единственный, кто выжил из тех, что строили бункеры и он прекрасно ориентируется в них. «Именно в те укрепления перенесены сокровища помещика Дунина», — добавил я мысленно. В моем воображении возник Скалбан, что выслеживает таинственного человека, который прячет Дунины коллекции. Этот человек замечает преследователя, нападает на него и убивает. «Вот почему Скалбанина лодка до сих пор стоит на берегу, а его пес рвется с цепи, глупо ожидая своего хозяина», — мелькнула у меня беспокойная мысль.

После обеда мое плохое настроение еще ухудшилось. Заличка со студентами института антропологии выкопала из колодца на холме над речкой еще два скелета. Итак, колодец прятал останки шести человек, которые умерли, очевидно, не своей смертью. Их когда-то бросили в колодец и засыпали землей и всякими черепками. «Здесь тоже когда-то действовали преступники?» — Думал я, глядя на скелеты и заглядывая в старый колодец.

— «Красный заезд»! Здесь был «Красный заезд», — сказал кто-то из числа студентов.

Мне вспомнился фильм, несколько лет назад шедший на наших экранах под названием «Красный заезд». Фильм рассказывал историю трактирщика, который грабил и убивал людей, останавливающихся ночевать в корчме. По рассказам стариков в городе, здесь когда-то тоже стояла корчма, так что название «Красный заезд» показалось мне очень метким.

Слух о страшном колодце, который раскопали антропологи, быстро облетел городок, и к раскопкам над речкой двинулись толпы любопытных. После обеда в лагерь антропологов притопал пенсионер, бывший учитель истории из Антониновской школы. Это был низенький худощавый старичок с седой головой и желтым, совсем сморщенным лицом.

— Так это Барабаша жертвы, — сказал старый учитель, поочередно касаясь пальцем скелетов, найденных в колодце.

— Но эти люди, кажется, жили в семнадцатом веке, — возразил я. — А Барабаш — история недавняя.

— Послевоенный Барабаш наследовал свою фамилию от другого Барабаша. Вы говорите, эти люди жили в семнадцатом веке?

— В конце семнадцатого века, — уточнила Заличка.

— Именно так, — обрадовался старик, — все совпадает. В древних актах нашего магистрата сохранился приговор процесса, который состоялся в городском суде в 1695 году. Мужчину по имени Барабаш — он был перевозчиком на Висле — обвиняли в том, что вместо перевозки через Вислу Торунского купца Гросика, он убил его, жену и дочь и присвоил себе купцовы деньги. Об этом донес городским властям Барабашев слуга.

Преступника приговорили к казни и обезглавили на городском рынке в присутствии многочисленных свидетелей. Но оказалось, что убийство, за которое он наказан, было не единственное. Другие свои жертвы Барабаш бросал в колодец и только что теперь, через триста лет, вскрылись следы этих преступлений.

— Так здесь было не корчма, а перевозчиков дом?

— Перевозчиков дом мог быть одновременно и трактиром, — вмешалась Заличка. — В те времена Висла имела шире русло, вода достигала холма, на котором перевозчик построил себе дом. Это был, вероятно, большой дом и путники, приезжали вечером, могли здесь переночевать, чтобы на следующий день утром переправиться через реку. Этим пользовался Барабаш, убивал одиноких богатых путников, пока слуга не выдал его. Впоследствии русло Вислы немного отодвинулось и бывший перевозчиков дом стал только трактиром на дороге к Висле.

Я рассказал эту историю лучникам, когда они посетили меня вечером. Ребята записали ее в свои записные книжки, чтобы после каникул рассказать школьным товарищам.

— Вот ведь загадочная история с тем давним колодцем, — сказал Телль. — А мы тоже, кажется, нашли какую-то загадку.

— Мы назвали ее «тайна черного автомобиля», — добавил Соколиный Глаз.

— Что? — Удивился я. — Тайна черного автомобиля?

— Сегодня в нашем гарцерском лагере произошло военное совещание по борьбе с браконьерами. Начальник лагеря предложил всем гарцерам следующее: пусть каждый расскажет, что его заинтересовало или показалось странным. Наблюдения, собранные вместе, могли бы пригодиться в поисках убежища браконьеров. Гарцеры начали рассказывать. Вот где смеху было, потому что каждый хотел перед другим похвастаться своей наблюдательностью и каждый уверял, что чуть ли не несколько раз встречал в лесу браконьеров.

Все эти рассказы почти ничего не стоят. Под конец совещания взял слово друг Палько, знаменитый на весь лагерь как крупнейший сладкоежка. Так друг Палько бродя по лесу, набрел на поляну, поросшую дикой малиной. Лакомка никому не сказал о ней, но каждый вечер когда не было никакого задания, бежал полакомиться малиной.

Эта поляна лежит недалеко от дороги из города до Вислы, той дороги, которая делает большой поворот. Малина, как рассказал друг Палько, разрослась и на небольшом холме, который был когда-то бункером. В этом месте во время войны закончилось сооружение укреплений. Палько заметил: каждый вечер по дороге в город проезжает большая черная машина и останавливается возле малинника. Водитель выходит из машины и идет на прогулку в лес. Палько не следил за таинственным водителем, потому что у него, как говорится, поджилки от страха тряслись. И хотя все это казалось парню подозрительным, о своем подозрении он рассказал только сегодня утром и очень колебался, понимая, что теперь гарцеры съедят его малину.

— Тайна черного автомобиля, — повторил я за Соколиным Глазом. — Может, пойдем сегодня вечером на ту поляну?

— Конечно! Конечно! Сегодня вечером мы пойдем в малинник, — закричали хором ребята.

— И я с вами пойду, — неожиданно мы услышали Терезин голос.

Она разговаривала с господином Каролем и, видимо, услышала возбужденный голос Телля, который рассказывал о сладкоежке Палько. Девушка подошла к нам в конце разговора и я радовался, что она ничего не слышала о черной машине. Видимо это была машина господина Гертеля, с которым Тереза завела знакомство в Цехоцинке. А кто мог предсказать как она будет вести себя, услышав, что мы собираемся следить за ее знакомым?

— Прогулка на малиновую поляну опасна, — сказал я девушке.

— Да, опасна, — подтвердили ребята и этот очень заинтересовало девушку.

— О, я обожаю опасные прогулки, — стояла на своем Тереза.

— Нет, — отрезал я. — Уже решено. Никакой девушки мы с собой не берем.

Тереза надулась и пожав плечами, пошла на берег к господину Каролю.

Я договорился с ребятами встретиться в семь вечера в лесу возле креста на распутье. Оставалось еще более трех часов. Гарцеры пошли в лагерь, а я отправился к господину Опалка.

Из-за потопа прошлой ночью он не закончил делать фотографии. Пока расположился на новом месте, пока оборудовал темное помещение, прошло полдня. И только сейчас, радостно улыбаясь, он показал мне несколько отпечатков.

Это были не обычные фотографии. Опалка подретушировал фон, дорисовал искусственной голове то ли шляпу, то ли шапку, сделал как живые глаза, подкрасил уста. Поэтому на фотографиях была не гипсовая голова, а как бы живой человек в разных головных уборах.

Господин Опалка отдал мне все фотографии, открыл блокнот, нарисовал в нем фигуру милиционера и подписал: «Уездная комендатура народной милиции».

— Понимаю, — кивнул я головой. — Вы считаете, что я должен занести эти фотографии в милицию и рассказать о наблюдениях госпожа Пилярчиковой?

Господин Опалка захлопал в ладоши, что должно было означать: «Да, именно так вы должны сделать». Спрятав фотографии в карман, я вывел из гаража своего «сама». И через десять минут остановил машину на рынке возле двухэтажного дома Уездной комендатуры народной милиции.

Хотя уже был конец рабочего дня, мне посчастливилось застать коменданта капитана Муху. Это был высокий худощавый мужчина лет сорока с очень длинной шеей и вытянутым лицом. Разговаривая, капитан Муха как жираф вытягивал шею и наклонял голову к собеседнику.

Я кратко изложил ему суть дела, показал фотографии. Пока я рассказывал, капитан Муха не обмолвился ни словом, после этого, тоже молча встал с места, открыл сейф, стоявший в его кабинете и вынул из него розовую папку. В ней лежало несколько фотографий. Это были снимки, которые всегда делают для арестованных или заключенных.

— Как вы думаете, это тот самый человек? — Спросил капитан, сравнивая фотографии в розовой папке с теми, которые сделал господин Опалка.

Мне достаточно было одного взгляда.

— Очевидно, те же, — закричал я. — Могу я узнать, кто он и почему его фотографии лежат в милицейских папках?

Капитан Муха немного подумал.

— Мне кажется, — сказал он, — что для пользы дела я должен вам кое-что рассказать. Этот человек по имени Никодем Плют, был один из тех двух Барабашевых людей, которых удалось схватить живыми. За вооруженные нападения Плюта приговорили к смертной казни. Но Государственный Совет заменил смертный приговор пожизненным заключением. Потом было несколько амнистий. Плют хорошо вел себя в тюрьме и поэтому, где-то через пятнадцать лет, осенью прошлого года его выпустили на свободу. Тюремное начальство переслало нам дело Плюта вместе с его фотографиями и поручило осторожно следить за ним, если он снова появится в этих краях. Ведь кто мог поручиться, что Плют не имел здесь каких-то давних счетов и не захочет теперь отомстить. И действительно, Никодем Плют появился в нашем городе осенью прошлого года, но только на один день. Потом исчез как камень, брошенный в глубокую воду. Мы думали, что он уехал. А тем временем…

— Его убили, а тело бросили в бывшей бункер, — добавил я.

— Об этом мы передадим в Главное управление народной милиции, — сказал капитан Муха.

— А тот другой? — Спросил я. — Тот, кто вместе с Плютом был приговорен к смертной казни? Или ему тоже заменили смертный приговор пожизненным заключением? Вышел он из тюрьмы?

— Вышел. Нам сообщили, что был выпущен на свободу в мае этого года, то есть два месяца назад.

— Можно мне взглянуть на его фотографию? Капитан Муха подошел было к сейфу, но остановился и не вынул новой папки. Через секунду он сел к своему столу.

— Я не имею права без разрешения начальства показывать вам никаких документов, — сказал он, беспомощно разводя руками. — Наверное, завтра или послезавтра сюда приедет следователь Главного управления народной милиции. Я не хотел бы иметь хлопот от того, что посвящал журналиста в это дело. Кажется, я и так много рассказал. Знаю, что вас заинтересовала эта история, но к сожалению я обязан хранить служебную тайну. Спасибо за информацию о воспроизведении головы Никодема Плюта и о подозрениях, возникших в связи с этим. Вы выполнили свой гражданский долг, все остальное прошу оставить нам, милиции. Мы будем проводить следствие, а ваше вмешательство только бы затрудняло его.

Мне ничего больше не оставалось как встать с кресла и попрощаться с капитаном Мухой. Я выполнил свой гражданский долг, а если комендант не имел права информировать журналиста, то мне не следовало уговаривать его пренебрегать своими обязанностями.

Выйдя из Уездного комендатуры, я сел в «сама» и вернулся в лагерь.

Наступал вечер. В палатках антропологов горели керосиновые лампы и через брезентовые двери я видел студентов, которые уже заканчивали ужинать. В одной палатке у стола, сбитого из досок, пан Кароль, Тереза и господин Опалка играли в карты.

Я побежал на минутку к берегу помыть руки. Река все еще грозно шумела, несла белую пену, ил и песок. В том месте, где раньше стояли экспедиционные палатки, теперь бурлила вода, и казалось, там образовалась большая яма.

Вдруг я вспомнил про Остров преступников. А может, именно среди его зарослей скрыт ключ к загадке, которая не давала мне покоя. «Почему и где именно исчез Скалбан? — Подумал я. — Может, исчез потому, что пригласил меня к себе, чтобы рассказать что-то важное?»

— У-гу-гу! — Раздалось над самым моим ухом. Я вздрогнул и уронил в воду скользкое мыло. Оглянувшись, я увидел Заличку. Это она пошутила, подкравшись ко мне.

— Ну вот! — Рассердился я. — Из-за вас я мыло уронил.

— Эва, я дам вам свое, — сказала Заличка. И вздохнула. — Я думала, что вы романтик. Но ошиблась.

Я вытер полотенцем мокрое лицо.

— Конечно, я романтик. Только вы не разбираетесь в этом.

— Когда я впервые встретила вас в лесу, где вы одиноко жили в палатке, вы показались мне совсем другим, чем сейчас.

— Вы думаете, романтичность — это одинокая жизнь в лесу? А я вынужден был все время сидеть в своем лагере, чтобы кто-то не украл машину или палатки. Что же это за романтичность, когда человек вынужден оставаться на месте будто привязаный к колышку. Это же как неволя. Здесь я чувствую себя иначе. Могу гулять, ездить на машине…

— Да, — прервала меня девушка. — Вы не романтик, а… склонны к романам.

— Вы помните стихотворение Мицкевича «романтичность»? — Спросил я Заличку. И не дожидаясь ответа, начал:

Слушай, девушка! — Идешь и не слушаешь.

Там городок! Белая денек! Около тебя никого.

Что же вокруг себя ты видишь?

Кого ты приветствуешь? Идешь и не слушаешь.

Я замолчал и посмотрел на часы. Времени до условленной встречи осталось мало.

— Извините, но мне надо идти.

— Свидание? А может, «романтическая прогулка» при луне? — Насмешливо сказала Заличка.

— Я договорился с гарцерами встретиться в лесу на перепутье, там, где стоит склонившись деревянный крест. Мы пойдем собирать малину.

— Теперь? В темноте? — Снова насмешливо заметила Заличка. — А помните ли вы балладу «Люблю я»?

Смотри, Марыля, то он на опушке:

Лозы справа стеной,

Красные слева овраги раскинулись,

Прямо мостик над водой.

Церковь старушка, дом совиный,

Крест на колокольне наклонный,

С краю колокольни засохла малина,

В той малине могилы.

Черт там завелся, душа заколдована,

Знай! До ночи глухой каждый,

Кто должен то место пройти,

В странном своем беспокойстве…

Заличка декламировала стихотворение, пытаясь отогнать ужасное, зловещее настроение. То ли от такого способа читать, то ли от неожиданного дыхания холодного ветра с реки — неизвестно, только меня аж морозом царапнуло. «С чего бы господину Гертелю, — подумал я, — ездить по вечерам в лес до тех малиновых кустов вокруг старых бункеров». И вдруг я решился:

— Не хотите ли вы убедиться в том, что все же я романтик? Так знайте, я ни с кем не договаривался ни встречаться, ни гулять при луне. На опушку, где находятся старые военные укрепления, каждый вечер приезжает таинственная черная машина. Я хочу узнать, зачем она туда приезжает. Приглашаю вас прогуляться со мной, может, повезет познакомиться с ее таинственным водителем.

— Прекрасно! — Воскликнула Заличка. — Таинственная черная машина! Наконец-то что то необычное!

Девушка подняла такой шум, что из палатки выбежала Тереза. Она подозрительно посмотрела на нас и пошла снова играть в карты, а я почувствовал угрызения совести за то, что до сих пор не отвез девушку в Цехоцинк к тете.

Я взял Заличку под руку и делая вид, что иду с ней на вечернюю прогулку, медленно направился к лесу.

— Не думаете ли вы, что следует сообщить об этой машине господину Каролю? — Спросила Заличка.

— Господину Каролю?

— Ведь пан Кароль — детектив.

— Не выдумывайте! Здесь нет никаких детективов, — сердито сказал я, потому Заличкина наивность начинала меня раздражать. Завтра или послезавтра вы познакомитесь с настоящим следователем, офицером милиции, и тогда увидите как ведут себя и что делают следователи.

