Шел дождь, обычный в Прибалтике: мелкий, надоедливый. Ветровое стекло машины покрылось мельчайшим бисером брызг. Беспрерывно двигавшиеся щетки уже не в состоянии были сделать его прозрачным. Командарм поднял воротник кожаного пальто, надвинул на глаза генеральскую фуражку. Казалось, он погрузился в дремоту, забыв о начальнике контрразведки армии генерале Погодине, которого специально взял в свою машину. Погодин догадывался, что предстоит серьезный, скорее всего неприятный, разговор, и терпеливо ждал.

Командарм, пожилой, полный, даже, пожалуй, несколько тучный человек, всегда удивительно бодрый и не по годам подвижной, всей своей крупной, ссутулившейся теперь фигурой выражал крайнюю степень усталости. Погодин знал до мельчайших подробностей распорядок его дня, из которого совершенно исключалось время на отдых. «Наверно, лишь в эти часы переездов из одной дивизии в другую, с одного фланга армии на другой ухитряется он отдыхать», — подумал начальник контрразведки.

Но едва мелькнула подобная мысль, как командарм, не поворачиваясь к Погодину, сказал густым, низким голосом:

— Думаешь, наверно, что заснул старик? Нет, я не сплю… Неважный выдался денек сегодня. Что ты скажешь на это?

И опять пауза, длинная, томительная. Погодим знал характер командарма и не спешил с ответом.

Машина, подпрыгивая на стыках щитов, катилась лесной просекой по узкой колее дощатого настила. По бокам мелькали, будто отлитые из бронзы, мощные стволы сосен. Впереди двигалась автоколонна с реактивными снарядами. Сзади наседали три тяжело нагруженных «ЗИСа». Машина командующего была зажата между ними и не имела возможности выскочить вперед даже на разъездах.

Командарм, всегда требовавший от своего шофера непременного обгона попутных автомашин, сегодня, казалось, даже не замечал, что его машина не может вырваться на свободную дорогу.

— Так вот, — после долгого молчания сказал наконец командарм, — любопытно мне, генерал, твое мнение о причине неуспеха нашей сегодняшней операции.

Но Погодин по-прежнему молчал. Он знал, что командарм не станет выслушивать его мнение, прежде чем не выскажет своего. Погодин давно- привык, к такой манере командующего развивать свою мысль.

— Не кажется ли тебе странной быстрота, с которой противник успевает подтягивать свои резервы в направлении нашего главного удара? — снова спросил командарм.

Замолчав, будто ожидая ответа, он принялся старательно протирать потное ветровое стекло. Потом решительно повернулся к Погодину и продолжал, понизив голос:

— А теперь слушай меня внимательно. Если искать объяснение нашему сегодняшнему неуспеху, его нетрудно найти. Мы начали стремительную атаку, но не смогли выдержать ее темп. В результате наметившийся у нас прорыв тактической глубины обороны противника так и не получил развития.

Машина дрогнула и остановилась, но командарм даже не обратил на это внимания. Все тем же негромким, спокойным голосом он продолжал развивать свою мысль:

— Тут, конечно, возникает вопрос: почему? А потому, что противник успел подтянуть имевшиеся у него резервы. Вот тебе и объяснение. Оно формально вполне приемлемо и достаточно убедительно. Однако, если мы посмотрим глубже, генерал, если постараемся не только оправдаться перед начальством, но и самим себе объяснить создавшееся положение, дело примет несколько иной оборот. Так ведь?

— Так, — отозвался Погодин, глядя через плечо шофера, как впереди трогаются с места застрявшие было машины.

— Да, дело примет иной оборот… — задумчиво повторил командарм. — Окажется, например, что противник чересчур уж ретиво ринулся на парирование нашего удара. Скажу более: он ринулся с такой поспешностью, будто заранее знал об этом ударе. И знаешь, что во всем этом самое удивительное?… — Командарм опять повернулся в сторону Погодина. Прищурившись, испытующе посмотрел ему в глаза и добавил, снова понизив голос: — Самое удивительное заключается в том, что заслон противника был рассчитан на парирование удара по меньшей мере трех корпусов, тогда как мы действовали всего лишь одним. Странно это, генерал?

— Странно, — согласился Погодин.

— А почему странно? Да потому, что мы первоначально в самом деле намеревались действовать тремя корпусами и лишь в самый последний момент изменили это решение. Не кажется ли тебе, что противник каким-то образом узнал о наших первоначальных планах?

— Да кажется.

Щитовая колея дороги кончилась, начался жердевой настил. Машина сразу вдруг запрыгала, затряслась мелкой дрожью. Разговаривать стало трудно, но командарм продолжал:

— И это не может не казаться подозрительным, ибо все крупные действия на фронте подчинены строгой закономерности. Как бы ни хитрил противник, что бы ни предпринимал в масштабе армии, я всегда найду этому объяснение. Мелкая часть, до батальона включительно, может менять дислокацию, перегруппировываться, наступать, отступать или обороняться — этому не сразу найдешь причину. Тут может быть много случайного. Но когда шевелятся дивизии, когда противник перемещает корпуса, я не могу не догадываться о причинах, которые вызвали подобные действия.

Машина подошла к штабу гвардейской дивизии и остановилась. Пока начальник штаба, предупрежденный дежурным, шел встречать командарма, тот закончил свой разговор с Погодиным:

— Короче говоря, генерал, я подозреваю, что на сей раз противник располагал точной информацией о наших намерениях. Твоя задача — выяснить источник этой информации. Чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

Капитан Астахов подошел к окну. По узкой, протоптанной через запущенные огороды тропинке шла Наташа Кедрова. Она пересекла уже небольшую полянку перед окнами дома, из которого наблюдал за ней капитан, и остановилась возле доски, где вывешивались сводки Совинформбюро.

— Похоже, капитан, что вы неравнодушны к Кедровой, — усмехнулся стоявший позади Астахова майор Гришин.

— Неужели похоже? — удивился капитан Астахов.

— Да, очень.

— Она и в самом деле меня интересует. В ней есть что-то такое…и в характере и во внешности. Обратили вы внимание на ее лицо? Я не художник, но мне кажется, что в нем есть удивительная четкость и законченность линий.

— Ого, как вы ее разрисовываете! — засмеялся Гришин. — Уж не влюблены ли?

Астахов сдвинул брови, поморщился и заметил холодно:

— Положительно не понимаю, почему нужно быть обязательно влюбленным в женщину, которая вас чем-нибудь интересует. Может быть, вы объясните?

— Мне нравится, товарищ Астахов, ваше серьезное отношение ко всему, но то, что вы не понимаете шуток, право, досадно, — по-прежнему продолжая улыбаться, заметил Гришин.

— Таких шуток я действительно не понимаю, — упрямо повторил Астахов.

— Ну хорошо! — Резким движением мускулов согнав с лица улыбку, майор продолжал уже совершенно серьезно, почти официальным тоном: — Не будем больше говорить об этом. Однако любопытно, чем же заинтересовала вас Кедрова?

Астахов видел, как Наташа, прочитав сводку, быстрой, легкой походкой прошла мимо домика, в котором он жил и работал вместе с майором Гришиным. Когда она скрылась за углом соседнего сарая, капитан отошел от окна и сел за стол против Гришина.

— Вы хотите знать, чем заинтересовала меня Кедрова? — переспросил он. — У меня к ней, видите ли, профессиональный интерес.

Майор удивленно поднял брови.

— В ее поведении, да, пожалуй, и в характере много непонятного для меня, — продолжал Астахов. — И вот я хочу понять, разгадать, вернее — даже решить это непонятное, как решил бы математик неожиданно попавшуюся ему сложную алгебраическую задачу.

Майору стоило больших усилий сдержать улыбку, но он сдержал ее и сказал наставительно:

— Математика слишком абстрактная наука, нам же приходится иметь дело с явлениями конкретными.

— Это так, — согласился Астахов, — но и в нашем труде и в труде математика есть много общего. Как ему, так и нам приходится иметь дело с неизвестными величинами.

Гришин не любил теоретических споров. Он не имел такого образования, как Астахов, пришедший в армию с последнего курса физико-математического факультета, и ему нелегко было тягаться с ним. Майору казалось даже, что широкая образованность Астахова толкает его на поиски отвлеченных сравнений, отрывает от жизни. Математика же и физика, которые изучал Астахов в университете, представлялись Гришину не применимыми в их практике. Во всяком случае до сих пор он лично вполне без них обходился.

«Вот если бы Астахов работал шифровальщиком, тогда познания его в математике пригодились бы, конечно…» — уже не в первый раз подумал Гришин о своем помощнике, но раздавшийся телефонный звонок прервал его мысли. Майор снял трубку.

Офицеры штаба армии, разговаривая по телефону, обычно избегали называть фамилии и звания старших начальников, однако по тому, как невольно выпрямился Гришин, Астахов догадался, что разговаривает он с генералом. Ответы майора были предельно лаконичны.

Разговор длился всего несколько секунд.

Положив трубку на рычажок телефонного аппарата, Гришин набросил на плечи шинель.

— Собирайтесь, товарищ Астахов, — сказал он. — Генерал вызывает.

— Что взять с собой? — спросил капитан. — Какие сведения? Он ведь не любит, когда к нему являются с пустыми руками.

— Как мне кажется, — задумчиво заметил майор, — на этот раз ему понадобятся такие сведения, которых у нас с вами нет и добыть которые будет нелегко.

Разговор с командармом долго не давал покоя генералу Погодину. Он и сам все эти дни был встревожен положением на фронте, теперь же обстановка казалась ему почти угрожающей.

Из опыта боев Погодину было известно, что пехотные дивизии неприятеля, снятые с других участков обороны, появлялись в районе прорыва через один-два дня. Более быстрое появление их не могло не вызвать подозрений. При такой значительности масштаба операций случайность действий противника исключалась. В этом командарм был прав.

Приходилось допустить, что противник получал откуда-то информацию о намерениях армейского командования.

Генерал Погодин много лет боролся с разведкой противника и в совершенстве изучил повадки ее агентуры. Он знал, что многое в приемах врага повторялось, но никогда не подходил к решению той или иной задачи с предвзятым мнением. Напротив, он твердо был уверен — и всякий раз убеждался в этом, — что даже самый шаблонный ход неприятельского агента неизбежно заключал в себе элементы нового, типичного для создавшейся обстановки. Это умение угадывать новые детали в старых приемах вражеских разведчиков почти всегда обеспечивало ему победу.

Погруженный в размышления, задумчиво прохаживался генерал Погодин по небольшой комнате сельского здания, приспособленного для его штаба, когда адъютант доложил ему:

— Майор Гришин и капитан Астахов.

— Пусть войдут.

Разрешив вошедшим офицерам сесть, генерал, очень дороживший временем, тотчас же приступил к существу дела.

— Вы знаете, — сказал он, — что система работы штаба армии построена так, что штабные офицеры разных отделов обмениваются информацией только, по крайне необходимым вопросам. Когда же командованием ставится серьезная оперативная задача, в разработке ее участвует еще более ограниченный круг лиц. К числу их относятся лишь немногие старшие офицеры управления армии.

Погодин внимательно посмотрел на своих подчиненных. Они слушали его сосредоточенно, но генерал хорошо понимал, что на каждого из них слова его оказывают различное воздействие. Гришин, например, прямолинеен, его аналитические способности невелики, однако он незаменим в проведении операций. Вряд ли предложит он оригинальное решение, зато выполнит уже готовый план безукоризненно. Капитан Астахов неуравновешен и слишком доверчив. Не имеет он и выдержки Гришина, но зато обладает четкой логикой мышления и отличается большой самостоятельностью.

— И вот, однако ж, — продолжал Погодин, — несмотря на все принятые меры секретности, противник каким-то образом получил информацию о разработке последней нашей операции. Как он это сделал, я не знаю, но мы обязаны узнать его осведомителя в самое кратчайшее время. За всю нашу работу это первый случай, и он должен стать последним.

Генерал достал из стола ящик с папиросами, предложил закурить.

— Достаточно ли хорошо знаете вы офицеров и вообще весь личный состав, имеющий доступ к оперативным документам штаба? — спросил он после непродолжительной паузы.

— Полагаю, что достаточно, — ответил Гришин.

— А я бы не осмелился на вашем месте отвечать так уверенно, — строго заметил генерал, — ибо самые обстоятельные знания о любом предмете, а тем более о человеке, никогда не бывают исчерпывающими. Короче говоря, нужно еще раз присмотреться к людям, отбросив предвзятое мнение, будто вам все о них известно.

Капитан Астахов долго не ложился спать в эту ночь. Он сидел за своим маленьким, шатким столиком и чертил на листе бумаги какие-то замысловатые геометрические фигуры. Он делал это совершенно бессознательно, по давнишней привычке чертить или рисовать что-нибудь в часы напряженных раздумий. Ему всегда казалось, что такое занятие способствует плавному ходу мыслей, но сегодня и это не помогало.

Генерал предлагал еще раз присмотреться к штабным офицерам, вместе с которыми Астахов воевал вот уже четвертый год. Капитан наблюдал их изо дня в день и знал достаточно хорошо. Он был глубоко уверен, что здесь, на фронте, все познается быстрее и глубже, чем в любых других условиях. Астахову были известны не только служебные качества каждого из этих людей, но и черты их характера. Не все они были достаточно хорошо образованны, не все одинаково талантливы, но все были подлинно советскими людьми. В этом у капитана не было никаких сомнений.

Прикидывал он и так и этак, но вера его в людей оставалась непоколебимой, а задачу все-таки нужно было решить. От ее решения зависела не только судьба этих людей, но, может быть, и судьба армии.

Бесплодно просидев до двух часов ночи, Астахов в начале третьего решил лечь спать. Он потушил свет и долго лежал с открытыми глазами. Ночь была тихая. Лишь изредка рокотали ночные бомбардировщики «ПО-2», направляясь к переднему краю, да с нудным гудом рыскал где-то неподалеку фашистский ночной охотник, высматривая машины с зажженными фарами. Иногда в районе железнодорожной станции глухо ухали тяжелые зенитки.

А сон все не шел. Голова продолжала лихорадочно работать. Лишь несколько успокоившись, Астахов стал рассуждать хладнокровнее. Отбросив все случайное, мешающее сосредоточиться, он решил несколько сузить свою задачу. Для него все время было бесспорно, что никто из офицеров штаба армии не мог быть прямым или косвенным источником информации врага. Исчезновение подлинников было маловероятным. Оставалось предположить, что каким-то образом исчезали из штабов и попадали к противнику оперативные документы в виде черновиков или копий.

Прежде чем ломать голову над тем, как могли черновики или копии документов исчезать из штабов, Астахов решил установить, какой из оперативных документов был особенно важным, может быть, даже собирательным, заключающим в себе весь замысел командования.

Капитан хорошо знал порядок работы штабов и имел ясное представление о всех основных документах, изготовляющихся при разработке операции. Из всего многообразия этих документов он выделил два основных вида: письменный, и графический. В первом противника могло интересовать далеко не все, ибо в нем было много зашифрованных сведений, разобраться в которых было нелегко. Зато второй вид документации-карты и схемы — был более ценен, ибо в них перечислялись части, участвующие в операции, районы их сосредоточения и маршруты следования. Графический язык карт был лаконичен, ясен и прост. Он мог бы открыть врагу почти исчерпывающие данные. К тому же карта большей частью являлась первым, а иногда и единственным документом, на котором запечатлевался замысел командования.

Остановившись на том, что именно оперативная карта представляла основной интерес для противника, капитан стал размышлять, каким же образом она могла попасть к нему. Он слишком хорошо знал, как строго учитывается каждый изготовленный экземпляр оперативного документа, как уничтожаются черновики секретных бумаг. Оперативные же карты, вообще не имеющие черновиков, немедленно нумеруются и регистрируются как совершенно секретные, так что незаметное исчезновение их просто немыслимо.

Капитан Астахов дошел в своих размышлениях до этого пункта, но дальше так и не смог продвинуться…

В пятом часу утра пришел откуда-то майор Гришин. Не зажигая света, он быстро разделся и лег спать. Капитан Астахов не имел обыкновения расспрашивать своего начальника о том, куда он ходил, но, зная круг его обязанностей, всегда догадывался об этом.

Взбив соломенную подушку, Астахов натянул на себя одеяло и, закрывшись с головой, попытался заснуть.

Зябко дрогнули стекла от гула артиллерийского налета на участок переднего края. Грохнул где-то совсем недалеко разрыв снаряда дальнобойного орудия противника. И снова наступила тишина, а сон все не шел к капитану.

Наверно, движение мысли имеет такую же инерцию, как и движение физического тела, потому, видимо, Астахов не мог думать ни о чем ином, кроме штабной оперативной карты. И чем больше он размышлял о ней, тем очевиднее становилось, что именно за такой картой охотился противник, ибо она давала ему не только исчерпывающие, но и наглядные сведения о наших замыслах.

Утром капитан Астахов явился к генералу Погодину. Генерал принял его довольно холодно и всем своим необычно официальным видом, слегка приподнятыми бровями и вопросительным взглядом, казалось, говорил: «Не поторопились ли вы с визитом, молодой человек?»

Он жестом разрешил капитану сесть и принялся записывать что-то в» блокнот. На Астахова это молчание подействовало удручающе, и он невольно подумал: «Не поторопился ли я в самом деле, не слишком ли быстро принял решение?»

Окончив довольно длинную и, как показалось Астахову, не очень срочную запись, генерал сказал коротко:

— Ну-с, слушаю вас.

Несмотря на невольное волнение и некоторую неуверенность, вызванную холодным приемом, капитан все же довольно твердо и четко изложил свою мысль.

Генерал выслушал его внимательно, не перебивая и не отвлекаясь ничем. И хотя мысль Астахова, видимо, показалась генералу несколько наивной, он не позволил себе улыбнуться, напротив, отнесся к словам капитана с должным вниманием и серьезностью, что, впрочем, не помешало ему заметить:

— Все это так, товарищ капитан, но этим вы не открываете ничего нового. Ценность карты для противника совершенно очевидна, однако получить ее не очень просто, тогда как короткое устное или письменное сообщение о том, что мы тогда-то такими-то силами и в таком-то направлении собираемся наступать, противника вполне бы удовлетворило. Это ведь гораздо проще и естественнее.

— Да, конечно, это проще, — согласился Астахов, — но это общее положение, а я беру частный случай. Если бы дело шло о широкой разработке операции с привлечением к этому большого количества исполнителей, то, конечно, правильнее было бы сделать ваше допущение. Но сейчас речь идет об очень ограниченном круге лиц, честность которых вне подозрений. Иными словами, я хочу сказать, что люди в данном случае не могли явиться источником информации.

— Вы имеете в виду больших начальников?

— Да.

— Но ведь, кроме них, к подготовке последней операции могли иметь некоторое отношение и другие работники штабов, — возразил генерал. — Насколько мне известно, в штабе инженерных войск чертежница, например, не такой уж большой начальник. Если мне не изменяет память, она всего лишь старший сержант.

— Так точно, товарищ генерал, Кедрова — старший сержант, но на этот раз она не имела отношения к карте. Это мне известно совершенно достоверно. К тому же, товарищ генерал, она работает чертежницей в штабе инженерных войск вот уже около двух лет и зарекомендовала себя за это время с самой лучшей стороны.

Генерал промолчал, хотя он и не был согласен с Астаховым, а капитан продолжал:

— Я все-таки убежден, товарищ генерал, что противник использует наши оперативные карты, каким-то образом проникающие за пределы штаба.

— Что же вы предлагаете?

— Я предлагаю эксперимент. Нужно срочно произвести разработку очень серьезной, но фиктивной операции. Нужно также, чтобы о фиктивности ее знали только два человека: вы и командарм. Все остальные должны принимать ее всерьез. И еще одно непременное условие: к разработке этой операции должно быть привлечено строго ограниченное количество лиц. Лучше всего, если вы сами составите список и предложите его командарму.

— Да, пожалуй, — согласился генерал после некоторого раздумья.

В тот же день генерал Погодин предложил идею Астахова командарму, и командующий, вопреки опасениям Погодина, одобрил ее.

— Это любопытно, — сказал он. — У нас сейчас оперативная пауза, так что, пожалуй, можно попробовать.

Командарм перелистал настольный календарь, подумал и спросил:

— Когда лучше, по-твоему?

— Да хотя бы завтра, — ответил Погодин.

— Ну что ж, завтра так завтра.

И вот утром следующего дня командарм собрал у себя командующих и начальников родов войск армии и приказал им начать разработку плана крупной наступательной операции.

Поздно ночью в просторной штабной землянке инженерных войск армии помощник начальника секретной части старший сержант Яценко укладывал в обитые железом ящики секретные дела и карты.

В штабе, кроме Яценко да чертежницы Кедровой, никого не было. Генерал Тихомиров и полковник Белов с утра засели в землянке полковника и никого туда не пускали. Старший помощник Белова, майор Рахманов, и два младших помощника ушли ужинать. Похоже было, что они еще не скоро лягут спать, ибо, по установившейся традиции, офицеры штаба раньше генерала и полковника спать не ложились.

Уставший, вечно недосыпающий старший сержант Яценко ворчал:

— Нет ничего тяжелее штабной работы! Сидишь, как проклятый, день и ночь — и никакой видимости!

— Что ты имеешь в виду под видимостью? — спросила Кедрова. — Уж очень ты замысловато выражаешься, Остап.

— Никакой продуктивной работы не видно, вот что я имею в виду. Одна неосязаемая писанина.

— Неужели все эти ящики с «писаниной» неосязаемые? — засмеялась Кедрова.

— Ты все шутишь, Наташа, а я чертовски спать хочу!

Старший сержант Яценко, веселый, добродушный человек, действительно смертельно хотел спать. Вздремнуть хоть бы только три-четыре часа, но так, чтобы никто не потревожил, не разбудил и не спросил ключей от ящиков и шкафов или очередного исходящего номера, казалось ему верхом блаженства.

— Знаешь, Наташа, — сказал он, — я вот дождусь майора Рахманова и буду проситься на отдых, все равно я уже не работник. У меня один глаз только смотрит, а другой давным-давно спит. И тебе советую проситься. Чует мое сердце, будет у нас завтра работенка. Неспроста генерал с полковником заседают- похоже, что к новой операции будем готовиться.

— Что ж проситься, — вздохнула Кедрова, — начальство само знает, когда отпустить.

— Но ведь ты тоже вторые сутки не спишь и вообще все время недосыпаешь. Тебе ведь вредно.

— Э, брось ты это, Остап!

Яценко тяжело вздохнул и, помолчав немного, продолжал:

— Чертежная работа очень уж беспокойная. Ты бы на работу полегче попросилась…

Кедрова нахмурилась и сказала строго:

— Оставь, Остап, не люблю я этих соболезнований!

Яценко улегся на сдвинутые железные сундуки, подложив под голову пухлую папку, и хотя имел обыкновение засыпать почти мгновенно, на этот раз долго ворочался — все не мог успокоиться.

— Мне, знаешь ли, Наташа, — продолжал он, — очень нравится, что ты такая серьезная, рассудительная и строгая.

— Что-то ты сегодня слишком разоткровенничался, Остап? — удивилась Кедрова. — Никак еще в любви начнешь объясняться?

— Я бы и объяснился, да ведь ты смеяться будешь.

— Конечно, буду, — улыбнулась Наташа, обнажив удивительно ровные, влажно блестевшие зубы. — А ты спи уж лучше!

Яценко повернулся на другой бок, но в это время у входа в землянку раздались голоса, и он торопливо поднялся со своего железного ложа:

— Наши, кажись. Ох, чует мое сердце, не спать мне и эту ночь!

В землянку вошли полковник Белов и майор Рахманов.

— А ты чего не спишь, куме? — шутливо обратился Белов к старшему сержанту.

Полковник был постоянно весел. Кажется, еще не было такой неприятности, от которой бы он приуныл. Расточая направо и налево свои иногда несколько грубоватые шутки, он всегда делал это добродушно, не желая никого обидеть.

Пока Яценко бормотал что-то о том, что рад бы поспать, да возможности нет, полковник, не слушая его, направился к Кедровой и, улыбаясь, протянул ей руку:

— Приветствую вас, красавица!

— Вы бы лучше доброй ночи мне пожелали! — засмеялась Кедрова.

— Именно доброй, а не спокойной. До спокойной еще далеко.

— Значит, будем работать?

— Да, работать. Но вы не пугайтесь: трудиться придется мне, вы же ступайте пока отдыхать. — Полковник снова протянул ей руку и сказал: — Доброй ночи!… Ну, а тебе, куме, — обратился он к Яценко, — придется пободрствовать… Ого, как вытянулась твоя физиономия! И здоров же ты спать, куме! Ну да что с тобой поделаешь… Достань-ка мне дело номер тридцать да устраивайся здесь на ящиках. Ты ведь, говорят, как факир, можешь спать хоть на гвоздях. Ложись, куме, отсыпайся на здоровье, а когда понадобишься, я тебя разбужу.

В землянку вошли остальные офицеры штаба.

— Ну-с, — повернулся к ним полковник, — вы тоже марш все спать! Подъем в шесть ноль-ноль. Доброй ночи и приятных сновидений!

К исходу дня офицеры общевойсковой разведки штаба армии составляют разведсводку. Короткий, отпечатанный на одной или двух страницах документ впитывает в себя кропотливую и небезопасную работу многообразных разведывательных органов армии за целые сутки. Тут есть все: положение войск противника, действия его авиации и артиллерии, данные дневных наблюдений за передним краем и всеми просматриваемыми участками фронта неприятеля, результаты ночных поисков и опроса пленных, данные авиаразведки и наблюдения за работой вражеских войсковых раций.

Добывая эти сведения, десятки опытных разведчиков с различных пунктов, вооружившись стереотрубами, перископами и биноклями, зарывшись в землю или забравшись на деревья, в любую погоду просматривают каждую видимую пядь земли врага.

Пройдет ли группа солдат вдоль фронта, проследуют ли повозки с ящиками, донесется ли шум поезда со стороны вражеской станции, промелькнет ли где-нибудь между деревьями связной мотоциклист — все это тщательно занесут в свои журналы наблюдений разведчики-наблюдатели, указывая точную дату, время суток, квадрат или более точную координату топографической карты. Ничто не ускользнет от их внимания. Они все услышат и увидят. И даже тогда, когда пелена тумана закроет поля видимости, когда длительные дожди косым пунктиром заштрихуют просматриваемые участки, все равно разведчики будут вести наблюдения, занося в журнал плотность тумана, длительность дождя, его интенсивность и глубину видимости.

Когда же ночь черным своим маскхалатом скроет от глаз территорию врага, на смену зрению разведчиков придет их слух. Наблюдателей сменят тогда «слухачи». Они почти вплотную подберутся к переднему краю обороны врага и настороженно станут прислушиваться к малейшему шороху, едва слышным звукам, доносящимся издалека. По ровному глухому шуму опознают они движение пехоты, по дробному гулу, фырканью и цокоту копыт — конницу, по прерывистому лязганью металла — артиллерию и по беспрерывному металлическому грохоту гусениц и резкому шуму моторов — танки и самоходки.

Уйдут разведчики и в глубину вражеских позиций и там, за много километров от переднего края фронта, поведут скрытое наблюдение за огневыми точками, живой силой и оборонительными сооружениями врага.

А пока войсковая разведка будет прощупывать передний край и тактическую глубину обороны противника, авиация углубится в его тылы, а радиоразведка тщательно и непрерывно будет следить за работой его засеченных радиостанций, их перемещением, исчезновением или появлением новых раций.

К вечеру через пункты сбора донесений, через посыльных и нарочных стекутся в штаб армии письменные донесения, схемы, карты, аэрофотоснимки, шифровки. И тогда штабные офицеры-разведчики примутся наносить все это на карту, тщательно сопоставляя свежие сведения с уже имеющимися.

Постепенно такая карта густо покроется графическими символами фортификационных сооружений, артиллерийских позиций, огневых точек и минных полей. Впишутся номера новых вражеских частей, переместятся старые. Беспрерывно меняющаяся обстановка на карте еще энергичнее придет в движение. Она дополнится и уточнится с каждым телефонным звонком, с каждым вновь полученным донесением. Напряженным, лихорадочным пульсом войны забегают по карте цветные карандаши офицеров-разведчиков, нанося все новые и новые условные знаки.

Обычно разведсводка бывает готова к вечеру. Однако в этот день еще задолго до установленного срока начальник разведки штаба армии доложил командарму, что перед фронтом армии противник пришел в движение.

— Что же это — перегруппировка? — спросил его командарм.

— Части противника перемещаются почти без соблюдения обычных мер маскировки, — ответил начальник разведки. — Похоже, что гитлеровцы встревожены чем-то и спешат усилить свою оборону.

В тот же день генерал Погодин срочно вызвал к себе Астахова. Аудиенция была предельно короткой, но капитан Астахов был не только удовлетворен ею — он был счастлив.

Генерал принял его, как обычно. Ни одним словом не высказал он своего одобрения, но по выражению его лица, по интонации голоса и по многим другим почти неуловимым признакам капитан понял, что генерал им доволен.

Командарм не только одобрил поданную им мысль, но и осуществил ее. И вот теперь официальные данные разведки со всей убедительностью объективных фактов подтверждали идею Астахова. Противник, оказывается, уже принимает контрмеры против вчера только разработанной штабом армии фиктивной наступательной операции.

Это была почти победа, но капитан воспринимал ее не как свое личное торжество, а как торжество логики, в которую он так верил и без которой не представлял себе разумной деятельности.

Выйдя от генерала и направляясь к себе, Астахов несколько поостыл и стал рассуждать спокойнее. И тут он понял, что повод к торжеству еще слишком незначителен. По сути дела, все осталось по-прежнему и до решения основного вопроса еще очень далеко. Но все-таки круг, в котором находилось порочное звено, сузился, и сузился не произвольно, не случайно, а вследствие специально проведенного разумного действия. Значит, если и дальше действовать в какой-то логической последовательности, то будет найдено и окончательное решение.

Рассуждая таким образом, капитан пробирался по узкому, скользкому от грязи дощатому настилу вдоль улицы поселка, в котором был расположен штаб армии. До домика контрразведчиков было уже недалеко, когда из соседнего переулка неожиданно вышел майор Гришин и направился навстречу капи, тану. Поравнявшись с ним, Астахов хотел было доложить своему начальнику о посещении генерала, но майор перебил его.

— Все знаю, — сказал он. — Я только что от разведчиков. Похоже, что замысел ваш удался. Поздравляю! А теперь у меня к вам дело. Знаете ли вы, что у Кедровой имеется фотоаппарат?

— Да, конечно. Она этого и не скрывает.

— Что у нее — наш «ФЭД» или какая-нибудь заграничная штука?

— Наш «ФЭД». Имел удовольствие у нее фотографироваться. Могу доложить — фотограф она отличный.

Майор попросил у Астахова зажигалку. Прикуривая, сказал, понизив голос:

— Поинтересуйтесь-ка ее пленкой. Она проявляет ее в фотолаборатории армейской газеты. Были вы сегодня в редакции?

— Нет, не был.

— Ну, так зайдите непременно.

Гришин кивнул капитану и завернул за угол. Астахов пересек грязную улицу и направился на окраину поселка. Однако он не прошел и трехсот метров, как увидел вдруг Кедрову. Она выходила из армейской столовой.

«В редакцию я еще успею, — решил капитан. — Нужно воспользоваться случаем и поговорить с Наташей».

— А, Наталья Михайловна! — весело воскликнул он. — Далеко путь держите?

— К себе, в штаб.

— Ну так нам с вами по пути. Не возражаете, если я пройдусь с вами немножко?

— Ну что вы, товарищ капитан! Пожалуйста!

Они пошли рядом. Капитан стал придумывать, как бы естественнее завести разговор на интересующую его тему. А Наташа, не глядя на Астахова, сказала:

— Знаете, товарищ капитан, когда меня называют по имени и отчеству, мне почему-то всегда кажется, что надо мной подшучивают.

— Почему же? — удивился Астахов.

— Не знаю. Лучше уж, по-моему, называть просто по имени или по фамилии. В армии так больше принято.

— Похоже, что вы сегодня не в духе, — заметил капитан, пристально вглядываясь в утомленное лицо Наташи.

— Нет, я просто устала. Эти дни много приходилось работать…, А вы, кажется, в отличном настроении?

— Я всегда бываю в хорошем настроении, когда ясно понимаю, что происходит вокруг.

— Даже если плохое?

— Да, даже если плохое. Только я непременно должен разобраться во всем.

— Это удивительно! — с любопытством посмотрев на Астахова, Наташа улыбнулась и добавила: — Извините, но у вас очень самодовольный вид.

— Вы вообще, кажется, не очень-то лестного мнения о моей внешности, — усмехнулся Астахов, чувствуя, что ему приятно идти рядом с Наташей. — Во всяком случае, до сих пор я получался довольно мрачным на ваших фотографиях. Знаю, знаю, не ваша в том вина. Видимо, не фотогеничен. Любопытно, однако, каким вышел я на последнем снимке? Помните, вы щелкнули меня своим «ФЭДом» дней пять назад?

— Помнить-то помню, — ответила Наташа, — но пленку до сих пор не удалось проявить. Абсолютно нет свободного времени.

— А может быть, вы доверите мне эту операцию?

— Какую операцию? — не поняла Наташа.

— Да проявление пленки. Я поручу это нашим лаборантам, и они сделают все не хуже вас. Наташа молчала.

— Пленка ведь с вами, наверно? — спросил Астахов.

— Да, пленка со мной, но стоит ли утруждать вас?… Я и сама скоро освобожусь.

Ей, видимо, не хотелось давать пленку Астахову, но капитан сумел настоять на своем, и она уступила.

— Завтра же я верну вам все это в проявленном и отпечатанном виде, — весело заявил Астахов. — Можете быть спокойны.

— А я и не беспокоюсь, — ответила Наташа.

Они были теперь возле дома Астахова, и он остановился в нерешительности — провожать девушку до штаба инженерных войск или попрощаться?

— Ну, до свиданья, Наташа, — не без сожаления проговорил он наконец, решив не провожать ее дальше, так как она все равно стала бы возражать, наверно.

— До свиданья, — ответила Наташа и неторопливо пошла через огород мимо окон домика Астахова.

Капитан смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом соседнего сарая. Он вспомнил недавний разговор с Гришиным, и ему стало смешно, что он назвал тогда интерес свой к Наташе профессиональным интересом. Просто она ему нравилась. Было в ней что-то привлекательное, хотя он и не мог пока определить, что именно. Не внешность только. Ведь вот машинистка Валя гораздо красивее ее, однако к ней он совершенно равнодушен. Нет, в Наташе было что-то другое…

Астахов оставался у себя недолго. Он просмотрел несколько бумаг, принесенных из оперативного отдела его помощником лейтенантом Ершовым, и собрался уже уходить, когда кто-то робко постучал в его окно. Капитан вышел из-за стола и выглянул на улицу. Там, под окном, стояла Наташа.

— Заходите же, заходите, пожалуйста! — крикнул он и, поспешив к дверям, широко распахнул их. — Прошу вас, Наташа!

Наташа вошла, смущенно улыбаясь.

— Извините, что беспокою вас, — сказала она. — Я отдала вам пленку, а потом вспомнила, что у меня там есть снимки, которые нужно срочно отпечатать. Я, пожалуй, сейчас же пойду в лабораторию и проявлю их сама.

Наташа заметно волновалась, и это не ускользнуло от внимания Астахова.

«Почему же она волнуется так?» — подумал он и тут же принял неожиданное решение.

— Вот беда! — воскликнул он. — Вам определенно не повезло, Наташа. Я только что отослал пленку в нашу лабораторию для проявления. А что у вас за срочность такая?

— Да ничего особенного. — Наташа, казалось, взяла себя в руки и говорила теперь спокойно. — Раз уж вы ее отослали, ничего не поделаешь. Простите, что оторвала вас от работы…

Когда Наташа ушла, капитан вызвал лейтенанта Ершова, приказав ему отнести пленку в лабораторию и срочно проявить ее.

Отправив пленку, Астахов направился было к выходу, но в это время раздался телефонный звонок. Капитан подошел к телефону и снял трубку.

— Зайдите ко мне, — прозвучал строгий голос.

Это был голос генерала Погодина.

— Садитесь, — сказал генерал. — Мне пришлось вторично вызвать вас, так как я получил новые, весьма важные сведения. Вам необходимо знать их.

У генерал Погодина почти всегда было строгое, озабоченное лицо. Астахов даже не смог бы, пожалуй, припомнить, видел ли он его когда-нибудь смеющимся. Но сегодня генерал был совершенно другим. Тяжелые складки на лбу разгладились, улыбка округлила губы, холодные серые глаза потеплели. Сейчас этот большой, очень требовательный и строгий человек казался необычайно добрым. Он достал из своей рабочей папки внеочередную разведсводку, что-то энергично подчеркнул в ней и протянул Астахову.

Пока капитан читал, генерал принялся перелистывать книгу, лежавшую у него на столе. Книга была нерусская и называлась «За стенами Федерального бюро расследования». Автором ее был Джон Дж.Флоэрти. При всей своей загруженности служебными делами генерал Погодин умудрялся не пропускать ни одной литературной новинки о разведке и контрразведке. Задолго до того, как появились русские переводы, он уже прочел на английском языке все нашумевшие книги Майкла Сейерса и Альберта Кана, Фредерика Коллинза и Алана Хинда.

Астахов дважды прочел сводку и вернул генералу. Погодин положил ее в папку и спросил:

— Понимаете вы, в чем тут дело?

— Не совсем, товарищ генерал.

— Действительно, вы и не можете этого знать…

Погодин вышел из-за стола и неторопливо стал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину.

— А дело тут вот в чем. Подсказанная вами идея была безусловно удачной, но вы продумали ее только наполовину. Вторую половину ее, однако, нетрудно было додумать и без вас. И я это сделал. Я решил, что нужно разработать фиктивную операцию не только ограниченному кругу офицеров и генералов, но и дать каждому отделу штаба разную обстановку и группировку войск.

Генерал замолчал, продолжая прохаживаться по комнате, а Астахов невольно подумал: «Как же я — то этого не сообразил? Ведь это же так просто и к тому же почти решает основной вопрос!…»

— И вот теперь мы имеем плоды этой идеи, — продолжал генерал после короткой паузы. — Днем нам было известно только то, что противник принимает какие-то контрмеры. А теперь мы уже точно знаем, что он принимает контрмеры в соответствии с планом, разработанным штабом инженерных войск. Понимаете теперь, в чем дело? Понимаете, какой вывод из этого нужно сделать?

— Да, товарищ генерал. Если это так, то несомненно, что в штабе инженерных войск что-то неблагополучно, — ответил Астахов.

— В этом теперь не может быть сомнений. Были вы сегодня у Тихомирова?

— Нет, товарищ генерал.

— Ну так не теряйте времени и зайдите сегодня же. Мы должны принять срочные меры. Постарайтесь узнать, точно ли только генерал Тихомиров и полковник Белов занимались разработкой операции или в этом участвовал еще кто-нибудь из работников их штаба.

Когда капитан Астахов вошел в землянку штаба инженерных войск, там царило необычное оживление. Присмотревшись, он заметил, что в штабе были все три помощника, начальник секретной части и старший сержант Яценко.

— С чего это у вас такое веселье? — спросил Астахов.

— У нас сегодня первый в этом месяце мало-мальски свободный вечер, — ответил майор Рахманов. — Вот мы и посвятили его обмену боевыми воспоминаниями. Ваша очередь рассказывать, капитан Астахов. У вас-то, наверно, найдутся интересные истории.

— Найтись-то найдутся, — усмехнулся Астахов, — но, к сожалению, они не подлежат оглашению.

— Вроде как бы с грифом «совершенно секретно», — с уважением заметил старший сержант Яценко.

— Вот именно! — рассмеялся Астахов. — Расскажу вам поэтому то, что, так сказать, «для служебного пользования».

И он рассказал случайно пришедшую на память историю о немецком шпионе, которого он разоблачил в самом начале войны.

Отделавшись таким образом, капитан присел возле стола старшего сержанта Яценко, заметив:

— У вас всегда все так заняты, а сегодня просто праздник какой-то.

— А это потому, товарищ капитан, — отозвался Яценко. — Что начальство отдыхает.

— Какое начальство?

— Генерал и полковник. Они больше суток работали без передышки.

— А Кедрова тоже разве отдыхает? — спросил Астахов. — Не видно ее что-то.

— Ей тоже в эти дни досталось. Легла сегодня в два часа ночи, а в пять утра полковник уже велел ее разбудить — надпись на карте делать.

— На какой карте?

— На карте инженерного обеспечения. Полковник лично всю ночь над нею работал. Очень уж секретная была. Он даже регистрировал ее сам. Я ему только очередной номер дал.

— А чертежницу-то как же он допустил?

— Очень просто: свернул карту до половины, а внизу велел надпись сделать, — охотно объяснил Яценко.

В штабе между тем продолжало царить оживление. Офицеры тут были молодые, веселые. Они понимали толк в удачной шутке, остром слове. Поболтав с ними о всякой всячине, капитан Астахов попрощался и ушел к себе.

Ершов как раз в это время принес из лаборатории проявленную пленку. Астахов взял ее, подошел к окну и с любопытством принялся рассматривать.

На пленке были фотографии офицеров штаба инженерных войск, мост, недавно построенный армейской саперной бригадой, землянка штаба инженерных войск, Яценко в нескольких позах и еще какие-то сержанты. А в самом конце пленки оказались снимки двух топографических карт.

Астахов взял лупу и внимательно стал рассматривать их. На одном из снимков совершенно отчетливо разобрал надпись: «Карта дорог и мостов в полосе армии». На другой карте надпись трудно было разобрать, но по очертаниям ее, по условным обозначениям было несомненно, что и вторая карта была оперативной.

«Зачем ей это понадобилось?» — взволнованно подумал Астахов, но в это время быстро вошел майор Гришин.

— Одевайтесь, — торопливо сказал он. — Возьмите с собой оружие. Едем на серьезное задание. Выполнять его будут корпусные работники, но генерал приказал нам при этом присутствовать. Машина уже ждет нас. Поторопитесь! Дорогой все объясню.

Дорoгой майор Гришин рассказал, что связисты армии запеленговали работающую у нас в тылу подозрительную радиостанцию. Был точно установлен квадрат ее местонахождения, и вот теперь корпусная контрразведка должна была прочесать этот район.

В штаб корпуса прибыли поздним вечером. В темноте, среди мокрых колючих елей, долго искали землянку подполковника Соколова. Наконец наткнулись на часового, который грозно окликнул их. Майор назвал пропуск и спросил, как пройти к Соколову.

— Вот тут. Проходите влево.

Подполковник давно уже ждал их. На нем было кожаное пальто, полевая сумка и сигнальный электрический фонарь на поясе.

— Наконец-то! — с облегчением сказал он. — Последний сигнал рация подала полчаса назад. Местонахождение ее в квадрате 8596. Вот тут…

Подполковник ткнул пальцем в зеленый квадрат карты, развернутой на столе.

— Значит, в лесу, — заметил майор Гришин.

— Да, — подтвердил Соколов, — этот квадрат и все смежные — лес. Мои люди уже оцепили подозрительный район и никого оттуда не выпустят. Сейчас ночь. Боюсь, что темнота помешает нам… Может быть, подождать до рассвета?

— Нет, нет! — возразил Гришин. — Действовать нужно немедленно.

…В лесу было непроглядно темно. Шли не разговаривая, с протянутыми вперед руками, натыкаясь на стволы деревьев. Часто останавливались, прислушиваясь. Вокруг все было тихо.

Вскоре окружение подозрительного участка настолько сузилось, что автоматчики могли бы взяться за руки и замкнуть круг. Однако в лесу по-прежнему было тихо; только ломкие ветки хвороста чуть слышно похрустывали под ногами солдат подполковника Соколова.

И вдруг где-то в центре оцепления вспыхнул тусклый отблеск света, идущего откуда-то снизу, будто из-под земли.

— Шире шаг! — прошептал подполковник.

И почти тотчас же раздавшийся дробный звук автоматной очереди невольно заставил людей остановиться.

Пули просвистели над их головами, слепо тыкаясь в стволы деревьев. За первой очередью последовала вторая уже в противоположном направлении. И тут послышался вдруг приглушенный стон раненого человека. Было несомненно, что ранен кто-то из автоматчиков Соколова.

— Я потребую, чтобы они сдались! — раздраженно заявил подполковник.

— Попробуйте, — откуда-то из темноты отозвался майор.

— Послушайте, вы! — крикнул Соколов. — Прекратите бесполезное сопротивление. Вы окружены!,

В ответ грянуло еще несколько выстрелов, и Гришин вскрикнул. Астахов, бросившись на звук его голоса, успел подхватить ослабевшее тело майора,

— Я ранен в бедро… — прошептал Гришин.

— Ну, это уж верх наглости, черт бы их побрал! — обозлился подполковник и крикнул: — Вперед!

Из глубины окруженного участка снова кто-то выстрелил. Раздался чей-то приглушенный стон, проклятия и ответные выстрелы.

— Не стрелять! — прохрипел Гришин. — Прикажите не стрелять, подполковник!

Но стрельба уже прекратилась сама собой. Снова все стало тихо. Два автоматчика взяли на руки раненого майора. Остальные медленно двинулись вперед.

— Сдавайтесь! — снова крикнул подполковник.

Люди прислушивались, затаив дыхание, и им показалось, что неподалеку кто-то хрипит.

— Зажечь свет! — скомандовал Соколов.

Несколько электрических фонарей осветило серые стволы сосен. Желтые конусы света побежали по усыпанной хвоей земле и остановились на темной фигуре человека, лежавшего навзничь. Голова его была в крови.

— Фельдшера! — крикнул подполковник.

Фельдшер подбежал к лежавшему на земле человеку и пощупал его пульс.

— Скверное дело, — сказал он. — Кажется, его песенка спета.

— Осмотреть все вокруг! — приказал подполковник и стал обыскивать раненого.

В кармане его оказались документы на имя Ивана Сидорова и чистая записная книжка.

Разочарованный результатами обыска, Астахов спустился на дно неглубокой ложбины, где уже были лейтенант и два автоматчика. В свете фонарей Астахов увидел землянку, из открытых дверей которой валил дым.

Капитан подошел ближе, заглянул внутрь.

— Он тут жег что-то, — сказал лейтенант, указывая на закопченный остов металлической рации и небольшую грудку пепла, лежавшую на земле.

Астахов опустился на колени и осторожно стал перебирать пепел. Плотная бумага хотя и сгорела, но не вся еще рассыпалась. На некоторых листках ее можно было разобрать следы написанного. Капитан хотел аккуратно сложить их в планшетку и взять с собой, но, побоявшись, что они дорогой рассыпятся, решил, что лучше переписать с них все сохранившиеся знаки.

Попросив несколько фонарей, он стал изучать ломкие листки пепла. Большая часть их была повреждена. Определить, были ли на них какие-нибудь знаки, не представлялось никакой возможности. Но и на сохранившихся листках ничего нельзя было разобрать. Только на одном из них была хорошо заметна группа цифр.

Капитан достал блокнот и аккуратно записал в него обнаруженные цифры. Он не сомневался, что это была шифрограмма.

Дальнейшие поиски не дали никаких результатов, и подполковник Соколов приказал собираться в обратный путь. Майора Гришина еще раньше отправили в корпусную санитарную часть.

Когда подполковник с Астаховым садились в машину, фельдшер доложил, что раненый радист умер, не приходя в сознание.

Генерал Погодин, когда капитан Астахов сообщил ему результаты ночной операции, приказал тщательно разобраться в найденной записной книжке и цифрах, обнаруженных на пепле, и доложить результаты.

Астахов передал переписанные им цифры в шифровальный отдел, а записную книжку принялся изучать сам. Страницы ее оказались совершенно чистыми, только на одной было что-то написано и стерто.

Зная, что почти все шпионы прибегают к симпатическим чернилам и что в большинстве случаев чернила эти становятся видимыми под действием тепла, Астахов решил подвергнуть записную книжку нагреванию. Под влиянием тепла текст, написанный симпатическими чернилами из раствора свинцового сахара, становится обычно черным, из азотнокислой меди — красным, из азотнокислого никеля — зеленым, а из сока луковицы — ярко-коричневым. Может быть, и эта записная книжка исписана такими чернилами?

Нагрев утюг, капитан прогладил им каждую страницу, но это не вызвало никакой реакции. После такой неудачи Астахов уже не решился проделать подобный же опыт над найденными между страницами записной книжки плотными кусочками бумаги, непрозрачными на свет. Он решил передать их вместе с записной книжкой в лабораторию.

На благоприятный исход анализа, так же, впрочем, как и на дешифрование цифр, обнаруженных на бумажном пепле, он почти не надеялся. Положение теперь вообще представлялось ему осложнившимся. И виной всему он считал неудачу ночной операции, в результате которой был убит вражеский радист. Показания его могли бы пролить свет на многое, так как Астахов почти не сомневался, что между таинственным проникновением секретных сведений за пределы штаба инженерных войск и этим подозрительным радистом существовала какая-то связь.

Весь день капитан строил разнообразные догадки, однако все они казались шаткими, неубедительными. Для построения стройной гипотезы были необходимы бесспорные фактические данные, а их пока не имелось.

Приходилось набраться терпения и ждать результатов раскодирования шифра и лабораторного анализа плотных кусков бумаги, найденных в записной книжке радиста.

Вечером капитан направился наконец к шифровальщикам. По веселому виду подполковника Глебова, руководившего работой шифровального отдела, Астахов догадался, что ему удалось добиться успеха. До войны Глебов был профессором математики в Московском университете и теперь блестяще разгадывал самые хитроумные коды радиограмм противника.

— Шифровку вашу мы раскодировали, — заявил Глебов. — В ней нет полного текста, но из того, что вы дали нам, получилось примерно следующее: «Нет четкости… увеличьте усилие…»

Астахов долго размышлял над этими отрывочными словами, но понять, что они означали, не мог.

В лаборатории его ожидала еще большая неожиданность. На одном из кусочков желтой бумаги, переданной им для анализа, оказался снимок топографической карты с нанесенной на нее обстановкой.

Астахов завернул отпечаток ее в бумагу и забрал с собой. Дома с помощью лупы, к немалому своему удивлению, он обнаружил, что это был снимок карты инженерного обеспечения последней (фиктивной) армейской операции.

«Что же это такое? — взволнованно подумал капитан. — Как попал к радисту этот снимок?»

И вдруг он вспомнил фотопленку Кедровой с изображением оперативных карт. Вспомнил, что Кедрова имела некоторое отношение и к карте инженерного обеспечения, над которой работал полковник Белов, разрабатывая план новой операции. Правда, она, по словам Яценко, сделала только надпись на этой карте. Но ведь в штабе тогда никого не было, а полковник мог отлучиться на несколько минут. Разве не имела она возможность щелкнуть в это время затвором фотоаппарата?

Все самым неприятным образом складывалось против Наташи, и все-таки Астахов не мог допустить измены с ее стороны. Капитан был уверен, что к предательству должны быть особые причины, у Кедровой же он не находил и намека на них. Она была дочерью рабочего, мастера одного из московских военных заводов. Старший брат ее, кадровый офицер, командовал гвардейским артиллерийским полком. Сама Наташа — комсомолка, училась два года в Архитектурном институте, добровольно пошла на фронт.

Астахов часто встречался с Кедровой в штабе инженерных войск и в армейском Доме Красной Армии на киносеансах и концертах, много беседовал с ней, и хотя, может быть, не все ему было понятно в ее вкусах, в благонадежности ее он никогда не сомневался.

И все-таки теперь он должен был заподозрить эту девушку…

Явившись с докладом к генералу, он высказал ему свои подозрения.

— Сможете вы окольным путем узнать, отлучался ли полковник Белов, когда Кедрова делала надпись на карте? — спросил генерал. — Мне бы не хотелось до поры до времени вести с ним официальный разговор на эту тему.

— Постараюсь, товарищ генерал! — отвечал Астахов.

Капитан зашел в штаб инженерных войск в обеденное время. Все офицеры ушли в столовую. За перегородкой секретной части дремал, положив голову на пухлую папку, старший сержант Яценко.

— Здравствуйте, товарищ Яценко! — весело приветствовал его Астахов.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — встрепенулся старший сержант.

— А где же начальство?

— Обедает.

Астахов прошелся по землянке, рассматривая развешанные по стенам карты и плакаты. Потом посмотрел на старшего сержанта.

— Похоже, что вы здорово недосыпаете, товарищ Яценко, — сказал он. — Уж очень вид у вас измученный.

— Так точно, товарищ капитан, нормального сна давно не имею. Дождаться бы только, когда война кончится, — целый бы год тогда отсыпался!

— Что и говорить, нелегко вам приходится, — посочувствовал Астахов. — Но ведь сейчас всем достается. Надо полагать, что и начальство тоже недосыпает? Вот полковник Белов, к примеру?

— Так точно, полковник Белов определенно недосыпает. Тоже, вроде меня, иногда на ходу спит. Сам видел. Позавчера ночью, например. Сначала еще ничего, пока сам над картой работал, а когда уже все готово было и Наташа надпись стала делать, так форменным образом клевать стал. Меня тоже здорово ко сну клонило. Я даже выходил раза два на свежий воздух, чтобы не заснуть. Одна Наташа только бодрствовала. Вот, знаете ли, у кого железная выдержка!

— Выносливая? — спросил капитан.

— Исключительно выносливая. Двое суток свободно может без сна обходиться. Вообще, знаете ли, редкостная девушка…

Он хотел добавить еще что-то, но, заметив ироническую улыбку капитана, смутился и покраснел. «Похоже, что влюблен в нее парень», — подумал капитан, собираясь уходить.

— Ну, счастливо оставаться, товарищ Яценко. Зайду к вам попозже.

«Что же получается? — думал Астахов, выбравшись из землянки. — Все факты не в ее пользу. Неужели я должен заподозрить Наташу? Но тогда я отказываюсь понимать что-нибудь…»

Расстроенный, шел капитан по деревянному настилу улицы, никого не замечая: генерал, узнав все собранные им факты, пожалуй, может приказать арестовать Кедрову. Факты эти вызывают, конечно, подозрения, но внутренней уверенности в виновности Наташи у Астахова все еще не было.

Задумчиво подошел капитан к своему дому и вдруг увидел у дверей Кедрову. Это было так неожиданно, что он забыл даже поздороваться и смотрел на девушку с явным недоумением.

Наташа, видимо, тоже была чем-то сильно расстроена.

— Здравствуйте, товарищ капитан! — взволнованно сказала она. — Прошу извинить, что беспокою вас, но у меня серьезное дело. Я уже была у вас час назад, но не застала…

— Если дело серьезное, прошу зайти, — сказал Астахов, стараясь не глядеть на Кедрову, и, открыв дверь, пропустил ее вперед.

Пригласив девушку сесть, капитан холодным, официальным тоном сказал:

— Слушаю вас.

— Видите ли, — смущенно начала Наташа, — позавчера я ошибочно передала вам не ту пленку, на которой сфотографированы вы, а совсем другую… на которой засняты мной две инженерные карты.

Астахов притворился удивленным:

— Инженерные карты? Для чего понадобилось вам делать такие снимки?

— Я выполняла приказание полковника Белова и сфотографировала их для штабного фотоальбома.

Кедрова отвечала теперь совершенно твердо. От недавнего замешательства ее не осталось и следа. Астахов, теряясь в догадках, спросил строго:

— Почему же вы не сообщили мне об этом раньше?

— Да ведь я же объяснила вам только что, товарищ капитан, что ошиблась. Я не была уверена, что карты именно на этой пленке. По моим расчетам, они должны были находиться на другой. Но вот только что я разрядила вторую кассету и поняла, что ошиблась.

Похоже, что дело было именно так. Кедрова не решилась бы выдумать все это — он ведь мог тотчас же снять телефонную трубку и выяснить все у Белова. Ну да, по всему было видно, что она говорила правду. Капитан стал понемногу успокаиваться. Однако, продолжая разговор с Наташей, все еще хмурился.

— Почему вы носите с собой эти негативы? — спросил он.

Тон, которым капитан задавал Наташе вопросы, создавал впечатление официального допроса. Наташа почувствовала это, удивленно посмотрела на него и спросила в свою очередь:

— А вы уже проявили мою пленку, товарищ капитан?

Астахов, решив, что целесообразнее не говорить пока правду, ответил:

— Я был занят все эти дни и не мог выбрать время, чтобы зайти в фотолабораторию.

Капитану показалось, что Кедрова облегченно вздохнула.

— Тогда я объясню вам, в чем дело, — сказала она. — Карты эти, видите ли, фотографировала я на пленку, на которой еще раньше были сделаны другие снимки… В штабе у нас, как вы знаете, нет фотолаборатории, поэтому я вынуждена была брать их с собой, чтобы проявлять и печатать в лаборатории армейской газеты. Кроме того, сфотографированные карты — прошлогодние.

— Зачем же вы, в таком случае, пришли заявить мне о них?

— Я сделала это потому, что на картах стоит гриф «секретно», хотя все нанесенные на них данные перестали быть секретными, — спокойно ответила Наташа.

Астахов задумался. Формально получалось, что за Кедровой не было никакой вины. Но почему же она была так взволнована в начале их разговора? Склонному теперь к подозрительности Астахову то казалось, что это неспроста, то, напротив, представлялось лишним подтверждением ее невиновности. Чтобы несколько разрядить обстановку, он пошутил:

— А я — то думал, что вы пришли ко мне каяться в страшном преступлении. Можете не беспокоиться- ваша пленка у меня как в несгораемом шкафу. Не сегодня, так завтра я возвращу ее вам.

Пожав Наташе руку, Астахов с облегчением отпустил девушку. Спустя полчаса он отправился на доклад к генералу Погодину.

Выслушав Астахова, Погодин спокойно заметил:

— Я всегда считаюсь с субъективными ощущениями, однако отдаю предпочтение объективным фактам. Ваша убежденность в невиновности Кедровой ничем, по сути дела, не подтверждена, кроме разве биографических данных, так что, в общем, я отношу это за счет ваших чисто субъективных впечатлений. Не подозревать Кедрову мы не имеем права. В создавшейся обстановке она, конечно, имела возможность сфотографировать карту инженерного обеспечения нашей фиктивной операции.

Генерал внимательно и, как показалось Астахову, сурово посмотрел на него и заключил:

— Мое решение следующее: вы немедленно связываетесь с полковником Беловым и выясняете, действительно ли он поручал Кедровой фотографировать карты для фотоальбома. Если поручал, дело усложняется; если нет, немедленно арестуйте ее. По некоторым причинам я вынужден торопиться. Все! Действуйте, товарищ капитан.

Астахов вышел от генерала с самыми мрачными мыслями. Ему почему-то показалось, что генерал почувствовал в его словах личную заинтересованность в судьбе Кедровой. Под влиянием этих подозрений Астахов решил исполнить свой долг особенно тщательно и беспристрастно.

Однако это было не так-то просто. Он хорошо понимал, что мог ошибиться, что нельзя доверять голосу чувства, и все-таки не мог заглушить этого голоса, не мог не считаться с ним. Он, конечно, исполнит свой долг при всех обстоятельствах, но теперь ему будет труднее сделать это, чем когда-либо раньше…,

Явившись в штаб инженерных войск и застав полковника Белова в его землянке, капитан хотел сразу же приступить к делу, но полковник опередил его.

— По вашему мрачному и решительному виду, — улыбаясь, заявил он, — чувствую, что вы зашли ко мне неспроста. Наверное, не ошибусь, если предположу, что вас интересует пленка с негативами двух оперативных карт, сфотографированных Кедровой. Так?

— Так.

— Удивляетесь?… Не удивляйтесь — я еще не научился читать чужие мысли. Просто Кедрова была у меня только что и сама обо всем доложила. Страшного ничего нет. Я действительно поручил ей сфотографировать несколько старых карт для штабного фотоальбома.

Внутреннее чувство подсказало Астахову, что это именно так и должно быть, однако он понимал, что торжествовать рано. Он все еще не имел права снять подозрение с Наташи…

Но тут неожиданно мелькнувшая догадка сразу изменила весь ход его мыслей. Он торопливо попрощался с полковником и поспешил в свое отделение. Достав из секретного ящика карту, обнаруженную у убитого радиста, капитан принялся тщательно изучать ее через сильную лупу.

— Ну да, так оно и есть! — воскликнул он. — Как же я сразу не сообразил! Это же чертовски важное открытие!

Астахов поспешил к телефону. Вызвав адъютанта Погодина, он попросил его доложить генералу, что имеет донести нечто чрезвычайно важное. Погодин был занят чем-то, и адъютант не сразу смог попасть к нему. Наконец он позвонил капитану и сообщил, что генерал ждет его. Капитан торопливо накинул шинель и поспешил к Погодину.

— Ну, что у вас нового? — спросил генерал, когда Астахов явился к нему.

— Я только что тщательно изучил снимок карты… — начал было Астахов,

Но генерал перебил его:

— …и обнаружил на ней подписи Тихомирова и Белова?

— Так точно, товарищ генерал, — удивленно подтвердил капитан.

— Когда вы отдали желтый клочок бумаги на анализ в лабораторию, — объяснил Погодин, — я велел после проявления его изготовить для вас копию, подлинник же забрал себе. А когда выслушал ваш доклад о подозрениях, невольно падавших на Кедрову, снова принялся тщательно изучать снимок карты, обнаруженной у убитого радиста. Наличие на ней подписей Тихомирова и Белова ставит Кедрову вне подозрений. Она ведь не могла сфотографировать карту после того, как ее подписали генерал и полковник. По словам полковника Белова, карта после подписания ее генералом Тихомировым пролежала на чертежном столе всего несколько секунд. При этом в штабе никого, кроме Тихомирова и Белова, не было.

Генерал нервным движением достал из коробки папиросу и, сунув ее в рот, зажал зубами, забыв закурить. Встав из-за стола, он медленно принялся прохаживаться по комнате. Астахов никогда еще не видел его таким взволнованным. Видно, на фронте замышлялось что-то серьезное.

— Положение, как вы видите, чрезвычайно затруднительное, — продолжал генерал. — И оно еще более усложняется тем обстоятельством, что с завтрашнего дня начнется подготовка операции фронтового масштаба. Командарм только что вернулся из штаба фронта. Он докладывал там о создавшейся обстановке, но командующий фронтом своего решения отменять не стал. Нам же приказано срочно ликвидировать источник информации противника. Понимаете теперь, каково положение?

Астахов испытывал странное, противоречивое чувство. С одной стороны, он не мог не сознавать, что в связи со снятием подозрения с Наташи наметившийся след потерян, что опять придется блуждать в темноте, пробираясь вперед ощупью. Но, с другой стороны, он был рад за Наташу, и в этом ощущении была не только удовлетворенность, но и глубокая заинтересованность в судьбе девушки.

Теперь все приходилось начинать заново, но это не пугало капитана, напротив — он с еще большим рвением готов был взяться за работу. Он никогда еще не чувствовал себя более бодрым и деятельным.

Капитан решил было тотчас же приняться за работу, но вспомнил, что еще не завтракал. Есть не хотелось, но он все же поспешил в столовую, чтобы не нарушать своего обычного распорядка дня.

Возвращаясь к себе, капитан увидел вдалеке женскую фигуру, идущую ему навстречу. Сердце подсказало ему, что это Наташа. Заметив его, она хотела было перейти на другую сторону улицы, но Астахов ускорил шаги и окликнул девушку.

Наташа остановилась и холодно поздоровалась.

— Что у вас такой кислый вид? — весело спросил капитан. — К тому же такие воспаленные глаза, будто вы плакали.

Кедрова усмехнулась:

— Не имею обыкновения плакать, товарищ капитан. Да и отчего плакать? А вы все подшучиваете надо мной.

— Ну что вы, Наташа! Никогда не позволю себе этого ни над кем, тем более над вами…

Девушка удивленно посмотрела на него и спросила:

— Разве я для вас составляю какое-нибудь исключение?

Астахов смутился.

— Да, — негромко сказал он. — Составляете…

Наташа вдруг заторопилась:

— Я очень спешу, товарищ капитан. Работы сегодня много…

— Ну, у вас вечно много работы! — засмеялся Астахов. — Вот возьмите-ка лучше вашу пленку. Как видите, проявлена она по всем правилам.

Наташа протянула руку за пленкой и впервые улыбнулась:

— Вот за это спасибо! А то мне за нее уже досталось от полковника. Ну, я пойду, товарищ капитан!

Она крепко пожала руку Астахову и поспешила в свой штаб.

Астахов с новой энергией взялся за работу. Он снова принялся рассматривать раскодированную шифрограмму, но ее короткий текст, так же как и прежде, не объяснил ему, о чем идет речь. Он не допускал возможности условного смысла этих слов, ибо их тогда незачем было передавать кодом. Но что означают слова: «Увеличьте усилие»?

Отложив в сторону шифрограмму, капитан попытался подвести итог достигнутому за эти дни, и он оказался не таким уж жалким, как представлялось Астахову вначале. Круг, в котором было порочное звено, все более суживался. Если еще совсем недавно его площадь лежала где-то в пределах штаба армии, то теперь она сократилась до пределов штаба инженерных войск, а сегодня уже ограничилась штабной землянкой. Известно стало и время фотографирования карты: оно было в пределах всего лишь нескольких секунд, в течение которых карта лежала на чертежном столе после ее подписания. Но как и кто мог ее сфотографировать?

На мгновение закралось подозрение: не в землянке ли дело? Ведь штаб инженерных войск размещен в помещении, которое раньше занимал штаб фашистского полка. Но он тут же отверг эту мысль, так как вспомнил, что сам тщательно обследовал эту землянку вместе со старшим помощником Белова еще до размещения в ней штаба инженерных войск. Нужно было, значит, искать разгадку в чем-то другом…

Капитан знал, что раскрытием секрета немецкой информации занимается не только он один. Над этим работали все старшие офицеры отдела генерала Погодина. Среди них были люди значительно опытнее его, молодого офицера, однако это не мешало капитану считать себя главным лицом, от которого зависел успех или неуспех дела.

Эта убежденность побуждала Астахова к самой энергичной деятельности, и он жил теперь только одной мыслью — найти источник немецкой информации.

В этом желании не было ничего эгоистичного. Он просто страстно желал помочь командованию сохранить тайну готовящейся операции, помочь выиграть эту операцию.

Утром следующего дня капитан Астахов пришел в штаб инженерных войск с намерением самым тщательным образом осмотреть чертежный столик Кедровой. В штабе было оживленно. Полковник Белов, обычно работавший в своей землянке, сидел за столом старшего помощника. Остальные офицеры тоже были в сборе и усердно рылись в пухлых делах и справочниках. Кедрова за высоким чертежным столиком переписывала какой-то график.

— Что это у вас сегодня с самого утра такое оживление? — поздоровавшись, спросил Астахов полковника. — Ведь вы же привыкли ночами работать.

— На фронте затишье, — отвечал полковник, — велено боевой подготовкой заниматься. Вот составляем план-программу. Но вы-то, конечно, знаете, в чем дело? — добавил он, понизив голос.

Да, капитан знал, в чем дело. Он знал, что с утра уже началась подготовка к новой крупной операции фронтового масштаба, но штабам было категорически запрещено говорить об этом. С этого дня не разрешалась телефонная, телеграфная и радиосвязь с войсками по оперативным вопросам. Большинство телефонов, связывающих отделы армии с корпусами и дивизиями, также было выключено. Запрещалось пользоваться рациями. Разговаривать с войсками позволялось только по вопросам боевой подготовки. Необходимо было создать у противника впечатление перехода армии к длительной обороне.

— У меня к вам просьба, товарищ полковник, — сказал Астахов, подсаживаясь к Белову. — Я хочу попросить схему вашего чертежного столика. Мы собираемся себе такой же соорудить. Мне кажется чрезвычайно удобной его конструкция.

— Пожалуйста, он у нас не засекреченный, — пошутил полковник. — Обратитесь к Наташе, это ее изобретение.

Капитан подошел к Кедровой.

— А вы не возражаете, Наташа? Не боитесь, что я присвою ваше изобретение?

— Вряд ли вы на него польститесь, — засмеялась Наташа. — Это ведь далеко не шедевр конструкторской мысли.

— А мне и не нужно шедевра. Стол ваш прельщает меня своей портативностью. Он ведь разбирается?

— Да, разбирается. Могу продемонстрировать… Помогите-ка мне, товарищ Яценко.

— Нет, нет, товарищ Яценко, — махнул в его сторону рукой Астахов. — Занимайтесь своим делом, я сам помогу Наташе.

Вместе с Наташей он быстро разобрал чертежный столик и внимательно осмотрел его детали. Все тут было естественно, очень просто и удобно.

— Отличный столик! — похвалил Астахов. — Надеюсь, вы дадите мне его чертеж?

— Да, конечно, сделаю сегодня вечером.

Когда капитан Астахов попрощался, к Наташе подошел старший сержант Яценко и шепнул:

— Что-то уж очень стал интересоваться тобой капитан… Ему этот столик нужен, как мне бальное платье. Не собирается ли он за тобой ухаживать?

— Ну что ты, Остап, чушь какую-то мелешь! — недовольно возразила Наташа и вдруг со страхом почувствовала, что краснеет.

Вечером, когда Астахов, по заданию генерала Погодина, выехал в штаб фронта, все основные дороги были забиты артиллерией, танками и пехотой. Под прикрытием ночи в район предстоящих крупных операций стягивались войска. Спокойные, почти безлюдные днем дороги ожили.

Мощный шум моторов, лязг металла, ржание лошадей, человеческие голоса — все слилось теперь в сплошной глухой шум.

Астахов всегда любил наблюдать эти ночные передвижения войск, полные затаенной могучей силы. Люди, моторы, орудия — все тут было подчинено единой непреклонной воле. Ею все соединялось, цементировалось, направлялось в одну точку. И даже тогда, когда танкисты шли в пункт А, артиллеристы — в пункт Б, а пехотинцы — в пункт В, все они шли к одной общей цели.

Проникнутые той чудодейственной силой, которая в военных приказах именовалась волей к победе, советские войска неутомимо шли, ехали, вытаскивая из непролазной грязи машины, плыли и летели, биением собственного сердца оживляя заглохшие моторы.

Машина Астахова лавировала между танковыми громадами, всползала на крутые подъемы, увиливала от страшных гусеничных тягачей и самоходок, осторожно огибала неутомимую, всюду поспевающую пехоту.

Астахов знал, что вся эта кипучая, напряженная ночная жизнь прекратится с первыми лучами рассвета. Неумолимые регулировщики перечеркнут дороги шлагбаумами, и без специального пропуска не выпустят за их пределы ни одной машины, ни одной живой души. Все уйдет тогда в лес, обрастет искусственными насаждениями, зароется в землю. Заботливые руки укроют густыми ветвями стволы орудий, составят в козлы винтовки, освободят от седел коней. Остынут в густой тени деревьев горячие тела машин. На траве, на шинелях, на плащ-накидках разлягутся уставшие люди. Все заснет, притаится от хищного взгляда воздушной разведки противника, будет казаться спокойным, неизменным, ничем не угрожающим.

А где-то там, на других участках, откуда ушли уже многие части, где все перешло к жесткой обороне, саперы станут имитировать оживление. По ночам будут загораться многочисленные костры, грохотать моторы грузовиков со снятыми глушителями, а днем на просматриваемых участках фронта будут перетаскиваться макеты танков и артиллерийских орудий.

Астахов хорошо знал всю эту многообразную военную хитрость, неистощимую выдумку и напряженную, никогда не прекращающуюся деятельность. Он любил эту тяжелую, суровую, полную опасности жизнь, требующую хороших мускулов, выдержки, мужества и ума. Здесь не было ни дня, ни ночи, тут были лишь двадцать четыре часа, одинаково заполненные напряженной деятельностью. Здесь не было скидок на времена года, хотя и тут совершался их неизменный круговорот. Весна с ее паводками и половодьями, лето с жарой и засухой, осень с дождями, зима с морозами и снежными заносами — ничто не могло сломить волю советских воинов. Любовь к родине и лютая ненависть к врагам делали их неутомимыми.

Астахов знал, что спустя еще несколько дней советские войска придут в район сосредоточения и станут занимать исходные позиции. На них будут падать снаряды и бомбы противника, но вновь прибывшие части ничем не выдадут своего присутствия, не ответят на выстрелы, не обстреляют самолеты: противник до конца, до грозного сигнала атаки, должен считать, что имеет дело только с прежними. частями.

Но когда вылезут на передний край саперы и, делая вид, что минируют свои подступы, на самом деле станут проделывать проходы в минных полях для готовящихся ринуться вперед войск, когда в ночь перед наступлением поползут они к минным полям противника и, распластавшись под мигающим, недоверчивым оком ракеты, будут в непроглядной мгле снимать вражеские мины, — все тогда вылезет из-под земли и застынет в напряженном ожидании…

Зная эту почти титаническую работу по подготовке к наступлению, все сложнейшие этапы ее, Астахов мучительно остро сознавал свою ответственность, ибо не только его начальники, но и он лично должен был обеспечить сохранение тайны оперативных замыслов советского командования, не допустить проникновения сведений об этих замыслах к противнику. Он гордился этой ответственностью и был глубоко убежден, что именно в этой борьбе за сохранение военной тайны было его настоящее призвание, требующее предельного напряжения ума и чувств.

Астахов возвратился в штаб армии на следующий день утром. Капитан не сомкнул глаз всю ночь, и, хотя генерал отпустил его отдохнуть до обеда, он и не думал ложиться спать. Перекусив наскоро, капитан поспешил в штаб инженерных войск за чертежом, который должна была приготовить для него Кедрова.

Астахов застал ее в штабе одну. Офицеры ушли на совещание к начальнику штаба, и даже Яценко вышел куда-то.

— Приветствую вас, Наташа! — улыбнулся ей капитан. — Надеюсь, вы сдержали обещание?

— Да, конечно, товарищ капитан. Чертеж был готов еще вчера вечером.

Кедрова протянула Астахову лист плотной бумаги, на котором был очень тщательно исполненный чертеж.

— Вот, пожалуйста, — сказала она.

— Спасибо, Наташа! — Астахов с удовольствием пожал Кедровой руку, показавшуюся ему очень холодной.

— Почему вы так подозрительно смотрите на меня, товарищ капитан? — спросила Наташа, смущенная не столько этим пожатием, сколько пристальным взглядом Астахова.

— Меня глаза ваши удивляют. Но не смущайтесь, это не в порядке комплимента — я не специалист по этой части… У вас просто очень усталые глаза.

— Вы, кажется, второй раз уже об этом говорите… У меня в самом деле переутомлены глаза. И это все от лампочки, наверно. — Наташа указала на висящую над чертежным столом лампочку.

— Что же, она тусклая или слишком яркая? — спросил Астахов.

— Исключительно яркая. От этого и болят у меня глаза. Я ведь больше ночами работаю…

Поговорив с Наташей еще немного, Астахов попрощался. Неподалеку от своего дома он встретил лейтенанта Ершова и приказал ему поинтересоваться электриком штаба инженерных войск.

Возвратившись к себе, капитан с удивлением увидел за своим столом генерала Погодина. Генерал сидел без шинели и, судя по окуркам в пепельнице, был здесь уже давно. Перед ним лежала его рабочая папка с документами.

— Вот пришел вас проведать, — пошутил он. — Интересуюсь вашими бытовыми условиями… Что же вы стоите? Раздевайтесь, вы у себя дома, и прошу присаживаться.

Капитан Астахов быстро разделся и сел против Погодина. Генерал бросил в пепельницу окурок и продолжал:

— У меня начальство из штаба фронта, сам Лаврецкий. Работает в моем кабинете, а я до вечера займу вашу избушку… Ну, что у вас нового?

— Кажется, обнаружилось еще одно звено этого таинственного круга, — отвечал Астахов. — Я начинаю догадываться об одном пункте, казавшемся мне неясным…

— О каком же? — нетерпеливо спросил генерал.

— Мне было совершенно непонятно, каким образом ночью без магния в столь сложной обстановке можно было производить почти мгновенную съемку в штабе инженерных войск…

— Да, это весьма важный пункт, — согласился генерал. — Я тоже думал над этим. Любопытно, до чего же вы додумались?

— Одним умозаключением я, пожалуй, не пришел бы ни к какому выводу, если бы не обратил внимания на то, что у чертежницы Кедровой по утрам постоянно воспалены глаза. И вот оказалось, что это от слишком яркого света электрической лампочки, висящей над ее столом. Сегодня вечером я постараюсь лично посмотреть на эту лампочку. Мне думается, что именно она является источником освещения при съемке.

— Вы сделали ценное открытие, — одобрительно заметил генерал. — У меня есть дополнительные данные, которые могут подтвердить вашу догадку. Мне удалось установить, что шифрограмма убитого радиста раскодирована не совсем точно. Я установил, что в ней вместо слова «усилие» следует читать «напряжение». Таким образом, у нас получается: «Нет четкости… увеличьте напряжение…» Если допустить, что в данном случае имеется в виду электрическое напряжение, то ваша догадка вполне уместна.

— Это бесспорно так, товарищ генерал! — воскликнул Астахов. — Тогда ведь и весь смысл шифрограммы становится понятным. Читать ее в этом случае нужно так: «Нет четкости линий (или контуров), увеличьте напряжение электрического тока».

Генерал достал из папки какую-то бумажку, разгладил ее ладонью и произнес задумчиво:

— Похоже на то, что этой шифровкой шпионам дается указание делать более четкие снимки. Но при чем тут напряжение тока?

Помолчав, генерал добавил:

— Учтите, товарищ Астахов, и еще одно обстоятельство: нашей лабораторией установлено, что снимок карты, найденный у убитого радиста, сделан под углом в семьдесят пять градусов к плоскости карты.

— Это нам, пожалуй, пригодится, — заметил капитан.

— Я тоже полагаю, что наклон карты совсем не случаен. Скорее всего, это результат какой-то помехи при съемке. Обратили вы внимание, что верхние и нижние контуры снимка не имеют достаточной четкости? А это свидетельствует о том, что условия съемки были неблагоприятными и, видимо, наклона в семьдесят пять градусов невозможно было избежать. У нас с вами, товарищ Астахов, считанные часы. Подумайте над этими семьюдесятью пятью градусами и поинтересуйтесь лампочкой.

Генерал подошел к окну, открыл форточку, глубоко вдохнул свежий воздух, ворвавшийся в комнату, и спросил:

— Кажется, погода сегодня очень хорошая?

— Так точно, товарищ генерал.

— Воспользуйтесь этим обстоятельством, товарищ капитан, и прогуляйтесь на электростанцию штаба инженерных войск. По моим данным, она расположена в живописном месте.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — ответил Астахов, надевая шинель. — Мне ясна ваша мысль. Я уже послал туда лейтенанта Ершова на предварительную разведку. — Взглянув на часы, капитан добавил: — Через двадцать минут мы должны встретиться с ним в роще, неподалеку от электростанции.

В тот же день генерала Погодина вызвал к себе командарм. Он был задумчив и долго не начинал разговора. Погодин не задавал вопросов. Он молча сидел перед столом командующего, лишь изредка поглядывая на его усталое, озабоченное лицо. Погодин знал, что две последние ночи командарм провел в своем рабочем кабинете не смыкая глаз. Знал он также, что командарм только что имел разговор с начальником штаба фронта и тот поставил перед ним жесткий срок готовности армии к выполнению боевой задачи.

Положение было исключительно напряженным. Подготовка к операции уже началась. Об этом, правда, знали пока только старшие начальники, и в армейских штабах не разрабатывали еще частных задач. Но работа эта должна была начаться со дня на день.

Совсем недавно противовоздушная оборона штаба армии вела мощный зенитный огонь по вражеским самолетам. От страшного грохота сотрясалось все вокруг, но теперь установилась такая тишина, что слышно было, как тяжело дышал командарм, нервно постукивая кончиками пальцев по стеклу своего огромного письменного стола. Перед ним лежала стопка телеграмм и клубки телеграфных лент, которые адъютант не успел еще наклеить на бумагу.

Когда певучие стенные часы неторопливо пробили десять, командарм, встрепенувшись от глубокого раздумья, внимательно посмотрел в глаза Погодину и сказал:

— Ну что ж, генерал, нам, пожалуй, и не о чем говорить… Тебе ведь и так, наверно, все ясно?

— Все, товарищ командующий.

— Завтра в восемь утра ждут моего доклада. Сможешь ты доложить мне что-нибудь к семи?

— Смогу, товарищ командующий.

На этом разговор был окончен. Командарм встал, протянул руку Погодину и крепко пожал ее.