— Действительно? У нас появится следователь? Приедет к нам в связи с пропавшими сокровищами помещика Дунина?

— Нет, пани. Он приедет в связи с убийством, которое произошло здесь.

— Езус Мария! Вы шутите. Хотите меня напугать, чтобы я не уходила с вами в лес…

Мне пришло в голову, что я слишком много рассказал Заличке. Она такая болтливая, что теперь все будут знать о приезде следователя.

— Конечно шучу, — махнул я рукой.

— Я заметила, что вы очень не любите г. Кароля.

— Конечно, никакой симпатии к нему у меня нет.

— Вы не любите его потому, что пан Кароль — детектив, который хочет найти спрятанные коллекции помещика Дунина. Вы тоже приехали сюда для этого, но вы детектив — любитель и ищете эти сокровища только для себя.

Я снова махнул рукой и отказался разговаривать дальше на эту тему. Мы уже были на распутье, где меня ждали Вильгельм Телль и другие ребята. Я заметил, что они недоброжелательно посмотрели на Заличку. Ребята любили слушать, когда она рассказывала об антропологии, но не очень верили в ее способность «к захвату врага», а именно это мы имели целью.

Соколиный Глаз возглавил нашу группу и повел в лес узкой, едва заметной тропинкой, засыпанной хвоей и поросшей мхом. Здесь был еще старый лес, дальше начинался молодняк, а за рвом тянулись старые бункеры. Где-то за бункером должен быть малинник, а за малинником дорога, которой ездит черная машина.

Уже совсем стемнело. Мы шли друг за другом и каждый видел только спину того, кто шел впереди. Но у Соколиного Глаза было очень хорошее зрение, поэтому он довел нас прямо к мостику через противотанковый ров.

Теперь мы шли вдоль рва. Здесь было виднее, вершины молодых деревьев не закрывали неба. Впоследствии, когда взошла луна, стало еще светлее.

До сих пор все молчали, а теперь начали тихо переговариваться.

— Вероятно, когда-нибудь, — сказал я Теллю, который и в этот поход взял лук, — ты станешь знаменитым спортсменом-лучником, а?

— Нет, я хочу быть врачом как мой отец. Но, наверное, никогда не брошу стрелять из лука.

— А я буду антропологом, — сказал Черника.

— У тебя планы каждый раз меняются, — засмеялся Соколиный Глаз. — Когда мы ехали сюда в гарцерский лагерь, ты говорил, что будешь искателем приключений.

— Я буду антропологом. Как госпожа Заличка, — повторил Черника.

— Меня зовут не Заличка, — вдруг рассердилась девушка. — У меня есть имя и фамилия как у каждого из вас.

— А я считал Заличка — это такое имя, — сказал наивный Черника.

Разразился громкий смех и по лесу покатилось эхо. Но мы сразу же заткнули себе рукой рты, так как поняли, что ведем себя опрометчиво.

— Пока нечего скрываться, — сказал Вильгельм Телль. — Тот господин в черной машине еще, видимо, не приехал.

— А браконьеры? — Спросил я.

— Милиция две ночи подстерегала браконьеров у расставленных ловушек. Но браконьеры не пришли, видимо, их напугали или, может, предупредили о засаде.

Черника попытался польстить Заличке, которая до сих пор делала оскорбленный вид.

— Если я стану антропологом, — сказал он, — то только благодаря вам. Вы так интересно рассказывали об этой науке.

— Да, — подтвердил Соколиный Глаз. — Но вы не рассказали нам важного. Почему у людей разный цвет кожи, почему и как возникли человеческие расы?

Заличка немного смягчилась.

— Приходите в наш лагерь завтра пополудни и я отвечу на эти вопросы, — обещала она.

— А сейчас? Расскажите нам сейчас, — попросил Черника. Но мы были уже в том малиннике, куда сладкоежка Палько каждый вечер приходил объедаться малиной. Надо было осмотреть все вокруг, чтобы найти удобное место, откуда можно следить за черной машиной.

— Как лучше? — Спросил Телль. — Спрятаться вместе в одном месте или каждый пусть спрячется отдельно и следит из своей засады за таинственной машиной?

— Мне кажется, что лучше каждому скрыться отдельно. Тогда поле наблюдения будет шире. Но посмотри, Телль, все бросились к малину и где уже с них теперь спрашивать дело.

Вместо изучения местности, Заличка, Соколиный Глаз и Черника рыскали между малиновых кустов. Телль стал корить их за обжорство, а я отправился на дорогу, по которой должен был проехать черный лимузин. Да, именно этой дорогой ехал я позавчера вечером, преследуя машину господина Гертеля. И пожалуй, именно в этом месте, за поворотом лесной дороги, она исчезла у нас из глаз. Гертель, очевидно, обратил тогда внимание на небольшую поляну у малинника. Тогда мы не ожидали такого маневра и поехали дальше до реки, а он преспокойно отправился себе в глубь леса.

— Внимание едет! — Крикнул Телль.

Я обернулся. Между деревьями замелькал свет сильных фар. Машина приближалась.

— Прячьтесь за кустами и деревьями, — приказал я.

Боясь, что Заличка может выдать нас опрометчивым движением, я схватил ее за руку и потащил за ствол толстенного дерева. У него росли две небольшие елки. Отсюда хорошо просматривалась дорога и малиновые кусты, до которых было метров десять.

Свет фар исчезл за стеной деревьев, затем засиял снова — машина выехала из-за излучины. Водитель вдруг выключил фары и некоторое время ехал в темноте. Потом затормозил, пытаясь замедлить скорость. Он был, видимо, не очень опытный водитель, потому что в коробке скоростей громко заскрежетало. Машина медленно свернула с дороги к лесной поляне и остановилась. Мотор умолк и через мгновение мы услышали как хлопнула дверь.

Черная машина стояла в очень темном месте, туда не проникал лунный свет. Трудно было сказать наверняка: это та машина, которую я преследовал позавчера или другая.

В ночной темноте я увидел мужскую фигуру, но не мог бы сказать, господин ли это Гертель.

Водитель машины прошел у малинника, было слышно как острые ветки царапают его плащ.

— А может, он идет на свидание? — Шепнула мне на ухо Заличка.

— Боже, у вас в голове только романы, — ответил я. Мужчина прошел малинник и поднялся на невысокий холм, где росли низенькие молодые деревья. Таинственная фигура хорошо выделялась на темно — синем фоне ночного неба. Поднявшись на холм, человек остановился и внимательно огляделся вокруг.

И тогда, именно тогда… в лесу послышался громкий кашель. Кто-то до душился от кашля как больной коклюшем.

— Какого черта, — выругался я. — Это кто-то из ребят. Вот еще дурак!

Услышав кашель, человек на пригорке спокойно вынул из кармана сигареты. Мигнула зажигалка. Закурив, таинственный незнакомец спустился и направился к машине. Опять мы услышали как хлопнула дверца, немного спустя до нас донесся рокот мотора. Машина выехала с поляны на лесную дорогу. Мигнул свет фар. Большая черная машина, похожая на рыбу или птицу, набирала скорость и через несколько секунд ее красные огоньки исчезли за поворотом дороги.

— Мы спугнули его, — сказал я сердито.

— Это не я. Слово даю, это не я кашлял, — клялся Вильгельм Телль.

— Я тоже нет. Даю слово, — уверял Черника.

— Никто из нас не кашлял, — сказал Соколиный Глаз.

Я подумал: Если не кашлял Телль, ни Черника, ни Соколиный Глаз, ни Выверка, ни Сорока, ни я и ни Заличка, которая была все время со мной, то значит, кроме нас кто-то еще прячется поблизости.

И тут из темноты, окутавшей деревья, вышла Тереза.

— А! — Зловеще прошептал я. — Вас еще здесь не хватало.

— Она кашляла. И всполошила нашу птицу, — гневно закричал Вильгельм Телль.

На девушку посыпались сердитые возгласы гарцеров:

— Зачем вы сюда пришли?

— Никто вас не приглашал!

— Почему вы кашляли?

Я тоже не жалел ее и раздраженный тем, что таинственный водитель скрылся, назвал девушку «бестолковой уткой».

— Так даже кашлять нельзя? — Удивилась Тереза. — Но я не сделала ничего плохого.

— Мы не приглашали вас сюда, — сказал я. Заличка потянула меня за рукав и прошептала:

— Она увидела, что мы вдвоем идем гулять и в ней наверняка проснулась ревность. Поэтому она и пошла за нами. Не сердитесь на нее. Ведь ничего плохого не случилось. Тот незнакомец приехал и уехал. Все в порядке.

Тогда вся моя ярость обернулась против Залички.

— А у вас только любовные истории в голове. «Ничего не случилось, все в порядке», — передразнил я Заличку. — Так вот, тот кашель все испортил. Мы спугнули таинственного незнакомца и никогда уже, видимо не узнаем, зачем он сюда приезжал.

Тереза пыталась оправдаться:

— Я слышала, как Заличка радовалась, когда вы приглашали ее на вечернюю прогулку. Мне стало обидно, что вы не пригласили и меня. Поэтому я пошла за вами, но не решалась подойти ближе, ведь вы меня не пригласили. И я не знала, что кашлять нельзя.

Я махнул рукой. Того, что произошло уже не исправишь. Никакие объяснения или выдумки не помогут.

— А все-таки интересно, чего он приезжал сюда? — Громко сказал Телль.

— Пошел на холм и стал там, — вспомнил Соколиный Глаз.

— Он назначил здесь свидание и ждал любимую, — сказала Заличка.

Я покрутил пальцем у виска.

— Может, захотел подышать лесным воздухом? — Вмешалась Тереза.

Я пристально посмотрел на девушку.

— А вы, Тереза, не узнали этого человека? И машина тоже не показалась вам знакомой?

— Нет, нет, откуда. Ничего я не узнала.

Она ответила быстро, не колеблясь, будто ждала такой вопрос и заранее приготовила ответ. Именно это показалось мне подозрительным.

— Так я вам скажу, кто это был. Гертель, ваш хороший знакомый из Цехоцинка.

— Гертель? Действительно? И я его не узнала? — Терезин голос звучал удивленно. — Тогда зачем вся эта комедия? Я хорошо знаю его, могла просто подойти и спросить, чего он сюда приехал.

— Вы предупредили его своим кашлем, — вдруг прервал ее Вильгельм Телль. — Вы сделали это специально, умышленно.

Я думал, что Тереза бросится с кулаками на Телля и быстро стал между ними. Но девушка только пожала плечами.

— Это ложное обвинение, — сказала она. — Да и мне все равно, что вы обо мне думаете.

Сделав оскорбленную мину, она быстро ушла от нас. Казалось, что она уйдет совсем. Но мы ошиблись.

— Пойдем на холм, где стоял Гертель и глядел — предложил я ребятам.

Мы пробрались через малинник и поднялись на холм, поросший молодыми деревцами.

— Он остановился здесь, — Вильгельм Телль стал на вершине холма.

— А теперь разойдемся и пусть каждый делает все более широкие круги, — сказал я. — Он приезжает в лес не любоваться хорошей ночью. Где-то поблизости должно быть то, что привлекает Гертеля. И мы должны об этом узнать.

Тереза присела на корточки и громко, но искусственно засмеялась.

— Ой дети, дети! — Смеялась она. — Каждый вечер господин Гертель ездит на прогулку в машине. Для развлечения. Меня тоже несколько раз приглашал прогуляться, но я всегда отказывалась. Просто ему скучно в Цехоцинке. Вечером он садится в машину и едет в лес. А в лесу, как говорил мне, выкуривает сигарету.

— В лесу нельзя курить, — строго добавил Соколиный Глаз.

— Господин Гертель выкуривает сигарету, — продолжала Тереза, — и вовремя возвращается в пансионат.

— Однако, — заметил я, — теперь вы уже склонны признать, что это был господин Гертель?

Тереза поняла, что после ее слов наши подозрения становятся еще больше и начала выкручиваться:

— Это вы убедили меня, что это был господин Гертель. Я согласилась с этим, хотя клянусь, что не узнала его. Просто я вам поверила, потому что вспомнила его вечерние прогулки на машине.

— Ну ладно, — кивнул я головой, делая вид что верю ей. — А теперь за работу, ребята. Пусть каждый понемногу обойдет холм и внимательно рассмотрит все вокруг.

Все разошлись. На холме осталась одна Тереза. Чтобы доказать нам, что поиски ее не касаются, она взялась рвать малину.

Мы кружили по холму, где небольшие сосны достигали нам только до пояса. Все время мы видели друг друга, пожалуй, ничто не могло выпасть из нашего внимания.

Я обходил холм метрах в пятидесяти от него, когда нашел заросшую молодыми деревцами амбразуру бетонного бункера. Это был, видимо, последний бункер из построенных в лесу укреплений. Он смотрел на меня сквозь ветви деревьев продолговатой черной щелью. Я обошел его, но к своему удивлению не нашел входа. Тогда я позвал ребят и Заличку, которые искали рядом у молодняка. Они сразу же прибежали, а я тем временем зажег электрический фонарик и направил луч света в щели бойницы.

— Подождите меня здесь. Я полезу в бункер, — решил я.

— Боже милостивый, не делайте этого, — завизжала Заличка. — Может, там кто-то спрятался и вы попадете в ловушку.

Прибежала и Тереза.

— В этом бункере, — сказала она, — могут быть мины. Я читала как-то в газете, что гитлеровцы минировали бункеры.

Признаюсь, что Терезины слова почти лишили меня отваги. Я еще раз посветил фонариком в щель бункера, опустился на колени и попытался заглянуть внутрь. Оказалось, что отвага здесь и не нужна. Бункер был завален, засыпан землей и обломками бетона. Видимо, гитлеровцы убегая, взорвали его. Выпуклая крыша провалилась и поэтому вместо небольшого бугорка образовалась воронка, а на ней выросли молоденькие сосны. Целой из бункера осталась только передняя стенка с продольным отверстием для мелкокалиберной пушки.

— Надо искать дальше, — сказал я, вставая земли.

Опять мы пошли бродить молодым лесом. Луна встала уже высоко, влажные от росы сосновые ветки мочили нам ноги.

— Посмотрите, — позвал меня вдруг Вильгельм Телль. — Кто-то совсем недавно наломал веток и вот здесь сложил в кучу. Что за варвары рыщут по лесу и калечат молодые деревья?

— Ты прав, Телль. Ветки еще даже не высохли, их наломали недавно, два — три дня назад, а может и сегодня.

Я осмотрелся. Место, где Телль нашел кучу веток, было метрах в двадцати от заваленного бункера.

Телль наклонился, отодвинул ветки и мы увидели круглый бетонный колодец, накрытый тяжелой железной крышкой, сантиметров семьдесят в диаметре.

— Телль, ты знаешь, что это такое? — Воскликнул я. — Мне кажется, что мы нашли боковой вход в подземные укрепления.

Телль свистнул своим товарищам. Вместе с ребятами прибежали Заличка и Тереза.

— Умоляю вас, только не вздумайте поднимать этой плиты, — заломила руки Заличка.

— Да, поднимем, — сказал Телль.

Но оказалось, что сделать это нелегко. Железная крышка плотно прилегала к бетонному колодцу и нам не за что было ухватиться. Надо бы ее поднять, но чем?

— Смотрите, — сказал я, освещая фонариком крышку. — Ее недавно кто-то поднимал. В нескольких местах видны царапины, сделанные чем-то острым. А вот здесь содрали ржавчину.

— Попробуем поднять ее гарцерскими ножами, — решил Вильгельм Телль.

Ножи можно здесь зазубрить или даже поломать, но ребята взялись хоть и такой ценой, а раскрыть тайну входа.

Мы всунули лезвия ножей между крышкой и стенкой и стали осторожно поднимать. Нож Соколиного Глаза сломался пополам как щепка, но Чернике и Теллю удалось приподнять крышку и тотчас я подложил под нее ветку. Совместными усилиями мы легко отодвинули крышку. Она была совсем не такая тяжелая как показалось нам сначала. Если бы мы имели соответствующий инструмент, каждый мог бы сам поднять ее и отодвинуть.

Перед нами чернел вход. Осветив фонариком, мы увидели бетонное крепление метра три вниз. По сторонам лаза торчали железные скобы, чтобы спускаться вниз. Внизу темнело боковое отверстие в какой-то коридор.

Наклонившись над лазом мы советовались, лезть туда сразу или подождать до утра. Ведь могло быть и так, как говорила Тереза. Как знать, может, гитлеровцы заминировали вход и подземный коридор и какая-то мина взорвется, когда мы случайно ступим на нее.

Вдруг мне показалось, что из глубины подземелья доносится невнятный шорох.

— Тише! — Шепнул я ребятам. Мы прислушались.

Шелест раздался снова.

— Там крысы, — сказал Телль, а Заличка вздрогнула от отвращения.

— Эй, есть там кто-нибудь? — Сказал я.

И мы услышали ответ. Голос звучал глухо, измененный эхом отражаясь от стен подземелья:

— На помощь! Люди, помогите мне!.. Спасите, люди!.. Мы аж отшатнулись от лаза — так ужасно звучал голос из-под земли. Но через мгновение испуг прошел, его место заняло чувство долга помочь тому, кто звал нас.

Я забрал у Телля нож и вооруженный таким образом, решил спуститься в подземелье.

— Не делайте этого. То какая-то ловушка, — умоляла меня Заличка.

— Да, да, он хочет кого-то заманить туда и убить, — визжала Тереза.

Я сердито прикрикнул на девушку и подумал: «Жаль, что нет здесь Ганки, она наверняка не побоялась бы спуститься в подземелье».

С зажженным фонариком в руке и ножом за поясом я начал медленно спускаться в колодец.

— Если что-то случится со мной, то есть если бы я не вернулся, — сказал я Теллю, — сразу же закройте крышкой вход и сядьте на нее, чтобы из подземелья никто не смог выбраться. А один пусть бежит в милицию, понятно?

— Есть! — Отсалютовал Телль.

Один, два, три, четыре, пять скоб и наконец я соскочил вниз. Сбоку был полукруглый сводчатый вход в боковой коридор. Еще пять ступеней по этому коридору — сердце у меня громко стучало, а фонарик дрожал в левой руке. В правой я держал нож.

Вдруг коридор свернул. Я увидел низкий квадратный подвал, заваленный гнилой соломой и каким-то хламом. В углу на куче тряпья лежал опутанный веревками человек. Я направил на него луч фонарика.

— Скалбан! Езус Мария, это Скалбан! — Воскликнул я и подбежал к нему.

Двумя ударами ножа я обрезал веревки. Пока Скалбан растирал окоченевшие мышцы рук и ног, я осматривался вокруг.

— Вы ищете выход из бункера? — Спросил Скалбан. — Нет, нет, нет отсюда никакого другого выхода, только тот, которым вы сюда попали. Здесь нет ни одного отверстия, кроме небольшого вентиляционного, вот здесь в потолке. Гитлеровцы не успели закончить строить эти укрепления, поэтому не все части подземелья соединены между собой.

— А этот хлам, солома?

— Здесь когда-то скрывалась Барабашева банда, — сказал Скалбан, медленно поднимаясь с земли.

— Каким чудом вы здесь оказались? Кто вас связал?

— Сам не знаю как это произошло, — смутился Скалбан. — Сейчас день или ночь?

— Ночь.

— А какое сегодня число?

— Четырнадцатое июля.

— Тогда я сижу здесь, вероятно, уже третьи сутки. Как-то вечером я переплыл лодкой на эту сторону реки, чтобы немного набрать хвороста.

— Вечером? В темноте? — Удивился я.

— Гм, — растерянно пробормотал Скалбан. — Я собрал хворост днем, надо было только перенести его в лодку и перевезти на другую сторону Вислы. Когда я был уже в лесу, вдруг откуда то взялись двое мужчин с пистолетами. Подскочили ко мне, велели идти вперед и угрожая застрелить, привели сюда. Перед тем как спуститься, они связали мне руки назад, подняли крышку и приказали лезть вниз. А тут связали мне еще и ноги и бросили одного в темноте.

— И не объяснили, за что так поступили с вами?

— Они и словом не обмолвились.

— Что же это за люди? Какие они?

— Какие-то приезжие. Я их совсем не знаю, а присмотреться хорошо не мог, было уже темно.

— И эти три дня вы ничего не ели и ничего не пили?

— Они были здесь еще дважды. Дали мне сухого хлеба и оставили воды в жестянке. Вот эта жестянка, — говоря это, он пнул банку и из нее выплеснулась вода.

— И тогда они ничего вам не сказали?

— Ничего, решительно ничего не сказали, — повторил Скалбан. И вдруг спросил: — А как вы меня здесь нашли?

Я заметил в его глазах какое-то тревожное выражение. Все Скалбанино внимание было приковано к ножу, который я до сих пор держал в руке. Казалось, Скалбан вот-вот бросится на меня.

— Там наверху, — показал я на потолок, — ждет меня группа людей.

И свистнул сквозь пальцы. Сверху сразу послышался ответный свист.

— Ну, пойдем, — сказал он и первый двинулся к выходу.

— Мы рвали малину и наткнулись на крышку, закрывающую лаз. Когда подняли ее, услышали как кто-то зовет на помощь, — рассказывал я Скалбану.

Мне не хотелось говорить ему правду, потому и он, видимо, лгал.

Мы выбрались наверх. Гарцеры, Заличка и Тереза молча, с интересом присматривались к Скалбану, который еще раз повторил свою историю, которая как будто объясняла его заключение. Закрыв крышкой вход, мы проводили Скалбана на берег к его лодке. Ребята помогли ему сдвинуть лодку на воду, а когда он поплыл, Телль сказал:

— Он лжет. Мне не верится, чтобы кто-то без причины спрятал его в подземелье и держал там как в тюрьме. Если они так сделали, то по какой-то причине. Скалбан скроется от нас, потому что у него что-то нечисто на совести.

Я тоже был такого мнения. Но нам больше ничего не оставалось, как разойтись по своим лагерям. На перепутье я, Заличка и Тереза попрощались с ребятами и вернулись к своим палаткам.

Сразу же я лег спать. На следующий день встал поздно, почти перед обедом и наскоро приготовил себе завтрак. Увидев Терезу, одиноко сидевшую на берегу реки, я предложил ей прогуляться со мной на «саме». Она обрадовалась, не догадываясь, что это ловушка.

Миновав город, мы оказались на Цехоцинском шоссе. Я прибавил газу и когда машина помчалась обратился к девушке:

— Господин Гертель может радоваться своей идее подослать вас в наш лагерь. Вы выполнили свою задачу: предостерегли его в опасный для него момент.

— Это неправда, — сказала девушка.

— Ваше появление в лагере, — продолжал я, — сразу показалось мне подозрительным. Господин Гертель догадался, что на шоссе за ним следил я, преследуя его на своем «саме». Во время нашей встречи в ночном ресторане в Цехоцинке вы рассказали ему обо мне и о моей странной машине, так что он знал, кто за ним гонится. Вернувшись в Цехоцинк, он предложил вам отправиться в наш лагерь и следить за мной.

— Это неправда, — упрямо повторила девушка.

— А господин Гертель не объяснил вам, почему надо за мной следить? Это очень важно, пани.

Девушка молчала. Тогда я сказал:

— Может, вы начинаете уже понимать, что игра в которую втянул вас Гертель, опасна? Ведь он связал и оставил Скалбана в подземелье.

— А мне нравится все опасное, — насмешливо сказала Тереза. — Я очень люблю опасность и приключения.

— Поэтому с моей стороны будет лучше отвезти вас в Цехоцинк. А там делайте, что хотите. Это уже меня не касается.

— Прекрасно! Я уверена, что мы скоро увидимся, но уже при других обстоятельствах.

— Вы мне угрожаете?

— Да.

— Тогда и я вам угрожаю. Я расскажу вашей тете об опасности, на которую вы подвергаетесь, выполняя Гертелевы задания.

— Да ну? — Смеялась и дальше девушка. — И вы предполагаете, что моя тетя ничего не знает? Господин Гертель рассказал нам, что в бункерах скрыта большая часть сокровищ помещика Дунина. Они ничейные и каждый может их найти. Вы, он, каждый. Вы просто конкуренты, соревнуетесь друг с другом. Я стала на его сторону, потому что он первый предложил мне сотрудничество.

Я расхохотался.

— Вам максимум семнадцать лет, а говорите как старый гангстер. Не слишком ли часто вы смотрите приключенческие фильмы?

Увидев первые здания Цехоцинка, девушка схватилась за ручку дверцы. Я притормозил.

— Хочу здесь выйти. С меня хватит вашего общества, — буркнула она.

Я остановил машину.

— Чао, — насмешливо бросила она, хлопнув дверцей.

Завернув машину, я поехал в лагерь.

На холме у колодца разбойника Барабаша я увидел Заличку среди группы лучников. Девушка выполняла обещание: рассказывала гарцерам о расах и типах людей. Я подсел к ним, чтобы послушать рассказ. «Кто знает, — подумал я, — не будут ли сведения по антропологии для меня единственной пользой от эго отпуска?»

— Мы не знаем точно, где была родина человечества. — Говорила Заличка. — Скорее всего это Азия, а может, частично и Африка. Первобытные люди жили на обширных территориях, в разных климатических условиях. Обладая только самыми примитивными орудиями труда, они жили в зависимости от милости природы, которая чрезвычайно влияла не только на развитие, но и на внешность человека. Наука утверждает, что человек в древности имел неуравновешенный соматический характер и условия, при которых он жил, формировали его морфологические черты.

— Как бы это объяснить вам? — Размышляла Заличка. — Ну, например, вы сами знаете, что из мокрой глины легко лепить и создавать какие-то фигуры, а когда глина высохнет, этого уже не сделаешь. Так и первобытного человека, тесно объединенного с природой, формировала та же природа. Чем выше шел человек ступенями развития, тем меньше зависел от природы, потому что даже начал подчинять природу себе. Глина, так сказать, подсыхала.

Итак у людей, которые издавна жили в тропиках, стал темным цвет кожи, волос и глаз, а у тех, что жили в зонах холодных, через много поколений стал светлый цвет лица, светлые волосы и светлые глаза. Это объясняется тем, что в клетках тканей людей, живших под палящим солнцем, собралось много пигмента, окрашивающего кожу и одновременно предохраняющего ее от воздействия солнечных лучей. Или другой пример. Люди, предки которых жили тысячелетия на севере, имеют узкие носы, затрудняющие циркуляцию воздуха. Так человеческий организм защищал свои легкие от холода.

— Это понятно, — сказал Телль. — Я хорошо знаю, что значит приспособиться к условиям жизни. Например, кто хочет подняться на высочайшие горные вершины, — а там очень разреженный воздух, — должны сначала пожить некоторое время в высокогорной местности, чтобы организм привык.

— Наука различает три главные человеческие расы, — продолжала Заличка. — Белую, черную и желтую. Это распределение по цвету кожи. Но люди с одинаковым цветом кожи тоже различаются между собой — строением тела, головы, цветом глаз и волос. Очевидно в течение огромного промежутка времени, когда формировался современный человек, отдельные расы жили не изолированно, а смешивались как смешиваются и теперь, создавая так называемые антропологические типы.

Это для вас, ребята, слишком трудная теория, поэтому будет лучше, если я объясню вам это на каком-то примере. Вот, посмотрите на господина Томаша, — с этими словами Заличка показала на меня. — Он принадлежат к белой расе. Имеет светлые волосы и голубые глаза, высокий и худощавый. Казалось бы, что это представитель нордического типа, которому присущи высокий рост, стройная фигура, короткое туловище, длинные конечности, узкие ладони и стопы, белая кожа с розоватым оттенком, пепельные волосы, узкий прямой нос, продолговатое лицо и продолговатая голова.

— Простите, — сказал я, — кажется, у меня не узкий нос, а такая добрая галушка. И лицо круглое.

— Да, — поддакнула Заличка. — Голова у вас коротковатая. В господине Томаше есть примеси желтой расы, это представитель субнордического типа, для которого характерны короткая голова, широкое лицо, не слишком широкий нос, а кожа немного темнее, чем в нордийцев.

— А я? — Воскликнул Телль.

— А я к какому типу принадлежу? — Спросил Черника.

— А я, пани? — Спросил Соколиный Глаз.

— Хорошо, — кивнула Заличка. — Завтра я постараюсь найти время, чтобы измерить ваши головы. Попробую установить кто вы такие с точки зрения антропологии. А в заключение сегодняшнего разговора я расскажу о том, что кажется мне очень важным. Итак, теперь очень трудно найти на свете «чистого», классического представителя той или иной расы. Большинство людей — это смесь разных рас. Наш мир — как большой котел, куда брошены различные компоненты и хорошо перемешаны. Только невежды утверждают, что одни люди хуже других из-за того, что у них темный цвет кожи. Все мы — гибриды, имеем в себе элементы разных рас, хотя зачастую не осознаем этого. Вот хотя бы наш Томаш Бродяга. Как было бы смешно, если бы он, белый человек, считал бы, что он лучше представителя, например, желтой расы. Ведь у господина Томаша есть элементы и желтой расы.

Заличка поднялась.

— Мы хотели бы узнать о поляках, — сказал Телль. — Какие расы людей живут на польской земле?

— Хорошо, — согласилась Заличка. — Я отвечу вам на этот вопрос завтра. Завтра после обеда.

День был теплый, хотя и мрачный. После обеда я сидел на траве перед своей палаткой и ничего делал. В лагере антропологов царили покой и тишина, члены экспедиции легли отдыхать. По реке медленно плыл грузовой пароход, волоча три баржи. Они казались пустыми и пароход с трудом одолевал течение бурной реки. Черный дым клубился у него из трубы и ветер доносил до меня грохот паровой машины.

Из палатки, что стояла в лагере антропологов вышел пан Кароль. Как всегда, он сначала осторожно осмотрелся вокруг, увидел меня и обрадовался.

— Здравствуйте! — Любезно улыбнулся он.

— Добрый день, — пробормотал я.

Он сел сбоку от меня на траве, вынул сигареты.

— Извините, что морочил вам голову, — начал он, — но я все меньше понимаю, что здесь происходит. Поэтому и пришел попросить вас кое-что мне объяснить. Госпожа Заличка рассказала, что вы освободили из подземного бункера какого-то рыбака по имени Скалбан, а сегодня утром, когда вы еще спали, в лагерь приехала милиция и забрала голову, сделанную господином Опалком. Мне удалось узнать, что господин Опалка воспроизвел лицо человека, который был осенью здесь в городке и внезапно пропал без вести. Этот человек вроде убит, а тело брошено в бывший бункер. Гарцеры нашли череп и принесли сюда, господин Опалка воспроизвел по черепу лицо и таким образом выяснилась эта темная история.

— Да, это темная история.

— По вашему мнению, у нас не будет неприятностей по этому поводу? Может, лучше собрать палатки и отправиться в другое, спокойное место? Я приехал отдыхать и темные истории меня отнюдь не развлекают. Но я боюсь, что мой переезд воспримут как побег и я навлеку на себя беду. Однако другого я боюсь больше. Госпожа Заличка уверена, что я — детектив, приехавший сюда по уголовному делу.