— За эти годы, Михаил Алексеевич, не однажды приходилось нам рисковать головой, но никогда еще не было так туго. Ну, иди… Не спрашиваю, как у тебя дела, завтра в семь утра ты сам все скажешь. Желаю успеха!

В роще, неподалеку от сарая, в котором находилась электростанция штаба инженерных войск, Астахов встретил лейтенанта Ершова.

— Узнали что-нибудь? — тихо спросил капитан.

— Так точно, — ответил лейтенант.

Астахов повернулся, и они пошли в сторону поселка.

— Докладывайте, — приказал он Ершову.

— Мне удалось навести кое-какие справки, — сказал лейтенант. — Электрик Нефедов, обслуживающий электростанцию штаба инженерных войск, оказался не военнослужащим, а вольнонаемным. Сегодня он весь день навеселе. С некоторого времени его вообще не покидает веселое расположение духа. Где он достает водку, неизвестно. Лампочкой я тоже интересовался. Беседовал с ним по этому поводу. Уверяет, что выменял ее у электрика артиллерийского управления. Спрашиваю, как фамилия этого электрика. Отвечает: «Не знаю». А имя сообщил и внешность описал. Ходил специально по этому поводу к артиллеристам. Они тут недалеко, по соседству с инженерами. Оказалось, однако, что у них вообще никогда такого электрика не было.

— А под каким предлогом вы беседовали с Нефедовым? — встревоженно спросил Астахов.

— Сделал вид, что хочу раздобыть хорошую лампочку. Я же понимаю, что это дело тонкое, и действовал осторожно. Предлагал ему деньги и водку. Он обещал раздобыть. А вы сейчас не заходите к нему: это может показаться подозрительным.

Капитан Астахов и сам понимал, что сейчас не время для этого. Только дождавшись сумерек, снова направился он к электростанции. Немного не доходя до сарая, в котором была установлена динамомашина, он крикнул:

— Есть тут кто?

Ему не ответили. Он постоял немного, прислушиваясь, и вошел в сарай. Там над трофейной динамо-машиной тускло горела электрическая лампочка. На ящике в углу дремал человек. Это был электрик Нефедов.

Капитан внимательно осмотрелся, но все вокруг было обычным. Заглянув под небольшой верстак, где находились ящики с проводами и электроарматурой, он отошел к дверям и крикнул громче:

— Эй, электрик!

Нефедов открыл глаза и зевнул.

— Кого там черти носят? — спросил он сердито, но, заметив офицерские погоны Астахова, нехотя поднялся с ящика и добавил: — Сюда нельзя, товарищ капитан. Не разрешается.

— У меня дело к вам, товарищ электрик, — вкрадчивым голосом произнес Астахов. — Нельзя ли подключиться к вашей электростанции на сегодняшний вечер? В нашей штабной автомашине аккумуляторы сели. Работа срочная, а мы без света.

— Ничего не выйдет, товарищ капитан, — хмуро ответил Нефедов. — Полковник Белов не разрешает мне никого подключать к нашей линии.

— А если я получу разрешение?

— Едва ли, — усомнился электрик.

— Попробую все-таки. Как мне отсюда ближе к нему добраться?

— Окраиной поселка нужно идти, — ответил Нефедов, потирая взлохмаченную голову, видимо, болевшую после недавней выпивки.

Астахов посмотрел на небо и покачал головой:

— Темновато. Не заблудиться бы. А что, если по линии электрокабеля попробовать пойти? Куда она ведет?

— В штаб инженерных войск. Но она напрямик проложена, так что вам по кустам да по оврагам придется карабкаться. Шли бы лучше поселком.

— Мне время дорого, — ответил на это Астахов. — Пойду по кабелю. Это ближе и надежнее.

С трудом различая провода над головой, капитан пошел по их направлению. Ему важно было выяснить, по какой местности проходит их трасса.

Идти целиной было неудобно, а возле оврага, поросшего кустарником, Астахов чуть не угодил в топкий ручей. С трудом отыскав мостик из бревен и перейдя на другую сторону ручья, капитан стал взбираться по крутому склону, цепляясь руками за кусты. В одном из них он нащупал запутанные в ветвях провода. Их было два. Они шли откуда-то из оврага и кончались возле куста, в котором стоял шест с подвешенным электрокабелем. Провода имели изоляцию, но оба конца их были оголены.

Хотя в этом не было ничего удивительного, так как, по всей вероятности, провода оставили здесь связисты, собираясь использовать попутный шест, Астахов все же заметил эго место. Затем он двинулся дальше и вскоре без особых приключений добрался до штаба инженерных войск.

В штабе было пусто. Офицеры ушли ужинать. Наташи тоже не было. За складным походным столом сидел лишь Яценко и лениво подшивал какие-то бумаги в толстую папку. Лицо у него было пасмурное, недовольное.

— Скоро ли придут офицеры? — спросил Астахов.

— Кто их знает, — неопределенно ответил Яценко.

Капитан посмотрел на лампочку над чертежным столом — она горела значительно ярче всех остальных. Астахов прошелся несколько раз по землянке, пристально приглядываясь к чертежному столику, который был залит ярким светом и, казалось, невольно привлекал внимание капитана. Астахов пошатал его, то опуская, то поднимая рабочую плоскость. Неожиданно возникла смелая догадка. Изменив первоначальное намерение дождаться кого-нибудь из офицеров, капитан решил немедленно возвратиться к себе, но, прежде чем уйти, спросил Яценко:

— А где же Наташа? Тоже ужинает?

— Может быть, и ужинает, — неопределенно ответил Яценко. — Полковник ее вызывал, так что с ним, может быть, и ужинает.

— Почему же именно с ним?

— Как — почему? Очень ее уважает полковник. С братом ее он, оказывается, хорошо знаком. К тому же, видно, нравится она полковнику.

— Не он ли подарил ей эту великолепную лампочку, что над ее чертежным столом висит? — усмехнулся Астахов.

— Совершенно верно, — подтвердил Яценко. — Когда электрик Нефедов принес эту лампочку к нам в штаб, генерал хотел было себе ее забрать, но Наташа убедила полковника, что такая лампочка более всего ей необходима. И вот полковник отвоевал эту лампочку для Наташи, а вы понимаете, конечно, каково было ее у генерала нашего отвоевывать?

На мгновение все смешалось в голове Астахова. Он шел спотыкаясь, не выбирая дороги, испытывая легкое головокружение. Уснувшие подозрения с новой силой проснулись в нем: «Неужели ошибся? Неужели не разгадал ее?…»

Не хотелось верить, что Наташа имеет отношение к лампочке, висящей у нее над столом. Яценко явно не в духе сегодня. Мог ведь он поссориться с Наташей и потом по злобе наговорить, будто она специально выпросила эту лампочку у полковника. Не стоит придавать большого значения его словам.

Астахов старался взять себя в руки. Теперь, когда дело шло к развязке, нельзя было терять равновесие…

Залп зенитных орудий нарушил ход его мыслей. Капитан остановился и стал прислушиваться. Над поселком кружил фашистский самолет. Пулеметы цветными пунктирами трассирующих пуль чертили небо. Снаряды зениток где-то очень высоко яростно рвали непроглядную мглу. А когда замер вдалеке рокот моторов и утих наконец грохот обстрела, капитан различил далекий, но уже явственно слышный шум танков и артиллерии, идущих к местам сосредоточения. Это подействовало на него отрезвляюще. Чувство долга с новой силой поднялось в нем, заслоняя и заглушая все остальное.

Астахов вызвал лейтенанта Ершова и приказал ему срочно выяснить несколько вопросов в штабе начальника связи, а сам принялся изучать чертеж стола Кедровой. Когда лейтенант возвратился и доложил, капитан облегченно воскликнул:

— Я так и думал! Теперь нам не следует терять время, товарищ Ершов. Срочно вызовите два отделения автоматчиков и будьте наготове.

Нужно было немедленно доложить обо всем генералу. Астахов поспешил к Погодину и, пробыв у него всего десять минут, направился к полковнику Белову. Не задержался он и у Белова. Обстановка требовала решительных действий, и капитан не терял даром времени.

Спустя несколько минут он уже был в штабе инженерных войск. Все офицеры находились теперь в сборе. Наташа тоже была в штабе. Она надевала плащ-накидку, видимо собираясь куда-то.

— Похоже, что вы Кедрову отдыхать отпускаете? — спросил Астахов старшего помощника.

— Да, — ответил майор Рахманов, — я отпускаю ее, так как она работала всю прошлую ночь.

— Жаль, конечно, срывать заслуженный отдых, но ничего не поделаешь, — притворно вздохнул Астахов, — ей придется изготовить карту по этой схеме. — Капитан протянул майору исчерченный лист бумаги и добавил: — Это приказание полковника Белова.

В это время позвонил сам полковник и подтвердил слова Астахова.

Наташа слышала весь разговор и медленно принялась развязывать шнур плащ-накидки.

— Вам не везет, — улыбаясь обратился Астахов к девушке.

Наташа внимательно посмотрела на него и, резким движением сбросив плащ-накидку, пошла к чертежному столу.

— Срочно подберите и склейте листы участка нашей армии, — продолжал Астахов.

— Какого масштаба? — сухо спросила Наташа.

— Пятидесятитысячного.

— У меня уже есть склеенные.

— В таком случае, нанесите передний край по последним данным, а границы корпусов и обстановку возьмите с этой вот схемы.

Астахов протянул Наташе схему, и она, беря ее, снова пристально посмотрела ему в глаза. Капитан был немного смущен, но твердо выдержал этот взгляд.

— Мне почему-то кажется, — задумчиво произнесла Наташа, — что вы сегодня в плохом настроении.

— Напротив, у меня сегодня отличное настроение… — ответил Астахов и, торопливо попрощавшись, вышел из штаба.

Как и предполагал Астахов, провода, обнаруженные им вечером, были теперь подключены к электрокабелю штаба инженерных войск.

— Будем осторожно двигаться вперед, — прошептал Астахов лейтенанту Ершову. — Держите людей на некотором расстоянии, но чтобы связь была идеальной.

Провода, скрытые кустарником, лежали почти на земле. Капитан, нащупывая их руками, медленно пошел вперед. Ершов следовал за ним. Было настолько темно, что стоило отнять руку от проводов, как терялась всякая ориентировка. Спустя полчаса Астахов и Ершов прошли склоном оврага около километра. Провода теперь круто поворачивали вправо и уходили в лес.

Хотя и раньше вокруг было очень темно, все-таки в лесу оказалось еще темнее. Ершов вынужден был держаться за полу шинели капитана, чтобы не потерять его из виду. Автоматчики цепочкой двигались вслед за ними. Тишина вокруг была настороженной. Даже артиллерийская перестрелка, доносившаяся совсем недавно с левого фланга фронта, смолкла. Дождик, начавший было накрапывать и робко шуршать по листве, тоже прекратился. Слышно было только, как равномерно дышит позади капитана Астахова невозмутимый лейтенант Ершов.

— Вам знаком этот лес? — шепнул капитан.

— Да, я был здесь недавно. Тут стояли когда-то немецкие части, весь лес изрыт их землянками.

Астахов шел теперь еще медленнее и вскоре совсем остановился. Провода, вдоль которых он двигался, ушли вдруг куда-то в землю. Попытка откопать их оказалась безуспешной. Офицеры присели под деревом, не решаясь разговаривать. Было очевидно, что цель их поисков находилась где-то неподалеку.

В лесу по-прежнему было тихо. Но вот чуть слышно хрустнула ветка, а затем послышались чьи-то шаги. Кто-то совсем близко прошел мимо. Астахов и Ершов притаились за стволом дерева. Судя по звукам шагов, неизвестный направился к опушке леса. Он шел уверенным шагом — видимо, не раз уже совершал эту прогулку.

Спустя несколько томительных минут снова раздались его шаги. Человек возвращался назад и остановился возле дерева, за которым сидели капитан с лейтенантом. Слышно было, как он рылся в карманах. Затем раздался характерный звук трущегося о камень колесика зажигалки. Вспыхнуло желтое трепещущее пламя, вырвав из темноты несколько сырых, морщинистых стволов.

Астахов и Ершов, затаив дыхание, замерли за своим деревом. В свете короткой вспышки они увидели рослого человека в длинном плаще с капюшоном, стоявшего спиной к ним. Судя по отведенным в стороны и слегка приподнятым локтям, он, очевидно, прикуривал от Зажигалки.

Свет погас, и все снова утонуло в еще более густой и почти осязаемо плотной тьме. Человек двинулся дальше. Путь его теперь был заметен по призрачному огоньку папиросы. Он остановился вскоре метрах в пятнадцати от Астахова и Ершова. В это время зашуршали редкие, не опавшие еще листья деревьев и хвоя на соснах под ударами первых капель снова начавшегося дождя. Огонек папиросы медленно опустился куда-то вниз и, казалось, скрылся под землей.

— Наверно, тут землянка где-то, — чуть слышно шепнул капитан.

— Будем действовать? — тихо спросил лейтенант.

— Нет. Подождем еще.

Дождик кончился так же неожиданно, как и начался. Спустя несколько минут снова показался из-под земли огонек папиросы и медленно стал подниматься вверх.

— Идите к вашим автоматчикам, — шепнул Астахов. — Постарайтесь бесшумно схватить этого человека, если он дойдет до опушки. У вас есть с собой веревка или шпагат?… Оставьте у меня конец для связи. Двумя рывками я дам сигнал, что этот тип прошел мимо меня и направился в вашу сторону. Вы же дайте мне знать тремя рывками, когда все будет сделано.

Ершов ушел, а Астахов принялся напряженно следить за огоньком папиросы. Теперь он был хорошо виден, так как человек направлялся в его сторону. Он шел медленно, не выпуская папиросы изо рта. В тусклом ее свете при затяжках можно было заметить продолговатое лицо с острым носом и массивным подбородком.

Подождав, пока он пройдет мимо, капитан подал условный сигнал и стал прислушиваться. Минут через пять ему послышалось приглушенное хрипение, несколько ударов, и все стихло. Три коротких рывка шпагата известили его о благополучном выполнений замысла.

Привязав шпагат к дереву, Астахов направился к своей группе. Когда он добрался до места, лейтенант Ершов доложил ему:

— Все в порядке, товарищ капитан.

— Что вы обнаружили у него? — спросил Астахов,

— В кармане его плаща нашли резиновые перчатки. Вот посмотрите.

Астахов, пощупав холодную резину, поднес перчатки к носу:

— Нет сомнений, с помощью этих перчаток он подключался к электрокабелю штаба инженерных войск. Оставьте с ним кого-нибудь, остальные пусть оцепят землянку, из которой он вышел.

Лейтенант отдал приказание автоматчикам и последовал за капитаном. Они прошли несколько шагов и остановились, прислушиваясь.

Вокруг все было тихо.

Постояв немного, капитан стал медленно спускаться в землянку, осторожно нащупывая ступени. Лейтенант Ершов и два сержанта шли за ним следом.

На нижней ступеньке Астахов остановился и нащупал деревянную дверь. Она была плотная, без зазоров.

Капитан приложил к двери ухо и прислушался. За дверью было тихо. Астахов осторожно надавил на нее. Она слегка подалась внутрь, образовалась щель.

В землянке был полумрак. Человек в форме советского офицера сидел за столом и наблюдал за каким-то прибором, из которого шел тусклый свет. Видимо, свежий воздух, проникший в землянку через образовавшуюся щель, привлек его внимание.

— Кто там? — спросил он.

Капитан Астахов распахнул дверь и стремительно вошел в землянку. Свет мгновенно погас, но Ершов и сержанты, стоявшие уже рядом с капитаном, мгновенно зажгли электрические фонари и направили их на неизвестного.

Генерал Погодин не спал всю ночь. Он взволнованно ходил по своей комнате, ожидая возвращения Астахова. Предчувствие подсказывало ему, что капитан напал на верный след.

Когда Погодину доложили о приходе капитана, он бросил в пепельницу недокуренную папиросу и велел немедленно впустить Астахова.

В нескольких словах капитан доложил о ночной операции. Генерал выслушал его с нескрываемой радостью и крепко пожал ему руку.

— Ну, а теперь, — теплым, почти отеческим тоном сказал он, — ступайте капать и постарайтесь отоспаться за все эти лихорадочные дни.

Астахов вышел, но он не спешил отдыхать, как советовал ему генерал. Он торопливо направился к штабу инженерных войск, где Наташа еще должна работать над ложной оперативной картой, чтобы привлечь ею внимание шпионов. Эту приманку придумал Астахов, когда стал догадываться о способе получения информации немецким командованием.

Никогда еще не волновался так капитан, подходя к штабу инженерных войск. Здесь ли еще Наташа или ушла, окончив работу? Теперь Астахов шел к ней уже без всяких подозрений, так как был совершенно уверен в непричастности ее ко всей этой истории.

Возле землянки штаба инженерных войск его остановил часовой. Капитан назвал пропуск и стал спускаться по лесенке. В землянке было тихо, большинство лампочек выключено. Только над чертежным столом, над которым склонилась Наташа, горел яркий свет. Астахов подошел к ней и долго стоял, не окликая девушку. Наконец он дотронулся до ее плеча, и Наташа, вздрогнув, оглянулась.

— Простите, пожалуйста, — сказал смутившийся Астахов, — я, наверное, напугал вас?

— Ничуть, — ответила Наташа. — Получайте вашу карту, товарищ капитан, она готова… Не хочу вас ни о чем спрашивать, но у вас такое счастливое лицо, что так и хочется поздравить вас с какой-то удачей.

Капитан весело засмеялся, ничего не ответив, а Наташа спросила:

— Можно мне теперь идти спать?

— Да, конечно! — воскликнул Астахов и спросил, понизив голос: — А я могу проводить вас?

— Ну что ж, идемте, нам ведь, кажется, по пути. Они вышли, и Астахов осторожно взял ее под руку.

Было свежо и необычно тихо. Легкий ветерок принес откуда-то издалека нежный запах полевых цветов. Небо очистилось от облаков, и тоненький серп луны робко выглядывал из-за острой крыши какого-то сарая.

— Будто и нет никакой войны… — задумчиво произнесла Наташа.

Капитан лишь крепче сжал ее руку. Он был по-настоящему счастлив и жалел лишь о том, что путь до квартиры Наташи был недалек.

В семь часов утра Погодин явился к командарму.

— Вижу по твоим глазам, генерал, что ты пришел ко мне с добрыми вестями, — поднимаясь навстречу Погодину, сказал командарм.

— Да, с добрыми. Разрешите докладывать?

— Приказываю докладывать, — усмехнулся командарм.

— Этой ночью, — начал Погодин, — капитан Астахов задержал двух немцев, великолепно говоривших по-русски и имевших безукоризненные документы. В землянке, в которой их захватил капитан, был оборудован телевизионный приемник. Шпионы были пойманы с поличным, и у них хватило здравого смысла во всем признаться. Вот, в основном, и все.

— Так, значит, тут телевидение? — оживился командарм. В раздумье он постучал пальцами по столу и добавил: — Впрочем, здесь нет, пожалуй, ничего удивительного. Применяют же англичане реактивные «летающие бомбы», которые с некоторой дистанции начинают «видеть» впереди лежащую местность и цель. Такие бомбы снабжены телевизионными передатчиками, которые автоматически передают изображение на экран оператора, сопровождающего их на самолете. Интересно, однако, как шпионам удалось осуществить телепередачу из нашего штаба.

Погодин вынул из кармана шинели электрическую лампочку и протянул ее командарму:

— С помощью вот этой штуки. Шпионы рассчитывали, через электрика Нефедова, поместить ее над столом генерала Тихомирова или полковника Белова, но лампочка оказалась повешенной над столом чертежницы Кедровой, и это если не погубило все предприятие шпионов, то значительно осложнило их задачу и помогло нам разоблачить их.

— Но, позволь, — заметил командарм, — ведь одной только лампочки недостаточно для телепередачи?

— Да, но это необычная лампочка — в нее вмонтированы мельчайшие фотоэлементы и все остальные детали телепередатчика. Таким образом лампочка освещала объект передачи, а фотоэлементы превращали освещенное изображение в электрические сигналы и передавали их по специальной проводке в землянку с приемной телеаппаратурой.

— Откуда же, однако, появилась у них эта проводка? — удивился командарм.

— Она ниоткуда не появилась. Вы же знаете, что штаб инженерных войск разместился в землянке, в которой раньше был штаб фашистского полка. Уходя, немцы оставили эту проводку вмонтированной в электрокабель, и, поскольку кабель этот был вполне исправен, электрик штаба инженерных войск, не задумываясь, использовал его для освещения штаба. Точно так же была использована брошенная гитлеровцами совершенно исправная электростанция. Способствовал ли электрик шпионам невольно или преднамеренно, пока неизвестно. Мы уже арестовали его, но допросить еще не успели.

— Но как же все-таки удалось вам нащупать шпионов?

Генерал Погодин достал из папки фотографию топографической карты с нанесенной на ней обстановкой, положил ее перед командармом и стал объяснять:

— Когда мы проявили этот снимок, найденный у убитого радиста, о котором я вам докладывал, то нам удалось установить, что он был сделан под углом в семьдесят пять градусов. И вот капитан Астахов, занимавшийся расследованием этого дела, принялся рассуждать. Он допустил, что угол этот мог получиться при двух положениях: во-первых, если бы карта лежала на горизонтальной плоскости, а фотоаппарат при съемке был наклонен к ней под углом в семьдесят пять градусов; во-вторых, он допустил обратное положение, то есть что аппарат при съемке мог быть строго перпендикулярен к горизонтальной плоскости, а карта наклонена под углом в семьдесят пять градусов. Результат при этом был бы один и тот же.

Погодин перелистал какие-то документы в своей папке, нашел чертеж, подал его командарму и продолжал:

— Установив это, Астахов принялся изучать чертеж стола Кедровой и обнаружил, что рабочая плоскость его наклонена как раз под углом в семьдесят пять градусов. Это и заставило капитана укрепиться в подозрении, что лампочка, висевшая над чертежным столом и служившая сильным источником света, являлась в то же время и телепередатчиком, то есть, по существу, выполняла роль фотоаппарата. Следует отметить также, что наклон чертежного стола Кедровой очень мешал шпионам. Они уверяли даже, что он испортил им многие донесения.

— Молодец капитан! — восхищенно воскликнул командарм. — Вызвать его ко мне немедленно!

Так как Астахов был поблизости, он тотчас же. явился на вызов.

Командарм внимательно посмотрел в его серые глаза и крепко пожал ему руку.

— Так вот вы какой, капитан Астахов! — сказал он, будто впервые увидел капитана, хотя знал его уже не первый год.

Помолчав немного, все еще пытливо вглядываясь в Астахова, командарм медленно повернулся к генералу Погодину:

— Как хочешь, Михаил Алексеевич, а я совершенно убежден, что лишь глубокая вера в наших генералов, офицеров и солдат помогли капитану Астахову верно решить задачу. Ведь если бы он стал подозревать каждого из них, кто знает, сколько бы времени это отняло и как долго смогли бы в связи с этим фашистские шпионы пользоваться своей телевизионной установкой!… — Командарм снова протянул Астахову руку и энергично потряс ее: — Ну, спасибо вам, товарищ капитан!…

…А жизнь армии между тем шла своим чередом. По-прежнему войсковые разведчики вели наблюдение за передним краем обороны противника, продолжали сосредоточиваться войска, штабы завершали разработку новой операции. И вся эта напряженная, но скрытая деятельность должна была вылиться вскоре в сокрушительный удар по врагу. Но даже и тогда почти никто не должен был знать о другой, молчаливой, невидимой и никогда не прекращающейся войне, в которой было не меньше напряжения и опасностей, чем в той большой, которую вела вся Советская Армия и успех которой очень часто зависел от этой маленькой войны, происходящей в тишине.

1946

В дверях появился седой бородатый мужчина в брезентовом плаще. Высокий, слегка сутуловатый, он будто нес на плечах своих непосильную тяжесть. Широкое, иссеченное морщинами лицо его казалось усталым.

— Разрешите, товарищ Дружинин? — низким, чуть-чуть глуховатым голосом спросил он.

Секретарь райкома партии молча кивнул. Он хорошо знал старика Хмелева еще в довоенные годы.

Хмелев твердым шагом подошел к столу, попросил разрешения сесть.

— Да, пожалуйста, — с любопытством разглядывая старика, ответил Дружинин.

— Я не оправдываться к вам пришел, Владимир Александрович, — взволнованно произнес Хмелев, — хотя и знаю, что мне теперь не очень-то доверяют.

Большим клетчатым платком он вытер пересеченный глубокими морщинами загорелый лоб, вздохнул и продолжал, чуть понизив голос:

— Як вам по важному делу… — Помолчав, будто собираясь с мыслями, добавил: — предупредить вас пришел.

— Предупредить? — резко поднял брови Владимир Александрович.

Хмелев спокойно выдержал пристальный взгляд Дружинина.

— Я знаю, что вы только что из области вернулись. Надо полагать, директивы важные привезли?

— Какое это имеет отношение к вашему предупреждению? — насторожился Дружинин.

— Прямое. Я хочу сообщить вам, что один из краснорудских заводов заминирован. А ведь их, наверно, скоро будут восстанавливать.

— То есть как это заминирован? — не понял Дружинин.

— Немцы поставили на одном из заводов мину замедленного действия, — пояснил Хмелев.

— Откуда вам это известно?

— Длинная история…

— Рассказывайте.

Дружинин достал папиросы, закурил, предложил Хмелеву. Тот вежливо отказался.

— По-прежнему, значит, некурящий?

— По-прежнему, Владимир Александрович. А о замысле фашистов я узнал таким образом… Но тут мне придется рассказать, как жил я в те дни. В партизаны, как вы знаете, я не пошел, а остался в городе. Фашисты, видя, что человек я немолодой, беспартийный, к тому же собственный домик имею, решили привлечь меня на свою сторону. Предлагали частную мастерскую открыть или пойти работать в полицию. Хвалиться не буду — в морду за такие предложения я им не плевал, а отвечал очень спокойно, что человек я нейтральный и люблю тишину. На деле-то, впрочем, помогал я кое-чем местным партизанам… разные сведения полезные им сообщал, кое-какие поручения выполнял. Были бы живы командир с комиссаром партизанского отряда, они бы это засвидетельствовали…

Хмелев бросил смущенный взгляд на Дружинина и невесело усмехнулся:

— Вот видите: обещал не оправдываться, а не сдержался. Уж очень обидно мне, Владимир Александрович! Ну да ладно, не будем об этом… А фашисты между тем все обхаживали меня. Особенно обер-лейтенант Гербст старался. На квартире у меня он стоял и добряка передо мной разыгрывал. Похлопал как-то меня по плечу и говорит: «Папаша, советской власти капут. Надо привыкать к новым порядкам. Местечко тепленькое себе облюбовать, пока не поздно». Вижу я — дело плохо. Надо либо врагам служить, либо в лес подаваться. Но тут Михаил Петрович, комиссар партизанского отряда, которому я обо всем докладывал, вдруг предложил: «Соглашайся на их предложение, Тихон Егорыч. Открывай частную лавочку, она будет нам хорошим прикрытием: мы при ней явочную квартиру организуем».

Помолчав немного, будто переводя дух, он продолжал с тяжелым вздохом:

— Однако тут беда случилась. В тот же день в тяжелом бою погиб комиссар, не успев сообщить о своем замысле командиру отряда. А мне о смерти его ничего не было известно. Удивлялся я только, почему никто из партизан ко мне не приходит. Это уж позже рассказал мне кто-то, что попал партизанский отряд в засаду и потерял многих своих бойцов. Между тем, выполняя задание комиссара, я дал обер-лейтенанту Гербсту согласие открыть частную кузнечную мастерскую. Гербст был офицером инженерных войск и имел от командования задание организовать механические мастерские. На восстановление заводов у них силенок не хватало…

Хмелев говорил все это задумчиво, низко опустив седую голову. Но вдруг встрепенулся и тихо спросил Дружинина:

— Не длинно я, Владимир Александрович?

— Нет, ничего, продолжайте.

— Ну так вот, прежде чем отпустить мне средства на предприятие, Гербст потребовал, чтобы я присягнул ему письменно. Писарь прочел мне гербовую бумагу, в которой говорилось о сотрудничестве с германским военным командованием, а обер-лейтенант протянул мне свою автоматическую ручку. Я, не задумываясь, отверг бы это требование Гербста, если бы не приказание комиссара соглашаться на все. И я подписал этот документ… А время шло, и вскоре гитлеровцам стало не до частных предприятий. Дела у них на фронте с каждым днем ухудшались, а советская артиллерия гремела все ближе. И вот однажды утром узнали мы, что комендант на нагруженной награбленным добром машине выехал из города. Бежали за ним и остальные фашисты. Только несколько небольших воинских частей да саперная рота Гербста остались в городе. Утром того же дня обер-лейтенант вызвал меня к себе.

«Хмелев, вы, кажется, работали мастером на одном из местных заводов?» — спросил он.

«Работал», — ответил я.

«На каком?»

«На заводе имени Лазо».

«Это, кажется, один из самых крупных в районе?»

«Да, самый крупный».

«И его при случае русские будут в первую очередь восстанавливать?»

«Восстанавливать-то будут все заводы, конечно», — заметил я.

Но обер-лейтенант Гербст свирепо посмотрел на меня и закричал:

«Отвечайте только на то, о чем спрашивают, черт бы вас побрал! В первую ли очередь будут восстанавливать этот завод?»

«Полагаю, что в первую», — ответил я, не понимая, к чему он клонит.

Обер-лейтенант не стал меня больше ни о чем спрашивать. Он набросил на плечи плащ и вышел на улицу с одним из своих унтеров. Подождав немного, я направился следом за ними, держась на некотором расстоянии. Фашисты пришли на завод имени Лазо. Я не рискнул последовать за ними и спрятался неподалеку, за развалинами дома. Минут через десять к заводу подъехала немецкая военная машина с солдатами. Среди них я увидел ефрейтора Шретера, часто приходившего к Гербсту, и догадался, что это были саперы обер-лейтенанта. Солдаты сгрузили с машины несколько ящиков, в которых обычно паковались немецкие стандартные заряды взрывчатки. Я сообразил, что фашисты затевают что-то недоброе, и хотел было пробраться к заводу поближе, но в это время чья-то цепкая рука схватила меня за плечо. Я обернулся и увидел Гербста.

«Что это вы разгуливаете по городу в такую скверную погоду, господин Хмелев?… — ядовито процедил он сквозь зубы. Потом повернулся к одному из своих подчиненных и добавил: — Ефрейтор, проводите господина Хмелева на квартиру и заприте его там на ключ».

Я просидел взаперти до вечера.

Гербст вернулся домой усталый и злой. Мундир его был выпачкан глиной и известью. Вскоре зашел ко мне его денщик Ганс и втолкнул меня в комнату Гербста.

«Хмелев, — строго сказал Гербст, — помните ту бумажку, которую я вам дал подписать?»

«Помню», — ответил я.

«Ну так вы теперь ею крепко связаны с нами. Мы собираемся оставить русским сюрприз — сотню-другую килограммов тола. Знайте же, что в один из ящиков с толом я положил подписанный вами документ с клятвенным обещанием служить немецкому командованию. Если кто-нибудь найдет нашу мину, он найдет и этот документ. По-моему, вам будет выгоднее, если мина спокойно взорвется и уничтожит компрометирующую вас бумагу. Не так ли?»

«Да, конечно, — пришлось согласиться мне. — Но как же я буду оберегать мину, если не знаю, где она поставлена?»

«Ничего, — успокоил меня Гербст, — вам незачем это знать. Постарайтесь только отвлечь внимание от этой мины, если ее будут разыскивать. Это в наших общих интересах».

На этом наш разговор окончился. Гербст торопливо принялся писать что-то, и я подумал, что, может быть, это донесение коменданту города…

Хмелев облизнул пересохшие губы и попросил воды. Дружинин молча подал ему стакан. Старик отпил несколько глотков, вытер платком рот и продолжал:

— В городе между тем все чаще раздавались выстрелы. И вдруг где-то недалеко разорвалась граната. В комнату Гербста с диким криком: «Русские автоматчики!» — вбежал денщик. Обер-лейтенант выругался, надел шинель и быстро вышел во двор. Денщик, схватив чемодан, поспешил за ним следом. Тут уж и я не стал больше медлить. У меня в сарае был спрятан немецкий парабеллум. Я вытащил его, проверил обойму и выбежал на улицу. Вдалеке мелькали две темные фигуры. В одной из них, высокой и тощей, я узнал Гербста. За ним спешил Ганс с чемоданом. Они направлялись к зданию комендатуры, где их ожидала последняя немецкая машина, уходившая из города. Нагнав гитлеровцев, я, почти не целясь, разрядил пистолет. Гербст упал на землю, а Ганс, бросив чемодан, скрылся за углом. Я не стал его преследовать: сумерки сгустились настолько, что трудно было ориентироваться…

— А Гербста вы убили?

— Он лежал без движения. Я нагнулся над ним и пощупал пульс. Песенка Гербста была спета. Торопливо обыскав карманы обер-лейтенанта, я вынул все, что там находилось. Среди его документов было и донесение коменданту города майору фон Циллиху…

Хмелев умолк, а Дружинин спросил нетерпеливо:

— Что же было в донесении?

— Доклад о произведенном минировании… Но в нем не было самого главного — указания места минирования… Видимо, он не успел этого написать или решил доложить об этом устно.

— Но что же он написал все-таки?

— Вес мины и время, когда она должна взорваться.

— Когда же?

— В нынешнем году.

Дружинин пристально посмотрел в глаза Хмелеву и спросил строго:

— Почему сообщаете вы об этом только сегодня?

— О том, что какой-то из наших заводов заминирован, — спокойно ответил Хмелев, — я доложил, как только в город вошли наши войска. И даже передал командиру саперной части донесение Гербста, полагая, что оно пригодится ему.

Дружинин широко зашагал по комнате, размышляя об услышанном.

— Разве не были тогда предприняты поиски мины? — спросил он, почти вплотную подойдя к Хмелеву.

— Мину искали. Занимался этим капитан инженерных войск Овсянников. Высокий такой, красивый молодой человек. Обшарил он со своими саперами все три завода и нашел мину в канализационных трубах завода Лазо. Я после этого немного успокоился, решив, что опасность устранена. К тому же до сих пор мина, по сути дела, и не угрожала никому: заводов-то фактически не было. А вот сегодня, узнав, что вы вернулись из области и, наверно, привезли директиву о восстановлении заводов — об этом давно в городе поговаривают, — снова встревожился. Немцы могли ведь, кроме канализационных труб, и еще где-нибудь мину поставить.

— А расписку вашу нашли саперы? — поинтересовался Дружинин.

— Не знаю… Овсянников ничего не говорил мне о ней. Не нашли, пожалуй…

Дружинин задумался, прошелся еще несколько раз по комнате и спросил:

— Может быть, вам еще что-нибудь известно?

— Это все, что я знаю, Владимир Александрович, — ответил Хмелев, вставая. — Если у вас не будет больше вопросов, могу я уйти?

— Да, конечно. Вопросов пока больше не будет.

Секретарь Краснорудского райкома партии Владимир Александрович Дружинин давно уже с нетерпением ждал решения центра о восстановлении заводов своего района. А когда дождался наконец этого решения, вот вдруг какая помеха!… С трудом сдерживая раздражение, долго ходил он по кабинету, не зная, что предпринять. Потом распахнул дверь в приемную и сказал своему секретарю Варе Воеводиной:

— Зайди-ка на минутку, мне нужно с тобой посоветоваться.

Он знал Варю еще девочкой, так как она была дочерью его друга, погибшего на фронте, и по-отечески называл ее на «ты».

— Ты ведь была в городе, когда уходили из него гитлеровцы? — спросил он, когда Воеводина вошла в кабинет.

— Была, Владимир Александрович.

— Не слыхала ли ты в те дни разговоров, будто фашисты заводы заминировали?

— Нет, не слыхала. А что, разве есть такое опасение? — встревожилась Варя.

Дружинин кратко сообщил ей о своем разговоре с Хмелевым и тотчас же строго предупредил:

— Только об этом никому ни слова!

— Понимаю, Владимир Александрович, не маленькая.

Заметив, что Варя слегка побледнела, Владимир Александрович спросил:

— Что же ты разволновалась так?

— Как же не волноваться, Владимир Александрович! — подняла она удивленные глаза на Дружинина. — Ведь дело идет о судьбе краснорудских заводов, значит, и о нашей с вами судьбе. Ну что за жизнь у нас в городе, да и во всем районе, без этих заводов?

Дружинин успокоил ее:

— Не волнуйся, Варюша, страшного тут ничего нет. Если мина и стоит где-нибудь, она не ускользнет от нас. Сегодня же мы начнем искать ее, и это не должно отразиться на восстановительных работах. А у нас с тобой забот теперь прибавится. И вот тебе первое задание: адреса всех бывших инженеров, техников и кадровых рабочих краснорудских заводов завтра же должны быть у меня на столе. Справишься?

— Так точно, Владимир Александрович!

Дружинин улыбнулся.

— Ты у меня молодец, Варя! По-военному отвечаешь. Это хорошо. Мы ведь теперь солдаты восстановительной армии, и все у нас должно быть как на войне — быстро и четко. Договорились?

Варе нравился этот большой, беспокойный человек. Он был неутомим в работе и от других требовал того же, однако с ним легко и весело было делать любую, даже самую трудную работу.

— Получай и еще одно задание, — весело продолжал Дружинин: — срочно пригласи ко мне капитана Шубина.

…Начальник районного отделения государственной безопасности капитан Шубин зашел к Дружинину спустя полчаса. Это был высокий, худощавый человек с резкими чертами лица. Поздоровавшись с Владимиром Александровичем, он пристально посмотрел на него.

— Чувствую, что вы неспроста меня пригласили, Владимир Александрович. Серьезное что-нибудь? — спросил он, закуривая папиросу.

Дружинин сообщил ему все, что узнал от Хмелева. Капитан слушал внимательно, делая глубокие затяжки и нервно покусывая кончик папиросы. Сообщение Хмелева заинтересовало его. Когда Владимир Александрович кончил свой рассказ, Шубин спросил:

— Ну, а что вы сами об этом думаете? Как по-вашему: хитрит или не хитрит старик?

Дружинин ответил не сразу. Помолчав, произнес задумчиво:

— Может быть, и мало оснований доверять Хмелеву, но мне почему-то кажется, что он не обманывает. И в самом деле могло так случиться: старик помогал партизанам, был строго законспирирован, знал об этом всего один человек, и вот человека этого не стало… Комиссар местного партизанского отряда действительно ведь погиб до освобождения города.

— Все это верно, — подтвердил Шубин, — допускаю и я такую возможность, но есть одно обстоятельство, которое заставляет меня насторожиться.

— Что именно?

— Все, что вам рассказал Хмелев, он сообщил и мне еще в прошлом году, однако почему-то умолчал о том, что, кроме мины, обнаруженной в канализационной трубе, могут быть заминированы и другие участки завода, и это кажется мне подозрительным.

— А мне нет, — возразил Дружинин. — Он не сказал об этом потому, что до сих пор никакой взрыв не мог ничему повредить. Развалины завода не очень пострадали бы от этого. Я допускаю даже, что он, если так можно выразиться, надеялся на взрыв вхолостую: взрыв уничтожил бы неприятный для него документ. После смерти комиссара Хмелеву нелегко ведь было бы оправдаться. Но когда до него дошел слух, что заводы хотят восстанавливать и взрыв будет угрожать уже не развалинам, а строительству, людям, занятым на стройке, в нем сказался наш, советский человек, и он пренебрег личными интересами.

— А может быть, просто пошел на провокацию?

— На провокацию? — удивился Дружинин.

— Да, на провокацию, — повторил Шубин. — Разве не мог он пустить слух о мине, чтобы взвинтить наши нервы, посеять страх перед возможным взрывом, затормозить восстановление заводов? Если к делу подойти с психологической точки зрения, то миной замедленного действия может ведь оказаться сама выдумка Хмелева о нависшей над нами опасности.

Капитан налил в стакан воды из графина, жадно выпил ее и продолжал возбужденно:

— Все это, может быть, очень тонко задумано. Уличить его в обмане почти невозможно. Он ведь ничего не говорит наверняка, ничего не утверждает. Он только высказывает предположение, но вы уже сомневаетесь, уже не можете быть спокойным. А как будут работать на строительстве инженеры и рабочие, все время чувствуя себя на пороховой бочке, которая вот-вот взорвется…

— Но для чего же тогда понадобилось ему рассказывать историю о компрометирующем его документе? — спросил Дружинин.

— Для убедительности. Это ведь чисто психологический прием.

Владимир Александрович задумчиво прошелся по комнате, заложив руки за спину.

— Нет, — упрямо тряхнул он головой, остановившись перед Шубиным, — не убедили меня ваши доводы. Кто такой Тихон Хмелев? Старый, потомственный рабочий, один из лучших кузнечных мастеров на заводе. В общем, честный советский человек. Но вот он оказался в городе, оккупированном гитлеровцами… Вам кажется, что они сломали его, что поддался Хмелев их уговорам и стал предателем, а по-моему, он не мог пойти на это.

Шубин налил себе еще воды, но, так и не выпив ее, поспешно заметил:

— А вы думаете, Владимир Александрович, меня не огорчает мысль, что он может оказаться Провокатором? Однако я должен предусмотреть и эту возможность, тем более, что знаю некоторые, видимо, неизвестные вам, черты характера Хмелева.

— Что-нибудь порочащее его?

— Нет, всего лишь болезненное самолюбие. Но в условиях оккупации фашисты могли сыграть и на этом.

— Не думаю, чтобы это было так, — с сомнением покачал головой Владимир Александрович. — Повторяю, я знал его как одного из лучших кадровых рабочих завода. Мы ведь не раз премировали его…

— Да, да, все это так, — перебил Дружинина Шубин. — Он на самом деле добросовестно работал и других учил своему мастерству. Это я по собственному опыту знаю. До того, как меня в органы НКВД откомандировали, я ведь кузнецом был и искусству кузнечному у Хмелева учился. Мастер он первоклассный. Это я сразу увидел, но увидел также и кое-что другое. Хмелев был человеком старого закала, делал все больше по старинке, новые приемы осваивал туго. Некоторые молодые рабочие, пришедшие из фабзавуча и теоретически лучше подготовленные, часто его позади оставляли. И это крепко задевало Хмелева… Чем дальше, тем больше скоплялось обиды в сердце старика. Помнится, кто-то из руководителей завода посочувствовал Хмелеву: не трудно ли, мол, работать кузнецом в такие годы? Не пора ли на пенсию? А он понял это так, будто им пренебрегают, что он уже не нужен на заводе, и оскорбился, стал мрачен, замкнулся в себе. Ну, а тут оккупация… всякие похвалы и посулы со стороны гитлеровцев. Разве это не могло его подкупить? «Вот когда оценили меня по достоинству!» — мог подумать старик и попасться на удочку. Я бы рад бил ошибиться в таком предположении, но бдительность вынуждает меня быть предельно осторожным.

Дружинин долго ходил по комнате, устало переставляя ноги, наконец заметил:

— Вы правы, конечно. Хладнокровие и беспристрастность тут необходимы. Однако мину мы все-таки начнем искать… и немедленно, сегодня же. Есть ведь у нас в городе саперные части?

— Всего один саперный взвод во главе с полковым инженером. Я знаком с ним. Синицын его фамилия. Совсем еще молодой человек. Боюсь, что невелик у него военно-инженерный опыт, а ведь мины замедленного действия — чертовски замысловатые штуки.

— Конечно, тут опытный человек нужен, — согласился Дружинин. — Но что поделаешь! Пока запросишь специалиста, много времени потеряешь. Придется поручить это дело Синицыну.

После переговоров с командиром полка в распоряжение Дружинина было послано три отделения саперов во главе со старшим лейтенантом Синицыным. Синицын в самом деле был очень молод и почти не имел боевого опыта, так как попал на фронт прямо из военно-инженерного училища незадолго до окончания войны.

Владимир Александрович объяснил ему задачу и отпустил лишь после того, как убедился, что он понял серьезность создавшейся обстановки.

Мину начали искать одновременно на всех трех заводах. Лейтенант и его солдаты работали с большим рвением, однако вечером Синицын доложил Дружинину, что обнаружить пока ничего не удалось.

Опасаясь, что и дальнейшие поиски будут столь же безрезультатны, Владимир Александрович решил посоветоваться с председателем райисполкома о дальнейших действиях. Он уже взялся за телефонную трубку, когда в его кабинет вошла Варя Воеводина.

— Владимир Александрович, — возбужденно сказала она, — могу я сегодня уйти пораньше?

— Случилось что-нибудь? — спросил Дружинин. — Вид у тебя какой-то странный.

Варя засмеялась.

— Не странный, Владимир Александрович, а счастливый! Телеграмму мне только что принесли. Алеша с девятичасовым поездом приезжает.

— Алеша? — задумчиво произнес Дружинин. — Это кто же такой — Алеша?

— А вот вспомните-ка, Владимир Александрович! Дружинин наморщил лоб.

— Алеша… — повторил он. — Позволь, это не муж ли твой?

— Он самый, Владимир Александрович, — счастливо улыбнулась Варя. — Алексей Воеводин, мой муж.

— Рад за тебя, Варя! — весело отозвался Дружинин. — Поздравляю. Надеюсь, ты познакомишь нас? Я ведь Воеводина только по твоим рассказам знаю.

Ну, спеши на вокзал — до прихода поезда полчаса осталось.

А когда Варя была уже у дверей, Дружинин вдруг окликнул ее:

— Постой-ка, Варя!… Воеводин-то твой, кажется, сапер? Капитан инженерных войск?

— Майор инженерных войск! — с гордостью поправила Варя.

— Тот самый майор Воеводин, о котором в газетах писали, как он разминировал Ольшанские шахты?

— Тот самый, Владимир Александрович.

— И он надолго к тебе?

— Нет, ненадолго. На месяц, не больше, — ответила Варя, сообразив, почему Дружинин спрашивает об этом. Улыбка невольно сбежала с ее счастливого лица. — Не везет мне, Владимир Александрович, — печально добавила она. — Едва замуж вышла — война началась. И вот с тех пор, как ушел Алексей на фронт, так и не виделись ни разу…

— Ну-ну, — дружески похлопал ее по плечу Владимир Александрович, — не огорчайся, насмотришься еще на своего Алешу. Я на него посягать не собираюсь, хотя, по правде тебе сказать, такой человек очень бы нам пригодился сейчас… Ну, торопись! Времени до поезда в обрез. Можешь машину мою взять — она м.не пока не нужна.

На следующий день утром, как только Дружинин вошел в свой кабинет, Варя спросила его:

— Владимир Александрович, когда вы Алексея принять сможете?

— Какого Алексея? — не понял Дружинин. — Твоего, что ли?

— Моего.

— А почему ты таким официальным тоном спрашиваешь? В любое время приму. Приходите ко мне в выходной на чашку чая…

— Да нет, Владимир Александрович, я не о том. По делу когда вы его принять сможете?

— Ах, по делу! — оживленно воскликнул Дружинин. — Выходит, не выдержала, рассказала ему обо всем?

— Рассказали, Владимир Александрович.

— И решили, значит, вы… — начал было Дружинин.

Но Варя не дала ему договорить:

— Решили приняться за дело. Лучшего специалиста по минам сам ведь и в военном округе не сыскать.

— А ты Алешу своего опять, значит, целыми днями видеть не будешь?

Варя лишь тяжело вздохнула в ответ и спросила!

— Можно ему сейчас к вам?

— Как, уже сейчас? — удивился Дружинин.

— Ну да, он вас в приемной ждет.

Дружинин весело хлопнул ладонью по столу:

— Молодец ты у меня, Варюша! Приглашай же своего Алексея!

Вошел высокий и, как показалось Дружинину, немного неуклюжий офицер, с большими руками и добродушной улыбкой.

— Разрешите представиться? Гвардии майор Воеводин.

Владимир Александрович протянул ему руку.

— Будем знакомы — Дружинин, — приветливо сказал он и добавил: — Подполковник запаса… Присаживайтесь, пожалуйста.

Воеводин сел. Дружинин посмотрел на его добродушное лицо и спросил:

— Где воевали?

— Под Сталинградом, Белгородом, Невелем. Последние годы — в Прибалтике.

— Знакомые края, — заметил Дружинин, — тоже довелось там побывать. Давно в армии?

— Можно сказать, со школьной скамьи. Прямо из средней школы — в военно-инженерное училище. Войну начал командиром взвода. Теперь вот саперный батальон получил.

— Извините, что так экзаменую, — улыбнулся Владимир Александрович. — Серьезная работа предстоит. Знаете, надеюсь, в чем дело?

— Так точно. Варя рассказала.

Длинными, узловатыми пальцами майор взял папиросу, — закурил и добавил:

— Я познакомился уже с полковым инженером старшим лейтенантом Синицыным. Не с того конца, по-моему, принялся он за дело. Приборами такую мину трудно обнаружить. Немцы, несомненно, поставили химический взрыватель замедленного действия. А они обычно из пластмассы изготовляются, так что миноискатели против них бессильны.

— Чем же тогда обнаруживать их? Ведь не щупами же?

— Собаками-миноискателями, — ответил Воеводин. — Они себя в этом отношении великолепно зарекомендовали. В полку, к счастью, есть несколько таких собак. Если заряд состоит из тола или мелинита и зарыт неглубоко, собаки должны почувствовать его. Но может случиться, что гитлеровцы применили вещество повышенной мощности, например тетрил, не имеющий запаха, или гексоген, не обладающий ни запахом, ни вкусом. Тогда дело усложнится…

Откинув голову на спинку кресла, Воеводин глубоко втянул в себя папиросный дым. А Дружинин все присматривался к нему. Какое-то противоречивое впечатление производил на него этот майор. Когда он улыбался или отвечал на обычные вопросы, то казался простоватым, неловким и даже стеснительным человеком. Когда же речь заходила о вещах, очень хорошо ему знакомых, все в нем преображалось вдруг, менялась даже интонация голоса. Движения больших и по виду не очень ловких рук обретали, казалось, несвойственную им точность, становились выразительными.

Владимир Александрович, всегда немного спешивший делать заключения о людях по первому впечатлению, на этот раз благоразумно воздержался от преждевременных выводов.

— Позвольте и вам задать вопрос, — обратился к нему Воеводин. — Когда вы намерены приступить к восстановлению заводов?

— Немедленно, — ответил Дружинин. — Но вы, конечно, сами понимаете всю сложность положения. Если один из заводов в самом деле заминирован, то взрыва можно ожидать каждый день, каждый час, а я не могу рисковать людьми. Какое ваше мнение о возможном сроке замедления мины?

Майор бросил окурок в пепельницу и, не торопясь, высказал свою точку зрения:

— У всех известных нам типов мин замедленного действия наибольший срок замедления не превышает двенадцати месяцев. Вообще же замедление можно продлить и на несколько лет. Немцы ушли из Краснорудска в тысяча девятьсот сорок третьем году; следовательно, мина находится под замедлением почти три года. Срок, конечно, критический.

Дружинин одобрительно кивнул. «Майор, кажется, неплохо разбирается в тонкостях взрывной механики», — подумал он и, вставая, протянул Воеводину руку:

— Не буду вас больше задерживать, Алексей Сергеевич. Я позвоню сейчас начальнику местного гарнизона и попрошу его временно подчинить вам саперный взвод. Ставьте меня в известность о всех ваших мероприятиях. Желаю успеха!

На другой день вечером Алексей зашел к Дружинину доложить, как идут дела.

— Очень кстати! — оживленно воскликнул Владимир Александрович, направляясь навстречу Воеводину. — Давно вас ожидаю.

— Зайти раньше не имел возможности: весь день работал с собаками на заводах.

— А миноискатели или другие приборы совсем, значит, непригодны?

— Если бы был установлен (взрыватель с часовым механизмом, могли бы пригодиться пьезостетоскопы или даже миноискатели. Но, мне думается, нам могут помочь только собаки, если, конечно, заряд находится неглубоко. Они ведь очень чувствительны к запаху тола.

— А может случиться, что и собаки не помогут?

— Может.

— Что же тогда?

— Останется предположить, что заряд или зарыт слишком глубоко, или его нет вовсе.

Дружинин сделал энергичный жест рукой и поднялся с кресла:

— Для меня нет этого «или — или». Все в конце концов зависит от точки зрения. Наша точка зрения такова: нужно исходить из худшего, то есть предположить, что минированиё произведено.

— Ну, а если предположить, — заметил Воеводин, — что просто пушен слух, будто где-то что-то заминировано и должно взорваться?…

Спокойным голосом Дружинин ответил:

— Мы сделали и это предположение, но худшее все-таки — взрыв. Есть у вас запасный ход на тот случай, если собаки ничего не найдут?

— Да, есть. Мы прибегнем тогда к детонации.

— Объясните.

Воеводин взял со стола лист бумаги и быстро набросал схему:

— Мы заложим несколько небольших зарядов, расположив их вот таким образом в разных местах фундамента, и произведем взрыв. От этого должна детонировать, то есть взорваться от сотрясения, вызванного взрывной волной, и запрятанная где-то мина, если только она окажется неподалеку.

Дружинин внимательно слушал майора. Предложение Воеводина показалось ему заслуживающим внимания, хотя и не было пока необходимости им воспользоваться.

— Это избавит нас, — продолжал майор, — от дамоклова меча — постоянной угрозы взрыва, препятствующей восстановительным работам.

— А эти детонирующие взрывы придется производить на всех трех заводах? — спросил Владимир Александрович.

— Может быть, и на всех трех.

Дружинин задумался. Помолчав, заметил:

— Не спорю, возможно, это и не плохое средство, однако сначала нужно еще раз хорошенько обследовать завод имени Лазо.

— Но ведь я же докладывал вам, Владимир Александрович, что мы ничего не нашли, — удивился Воеводин.

— Где вы искали ее?

— В подвалах и вообще на всей территории завода.

— А в канализационных трубах?

— Мы не обнаружили там никаких канализационных труб.

— Однако такие трубы на этом заводе должны быть. Непременно поинтересуйтесь ими, — посоветовал Дружинин, умышленно умолчав о том, что именно в этих трубах, по словам Хмелева, была обнаружена немецкая мина.

В это утро читальный зал районной библиотеки был почти пуст. За одним из столиков у окна сидел широкоплечий седой старик, перед которым лежала стопка книг. Неподалеку от него молодой человек, похожий на студента, просматривал комплект газет, то и дело с любопытством поглядывая на старика. Старик брал по очереди каждую из книг, лежавших перед ним, торопливо перелистывал и откладывал в сторону, что-то отмечая на листке бумаги. Когда вся стопка оказывалась просмотренной, он относил книги дежурному библиотекарю, заменяя их новыми. Затем повторялось то же самое — книги перелистывались и возвращались.

Старик прекратил свое непонятное занятие только в два часа дня. Попрощавшись с библиотекарем, он ушел, предупредив его, что зайдет после обеда. Поднялся и молодой человек, читавший газеты.

— Странный читатель, — кивнул он в сторону только что ушедшего старика.

— Очень странный, — согласился библиотекарь. — Просит Короленко. Даю ему новенький экземпляр, а он не берет, требует старое издание. И вообще, чем потрепанней книга, тем больше она его привлекает.

— Да ведь он и не читает их вовсе, а лишь перелистывает, — сказал молодой человек.

— Я тоже это заметил. Вообще непонятный какой-то старик. Не вполне нормальный, наверно…

Сдав газеты, молодой человек вышел из библиотеки, походил немного по улицам города и направился в районное управление государственной безопасности. Остановившись перед кабинетом Шубина, он постучал в дверь.

— Войдите! — раздался голос капитана.

Молодой человек вошел в кабинет и вытянулся по-военному:

— Разрешите доложить, товарищ начальник?

— Докладывайте, товарищ лейтенант.

— Старик был сегодня в районной библиотеке. Так же как и в городской, он брал книги, перелистывал их и возвращал.

— Делал он при этом какие-нибудь выписки?

— Нет. Только всякий раз, прежде чем взять новую стопку книг, сверялся с какой-то запиской.

— Какими же книгами он интересовался?

— Преимущественно художественной литературой старых изданий.

— Дореволюционными или довоенными?

— И теми и другими.

— Любопытно, — задумчиво произнес Шубин. — Ну, а какой же вы делаете вывод из этого? — обратился он к лейтенанту.

— По-моему, он ищет что-то.

— Это бесспорно, — согласился капитан. — Сможете вы достать список тех книг, которые он уже просмотрел?

— Попытаюсь.

— Узнайте также, откуда эти книги поступили. Местные библиотеки были ведь разгромлены фашистами и комплектовались заново совсем недавно.

— Слушаюсь, товарищ начальник, все будет выполнено, — ответил лейтенант.

…В тот же день Шубин встретился с Владимиром Александровичем Дружининым.

— Удалось вам узнать что-нибудь новое о Хмелеве? — спросил его Владимир Александрович.

— Пока нет, — ответил Шубин. — Роль Хмелева в дни оккупации все еще нам неясна. Формально, правда, не к чему придраться, однако многое в поведении Хмелева вызывает подозрение. Вот, к примеру, хотя бы его заявление о том, что он будто бы сообщил воинским частям, освободившим город, о минировании заводов. Части эти, по свидетельству краснорудцев, в самом деле производили разминирование, но они в основном снимали мины-сюрпризы на перекрестках дорог и в городских зданиях. О поисках же мин замедленного действия никому в городе на известно.

— Согласен с вами, — заметил на это Дружинин. — Многое тут действительно неясно. Но не бывает ведь такого положения, которое нельзя было бы распутать. Хмелев говорил мне, что -саперы нашли мину в канализационных трубах завода имени Лазо. Завтра проверим, так ли это. Следы разминирования, если оно действительно было произведено, должны ведь остаться.

На следующий день утром помощнику Воеводина удалось раздобыть в городском коммунальном отделе схему давно уже бездействующей канализационной системы завода, и полковые саперы тотчас же приступили к раскопкам труб. А когда работа была в полном разгаре, один из сержантов доложил Воеводину, что его хочет видеть какой-то старик.

Майор хотя и удивился этому, но приказал привести его. Старик был рослый, бородатый, держался непринужденно.

— Думается мне, что вы канализационную трубу разыскиваете, в которой немецкая мина была поставлена? — спросил он Воеводина.

— А вам-то какое до этого дело? — нахмурясь, спросил майор.

— Я, видите ли, Хмелев, — спокойно заявил старик, — и вы обо мне, должно быть, уже слышали. Позвольте мне указать вам канализационную трубу, в которой когда-то нашли мину. Ход в нее, прорытый нашими саперами, обрушился во время весенних распутиц, так что найти его нелегко.

— А откуда вы знаете, что мы ищем именно эту трубу? — подозрительно покосился на Хмелева майор,

— Потому знаю, товарищ майор, — ответил Хмелев, — что я же и сообщил о ней товарищу Дружинину. Зачем же вам перекапывать тут все, когда я вам точно укажу, где находится вход в нее.

— Показывайте, — согласился Воеводин и последовал за Хмелевым мимо разрушенных стен.

Старик шел уверенно: видимо, местность была ему хорошо знакома. Возле неглубокой воронки, поросшей сорной травой, он остановился и произнес:

— Вот, товарищ майор, тут был когда-то ход к центральной трубе заводской канализации.

— Спасибо, — поблагодарил его Воеводин. — Можете теперь быть свободны, дальше мы сами разберемся.

— Счастливо оставаться! — по-военному козырнул майору Хмелев и не спеша стал выбираться из развалин.

Солдаты Воеводина между тем расширяли воронку, указанную Хмелевым, и вскоре действительно добрались до канализационной трубы, в которой имелось большое овальное отверстие. Майор зажег электрический фонарь, приказал двум самым опытным саперам взять миноискатели и щупы и полез в трубу.

Центральная труба была довольно широка, однако не настолько, чтобы в ней можно было свободно двигаться. Приходилось согнувшись, с трудом преодолевать каждый метр… Видимость тоже была неважная: серая поверхность трубы поглощала свет, а луч фонаря не мог пробить густую мглу. Он освещал лишь ближайшие два-три метра и терялся в темноте. Саперы тщательно просматривали и ощупывали каждую пядь пути.

Во многих местах верхняя часть трубы была повреждена, и в образовавшиеся отверстия просыпалась земля. Она лежала кучками на дороге, мешая движению. Длинные полосы теней возникали на пути луча за каждой такой кучкой.

Сержант Полунин был меньше других ростом. Ему не приходилось так сгибаться, как остальным, поэтому и двигаться было легче.

— Впереди что-то виднеется! — взволнованно воскликнул он.

Майор поднял фонарь повыше и увидел какие-то квадратные предметы. Когда подошли к ним ближе, они оказались стандартными ящиками из-под толовых шашек. Воеводин тщательно осмотрел их, определил размеры и приказал вынести все наружу, а сам начал измерять длину, диаметр и глубину залегания трубы под фундаментом завода. Потом, сделав какие-то расчеты в своем блокноте, ушел в райком партии.

Капитан Шубин сидел в кабинете секретаря райкома и нетерпеливо посматривал на часы.

— Вы, значит, надеетесь, что это даст нам что-нибудь? — с сомнением спрашивал он Владимира Александровича.

— Надеюсь, что даст, — отвечал тот. — Если в трубе обнаружат следы разминирования — значит, немцы в самом деле заминировали ее, и в словах Хмелева есть, стало быть, доля правды.

Некоторое время они сидели молча, но каждый думал об одном и том же: удалось ли майору Воеводину найти что-нибудь в канализационных трубах?

— Вы, конечно, понимаете, товарищ Шубин, как для нас это важно теперь, — произнес наконец Дружинин. — Из обкома мы получили разрешение отозвать к себе инженеров, техников и других специалистов, работавших раньше на краснорудских предприятиях. Во время войны многие из них перебрались в другие города, но мы уже списались с некоторыми, чьи адреса удалось раздобыть. И вот теперь представьте себе положение: инженеры, техники и мастера увольняются со своей новой работы и едут к нам, а мы заявляем им: «Извините, товарищи, вам придется отдохнуть некоторое время — заводы наши, к сожалению, нельзя еще восстанавливать…»

— Будем надеяться, что этого не случится, — заметил Шубин. — Воеводин производит впечатление опытного специалиста. Если ему не удастся найти следов мины, значит, ее не было вовсе и Хмелев просто провоцировал нас.

— А я все еще не верю в это, — покачал головой Дружинин. — Однако поживем — увидим.

— Вы, конечно, поставили обком в известность об этой мине? — немного помолчав, спросил Шубин.

— А как же иначе?! — удивился Дружинин. — Доложил, как только самому стало об этом известно.

— Ну, а какое произвело на них впечатление ваше сообщение?

— Их это не очень удивило. Они поинтересовались нашими планами, предлагали помощь, но я заявил, что справимся собственными силами…

В это время отворилась дверь, и Варя доложила:

— Воеводин.

— Наконец-то! — воскликнул Дружинин и торопливо пошел навстречу майору.

Воеводин не сразу начал свой рассказ. Он молча сел в кресло против Дружинина и достал из планшетки блокнот. Владимир Александрович и Шубин настороженно следили за его неторопливыми движениями и терпеливо ждали.

— Канализационную трубу завода имени Лазо действительно кто-то минировал, — произнес наконец Воеводин.

— Ну, я так и думал! — с облегчением проговорил Дружинин.

— Мы нашли в ней шесть пустых ящиков из-под взрывчатки, — продолжал Воеводин. — Ящики стандартные. Вмещается в них по сто сорок четыре немецких подрывных шашки весом в двести граммов каждая или по двести сорок буровых шашек весом по сто граммов каждая. Всего, стало быть, либо сто семьдесят три килограмма, либо сто сорок четыре. Вот и судите: можно ли таким количеством взрывчатки взорвать завод?

— А что, разве этого мало? — поинтересовался Шубин.

— Мало, — ответил Воеводин. — Взрывчатки потребовалось бы для этого гораздо больше.

— Но, может быть, там были и другие ящики? — предположил Дружинин. — Часть их могли ведь вынести при разминировании.

— Едва ли, — усомнился майор. — На покрытом толстым слоем дне трубы непременно остались бы от них следы, а мы обнаружили только отпечатки тех ящиков, которые нашли.

— Какой же вывод из этого? — спросил Дружинин.

— Вывод таков: либо фашисты начали минировать трубу, да передумали, найдя другой, более удобный объект, либо произвели это ложное минирование для отвода глаз, чтобы отвлечь внимание от главного объекта.

Наступило короткое молчание; слышен был только скрип сапог Владимира Александровича, ходившего по кабинету. Воеводин задумчиво курил папиросу, Шубин машинально вертел в руке портсигар.

— А что, если это все же трюк Хмелева? — произнес вдруг капитан. — Может быть, для большей убедительности своего рассказа он сам втащил в трубу пустые ящики из-под взрывчатки? Мог он один проделать все это?

— Дело нехитрое, — сказал майор. — Мог и он начинить трубу пустыми ящиками, но я не думаю, что* бы это было так.

— Почему же?

На вопрос Дружинина майор ответил вопросом:

— По словам Хмелева, минирование производил, кажется, обер-лейтенант Гербст?

— Совершенно верно.

— Мне довелось познакомиться с каким-то Гербстом, вернее, с его работой, в Ольшанских шахтах. Там место установки мин тоже было ложными следами запутано. Так что маневр с фиктивным минированием вполне в его стиле.

— Значит, по-вашему, поиски мины нужно продолжать? — спросил Шубин.

— Непременно.

— Как же вы намерены искать ее теперь?

— До сих пор мы искали в местах, наиболее вероятных для минирования, — ответил майор. — Теперь начнем сплошное обследование.

— А это надолго?

— Да, дело нескорое. Территория заводов очень захламлена, работать на ней нелегко. Боюсь, что времени на это понадобится много.

— А нам дорога каждая минута! — возбужденно воскликнул Дружинин. — Завтра начнут прибывать строительные рабочие. Уже сегодня прибудет бывший главный инженер одного из наших заводов. Вскоре ожидается и начальник восстановительных работ, назначенный министерством. Нам бы очень не хотелось охлаждать их пыл. Нельзя ли как-нибудь ускорить поиски этой проклятой мины?

— Тогда позвольте осуществить мой проект с детонирующими взрывами, — предложил Воеводин.

— Я полагаю, что теперь это дело решенное, — подумав немного, заявил Владимир Александрович. — Ваш проект осложнит восстановление и вызовет дополнительные расходы, но ждать больше невозможно. Сегодня же согласую это с обкомом.

У окна приемной райкома за небольшим письменным столом сидела Варя и разбирала какие-то документы. Вошедший в приемную майор Воеводин с восхищением смотрел на ее золотившиеся на солнце густые волосы Видя, что Варя не обращает на него внимания, он подошел ближе.

— Ты так увлеклась своей работой, что даже замечать меня перестала?

Варя подняла голову, улыбнулась:

— В этом нет ничего удивительного, Алеша. Мы так редко видимся, к тому же ты ухитряешься так перепачкаться в заводских подвалах, что узнать тебя, право, мудрено.

— Мы же условились не упрекать друг друга, — смущенно проговорил Алексей. — Не делать того, что делаю, я не могу да и не имею права, ты это прекрасно понимаешь…

— Искать мину, конечно, нужно, Алеша, — перебила его Варя. — Но ведь ты обещал мне найти ее быстро.

— Что поделаешь, Варя! — вздохнул Алексей. — Я и так стараюсь изо всех сил. Доложи-ка обо мне Владимиру Александровичу.

Варя застала Дружинина у телефонного аппарата. Он разговаривал с секретарем обкома партии.

— Все в порядке, товарищ Егоров! — говорил Владимир Александрович в трубку. — Нет-нет, никакой помощи не требуется. У вас ведь и своих хлопот достаточно. Справимся своими силами. Сегодня мы должны поднять эту мину на воздух…

Он слушал некоторое время, поддакивая собеседнику, и вдруг оживился:

— Как, уже приехали? Кто?… Инженер Серов?… И Демченко тоже? Это здорово! Немедленно направляйте их к нам!… Квартиры?… Да, все готово. Можете не беспокоиться. Всего хорошего, товарищ Егоров!

Дружинин положил трубку и весело взглянул на Варю:

— Ну, a как дела с квартирами?

— Все в порядке, Владимир Александрович. Тимофеев просил доложить вам, что все готово. Да я и сама их осматривала. Не очень шикарно, конечно, но зато уютно.

Дружинин довольно потер руки.

— Очень хорошо! А где же Тарасенко?

— На совещании в горсовете.

— Вернется — пусть ко мне зайдет. Да, передай еще Ковалевой, что совещание агитаторов проведем завтра. Пусть она зайдет ко мне.

— Разрешите доложить… — вспомнила Варя об Алексее, но Дружинин перебил ее:

— Погоди! Позвони в гороно и скажи, что я жду Иванова в девятнадцать ноль-ноль. Вызови ко мне еще и Свирского. Ну, что там у тебя?

— Майор Воеводин пришел.

— Воеводин? Да что же ты об этом сразу не сказала? Он мне вот как нужен! — Дружинин провел ладонью по горлу и добавил: — Зови его скорее!

Майор, громко стуча каблуками, вошел в кабинет. Сегодня он шел как-то особенно неуклюже.

Дружинин пристально всматривался в лицо Воеводина, пытаясь по выражению его угадать, с какими новостями он явился.

— Ну-с, чем порадуете?

— Радовать нечем, — мрачно ответил Воеводин. — Неважные дела.

Дружинин заметно изменился в лице:

— Произвели уже, значит, детонирующие взрывы?

— Произвел.

— На всех трех заводах?

— На всех трех.

— И?…

— Никакого эффекта.

Дружинин нахмурился.

— Может быть, в самом деле решил Хмелев поиздеваться над нами? — раздраженно произнес он и бросил в пепельницу уже потухшую папиросу. — Но нет, не выйдет у него это!

Вошла Варя.

— Владимир Александрович, — сказала она, — к вам Строгановы — отец и сын.

— Вот это здорово! — Дружинин поспешно повернулся к Воеводину: — Вы знаете, кто такие Строгановы? Это лучшие в области специалисты по монтажу заводского оборудования. Мастера высокого класса. Артисты!… Зови их, Варя.

Воеводин поднялся, собираясь уйти.

— Нет-нет! — запротестовал Дружинин и, взяв его за плечи, усадил на место. — Я прошу вас остаться. Не мешает и вам послушать наших кадровых рабочих.

Широко распахнулась дверь. Вошли рослые, широкоплечие отец и сын Строгановы.

— Иван Прокофьевич! Илья Иванович! — радостно воскликнул Дружинин. — Спасибо, что не забыли! Откуда вы? Я адреса вашего раздобыть не мог. Ходили даже слухи, будто погибли вы на фронте.

Строганов-старший заметил степенно, с легкой усмешкой:

— Погибать-то погибали, и не раз, да вот, как видите, не погибли. Я партизанил, а Илья в армии был. Гвардии старшина, полный кавалер ордена Славы. Можете поздравить.

Владимир Александрович крепко пожал руку Илье Строганову, и тут взгляд его упал на Воеводина.

— Прошу познакомиться, — обратился он к Строгановым, кивая в сторону Алексея, — гвардии майор Воеводин.

Строгановы пожали майору руку.

— Ну, а теперь присаживайтесь и рассказывайте, — сказал Дружинин, подвигая Строгановым стулья.

— Мы к вам, Владимир Александрович, прямо из областного центра, — начал Иван Прокофьевич. — Только что кончили там монтаж оборудования. Работа, скажу я вам, была мелкая, а мы прямо-таки истосковались по большому делу.

Илья Строганов поддержал отца:

— Что верно, то верно. Уж я не раз вспоминал горячие денечки, когда вы у нас на трансформаторном секретарем парткома работали. Боевое было время!

— Верно говоришь, — подтвердил Строганов-старший. — Вот и теперь, Владимир Александрович, хотим мы так поработать. Узнали, что вы всем районом командуете, и решили к вам податься. Пошли в обком, думали — драться придется за путевку к вам, а нам говорят: «К Дружинину? Пожалуйста!»

Владимир Александрович улыбнулся и спросил с любопытством:

— Ну, а как догадались-то, что у меня дело большое? Говорят, что ли, много об этом в области?

Илья Строганов собрался ответить, но отец опередил его:

— Да что говорить! И без того каждому ясно. Заводы у вас в Краснорудске транспортного машиностроения, а на транспорт в послевоенной пятилетке отпущена одна шестая всех капиталовложений в народное хозяйство. Как же тут не сообразить, что заводы эти будут и в первую очередь и в широком масштабе восстанавливаться? — Старик подкрутил усы и усмехнулся: — Мы ведь в политике малость разбираемся.

— Все, значит, будем на ноги ставить? — удалось наконец и Илье вставить словечко. — Всю районную промышленность?

— Все и всю, — весело ответил Дружинин. — Но только теперь придется работать еще быстрее, чем до войны.

— Когда прикажете в строй становиться? Мы готовы!

— Успеете еще, — уклончиво ответил Владимир Александрович. — Устраивайтесь пока с квартирами.

— Да что нам устраиваться-то? Мы уже у родичей своих определились.

— Устраивайтесь, устраивайтесь обстоятельнее. С работой все равно придется повременить.

— Как же это так — повременить? — удивился Иван Строганов.

— Не в нашем это характере, Владимир Александрович, — поддержал отца Илья. — Непонятно это…

Иван Прокофьевич нахмурился и сказал строго:

— Вы уж выкладывайте все начистоту. Мы свои люди, скрывать от нас нечего. Поговаривают, будто фашисты с заводами что-то натворили. Мины вроде поставили. Правда это, Владимир Александрович?

— Правда, — угрюмо ответил Дружинин. — Один из заводов враги заминировали. Пока не отыщем мину, работу начинать нельзя. Я не могу рисковать людьми.

— А ее ищут?

— Ищут. Вот майор Воеводин с саперами ищет.

— Очень хорошо, — одобрительно отозвался Строганов-старшнй. — Искать ее, конечно, нужно, но зачем же восстановительные работы из-за этого приостанавливать, непонятно. Выходит, нас мина страшит? А разве не ходили мы в годы войны по минным полям? Не таскали эти мины в вещевых мешках, уходя на боевые задания в тыл противника?

Дружинин повернулся к окну, избегая взгляда Ивана Прокофьевича.

— Оно, может быть, и не гоже простому рабочему самого секретаря райкома партии учить, — взволнованно продолжал старик, — но я тебе все же, как коммунист коммунисту, скажу: собери ты, Владимир Александрович, народ, скажи ему прямо, что завод заминирован, и предложи идти работать тем, кто не боится этой мины. Вот увидишь, все пойдут! А майор между тем пусть делает свое дело.

Дружинин порывисто протянул руку Строганову:

— Спасибо, Иван Прокофьевич, спасибо за совет! Поверьте моему слову — недолго осталось ждать. Вопрос всего нескольких дней.

Илья легонько толкнул отца локтем:

— Не пора ли нам?

Иван Прокофьевич решительно поднялся:

— Ну, мы пойдем. Извините, если чего лишнего наговорили, но ведь мы свои люди, на нас нельзя быть в обиде. А совет наш попомните.

Проводив Строгановых до дверей, Дружинин вернулся к Воеводину и сказал восхищенно:

— Какой народ! Да ведь с таким народом черт знает что можно совершить! Разве испугаешь его какой-то фашистской миной!

Следующий день был спокойным. С утра Дружинин ездил в горсовет по неотложным делам, потом совещался в райисполкоме с прибывшими инженерами, принимал у себя заведующего гороно. А когда наконец немного освободился и взялся за газеты, вошла Варя и доложила, что пришел инженер Орликов.

— Сергей Сергеевич? — удивился Дружинин. — Да ведь он был у меня сегодня! Что там у него такое?

— Говорит, по неотложному делу.

— Ну что ты будешь делать со стариком! — вздохнул Дружинин. — Пригласи его.

Пожилой, седоволосый инженер Орликов вошел, слегка прихрамывая и опираясь на толстую палку с массивным набалдашником.

— Извини, Владимир Александрович, — что я к тебе вторично, — густым басом начал он, — но я с жалобой на саперов. Что же это такое! Оцепили все заводы и никого не подпускают. Как же я смету составлять буду?

— Ну-ну, успокойся! — улыбнулся Дружинин. — Раскипятился! Ничего, дорогой Сергей Сергеевич, не поделаешь. Ты же знаешь, что заводы заминированы и могут в любой момент взорваться?

— Ну, так что же из того, что заминированы? — не успокаивался Орликов. — А когда я мост через Дон строил, нас день и ночь бомбили и обстреливали, а я его все-таки построил. И ничего, жив-здоров, как видишь.

— Ну, тогда была война, а теперь другое дело.

— Как другое дело? Разве дух боевой из нас уже выветрился?

— Не узнаю тебя, Сергей Сергеевич! Очень ты ершистым стал, — засмеялся Дружинин и серьезно добавил: — Дело тут, конечно, не в боевом духе, а в простом благоразумии, так что ты два-три дня воздержись от посещений заводов. Я тебе просто запрещаю это. И не будем больше портить нервы друг другу. У тебя все?

— Все, — мрачно отозвался Орликов.

Дружинин подал ему руку:

— Ну, будь здоров!

Когда инженер ушел, Владимир Александрович снова взялся за газеты. Но тут вошла Варя и доложила о приходе капитана Шубина.

Хмурое лицо капитана не предвещало ничего хорошего. Это отметил Дружинин еще до того, как Шубин успел открыть рот.

— Ну, что новенького? — спросил его Владимир Александрович. — По-прежнему, значит, плывем в тумане? А как же Хмелев ведет себя теперь?

— Очень странно, — ответил Шубин, закуривая папиросу. — Все свободное время проводит в библиотеках, хотя, как мне известно, никогда не увлекался чтением.

— Пристрастился, значит, на старости лет.

— Не похоже что-то. Книги он берет по какому-то списку, перелистывает их и, не читая, возвращает.

— Да… — пожал плечами Дружинин. — Странновато…

Владимир Александрович давно уже не имел отдыха. Он терпеть не мог безделья. А теперь, в дни великой восстановительной страды, выходные дни были для него особенно тягостны. Дружинину почти физически больно было смотреть на остановившиеся станки, опустевшие комнаты учреждений. Начинало казаться, что все вокруг замерло, перестало двигаться и совершенствоваться.

А в последние дни забыл Владимир Александрович уже не только об отдыхе, но и о спокойном сне. Днем и ночью думал он теперь о мине, видя в ней коварного врага, который хотя и не наносил пока осязаемого удара, но ежечасно, ежеминутно грозил большой бедой. И уже вч одной только этой угрозе таилась немалая опасность.

Дружинин был волевым, темпераментным человеком. Он привык принимать быстрые, смелые решения, но теперь нужна была другая тактика. Он обязан был проявлять особую осторожность, выдержку, тщательно анализировать создавшуюся обстановку. Хорошо понимая необходимость всего этого, Владимир Александрович очень досадовал, однако, что приходится терять драгоценное время.

В газетах уже сообщалось о первых успехах соседних промышленных районов. Во всех уголках страны шла стройка, a в Краснорудске работа застопорилась из-за угрозы взрыва. Дружинин верил в искусство Воеводина и не сомневался, что рано или поздно он найдет мину. Вопрос только в том — когда?

Шубин шел к той же цели своим путем. Он видел разгадку тайны в самом Хмелеве, который не договаривал чего-то. Дружинин был с ним отчасти согласен в этом, но ему казалось, что Шубин ошибается, ио ходя из одних только подозрений. И вот Владимир Александрович сам решил сходить к Хмелеву и вызвать его на откровенный разговор.

Небольшой аккуратный домик бывшего кузнечного мастера находился в конце тихой, безлюдной улицы. Владимир Александрович вышел из машины неподалеку от него и пошел дальше пешком. Подойдя поближе к домику Хмелева, он заглянул в низкое окошко. Его удивил беспорядок, царивший в комнате: подоконник, стол и даже пол ее были завалены книгами, тетрадями и какими-то бумагами.

«Уж не сошел ли с ума старик?» — мелькнула у Владимира Александровича тревожная мысль. Он хотел уже было отказаться от своего намерения зайти к нему, но в это время Хмелев, сидевший на полу спиной к окну, обернулся и увидел Дружинина. Старый мастер поспешно вскочил на ноги и, крикнув что-то, побежал открывать дверь.

— Здравствуйте, Владимир Александрович! — приветливо сказал он, ничуть не растерявшись. — Заходите, пожалуйста. Вот уж не ожидал вас у себя увидеть! Премного вам за это благодарен.

— Вы ведь не знаете, зачем я пришел. Может быть, зря благодарите-то, — заметил Дружинин.

Хмелев улыбнулся:

— Если бы кто-нибудь другой пришел, я бы не решился, пожалуй, благодарить, a вас вот благодарю.