Много раз я пытался объяснить ей, что я никакой не детектив и чем чаще это говорил, тем больше она убеждалась в своей выдумке. Я работаю в Варшаве на почте, пожалуйста, вот мое удостоверение. Мне бы не хотелось, чтобы милиция думала, что я выдаю себя за кого-то другого. Не хочу иметь никакой неприятностей. Сможете ли вы объяснить госпоже Заличке ее ошибку?

— Попробую, — неуверенно сказал я.

— А кто такой Скалбан? Зачем его заключили в подземелье? — Спросил пан Кароль, выражение его лица было очень несчастным. — Не понимаю, что здесь происходит. Как нарочно попал в эту передрягу и теперь имею большие хлопоты. Что делать? Я приехал сюда отдыхать и рыбачить, хотя рыба и не ловится, имею достаточно неприятностей за свой отпуск, а тут еще это преступление…

— Ну, это нас не касается. Того человека убили осенью, когда мы были далеко отсюда.

— Да, да, это нас не касается, — обрадовался пан Кароль. Он встал и увидел Ганку, что шла к моей палатке.

— Не буду вам мешать. Простите и спасибо на добром слове, — сказал пан Кароль и поклонился мне.

— Скалбан нашелся — Сообщила Ганка. — Я видела сегодня как он плыл на лодке по реке.

— Знаю. Это я его нашел, — сказал я победно.

И рассказал ей как мы укрылись в малиннике, как приехал господин Гертель, как нас предала Тереза, как мы нашли лаз в подземелье, а в нем связанного Скалбана, который не смог убедительно объяснить, что с ним произошло.

— Скалбан соврал, — кивнула Ганка. — Трудно предположить, чтобы Гертель, человек здесь совсем чужой так хорошо ориентировался среди древних бункеров. Лучше всех в бункерах ориентируется сам Скалбан. Я уверена, что это он привел Гертеля в подземелье, но там произошло то, чего Скалбан не предусмотрел. Гертель связал его и бросил.

— Почему? Зачем он это сделал?

— О, если бы мы могли ответить на этот вопрос, тогда выяснили бы и то, где именно спрятана коллекция помещика Дунина.

— Вы думаете, что заключение Скалбана имеет какую-то связь с теми коллекциями?

— Не знаю. Мне только кажется…

— А я думаю, что это связано только с убийством.

— Что такое? О чем вы говорите? — Воскликнула Ганка. Потрясенная моими словами, она сорвалась с места.

— Я говорю об убийстве Никодема Плюта из Барабашевой банды. Он был приговорен к смертной казни, но Государственный Совет его помиловал. Осенью прошлого года Плют вышел из тюрьмы, но был здесь кем-то убит.

Ганка закрыла лицо руками.

— Боже милостивый, — тихо сказала она. — Так об этом уже известно!..

— Конечно. Только меня интересует, откуда и вы это знаете.

Она опустила руки и смущенно посмотрела на меня.

— Я ничего не знаю. Я ничего не говорила. Вам показалось.

— Дорогая госпожа, я был бы слепой и глухой, если бы не сделал вывод из вашего поведения: вы что-то знаете и это вас смущает.

— Неправда, — решительно сказала она. Я пожал плечами.

— Я не собираюсь извлекать из вас признание. Однако мне кажется, что для вас самой, для вашего спокойствия было бы лучше, чтобы вы рассказали все, что знаете.

Едва я закончил говорить как к нам донесся шум моторной лодки. Через мгновение из-за излучины реки выскочил серый милицейский катер. Он плыл, задрав нос, а сзади тянулась белая пенистая полоса.

— Я очень сожалею, — сказал я Ганке, — что вас не было с нами, когда мы нашли связанного Скалбана. В последнее время у меня сложилось впечатление, что вы потеряли интерес ко всем удивительным событиям, которые здесь произошли.

— Именно так. Мое любопытство к происходящему могло вызвать подозрение. И даже такое подозрение, что минуту назад вы уверяли меня, будто я знаю больше, чем говорю и поэтому я неспокойна.

— Что это было за письмо, которое получил ваш отец? — Вдруг спросил я.

— Какое письмо?

— То, о котором вы мне говорили на острове, когда вдруг потребовали, чтобы я ушел оттуда. За кого вы тогда меня приняли?

Серый катер развернулся посреди реки и помчался к берегу в лагерь антропологов. Когда лодка подошла ближе, я узнал в нем людей. У руля сидел милиционер, а посередине — гражданский с длинным крючковатым носом.

— Кажется, они плывут к нам, — отметила Ганка.

— Да. Это, видимо, кто-то из Главного управления народной милиции. Приехали по делу убийства Никодема Плюта.

— Брр, — вздрогнула девушка. — Теперь начнут расспрашивать и так далее. Не хочу принимать в этом участия.

Ганка встала, подала мне руку и ушла. Она не ошиблась. Едва гражданский выскочил на берег, сразу потребовал господина Опалка и меня.

Скульптор — антрополог на этот раз уже не мог молчать — он долго рассказывал офицеру милиции об искусстве воспроизводить лицо человека по его черепу. Затем офицер подошел ко мне и попросил отвести его в гарцерский лагерь. Вместе с Теллем и его отрядом мы отправились к старому бункеру, где ребята нашли человеческий скелет. Кости Никодема Плюта лежали еще там. Следователь сказал, что их немедленно перевезут в институт судебной медицины, куда уже отвезли воссозданную голову.

Искренне сказать, офицер не произвел на меня приятного впечатления. Мрачный, сердитый, неразговорчивый, он, казалось, всех вокруг, даже меня и Телля, подозревал в убийстве Плюта.

— Как вы думаете, зачем убили Плюта? — Спросил я его.

Он неохотно буркнул:

— Это был человек из Барабашевой банды. Если после стольких лет заключения Плют вернулся, то видимо хотел свести здесь какие-то давние счеты. Ну, а кто убил его самого, — мрачно усмехнулся офицер.

— Разве вы не думаете, что это имеет что-то общее со спрятанными коллекциями помещика Дунина?

Он насмешливо посмотрел на меня.

— Я знаю, о чем вы говорите. О какой-то сенсационной истории вокруг спрятанных коллекций. А-а, — махнул он рукой — таких людей, как Плют, никакие древности не волнуют. Это были бандиты, вы понимаете? Их интересовали доллары, золото, украшения, а не какой-нибудь старый хлам и оружие помещика Дунина. Мне кажется, что причиной убийства были, как я уже говорил, давние счеты. Перед тем как ехать сюда, я внимательно просмотрел документы. Надо вам знать: милиции удалось разбить тогда банду на острове благодаря тому, что кто-то сообщил о ночлеге бандитов. Получив анонимное письмо, органы безопасности окружили остров и разгромили банду. Словом, среди Барабашевых людей, особенно среди тех, которым он доверял, был человек, предавший его. У Плюта было в тюрьме достаточно времени обдумать это и он наверняка разоблачил предателя. Он вернулся, чтобы отомстить, но человек опередил его.

— О, тогда найти убийцу не трудно, — сказал я. — У вас есть среди документов то анонимное письмо, сравните почерк, которым он написан с почерками местных людей. И выяснится.

— Анонимное письмо составлено из газетных букв, поэтому проводить такое следствие было бы бесполезно, — поморщился следователь.

Я стал размышлять вслух:

— Зачем человек предал Барабаша? Зачем донес, где именно ночует вся банда? Может, он решил избавиться от Барабаша и его людей, чтобы завладеть их добычей?

— Конечно, — согласился офицер. — Эта гипотеза очень удобна, хотя вы снова возвращаетесь к делу сокровищ помещика Дунина. Однако причиной для анонимного письма могло быть совсем другое. Несколько лет после войны я воевал с бандами, допрашивал таких бандитов как Барабаш и кажется, немного их знаю. Часто бывало так, что люди Барабашева типа имели врагов в своем ближайшем окружении. Всегда находился кто-то, кому не нравился вожак. Чаще всего такой человек изменял, чтобы главаря схватили, а он бы сам возглавил банду.

— Но в этом случае предали всю банду?

— Конечно. Это мог сделать человек, которого обидела банда. И человек отомстил.

— Обиженный человек не прибегал бы к анонимному письму, — сказал я. — Он просто пришел бы в милицию и открыто сообщил где ночует банда.

Офицер покачал головой:

— В те времена бывало по — всякому. Некоторые оставались анонимами, боясь мести бандитов.

Так мы разговаривали, стоя на берегу у пришвартованной лодки, в которой ждал следователя милиционер.

— Мне кажется, что во всех этих делах очень хорошо осведомлена госпожа Пилярчикова, местная торговка, — сказал я офицеру.

— Да? — Удивился тот и поблагодарил за новость. Подав мне на прощание руку, он вскочил в лодку и через мгновение над рекой загрохотал мотор. Милиция уехала, а я вернулся в лагерь.

Здесь царила привычная предвечерняя суета. Заличка стирала перед своей палаткой, господин Опалка на улице вылеплял новую голову — теперь уже по черепу из древнего колодца, в хозяйственной палатке варили ужин, оттуда доносился звон кухонной утвари. Двое студентов лежали, подстелив одеяло на траве и читали книги. Палатка господина Кароля была плотно зашнурованной, видимо, господин Кароль снова пошел рыбачить.

«Офицеру милиции, — пришло мне в голову, — я посоветовал поговорить с той болтуньей Пилярчиковой. А чего я сам не сделал этого?»

Я скорей завел машину и помчался в город. Дорогой «сам» начал фыркать и кашлять. «Да, пожалуй, карбюратор забило», — испугался я, но через мгновение мотор снова работал ровно и спокойно.

Лавка госпожа Пилярчиковой была еще открыта.

— Есть пиво? — Спросил я.

— Нет, — пробормотала женщина.

— А деревянные мундштуки можно купить?

— Конечно, — кивнула она и неохотно подсунула мне коробку.

— Вы сердитесь на меня, что я не взялся с вами искать коллекции помещика Дунина? — Мягко спросил я. — Но я действительно не ищу тех сокровищ.

— Однако у вас план, — укоризненно заметила Пилярчикова.

— Есть. Только он ничего не стоит. На нем указано все, кроме места, где спрятаны коллекции. Наконец, вы сами знаете, что помещику сокровища кто-то перенес в другое место. Жаль терять время.

Госпожа Пилярчикова сложила руки на толстом животе и пренебрежительно посмотрела на меня.

— Вы не верили мне, когда я говорила, что знаю этого человека. Думали, что я не в себе. И что же оказалось? Тот человек действительно был в нашем городе в прошлом году осенью. Здесь, в моем магазине пил пиво. Милиционеры из уездной комендатуры показывали многим его фотографию и некоторые подтвердили, что он был в нашем городе. Одна торговка даже сказала, что этот человек спрашивал ее: жив ли тот, кто зажигает на реке огни и живет ли он в том самом домике над Вислой. И когда торговка ответила ему, что тот жив и до сих пор живет в том самом домике над Вислой, то он вышел из магазина и направился прямехонько к нему.

— К кому?

— Я же говорила вам, к Кондрасу, что зажигает на реке бакены. Его дочь Ганка учится на врача в Варшаве. Такая гордая дама стала, когда идет по улице, то не здоровается. Теперь не будет так нос задирать, когда отца посадят.

— Посадят? А за что?

— Ну, если этот человек пошел к Кондрасу и еще, говорят, ночевал у него, а теперь в лесу найдены его кости, то, видимо, не кто иной его убил как Кондрас.

Я подумал о девушке и о ее тайне. Вот оно что! Вот почему Ганка так странно себя вела, когда я рассказал ей о скелете, найденном в древнем бункере. Вот откуда она знает фамилию убитого. Никодем Плют ночевал в их доме…

Оплатив госпожа Пилярчиковой за ненужные мне мундштуки, я вышел на улицу и уже собирался садиться в машину и возвращаться в лагерь, когда мне показалось, что далеко впереди мелькнула фигура господина Кароля. «Так он не пошел рыбачить?» — Удивился я. И хотя Кароль как и я иногда приезжал в город за сигаретами или за продуктами, но я покинул машину перед магазином Пилярчиковой и быстро направился к рынку.

Действительно, это был господин Кароль. Он зашел в кондитерскую у автобусной остановки. Я подошел к большой витрине и заглянул внутрь.

Кароля у буфета не было. Я заметил его в глубине, у мраморного столика. Он здоровался с кем-то, кто, видимо, ждал его. Когда пан Кароль сел, я увидел, что человек с которым он встретился в кондитерской, была… Тереза.

Возвратившись в лагерь, я улыбался: «Вот так Тереза, взялась теперь за господина Кароля?»

Вечерело, был мрачный летний вечер, в воздухе пахло дождем. «Ночью, видимо, пойдет дождь», — подумал я.

Поставив «сама» возле палатки, я посмотрел на реку, до сих пор бурную и мутную от ила. «В это время Ганкин отец зажигает фонари на бакенах, — вспомнил я. — Интересно, и сегодня он будет светить и опять кто-то жутко звать «Ба- ра — Баш»?»

Я снова завел «сама» и поехал в лес. Там, где причаливал речной паром, я спустил «сама» на воду и медленно поплыл по течению посреди реки, чтобы машину не заметил кто-нибудь из Ганкиного дома, стоявшего над самой водой. Далее я свернул в рукав и вскоре подплыл к Острову преступников.

Наступала ночь, темнота все более сгущалась. Я еле нашел тропинку, ведущую в глубь острова. На мгновение я задержался у общей могилы Барабашевой банды.

«Из всех в живых остались только двое, — думал я. — Оба через пятнадцать лет заключения оказались на свободе. Первый из них, Никодем Плют, погиб осенью прошлого года и его тело кто-то спрятал в древнем бункере. Едва ли не вероятно, что Плюта убила та же рука, которая написала анонимное письмо и помогла уничтожить всю банду? Может этот человек поклялся отомстить всем Барабашевым людям, даже тем, кто отбыл наказание, долголетнее заключение? Здесь речь не шла о сокровищах помещика Дунина, это была кровавая месть. А что же руководило Плютом, когда он из тюрьмы сразу отправился сюда? Что влекло его в эти края как ночные мотыльки — блеск огня, на котором они сжигают себе крылья и погибают?»

Медленно побрел я от могилы Барабашевой банды. Оказавшись на большой поляне, я огляделся.

У деревянной будки кто-то стоял спиной ко мне. Издали я видел только фигуру. Вдруг она исчезла за будкой и я услышал как скрипнула дверь.

«Это, наверное, Кондрас», — подумал я и уже совсем смело пересек поляну. Мне показалось это удобным случаем поговорить с ним о тех обвинениях, о которых говорила Пилярчикова.

— Что вы здесь делаете? — Спросила меня Ганка, выходя из-за деревянной будки.

— Это вы? — Смущенно сказал я.

— Отца вызвали в милицию и он все еще не вернулся. А уже темно, надо как-то засветить фонари. Я знаю, что в этой будке был запасной фонарь, потому и приехала на лодке за ним.

— Я помогу вам.

Ганка кивнула, ее, очевидно, радовала встреча со мной.

— Брр, — вздрогнула она, запирая дверь. — Не люблю ходить к этой будке.

И снова спросила:

— Чего вы приехали сюда, на остров?

— Не знаю, — искренне признался я. — Этот остров просто интригует меня. Здесь произошло столько страшных событий…

— Это правда. А знаете ли вы историю острова? Уже в самом его возникновении есть что-то драматическое. Было это, говорят старики, двести лет назад. Как-то летом плотовщики сплавляли по реке огромные дубовые бревна. Лето выдалось тогда жаркое, засушливое, уровень воды в реке совсем упал и люди должны были часто перетягивать плоты через мель. Наконец на этой работе они так изнемогли, что потребовали от купцов большей платы. Купцы долго размышляли, принять ли им это требование плотогонов. Продолжалось это несколько дней, плоты стояли на воде, вот здесь, именно в этом месте. За это время воды стало еще меньше и плоты оказались на мели. И хотя купцы наконец согласились увеличить плату, уже никто не смог столкнуть в воду огромные плоты. Плотовщики бросили их и ничего не заработав, вернулись домой. Они жили надеждой, что в следующем году, когда поднимется вода, можно будет спихнуть плоты с мели. Но река нанесла на бревна столько песка и ила, что из них образовался остров, который увеличивался из года в год. Даже теперь, когда кто-то пробует выкопать здесь глубокую яму, находит в земле гнилую древесину…

— А спустя годы произошло здесь драматическое поражение Барабашевой банды, — закончил я Ганкин рассказ об острове. — Представляю себе тот момент, когда милиция на лодках окружили остров, на котором ночевали бандиты. Говорят, что только в последний момент они заметили опасность и бросились защищаться. Но было уже поздно. Когда милиция ворвались на остров, вспыхнула стрельба, однако Барабаш не думал сдаваться. Он ведь знал, что его ждет за все преступления. Это знало и большинство бандитов, руки которых были в крови. Поэтому и защищались они так, что милиция схватила живьем только Плюта и еще одного бандита.

— А потом Плют тоже погиб на этом острове.

— Неужели? Значит, его убили здесь? — Пробормотал я. Ганка смутилась.

— Нет, нет, я не знаю, где его убили. Умоляю вас, закончим этот разговор. Уже темно, бакены не зажжены и пароходы могут попасть на мель.

У берега стояла лодка Кондраса. Ганка положила в него запасной фонарь и мы поплыли вдоль реки.

Уже совсем вечерело, когда Ганка отвезла меня туда, где я оставил «сама». Только теперь я решился спросить у нее самое важное:

— Зачем вашего отца вызвали в милицию? Что-то серьезное?

— Не знаю, — прошептала девушка.

Молча смотрели мы на пассажирский пароход, шедший мимо острова. В темноте весело светились окна кают, к нам доносилась танцевальная музыка — пассажиры развлекались.

— Хорошо, я расскажу вам все, только умоляю — никому этого не говорите. Мне невероятно трудно быть с этой тайной, хочется кому-то довериться, спросить совета, потому что сама не знаю что делать. Обещайте не рассказывать ни одному человеку о том, что услышите от меня.

— Обещаю, — торжественно сказал я.

— Плют ночевал у нас. Мои родители были последние, кто видел его перед смертью.

— О, это я знаю. Об этом говорят люди в городе.

— Да. Только никто не знает всех обстоятельств. Я узнала об этом из отцовского рассказа, потому что это случилось осенью, когда я уже уехала в Варшаву.

— Ваш отец был в Барабашевой банде?

— Нет. Но он знал Барабаша и многих его людей. Ведь мы жили у реки далеко от города, можно сказать на безлюдье. Бандиты жили в лесу, прятались в бывших бункерах или на острове. А к нам приходили за молоком и, конечно, забирали его даром, просто грабили. Несколько раз мой отец перевозил бандитов в лодке на другой берег. Если бы он отказался, его бы убили, а я тогда была еще мала…

— Понимаю.

— Потом Барабашева банду уничтожили и все облегченно вздохнули. Прошли годы, и вот однажды осенним вечером в нашем доме появился Никодем Плют, освободившийся из тюрьмы. Он захотел у нас ночевать, говорил, что в этих краях какое-то дело. Плют остался на ночь. На следующее утро он ушел от нас и не приходил целый день. Вернулся только вечером и попросил у отца ключ от будки на острове. Отец сначала колебался, имеет ли он право отдавать ключ, ведь в будке лежали фонари и запасные баки, но Плют вытащил пистолет. Под такой угрозой отец вынужден был дать ему ключ и Плют снова ушел из нашего дома. Поздно вечером, засветив фонари на бакенах, отец решил заглянуть в будку, его интересовало, зачем Плюту понадобился ключ. Двери в будке были открыты. Отец зашел внутрь, зажег фонарь… и увидел Плюта, он лежал на полу с разбитой головой. Он был мертв. Ужасно напуганный, отец прибежал домой посоветоваться с матерью, что делать дальше. Он боялся, что подозрение падет на него, ведь Плюта убили в его будке. Мать посоветовала сообщить обо всем милиции, но сначала хотела сама убедиться, действительно ли такое произошло. Отца это так потрясло, что из его рассказа можно было немного понять. Они поплыли вместе на остров, пошли к будке, открыли дверь и…

— И?.. — Подхватил я.

— Не увидели убитого Плюта. В будке не было ни его тела, ни следов крови, ничего, что свидетельствовало бы о преступлении. А ключ, что отец дал Плюту торчал в замке на двери. Отец уверял, что рассказал матери чистую правду и она поверила, хотя и рассказ казался страшным сном. Конечно, в милицию они уже не пошли. Отец боялся, что его рассказ воспримут как болезненное бред…

— Это было безрассудно.

— Прошло уже несколько недель. Плютиного тела никто не нашел и наконец отцу стало казаться, что вся эта история — действительно ужасный сон. И вот через несколько месяцев, в период, когда сюда приехали вы, отец получил странное письмо. Буквы в нем были вырезаны из газеты…

— Из газеты? — Удивленно повторил я, вспомнив, что анонимное письмо, которое сообщало в милицию о ночлеге Барабашевой банды на острове, тоже состояло из газетных букв. Такое же было и письмо профессора антропологии.

— Да. Буквы были вырезаны из газеты. Из них складывались слова: ОСТАВЬ будку НА ОСТРОВЕ открытой.

— И отец послушался?

— Он вел себя так, будто не получал никакого письма, хотя вы, наверное, представляете как он испугался. Перед ним снова возникло воспоминание о трупе в будке. Труп, который вдруг исчез.

— И потом был найден в бункере в лесу.

— Да. Но тогда о бункере еще не знали. Это казалось нам непостижимым. И именно вы поставили на острове палатку и у меня возникло подозрение, что это вы написали письмо моему отцу. Поэтому я так себя вела, требуя, чтобы вы убирались.

— Вы до сих пор не догадались, кто автор письма?

— Думаю что только это человек, который убил Плюта.

— Плют взял ключ у вашего отца, — вслух размышлял я. — Поэтому он договорился с кем-то встретиться в будке на острове. И тот, с кем он договорился, убил его. Этот же человек потом направил вашему отцу письмо, составив его из газетных букв, а еще раньше, несколько лет назад, этот же человек таким же образом выдал место ночевки Барабашевой банды.

— Каким же образом? Я ничего об этом не знаю.

— Никто об этом не знал, кроме милиции.

— Как вы думаете, здесь готовится новое преступление? Или оно уже произошло?

— Не знаю. Может, в каком-то бункере мы снова найдем труп. И я даже знаю, кто это будет.

— Кто? — Воскликнула девушка в ужасе.

— Этот второй из Барабашевой банды. Тот, кто вместе с Плютом был сначала приговорен к смертной казни, а отсидев пятнадцать лет, так же как Плют, был освобожден из тюрьмы. Но вышел он только в мае…

— Боже милостивый…

— Помните вы разговор, который мы подслушали, сидя на чердаке в лесном сарае? Мужчины шли мимо, говорили именно об освобождении из тюрьмы двух Барабашевых людей. Они вспоминали еще «старого», который сначала считал, что «тот гость» с планом — то есть я — и есть Барабашев человек. А кто же этот «старый»?

— В нас здесь много стариков.

— О, не обязательно должен быть старый человек. Часто говорят «старый» на своего начальника, на шефа. Ясно одно: кто-то из местных людей знал, что двух бандитов выпустили из тюрьмы.

— Брр… — Ганка вздрогнула от страха. — Как это все ужасно и мрачно!

Невольно мы оглянулись на запертую дверь деревянной будки, в которой произошло преступление.

Была уже ночь. Поднялся легкий ветерок, облачное небо начало проясняться, кое-где замигали звезды. Вопреки моему прогнозу, погода улучшалась.

— Пора возвращаться домой, — сказал я и пожал Ганке руку.

Девушка прыгнула в лодку, а я отправился во мраке, который окутал Остров преступников к «саму», который терпеливо ждал меня в кустах ивняка.

Тревожный звук трубы догнал меня на перекрестке лесных дорог. Казалось, что гарцерская труба зовет всех быстрее к действию. Могла быть только одна причина этой тревоги среди ночи в гарцерском лагере — браконьеры.

Развернув машину, я отправился в лагерь. Труба остро и пронзительно терзала мрак ночи. Когда я подъехал, лагерь уже опустел, а труба умолкла. Я поспешил к реке, туда, где когда-то причаливал паром. Здесь я увидел большую группу гарцеров. Стоя на берегу, они смотрели на воду и сердито махали руками.

— Сбежал! Вскочил в лодку и скрылся, — подбежал ко мне Соколиный Глаз. — А второй браконьер скрылся у старых бункеров. У нас нет лодки догнать того, что поплыл. Вон его еще видно!

Я съехал на воду. Это было рискованно, — самому преследовать браконьера, который видимо имел оружие. Только оказавшись на воде, я осознал всю опасность своего поступка. Но не мог же я сказать гарцерам, что испугался. Да и раздумывать не было времени. Браконьер подплывал к правому берегу, между нами оставалось каких-то двести метров. Его лодка имела небольшой мотор, громко ревевший. И то, что неизвестный плыл на моторной лодке, вызвало у меня чувство спортивного соперничества.

Я включил дальний свет, лучи скользнули по лодке беглеца. Увеличив скорость «сама», я уже ни на миг не спускал с него света фар.

«Сам» плыл явно быстрее лодки. Прошло всего несколько минут, а я был уже метрах в пятидесяти от браконьера. Фары слепили его и он, по-видимому, не способен был даже разглядеть, кто за ним гонится. Беглец только видел, что это «что-то» мчится быстрее и прямо на него. Чтобы еще больше напугать его, я несколько раз нажал на клаксон. По реке понесся громкий и звонкий голос автомобиля. Сначала браконьер собирался бежать вниз по реке, но теперь, видимо, передумал. Поняв, что спастись на лодке не удастся, он решил бежать на берег. Еще тридцать метров… двадцать… десять…

Лодка зарылся в песок. Я увидел как мужчина выскочил из нее и кинулся в кусты ивняка.

Искать браконьера в прибрежных кустах не было смысла. Я пристал к берегу, вытащил из багажника автомобильный трос, привязал лодку к «саму» и двинулся обратно. «Если в наших руках, — думал я, — оказался лодка, то рано или поздно милиция найдет его владельца. Тем более, что это не просто лодка, а моторная».

На берегу меня встретили гарцеры радостными возгласами: «Виват! Ура!" Они вытащили браконьерскую лодку далеко на берег и поставили рядом стражу. Теперь я узнал от Телля начало этого переполоха.

И снова важную роль сыграл друг Палько — сладкоежка.

— Он снова без спросу и разрешения отправился вечером в малинник, — рассказывал Телль. — Добрался он туда без происшествий, наелся малины и уже возвращался в лагерь, как вдруг около мостика через противотанковый ров увидел двух мужчин, расставлявших между елками железные ловушки. Палько опрометью бросился к начальнику лагеря. Мы как раз ложились спать после вечерней переклички, когда тревожно заиграла труба. Ой, что делалось в лагере! Некоторые побежали преследовать браконьеров в одном белье, потому что не успели одеться. В лес мчались все, у каждого был электрический фонарик, поэтому браконьерам могло показаться, что за ними гонится целая армия. Они побежали что есть духу. Потом решили хитро — разбежаться. Один помчался в глубь леса, а второй — в противоположную сторону к реке. Мы растерялись: кому бежать за тем, что убежал в лес, а кому — за тем, что побежал к реке? Вскоре тот, что бросился в лесную чащу, исчез с глаз. Словно сквозь землю провалился. Это произошло около того бункера, где мы нашли скелет. А второй браконьер успел добежать до лодки. К счастью, вы вовремя оказались на берегу…

— Да, да, это было чрезвычайно счастливое стечение обстоятельств, — послышался знакомый голос.

К «саму», у которого я разговаривал с Теллем, подошел пан Кароль.

— Вы здесь? — Удивился я. — И тоже преследовали браконьеров?

— И очень энергично. Особенно того, что исчез в лесу, — подтвердил Телль.

— Я возвращался с реки. Ловил рыбу, — пояснил господин Кароль, показывая на удочки. — Вдруг услышал как в лагере тревожно заиграла труба, потом увидел гарцеров, бежавших лесом. Я присоединился к ним и мы наверняка догнали бы браконьеров, если бы они не схитрили.

У меня крутилось на языке: «А я думал, что вы бросили рыбачить ради приятной беседы в кафе», но сдержался, потому что не хотел, чтобы господин Кароль узнал, что я следил за ним, а тут подошел ко мне друг Палько, наш знаменитый любитель ягод. Я рад был с ним познакомиться, ведь благодаря его склонности к лакомству мы узнали черный лимузин, который приезжал по вечерам в лес и освободили Скалбана.

В этот раз мы тоже имели пользу благодаря Палько.

Друг Палько был высоким и худощавым, с длинной шеей и маленькой головой. Я всегда представлял сладкоежек только толстяками. А Палько был худой и очень забавный.

— Я думаю, что меня надо как-то наградить, — сказал друг Палько, гордо выпячивая худую грудь. — Это благодаря мне устроили облаву на браконьеров.

— Быстрее ты получишь строгое замечание, — прервал его Телль. — Опять без разрешения ушел из лагеря после вечерней переклички.

Ребята заспорили. Я оставил их спорить и вместе с господином Каролем поехал к нашему лагерю.

— Как случилось, что один браконьер как сквозь землю провалился? — Спросил я в пути господина Кароля.

— Он был от нас максимум в двадцати шагах. Перебежал мостик через противотанковый ров и вдруг словно рассеялся в воздухе.

— Гарцеры уверяют, что это произошло около того бункера, где найден человеческий скелет.

— Я не знаю, где найден скелет, — пожал плечами господин Кароль. — Ведь было очень темно и хотя гарцеры имели электрические фонари, в лесу трудно спрятаться.

— Особенно, когда в нем есть старые бункеры.

— Мы заглядывали и в бункеры, — сказал пан Кароль.

Неожиданно мне в голову пришла довольно странная и неожиданная мысль. Задумавшись, я умолк. Господин Кароль тоже не сказал больше ни слова и мы молча доехали до лагеря.

Сразу же я лег спать. Ночью мне снилось, будто кто-то в черном кружил лесными тропами, а я за ним гнался. Я был уже совсем близко, вот-вот должен схватить его за плечо, когда вдруг ноги у меня окаменели. Тот в черном оглянулся и я узнал господина Кароля. Он все дальше удалялся от меня, потом сделал рукой какое-то таинственное движение, земля расступилась и пан Кароль исчез с глаз…

Я проснулся довольно поздно, очень голодный. Продукты кончились, лагерь антропологов был пуст, все ушли работать на раскопки и не у кого было одолжить даже куска хлеба. Не оставалось другого выхода как натощак ехать в город.

Я позавтракал в молочном баре на улице возле костела. А потом на рынке встретил Телля и его ребят.

— Мы идем на раскопки в парк помещика Дунина, — объяснил Вильгельм Телль. — Госпожа магистр Алина обещала нам рассказать о том, что там уже найдено.

Сегодня там работает и госпожа Заличка, — добавил Соколиный Глаз. — Она объяснит нам, к какому типу людей мы принадлежим.

— Я сразу могу сказать, какой ты тип, — вмешался Черника. — Ты темный тип.

— А ты странный тип, — отрезал Соколиный Глаз.

— Тише! Не ссорьтесь, — успокоил их Телль.