— Почему же?

— Я знаю, мне теперь не доверяют. Однако таким людям, как вы, легче, чем другим, разобраться — сломлен во мне дух советский или не сломлен. Вам полагается знать человека глубже и верить — в него крепче, чем другим.

— Любопытно рассуждаете, — задумчиво произнес Дружинин, дивясь неожиданной для него логике Хмелева. — Вот только ведете себя не совсем понятно. Если бы дух советский не был в вас сломлен, вы не примирились бы с недоверием, которое к вам питают, старались бы рассеять его. — Он обвел глазами пол, заваленный книгами, и добавил раздраженно: — Черт знает, что у вас тут творится! Прямо-таки погром какой-то…

Хмелев, казалось, не обратил никакого внимания на это замечание и спросил:

— А откуда это видно, что дух советский во мне сломлен? Нет, Владимир Александрович, я еще не отказался от надежды защитить свое достоинство. А ход мыслей у меня такой: перво-наперво нужно было мне решить, что у нас сейчас самое главное. Прикидывал я и так и этак, и выходило, что главное сейчас — это судьба заводов. Значит, если я помогу решить главное, то буду действовать по-советски, а люди потом пусть уж сами решат, что я за человек. Короче говоря, хочу я помочь мину найти, а что при ней, может документ, порочащий меня, окажется, так это уж дело второстепенное.

Увидев, что Дружинин все еще стоит посреди комнаты, Хмелев спохватился вдруг и подал ему стул.

— Садитесь, пожалуйста, — смущенно проговорил он. — Простите, что сразу не предложил. Тяжело мне, Владимир Александрович, на старости лет такое подозрение к себе видеть… Об этом день и ночь неотступно думаю, потому, может быть, чудаком стал казаться. Вот эти книги почему разбросаны? Перевод донесения Гербста я ищу. Оно ведь по-немецки было написано, и я не мог разобраться в нем. Попросил племянника, ученика восьмого класса, перевод сделать. Он перевел мне донесение на русский язык, а я для памяти записал его на переплете какой-то книги. У меня ведь большая библиотека сына осталась. После войны я передал ее горсовету на пополнение городских читален, разграбленных фашистами. Вот и хожу теперь по библиотекам, ищу ту книгу, на переплете которой перевод записан. Подлинник-то я капитану Овсянникову передал, когда он стал мину разыскивать. Донесение Гербста хотя и не дописано было, но в нем есть кое-какие цифры, которые, возможно, пригодились бы.

— Что это за цифры? Вы разве не помните? — спросил Дружинин.

— Нет, не помню. Забыл за три-то года.

Владимир Александрович посмотрел на часы и поднялся со стула.

— Ну, мне пора, Тихон Егорович, — проговорил он. — Если вам посчастливится и вы ту книгу найдете, обязательно покажите ее мне.

— А как же иначе, Владимир Александрович! — возбужденно воскликнул Хмелев. — Для чего же тогда искать ее?

Едва Владимир Александрович пришел в райком, как к нему явился капитан Шубин.

— Вы, кажется, от Хмелева только что? — спросил он.

— А вы откуда знаете?

— У секретаря вашего навел справку, — ответил капитан. — Любопытно, что поведал вам старик?

Владимир Александрович рассказал ему о своей встрече с Хмелевым и предложил:

— А не попробовать ли нам разыскать этого капитана Овсянникова, на которого ссылается Хмелев?

— Пробовал уже, — ответил со вздохом Шубин. — Запрашивали мы министерство обороны, но по их сведениям в инженерных войсках оказалось около десятка носящих эту фамилию капитанов и майоров, значительная часть которых уже демобилизовалась из армии. Имени же и отчества нужного нам Овсянникова Хмелев не помнит. Теперь, однако, и нет в этом нужды. Опередили мы Хмелева. Раньше его нашли перевод донесения обер-лейтенанта Гербста.

С этими словами Шубин вынул из своей полевой сумки какую-то потрепанную книгу.

— А как же догадались вы, что он именно перевод донесения разыскивает? — удивился Дружинин.

— Должен вам признаться, я об этом и не догадался вовсе. Ясно мне было лишь, что. Хмелев упорно разыскивает что-то в книгах, которые, как нам удалось выяснить, сам же пожертвовал местным библиотекам. Раздобыв список всей пожертвованной им литературы, мы по абонементным листкам Хмелева установили, какие из своих книг он уже просмотрел, а остальные перелистали сами. И вот на переплете этой нашли копию донесения Гербста.

— Выходит, что Хмелев не обманывал нас, — с облегчением сказал Дружинин, но так как Шубин ничего не ответил на это, спросил: — Вы разве еще сомневаетесь в чем-то?

— Я просто не тороплюсь с таким выводом. Если перевод донесения Гербста поможет нам отыскать мину, никаких сомнений у меня уже не останется. Не думаю, впрочем, что можно будет извлечь что-нибудь из этих скудных данных. Вот взгляните-ка сами.

Капитан протянул Дружинину найденную книгу. Владимир Александрович подошел к окну и не без труда прочел в ней потускневшую от времени карандашную запись:

«Господину майору фон Циллиху.

В соответствии с вашим распоряжением, минирование произведено 12 мая 1943 года. Поставлено 168 кг взрывчатого вещества (6 зарядов по 28 кг). Замедление взрывателя рассчитано на три года. Исходя из идеи вашего замысла и будучи уполномочен на самостоятельные действия, я решил…»

На этом донесение обрывалось. Дружинин дважды перечитал его и вдруг воскликнул:

— Позвольте, какое же у нас сегодня число? Двенадцатое мая? Черт побери, как раз ровно три года с тех пор, как была установлена мина! Взрыв-то, значит, произойдет сегодня!…

Варя, взволнованная и возбужденная, встретила Воеводина у дверей приемной.

— Как хорошо, что ты пришел, Алеша! А я уже хотела тебя разыскивать.

— Случилось что-нибудь? — тревожно спросил Воеводин.

— Я не знаю подробностей, — ответила Варя, — но то, о чем говорили при мне Владимир Александрович и Шубин, показалось мне очень важным. Тебя они пока не спрашивали, но я не сомневаюсь — ты им очень понадобишься. Подожди минутку, я доложу о тебе.

Оказалось, Воеводин в самом деле был очень нужен Дружинину, и он приказал немедленно пригласить его. Владимир Александрович тотчас же ввел Алексея в курс дела и подал ему книгу с донесением обер-лейтенанта Гербста.

— Может, это пригодится вам? — спросил он.

Майор внимательно прочел донесение. Подумав немного, ответил:

— Пригодится, конечно. Я попытаюсь сделать кое-какие расчеты, хотя должен признаться, и на этот раз общий вес зарядов меня очень смущает.

Дружинин взволнованно ходил по комнате. Шубин почти растворился в клубах дыма. Возле него стояла пепельница, переполненная окурками.

— В конце концов обстановка, по-моему, разряжается, — произнес наконец Дружинин. — Пусть эта мина, черт бы ее побрал, взрывается сегодня! С этим, видно, ничего не поделаешь, но зато завтра мы сможем спокойно приняться за работу.

— Не думаю, чтобы она взорвалась именно сегодня, — заметил Воеводин.

— Как? Вы разве сомневаетесь в точности работы взрывателя? — удивился Шубин.

— Если бы взрыв должен был произойти ровно через три года, — пояснил Воеводин, — то он уже произошел бы еще одиннадцатого мая, так как из этих трех лет один был високосным. Но дело в том, что Гербст вообще не мог указать точного срока взрыва. Это ведь совершенно невозможно. Двенадцатое мая может быть лишь теоретической датой. Практически же совершенно неизбежны отклонения в сторону уменьшения или увеличения этого срока.

— Это ваше предположение, — спросил Шубин, — или тут существует какая-то закономерность?

— Нет, это не только мои предположения. Даже такие точные взрыватели, как часовые, имеют значительное отклонение в ту или иную сторону. Финский восьмисуточный, например, имеет точность установки плюс-минус один час. У немецкого двадцатисуточного (взрывателя с часовым механизмом при установке его на предельный срок точность хода плюс-минус шесть часов. А в электрохимическом взрывателе при установке его на сто двадцать суток возможно отклонение до пятнадцати процентов в сторону увеличения этого срока. Вот и судите, каково может быть отклонение при трехгодичном сроке замедления.

— Давайте все-таки хладнокровно во всем разберемся, — предложил Дружинин. — Выходит, что взрыватель на заминированном заводе должен сработать двенадцатого мая или в промежутке между двенадцатым мая и, допустим, двенадцатым августа. Так?

— Да, пожалуй, — согласился Воеводин.

— Если бы он сработал сегодня или завтра, — продолжил Дружинин, — это еще полбеды. Но ждать три месяца, три месяца жить е неизвестности, в ожидании взрыва, невозможно. Что же делать в таком случае?

— Искать, — твердо произнес Воеводин. — Снова искать!

— Но как же будем мы искать теперь? — спросил Дружинин.

— Теперь искать будет легче, — убежденно заявил Воеводин.

— Почему же легче?

— Потому, Владимир Александрович, что у нас есть сейчас некоторые данные: количество установленных зарядов и их вес. Сложное уравнение со многими неизвестными превращается таким образом в уравнение с одним неизвестным. Я тотчас же приступаю к его решению и, если у вас нет ко мне больше вопросов, прошу отпустить меня.

Майор ушел.

Следом за ним поднялся и Шубин. Дружинин остался один. Невесело думал он о сложившейся обстановке. Ну чем, в самом деле, могут помочь Воеводину эти жалкие данные?…

Размышления Дружинина прервала Варя. Она вошла со стаканом чая и бутербродами.

— Вы ведь не обедали сегодня, Владимир Александрович, — сказала она, ставя стакан на стол. — Выпейте хоть чаю.

— Спасибо, Варя! С удовольствием выпью. Никакие потрясения не убивают во мне аппетита.

Он отпил несколько глотков горячего чая и, остановив Варю, направившуюся к двери, спросил:

— Знаешь, как дела-то обстоят?

— Догадываюсь.

— Выходит, что в самом деле эта проклятая мина стала нам поперек дороги. Но, черт побери, не так-то просто нас остановить!… Ты раздобыла подробные схемы наших заводов?

— Раздобыла, Владимир Александрович, — ответила Варя. — Пришлось все архивное управление перевернуть и переругаться со всеми архивариусами, но схемы я все-таки раздобыла. Сейчас принесу их вам.

Спустя несколько минут Варя принесла три больших сильно помятых свертка и положила перед Дружининым. Владимир Александрович развернул их и с интересом стал рассматривать. Варя, смотревшая на них через плечо Дружинина, заметила:

— А что, если мы дадим эти схемы Алексею? Тут видны все мельчайшие детали заводских территорий.

— Это идея, — согласился Дружинин. — Непременно нужно передать их Алексею. Поезжай к нему немедленно.

Продолжал напряженно обдумывать создавшееся положение и капитан Шубин, хотя ему казалось, что теперь он мало чем может помочь Воеводину.

Еще вчера он вызвал всех своих оперативных работников и дал им задание: расспросить краснорудцев, проживающих в районе заводов, не замечали ли они немецких солдат на заводской территории в день эвакуации фашистов из города.

Помощники Шубина навели необходимые справки. Выяснилось, что никто из краснорудцев не видел в тот день на заводах немецких солдат. Некоторые из опрошенных ежедневно бродили по заводским территориям в поисках топлива и, следовательно, не могли не встретиться с гитлеровцами, если бы они там находились.

Хотя все собранные сведения-были мало утешительными, это не обескуражило Шубина. Он вспомнил, что один из его офицеров рассказывал ему историю, приключившуюся с местным рыбаком Рощиным. Вызвав этого офицера, капитан спросил его:

— Помните, товарищ Никитин, вы докладывали мне о Рощине, у которого гитлеровцы отобрали лодку в тот день, когда эвакуировались из города. Как по-вашему, для чего она могла им понадобиться в такой момент?

— Да уж не для увеселительной прогулки, конечно, — ответил Никитин. — Старик Рощин, вспоминая об этой лодке, говорил, что фашисты куда-то поспешно на ней поплыли.

— Не удирать же они на ней вздумали? — продолжал размышлять Шубин.

— Река течет на восток, а это им явно не по пути. Грести же против течения просто нелепо, — заметил Никитин.

— Знаете вы, где живет Рощин? — спросил Шубин.

— Так точно, знаю, товарищ капитан. Пригласить его к вам?

— Нет, зачем же старика беспокоить! Мы можем и сами съездить к нему. Вызовите мою машину.

…Рощина Шубин застал за просушкой сетей на берегу реки. Старик приветливо поклонился ему, сняв белый парусиновый картуз.

— Ну, как жизнь, папаша? Как рыбачите? — спросил его капитан.

— Ничего себе. Жаловаться не на что.

Присмотревшись, Шубин заметил старую лодку, до половины вытащенную на берег, и сказал сочувственно:

— Плоховата лодочка-то у вас.

— Верно говорите, — согласился старик. — Хорошую фашисты угнали при отступлении. Офицер ихний вдобавок еще по зубам мне надавал.

— Зачем же им лодка понадобилась?

— А кто их знает! Ящиками они ее какими-то нагрузили. Помнится, очень уж осторожно укладывали, будто хрупкую посуду. Я так и подумал тогда: не иначе, как добро награбленное куда-то переправляют.

— Ну, а еще у них было что-нибудь, не помните? Может быть, инструменты какие?

— Было, кажись, и еще что-то, да я уж запамятовал. А вот ящики запомнились, потому как уж больно они церемонились с ними.

Капитан Шубин слушал рыбака, задумчиво прохаживаясь вдоль развешанных на шестах сырых сетей. Остановившись перед стариком, он спросил:

— А направились-то они куда: вниз или вверх по течению?

— Вниз, — уверенно ответил рыбак. — Это я точно помню.

— Ну, спасибо, папаша! — Шубин протянул Рощину руку. — Извините за беспокойство.

За столом, заваленным справочниками, таблицами и номограммами, сидел майор Воеводин. Перед ним лежала целая стопа исписанной бумаги, но дело не шло на лад. Расчет на подрывание заводов никак не совпадал с цифрами отчета, составленного Гербстом. Вес указанных им зарядов казался ничтожным. Что можно было взорвать таким количеством взрывчатки? К тому же было непонятно, почему поставил он шесть зарядов одинакового веса.

В подрывном деле есть свои жесткие правила, пренебречь которыми может только человек, незнакомый с техникой подрывания. Но Воеводин знал: минирование производил саперный офицер, к тому же немец, следовательно он должен был с особенной педантичностью соблюдать эти законы. Не мог же он, начинив фугас ста шестьюдесятью восемью килограммами взрывчатого вещества, рассчитывать разрушить им мощный заводской корпус? Чтобы подорвать завод, ему потребовались бы многие сотни килограммов. Даже если допустить, что он применил взрывчатые вещества повышенной мощности, как, например, гексоген, то и этого оказалось бы недостаточно.

«Нет, — решительно тряхнул головой майор, — так далеко не уйдешь. Вес взрывчатки нужно пока оставить в покое…»

И он снова принялся размышлять о количестве зарядов. Целесообразно ли было минировать завод шестью одинаковыми по весу зарядами?

Майор развернул схемы завода и попытался разместить в фундаменте его шесть пакетов взрывчатки, но убедился вскоре в полной неосуществимости этой затеи. Воеводин знал все способы подрывания каменных и железобетонных зданий, однако способ, примененный Гербстом, был беспримерным. Он больше подходил для минирования мостов.

И тут на мгновение мелькнула мысль: «А что, если в самом деле мост?»

Нет, это нелепо… Какой мост? Река огибала город в двух километрах от его окраины, и лишь в трех местах ее стояли деревянные четырехпролетные мосты. И потом, какое отношение имели мосты к заводам? Нет, уж если допустить, что заминирован не завод, а какой-то другой объект, то он непременно должен иметь отношение к заводам. Если тут действовал тот же самый Гербст, со стилем которого он познакомился в Ольшанских шахтах, то обер-лейтенант именно так и запутал бы все. Разными хитрыми ходами отвел бы он внимание от главного. Скольких трудов стоило тогда в Ольшанских шахтах нащупать участки минирования! Вначале все казалось очень простым. Были и следы какие-то и очевидцы, уверявшие, что именно здесь немецкие саперы зарывали что-то. А на деле мины оказались совсем в другом месте. Надо, значит, и теперь идти не прямым, а окольным путем…

Телефонный звонок нарушил ход мыслей Воеводина. Он снял трубку и услышал голос Шубина:

— Ну, как у вас дела, товарищ Воеводин? Все еще не удалось решить задачу? А у меня догадка одна мелькнула. Не допускаете вы возможности, что минированы не заводы, а что-то другое, имеющее к ним прямое отношение? Я проверю еще кое-что и заеду к вам, выскажу свои соображения подробнее.

«Выходит, что и Шубин пришел к такому же заключению, — подумал майор, вешая трубку. — Не случайно это…»

Конечно, и здесь Гербст пошел на хитрость. Но что же все-таки он заминировал? Воеводин хотел было позвонить Дружинину и посоветоваться с ним, но тут внимание его привлек шум машины. Воеводин подошел к окну и увидел автомобиль, остановившийся у его дома.

— Варя?! — удивленно воскликнул Алексей, узнав в женщине, вышедшей из машины, свою жену.

— Ну, как у тебя дела? — спросила Варя, входя к нему в комнату.

— Без изменений.

— Перепробовал ли ты все на свете и поставил ли на ноги всю свою военно-инженерную науку?

Варя прислонила голову к его плечу, зябко вздрогнула и закрыла глаза.

— Как таинственно и страшно все это! Ведь где-то там, под землей, спрятана смерть. Я бы даже сказала — консервированная смерть…

— В мине — консервированная смерть! — воскликнул Воеводин. — Чертовски верное сравнение!

— Эта смерть притаилась, — продолжала Варя, — и ждет своего часа. Никто не знает, когда он пробьет, и это делает смерть особенно страшной. Но ты должен схватить ее за горло. И схватишь, я уверена в этом!

— Конечно, я схвачу ее, — убежденно заявил Воеводин. — В противном случае она схватит за горло меня. И не только меня, но и будущий завод, его машины, людей… Этого, Варя, я никогда не забываю.

Сжав его руку, Варя еще крепче прижалась к нему и прошептала:

— По правде сказать, я очень боюсь за тебя, Алеша. Мина ведь может взорваться совсем неожиданно. Разве могу я не думать об этом?…

Воеводин нежно обнял ее и ласково утешил:

— Ну-ну, Варюша, не будем говорить об этом… Я ведь не первую снимаю. Все будет хорошо.

И, чтобы успокоить ее, он стал рассказывать, как снимал мины на переднем крае обороны и в глубине позиций противника. Его бомбили, обстреливали из минометов, а он лежал на сырой земле и ночью на ощупь вырывал жало у злых, настороженных мин. Одно неверное движение — и все было бы кончено. Не только собственная жизнь, но и успех готовящейся операции зависел от его умения. Подорвись он на минах — враги тотчас поняли бы, что делается проход в минном поле и, значит, готовится наступление.

И он научился быть безошибочно точным.

Однажды немцы заминировали городской театр. Предполагалось, что они поставили мину замедленного действия. В помещении театра нужно было срочно разместить бойцов, а в батальоне вышли из строя все пьезостетоскопы, которыми такие мины обнаруживаются.

И вот тогда, без приборов, обдирая в кровь уши и щеки, почти целые сутки прослушивал он стены театра и уловил наконец стук часового механизма. Звук этот был так тих, что ощутил он его скорее сердцем, чем ухом…

— Ну, а теперь-то как же? — спросила Варя, взволнованная рассказом мужа. — Теперь-то не поможет разве сердце?…

Она посмотрела Алексею в глаза и, не дождавшись ответа, протянула ему длинный сверток плотной бумаги.

— Вот, привезла тебе подробные схемы заводов. Пригодятся они?

— Если бы ты мне подробный план города и его окрестностей раздобыла, он, пожалуй, больше бы мне пригодился. Я ведь почти не знаком с Краснорудском.

— Зачем же план? — удивилась Варя. — Ведь это мой родной город, я в нем каждую улицу, каждый дом знаю. Девочкой бегала я по этим улицам, училась здесь и никуда отсюда не выезжала. Все заводы и все большие здания на моих глазах строились. Это же совсем молодой город, почти ровесник мне. С чего же начать, Алеша?

— Перечисли сначала все предприятия города. Особенно же меня электростанция интересует.

— Хорошо, начнем с электростанции. Дай-ка мне лист бумаги. Я тебе все сейчас наглядно изображу.

Воеводин подал ей лист трофейной топографической карты и предложил писать на оборотной стороне его.

Варя вычертила условные границы города, широкой линией обозначила реку и сказала:

— Электростанция наша находится в пяти километрах от города, вот в этом месте, примерно.

— А ты была на ней после войны?

— Конечно, и не раз. Ее ведь восстановили сразу же после освобождения города.

— Плотину ее помнишь?

— Помню. Очень красивая плотина, совсем как…

— А сколько бычков у этой плотины? — нетерпеливо перебил ее Алексей.

— Ну, этого я не знаю точно. Пять или шесть, кажется. Но что же ты так разволновался, Алеша?

Воеводин, не ответив, спросил ее:

— Не могу ли я воспользоваться твоей машиной? Мне срочно нужно побывать на этой электростанции.

— Машина Владимира Александровича, — ничего не понимая, сказала Варя. — Но если она нужна для дела, то я рискну разрешить тебе воспользоваться ею.

Спустя пятнадцать минут майор Воеводин был уже за городом. Машина почти на полной скорости неслась по шоссе вдоль реки. Было около шести часов вечера, и Алексей торопился. Конечно, невероятно, чтобы мина взорвалась именно двенадцатого мая, но чем черт не шутит!…

Воеводин всегда ругал шоферов за лихачество, но сегодня ему казалось, что машина идет недостаточно быстро. От волнения стало душно. Он снял фуражку. Ветер, со свистом врываясь в машину, ожесточенно трепал его волосы. Склонившееся к закату солнце, отражаясь в ветровом стекле, слепило глаза. Река сверкала золотой чешуей легкой зыби.

— Эх, и денек сегодня, товарищ майор! — восхищался шофер.

— Да, денек… — согласился Воеводин и вытер платком потный лоб.

Наконец показалось белое здание Краснорудской гидроэлектростанции. Майор на ходу сосчитал количество бычков плотины. Их было шесть.

— Стоп! — крикнул он шоферу, когда они поравнялись с электростанцией.

Выскочив из машины, Воеводин поспешил к дежурному инженеру.

— Какова толщина бычков вашей плотины? — без всякого предисловия задал он вопрос.

— Четыре метра, — ответил инженер, с удивлением рассматривая майора. — Но зачем это вам?

— Одну минуточку! — взволнованно произнес Воеводин и поспешно раскрыл блокнот.

Формулу расчета сосредоточенного заряда Алексей знал на память. На чистом листе блокнота он написал: С = aR³. С — это вес заряда. Воеводин обозначил его через икс и начал расшифровывать вторую половину уравнения. Ему был известен радиус бычков плотины: он составлял два метра. Кубическая степень его равнялась, следовательно, числу восемь. Коэффициент альфа для бетонной кладки бычка при двухметровом радиусе был равен 3,5.

Каково же значение коэффициента бета? Воеводин задумался. Какой могла быть забивка и как расположены заряды? Несомненно, немецкие саперы должны были избрать самый верный способ: заряд в центре бычка и обязательно с забивкой. Тогда коэффициент бета должен быть равен единице.

Майор быстро заменил в формуле буквы цифрами:

х = 3,5 ґ 1 ґ 8 = 28 кг.

Это и был вес заряда, указанный в донесении обер-лейтенанта Гербста. Теперь не могло быть сомнений: он на верном пути. Воеводин с облегчением вздохнул и тут только заметил, с каким изумлением смотрит на него инженер.

Все еще не объясняя ему в чем дело, он попросил разрешения позвонить и побежал к телефону. В дверях почти столкнулся с капитаном Шубиным.

— Как, и вы здесь! — удивился Воеводин.

— Да, как видите, — ответил капитан. — Я хотя и не сапер, но тоже почувствовал, что тут что-то есть. Кому звонить собираетесь?

— Дружинину. И саперов хочу вызвать.

— Саперов вызывайте, а Дружинину я уже позвонил, — сказал Шубин.

Воеводин торопливо набрал нужный ему номер. Подошедшему к телефону командиру взвода приказал немедленно выслать на машине два отделения саперов.

Саперы прибыли первыми, за ними — Дружинин и Варя.

В нескольких словах Воеводин рассказал о своем намерении обследовать бычки плотины.

— Вы полагаете, что заминирована только плотина? — спросил Шубин.

— Судя по указанному в донесении количеству и весу зарядов — да. Им, собственно говоря, и незачем было минировать здание электростанции — все равно оно без плотины никуда не годится. На всякий случай мы проверим, конечно, и всю территорию.

— Мне непонятно одно, — заметил Дружинин, — как же они заминировали плотину, когда она, так же как и электростанция, была взорвана нашими саперами при отступлении?

— А по-моему, тут все ясно, — ответил Воеводин. — Плотину взрывали наши саперы. Они учитывали, что рано или поздно нам же придется все это восстанавливать, поэтому и взорвали только верхнюю часть бычков, а фашисты, заложили мины в уцелевшую нижнюю часть.

— Тогда позвольте еще один вопрос, — продолжал Дружинин. — Как получилось, что речь все время шла о заводах, а заминированной оказалась электростанция?

— И это объясняется просто. Ведь нам не было известно ничего определенного об объекте минирования. Мы только знали, что заводы находятся под угрозой. Так оно и было в действительности. Судьба заводов, в случае если бы они были восстановлены, зависела бы от состояния питающей их электростанции. Теперь это понятно, конечно, но для этого нам пришлось размотать весьма запутанный клубок.

— Выходит, Гербст неточно выполнил приказание Циллиха?

— От него и не требовалось точного выполнения, — заявил Воеводин. — Ведь Циллих поручил ему произвести минирование по собственному усмотрению.

Когда Дружинин с Шубиным отошли немного в сторону, Варя с тревогой спросила Алексея:

— Что же ты намерен делать теперь?

— Вскрою бычки и обезврежу взрыватели мин.

— Это опасно?

— Как тебе сказать…

Варя нахмурилась и строго прервала его:

— Только говори правду! Я хочу знать, опасно ли это?

— Опасно.

— Мина ведь должна взорваться, кажется, сегодня? Можно ли трогать ее в такой момент?

— Она может взорваться и через три месяца.

— Ты не отвечаешь на мой вопрос, Алексей. Разрешается производить разминирование в такой критический момент?

— Видишь ли…

— Ты же всегда говорил мне правду, — снова перебила его Варя. — Разрешается ли разминирование?

— Не разрешается.

— И ты будешь разминировать ее сам?

— А кто же? — удивился Алексей. — Кому я доверю это дело? И как ты можешь спрашивать меня об этом?…

— Не кричи на меня, — еле сдерживая слезы, прошептала Варя. — Я твоя жена и хочу знать, на что ты идешь. Это не значит, что я удерживаю тебя. Ты здесь лучший сапер, — значит, тебе и идти на этот подвиг…

Между тем саперы обнаружили в нижней части бычков плотины неоднородность кладки. Прослушивание подозрительных участков пьезостетоскопом не дало никаких результатов, и Воеводин приказал осторожно проделать брешь.

Лишь спустя час во всех шести бычках удалось разобрать заделку. Когда все приготовления были закончены, Воеводин пробрался к первому бычку. В углублении его лежала мина замедленного действия. Она была заключена в деревянный ящик. Он протянул к нему руки, но взял не сразу. Одного прикосновения могло оказаться достаточно, чтобы все мгновенно взлетело на воздух.

Конечно, было страшно. Но разве мог Воеводин допустить взрыв плотины, не попытавшись спасти ее? Разве мог он допустить, чтобы город снова погрузился во тьму, как в мрачные дни фашистской оккупации, чтобы остановились уже начавшие действовать предприятия и затормозилось восстановление краснорудских заводов?…

Собрав все свое мужество, с затаенным дыханием Воеводин осторожно приподнял ящик. Руки его дрожали, и он ничего не мог с этим поделать. Челюсти сами собой стиснулись, на скулах вздулись мускулы. Во рту пересохло. Он опирался правым коленом о край выемки, проделанной в кладке бычка, левую ногу держал на выступе, почти у самой воды. Река, переливаясь через плотину, шумела за спиной, обдавая холодными брызгами, от которых мороз пробегал по коже.

Мина была теперь у него в руках, груз тянул его вниз, а Алексею нужно было сделать движение на себя, чтобы вытащить мину из пиши. Дорога была каждая минута, но он Пулю окаменел от напряжения…

По заранее обдуманному плану, нужно было опустить мину на плотик, привязанный у основания бычка, и пустить его вниз по течению, чтобы саперы Затем расстреляли мину из винтовок вдали от гидроэлектростанции.

Желтый ящик, который Воеводин держал в руках, был плотно закупорен, но майору казалось, что он отчетливо видит цилиндрический корпус взрывателя с завинченной до отказа крышкой, раздавившей ампулу с кислотой. Едкая жидкость, в течение трех лет разъедавшая металлический стержень, вот-вот должна была завершить свою долгую работу. Боевая пружина взрывателя расправит тогда стальные суставы, готовясь вонзить жало ударника в капсюль-воспламенитель…

Часы или секунды остались до взрыва — узнать невозможно. Ясно одно: время до этого рокового мгновения сокращалось с каждым ударом сердца, бившегося все учащеннее.

Сделав над собой усилие, Воеводин стал медленно поворачиваться всем корпусом. Будто сведенные судорогой, окостеневшие руки его, описав дугу, медленно вынесли мину из ниши. Теперь нужно было осторожно снять колено с упора и, выпрямив ногу, поставить ее на самый нижний выступ бычка.

То, что так легко проделал бы Воеводин без мины, казалось теперь почти неосуществимым. Тяжелая ноша все сильнее тянула вниз, нарушая равновесие. Скользили намокшие подошвы сапог. Рябило в глазах от быстро текущей воды. Хотелось разжать руки и бросить мину в воду, но майор, стиснув зубы, предельным напряжением воли подавил минутную слабость.

Плотно прижавшись боком к стенке бычка, Воеводин медленно сполз вниз. Вскоре он уже сидел на корточках, и мина была теперь у самой воды. Не разжимая рук, майор осторожно опустил ее на плотик и тогда только перевел дыхание и рукавом гимнастерки вытер со лба холодный пот…

Остальные мины Воеводин извлекал уже спокойнее. Движения его стали решительнее, точнее. И хотя, поскользнувшись, он чуть было не упал в воду с третьей миной, уверенность в окончательной победе уже не повидала его. Только после того, как все было сделано, он почувствовал вдруг, что колени его подгибаются, а руки трясутся мелкой, противной дрожью.

После он вспомнил: первой к нему подбежала Варя, но что она говорила, что он отвечал ей, не осталось в памяти…

…На другой день Дружинин пригласил к себе Хмелева и сообщил ему, что нашлась наконец злополучная мина. Старый мастер вздохнул облегченно и спросил:

— А как же документ немецкий с моей подписью? Нашли его, Владимир Александрович?

— Э, да черт с ним, с этим документом! — небрежно махнул рукой Дружинин. — Не нашли мы документа. Да, видно, и не клали его туда немцы, а хотели только запугать вас. Надеялись, что страх заставит вас оберегать их тайну. Ничего не вышло однако. Дух советский победил в вас этот страх! — И он крепко пожал руку старому кузнецу.

1948

Открыв глаза, Евгений Курганов увидел белую стену своего маленького домика из пористого камня. В центре ее был четко отпечатан оранжевыми прямоугольниками тонкий переплет окна. Солнце взошло — значит, пора вставать. Но вставать не хотелось, и Евгений полежал еще немного, размышляя о недавних событиях.

Несколько дней назад экспериментальную базу, на которой Курганов работал старшим научным сотрудником, посетила специальная комиссия Бакинского энергетического института, которому база была подчинена. С тех пор Антон Кириллович Сарычев, начальник базы, и Дмитрий Астров, молодой талантливый инженер, которого Сарычев считал своим учеником и последователем, как-то изменились вдруг. Дмитрий, впрочем, всегда был не очень разговорчив, а теперь ему было над чем подумать, так что молчаливость и задумчивость его имели хоть какое-то основание. Но почему Сарычев стал таким раздражительным? Почему с такой неохотой отвечал на вопросы Курганова?

Евгений напряженно думал об этом, когда кто-то довольно бесцеремонно постучал к нему в окно. Приподнявшись на локтях, Евгений увидел сухощавое пасмурное лицо Сарычева.

— Поднимайтесь, Евгений Николаевич, — хмуро произнес он. — В район на совещание нужно ехать. Забыл вчера предупредить вас об этом.

— На какое совещание? — удивился Евгений.

— По вопросу орошения, — ответил Антон Кириллович, позевывая и потирая свежевыбритые щеки. — Райком партии его проводит. Приглашают персонально меня, вас, Астрова. Придется ехать. Собирайтесь. Буду ждать вас в машине.

Минут через пятнадцать Курганов был готов к отъезду. Его механик Асмар Рагимов считался лучшим шофером базы. Когда Сарычеву предстояла длительная поездка, он всегда брал его с собой. Решил он взять Рагимова и на этот раз.

Курганов ничего не имел против, приказал только Асмару вывести из фокуса параболоидную установку — солнечную машину, собирающую с помощью огромной вогнутой чаши отраженные солнечные лучи на гелиокотле.

Асмар выключил поворотный механизм, автоматически подставляющий зеркальную поверхность параболоида потоку солнечных лучей, и огромное сооружение солнечной машины потускнело вдруг, потеряв весь свой блеск и величие.

Когда Евгений подошел к автомобилю, Дмитрия в нем еще не было.

— Разве Астров не собрался еще? — удивился Евгений.

— Он и не собирается, — ответил Антон Кириллович, и в голосе его почувствовалось легкое раздражение. — Не можем же мы приостановить все работы из-за этого совещания? Вы ведь знаете, как занят сейчас Дмитрии Иванович.

— А он знает об этом совещании?

— Знает, — будто сквозь зубы процедил Антон Кириллович, — но ему не до того теперь.

— Совещание пошло бы ему на пользу, — заметил Курганов, садясь в машину.

— Как сказать, — неопределенно произнес Сарычев и добавил с усмешкой: — Это ведь только вам оно па руку.

Евгении резко повернулся к Антону Кирилловичу. Глаза его вспыхнули, брови почти сошлись у переносицы. Но он сдержал раздражение и проговорил почти спокойно:

— Совещание это прежде всего на руку колхозному хозяйству района.

Сарычев поморщился, но ничего не ответил.

— Поехали, Асмар! — скомандовал он шоферу.

Минут пять ехали молча. Евгений задумчиво смотрел вперед, на пыльную извилистую дорогу. Антон Кириллович откинулся на спинку сиденья и, казалось. усмехался чему-то. Повернувшись к Курганову, он спросил:

— Не понимаю, зачем мы с Астровым им понадобились? Вы — коммунист. Для вас присутствие на нем, видимо, в обязательном порядке. Но мы-то с Дмитрием Ивановичем люди беспартийные, зачем же нас на совещание в районный комитет партии потребовали?

— Кто потребовал, Антон Кириллович? — возмутился Евгений. — Вас пригласили, но вы могли бы и не ехать, если полагаете, что вопросы орошения колхозных полей — дело сугубо партийное. По-вашему, выходит, видимо, что к беспартийным ученым, работающим в засушливом районе Азербайджана, вопросы эти не имеют отношения?

— Ну и колючий же вы! — проворчал Сарычев и недовольно отвернулся от Курганова.

Но у Евгения все бушевало внутри, и он не собирался на этом кончать разговор.

— Нет уж, позвольте мне высказать все, Антон Кириллович! — возбужденно продолжал он. — Вы думаете, что я не догадываюсь, почему с некоторых пор вы изменили отношение ко мне? Простить не можете, что по моему заявлению комиссия из института приезжала? Но разве это было неожиданностью для вас? Разве я скрыл от вас это заявление и свои претензии к вам?

Сарычев молчал, сердито насупившись, а Евгений все еще не унимался и продолжал горячо обвинять Антона Кирилловича:

— И я и другие сотрудники нашей базы не раз ведь предлагали вывести наши солнечные машины из «тепличных» условий экспериментальной базы на широкий простор колхозных полей и там завершить их испытание. Но разве вы послушались нас?

— Вы и добились своего! — зло отозвался Сарычев. — Кончилась по вашей милости научная работа. Превратимся мы теперь из ученых-экспериментаторов в колхозных механизаторов.

— Да понимаете ли вы, что говорите? — возмутился Евгений. — Я вижу, с вами сегодня положительно невозможно разговаривать!

Курганов раздраженно отвернулся от Сарычева и, плотно прижавшись к задней стенке сиденья, не проронил более ни слова. Молчал и Антон Кириллович. Только Асмар вполголоса напевал какую-то азербайджанскую песню. Он, казалось, был совершенно спокоен, хотя Евгений хорошо знал, как близко принимал Асмар к сердцу все, что касалось экспериментально» базы.

К зданию районного комитета партии Сарычев с Кургановым подъехали в полдень. Первый секретарь райкома Джафаров весело приветствовал их:

— А, ученые мужи! Салам алейкум! Вовремя приехали. Как раз собираемся начинать.

Их пригласили в президиум. Курганов сел рядом с Джафаровым, и секретарь райкома шепотом давал ему краткие характеристики каждого оратора. Когда на трибуну вышел председатель колхоза «Первое мая» Самед Мамедов, Джафаров заметил:

— Очень интересный человек. Лучший в области селекционер хлопка.

Самед Мамедов, высокий плотный мужчина, поправил пеструю тюбетейку на бритой голове и из кармана гимнастерки достал какую-то бумажку. Он не спеша развернул ее и аккуратно разгладил ладонью, но так и не взглянул на нее ни разу за все время своего выступления. Да она и ни к чему была человеку, который говорил так горячо. Чувствовалось, что речь его шла о самом близком его сердцу деле, не помнить всех деталей которого было просто немыслимо. А перед ним в просторном зале сидели такие же, как и он, хлопководы, с такими же заботами и тревогами о своем хозяйстве. Затаив дыхание слушали они бесхитростную повесть о том, как колхозом «Первое мая» были превзойдены качества знаменитых сортов египетского хлопка «пима» и «маарад», как «шредер» год за годом сдавал свои позиции советским сортам хлопка.

— Сейчас мы выращиваем совершенно новый сорт! — с воодушевлением говорил Самед Мамедов. — Это питомец нашего колхоза. Знали бы вы, сколько труда на него пришлось положить! Зато он теперь покажет себя. Такой урожай нам принесет, каких не было никогда! Только вот беда — засуха ему грозит. Мы орошаем хлопковые поля из местного озера, но воды в нем в этом году совсем мало. Не идет она на поле самотеком, как прежде. Что ты, тут будешь делать! Поднимать ее из озера нелегко. Много сил приходится тратить. А этот год особенно жаркий. Мощную водокачку нужно ставить, чтобы вдоволь напитать водой поля. Такой водокачки нет пока под рукой. Плохо дело получается! Хлопок без воды может остаться. Что делать? — спрашиваем. Как спасти поля? Чем подавать воду из озера в арыки?

Собрание слушало Мамедова внимательно. Чувствовалось, что и у других была такая же беда — лето в самом деле стояло исключительно засушливое, и почти все колхозы ощущали недостаток в воде.

— Вот и выходит, — продолжал Мамедов, — что не видать нам устойчивой урожайности без надежной системы орошения. Долго мы ломали голову над тем, как это лучше и дешевле сделать. Но вот недавно потолковали с одним ученым человеком о своей заботе, а он и говорит: «Дадим вам воды на поля сколько угодно». — «Кто даст?» — удивляемся мы. «Солнце даст», — отвечает ученый человек. «Солнце?! — -кричу я. — Солнце, от которого сохнут наши поля?! Ты смеешься, наверно?» Но он не смеялся. Он сказал, что есть такие машины — солнечные машины, которые будут поднимать воду и орошать наши поля. Чем сильнее будет палить солнце, тем лучше будут работать эти машины!

Поправив черные с проседью усы, Самед Мамедов сияющими глазами обвел собрание, любуясь впечатлением, которое произвели эти слова. Потомив слушателей длительной паузой, он торжественно добавил:

— Солнечные машины быстро вскипятят нам воду и дадут пар! Пар заставит действовать насосы. А насосы поднимут воду на любую высоту. На самые засушливые участки попадет тогда вода и сделает их плодородными.

Джафаров, улыбаясь, легонько толкнул локтем Курганова и прошептал:

— Понимаете теперь, зачем вы здесь нужны?

А Самед Мамедов вдохновлялся все больше и больше. Размахивая руками, он чуть не сбросил с трибуны стакан с водой.

— Наше азербайджанское солнце, — говорил он, — может, оказывается, честно работать на наши азербайджанские колхозы. Фрукты нам сушить надо? Пожалуйста, солнце это сделает, — солнечные сушилки есть для этого. Вода нужна для бани? Есть и солнечная баня, самая дешевая на свете. Кипяток необходим для чайханы? Тоже пожалуйста — солнечные кипятильники имеются. Плов сварить захочешь? Опять солнце поможет: солнечная кухня существует. Заморозить мясо или рыбу потребуется? Солнце холод сделает: холодильник солнечный люди придумали. Разве это не чудеса — с помощью солнца лед делать?!

Самед Мамедов торопливым движением застегнул воротничок гимнастерки, будто ему сразу вдруг стало холодно, обвел всех вдохновенным взглядом и продолжал:

— Но это не все. Солнце может дать нам и электрический свет. В каждом доме своя электростанция будет. Установят на крыше специальные батареи, напитаются они днем солнцем, а ночью электрический свет дадут. Вот, оказывается, какая сила в солнце! И ученые наши уже заставили эту силу служить нам Они приручили наше дикое солнце. В уздечке оно будет теперь ходить, как добрый золотой ишак.

Слушатели довольно улыбались, речь Самеда Мамедова им понравилась. Какой-то старичок возбужденно воскликнул:

— Хороший ишак в хозяйстве всегда нужен. Давайте его поскорее!

На следующий день, когда Сарычев и Курганов возвращались к себе на базу, в пути их застиг ураган. Совещание кончилось еще вчера, но Сарычев заезжал к своей семье, жившей в районном центре, и Евгений вынужден был задержаться из-за этого. Едва они выехали за город, как небо быстро заволокло тучами. Частыми яркими вспышками сверкали молнии, за которыми тотчас же следовал сухой треск грозовых разрядов, словно кто-то совсем рядом сбрасывал бомбы, пытаясь подбить машину.

Горы, обычно хорошо видные, затянуло густой, непроглядной синевой. Ветер бушевал с небывалой силой. Давно уже в этих краях не было такого урагана. Казалось, вот-вот оторвет он машину от шоссе и отшвырнет в сторону. А Асмар, не сбавляя газа, все несся вперед, будто желая обогнать бурю.

Евгений невольно представил себе энергетическую базу: свою параболоидную установку, возвышавшуюся над каменистой площадкой, огромные участки стеклянных секций водонагревателей, похожих на гигантские пюпитры-кипятильники на металлических подставках… Ветер бушевал теперь среди этих сооружений. Успеют ли сотрудники базы укрепить их, опустить ниже к земле, принять меры предосторожности?

За параболоид он почти не беспокоился. Параболоид должен выстоять: он испытывался еще в модели на очень сильную ветровую нагрузку. Но вот удержат ли тормоза его поворотный механизм?

— Может быть, переждем ураган? — не оборачиваясь к Курганову, спросил Сарычев.

— Чего пережидать? — удивился Евгений. — Такая буря может беды натворить на базе. Спешить надо!

В это время на крутом повороте шоссе сильный порыв ветра так свирепо обрушился на машину, что развернул ее поперек дороги.

Сарычев ударился головой о ветровое стекло и, ругаясь, воскликнул:

— Стоп! Никуда больше не поедем. Хватит с меня этой сумасшедшей гонки!…

Он приказал Асмару остановиться, сердито распахнул дверцу и вылез из машины.

— Перепугался начальник, — усмехаясь, негромко произнес Асмар.

Курганов тоже вышел из машины и решительно заявил Сарычеву:

— Вы можете оставаться здесь и пережидать бурю — это дело ваше, а мне позвольте ехать на базу.

Не отвечая Евгению, Сарычев крикнул шоферу:

— Асмар, поставь машину в надежное место!

— Нет тут надежного места, Антон Кириллович, — ответил Асмар. — Вперед нужно ехать. Километров через пять поселок будет.

Сарычев снова выругался, плюнул с досадой и вернулся в машину.

— Только ты не гони так, Асмар! — сказал он строго и повернулся наконец к Курганову. — Не думаете ли вы, Евгений Николаевич, что я меньше вас беспокоюсь за судьбу вверенной мне базы? — спросил он с иронией.

— Нам нужно торопиться, Антон Кириллович, — твердо заявил Курганов. — Такой силы ветер может многие наши солнечные установки повредить, а мы именно теперь должны быть во всеоружии нашей техники. Надеюсь, после этого совещания вы поняли, чего ждут от нас колхозы? Разве не ясно теперь, что самая главная, я даже сказал бы — священная, наша задача — всеми средствами помочь местным колхозам? Это и будет лучшим аттестатом зрелости для наших солнечных машин.

— У нас нет пока средств для серьезной помощи колхозам, — сердито ответил Сарычев, с тревогой следя за извилистой дорогой и нервно вздрагивая при каждом крутом повороте машины.

— Как нет, Антон Кириллович! — воскликнул Евгений. — Это ведь признано комиссией нашего института.

— Да что вы на каждом слове апеллируете к авторитету этой комиссии? — вспылил Сарычев, повернув к Курганову бледное, злое лицо. — Не потому ли, что она вынесла решение в пользу вашего параболоида?

Кровь бросилась Евгению в голову, но он лишь крепко сжал кулаки и ответил:

— Меня не выведут из терпения ваши оскорбления, Антон Кириллович. Не в личных интересах теперь дело. Во что бы то ни стало нужно нам помочь колхозу «Первое мая». Он ведь готовит первосортные семена для хлопководческих районов всего Азербайджана.

— Помочь! — всплеснул руками возмущенный Сарычев. — Чем помочь? Разве только заняться установкой вашего параболоида? Но тогда для этого нужно будет забросить все остальные наши научные работы. Нет, на это я не согласен. Я ученый, и моя главная задача экспериментировать, искать новые технические средства, а готовые машины пусть устанавливают в колхозах или в других местах инженеры-эксплуатационники.

— Как же, однако, вы будете искать новые технические средства, — удивился Евгений, — если даже не знаете, в каких именно средствах нуждается наше народное хозяйство? Извините меня за резкость, но вы просто отстали от жизни на вашей базе, заплесневели… Всем ясно, видимо и Астрову в том числе, что фотоэлектрические батареи, в которые вы так влюблены, не могут пока дать большего, чем они дают на сегодняшний день. Этого, конечно, мало, но и этому уже можно было бы найти практическое применение. А вы знать ничего не хотите, опротестовали мнение комиссии и отказываетесь выполнять ее решения… — Да, отказываюсь! — почти выкрикнул Сарычев, нервно передернув плечами. — Вы читали, что пишут иранцы об Астрове в своем журнале «Свет»?

— Нет, я не читаю этого иранского журнала, издающегося почему-то на английском языке, — ответил Евгений.

— На английском языке они печатают лишь часть тиража в знак признательности американской фирме, субсидирующей их научно-техническое общество, — пояснил Сарычев. — Но не в этом дело. В одной из последних статей о проблеме использования солнечной энергии они очень высоко оценили фотоэлектрические батареи Дмитрия Ивановича Астрова, с которыми познакомился автор статьи, крупный иранский ученый Шарифи, побывавший у нас на базе весной этого года. Имя Дмитрия Астрова поставлено в его статье рядом с именем знаменитого американского инженера Орсона Клиффорда.

— Ну и что же? — спросил недоумевающий Евгений.

— Как — что? Не ясно разве, что иностранная наука капитулирует перед достижениями нашей научно-технической мысли, раз вынуждена признать наши достижения в области использования солнечной энергии?

— Вы так это понимаете? — удивился Курганов.

— А как же иначе! — нахохлился Антон Кириллович и даже приподнялся слегка. — Нашему институту нужно было бы учесть подобное обстоятельство. Я лично патриотическим долгом своим считаю сделать все, чтобы прочнее завоевать наш приоритет в области использования солнечной энергии с помощью фотоэлектрического эффекта. Что же, однако, предпринимает наше начальство? Оно фактически вынуждает нас прекратить почти все работы над батареями Астрова и заняться оснащением гелиотехникой колхозов!

С удивлением смотрел Евгений на Сарычева. Ему была непонятна логика Антона Кирилловича. Каза — лось ведь, что миновало то время, когда некоторые советские ученые преклонялись перед заграничными авторитетами, но вот Сарычеву было приятно, оказывается, что Астрова хвалили в иностранном журнале и ставили рядом с Орсоном Клиффордом.

Ничего не ответил Евгений Антону Кирилловичу. Ему все большего труда стоило теперь сдерживать свое раздражение. Отвернувшись к окну машины, он рассеянно смотрел, как ветер гнал по дороге листья платанов, пригибал к самой земле кусты полыни и лакрицы.

Гром изредка все еще громыхал, но дождя не было, и воздух стал тусклым от пыли. Буря поднимала с земли не только песок, но и мелкий гравий, швыряя его на крышу и в борта машины.

— Вон там, за скалой, подветренное место, — обратился к Сарычеву Асмар. — Если хотите, можно переждать, только опасности для машины нет никакой. Я еще и не в такую бурю ездил.

— Мне дела нет, в какую бурю ты ездил! — сердито отозвался Сарычев. — С твоим темпераментом ничего не стоит насмерть загнать машину. Ставь-ка ее в затишье! Нечего лететь очертя голову.

Асмар подчинился приказанию Антона Кирилловича, и машина простояла минут тридцать за высокой скалой.

Евгений с тревогой наблюдал, как неслись по небу растерзанные бурей облака, закрывая временами солнце, потускневшее от пыли.

«Если тормоз не выдержит напора ветра, — взволнованно думал он, — параболоид развернется по солнцу и начнет нагревать котел, а в котле нет воды. Мы ведь перекрыли его питательные трубы.»

— Похоже, что спадает ветер, — заметил Асмар. — Поедем, может быть?

Евгению тоже показалось, что ветер дул уже не с той яростью, как прежде.

— Беспокойная у тебя душа, Асмар! — проворчал Сарычев. — Заводи мотор.

Когда Асмар снова выехал на шоссе, не было уже никаких сомнений, что буря унималась, хотя ветер все еще гнал по дороге опавшие листья и колючие ветки кустарника, захлестывая крупным песком стекла машины.

Ехать, однако, пришлось недолго: машина снова вдруг остановилась.

— Что такое? — снова заворчал Сарычев, хотя он отлично видел, что впереди все шоссе было залито водой. — Что за наваждение такое?

— Не наваждение, а форменное наводнение, — усмехнулся Асмар. — Ливень был в горах, и река, через которую нам нужно переезжать, разлилась. Теперь придется ждать, пока войдет в норму.

Асмар отвел машину в сторону и заглушил мотор. Затем подошел к кромке воды и сделал отметку.

— У нас часто так бывает, — успокоительно заметил он. — Кавказские реки горячий темперамент имеют.

Томительно тянулось время. Евгений нетерпеливо прохаживался по шоссе. Сарычев остался в машине. Подняв воротник плаща и надвинув шляпу на глаза, он, казалось, задремал. А Асмар, сев на корточки, наблюдал за своей отметкой у границы воды. Спустя четверть часа он весело крикнул:

— Нагулялась река, домой пошла!

Вода в самом деле стала медленно отползать, оставляя позади себя небольшие лужицы в выбоинах асфальта да влажный след на сером полотне дороги.

— Ну как, поехали? — спросил Асмар, открывая дверцу машины и обращаясь к Сарычеву.

— Поехали, — без особого энтузиазма отозвался Антон Кириллович.

Подъезжая к экспериментальной базе, Курганов еще издали увидел на сером фоне горных хребтов ослепительное сверкание своего параболоида. Его огромная чаша, обращенная к солнцу зеркальной поверхностью, была высоко поднята над землей стальной ажурной мачтой на железобетонном постаменте.

Сарычев спросил о чем-то Евгения, но тот был так обеспокоен сиянием параболоида, что не понял даже, о чем спрашивает его Антон Кириллович. Сердце сжалось тревожно от предчувствия беды. Он готов был, крикнуть Асмару, чтобы тот ехал быстрее, но механик и сам погнал вдруг машину с предельной скоростью.

Обернувшись к Курганову, он произнес взволнованно:

— Не беспокойтесь, Евгений Николаевич: в котле должен быть запас воды. К тому же кто-нибудь на базе должен же догадаться открыть питательные трубы. Не волнуйтесь, пожалуйста…

Асмар, видимо, хотел успокоить Курганова, но голос его так дрожал, что это встревожило Евгения еще больше.

Но вот наконец машина миновала каменную ограду базы, обогнула огромные стеклянные секции солнечных водонагревателей и остановилась возле дома Сарычева. Евгений выскочил из машины одновременно с Асмаром, и они, обгоняя друг друга, побежали к параболоиду. Однако еще издали Евгений заметил, что гелиокотел над зеркальным отражателем параболоида слегка парит.

«Выходит, что в котле и в самом деле есть вода», — с облегчением подумал он.

Асмар в это время был уже у питательной трубы параболоида и радостно закричал:

— Все в порядке, Евгений Николаевич! Правильно я говорил — есть вода в паровом котле!

Асмар теперь только перевел дух и вытер мокрый лоб, вспотевший, видимо, не столько от бега, сколько от волнения.

Гелиокотел был гордостью Энергетического института. Его конструировали вместе с Кургановым еще несколько молодых инженеров, бывших однокурсников его по факультету гелиоэнергетики. Проблема создания такого котла возникла у них давно, почти одновременно с проблемой собирания с помощью параболоидных зеркал солнечной энергии в одну точку — в фокус.

Вопрос о том, как сохранить солнечное тепло, был не из легких. Тепловая энергия, как известно, самая неустойчивая, ее нелегко уберечь от потерь. Долго бились над этой задачей молодые конструкторы, прежде чем разработали надежную систему самоизоляции.

Гелиокотел они построили по принципу абсолютно черного тела, которое полностью поглощает все падающие на него лучи любой длины. В природе такого тела не существует. Даже сажа, кажущаяся глазу совершенно черной, отражает все же некоторое количество света. Абсолютно черное тело создано физиками искусственно. Оно представляет собой непрозрачный полый шар, внутрь которого через маленькое отверстие падает свет. Попав на внутреннюю полость шара, луч частично поглощается ею, частично отражается и попадает на другую стенку, где с ним происходит то же самое. И так до тех пор, пока весь свет не окажется поглощенным. Обратного пути световому лучу из этого шара нет.

По принципу такой своеобразной мышеловки и построили молодые советские гелиоэнергетики свой солнечный котел. Поверхности нагрева они расположили в нем таким образом, что тепловая энергия, попав в котел, уже не могла найти пути назад. Тепло, которое терялось в нем одной поверхностью, поглощалось другими поверхностями и, не проникая за пределы котла, целиком уходило на образование пара из воды, поступающей в котел по питательным трубам.

Буря чуть не погубила этот труд, но теперь все, кажется, обошлось благополучно, и Евгений вздохнул облегченно.

Солнце между тем склонилось к закату. Горы помрачнели, стали суровыми, резкие тени легли в их расщелинах, заострились контуры. Жара начала спадать, но параболоидное зеркало все еще продолжало автоматически поворачиваться вслед за солнцем, подставляя, будто огромные пригоршни, свою вогнутую поверхность потоку солнечных лучей.

Только когда солнце совсем скрылось за горами, потух и параболоидный отражатель. В нем не стало уже того блеска, того ослепительного сияния, которое делало его величественным. В вогнутой зеркальной поверхности его огромной чаши причудливо отражались теперь только горы, резко очерченные лучами зашедшего за них солнца, да пурпурные облака вечера него неба.

Домик Астрова был метрах в трехстах от параболоида Курганова. Евгений хорошо видел издали его открытую настежь дверь и распахнутые окна. Валялись вокруг клочки газет и какая-то бумага. Странным, необычным показалось это Курганову. Невольная тревога за Астрова вкралась к нему в сердце, и он поспешил к его домику.

— Дмитрий! — окликнул Евгений Астрова, заглядывая в окно.

Никто не отозвался. Курганов порывисто вбежал в домик и на пороге комнаты, в которой обычно работал Дмитрий, споткнулся об опрокинутый стул. На столе была разлита тушь, на полу валялись чертежи, газеты и еще какие-то бумаги. Ни в этой, ни в соседней комнате Дмитрия не оказалось.

Встревоженный Курганов уже хотел было бежать к Сарычеву, как вдруг в открытом окне увидел взволнованное лицо помощника Астрова, техника Муратова.

— Пропал куда-то Дмитрий Иванович… — растерянно проговорил он не своим голосом.

— То есть как это «пропал»? — вздрогнув невольно, переспросил Евгений.

— Во время бури исчез куда-то. Мы всю территорию базы и даже окрестности обыскали — и никаких следов!

Новость была так неожиданна, что Курганов растерялся.

— Когда же вы видели его в последний раз? — спросил он наконец, начиная понемногу приходить в себя.

— Утром сегодня, — ответил Муратов. — А когда разразился ураган и все мы бросились спасать стеклянные перекрытия водонагревателей и сушилок, Дмитрия Ивановича среди нас не было.

— Куда же он мог деться? Есть у вас хоть догадка какая-нибудь?

— Положительно ничего придумать не могу, — развел руками техник. По мальчишескому, веснушчатому лицу его видно было, что он встревожен не на шутку.

Пока они разговаривали, к домику Астрова подошел инженер Гасан Назимов, смуглый молодой человек, учившийся вместе с Астровым в Энергетическом институте. На экспериментальной базе он занимался солнечными установками, получающими тепло низкого потенциала.

— Слыхал уже, что Митя пропал? — не здороваясь, спросил он. — Утром завтракали вместе — и вдруг как сквозь землю провалился! Мы его, правда, хватились уже после аврала, который был на базе во время урагана, но дядя Рустам уверяет, будто до урагана Митя не выходил из своего домика. Уйти же с базы во время бури, сам посуди, нелепо.

Назимов был контужен на фронте, и в минуты волнения у него слегка подергивалась левая щека. Чтобы скрыть это, он медленными движениями ладони массировал лицо. Сегодня он почти не отнимал рук от щеки.

— Боюсь, не приключилось ли с ним чего серьезного, — продолжал Назимов, усердно массируя щеку. — Уж очень он угрюм был в последние дни. А вчера на целый день уезжал куда-то. Митя, правда, любил иногда выезжать в горы или соседние колхозы, но никогда не делал из этого секрета, а вчера почему-то не сказал мне, куда ездил.

— Да, странно все это… — задумчиво проговорил Евгений.

— Очень странно! — возбужденно подтвердил Назимов. — Вон дядя Рустам радиомачту поправляет. Попробуй расспросить его, Женя. Может быть, известно ему, куда ездил вчера Дмитрий? Я уже спрашивал его, но мне он не ответил ничего, чувствую, однако, что ему известно что-то.

И, не ожидая согласия Евгения, Назимов высунулся в окно и крикнул коменданту базы Рустаму Садыхову, прозванному Пехлеваном (богатырем) за его атлетическое телосложение:

— Дядя Рустам, зайди, пожалуйста, на минутку! Спустя несколько минут огромная фигура коменданта с трудом втиснулась в окошко домика Астрова.

— Салам алейкум, Женя! — поздоровался дядя Рустам с Кургановым. Всех на базе, кроме начальника, называл он по имени.

— Алейкас салам! — отозвался Евгений и спросил, не знает ли дядя Рустам, куда ездил вчера Астров.

— Не знаю, — хмуро ответил Рустам. — Утром оседлал я Мите Мюнаджима, а вечером принял его обратно. Ни Мюнаджим, ни Митя не сказали мне ни слова, куда ездили.

Мюнаджимом, или Звездочетом, звали любимого коня Астрова, на котором он часто выезжал на прогулку в горы.

— Ты не шути, дядя Рустам, — серьезно заметил Евгений. — Пропал ведь человек…

— Знаю, — ответил Рустам и снова нахмурился. — Сам искал его по всей базе. Даже в соседних колхозах наводил справки. А вчера самому мне странным показалось, что не сказал Митя, куда ездил. Даже на вопрос мой не ответил. Очень задумчивый был. Может быть, не расслышал, о чем я его спрашивал? Больше того тебе скажу: всю ночь не спал Митя. До утра огонь в его окне горел. Никогда раньше не сидел так поздно.

Все услышанное Кургановым от Муратова, Назимова и Рустама обеспокоило его не на шутку, и он решил немедленно идти к Сарычеву.

Было уже темно. В квартире Антона Кирилловича горел свет. Он писал что-то за своим огромным письменным столом, уставленным разными безделушками. Через окно Курганову было видно его сухое, узкое лицо, склонившееся над какой-то бумагой.

Евгений постучал в оконное стекло. Сарычев вздрогнул и, щуря близорукие глаза, стал всматриваться в темноту.

— Кто там? — спросил он. — А, это вы, Евгений Николаевич? Заходите.

Курганов вошел. Антон Кириллович предложил ему камышовое кресло и коротко спросил:

— По поводу Дмитрия Ивановича?

— Да, — ответил Евгений, все еще не садясь в предложенное кресло. — Что бы это могло значить, Антон Кириллович?

У Сарычева было бледное лицо, в глазах светился какой-то тревожный огонек.

— Ничего не могу понять… — растерянно проговорил он.

— Но все-таки, — настаивал Курганов, — есть же у вас какое-нибудь предположение? Он ваш ученик, вы лучше других должны его знать. Кроме того, в последние дни…

— Вот именно, «в последние дни»! — вспыхнул вдруг Сарычев. — Не результат ли это «последних дней»?

— Объясните яснее, — нахмурился Курганов, не совсем еще понимая мысль Сарычева, но уже догадываясь, к чему он клонит.

Антон Кириллович ответил не сразу. Помолчав, он произнес медленно, с трудом подбирая нужные слова:

— Я полагаю, что его сильно обидело решение комиссии — Совершеннейшей бестактностью было с их стороны заявить Дмитрию Ивановичу, что он занимается бесплодными экспериментами…

— Зачем же вы утрируете так заявление комиссии? — возмутился Евгений. — Никто не говорил Дмитрию о бесплодности его экспериментов. Ему лишь посоветовали не спешить с постановкой новых опытов, а серьезно изучить уже достигнутые результаты. Я лично считаю такой совет мудрым. В последний год Дмитрий ведь почти не продвинулся вперед в своих поисках сверхсветочувствительного металла для фотоэлементов. Он попросту топтался на месте, нервничал и, видимо, совершал ошибки. Ему нужно было переменить тактику в достижении своей главной цели: заняться временно другим делом, попытаться реализовать уже достигнутые результаты И, кто знает, может быть, это подсказало бы ему новое, более удачное решение трудной задачи. Что же обидного в таком совете комиссии?

Антон Кириллович нервно теребил какую-то бумажку. Не глядя на Курганова, он заметил раздраженно:

— Вам не понять этого, Евгений Николаевич, а я очень остро чувствую… Когда я в одиночку трудился над такой же проблемой, надо мною просто посмеивались, обрекая всю мою идею на полную неудачу. Вы и представить себе не можете, как было обидно!

Антон Кириллович резко поднялся, прошелся по комнате и торопливо выпил несколько глотков воды.

— Но в отношении меня это еще было понятно, — продолжал он, немного успокоившись, — я достиг лишь ничтожных результатов: коэффициент полезного действия моих фотоэлектрических батарей составляет не более полутора-двух процентов. А ведь Астров добился большего! Он уже аккумулирует с помощью фотоэлементов электрический ток значительной силы и достиг бы вскоре еще больших успехов. — Антон Кириллович тяжело вздохнул и добавил, понизив голос: — И вот, вместо того чтобы поддержать талантливого ученого, ему становятся поперек дороги…

— Кто становится?! — почти выкрикнул Евгений, начиная терять терпение. — Что за ересь вы несете, Антон Кириллович! Честное слово, у меня такое впечатление, что вы сами кружите голову Астрову. Во что бы то ни стало хотите вы доказать всем, что идея использования солнечной энергии с помощью фотоэффекта чуть ли не единственно верная и, главное, легко осуществимая. Воспользовавшись первыми успехами Астрова, вы уже видите скорую и полную его победу, суетитесь, спешите, торопите Дмитрия. Но ведь это же несерьезно!

Сарычев сидел нахмурившись, ссутулясь и как-то вдруг постарев. Он хотел возразить что-то Курганову, но Евгений энергичным жестом остановил его и повысил голос:

— Нет, уж вы выслушайте меня до конца! Не часто ведь случается такой откровенный разговор между нами. Мне кажется, ошибка ваша в том, что вы единолично хотите решить эту трудную проблему. Отсюда и спешка ваша, и суета, и даже, пожалуй, обидчивость. Вас ведь в этом именно и обвиняли всегда, а вовсе не в том, что вы взялись за безнадежное дело. Я лично глубоко убежден, что решение этой задачи посильно только большому, дружному коллективу. Разве не ясно уже теперь, что не обойтись вам без опытных химиков в поисках светочувствительных металлов для фотоэлементов? Да и многие другие вопросы гораздо легче было бы решить сообща. Вы-то этого, может быть, уже и не в состоянии понять, но Дмитрии поймет рано или поздно. Откровенный разговор с председателем комиссии, мне кажется, открыл ему глаза на многое. Не сгущаете ли вы краски, предполагая, что он обиделся за что-то?…

— Я не предполагаю, — раздраженно перебил Евгения Сарычев, — я убежден в этом! Дмитрий Иванович намеревался даже поехать в институт и лично высказать директору свое возмущение.

— Он намеревался или вы пытались внушить ему такую мысль? — с иронической усмешкой спросил Евгений.

Сарычев резко ударил рукой по столу:

— Да что же это такое в конце концов!… Что за допрос такой?

Голос его прерывался от волнения. Пальцы рук заметно дрожали, и он убрал их со стола.

— Вы не смеете так разговаривать со мной! — продолжал Антон Кириллович, доставая из кожаной папки, лежавшей перед ним, какую-то бумажку. — Вот текст телеграммы, которую я послал в институт с просьбой сообщить, прибыл ли уже к ним Астров. Он мог уехать туда с дневным поездом и к вечеру быть в Баку. Значит, сегодня ночью или завтра утром мы можем получить сообщение, что он уже в институте.

— Вас успокаивает такое предположение? — спросил Евгений, пристально посмотрев в глаза Антону Кирилловичу.

— К сожалению, это единственное, что можно предположить, — ответил Сарычев.

— А меня не успокаивает это, — решительно тряхнул головой Евгений и встал с кресла. — Не могу я поверить, что Астров уехал тайком, не сообщив никому о своем отъезде, не оставив даже записки об этом.

Направляясь к двери, он добавил:

— Прошу вас, Антон Кириллович, как только придет ответная телеграмма из института, поставить меня в известность об этом.

Секретарь партийной организации экспериментальной базы несколько дней назад срочно уехал к директору института, и Курганов временно замещал его. Он хорошо понимал, какая ответственность ложилась на него в связи с исчезновением Дмитрия Астрова, и готов был действовать самым решительным образом. В тот же вечер Евгений имел обстоятельный разговор почти со всеми сотрудниками базы, но это не прибавило ничего нового к тому, что он уже знал сам.

Было совсем поздно, когда Евгений направился к своему домику. Он уже открыл дверь и перешагнул через порог, когда его окликнул комендант базы:

— Подожди минутку, Женя! Серьезный разговор есть.

Евгении обернулся и еле различил в темноте мощную фигуру Рустама.

— Давай сядем, — предложил ему Рустам, опускаясь на скамеечку под молодой чинарой, росшей возле домика Курганова. — Сначала вопрос к тебе будет: узнал ты что-нибудь новое о Мите?

— Нет, не узнал, — ответил Евгений, садясь рядом с Рустамом.

— Вот что я тебе тогда скажу, — почему-то понизив голос до шепота, произнес комендант, — если Митя ушел куда-нибудь, то до урагана.

— Почему ты так думаешь? — удивился Евгений.

— Плащ его в шкафу висит. Не мог он без плаща уйти в такую бурю.

— Разве дождь был?

— Зачем дождь? Не было дождя. Солнце почти все время светило. Зато пыль была сильная. От пыли он обязательно надел бы плащ. Ты учти это… Ну, а я пойду, начальник приказал срочно на телеграф ехать. Телеграммы какой-то никак не может дождаться.

В плохом настроении вошел Евгений в свою комнату. Было уже поздно, но он не ложился спать. Он просто не мог бы заснуть в таком состоянии. Очень скверно было на душе. Не верилось, чтобы Дмитрий мог тайно сбежать куда-то, затаив обиду. Антон Кириллович надеялся, что он уехал к директору института, а Евгений все больше сомневался в этом. Но где же он в таком случае? Куда исчез так таинственно?

Евгений стал перебирать в памяти все события сегодняшнего дня. Вспомнилась невольно комната Дмитрия, в которой царил странный беспорядок. Возможно, конечно, что просто ветер во время бури ворвался в открытые окна. А может быть, приключилось другое что-нибудь? Он попытался представить себе, что же еще могло произойти в домике Астрова, и у него тревожно заныло вдруг сердце.

Заснул он поздно, во втором часу ночи. Спал неспокойно, видел нелепые, отрывочные сны. Проснувшись ранним утром, поспешно умылся и вышел на небольшое крылечко. Солнце только еще всходило из-за горных вершин. Косые лучи его были нежны и не несли пока испепеляющего зноя, а параболоидное зеркало уже жадно ловило их, автоматически поворачиваясь вслед за солнцем, подобно гигантскому гелиотропу.

Оторвав наконец взгляд от параболоидной установки, Евгений посмотрел на дорогу, пролегавшую неподалеку от энергетической базы. Она вела на горные пастбища и по ней величественно двигались один за другим двугорбые верблюды. Они шли размеренным широким шагом, торжественно, как на параде, и сложная система колокольчиков на гордо выпяченных шеях животных мерно покачивалась в такт их движениям.

Залюбовавшись этой экзотической картиной, Евгений постоял немного в задумчивости, вспоминая события вчерашнего дня, и решил снова зайти в домик Дмитрия. Нужно было точно установить, чем был вызван беспорядок в его комнате. Однако, подходя к домику Астрова, еще издали заметил он, что кто-то побывал уже в нем. Окна его теперь оказались закрытыми, дверь захлопнута. Внутри тоже все было приведено в порядок: стул поднят, разлитая тушь вытерта, бумаги и чертежи положены на место.

Евгению казалось, что если Дмитрий действительно уехал, то должен был все-таки оставить хоть записку какую-нибудь. И он стал торопливо рыться в ящиках, письменного стола Астрова, перелистывать страницы его настольного блокнота и календаря, но все было тщетно.

А когда полчаса спустя Курганов выходил из домика Дмитрия, он чуть было не столкнулся с Муратовым.

Поздоровавшись с техником, Евгений спросил его, не он ли это навел порядок у Дмитрия Ивановича.

— Нет, — ответил Муратов. — Был тут чуть свет сам начальник, товарищ Сарычев, а затем дядя Рустам приходил. Видно, это ему Антон Кириллович приказал убрать квартиру Дмитрия Ивановича.

Он хотел расспросить Курганова, узнать его мнение о непонятном исчезновении Дмитрия, но Евгений и сам знал об этом не более Муратова и не пришел еще ни к какому заключению. Он поспешил попрощаться с техником и торопливо пошел к своему параболоиду. Нужно было дать указания механику Асмару о ремонте поворотного механизма.

Асмар был уже на месте и регулировал тормозную систему. Обычно очень разговорчивый и веселый, он теперь показался Евгению задумчивым и хмурым. Сдержанно поздоровавшись, он снова принялся крепить какую-то гайку, не задав ни одного из своих бесчисленных вопросов, которыми обычно засыпал Курганова во время работы.

Удивленный молчаливостью своего механика, Евгений спросил его:

— Что это вы скучным таким стали, Асмар?

— Никак не могу в себя прийти после урагана. Такой замечательный солнечный котел изобрели люди, и чуть-чуть не погиб он…

— Но ведь все обошлось благополучно, — попытался Евгений утешить механика.

Асмар только вздохнул тяжело и ничего не ответил.

— Расскажите лучше, как обстоит дело с заданием, которое я дал вам вчера? — спросил Курганов.

— Все сделал, как вы велели, — ответил Асмар. — Был на автобусной станции, расспрашивал и начальника Джангирова и кассиршу Иззету. Говорят, что ни в тот день, ни позже не видели они Дмитрия Ивановича. А их станция самая ближняя к нам. До следующей километра три будет.

— Странно… — пробормотал Евгений.

— Очень странно, — согласился Асмар. — Не пошел же Дмитрий Иванович пешком, когда по шоссе автобусы ходят? А если его автобус не устраивал, мог бы лошадь взять. Накануне он ездил ведь куда-то на Мюнаджиме.

Евгений промолчал, а Асмар добавил:

— Да и не мог он пешком уйти незамеченным. Ему обязательно нужно было бы мимо домика Алима пройти, а тот бы его непременно заметил: у него пес очень злой и на всех прохожих обязательно бросается. Недаром старик Алим прозвал его Фаррашем — полицейским, значит.

— Ну, а насчет телеграммы как, поинтересовались? — спросил Курганов.

— Поинтересовался. Не получил еще Антон Кириллович ответа от института.

Сделав несколько распоряжений Асмару, Курганов пошел помочь остальным работникам базы, приводившим в порядок солнечные машины.

Вчерашний ураган был необычен по силе для здешних мест, однако он не причинил базе больших разрушений. Немного пострадало от него только солнечное хозяйство инженера Назимова, которое состояло из самых разнообразных систем водонагревателей, кипятильников и горячих ящиков. Наружные поверхности их составляли стеклянные перекрытия общей площадью в несколько сот квадратных метров.

Принцип, с помощью которого инженер Назимов улавливал солнечную энергию, был очень прост, но остроумен. Назимов ловил солнечные лучи так же ловко, как птицелов птичек. Даже лучше, безошибочнее. Силок у него был самый незатейливый: обыкновенный ящик больших размеров с черной внутренней поверхностью, а сверху — самое обыкновенное оконное стекло. Оно свободно пропускало солнечные лучи с длиной воли в пределах от 0,4 до 2,5 микрона. Лучи эти, попав затем на зачерненное дно ящика, нагревали там водяные трубы до ста и более градусов. Это вызывало тепловое излучение с длиной волн от 3 до 6 микрон, то есть сверх той нормы, которую пропускало стекло. Солнечная энергия таким образом, попав в горячий ящик, не находила выхода назад и оказывалась в ловушке.

Таков был принцип почти всех солнечных установок Гасана Назимова, уже имевших довольно широкое применение в народном хозяйстве страны. С их помощью можно было кипятить воду для самых разнообразных целей, варить пищу, сушить фрукты и овощи, отапливать здания, производить искусственный холод для охлаждения помещений и складов со скоропортящимися продуктами. На экспериментальной базе теперь усовершенствовали эти машины и комбинировали их с другими гелиоустановками.

Евгений Курганов искренне любил разнообразное солнечное хозяйство своей базы. Все его товарищи по работе были ловцами солнечной энергии, но каждый ловил ее своим собственным способом, и каждый способ был по-своему остроумен. Гелиоэнергетики экспериментировали тут над солнечными лучами так же, как в биологических лабораториях экспериментируют над кроликами и морскими свинками. Они то заточали солнечный луч в стеклянные клетки, то собирали в ослепительные пучки зеркальными линзами, выжимали из него то тепло, то холод, заставляя нагревать воду и давать пар, с помощью которого вырабатывали затем электрическую энергию…

В последнее время Курганов был так занят своим параболоидом, что почти не интересовался состоянием всего хозяйства энергетической базы в целом, но теперь, помогая своим товарищам ликвидировать последствия урагана, он как-то особенно ясно почувствовал, как много ими уже сделано.

Евгений ходил теперь мимо всей этой техники, и ему досадно становилось, что она все еще числилась только экспериментальной. А ведь совсем рядом были колхозы, которые остро нуждались в такой технике и послужили бы для нее той питательной средой, без которой она могла захиреть здесь, в «тепличных» условиях экспериментальной базы.

Будто прочитав мысли Евгения, инженер Назимов, находившийся неподалеку, подошел к нему и заметил раздраженно:

— Закиснем мы тут, Женя! Положительно не понимаю, почему Сарычев противодействует нашему «выходу в люди». Мне даже кажется, что Антон Кириллович побаивается этого выхода, так как по натуре он типичный кабинетный ученый. Видно, поэтому стадия эксперимента всегда затягивается у нас удивительно долго, я бы даже сказал — преступно долго.

Курганов не успел ответить Назимову, так как в это время подбежал к нему Рустам и сообщил, еле переводя дух:

— Телеграмма пришла из института! Наверное, важное что-то…

— Прости меня, Гасан, — поспешно извинился Евгений. — Поговорим об этом попозже. Мне сейчас срочно нужно к Сарычеву.

И Курганов торопливо зашагал к домику Антона Кирилловича.

Лицо Антона Кирилловича показалось Евгению бледнее обыкновенного. В руках он держал распечатанный бланк телеграммы и, видимо, хотел спрятать ее в ящик письменного стола, когда неожиданно вошел Курганов.

— Ну, что они пишут? — нетерпеливо спросил Евгений.

— Оказывается, не прибыл еще в Баку Дмитрий Иванович, — ответил Антон Кириллович, и Курганов почувствовал смущение в его голосе.

— То есть как это «не прибыл еще»?! — воскликнул Евгений. — Он десять раз за это время мог прибыть к ним, если бы на самом деле собирался туда.

— А я уверен все-таки, что он уехал именно туда, — хмуро ответил Антон Кириллович. — Не успел, наверно, зайти пока к директору. Я домой к нему, матери его, дополнительную телеграмму послал.

Но Курганов не хотел уже больше ничего слушать. Ни малейшего сомнения не оставалось у него теперь в том, что Астров не поехал в институт.

— Нет, уж вы не придумывайте больше никаких объяснений, — убежденно заявил он. — Не мог Дмитрий тотчас же не зайти к директору или хотя бы позвонить о своем приезде. Быть этого не может!

— А я повторяю, — заметно нервничая, произнес Антон Кириллович, — это единственное реальное объяснение отсутствия Дмитрия Ивановича. Он не мог поступить иначе. Ведь вы обидели его, Евгений Николаевич!

— Как, и я тоже, значит, его обидел? — удивился Евгений. — Уже не только комиссия, но и я лично?

— Да, в какой-то мере, — не совсем уверенно ответил Сарычев. — То, что комиссия высоко оценила не его, а именно вашу солнечную установку, не могло не обидеть Дмитрия Ивановича. Ведь его решение проблемы гораздо оригинальнее вашего, хотя оно и не завершено пока.

— Так вот вы, оказывается, с какой точки зрения смотрите на поступки Дмитрия? — задумчиво произнес Евгений и удивленно посмотрел на Сарычева. — Недалеко же вы уйдете в поисках его, исходя из таких предпосылок.

— Можно подумать, что вам пришла более удачная догадка, — кисло усмехнулся Антон Кириллович.

— Нет, мне не пришло еще удачной догадки, — спокойно ответил Евгений, — но я пришел к твердому убеждению, что нужно немедленно ехать в район и поставить в известность о случившемся и райком партии и органы милиции.

— Ну что же, поезжайте, — равнодушно отозвался Сарычев. — Только я полагаю, что все это напрасно.

Курганов не стал его больше слушать, открыл дверь и торопливо сбежал вниз по ступенькам веранды. Разыскав Асмара, он приказал ему немедленно приготовить машину для поездки в районный центр.

Когда спустя несколько минут Евгений садился в машину, к нему поспешно подошел Назимов.

— Ты куда, Женя? — спросил он. — Не в город ли?

— В город.

— Насчет Мити?

Курганов утвердительно кивнул головой.

— Правильно! — одобрил Назимов решение Евгения и протянул ему свою смуглую руку. — Поезжай обязательно. Как вспомню я иранский журнал, в котором Дмитрия хвалили, всякие подозрения в голову лезут. Припоминается мне, что этот иранский ученый Шарифи, автор статьи об Астрове, уж очень увивался вокруг него, когда нашу базу посетил. Похоже, что интересуются Дмитрием за границей, как ты полагаешь?

— Похоже, — согласился Евгений.