Ребята сели ко мне в машину и мы поехали в парк помещика Дунина. Много лет назад именно здесь, на небольшом холме над озером, было кладбище. Теперь, конечно, от него не осталось и следа, а от озера остался только садок. Над садком возвышался дворец, в котором жили Дунины. А когда в Дунинском дворце разместилась сельскохозяйственная школа и в парке начали копать рвы для канализационных труб, в земле нашли древние человеческие скелеты.

Антропологи сняли верхний слой земли на достаточно большой площади, что образовывала квадрат. Верхние могилы оказались сразу под поверхностью, ведь очень долго дожди размывали землю. А те могилы, которые были ниже, покрывал слой земли толщиной в метр. Человеческие скелеты хорошо сохранились, потому что земля была здесь сухая. Они лежали ровными рядами, недалеко друг от друга. Желто — коричневые черепа и скелеты хорошо выделялись на фоне золотистого песка.

— Какие эти скелеты маленькие… — сказал вполголоса Вильгельм Телль.

— Действительно, — согласилась Заличка — почти две трети могил — это могилы детей. В старину была высокая смертность среди младенцев и детей. Люди не знали таких лекарств, которые есть сейчас, не умели предотвращать эпидемии, не было общего медицинского наблюдения. В прежние тяжелые и сложные времена мог выжить только сильный и чрезвычайно здоровый человек. Поэтому жизнь тогда была значительно короче чем сейчас.

— Короче? — Удивился Телль. — Я читал в какой-то книжке, что люди в древности были куда здоровее, сильнее, крепче и жили очень долго.

— Это были единицы, которые доживали до старости, — вмешалась в разговор госпожа Алина. — Обычный человек в древности жил меньше, чем сейчас. Он был ниже, мельче, хотя безусловно, были и такие как циклопы и великаны. Старые кладбища рассказывают о древних людях. Изучая кости, можно узнать сколько лет было человеку, когда он умер, а порой даже — чем болел за жизнь и отчего умер. Мы открыли здесь почти сто могил и только в нескольких лежали останки пожилых людей. Остальные — дети, юноши, молодежь, умершие как говорят в расцвете лет. Посмотрите, какие эти кости мелкие, они имеют следы ревматизма и рахита. Другое дело, что на этом кладбище хоронили неимущих. Богачей, рыцарей хоронили в склепах под костелом. Это свидетельствует о том, что бедные люди в древности жили плохо, любая болезнь укорачивала им жизнь, в которой господствовала высокая смертность, ведь они ничего не знали о гигиене, не умели бороться с мором.

Кладбище, которое мы раскапываем, — продолжала магистр Алина, — заложено, очевидно, в XI веке и хоронили здесь людей до XIII века, потому что именно к тому времени относятся более поздние могилы. Большинство их расположено типично для кладбищ того периода: покойников хоронили непременно головой к западу. В некоторых могилах есть остатки гробов, дерево сгнило почти до основания, а железные гвозди остались. Иногда покойников, — пожалуй, самых бедных — хоронили без гробов, их только заворачивали в саван, о чем свидетельствует характерная поза скелета.

У скелетов мы нашли много украшений — обручи, серьги, бронзовые перстни, железные пряжки от поясов, стеклянные бусы. В одной детской могиле прекрасно сохранилась небольшая тесьма с оригинальным геометрическим орнаментом. В нескольких могилах найдены монеты, которые были, вероятно, в одежде умерших. Стоит также упомянуть, что мы нашли монеты, которые лежали в устах покойников. Это свидетельствует о том, что в нашем крае достаточно долго сохранялись среди беднейшего населения языческие обычаи. О почитании этих обычаев свидетельствуют и обиходные в быту вещи — железные ножи, глиняные прялки…

Например, в той могиле в углу кладбища, — показала магистр Алина, — вообще не было скелета. На том месте, где должен быть череп, стоял глиняный сосуд с куриными костями. Это яркое проявление языческих верований и языческих обычаев.

На этом обзор древнего кладбища кончился. Мы не хотели докучать госпоже Алине, потому что вокруг все напряженно работали, рабочие убирали землю, а студенты щеточками отчищали скелеты.

В полдень на раскопках объявили получасовой отдых. Тогда я обратился к Заличке:

— А к каким расам принадлежали наши предки? Меня интересует, кем они были с точки зрения антропологии?

— Вы имеете в виду тех людей, которые похоронены на этом кладбище? Если речь идет об этих скелетах, то сначала мы должны их изучить, измерить черепа, провести ряд кропотливых научных исследований. Наконец, никаких выводов нельзя сделать, пока не обследуем всего кладбища. Но существует много научных трудов о расовом составе населения, жившего на наших землях даже очень давно, например, в каменном веке.

— О, это меня очень интересует, — сказал я.

— Мой коллега недавно напечатал научную статью на эту тему. Материал, который он исследовал, свидетельствует о том, что на наших землях во времена каменного века жило население очень неоднородное по составу. Около тридцати процентов составляли представители белой расы, около пятидесяти бело-желтые метисы, десять процентов — представители желтой расы. Во всех случаях преобладал элемент желтой расы. Но постепенно этот элемент уступил место элементу нордическому, — мы знаем какие были нордийцы: длинноголовые, белокурые, голубоглазые — или элементу кроманьонскому. Для кроманьонский расы характерна длинная голова и широкое лицо с довольно широким носом, — что-то вроде белого негра, строение тела массивное, волосы светлые, кожа белая, глаза голубые или серые. Эта раса как я уже говорила, очень древняя, происходит еще со времен палеолита. Теперь она почти совсем исчезла. Можно считать, что в раннем средневековье на наших землях произошла сильная нордизация населения.

— А теперь? Каково население в Польше теперь?

— Окончательных данных по новейшим исследованиям еще нет. Есть только определенные сведения с довоенных времен. Однако можно сказать, что нынешнее население Польши происходит от шести рас, — четырех белых и двух желтых.

К нашему разговору прислушивались Телль и другие ребята. Почувствовав, что я уже наговорился с Заличкой, они взялись сами расспрашивать:

— А к какой расе принадлежите вы?

— А мы?

— Я — представитель так называемого Динарского типа, — терпеливо объясняла Заличка. — У меня светлая кожа, темные волосы, я высокая, имею короткую голову, продолговатое лицо, узкий горбатый нос и большие ступни.

Я взглянул на Заличкины ноги. Действительно, лапти у нее были немалые. По крайней мере у меня были такие же, но я выше нее и я мужчина.

— А ты, Телль, кажешься мне представителем средиземноморской расы. Для нее характерны невысокий рост, длинное туловище, смуглая кожа, темные волосы, темные глаза, достаточно узкий нос и длинная голова.

— А я? — Добивался Черника.

— Определить тип можно только, когда его подробно изучишь, — засмеялась Заличка. — Допустим, я не ошибусь если скажу, что ты, наверное, представитель альпийского типа, ведь у тебя достаточно светлая кожа, темные волосы, карие глаза, лицо не слишком длинное, узкий нос, круглая голова и ты небольшого роста.

— Неправда, — рассердился Черника. — Я совсем немаленький.

— Я не говорила, что ты мал. Но Соколиному глазу столько же лет как тебе, а он куда выше. Соколиный Глаз похож на представителя северо — западного типа. У него белая веснушчатая кожа, голова удлиненная, лицо тоже продолговатое и достаточно широкий, узкий нос, парень он стройный и высокий.

На раскопках снова началась работа и Заличка от нас ушла. А я спросил Телля совсем о другом:

— Ты рассказывал мне, Телль, что гнался за браконьером, который бежал в лес. Ты хорошо помнишь то место где он исчез?

— Помню, — кивнул парень. — Это было около бункера, в котором мы нашли скелет.

— Но он не мог спрятаться в бункере. Там же множество красных муравьев.

— Нет, он не спрятался в бункере, мы заглядывали туда и светили фонариками.

— Так что же тогда с ним? Он же не испарился.

— Может, он как-то незаметно свернул к кустам и скрылся в чаще? Искать его дальше я оставил ребятам, а сам побежал к реке за другим браконьером.

К нам снова подошла Заличка.

— Вы все время только шепчитесь с ребятами, все время ведете тайные совещания. Будь я детективом как пан Кароль, то в первую очередь пыталась бы исключить из поисков коллекций помещика Дунина именно вас.

— Господин Кароль не детектив, — заметил я не знаю уже в который раз. — Он даже просил меня убедить вас, что не надо называть его детективом, потому что он обычный почтовый служащий и не хочет иметь неприятностей из-за того, что его принимают за другое лицо.

— Он вам сказал? — С восторгом спросила Заличка. — Ой, какой же это хитрый человек!

Меня взяла злость.

— Прошу пани, — сказал я очень вежливо, хотя был так раздражен, что дрожал. — Я никак не могу понять, почему вы, такая осведомленная с научными проблемами, как никак, перспективный молодой ученый, именно вы, повторяю, с другой точки зрения так наивны. Могу предсказать вам, что через несколько лет вы станете тем анекдотическим ученым, вошедшим в поговорку и с вас всегда будут смеяться студенты.

— Я не наивная, — покачала головой Заличка. — И поэтому не обращаю внимания на ваши слова.

— Господин Кароль не детектив, — отчаянно повторил я.

— Не детектив? А кто же он тогда?

— Почтовый служащий. Приехал сюда в отпуск. Он рыбачит и отдыхает.

— Мы получили письмо, что до нашего лагеря едет детектив. Вот и приехал пан Кароль, поэтому нет никакого сомнения, что он детектив.

— А я?

— Вы?

— Я тоже приехал сюда.

— Нет, вы уже были здесь когда мы приехали.

Я махнул рукой. Разговор с Заличкой только разозлил меня. Я сел на «сама» и помчался в город. Купив нужное в магазинах и пообедав в гостинице, я вернулся в два пополудни в лагерь.

Там меня ждала Ганка. Вид у нее был грустный.

— Отца задержали в уездной комендатуре, — сказала она. — Мать в отчаянии, а я понятия не имею, что при таких обстоятельствах нужно делать. Жду вас уже часа три. Здесь был пан Кароль, я советовалась с ним, так он сказал: если отца задержали после первого допроса, значит, его подозревают в убийстве Плюта.

Наступило долгое молчание.

— Мне кажется, — сказал я, — еще нет причины для отчаяния. Если все то, что вы мне вчера рассказали, правда, то дело закончится в пользу вашего отца. Милиция не обвинит отца только потому, что Плют перед смертью ночевал в вашем доме. Милиции надо доверять.

— Вам легко говорить, ведь арестовали не вашего отца. Но вообще, — пожала она плечами, — разве вас волнуют мои заботы?

— Поверьте, что я очень вам сочувствую.

— Конечно, очень мне сочувствуете, — насмешливо сказала Ганка. — Поехали гулять на лодке в обществе своей симпатии…

— Я? Что вы говорите? Какой симпатии? Когда?

— Ну, сегодня утром пришла к нам ваша знакомая Тереза и сказала, что вы просите одолжить лодку так как хотите покататься по Висле.

— Я?

— Да, вы.

— Глупости. Я никого не просил брать лодку и не собирался плавать по Висле, тем более с Терезой.

— Тогда эта девушка украла у нас лодку!

Ганка побежала домой, а я остался один, охваченный недобрым предчувствием. «Чего опять ищет здесь Тереза и зачем ей лодка?» — Думал я, хотя на каждый вопрос мог бы легко ответить. Выходя тогда из машины, девушка отчетливо объяснила мне, что ни Гертель, ни она не бросят искать Дунинских коллекций. А лодка? Видимо, Тереза или Гертель хотели переплыть на другую сторону реки, потому что их вели туда какие-то следы.

Я сел в машину и поехал к месту, где когда-то причаливал речной паром. Здесь свернул налево, на дорогу, по которой преследовал черную машину. Доехав до малинника, я остановил «сама» в том месте, где останавливался Гертель и устремился пешком к старым бункерам. Миновав лаз в железобетонное подземелье, в котором мы нашли связанного Скалбан, я оказался у противотанкового рва, заполненного водой. Пройдя по мостику через ров, я свернул налево в бункер.

И замер. В стороне от тропы кто-то сидел на старом пне. Под моей ногой вдруг треснула ветка, то «кто-то» оглянулся и кивнул мне. Это был офицер Главного управления милиции.

— Здравствуйте, — поздоровался я. — Слышал, что вы нашли убийцу. Вроде арестовали Кондраса.

— Арестовали? — Удивился офицер. — Полчаса назад я проводил Кондраса почти до самого его дома. Допрос длился долго, потому что Кондрас должен был показать нам остров и будку на нем, но об аресте я ничего не знаю.

Я облегченно вздохнул.

— Тогда, — сказал я, — чего вы прогуливаетесь лесом, а не ищете настоящего убийцу? Надеетесь его здесь встретить?

— Я дышу свежим воздухом, — засмеялся офицер. Вдруг он посерьезнел.

— Вы вчера тоже ловили браконьеров?

— Это я захватил их лодку, — гордо ответил я.

— А- а, так, — сказал он немного разочарованно. — А я думал, вы гнались за тем, что исчез в лесу.

Я ударил себя по лбу. — Понимаю, все понимаю. Вас тоже заинтересовало, куда исчез браконьер.

— Как думаете, есть ли хоть крупица правды в том, что говорят люди о двух подземных этажах древних бункеров?

— В таком подземелье мы нашли связанного Скалбана.

— Кого? Скалбана? Кто это? Где это было?

— Скалбан — рыбак, живет на той стороне Вислы. Почему его связали, неизвестно, он не хотел нам ничего объяснять. А связал его, пожалуй, Гертель, обладатель черного лимузина.

— Господин! — Заорал милиционер. — Говорите как-то попонятнее, я ничего не могу понять.

И я рассказал ему о черной машине, которая ночью кружила лесом, о погоне за господином Гертелем, о помощи наблюдательного сладкоежки Палько и, наконец, как мы нашли подземелье, а в нем связанного Скалбана.

Офицер милиции за голову схватился:

— Боже ты мой, почему вы все это рассказываете мне только сейчас? Да это очень важные детали.

— А сегодня я узнал, — продолжал я, — что и девушка с автостопом Тереза, снова пришла сюда и «одолжила» у Кондраса лодку.

— Лодку? — Задумался он.

— Да. Видимо, она хотела добраться на другую сторону Вислы. Знаете, мне пришло в голову, что это связано как-то со Скалбаном… Он живет на той стороне.

Офицер схватил меня за руку.

— Я должен немедленно ехать в Скалбану. Вы не знаете, где здесь можно достать лодку?

— Не знаю. Но я могу перевезти вас через Вислу.

— Вы располагаете какой-то лодкой?

— Нет, я перевезу вас на автомобиле.

— На чем? — Удивился офицер. — Вы опять меня дурачите?

— Прошу довериться мне и мой автомобиль запросто перевезет нас через реку.

Офицер милиции с большим недоверием сел в «сама», а когда я въехал на воду, он чуть не выскочил из машины. Успокоился только как убедился, что мой рыдван не ныряет глубоко и мотор у него не глохнет.

— Ух, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Если вы мне теперь скажете, что ваша машина может и нырять, я готов с закрытыми глазами спуститься на дно Вислы.

— Жаль, но этого она не умеет.

— Это вы сделали такую химеру?

— Нет, мой дядя. Его звали Громилл. Способный был человек, непризнанный изобретатель.

— А как вашу машину зарегистрировали? Как лодку или автомобиль?

— Как автомобиль.

— Тогда вы плаваете на воде без разрешения.

— Да? — Удивился я. — Так немедленно возвращаемся на берег.

— Нет, нет, — схватил меня за руку офицер. — Я пошутил. Хотя должен предупредить, что речная милиция может иметь к вам претензии.

Так с шутками мы переплывали Вислу. Это была очень приятная поездка: небо выяснилось, ярко светило солнце. На реке, окрашенной в цвет неба, здесь и там золотились песчаные островки — вода быстро спадала после недавнего паводка.