— Не нравится мне такое любопытство к работе Дмитрия Астрова. Ты обрати внимание кого следует на это обстоятельство. Понял?

— Понял, Гасан.

— Ну, поезжай тогда. — Назимов снова протянул руку Евгению. — Желаю успеха!

В полдень Курганов прибыл в районный центр и, оставив машину у знакомого инженера, пешком пошел в районный комитет партии. Джафаров принял его с обычным своим радушием:

— Привет, привет покорителю солнца! Так и знал, что скоро заглянете. Ну, с чем приехали? Как решение совещания выполнять собираетесь? В какой колхоз пошлете на практику ваших солнечных питомцев?

— Столько вопросов, что не знаю, на какой раньше ответить, — отшучивался Евгений.

— Чаще приезжайте — меньше вопросов будет! — засмеялся Джафаров. — А пока вы с мыслями соберетесь, прошу новый сорт местного вина отведать. Только что были у меня эксперты-дегустаторы, дали высокую оценку.

На столе секретаря райкома стояли большой кувшин и два стакана. Джафаров осторожно, стараясь не накапать на стол, наполнил их густой темно-красной жидкостью и, чокнувшись с Кургановым, воскликнул:

— За успех внедрения солнечных машин в хлопководческие колхозы! Ну как? — с любопытством спросил он, когда Евгений отпил несколько глотков.

Вино Курганову понравилось, и он похвалил его.

— А ведь мы освоили его из самого захудалого сорта винограда, — улыбнулся Джафаров. — Все специалисты в один голос заявляли, что не годится такой виноград для хорошего вина. А вот наши колхозные селекционеры-мичуринцы нащупали в нем хорошие стороны, развили их и вывели новый сорт, так что мы теперь дадим государству не только самое дешевое, но и очень хорошее вино из этого винограда.

Позвав девушку из соседней комнаты, Джафаров попросил ее убрать вино и обратился к Курганову:

— Ну, а теперь жду ответов на мои вопросы.

Курганов был смущен. Стыдно было признаваться секретарю райкома, что ничего еще не сделано, но Евгений подробно рассказал все же о положении на экспериментальной базе и попросил совета и помощи в поисках Астрова. Джафаров выслушал его внимательно, прошелся в задумчивости по кабинету и спокойно заметил:

— Об иранском журнале «Light», в котором упоминается имя Астрова, знаю. Мне думается, что автор статьи об Астрове, инженер Шарифи, побывавший у вас на базе, собирается что-то выведать у него. С этой целью и расточаются, видимо, похвалы по адресу Астрова на страницах «Light».

Джафаров снова принялся прохаживаться по комнате, сосредоточенно наморщив лоб. Евгений молчал. Слова секретаря райкома не успокоили его — напротив, еще больше усилили тревогу.

— И знаете, что еще заставляет меня насторожиться? — спросил Джафаров. — Американский инженер Орсан Клиффорд, имя которого в статье Шарифи стоит рядом с именем Астрова. Он находится, оказывается, в Иране и работает теперь вместе с Шарифи над конструкцией какой-то новой солнечной машины. Не нравится мне это!

— Так вы полагаете, — еле сдерживая волнение, спросил Евгений, — что исчезновение Астрова находится в какой-то связи…

— Нет-нет, я пока ничего не могу утверждать, — торопливо перебил Курганова Джафаров и, помолчав немного, заявил решительно: — Вот что нужно сделать: с Керимовым посоветоваться. Керимов — это начальник районного отделения Министерства внутренних дел. Попробую пригласить его сюда, если только он у себя сейчас.

Джафаров снял трубку и попросил нужный ему номер телефона. По разговору его Евгений догадался, что Керимов у себя и обещает зайти к секретарю райкома.

Минут через пять в кабинет Джафарова вошел высокий смуглый мужчина в военной форме.

— Капитан Керимов, — представил его секретарь райкома Курганову.

У Керимова были строгие, внимательные глаза с лучиками морщинок на скулах. Он слушал Курганова сосредоточенно, изредка делая какие-то пометки в своем блокноте.

— Мы займемся этим делом, — пообещал он и, задав Курганову несколько вопросов, попрощался и ушел.

А Джафаров все еще ходил по комнате, размышляя о чем-то.

— Это, конечно, хорошо, что мы сообщили обо всем Керимову, — задумчиво произнес он. — Только мне кажется, что, может быть, мы не с того конца ищем Астрова. Я, правда, очень мало его знаю, но кажется, мне почему-то, что он не только талантливый, но и душевно хороший человек. Так это?

— Да, конечно! — горячо подтвердил Курганов. — Дмитрий, безусловно, хороший, честный человек.

— Значит, в характере его, как я понимаю, должна преобладать светлая линия?

— Вне всяких сомнений.

— Так, очень хорошо! — оживился секретарь райкома. — А как же вы искали Астрова до сих пор? Ведь вы искали его, исходя из теневых сторон человеческой натуры.

— Не совсем понимаю вас, товарищ Джафаров.

— Вы полагали, кажется, что он обиделся на что-то? А верное ли это предположение, если Астров подлинно советский человек?

— Но ведь не все так думали, — возразил Евгений. — Это Сарычев только так думал.

— Думали-то, может быть, и не все, — заметил Джафаров, — -а искали все, исходя только из этого предположения. Так ведь?

— Да, пожалуй, — смущенно признался Евгений.

— В этом-то и была, по-моему, главная ваша ошибка, — продолжал развивать свою мысль Джафаров. — В поисках Астрова правильнее, видимо, исходить из другого принципа. Нужно не на эгоизм его ориентироваться, не на обиду, а на иные, светлые чувства. — Джафаров снова посмотрел на Евгения, улыбнулся и спросил: — Знаете, о ком я сейчас невольно подумал? О Самеде Мамедове. Интересует меня, кто зародил в нем мечту о солнечных машинах? Я не говорил с ним об этом. Вы тоже, кажется, не беседовали? Сарычев и подавно не снизошел бы до такого разговора с председателем колхоза. В книгах он тоже, пожалуй, этого не вычитал. К тому же мне показалось, что Мамедов имел в виду именно вашу энергетическую базу. Вот я и думаю после этого: не Астров ли ваш заразил его этой мечтой?

— Хорошая мысль! — воскликнул Евгений. — Астров действительно любил ездить по колхозам. И хотя он не очень разговорчив, но когда дело доходит до «гелиотехники, становится настоящим поэтом. Любого может своими идеями заразить.

Джафаров, улыбаясь, слушал Курганова. Он был доволен, что подсказал ему удачную мысль.

— Я ведь всего только один раз видел вашего Астрова, — заметил он, — но сразу как-то почувствовал, что человек он хороший. Послушайтесь моего совета, товарищ Курганов: поезжайте к Мамедову, может быть, он расскажет вам кое-что об Астрове и поможет его разыскать.

Евгению понравился совет Джафарова, и он пообещал съездить в колхоз Самеда Мамедова.

…На базу Курганов возвращался поздно вечером. Дорогой он снова обратил внимание на необычайную задумчивость Асмара.

— О чем это вы размечтались, Асмар? — спросил он.

— Очень таинственная история получается, — ответил механик.

— Еще одна таинственная история или все та же?

— Еще одна. Помните, когда мы возвращались на базу, за параболоид очень беспокоились: боялись, что питательные трубы закрыты и котел без воды может расплавиться? А потом оказалось, что пустил в него кто-то воду. Я думал сначала, что кто-нибудь из работников базы, но, когда расспросил всех, оказалось, что никто не делал этого.

Курганов очень удивился сообщению Асмара и спросил:

— Не могли ведь вентили питательных труб открыться сами? Не допускаете же вы чуда, Асмар?

— Зачем допускать чудо! — усмехнулся механик. — Чуда нет, но непонятно очень. Я подумал даже, что, может быть, Дмитрий Иванович трубы открыл, но дядя Рустам уверяет, что Дмитрий Иванович ушел с базы еще до урагана. Тогда совсем непонятно получается: кто же вентили открыл?

Всю остальную дорогу они почти не разговаривали. А когда приехали на базу, было уже совсем темно.

На следующее утро Курганов попросил коменданта оседлать ему того самого коня, на котором любил ездить Дмитрий.

— Далеко собрался? — полюбопытствовал комендант.

— Да так, прогуляться немного, — осторожно ответил Евгений, решив пока не посвящать Рустама в свои планы.

Выбравшись за пределы энергетической базы, до, вольно крутой извилистой тропинкой поднялся он вверх по склону горы и выехал вскоре на хорошую дорогу, по обочинам которой росли молодые чинары. Дорога вела прямо к колхозу «Первое мая». Асмар, бывавший в этом колхозе, подробно рассказал Курганову, как к нему лучше проехать. Путь был не близкий, но Звездочет шел бодрой рысью, и Евгению показалось даже, что он хорошо знает эту дорогу.

В колхозе первым заметил Курганова рослый парень в золотистой тюбетейке, распрягавший ослика возле дома с надписью «Правление колхоза».

— Салам алейкум! — приветствовал он Евгения и, кивнув в сторону его коня, добавил: — Рысак этот нам знаком… Салам алейкум, Мюнаджим! — И он потрепал сильной ладонью по широкой холке коня.

Евгений хотел было спросить парня, откуда он знает Звездочета, но тут с шумом распахнулось вдруг окно правления колхоза, и в нем показалась уже знакомая Курганову бритая голова Самеда Мамедова.

— Здравствуйте, солнечный мастер! — весело крикнул председатель колхоза. — А Дмитрий почему не приехал?

— Он бывал, значит, у вас? — обрадовался Евгений.

— А как же! Мы старые друзья с ним. Прошу зае ходить! Сейчас будем чай пить. Вы, наверное, Курганов будете?

— Да, Курганов. А вы откуда меня знаете? — удивился Евгений, входя в контору правления колхоза.

— Во-первых, на совещании в райкоме видел. Во-вторых, Дмитрий много о вас рассказывал, — ответил Мамедов.

— А когда он был у вас в последний раз? — спросил Евгений, еле сдерживая волнение.

— Дня три назад, когда я с совещания вернулся, — ответил председатель колхоза, приглашая Евгения присесть.

— А до этого бывал?

— Бывал и до этого. Два раза всего был, но мы с ним настоящими друзьями стали. Очень хорошим человеком Дмитрий Иванович оказался. Сначала он за советом к нам приехал. Рассказал о такой солнечной машине, что у колхозников даже дух захватило: оказывается, эта машина электричество из солнца вырабатывает. Потом Дмитрий объяснил нам, как все механизмы в колхозе можно будет с помощью такой солнечной машины на электрическую тягу перевести, и спрашивает: «Очень ли нужна колхозам такая машина?»

Самед улыбнулся, поправил усы и продолжал с чувством:

— «Что за вопрос! — говорим. — Очень нужна!» — «Будет такая машина», — пообещал тогда Дмитрий. Мы от радости бросились качать его, но тут один аксакал, седобородый, почтенный человек, спрашивает: «А скоро ли дашь?» Дмитрий вроде смутился немного и говорит: «Через год-два, пожалуй». Все приуныли сразу от этих слов. Разочаровал он нас таким ответом. Думали, есть уж такая машина, а она у него в голове только.

Мамедов, спохватившись вдруг, извинился и вышел куда-то. Евгений слышал, как он крикнул несколько раз:

— Фирюза!

Потом Самед вернулся в комнату и, улыбаясь, осторожно взял Евгения под руку:

— Прошу чай наш попробовать, пожалуйста. Я тут рядом живу, в двух шагах всего.

— Жара ведь страшная… — попытался Евгений отказаться от чаепития, так как в самом деле было нестерпимо жарко.

— Зеленый чай — лучшее средство от жары, — убежденно заявил Мамедов, увлекая Евгения в зеленый дворик, почти примыкавший к зданию правления колхоза.

Курганову пришлось подчиниться. Мамедов, распахнув калитку, ввел его во двор. Там под густым пологом тутовых деревьев стоял самовар и несколько широких чашек — пиал. Усевшись на коврике, Самед Мамедов кивнул красивой девушке с густыми длинными косами:

— Угощай гостя, Фирюза! — Лукаво подмигнув ей, он добавил весело: — Между прочим, это друг Дмитрия! Привет тебе от него привез.

Девушка смутилась и покраснела.

— Спасибо за привет! — негромко сказала она и улыбнулась, обнажая чудесные белые зубы.

Евгений тоже улыбнулся ей и был смущен не менее ее. К счастью, девушка вскоре ушла куда-то, и Евгений, отпив несколько глотков ароматного чая, спросил Самеда:

— Ну, а чем же кончилась поездка Дмитрия в ваш колхоз?

— Дмитрий, конечно, приуныл немного. Неприятно, наверно, было, что мы расстроились, когда узнали, что еще нет у него солнечной машины, — неторопливо продолжал свой рассказ Самед Мамедов. — А я к тому же взял да и рассказал ему о своей беде с орошением хлопковых полей. «Мало вы думаете о нас, товарищи ученые», — заметил ему кто-то из колхозников, когда он уезжать собрался. Дмитрий обиделся даже от этих слов. «Как же, говорит, не думаем? Не только думаем, но и делаем для вас многое». И рассказал о вашей солнечной машине, товарищ Курганов, и о других машинах. Тут уж и я не выдержал и спросил с досадой: «И все это добро киснет, значит, там, у вас на базе?» Ничего не ответил на это Дмитрий, попрощался срочно и уехал.

Самед Мамедов налил Евгению еще чаю, пододвинул поближе тарелку с засахаренными фруктами:

— Кушайте, пожалуйста!

Потом он крикнул что-то дочери по-азербайджански и продолжал свой рассказ:

— А когда в последний раз Дмитрий к нам приехал, совсем другим человеком нам показался: повеселел, разговорчивым стал. Попросил озеро показать, откуда воду берем для поливки полей, хлопковые поля пошел смотреть, всем колхозным хозяйством интересовался. А потом и говорит: «Золотого мираба поставить здесь можно. Само солнце будет вам воду распределять». — «Года через два?» — пошутил кто-то. Но он не обиделся даже. «Зачем, говорит, через два года? В этом году сделать можно…» Он достал бумагу, на которой чертил план нашего колхоза, и стал карандашом показывать: «Вот тут, говорит, солнечные сушилки можно будет поставить, тут кухню солнечную, а здесь «холодильник». Потом возле самого озера начертил какой-то круг на подставке и торжественно заявил: «А тут главная наша машина будет стоять — солнечный параболоид, который Евгений Курганов изобрел».

— Так и сказал: «главная машина»?

— Так и сказал. «Будет, говорит, она у вас «солнечным мирабом», хозяином воды, значит. Из озера станет ее поднимать и по арыкам распределять».

— Ну, а про электричество говорил что-нибудь? — допытывался Евгений, горя нетерпением узнать поскорее все, о чем беседовал Дмитрий с колхозниками.

— Говорил. На каждой крыше обещал маленькую солнечную электрическую станцию поставить.

— А большую электрическую солнечную машину не обещал разве?

— Нет. «Пока, говорит, только свет в дома дадим, а дальше будет видно». Я потом долго думал об этом. О том, как вода будет подогреваться и кухня солнечным теплом топиться, легко понял. Как зайчик солнечный от огромного зеркала дает пар турбине — тоже сообразил. А вот насчет электричества не понял. Тогда не расспросил его как следует, а потом задумался над этим, да уж он уехал от нас. Как же так — без динамомашины, без всякого мотора солнечный луч сразу в электричество превращается? Может быть, объясните?

По всему видно было, что Мамедова очень интерес совал принцип получения электричества Астровым. Он вопросительно смотрел Курганову в глаза, позабыв о чашке чая, которую давно уже держал в широко растопыренных пальцах.

— Как бы это попроще объяснить вам… — начал Евгений, опасаясь, что принцип фотоэффекта будет непонятен председателю колхоза. — Энергия, которую вырабатывают солнечные машины Астрова, называется фотоэлектричеством, так как возникает под действием солнечного или иного источника света…

— Извините, пожалуйста, — перебил Евгения Мамедов, — Это к фотоэлементам имеет какое-нибудь отношение?

Вспомнив наконец о своей чашке с остывшим чаем, он поставил ее на коврик.

— С помощью фотоэлементов-то Астров и получает свое электричество. А вы откуда знаете о фотоэлементах? — удивился Курганов.

— Как же не знать! — воскликнул Мамедов. — Кто же теперь не знает этого прибора! У нас в колхозе свой звуковой киноаппарат имеется, а фотоэлемент в нем — важная деталь. К тому же совсем недавно на районной сельскохозяйственной выставке видел я простую огородную машину, которая шла между грядками и с помощью фотоэлемента зрелые помидоры обрывала. Как же не знать, что такое фотоэлемент, когда он в нашем хозяйстве применяется!

Курганову даже неловко стало после этого. Не учел он, оказывается, как широко внедрилась новая техника в быт наших колхозов.

— Ну, мне теперь легче будет разговаривать с вами, — смущенно улыбаясь, заметил он. — Вы знаете, значит, что некоторые металлы под действием падающего на них света испускают поток электронов, то есть, попросту говоря, электрический, или, вернее, фотоэлектрический ток. При этом происходит, следовательно, переход одного вида энергии в другой. До сих пор было известно, что под влиянием света сильнее всего выделяют электрический ток щелочные металлы: калий, натрий и цезий. Но Астров теперь еще более удачные опыты с полупроводниками производит. Полупроводники — это вещества, по своим электрическим свойствам занимающие промежуточное положение между металлами и изоляторами. Большое будущее у этих полупроводников.

— Все понятно теперь, — оживленно заявил Мамедов. — Очень хорошие машины вы придумываете! Когда только собираетесь на службу их нам поставить?

Мамедов задал Курганову еще несколько вопросов и хотел показать ему свое колхозное хозяйство, но Евгений не мог уже больше задерживаться здесь. Ему казалось, что путеводная нить в поисках Астрова была теперь у него в руках, и он хотел поскорее воспользоваться ею.

Пообещав Мамедову приехать в другой раз на целый день, Евгений попросил привести своего коня.

— Приезжайте поскорее! — крикнул ему Самед Мамедов на прощание. — Да не забудьте захватить с собой и ваши солнечные машины!

Вернувшись на энергетическую базу, Курганов тотчас же поспешил к домику Астрова. Он оказался закрытым на замок. Евгений разыскал Рустама и попросил у него ключ.

В домике Дмитрия все предметы были в том же положении, в каком Курганов видел их в последний раз. Теперь он твердо знал, что ему нужно искать, и методически стал осматривать комнату.

Он начал осмотр со стола, выдвигая каждый ящик его в отдельности и тщательно просматривая все до последней бумажки.

В первом ящике не было ничего интересного, но во втором Евгений обнаружил несколько папок с письмами, вырезками из газет и целую кипу любительских фотографий.

Почти все материалы, собранные Дмитрием, касались главным образом вопросов орошения хлопковых полей в засушливых районах Закавказья. По заметкам, сделанным на полях газетных вырезок, чувствовалось, что Астров читал их вдумчиво, отбирая нужные ему данные и технические расчеты.

В том же ящике лежало несколько книг по вопросам ирригации. Перелистав их, Курганов и здесь обнаружил интерес Астрова к технике подачи воды в оросительные каналы и планировке колхозного хозяйства.

Рассматривая все эти материалы, Евгений вспомнил невольно, как ездил Астров на разные стройки, возвращаясь с них возбужденным и взволнованным, с кипами газет и многими метрами израсходованной фотопленки.

Досадно вдруг стало, что все как-то не хватало времени поговорить с Дмитрием по душам, поглубже познакомиться с его идеями и замыслами. И вот теперь его фотоснимки, газетные вырезки с подчеркнутыми строками и восклицательными знаками на полях, письма бывших его однокурсников — участников крупных строек и рассказ Самеда Мамедова совсем в ином свете раскрывали перед Кургановым скромного и не очень разговорчивого Дмитрия Астрова, Каким-то диким показалось предположение Сарычева, что Астров мог обидеться на решение комиссии и демонстративно уехать в институт жаловаться на что-то его директору.

Все с большим интересом стал перебирать Курганов тетради, записные книжки и чертежи Астрова. Он просмотрел все ящики стола, книжный шкаф, этажерку и в одном из круглых футляров нашел наконец то, что составляло главную цель его поисков.

Он развернул плотную ватманскую бумагу, свернутую в рулон, и расстелил ее на столе Дмитрия. Тут не было чертежа в полном смысле этого слова. Имелся всего лишь беглый набросок карандашом, но на нем легко было узнать план хлопковых полей колхоза «Первое мая», квадратики жилых домов колхозного поселка и особо выделенные общественные здания. Жирными линиями обозначались озеро и система ирригационных каналов. На берегу озера был набросан эскиз параболоидной установки, в других местах плана, в соответствии с обстановкой, — остальные солнечные машины энергетической базы. Всем им нашел Дмитрий разумное применение.

Евгений уселся в кресло Астрова и долго изучал составленную Дмитрием схему оснащения колхоза «Первое мая» солнечными машинами. В ней не были еще продуманы все детали, многое намечалось лишь в общих чертах. Чувствовалось, что Дмитрий хотел предложить только ориентировочный набросок, полагая, видимо, что детали разработают те специалисты по гелиотехнике, машины которых предлагал он вывести на колхозные поля. Было несомненно, что Астров представлял себе эту работу коллективным творчеством всех сотрудников энергетической базы.

Совершенно отчетливо увидел Курганов и другое: для него не оставалось теперь никаких сомнений, что, по замыслу Астрова, главная роль в идее оснащения колхоза «Первое мая» солнечными машинами отводилась параболоиду.

А когда Евгений заглянул еще раз в футляр, из которого достал так заинтересовавшую его схему, то обнаружил в нем еще несколько бумаг, среди которых был довольно крупный эскиз общего вида параболоида. Всмотревшись в него внимательнее, Евгений чуть не вскрикнул от удивления: у основания своей солнечной установки он увидел изображение нескольких секций фотоэлектрических батарей Астрова, соединенных проводниками с поворотным механизмом параболоида.

Это тоже не был законченный чертеж, а всего лишь беглый набросок, как и на первой схеме, но замысел Астрова и тут был предельно ясен, и он поразил Евгения. Получалось, что Дмитрий предлагал свои фотоэлектрические батареи для приведения в действие поворотного механизма параболоида.

Вопрос о поворотном механизме до сих пор не был ведь окончательно разрешен Кургановым. Многие трудности стояли па пути этого решения. Механичен скую силу для поворота параболоидного зеркала обычно давал пар, для образования которого требовалось время, пока солнце нагреет гелиокотел. Приходилось поэтому в первые часы после восхода применять специальный бензиновый моторчик, включавшийся автоматически. Работал он четко, но был все же чем-то инородным в общей системе механизмов параболоида, не потреблявших никакой энергии, кроме солнечной.

И вот теперь Астров предлагал свои фотоэлектрические батареи, дававшие электрический ток тотчас же, как только падал на них первый луч солнца. Тут уж не было ничего инородного — вся система составляла единое целое.

Поняв это, Евгений взволнованно прошелся по комнате.

«Вот ведь, оказывается, каков Митя! — растроганно думал он. — А Сарычев заподозрил его в зависти ко мне, в затаенной обиде. Нелепость какая! Как чудовищно слеп Антон Кириллович… Сам затаил какую-то мелкую обиду и уже на свой аршин готов всех мерить…»

Евгений снова взял схему установки солнечных машин на колхозных полях, составленную Астровым, и тщательно стал изучать ее. Кое-что он повернул бы по-другому, кое-что добавил бы, но в целом идея Дмитрия была хороша и вполне могла лечь в основу проекта оснащения колхоза гелиотехникой.

Оторвав наконец глаза от схемы Астрова, Евгений взглянул на окно, собираясь распахнуть его, так как в комнате было душно, и тут будто впервые увидел прямо перед собой свою параболоидную установку. Зеркальная чаша ее, казалось, была наполнена расплавленным серебром. Иллюзию эту еще более усилило легкое парение, исходившее от гелиокотла, висевшего над зеркалом на стальных кронштейнах.

«Значит, Митя, когда чертил свою схему за этим вот столом, все время видел мой параболоид у себя перед глазами? — невольно подумал Евгений. — Значит, когда начался ураган…»

Но так и не закончив этой мысли, с чертежами Астрова в руках он поспешно выбежал из домика.

— Асмар! — крикнул он своему технику, который все еще ремонтировал поворотный механизм параболоида.

Асмар торопливо вскочил на ноги. Возбужденный голос Курганова, видимо, встревожил его.

— Что случилось, Евгений Николаевич? — испуганно спросил он.

— Асмар, — еле переводя дыхание, продолжал Евгений, — вы все еще не знаете, кто пустил воду в гелиокотел во время урагана?

— Не знаю, Евгений Николаевич, — ответил Асмар. — Лишь Дмитрий Иванович мог бы это сделать… Только он один знал, что мы дефокусировали параболоид и перекрыли клапаны питательных труб.

— Да, это мог сделать только Дмитрий, — твердо решил теперь Евгений и понял вдруг все, что произошло в тот день, когда над экспериментальной базой разразился ураган…

Курганов побежал к Сарычеву.

У крыльца дома Антона Кирилловича стояла незнакомая Евгению машина. Он невольно остановился возле нее, увидев Рустама, выносившего из машины чей-то чемодан.

— Дядя Рустам, кто это приехал?

— Сумбатов, — ответил комендант.

— Сумбатов? — удивился Евгений. — Назар Мамедович?

— Он самый, — подтвердил Рустам, поднимаясь на веранду.

Назар Мамедович был заместителем директора Энергетического института, и Евгений очень обрадовался его приезду. Никто лучше Назара Мамедовича не смог бы понять его теперь.

Курганов торопливо взбежал на веранду вслед за комендантом. Рустам поставил чемодан в угол и, не решившись идти дальше, прошептал, кивнув на закрытую дверь:

— Распекает, кажется, нашего начальника.

А в это время Назар Мамедович в самом деле распекал Антона Кирилловича, который сидел против него в плетеном кресле с высокой спинкой («а ла Вольтер», — в шутку называл эти любимые кресла Сарычева Гасан Назимов).

— Ссылка ваша, Антон Кириллович, на то, что установка параболоида Курганова и других солнечных машин съест средства, отпущенные на экспериментальную работу, не выдерживает никакой критики, — строго отчитывал Назар Мамедович Сарычева. — Средства на это имелись у вас в достаточном количестве, но вы сами их перерасходовали неумелым хозяйничаньем. Заинтересовать же колхозников установкой параболоида в их колхозе вы, видимо, не нашли нужным. А ведь они могли помочь вам в этом деле и уж рабочей-то силой, конечно, обеспечили бы!

Сарычев попытался было возразить что-то, но Назар Мамедович недовольно остановил его протестующим жестом:

— Вас я терпеливо выслушал, потрудитесь же и вы теперь выслушать меня. Чуждаясь практической работы и связи с народом, вы решили продолжать отсиживаться в стенах экспериментальной базы, убеждая нас в необходимости все внимание сосредоточить на фотоэлектрических батареях Астрова. Значение же этих батарей в настоящее время вы явно переоценили. Огромный экономический эффект их, на который делаете вы главную ставку, к сожалению, не достижим так скоро.

Заметив недовольную гримасу Сарычева, Назар Мамедович добавил:

— Из этого вовсе не следует, однако, что мы должны ослабить работу над изобретением Астрова. Напротив, мы усилим ее, но не в ущерб нашей повседневной работе. А вы не поняли этого и попытались отстраниться от важной задачи внедрения нашей гелиотехники в практику местных колхозов. — Назар Мамедович расстегнул воротник сорочки, вытер потный лоб. — Очень тяжелыми последствиями грозит все это, Антон Кириллович, — продолжал он, нахмурившись. — Жизнь показала, что там, где ученые не связаны с практикой, оторваной от жизни, от запросов народного хозяйства, научная работа становится бесплодной.

Тяжело ступая по мягкому ковру, Назар Мамедович стал медленно прохаживаться по кабинету Сарычева.

— Да и статья эта в иранском журнале, видимо, вскружила вам голову, — продолжал он. — Неужели поверили вы, что иранцы добились большего, чем Астров? Они бы не заигрывали с ним в этом случае, не расточали бы комплиментов по его адресу в своем американизированном журнале.

— Разве Клиффорд и Шарифи как ученые совершенно ничего не стоят? — удивленно спросил Антон Кириллович.

— Шарифи — самый заурядный иранский инженер, — спокойно объяснил Назар Мамедович. — Над фотоэлектрическими батареями он работает уже давно, но коэффициент полезного действия его установок ничтожен. О талантах же Клиффорда вы можете судить по тому, что, работая над зеркальными отражателями, он не пошел дальше параболических конусов и цилиндров, да и то, говорят, «позаимствовал» принцип их устройства у мексиканского инженера Мануэля Альфоро. Проблема же создания параболоидных отражателей, решенная нашей гелиотехникой, оказалась для него непосильной.

Назар Мамедович пытливо посмотрел поверх очков на смущенное, побледневшее лицо Антона Кирилловича и продолжал, чуть-чуть повысив голос:

— А ведь это не что иное, как капитуляция перед трудностями, творческое бессилие. Конусные отражатели, как вы знаете, конструктивно сложнее параболоидных. К тому же в них неосуществим принцип самоизоляции, так как они концентрируют солнечные лучи не на точку, а на прямую линию. Тепловое напряжение их поэтому во много раз ниже, чем в нашем параболоидном отражателе.

Назар Мамедович снова прошелся по комнате и, помолчав немного, добавил:

— Видите, Антон Кириллович, что это за «светила» заграничной науки и техники, а вы хотели вскружить голову Астрову честью соревнования с ними…

В это время в комнату почти вбежал Евгений Курганов, слышавший последние слова Назара Мамедовича.

— К счастью, голова у Астрова оказалась крепкой! — возбужденно воскликнул он. — Не удалось Антону Кирилловичу вскружить ее. Вот, взгляните-ка на эту схему, Назар Мамедович! Ее набросал Дмитрий Астров. Она вам расскажет многое.

И он подал Сумбатову схему, которую нашел в коммате Астрова. Назар Мамедович с интересом стал рассматривать ее. Склонил над ней голову и Сарычев.

— Вы, пожалуй, правы, Евгений Николаевич, — удовлетворенно заметил Назар Мамедович после некоторого раздумья. — Астрову общие интересы дела, видимо, дороже собственных. Он своей схемой высказал это красноречивее всяких слов. Собственным фотоэлектрическим батареям он отвел здесь пока очень скромную роль. Однако придет время, когда они оставят далеко позади все существующие солнечные машины. Я лично не сомневаюсь в этом! Но где же все-таки Дмитрий Иванович? Что предпринято вами для его поисков?

— Я предпринял все, что было в моих силах… — стал оправдываться Сарычев.

Но Евгений перебил его.

— Назар Мамедович, — дрогнувшим голосом проговорил он, — позвольте мне рассказать вам, что случилось с Астровым!

Сумбатов удивленно посмотрел на Курганова и лишь молча кивнул в знак согласия.

— Мне удалось, кажется, разгадать тайну… — тихо начал Евгений. — И знаете почему?

Задав этот вопрос, он помолчал немного, хотя вовсе не ждал ни от кого ответа, просто захотелось перевести дух перед тем, как сообщить главное.

— Вот вы говорите, что предприняли все, чтобы найти Астрова, — обратился он к Сарычеву. — Но как вы искали его? Вы шли к тайне его исчезновения как-то снизу… Видели во всем только отрицательную сторону, полагая, что обида, уязвленное самолюбие всему причина. Но ведь ваши предположения явно не вязались с характером Дмитрия. Я все время смутно чувствовал это, но у меня не было фактов, которые подкрепили бы мое убеждение. Помог же мне один очень чуткий человек — секретарь райкома партии товарищ Джафаров, подсказавший, как напасть на верный след Дмитрия.

И тут Курганов рассказал Сумбатову со всеми подробностями о своем посещении Самеда Мамедова и о схеме установки солнечных машин в его хозяйстве, разработанной Астровым.

— Вот она, эта схема! — кивнул он на плотный лист бумаги, который Сумбатов все еще держал в руках. — Скажите, Назар Мамедович, как по-вашему, на чем будет базироваться гелиоэнергетика колхоза «Первое мая», по замыслу Астрова?

Заместитель директора еще раз взглянул на схему и произнес уверенно:

— Насколько я разобрался в этом деле, для орошения хлопковых полей колхоза Астров намеревался поднимать воду из озера энергией вашего параболоида.

— Мне тоже так кажется, — торопливо проговорил Евгений. — Не подумайте только, Назар Мамедович, что я отмечаю это из честолюбивых побуждений… Нет! Это просто очень важно для дальнейшего хода моих рассуждений. — Курганов так волновался, что голос его начал дрожать. Он сделал над собой усилие и продолжал уже спокойнее: — А теперь представьте себе домик Астрова. Дмитрий работает в нем за своим столом над схемой установки солнечных машин в колхозном хозяйстве целую ночь. Забыв об отдыхе, продолжает работу и на следующее утро. Он торопится, наверное, закончить се к нашему возвращению с районного совещания. Наконец почти все готово, остается сделать только кое-какие надписи и пояснения. Но тут вдруг па базу обрушивается первый удар урагана. Порыв ветра врывается в комнату и сбрасывает со стола все бумаги. Дмитрий торопится, должно быть, захлопнуть поскорее окно, и тут взгляд его падает на мой параболоид, хорошо видный из его домика…

Евгений выпил несколько глотков воды из стакана, стоявшего на столе, глубоко вздохнул и продолжал:

— Зеркало параболоида полыхает ослепительным блеском, и это не может не удивить Дмитрия. Он ведь знает, что мой механик вывел параболоид из фокуса и перекрыл воду, поступавшую в гелиокотел. А ураган продолжает свирепствовать, и яростные порывы ветра наводят Дмитрия на верную мысль. Он догадывается, что это буря сорвала тормоза поворотного механизма параболоида и зеркало его автоматически повернулось теперь к солнцу. Дмитрий хорошо знает, чем все это может кончиться, и, не задумываясь, выбегает из своего домика…

Евгений говорил торопливо, взволнованно, будто видел все перед своими глазами, но, когда подошел к главному пункту догадки, ему стало вдруг страшно рассказывать дальше. Он замолчал, тяжело переводя дыхание.

— Продолжайте же! — нетерпеливо произнес Назар Мамедович.

Евгению стало душно. Он расстегнул все пуговицы своей рубашки и продолжал каким-то чужим голосом:

— Борясь с ветром, Дмитрий бежит к параболоиду и пытается дефокусировать зеркало, но это не удается ему. Тогда он решает открыть вентиль водопроводной трубы. Вода с шумом устремляется вверх, но оказывается перекрытым и верхний вентиль у самого гелиокотла. Астров замечает это и торопливо взбирается по лесенке, ведущей к гелиокотлу. Взбесившийся ветер пытается оторвать его от железных перекладин, но Дмитрий дотягивается наконец до верхнего вентиля, и вода с шумом устремляется в котел. Но вдруг… — снова защемило что-то в горле Евгения и перехватило дыхание, но он окончил все же свой рассказ: -…вдруг резкий порыв ветра отрывает Дмитрия от поручней лесенки и бросает в пылающий конус солнечных лучей…

Несколько минут все сидели молча, будто онемев от страшного рассказа Курганова. Назар Мамедович безжизненно свесил ослабевшие руки. У Евгения выступили на лбу мелкие капельки пота. Даже Сарычев переменился в лице.

— Какой ужас! — прошептал он.

Тяжело переводя дыхание, Назар Мамедович произнес наконец:

— Ну, это еще нужно проверить!

Он хотел сказать еще что-то, но раскашлялся, тяжело поднялся с кресла, подошел к окну и распахнул его.

Наступило томительное молчание. Евгений не решился нарушить его. Назар Мамедович задумался о чем-то. Сарычев тяжело вздохнул и нервно заерзал в кресле.

— Что-то не верится мне, что все случилось именно так, — снова произнес Назар Мамедович, — хотя это пока единственное реальное объяснение бесследного исчезновения Дмитрия Ивановича. Попробуем, однако, проверить вашу догадку, Евгений Николаевич.

Курганов послал Рустама за Асмаром и повел Назара Мамедовича к своему параболоиду. Антон Кириллович, понурив голову, шел следом за ними.

— Что делать будем, Евгений Николаевич? — шепотом спросил нагнавший их Асмар. — Опять будет обследование нашего параболоида? — кивнул он в сторону Назара Мамедовича, полагая, видимо, что Сумбатов с этой целью прибыл из института.

— Да, Асмар, будет обследование, но только по другой части, — ответил Курганов и приказал Асмару выключить самоходную установку поворотного механизма и ручным регулятором придать зеркальной чаше параболоида ряд положений.

— В какое время могло произойти это несчастье? — спросил Назар Мамедович.

— Полагаю, что между семью и десятью часами утра. Именно в это время свирепствовал над базой ураган, — ответил Курганов.

Асмар, по указанию Курганова, установил параболоидное зеркало сначала в положение, соответствующее семи часам утра. Затем стал медленно перемещать его в положение, которое оно обычно занимало к десяти часам.

— Что вы теперь скажете, Назар Мамедович? — взволнованно спросил Евгений, когда зеркало прошло все заданные положения.

— Да… — задумчиво отозвался Назар Мамедович, — при таких положениях параболоида Дмитрий Иванович мог, конечно, попасть в конус испепеляющих солнечных лучей, но…

Замолчав, он медленно обошел вокруг параболоида и только после этого закончил свою мысль:

— …но мне кажется, что этого не случилось.

— Почему?

— Да хотя бы потому, что должны были остаться хоть какие-нибудь следы от него.

— При той температуре, которая достигается в фокусе отраженных параболоидом солнечных лучей, всего лишь через несколько минут от него не осталось бы буквально ничего, — заметил Евгений.

— Да, если бы он все время находился в фокусе, а ведь у нас нет доказательств, что он попал именно в фокус.

— Но что же тогда предположить? — растерянно спросил Евгений.

— Будем продолжать поиски, — решительно заявил Назар Мамедович.

В это время на территорию экспериментальной базы въехала какая-то машина. Ее не было еще видно за огромными секциями водонагревателей, но по звуку мотора Асмар сразу же заключил, что машина не принадлежала базе, и насторожился.

— Приехал кто-то, — сказал он и обратился к Курганову: — Разрешите, сбегаю узнаю?

Но тут из-за солнечного кипятильника показался Рустам с высоким смуглым человеком в дорожном плаще.

— Товарищ Джафаров! — удивленно воскликнул Курганов и поспешил к нему навстречу.

Секретарь райкома шел, улыбаясь и приветливо кивая Евгению.

— С хорошей вестью к вам прибыл! — весело сказал он, поздоровавшись со всеми.

Евгений так был заинтригован неожиданным приездом Джафарова, что даже забыл познакомить его с Сумбатовым.

— Нашелся ваш Дмитрий Иванович! — торжественно заявил секретарь райкома.

— Как?! — почти в один голос воскликнули Евгений и Асмар.

Назар Мамедович лишь вопросительно поднял брови и терпеливо ждал объяснений. Антон Кириллович замигал рыжеватыми ресницами. В уголках его тонких губ притаилась самодовольная улыбка. Он все еще надеялся, что, может быть, подтвердится его версия исчезновения Астрова.

— Разыскал Дмитрия Ивановича капитан Керимов, — продолжал секретарь райкома после короткой паузы. — И знаете где? В колхозной больнице. Колхозники нашли Астрова на берегу реки дня два назад в бессознательном состоянии. Но теперь ничего — кризис миновал. Врач уверяет, что дело скоро пойдет на поправку.

— Позвольте, но как же все-таки случилось это?… — недоумевающе развел руками Антон Кириллович. — Неужели он в реку бросился?

— Что за ересь вы несете, Антон Кириллович! — возмутился Курганов и возбужденно спросил коменданта базы: — Дядя Рустам, сильно ли разлилась наша речушка в день урагана?

Все сразу повернулись к небольшой речонке, протекавшей неподалеку. Насосы параболоида засасывали из нее воду для гелиокотла. Река была хотя и мелкая, но, родившись высоко в горах, она стремительно несла в долину свои прозрачные холодные воды. Пологие берега се, усеянные полированной галькой, были несоразмерно широкими.

— Сильный ливень разлился в тот день в горах, — ответил Рустам на вопрос Курганова. — Взбухла речка от этого. До самого постамента параболоида вода доходила.

— Все понятно тогда, — уверенно заявил молчавший все это время Назар Мамедович. — Догадка ваша, Евгений Николаевич, в основном верна. Дмитрий Иванович, видимо, в самом деле пытался спасти параболоид, только он попал при этом не в конус солнечных лучей, а был сброшен ветром в реку.

— Да, да, правильно! — подтвердил Джафаров. — Астров пока еще так слаб, что расспрашивать его врач категорически запретил. Но из того, что он сам сказал, когда к нему вернулось наконец сознание, Керимов сделал предположение, что Астров сорвался откуда-то в реку. Плыл потом по течению, боролся с волнами. Совершенно обессиленный, был выброшен на берег и потерял сознание.

Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений в происшедшем. Даже Антон Кириллович отказался окончательно от своих заблуждений.

— Вот ведь как блестяще восторжествовала ваша точка зрения, Евгений Николаевич, — задумчиво заметил Назар Мамедович. — Сарычев не меньше вашего, пожалуй, искал Астрова, но пошел при этом по темному следу, и Дмитрий Иванович пропал для него бесследно. Вы же шли от светлых сторон характера Астрова и оказались правы. Удивительную закономерность вижу я во всем этом происшествии!

1949

Возвращаясь с совещания в управлении генерала Привалова, майор Булавин добрался пассажирским поездом только до станции Низовье. Дальше, до Воеводина, где находилось отделение Булавина, местные поезда ходили через день, и нужно было ждать около суток.

В Низовье кончался участок, который обслуживало паровозное депо станции Воеводино. Его локомотивы доставляли сюда порожняк, забирая на обратном пути груженые поезда, направлявшиеся в сторону фронта. С одним из таких поездов и намеревался Булавин добраться до своего отделения.

Пасмурный осенний день был на исходе. Грязно-серые рваные облака, похожие на дым далеких пожарищ, медленно плыли вдоль горизонта. Заметно посвежело. Тонкой пленкой льда подернулись лужицы в выбоинах асфальта.

Майор Булавин, заходивший в служебное помещение вокзала и не заставший там дежурного по станции, прохаживался теперь в ожидании его по станционной платформе. Высокий, подтянутый, неторопливо шагающий по влажно поблескивающему асфальту, со стороны казался он ничем не озабоченным, бравым воякой. Было спокойно лицо майора. Даже в глазах его вряд ли прочел бы кто-нибудь тревогу. А между тем на душе у Булавина было далеко не так безмятежно, как это могло показаться по внешнему его виду.

Обстановка вокруг не располагала к спокойствию. Почти все станционные пути Низовья были забиты составами, груженными военной техникой, фуражом и продовольствием. Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, что будет с грузами, если только прорвутся сюда немецкие самолеты.

Хотя этот участок дороги и находился сравнительно далеко от фронта, авиация противника его часто бомбила. Следы недавних налетов виднелись тут почти на каждом шагу. Вот несколько обгоревших большегрузных вагонов с дырами в обшивке, сквозь которые видны обуглившиеся стойки и раскосы их остова. А рядом длинное, потерявшее свою форму от пятен камуфляжа тело цистерны, насквозь прошитое пулеметной очередью. В стороне от пути опрокинута на землю исковерканная взрывом тяжелая сварная рама пятидесятитонной платформы. Многие стекла в окнах вокзального здания выбиты и заделаны фанерой. Осколками бомб, как оспой, изрыты стены. Сильно изуродован угол не работающей теперь багажной кассы. В конце станционной платформы наспех засыпана песком и прикрыта досками свежая воронка. А два дня назад, когда Булавин уезжал из Низовья, ее еще не было.

С болью в сердце смотрел майор на все эти разрушения. Даже новые заботы, всю дорогу занимавшие его мысли, не могли заглушить в нем тягостного впечатления от этой мрачной картины. Булавин и без того давно уже не знал спокойной жизни, теперь же, после вызова к генералу Привалову, предстояло ему решить нелегкую задачу. И от того, как скоро он сделает это, будет зависеть многое. Может быть, даже исход намечающейся наступательной операции, о которой сообщил ему генерал Привалов.

Нужно было еще раз зайти к дежурному или к самому начальнику станции, спросить, скоро ли пойдет на Воеводино какой-нибудь поезд, а майор все прохаживался по платформе — десять шагов в одну сторону и столько же в другую. Давно уже потухла папироса, но он все еще крепко держал ее во рту.

Булавин и сам догадывался, что скоро начнется подготовка к наступлению. Разве только масштаб ее был неясен. Перехваченная радиограмма гитлеровской разведки, о которой сообщил ему сегодня помощник Привалова полковник Муратов, тоже не была для него неожиданностью. Немцы не могли ведь не проявлять интереса к работе прифронтовой железной дороги. Почему, однако, полковник Муратов так уверен, что именно в Воеводине хорошо замаскировался и успешно действует какой-то вражеский агент?

Мимо станционной платформы прошел маневровый паровоз. Короткий, пронзительный свисток его заставил Булавина вздрогнуть. Майор остановился, выплюнул потухшую папиросу и торопливо закурил новую. Взглянув на небо, он заметил просветы в сплошном фронте облаков. Они шли теперь в два яруса: нижние быстро плыли на юг большими грязными хлопьями, верхние, казалось, двигались в обратную сторону.

На позициях зенитных артиллерийских батарей, расположенных за станцией, поднялись к небу длинные стволы скорострельных орудий. Вышли из укрытий наблюдатели с биноклями. Видимо, посты наблюдения за воздухом сообщили артиллеристам об изменении метеорологической обстановки и возможности неожиданного налета на станцию вражеских бомбардировщиков.

Северный ветер все более свежел. Майор застегнул шинель на все пуговицы и зашагал в сторону помещения дежурного по станции. У самых дверей он чуть было не столкнулся с пожилым железнодорожником, торопившимся куда-то.

— Никандр Филимонович! — обрадованно воскликнул Булавин, узнав в железнодорожнике главного кондуктора Сотникова, с которым неоднократно доводилось ему ездить не только в Низовье, но и в сторону фронта.

Сотников остановился, торопливо вскинул на рослую фигуру Булавина прищуренные глаза и, улыбаясь, приложил руку к козырьку фуражки:

— А, Евгений Андреевич! Здравия желаю, товарищ майор! Если в Воеводино собираетесь, то мы через пять минут тронемся.

— В Воеводино, в Воеводино, Никандр Филимонович! — обрадованно проговорил Булавин и поспешил вслед за главным кондуктором.

— Ну что ж, пожалуйста, — отозвался Сотников, на ходу пряча разноцветные листки поездных документов в кожаную сумку, висевшую у него через плечо. — Комфорта не гарантирую, а насчет скорости- не хуже курьерского прокатим.

Повернувшись к майору, он не без гордости добавил:

— А берем мы сегодня, между прочим, две тысячи тонн!

Улыбнувшись и молодецки подкручивая седые жесткие усы, Никандр Филимонович пояснил:

— Погода-то выправляется вроде. Того и гляди, фашистские стервятники нагрянут. Посоветовались мы с Дорониным и решили станцию разгрузить — забрать на Воеводино сверхтяжеловесный состав. Сергей Доронин, сами знаете, что за машинист. Орел! Диспетчер, правда, усомнился было: осилим ли такую махину? Но Сергей Иванович лично связался с отделением паровозного хозяйства и добился своего.

— А разве не Рощина дежурит сегодня? — спросил Булавин, хорошо знавший всех диспетчеров своего участка дороги.

— Да нет. Анне Петровне всякое смелое решение по душе. К тому же на наш счет у нее вообще не бывает сомнений, — не без гордости заключил главный кондуктор.

Разговаривая, он торопливо шагал по шпалам, с завидным проворством перелезая через тормозные площадки преграждавших ему дорогу вагонов, пока наконец не вышел к длинному товарному составу из большегрузных вагонов и платформ. Майор едва поспевал за ним. У выходного семафора мощный паровоз серии «ФД» обдал Булавина множеством мельчайших брызг сконденсированного пара, вырывавшегося из клапанов воздушного насоса.

— Ну как, Филимоныч, поехали? — высунувшись из окна паровозной будки, крикнул молодой человек в кожаной фуражке с железнодорожной эмблемой. — Приветствую вас, Евгений Андреевич! — кивнул он Булавину, с которым был хорошо знаком. — Домой, значит?

— Домой, Сергей Иванович, — ответил Булавин, разглядывая следы свежих царапин на обшивке котла паровоза Доронина.

«Опять, значит, попали под бомбежку…» — подумал он и хотел было спросить Сергея, все ли обошлось благополучно, но в это время Никандр Филимонович дал протяжный заливистый свисток.

— Садитесь, товарищ майор! — кивнул он Булавину на ближайший к паровозу вагон с тормозной площадкой.

Едва Евгений Андреевич взялся за поручни лесенки, как паровоз с сердитым шипеньем стал медленно осаживать тяжелый состав.

— Обратите внимание, как возьмет Сережа эту махину, — с отеческой теплотой в голосе проговорил Сотников, взбираясь на площадку вагона вслед за Булавиным.

Замолчав и даже, кажется, затаив дыхание, Никандр Филимонович стал напряженно прислушиваться к металлическому звону, затихая бежавшему по составу. Медленно, будто нехотя, оседали вагон за вагоном, сжимая пружины сцепных приборов по» езда до тех пор, пока не ощутился вдруг резкий толчок, вслед за которым раздался громкий, как пушечный выстрел, выхлоп пара и газов из дымовой трубы паровоза.

— Классически взяли! — восхищенно воскликнул главный кондуктор, поправляя широкой ладонью седые пушистые усы с рыжевато-желтыми подпалинами от табачного дыма. — Великое это искусство — взять с места тяжеловесный состав.

Поезд набирал скорость, все чаще постукивая колесами на стыках рельсов. Усевшись на жесткую скамейку тормозной площадки, майор достал папиросы и угостил Сотникова. Главный кондуктор, чиркнув спичкой по коробку, прикрыл ее широкой ладонью и протянул Булавину. Нагнувшись, прикурил от его папиросы. Некоторое время сидели молча, с удовольствием попыхивая сизоватым дымком. Встречный ветер крепчал с каждой минутой. Булавин поднял воротник шинели, задумался.

Еще неизвестно, где советские войска нанесут главный удар противнику и через какие станции пойдет основной поток груза для обеспечения этого удара, а враги уже настороже. В перехваченной директиве резидентам их разведки так прямо и говорится: «Усильте наблюдение за прифронтовыми железнодорожными станциями».

«Неужели и за Воеводином ведет кто-то наблюдение?» — уже в который раз сегодня спрашивал самого себя майор Булавин.

Погруженный в размышления, он не замечал ни главного кондуктора, ни покачивающейся перед тормозной площадкой стенки большегрузного вагона.

— Вы на паровозный дымок обратите внимание, товарищ майор, — вывел Булавина из задумчивости голос Сотникова.

Поезд шел теперь по закруглению, и локомотив хорошо был виден с площадки вагона, на которой находились Булавин с Сотниковым. Майор взглянул на трубу паровоза и заметил частые выхлопы отработанного пара, слегка сероватого от легких примесей дыма.

— Отличное сгорание, — удовлетворенно заметил главный кондуктор. — Умеют топить ребята!

Булавину понравилась эта глубокая заинтересованность главного кондуктора в работе паровозной бригады, и он стал внимательно прислушиваться к его словам.

— С такой бригадой, — неторопливо продолжал Сотников, — не страшно даже, когда фашистские стервятники вдруг обрушатся. Мы хоть и накрепко с рельсами связаны, но не беспомощны перед врагом. Маневрируем, увертываемся от его бомб. Нелегкое, конечно, это дело. Невредимыми уйти из-под бомбежки не всегда ведь удается…

И старик нахмурился, вспоминая что-то. В уголках его глаз резче обозначились глубокие, похожие на трещины, морщины.

Поезд шел теперь под уклон, и скорость его все возрастала. Хмурый сосновый бор в легкой дымке тумана, голые поля, еще не прикрытые снегом, небольшие поселки с дымящимися трубами, отдельные домики, группы деревьев и черные от грязи дороги — все это, медленно у горизонта и стремительно вблизи полотна железной дороги, разворачивалось перед глазами майора Булавина.

Рассеянно поглядывая на этот вращающийся пейзаж, Евгений Андреевич все с большим интересом прислушивался к словам Сотникова. Майор считал совершенно необходимым для успеха своей работы знать все, чем жила его станция, и он никогда не упускал случая побеседовать с местными железнодорожниками. Это давало ему возможность быть в курсе событий не только производственной, но и личной их жизни. С особенным вниманием относился Булавин ко всему новому, что рождалось на станции Воеводино.

— Не слыхали вы, Никандр Филимонович, — спросил он Сотникова, — как там у паровозников с их лекторием? Не охладели они к этому делу?

— Ну, что вы, товарищ майор? — удивился Сотников. — Все больший размах оно приобретает. Вначале, когда Сергей Доронин только подал мысль о таком лектории, действительно с большой опаской отнеслись к ней некоторые: война, мол, а вы академии тут затеваете, — мыслимое ли это дело? А Сергей им в ответ: «Потому, говорит, и затеваем, что война. Хотим, говорит, через лекторий опыт передовых машинистов обнародовать, научить и других лучше работать и тем помочь фронту».

Булавин давно уже знал и от самого Доронина и от других машинистов об этом лектории, созданном при техническом кабинете паровозного депо, но ему любопытно было послушать, как к этой затее относится главный кондуктор — человек трезвый, рассудительный, хорошо знающий настроения местных железнодорожников.

— По-вашему, значит, дело стоящее? — снова спросил Булавин, внимательно разглядывая суровое, обветренное лицо Никандра Филимоновича.

— Как же не стоящее, если в депо нашем каждый день растет число тяжеловесников? Должен вам сообщить к тому же, что и моя кондукторская бригада аккуратно посещает лекторий Доронина.

Сказав это, главный кондуктор поднялся с места и, держась за металлическую скобу, высунулся с площадки. Поезд снова шел теперь по закруглению, и весь состав его был на виду.

— Ну, а вы-то почему лекторием машинистов так интересуетесь? — не без удивления спросил Булавин, когда главный кондуктор вернулся на свое место.

— А потому, видите ли, что прямая у нас, у кондукторских бригад, связь с паровозниками, — убежденно заявил Сотников. — Стоит мне или, скажем, хвостовому кондуктору недосмотреть за составом — и сразу вся успешная работа машиниста пойдет насмарку. Поезд из-за неисправности любого вагона придется остановить на ближайшей станции, а то и вовсе в пути. Вот и прощай тогда график!

Помолчав немного, настороженно прислушиваясь к паровозному свисту, Никандр Филимонович продолжал свои рассуждения:

— Ну, а наша кондукторская бригада от паровозной зависит еще больше. Разве можем мы в связи с этим не интересоваться, каким образом собираются машинисты водить скоростные тяжеловесные поезда? Вот и ходим в их лекторий. И можете не сомневаться: хорошо теперь знаем, где Сергей Доронин думает разгон поезду дать, где придержать его.

— Что вами движет с политической точки зрения, я, конечно, понимаю, — задумчиво произнес Булавин. — Но ведь вам, человеку далеко уже не молодому, просто физически нелегко посещать этот лекторий?

— А кому же нынче легко? — удивленно поднял мохнатые брови главный кондуктор. — Солдатам на фронте легче разве? А со стороны действительно кое-кто может подумать: к чему, мол, старику эта академия? Вот сосед мой, к примеру, Аркадий Илларионович Гаевой, никак не может этого уразуметь. А у меня, сами знаете, сыновья на фронте…

Никандр Филимонович, прищурясь, пристально посмотрел на Евгения Булавина и, расстегнув шинель, достал из кармана гимнастерки аккуратно сложенный треугольничек.

— Вот вчера только от меньшего своего получил, — сказал он, разворачивая и протягивая майору исписанный листок. — Хоть и не жалуется ни на что, но сам-то я не понимаю разве, как им там нелегко?

Комната, в которой работал Гаевой — расценщик паровозного депо, была совсем маленькой. Тут стояли всего два стола да шкаф с делами. Единственное окно было до половины занавешено газетой, так как находилось на первом этаже и в него могли заглядывать любопытные.

Лысоватый, гладко выбритый, застегнутый на все крючки и пуговицы форменной гимнастерки, Гаевой сидел за столом и с удивлением смотрел на своего помощника Семена Алешина, худощавого парня с всклокоченной ярко-рыжей шевелюрой и сердитым выражением лица.

— Чему же ты удивляешься, Семен? — спрашивал он Алешина, разглаживая на столе замусленные листки нарядов. — Почему не веришь, что Галкин сто сорок процентов вырабатывает?

— Да потому, что лодырь он, этот ваш Галкин, — раздраженно отозвался Алешин, глядя исподлобья на Гаевого. — Он и ста-то процентов никогда не вырабатывал. Разобраться еще надо, откуда у него теперь сто сорок.

Гаевой сокрушенно покачал головой и тяжело вздохнул:

— Удивляешь ты меня, Семен. А еще комсомолец. Что же ты, не веришь разве патриотическому порыву Галкина?

— Скажете тоже — патриотическому порыву! — усмехнулся Алешин. — Да откуда у него этот порыв? Будь у меня такое, как у него, здоровье, сидел бы я разве в нашем депо, хоть оно и прифронтовое? А он сидит и очень крепко за свою бронь держится, незаменимого специалиста из себя разыгрывает.

— Ну и злой же ты парень! — укоризненно проговорил Гаевой и отвернулся с досадой.

А Алешин посидел немного, насупившись, потом поднялся решительно и вышел из конторы, сердито хлопнув дверью.

— К Пархомчуку пойду… — буркнул он.

Но Алешину вовсе не нужно было идти к Пархомчуку, мастеру паровозного депо. Просто захотелось вырваться на свежий воздух из душной комнатушки Гаевого. Ему, однако, недолго пришлось ходить одному по станционным путям, шпалы которых были густо забрызганы нефтью и маслом.

— Привет, Сеня! — весело окликнул его капитан Варгин, сотрудник воеводинского отделения госбезопасности. — Что такой кислый? Опять с Гаевым не поладил?

— Опять, — мрачно отозвался Алешин.

— И что это у тебя с ним вечно стычки? — спросил Варгин, протягивая Семену руку.

— Поучает все меня, — криво усмехнулся Алешин. — А сам, между прочим, сидит почти безвылазно в своей норе и о настоящей жизни понятия не имеет, А тоже, наверно, считает себя патриотом.

— Здорово, видать, он тебя допек! — рассмеялся Варгин. — Но только ты зря на него ополчился. Говорят, он человек тихий, безвредный. Просто у тебя самого характер слишком ершистый.

Алешин в ответ лишь вздохнул сокрушенно.

Поговорив с Семеном о деповских новостях и об общих знакомых, капитан Варгин дружески попрощался с ним и пошел к начальнику станции — узнать, нет ли каких вестей от майора Булавина. Но, так и не узнав ничего нового, вернулся к себе, решив, что Евгений Андреевич, видимо, не случайно задержался у генерала Привалова.

Не любил капитан оставаться в отделении за Булавина. Неспокойно было у него на душе в такие дни. Он знал, что майор старается приучить его к самостоятельности, но Варгин не очень верил в свои силы. Его не страшил открытый враг, он нашелся бы, что против него предпринять, но вокруг не было никого, в ком можно было бы заподозрить недруга. А между тем возможно, что враг притаился где-то и лишь ждал удобного случая, чтобы нанести удар из-за угла… Лишь один человек был у капитана на подозрении, но он пока и его не решался назвать врагом.

Поскорее бы все-таки приезжал майор Булавин.

Прибыв в Воеводино, майор Булавин тотчас же вызвал к себе капитана Варгина. Выслушав доклад о порученном ему задании, Булавин предложил капитану сесть.

— Предстоит нам с вами серьезная работа, Виктор Ильич, — негромко произнес он и пристально посмотрел на своего помощника.

У капитана был широкий лоб, глубоко сидящие черные глаза, длинный нос с горбинкой, рано поседевшие волосы на висках. Слегка откинувшись на спинку стула, он не мигая смотрел в глаза майору, ожидая пояснений.

— Не знаю, нужно ли мне рассказывать вам о том, какой интерес проявляет военная разведка к железнодорожному транспорту? — улыбаясь одними глазами, спросил Булавин.

— Не нужно, — серьезно ответил Варгин, хотя он и понимал, что майор шутит.

— Я вам верю, — теперь уже не тая улыбки, продолжал Булавин. — А вот мне полковник Муратов не поверил и прочел целую лекцию о том, сколько неприятностей причинил французскому железнодорожному транспорту небезызвестный прусский агент Штибер.

— Тот самый Вильгельм Штибер, которого Бисмарк представил императору Вильгельму, как «короля шпионов»? — усмехнулся Варгин.

— Тот самый. Но этого мало, пришлось еще прослушать историю и о том, как японцы перед началом русско-японской войны собирались вывести из строя Сибирскую железную дорогу и как им помешала осуществить это бдительность русской железнодорожной охраны. Но это между прочим, для повышения образования, так сказать. Был затем продемонстрирован небезынтересный документ, захваченный у гитлеровцев. Я привез его копию.

Майор Булавин достал из своей сильно потертой и потемневшей в тех местах, до которых он чаще всего дотрагивался руками, полевой сумки несколько листов бумаги. На них — слева по-немецки, справа по-русски — на пишущей машинке была напечатана копия донесения начальника немецкой военно-транспортной службы главному штабу.

— Читайте только то, что подчеркнуто красным, — сказал Булавин, протягивая капитану один из листов.

«Ни в одной стране, — прочел Варгин помеченный абзац, — оперативное руководство военными действиями не зависит в такой степени от надежности коммуникационных линий, идущих к фронту, как на широких просторах России…

Русское командование постоянно опирается на свои железные дороги при отступлении, в обороне и наступлении, благодаря чему проявляет поразительное мастерство, быстро перебрасывая свои крупные боевые соединения на самые ответственные участки фронта. В подобных обстоятельствах наше внимание к прифронтовым железным дорогам русских должно быть максимальным…»

— Этого мало, однако, — продолжал майор, когда Варгин прочитал подчеркнутые места из донесения начальника немецкой военно-транспортной службы. — Познакомьтесь-ка и вот с этим, — положил он перед капитаном еще один лист.

«В случае крупного наступления русских в районе армии генерала Боланда, — торопливо пробежал глазами Варгин, — наибольший интерес для нас должны представить станции: Воеводино и Низовье. Необходимо усилить деятельность нашей агентуры на этих участках советских прифронтовых железных дорог».

— Понимаете теперь, какова ситуация? — спросил майор. — Похоже, что и на нашей станции замаскировался кто-то из тайных агентов гитлеровцев. Что вы на это скажете, капитан?

— Что же я могу сказать? — пожал плечами Варгин. — Если вы ничего не можете на это ответить, то я тем более.

Майора раздосадовала явная безнадежность, прозвучавшая в голосе Варгина. Он нахмурился и спросил:

— Никого, значит, и не подозреваете даже?

На подозрении пока все тот же человек, товарищ майор.

— Гаевой?

— Гаевой.

Встав из-за стола, майор прошелся по скрипучему деревянному полу своего кабинета. Остановился возле большой карты Советского Союза, висевшей на стене. Ежедневно отмечал он на ней каждый новый советский город, отвоеванный у врага. Извилистая линия фронта, все более прогибавшаяся на юг, в сторону противника, как бы застыла теперь в ожидании грозных событий.

Разглядывая карту, Евгений Андреевич отыскал глазами тот участок огромного фронта, к которому вела железная дорога от станции Воеводино, и подумал невольно, что, может быть, именно здесь разыграются эти события…

Постояв немного у карты, Евгений Андреевич еще несколько раз прошелся по кабинету и снова уселся за стол.

— И подозрения у вас все те же? — повернулся он к капитану Варгину. — На одной интуиции основанные? Или, может быть, новое что-нибудь прибавилось?

— В общем-то нового ничего не прибавилось, — без особого энтузиазма отвечал капитан, — но ведет он себя все-таки странно.

— В чем же именно эта странность?

— В отсутствии интереса ко всему. Я уж не говорю о докладах и лекциях, даже на профсоюзные собрания силком приходится его тащить.

— Ну и что же? — удивился Булавин. — Такой нелюдимый характер у человека. И потом — горе у него, вся семья при бомбежке погибла.

— А я все-таки этого не понимаю, — упрямо помотал головой капитан. — При таком горе на людях только и забыться, а он всех чуждается. С работы домой спешит, к старушке, у которой квартирует. Думается мне, однако, что все это лишь для отвода глаз.

— Притворяется, значит, домоседом, а сам тайком выслеживает, что у нас на станции делается? — не без иронии спросил Булавин.

— А вот этого-то я как раз и не думаю, — слегка нахмурился Варгин. — По моему заданию несколько дней за ним велось наблюдение и точно установлено, что, кроме деповской конторы, он никуда не ходит.

— А ночью?

— И ночью. Да это и понятно. Если бы он высматривал что-то, ему естественнее было бы роль общительного человека разыгрывать. Ходил бы всюду запросто, не привлекая ничьего внимания.

— А не противоречите ли вы тут сами себе? В чем же тогда подозревать нам Гаевого, если исключается возможность не только сбора им информации, но и наблюдение за работой нашей станции?

— Ему просто ни к чему все это, — убежденно ответил капитан, попросив разрешения закурить. — Зачем, скажите пожалуйста, ходить ему на станцию и считать там проходящие поезда, когда ему известен весь наш наличный паровозный парк, обеспечивающий вождение этих поездов?

Булавин сидел, глубоко задумавшись, и, казалось, совсем не слушал своего помощника.

«Неужели он равнодушен ко всему, что я ему говорю?» — с досадой подумал Варгин и спросил:

— Вам разве не кажется, товарищ майор, что Гаевой мог бы оказать разведке врага неоценимую услугу, сообщая ей одни только сведения о численности нашего паровозного парка?

— В этом не может быть никаких сомнений, — охотно согласился Булавин, — но у нас нет ведь пока никаких существенных доказательств причастности Гаевого к вражеской разведке. А подозревать его только потому, что располагает он важными для врага сведениями, по меньшей мере несерьезно.

— Да разве это только? — поднял на майора удивленные глаза капитан Варгин. — Мне рассказывал о нем кое-что его помощник комсомолец Алешин. Ершистый такой паренек. Помните, я вас познакомил с ним как-то?

— С рыжей шевелюрой? — невольно улыбнулся Булавин, вспомнив щуплого, нервного парнишку, с которым капитан Варгин познакомил его в железнодорожном клубе.

— Совершенно верно, рыженький, — подтвердил Варгин. — У него, оказывается, нелады с Гаевым. Непонятно, почему, но перед ним Гаевой произносит все время такие патриотические речи, от которых простодушный Алешин прямо-таки сам не свой. Ходит и всем жалуется, что Гаевой его в недостатке патриотизма обвиняет.

— А зачем же это Гаевому?

— Кто знает — может быть, и требуется для чего-то. Выгодно, может быть, чтобы именно такое говорил о нем Алешин. На другого его слова не произвели бы, пожалуй, большого впечатления, а на нервного Алешина производят. Значит, Гаевой правильно рассчитал, если хочет, чтобы о нем молва шла как о человеке, патриотически настроенном. И ведь это чертовски хитро!

Видя, что майор все еще не понимает его мысли, Варгин, пояснил:

— Ну, зачем, скажите пожалуйста, обвинять Гаевому Алешина в недостатке патриотизма, если парень этот чуть ли не каждый месяц заявления подает с просьбой послать его если не на фронт, то хотя бы в паровозное депо на любую работу? А ведь он туберкулезник, и врачи ему, кроме конторы, ни где работать не разрешают. Неужели вас не настораживает столь странное поведение Гаевого, товарищ майор?

— Настораживает, — спокойно согласился Булавин. — Но и только. Так что не будем пока торопиться с выводами. А вот с личным делом Гаевого познакомиться не мешает. Раздобудьте его сегодня же в отделе кадров паровозного депо.

На следующий день утром личное дело Аркадия Илларионовича Гаевого лежало на столе майора Булавина. Евгений Андреевич тщательно прочитал его несколько раз, но ни один пункт заполненных Гаевым анкет не вызывал у него сомнений. Согласно этим анкетам, Гаевой родился в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в Западной Белорусии, в городе Молодечно. Окончив там же церковно-приходскую школу, работал по ремонту пути на железной дороге, а затем слесарем паровозного депо. В самом начале войны эвакуировался из Молодечно сначала в Полоцк, а позже на станцию Воеводино, где и поступил на работу расценщиком конторы паровозного депо.

Все перечисленные в его послужном списке данные подтверждались справками, достоверность которых не вызывала сомнений.

— А может быть, послать их все-таки на экспертизу? — спросил капитан Варгин.

— Что это даст нам?

— Если они окажутся фальшивыми… — начал было Варгин, но Булавин нетерпеливо перебил его:

— А если не окажутся? Если достоверность их подтвердится? Разве бесспорным станет, что Гаевой — честный человек?

Капитан молчал — ему нечего было возразить Булавину.

— Раздобыть такие справки гитлеровскому шпиону не стоило бы, конечно, большого труда, — задумчиво продолжал Булавин, откладывая в сторону личное дело Гаевого. — Заняв Молодечно в тысяча девятьсот сорок первом году, гитлеровцы могли ведь обзавестись нужными им справками в неограниченном количестве.

— И кто знает, — горячо подхватил Варгин, — может быть, подлинный Гаевой томится теперь где-нибудь на фашистской каторге в Германии или давно уже замучен в одном из концлагерей, а агент фашистской разведки орудует тут у нас, прикрываясь его документами.

— А где доказательства, что это именно так? — сурово спросил Булавин. — Не предлагаете же вы считать Гаевого шпионом без всяких доказательств?

— Но ведь эти доказательства можно искать неопределенно долго, а нам дорога каждая минута.

— Да, нам дорога каждая минута, — строго повторил Булавин, — и именно поэтому мы обязаны либо снять с него все подозрения, либо доказать, что он наш враг, и сделать это возможно скорее. Не знаете ли вы, кто близок с Гаевым?

Варгин с сомнением покачал головой:

— Едва ли найдется такой человек. По словам Алешина, Гаевой живет настоящим отшельником.

— Постойте-ка! — воскликнул вдруг майор, вспомнив свой недавний разговор с главным кондуктором. — Никандр Филимонович Сотников, кажется, сможет нам рассказать о нем кое-что.

Торопливо надев шинель, Булавин, застегиваясь на ходу, направился к двери.

— А удобно ли вам идти к нему самому? — озабоченно спросил Варгин. — Сотников ведь в одном доме с Гаевым живет…

— Спасибо, что надоумили, — улыбнулся Булавин. — А то бы я так к нему и пожаловал.

И пояснил уже серьезно:

— Нет, Виктор Ильич, я не собираюсь к Сотникову домой. С ним можно и в другом месте встретиться. Схожу на станцию. Недавно прибыл туда санитарный поезд. Уверен, что встречу возле него Никандра Филимоновича: старик любит поговорить с ранеными, ободрить их, угостить табачком. К тому же от старшего сына ему давно писем нет, вот он и надеется, видимо, обнаружить его среди раненых…

С этими словами майор вышел из своего кабинета.

Санитарный поезд все еще стоял на станции. Изучая обстановку, Булавин медленно пошел вдоль состава, поглядывая на окна вагонов, в которых виднелись то забинтованные головы раненых, то белые платочки медицинских сестер.

На ступеньках одного из вагонов он заметил по жилую женщину — подполковника медицинской службы- и отдал ей честь. Женщина, близоруко щурясь, внимательно посмотрела на Булавина и молча кивнула в ответ, продолжая отыскивать глазами кого-то на станции.

Булавин отвел свой взгляд от врача и, посмотрев вдоль состава, почти тотчас же увидел худощавую фигуру Никандра Филимоновича, шедшего ему навстречу. Еще издали закивал он майору, а поравнявшись, приложил руку к козырьку своей железнодорожной фуражки.

— Прогуливаетесь? — улыбаясь, спросил Булавин и протянул главному кондуктору руку.

— Всякий раз к таким поездам выхожу, — ответил Сотников, всматриваясь в показавшегося в окне вагона солдата с забинтованной головой. — Все надеюсь Васю своего встретить. Писем что-то давно от него нет. Ранен, может быть… Спрашивал уже у медицинских сестер, не попадался ли им старший сержант Василий Сотников, кавалер ордена Славы. Нет, говорят, не слыхали про такого. Значит, слава богу, воюет где-то… А вы, может быть, тоже кого высматриваете?

— Да нет, Никандр Филимонович, я так просто вышел, — ответил Булавин. — Хотя и мои близкие есть на фронте: жена военным врачом в полевом госпитале работает. Но она на другом участке, далеко отсюда.

— Да, вряд ли найдешь сейчас человека, у которого никого бы не было на фронте, — вздохнул Никандр Филимонович.

— А не вы ли мне рассказывали, — будто невзначай заметил Булавин, — что сосед ваш, Гаевой, совсем одинокий?

— Может быть, и я, — неохотно отозвался Сотников. — Гаевой действительно в первый же год войны всю свою семью потерял. Так, во всяком случае, он рассказывает…

— Потому, наверно, и нелюдимым таким стал?

Никандр Филимонович ответил не сразу. Видимо, ему почему-то неприятно было говорить о расценщике.

— Непонятный какой-то он человек, — задумчиво произнес наконец главный кондуктор. — Станешь с ним о фронтовых новостях говорить, так он никогда лишнего вопроса не задаст, не поинтересуется ничем. Как будто это и не у него вовсе вся семья от фашистов погибла. Ненатурально это…

— Не совсем понимаю вас, Никандр Филимонович, — осторожно заметил Булавин.

— Похоже, что притворство все это со стороны Гаевого, — пояснил Сотников.

«Может быть, и в самом деле перестарался Гае, вой, — настороженно слушая Никандра Филимоновича, думал Булавин. — Если он враг и роль нейтрального обывателя вздумал разыгрывать, то не учел, значит, что не в фашистской Германии находится, а в Советском Союзе, для граждан которого чужда аполитичность…»

— И не одно только это показалось мне подозрительным, товарищ майор, — продолжал Никандр Филимонович. — Хоть и не очень разговорчив этот Гаевой, но о наших железнодорожных делах поговорить не прочь, и кажется мне, что технику транспортную знает куда лучше, чем простой расценщик или даже паровозный слесарь.

— Что же, он в серьезных технических проблемах разве разбирается? — спросил Булавин, все более удивляясь проницательности Сотникова.

— Да нет, о серьезных проблемах разговора между нами не было, — ответил Никандр Филимонович. — Но по всему чувствуется, что в транспортной технике Гаевой очень сведущ. Вот я и подумал невольно: с чего бы человеку с такими знаниями и, видно, довольно толковому в простых расценщиках состоять? У нас толковым людям дорога широко открыта. Вы взвесьте-ка все это, товарищ майор. Время ведь военное, к каждому человеку придирчив вей, чем обычно, приходится присматриваться…

— Спасибо вам, Никандр Филимонович, — протянул Булавин руку Сотникову. — Может быть, и пригодится нам ваш совет.

Доронин только что прибыл из Воеводина в Низовье с порожняком и теперь должен был забрать в сторону фронта воинский эшелон. До обратного рейса оставалось еще минут тридцать, и Сергей со своим помощником Алексеем Брежневым решили наскоро пообедать в деповской столовой.

Быстрым взглядом окинув помещение, Доронин увидел в самом углу у окна еще одного машиниста из Воеводина — Петра Петровича Рощина.

— Позвольте к вам пристроиться, Петр Петрович, — обрадованно обратился он к Рощину, заметив за его столом свободные места.

— А, Сергей Иванович, мое почтение! — приветливо отозвался Рощин, протягивая руку Доронину. — Присаживайся, пожалуйста. У меня, кстати, разговор к тебе есть. — И, торопливо проглотив несколько ложек супа, добавил: — За лекции твои поблагодарить хочу. Для меня лично много поучительного в них оказалось.

Сергею приятно было услышать эту похвалу от придирчивого, скуповатого на слова Петра Петровича, одного из старейших машинистов Воеводина, который много лет без аварий, но и без особых успехов, проработал на железной дороге. Добросовестность и осторожность были неизменным его девизом.

— Могу похвалиться даже, — продолжал Петр Петрович, наклоняя тарелку, чтобы зачерпнуть остатки супа, — повысил и я, по твоему примеру, интенсивность парообразования на своем паровозе.

— Приятно слышать это, Петр Петрович!

— Больше того тебе скажу, — продолжал Рощин, отодвигая тарелку и наклоняясь над столом в сторону Сергея, — тяжеловесный хочу взять сегодня.

Удовлетворившись впечатлением, какое произвели эти слова на Доронина и Брежнева, он добавил;

— Не знаю, как другие, а я не стыжусь поблагодарить вас, молодежь, за учебу. Не мешало бы, однако, и вам кое-чему у нас, стариков, поучиться. Знаешь ли ты, к примеру, что крупный инженер-теплотехник Камышин специально приезжал ко мне советоваться относительно угольных смесей?

— А мы, Петр Петрович, ничьей инициативы не зажимаем. В лектории нашем всякий может своим опытом поделиться. Меня, например, никто специально не просил лекции читать. Сам почувствовал, что надо.

— А ты себя с нами не равняй, — нахмурился Петр Петрович. — Мы, старики, люди, как говорится, старой формации, нас не грех и попросить иной раз.

— Учтем это, Петр Петрович.

— Да я не к тому этот разговор завел, чтобы вы меня упрашивали, — с досадой махнул рукой Рощин. — Не себя лично имел я в виду. Прошу, однако, запланировать на декабрь месяц и мою лекцию по теплотехнике…

А когда, пообедав, Доронин с Брежневым пробирались между столиками к выходу, торопясь на паровоз, Алексей легонько толкнул Сергея локтем в бок:

— Видал, что творится? А мы-то Петра Петровича закоренелым консерватором считали! Сказать по совести, я думал даже, что он в лекторий наш затем только и ходит, чтобы вопросы каверзные задавать.

— Плохо, стало быть, мы людей знаем, особенно стариков, — заметил на это Доронин, выходя из столовой на станцию.

Все пути вокруг были теперь забиты составами, и, для того чтобы добраться до своего паровоза, Доронину с Брежневым приходилось то подлезать под вагоны, то перелезать через тормозные площадки. Когда же наконец увидели они свой локомотив, им навстречу спрыгнул из паровозной будки кочегар Телегин.

— Случилось что-нибудь, Никифор? — озабоченно спросил Доронин, дивясь возбужденному виду Телегина, славившегося своей невозмутимостью.

— Угля нам на складе паршивого дали, Сергей Иванович, — с досадой ответил Телегин, сплевывая черную от угольной пыли слюну. — Такой только подкинь в топку, в момент всю колосниковую решетку зашлакует.

— Что они, подвести нас хотят, что ли? — разозлился Брежнев, торопливо взбираясь вслед за Дорониным на паровоз. — Мы же дежурному по станции слово дали тяжеловесный состав взять…

— Постой, Алексей, не шуми без толку! — недовольно махнул на него рукой Доронин, заглядывая в тендер. — Не весь же мы уголь сожгли, которым в Воеводине заправлялись?

— Осталось немного, — буркнул Телегин, разгребая лопатой бурую массу угля.

— Не хватит его даже мало-мальски сносную смесь приготовить, — хмуро добавил Брежнев.

— Эй, есть тут кто? — раздался вдруг снизу голос дежурного по станции Низовье.

Сергей спустился с тендера в будку и выглянул в окно. К его удивлению, дежурный был не один. С ним рядом стоял Петр Петрович Рощин.

— Пришел попрощаться с вами и пожелать счастливого пути, — с необычной для него торжественностью проговорил Петр Петрович. — Я ведь тоже без малого две тысячи тонн беру!

— Товарища Рощина мы сейчас отправляем, — подтвердил дежурный, — а вас за ним следом. Пришел только вес поезда согласовать. Как вы насчет двух с половиной?

— Две тысячи с половиной на таком угле?! — дрогнувшим голосом воскликнул Брежнев, но Сергей Доронин, не дав Алексею договорить, решительно отстранил его от окна:

— Хорошо, мы возьмем две тысячи с половиной, — и, повернувшись к Рощину, добавил: — Только и вы учтите это, Петр Петрович.

— Понятное дело, — понимающе кивнул Рощин. — Мой поезд вас не задержит. Можете не беспокоиться. А насчет угля вот что посоветую: смешайте вы его с нашим, воеводинским, в пропорции один к трем, да следите, чтобы он ровным слоем на колосниковую решетку ложился, и все будет в самый раз.

Попрощавшись еще раз и уже собираясь уходить, Рощин добавил с упреком:

— А ты что же это, Сергей, заходить к нам редко стал?

— Занят все… — смутившись и даже покраснев слегка, ответил Доронин.

Петр Петрович сделал вид, что не заметил его смущения.

— Освободишься — заходи. Мы тебе всегда рады.

И он торопливо зашагал к своему паровозу, уже стоявшему в голове поезда.

— Договорились, значит, насчет веса? — спросил дежурный, тоже собираясь уходить.

— Прежде всего один вопрос, — остановил его Доронин. — Кто дежурный диспетчер сегодня?

— Анна Рощина.

— Рощина? — обрадованно переспросил Сергей. — Согласовать с ней нужно бы…

— Согласовано уже, — поспешил заверить его дежурный. — Зеленую улицу обещает она до самого Воеводина. Хороший диспетчер эта Рощина, хотя я ее и в глаза ни разу не видел.

— Увидели бы, так еще и не то бы сказали, — улыбнулся Брежнев, слегка толкнув локтем Сергея.

Доронин метнул на своего помощника недовольный взгляд и решительно заявил:

— Ну, раз с диспетчером все улажено, остается только последний вопрос: когда паровоз можно подавать?

— Минут через пятнадцать, — Ответил дежурный, посмотрев на часы, и, по-военному откозыряв Доронину, ушел.

— Ну, хлопцы, — обратился Сергей к своей бригаде, — срочно поднимайте пары до предела. Времени у нас в обрез.

Весь следующий день майор думал о Гаевом. Кто же он все-таки? Тайный агент или замкнувшийся в себе несчастный человек, потерявший семью?

Капитан Варгин, конечно, может оказаться правым — сведения об одних только паровозах депо Воеводина, доставляющих грузы к фронту, очень важны для гитлеровской военной разведки. Но как Гаевой передает их своему резиденту? С помощью радио? Едва ли. По данным радиоразведки, за последнее время в районе Воеводина и его окрестностей не было засечено ни одной подозрительной радиопередачи. Здесь вообще не работало ни одной рации, кроме тех, что находились в воинских частях.

По наведенным Булавиным справкам, Гаевой и по почте не вел никакой переписки. Не поступало писем и на его имя. Возможность сообщения через связных тоже была исключена — оперативные работники Булавина ни на секунду не упускали его из поля своего зрения. А это было нетрудно, так как, кроме конторы паровозного депо, он никуда не ходил. Не посещал никто и домик старушки, у которой он снимал квартиру. Да и сама старушка, по заверению капитана Варгина, была вполне благонадежной. Оказалась она к тому же теткой Семена Алешина.

Конечно, Гаевой мог придумать какой-нибудь более хитроумный вид связи со своим резидентом или непосредственно с самим управлением разведки и контрразведки при главном штабе германских вооруженных сил. Но может ведь оказаться, что Гаевой и не шпион вовсе…

Раздумывая над этим, майор Булавин устало прохаживался по скрипучим половицам своего кабинета.

А в это время его помощник капитан Варгин вел беседу с Семеном Алешиным.

— Так ты говоришь, что тетушка твоя хорошего мнения о своем квартиранте? — спрашивал он Семена, прогуливаясь с ним в скверике возле железнодорожного клуба.

— Самого наилучшего, — почему-то смущенно проговорил Алешин. — Любезнейшим человеком его считает. Он ей все время разные мелкие услуги оказывает: то дров наколет, то воды принесет. А вчера я узнал, что он даже письма за тетю Машу пишет сестре ее, Глафире Марковне Добряковой, — другой моей тетке, проживающей в нашем областном центре. Тетя Маша рада, конечно, что такой добровольный писец нашелся. Она ведь уже старуха, и зрение у нее неважное, а переписываться большая любительница.

— Так-так, — задумчиво проговорил Варгин, комкая потухшую папиросу. — А ты не поинтересовался, Сеня, диктует она ему или он сам ей письма сочиняет?

— Поинтересовался, — ответил Алешин. — Тетя говорит, что она лишь сообщает ему, о чем хотела бы написать, а Аркадий Илларионович, будучи почти своим человеком в ее доме, пишет остальное уже по своему усмотрению, и это будто бы получается у него куда «душевнее», чем у нее самой.

— А сам он переписывается с кем-нибудь? — снова поинтересовался Варгин.

— Тетя Маша уверяет, что ни с кем — вся семья, его погибла ведь.

— А другая твоя тетя тоже, значит, старушка?

— Еще постарше тети Маши! Но живет она не одна. В доме ее полно разных внучек, племянниц и прочих родичей. Я даже не знаю всех как следует.

— А ты случайно не знаешь, когда тетя Маша Глафире Марковне последнее письмо послала?

— Как раз об этом сегодня разговор зашел, — обрадованно сообщил Семен. — Оказывается, вчера только тетя Маша с Аркадием Илларионовичем какое-то очень чувствительное послание тете Глаше сочинили.

Узнав адрес тети Глаши и поблагодарив Алешина, Варгин поспешил к майору Булавину.

Евгений Андреевич писал в это время письмо жене на Северо-Кавказский фронт.

— Есть что-нибудь новенькое? — с надеждой спросил он капитана.

— Да, кое-что удалось узнать, — проговорил Варгин, торопливо снимая шинель и вешая ее на крючок в нише возле дверей.

Булавин заложил недописанное письмо в книгу и спрятал ее в письменный стол.

— Присаживайтесь, Виктор Ильич, — сказал он капитану, подавая стул.

Варгин присел к столу и, облокотясь на край его, возбужденно стал рассказывать Булавину все, что услышал от Алешина.

— Нет сомнений, товарищ майор, — убежденно заключил он, — что Гаевой ухитряется каким-то образом использовать переписку теток Алешина для шпионских донесений своему резиденту, обосновавшемуся, видимо, где-то у нас в области.

Хотя внутренне Евгений Андреевич уже почти согласился с Варгиным, он, однако, не торопился высказать ему свое согласие. Встав из-за стола, он медленно походил по комнате и остановился у окна.

По улице шли в школу малыши с портфелями, с солдатскими полевыми сумками и просто со связками книг под мышкой. Внимательно всматриваясь в них, Булавин почти так же остро, как вчера у карты с линией фронта, почувствовал вдруг, что и жизнь этих маленьких граждан, и труд их родителей, и эта станция с паровозным депо и крупным железнодорожным поселком — все теперь будет зависеть от его проницательности, от решительности его действий…

Подойдя к телефону, майор набрал номер местного почтового отделения.

— Приветствую вас, Михаил Васильевич, — поздоровался он с начальником почтового отделения Кашириным. — Булавин вас беспокоит. Скажите, пожалуйста, не ушла еще от вас иногородняя почта? Тогда у меня просьба: проверьте, пожалуйста, нет ли среди полученной вами корреспонденции письма на имя Глафиры Марковны Добряковой. Я буду у себя на квартире еще минут пятнадцать — двадцать.

Звонок раздался спустя несколько минут. Булавин нетерпеливо снял трубку.

— Слушаю вас, Михаил Васильевич. Есть, значит, письмо на имя Глафиры Добряковой? Очень хорошо. Срочно пришлите его ко мне.

У диспетчера станции Воеводино Анны Рощиной сегодня был тяжелый день. Почти ни один поезд не удавалось ей провести по графику. То налеты фашистских бомбардировщиков задерживали их в пути, то неисправность вагонов, требующая отцепки, мешала отправиться со станции вовремя, то с локомотивами происходила какая-нибудь задержка. А тут еще на линии был паровоз Сергея Доронина, который вел тяжеловесный поезд, и ему нужно было обеспечить «зеленую улицу».

Анна хорошо знала, что станция Низовье, на которой находилось оборотное паровозное депо, постоянно была забита составами. Рядовой машинист мог взять с этой станции лишь до полутора тысяч тонн груза, а Сергей брал по две тысячи с лишним и этим помогал разгружать станцию, всегда находившуюся под угрозой налета вражеской авиации. А раз уж он брал тяжеловесный поезд, ему нужен был беспрепятственный, свободный путь. Доронин к тому же и не имел возможности останавливаться на многих промежуточных пунктах — на них просто не поместился бы его состав.

То, что делалось Анной для Доронина, шло, конечно, на общую пользу, однако теперь все чаще приходила к Анне мысль, что на транспорте, где все находится в такой сложной взаимозависимости, рекорды одиночек иногда вступают в противоречие с ритмом работы многих участков железной дороги.

Нужно было разобраться в этом и найти какой-то выход, но Анна ничего пока не могла придумать. К тому же сегодня ее беспокоил не один только Сергей Доронин. Сегодня отец ее, Петр Петрович Рощин, впервые вел тяжеловесный поезд, и это одновременно и радовало, и тревожило Анну.

В диспетчерской комнате, в которой работала Рощина, был идеальный порядок. Тут находились лишь крайне необходимые для связи и контроля приборы. Ничто не должно было отвлекать внимания диспетчера от его главной обязанности — командовать движением поездов.

На столе перед Анной лежал диспетчерский график, покрытый тонкой сеткой вертикальных и горизонтальных линий, по которым она с помощью диспетчерского лекала цветными карандашами наносила пройденный путь поездов своего участка. Тут же на длинной складной подставке висел микрофон. Слева от него помещался продолговатый черный ящичек — селекторный аппарат е маленькими ручками-ключами для вызова станций. В складках материи, драпирующей стены диспетчерской, потрескивал репродуктор. Чуть пониже висели большие электрические часы. Прямо перед глазами — расписание движения поездов.

Повернув селекторный ключ, Анна вызвала Песочную.

— Как двенадцать сорок два? — назвала она в микрофон номер поезда отца.

— Прибыл по расписанию, — отозвался из репродуктора простуженный голос дежурного по станции Песочная.

— У него набор воды в Городище, а за ним следом Доронин идет с двумя с половиной тысячами. Не задержит он Доронина? Вызовите его к селектору.

— Понял вас, — отозвался дежурный.

А спустя несколько минут из репродуктора послышался голос Петра Петровича.

Анне хотелось сказать ему просто: «Папа, постарайся, пожалуйста, не подвести Сергея», и еще что-нибудь теплое, ободряющее, но вместо этого при шлось спросить официально:

— Вы знаете, Петр Петрович, что следом за вами идет Доронин с тяжеловесным?

— Знаю, товарищ диспетчер. Можете не беспокоиться — не подведу Доронина.

— Но у вас набор воды в Городище.

— Воды хватит. Обойдусь без набора.

«Молодец папа!» — радостно подумала Анна, но в микрофон сказала своим обычным официальным голосом:

— Тогда пропущу вас через Городище с ходу.

Медленно текли минуты. Поезд Рощина по графику должен был проследовать через Городище только в пятнадцать часов сорок минут. За окном гремели зенитки, сотрясая стены здания, но Анна, казалось, не слышала ничего. Ее беспокоил лишь отец да Сергей Доронин с его двумя с половиной тысячами тонн важного для фронта груза. Сам командарм уже не раз справлялся о нем у начальника станции, и Анна знала об этом.

Трижды тяжело грохнуло что-то неподалеку от станции. С потолка на голову Анны посыпалась известка.

«Опять бомбят…» — с тревогой подумала она.

Но в это время раздался голос из репродуктора, и Анна уже ничего не слышала, кроме него.

— Диспетчер!

— Я диспетчер.

— У селектора Городище. Двенадцать сорок два прошел тридцать пять.

«Наконец-то!» — облегченно вздохнула Анна, взглянув на часы. Стрелка их была на пятнадцати часах тридцати пяти минутах, но дежурный по станции Городище доложил Анне только минуты, так как в диспетчерской службе для лаконичности не принято называть часы.

Отец, значит, прошел Городище на пять минут раньше времени, предусмотренного графиком!

«Молодец папа! — мысленно воскликнула счастливая Анна. — Ты всегда был хорошим машинистом, а теперь помолодел словно. Непременно напишу об этом Алеше и Лене на фронт…»

И тут снова вспомнила она Сергея. Это ведь он вдохновил ее отца на такой подвиг…

От этих мыслей весь день у Анны было хорошее настроение, и она увереннее, чем всегда, командовала своим диспетчерским участком, смелее принимала оперативные решения, а к концу смены многие опаздывавшие поезда ввела в график.

Капитан Варгин был специалистом по расшифровке секретных донесений. Ему и поручил майор Булавин заняться письмом Марии Марковны, написанным рукою Гаевого.

Капитан тщательно исследовал его, но сразу ему не удавалось обнаружить никаких следов шифровки. А когда он сделал снимок, письмо оказалось покрытым множеством мелких, беспорядочно разбросанных крапинок. Решив, что крапинки могли получиться на снимке случайно, вследствие недоброкачественной фотопленки или фотобумаги, Варгин повторил опыт. Но результат и на этот раз оказался тот же.

«Выходит, что крапинки тут не случайно», — решил капитан.

Гаевой, видимо, нанес их на письмо таким химическим веществом, которое обнаруживалось лишь при фотографировании. Не было сомнений, что он хотел скрыть их от посторонних глаз.

Придя к такому заключению, Варгин вооружился лупой, пытаясь обнаружить в положении подозрительных крапинок какую-нибудь систему. Но после нескольких часов напряженной работы вынужден был отказаться от своего намерения. Крапинки по-прежнему казались капитану хаотически разбрызганными по всему тексту и пустым полям письма.

Был уже поздний вечер, когда майор, занимавшийся весь день срочными делами, вызвал Варгина к себе.

— Ну как, Виктор Ильич, поддается разгадке криптограмма Гаевого? — спросил он капитана.

— Не поддается, товарищ майор, — уныло проговорил Варгин, нервно теребя в руках фотокопии письма и листки исчерченной замысловатыми знаками бумаги. — Никак не могу нащупать систему в сумбуре этих чертовых крапинок.

Варгин прекрасно разбирался во всех тонкостях искусства дешифровки, но у него бывали моменты, когда ему начинало вдруг казаться, что он зашел в тупик. Тогда инициатива покидала его, и он прекращал поиски.

Майор знал этот недостаток своего помощника и всегда старался ободрить его.

— Дайте-ка мне посмотреть эти таинственные крапинки, — попросил он Варгина, протягивая руку за снимками письма. — Быть не может, чтобы тут так уж все было неприступно.

— Я перепробовал все, — пожал плечами капитан. — Сначала пытался читать буквы письма, на которых были крапинки, справа налево, потом слева направо, затем через букву, через строчку и вообще самыми невероятными способами, однако у меня все еще нет ни малейшей ниточки, за которую можно было бы уцепиться.

Капитан Варгин произнес это совершенно безнадежным тоном, не допуская и мысли, что Булавин сможет ему помочь.

Майор долго рассматривал снимки в сосредоточенном молчании. Он знал, как любил капитан хитроумные головоломки, как мог сутками без сна и отдыха сидеть над группами цифр или замысловатыми рисунками орнамента, в графических линиях которого были запрятаны схемы дорог и станций, зарисованных шпионами. Ему можно было поверить, что он перепробовал все возможные комбинации читки крапленых букв на снимке письма. Видимо, и в самом деле криптограмма была необычайно замысловатой.

— Я бы отпустил вас спать, капитан, — медленно, будто все еще раздумывая над чем-то, проговорил наконец Булавин, — однако к утру мы должны возвратить на почту это письмо.

— А нельзя разве задержать его до следующей отправки? — удивился Варгин.

— Это исключается, — тоном, не терпящим возражений, произнес майор, потирая усталые глаза. — Письмо необходимо возвратить на почту и отправить по адресу без задержки, но до этого непременно нужно узнать его тайный текст.

Булавин взял со стола сильную лупу и, внимательно рассматривая через нее снимки, продолжал:

— Нам нужно, товарищ Варгин, чтобы ни Гаевой, ни его адресат не подозревали о том, что мы напали на их след. Малейшая задержка письма может их насторожить. А что касается замысловатости шифра, то не хитроумнее же он всех прочих, уже разгаданных вами.

Капитан, задумавшись, низко склонил голову над снимками. Не поднимая глаз на майора, спросил:

— Профессиональное чутье вам это подсказывает или есть более убедительные причины?

Булавин ничего ему не ответил, встал из-за стола и не спеша стал прохаживаться по комнате. Он ходил так довольно долго, ни на минуту не останавливаясь и не произнося ни слова. Варгин терпеливо ждал его объяснений, рассеянно перебирая фотографии и изредка поглядывая на майора.

Прошло уже несколько минут, а Булавин все еще ходил по комнате, будто забыв о существовании Варгина. Неожиданно остановившись перед столом, снова взял из рук капитана фотокопии письма Гаевого. Долго, внимательно рассматривал их на свет и наконец заявил убежденно:

— Это только кажется, капитан, что крапинки беспорядочно разбросаны по всему письму. Присмотритесь-ка повнимательнее, и вы увидите, что между буквами нет ни одного пятнышка. Они только между строчками и словами расположены беспорядочно, а в словах точно пронизывают центры отдельных букв.

— Да, это действительно так, — согласился капитан, — это я тоже заметил.

— Случайность это или тут есть система? — спросил майор, садясь на свое место.

— Может быть, и система, — подумав, не очень уверенно ответил Варгин.

— Так-с, — удовлетворенно произнес майор, — какая-то система нами, значит, обнаружена, а это ведь не пустяк. В решении любой логической задачи это, по-моему, самое главное. Не так ли?

Капитан неопределенно пожал плечами.

— Думается мне, — помолчав немного, продолжал Булавин, — смогу подсказать вам и еще одну мысль.

Взяв со стола письмо Гаевого, он пояснил:

— Попробуйте-ка читать крапленые буквы не на всей развернутой странице, а по площадям, образованным складками письма. Да учтите к тому же, что тайный текст может быть написан и по-немецки, хотя и русскими буквами.

— Этот способ я еще не испробовал, — признался Варгин и с новой надеждой торопливо стал раскладывать на столе фотокопии письма Гаевого.

…Майор Булавин дремал в кресле за своим письменным столом, когда Варгин осторожно дотронулся до его плеча.

Открыв глаза и увидев улыбающееся лицо капитана, Булавин спросил оживленно:

— Разгадали?

— Разгадал, Евгений Андреевич!

Варгин все еще не мог справиться со счастливой улыбкой, выдававшей его чувства. Он расшифровал за время своей службы в контрразведке не одну головоломку, но всякий раз при этом торжествовал, как школьник.

— Ну, читайте же, — тепло проговорил майор Булавин, с удовольствием закуривая папиросу, предложенную Варгиным.

— «В депо появился новый локомотив ФД 20-1899», — взволнованно прочел капитан Варгин.

— Чутье, значит, не обмануло вас, — задумчиво произнес Булавин, затягиваясь папиросой.

— Прикажете арестовать Гаевого? — спросил Варгин, молодцевато подтягиваясь, будто собираясь к немедленным решительным действиям.

— Нет, зачем же! Это мы еще успеем, — улыбаясь, остановил его Булавин и кивнул на стул, приглашая капитана сесть. — Арестом Гаевого мы лишь спугнем его сообщников, а нам нужно и их вывести на чистую воду. Так что пусть он побудет пока на свободе. Следует только не ослаблять наблюдение за ним, а всю его корреспонденцию строжайше контролировать.

— Слушаюсь, товарищ майор!

— Нужно также возможно скорее выяснить, каким образом ухитряется он получать задания от своего резидента.

— А как же быть теперь с этим письмом? Задержать его или отправить?

— Отправьте. Видно, Гаевой уже раньше успел сообщить своим хозяевам численность нашего паровозного парка. Положение мало чем изменится, если они узнают и еще об одном паровозе.

Длинный стол Военного совета фронта был завален оперативными картами. Пятнистые поля их были расчерчены ломаными линиями переднего края фронта, дугами и овалами расположения войск, стрелками намечаемых ударов. Красный карандаш обозначал на них сведения о своих частях, синий — о частях противника.

Начальник штаба фронта, высокий, худощавый генерал с коротко остриженной седой головой, положил на стол указку, которой только что водил по карте, разостланной на столе.

— Ну-с, значит, все ясно? — спросил он, испытующе обводя глазами присутствующих. — Товарищ Быстров, — обратился он к начальнику военных сообщений, — что вам нужно для обеспечения военных перевозок в связи с подготовкой к наступлению на левом фланге нашего фронта?

Быстров поспешно встал, оправляя китель. В папке у него были все необходимые расчеты. Он быстро перелистал несколько бумаг и доложил:

— Прежде всего необходимо значительно увеличить паровозный парк ближайшего к фронту основного паровозного депо. В противном случае депо не справится с перевозкой срочных грузов, поток которых сильно возрастет. Нужно также подбросить кое-что из разгрузочных механизмов на прифронтовые станции. Вот тут у меня полный расчет всего необходимого, товарищ начальник штаба.

Начальник фронтовой контрразведки, сидевший рядом с полковником Муратовым, шепнул ему на ухо:

— Сегодня же свяжитесь с майором Булавиным. Поставьте его в известность, что снабжение наших армий, готовящихся к наступлению, будет идти через его станцию.

В тот же день состоялся разговор полковника Муратова с майором Булавиным. Разговор шел по телетайпу — буквопечатающему телеграфному аппарату, условным кодом.

«На днях начнется переброска военных грузов через вашу станцию в направлении нанесения главного удара, — медленно по кодовой таблице переводил майор Булавин шифрованный текст Муратова. — В связи с этим в ближайшее время значительно увеличат ваш паровозный парк. Гаевого, следовательно, нужно убрать».

«А может быть, пока все-таки не делать этого?» — предложил Булавин и на судорожно двигавшейся между его пальцами ленте телетайпа прочел ответный вопрос Муратова:

«Что это даст нам?»

«Пока Гаевой на свободе, — ответил ему майор Булавин, — нам легче будет проследить его связи, а следовательно, и местонахождение резидента, от которого он получает свои задания. Арест же Гаевого только насторожит вражескую агентуру».

«Но, оставаясь на свободе, Гаевой тотчас же донесет об увеличении паровозного парка в Воеводине, и немцам все станет ясно», — высказал свое опасение полковник Муратов.

«Донесения его пойдут через нас, а уж мы постараемся их обезвредить. Мы ведь контролируем каждый шаг Гаевого и всю его переписку. В случае нужды можно взять его в любую минуту».

Несколько секунд клавиатура телетайпа была неподвижна. Видимо, полковник Муратов обдумывал предложение майора. Затем пусковым сигналом передающий аппарат снова привел в действие механизм принимающего телетайпа. Глухо защелкали клавиши, лента пришла в движение, и майор Булавин, с нетерпением ожидавший ответа Муратова, прочел наконец:

«Хорошо. Оставьте его на свободе до особого распоряжения. Я доложу Привалову о вашем предложении»

Вернувшись к себе, майор Булавин приказал вызвать капитана Варгина. В ожидании его прихода он нервно ходил по кабинету, обдумывая события последних дней.

Обстановка становилась все сложнее. Теперь, когда было принято решение снабжать готовящиеся к наступлению армии через Воеводино, Гаевой мог причинить много неприятностей. И все-таки это пока не очень пугало Булавина, так как он не считал особенно страшным того врага, который был ему известен.

«А может быть, на нашей станции есть еще и другой агент?» — мелькнула тревожная мысль, но Булавин тотчас же отверг ее. Гитлеровцам не нужен был второй агент на станции Воеводино. Лишний человек мог только испортить им все дело. Скромные сведения о паровозном парке, которыми располагает расценщик Гаевой, вполне должны были их устраивать. Численность паровозного парка дает ведь им полную возможность безошибочно судить о наших замыслах на этом участке фронта. Как только будет увеличен паровозный парк в депо Воеводина, не останется никаких сомнений, что наступление начнется на том фланге фронта, к которому ведет железная дорога от станции Воеводино. Неизменность же парка будет свидетельствовать о подготовке наступления где-то на другом участке фронта.

Когда явился капитан Варгин, майор Булавин все еще озабоченно ходил по кабинету, не приняв никакого решения.

— Ну-с, докладывайте, что еще. вам удалось разузнать о Гаевом, — обратился он к капитану.

— Могу доложись вам, товарищ майор, — не без удовольствия начал Варгин, откладывая в пепельницу только что закуренную папиросу, — нам удалось основательно прощупать этого типа. Повышенный интерес его к номерам паровозов и особенно ко всем новым машинам установлен теперь абсолютно точно. Гаевой, однако, собирает все эти сведения — только легально — в порядке исполнения своих служебных обязанностей. Мы и предполагали это в самом начале, но теперь система шпионской работы Гаевого полностью подтвердилась. Я познакомился почти со всеми побывавшими у него в руках нарядами на ремонт паровозов, находящихся в нашем депо…

— Но позвольте, — перебил капитана Булавин, — а если паровоз не заходит в депо на ремонт, значит, Гаевой тогда не имеет о нем никаких сведений?

— Почему же? Если даже паровоз и не заходит в депо, все равно кое-какой мелкий ремонт производится на путях, а на это тоже выписываются наряды. Таким образом Гаевой располагает почти исчерпывающими сведениями обо всем паровозном парке нашего депо.

— Ну, а локомотив ФД 20-1899, о котором он донес своему резиденту, действительно новый?

— Действительно. Прямо с завода. Был там на капитальном ремонте.

Размышляя над сообщением Варгина, майор Булавин задумчиво постукивал пальцами по настольному стеклу.

— Вот еще что меня беспокоит, Виктор Ильич: только ли на нашу станцию заброшен шпион? Нет ли их и на соседних? Как вы думаете?

— Вне всяких сомнений, есть они и там! — не задумываясь выпалил Варгин.

— Зачем же так торопиться? — укоризненно покачал головой Булавин. — Врагов не следует делать глупее, чем они есть на самом деле. Зачем, например, им засылать своих шпионов на маленькие промежуточные станции? Обслуживающий персонал там невелик, каждый человек на виду. В таких условиях шпиону трудно замаскироваться. Да и не к чему торчать им на таких станциях, на которых даже не все поезда останавливаются.

Булавин долго боролся с искушением закурить, но не выдержал и попросил у Варгина папиросу.

— Другое дело — такая станция, как наше Воеводино, — продолжал он, аппетитно попыхивая ароматным дымком. — Она самая крупная на всем участке от Низовья до фронта. Находясь здесь, можно иметь исчерпывающее представление о всех грузах, идущих к фронту.

— А на узловую станцию не могли они разве забросить еще одного шпиона? — спросил Варгин.

— В Низовье?

— Так точно. Там ведь разветвление дороги — одна линия идет к правому, другая к левому флангу фронта. Позиция для шпиона в Низовье, пожалуй, даже более выгодная, чем у нас. И в перехваченном секретном документе гитлеровцев она упоминается.

— А по-моему, позиция для тайного агента в Низовье совсем невыгодная, так как там нелегко ориентироваться, — возразил Булавин. — Расположение этой станции таково, что уследить за дальнейшим направлением поездов, прибывших из тыла, почти невозможно. А в секретном немецком документе, который я вам показывал, ничего ведь не утверждалось. Там лишь упоминались те станции, которые представляют интерес для их разведки.

Помолчав, Булавин энергично хлопнул ладонью по столу и заключил убежденно:

— Нет, уж если и имеется еще один шпион на наших прифронтовых дорогах, то только на станции Озерной. Она такая же примерно, как и наша по масштабу, но находится на ответвлении пути, ведущем к противоположному флангу фронта. Если же был бы успешно действующий шпион на станции Низовье, им незачем было бы держать своего агента еще и в Воеводине,

Доронин и Анна Рощина встретились возле железнодорожного клуба и медленно направились вдоль длинной привокзальной улицы, в конце которой находился так хорошо знакомый Сергею домик Рощина с молодыми кленами под окнами.

Погода весь день была пасмурной, но к вечеру легкий морозец хорошо подсушил землю. Шуршали под ногами опавшие листья деревьев, хрустели тонкие пленки льда па лужицах в выбоинах асфальта. Анна любила эти первые заморозки поздней осени и с удовольствием глубоко вдыхала холодный воздух.

Сергей был задумчив, и они некоторое время шли молча. Сначала это даже нравилось Анне. Приятно было идти рядом с любимым человеком и чувствовать его сильную руку у себя под локтем. Она то прислушивалась к шороху листвы под ногами, то с детским озорством давила хрупкие льдинки на лужицах и изо всех сил старалась согреть своей теплой рукой большую холодную руку Сергея. Однако молчание его начало тяготить Анну. Не выдержав, она спросила:

— Что это ты неразговорчивый такой сегодня, Сережа?

А Сергей по-прежнему молчал, будто и не расслышал ее вопроса. Никогда с ним не было такого. Обычно при встречах с нею был он весел, оживлен, рассказывал что-нибудь о своей работе, делился замыслами. Почему же он молчаливый такой сегодня?

И вдруг ее осенила догадка:

«Может быть, решится наконец?…»

И хотя сама она еще совсем недавно жаждала этого разговора, почему-то теперь испугалась его…

— Видишь ли, — проговорил наконец Сергей не очень твердым голосом, — я давно уже собирался тебе сказать…

Но тут он внезапно поскользнулся и чуть не упал. Анну развеселило это маленькое происшествие, и она рассмеялась так заразительно, что рассмешила и Сергея. Однако он тотчас же снова насупился и сказал тоном упрека:

— Разве с тобой поговоришь серьезно о чем-нибудь, кроме диспетчерской службы?

— А я что-то и не помню, чтобы ты когда-нибудь отважился на более серьезный разговор, — снова засмеялась Анна, умышленно употребив слово «отважился» и давая этим понять Сергею, что она догадывается, о чем может пойти этот «серьезный разговор».

Окончательно смутившийся Сергей тяжело вздохнул и снова замолчал, теперь уже надолго. Но это успокоило ее, так как «серьезный разговор» переносился на другой раз и ей уже не нужно было волноваться за Сергея…

Привокзальная улица, по которой шли Сергей и Анна, была совершенно темной. Из замаскированных окон не проникало ни одного лучика света, и от этого создавалось впечатление глубокой ночи, хотя на самом деле не было еще и десяти часов вечера. Чтобы развеселить приунывшего Сергея, Анна хотела было рассказать ему какую-то смешную историю, но в это время они услышали далекий, все нарастающий шум авиационного мотора. А когда самолет летел уже над их головами, Анна остановилась и, крепко сжав руку Сергея, спросила:

— Чей это, Сережа?

— Наш, по-моему, — ответил Сергей, всматриваясь в непроглядно черное небо, будто в нем можно было увидеть что-то. — У фашистского тон другой, ниже гораздо и какой-то охающий. А ты что, испугалась?

— Нет, мне не страшно, но неприятно как-то… — вздрогнув всем телом, ответила Анна. — Вот когда я на дежурстве, совсем другое дело. Там некогда думать об этом, если даже бомбят. Тогда только одна мысль: вывести поскорее эшелоны со станции, спасти военные грузы, санитарные поезда… В такие минуты всегда чувствуешь себя в таком строю, из которого ни шагу нельзя ступить ни вправо, ни влево, а только вперед, только против врага.

Помолчав, она, вздохнула и спросила печально:

— Когда же все-таки война кончится, Сережа?

В эту минуту властный диспетчер, беспрекословно распоряжавшийся поездами на своем участке, показался Сергею маленькой девочкой, которой вдруг стало страшно. И ему захотелось сказать ей что-нибудь в утешение, но нужных слов не находилось…

— Война кончится, Аня, когда мы победим.

— Не блещешь ты красноречием, Сережа! — тихо засмеялась Анна. — Не верится даже, что лекции твои о тяжеловесных поездах таким успехом пользуются.

— А ты бы зашла сама да послушала, — обиделся Сергей.

— Для меня папа мой больший авторитет, чем я сама, — не без гордости за отца заявила Анна. — Ему они нравятся. Кстати, он очень просил меня сегодня затащить тебя к нам. У него к тебе какое-то серьезное дело.

Майор Булавин был теперь занят одной мыслью: как скрыть от врага замысел советского командования. Не раз приходило на ум назойливое желание арестовать Гаевого, но это было линией наименьшего сопротивления, а Евгений Булавин по опыту знал, что она никогда не оказывалась надежной.

Долго ходил сегодня майор Булавин по станции, наблюдая за отправкой поездов. Мысли его были яснее, четче, когда он прохаживался по свежему воздуху, присматриваясь к слаженным действиям станционных рабочих. Особенно привлекали его осмотрщики. Молотками на длинных рукоятках постукивали они по ободам вагонных колес и стальным листам рессор, чутко прислушиваясь к звучанию металла. Работа их требовала тонкого, почти музыкального слуха, способного по тончайшим оттенкам вибрирующей стали угадывать неисправность наиболее уязвимых частей вагона — колес и рессорного подвешивания с его сложной системой пружин и балансиров.

«Вот кому может позавидовать даже настройщик роялей…» — с уважением подумал о них майор Булавин.

Постояв еще немного возле осмотрщиков, готовивших поезд к отправке, Евгений Андреевич задумчиво зашагал дальше по шпалам, пахнущим нефтью и креозотом, мимо длинных составов большегрузных вагонов и санитарных поездов. Раза два прошелся он мимо депо и уже собрался возвратиться назад, как вдруг услышал знакомый голос, окликнувший его.

Булавин обернулся. Позади, улыбаясь, стоял секретарь партийного комитета паровозного депо Мель, ников, спрыгнувший с подножки маневрового паровоза.

— Мое почтение, товарищ майор, — весело проговорил он, протягивая Булавину руку. — Давненько вы к нам не заглядывали.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — обрадованно отозвался Булавин, пожимая крепкую, мускулистую руку Мельникова.

Евгений Андреевич хорошо знал этого плотного, невысокого человека в кожаной куртке с форменными железнодорожными пуговицами — встречался с ним в райкоме партии, не раз заходил к нему в партийный комитет.

— А у нас тут интересные дела творятся! — возбужденно заговорил секретарь партийного комитета. — Движение тяжеловесников достигло такого размаха, что мы подумываем о сокращении паровозного парка процентов этак на тридцать пять — сорок. Неплохо ведь, а? Что вы на это скажете?

И тут мелькнула вдруг у Булавина смелая мысль,

— А не могли бы ваши машинисты, Иван Петрович, взять на себя обязательство: не увеличивая количества паровозов, перевезти в полтора-два раза больше грузов, чем они возят сейчас? — спросил он, пытливо вглядываясь в серые глаза Мельникова.

Секретарь партийного комитета задумался. Булавин хотел было пояснить, для чего это нужно? но Мельников и сам отлично все понял:

— Для фронта, стало быть, требуется?

Евгений Андреевич утвердительно кивнул головой.

— Нужно будет с народом об этом потолковать. И, пожалуй, не с одними только машинистами. Постараюсь к завтрашнему дню поговорить кое с кем.

В тот же день вечером Булавин зашел к Сергею Доронину. Машиниста дома не оказалось.

— Где бы мне разыскать его, Елена Николаевна? — спросил он мать Сергея.

— Не сказал он мне ничего, — ответила Доронина и добавила, улыбнувшись: — Думается мне, однако, что у Рощиных.

«Это даже к лучшему, — обрадовался Булавин, направляясь к Рощиным. — Не мешает и с Петром Петровичем посоветоваться. Да и дочка его, Анна Петровна, лучший диспетчер на участке. Может быть, и она что-нибудь подскажет…

Двери Булавину открыл сам Петр Петрович.

Он проводил Булавина в просторную комнату, в которой за большим столом, склонившись над какими-то схемами и чертежами, сидели Сергей и Анна. Они были настолько увлечены своим занятием, что не заметили даже прихода майора.

— Добрый вечер, друзья! — весело проговорил Булавин, переступая порог комнаты.

— А, Евгений Андреевич! — оживленно воскликнул Сергей, подымаясь навстречу Булавину,

Встала и Анна.

— Здравствуйте, Анна Петровна! — протянул ей руку Булавин и спросил, кивнув на стол: — Что это вы бумаги столько извели? Какие стратегические планы разрабатываете?

— Наши железнодорожные дела обсуждаем, товарищ майор, — ответила Анна. — Да вам это вряд ли интересно…

— Почему же? — улыбаясь спросил Булавин. — Меня как раз именно это и интересует. Может быть, посвятите меня в ваши замыслы?

Сергей с Анной смущенно переглянулись.

— Решили мы пересмотреть график движения поездов, — не очень уверенно начал Сергей. — Уплотнить его немного. Вот прикинули пока приблизительно, но и то получается большое сокращение во времени на каждом рейсе. Правда, Аня?

Анна утвердительно кивнула головой и добавила:

— Мне думается, что, если собраться диспетчерам и машинистам да обсудить сообща такой уплотненный график, можно было бы почти вдвое увеличить оборот паровозов и, следовательно, вдвое больше перевезти грузов.

— А если к тому же водить еще и тяжеловесные поезда, — поддержал ее Сергей, — можно перевезти грузов еще больше. Сейчас, когда такая нужда в паровозах, мы вполне могли бы обеспечить теперешний грузопоток половиной нашего парка, а остальные локомотивы отправить туда, где в них большая потребность.

До поздней ночи просидел Евгений Андреевич с Сергеем, Анной и Петром Петровичем, обсуждая возможности увеличения перевозки военных грузов. А когда возвращался домой, на душе у него было легко не только потому, что он нашел наконец решение трудной задачи, но и потому еще, что решение это подсказали ему сами железнодорожники.

Долго в эту ночь Евгений Андреевич не ложился спать. Он включил радиоприемник и настроился на волну одной из московских станций. Сильные аккорды рояля наполнили комнату. Они звучали настойчиво и властно, полные несокрушимой воли. Их тотчас же подхватила могучая волна звуков оркестра. Сначала Евгению Андреевичу казалось, будто оркестр лишь повторял мелодию вслед за роялем, но, прислушавшись, он ясно почувствовал, что музыкальная тема звучала в оркестре ярче, красочнее, выразительнее. Оркестр не только поддерживал четкий, мужественный голос рояля — он придавал ему величие, сливаясь с ним в мощный, торжественный гимн.

«Как хорошо! — взволнованно подумал Евгений Андреевич. — Чайковский, наверно…»

И чем больше прислушивался он к звукам симфонии, тем полнее сливались они с его собственными чувствами и мыслями. Даже когда утихло все и диктор объявил перерыв, взволнованный Евгений Андреевич долго еще продолжал ходить по комнате, раздумывая над пережитым за всю свою нелегкую жизнь.

Он думал о том, как трудно было бы ему работать без поддержки народа, без его проницательности и наблюдательности. Как близорук и беспомощен был бы он со своим маленьким штатом, как много труда и времени пришлось бы тратить на все, как много совершать ошибок…

Усевшись за стол, Булавин расстегнул воротник кителя, достал бумагу и торопливо стал писать жене. Хотя и нельзя было рассказать ей всего, что он делал и собирался сделать, она должна была понять по тону его письма, что он очень счастлив, что ему удалось найти решение какой-то очень важной задачи.

Спустя два дня в партийном комитете паровозного депо состоялось совещание машинистов, вагонников, эксплуатационников и путейцев. Присутствовал на нем и майор Булавин. О проекте нового, уплотненного графика движения поездов докладывала Анна Рощина.

Вернулся в свое отделение Евгений Андреевич поздно ночью в хорошем настроении. Тут у него тоже были новости — пришло наконец долгожданное письмо на имя тети Маши от Глафиры Добряковой. Его доставили майору, как только ушел он на собрание, и капитан Варгин вот уже несколько часов трудился над его дешифровкой. Фотокопия этого письма была тотчас же отослана в управление Привалова.

Приказав дежурному вызвать капитана, Булавин прошел в свой кабинет. Торопливо просмотрев пакеты с секретной почтой, он остановил свое внимание на радиограмме, присланной полковником Муратовым. Забыв об остальной корреспонденции, он перечитал радиограмму несколько раз и раздумывал над нею до тех пор, пока не вошел капитан Варгин, вид которого обеспокоил майора. Пристально всмотревшись в бледное, с темными кругами под глазами лицо капитана, Евгений Андреевич спросил озабоченно:

— Не захворали ли, Виктор Ильич?

— Да нет, ничего вроде… Голова только слегка побаливает. Мигрень, наверно.

— Знаю я эту мигрень, — усмехнулся Булавин. — Мне дежурный докладывал, что вы за последние сутки ни на минуту глаз не сомкнули. А тайный текст письма Добряковой не удается, значит, «анатомировать»?

— Не удается, товарищ майор, — смущенно улыбнулся капитан. — По внешнему виду нет в нем ничего подозрительного. Я фотографировал его разными способами, в разных лучах и фильтрах, но все безрезультатно. А ведь быть того не может, чтобы в письме Глафиры Добряковой не было тайного текста.

Майор снова пристально посмотрел на Варгина и строго произнес:

— Вот что, товарищ капитан: распорядитесь-ка, чтобы дежурный запросил у полковника Муратова разрешение на мой выезд к нему для срочного доклада, а сами немедленно отправляйтесь спать. И учтите: это не совет, а приказ. Для разгадки шифров нужна свежая голова.

— Но как же все-таки быть с письмом? — удивился Варгин. — Утром оно ведь должно быть доставлено Марии Марковне. Нельзя задерживать его у нас так долго, это может показаться Гаевому подозрительным.

— Оно и будет доставлено Марии Марковне утром, — спокойно заметил майор, еще раз пробегая глазами сообщение полковника Муратова.

— Без расшифровки?

— Нет, расшифрованным.

— Кто же сделает это, если я буду спать? — Варгин недоуменно потер ладонью лоб, на котором резче обозначились две глубокие морщины.

— Вы.

— Кажется, я в самом деле заработался… — растерянно проговорил капитан, — ничего понять не могу.

— Попробую вам помочь, — улыбнулся Булавин. — Только что я получил очень важное сообщение от полковника Муратова. Ему удалось установить, что адресат Марии Марковны — действительно ее родная сестра. Но к вражеской агентуре эта очень старая и безусловно честная женщина никакого отношения не имеет.

— Так в чем же тогда дело?…

— А вы не перебивайте и слушайте дальше. Сестра Марии Марковны, Глафира Марковна Добрякова, престарелая женщина, живет в собственном доме с замужними дочерьми и внучками, так что семья у нее довольно большая. К тому же почти ежедневно навещают ее многочисленные племянники и племянницы. Нет сомнения, что кто-то из членов семьи Добряковых или из навещающих их родственников является вражеским агентом либо пособником его.

— Какой же вывод следует из этого? — спросил Варгин, предлагая майору папиросы.

Булавин, слишком много куривший в последние дни, хотел было отказаться, но сокрушенно махнул рукой и торопливо закурил.

— А вывод, по-моему, таков, — сказал он, жадно попыхивая сизоватым дымком папиросы. — Вражеские агенты очень осторожны. Сами они не ведут переписки, но паразитически пользуются перепиской двух старушек.

— Как Гаевой использует письма Марии Марковны, нам теперь известно, — задумчиво заметил капитан, — но как ухитряется делать это агент, с которым Гаевой ведет переписку? Пока я положительно ничего не могу сообразить…

— Однако кое-что сообразить все-таки можно, — пояснил Булавин. — Разве не обратили вы внимания на то, что письмо Глафиры Добряковой написано той же рукой, что и адрес на конверте? А из этого следует, что вряд ли кто-то мог использовать текст его таким же образом, как и Гаевой.

— А почему не допустить, что и письмо и адрес на конверте написаны кем-нибудь по просьбе Глафиры Добряковой?

— Это предположение отпадает, — решительно возразил Булавин. — По фотокопии письма Глафиры Марковны, отосланной вами генералу Привалову, полковник Муратов установил, что написано оно лично Добряковой. В связи с этим наиболее вероятным будет допустить, что шпион мог получить письмо Глафиры Марковны только для того, чтобы отнести его на почту или опустить в почтовый ящик. (Кстати, полковнику Муратову достоверно известно, что старушка Добрякова почти не выходит из дома). Получив же письмо в руки, шпион без труда мог сделать на нем незаметную шифрованную запись. Я лично почти не сомневаюсь, что шифр этот скорее всего где-нибудь на конверте.

— Да, все может быть именно так, — после некоторого раздумья согласился Варгин, — и я совершил ошибку, занимаясь всем текстом письма, не определив наиболее вероятного места записи шифровки. Теперь, надеюсь, дело пойдет успешнее.

— Не сомневаюсь в этом, — убежденно заявил майор. — Распорядитесь насчет посылки телеграммы полковнику Муратову, Виктор Ильич, и немедленно спать! Повторяю, это не совет, а приказ.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— А завтра утром… — майор слегка отдернул рукав кителя, взглянул на часы и добавил, улыбаясь: — «Завтра», оказывается, уже наступило. Ну, в таком случае сегодня часиков в пять утра вам нужно снова быть на ногах и продолжать начатую работу. Желаю успеха!

У полковника Муратова было смуглое, сухощавое лицо с густыми черными, нависающими бровями. Разговаривая, он, не мигая, пристально смотрел в глаза собеседнику, и это почти на всех производило неприятное впечатление.

Первое время этот взгляд смущал и Булавина, но со временем он привык к нему. Гораздо более беспокоило его теперь молчание полковника. Майор давно уже изложил ему свои соображения, а Муратов все еще не проронил ни слова.

— Значит, вы полагаете, — произнес наконец полковник, все еще не сводя с Булавина пристального взгляда, — что Воеводино обойдется наличным паровозным парком, если даже поток грузов увеличится вдвое?

— Безусловно, товарищ полковник, — облегченно вздохнув, отозвался Булавин. Он был рад, что Муратов хоть заговорил наконец.

— А этот Гаевой не сообразит разве, в чем тут дело?

— Гаевому, видимо, предписано избегать малейшего риска, — ответил майор Булавин, то и дело поглядывая на коробку папирос, лежавшую на столе, и делая над собой усилие, чтобы не попросить у полковника закурить. — Шпион явно старается не совать никуда своего носа. Он сидит себе спокойненько в конторе паровозного депо и нисколько не сомневается, что по имеющимся у него сведениям о паровозном парке можно судить и о масштабах перевозок.

— Вы уверены в этом? — спросил полковник, бросив на Булавина испытующий взгляд.

— Уверен, товарищ полковник, — спокойно ответил Булавин. — К тому же это не простое предположение: мы следим за каждым шагом Гаевого и убеждены, что единственный источник его информации — наряды на ремонт паровозов.

— Хорошо, допустим, что это так. Но учитываете ли вы то обстоятельство, что усиленная работа паровозов вызовет и увеличение их ремонта? Не бросится это в глаза Гаевому?

— Не думаю, товарищ полковник, ибо весь секрет высокой производительности и состоит как раз в том, чтобы лучше использовать паровозы, следовательно, больше на них работать и меньше ремонтироваться. Гарантией успеха — лунинское движение на нашем советском транспорте.

Полковник слегка приподнял левую бровь. Он всегда непроизвольно делал это, когда задумывался.

— Насколько мне помнится, это нечто вроде самообслуживания? — произнес он не очень уверенно.

Майор Булавин был кадровым офицером контра разведки. Он безукоризненно знал не только свое дело, но и все то, с чем приходилось ему соприкасаться в процессе выполнения многочисленных заданий командования. Знал он теперь и транспорт не хуже любого железнодорожника и поэтому не без удовольствия ответил Муратову:

— Вы правы, товарищ полковник, лунинское движение — это действительно нечто вроде самообслуживания. В основе его лежит такой любовный уход за паровозом, который увеличивает производительность и уменьшает износ. Машинисты-лунинцы сами ремонт тируют свои паровозы все то время, пока не возникает потребность в промывочном ремонте, при котором неизбежен заход в депо. Вот поэтому-то не только за счет уплотненного графика движения поездов, но и за счет лунинских методов работы собираются железнодорожники Воеводина увеличить свою производительность. К тому же лунинское движение — это ведь не только движение паровозников. Им охвачены и путейцы, и вагонники, и многие другие специалисты железнодорожного транспорта.

Полковник Муратов был скуп на похвалы. Он ничем не выразил своего удовлетворения соображениями Булавина, хотя ему и понравилось, что майор хорошо знал железнодорожную технику.

— Вы понимаете, конечно, товарищ Булавин, — после небольшого раздумья сказал он майору, — я ведь не могу самостоятельно принять решение по всем тем вопросам, о которых вы мне доложили. Не решит этого и генерал Привалов. Тут необходимо решение Военного совета фронта. — Бросив взгляд на настольные часы, полковник добавил: — Сейчас двенадцать, а заседание Военного совета в шесть. На нем все и решится. Я доложу о вашем предложении генералу.

В распоряжении майора Булавина оставалось около шести часов. Чтобы убить время, он сходил в экспедицию управления генерала Привалова и получил там секретную корреспонденцию в адрес своего отделения. Затем он долго ходил по городу, который хорошо знал, так как часто бывал здесь до войны. Война сильно изменила его облик. Появились высокие деревянные заборы вокруг разрушенных зданий, белые полоски бумаги крест-накрест перечеркнули окна. Указки с надписью «Бомбоубежище» попадались почти на каждом шагу. Строгими, суровыми казались теперь майору Булавину знакомые улицы, хотя жизнь на них кипела, как и в мирное время.

На Первомайской, где было много военных учреждений, часто встречались знакомые. С одними Булавин только здоровался, с другими разговаривал, расспрашивал о новостях и общих знакомых.

Два последних часа перед началом заседания Военного совета Евгений Андреевич провел в управлении Привалова, полагая, что генерал или полковник могут вызвать его для какой-нибудь справки. Но начальство, казалось, совсем забыло о его существовании.

В седьмом часу помощник Муратова подполковник Угрюмов посоветовал Булавину:

— Устраивайтесь-ка в гостинице, товарищ майор. Заседание затянется, видимо, до поздней ночи. Если понадобитесь, я пошлю за вами.

Булавин посидел еще с полчаса и ушел в гостиницу. Без аппетита пообедал, просмотрел свежие газеты и долго ходил по номеру взад и вперед, пытаясь представить себе, как решится вопрос с посылкой добавочных паровозов на станцию Воеводино. То ему казалось совершенно бесспорным, что будет принято его предложение, то вдруг закрадывались сомнения, и он начинал нервничать, ощупывать карманы в поисках папирос. Смущало и то обстоятельство, что ни генерал, ни полковник не вызывали его к себе.

«Неужели проект мой кажется им настолько безнадежным, что они даже выслушать меня не хотят?…» — с тревогой думал Булавин, останавливаясь у дверей и настороженно прислушиваясь к звукам шагов, раздававшимся в коридоре. И снова безостановочно принимался вымерять комнату своими длинными ногами…

Лишь в одиннадцатом часу кто-то постучал в двери его номера. Булавин облегченно вздохнул и громко крикнул:

— Войдите!

На пороге появился посыльный от подполковника Угрюмова.

— Вас вызывает полковник Муратов, — доложил он, прикладывая руку к ушанке.

Торопливо надев шинель, Булавин закрыл дверь своего номера на ключ и почти выбежал из гостиницы.

«На совещание меня вызывают или оно уже кончилось?» — думал он, широко шагая по затемненной улице.

Спустя несколько минут майор был уже на месте, и дежурный офицер тотчас же проводил его к полковнику Муратову.

Полковник, недавно вернувшийся с Военного совета, медленно ходил по кабинету, озабоченно хмуря брови.

— Пойдемте, — сказал он, как только Булавин вошел к нему в кабинет, — вас требует к себе генерал.

Ни по виду полковника, ни по голосу его майор не мог догадаться, какое решение принял Военный совет. Спросить же он не решался.

Генерал Привалов, немолодой уже, совершенно седой, но все еще очень бодрый и молодцевато подтянутый, рассматривал какую-то карту, когда полковник Муратов спросил разрешения войти к нему. Подняв глаза и увидев майора, он приветливо кивнул ему.

— Здравствуйте, товарищ Булавин! Прошу присаживаться.

Спрятав в стол какие-то бумаги и отодвинув в сторону целую кипу различных справочников, он пристально взглянул в похудевшее за последние дни лицо майора и, заметив на нем признаки волнения, сочувственно спросил:

— Беспокоитесь о судьбе своего предложения?

— Беспокоюсь, товарищ генерал.

Привалов бросил беглый взгляд на полковника, сидевшего против него по другую сторону стола, и неторопливо произнес:

— Прежде чем доложить Военному совету предложенный вами план действий, мы с товарищем Муратовым постарались уточнить кое-что и кое с кем посоветоваться. Начальник дороги, с которым мы консультировались по этому поводу, хорошо отозвался о паровозниках депо Воеводина. Не возражал он и против уплотнения графика движения поездов на прифронтовом участке дороги. Поддержал вашу идею и начальник военных сообщений фронта. Он предложил только держать на всякий случай дополнительные паровозы на узловой станции Низовье, откуда легко будет перебросить их в Воеводино в случае надобности.

Напряженно слушавший генерала майор Булавин даже вздрогнул от неожиданности, когда раздался телефонный звонок. Привалов, не торопясь, снял трубку с аппарата, стоявшего у него на столе, и минут пять разговаривал с кем-то.

— Ну так вот, — продолжал он, положив трубку, — ни начальник дороги, ни начальник военных сообщений не возражали, стало быть, против осуществления вашей идеи. Это и решило ее судьбу. Я доложил ваш план Военному совету, и он одобрил его.

Заметив, как потеплели настороженные глаза майора Булавина, генерал невольно подумал: «Видно, очень поволновался этот человек. Значит, не только холодным рассудком продумывал свою идею».

С удовлетворением отметив это, Привалов продолжал:

— На следующей неделе начнется интенсивная переброска военных грузов по железной дороге в район нанесения главного удара. Если в первые два-три дня этого периода Воеводино сможет обойтись своим паровозным парком, считайте, что план ваш окончательно принят.

Булавин вернулся от Привалова только на следующий день утром и тотчас же вызвал к себе капитана Варгина. Майора очень беспокоил вопрос с расшифровкой тайного текста в письме Глафиры Добряковой. Удалось ли капитану найти шифр на конверте?

Направляясь в управление по вызову полковника Муратова, Булавин оставил Варгину записку с приказанием протелеграфировать ему, если в шифровке шпионов окажутся важные сведения, но телеграммы от капитана он так и не получил.

Ожидая теперь Варгина, майор подошел к окну и по давней своей привычке стал рассеянно постукивать пальцами по запотевшему стеклу. За окном в густом тумане бесформенным чудовищем медленно проплыл локомотив, протрубил где-то духовой рожок стрелочника, и тотчас же срывающимся фальцетом отозвался ему маневровый паровоз. Небольшой, кажущийся каким-то куцым без тендера, он пятился задом, подпираемый громадой большегрузных вагонов, на лесенке одного из которых висел сцепщик с развернутым флажком в руках.

Будто израсходовав все силы, паровозик начал постепенно замедлять движение и наконец остановился. Однако магический взмах флажка сцепщика снова вернул его к жизни. Суетливо вращая колесами, он рванулся вперед, и по составу побежал нарастающий лязг сцепных приборов. По тому, как долго бежал этот звук от вагона к вагону, майор определил, что состав был длинным.

Булавин любил разноголосый шум железнодорожных станций. Без труда отличал он свистки поездных паровозов от маневровых, пассажирских — от товарных. Узнавал даже «голоса» некоторых локомотивов.

Стоя у окна своего кабинета и прислушиваясь к бегущему от вагона к вагону лязгу металла, Булавин, казалось, целиком был поглощен этим занятием, но чуть только скрипнула дверь за его спиной, как он тотчас же обернулся и увидел Варгина,

Едва взглянув на него, майор облегченно вздохнул, догадавшись по выражению лица капитана, что ему удалось обнаружить, а может быть, и разгадать шифр на конверте Глафиры Добряковой.

— Вас можно, кажется, поздравить? — улыбаясь спросил он.

— Можно, товарищ майор, — весело ответил Варгин.

— Любопытно, где же шифр был запрятан?

— На оборотной стороне почтовой марки, и притом довольно оригинально.

— Ну, положим, трюк с использованием почтовых марок для секретной переписки не так уж нов.

— В принципе — да, — согласился Варгин, — но корреспондент Гаевого решил эту задачу остроумнее других.

— Это интересно, — оживился Булавин. — Расскажите-ка поподробнее.

— Шифр на обратную сторону марки письма Добряковой оказался нанесенным фотографическим методом.

— То есть?

— Марка была покрыта эмульсией, на которой микросъемкой запечатлели цифры шифра. Снимок этот был, однако, лишь экспонирован, но не проявлен и не закреплен.

— Значит, при отклеивании марки шифр на ней должен был погибнуть, так как свет уничтожил бы непроявленный и незакрепленный снимок? — воскликнул Булавин, поняв теперь, в чем дело.

— Так точно, товарищ майор, — весело подтвердил Варгин и, довольный произведенным впечатлением, не спеша полез в карман за папиросами.

— Докладывайте же, Виктор Ильич, как вышли из положения? — поторопил его Булавин.

— А вышел я из этого положения довольно просто, — широко улыбнулся Варгин. — Прежде чем отклеивать марку, вспомнил, что Гаевой свое донесение в письме Марии Марковны зашифровал фотографическим методом. Решил в связи с этим проверить — нет ли и здесь фототрюка? Посмотрел конверт Добряковой на свет и заметил, что в том месте, где наклеена марка, он не просвечивается, будто специально зачернен чем-то. Это насторожило меня. Похоже было, что и тут не обошлось дело без фотоаппарата. Отклеивать марку от. конверта решился я после этого только при красном свете. Правда, и в этом случае был риск засветить снимок, если бы эмульсия его оказалась панхроматической или изохроматической, но иного выхода у меня не было. Нужно ведь было взглянуть, нет ли на марке каких-нибудь знаков, которые химикалии проявителя могли уничтожить.

Варгин давно уже держал в руках папиросу, не решаясь закурить. Он знал, что майор в последнее время воздерживался от курения, и не хотел подверг гать его соблазну.

— Закуривайте уж, — махнул на него рукой Булавин. — Хотя вам нужно было бы запретить это в моем присутствии.

Обрадованный капитан торопливо закурил и продолжал:

— Отклеив марку, я обнаружил на обратной стороне ее очень тонкую черную пленку, видимо, предохранявшую эмульсию от клея и света. Осторожно отделив эту пленку, не без колебаний решился я опустить марку в проявитель. Ждать пришлось довольно долго — постепенно, однако, стали проявляться на ней какие-то цифры. Как только они обозначились достаточно ясно, я тотчас же закрепил снимок. Вот, можете сами взглянуть на него.

С этими словами Варгин протянул Булавину почтовую марку с тусклыми знаками цифр на оборотной ее стороне.

— А вот и расшифрованный текст, — добавил капитан, подавая майору листок исписанной бумаги.

Булавин повернул его к свету и прочел:

«С получением этого письма под благовидным предлогом побуждайте Марию Марковну писать возможно чаще. Доносите шифром лишь о самом важном. Если не имеете что донести, пишите от имени Марии Марковны обычные письма ее сестре. Нам важно знать, что вы живы и здоровы. Старым шифром больше не пользуйтесь. Применяйте в дальнейшем шифр номер семь. Будьте предельно осторожны. Тринадцатый».

— Вы имели время подумать об этой директиве Гаевому, — сказал майор Булавин, возвращая Варгину листок с текстом шифровки «Тринадцатого». — Какие соображения у вас возникли?

— Я полагаю, — медленно произнес капитан, — что агент, получающий информацию от Гаевого и скрывающийся под номером тринадцать, догадывается, что со дня на день должны произойти важные события на фронте. В связи с этим ему особенно важна информация о положении на прифронтовых железных дорогах. Вот он и требует от Гаевого писать возможно чаще, чтобы знать, что у нас тут творится. К тому же в случае отсутствия писем от Гаевого нетрудно будет сообразить, что он арестован.

— Это во-первых, — заметил Булавин, одобрительно кивнув головой.

— Да, это во-первых, — повторил Варгин, — а во-вторых, нам следует теперь еще тщательнее просматривать письма тети Маши, так как Гаевой все секретные донесения будет шифровать новым, неизвестным нам способом.

Майору Булавину нечего было прибавить к соображениям капитана Варгина, и он ограничился лишь тем, что спросил:

— А как же вы вышли из положения с отправкой директивы «Тринадцатого» Гаевому? Марка-то осталась ведь у нас.

— Ну да, эта осталась, — довольно улыбаясь, ответил Варгин, — а другую, точно такую же, мы изготовили по их же методу и наклеили ее на письмо Глафиры Добряковой.

— Решение правильное, — одобрил действия Варгина Булавин и задал капитану еще один вопрос: — Ну, а что поделывает Гаевой? Как ведет себя этот мерзавец?

— Все так же, — ответил капитан. — По-прежнему ничем, кроме нарядов на ремонт паровозов, не интересуется.

— И по-прежнему не ходит никуда?

— По-прежнему, товарищ майор. Из конторы направляется прямо домой. Даже в столовую не заглядывает. И мне почему-то кажется, товарищ майор, что Гаевой не столько осторожен, сколько труслив.

— А я не думаю этого, — убежденно заявил Булавин. — И вам не рекомендую считать его трусом. Он просто очень опытный, а потому и очень осторожный. Я уже, кажется, говорил вам, что никогда не следует считать своего противника ни слишком глупым, ни слишком трусливым.

Майор нахмурился, досадуя, что приходится внушать Варгину такие прописные истины. Строгим голосом распорядился:

— Сегодня же фотокопию марки с письма Глафиры Добряковой отправьте полковнику Муратову.

Отпустив капитана, Булавин просмотрел накопившиеся за время его отсутствия служебные бумаги. Долго потом ходил по кабинету, часто останавливаясь у окна и всматриваясь сквозь поредевший теперь туман в очертания железнодорожных путей и станционных строений.

Гаевой всегда приходил со службы в одно и то же время. Пришел он и в этот вечер не позже обычного.

— Добрый вечер, уважаемая Мария Марковна, — приветливо поздоровался он с Добряковой, открывшей ему дверь.

Гаевой вообще был предельно вежлив. Речь его пестрила такими выражениями, как «покорнейше благодарю», «не откажите в любезности», «простите великодушно». Мария Марковна, тихая, простодушная женщина, больше всего ценившая в людях «хорошее обхождение», была очень довольна своим постояльцем.

В тот вечер, как и обычно, Гаевой степенно прошел в свою комнату, переоделся в байковую пижаму и направился на кухню мыть руки.

— Будете кушать, Аркадий Илларионович? — Послышался из столовой ласковый голос Марии Марковны, когда Гаевой, умывшись, вернулся в свою комнату.

— Благодарствую, Мария Марковна, — поспешно отозвался Гаевой. — С превеликим удовольствием.

Усевшись за стол, он стал есть с большим аппетитом, то и дело похваливая кулинарные способности Марии Марковны. Скромный обед уже приближался к концу, когда Аркадий Илларионович, будто что-то вспомнив, воскликнул:

— Да, Мария Марковна, Наточку-то мы не поздравили ведь с днем рождения!

— Успеется еще, Аркадий Илларионович, — спокойно отозвалась Мария Марковна. — Две недели почти в нашем распоряжении.

— Ничего не успеется, дорогая Мария Марковна! — горячо возразил Аркадий Илларионович. — Пока дойдет, в самый раз будет. Время военное, сами знаете, как неаккуратно почта ходит.

Старушка благодарными глазами взглянула на Гаевого:

— Удивительно, до чего вы добрый, Аркадий Илларионович! Будто о родных детях заботитесь…

— Мне же самому приятно это, Мария Марковна, — со скорбным вздохом ответил Гаевой. — Пишу вашей Наточке, а мне все кажется, будто это я с Леночкой моей переписываюсь. Судя по вашим рассказам, уж очень много у них общего. Особенно музыкальные способности Наточки меня трогают. Нужно будет и подарочек соответственный сообразить или хотя бы послать открыточку с портретом какого-нибудь композитора. Да разве найдешь теперь такую! У меня, впрочем, есть одна с изображением лиры — символа, так сказать, музыкального искусства. Если не возражаете, можно будет ее послать.

— Ну что вы, Аркадий Илларионович! — растроганно промолвила Мария Марковна. — Как можно возражать против такого великодушия! Сочините тогда ей что-нибудь душевное, как вы умеете. Сестрица Глафира будет очень рада такому вниманию. Большое вам спасибо, Аркадий Илларионович!

Гаевой церемонно раскланялся, возразив смущенно:

— Ну что вы, Мария Марковна! Благодарить меня, право же, не за что. Я человек одинокий и, когда вашим родным пишу, вроде как со своей семьей переписываюсь.

— Бедный Аркадий Илларионович! — с дрожью в голосе проговорила Мария Марковна, приложив платок к глазам. — Большая должна быть ненависть в сердце вашем против фашистских извергов, загубивших ваших близких.

— Не говорите об этом, Мария Марковна!… — дрогнувшим голосом ответил Аркадий Илларионович и полез в карман за носовым платком. — А открытку Наточке я сейчас же сочиню, с вашего разрешения.

С этими словами он ушел в свою комнату, а спустя некоторое время вышел с написанной каллиграфическим почерком открыткой, текст которой заставил прослезиться чувствительную Марию Марковну.

— Ах, как это трогательно получилось! — воскликнула она. — Сразу видно, что от всего сердца. Подпишите это моим именем, Аркадий Илларионович, и не сочтите за труд опустить ее завтра в почтовый ящик.

Паровоз Сергея Доронина решено было пустить по уплотненному графику первым. Рейсом этим начинались интенсивные перевозки военных грузов в район подготовки наступательной операции.

Вся бригада Доронина была сегодня в сборе значительно раньше положенного времени и усердно готовила свой локомотив. Помощник Сергея Алексей Брежнев, проверив смазку ползунов паровой машины, с чувством покрякивая, крепил подшипники поршневого дышла. Кочегар Никифор Телегин сосредоточенно сортировал уголь. Сам Сергей Доронин сидел в паровозной будке и уже в который раз с беспокойством поглядывал в сторону депо: до сих пор почему-то не было распоряжения, к какому поезду подавать локомотив.

Подождав еще минут десять, он не выдержал наконец и, высунувшись из окна будки, крикнул кочегару Телегину:

— Сбегай-ка к дежурному, Никифор. Узнай, когда же будем подавать к составу. Пора ведь.

Пока Телегин ходил к дежурному, Сергей спустился с паровоза и медленно обошел вокруг машины, придирчиво осматривая тускло поблескивающие свежей смазкой механизмы. Остановившись возле Брежнева, регулировавшего автоматическую масленку, сказал с тревогой в голосе:

— Беспокоит меня эта задержка, Алексей. Не повредили ли самолеты путь при бомбежке станции?

— Налет был часа два назад, — ответил Брежнев, вытирая руки концами текстильных отходов, — успели бы отремонтировать. Видно, другое что-то произошло.

— Выходим в первый рейс по уплотненному графику, и вдруг такая задержка!… — Сергей вздохнул и снова поглядел в сторону депо, откуда должен был показаться Телегин.

— Вон Никифор идет! — воскликнул Брежнев, первым заметив кочегара. — Узнаем сейчас, в чем дело.

Рослый, длинноногий Телегин торопливо шагал по шпалам, неуклюже размахивая на ходу руками.

— Что-то уж очень спешит… — с тревогой проговорил Сергей, высовываясь из окна паровозной будки. — Ну, что там такое, Никифор? — нетерпеливо крикнул он, когда Телегин подошел ближе.

— Состав, который мы должны вести, оказывается, сильно поврежден бомбежкой, — запыхавшись, скороговоркой ответил Телегин. — Говорят, часа три-четыре потребуется вагонникам на ремонт. Я только заикнулся было насчет другого состава, так на меня дежурный даже руками замахал.

Брежнев плюнул и с досады сбил фуражку на затылок.

— Вот тебе и на! — раздраженно воскликнул он. — Безвыходное положение получается. Тут уже, видно, никакая наша идеальная работа не поможет. Даже если вместо четырех два часа будут ремонтировать вагоны, все равно не выехать нам по графику.

— Хватит тебе причитать, Алексей! — с досадой махнул рукой на своего помощника Доронин. — Оставайся тут за меня, я сам к дежурному схожу.

Но едва Сергей отошел метров двести от своего паровоза, как навстречу ему из-за снятого с осей и поставленного на землю пассажирского вагона, служившего дежурным помещением для вагонных осмотрщиков, показался главный кондуктор Никандр Филимонович Сотников. Длинная форменная шинель его была распахнута, неизменная старая дорожная сумка неуклюже болталась на боку, массивная цепочка от часов, отстегнувшись от пуговицы кителя, серебристой змейкой свисала из нагрудного кармана. По всему было видно, что Никандр Филимонович чем-то сильно взволнован.

— Задержка получается, Сергей Иванович, — торопливо заговорил он. — Состав наш эти мерзавцы изрешетили. Вагонники, правда, обещали принять все меры, но ведь там ремонт нешуточный… Надо же, чтобы случилось такое в первую нашу поездку по новому графику! — Поймав болтавшийся конец часовой цепочки, старик нервным движением вытащил часы из кармана кителя. — На целых пятнадцать минут опаздываем! — произнес он, сокрушенно покачав головой.

Но тут позади собеседников раздались чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, Сергей увидел раскрасневшегося кочегара Телегина, спешившего к нему, видимо, с важной вестью.

— Сергей Иванович! — еле переводя дух, выкрикнул он. — Дежурный приходил… Велел срочно к составу подавать!

— К какому составу? — удивленно переспросил Сергей. — Не готов ведь он… Другой, что ли, поведем?

— Да нет, тот самый — семнадцать девяносто девять, — ответил Телегин, огромным красным платком вытирая потный лоб. — Может быть, путаница какая-нибудь? Состав-то в самом деле, говорят, крепко искрошили…

Сергей недоумевающе повернулся к Сотникову:

— Как же так, Никандр Филимонович? Что же мы, разбитый состав, значит, потащим?

— Не знаю, Сергей Иванович, — развел руками Сотников, торопливо застегивая шинель. — Подавайте пока паровоз на седьмой путь, а я побегу к дежурному, разберусь, в чем там дело.

А когда спустя несколько минут локомотив Доронина стал задним ходом осторожно сближаться с составом, Никандр Филимонович был уже у головного вагона и делал Сергею какие-то знаки. Не снимая рук с крана машиниста, Доронин высунулся в окно будки, прислушиваясь к щелчку замков автосцепки тендера и головного вагона.

Затормозив паровоз и включив паровоздушный насос, чтобы пополнить запас воздуха в главном резервуаре локомотива, Сергей быстро спустился по крутой лесенке к главному кондуктору.

— Ну как, Никандр Филимонович, — озабоченно спросил он, — выяснили вы, в чем там дело?

— Все в порядке, Сергей Иванович, — довольно улыбаясь и подкручивая усы, ответил Сотников. — Молодцы вагонники, нашли выход: решили на ходу состав ремонтировать, чтобы не задерживать поезд. Плотники уже погрузили все необходимые им материалы и инструменты. Слесари тоже на своих местах, так что надо быстрее трогаться — и так уже на двадцать пять минут опаздываем.

— Ничего, Никандр Филимонович, наверстаем, — повеселел теперь и Сергей. Повернувшись к Брежневу, стоявшему на площадке паровоза, он крикнул: — Слыхал, Алеша? Вот тебе и выход из безвыходного положения! А ты уж и нос повесил!.,

В течение последней недели Гаевой от имени Марии Марковны писал Глафире Добряковой особенно часто. То он поздравлял какую-нибудь из ее внучек с днем рождения, то справлялся о здоровье, то интересовался успехами племянниц, учившихся в местном техникуме и часто посещавших тетю Глашу.

Капитан Варгин тщательно исследовал письма Гаевого, но шифра на них пока не обнаруживал.

— Удивительного в этом ничего нет, — успокаивал его майор Булавин, так как капитана снова начали одолевать сомнения. — Гаевой выполняет указания своего хозяина или какого-нибудь посредника, скрывающегося под номером тринадцать, и пишет лишь для того, чтобы дать знать «Тринадцатому», что у него пока все в порядке. Но вы не ослабляйте внимания: не исключено, что вскоре в одном из писем Гаевой донесет ему что-нибудь.

— А пока он, значит, помалкивает, полагая, что ничего существенного на нашей станции не происходит? — спросил капитан, и в глубоко сидящих глазах его блеснули искорки усмешки.

— Похоже на то, — ответил майор. — Не старайтесь, однако, убедить себя, что мы уже окончательно перехитрили Гаевого.

Все эти дни майор Булавин уделял Гаевому много внимания, и Варгина это удивило.

— К чему столь тщательное изучение подобной персоны, товарищ майор? Разве и без того не ясно, что это за мерзавец? — спросил он.

Булавин рассеянно ответил:

— Не все мерзавцы одинаковы, Виктор Ильич. У каждого свой характер, свои повадки. Чтобы нейтрализовать Гаевого, нужно предвидеть возможные ходы его, а для этого следует обстоятельно изучить все свойства его натуры.

…В тот день, когда Сергей Доронин отправился в первый рейс по уплотненному графику, капитан взволнованно вбежал в кабинет Булавина. Майор знал уже, что Варгину утром доставили с почты письмо от Глафиры Добряковой. По возбужденному виду капитана заметно было, что письмо это оказалось необычным.

Булавин отложил в сторону папку с документами и вопросительно посмотрел на капитана. Ему показалось, что широкий, резко выступающий вперед лоб Варгина покрыт испариной.

Капитан порывисто протянул Булавину лист бумаги.

— Вот прочтите это, товарищ майор, — произнес он каким-то чужим, сдавленным голосом.

Булавин взял бумагу и отнес ее подальше от глаз, чтобы удобнее было читать, — начавшая развиваться дальнозоркость все сильнее давала себя знать.

Пока майор читал текст шифровки «Тринадцатого», держа его в вытянутой руке, капитан, все еще не садясь, напряженно следил за ним, пытаясь уловить следы волнения на его лице. Однако майор внешне. был совершенно спокоен, хотя шифровка действительно была неприятной.

«Срочно донесите, какое практическое значение может иметь лекторий машинистов, о котором вы нам сообщали в августе месяце. Тринадцатый».

— М-да, — только и произнес Булавин, прочитав эти строки.

— Все теперь может полететь прахом, товарищ майор… — упавшим голосом проговорил Варгин, дивясь спокойствию Булавина. — Раз они лекторием заинтересовались, могут и весь наш замысел разгадать.

— Поберегите ваши нервы, товарищ капитан, — холодно заметил майор, слегка сдвинув брови и не поднимая глаз на Варгина. — Садитесь и дайте закурить.

Капитан торопливо надорвал пачку папирос и, стараясь сохранять спокойствие, спросил:

— Выходит, что этот тихоня обманывал нас, разыгрывая равнодушие ко всему, что происходит у нас в депо?

— Ничего этого пока не выходит, — ответил майор, выбивая о ноготь большого пальца табачные крошки из мундштука папиросы.

— Но если Гаевой нашел нужным донести своему начальнику о лектории, — взволнованно продолжал капитан Варгин, — значит, понимал, каков может быть результат этого лектория?

Булавин подпер голову рукой и задумался. Варгин, все еще стоявший перед ним, с нетерпением ожидал его ответа. Опасность представлялась капитану совершенно очевидной, и он считал необходимым немедленно предпринять самые решительные действия.

— Положение, конечно, серьезное, — произнес наконец майор, поднимая глаза на Варгина, — но я не понимаю, почему вы так нервничаете, товарищ капитан?

— Я вовсе не нервничаю… — смутился Варгин.

— Вот и хорошо, — усмехнулся майор. — Значит, мне это только показалось. Идите в таком случае и занимайтесь своими делами, а я подумаю, что нам лучше предпринять.

— А как же с письмом Добряковой? — недоумевая, спросил Варгин. — Отсылать его тете Маше?

— Что за вопрос? Обязательно отправьте.

— Но… — начал было капитан и замялся, не решаясь высказать своих опасений.

— Вы полагаете, что это рискованно? — спросил Булавин и, не ожидая ответа Варгина, продолжал: — Нам ведь известно, что Гаевой уже знает что-то о нашем лектории, следовательно, запрос «Тринадцатого» ничего нового ему не откроет. Мы же, напротив, из ответа Гаевого сможем узнать, что именно ему известно и как он сам реагирует на замысел наших машинистов. Отправляйте же письмо Глафиры Добряковой немедленно.

Никогда еще Анна Рощина, вступая на дежурство, не волновалась так, как в этот первый день работы по уплотненному графику.

Составляя его, она старалась учесть и свой личный диспетчерский опыт и опыт других диспетчеров. Исходила она при этом из того принципа, что на транспорте нет профессий незначительных. Тут все важны, все в какой-то мере влияют на пробег паровоза. От небрежной работы даже самого маленького работника железной дороги могла произойти не меньшая задержка в пути, чем от неисправности самого паровоза. Для успешного выполнения графика требовалась согласованная работа людей самых разнообразных железнодорожных специальностей.

Был и еще один расчет в основе замысла Рощиной. Обнаружив, что посредственные машинисты, шедшие впереди хороших, изо всех сил старались ехать как можно быстрее, Анна составила свой график с таким расчетом, чтобы первым на ее участке всегда шел хороший машинист, за ним — менее опытный, а следом — снова хороший.

Когда сегодня Анна приступила к работе, диспетчер, которого она сменила, сообщил ей, что Доронин уже проследовал до Воеводина строго по графику, нагнав в пути получасовое опоздание. Но за Сергея она и без того была спокойна, а вот молодой машинист Карпов, шедший в сторону фронта с важным военным грузом, вызывал у нее тревогу. Пока и он шел по графику, но времени у него было в обрез, а впереди тяжелый подъем, на котором его паровоз неизбежно сбавит ход.

Тревожась за Карпова, Анна вызвала Журавлевку,

— Как тринадцать двадцать два? — запросила она дежурного по станции.

В репродукторе зашумело что-то, и хрипловатый голос доложил:

— Прошел ровно.

«Ровно» на диспетчерском языке означало полный час. Значит, Карпов все еще шел по расписанию.

Кашлянув, будто поперхнувшись чем-то, репродуктор продолжал:

— Похоже, что в середине его состава букса греется. Дымок виднелся. Не удалось определить только, из-под вагона он шел или из-под цистерны.

Греется букса… Анна хорошо знала, что в лучшем случае это было результатом недостатка смазки или неправильности заправки буксы подбивкой. Могла возникнуть и неисправность осевой шейки или подшипника. Беда в любом случае была немалая. Букса постепенно нагреется до такого состояния, при котором легко могут вспыхнуть и подбивочный материал в буксовой коробке и смазка. А если еще эта букса находится под бензиновой цистерной?…

«А возможно, и обойдется все?… — пронеслась успокоительная мысль. — Если букса греется не под цистерной, а под вагоном, воспламенение не вызовет ведь быстрого пожара…»

Однако Анна понимала, что и в этом случае поезд на следующей станции будет остановлен и задержан, так как придется расцеплять состав и выбрасывать из середины его поврежденный вагон.

Торопливо взвешивая все это, Анна то и дело поглядывала на часы. Только через двадцать минут должен был прибыть Карпов на Майскую, а стрелки часов будто вовсе перестали двигаться.

Мельком глянув в окно, Анна увидела краешек неба, окрашенный в нежные тона лучами заходящего солнца. Весь день было пасмурно, а теперь, к вечеру, погода улучшилась. Но это не обрадовало Анну.

«Опять, значит, нужно ждать налета…» — с тревогой подумала она.

Снова зашумел примолкший было репродуктор:

— Диспетчер?

— Я диспетчер, — живо ответила Анна.

— У селектора Низовье. Отправился пятнадцать двадцать.

Это вступил на участок Анны новый поезд, и она торопливо принялась записывать сведения о нем. А когда запись была закончена, большая стрелка часов передвинулась всего на несколько делений.

От волнения Анна крепко стиснула зубы, нервным движением отбросила назад сползшие на левое ухо густые волосы. В стекле, прикрывавшем график, висевший над диспетчерским столом, увидела она отражение своего осунувшегося и заметно подурневшего лица. В другое время это огорчило бы ее, но сейчас было не до того. Одолевали другие, более тревожные мысли:

«Дотянет или не дотянет Карпов до Майской? А что, если пожар вспыхнет в пути?…»

Первые сутки работы по уплотненному графику были на исходе. Прошли они без особых происшествий. Если некоторые поезда и выбивались из графика, то происходило это только на промежуточных станциях, а на конечные пункты диспетчеру, которого сменила Рощина, удалось привести их строго по графику.

И вот теперь, когда Анна заступила на дежурство, поезд Карпова грозил серьезно нарушить движение.

Повернув селекторный ключ, Анна вызвала Майскую:

— Майская! К вам подходит тринадцать двадцать два. У него греется букса. Возможно, придется делать отцепку. Есть опасение, что букса греется под цистерной с бензином. Приготовьте противопожарные средства.

— Понял вас, — ответил дежурный.