Наконец мы оказались на том берегу.

Оставив «сама» в кустах ивняка, я повел офицера милиции в село, лежащее сразу за высокой плотиной. Нас встретил яростный лай пса во дворе. Мы постучали в дверь, но никто не ответил. Тогда офицер нажал на щеколду. Скалбанин дом был не заперт. Мы зашли сначала в темные сени, откуда еще одна дверь вела в комнату.

Сразу же нам бросился в глаза страшный беспорядок. Все в доме было перевернуто как будто здесь шла драка. Из растерзанной перины повылетали перья, из растворенного шкафа выпала сброшенная с вешалки одежда. Пустые ящики старинного комода валялись по дому, и все, что было в них, кучами лежало на полу.

Среди этого беспорядка мы не сразу заметили Скалбана. Он сидел в темном углу дома на стуле, точнее, был привязан к нему веревкой. Рот и часть лица были завязаны шарфом.

Офицер бросился к Скалбану и сорвал у него с головы шарф.

— Напали на меня. Связали, — выдавил Скалбан. — Два часа назад. Мы еще можем их догнать в лесу за Вислой.

— Кто это был? — Спросил офицер.

— Не знаю… Не знаю… — растерянно ответил Скалбан. — Освободите меня из этих пут и я догоню их.

Он так заерзал, что под ним затрещал стул.

— Минутку, — сказал офицер, — сейчас мы вас освободим. Прошу ответить: сколько было здесь человек, кто они и чего хотели от вас? Почему здесь такой беспорядок?

Скалбан яростно взглянул на офицера. Он, конечно, не знал, что этот человек в штатском — офицер милиции. Видимо, Скалбан думал, что это кто-то из лагеря антропологов.

— К черту! — Выругался он. — Вы спрашиваете о каких-то глупостях вместо того, чтобы освободить меня и бежать за бандитами.

— Кто вас связал? — Строго спросил снова офицер.

— Не знаю. Каких-то два типа, я их совсем не знаю.

— Чего они хотели от вас?

— Я не знаю! К черту, развяжите меня! — Крикнул Скалбан. — Они далеко не убежали. Сейчас они в лесу у старых бункеров.

— А откуда вы знаете, куда они отправились, если эти люди вам неизвестны и вы не догадались, что им нужно от вас?

— Я слышал их разговор… Так вы освободите меня или нет? — Закричал он, брызгая от ярости слюной.

Офицер пожал плечами:

— Господин Скалбан, — насмешливо сказал он. — Всегда на вас кто-то нападает, а этот господин, — он показал на меня, — каждый раз освобождает вас. И всегда вы повторяете ту же ложь, что не знаете кто вас связал и зачем. Не пора ли кончать с этой выдумкой?

В ответ Скалбан выругался. Офицер снова пожал плечами и стал осматривать дом. Мне стало жаль Скалбана и я сказал:

— Може, вы все-таки решитесь?

— Подождите! — Офицер предостерегающе поднял руку и пошарил среди разбросанных вещей.

— Из этого беспорядка можно заключить, — громко сказал он, — что люди чего-то здесь искали и к тому же очень торопились. Что они искали, господин Скалбан?

— Не знаю. Я уже говорил, что не знаю, — начал теперь жаловаться Скалбан.

— Вы не знаете? Вы точно не знаете? — Зло повторил офицер.

Вдруг он присел на корточки и принялся рыться в бумагах, выпавших из ящиков старинного комода. Вскоре он вытащил несколько древних, еще довоенных иллюстрированных еженедельников и я заметил, что в некоторых из них были порезаны страницы или заголовки.

— Господин Скалбан, вы можете объяснить, зачем вырезали отсюда буквы? — Спросил офицер.

— О чем вы говорите? — Удивился Скалбан. — Развяжите меня, черт побери. И не порите ерунду.

— Не торопитесь! — Сказал офицер, подходя к Скалбану. — Я из милиции. Арестовываю вас как обвиняемого в убийстве Никодема Плюта. Поедете с нами в Уездную комендатуру народной милиции.

Он подал мне знак развязать Скалбана.

— И не вздумайте бежать, — добавил офицер, недвусмысленно касаясь рукой кармана пиджака, где лежал у него пистолет.

Теперь Скалбан перестал отвечать на наши вопросы. Молча вышли мы втроем из дома и направились к «саму». Офицер забрал с собой порезанные еженедельники.

Это Скалбан, как можно было теперь сделать вывод, послал анонимное письмо о ночлеге Барабашевой банды на острове. Это Скалбан писал письмо профессору антропологии. И написал Кондрасу, требуя оставить незамкнутой будку на острове. Но это получается, что Скалбан убил Плюта? Однако офицер милиции знал об этом, конечно, куда лучше меня.

Мы сели в «сама», я за руль, рядом Скалбан, а сзади офицер. Когда машина поплыла, офицер обратился к Скалбану:

— Раз вы не знаете, то есть делает вид, что не знаете кто вас уже дважды связывал, я охотно напомню имя этого человека: Гертель, Петр Гертель, не так ли?

Скалбан молчал. А я радостно закричал:

— Конечно, обладатель черного лимузина. Господин с маленькой бородкой и очень бледным лицом.

— Он теперь с бородкой? — Удивился офицер. — То, что кожа у него бледная, понятно. Ведь Гертель недавно вышел из тюрьмы, просидев там пятнадцать лет.

Я нажал на педаль ускорителя, так как на нас шел большой пассажирский пароход. Я был уверен, что успею проскочить у него перед носом.

— У-у — у-у — у! У-у — у-у — у! — Предостерегающе завыла сирена на пароходе.

Вдруг в карбюраторе моей машины что-то начало фыркать и кашлять. Мотор вдруг замолчал и речное течение потащила нас прямо под нос парохода.

— Черт побери! — Закричал офицер. — Он нас перережет… На палубе заметили, что с нами произошло. Вокруг парохода забурлила вода — он начал тормозить.

— Прыгайте! — Воскликнул офицер.

Пароход был уже рядом. Он надвигался, как большая белая скала.

— Спокойно! — Крикнул я. — Мы успеем пройти его.

— У-у — у-у — у! — Гудела сирена.

Я крутанул руль, чтобы «сам» успел проскочить мимо парохода. А тот был уже в нескольких метрах от машины и надвигался ближе и ближе. Осталось пять метров… три метра… Мы смотрели на него как загипнотизированные. Пройдет или ударит нас и сокрушит машину?

И тогда Скалбан сорвался с места и нырнул под пароход. Воспользовался тем, что нас застала опасность и сбежал. Исчез в воде. Но течение оказалось сильнее Скалбана, потому что когда он вынырнул на поверхность, то ударился головой о железный борт. Видимо, Скалбан сразу потерял сознание. Я видел как течение унесло его под пароход, туда, где безумно крутились винты. Больше он не показывался, а мы — разделенные только на полтора метра — медленно проходили пароход. С палубы раздавалась крепкая ругань матросов в наш адрес.

Я снова попытался завести мотор. Несколько раз сильно нажал на педаль газа — мотор взвыл, загрохотал и снова равномерно заработал.

Пароход прошел. Пожалуй, еще час времени мы ходили по воде, ища Скалбана, и напрасно надеялись, что он выплывет живой или мертвый. Ведь это было ужасно: на наших глазах погиб человек, а мы беспомощны. Правда, Скалбан погиб не по нашей вине — он бежал от правосудия и погиб трагически и неожиданно.

— Он сам себя наказал, — сказал я наконец.

Далее искать казалось мне бесполезно. Мы добрались до берега и выехали на дорогу.

— Теперь к бункерам, — бросил как приказ офицер.

— Вы думаете, что Скалбан сказал правду? Мы встретим около бункеров Гертеля? Я не совсем понимаю, почему Гертель преследовал Скалбана. Или он подозревал, что тот знает, где спрятаны сокровища?

Офицер нетерпеливо махнул рукой.

— Теперь не время это выяснять. Может, мы и так приедем поздно…

Мы доехали до малинника, оставили «сама» и пешком направились к бункерам у противотанкового рва.

— Вот посмотрите. Тут недавно проезжал автомобиль. Колеса примяли траву, — обратил мое внимание офицер.

Через молодой сосняк мы пробирались наискосок, чтобы сократить себе путь. Почему мы спешили именно в ту сторону? Ведь Скалбан говорил о бункерах, а они растянулись на большое расстояние. Впоследствии, когда было время все хорошо обдумать, я пришел к выводу, что история с браконьером, который здесь «как сквозь землю провалился», заставляла нас думать именно об этом, а не о каком-то другом месте.

Выбежав из молодняка, мы увидели черный лимузин, стоявший на лесной просеке метрах в ста от нас. У него кружилась Заличка, пристально разглядывая вокруг. Увидев нас, она вскрикнула от страха. На ее крик из-за деревьев выскочили двое мужчин — Кароль и Гертель. Оба что-то несли в руках и тотчас положили это «что-то» в машину. Пока мы добежали до них, мотор зарычал и черный лимузин тронулся по просеке.

Заличка побежала за ним — кажется, умоляла забрать и ее, но Гертель не остановился.

— За ними! — Воскликнул офицер.

Мы бросились туда, где стоял «сам», надеясь, что Гертелева машина не очень опередит нас. Ведь на просеке Гертель должен ехать медленно, чтобы не поломать рессоры. А мы со всех ног бежали напрямик. За нами неслась Заличка, неоднократно вскрикивая, то ли от гнева, то ли от страха.

Наконец длинноногая Заличка догнала нас и несмотря на наше возражение, вскочила в машину.

— Скорее, скорее, — торопил меня офицер, — еще на пути стоит пыль. Они проехали минуту назад.

Я немедленно тронулся.

— Вы не догонит их, — торжествующе шипела Заличка за моими плечами. — У них отличная машина, а у вас старый хлам…

Мы выехали на дорогу. Стрелка спидометра начала продвигаться вправо.

Офицер милиции укорял Заличку:

— Вы водитесь с бандитами. Это возмутительно. Ученый в обществе бандитов схвачен с поличным во время кражи произведений искусства!

— Бандиты? Кража? — Возмутилась Заличка. — Ведь это вы бандиты. И вам не повезло. Господин Кароль оказался проворнее. Он замечательный детектив, я никогда не сомневалась в этом.

Офицер на мгновение даже оторопел.

— Детектив? Бандит и вор, а не детектив. А вы знаете, кто я?

С этими словами он подал девушке удостоверение офицера Главного управления народной милиции.

Заличка почти не взглянула на удостоверение. — Оно наверняка липовое — сказала она.

— Что? Что такое? — Офицер дрожал от злости.

Дальше я не слушал их разговор, потому что дорога делала крутые повороты.

Мы прошли городок. Только на цехоцинском шоссе, когда дорога выровнялась, я увидел наконец черный лимузин. Я нажал на газ и чертенок закачал головой, напоминая мне об осторожности.

Позади меня Заличка рассказывала офицеру:

— Только сегодня пан Кароль признался мне, что он детектив. Я встретила его в лесу когда гуляла там после обеда. Он был в обществе некоего господина. Я присоединилась к ним, хотя они говорили, что я могу подвергнуться опасности ибо настало время решительной борьбы с бандитами, которые охотятся на спрятанные произведения искусства. Речь шла о господине Томаше. Но я не боялась опасности. Тогда они согласились, чтобы я им помогла и пан Кароль наконец признался, что он детектив. Мы пошли к бункерам, пан Кароль открыл вход и затем начал выносить из подземелья вещи из коллекций помещика Дудина.

— А что случилось с Терезой? — Спросил я Заличку не поворачивая головы. — Вы говорили, что с вами была Тереза.

— Наверное, осталась в подземелье, — услышал я в ответ.

Стрелка спидометра показывала сто сорок километров и мне казалось, что расстояние между «самом» и черным лимузином ни на йоту не уменьшилось.

— Повернули! Повернули на шоссе в Торунь! — Крикнул офицер.

Я так нажал на тормоза, что они зажужжали. Мы тоже выехали на Торунское шоссе, оно сначала шло лесом, затем приблизилось к Висле.

Скорость «сама» вновь увеличивалась. Сто пятьдесят, сто шестьдесят километров… Мы догоняли черный лимузин. Затем расстояние между нами еще уменьшилась, потому что Гертель должен был притормозить, объезжая несколько подвод.

Теперь мы мчались со скоростью сто восемьдесят километров в час. Мой «сам» оказался замечательным машиной.

Мы догнали Гертеля под Торунем. Когда я попытался его опередить, он съехал на левую сторону шоссе, пытаясь столкнуть меня в кювет. Но я вовремя затормозил и уже держался позади. Перед закрытым железнодорожным шлагбаумом Гертель остановился.

Офицер милиции соскочил с «сама» и подбежал к черному лимузину.

— Выходите! Немедленно выходите! — Крикнул он. Первый выбрался из машины Кароль, затем Гертель.

— Ведь не произошло ничего плохого, — оправдывался Гертель. — Мы никого не обидели.

— Вы обвиняетесь в том, что пытались похитить произведения искусства, собственность польского государства.

Гертель пожал плечами.

— Они никому не принадлежали, потому что никто не знал, где они лежат. Мы нашли это место, поэтому коллекции принадлежат нам. То, что мы сделали, нельзя назвать воровством. Суд нас оправдает.

— Будет видно, — сказал офицер. — Вы еще ответите за двукратное нападение на Скалбана.

Гертель пожал плечами.

— Прошу пана, — сказал он, — к Скалбану мы отнеслись, можно сказать, слишком мягко. Его ждет веревка за убийство Плюта. Он пытался убить в будке на острове и меня. Только я не Плют…

— Появитесь в Уездную комендатуру народной милиции для дачи показаний, — приказал офицер. — А теперь перенесите в нашу машину вещи, похищенные из подземелья.

Грабители поняли, что проиграли. Сопротивляться не было никакого смысла и они послушно принялись переносить в «сама» похищенное древнее оружие: турецкие ятаганы, украшенные кораллами, несколько кинжалов с рукоятками, украшенными драгоценными камнями, колчан, восточный щит и позолоченное забрало с бирюзой. Кроме оружия, они успели забрать из подземелья старинный серебряный сервиз, четыре больших позолоченных кувшина и позолоченную миску.

— А много осталось в подземелье? — Спросил офицер.

Мы заметили как Гертель и Кароль украдкой переглянулись.

— Не обманывайтесь господа, — предостерег их офицер. — Мы найдем и девушку, которая была с вами в подземелье.

Заличка все время удивленно наблюдала как воображаемый детектив покорно отдавал украденные вещи.

— Так вы не детективы? — Возмущенно спросила она.

В ответ Гертель пожал плечами. А пан Кароль насмешливо улыбнулся.

— Вы меня обманули! — Крикнула Заличка, обращаясь к господину Каролю. — Вы не ловили рыбы, вы не детектив!

— Нет, дорогая и наивная барышня, — улыбаясь, вежливо сказал пан Кароль. — Я никогда не уверял вас, что я детектив. Так вы сами придумали.

Заличка была так возмущена, что показала ему язык как обиженный ребенок. Потом с большим достоинством села в мою машину.

— Спасибо за помощь, — полетел ей вдогонку насмешливый возглас господина Кароля.

Офицер милиции проверил документы обоих преступников и записал сведения о них.

— Покажитесь в Уездной комендатуре, — повторил он под конец. — Если этого не сделаете, я арестую вас.

— Есть, господин комиссар. Появимся, — пообещал Гертель. — Я сидел пятнадцать лет и не собираюсь снова шлепать в тюрьму.

— А теперь обратно в лес к бункерам, — сказал мне офицер.