Тревога Анны не была напрасной. Она хорошо знала профиль пути своего участка. Если Карпов остановит свой поезд на Майской, ему с тяжеловесным составом ни за что тогда не преодолеть подъема пути, который начинается почти тотчас же за этой станцией. Только большая скорость позволяет взять такой подъем.

До прибытия Карпова на Майскую оставалось еще около десяти минут, когда в репродукторе защелкало что-то и Анна услышала голос дежурного по станции:

— Докладывает Майская. Показался тринадцать двадцать два. Идет раньше времени на большой скорости. По внешнему виду все нормально. Похоже, что пройдет Майскую без остановки.

— Обратите внимание на вагоны в середине состава, — распорядилась Анна. — Может быть, поездная бригада не замечает, что греется букса.

— Понял вас, — ответил дежурный.

«Как же так? — недоумевала Анна. — Неужели ошиблись на Журавлевке и никакой буксы в поезде Карпова не греется? Похоже, что в самом деле произошла ошибка. Поездная бригада не могла бы не заметить греющейся буксы, если из нее, как заявил дежурный Журавлевки, шел дым. А Карпов — молодец! У него в запасе почти десять минут лишнего времени и хорошая скорость, так что он теперь легко возьмет подъем и не подведет Кленова, идущего следом. Я правильно сделала, что пустила его впереди Кленова! Карпов ведь ученик Федора Семеновича и ни за что не позволит себе подвести своего учителя…»

Размышления Анны прервал шум репродуктора. Она насторожилась.

— Докладывает Майская, — раздался голос. — Тринадцать двадцать два прошел без остановки. В середине его состава над тележкой цистерны заметили поездного вагонного мастера. Он привязал себя чем-то к раме цистерны и на ходу заливает буксу смазкой.

— Поняла вас! — радостно отозвалась Анна и, облегченно вздохнув, выключилась из линии связи. Бледное лицо ее начало медленно розоветь.

Весь день майор Булавин ломал себе голову над тем, что могло быть известно Гаевому о лектории машинистов. То ему казалось, что Гаевой не придает лекторию большого значения, то вдруг начинали одолевать сомнения: не догадывается ли он кое о чем?

Но о чем именно мог он догадываться? По просьбе майора Булавина новый уплотненный график был строго засекречен. Никто, кроме узкого круга должностных лиц, не должен был знать о весе поезда и интенсивности движения на участке Низовье-Воеводино. Мог ли Гаевой в таких условиях разведать истинное положение вещей? Мог ли он вообще допустить, что лекторий, задуманный для передачи опыта передовых машинистов-тяжеловесников, даст столь положительный результат? Считал ли он местных машинистов в состоянии обеспечить сильно возросшую перевозку военных грузов без увеличения паровозного парка?

Вот о чем напряженно размышлял майор Булавин, когда вошел к нему Варгин.

— Как обстоит дело с письмом Добряковой? — нетерпеливо спросил его майор. — Доставили его Марии Марковне?

— Так точно, товарищ майор. Письмо уже на квартире тети Маши.

— Значит, Гаевой прочтет его, как только вернется со службы?

— Надо полагать.

Помолчали. Майор медленно заводил ручные часы, капитан рассеянно крутил в руках пресс-папье. За окнами, сотрясая здание, тяжело прогромыхал паровоз. Замелькали вагоны длинного состава, ритмично постукивая на стыках рельсов. Зябко задрожали стекла на окнах в такт этому постукиванию.

— Скажите, а вы не спрашивали у Алешина, — прервал затянувшееся молчание Булавин, — какого мнения Гаевой о Сергее Доронине?

— Был у нас разговор по этому поводу, — встрепенувшись, ответил Варгин, ставя пресс-папье на место. — Оказывается, хвалил его Гаевой. Называл лучшим машинистом нашего депо и истинным патриотом. Он вообще больше похваливает, чем ругает. Такова, видно, его тактика.

— Ну что ж, — задумчиво произнес майор Булавин, — наберемся тогда терпения и подождем его ответа «Тринадцатому». Необходимо только в эти дни особенно бдительно следить за Гаевым. Кто ведет за ним наблюдение?

— Лейтенанты Егоров и Акимов.

— Пусть возглавит эту группу старший лейтенант Коробов.

— Слушаюсь, товарищ майор. Все будет сделано. Каждый шаг Гаевого и без того у нас на учете, — заверил Булавина Варгин. — Хуже нет, однако, этой неопределенности. Ведь черт его знает, что у него там на уме…

— Будем надеяться, что ответ Гаевого разрядит обстановку. А с ответом он, видимо, не заставит нас долго ждать.

На станции было совсем уже темно, когда Сергей Доронин с Алексеем Брежневым вышли от дежурного по депо станции Низовье. Сквозь затемненные стекла служебных помещений не проникало ни одного луча света, только цветные точки на семафоре да матовые пятна стрелочных фонарей проступали из темноты. Едва Доронин с Брежневым отыскали свой паровоз, как к ним подбежал дежурный по станции, прикрывая фонарь полой шинели.

— Выручайте, товарищ Доронин!… — проговорил он, с трудом переводя дыхание.

— А что такое?

— Соседнюю станцию бомбят, и мы уже по опыту знаем, что на обратном пути остаток бомб фашистские стервятники непременно на нас сбросят. А вы сами видите, как станция забита… Помогите разгрузить.

— Все, что только в силах будет, сделаем, Антон Евсеевич, — с готовностью ответил Доронин, всматриваясь в морщинистое лицо дежурного, освещенное неверным светом колеблющегося в его руках фонаря.

— Сколько бы вы могли взять? — Тысячи две с половиной.

— А три? Вывели бы тогда из-под удара два очень важных воинских состава: один с боеприпасами, второй с продуктами и обмундированием. Очень вас прошу, товарищ Доронин!

Сергей задумался. Никому еще из машинистов Воеводина не доводилось водить поезда с таким весом. Удастся ли втащить эти три тысячи тонн на Грибовский подъем?

Дежурный настороженно ждал ответа. Брежнев, стоявший рядом, нервно покашливал.

— Как с водой? — повернувшись к помощнику, коротко спросил Доронин.

— Полный тендер.

— Уголь?

— Экипированы полностью.

— По рукам, значит? — улыбнулся дежурный.

Доронин, не отвечая ему, молча влез на паровоз, посмотрел на манометр, заглянул в топку.

Дежурный, полагая, что машинист все еще колеблется, поднялся вслед за ним в паровозную будку.

— С диспетчером все согласовано уже, так что на этот счет можете быть спокойны, — сообщил он Доронину.

— На этот счет мы всегда спокойны, — ответил за Сергея Алексей Брежнев.

— Какие же у вас еще сомнения? — с новой тревогой спросил дежурный.

Доронин вытер руки концами текстильных отходов и, бросив их в топку, заявил решительно:

— Нет у нас больше никаких сомнений, Антон Евсеевич. Доложите диспетчеру, что мы готовы взять три тысячи тонн.

— Оба состава, значит? — обрадовался дежурный.

— Оба.

— Может быть, с дежурным по депо сначала посоветоваться? — предложил Брежнев, нерешительно посмотрев в глаза Доронину. — Он человек опытный, подскажет, как лучше быть. Никто ведь еще на всей нашей дороге не водил таких поездов. Не сорваться бы…

— Некогда теперь терять время на консультацию, Алексей. Займись-ка лучше своим делом.

— Ну, кажется, обо всем теперь договорились? — облегченно вздохнув, спросил дежурный.

— Обо всем, Антон Евсеевич.

— Подавайте в таком случае свой паровоз на восьмой путь под первый состав.

Сергей Доронин еще раз осмотрел топку, проверил песочницу, велел кочегару продуть котел и только после этого, приоткрыв слегка регулятор, тронул паровоз с места.

Сигналя фонарями и духовыми рожками, стрелочники вывели локомотив Доронина к первому составу. Несколько минут длились маневры, пока удалось соединить оба состава в один.

Теперь оставалось только дождаться главного кондуктора, чтобы двинуться в путь. Сергей включил паровоздушный насос, подкачивая воздух в главный резервуар локомотива, и, высунувшись в окно, стал всматриваться в цветные пятна сигнальных огней станции. Мягко защелкали поршни насоса, заглушая назойливое гудение воды в котле. Мелко вздрагивая, красная стрелка воздушного манометра медленно поползла по шкале к цифре «пять».

То и дело поглядывая на часы, Сергей нетерпеливо ожидал Никандра Филимоновича.

Сотников вынырнул вскоре из-под вагонов соседнего состава. Он тяжело дышал. Сумка его, набитая поездными документами, топорщилась заметнее, чем обычно.

Чего только не было в этой сумке: и натурный лист поезда с перечнем вагонов, входящих в доверенный ему состав, и маршрутный журнал, и отдельные разноцветные документы на каждый груженый вагон. Со всем этим главному кондуктору нужно было не только ознакомиться, но и тщательно сверить данные этих документов с наличием вагонов и грузов в составе поезда.

— Ну как, — спросил Доронин Сотникова, высовываясь из будки, — все в порядке?

— Все, Сергей Иванович. Поехали! — весело крикнул Сотников.

— По местам! — скомандовал Доронин и взялся за ручку регулятора, горящую отраженным пламенем ярко полыхающей топки.

Прикинув расчет необходимой мощности локомотива, Сергей быстро переставил переводной механизм на задний ход и твердо сжал рукоятку регуляторного вала.

Послышалось тягучее, хрипловатое шипенье пара, прислушавшись к которому Сергей почти физически ощутил, как струится он в цилиндрах паровой машины. Осторожно, будто пока только пробуя свои силы, давил этот пар на поршни, приводя в еле заметное движение через систему штоков и кривошипов ведущие колеса паровоза.

Брежнев, затаив дыхание, не отрывал глаз от рук Сергея, который, стиснув зубы и хмурясь, как всегда в такую ответственную минуту, поспешно переключил переводной механизм паровоза на передний ход.

Сжатые сцепные приборы поезда теперь разжимались, как крутая мощная пружина, помогая паровозу преодолеть инерцию тяжеловесного состава и сдвинуть его с места.

Мощно, как из пушки, вырвался выхлоп пара и газов из дымовой трубы. Ярко вспыхнуло и качнулось пламя в котле.

— Взяли! — радостно воскликнул Брежнев, возбужденно дергая за рукоятку песочницы.

Не раз уже наблюдал он, как брал Сергей тяжеловесные составы с места, и все никак не мог привыкнуть к этим волнующим минутам. Лоб и руки его покрывались легкой испариной, и он всякий раз торжественно выкрикивал это победное слово: «Взяли!»

Письмо Марии Марковны, адресованное Глафире Добряковой, доставили капитану Варгину на следующий день утром. Он тотчас же доложил об этом майору.

— Выходит, что Гаевой ответил на запрос «Тринадцатого» не задумываясь, — слегка приподняв брови, заметил Булавин. — Принимайтесь же за «анатомирование» его послания, Виктор Ильич. Вы уже обнаружили шифровку?

— Нет, товарищ майор. Я лишь вскрыл письмо и прочел пока только открытый текст.

— Ну, так не теряйте времени и приступайте к делу.

До полудня майор терпеливо ждал результатов исследования письма, но, как только стрелка часов пере-валила за двенадцать, нетерпение его стало возрастать. В час дня он сам зашел к Варгину.

Капитан сидел за столом и, низко наклонившись над письмом тети Маши, внимательно рассматривал что-то в сильную лупу. Волосы его были взъерошены, цвет лица неестественно бледен. На столе перед ним в беспорядке лежали ножички, ножницы, ванночки с какими-то жидкостями, кисточки различных размеров, баночки с клеем, миниатюрные фотоаппараты и нагревательные электроприборы. Тут же сидел лаборант, промывая что-то в стеклянном сосуде.

— Как успехи, Виктор Ильич? — нарочито бодрым голосом спросил Булавин, остановившись у дверей.

Капитан чуть вздрогнул от неожиданности и, не поднимая головы, мельком взглянул на Булавина:

— Туго идет дело, товарищ майор. Удалось пока только обнаружить шифрованную запись. Уж очень хитро Гаевой ее запрятал. А ключ к шифру не найден еще.

— Ну, не буду вам мешать в таком случае, — спокойно заметил Булавин, делая вид, что его это пока не очень тревожит.

Капитан Варгин не покидал своей комнаты весь день. Булавин больше не беспокоил его, хотя шифровка Гаевого очень волновала майора. Что бы ни делал он в этот день, мысли его были заняты ответом Гаевого.

В четыре часа дня Булавин позвонил на почту, чтобы справиться о времени отправки из Воеводина иногородней корреспонденции.

Оказалось, что отправляют ее ровно в шесть вечера.

В распоряжении капитана Варгина осталось всего два часа. Успеет ли он за это время расшифровать до, несение Гаевого? В том, что письмо это нужно отправить по адресу в тот же день, у Булавина не было никаких сомнений. Задержка его сразу же насторожила бы агента номер тринадцать. Кто знает, какой вывод сделает он из этого? Может ведь и заподозрить, что кто-то контролирует переписку двух старушек…

В пять часов майор послал шифрованную радиол телеграмму полковнику Муратову. С нетерпением ожидая ответа, нервно ходил по кабинету, обдумывая решение, которое нужно будет принять, если ответ от полковника не придет к шести часам.

Без четверти шесть Булавин в последний раз взглянул на часы и решительно направился к кабинету Варгина.

— Ну как? — коротко спросил он.

Капитан только сокрушенно покачал головой.

— Вы переписали шифр с письма Марии Марковны?

— Так точно, товарищ майор.

— Тогда запечатывайте письмо и срочно отправляйте его на почту.

— Как!… — Капитан почти вскочил из-за стола и недоуменно уставился на майора. Ему показалось, что он ослышался. — Отправить письмо до того, как мы прочтем шифровку Гаевого?

— Раз уж нам это не удалось, придется отправить так, — спокойно ответил Булавин.

Такое решение казалось Варгину не только рискованным, но и опрометчивым. В полном недоумении он воскликнул:

— Как же можно пойти на такой риск, товарищ майор?! Разве нельзя задержать письмо до следующей почты?

— Нет, этого не следует делать. На письме Марии Марковны стоит дата. Очевидно, есть дата и в шифре. «Тринадцатому» легко будет прикинуть, когда оно должно прийти к Глафире Добряковой.

— Но ведь война же, товарищ майор! — все еще не мог успокоиться капитан Варгин. — Мало ли почему может задержаться письмо. Нельзя требовать в такое время особенной аккуратности от почты.

— «Тринадцатый» сейчас больше, чем когда-либо, настороже, — заметил на это Булавин. — Любая задержка корреспонденции старушек может показаться ему подозрительной. До сих пор у них, видимо, все шло довольно четко, а тут вдруг, когда «Тринадцатый» ждет такое важное донесение от Гаевого, письмо почему-то задерживается. Нет, мы ничем не должны вызывать их подозрений. Пусть они остаются в убеждении, что у них по-прежнему все идет благополучно.

Майор посмотрел на часы.

— Осталось всего десять минут. Поторапливайтесь, товарищ капитан!

Пока Варгин запечатывал письмо, в комнату зашел дежурный офицер.

— Товарищ майор, — обратился он к Булавину, — срочная телеграмма из управления генерала Привалова.

— Давайте же ее скорее! — воскликнул Булавин, почти выхватывая телеграмму из рук дежурного.

Варгин, отложив письмо, поспешно подошел к майору.

— Все в порядке, Виктор Ильич, — протянул Булавин телеграмму капитану. — Познакомьтесь с ответом Привалова и немедля отсылайте письмо Глафире Добряковой.

Варгин взглянул на телеграфный бланк и торопливо прочитал:

«На ваш запрос за номером 00121 отвечаю: действуйте по собственному усмотрению в связи с обстановкой. Жду вас с докладом о принятых мерах. Привалов».

Едва Сергей Доронин выехал за пределы станции, как над Низовьем вспыхнула осветительная ракета. Почти неподвижно повиснув в воздухе, она залила станцию призрачным светом, в котором все вокруг приняло причудливые очертания.

— Фонарь повесили, сволочи! — злобно выругался кочегар Телегин, вглядываясь с тендера в небо. — Теперь, как днем, бомбить будут.

Высунувшись в окно паровозной будки, Сергей стал медленно добавлять пар в цилиндры машины, крепко стиснув стальную рукоятку регулятора.

Поезд шел пока по небольшому уклону, за которым следовала десятикилометровая ровная площадка. Затем начинался крутой подъем — самый тяжелый на всем участке дороги от Низовья до Воеводина. Чтобы преодолеть его, нужно было набрать возможно большую скорость и припасти как можно больше пара.

Сергей все чаще посматривал на манометр. Рабочая стрелка его медленно ползла к контрольной черте. Давление пара в котле приближалось к пределу. За спиной Доронина помощник его Алексей Брежнев с обнаженной головой, мокрый от пота, подправлял лопатой подачу топлива в топку, то и дело поглядывая на водомерное стекло, чтобы не упустить уровень воды в котле. Кочегар Телегин, чертыхаясь, разгребал в тендере уголь.

Напряженно вглядываясь через окно в насыпь дорожного полотна, Сергей видел убегавшие вперед и растворявшиеся в темноте светлые полоски рельсов, отражавшие своей полированной поверхностью свет луны. Поезд теперь довольно далеко отошел от станции, и, когда Доронин обернулся назад, он не различил уже ее строений, заметил только яркие вспышки разрывов зенитных снарядов и рваные строчки трассирующих пуль. Звука выстрелов в грохоте поезда почти не было слышно.

И вдруг мощные снопы пламени поднялись к небу в разных местах, четко очертив контуры станционных зданий. А спустя несколько минут звуковая волна мощно ударила в уши Сергея, заглушая на мгновение шум стремительно мчащегося поезда.

— Бомбят, гады! — дрогнувшим голосом воскликнул Брежнев, высовываясь в окно паровозной будки.

Сергей до отказа отжал рукоятку регулятора. Поезд шел теперь на предельной скорости. Дробный стук множества колес его слился в сплошной грохот.

«Только бы взять подъем за счет разбега, — тревожно думал Сергей, щуря глаза от резкого встречного ветра, — только бы не израсходовать на нем всех запасов пара…»

Доронин знал, что начались уже вторые сутки работы по уплотненному графику. Он был первым машинистом, начинавшим трудовую вахту этих новых суток, и ему очень хотелось ознаменовать ее большой победой.

По возросшим воинским перевозкам, по характеру перевозимых грузов и по многим другим признакам чувствовал Сергей, что на фронте готовится что-то серьезное. Вспомнилось, как год назад пришел он в партийный комитет своего депо с заявлением об отправке на фронт. Добрый час объяснял ему тогда секретарь парткома, что в такое трудное время Сергей Доронин, лучший машинист станции Воеводино, нужнее всего именно здесь, в депо, на ответственном трудовом фронте. И он понял тогда это если не сердцем, то умом, но теперь прежнее горячее желание уйти на фронт снова стало волновать Сергея. Ему казалось, что сейчас значительно изменилась и обстановка в Воеводине. Секретарь партийного комитета уже не сможет, наверно, сказать, что Сергей Доронин незаменим. Выросли в депо и другие машинисты, самоотверженный труд которых сделал возможным введение уплотненного графика.

Сергей хорошо знал возможности своих товарищей и не сомневался в положительном результате работы по этому графику. Только бы самому одолеть теперь Грибовский подъем, до которого оставалось не более километра. А дальше будет уже нестрашно — самый тяжелый профиль пути останется позади. К тому же Анна, которая дежурит сегодня, непременно обеспечит ему «зеленую улицу», и он без остановок и дополнительного набора воды пройдет и Грибово и многие другие станции.

По щекам Сергея от резкого встречного ветра текли слезы, а он, не замечая их, думал об Анне. Как там она? Наверно, с тревожным сердцем следит за стрелками часов, ожидая той минуты, когда поезд Сергея проследует через станцию Грибово. Она-то знает, что значит втащить на Грибовский подъем три тысячи тонн!

Сергей почти зримо представил себе ее милое, сосредоточенное лицо, склонившееся над графиком, густые черные брови, как всегда, нахмуренные в минуты волнения. Залегли между ними глубокие складки у переносицы, плотнее сжались губы. Стиснули тонкие пальцы цветной карандаш, которым так хочется прочертить поскорее линию пройденного Сергеем пути от станции Низовье до Грибова.

Сергей сам бы раньше не поверил, что в такие трудные минуты, как сейчас, можно думать о чем-нибудь ином, кроме своего тяжеловесного состава, трудного подъема пути и воздушных хищников, готовых каждую секунду обрушиться на поезд. Но именно теперь он не только думал о любимой девушке, но и ощущал всем своим существом, как мысли эти вселяли в его сердце глубокую веру в свою удачу. И они нисколько не мешали ему прислушиваться к работе паровой машины локомотива, следить за сигналами и состоянием пути впереди поезда.

До рези в глазах вглядывался Доронин в ночную тьму. И когда замечал путевых обходчиков, зелеными огоньками фонарей сигнализировавших ему об исправности их участка, теплее становилось у него на сердце.

Они всегда были на своем посту, эти скромные труженики транспорта — путевые обходчики. Днем и ночью, в дождь и нестерпимый зной, в снежную пургу и весеннее распутье с одинаковым вниманием следили они за состоянием пути, и от бдительности их зависела судьба поездов, людей и грузов.

Поезд Доронина вступил наконец на Грибовский подъем, и хотя Сергей знал, что многие машинисты чаще всего пользуются тут песочницей, чтобы предотвратить буксование, сам он никогда не делал этого. Он знал по опыту, что песок, попавший на рельсы, резко повышает сопротивление движению, отчего поезд становится как бы тяжелее именно там, где его труднее всего вести.

Сергей предпочитал иметь на затяжных подъемах гладкие рельсы и бандажи колес. Не притрагиваясь к ручке песочницы, он вел свой поезд по чистым рельсам, с тревогой прислушиваясь лишь к отсечке пара в цилиндрах, которая сейчас напоминала дыхание человека, тяжело идущего в гору.

Взглянув на манометр, тускло освещенный синей лампой, Сергей заметил, как его вороненая стрелка дрогнула и стала медленно сползать с красной контрольной черты.

— Ничего себе идем, Сергей Иванович! — бодро крикнул Брежнев. — Почти не сбавляем скорости.

Однако по тому, как тревожно глянул его помощи ник на манометр, Сергей понял, что бодрость Алексея напускная. Не подавая виду, что он разделяет опасения Брежнева, Сергей в тон ему весело посоветовал:

— Кормите получше нашего молодца, а уж он не подведет.

— Да уж куда больше, — ответил Брежнев. — Слышишь, как стокер расшумелся?

Стокер, подававший уголь из тендера в топку паровоза, действительно работал с каким-то ожесточением, разбрасывая по топке все новые и новые порции угля. Стрелка манометра продолжала, однако, падать. Правда, в этом пока не было ничего страшного, так как подъем всегда съедал много пара, и все же Сергею казалось, что давление падает слишком быстро.

«А что, если застрянем? — пронеслась тревожная мысль. — Придется тогда вызывать резервный паровоз и по частям втаскивать состав на подъем. Все движение на участке застопорим…»

Распахнув дверцы, Сергей заглянул в топку. Раскаленная поверхность угля была неровной. То там, то здесь виднелись утолщения, а в провалах уже спекались темные пятна злокачественной опухоли шлака.

— Что там у вас с углем такое? — недовольно крикнул Сергей, обернувшись к Брежневу и Телегину.

— Все в порядке, Сергей Иванович, — подскочил к распахнутой топке Алексей. — Стокер полным лотком уголь захватывает.

— Как же все в порядке, если в топке угля не хватает? И потом, сам взгляни, каким неровным слоем он лежит, — стараясь сдержать раздражение, проговорил Сергей.

В отверстие контрбудки выглянул и Телегин, черный, как негр, от угольной пыли.

— Самолеты над нами! — дрогнувшим голосом крикнул он и торопливо спустился с тендера в будку машиниста.

— Закрой топку, — коротко приказал Сергей Брежневу и подал сигнал воздушной тревоги поездной бригаде.

В грохоте поезда Сергей не слышал шума авиационных моторов и увидел самолеты только тогда, когда они тускло блеснули в свете луны, разворачиваясь и ложась по курсу поезда. Их было три или четыре. Довольно низко опустившись над поездом, они с оглушительным ревом пролетели вдоль него.

«Может быть, это те, что бомбили Низовье, и у них не осталось бомб?…» — с робкой надеждой подумал Сергей.

Но в это время вспыхнула почти над самым паровозом осветительная ракета, и все вокруг стало видно, как днем. А поезд все еще шел на подъем, и ход его уменьшился почти вдвое.

Бросив торопливый взгляд на манометр, Сергей снова высунулся в окно будки, отыскивая самолеты, но тут один из бомбардировщиков с пронзительным, тошнотворным визгом, слышным даже сквозь грохот поезда, пошел в пике. Сергей невольно спрятал голову в будку, но бомбардировщик лишь прострочил вдоль поезда длинной очередью трассирующих пуль. Слышно было, как прошили они будку машиниста, чуть не задев котельную арматуру.

«Значит, это в самом деле те, что были в Низовье», — решил Сергей и крикнул кочегару:

— Ты куда это прячешься, Телегин? А ну, живо на тендер!

Телегин неохотно полез на тендер, боязливо задирая голову в страшное небо.

— Нечего ворон считать! — снова прикрикнул на него Доронин. — Возьми сейчас же шланг и хорошенько смочи уголь водой. Разве Алексей не объяснил тебе, что нужно сделать?

Самолеты еще несколько раз пропикировали на поезд, обстреливая его из пулеметов, и наконец улетели. Осветительная ракета, все еще висевшая в небе, была теперь позади и уже не сверху, а сбоку освещала эшелон. Рожденные ею длинные густые тени паровоза и вагонов торопливо бежали по откосу железнодорожного полотна, слегка опережая поезд.

Одна беда миновала, и Сергей вздохнул с облегчением, но, взглянув на манометр, снова помрачнел. Стрелка его упала еще на несколько делений.

— Никогда еще подъем не пожирал у нас столько пара, — с тревогой проговорил Брежнев. — Да и скорость сильно снизилась. Ох, не засесть бы!…

— Хватит охать, Алексей! — зло оборвал его Доронин. — Это ведь по твоей вине сел пар. Лень было на тендер подняться, за Никифором посмотреть!

Раздраженно отвернувшись от Брежнева, Сергей высунулся в окно будки, подставив разгоряченную голову холодному ветру.

Видя, что Доронин не желает с ним разговаривать, Алексей полез на тендер и, заметив, что кочегар поливает уголь из шланга, только тут сообразил, в чем дело.

— Ты что же, Телегин, только сейчас начал уголь смачивать? Объяснял ведь тебе, что сухой и мелкий при сильной тяге выносит прямо в трубу, а смоченный аккуратно на колосники ложится. Видно, здорово тебя фашистские самолеты напугали — аж память отшибло!

— Так ведь разве сообразишь, что к чему в такой кутерьме… — виновато признался Телегин.

— Мало ты еще под бомбежками бывал, — усмехнулся Брежнев, забыв, что и сам только что дрожал от страха. — Вот погоди, поездишь с нами еще месячишко, перестанешь на этих стервятников внимание обращать. А теперь ступай на манометр полюбуйся. Это по твоей милости упала так его стрелка. Кстати, тебя Сергей Иванович поблагодарит за доблестное несение службы. У него сейчас для этого настроение подходящее.

Телегин, опершись на лопату, остановился посреди тендера в нерешительности. Он растерянно улыбался, втайне надеясь, что Брежнев шутит, посылая его к машинисту, которого Никифор немного побаивался.

— Иди, иди! — неумолимо повторил Брежнев, но в это время ухо его уловило изменение ритма отсечки пара в цилиндре паровоза. Локомотив, будто вздохнув с облегчением, задышал шире и свободнее.

Мгновенно забыв о проштрафившемся кочегаре, Алексей спрыгнул с тендера в будку машиниста с радостным криком:

— Взяли!… Взяли-таки этот чертов подъем!

Прочитав телеграмму Булавина, генерал Привалов задумчиво покачал белоснежной головой.

— Да, положение сложилось замысловатое…

Заложив руки за спину, он тяжело прошелся по кабинету, слегка припадая на левую ногу.

Полковник Муратов, сидевший в его кабинете, сочувственно подумал: «Опять, видно, дает себя знать старая рана…»

— Мне думается, однако, — продолжал рассуждать вслух Привалов, — майору Булавину следует предоставить свободу действий. Он умный, осторожный человек, обстановку у себя на станции знает лучше нас с вами, пусть же и предпримет то, что подсказывает ему эта обстановка.

Муратов молчал, слегка нахмурясь, и Привалов понял, что полковник не разделяет его мнения.

— В общем, можете ответить майору Булавину, чтобы он действовал по своему усмотрению, — слегка повысил голос генерал, давая этим понять Муратову, что решение его не подлежит дальнейшему обсуждению. — Я не первый год знаю Булавина и вполне доверяю ему.

У Привалова весь день ныла рана, полученная еще в самом начале войны, но он прохаживался по кабинету — это помогало ему думать. Подводя итог своим размышлениям над планом майора Булавина, он продолжал, уже не глядя на хмурое лицо полковника:

— Мне вообще больше всего понравилось в идее майора Булавина ее простота, естественность. Замысел его построен ведь не на какой-то там эффектной выдумке или хитрости, а на положениях принципиального характера.

Остановившись перед Муратовым, генерал посмотрел на него повеселевшими глазами и убежденно заключил:

— Сила решения майора Булавина в том, товарищ Муратов, что возможно оно только в наших условиях. И именно этим обстоятельством оно прекрасно защищено от врагов, не верящих в наши принципы, не понимающих их.

Взглянув на все еще пасмурное лицо полковника, Привалов спросил:

— Ну скажите мне, пожалуйста, разве гитлеровцы в состоянии допустить мысль, что план наш может строиться на непостижимом для них энтузиазме рабочих, решивших удвоить свою производительность для ускорения победы над врагом?

— Да, пожалуй, ставка на такой энтузиазм может показаться им зыбкой, — вяло согласился полковник.

— Вот видите! Однако этот энтузиазм уже дает себя знать. Машинисты Воеводина перевозят вдвое больше грузов, не пополнив при этом своего парка ни одним новым паровозом. А противник все еще в полном неведении. Это теперь совершенно очевидно из перехваченной нами директивы гитлеровской разведки своим резидентам, находящимся на нашем участке фронта.

Полковник Муратов, сидевший возле письменного стола Привалова, не раз пытался встать, неловко чувствуя себя перед генералом, ходившим по комнате, но Привалов всякий раз снова усаживал его на место. Вот и сейчас он сердито махнул на него рукой, как только Муратов поднялся, чтобы ответить.

— А может быть, расценщик Гаевой хитрил и притворялся все это время? — осторожно заметил полковник. — Теперь же, когда началась подготовка на нашем участке фронта, начнет действовать активнее. Знает же он, оказывается, о лектории и нашел даже нужным донести об этом своим хозяевам.

— Но когда послано это донесение? — прищурился генерал. — Несколько месяцев назад. Значит, Гаевой не придавал особого значения этому лекторию, в противном случае поинтересовался бы его результатами и сам бы донес об этом, не ожидая напоминания своего начальства.

Сказав это, генерал сел за стол и на листке блокнота размашисто написал текст телеграммы.

— Вот, — протянул он листок полковнику, — распорядитесь, чтобы это немедленно отправили Булавину. Я предоставляю ему свободу действовать в зависимости от обстановки. Пошлите, кстати, ему и вызов на завтра. Пусть доложит нам о своих намерениях лично.

Генерал торопливо записал что-то на листке настольного календаря и спросил Муратова:

— Ну, а как обстоит дело с Глафирой Добряковой? Подозреваете вы хоть кого-нибудь из ее домочадцев?

— Ведем осторожное наблюдение за ними, товарищ генерал. Семейка-то у нее, сами знаете, какая!

— Вы ускорьте это. Не можем мы так долго быть в неведении — через кого же донесения Гаевого поступают к его резиденту?

Майор Булавин прибыл в управление Привалова на следующий день рано утром. Полковник Муратов встретил его очень холодно, не стал ни о чем спрашивать и сразу же повел к генералу.

— Здравствуйте, товарищ Булавин! — как всегда, приветливо поздоровался с ним генерал. — Садитесь и докладывайте.

Булавин всю дорогу волновался, не зная, как отнесется Привалов к его решению об отправке письма Марии Марковне нераскодированным. Не без робости сел он в кожаное кресло против генерала. Привалов, не скрывая своего интереса к предстоящему докладу Булавина, сосредоточенно смотрел в глаза майору.

— Прежде всего, — начал Булавин, чувствуя неприятную сухость во рту, — позвольте доложить вам, что, получив вашу телеграмму, разрешающую мне действовать в соответствии с обстановкой, я счел возможным отправить ответное донесение Гаевого его резиденту, не расшифровав его.

Замолчав, он пристально посмотрел на Привалова. Лицо генерала казалось ему все таким же спокойным и сосредоточенным. Значит, генерала не встревожило это.

— Объясните, почему решились, — спросил он спокойно, но майору показалось, что внимательные глаза его стали чуть строже.

— Решился потому, товарищ генерал, что не сомневался, каков может быть смысл зашифрованного донесения Гаевого, — уверенно ответил Булавин, твердо выдержав испытующий взгляд Привалова.

Торопливо отстегнув полевую сумку, висевшую у него на поясе, майор вынул из нее листок бумаги, исписанный четырехзначными цифрами. Протянув его генералу, продолжал:

— Вот цифровые группы обнаруженного нами шифра Гаевого. По количеству их видно, что текст недлинный. О чем же мог доносить Гаевой так немногословно? Если бы ему был известен наш замысел, он, конечно, сообщил бы об этом, не ожидая напоминания агента номер «Тринадцать». Ответил же он своему резиденту только после его запроса. И, судя по лаконизму этого ответа, едва ли смог изложить в нем так коротко суть лектория наших машинистов.

— А почему бы не предположить, — придирчиво заметил Муратов, — что, получив запрос «Тринадцатого», Гаевой тайно навел справки и теперь в самых кратких выражениях доносит об этом, обязавшись в следующем письме сообщить обо всем подробнее?

— Это совершенно исключено, товарищ полковник, — убежденно заявил Булавин. — Мы следим за каждым шагом Гаевого и точно знаем, что он никуда не ходил и ни с кем не встречался. Прочитав шифровку на почтовой марке письма Глафиры Добряковой, он в ту же ночь принялся писать ответ «Тринадцатому». О наведении каких справок может тут идти речь?

Заметив, что Привалов одобрительно кивнул ему, Булавин решил, что генерала удовлетворяет ход его рассуждений, и он продолжал уже с большей уверенностью:

— Что же мог ответить своему резиденту Гаевой, даже зная о лектории? Мог ли он поверить в его практическую ценность? Думаю, что нет. Для этого ему пришлось бы поверить в нечто большее. Во всяком случае ему пришлось бы если и не поверить в идеалы нашего народа, то хотя бы понять их.

Сказав это, майор Булавин посмотрел на Привалова и смущенно заметил:

— Извините, товарищ генерал, что приходится говорить такие прописные истины. Но я считаю необходимым повторить их, чтобы яснее представить логику предполагаемого ответа Гаевого.

— А я вовсе и не считаю лишними эти рассуждения, — ответил генерал, поудобнее усаживаясь в кресле.

Взглянув на полковника Муратова, застывшего в неподвижной позе, майор продолжал:

— Мог ли он поверить в искренность желания ведущих воеводинских машинистов передать свой опыт отстающим? На этот счет у меня нет ни малейших сомнений. В противном случае он не ограничился бы донесением о лектории, посланном более месяца назад, а сообщал бы о нем в каждой своей шифровке. Сомневаюсь я и в том, что верит он в патриотизм лучшего нашего машиниста Сергея Доронина. Убежден, наверное, что все свои трудовые подвиги совершает Сергей из одного только желания завоевать сердце нашего диспетчера Анны Рощиной, в которую влюблены у нас почти все молодые паровозники.

— А что, эта Рощина — красивая девушка? — улыбаясь спросил Привалов.

— Красивая, товарищ генерал, — серьезно ответил Булавин. — Но ведь не из-за этого же только водит Доронин тяжеловесные поезда. Разве понять это Гаевому? Поверит он разве в бескорыстное стремление лучших наших машинистов поделиться своим опытом с менее опытными?

— Ну, положим, все это не так уж бесспорно, конечно, — улыбаясь проговорил генерал Привалов, которому искренняя убежденность, звучавшая в словах Булавина, явно нравилась. — Поступили вы, однако ж, правильно, не задержав донесения Гаевого. Мне тоже его мировоззрение представляется типичным мировоззрением профессионального шпиона. Но шпион он, видимо, опытный, и следить за ним следует теперь еще бдительнее, чтобы не «прозрел» он незаметно для нас. А до тех пор пока Гаевой заблуждается в истинных наших намерениях, он невольно помогает нам скрывать тайну направления главного удара, информируя своих хозяев о мнимом спокойствии на станции Воеводино.

Когда майору Булавину было разрешено возвратиться в Воеводино и Привалов с Муратовым остались одни, генерал спросил своего помощника:

— Ну-с, полковник, удовлетворены вы точкой зрения Булавина?

Был отличный солнечный морозный день. На стеклах появились первые нежные узоры причудливых ледяных кристалликов. Они сверкали в солнечных лучах всеми цветами радуги. Не торопя полковника с ответом, Привалов любовался этой призрачной живописью окон.

Вспомнилось почему-то детство и ужасно вдруг захотелось на улицу, в санки, на лыжи, на крутые спуски, в глубокие сугробы снега…

«А ведь я не так уж и стар, — не без удовольствия подумал о себе начальник фронтовой контрразведки, — смог бы еще и в санках, и на лыжах, и просто в снегу поваляться…»

А Муратов все медлил с ответом. И тогда генерал резко повернулся к нему и высказал свое мнение о Булавине:

— Отличная логика у этого майора! И вообще нравится мне этот человек!

— Согласен с вами относительно логики, — без особого энтузиазма отозвался полковник. — Нельзя, однако, не считаться и с тем, что иногда шпионы действуют вопреки всякой логике.

— Бывает и так, — согласился Привалов, — однако на сей раз мы, кажется, не заблуждаемся.

Встав из-за стола, генерал легко прошелся по комнате — вчерашней боли в ноге как не бывало.

— Пришло время, товарищ Муратов, — решительно произнес он, останавливаясь перед полковником, — предпринять и нам кое-что.

Полковник настороженно поднял глаза, а Привалов, снова усевшись в свое кресло, пояснил:

— Пора нам, старина, переходить к активной дезориентации гитлеровской разведки.

Полковник, понявший эти слова как приказ, слушал теперь генерала стоя.

— Я поговорю сегодня с командующим и постараюсь убедить его усилить паровозный парк депо станции Озерной, — продолжал Привалов, расстелив на столе карту. — Она обслуживает поезда, идущие к правому флангу нашего фронта, на котором, как вам известно, никаких активных действий мы не собираемся предпринимать. Пусть, однако, гитлеровские агенты думают, что мы именно там что-то затеваем. Нужно приковать их внимание к этому участку, чтобы ослабить интерес к другим направлениям наших прифронтовых дорог.

— Да, это очень своевременно, — согласился Муратов. — Меня, однако, несмотря на всю кажущуюся убедительность доводов майора Булавина, очень тревожит нерасшифрованное письмо Гаевого. Помните, был в прошлом году в Новосельске случай, когда неприятельский агент тоже пытался разыгрывать из себя простака?

— Пытался-то пытался, — усмехнулся Привалов, — но ведь не удалось!

— Ему не удалось, а Гаевому, может быть, пока и удается. Во всяком случае, прежде чем мы не расшифруем его последнего донесения, нужно иметь в виду и такой оборот дела. Откровенно говоря, смущает меня еще и то обстоятельство, что на письмах, предшествующих этому донесению, не было заметно никакого шифра. А может быть, он был все-таки, только обнаружить не удалось?…

Полковник немного помолчал, ожидая, как отнесется к этому генерал, но, так и не дождавшись ответа, продолжал:

— Во всяком случае нам не следует совершенно исключить возможность того, что Гаевому удалось все-таки сообщить что-нибудь ценное своим хозяевам о замыслах воеводинских железнодорожников. В этом случае особенно важно спутать карты гитлеровской разведке. Ваше предложение об увеличении паровозного парка в Озерной, насколько я понимаю, как раз и направлено на достижение этой цели.

Генерал прикинул по координатной сетке топографической карты длину линии фронта между двумя конечными станциями правого и левого флангов и, указав на станцию Озерная, заявил:

— В первые два-три дня мы постараемся перебросить на этот участок не только лишние паровозы, но и кое-какие грузы, а может быть, даже войска. Но, как только гитлеровские агенты донесут об этом своему начальству, мы тут же ликвидируем их. Необходимо к тому времени убрать и сообщников Гаевого. Вы ведь, кажется, напали уже на какой-то их след?

— Так точно, товарищ генерал.

Гаевой казался Алешину особенно озабоченным весь этот день. Больше обыкновенного копался он в бумагах и старых канцелярских книгах и почти не разговаривал со своим помощником. Только в обеденный перерыв решился он спросить мнение Семена о номере паровоза, неразборчиво написанном на наряде.

— Взгляни-ка сюда, Семен, — произнес он с делан ной небрежностью. — У тебя глаза помоложе, а я не разберу что-то: двадцать семь сорок девять тут или двадцать четыре семьдесят девять?

— А какая, в конце концов, разница, Аркадий Илларионович? — недовольно поморщился Алешин.

Он нехотя протянул руку за нарядом, но Паевой убрал вдруг его в стол, бросив на Алешина сердитый взгляд.

— Извините за беспокойство, — сказал он с иронией. — Не буду вас больше утруждать. Самому, видно, придется сбегать в депо, уточнить номерок.

И он действительно направился в депо. Семен хотел было пойти вслед за ним, но вовремя спохватился, сообразив, что этим он только насторожит Гаевого.

С каждым днем Гаевой казался Алешину все более подозрительным, хотя он и не делал ничего такого, что могло бы вызвать эти подозрения. Предубежденность Семена против Гаевого могла быть вызвана, впрочем, и тем, что капитан Варгин в последнее время проявлял к расценщику явный интерес. Алешину же хотелось помочь капитану и понаблюдать за Гаевым, хотя Варгин и не просил его об этом. Зачем, например, пошел Гаевой в депо сейчас? Он ведь давно уже там не был…

Может быть, позвонить Варгину? Нет, из конторы делать этого не следует. Капитан, наверно, не одобрит такую неосторожность. Что же предпринять тогда? Сбегать самому к Варгину? И это не годится. Ему не успеть туда и обратно за время обеденного перерыва, а если он опоздает, Гаевой может обратить на это внимание, а его нельзя настораживать.

Поразмыслив, Алешин решил, что, пожалуй, самым благоразумным будет ничего пока не предпринимать. Нужно спокойно ожидать возвращения Гаевого, а вечером, после работы, сообщить обо всем Варгину. В конце концов нет ничего особенного в том, что Гаевой пошел в депо. Там стоят ведь обычные паровозы, номера которых давно уже ему известны. Вот разве только бронепаровоз? Но и о нем Гаевой, видимо, уже слышал. И все-таки Семен был сам не свой, пока расценщик находился в депо.

А когда Гаевой вернулся, Алешин заметил, что он как будто повеселел. Не хмурился, как утром, и даже первым заговорил.

— Я не в обиде на тебя, Семен, — добродушно сказал он, доставая из стола бутерброд. — Мне даже, пожалуй, поблагодарить тебя следует — по твоей милости аппетит я нагулял на свежем воздухе. Но и ты не обижайся, что ворчу иной раз. Мне ведь есть с чего быть раздражительным — не так-то легко переносится потеря семьи…

Всю остальную часть дня был он очень благодушно настроен и всячески старался задобрить Алешина.

С трудом дождался Семен конца работы. Однако, выйдя из конторы, не пошел тотчас же к капитану Варгину, а направился, как обычно, к себе домой. Дома торопливо переоделся, вышел в коридор, где висел телефон общего пользования и, убедившись, что поблизости никого нет, набрал номер Варгина. Капитан отозвался тотчас же, и они условились о месте встречи.

Беседа состоялась спустя полчаса. Алешин рассказал Варгину о посещении Гаевым паровозного депо и о странной перемене его настроения.

— Спасибо, Сеня, за сведения, — выслушав Алешина, поблагодарил его капитан, хотя ему и самому уже было известно о посещении Гаевым паровозного депо.

Вот уже несколько дней сокрушенно вздыхал капитан Варгин над последним донесением Гаевого. Никогда еще не попадалось ему ничего более замысловатого. Чуть ли не целые сутки упорно сидел он над группами цифр этой криптограммы, пытаясь найти хоть какую-нибудь закономерность в их чередовании. Майор Булавин освободил его от всех других работ, и капитан ни о чем ином, кроме донесения Гаевого, теперь не думал. Это, однако, не помогло ему найти решение загадки.

«Нет, так, видно, недалеко уйдешь, — решил он наконец. — Нужно заняться чем-то другим, дать отдохнуть голове… Завтра же попрошусь у майора на какое-нибудь оперативное задание, вот досижу только эту последнюю ночку…»

Досидеть эту ночку, однако ж, ему не пришлось. Майор Булавин заставил его лечь спать в приказном порядке. А утром, на свежую голову, вдруг нащупалась ниточка…

Впервые за несколько последних дней вздохнул капитан с облегчением, но только хотел сосредоточиться на мелькнувшей догадке, как с почты принесли еще одно письмо Марии Марковны, адресованное Глафире Добряковой. Пришлось все бросить и срочно заняться им. Обнаружился и на нем секретный шифр Гаевого. Целый день просидел над ним капитан, изучая и сличая его с неразгаданной тайнописью предпоследнего письма.

— Полагаю, что шифр на обоих письмах один и тот же, — не очень уверенно заявил он наконец майору Булавину, — так что, если удастся разгадать любой из них, прочтем оба донесения сразу. Любопытно, однако, почему же Гаевой, не дождавшись ответа, снова пишет своему резиденту? Может быть, находится это в какой-то связи с его вчерашним посещением паровозного депо?

— Вполне возможно, — согласился Булавин.

С получением второй шифровки шансы на разгадку тайных донесений Гаевого увеличились. Однако Варгину и теперь никак не удавалось продвинуться вперед. Даже то, что утром показалось ему счастливой догадкой, оказалось вскоре досадным заблуждением. А время все шло и шло, и начальник почты уже предупредил его, что почтовый вагон готовится к отправке.

— Пора возвращать и это письмо, — упавшим голосом доложил капитан Булавину. — Что делать будем: отправим его или подождем до завтра?

— Отправляйте, — решительно заявил Булавин.

— Но ведь черт его знает, этого Гаевого, что он там высмотрел в депо…

— Не думаю, чтобы он мог высмотреть что-нибудь особенное, — недовольно перебил его Булавин, дивясь тому, какую кипу бумаги исписал капитан в поисках разгадки шифра.

— Вам, конечно, докладывал лейтенант Ерохин, что Гаевой стоял возле бронепаровоза особенно долго и даже интересовался сроком его готовности? — спросил Варгин, с тревогой думавший о тех последствиях, которые могут произойти, если майор окончательно решит отправить и это письмо Гаевого, не дождавшись его расшифровки. — Не станет же такой осторожный тип без крайней надобности наводить подобные справки?

— Мне известно еще и то, — с непонятным Варгину спокойствием ответил Булавин, — что Гаевой расспрашивал мастера депо и о том, кто будет назначен машинистом на этот бронепаровоз.

— Вот видите! — воскликнул Варгин. — Не случаен, значит, его интерес к бронепаровозу. Видимо, все это находится в какой-то связи с сообщением Алешина, что после посещения депо Гаевой стал спокойнее. Очевидно, он там разнюхал что-то успокоившее его.

К удивлению Варгина, Булавин улыбнулся: — Вот это-то обстоятельство, что Гаевой интересовался, кто будет машинистом на бронепаровозе, успокаивает и меня. Я, кажется, начинаю догадываться о причине его любопытства.

— А разве мастер сказал ему, кто будет назначен машинистом? — удивился Варгин.

— Нет, ему не сказали этого, так как вообще неизвестно еще, кого назначат. Вы, однако, можете опоздать с отправкой письма Марии Марковны, — заметил Булавин, торопливо взглянув на часы. — Начальник почты не может больше задерживать из-за нас почтовый вагон.

Спустя несколько минут письмо было отправлено, и капитан снова засел за расшифровку донесений Гаевого. Дело, однако, по-прежнему не двигалось вперед, но Варгин непоколебимо был уверен, что нет такого кода, который не был бы в конце концов расшифрован. И он сидел над грудой исписанной цифрами бумаги до тех пор, пока снова не заглянул к нему майор Булавин и не приказал строго, почти раздраженно:

— Ну, вот что, товарищ капитан, дальше так дело не пойдет. Соберите все это — и немедленно спать! Пока вам не прикажешь, вы готовы сидеть до полного изнеможения и понять того не хотите, что на свежую голову в десять раз легче думается.

— Понимать-то я понимаю, — виновато улыбнулся Варгин, — но ведь все кажется, что вот-вот нащупаешь какую-нибудь зацепочку.

Майор рассмеялся:

— Сколько уже раз за последние дни вам это казалось?

— Да уж не раз, пожалуй, — рассмеялся и капитан, поправляя взъерошенные волосы.

Теперь только по-настоящему почувствовал он, как устал за все эти дни. С трудом сдерживая неожиданно начавшую одолевать его зевоту, он добавил, улыбаясь:

— Приказание ваше будет выполнено, товарищ майор. Боюсь только, что раньше чем через шесть часов никакими будильниками вы меня не поднимете.

Адъютант Привалова, молодой щеголеватый капитан, стараясь не мешать генералу, долго связывался по телефону с начальником дороги. Когда ему наконец удалось это, он доложил:

— Кравченко у телефона, товарищ генерал.

Привалов нетерпеливо взял трубку.

— Приветствую вас, товарищ Кравченко! Говорит Привалов. Я все по тому же вопросу. Помните наш последний разговор? Ну, как там у вас дела? В порядке? Полагаете, значит, что они вполне справятся со своей задачей? Очень хорошо. Благодарю вас, Тарас Андреевич!

Генерал положил трубку на рычажки телефонного аппарата и приказал адъютанту вызвать Муратова.

Спустя несколько минут полковник был уже у дверей его кабинета.

— Прошу! — кивнул ему Привалов. — Присаживайтесь.

Полковник сел против Привалова, выжидательно поглядывая на генерала из-под густых, нависающих бровей. Привалов, видимо, был в хорошем настроении. Глаза его весело поблескивали, в уголках губ притаилась улыбка.

— Майора Булавина можно поздравить, — не без удовольствия произнес он, делая какую-то пометку в своем настольном блокноте. — План его удался как нельзя лучше. Депо станции Воеводино вот уже пятый день выполняет усиленные перевозки, обходясь только своим наличным паровозным парком. Начальник дороги не сомневается, что они и в дальнейшем справятся с этой задачей.

— Большое дело, конечно, — согласился полковник, — однако это лишь часть плана Булавина.

— Большая часть, — поправил Муратова Привалов. — Если Булавин не ошибся в оценках производственных возможностей железнодорожников Воеводина, не ошибается он и в оценке Гаевого. Не такая уж это загадочная фигура.

Полковник хотел заметить что-то, но Привалов недовольным жестом остановил его:

— Я знаю вашу недоверчивость, товарищ Муратов, и догадываюсь, что вы сможете возразить мне, но я не за этим вас вызвал. Есть дела поважнее. Мы ведь приняли решение помочь Булавину имитацией активных действий на Озерном участке железной дороги. Доложите, что уже сделано в этом направлении.

— В депо Озерной переброшена часть резервных паровозов, предназначавшихся раньше для станции Воеводино. Пущены также два эшелона с войсками. Есть основание предполагать, что это привлекло внимание вражеской разведки.

— Что дало повод к таким выводам?

Полковник достал из папки какую-то бумагу и протянул ее Привалову:

— Нам только что удалось расшифровать радиограмму немецкого агента, обосновавшегося на станции Озерной. Из текста ее следует, что участившиеся за последнее время налеты авиации на Озерную — результат его донесений.

Генерал торопливо пробежал глазами короткий текст радиограммы и спросил:

— А этого агента удалось обнаружить?

— Мне донесли, что наши работники запеленговали его рацию и точно знают теперь местонахождение этого агента. Он может быть схвачен в любую минуту.

Генерал удовлетворенно кивнул головой:

— Ну, а как обстоит дело с семьей Глафиры Марковны Добряковой?

— Сестры Добряковы, как теперь уже совершенно точно установлено, к тайной переписке Гаевого с «Тринадцатым» не имеют прямого отношения. Не причастен к этому никто и из членов их семьи. Заинтересовались же мы, как вам известно, их знакомой Марией Валевской, обучающей внучку Глафиры Марковны Добряковой игре на пианино.

— Эта Валевская имеет, стало быть, возможность часто бывать у Добряковых?

— Да, почти каждый день.

— В какие же примерно часы дает она уроки внучке Добряковой?

— Обычно с десяти до двенадцати.

— А когда разносят почту в городе?

— Тоже примерно в эти часы.

— Случайное это совпадение?

— Думается, что нет.

Адъютант Привалова принес срочные документы для подписи. Недовольный тем, что его прервали, генерал подписал только одну бумагу, а с остальными приказал зайти позже и, как только адъютант вышел, спросил Муратова:

— А вы представляете себе, каким образом может иметь Валевская доступ к переписке Добряковой?

— Я представляю себе это следующим образом, товарищ генерал, — ответил полковник Муратов. — Валевская почти свой человек в семье Добряковых, и от нее там нет секретов. Письма Марии Марковны, конечно, не скрывают от нее, тем более что сестра Глафиры Марковны, видимо по совету Гаевого, регулярно передает приветы Валевской.

— Ну, хорошо, допустим, что все это именно так, — согласился генерал, — но ведь в этих письмах Валевская на глазах у всех может прочесть только открытый текст. Не берет же она их домой, чтобы скопировать шифрованную запись?

— Ей и не нужно этого, товарищ генерал, — убежденно заявил Муратов. — Обратили вы внимание, что невидимый шифр Гаевого на письмах Марии Марковны обнаруживается только после фотографирования?

— Да-да, — оживился Привалов, — это верная догадка! Валевская, следовательно, только фотографирует письма Марии Марковны, а уже затем у себя дома, отпечатав пленку, производит расшифровку. Сфотографировать же их незаметно при нынешней технике микрофотографии не составляет для нее никакого труда. Фотоаппаратик Валевской вмонтирован, наверно, в ее медальон или, может быть, в перстень на пальце. В общем, дело это не хитрое.

— Для опытного шпиона это не представляет, конечно, никакой трудности, — подтвердил мнение генерала Муратов. — А свои шифровки наносит Валевская на письме Добряковой и того проще. Они ведь таятся у нее на обратной стороне почтовых марок. Предложив свои услуги Глафире Марковне в отправке письма на почту, ей достаточно лишь отклеить обычную марку и наклеить свою.

— Но может ведь показаться подозрительным, что она так часто предлагает свои услуги Глафире Марковне в отправке писем. Не кажется ли вам, что этот пункт нуждается в дополнительных данных? — спросил Привалов.

— Нет, мне думается, что и тут все ясно, — возразил полковник. — Валевской вовсе не нужно носить на почту каждое письмо Добряковой. Ее главная задача — получить информацию Гаевого, а затем либо самой переправить ее через линию фронта, либо передать другому резиденту. А в тех шифровках, которые Валевская направляет Гаевому, она лишь дает ему отдельные указания и делает это нечасто. У нее нет, следовательно, необходимости наклеивать марки с микрошифром на каждое письмо Глафиры Добряковой. За все время, с тех пор как мы стали контролировать переписку двух сестер, шифровки Валевской были ведь обнаружены нами только на двух письмах.

— Я удовлетворен вашим объяснением, товарищ Муратов, — одобрительно кивнул головой Привалов.

Было уже поздно, когда Сергей Доронин подошел к дому Анны. У дверей он остановился в нерешительности. Окна ее дома были закрыты плотными шторами, но чувствовалось, что никто еще не ложился спать. Тусклые лучи света просачивались кое-где сквозь шторы, слышались приглушенные звуки радио.

Нужно было постучать в дверь или возвратиться. Что за дурацкая робость! Сколько можно откладывать этот разговор? Разве это не самая настоящая трусость, недостойная мужчины?…

Взглянув еще раз на окно Анны, Сергей решительно нажал кнопку электрического звонка.

За дверью послышались легкие шаги.

— Здравствуй, Аня, — заметно волнуясь, сказал Сергей, когда девушка открыла ему дверь. — Извини, что так поздно.

— Совсем не так уж и поздно, — ответила Анна, радуясь его приходу. — Всего десять часов, а мы, как ты знаешь, раньше двенадцати не ложимся.

Она взяла Сергея за руку — в потемках легко было споткнуться — и осторожно повела по коридору.

— Я почему-то ждала тебя сегодня, — негромко и тоже взволнованно проговорила она.

Когда они проходили через столовую, Сергей бросил беглый взгляд на закрытую дверь комнаты Петра Петровича.

— Отец сегодня неважно чувствует себя, — вздохнула Анна.

Усадив Сергея на диван, девушка села рядом.

— Мне все кажется, Сережа, — сказала она, — будто в последнее время тебя тяготит что-то… Каким-то ты замкнутым стал. Может быть, неприятности какие?

— Видишь ли, Аня, — не очень уверенно начал Сергей, — ты ведь знаешь, что слесари и машинисты нашего депо в подарок фронту оборудовали бронепаровоз?

Анна подвинулась ближе и теперь уже с явной тревогой посмотрела в глаза Сергею.

— По всему чувствуется, что вскоре предстоят большие события на фронте, — продолжал Сергей, избегая взгляда девушки. — Наш бронепаровоз должен принять в них участие. Кому-то нужно повести его в бой…

— И это решил сделать ты? — дрогнувшим голосом спросила Анна и крепко сжала горячую руку Сергея.

— Да, я решил, что пришло время и мне повести в бой бронепаровоз, — твердо заявил Сергей. — Пока в депо было мало опытных машинистов, я считал невозможным просить об этом партийный комитет, — он умолчал, что подавал уже раз такое заявление, — но сейчас так же, как я, работают многие машинисты. Для нашего депо, значит, не будет большого ущерба, если я уйду на фронт…

— И ты не нашел нужным посоветоваться со мною?…

— Я и пришел как раз за этим…

Сергей посмотрел на бледное, расстроенное лицо девушки, и ему стало досадно, что он до сих пор не поделился с нею своими планами.

— Ох, Сереженька, знал бы ты только, как тяжело мне будет без тебя! — с усилием проговорила Анна, торопливым движением утирая слезы.

Повернувшись к нему, она добавила срывающимся голосом:

— Ведь я люблю тебя, Сережа!…

Сергей порывисто обнял девушку, не в силах вымолвить ни слова. Да и что можно было сказать ей в ответ? Что мучился, не решаясь спросить, любит ли она его, пойдет ли за него?…

— Почему же ты так долго молчал, Сережа?… — проговорила наконец Анна.

Она спросила это так, будто он уже вымолвил заветные слова и теперь ее интересовало только одно — почему он молчал так долго.

— Я ведь говорил уже тебе, — начал он смущенно, — что на фронт собирался. Потому и не знал, как быть… А тут еще один мой друг сказал, будто нехорошо жениться перед уходом на войну, что лучше…

— Замолчи, пожалуйста! — Анна торопливо зае жала ему рот ладонью. — Плохой у тебя друг, Сережа. Я ведь гордиться буду, что мой муж на фронте…

Несколько последних дней на станции Воеводино прошли необычно спокойно. Фашистские самолеты, посещавшие ее прежде почти каждую ночь, казалось, оставили станцию в покое. Увереннее ходили теперь поезда на участке Воеводино — Низовье. Машинисты привыкли к уплотненному графику, и Анне Рощиной уже не приходилось так за них волноваться.

Спокойнее стало и в отделении майора Булавина. Расценщик Гаевой не ходил больше в депо и не посылал шифровок агенту номер «Тринадцать», хотя по-прежнему писал частые письма Глафире Марковне.

Вздохнул спокойнее и капитан Варгин — ему удалось наконец прочесть замысловатые шифровки Гаевого. Текст их теперь снова нужно было обратить в цифры кода, которым майор Булавин обычно пользовался при передаче сведений в управление генерала Привалова. Майор просматривал все это в последний раз, прежде чем отдать распоряжение об отправке, когда дежурный офицер доложил ему, что штаб фронта срочно вызывает его к аппарату.

Булавин знал, что вызвать его могли только Привалов или Муратов. Почему же, однако, понадобился он им так срочно? Ведь только утром сегодня разговаривал он с подполковником Угрюмовым, помощником Муратова, и, кажется, все вопросы были разрешены. Правда, о дешифровке донесений Гаевого Булавин тогда еще не мог сообщить подполковнику, но Угрюмов ведь и не спрашивал об этом.

Собираясь на узел связи, находившийся при штабе одной из воинских частей местного гарнизона, Булавин захватил с собой обе шифровки Гаевого.

Аппаратная помещалась в просторной землянке. В ней было светло и чисто, совсем как в телеграфном отделении почтамта. Во всем чувствовался образцовый порядок. Несколько девушек-связисток выстукивали что-то на аппаратах Бодо и телетайпах. Штабные офицеры неторопливо диктовали им тексты вперемежку с цифрами шифра.

Разыскав дежурного подразделения связи, майор попросил его вызвать «Енисей». «Енисей» был позывной штаба фронта, поэтому дежурный спросил:

— А кого вам на «Енисее»?

— «Резеду», — ответил майор.

Это была позывная управления генерала Привалова. Минут через пять связистка доложила:

— У аппарата Муратов.

Майор подсел к телетайпу и попросил сообщить, что от «Березки» прибыл Булавин.

Отправив ответ Булавина, связистка подала ему конец ленты, медленно сползавшей с валика в такт ритмичным ударам клавишей, автоматически отстукивающих буквы.

«Здравствуйте, товарищ Булавин, — читал майор ответ, принятый от «Резеды». — Как больной зуб?»

«Зубом» в переписке и переговорах с Муратовым было условлено именовать Гаевого.

«По-прежнему побаливает», — коротко ответил Булавин, перебирая ленту, на которой после короткой паузы телетайп стал выстукивать приказание Муратова:

«Приготовьтесь через день-два вырвать его».

«Понял вас», — отозвался Булавин.

«Такую же процедуру произведет и «Дядя», — продолжал полковник Муратов.

Булавин, знавший, что под «Дядей» имеется в виду отделение генерала Привалова на станции Озерной, понял, что агент вражеской разведки будет арестован и там.

«Удалось поймать «Осу», — продолжал выстукивать аппарат. — Собираемся вырвать жало».

«Попался, значит, кто-то из домочадцев Глафиры Добряковой», — с удовлетворением подумал майор Булавин, не знавший еще, что полковник напал на след Валевской.

«Ну, а как уравнение с двумя неизвестными?» — снова запросил полковник Муратов.

«Что он имеет в виду под уравнением? — торопливо подумал Булавин. — Шифровки Гаевого, наверное?»

«Удалось решить, — ответил он полковнику. — Позвольте донести текст решения шифром?»

«Доносите».

Майор достал из полевой сумки листок бумаги и медленно стал диктовать связистке цифровые знаки, внимательно наблюдая по ленте, чтобы она не перепутала их:

— 39758 6237 4285…

В расшифрованном виде цифры эти означали:

«На ваш запрос о лектории доношу: затея эта явно лишена какой-либо практической перспективы. Я донес вам в свое время об этом лектории только для, того, чтобы вы могли судить, какими наивными затеями пытаются местные активисты помочь фронту».

От полковника долго не было ответа. Наконец клавиши телетайпа снова пришли в движение, и Булавин прочел на ленте:

«Повторите ключевую группу».

Майор исполнил приказание и получил разрешение Муратова передавать вторую шифровку Гаевого.

Текст ее был таков:

«В дополнение к соображениям, высказанным ранее, сообщаю, что администрация собирается послать на фронт новый бронепаровоз, бригада которого будет комплектоваться из железнодорожников депо Воеводина. Машинист Доронин, инициатор лектория, здесь самый молодой, и, если он перестанет быть незаменимым, его немедленно мобилизуют. Можете судить поэтому, выгодно ли ему передавать свой опыт другим машинистам и превращаться из знаменитости в заурядного механика, с которым никто уже не будет считаться».

В хорошем настроении возвращался майор Булавин с узла связи. Ему теперь была ясна тактика Привалова: он собирался одновременно ликвидировать все звенья гитлеровской разведки на основных пунктах прифронтовой железной дороги. Этим генерал надолго обезвреживал свой участок, так как заводить новых агентов противнику будет делом нелегким. А если гитлеровцам и удастся сделать это, решающий момент все равно будет упущен — советские войска начнут к тому времени мощное наступление, и район нанесения главного удара, составляющий пока строжайшую тайну, перестанет быть секретным.

Булавин был счастлив, что именно он нашел способ с помощью железнодорожников станции Воеводино сохранить в тайне замысел советского командования.

А через станцию Воеводино, мимо вокзала которой проходил майор Булавин, шел в сторону фронта тяжеловесный поезд. Грозные танки на его многоосных платформах были покрыты брезентом, хорошо скрывавшим их воинственные формы. Тюки сена, лежавшие тут же, создавали впечатление перевозки безобидного фуража. Столь же тщательно были укрыты артиллерийские орудия и другая военная техника. К тому же шли эти поезда в сторону фронта главным образом ночами.

«Придет час, и мы обрушим на них все это, — с ненавистью думал Булавин о тех, кто вторгся в его страну. — Мы и впредь будем делать это без устали, днем и ночью, до тех пор пока не сметем с лица нашей земли не только все вражеские полчища, но и следы их кованых сапог…»

Был морозный солнечный день. Ослепительно сверкал нежнейшими гранями своих бесчисленных кристалликов выпавший за ночь снег. От здания почты по недавно расчищенной дорожке, мимо наметенных за ночь сугробов, медленно шла Анна Рощина. На ходу она перечитывала только что полученное от Сергея коротенькое письмо, и то ли от холодного январского ветра, то ли от волнения две слезинки поблескивали на ее щеках.

Высокий, широкоплечий майор, шедший навстречу Анне, приветливо улыбаясь, посмотрел на нее. Поравнявшись с нею и видя, что она, увлеченная чтением письма, не замечает его, он остановился и негромко окликнул ее:

— Анна Петровна!

Анна вздрогнула от неожиданности и подняла на майора настороженные глаза.

— Здравствуйте, Евгений Андреевич! — узнав Булавина и смущенно улыбаясь ему, обрадованно проговорила она, пряча письмо в карман. — Что-то вас давно не было видно?

— Все дела… — вздохнул майор. — Ну, как там ваш Сергей? Что пишет?

— А как же вы догадались, что письмо от Сергея? — удивилась Анна.

— Уж такой я догадливый, — рассмеялся Булавин.

— Сергей немногословен, — щурясь от яркого солнца, ответила Анна. — Вы ведь знаете его. Пишет, что жив и здоров, что дела идут хорошо. Вот почти и все.

— Да, маловато, — усмехнулся Булавин. — Впрочем, это понятно — он ведь вынужден быть лаконичным по цензурным соображениям.

— Ну, о себе-то он вряд ли и написал бы подробнее, не будь вообще никакой цензуры, — грустно улыбнулась Анна.

Булавин отбросил полу шинели и достал из кармана брюк коробку с папиросами.

— Вот хотел курить бросить, — смущенно проговорил он, — но не вышло…

— А я — то думала, что у вас воля железная, — пошутила Анна.

— Э, где там! — безнадежно махнул рукой Булавин. — Долго крепился, но, как только началось наступление, не выдержал. Однако что же это мы стоим тут, посреди дороги? Вы спешите куда-нибудь?

— Нет, у меня сегодня ночное дежурство.

— Ну, а если не очень спешите, — весело проговорил Булавин, взяв Анну под руку, — давайте пройдемся немного, и я сообщу вам кое-какие новости о Сергее, раз уж он сам так сдержан в своих письмах.

Закурив папиросу, Евгений Андреевич добавил, отчеканивая каждое слово, будто читая рапорт:

— В приказе по войскам нашего фронта бронепоезд «Александр Невский», на котором ваш Сергей старшим машинистом, награжден орденом Красного Знамени за успешное участие в прорыве обороны противника.

1951

Машину за инженером Гуровым прислали в загородную лабораторию научно-исследовательского института ровно к часу дня. Гуров был уже наготове и, как только машина подошла к главному подъезду, тотчас же вышел из лаборатории вместе с сотрудником Комитета государственной безопасности Евсеевым, сопровождавшим его в тех случаях, когда он возил с собой секретные чертежи. Изобретение Гурова было теперь окончательно завершено, и он должен был сегодня доложить об этом директору своего института.

Шофер не раз уже возил Гурова из лаборатории в институт, и у него не было никаких оснований опасаться опоздать к назначенному директором времени. Хотя дорога от лаборатории до шоссе, идущего на Москву, была грейдерная, она находилась в отличном состоянии, и машина неслась по ней с не меньшей скоростью, чем по асфальту. До шоссе было к тому же недалеко — всего два километра до леса да километра полтора по лесу.

…Гуров со вздохом облегчения откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и расслабил мышцы тела. Теперь только он почувствовал, как устал за все эти дни напряженной работы. Никогда еще, кажется, не мечтал он так об отпуске. Даст его наконец директор или снова потребует поправок и доработок чертежей изобретения?

В машине было душно. Гуров опустил пониже боковое стекло. В лицо пахнуло ароматом луга, свежестью близкого леса. В зеленом массиве его, казавшемся издали сплошной стеной, теперь различались уже и отдельные деревья. Еще каких-нибудь сто метров — и машина въедет в его прохладную тень. И вдруг навстречу с такой стремительностью выскочил груженный камнем трехтонный самосвал, что шофер Гурова не успел даже ничего сообразить, как обе машины столкнулись, и легковая, перевернувшись несколько раз, отлетела в сторону.

Из кустов, росших у обочины дороги, тотчас же вышел высокий, худощавый человек в сером костюме. Он поспешно подбежал к лежавшей вверх колесами «Победе» и заглянул внутрь. Убедившись, что шофер и оба пассажира или мертвы, или в бессознательном состоянии, он с силой рванул на себя дверцу. Кузов машины покоробился при столкновении с самосвалом, и дверца не открылась. Тогда человек просунул руку в машину через разбитое стекло и, нащупав под телом инженера Гурова портфель, торопливо вытащил его. Отстегнув застежки, он посмотрел содержимое портфеля и побежал в лес, пригибаясь к земле, как под огнем противника.

Полковник Никитин почувствовал, как рука его, сжимавшая телефонную трубку, стала вдруг влажной.

— Плохо слышу вас, Евсеев! — торопливо проговорил он, стараясь сохранить спокойствие. — Погромче, пожалуйста… Ранены? А Гуров?… Все еще без сознания? Да, да, понятно. А портфель исчез? Полагаете, что это дело рук Счастливчика? Да, да, ясно. Немедленно высылаем машину с врачом… Майора Киреева! — приказал полковник дежурному, опуская трубку на рычажки телефонного аппарата. Теперь уж он вполне овладел собой и внешне ничем не выдавал своего волнения.

Майор Киреев явился спустя несколько минут. Никитин коротко сообщил ему о своем разговоре с Евсеевым, не сводя пристального взгляда с настороженного лица майора.

— Это дело рук Иглицкого, товарищ полковник, — убежденно заявил Киреев. — Он давно уже за Гуровым охотится.

— Похоже, — согласился Никитин. — Евсеев тоже так думает. Неужели этот Счастливчик снова от нас улизнет? Он достиг наконец своей цели — и делать ему тут больше нечего.

— Не думаю, товарищ полковник, чтобы он сразу же исчез, — задумчиво проговорил Киреев. — Он знает, что мы теперь поднимем на ноги всех наших работников, и постарается переждать денек-другой в. укромном местечке. Тем более, что местечко такое у него имеется.

— Дача Лопухова?

— Так точно, товарищ майор. Он снял ее у Лопухова в прошлом месяце, но еще ни разу в ней не был. По всему чувствовалось, что местечко это держал он про запас.

— Ну, а если он им не воспользуется?

— Примем другие меры. А пока разрешите выслать на место происшествия капитана Кречетова с оперативной группой?

— Не возражаю. Дайте также указания Акулову, Клюеву и Ямщикову. Пусть они усилят наблюдение за явками Иглицкого.

Спустя полчаса майор Киреев снова явился к полковнику Никитину.

— Оправдалось наше предположение, товарищ полковник, — оживленно проговорил он. — Только что доложили, что Иглицкий появился на даче Лопухова.

Никитин порывисто схватил трубку телефона, набрал номер генерала Сомова и доложил:

— Счастливчик у Лопухова.

Генерал, видимо, отдал ему какое-то очень короткое распоряжение, так как Никитин почти тотчас же положил трубку со словами:

— Слушаюсь, товарищ генерал. Надежные ли там люди, товарищ Киреев? — обратился он к майору.

— Там старший лейтенант Адамов со своей труппой. Разрешите выехать туда и мне лично?

— Приказываю вам выехать туда лично!

Спустя еще полчаса машина Киреева остановилась неподалеку от дачи Лопухова.

— Он все еще тут? — спросил майор встретившего его старшего лейтенанта.

— Тут, — коротко ответил Адамов.

— Не уйдет?

— Не уйдет, дача оцеплена.

— И он ничего не подозревает?

— Похоже на то. Мои люди хорошо замаскированы.

Майор расстегнул кобуру и. решительно произнес:

— Идемте!

И они направились к даче. Крылечко ее было невысоким, и офицеры единым махом вскочили на него. На стук майора сначала никто не отзывался, затем внезапно прогремел выстрел. Пуля, пробив доску двери, просвистела у самого уха майора.

— Сдавайтесь, Иглицкий! — крикнул Киреев. — Вы окружены. Сопротивление бессмысленно.

В ответ раздался еще один выстрел, Но майор и старший лейтенант прижались к стене с разных сторон двери. Затем по знаку Киреева они одновременно ударили в дверь ногами. Непрочные доски ее дрогнули…

Снова грянул выстрел. Но дверь теперь уже трещала под ударами ног офицеров. А когда она рухнула на пол, послышался хрипловатый голос Иглицкого:

— Ладно, сдаюсь…

Под ноги офицерам полетел полуразряженный пистолет, затем показался и сам Иглицкий с портфелем Гурова в руках.

— Вот, пожалуйста, — проговорил он почти равнодушно и, подняв руки вверх, стал медленно поворачиваться перед контрразведчиками, давая им возможность обыскать себя.

Когда полковник Никитин доложил генералу Сомову о «капитуляции» Иглицкого, генерал даже руками развел.

— Чудеса, да и только! — проговорил он в крайнем удивлении. — Вот уж никак не ожидал, что удастся поймать столь просто такого матерого золка!

В одном из помещений советской военной администрации в Берлине сидел бледный молодой человек в сером пыльнике с разорванной полой и оторванными пуговицами. Черная помятая шляпа его лежала на столе. Светлые, влажные от пота волосы были взлохмачены. При каждом громком звуке, раздававшемся в соседнем помещении, посетитель испуганно вздрагивал и резко поворачивался к дверям. Постепенно, однако, он успокоился и стал осторожно осматриваться.

Взгляд его задержался на письменном столе, но ненадолго — ровно настолько, чтобы заметить чернильный прибор, несколько книг и небольшую стопку газет…

Задумавшись о чем-то, молодой человек не услышал, вероятно, как позади него открылась дверь. В комнату вошел высокий, широкоплечий старший лейтенант с двумя рядами орденских планок на ладно сидевшей на нем гимнастерке.

— Ну как, успокоились? — почти весело спросил он, направляясь к письменному столу.

Молодой человек вздрогнул и, торопливо обернувшись, поспешно вскочил со своего места.

— Садитесь, садитесь, пожалуйста! — замахал на него руками старший лейтенант и опустился в кресло за письменным столом.

Перелистав какие-то бумаги в папке, которую он принес с собой, старший лейтенант спросил:

— Так вы говорите, что ваша фамилия Голубев?

— Так точно, — ответил молодой человек, снова пытаясь подняться с места. — Голубев Степан Александрович.

— Вас в сорок третьем году увезли из Киева в Германию. Вы работали затем на верфях в Гамбурге. Правильно я записал? — продолжал расспрашивать старший лейтенант, заглядывая в папку.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — поспешно подтвердил Голубев, заметно волнуясь. — Только не увезли, а угнали. В Гамбурге я работал на судостроительных верфях «Блом и Фосс», а затем на «Дейче верфт».

— Ну, а потом?

Голубев тяжело вздохнул и вытер платком потный лоб:

— Потом нас, то есть меня и других русских, кто был помоложе и покрепче здоровьем, увезли за океан. Это было уже после войны…

Внезапно Голубев нервно обернулся к окну: до него донеслись приглушенные звуки радио.

— Что это! — испуганно воскликнул он. — Что они там передают? Я слышу их радиопередачу…

— Успокойтесь, — сказал старший лейтенант. — Это из демократического сектора Берлина.

— Не может быть, чтобы они меня оставили, — все еще нервно вздрагивая, проговорил Голубев. — Им не удалось настичь меня, пока я добирался до восточного сектора, но они ни за что не оставят меня в покое. Они уже протрубили, наверно, что я какой-нибудь беглый уголовный преступник…

Старший лейтенант придвинул ближе к Голубеву графин с водой.

— Выпейте и успокойтесь, — строго произнес он. — Они действительно передали нечто подобное по своему радио, но нам ведь известны их трюки… Продолжайте, пожалуйста.

Голубев выпил несколько глотков воды и осторожно поставил стакан на стеклянный поднос. Рука его при этом заметно дрожала.

— Как только кончилась война, — продолжал он, расстегивая воротник своей давно не стиранной рубашки, — нас всех согнали в лагеря так называемых перемещенных лиц. Ведала нами созданная западными державами Международная организация по делам беженцев. Вернее было бы назвать ее компанией по торговле живым товаром.

Голубев поморщился, как от физической боли, и тяжело вздохнул.

— Да, скверная это штука — почувствовать себя рабом, как во времена Бичер-Стоу! В курортном городке Бад-Киссинген нас без особой проволочки погрузили на пароход и переправили через океан. Было среди нас немало простых, честных людей — дешевой рабочей силы, но еще более, пожалуй, военных преступников, предателей всех мастей, эсэсовцев, гестаповцев и агентов фашистских разведок…

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее о себе лично, — прервал его старший лейтенант.

— Извините, — смутился Голубев и снова протянул руку за стаканом. — Такого довелось насмотреться… Ну, а о себе что же еще? За океаном нами, русскими парнями, сразу же заинтересовалась одна белоэмигрантская контора по вербовке агентуры для разведки, и нас тотчас же принялись обрабатывать сначала подкупом, потом угрозами. Мы к тому времени уже успели во всем разочароваться и, как говорится, хватить лиха. Вот мне и предложил тогда мой приятель Василь Кравец: «Давай, говорит, пойдем к ним на службу. Пусть они забрасывают нас на родину своими агентами, а мы там сами во всем признаемся. Расскажем, с какой жизни пошли на это… Нет, видно, другой возможности вырваться отсюда. Не подыхать же нам на чужбине!»

Голубев достал платок и долго тер покрасневшие глаза. Старший лейтенант терпеливо ждал.

Спустя некоторое время Голубев продолжал свой рассказ уже совсем тихо, почти шепотом:

— Страшно было решиться на это, но другого выхода у нас действительно не было. Как только мы дали свое согласие, нас снова переправили через океан, в Западную Германию. Подержали некоторое время на сборном пункте в Оберферинге, пригороде Мюнхена, а затем зачислили в шпионскую школу Обераммергау, тоже близ Мюнхена. Когда же мы наконец окончили эту школу, нам выдали «Записные книжки парашютистов».

С этими словами Голубев протянул старшему лейтенанту небольшую, чуть побольше спичечной коробки, желтую книжицу со штампом военного ведомства одной из стран Североатлантического блока.

Старший лейтенант раскрыл ее и прочел на первой странице:

«Эта форма введена для всех парашютистов. Она служит для учета выданных средств и должна храниться в потайном кармане парашютиста, пока он состоит на службе».

— Из «выданных средств», — криво усмехнулся Голубев, — осталось у меня только вот это. — Он протянул старшему лейтенанту стеклянную ампулу с каким-то порошком и, поясняя, добавил: — Цианистый калий. Рекомендуется в качестве диверсионного средства. Специальная инструкция предписывает также в случае провала с помощью этого же средства кончать самоубийством…

Голубев хотел добавить еще что-то, но в это время раздался резкий телефонный звонок, и он остановился, на полуслове.

Старший лейтенант снял трубку.

— Товарищ Лунин? — услышал он голос своего начальника.

— Так точно.

— Ну, мы все выяснили. Киевский инженер Александр Андреевич Голубев действительно делал в свое время запрос о сыне Степане Голубеве, тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения, в тысяча девятьсот сорок третьем году угнанном в Германию. Последнее письмо от сына пришло в декабре тысяча девятьсот сорок четвертого года из города Гамбурга. Старики Голубевы погибли в конце войны, поэтому точных примет их сына не удалось пока узнать. Спросите-ка у него домашний адрес его родителей.

— Скажите, а вы не забыли еще вашего киевского адреса? — обратился старший лейтенант к Голубеву.

— Как же можно его забыть! — оживленно воскликнул Голубев. — Киев, улица Котовского, дом номер тридцать, квартира двадцать семь, третий этаж. Прекрасно все помню! Окна выходят во двор, под окнами три дерева: два тополя и ясень.

— Не повторяйте его ответа, — раздался в трубке голос начальника. — Я все слышал. Адрес совпадает, хотя в тот дом угодила бомба. Ну, у меня пока все. Продолжайте допрос.

Старший лейтенант положил трубку на аппарат и хотел поинтересоваться еще чем-то, но Голубев торопливо перебил его:

— Я понимаю, товарищ старший лейтенант, всего этого, конечно, очень мало, чтобы поверить мне… Но у меня есть еще и другие доказательства.

Он помедлил несколько мгновений, переводя дух, и заговорил затем быстро, будто опасаясь, что ему могут помешать:

— Я потому и решился бежать к вам, чтобы сообщить это. Мой друг Василь Кравец, о котором я уже говорил вам, вчера ночью неожиданно разбудил меня. «Знаешь, Степан, — сказал он, — мне не доверяют…» — «Как не доверяют? — удивился я. — Откуда тебе известно это?» — «Сам посуди, — ответил Василь. — Они вывели меня из состава диверсионной группы и даже, кажется, установили слежку. Кто-то им донес, видно, о моем настроении». — «И меня, значит, могут теперь заподозрить?» — испугался я. «Вне всяких сомнений», — «утешил» меня мой приятель. Вот тогда-то и решились мы немедленно бежать в восточную зону Берлина разными путями, чтобы запутать следы. Мне повезло, а Василь, как видно, попался им в лапы…

— И это все? — удивленно спросил старший лейтенант.

— Нет, что вы, товарищ старший лейтенант! Главное вот что: один из участников диверсионной группы, в которую входил Василь Кравец, прошлой ночью сел в десантный самолет и вылетел в Грецию. Дальнейший маршрут его лежит в Западную Украину. Диверсанта этого должны сбросить неподалеку от местечка Лужкове Это где-то юго-восточнее Хуста. Так же как и Василь Кравец, он уроженец Закарпатья и хорошо знает эту местность.

Старший лейтенант быстро записывал, изредка бросая испытующие взгляды на Голубева, а когда тот остановился, чтобы немного перевести дух, торопливо спросил:

— А когда же именно должны сбросить этого диверсанта над территорией Закарпатской области?

— Этого я не знаю! — вздохнул Голубев. — Василю удалось узнать только, что в Лужкове есть местный житель Пенчо Вереш, который должен подать сигнал самолету и встретить диверсанта… Вот и все, что мне известно, — о облегчением закончил Голубев и жадно допил оставшуюся в стакане воду.

— Еще один вопрос, — проговорил старший лейтенант. — Вам известна фамилия диверсанта?

— Зенон Туреница. С ним Василь еще до войны был знаком и узнал от него все это по секрету.

— У вас есть еще какие-нибудь сообщения? — спросил старший лейтенант.

— Это, пожалуй, самое важное, — ответил Голубев. — И потом это совершенно точно, а все остальное, к сожалению, не очень определенно…

— Ну, тогда продолжим наш разговор несколько позже, — заключил старший лейтенант и поспешил к своему начальнику.

Хмуро всматриваясь в отражение своего намыленного густой пеной лица, майор Киреев перебирал в памяти события последних дней.

Внешне все как будто обстояло благополучно. Последняя операция удалась блестяще: иностранный агент Иглицкий, более известный под кличкой Счастливчик, не только сдался майору, но еще и вернул ему чертежи, похищенные у инженера Гурова.

Киреев, однако, все еще не хотел верить в эту слишком уж легкую, как казалось ему, победу. Конечно, положение у Иглицкого было почти безвыходным. Контрразведчики обложили его, как дикого зверя. Он почти не отстреливался: выстрелил всего три раза, да и то, видимо, для того только, чтобы сдержать осаждающих и выиграть время.

Зачем, однако, понадобилось ему это время? Связаться по радио со своим резидентом? Может быть. У него ведь нашли рацию — он и ее сдал при капитуляции.

Но что же он мог сообщить по радио своему резиденту? О безвыходности положения и намерении сдаться советской контрразведке? Едва ли…

А между тем Счастливчик совсем не выглядел побежденным, когда он с поднятыми руками вышел из дачи.

Киреев провел безопасной бритвой по намыленной щеке и поморщился — лезвие издавало какой-то дребезжащий звук, из чего следовало, что оно «не берет». Киреев плотнее закрепил его и принялся за другую щеку.

Отвлеченный на несколько секунд неполадкой с бритвой, майор снова вернулся к прежним мыслям. Он никак не мог избавиться от ощущения, что Иглица кий провел его, обманул. У Счастливчика был за пле"чами не один год агентурной работы чуть ли не во всех европейских государствах. Такие хищники не сдаются так просто…

Но что же делать со своими сомнениями? Пойти к полковнику Никитину и высказать все? С ним можно, конечно, поговорить откровенно — он чуткий, пой, мет, пожалуй, причину сомнений, но потребует и более убедительных фактов. А где возьмешь их?

…Полковника Никитина тоже весь день беспокоили тревожные мысли о Иглицком. «Интересно, что думает обо всей этой истории майор Киреев?» — не раз задавал он себе вопрос.

Полковник знал Киреева уже довольно давно. Не раз им приходилось вместе выполнять серьезные задания генерала Сомова. Работа почти всегда была напряженной, нервной. Полковник Никитин в такой обстановке бывал неразговорчив. Он требовал от своих подчиненных, чтобы они понимали его с полуслова, по скупому жесту, по мимике, по выражению глаз. Киреев в такой обстановке был идеальным помощником. Но главное его достоинство заключалось в том, что он умел предугадать очередной ход врага. Это не было, однако, лишь утонченной интуицией, сверхчутьем, которым так любят похвастаться некоторые разведчики. Киреев больше полагался на рассудок, на строгие законы логики. К тому же, как истинный контрразведчик, он обладал не только трезвым умом, но и фантазией.

Размышления полковника Никитина прервал дежурный офицер, доложивший, что майор Киреев просит принять его по срочному делу.

— Легки же вы на помине, — проговорил Никитин, протягивая руку Кирееву, когда тот вошел в его кабинет. — Я только что думал о вас и хотел даже послать за вами.

Пристально посмотрев в глаза майору, он добавил:

— Пожалуй, не ошибусь, если скажу, что вы зашли ко мне в связи с делом Иглицкого?

— Так точно, товарищ полковник, в связи с этим. Мне хотелось бы кое-что… — начал было Киреев.

Но Никитин замахал на него руками:

— Только не выкладывайте пока ничего! Дайте-ка прежде мне самому высказать свои соображения. Проверить, так сказать, свои способности в области логики.

Никитин был нервным человеком, но почти никто не замечал этого, так как полковник умел скрывать свои чувства. Он мог шутить и посмеиваться даже тогда, когда ему было вовсе не до шуток. Майор Ки- реев, однако, знал Никитина лучше других, и его не обманывал шутливый тон полковника. Да и сам Никитин недолго скрывал свое беспокойство. Походив в задумчивости по кабинету, он проговорил уже совершенно серьезно:

— Смущает меня в этом деле легкость нашей удачи, Антон Иванович. А когда имеешь дело с таким противником, как Счастливчик, легкая удача не может не показаться подозрительной… Достаточно ли хорошо знаете вы, кто такой Иглицкий?

Киреев попросил разрешения закурить. Глубоко затянувшись и выпуская дым через нос, ответил торопливо:

— Прежде всего, он очень опытный агент международной категории и, конечно, такой же Иглицкий, как и Хмельницкий.

— А то, что он племянник одного из крупных промышленников Западного полушария, — прищурясь, спросил Никитин, — и то, что у него диплом воспитанника Колумбийского университета, вам известно?

— Нет, это мне не было известно, но я и без того все время чувствовал, что противник он опытный и очень опасный.

— А раз так — значит, не мог он просто сдаться нам, даже попав в ловушку, — заключил Никитин. — Посмотрим, однако, что он мог предпринять в создавшейся обстановке. И Иглицкий и его начальство хорошо знали, конечно, цену чертежам Гурова. Было известно им и то, что Гуров и его сотрудники вложили почти полугодовой труд на одно только их изготовление. Нетрудно было догадаться также, что, до утверждения оригинала этих чертежей директором научно-исследовательского института, существуют они в одном экземпляре. Обстоятельство это я особенно подчеркиваю по той причине, что в случае исчезновения или уничтожения чертежей пришлось бы немало потрудиться, прежде чем удалось бы восстановить их. А Иглицкому, попавшему в безвыходное положение, достаточно было чиркнуть спичкой, чтобы уничтожить чертежи Гурова. Почему же он не сделал этого?

Задав вопрос, Никитин молчал так долго, что Кирееву стало казаться, будто он ждет от него ответа. Майор уже открыл было рот, но полковник сердито махнул на него рукой и торопливо заключил свою мысль:

— Иглицкому, значит, нужно было вернуть нам чертежи Гурова, чтобы усыпить нашу бдительность! Создать впечатление полной капитуляции, тогда как на самом деле он, видимо, нашел какой-то иной путь похищения этих чертежей… Но какой? Рация, конечно, отпадает.

— Рация отпадает только частично, товарищ полковник, — осторожно заметил Киреев. — Только лишь в смысле невозможности передачи чертежей с ее помощью. Но рация тут играет все же какую-то роль: Иглицкий ведь пользовался ею незадолго до того, как сдался нам. Лампы ее не успели еще остыть, когда я их пощупал.

— Какой же вывод делаете вы из этого?

— Осознав безвыходность своего положения, Иглицкий, видимо, срочно сообщал резиденту свой план действий. Может быть, даже какую-то новую идею, родившуюся у него в самую последнюю минуту.

— Ну что ж, возможно, что и так, — согласился Никитин. — Какой же, однако, может быть эта новая идея?

— Не знаю, — честно признался Киреев. — Ничего определенного сказать пока нельзя. Можно лишь предполагать…

— И что же вы предполагаете? Майор задумался, не решаясь, видимо, высказать свою гипотезу.

— Во время обыска на даче Лопухова, — не очень уверенно начал он, — меня удивило то обстоятельство, что в его настольную лампу была для чего-то ввинчена самая большая электрическая лампочка, находившаяся прежде в люстре, висевшей в гостиной. Несоответствие этой лампочки скромным размерам абажура настольной лампы было очевидно не только по внешнему виду, но и по тому, что пластмасса его заметно покоробилась от высокой температуры. Тогда я лишь удивился этому…

— А теперь?

— Теперь мне кажется, что Иглицкому нужен был яркий свет.

Никитин решительно хлопнул ладонью по столу:

— Ну конечно же! Этот свет ему нужен был для того, чтобы сфотографировать чертежи Гурова.

— Я тоже так полагаю, товарищ полковник, — кивнул головой Киреев. — И он сфотографировал их незадолго до того, как мы окружили дачу Лопухова. Раньше у него просто не было времени для этого.

Но Никитин уже не слушал майора. Мысли его были заняты теперь новой догадкой. Он вышел из-за стола и стал торопливо ходить по кабинету, изредка, по давней своей привычке, пощелкивая пальцами.

— Значит, чертежи Гурова теперь на фотопленке… — задумчиво говорил он, ни к кому не обращаясь. — Куда же, однако, мог Иглицкий спрятать эту пленку? Передать ее кому-нибудь он не имел, конечно, ни малейшей возможности — времени у него было в обрез. К тому же дача Лопухова находилась все время под нашим наблюдением, и никто из входящих или выходящих из нее не мог бы остаться незамеченным.

Резко остановившись перед Киреевым, полковник спросил:

— А вы обыскивали его?

— Конечно, товарищ полковник. И его обыскали и на даче ничего не оставили без внимания. Сегодня я снова все обследовал там самым тщательным образом.

— Что же он, проглотил эту пленку, что ли?

— Ухитрился, наверно, спрятать куда-то. И можно не сомневаться, что вскоре кто-нибудь из-за рубежа обязательно пожалует к нам за нею.

— Нужно, значит, вести за дачей Лопухова неусыпное наблюдение. Вы не догадались разве распорядиться об этом, Антон Иванович?

— Догадался, товарищ полковник.

Отпустив майора, Никитин еще некоторое время ходил в задумчивости по кабинету. Потом уселся за стол и рассеянно стал просматривать бумаги, принесенные дежурным офицером. Чертежи Гурова, однако, по-прежнему не давали ему покоя. Но вот одна из бумаг, подчеркнутая карандашом генерала Сомова, привлекла его внимание. Это было сообщение из Берлина о признании, сделанном Голубевым, бежавшим из западногерманской шпионской организации.

В тот же день полковник Никитин еще раз встретился с Киреевым. Он дал майору прочитать донесение советской военной администрации в Берлине и обратил его внимание на предполагаемую высадку парашютиста, о котором сообщал Голубев.

Уже второй день велось наблюдение за домом Пенчо Вереша, однако ничего подозрительного пока не было замечено. Наведенные о Вереше справки тоже ничего не дали.

Майор Киреев нервничал. «Не слишком ли поздно установили мы наблюдение за этим Верешем?» — тревожно думал он.

Чтобы рассеять эти сомнения, Киреев связался с авиационной частью местного гарнизона и с пограничниками. Оказалось, что случаев нарушения границы за последние дни замечено не было. Пришлось набраться терпения и продолжать наблюдения за Верешем.

Майор устроился в одном из домиков поселка и с чердака, с помощью бинокля, тщательно изучил жилище, в котором проживал Вереш. Внешне в нем все казалось обычным, не внушающим подозрений. Да и сам Вереш производил впечатление человека безобидного. Был он немолод, нигде не работал и жил на пенсию за сына да на кое-какие доходы от огородничества. Огород его находился тут же, возле дома. Пенчо почти весь день копался в нем, пропалывая и поливая грядки.

На третий день наблюдения за Верешем Киреев предпринял первую попытку проникнуть в его жилище. Для начала он направил к нему лейтенанта Шагина.

Поздно вечером лейтенант подъехал к дому Вереша на легкой повозке. Спрыгнув с нее, он не спеша пошел к дверям. Вереш, обычно ложившийся спать в десять часов, в этот вечер что-то засиделся — сквозь щели ставней в его окнах виднелся свет.

Шагин постучал негромко, но энергично. Дверь открылась ровно через столько времени, сколько понадобилось бы для того, чтобы пройти через одну из комнат — ту, в которой горел свет, — до дверей дома. Вереш открыл Шагину, не спросив даже, кто стучится к нему в такое позднее время.

— Что же вы не спрашиваете, кто к вам пожаловал? — весело спросил лейтенант. — Могут ведь и грабители ворваться.

— А у мэнэ нэма чого грабуваты, — спокойно ответил Пенчо, приглашая Шагина в комнату.

Лейтенант, переодетый в гражданский костюм, снял кепку и перешагнул через порог.

— Я к вам, папаша, с просьбой, — с деланым смущением проговорил он. — Лошадь мне нужно напоить, нельзя ли ведро раздобыть.

— Чого ж не можно?

И Вереш не спеша направился через заднюю дверь в коридор, выходивший, очевидно, во двор. Вскоре оттуда раздался грохот железных ведер.

Оставшись в комнате один; лейтенант окинул ее быстрым взглядом. Все тут было очень просто и как бы на виду: стол посередине комнаты, деревянный диванчик у окна, громоздкий комод у глухой стены, старинное, покрытое зелеными пятнами трюмо в углу, несколько стульев вдоль стен.

Свет во вторую комнату падал так, что можно было разглядеть лишь кровать, — вероятно, там находилась спальня Вереша.

Едва Шагин успел осмотреться по сторонам, как Пенчо уже вошел в комнату с ведром воды в жилистой руке.

— Ось, возьмите, — проговорил он, ставя ведро на пол.

— Чего ж вы сами-то тащили его, папаша! — сокрушенно покачал головой Шагин. — Сказали бы, где взять, я бы и сам… Нехорошо это получилось, честное слово!

Вереш небрежно махнул рукой:

— Э, чего там!

Лейтенант торопливо схватил ведро и выбежал из дома. Конь его, действительно томившийся жаждой, опустил морду в воду и, громко отфыркиваясь, стал жадно пить. Напоив коня, Шагин еще раз поблагодарил Вереша и, прыгнув в повозку, тронул вожжи.

А спустя несколько минут он уже докладывал майору Кирееву:

— Этот Пенчо — форменный артист! До того у него все натурально, что просто сомнение берет, тот ли это человек. Прямо как по нотам разыгрывает добропорядочного старикашку…

Рассказав Кирееву подробности своего визита к Верешу, Шагин с любопытством заглянул ему в глаза, ожидая, к какому решению придет майор.

— А вы что же, полагали, что, как только к нему войдете, так сразу же и застанете его за передачей секретных сведений по рации? — усмехнулся Киреев. — Или, может быть, он в это время взрывчатку для диверсионного акта должен был приготовлять? Нет, дорогой! Не так все это просто, к сожалению. Но уж и то хорошо, что мы теперь знаем расположение его комнат и обстановку в них.

— Надо полагать, что сегодняшняя ночь пройдет спокойно? — не то спросил, не то заключил лейтенант.

— Как сказать… — пожал плечами Киреев. — Кто у нас сегодня в дозоре?

— Ефрейтор Марченко, товарищ майор.

— Ну хорошо, идите тогда отдыхать.

Было около двенадцати ночи, но спать Кирееву не хотелось. Он потушил свет, открыл окно и закурил папиросу. Ночь была темная, душная. Остро пахло цветами, росшими под окнами. Кругом было тихо, только где-то вдалеке трещали кузнечики…

И вдруг раздался резкий звук телефонного звонка, показавшийся майору необычно громким. Киреев вздрогнул от неожиданности. Вскочив с подоконника, он почти бегом бросился к телефонному аппарату.

— У телефона майор Киреев.

— Говорит дежурный хозяйства Пчелова, товарищ майор. — Пчелов был командиром авиационной части. — Сообщаю, что, кажется, появилась долгожданная птица. Курс во всяком случае совпадает. Вы поняли меня, товарищ Киреев?

— Понял.

— Тогда действуйте. Птицу засекли пять минут назад — значит, минут через пятнадцать будет у вас.

«Как же это получается? — подумал Киреев. — Пенчо Вереш сидит дома, а самолет, которому он должен подавать сигналы, уже почти в районе выброски парашютиста. Да тот ли это Вереш? Нет ли тут еще какого-нибудь другого Вереша?»

Майор торопливо зажег свет и, посмотрев на часы, стремительно бросился в комнату, в которой спал лейтенант.

— Шагин, — крикнул он, — поднимайтесь скорее!

Лейтенант вскочил с кровати и, еще не сообразив со сна, что случилось, схватил брюки и надел их с необычайной ловкостью, выработанной долгой тренировкой в военном училище. Еще несколько секунд — и он уже натягивал на свои широкие плечи гимнастерку.

А майор Киреев гем временем звонил дежурному местного гарнизона.

Из отрывистых слов его лейтенант понял, что майор просит поднять по тревоге дежурное подразделение для поимки парашютиста.

— Наших тоже поднимайте по тревоге! — кончив разговор с дежурным, повернулся Киреев к Шаги-ну. — И живо за мной к дому Вереша!

Пока Шагин бежал будить солдат, Киреев поспешил к домику Пенчо. В зарослях кустарника его тихо окликнул ефрейтор Марченко.

— Ну, как тут у вас? — еле переводя дух, спросил его Киреев.

— Все в порядке, товарищ майор!

— Разве Вереш не выходил?… — удивился Киреев.

— Никак нет! Спит, как сурок.

«Что же делать, черт возьми! — Лоб майора сразу сделался мокрым. — Неужели ошиблись? Как он может спать, когда самолет вот-вот будет над Лужковым?»

Киреев прислушался, пытаясь уловить шум авиационного мотора, но вместо этого услышал лишь тяжелое дыхание подоспевшего к нему Шагина и приглушенный топот бегущих солдат.

— Шагин, — приказал Киреев, — стучите к Beрешу!

— А если это не тот?

— Стучите, вам говорят!

Лейтенант бросился к окну дома Вереша, а ефрейтор Марченко побежал во двор ко второму выходу. Шагин стучал вначале тихо, потом все громче и громче, но никто не отзывался.

— Ломайте двери! — приказал майор, выхватывая пистолет из кобуры.

Лейтенант и два дюжих солдата навалились на легкую дверь, и она с грохотом слетела с петель. Киреев зажег фонарь и первым вбежал в дом, освещая одну за другой обе комнаты. Лейтенант заглянул под кровать, ефрейтор распахнул гардероб. Вереша нигде не было.

— Прошляпили, Марченко!… — раздраженно проговорил Киреев. — Джека живо!

— Есть Джек! — доложил младший сержант, отпуская накрученный на руку поводок рвущейся вперед овчарки.

— Дайте Джеку понюхать что-нибудь, и пусть он возьмет след Вереша, — приказал майор.

Выбежав во двор, он торопливо посмотрел на небо. Самолета все еще не было слышно.

Киреев снял фуражку и ребром ладони смахнул со лба пот.

— Черт бы его побрал, гада! — услышал он приглушенный шепот ефрейтора Марченко. — Через трубу он выскочил, что ли? Я ведь глаз не сводил с его дверей…

— Прекратить разговоры! — недовольно проговорил Киреев.

— Джек взял след, товарищ майор, — доложил Шагин.

Киреев увидел высокую фигуру младшего сержанта, пробиравшегося через огородные грядки вслед за Джеком.

Майор приказал лейтенанту силами дежурного подразделения гарнизона оцепить лужайку, на которую, всего вероятнее, мог быть сброшен парашютист, а ефрейтору Марченко и автоматчикам скомандовал следовать за собой.

Миновав огород, Джек рвался все быстрее и быстрее. Теперь за ним приходилось почти бежать, а Кирееву все еще казалось, что они идут слишком медленно.

— Шумит вроде… — задрав голову, неуверенно проговорил широко шагавший рядом с майором ефрейтор Марченко.

Киреев остановился и прислушался. Да, теперь и он различил далекий, но уже отчетливый гул авиационного мотора.

А Джек все тянул и тянул вперед, устремляясь через широкий луг к опушке леса. Поселок остался далеко позади, когда самолет стал делать широкий разворот. И почти тотчас же метрах в трехстах от группы майора Киреева, на опушке леса часто замигал красный глазок сигнального фонаря.

— Вперед! — негромко прошептал майор, выхватывая пистолет и несколькими энергичными прыжками обгоняя Джека.

А впереди все еще сигналили. Свет вспыхивал то с короткими, то с длинными промежутками. Похоже было, что сигнальщик передает что-то с помощью азбуки Морзе. Но в.от фонарик вспыхнул в последний раз и больше не зажигался.

В двух шагах от майора начинался лес, и Пенчо Вереш был, видимо, где-то совсем рядом, Киреев остановился, чтобы по звуку его шагов определить, куда направился Пенчо, почуяв опасность. В том, что он обнаружил преследователей, не было теперь сомнения. Однако все вокруг было тихо.

Киреев подал автоматчикам сигнал, чтобы они разошлись в стороны и взяли Вереша в кольцо.

Но тут Джек, уверенно шедший по следу Пенчо, неожиданно остановился и, отыскав в траве какой-то предмет, с приглушенным рычанием стал трясти его. Младший сержант — проводник Джека — нагнулся и нащупал руками кепку.

Не могло быть сомнений, что кепка принадлежала Пенчо Верешу. Но почему он обронил ее здесь? Майор нагнулся и, осветив карманным фонариком собаку, увидел, что Джек стоит на задних лапах у дерева, ожесточенно царапая кору ствола.

— А ну, кто-нибудь ко мне! — позвал Киреев.

Откуда-то из темноты вынырнули ефрейтор Mapченко и еще несколько автоматчиков.

— Тряхните-ка, хлопцы, это деревце! — приказал майор.

Они крепко схватились за довольно тонкий ствол и принялись его раскачивать. К ним присоединилось еще несколько человек, и вскоре наверху кто-то испуганно вскрикнул.

— Вот и хорошо! — обрадованно проговорил Киреев. — Подал наконец свой голос Пенчо Вереш. Пожалуйте вниз, Вереш, а то ведь и свалиться недолго.

Солдаты засмеялись, а с дерева раздался хрипловатый от страха голос:

— Добре, слизу. Тильки забэрить гэть вашу собаку!

Тяжело дыша и сердито шмыгая носом, Вереш стал медленно спускаться.

— Кому это вы фонариком сигналы подавали? — спокойным, почти веселым тоном спросил Киреев: теперь, когда предатель был у него в руках, к нему вернулось его хорошее настроение.

— Яким фонариком? — слезливым голосом переспросил Вереш. — Нэма у мэнэ ниякого фонарика. Чего причипились до старика?

— Хватит тебе придуриваться, Вереш! — начиная злиться, повысил голос майор. — Говори, где парашютиста должен встретить?

Вереш молчал. Слышно было только его сердитое сопение.

— Не тяни время, Вереш! — грозно продолжал Киреев. — Во вред себе волынку тянешь. Мы ведь и без тебя его выловим, а за то, что помочь нам не хотел, тебе же зачтется.

Вереш все еще колебался.

— Ты что думаешь, мы не знаем, кого ты принять должен? Зенона Туреницу поручено тебе принять. Так ведь?

— Ладно, пишлы, — угрюмо проговорил Пенчо Вереш, нахлобучивая на голову протянутую Киреевым кепку.

Донесение от Киреева полковник Никитин получил в ту же ночь, как только майор допросил парашютиста, приземлившегося в районе местечка Лужково. Сам Киреев прибыл в Москву спустя несколько дней. Доклад его Никитину был коротким:

— Взять парашютиста помог нам Пенчо Вереш… Он ведь всецело был в наших руках, и ему ничего больше не оставалось делать. Но мы и сами справились бы с этим делом, так как на ноги был поднят почти весь местный гарнизон. Допрос парашютиста не дал, однако, ничего интересного. Он сразу же все выложил: поддельные документы, деньги, яд, оружие и радиостанцию. Сообщил и задание, с которым прибыл к нам. А потом вдруг заметил со вздохом: «Эх, гражданин начальник, если бы не попался я вам так по-дурацки, сям бы пришел и во всем признался! А теперь разве вы мне поверите?» Не очень-то я всему этому поверил, конечно, но, знаете, может оказаться, что есть в его словах и доля правды.

Никитин удивленно поднял брови:

— Почему так решили?

— Пока лишь смутные догадки, — неопределенно ответил Киреев. — Бесспорно же только одно — не ему была поручена задача раздобыть фотопленку Иглицкого. Похоже, что он и не слышал ничего об этом Иглицком. Не сообщил ничего интересного и экипаж самолета, приземленного нашими летчиками.

— Надежда, значит, теперь только на Голубева? — задумчиво проговорил полковник, разрисовывая папиросную коробку замысловатыми фигурами. — Я тут в ваше отсутствие наводил о нем кое-какие справки. Все, что относится к биографии его до тысяча девятьсот сорок третьего года, подтвердилось. Вот только встречу его с родителями не удалось организовать — погибли старики в годы войны. Ну, а у вас какое о нем впечатление? Вы ведь беседовали уже с ним перед поездкой в Закарпатье.

— Трудно пока сказать что-нибудь определенное, — ответил Киреев. — Думаю, однако, что он сможет нам пригодиться. Сегодня собираюсь поговорить с ним еще раз.

…Голубев был явно встревожен, когда к нему зашел Киреев. Это не ускользнуло от внимания майора. Впрочем, причины для волнения у Голубева могли быть самые различные.

— Ну как? — нетерпеливо воскликнул он, увидев Киреева и невольно протягивая к нему руку. — Высадился он? Поймали вы его?

— Высадился, — ответил Киреев, — и мы его поймали. Все оказалось именно так, как вы нам сообщили.

— Правда? — Голубев весь засиял и порывисто схватил Киреева за руку. — Значит, теперь вы мне немножко верите?, Можно мне вас товарищем называть?

— Попробуйте, — улыбнулся Киреев.

— Спасибо… Большое вам спасибо, товарищ майор! — снова радостно воскликнул Голубев и еще раз потряс руку Кирееву. — Я не знаю, чего бы я только не сделал, чтобы оправдать ваше доверие!

— Вы его уже оправдываете понемногу, — серьезно произнес Киреев и протянул Голубеву коробку с папиросами.

— Спасибо, я не курю, — поблагодарил Голубев, но папиросу все же взял. Неумело прикурил ее у Киреева и тотчас же поперхнулся.

«Курить, видимо, он действительно не умеет», — отметил про себя Киреев.

— А что, если бы я предложил вам свою помощь?… — слегка побледнев, проговорил вдруг Голубев.

— То есть какую же помощь? — удивился Киреев.

— В вашем деле… в деле борьбы со шпионами. Я ведь знаю технику шифровки их секретных донесений, тайны радиопередач, фотографирования. Вам и самим, конечно, известно многое, это я понимаю, но ведь меня они специально учили этому…

Голубев вопросительно посмотрел Кирееву в глаза, но прочел в них лишь глубокое раздумье.

— Если вы только поверите мне, я на деле докажу вам свою преданность… — продолжал он после некоторого молчания, и в голосе его послышались теперь нотки безнадежности: видимо, он не очень рассчитывал на успех своего предложения.

— Когда вы были в Берлине, — задумчиво, будто что-то припоминая, проговорил Киреев, — то сообщили офицеру нашей военной администрации, что вам случайно удалось подслушать разговор каких-то агентов, находящихся на службе у генерала Гелена

Они выехали на дачу Счастливчика на следующий день ранним утром. Иглицкий снимал ее у некоего Лопухова, человека весьма занятого и почти никогда не бывавшего в своих загородных владениях.

День был ясный, солнечный. Все сверкало и ликовало вокруг, но это не радовало Никитина. Всю дорогу одолевали его тревожные мысли. Скосив глаза в сторону майора, сидевшего за рулем, он увидел хмурое, сосредоточенное лицо Киреева. Наверно, и он размышлял о чем-то не очень веселом…

— А вам не кажется, что мы придумали за Иглицкого такой ход, которого он не делал вовсе? — спросил его Никитин.

— Нет, не кажется, — не очень охотно ответил Киреев.

Никитин промолчал и стал внимательно вглядываться в веселый березовый лесок, в который они свернули с шоссейной дороги.

Майор вырулил машину по трудному участку, поврежденному недавно прошедшими дождями, и продолжал:

— Иглицкий, конечно, спрятал свою пленку где-то тут, на даче Лопухова. А то, что пока никто из иностранных агентов не проявлял интереса к этой даче, ни о чем еще не говорит. Могут ведь пожаловать сюда и геленовские агенты, о которых сообщил нам Голубев. А может быть, они уже где-нибудь здесь поблизости…

Никитин не успел ответить, так как машина сделала резкий поворот и остановилась, чуть не наскочив на дерево. Полковник больно ударился головой и увидел, что Киреев стремительно выскочил из машины, выхватив из кобуры пистолет. Осмотрев ближайшие кусты, майор вернулся на дорогу и приподнял лежавшую поперек проезжей части доску.

— Вот, полюбуйтесь, — обратился он к Никитину. — Видите, какие гвоздики? Такие проколы могли бы получить, что застряли бы тут надолго.

— Вы полагаете, значит, что доска эта тут не случайно?

— Вне всяких сомнений!

— Но кому это нужно?… — удивился Никитин, внимательно рассматривая доску, утыканную гвоздями.

Доска была старая, потемневшая от времени, а гвозди совсем новые. Вбиты они были так часто, что не оставалось сомнений, с какой целью это сделано.

— Значит, кому-то понадобилось, — ответил Киреев. — Какой-то тип метнулся тут из-за дерева в кусты, как только я выскочил из машины. Похоже, что специально поджидал нас. Нужно будет немедленно выслать сюда наших людей, пусть прочешут хорошенько этот район.

— Очень странно все это, — покачал головой Никитин. — Только что кто-то намеревался «подковать» нашу «Победу», а вчера какой-то тип пытался угнать одну из наших машин из самого гаража. Случайность это или тут имеется какая-то связь?

…На даче Иглицкого все оказалось в порядке. Старший лейтенант, возглавлявший скрытую охрану порученного участка, доложил Никитину, что за время его дежурства не было замечено ничего подозрительного. Осмотр дачи тоже не дал никаких результатов.

В Москву контрразведчики возвращались молча. Неожиданное происшествие придало новое направление их мыслям, и они теперь думали об этом всю дорогу.

А когда машина уже подъезжала к Москве, Никитин первым нарушил молчание:

— Если эта доска с гвоздями действительно предназначалась для нас, кому-то, значит, хорошо известны номера наших машин. Не поинтересоваться ли вам в связи с этим нашим гаражом, Антон Иванович?

Совет полковника Никитина Киреев понял как приказание и тотчас же направился выполнять его, хотя и не очень надеялся на успех. Ясно было пока лишь одно — кто-то явно интересовался машинами управления, возглавляемого генералом Сомовым. Но с какой целью? Ведь не сами же по себе машины эти интересуют кого-то?…

Что в связи с этим могут подсказать работники гаража? Помогут, может быть, выяснить, каким образом могли стать известны кому-то номера машин? Да, это, пожалуй, наиболее реально. Нужно расспросить начальника гаража, нет ли среди его шоферов людей болтливых, малоразборчивых в знакомстве с посторонними людьми.

С этого и начал Киреев свой разговор с инженер-капитаном Ерохиным. Капитан стоял горой за своих людей, уверяя майора, что все они народ испытанный, надежный. А когда узнал, с какой целью Киреева интересуют работники гаража, воскликнул почти с облегчением:

— Так вы бы мне сразу сказали об этом, товарищ майор! У нас тут тоже один подозрительный тип несколько дней подряд мимо гаража прохаживался. И как раз в то время, когда машины из ворот выходили. Очень даже возможно, что он записал кое-какие номера.

— Так почему же вы не задержали его, не проверили документы? — удивился Киреев.

— Пытались, товарищ майор, но он улизнул от нас.

— Когда это случилось?

— Дня три назад. Я тогда же и доложил об этом майору Земцову, а он надо мной посмеялся только. «Тоже мне пинкертоны, говорит, вы уж лучше своим делом занимайтесь, а то вам каждый прохожий начнет шпионом казаться». А дело-то, видно, куда серьезнее, чем майору Земцову показалось…

Когда Киреев доложил полковнику о своем разговоре с начальником гаража, Никитин воскликнул оживленно:

— Выходит, что догадка наша верна, Антон Иванович! Действительно, значит, существует человек, интересующийся нашими машинами. Попробуйте-ка теперь сами поговорить с шоферами.

Киреев снова отправился в гараж, однако ничего интересного узнать ему не удалось. Зато на следующее утро, едва только он пришел на работу, к нему явился шофер Куницын.

— Вот ведь какая штука, товарищ майор, — смущенно проговорил он, — кто-то мне обшивку заднего сиденья изрезал…

— Когда это произошло, Вася? — сразу же насторожился Киреев.

— Затрудняюсь точно сказать, товарищ майор. Я ведь не сразу заметил. Может быть, вчера, а может, и несколько дней назад.

— Но как же все-таки это могло случиться? Ты что, оставлял где-нибудь машину без присмотра?

— Что вы, товарищ майор! Я, если и выхожу даже на минутку, все равно все дверцы на замки закрываю. В том-то и загвоздка, что непонятно, как это могло произойти…

— А кто ездил в твоей машине в последние дни? — Это я вам мигом перечислю…

— Нет, нет, ты только не торопись, пожалуйста! На-ка вот тебе бумагу, садись за стол да и перечисли не спеша всех, кого ты возил в последние два-три дня. А я тем временем машину твою посмотрю. Где она у тебя стоит?

— Возле третьего подъезда. Вот вам ключ от нее.

Торопливо спустившись со второго этажа, Киреев разыскал машину Куницына и, открыв ее заднюю дверцу, стал внимательно осматривать сиденье. Кожаная обивка действительно оказалась надрезанной в нескольких местах. Просунув руку в одну из прорезей, майор ощупал пружины и дно сиденья, однако, кроме пакли, ничего там больше не обнаружил.

Закрыв машину, Киреев вернулся в свой кабинет и, отпустив Куницына, поручил одному из своих помощников срочно узнать номер машины, которую чуть не угнали два дня назад. Сравнение этого номера с номерами машины Куницына и той, под которую пытался кто-то подложить доску с гвоздями, объяснило многое. Список же пассажиров, составленный шофером Куницыным, окончательно прояснил всю картину. Майор торжествующе хлопнул рукой по столу и торопливо набрал номер гаража.

— Товарищ Ерохин? — узнал он голос инженер-капитана. — Это Киреев вас беспокоит. Скажите, пожалуйста, где у вас сейчас «Победа» номер 22-45?… Только что вышла из ремонтной мастерской? Ну, а вы могли бы подогнать ее к нам?… Жду вас в таком случае.

…Киреев стремительно вошел в кабинет полковника Никитина.

— Ниточка распутывается, товарищ полковник! — воскликнул он. — Скоро, пожалуй, и весь клубок размотаем.

— Спокойненько, спокойненько, дорогой мой! — сразу же повеселевшим голосом проговорил Никитин и кивнул Кирееву на кресло. — Давайте-ка все по порядку, и только факты, а уж там посмотрим, что из них следует.

— Хорошо, вот вам факты: попытка угона одной из наших машин — раз. Происшествие с нашей «Победой», когда мы на дачу ездили, — два. Подозрительный тип, болтавшийся возле нашего гаража, — три. А вот вам и четвертый факт — в машине Куницына кто-то изрезал обшивку заднего сиденья, видимо, искал там что-то.

— Все?

— Все.

— А теперь давайте и выводы.

— А выводы напрашиваются сами собой. — Киреев протянул руку за папиросой, предложенной Никитиным. — Иглицкий спрятал свой фотоаппарат в сиденье машины, на которой мы увезли его с дачи Лопухова!

— Подождите торжествовать, — предостерегающе поднял руку полковник, — у меня будет еще много вопросов. То, что Иглицкому удалось скрыть от нас фотоаппарат при посадке в машину, я еще допускаю. Это был, конечно, не обычный аппарат, а крошечный микрофотоаппаратик, которым можно делать снимки даже через отверстие пиджачной пуговицы. К тому же вы, видно, не очень тщательно обыскивали Счастливчика перед тем, как посадить его в машину.

— Мы ведь искали только оружие и документы, а одежду и все остальное исследовали уже потом.

— Ну да, это понятно. Но вот чем он прорезал; обшивку сиденья?

— А помните перстень, который мы сняли с его руки? — торжествующе спросил Киреев. — В нем оказался камешек с очень острой гранью. Мог ведь Иглицкий воспользоваться им как ножом? Для того чтобы просунуть микрофотоаппаратик под обшивку сиденья, нужен ведь совсем незначительный прорез.

Рассуждения Киреева были логичны, и Никитин не мог с ним не согласиться. Однако по-прежнему оставалось неясным, почему иностранные агенты не знают точно, где именно спрятан фотоаппарат, и охотятся за машинами госбезопасности почти наугад.

— Есть и этому объяснение, — ответил Киреев, ожидавший этого вопроса. — Иглицкий, конечно, имел возможность только по радио сообщить своему резиденту, куда он намерен спрятать фотоаппарат. Сообщение нужно было к тому же еще и зашифровать, а делалось это, сами понимаете, в какой обстановке. Иглицкий, безусловно, торопился, нервничал. Мог в таких условиях и неточно зашифровать номер нашей машины. Да и резидент из-за каких-нибудь помех мог принять лишь часть цифр этого номера.

— Позвольте, а сам-то Иглицкий как же мог заранее знать номер нашей машины? — спросил Никитин.

— Ну, это просто. Из окна дачи он отлично видел, на чем мы приехали. А поскольку машина у нас была только одна, ему ясно было, что мы возьмем его в эту машину. Он и сообщил номер этой машины своему резиденту. По радио, однако, как я уже сказал, удалось, видимо, принять только первые две цифры. Вот они и интересуются теперь всеми нашими машинами, номера которых начинаются с этих двух цифр. Факты это подтверждают. Они хотели угнать машину с номером 22-51. Мы с вами чуть не напоролись на доску с гвоздями в «Победе» номер 22-47. Обшивку сиденья порезали в автомобиле Куницына 22-43. А номер «Победы», на которой мы Иглицкого привезли с дачи Лопухова в Москву, — 22-45.

Полковник в задумчивости прошелся по кабинету.

— Похоже, что все это действительно так, — сказал он негромко.

— Конечно, так! — воскликнул Киреев. — Машина 22-45 была эти дни в ремонте и лишь сегодня вышла из мастерской. Я уже вызвал ее и надеюсь обнаружить в ней фотоаппаратик Счастливчика.

— Посмотрим, как это вам удастся, — усмехнулся полковник Никитин.

Спустя несколько минут машина 22-45 была уже во внутреннем дворе управления генерала Сомова.

Едва увидев ее из окна, майор Киреев выбежал из кабинета полковника, а Никитин, усевшись за письменным столом, попытался заняться просмотром поступившей к нему почты. Сосредоточиться, однако, не удалось. Никитин лишь механически пробегал глазами строки текста различных документов, почти не улавливая их смысла. То и дело косился он на настольные часы. Минутная стрелка, хотя и очень медленно, переползала от одной цифры к другой, а Киреев все еще не возвращался.

Когда прошло около четверти часа, Никитин решительно поднялся из-за стола, намереваясь пойти во двор и посмотреть, почему так долго возится там майор, но в это время в коридоре раздались хорошо знакомые ему торопливые шаги.

«Наконец-то!» — с облегчением подумал Никитин и снова уселся за стол.

Стремительно распахнулась дверь кабинета, и майор Киреев почти церемониальным шагом продефилировал перед полковником. Достаточно было лишь взглянуть на счастливое лицо майора, чтобы понять, что поиски тайника Иглицкого успешно завершились.

— Ну, поздравляю вас, Антон Иванович, от всего сердца поздравляю! — вставая, радостно проговорил Никитин.

Крепко пожав протянутую руку, Киреев подал полковнику выкрашенный темно-коричневой краской микрофотоаппаратик.

Полковник с любопытством повертел его перед глазами и вынул из него кассету с пленкой.

— Эту штучку мы отправим теперь в фотолабораторию и посмотрим, что там запечатлел Иглицкий. Ну-с, а что же мы дальше будем делать?

— Ловить того, кто за этим фотоаппаратом прибыл, — не задумываясь, ответил Киреев.

— У вас есть какой-нибудь определенный план?

— Да, товарищ полковник!

В половине двенадцатого ночи машина номер 22-45 стремительно неслась по Ленинградскому шоссе, направляясь к метро «Сокол». За рулем ее сидел Киреев, на заднем сиденье — Голубев. В зеркальце над ветровым окном машины майор видел его заспанное, недоумевающее лицо, освещенное призрачным светом уличных фонарей. Казалось, он еще не пришел в себя после того, как Киреев неожиданно разбудил его, заявив, что нужно срочно выехать в кафе «Светлячок», где Голубев сможет оказать услугу советской контрразведке.

Чувствовалось, что майор Киреев очень торопился. Он гнал машину почти на предельной скорости. За правым окном промелькнули огни гостиницы «Советской», стадион и метро «Динамо». Миновав и «Аэропорт», машина приближалась к «Соколу». Вот и наземный вестибюль метро, а немного подальше — кафе «Светлячок».

Киреев затормозил машину и обернулся к Голубеву:

— Подождите меня. Я вернусь минут через пять.

Майор торопливо выскочил на тротуар и скрылся в дверях кафе, из открытых окон которого слышалась веселая музыка. А когда Киреев вернулся к машине, Голубева в ней уже не было…

…Звонок, которого Киреев ждал весь следующий день, раздался лишь вечером.

— Киевский вокзал, поезд семнадцатый, вагон шесть, — лаконично доложил майору его помощник. — Купе четвертое. Три места в нем наши.

— Когда отходит? — спросил Киреев.

— В ноль десять.

В купе мягкого вагона сидели три пассажира. Двое у окна беспечно разговаривали, делясь впечатлениями о столице, третий читал газету. Тех, что беседовали, по выговору легко было принять за украинцев. Оба они были молодые, загорелые, веселые. Пассажир, погрузившийся в чтение газеты, выглядел постарше. Казалось, он так увлекся какой-то статьей, что и не замечал ничего, что происходило в купе.

Включилось поездное радио. Радист объявил, что до отхода поезда осталось пять минут, и попросил провожающих выйти из вагона. Пассажир, читавший газету, бросил беглый взгляд на ручные часы.

Прозвучал свисток паровоза. Протяжно запели тормозные тяги под вагоном.

— Выходит, что мы неполным комплектом поедем, — проговорил один из молодых людей у окна. — Четвертого нашего спутника все еще нет.

Но в это время осторожно приоткрылась дверь, и в купе просунулся сначала чемодан, затем худощавый, бледный человек в плаще, очках и соломенной шляпе.

— Легки, же вы на помине! — весело проговорил все тот же молодой человек, улыбаясь вошедшему.

Человек в плаще испытующе посмотрел на молодых людей и перевел взгляд на третьего пассажира. Тот все еще сидел, уткнувшись в газету, мешавшую сошедшему разглядеть его лицо.

— Чуть-чуть было не опоздал! — со вздохом опускаясь на свободное место, проговорил четвертый пассажир. — В Москве почти всегда так: закрутишься, завертишься, а потом мчишься на поезд, высунув язык, и едва-едва успеваешь сесть уже почти на ходу.

— Хорошо, однако, что успели, — спокойно заметил пассажир, читавший газету. — А то уж мы думали, что напрасно вас тут поджидаем, господин Голубев.

Человек в плаще порывисто вскочил с места, но молодые люди, сидевшие у окна, тотчас бросились к нему и крепко схватили за руки.

— Обыщите его! — приказал майор Киреев.

Это он, прикрываясь газетой, поджидал здесь Голубева.

— Неужели вы не догадались, Голубев, — спросил Киреев, — что, оставив вас одного в машине, мы специально все это подстроили? А ведь я считал вас гораздо опытнее.

— У меня не было другого выхода, — угрюмо проговорил Голубев и добавил со злой усмешкой: — Но только и вы напрасно думаете, что я захватил с собой фотоаппарат Иглицкого. Он теперь в надежных руках.

— Вполне возможно, — спокойно согласился Киреев. — Однако пленка-то в нем уже не та, за которой вы охотились. Да и тот, кому вы сунули фотоаппарат на вокзале, тоже уже в наших руках. Мы ведь вас ни на секунду не упускали из виду, как только вы из машины моей сбежали.

Полковник Никитин долго не выпускал руки Киреева.

— Не мастер я произносить торжественные речи, — улыбаясь говорил он. — Скажу просто — молодец!… А теперь ответьте мне: вы заподозрили Голубева после того, как прочли в списке Куницына его фамилию, или еще раньше?

— Немного раньше, товарищ полковник, — ответил Киреев, усаживаясь в предложенное Никитиным кресло. — Первое подозрение внушил мне парашютист. Показалось мне тогда, что его специально могли принести нам в жертву, чтобы правдоподобнее выглядело сообщение Голубева. А потом, когда я стал догадываться, что тайник Иглицкого может оказаться в нашей же машине, сразу же подумал: «А не Голубев ли подослан к нам за пленкой Иглицкого?

Не специально ли он придумал встречу несуществующих геленовских агентов в почти загородном кафе, чтобы иметь возможность подольше ездить на наших машинах?» Ну, а потом, когда я прочел фамилию Голубева в списке Куницына, окончательно все стало ясно. Положив фотоаппарат Иглицкого на прежнее место, я почти не сомневался, что Голубев «клюнет» на эту приманку.

— Да, — с удовлетворением произнес Никитин и еще раз пожал руку Кирееву, — я в вас не ошибся! Знал, что не на один только счастливый случай будете вы полагаться…

1955

Время перевалило за полночь. Все сотрудники генерала Саблина давно уже разошлись по домам. Один только полковник Осипов все еще сидел в своем кабинете.

Письменный стол его был освещен настольной лампой. Лучи света, падая из-под низко опущенного колпачка, почти полностью поглощались настольным сукном. Лишь белый лист бумаги отражал и слабо рассеивал их по всему кабинету. Комната была большая, и отраженного света недоставало для ее освещения. Со стороны казалось даже, что пространство за пределами письменного стола Осипова погружено в темноту. Но полковник привык к полумраку и хорошо видел все вокруг. Он любил поздними вечерами, а часто и бессонными ночами бесшумно прохаживаться по мягкому ковру, продумывая многочисленные варианты возможных действий противника.

Но сегодня день был необычный — полковник Осипов ждал важное донесение, от которого зависело решение уже несколько дней волновавшей его загадки. Чистый лист бумаги, казавшийся на темно-зеленом фоне настольного сукна не только единственным освещенным местом, но и как бы самим источником света, гипнотизировал и привлекал к себе полковника. Осипов уже не раз подходил к нему, готовый запечатлеть на нем так долго продумываемую мысль, но едва он брался за перо, какой-то внутренний голос убеждал его, что мысль эта еще недостаточно созрела, загадка далека от решения и выводы слишком скороспелы.

И снова принимался полковник Осипов — седой, слегка сутуловатый человек с усталыми глазами — ходить по кабинету, подолгу останавливаясь у окна, за которым все еще не хотела засыпать большая, шумная даже в ночные часы площадь.

«Если бы только Мухтаров выздоровел или хотя бы пришел в сознание, — уже в который раз мысленно повторял Осипов, наблюдая, как внизу, за окном, мелькали огоньки автомобильных фар. — Все могло бы проясниться тогда… Может быть, позвонить в больницу еще раз?… Нет, не стоит. Было бы что-нибудь новое, сами бы немедленно сообщили. Но почему, однако, бредит Мухтаров стихами? И что это за стихи? «Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах»? Или еще вот эта строка: «Шумно оправляя траур оперенья своего». Как угадать по этим строчкам, какие мысли возникают у него в бреду? И почему произносит он только эти стихи? Ни одного другого слова, кроме стихов… А томик американских поэтов, который нашли у него?… Существует, наверно, какая-то связь между ним и стихотворным бредом Мухтарова. Но какая?

Полковник Осипов сам несколько раз перелистал эту небольшую, типа «покит бук» книжицу. Он не мог похвалиться, что читал всех опубликованных в ней авторов, но такие имена, как Генри Лонгфелло, Эдгар По и Уолт Уитмен, были ему хорошо известны.

Вчера этот томик побывал в химической лаборатории и подвергся там исследованию, но и это не дало никаких результатов. Подполковник Филин — специалист по шифрам — высказал предположение, что какое-то из напечатанных в нем стихотворений, возможно, является кодом к тайной переписке засланных к нам шпионов. Он допускал даже, что именно этим кодом зашифрована радиограмма, перехваченная несколько дней назад в районе предполагаемого местонахождения знаменитого шпиона, известного под кличкой «Призрак». Подобная догадка, пожалуй, не была лишена оснований, так как Осипов допускал, что агент иностранной разведки Мухтаров, видимо, предназначался в помощники Призраку. Его ведь выследили в поезде, уходившем в Аксакальск, то есть именно в тот район, где находился Призрак.

Все, конечно, могло бы обернуться по-другому, если бы Мухтаров не догадался, что за ним следят. Но он почувствовал это и, пытаясь уйти от преследования, неудачно выпрыгнул из вагона на ходу поезда. Теперь он лежит в бессознательном состоянии в больнице, и врачи не ручаются за его жизнь.

В карманах шпиона обнаружили: паспорт на имя Мухтарова, удостоверение личности и железнодорожный билет до Аксакальска. В чемодане нашли портативную радиостанцию и томик избранных стихотворений американских поэтов. Подполковник Филин вот уж почти сутки сидит теперь над этим томиком, отыскивая стихотворение, строки из которого произносил в бреду Мухтаров.

Был уже второй час ночи, когда в кабинете Осипова зазвонил телефон. Полковник торопливо схватил трубку, полагая, что звонят из больницы.

— Р-разрешите д-доложить, Афанасий Максимович, — услышал он голос Филина. Подполковник был сильно контужен на фронте в годы войны и слегка заикался в минуты волнения.

— Докопались до чего-нибудь? — спросил Осипов.

— Так точно. Выяснилось, что Мухтаров произносит в бреду строки из «Ворона» Эдгара По, но и с помощью этого стихотворения перехваченная нами радиограмма не поддается расшифровке.

— Да… — разочарованно проговорил Осипов. — Не очень-то вы обрадовали меня этим сообщением.

Едва он положил трубку на рычажки телефонного аппарата, как снова раздался звонок. Теперь полковник уже почти не сомневался, что звонят из больницы.

— Это я, Круглова, — торопливо докладывала дежурная сестра. По голосу ее Осипов тотчас же догадался: в больнице произошло то, чего он особенно опасался. — Знаете, что случилось, Афанасий Максимович? Мухтаров умер только что…

— Пришел ли он хоть перед смертью в сознание? — спросил Осипов.

— Нет, Афанасий Максимович, — поспешно ответила Круглова. — Только по-прежнему бредил стихами. Может быть, он поэт какой-нибудь?

— Люди такой профессии не бывают поэтами, — убежденно проговорил Осипов. — Какие же стихи произносил Мухтаров? Все те же? — спросил он Круглову, уже безо всякой надежды услышать что-нибудь новое.

— Я записала. Сейчас прочту… Тут, впрочем, тоже все разрозненные строчки: «Гость какой-то запоздалый у порога моего, гость — и больше ничего…» Знаете, Афанасий Максимович, очень похоже все-таки, что это он сам сочинил. Наверно, под «гостем» смерть свою имел в виду…»

— Ну, а еще что?

— Прочел целую строфу, видимо, из какого-то другого стихотворения. Вот, послушайте:

Согнется колено, вихляет ступня,

Осклабится челюсть в гримасе, -

Скелет со скелетом столкнется, звеня,

И снова колышется в плясе.

— Прочтите-ка это еще раз, помедленнее, — попросил Осипов и торопливо стал записывать.

Странным, непонятным казался Осипову этот бред. Л1ожет быть, и в самом деле пользовался он стихами для кодирования своих донесений?…

«Интересно, у себя еще Филин или ушел уже?» — подумал Осипов, набирая служебный телефон подполковника.

Филин отозвался тотчас же.

— Это Осипов, — сказал ему полковник. — Запишите-ка еще несколько строк стихотворного бреда, Борис Иванович.

И полковник продиктовал Филину стихи, сообщенные медсестрой.

— Первые две строки — это из «Ворона» Эдгара По, — выслушав Осипова, заметил Филин. — А «Скелеты» из какого-то другого стихотворения. Размер иней. Вы долго еще у себя будете, Афанасий Максимович?

— Ухожу минут через пять, — ответил Осипов, посмотрев на часы. — А вы вот что учтите, товарищ Филин: Мухтаров умер, исходите поэтому теперь только из того, что уже известно.

Домой полковник Осипов пошел пешком. Всю дорогу приходили на память стихи Эдгара По о шорохах, о черных птицах, оправляющих траур оперения своего, о каком-то госте запоздалом… Что значит все это? Какой смысл таится в наборе таинственных слов?

Хотя Осипов почти не спал, на работу он явился, как обычно, к девяти часам утра. Полковник слишком хорошо знал себя, чтобы надеяться спокойно провести хотя бы одну ночь, пока тайна Мухтарова не окажется разгаданной. Но уж потом, когда загадку эту удастся разрешить, он проспит, наверно, все двадцать четыре часа. С ним уже случалось такое.

Едва Осипов прошел к себе, как в дверь кто-то постучался негромко, но энергично.

В кабинет торопливой походкой вошел подполковник Филин.

«Позавидуешь человеку, — подумал о нем полковник. — Тоже не спал, наверно, всю ночь, а ведь не скажешь… Да он и не напрасно, видимо, бодрствовал».

— Ну-с, чем порадуете? — с деланой небрежностью спросил его Осипов.

— Хорошими стихами, Афанасий Максимович! — весело проговорил Филин и положил на стол Осипова массивный однотомник произведений Иоганна-Вольфганга Гёте.

Осипов, полагавший, что разгадать тайну шифра помогла книжица, найденная в чемодане Мухтарова, удивленно поднял глаза на Филина. Подполковник помедлил немного, будто наслаждаясь недоумением Осипова, затем с загадочной улыбкой раскрыл семьдесят вторую страницу и показал пальцем на стихотворение «Пляска мертвецов».

— Вот ведь откуда новая строфа мухтаровского бреда, товарищ полковник! Пришлось для выяснения этого консультироваться у опытного литературоведа. «Пляска мертвецов» Гёте оказалась кодом к шифру… Обратили вы внимание, что цифры шифра разбиты на группы и расположены строками. Показалось мне это не случайным и натолкнуло на мысль, что для кодировки текста могли быть использованы стихи. И я не ошибся. Получается следующая система: каждая новая строка начинается трехзначной цифрой с нолем впереди. Цифра за нолем — порядковый номер строки стихотворения. Третий знак ключевой группы является строкой в строфе, а все последующие цифры — номерами букв в стихотворных строках.

Возьмем теперь для примера первую строку перехваченной нами шифровки: «066 14 15 2 5 16 18 19 21 13 18 21…» Ключевая группа ее — 066 означает начало строки шифра, шестую строфу и шестую строку в ней. В «Пляске мертвецов» строка эта звучит так: «Все выше и выше вползает мертвец…» Четырнадцатой буквой будет здесь «п», пятнадцатой — «о», второй — «с», пятой — «ы», шестнадцатой — «л», восемнадцатой — «а», девятнадцатой — «е», двадцать первой — «м», тринадцатой — «в», восемнадцатой — «а», двадцать первой — «м». Из букв этих складываются слова: «Посылаем вам…»

Подполковник Филин был очень доволен своей сообразительностью и не сомневался, что на этот раз, сдержанный в проявлении чувств полковник Осипов, непременно его похвалит. Но Афанасий Максимович прежде сам прочел всю шифрограмму, на что ушло довольно много времени. Лишь после этого он встал из-за стола и крепко пожал чуть-чуть вспотевшую от волнения руку Филина.

— Спасибо, Борис Иванович! — с теплыми интонациями в голосе проговорил он и, помолчав немного, спросил: — Ну, а томик, найденный у Мухтарова, тут при чем же?

— А это пока совершенно непонятно! — развел руками Филин.

— Однако и он, конечно, имеет какое-то отношение к тайной миссии Мухтарова, — убежденно заявил полковник и отпустил Филина.

Генерал Саблин, начальник Осипова, был занят все утро каким-то неотложным делом, а полковнику никогда еще не хотелось так, как сегодня, доложить ему результаты проделанной работы.

«А ведь ловко они придумали — вести тайные переговоры с помощью стихов, — размышлял Осипов, прохаживаясь по своему кабинету. — Это избавляет их от сложных кодовых таблиц или книг и журналов, к помощи которых обычно прибегают тайные агенты при шифровке. Следует только крепко держать в уме какое-нибудь стихотворение, и можно уже не сомневаться, что никто из непосвященных не прочтет ни одной строки, зашифрованной с его помощью. Какую-то роль в их тайных передачах играет, конечно, и томик стихов, обнаруженный в чемодане Мухтарова. Он хотя и не имеет прямого отношения к уже прочитанной шифровке, но им намеревались, видимо, пользоваться в будущем или предназначали для каких-нибудь особых передач».

Полковник взял бумагу, на которой был написан текст раскодированной шифрограммы, и снова прочел его:

«Посылаем вам помощника — Мухтарова Таласа Александровича, специалиста по радиотехнике, и рацию. С августа переходите на новую систему».

Что же это за «новая система»? Может быть, имеется в виду какое-нибудь новое стихотворение? Мухтаров в таком случае вез Призраку томик американских поэтов с тем, чтобы он выучил из него до августа какое-то определенное произведение. Затем, видимо, следовало уничтожить книжку и держать это стихотворение в уме. Скорее всего таким стихотворением должен явиться «Ворон» Эдгара По, и Мухтаров, уже начавший заучивать его, повторил в бреду затверженные строки.

Полковник довольно потер руки и торопливо стал ходить по кабинету, с нетерпением ожидая, когда же наконец освободится генерал Саблин и вызовет его к себе…

Размышления Осипова прервал звонок Филина.

— Скажите, пожалуйста, Афанасий Максимович, рация Мухтарова у вас еще? — спросил подполковник.

— Да, — удивленно ответил Осипов. — А зачем она вам?

— На внутренней стороне ее футляра карандашом написано несколько цифровых строк. Посмотрите, пожалуйста, точно ли в начале первой и второй строки стоят восьмерки?

— Подождите минутку, сейчас проверю.

Полковник торопливо открыл крышку рации, стоявшей в углу его кабинета, и на матовом фоне ее внутренней поверхности прочел;

«033 2 19 28 25 7 22 39

Освободившись от срочных дел, генерал Саблин не стал приглашать к себе полковника Осипова, а сам зашел к нему в кабинет.

Генерал был высокий, сухопарый. Черные волосы его изрядно поседели на висках, но выглядел он моложе Осипова, хотя они были ровесниками. Легкой походкой прошел он через кабинет и, поздоровавшись, сел против полковника верхом на стуле. Тонкие, все еще очень черные брови генерала были слегка приподняты.

— Кажется, нам удалось кое-что распутать, Афанасий Максимович? — спросил он спокойным, веселым голосом, хотя Осипов хорошо знал, как волновала генерала возможность напасть на верный след знаменитого Призрака.

— Многое удалось распутать, Илья Ильич!

— Ого! — невольно воскликнул Саблин, не ожидавший от полковника, очень сдержанного в выражениях, такого многообещающего заявления.

Когда-то, лет тридцать назад, совсем еще молодым человеком, познакомился он с Осиповым на курсах ВЧК. С тех пор долгие годы работали они вместе на самых трудных фронтах тайной войны со злейшими и опаснейшими врагами Советского государства. Крепко сдружились они за это время и прониклись друг к другу тем глубоким уважением, которое рождается лишь в минуты самых тяжелых испытаний. Разница в званиях и должностях не мешала и теперь их дружбе.

Осипов никогда не бросал своих слов на ветер и всегда был очень трезв в оценке обстановки. Сегодня, однако, было похоже, что доложит он о какой-то большой победе, а уж Саблин-то хорошо знал, как нелегко давались эти победы на невидимых фронтах тайной войны.

Интересно, что же удалось ему распутать?

Усевшись поудобнее, генерал Саблин приготовился слушать.

— Выкладывай же, Афанасий Максимович, — проговорил он нетерпеливо.

— У меня теперь почти нет сомнений, что Мухтаров направлялся помощником к Призраку, — довольно уверенно начал Осипов свой доклад: — Легальная фамилия этого Призрака, видимо, Жиенбаев, и живет он на улице Чапаева, в доме номер сорок семь. Такая улица есть в городе Аксакальске, то есть именно там, где мы и предполагали присутствие Призрака.

— Так, так, — удовлетворенно проговорил генерал Саблин. — Давай-ка, однако, вспомним теперь кое-что и о самом Призраке. Он ведь специализировался, кажется, по странам Востока?

— Да, это так, — ответил Осипов. — Средняя Азия, Ближний и Средний Восток ему хорошо знакомы.

— Значит, он вполне мог бы выдать себя, скажем, за историка-востоковеда?

— Полагаю, что да, — согласился Осипов. — Работая в свое время в Интеллидженс сервис, он участвовал в различных археологических экспедициях в Иране и Афганистане. Занимался при этом, конечно, не столько раскопками древностей, сколько военными укреплениями на советско-иранской и советско-афганской границах. Считается он и знатоком многих восточных языков, тюркских и иранских например. Русским владеет в совершенстве.

— Похоже, что этому Призраку не дают покоя лавры полковника Лоуренса, — усмехнулся генерал Саблин.

— Да не без того, пожалуй. Когда он на англичан работал, они его даже вторым Лоуренсом величали. А он в одно и то же время работал и на них, и на фашистскую Германию, и, видимо, еще на кое-кого.

— Легче, значит, назвать тех, на кого он не работал, чем вспоминать, на кого работал, — засмеялся Саблин. — Известна ли, по крайней мере, его подлинная национальность?

Полковник Осипов пожал плечами:

— Если судить по фамилиям, которые он носил в свое время, то это настоящий космополит. Фамилия Кристоф, под которой он был одно время известен, могла бы свидетельствовать как об английском, так и об американском его происхождении. Но потом он сменил столько всяких немецких, французских и итальянских фамилий, что и сам, наверно, всех не помнит. Только шпионская кличка Призрак удержалась за ним по сей день.

— У нас он был, кажется, в тысяча девятьсот сорок третьем году? — спросил Саблин, перебирая в уме сотрудников, которым можно было бы поручить единоборство с таким опасным противником.

— Да, во время войны, — ответил Осипов, вспоминая, сколько бессонных ночей стоила им охота за Призраком в те годы. — Он тогда работал на гитлеровскую военную разведку, и ему, к сожалению, удалось улизнуть от нас безнаказанно, хотя мы уже нащупали его.

— Ну, а Мухтаров должен был, значит, передать этому Призраку новую рацию и поступить в его распоряжение?

— Да, если Призрак и Жиенбаев одно и то же лицо, — уклончиво ответил Осипов.

— Полной уверенности, что мы будем иметь дело именно с Призраком, еще нет, значит?

— Абсолютной, конечно, нет, но вероятность значительная, — теперь уже с обычной своей осторожностью ответил Осипов. — Суди вот сам: из показаний недавно уличенного нами международного агента Ральфа Клейтона известно, что Призрак заброшен к нам в Среднюю Азию. Приблизительно назван район Аксакальска. В этом районе мы засекаем к тому же нелегальный передатчик и расшифровываем радиограмму с сообщением о посылке помощника какому-то тайному агенту. Нападаем мы и на след этого помощника, едущего поездом Москва-Аксакальск. Устанавливаем, что он везет рацию своему шефу и новую систему шифра, то есть именно то, о чем сообщалось в перехваченной радиограмме. Узнаем также, что следовал он по адресу, который действительно существует в Аксакальске…

— Но позволь, — нетерпеливым движением руки остановил Осипова Саблин, — разве улица Чапаева существует только в Аксакальске?

— Я специально наводил справки, — спокойно ответил Осипов. — Оказалось, что улица Чапаева из всей Аксакальской области имеется только в самом Аксакальске. Но и это еще не все. В окрестностях Аксакальска работает археологическая экспедиция Алма-атинской академии наук. Весьма возможно, что Призрак под легальной фамилией какого-нибудь востоковеда Жиенбаева находится именно в этой экспедиции. Ты ведь и сам, кажется, допускаешь, что Призрак может выдать себя за историка-востоковеда? Не случайно, видимо, и Мухтаров снабжен был документами, свидетельствующими о его принадлежности к Алма-атинскому историческому музею. Есть и еще одно обстоятельство, о котором я тебе уже говорил: Призрак бывал именно в этих местах во время войны. Полагаю, что Жиенбаев и он — одно и то же лицо. Допустить же, что в одном и том же районе одновременно работают два крупных международных агента, просто невероятно.

— Ну, ладно, — после некоторого раздумья согласился наконец генерал. — Допустим, что все это именно так. Кому же предложил бы ты в таком случае перевоплотиться в Мухтарова с тем, чтобы попробовать под его именем добраться до самого Призрака?

Полковник Осипов молчал, будто не расслышал вопроса. Он заранее знал, что по этому поводу у них не будет единодушия.

— Ты слышишь меня, Афанасий? — подождав немного, уже с нетерпением спросил Саблин.

— Слышу, Илья Ильич, — отозвался наконец Осипов, не поворачиваясь в сторону генерала и сосредоточенно разглядывая ногти на своих пальцах. — Вопрос не из легких. Подумать нужно, кому такое дело поручить. Надо полагать, что Жиенбаеву могут быть известны кое-какие сведения о Мухтарове. Может быть, и о внешнем виде кое-что… Во всяком случае это нужно иметь в виду.

— Что же он может знать о его внешности? — спросил Саблин, беря со стола удостоверение личности Мухтарова. — Вряд ли ему могли доставить его фотографию. Это можно смело исключить. Значит, только краткая характеристика в шифрованной радиограмме. Есть у него какие-либо «особые приметы»?

— Не положено иметь таковых тайным агентам, — усмехнулся полковник и тоже посмотрел на фотографию Мухтарова, приклеенную к удостоверению личности. — Забыл разве, что в шпионские школы отбирают людей с самыми невзрачными физиономиями? О Мухтарове они могли сообщить лишь рост его, цвет лица, глаз, волос.

— Ну, а кого же ты все-таки наметил бы в его двойники? — снова спросил Саблин, вставая и принимаясь ходить по кабинету.

— Алимова можно или капитана Гунибекова, — ответил Осипов, мысленно представляя себе внешний облик каждого из названных им сотрудников своего отделения.

— Ты что же, из внешних только данных при этом исходишь? — недовольно поморщился генерал, останавливаясь перед полковником. — Знаю я и того и другого. Не под силу будет им справиться с таким противником. Тут значительно большая опытность нужна. А что ты скажешь о майоре Ершове?

— О Ершове? — удивился полковник.

— Ну да, да, о Ершове! — слегка повышая тон, повторил генерал. — Знаю я, что ты с ним не очень-то ладишь, но у меня иное мнение на сей счет. У Ершова большой опыт еще со времен войны. Полковник Астахов всегда о нем хорошо отзывался. Это у тебя он немножко закис, но в этом ты сам виноват, — не там его используешь, где надо.

— Ну, хорошо, — согласился Осипов, но Саблин понимал, что разубедить его не так-то просто. — Хорошо, допустим, что майор Ершов действительно обладает всеми теми качествами, которые необходимы для выполнения этого нелегкого задания, а внешность?… Мы же только что говорили с тобой, что не следует забывать хотя бы о приблизительном внешнем сходстве.

— Приблизительное сходство, по-моему, тоже имеется, — стоял на своем Саблин. — Рост почти тот же, цвет лица такой же смуглый от загара и глаза черные.

— Да, но выражение лица! — почти вскрикнул Осипов. — У него же выразительное лицо актера характерных ролей или как это там у театральных деятелей называется? Что ты, Илья Ильич! Мы же только что говорили о непримечательной внешности тайных агентов, о невзрачности их. Это же люди-невидимки, они сливаются с толпой, растворяются в ней. А Ершов всем в глаза бросается. К тому же еще усы!

— Ну, усы и сбрить можно, — спокойно заметил Саблин. — А об актерах ты к месту вспомнил. Хороший контрразведчик должен быть актером и уметь перевоплощаться, а Ершова я считаю хорошим контрразведчиком, так что сживется он для пользы дела и с ролью Мухтарова…

Заметив, что Осипов собирается возразить что-то, генерал нахмурился и добавил уже официально:

— Так что, Афанасий Максимович, на это дело назначим мы Ершова. Таково мое решение, и не будем больше возвращаться к этому вопросу.

— Слушаюсь, — сухо отозвался Осипов, видя всю бесполезность дальнейшего спора с генералом, характер которого был ему достаточно хорошо известен.

— Ну, а теперь вот что нужно решить, — продолжал Саблин, снова присаживаясь к столу. — Как быть Ершову при встрече с Призраком? Арестовать его нужно ведь будет лишь в том случае, когда в руках у нас окажутся самые бесспорные доказательства шпионской деятельности этого тайного агента. У нас, кажется, нет пока ничего такого, что мы могли бы ему предъявить в качестве обвинения?

— Все либо не очень весомо, либо слишком устарело, — ответил Осипов, доставая из стола папку, в которой были собраны материалы о Призраке. — А такую международную знаменитость нужно, конечно, с поличным взять, чтобы и возмездие было по его заслугам. Нелегкая будет задача.

— Нелегкая, — согласился Саблин и добавил убежденно: — Потому и предлагаю поручить ее майору Ершову. Верю я в этого человека.

Сегодня у майора Ершова настроение было скверное, как, впрочем, и все последние дни. Вот уже второй час лежал он на диване, не имея желания ни спать, ни читать. Да и думать как-то не думалось. Мысли были мелкие, случайные, прыгающие, как воробьи, за которыми так внимательно и настороженно наблюдал через окно любимый кот майора Димка.

Не очень нравилась Ершову работа в отделении полковника Осипова. Не привык он к такой работе. Скучно было изучать чужие донесения, вести переписку, давать указания, согласовывая чуть ли не каждое слово с придирчивым и педантичным полковником.

А ведь славные времена были в дни войны, когда он служил с капитаном Астаховым у генерала Погодина! Это была настоящая работа, полная опасности и напряжения всех душевных и физических сил… Особенно, когда они распутывали систему шпионажа немецких фашистов с помощью телевизионной установки.

Астахов с тех пор сильно пошел в гору. Говорят, теперь полковником где-то. Вот бы с таким опять поработать! Вспомнились и еще более отдаленные времена, когда Ершов закончил курсы младших лейтенантов. Он тогда еще только осваивал командирский язык и с удовольствием принял под свою команду взвод молодых, необученных солдат.

Приятно было выкрикивать громким голосом в морозное зимнее утро четкие, резкие слова команды, выдерживая длинную паузу между предварительными и исполнительными элементами команды. А как хрустел снег под сапогами его солдат, дружно шагавших по проселочных дорогам прифронтового тыла!

Ершов вздохнул и так энергично повернулся со спины на бок, что в диване даже пружины застонали. Кот Димка оторвался на мгновение от увлекательного зрелища за окном и удивленно посмотрел на своего хозяина. Кот был большой, черный, с лоснящейся шерстью. Только усы и манишка были у него светлые, да кончики лап белели, как перчатки.

Теперь майор лежал так, что ему виден был письменный стол, на котором в простенькой рамке стоял портрет девушки с пышными русыми косами и такими нежными чертами лица, что никто из заходивших в гости к майору не принимали ее за реальное существо. Все думали, что это хорошая репро — дукция с картины какого-нибудь художника, работающего под Васнецова. В девушке действительно было что-то от старой русской сказки.

Не очень-то складно сложились отношения у Ершова с этой девушкой. В общем так все получилось, что лучше было бы, пожалуй, перебраться куда-нибудь подальше от Москвы, чтобы в опасной работе забыть и о существовании девушки и о прочих неприятностях…

Кот Димка, которому надоело бесплодное наблюдение за воробьями, нагло разгуливавшими по кар* низу за окном, спрыгнул с подоконника и ленивой походкой подошел к дивану. Посмотрев в печальные глаза хозяина, он бесцеремонно взобрался к нему на бок.

— Ну, чего пожаловали, Димыч? — вяло спросил Андрей своего любимца, к которому всегда в минуты меланхолии обращался на «вы».

Димка хотя и не понимал человеческой речи, но прекрасно разбирался в интонациях голоса. По грустному его мурлыканию похоже было, что он вполне разделяет мрачные мысли хозяина.

— А что, если нам, дружище, подать рапорт о переводе на другую работу или, еще лучше, в другой город? — спросил Андрей Димку. Похоже, что Димка ничего не имел против этого. — Хватит нам, черт побери, плесневеть здесь. Как вы на это смотрите, Димыч?…

Но тут хозяин Димки неожиданно сбросил его на пол и, накинув на плечи китель, пошел открывать входную дверь — снаружи кто-то очень решительно нажимал кнопку электрического звонка.

Отворив дверь, Ершов растерялся — перед ним стоял генерал Саблин.

— Товарищ генерал?! — воскликнул удивленный майор, торопливо застегивая китель и распахивая дверь перед Саблиным.

— Как видите, — улыбнулся генерал. — Но что же вы, дорогой мой, к телефону не подходите? Звоню вам, а вы, видно, спите себе? Или телефон испортился?

— Пошаливает что-то… — смущенно проговорил Ершов, пропуская Саблина вперед.

Генерал жил с ним в одном доме, только несколькими этажами ниже. Иногда он приглашал Ершова к себе или сам заходил к нему поговорить о деле или сыграть в шахматы.

— Вы что же, только вдвоем с Димкой дома? — спросил генерал Ершова, входя в его комнату и присаживаясь на диван рядом с Димкой. — Анны Петровны нет разве?

— К сестре уехала, товарищ генерал.

— Ну что ж, тогда нам никто не помешает поговорить об одном очень важном деле. Садитесь, Андрей Николаевич, и слушайте внимательно.

Дня три ушло у Ершова на тщательную подготовку к выполнению задания генерала Саблина. Он изучал секретные коды Мухтарова и Жиенбаева, тренировался быстро ими пользоваться. Провел несколько практических занятий по радиотехнике с инженерами и радиомастерами — специалистами по монтажу и ремонту радиоаппаратуры. Досконально изучил рацию Мухтарова.

На четвертые сутки, явившись к генералу Саблину, Ершов доложил ему, что он готов к выполнению задания.

— Не буду вас экзаменовать, Андрей Николаевич, — заметил генерал, с удовольствием разглядывая статную фигуру майора. — Вы человек бывалый, сами знаете, что вам для этого необходимо. Должен вас предупредить, однако, что противник у вас очень осторожный, а следовательно, опытный. Ходит о нем молва как о неуловимом. Дано и прозвище в соответствии с этим — Призрак. Мы уже сделали запрос по адресу, обнаруженному у Мухтарова, и нам ответили, что в Аксакальске действительно временно прописан кандидат исторических наук Кылыш Жиенбаев, хотя его ни разу никому не удалось увидеть. Чтобы они там не спугнули этого Призрака, я дал им указание ничего против него не предпринимать и не проявлять к нему чрезмерного интереса. Приедете — сами во всем разберетесь. Связь с нами будете держать через лейтенанта Малиновкина, которого к вам прикомандируют. Все ясно, Андрей Николаевич?

— Все, товарищ генерал.

Еще раз осмотрев Ершова со всех сторон, Саблин остановил свой взгляд на усах майора и спросил улыбаясь:

— Не жалко ли будет с усами распрощаться?

— А может быть, и не следует? — серьезно спросил Ершов, привычным движением руки поправляя усы. — Подстригу их только на восточный манер. Что вы на это скажете, товарищ генерал?

Саблин задумался, все еще присматриваясь к Ершову.

— А пожалуй, это даже естественней будет, — проговорил он наконец. — Только фасон непременно измените. С Алимовым по этому поводу посоветуйтесь. Тюбетейку еще можете надеть, но больше ничего восточного, а то слишком уж маскарадно получится. Поедете завтра утром, а пока отдыхайте да привыкайте к новой своей фамилии. С завтрашнего дня вы будете Мухтаровым.

Майор Ершов давно уже мечтал о настоящем, трудном и опасном деле. Он шел домой в приподнятом настроении и был по-настоящему счастлив. У Кировских ворот хотел сесть на трамвай или автобус, но передумал — решил перед поездкой в последний раз пройтись пешком по родному городу. Завтра рано утром поезд с Казанского вокзала увезет его далеко на восток, за Урал, за пределы Европы, в советскую Среднюю Азию.

Ему казалось, что люди, встречавшиеся по пути, смотрят на него как-то особенно пристально. И сам он иными глазами смотрел теперь на всех, не без гордости думая, что, кто знает, может быть, и жизнь и безопасность всех этих людей будет зависеть в какой-то мере от того, как он справится с тем большим и трудным заданием, которое поручает ему государство.

Вспомнилась и девушка… Мелькнула на мгновение мысль: «Может быть, зайти попрощаться?» Но тотчас же он подумал: «Ни к чему». О том, что он уезжает, она узнает, наверно, от своего отца, а большего сказать ей все равно никто не имеет права.

Дома Ершов еще раз осмотрел давно уже приготовленные вещи. Тут было только самое необходим мое — лишь то, что обнаружили в карманах и чемодане Мухтарова, роль которого ему предстояло играть с завтрашнего утра, с момента посадки в поезд, чтобы сжиться с нею и не сфальшивить в минуту встречи с врагом.

И тут вспомнил Ершов о прикомандированном к нему лейтенанте Малиновкине. На этом настоял полковник Осипов, хотя Ершову казалось, что в помощнике у него не было особой нужды. Может, конечно, понадобится совет по ремонту радиостанции или потребуется запросить о чем-нибудь генерала Саблина по его рации, но он и сам как-нибудь справился бы со всем этим. Все придется ведь делать очень скрытно, и лишний человек в такой обстановке явно ни к чему.