Мы поехали. У входа, скрытого в кустах ежевики, мы увидели Терезу. Гертель и пан Кароль сбежали когда Тереза еще была в подземелье. Нагруженная старинным оружием, она вышла наверх и убедилась, что ее друзья куда-то исчезли. Испуганная девушка ждала здесь их и вместо друзей увидела врагов — меня и офицера милиции.

Со злости Тереза даже заплакала и этим доказала, что она только глупая девчонка, которая ввязалась в темное дело. Так же подумал о ней, видимо, и офицер милиции, потому что отвел меня в сторону и прошептал:

— Отвезите ее, пожалуйста, домой. Вероятно, мы ее не будем привлекать к ответственности. Она уже получила науку на всю жизнь.

Офицер занялся сокровищами, найденными в подземелье, а я повез Терезу в Цехоцинк. Когда я вернулся, там была большая милицейская машина из милиции.

Я спустился вниз посмотреть как выглядит тайник с сокровищами, которые я так долго искал. Оказалось, что это — подземный бункер, похожий на тот, где мы нашли связанного Скалбана. Только в нем была еще одна небольшая кладовая, куда Скалбан сложил коллекции, которые перенес из другого тайника, но об этом я узнал позже. На маленькой кладовой в подземелье была железная дверь. Скалбан запер ее на грубый засов. Ключ от этого запора и искали в Скалбанином доме Кароль и Гертель. А чтобы Скалбан не мешал, они привязали его к стулу. Эти подробности выяснились позже, во время следствия.

А вскоре я пережил еще одно очень неприятное событие.

Пришло известие, что в десяти километрах вниз по реке на песчаном берегу найден труп рыбака. Офицер милиции повез меня туда убедиться, что это действительно Скалбан.

Похоронили Скалбана на Острове преступников на небольшой поляне неподалеку от общей могилы Барабаша и его людей. Того Барабаша, которого Скалбан предал и обрек на смерть, чтобы самому завладеть коллекциями помещика Дунина. В этой истории было что-то мрачное и одновременно символическое.

На неделе я выбрался с Ганкой на Остров преступников. Был хороший летний вечер — мы медленно шли по тропинке через лужайку.

— А знаете, — сказал я девушке, — сначала я все-таки правильно взялся искать сокровища помещика Дунина и даже был близок к цели, но дальше все спуталось… Я рассуждал так: если Дунин воспользовался помощью своего лесничего Габрищака, то сокровища скрыты где-то в лесу. И поэтому не думал о бункерох. Разве можно было предположить, что когда в бункерах сидели немецкие солдаты, кто-то осмелится прятать там свои драгоценности? Я предполагал, что помещик Дунин вместе с лесничим спрятали сокровища в лесном сарае.

— В том, где мы ночевали?

— Да, в левом углу сарая выкопана глубокая яма, а в нее опустили огромный сундук с драгоценностями. Затем лесничий Габрищак показал тайник Барабашу, хотя как известно, этим себя не спас. Итак, все члены банды — и Плют и Гертель и Скалбан — хорошо знали этот тайник.

— Разве Скалбан тоже был в банде Барабаша?

— Конечно. Но выполнял там особую роль. Он был у них за разведчика. На грабежи не ходил, жил в собственном доме и вел себя так, будто не имел ничего общего с бандитами. Скалбан следил за милицией, доносил о ее действиях в этой местности. Но, услышав о сокровищах, стал думать как бы избавиться от своих сообщников и завладеть богатством, которое казалось ему огромным. Тогда он составил из печатных букв анонимное письмо и предупредил милицию о ночлеге банды на острове. Что было после этого мы знаем. Барабаш погиб вместе с другими. Остались живыми только двое: Плют и Гертель, но их тоже приговорили к смертной казни. Впоследствии приговор заменили на пожизненное заключение, а через пятнадцать лет преступников выпустили из тюрьмы. Но об этом никто в городе не знал до того дня, когда Плют пришел к вашему отцу.

— Одного я не понимаю, — прервала меня Ганка. — Как Скалбан додумался вырезать буквы для своих анонимных писем в милицию и к моему отцу?

— Потому что вы не знаете психики людей. Скалбан, пожалуй, никогда в жизни не покупал газет и книг, а после школы никогда ничего не читал. Отношение такого человека к печатному слову очень своеобразное, совсем другое, чем ваше или мое. Скалбан имел в доме несколько старых, предвоенных иллюстрированных еженедельников. Они тоже казались ему очень ценными, именно потому, что были старыми, и еще и иллюстрированными. От кого-то он услышал, что почерк может выдать автора. Поэтому и вырезал печатные буквы, а еженедельники ему было жалко выбрасывать. И он никогда, наверное, не предполагал, что это его когда-то выдаст.

Так же относился Скалбан и к коллекции помещика Дунина — после разгрома банды Барабаша они стали его собственностью. Сначала он, очевидно, боялся продать хотя бы одну вещь, думая, что кто-то может распутать эту историю. Он ждал, пока люди все забудут. Но в городе до сих пор живет память о помещичьей коллекции, она стала легендой и привлекала всех, даже госпожу Пилярчикову. Это очень затрудняло продажу драгоценностей. Своим поведением Скалбан был похож на собаку из поговорки, что лежит на сене, сама не ест и другим не дает. Может, какие-то вещи Скалбан и возил на продажу в Торунь или Влоцлавк, и ему, видимо, не повезло, он не нашел людей, которых интересовали древности. Ведь эти вещи для знатоков. Ему давали копейки, а Скалбан не хотел даром продавать коллекции, считая их чрезвычайно ценными. Вор ждал удобного случая. И вот в городок приехал профессор антропологии. Скалбан прислал ему письмо. Однако события сложились не в его пользу: в связи с письмом в город приехал сотрудник музея и так неумело взялся за дело, что напугал Скалбана. Тогда это дело и поручили мне.

— А еще раньше в город прибыл Никодем Плют, его выпустили из тюрьмы, — добавила Ганка.

— Да. Плют остановился у вашего отца и начал везде шарить. Заглянул в лесной сарай и убедился, что Дунинские сокровища лежат на месте. Он узнал также, что Скалбан сих пор живет здесь на реке. Возможно, Плют еще в тюрьме, где было много времени все продумать, пришел к выводу, что предал их Скалбан. Ведь Скалбан знал о ночлеге банды на острове, а после уничтожения банды был единственный, кто остался на свободе. Получается он — предатель. Плют решил расправиться с рыбаком. Он договорился встретиться с ним в будке на острове. То, что Плют назначил встречу именно там, имеет большое значение. Он хотел отомстить Скалбану в том месте, где его вместе со всей бандой накрыли. Но он не предполагал, что Скалбан догадался о его намерении. И вот не он Скалбана, а Скалбан убил его во время встречи на острове.

— Брр, не надо рассказывать дальше. У меня идет мороз по коже, когда я вспоминаю подробности той истории, — сказала Ганка.

Да, не очень приятно говорить о преступлении на острове, где когда-то произошли эти ужасные события и еще вечером, вблизи могилы бандитов и еще свежей могилы Скалбана. Действительно, для этого разговора место выбрано неудачно. Я замолчал. Задумавшись, мы миновали и вторую поляну.

Когда мы были в нескольких шагах от деревянной будки, вдруг в ивняке на берегу Вислы что-то зашуршало и мы увидели Вильгельма Телля и его товарищей. Увидев нас, они явно смутились.

— О, кажется, теперь я поняла, кто делал то противное дело, — сердито сказала Ганка.

— О чем речь? — Удивился я.

Телль покраснел, Соколиный Глаз и Черника тоже.

— Как вам не стыдно? — Укоризненно бросила Ганка. Телль поднял два пальца.

— Честное слово, это никогда не повторится. Это же была только шутка, обычная шутка.

— Ничего не понимаю, — сказал я.

— Мы не имели никакого злого умысла, — начал объяснять Телль. — Когда-то мы пришли на этот остров гулять. Но из будки вышел мужчина и сердито приказал нам убираться.

— Это было когда отец получил письмо от Скалбана, — объяснила Ганка. — Отец боялся, что здесь снова произойдет преступление и что этим ребятам оставаться на острове опасно.

— Он накричал на нас и выгнал с острова. Тогда мы вечером укрылись в кустах и когда он, зажигая фонари на речных бакенах, проплывал мимо острова, взялись кричать: «Ба- ра — Баш!». Хотели его напугать. Это было глупо, мы признаем, но тогда нам это казалось забавным.

Ага, теперь понятно, почему тогда, когда я ночевал на острове, не было криков «Барабаш», — пробормотал я.

Мы пошли на остров снова пошутить, но увидели вашу палатку и, конечно, отказались от этого, — сказал Черника.

— А сейчас? — Спросил я.

Ребята понурились и молчали. Видно и сегодня они выбрались сюда ради этого.

— Отец госпожи Анны недаром гнал вас с острова, — сказал я. — Предчувствие его не обмануло. Здесь должно было произойти ужасное преступление. Скалбан договорился с Гертелем о встрече, замыслив убить его на острове. Но он не предусмотрел, что Гертель приедет на встречу не один. И тогда ситуация изменилась. Они, то есть Гертель и Кароль, заставили его покинуть остров. Повели его в глубь леса, туда, где был вход в бункер. Гертель знал это место очень хорошо, не раз ночевал с бандой в подземелье у малинника. В бункере они связали Скалбана и стали требовать показать тайник. Мы освободили Скалбана и испортили планы Гертелю и Каролю. Конечно, теперь не трудно догадаться, почему Скалбан не сказал, кто его связал и оставил в подземелье. Он должен был бы тогда признаться, что знает где спрятаны коллекции.

— Но откуда Скалбан узнал о приезде Гертеля? И как он договорился с ним встретиться на острове?

— Наверное, Плют рассказал Скалбану, что кто-то еще, кроме него, скоро выйдет из тюрьмы. Поэтому, убив Плюта, Скалбан поспешил перенести Дунинские сокровища из леса в подземелье. Ему показалось, что уже нечего бояться приезда Гертеля. И ошибся. Гертель оказался куда проворнее, чем думал Скалбан. Выйдя из тюрьмы, он познакомился с господином Каролем, почтовым работником, который помимо своей скромной работы на почте, очевидно принимал участие во всяких махинациях. Милиция изучает его прошлое и пожалуй разоблачит разные темные дела. Этот пан Кароль, владелец хорошего черного лимузина — потому что лимузин принадлежал ему, — заинтересовался Гертелем, узнав, что тот знает тайник с ценными коллекциями. Они заключили сделку — так это можно назвать — и приехали машиной сюда в лес, чтобы забрать коллекции. Это когда я видел, что их машина кружила ночью по лесным тропинкам. Конечно, коллекций в тайнике они не нашли. Гертеля охватили ярость и отчаяние. Кто это мог сделать? И когда?.. Сначала Гертель решил, что здесь побывал Плют, который ранее вышел из тюрьмы. Но он знал о свойственной Плюту бандитской солидарности. Находясь в тюрьме, они встречались несколько раз и поклялись друг другу, что как выйдут на свободу, добычу поделят поровну. Поэтому если бы Плют опорожнил тайник, то должен был дать Гертелю весть, куда делся и где его искать. Гертель и Кароль остались в этих краях, ожидая вестей от Плюта. А чтобы никто из городка не узнал в Гертеле бывшего бандита, они решили, что он будет жить в Цехоцинке и каждый вечер приезжать для встречи с Каролем. А тот будет выдавать себя за туриста и жить возле лагеря антропологов. Так оно и было.

Вскоре Гертель узнал, что из банды избежал казни и все время был на свободе только один человек. Это был Скалбан. Гертель понимал, что Скалбан, как и все остальные члены банды знал место, где спрятаны коллекции помещика Дунина. Он догадался, что это не Плют, а Скалбан опорожнил тайник в лесном сарае. Гертель приказал господину Каролю следить за Скалбаном, а сам договорился с ним о встрече. Скалбан назначил местом встречи Остров преступников и послал Кондрасу письмо с приказом оставить открытой будку на острове, собираясь совершить там еще одно убийство. Но, как мы знаем, на свидание Гертель пришел с господином Каролем. Они посадили Скалбана в подземелье первого бункера, о втором Гертель ничего не знал, знал только Скалбан, который его строил. Мы освободили Скалбана из подземелья и вскоре произошла та история с воспроизведенной головой. Кароль добыл у господина Опалка одну фотографию этой головы и Гертель узнал Плюта.

Теперь они решили взяться за Скалбана всерьез. Между тем наступила ночь, гарцеры преследовали браконьеров и один из них как сквозь землю провалился. Кароль как мы знаем, тоже участвовал в гонке и заметил как молниеносно исчез браконьер. И мне, и офицеру милиции, и Каролю и Гертелю одновременно пришло в голову, что в том месте где исчез браконьер, есть вход в подземный бункер. Только Кароль и Гертель нас опередили. Гертель, видимо лучше нас ориентировался в этом лесу, скорее нашел вход в этот бункер и когда они спустились в подземелье, оказалось, что дверь в комнату смежную с главной кладовой бункера, заперта. Тогда они поехали к Скалбану лодкой, которую достала им Тереза. Рыбак был дома, они застали его врасплох. Опять связали, а когда он не захотел отдать им ключ от замка, стали лихорадочно искать его сами. Наконец, они нашли ключ и помчались к тайнику с коллекциями. Так рассказали в милиции Гертель и Кароль. Что было дальше, вы знаете…

— А двух браконьеров арестовали, — торжествующе произнес Вильгельм Телль. — Милиция нашла владельца лодки и по нитке распутала весь клубок. Браконьерами оказались двое парней из соседнего села за рекой.

— Да, — кивнул я головой. — Говорят, что это Скалбан уговорил их к браконьерству. Да и у самого Скалбана на чердаке найдена куча выделанных звериных шкурок. Это был разбойник, страшный разбойник. Ему так понравился разбойничий промысел, что хотя Барабашевой банды уже не было, он все подбирал способ заниматься бандитским ремеслом. Но уже не среди людей, а в лесу.

— У-у — у-у! — Прошло на реке.

Я вздрогнул. По реке плыл белый пассажирский пароход. Глубокий голос сирены напомнил мне момент, когда мы со Скалбаном плыли на «саме» через Вислу. Чего он прыгнул в реку? Думал, что удастся убежать, а затем добраться до старого бункера в лесу и забрать у Гертеля ключ от тайника с коллекциями? А может просто бежал, спасаясь от наказания за убийство Плюта?

— Пойдем, — сказал я девушке и парням.

От воспоминания о страшной смерти Скалбана меня проняло страхом. Не хотелось долго оставаться на острове, где произошло столько плохого. Я подумал, что лучше собрать палатку и вернуться домой. Здесь все напоминало ту мрачную историю.

Наконец мне было здесь нечего делать. Коллекции помещика Дудина наверное скоро отправят в музей. И никто из экскурсантов, осматривая их, не догадается об обстоятельствах, при которых они были найдены.

Мы переплыли «самом» рукав Вислы. На берегу я попрощался с Ганкой, которая некогда принесла мне столько хлопот и с которой мы теперь подружились. Потом попрощался с гарцерами, моими храбрыми друзьями. Пожалуй, немного найдется таких храбрых ребят как они. Это же благодаря им поймали браконьеров, которые уничтожали зверей в лесу.

— Вы были правы, когда говорили нам, — сказал мне на прощание Вильгельм Телль, — что приключения можно встретить везде, только надо иметь открытые глаза и не лениться.

— А Янтарную комнату тоже кто-нибудь когда-то найдет, правда? — Спросил Соколиный Глаз.

— Конечно, — убежденно ответил я.

На перепутье где стоял крест, я увидел у дороги маленькие голубые цветы. Они были незаметны, не пахли, но имели хороший цвет. Я нарвал их и составил в букетик. Вернувшись в лагерь антропологов, я вручил цветы Заличке.

— А все же вы романтик! — Воскликнула она и лицо ее просияло. — Вы действительно романтик!