Ершов, правда, слышал о Малиновкине много хорошего, хотя и не был с ним знаком. Ему было известно, что лейтенант отличный радист и радиомастер, виртуоз по скорости передачи радиограмм ключом радиотелеграфа. Был он к тому же отличным стрелком и гимнастом. Нужно теперь познакомиться с ним поближе, пока есть еще время.

С этим намерением майор Ершов подошел к телефону и позвонил начальнику отдела, в котором числился Малиновкин.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! Это Ершов вас беспокоит, — сказал он, узнав по голосу начальника отдела связи. — Готов ли Малиновкин к заданию товарища Саблина?… Ну так я бы хотел повидаться с ним. Может быть, вы ему трубку передадите?

Ершов услышал, как подполковник крикнул кому-то, чтобы позвали Малиновкина. Через несколько секунд трубка снова зашумела, и в ней послышался молодой сильный голос:

— Лейтенант Малиновкин у телефона.

— Здравствуйте, товарищ Малиновкин! Ершов с вами говорит. Ну как, вы готовы? Вот и отлично! Забирайте тогда с собой все что положено — и ко мне на квартиру. Адрес вам скажут.

Ершов положил трубку и пошел в соседнюю комнату к матери — пожилой, но еще крепкой женщине, читавшей газету у окна.

— Как у вас с обедом, мама? — спросил он, приветливо кивая коту Димке, блаженствовавшему на коленях у Анны Петровны.

— Удивительно, — весело сказала Анна Петровна, откладывая газету в сторону, — как только ты входишь, Димка тотчас же поднимается и вытягивается, негодник, «во фрунт». Уж хвост-то во всяком случае по команде «смирно».

— Военная дисциплина! — рассмеялся Андрей и стал почесывать Димку за ухом.

— А ты что про обед спрашиваешь, Андрюша?

— Хватит на троих? Придет ко мне еще один товарищ. Учтите это, пожалуйста.

— Учтем, учтем, — озабоченно проговорила Анна Петровна, заглядывая в буфет.

Андрей ушел в свою комнату, а Анна Петровна тяжело вздохнула — она догадывалась, что сын скоро уедет на какое-то задание, а ей скажет беспечным тоном: «Я в командировку на несколько деньков, мама. Вы не беспокойтесь, по пустяковому делу». А она сделает вид, что поверит ему, и ничем не выдаст своего беспокойства, а потом вытрет слезы и подумает горько: доведется ли увидеться- снова? Знает она эти командировки. Из одной такой вернулся он однажды с простреленным боком.

…Малиновкин приехал как раз к обеду. В руках у него был чемодан, через плечо переброшен светлый пыльник. Лейтенант оказался совсем юным, улыбался он нежной, застенчивой улыбкой, но Ершов едва глянул на него, как сразу же решил — хороший парень. О намерении встретить помощника своего холодно и строго он тотчас ж.е забыл, улыбнулся и протянул Малиновкину руку:

— Ну-с, давайте познакомимся, товарищ Малиновкин! Как зовут-то вас?

— Дмитрием… Дмитрием Ивановичем, товарищ майор, — смущенно проговорил Малиновкин, не зная, куда поставить свой чемодан.

— Ну, а меня Андреем Николаевичем. Это запомните, а то, что я майор, забудьте. Имя это тоже, кстати, на сегодняшний день только. Завтра к другому придется привыкать. Вы, однако, с комфортом собираетесь путешествовать, — кивнул майор на чемодан лейтенанта. — Вещичек больше, чем полагается, прихватили.

— Так ведь там… — начал было Малиновкин, но Ершов перебил его:

— Ничего, ничего, я вас разгружу, если потребуется. Идемте теперь поговорим о деле.

В комнате майора Малиновкин в первую очередь обратил внимание на книжные шкафы и, когда Ершов предложил ему стул, сел так, чтобы видеть корешки книг за стеклянными дверцами. Пока майор доставал что-то из письменного стола, он уже пробежал глазами названия на некоторых томах. Тут оказались главным образом военные книги, и это не удивило Малиновкина. Но зато в соседнем шкафу были научные и философские. Вот уж какой литературы Малиновкин никак не ожидал найти в библиотеке разведчика.

— Надеюсь, вас уже познакомили с заданием, Дмитрий?… — Ершов замялгл, вспоминая отчество Малиновкина.

— Знаете что, называйте меня просто Митей, — смущенно предложил Малиновкин.

— Согласен, — улыбнулся Ершов, внимательно рассматривая атлетическое телосложение Малиновки- на. По всему видно было, что он действительно незаурядный спортсмен. — Ну, так вот, Митя, знакомы ли вы с нашим заданием?

— Да, в общих чертах, товарищ майор, простите… Андрей Николаевич.

— Так вот: завтра утром мы выезжаем — я на такси, вы автобусом. Встречаемся в поезде, в купированном вагоне. Там мы «случайно» окажемся соседями и «познакомимся». Я представлюсь вам Мухтаровым Таласом Александровичем, работником Алма-атинского исторического музея, направляющимся в научную командировку в Аксакальск. Вы отрекомендуетесь молодым железнодорожником, едущим на строительство железной дороги. Фамилию и имя вам нет смысла изменять. А по специальности будете вы телеграфистом. Я позвоню попозже, и вам пришлют соответствующее удостоверение. Ну, а теперь идемте обедать, а потом чемоданом вашим займемся — разгрузим его немного.

— А что же в нем разгружать, Андрей Николаевич? — удивился Малиновкин. — У меня там рация. Это, сами знаете, для дела. А из личных вещей только самое необходимое.

Всю дорогу от Москвы до Куйбышева Ершов и Малиновкин играли в шахматы. По внешнему виду они ничем не отличались от остальных пассажиров — людей самых разнообразных профессий и национальностей. На майоре была белая шелковая рубашка, подпоясанная тонким кавказским ремешком, и тюбетейка на голове. Лейтенант остался в том, в чем приезжал вчера к Ершову.

Соседями их по купе были пожилые пенсионерки. Хотя на первый взгляд эти женщины были самыми безобидными, для Ершова и Малиновкина они оказались довольно опасными попутчицами, так как были очень любопытны и без конца задавали вопросы. Чтобы хоть частично умерить их любознательность, Малиновкин, представившийся телеграфистом, так виртуозно стал демонстрировать им свою технику, выстукивая с невероятной скоростью тут же сочиненные тексты, что старушки невольно закрывали уши от шума, поднятого этим энтузиастом телеграфного дела.

— Но это еще пустяковая скорость, — небрежным тоном говорил Дмитрий. — Можно передавать и триста знаков в минуту. Возьмем, к примеру, такой текст: «Выезжайте срочно запятая скончалась бабушка точка вынос тела воскресенье точка подробности письмом точка». Вот в каком виде полетит это в эфир.

И Малиновкин с таким ожесточением начинал выстукивать перочинным ножом по гулкой деревянной коробке из-под шахмат, что старушки в ужасе выбегали в коридор.

— Хватит вам, Митя, — укоризненно говорил Малиновкину Ершов, с трудом, однако, сдерживая улыбку. — Зачем людям нервы портить?

Дмитрий весело отвечал на это:

— Во-первых, текст телеграммы очень важный, во-вторых, сами же они меня просили с телеграфной техникой их познакомить и, в-третьих, нужно же как-нибудь унять их любопытство.

У старушек был такой характер, что они и в коридоре кого-нибудь расспрашивали и подолгу задерживались там. Используя их отсутствие, контрразведчики могли разговаривать без помехи. Ершов вообще не считал нужным говорить о своей работе, но Малиновкин не мог удержаться, чтобы не спросить о чем-нибудь майора. Более же всего интересовал его сам Ершов.

— Завидую я вам, Андрей Николаевич, — однажды шепотом сказал он, косясь на дверь купе. — Ловко вы в годы войны в Прибалтике фашистских шпионов накрыли!…

Майор, однако, тут же остановил восторженного лейтенанта.

— Во-первых, запрещаю вам сейчас и в дальнейшем разговаривать на эти темы, — строго заметил он Малиновкину. — А во-вторых, не я дело с телевизионным шпионажем распутал, а полковник Астахов. Он тогда еще только капитаном был. Вот уж кто действительно талант!

— Больше я не буду об этом, Андрей Николаевич, — пообещал Малиновкин, умоляющими глазами глядя на Ершова. — Но только ведь и вы помогали Астахову… Разве это не правда? И о вас лично рассказывают, как вы… Ну, ладно, все! Больше об, этом ни звука!

В Куйбышеве, к удовольствию Малиновкина, старушки наконец «выгрузились». Они тепло распрощались со своими попутчиками, поблагодарили за компанию и попросили у Ершова-Мухтарова его алма-атинский адрес, чтобы заехать как-нибудь к нему за фруктами, которые он так расхваливал всю дорогу.

Освободившиеся места тут же были заняты двумя молодыми людьми в железнодорожной форме.

— Далеко путь держите, молодые люди? — спросил их Ершов.

— Далеко, аж до самого Перевальска, — ответил парень, выглядевший помоложе.

— До Перевальска? — воскликнул Малиновкин. — И мне туда же, — попутчики, значит!

— А вы зачем туда, если не секрет? — спросил Ершов.

— На работу. Заработки, говорят, там хорошие, на строительстве железной дороги, — усмехаясь ответил все тот же парень.

Другой сердито посмотрел на него и заметил недовольно:

— Ладно, хватит тебе рвача-то разыгрывать! Паровозники мы, — повернулся он к Ершову. — Я машинист, а это мой помощник. Работали раньше на ветке Куйбышев-Гидрострой. А сейчас на новой стройке уже второй год. Из отпуска возвращаемся.

— Мы вообще всегда там, где всего труднее, — тем же насмешливым тоном заметил помощник машиниста. — Это я не свои, а его слова повторяю, — кивнул он на машиниста. — Меня главным образом заработок прельщает.

— А вы знаете, молодой человек, как это по-научному называется? — вдруг зло проговорил Малиновкин, и лицо его стало непривычно суровым. — Цинизмом это называется!

— Да вы что, всерьез его слова приняли? — смущенно улыбнулся машинист. — Дурака он валяет. Думаете, я его умолял, чтобы со мной в Среднюю Азию поехал? И не думал даже — сам увязался. А насчет заработков — так мы на Гидрострое и побольше зарабатывали.

Ершов разбирался в людях и даже по внешнему виду редко ошибался в их душевных качествах. Машинист сразу же ему понравился, как и Малиновкин. когда он его увидел впервые. Было в них что-то общее, хотя внешне они и не похожи были друг на друга. Машинист к тому же выглядел старше Малиновкина.

— Ну что же, давайте тогда знакомиться будем, — весело проговорил Ершов и протянул руку: — Мухтаров Талас Александрович, научный работник из Алма-Аты.

— Шатров Константин Ефремович, — представился машинист и кивнул на помощника: — А это Рябов Федор.

Несколько часов спустя, когда поезд уже подходил к Сайге, попутчики сообща поужинали и распили принесенную Рябовым поллитровку. Беседа пошла живее, откровеннее. Железнодорожники были так увлечены рассказами о своей работе и планах на будущее, что и не помышляли даже расспрашивать о чем-либо своих попутчиков, чему те были чрезвычайно рады. А Малиновкин невольно подумал: «Это не старушки-пенсионерки, им и самим есть что рассказать…»

Железнодорожники между тем, поговорив некоторое время о работе, незаметно перешли на интимные темы. Говорил, впрочем, главным образом Рябов. Шатров сначала разозлился было на него, но потом только рукой махнул.

— Ну, конечно, — философствовал Федор, — поехали-то мы в Среднюю Азию из-за главного нашего принципа — только вперед! Это, так сказать, идеологическая основа, но была и еще одна движущая сила — любовь. Да, да! Вы не смейтесь… И нечего меня под бок толкать, дорогой Костя. Тут все люди свои, и не надо стесняться. Да и потом — какой уж это секрет, если о нем чуть ли не вся Куйбышевская железная дорога знала? На новом месте тоже, кажется, секрета из этого не получилось…

Рябов говорил все это серьезным тоном, но Ершову сразу же ясно стало, что он просто разыгрывает своего приятеля.

— Так вот, — продолжал Рябов, — есть тут у нас такая девушка — инженер-путеец Ольга Васильевна Белова. Красавица! Можете в этом на мой вкус положиться. Сначала она вместе с нами на участке Куйбышев-Гидрострой работала, а потом ее на новое строительство в Среднюю Азию перебросили. Понимаете теперь, Талас Александрович, что еще нас на эту новую стройку потянуло?

Он усмехнулся и добавил:

— «Нас» — это я так, к слову сказал. Потянуло в основном Костю.

— Да не слушайте вы его! — горячо воскликнул Шатров, залившись румянцем. — Ерунду какую-то несет! Есть, конечно, такой инженер Белова, это верно. Нравится она мне, этого тоже скрывать не буду. А все остальное — сплошная фантазия моего друга Федора Рябова, прикидывающегося для чего-то циником.

Андрей Ершов с удовольствием прислушивался к разговору железнодорожников, почти не принимая в нем участия. Он верил всему, что говорили здесь эти молодые люди, и даже завидовал немного Шатрову — видно, и в самом деле его любимая была не только красивой, но и хорошей девушкой. Подумал он и о том, что собирался ведь прямо с момента посадки в поезд играть роль Мухтарова, представлявшегося ему нагловатым, самоуверенным человеком, а не вышло. Не перед кем было играть эту роль. Новые попутчики ему явно нравились.

В Аксакальске у Шатрова и Рябова была пересадка — дальше до Перевальской им нужно было ехать местным поездом.

— Ну, а как вы, товарищ Малиновкин? — спросили они Дмитрия. — Тоже с нами?

— А как же! — горячо воскликнул лейтенант.

Они попрощались с Ершовым-Мухтаровым и пошли к билетным кассам местных поездов. А Ершов не спеша направился к камере хранения ручного багажа, с тревогой думая о том, как удастся Малиновкину отделаться от своих спутников.

В камеру хранения была длинная очередь. Ершов даже обрадовался этому — может быть, Малиновкин успеет вернуться к тому времени. На всякий случай, впрочем, они условились, что Дмитрий будет ждать его на станции в зале транзитных пассажиров.

Более четверти часа пришлось простоять Ершову в очереди, прежде чем он смог сдать свой чемодан. А когда вышел наконец из камеры хранения, у дверей его уже ждал Малиновкин.

— Очень все удачно обернулось, — довольно сообщил он, вытирая платком потный лоб. — Билетов в кассе на меня не хватило. А у них командировки и железнодорожные проездные документы, так что требовалось только компостер поставить. Достал бы билет и я, конечно, если бы уж очень нужно было. Ну, а в общем-то вполне естественно все получилось. Тут, оказывается, такая перегрузка железной дороги, что билетов частенько не хватает. Приятелей наших проводил я до вагона, попрощался, помахал ручкой с перрона — и к вам. Вот и все. Удачно?

— Будем считать, что удачно, — серьезно ответил Ершов, не глядя на лейтенанта. В душе он доволен был Малиновкиным, но считал, что теперь, когда они прибыли на место, нужно быть с ним построже.

— Ну, а сейчас к Жиенбаеву? — спросил Малиновкин.

— Нет, — все так же серьезно заметил Ершов, внимательно поглядывая по сторонам. — Кстати, мы теперь незнакомы друг с другом. Запомните это. Отправляйтесь-ка в зал для транзитных пассажиров и ждите меня там. Это может продлиться два-три часа, а может быть, и больше.

— Ясно.

— Чемодан не сдавайте пока, пусть будет с вами. Когда я вернусь, пройду мимо вас. Встаньте тогда и идите за мной. Все понятно?

— Все.

Не сказав больше ни слова, Ершов вышел на привокзальную площадь и спросил у какой-то пожилой женщины, как пройти на улицу Чапаева. Женщина подробно объяснила ему, и он зашагал в указанном направлении.

До Чапаевской было далеко, но Ершов шел не спеша, запоминая дорогу и читая названия улиц, которые приходилось пересекать. Солнце поднялось уже довольно высоко и пекло немилосердно. Низкие здания почти не давали тени, деревья, росшие кое-где, были слишком чахлыми, а тюбетейка — плохой защитник от солнечного зноя. Пот струился по лицу майора, но он продолжал идти, не сбавляя шага, делая вид, что южный климат ему привычен.

Но вот наконец и улица Чапаева. Дома здесь еще ниже и неказистее, большей частью одноэтажные, с маленькими двориками, внутри которых через распахнутые калитки можно рассмотреть хилые, низко- рослые посадки.

Дом сорок семь ничем не отличался от других, только калитка его была закрыта на крючок или щеколду изнутри. Ершов подергал несколько раз за ручку, но, заметив железное кольцо сбоку, потянул его на себя. Послышался неприятный скрип ржавого железа и яростный лай.

Чей-то голос прикрикнул на собаку, и майор услышал сначала тяжелые шаги, затем звук отодвигаемой щеколды.

Калитка приоткрылась, однако, ровно настолько, чтобы человек, открывший ее, мог просунуть голову в образовавшееся отверстие. Лицо у него было старое, сморщенное, глаза широко расставленные, узкие.

— Вам кого? — спросил он с сильным восточным акцентом, окидывая Ершова подозрительным взглядом.

— Кылыша Жиенбаева, — улыбаясь и кланяясь старику, ответил Ершов. — Я к нему из Алма-Аты, из исторического музея. Мухтаров моя фамилия.

— Мухтаров? — переспросил старик, удивленно поднимая седые, жидкие брови и морщась, будто в рот ему попало что-то очень кислое.

— Ну да, Мухтаров! — торопливо повторил Ершов, с тревогой думая, туда ли он попал. — Талас Александрович Мухтаров.

— Ах, Талас Александрович! — радостно заулыбался вдруг старик и широко распахнул калитку. — Заходи, пожалуйста. Извини, что ждать заставил. Вот тут иди, пожалуйста, а то собака штаны порвет. Замолчи, проклятый! — замахнулся он на рвущегося с цепи пса. — Ух, какой злой, шайтан! Вот сюда, дорогой Талас Александрович, голову только нагни, пожалуйста.

Старик ввел Ершова в довольно просторную комнату, обставленную хорошей мебелью. Это удивило майора, так как сам хозяин был одет бедно.

— Садись, пожалуйста, — придвинул он стул Ершову и протянул ему сморщенную желтоватую руку. — Я хозяин квартиры буду, Шандарбеков Габдулла.

— А Кылыш где же? — с тревогой спросил Ершов. Габдулла показался ему очень осторожным, и он опасался, что старик все еще не доверяет ему.

— Извини, пожалуйста, нет Кылыша, — развел руками Габдулла, и маленькие глазки его совсем растворились в притворной улыбке. — Уехал. Вот письмо просил тебе передать. Научной работой Кылыш занимается, материал разный собирает.

Сказав это, старик стал рыться в верхнем ящике комода, не сводя настороженных глаз с майора. Достав наконец запечатанный конверт, протянул его Ершову все с той же притворной улыбкой:

— Вот возьми, пожалуйста.

На конверте крупно было написано: «Мухтарову Таласу Александровичу».

Ершов вскрыл конверт и прочел адресованное Мухтарову письмо:

«Дорогой Талас Александрович! Простите, что не дождался Вас. Пришлось срочно выехать к месту археологических раскопок. Обнаружены новые интересные сведения об истории этих древних мест. Вам, конечно, известно, что город Аксакальск, основанный в 1824 году, был расположен на караванном пути из Средней Азии в Западную Сибирь. Археологические раскопки в окрестностях его дают нам, историкам, много интересного. Особенно то, что относится к концу XIX века. Если хотите повидать меня до того, как я вернусь в Аксакальск, а это будет не раньше 26-28-го, приезжайте к Белому озеру. Оно недалеко, всего в 30-35 километрах от Аксакальска. Разыщите там базу археологов и спросите меня. До скорой встречи, дорогой Талас Александрович!

Ваш Кылыш Жиенбаев»

Ершов перечитал письмо еще раз, обратив при этом внимание, что написано оно на страничке, вырванной из учебника арифметики. Одна сторона ее была чистая, а на другой напечатано несколько столбцов с арифметическими примерами. Сообразив, что все это не случайно, Ершов внимательно присмотрелся к цифрам. Вскоре он заметил, что над некоторыми из них бумага была чуть-чуть надорвана нажатием пера на отдельных буквах записки. На свет эти порванные места были хорошо заметны. Майору теперь совершенно ясно стало, что этими, едва заметными прорывами бумаги были помечены цифры шифра.

Для того, однако, чтобы прочесть этот шифр, нужно было иметь перед собой текст «Пляски мертвецов» Гёте. Ой был в записной книжке Ершова, но пользоваться им при Габдулле майор не мог. Пришлось спрятать письмо в карман.

— Извините за беспокойство, — учтиво обратился Ершов к старику. — Жиенбаев предлагает мне приехать к нему на Белое озеро. Пожалуй, я так и сделаю.

С этими словами Ершов попрощался с Шандарбековым и направился к выходу. Габдулла проводил его до калитки и попросил передать привет Жиенбаеву.

Выйдя из дома Шандарбекова, Ершов некоторое время шел к станции, но затем, убедившись, что за ним никто не следит, направился к центру города. Отыскав там областное отделение государственной безопасности, представился полковнику Ибрагимову, который был уже поставлен в известность о его миссии.

— Мне дано указание из Москвы содействовать вам, — заявил Ибрагимов. — Чем могу быть полезен?

— Что вам известно о Жиенбаеве, поселившемся у Шандарбекова? — спросил Ершов, не без удивления рассматривая тучную фигуру и добродушное лицо Ибрагимова. Не вязалось это как-то с отзывом о нем как об очень энергичном и волевом начальнике. Ну да, впрочем, ему доводилось ведь встречаться и с людьми, весьма энергичными на вид, но бездеятельными.

— Известно нам пока только то, — ответил Ибрагимов на вопрос Ершова, — что Жиенбаев проживает по временной прописке и числится членом археологической экспедиций Казахской Академии наук, которая работает здесь более месяца. Мы интересовались списками этой экспедиции. В них имеется и фамилия Жиенбаева. Хотели навести о нем более подробные справки, но получили указание из Москвы оставить его пока в покое.

— Дайте мне, пожалуйста, бумаги и разрешите расшифровать тут у вас одну записку, — попросил Ершов, доставая письмо Жиенбаева.

Усевшись за стол Ибрагимова, он довольно быстро раскодировал зашифрованную запись и получил следующий текст:

«Место явки меняется. Новый адрес: Перевальск, Пржевальского, пятьдесят три. Спросить Аскара Шандарбекова — это сын Габдуллы».

Ершов дал прочесть Ибрагимову полученный текст и спросил:

— А от Перевальска до Белого озера сколько будет?

— Столько же почти, что и из Аксакальска. В Перевальске, кстати, есть какая-то база этой археологической экспедиции.

— Придется, значит, поехать туда, — решил Ершов. — А вы установите тут наблюдение за домом Шандарбекова. Габдулла чертовски осторожен — не спугните его.

Простившись с Ибрагимовым, Ершов поспешил на станцию. В зале для отдыха транзитных пассажиров с нетерпением ждал его Малиновкин. Он сидел на своем чемодане и, делая вид, что сосредоточенно читает газету, внимательно наблюдал за всеми входившими в помещение. Заметив майора Ершова, он зевнул и не спеша стал складывать газету. А когда Ершов прошел мимо, поднялся, потягиваясь, взял чемодан и с равнодушным видом медленно направился к выходу. Майор Ершов задержался немного в дверях и, когда лейтенант Малиновкин поравнялся с ним, шепнул чуть слышно:

— Возьмите два билета до Перевальска на вечерний поезд. Буду ждать вас в вокзальном ресторане.

На станцию Перевальскую Ершов и Малиновкин прибыли ранним утром. И станция и примыкающий к ней небольшой районный центр Перевальск показались им какими-то уж очень запыленными, невзрачными. Зелени тут было немного, к тому же она покрылась таким толстым слоем пыли, что казалась сделанной из старого кровельного железа.

— Смело можно сказать — не Сочи… — со вздохом произнес Малиновкин, оглядываясь по сторонам. — Мне на вокзале вас ждать?

— Нет, — ответил Ершов, отыскивая глазами табличку с надписью «Камера хранения». — Вокзал тут маленький, народу немного, все на виду. Сходите в управление строительства, наведите справку о работе по вашей специальности телеграфиста. А потом возвращайтесь сюда. Полагаю, что часа через полтора-два нам удастся встретиться где-нибудь возле камеры хранения.

— Все ясно, Андрей Николаевич.

Так как Перевальск был невелик, Ершов решил не расспрашивать никого, а самому найти нужный адрес. Для этого пришлось пересечь весь город и изрядно поплутать по противоположной его окраине, прежде чем он нашел улицу Пржевальского. В отличие от других, на ней росли низкорослые тополя и хилые березы. Во дворах многих домиков виднелись огороды и заросли эбелека — полукустарника с жесткими заостренными листьями. Дом номер пятьдесят три оказался на улице этой почти последним. Чем-то он напоминал домик Габдуллы Шандарбекова в Аксакальске. Только калитка его не была закрыта на запор и во дворе не оказалось собаки. Дверь в доме тоже была открытой. Навстречу Ершову вышел средних лет коренастый мужчина с раскосыми глазами, придававшими лицу его хитроватое выражение.

— Вы, верно, Аскаром Шандарбековым будете? — спросил Ершов, заметив некоторое внешнее сходство его с Габдуллой.

— Он самый, — густым басом отозвался мужчина, пристально всматриваясь в Ершова прищуренными глазами. — А вы ко мне лично?

— Я к товарищу Жиенбаеву, — ответил майор, пытаясь представить себе, в каких отношениях с Призраком может быть этот человек. — Командирован к нему из Алма-Аты. Мухтаров моя фамилия.

— А, товарищ Мухтаров! — сразу оживился Аскар Шандарбеков и приветливо протянул руку Ершову. — Ждет вас Кылыш Жантасович. Заходите, пожалуйста! Он просил меня принять вас как родного.

Ершов вошел в просторную комнату, оклеенную газетами «Гудок» и какими-то техническими журналами, тоже железнодорожными. Судя по этим газетам и по тому, что на хозяине дома был железнодорожный китель, майор решил, что либо сам Аскар железнодорожник, либо кто-то из его семьи работает на транспорте.

— Вот оклеиваться собрался, — смущенно кивнул Аскар на стены, — да все времени нет. Загрунтовал, а до обоев руки никак не доходят. Я на железной дороге начальником кондукторского резерва работаю.

По-русски Аскар говорил довольно чисто, с почти неуловимым акцентом. Настороженность, прозвучавшая в первом его вопросе, сменилась радушием, как только узнал он, что Ершов-Мухтаров прибыл к Жиенбаеву из Алма-Аты. Пропустив гостя вперед, он любезно пригласил его во вторую комнату, тоже оклеенную газетами. В ней у одной из стен стоял диван, а у окна — небольшой письменный стол с разложенными на нем книгами по истории и археологии.

— Располагайтесь тут, — приветливо сказал Аскар, подавая стул Ершову. — Это комната товарища Жиенбаева. Он просил поместить вас с ним вместе. Я тут вам второй диван поставлю. Да, — спохватившись вдруг, воскликнул Аскар и ударил себя рукой по лбу, — велел еще извиниться Кылыш Жантасович — дня два-три будет он в отлучке. Какие-то новые исторические материалы обнаружились.

Будто теперь только заметив, что в руках Ершова ничего нет, Аскар спросил:

— А вещи вы на вокзале, верно, оставили?

— Не хотелось, знаете ли, тащиться с ними по незнакомому городу, — ответил Ершов, перебирая книги на столе Жиенбаева. — Да и не был уверен, что застану Кылыша Жантасовича дома.

— Теперь вам дорога знакома, перебирайтесь уже окончательно и располагайтесь тут как дома. Я вам ключ оставлю, а мне на работу пора.

— Вы хоть бы документы проверили, — смущенно улыбнулся Ершов. — Неизвестно ведь, кого в дом-то пустили. Может быть, жулика какого.

— Ну что вы! — махнул рукой Аскар. — Я порядочного человека всегда от жулика отличу. Да и красть у меня нечего.

Ершов хотел было пойти на вокзал вместе с Аскаром, но тот возразил поспешно:

— А чего вам торопиться! Успеете еще. Отдохните, помойтесь. Умывальник во дворе. Ну, а я пошел. Ключ на столе будет. Если перекусить что-нибудь захотите, так тоже, пожалуйста… на кухне кое-что найдется.

Выходя из комнаты Жиенбаева, Аскар прикрыл за собой дверь, выходившую в полутемную прихожую.

А минут через пять, уже окончательно собравшись уходить из дому., он постучал к Ершову и, слегка приоткрыв дверь, просунул в его комнату голову:

— Чуть было не забыл еще об одном предупредить вас. Нагаши тут со мной живет — родственник, значит, со стороны матери. Темирбеком его зовут. Тоже на железной дороге работает, кондуктором. У меня в подчинении. Человек он тихий, мешать вам не будет. Да его и дома почти не бывает — все в поездках. А когда и дома, так отсыпается после поездок. Комната его по соседству с вашей, но с отдельным входом. Сегодня его весь день не будет. Завтра только вернется. Ну, я пошел. Счастливо оставаться!

«Да, — невольно подумал Ершов, — родственничка этого только еще не хватало! Странно, что Жиенбаев решил остановиться в такой квартире. Хотя, может быть, все эти люди работают на него? Нужно будет присмотреться к ним хорошенько…»

Оставшись один, майор тщательно осмотрел весь дом, и на стене комнаты, в которой поместил его Аскар, невольно обратил внимание на таблицу, перечеркнутую карандашом. Это был график движения поездов. Он не представлял бы собой ничего особенного, если бы некоторые цифры его не оказались подчеркнутыми.

Ершову сразу же стало ясно, что это шифр. Еще раз обойдя весь дом и не заметив ничего подозрительного, майор закрыл входную дверь на крючок и, достав из кармана записную книжку, занялся расшифровкой.

Получилось следующее:

«Меня не будет дома дня два-три. Устраивайтесь тут и живите. Хозяин — человек надежный. Двоюродный брат его Темирбек тоже нам пригодится. Никаких секретов, однако, им не доверяйте. Задание вам следующее. В сарае стоит мотоцикл — нужно вмонтировать в его корпус мою рацию. Рация в погребе. Достаньте ее оттуда, как только Аскар уйдет на работу. Ключ от погреба на стене в кухне. В погребе прощупайте левую стенку. У самого пола отдерите доску. Рация за обшивкой».

Ершов спрятал записную книжку в карман и вышел в сарай. Там, прикрытый какой-то мешковиной, действительно стоял мотоцикл с коляской. По внешнему виду он ничем не отличался от мотоциклов подобного типа. Но, осмотрев коляску внимательнее, Ершов заметил, что под кожухом ее имелись полые места — видимо, специально для рации.

Прежде чем спуститься в погреб за этой рацией, Ершов закрыл на щеколду калитку, выходившую на улицу. Затем разыскал ключи на кухне и одним из них открыл замок на двери погреба. Погреб оказался очень глубоким. В нем было прохладно, остро пахло овечьим сыром и овощами. Свет через дверное отверстие еле проникал сюда. Ершову пришлось немного подождать, пока глаза привыкли к полумраку.

Стены погреба имели деревянную обшивку, доски которой были довольно плотно пригнаны одна к другой. Ершов ощупал ладонью низ левой стенки, но не сразу обнаружил нужную ему доску.

Лишь после того, как он в нескольких местах продел в едва заметные щели обшивки лезвие перочинного ножа, одна из досок отделилась от стены, образовав глубокое отверстие. Майор просунул в него руку и нащупал металлический ящик. Вынув его, он убедился, что это рация.

Рация была марки «Эн-Би». С конструкцией ее майор не был знаком. Однако после тщательного осмотра он вскоре разобрался в ней настолько, что мог пользоваться ею. Запрятать же ее под кожух мотоцикла так, чтобы это было незаметно при беглом осмотре машины, казалось ему делом нелегким. Тут требовалась помощь или хотя бы совет Малиновкина.

Сняв размеры рации в собранном и разобранном виде, Ершов записал и все размеры мотоцикла. С этими данными он вышел из дому, закрыв дверь его на замок.

С Малиновкиным они встретились возле камеры хранения. Кроме них, никого поблизости не было. Ершов вошел в помещение камеры за чемоданом. Лейтенант, обождав немного, направился за ним следом. У окна выдачи они обменялись быстрыми взглядами. А когда кладовщик ушел за вещами Ершова, майор передал Малиновкину записку, в которой коротко сообщал о положении дел и просил подумать о возможности размещения рации в кожухе мотоцикла. Поручил он также лейтенанту устроиться на квартире где-нибудь неподалеку от улицы Пржевальского и поинтересоваться кондуктором Темирбеком. Очередное свидание назначалось на завтра в полдень в городской столовой.

На следующий день, как было условлено, Ершов направился в городскую столовую, которую приметил еще вчера днем. Войдя в нее, он тотчас же увидел Малиновкина, устроившегося за угловым столиком. Позиция эта была очень выгодной. Она позволяла наблюдать почти за всей столовой, находясь под прикрытием огромной пальмы в кадке, стоявшей на полу у самого столика. К тому же столик был поставлен так, что за ним могли сидеть только два человека, тогда как за остальными размещалось по четыре.

В столовой было многолюдно, почти все столы оказались занятыми. Лишь кое-где оставалось по одному свободному месту. Ершов прошелся раза два по залу, будто приглядываясь, где получше устроиться, но проходивший мимо официант невольно помог ему.

— Вон свободное место, гражданин, — кивнул он в сторону Малиновкина. — Как раз мой столик, так что мигом обслужу.

— Спасибо! — поблагодарил его Ершов.

— Свободно? — спросил он лейтенанта, берясь за спинку стула.

— Да, пожалуйста, прошу вас, — радушно отозвался Малиновкин. — Вдвоем веселее будет. Вот меню, пожалуйста. Выбор небогатый, так что раздумывать не над чем. Но, должен заметить, кормят здесь сытно — вчера тут обедал и ужинал.

Так, болтая о разных обычных при таких знакомствах пустяках, они перешли к главному.

— Ну как, устроились? — спросил Ершов, зорко поглядывая по сторонам.

— Устроился, — ответил Малиновкин. — Но не на соседней улице, а на вашей и даже, более того, буквально против вашего дома.

Заметив, что майор слегка нахмурился, лейтенант сделал успокаивающий жест:

— Не ругайтесь только! Все хорошо будет. Хозяйка моя — одинокая женщина, тихая, глуховатая, ей до меня никакого дела нет. Из той комнаты, в которой она меня поселила, видел я вас вчера вечером через окно. Это очень удачно, по-моему. Всегда можно будет подать сигнал друг другу, а то и перемолвиться с помощью условных знаков. В доме моем одно единственное окно, и оно выходит в вашу сторону. А то, что я поселился здесь, подозрений не вызывает. В связи со строительством железной дороги и разных подсобных предприятий в Перевальск столько народу понаехало, что нет дома, где бы не держали квартирантов.

Ершов немного подумал, взвешивая сказанное лейтенантом, и решил, что в самом деле, может быть, не так уж плохо, что Малиновкин поселился неподалеку от него.

— Ну, а как насчет Темирбека? — спросил он лейтенанта, наблюдая за каким-то подозрительным парнем, дважды прошедшим мимо их стола.

— Осторожно навел о нем справку у сторожа кондукторского резерва, — ответил Малиновкин, не глядя на майора и делая вид, что рассматривает картину на стене. — Говорит, Темирбек сначала где-то на станции работал, а теперь кондуктором ездит. Подтвердилось также, что он Аскару Шандарбекову двоюродным братом доводится. Сейчас этот Темирбек действительно в поездке.

Теперь Малиновкин тоже обратил внимание на человека, за которым наблюдал Ершов.

— Вам не кажется этот тип подозрительным, Андрей Николаевич? — спросил он майора, незаметно кивнув на парня, остановившегося неподалеку от их столика.

— Казался, — спокойно ответил Ершов. — Теперь, однако, вижу, что подозрителен он в ином смысле. По всей вероятности, просто жулик, присматривающийся к вашему чемодану. Что это за чемодан у вас, кстати? Зачем он вам понадобился?

— Пришлось специально купить, понимаете ли, — усмехнулся Малиновкин, засовывая чемодан поглубже под стол. — Хозяйке может странным показаться, что у меня вещей слишком мало.

Осмотревшись по сторонам и заметив, что подозрительный парень отошел в другой конец столовой, лейтенант усмехнулся:

— Ретировался воришка-то. Ну, а теперь относительно рации Жиенбаева. С нею, по-моему, тоже все обойдется. Систему ее я хорошо знаю. «Эн-Би» — это «Night-bird», то есть «ночная птица». Разбирается она не на две части, как вы считаете, а на четыре. Я передам вам сейчас схему, по ней вы сможете аккуратнейшим образом разместить все внутри мотоцикла. Пользоваться рацией при этом можно будет, не вытаскивая ее наружу. Я положу схему в папку с меню. Вы возьмите-ка ее да поинтересуйтесь еще раз ценами обедов или кондитерских изделий.

«Отличный у меня помощник», — тепло подумал Ершов о Малиновкине.

— А как обстоит дело с вашей рацией? — спросил он лейтенанта, пряча в карман схему.

— Все в порядке, В полной боевой готовности.

— Не опасно будет ею пользоваться? Никто не обратит внимания на это?

— Можете не беспокоиться — все продумано и предусмотрено.

Ершов уже имел возможность убедиться в ловкости Малиновкина и ни о чем больше не стал его расспрашивать. На этого парня можно было положиться.

— Ну, тогда свяжитесь сегодня с нашими, — приказал он, представив себе, с каким нетерпением ждет донесения от них генерал Саблин. — Передайте коротко, как обстоит у нас дело, и сообщите, что сделал я находку в погребе. За обшивкой его, кроме рации, нашел еще и счетчик Гейгера. Знаете, что это такое?

— Дозиметрический прибор? — удивленно поднял брови Малиновкин.

— Да, прибор для регистрации радиоактивных частиц, — подтвердил Ершов.

— Зачем, однако, он ему понадобился? — недоумевал Малиновкин, но в это время показался официант с подносом, на котором стояли тарелки с аппетитно пахнущим супом. Разговор пришлось перевести на другую тему. Малиновкин сделал это так ловко, что Ершов даже позавидовал ему.

— И представьте себе, — возмущенным тоном заговорил лейтенант, повысив голос, — нет, говорит, у нас потребности в телеграфистах. Как вам это нравится? На железной дороге нет потребности в такой специальности! Да быть этого не может! Просто я ему не понравился, видно. Но от меня не так-то просто отделаться. В тот же день добрался я до самого начальника отдела кадров, до товарища Митрошкина… Вот молодец, — обернулся Малиновкин к официанту, будто только теперь его заметил, и ловко подхватил тарелку с подноса. — Проворно работаете.

— Столичная школа, — самодовольно улыбнулся официант. — В Москве два года на Казанском вокзале работал.

— Сразу чувствуется, — польстил ему Малиновкин и снова повернулся к Ершову: — Да, наседаю, значит, на самого начальника. Прижал к стене — пришлось ему после этого кое-что пообещать. Велел дня через три-четыре зайти.

— Ну, ладно, — добродушно улыбнулся Ершов, как только официант отошел от них. — Хватит врать, перейдем к сути дела.

— А я и не вру вовсе, — весело отозвался Малиновкин, с аппетитом принимаясь за еду. — Все в точности рассказываю, как было. Я и в самом деле ходил в отдел кадров.

Подсыпав соли в суп, он добавил уже серьезно:

— Ну, а что касается Жиенбаева — понять не могу, для чего ему счетчик Гейгера понадобился?…

Ершов ничего пока не мог ответить на этот вопрос. Следуя примеру Малиновкина, майор тоже принялся за еду. Суп ему понравился. Он ел его почти с таким же аппетитом, как и Малиновкин.

— Счетчик этот, однако, сможет нам, пожалуй, помочь самые сокровенные планы Призрака разгадать, — задумчиво проговорил он наконец, отодвигая пустую тарелку.

— Непонятно что-то, — покачал головой Малиновкин.

— Ну, ладно, — прервал лейтенанта Ершов, — не будем пока ломать голову над этим. Поживем — увидим. А Саблину вы сообщите все-таки о моей находке.

Когда обед был окончен, Ершов, прежде чем отпустить Малиновкина, еще раз предупредил его:

— Противник у нас чертовски осторожный. Не исключено, что он следит за нами, так что конспирация должна быть постоянной. Ну, а теперь — желаю вам удачного радиосеанса. Подумайте также и о системе нашей личной связи. Выходите из столовой первым. Я посижу тут еще немного.

Майор Ершов вышел на улицу минут через пятнадцать после Малиновкина. Побродил некоторое время по городу, зашел в городскую библиотеку, а затем на почту. Был уже вечер, когда он вернулся на квартиру Шандарбекова. Дверь ему открыл Аскар.

— А у меня чай скоро будет готов, — весело сказал он. — Заходите, вместе поужинаем.

— Спасибо, Аскар Габдуллович, — поблагодарил его Ершов и прошел в комнату Жиенбаева.

Усевшись за стол и раздумывая, как ему быть — идти к Аскару или нет, майор услышал вскоре, как за дверью кто-то обменялся приветствием с хозяином дома:

— Ассалям алейкум!

— Огалайкум ассалям.

А потом, когда пришлось все-таки пойти в гости к Аскару, у дверей комнаты Темирбека услышал Ершов монотонный голос:

— «Агузо беллахи менаш-шайтан ерражим…»

— Это Темирбек молитву читает, — усмехнулся Аскар, кивнув на дверь комнаты своего двоюродного брата. — Старорежимный он человек. Знаете, что такое это «агузо белахи…»? «Умоляю бога, чтобы он сохранил меня от искушения шайтана». Смешно, правда?

— Почему же смешно? — серьезно спросил Ершов. — Если человек верующий — ничего в этом смешного нет.

— Да я не в смысле молитвы, — рассмеялся Аскар, и узкие его глазки почти совершенно закрылись при этом. — До каких пор верить в бога можно?

— Ну, это уж в какой-то мере на вашей совести, — улыбнулся Ершов. — Вы человек культурный — перевоспитайте его.

— Кого другого, а его не перевоспитаешь, — убежденно ответил Аскар. — Хотел его тоже к чаю пригласить, чтобы с вами познакомить, так он отказался наотрез. Вечер сегодня какой-то такой, что религиозному человеку ни пить, ни есть ничего нельзя. А сидеть за столом и смотреть на вкусные вещи — соблазн очень большой. Вот и читает специальную молитву против этого соблазна.

Весь день не давало покоя Саблину последнее донесение Ершова. Зачем понадобился Жиенбаеву счетчик Гейгера? Что собирается он разведывать с его помощью?

И чем больше думал Саблин об этом счетчике, тем яснее становилось для него, что не случайно находился он в погребе.

«А что, если Жиенбаева интересуют наши работы в области атомной энергии? — мелькнула невольно тревожная мысль. — И в прошлом году и весной этого года задержали же мы несколько шпионов, признавшихся позже, что их интересовали наши работы в области атомной энергии. Почему же не допустить, что с подобной миссией прибыл к нам и Жиенбаев?»

Илье Ильичу казалось теперь совершенно бесспорным, что Жиенбаева интересует, конечно, либо атомная бомба, либо атомная энергия вообще. Но тут же возникла и новая мысль: почему Жиенбаев обосновался в районе Перевальска, где, как Саблину было известно, никаких испытаний атомных бомб не производилось? В чем же дело тогда? Почему он торчит там? Не случайно же такой опытный международный шпион находится в районе Перевальска…

Саблин хорошо знал о том большом интересе, который проявляет международная разведка к тайнам производства атомных бомб и других видов подобного оружия. Не безразлична она и к техническим секретам использования атомной энергии в мирных целях. В связи с этим ему понятно было, как заинтересованы разведывательные органы капиталистических государств в получении информации о всех работах в области атомной энергии. Саблину хорошо было известно, что «атомным шпионажем» занимались теперь не только американские секретные службы, но и английская «Интеллидженс сервис» и даже ватиканский «Чентре информационе про део».

А может быть, вовсе не атомной бомбой интересуется Жиенбаев? Может быть, интересует его использование атомной энергии в мирных целях? Всему миру известно ведь, что Советский Союз поставил эту могучую энергию на выполнение великих задач мирного строительства.

Расстегнув крючки воротника — жара в Москве в те дни стояла нестерпимая, генерал задумчиво прошелся по своему кабинету.

«А каково там, в Средней Азии, нашему Ершову?» — невольно подумал он, останавливаясь у открытого окна. Легкий, ленивый ветерок пахнул ему в лицо теплым запахом смолы и бензина, а внизу по раскаленному солнцем асфальту огромной площади с глухим рокотом катился нескончаемый поток автомобилей.

Возникло на мгновение томительное желание — вызвать машину, сесть в нее и уехать куда-нибудь за город, полежать на травке у реки, побродить по лесу…

Генерал снова прошелся несколько раз по кабинету и с невольным вздохом уселся за письменный стол. В зеленой папке лежали перед ним вырезки из заграничных газет — подборка, сделанная Осиповым. На некоторых из них были пометки полковника. Он предлагал, например, обратить внимание на шумиху, поднятую иностранной печатью в связи с катастрофой, постигшей океанский пароход «Нептун», оборудованный будто бы атомным двигателем.

Саблин снял телефонную трубку и вызвал к себе Осипова.

— Не вижу пока никакой связи между всем этим и донесением Ершова, — заметил он полковнику, кивнув на папку с вырезками из газет.

— А связь, может быть, и существует, — осторожно ответил Осипов, аккуратно завязывая тесемочки на папке.

Генерал удивленно развел руками и усмехнулся:

— Может быть, но может и не быть. Это, знаешь ли, не ответ.

— А что, если на этом злополучном «Нептуне» действительно был двигатель, работавший на атомной энергии? — прищурясь, спросил Осипов. — И взорвался он оттого, что они чего-то там не учли. А у нас, как ты знаешь, кое-что работает уже на этой самой атомной энергии и не взрывается… Ясна тебе моя мысль?

— Так ты думаешь, что Призрака они к нам прислали за приобретением, или, вернее сказать, присвоением, нашего опыта безаварийной работы атомных двигателей?

— А почему бы и нет? Призрак ведь не раз уже похищал немаловажные секреты для своих, хозяев.

Генерал Саблин задумался. Может быть, все это и так… Но не слишком ли самонадеян враг, рассчитывающий, что их знаменитому агенту, действительно похищавшему различные государственные и военные секреты в некоторых буржуазных странах, удастся раздобыть кое-что и у нас?

— Ладно, допустим, что ты прав, — произнес он вслух, поднимаясь из-за стола. — Допустим даже, что все это представляется им чрезвычайно легким делом. Непонятно только, почему же тогда Призрак этот околачивается в районе, в котором, как мне известно, не только не испытывают атомных бомб, но и не применяют атомной энергии для мирных целей?

Помолчав немного, он добавил:

— Нужно, однако, навести более точные справки. Кто сейчас в районе Аксакальска ведет самое крупное строительство?

— Министерство путей сообщения.

— Вот мы и обратимся в это министерство.

Майор Ершов условился с Малиновкиным, что в случаях, не требующих срочности, они будут связываться письмами до востребования. Вспомнив теперь об этом, лейтенант с утра направился на почту и спустя несколько минут получил письмо со знакомым почерком на конверте.

Ершов написал ему это письмо вчера вечером, уже после того, как расстался с Малиновкиным в городской столовой. У Ершова неожиданно появилась мысль проверить, известно ли что-нибудь о Жиенбаеве на Перевальской археологической базе.

Под благовидным предлогом лейтенант осведомился, где находится база археологов, и сразу же направился туда.

База помещалась на окраине города, в маленьком домике, окруженном высоким забором. Кроме этого домика, там оказались еще два больших сарая, в которых, как потом узнал Малиновкин, хранились инструмент и кое-какое имущество археологов.

Заведующий базой, сутуловатый щупленький старичок в пенсне, снисходительно объяснил Малиновкину:

— У нас, молодой человек, археологи главным образом землеройный инструмент тут получают. Они ведь, как кроты, в земле роются… Иногда, правда, и продовольствие к нам для них завозят. Вот, кстати, этому самому Жиенбаеву, о котором вы спрашиваете, особым распоряжением велено выдавать продукты сухим пайком. Он у них в отдельности где-то ковыряется. Так сказать, крот-одиночка.

— А вы, дедушка, видели его когда-нибудь?.

— Нет, не видел, — равнодушно ответил старичок, поправляя свое старомодное пенсне на черном шелковом шнурке. — И не очень между прочим расстраиваюсь из-за этого. Думаю, что ничего не потерял. Я, молодой человек, немало знаменитых людей повидал на своем веку. Личное знакомство имел даже с двумя академиками: с Александром Евгеньевичем Ферсманом и Владимиром Афанасьевичем Обручевым. Я в знакомствах, знаете ли, разборчив. Этот ваш Жиенбаев был тут как-то без меня, получил продукты да мотоцикл свой бензином заправил. А вы-то кем будете? Тоже небось какой-нибудь геолог-археолог? Или историк, поди?

— Я, дедушка, простой рабочий-землекоп, — скромно ответил Малиновкин. — Хотел к кому-нибудь из археологов наняться. Порекомендовали мне к Жиенбаеву обратиться.

— А-а… — разочарованно произнес старичок и сразу перешел на «ты». — Ничем тебе не могу помочь в этом, друг любезный. Одно только могу сказать — стыдно в твоем возрасте никакой иной квалификации не иметь!

Старичок снова поправил пенсне, внимательно посмотрел на Малиновкина и, укоризненно покачав головой, повернулся к нему спиной.

— Заболтался я тут с тобой, однако… — проворчал он, направляясь к домику, в котором у него было нечто вроде конторы.

В тот же день Малиновкин встретился с Ершовым в городской читальне и незаметно сунул ему записку с отчетом о своем посещении археологической базы.

Следующий день прошел у лейтенанта скучно, без встречи с Ершовым и даже без писем от него. От нечего делать Малиновкин бесцельно бродил по городу, раза два заходил на железнодорожную станцию. Сначала просто так, чтобы убить время, а потом уже, во второй половине дня, понаблюдать за родственником Аскара Шандарбекова — Темирбеком. Наблюдения, однако, почти ничего не дали ему. Он пришел на станцию как раз перед отправлением хозяйственного поезда на стройучасток.

— Послушайте-ка, — обратился Малиновкин к какому-то железнодорожнику, — не видели ли вы кондуктора Темирбека?

— Да вот он, — кивнул железнодорожник на сутуловатого человека с флажками в кожаных футляpax, висевшими у него на поясе.

Пока Малиновкин раздумывал, подойти ли ему поближе к Темирбеку, кондуктор взобрался на тормозную площадку хвостового вагона и стал укреплять сигнальный фонарь на крючке кронштейна. А минут через пять поезд медленно тронулся в сторону нового строительного участка железной дороги.

Хотя Малиновкин видел Темирбека издалека, внешний вид его показался лейтенанту странным. Было что-то в фигуре кондуктора угрюмое, неприветливое.

«На какого-то фанатика восточного похож…» — с неприязнью подумал о нем Малиновкин.

Прошел еще один день, с тех пор как Малиновкин в последний раз встретился с Ершовым, а новых вестей от майора не было. Это начало серьезно беспокоить лейтенанта. Он решил пробыть весь вечер дома и понаблюдать за окном — может быть, Андрей Николаевич подаст какой-нибудь сигнал. Вчера лейтенант написал ему письмо до востребования и предложил в случае необходимости бросить ночью записку в окно, которое он сегодня специально оставил открытым.

Давно уже стемнело, но лейтенант, не зажигая света, терпеливо сидел за столом и внимательно смотрел в окно. Просвет его заметно выделялся на почти черном фоне комнатной стены. Изредка мелькали в его сером прямоугольнике темные фигуры прохожих, но Малиновкин не обращал на них внимания. Глаза его, не отрываясь, следили за домом напротив. В нем светилось лишь одно окно, и лейтенант, несмотря на скудное освещение комнаты, различал все же часть стены, обклеенной газетами, стол, придвинутый к окну, и склонившегося над книгой майора Ершова. Он читал, не отрывая глаз, и торопливо перелистывал страницы.

С заметным сожалением захлопнул он наконец книгу, прошелся по комнате и потушил свет. Малиновкин, внимательно следивший за ним, тотчас же, как только потух свет, поднялся из-за стола и, стараясь не шуметь, подошел к окну.

Облокотившись на подоконник, Малиновкин снова стал пристально всматриваться в соседний дом, сосредоточив внимание теперь уже не на окне его, а на калитке. Она со скрипом открылась вскоре, и из нее вышел высокий человек в тюбетейке. Малиновкин тотчас же узнал в нем майора Ершова.

Постояв немного, майор медленно стал прохаживаться вдоль дома Шандарбекова сначала по одной стороне улицы, затем по другой. Когда он второй раз прошел мимо открытого окна Малиновкина, лейтенант услышал, как какой-то очень легкий предмет упал на пол комнаты почти возле самых его ног.

Торопливо нагнувшись, Малиновкин пошарил по полу руками и нащупал свернутую в несколько раз бумажку.

Спрятав ее в карман, лейтенант вышел в другую комнату, окно которой выходило во двор, и зажег свет. Старая хозяйка квартиры Малиновкина, бабушка Гульджан, уже спала, и он был тут совершенно один. На всякий случай лейтенант все же прислушался. Из-за двери комнаты хозяйки доносилось равномерное похрапывание.

Задернув занавеску на окне, Малиновкин подошел поближе к свету, достал записку из кармана, поспешно развернул ее и прочел:

«Мой хозяин передал мне письмо от Жиенбаева, расшифровав которое, я прочел распоряжение: сегодня в двенадцать часов ночи выехать на мотоцикле к Черной реке по дороге, ведущей в Адыры. Приказано также обратить внимание в пути на сигналы, которые будут подаваться красным фонарем.

Заметив их, я должен буду заехать в ближайший кустарник и оставить там мотоцикл с вмонтированной в него рацией и новым кодом. Видно, Жиенбаев все еще не очень доверяет мне и не решается встретиться со мной.

Я выеду ровно в двенадцать. Вы оставайтесь на своей квартире и внимательно следите за домом Аскара. Ничего до моего возвращения не предпринимайте. На всякий случай включите после двенадцати рацию — может быть, мне придется связаться с вами по радио на какой-нибудь из трех волн, длина которых вам известна».

Малиновкин прочитал записку еще раз и задумался. Почему Жиенбаев ведет себя так таинственно? Почему не показывается Ершову? Неужели все еще не доверяет ему?

Ясно было пока только одно — Жиенбаев чертовски осторожен. Недаром, значит, дана ему шпионская кличка «Призрак». А Андрею Николаевичу не следовало бы, пожалуй, ехать на это свидание одному. Нужно было бы взять с собой и его, Малиновкина, или послать следом по той же дороге на велосипеде. У хозяйки как раз висит в коридоре чей-то велосипед — можно было бы им воспользоваться.

Но приказ есть приказ. Малиновкин уничтожил записку, потушил свет и вернулся в свою комнату. На улице теперь никого не было видно. Ершов, очевидно, зашел в дом Шандарбекова. Взглянув на светящийся циферблат часов, Малиновкин снова устроился у окна. Через полчаса Ершов должен был выехать из дома на мотоцикле.

Лейтенант Малиновкин еще очень мало работал в органах государственной безопасности, но он достаточно начитался и наслушался всяческих рассказов о героической профессии контрразведчика. На деле, конечно, все это оказалось иначе. Скромной, будничной работы во всяком случае было куда больше, чем героических эпизодов.

Малиновкин, давно уже мечтавший об опасной оперативной работе, полгода провел в одном из отделов управления государственной безопасности. И, пока все было более или менее ново для него, не тяготился этой работой, но как только показалось ему, что он «все постиг», стал томиться по «настоящему делу».

Получив задание сопровождать майора Ершова, он обрадовался необычайно. Однако в последние дни бездеятельность начала томить лейтенанта. Конспирация, которую он строго соблюдал все это время, сначала нравилась ему, но затем стала казаться излишней, похожей на какую-то игру в таинственное. И вот наконец представляется возможность если не активных действий, то уж во всяком случае встречи с настоящим врагом с глазу на глаз. И что же? Его опять отстраняют от опасного дела!

Малиновкину показалось обидным все это. Он тяжело вздохнул и закрыл окно. Пора бы уже Ершову выходить на улицу — времени без пяти двенадцать.

Лейтенант снова сосредоточил все свое внимание на калитке дома Аскара Шандарбекова. Хотя ночь стояла темная, но если бы кто-нибудь вышел из этого дома, заметить его все-таки было возможно. А время все шло. Минутная стрелка перевалила через двенадцать. Вот уже пять… семь… десять минут первого. Что же Андрей Николаевич, заснул он, что ли?

Малиновкин начал нервничать. Может быть, подойти незаметно к окну комнаты Ершова и постучать? Или бросить в него горсть песка? Но нет, не мог майор Ершов, прошедший школу у знаменитого Астахова, заснуть в столь напряженный момент!

Тогда, может быть, ему помешал кто-нибудь выехать вовремя? Но и этому тоже не верилось… Скорее всего он ушел из дому огородами, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Было уже четверть первого, когда Малиновкин достал из чемодана рацию. Включив ее на прием, он надел наушники и осторожно стал настраиваться то на одну, то на другую волну коротковолнового диапазона. Тоненький писк морзянки, обрывки музыки, чей-то басистый, раскатистый смех, молящий голос женщины, сухой треск грозовых разрядов и снова морзянка попеременно слышались в телефонах наушников.

Малиновкину нравилась эта «эфирная смесь», как он ее называл. Она казалась ему горячим, напряженным дыханием планеты. Из иностранных языков знал он только английский и немецкий, но легко узнавал по произношению французскую, итальянскую и испанскую речь. Без особого труда понимал польский и чешский языки, так как хорошо знал украинский и белорусский.

Малиновкин любил строить догадки по обрывкам фраз, «выловленным» из эфира, когда не спеша настраивался на нужную ему волну. Любопытно было представить себе, о чем говорило, пело, а иногда и кричало человечество в эфире.

Многое можно было подслушать в наушниках в томительные часы дежурств у рации в ожидании радиосеанса. И не только голоса людей и звуки музыки говорили радисту, чем живут и волнуются люди. Комариное попискивание морзянок тоже могло поведать о многом: о бедствиях в море, о сводках выполненных заданий, о прогнозах погоды. Были звуки радиотелеграфа и главными носителями тайн. Ими передавались зашифрованные сведения коммерческого характера, служебные распоряжения, донесения тайных агентов и секретные предписания их резидентов.

Малиновкин давно уже привык ко всему этому и довольно легко ориентировался в беспокойном эфире, осторожными движениями пальцев поворачивая рифленую ручку настройки и смещая то вправо, то влево тонкую нить визира по светящейся шкале. Сегодня, однако, интересовался он только морзянками в ограниченных пределах одного из диапазонов коротких волн. Вот уже несколько минут чутко прислушивался он к звукам в наушниках, ловя малейший шорох в эфире, но никто, кажется, не собирался работать на этих волнах.

Был уже второй час ночи, когда Малиновкин решил, что Ершов, видимо, не имеет нужды или возможности связаться с ним по радио. На всякий случай он решил подежурить еще немного, то и дело поглядывая на дом Аскара Шандарбекова.

Прошумела за окном машина, осветив на несколько мгновений стены комнаты Малиновкина. И снова погрузилось все в темноту. Даже дом Шандарбекова растворился в ней. Только звезды в черном небе сверкали все так же ярко, медленно меняя свое расположение над крышами домов.

Пора уже было вернуться Ершову… Но, может быть, Жиенбаев дал ему новое задание и послал куда-нибудь? Или случилось с ним что-то?…

Малиновкин не мог уже больше спокойно сидеть у рации. Он пододвинул ее поближе к окну и почти лег на подоконник. Затем, когда беспокойство и нетерпение его достигли крайней степени, выключил рацию и осторожно вышел на улицу. Постояв немного против дома Аскара, он прошелся по своей стороне до конца квартала и снова остановился в нерешительности. Что же делать? Что предпринять?

Потом вдруг пришла другая, успокоительная мысль: мог ведь майор вернуться к себе так же незаметно, как и ушел отсюда? Но он как-нибудь дал бы тогда знать о себе. Должен же он понимать, что Малиновкин беспокоится о нем…

Требовалось срочно принимать решение, но лейтенант Малиновкин впервые был в таком положении и не знал, что предпринять. Больше всего ему хотелось забрать хозяйский велосипед и пуститься по той дороге, по которой уехал несколько часов назад майор Ершов. Верное ли, однако, будет это решение? А что, если он больше всего понадобится именно здесь, где оставил его Ершов? Нет, нужно твердо следовать приказанию майора и не уходить никуда от дома Аскара Шандарбекова.

Сокрушенно вздохнув, лейтенант вернулся в свою комнату и снова уселся у окна. Улица теперь показалась ему светлее, чем раньше. Он посмотрел на часы — часовая стрелка находилась у цифры три — значит, уже начинается рассвет.

Бросив в окно Малиновкина записку с сообщением о задании Жиенбаева, Ершов вернулся в дом. Хозяин его, Аскар Шандарбеков, находился на дежурстве — у него иногда бывали и ночные дежурства. Темирбек не вернулся еще из поездки. Казалось бы, в такой обстановке майор мог действовать совершенно свободно, но он позволял себе делать только то, что сделал бы, зная, что в доме он не один. Весьма возможно, что за ним и не следил никто, но он по опыту знал, что предосторожность никогда не бывает излишней.

Рация находилась теперь в мотоцикле. По совету Малиновкина, Ершову удалось так ловко вмонтировать ее внутрь коляски, что пользоваться ею можно было, не вынимая из тайника.

Как же теперь лучше выехать со двора Аскара? Выкатить мотоцикл на улицу или незаметно провести его огородами? Пожалуй, лучше огородами.

Ершов выкатил машину во двор. Она была легкой, подвижной. Катить ее не стоило большого труда. Только в огороде пришлось немного повозиться, чтобы не помять грядок. Но вот наконец он в поле. Усевшись в седло, майор завел мотор, включил первую скорость и медленно двинулся вперед.

Желтоватый конус света тускло освещал проселочную дорогу. Иногда он выхватывал из темноты то белые султаны ковыля, росшего по сторонам дороги, то полукустарник кокпека с невзрачными стеблями и листочками. Попал в полосу света и степной хорек, вышедший на охоту за сусликами.

Ершов увеличил скорость, продолжая зорко поглядывать по сторонам, по вокруг все было обычно. Интересно, где же Жиенбаев подаст условный сигнал — у самой Черной реки или раньше?

Вот в конусе света от фонаря мотоцикла вспыхнули впереди кусты терескена. Мелкие седовато-серые листки его поблескивали в лучах прожектора язычками тусклого пламени. Эти невзрачные растения ночью показались Ершову красивее, чем днем. Майор все ближе подъезжал к кустарнику и вдруг увидел, как несколько левее того направления, по которому он ехал, замигал красный огонек: две короткие и одна длинная вспышка.

Ершов остановил мотоцикл и тоже просигналил своим прожектором. Почти тотчас же ему снова ответил красный фонарик обычной азбукой морзе: «Гасите свет. Вкатите мотоцикл в кусты. Сами возвращайтесь на дорогу. Ждите дальнейших приказаний».

За текстом следовала цифра «33». Это был агентурный номер Призрака, известный Ершову по признанию, сделанному шпионом, сообщившим органам госбезопасности о заброске Призрака в Среднюю Азию. Значит, Саблин и Осипов не ошиблись, предполагая, что Жиенбаев и Призрак — одно и то же лицо. Открытие это обрадовало Ершова. Значит, он верно нащупал след неуловимого «Призрака» и рано или поздно возьмет за горло эту международную знаменитость.

Когда Жиенбаев кончил сигналить, Ершов ответил ему своим прожектором, что понял его. Выключив свет, он вынул из кармана томик стихов американских поэтов и раскрыл его на той странице, на которой был напечатан «Ворон» Эдгара По. Положив книгу на сиденье коляски, майор столкнул с места мотоцикл и покатил его в кусты терескена. Когда машина оказалась в середине кустарника, Ершов оставил ее там и вышел на дорогу.

Никогда не питал Ершов большой любви к ночному светилу, но теперь, взглянув на небо, пожалел, что нет луны. А золотистые песчинки большой небесной дороги — Млечного пути — не в силах были осветить землю. В густой тьме лежали вокруг и казахские степи и кустарник терескена, в зарослях которого таился Призрак.

Уже более пяти минут ходил майор вдоль дороги, но не слышал из кустов ни одного звука. Лишь когда зажег Жиенбаев свой фонарик, стало несомненно, что осматривает он рацию, вмонтированную в кожух мотоцикла. Впрочем, об этом тоже можно было только догадываться, так как за кустами терескена ничего не было видно, лишь кое-где сквозь их густые ветви просачивался тусклый свет.

Майору казалось, что прошло уже очень много времени, прежде чем раздался из кустарника голос Жиенбаева:

— Значит, кодировать будем по «Ворону» старика Эдгара? Верно я понял?

Голос Призрака был высокий, звучный, без малейшего акцента и совершенно незнакомый Ершову.

— Так точно! — поспешно ответил майор на его вопрос.

— Ваша работа по монтажу рации меня устраивает, — продолжал Жиенбаев, и, судя по тому, что голос его стал слышнее, он вышел, наверно, из гущи кустарника. — А то, что я не показываюсь вам, пусть вас не смущает, — таков стиль моей работы. Ну, а теперь ступайте назад пешком, дорогой мой коллега, сотрудник Алма-атинского исторического музея Талас Александрович Мухтаров, — добавил он с неприятным смешком. — Так ведь, кажется?

— Точно так.

— Возвращайтесь к Аскару Шандарбекову, — теперь уже резким тоном приказа продолжал Призрак. — Связь со мной будете держать по своей рации. Сеансы назначаю на двенадцать часов ночи. Может быть, я не смогу иногда вести передачу, но вы включайтесь ежедневно и будьте на приеме не менее получаса. Вам все понятно?

— Все.

— Разговор будем вести по новому коду. Мой позывной — «Фрэнд», ваш — «Комрад». Длина волны — десять и тринадцать сотых. Задание вам следующее: узнавайте возможно подробнее, какие грузы идут со станции Перевальской на стройплощадку железной дороги. Сами старайтесь не ходить на станцию. Выпытывайте эти сведения у Аскара или его двоюродного брата Темирбека. Не пытайтесь только подкупить их. Это опасно — можете погубить все дело. Вам все ясно, Мухтаров?

— Так точно.

— Ну, тогда до свидания.

Слышно стало, как зашуршали ветки — наверно, Жиенбаев выкатывал из кустов свой мотоцикл. Потом раздался стрекот мотора. Мотоцикл поработал немного на холостом ходу, затем Жиенбаев включил скорость и уехал куда-то в поле, не зажигая света.

Взвешивая все только что происшедшее, Ершов подумал невольно: «А я по-прежнему знаю о нем ровно столько же, сколько знал до этого. Даже лица его не видел…» Но тут же утешился: «Однако хорошо уже и то, что это тот самый Призрак, за которым мы так давно охотимся. Он, конечно, проверял меня все эти дни, наблюдая за мною, и нашел теперь возможным доверить кое-что. Можно, пожалуй, надеяться, что со временем он станет откровеннее…»

Шагая в Перевальск по пыльной дороге, Ершов уже в который раз задавал себе все один и тот же вопрос: что же все-таки привлекает Жиенбаева на строительстве железной дороги? Даже приблизительного ответа на это у него пока не было.

Только к рассвету добрался майор до города и так же, как и ночью, огородами прошел в дом Аскара. На востоке уже занималась заря, когда он вошел в свою комнату. Подойдя к окну, он раздвинул занавески и посмотрел на домик напротив. Тотчас же открылось в нем окно, и взлохмаченная голова Малиновкина высунулась на улицу. Лейтенант сделал вид, что выплескивает что-то из стакана на тротуар, а Ершов зажег спичку и закурил — это было условным знаком, означавшим, что у него все в порядке.

Окно напротив снова захлопнулось.

«Поволновался за меня Дмитрий», — тепло подумал Ершов о Малиновкине и, с наслаждением опустившись на диван, стал снимать пыльные сапоги.

За стеной комнаты Темирбека с присвистом храпел кто-то. «Значит, кондуктор вернулся уже из поездки», — решил Ершов, вспомнив, что, проходя через кухню, наткнулся на окованный железом сундучок, который Темирбек обычно брал с собой в поездку.

Генерал-директор пути и строительства Вознесенский очень устал после длительного совещания у министра путей сообщения и более всего мечтал об отдыхе. Он уже собрался было домой, как вдруг вспомнил, что в пять тридцать должен заехать к нему Саблин. Об этом они договорились утром по телефону.

Когда-то Вознесенский был в дружеских отношениях с Саблиным, но с тех пор много воды утекло. Последние годы они общались все реже, и Вознесенский даже вспомнить теперь не мог, когда они встречались в последний раз: пять лет назад или все десять?

Генерал-директор помнил, правда, что Саблин служит в Комитете государственной безопасности, и, когда Илья Ильич заявил, что дело у него служебное, отказать ему в приеме или перенести встречу на другой день было неудобно.

Вспомнив теперь о скором приходе Саблина, Вознесенский недовольно поморщился и закурил папиросу.

«Зачем, однако, я ему понадобился? — рассеянно думал он. — Надеюсь, это не связано с каким-нибудь неприятным делом?…»

Саблин приехал ровно в пять тридцать. Он был на этот раз не в генеральской форме, а в скромном штатском костюме и произвел на Вознесенского впечатление человека не очень преуспевающего в жизни. Это почему-то успокоило его, и он сразу же взял свой обычный в подобных обстоятельствах покровительственный тон.

— А, дорогой Илья! — весело воскликнул он, поднимаясь навстречу Саблину. — Входи, входи! Дай-ка я на тебя посмотрю, старина. Э, да ты поседел, дружище! А ведь мы с тобой, как говорится, годки.

— Ну, а ты не изменился почти, разве потолстел только, — тоже улыбаясь и пожимая руку генерал-директору, проговорил Саблин. Ему еще утром, когда они разговаривали по телефону, не понравился тон Вознесенского, теперь же он окончательно решил, что друг его молодости чувствует себя большим человеком.

— Что же ты вестей о себе не подавал? — продолжал Вознесенский, угощая Саблина дорогими папирос сами. — Ты ведь по-прежнему в госбезопасности? О ваших подвигах, к сожалению, не очень-то пишут в газетах.

— Это верно, — усмехнулся Саблин. — У нас работа скромная. Зато о тебе именно из газет мне все известно.

— А мне о тебе — ничего, — развел руками Вознесенский. — И расспрашивать не решаюсь, у вас ведь все тайна.

— Ну, не такая уж тайна моя-то личная биография, — рассмеялся Саблин, невольно подумав: «Боится, видно, что на судьбу жаловаться буду, протекции просить…» — Хвалиться, впрочем, нечем, — добавил он вслух.

Генерал-директор бросил нетерпеливый взгляд на часы, давая тем понять, что он не располагает временем и спешит куда-то.

— Я тебя ненадолго задержу, — заметив его нетерпение, проговорил Саблин. — У меня, собственно, всего один вопрос. По телефону, однако, нельзя было его задавать — вот и пришлось приехать лично. Ты ведь, конечно, хорошо осведомлен о строительстве железной дороги Перевальская-Кызылтау?

— Кому же тогда быть осведомленным, как не мне? — удивился Вознесенский, и мохнатые его брови поднялись вверх, наморщив высокий лоб.

— Ты не обижайся, пожалуйста, — улыбнулся Саблин. — Я не усомнился, а всего лишь принял во внимание расстояние. За несколько тысяч километров можно ведь и не быть достаточно осведомленным.

— Хороший начальник и за десятки тысяч километров должен знать, что у него там делается, — все еще ворчливо проговорил генерал-директор. — Долго ты, однако, подбираешься к своему вопросу.

— А вопрос вот какой: там у вас большой объем земляных и скальных работ, применяете ли вы для этого атомную энергию?

Снова удивленно поползли вверх пушистые брови генерал-директора:

— Откуда ты взял это?

— Ниоткуда, просто спрашиваю, — спокойно ответил Саблин. — Мне это очень важно знать…

Саблин не договорил, для чего ему нужно было знать, но Вознесенский понял, что он, видимо, и не имел права это сказать.

— Нет, мы там не используем атомную энергию, — ответил он Саблину. — У нас там нет в ней нужды. Мы удаляем породу взрывным способом с помощью аммонита. Взрывные работы ведет у нас специальная организация «Желдорвзрывпром». У нее солидный опыт в этом деле. Еще совсем недавно американские специалисты утверждали, будто по взрывному делу впереди идет Аргентина, расходующая в год до полутора тысяч тонн взрывчатых веществ. А мы еще в тысяча девятьсот тридцать шестом году одним только массовым взрывом на Урале подняли на воздух тысячу восемьсот тонн взрывчатки. Как тебе это нравится?

Вознесенский довольно рассмеялся. С лица его исчезло выражение самодовольства. Чувствовалось, что говорил он о хорошо знакомом и близком ему деле. Саблин вспомнил даже, что в гражданскую войну служил Вознесенский сапером и всегда был неравнодушен к взрывчатке.

— Не хвалясь тебе скажу, Илья, — продолжал генерал-директор, — не без моего участия создавался этот «Желдорвзрывпром». Слыхал ты что-нибудь о направленных взрывах и взрывах на выброс? Интереснейшее дело, дорогой! Закладывается для этого в землю по тысяче двести-тысяче триста тонн взрывчатых веществ, поворачивается ключ взрывной машинки, проносится электрическим заряд по электровзрывной сети, срабатывают электродетонаторы, взлетают на воздух тысячи кубометров породы — и километровая железнодорожная выемка глубиною до двадцати метров готова! Точно таким же направленным взрывом создаем мы и насыпи. И учти, Илья, что все это в одно мгновение, не считая, конечно, подготовительных работ. А сколько на это ушло бы времени при разработке выемок экскаватором, даже самым мощным?

— Ну, спасибо за справку, Емельян Петрович! — протянул Саблин руку генерал-директору. — Извини, что отнял у тебя столько времени.

— Э, да что там! — дружески хлопнул Вознесенский Саблина по плечу, и к нему снова вернулся его покровительственный тон. — Я очень рад, что мы встретились наконец. Ну, как у тебя дела-то по службе? В каких чинах ходишь? Помнится, в последний раз, когда встретились, майором был?

— Майором был, майором и остался, — усмехнулся Саблин. — Правда, теперь пишется еще одно слово перед этим званием.

— Ах, так ты генерал-майор?! — уже каким-то другим тоном воскликнул Вознесенский. — Ну, брат, от всей души поздравляю!

Вернувшись в свое управление, генерал Саблин тотчас же зашел к полковнику Осипову и сообщил ему о результате разговора с Вознесенским. Полковник не сразу высказал свое мнение по этому поводу. Он никогда не торопился с выводами, хорошо зная, как нелегко приходят верные решения.

— Что же это получается, Афанасий Максимович? — нетерпеливо спросил Саблин, не дождавшись ответа Осипова и начиная уже досадовать на него. — За чем же тогда охотится Жиенбаев? Не могли ведь ввести его в заблуждение взрывные работы и не принял же он их за взрывы атомных бомб?

— Да-а, — задумчиво покачал головой полковник Осипов. — Тут все полно противоречий. В твое отсутствие мне принесли еще несколько вырезок из иностранных газет. В них сообщается, что Советский Союз ведет в Средней Азии крупные строительные работы с помощью атомной энергии. И совершенно точно указываются именно те районы, где идет строительство нашей новой железной дороги.

— Какой давности эти сведения? — настороженно спросил Саблин.

— Двухнедельной.

Генерал задумался. Прошелся несколько раз по кабинету, постоял у окна, глядя вниз на шумную площадь.

— Ну что ж, — произнес он наконец, не замечая, что папироса его давно уже потухла. — Могло быть и так: принял Жиенбаев массовые взрывы аммонита за атомные и сообщил своим хозяевам. Кто-то из них мог обмолвиться об этом в присутствии журналистов, жадных до сенсации, а уж они постарались соответствующим образом раздуть ошибку Призрака.

— Не хочешь ли ты этим сказать, что Жиенбаев все еще находится в заблуждении относительно характера взрывов на нашем железнодорожном строительстве? — спросил Осипов, не совсем еще понимая, к чему клонит Саблин.

— Нет, не хочу. Он мог заблуждаться только вначале, но с тех пор у него было достаточно времени с помощью счетчика Гейгера убедиться в своей ошибке.

— М-да… — с сомнением покачал головой Осипов, — а может быть, он все-таки еще заблуждается?

— Почему же? — удивился генерал.

— Да потому, что Ершов доставил ему мотоцикл для того, вероятно, чтобы он лично съездил на строительство и собственными глазами посмотрел, что там делается.

— Он мог съездить на строительство и на поезде.

— Но зачем же тогда мотоцикл?

— Скорее всего для перевозки рации. Ершов ведь надежно замаскировал ее в коляске мотоцикла.

— Меня такой ответ не удовлетворяет, Илья Ильич. Жиенбаев нашел бы более надежный способ запрятать куда-нибудь свою рацию. Это не проблема.

— А ты считаешь, значит, что мотоцикл ему нужен только для поездки на стройку? — спросил Саблин, подумав с досадой, что упрямство Осипова выведет его когда-нибудь из терпения.

— Нужно ведь как-то объяснить, зачем ему понадобился мотоцикл, — уклончиво ответил полковник, не собираясь сдаваться.

— А для меня ясно одно, — слегка хмурясь, заметил Саблин, — на стройку он на мотоцикле не поедет, — это рискованно, а Жиенбаев всячески избегает риска. Я думаю, что мотоцикл ему нужен, пожалуй, для того, чтобы свободнее перемещаться и не дать возможности запеленговать свою рацию во время радиопередач.

— Но Ершова-Мухтарова, которого он считает своим помощником, тоже ведь могут запеленговать? Выходит, что, спасая себя, он ставит под удар своего помощника?

Саблин ждал этого вопроса и, не задумываясь, ответил:

— Ершов-Мухтаров будет, очевидно, вести с Жиенбаевым очень короткую радиосвязь, главным образом прием его приказаний. Сам же Жиенбаев, кроме связи с Ершовым-Мухтаровым, должен еще обмениваться регулярными радиограммами со своим резидентом, что связано, конечно, с немалым риском. Вот ему и потребовалось вмонтировать рацию в мотоцикл, чтобы пост передачи из разных точек, значительно отстоящих друг от друга. Мотоцикл же может быть у него совершенно легально. Донес ведь нам Малиновкин, что. как член археологической экспедиции, работающей где-то на отшибе от основной группы, Жиенбаев имеет возможность заправляться бензином в Перевальской археологической базе.

Говори это, Саблин все более проникался убеждением в правильности своей догадки. Встав из-за стола, он прошелся несколько раз по кабинету, продолжая обдумывать эту мысль, и, окончательно уверившись в правильности ее, остановился перед Осиповым.

— А в том, что Жиенбаев не собирается на строительство, есть и еще одно доказательство: он ведь приказал Ершову сообщать ему о грузах, идущих на стройку. Зачем ему это, если бы он сам туда собирался?

— Да-а, — задумчиво проговорил Осипов, — замысловато, замысловато получается… Будем, однако, ждать новых сообщений Ершова. Может быть, и прояснится кое-что.

Майор Ершов так устал в этот день первой встречи с Жиенбаевым, что, казалось, готов был тотчас же заснуть мертвым сном. Но этого не случилось. Беспокойные мысли долго еще тревожили его, и он вертелся с боку на бок, комкая подушку и тяжело вздыхая.

Зачем понадобился Жиенбаеву мотоцикл? Куда он собирается поехать на нем? Что думает о нем, Ершове? По-прежнему будет относиться с подозрением или станет доверять теперь? Почему интересуется он железнодорожными грузами?

Все это было пока неясно Ершову, все требовало скорейшего ответа, верного решения. Без этого нельзя действовать дальше и надеяться на успех. Более того, необдуманным ходом можно провалить все дело, упустить опасного врага, хуже того — дать возможность врагу осуществить его планы.

Около шести часов утра вернулся с дежурства Аскар. Слышно было, как он умывался, а потом гремел тарелками на кухне — решил, наверно, перекусить перед сном. Спустя несколько минут скрипнула дверь его комнаты. Теперь он ляжет спать и проспит, пожалуй, часов до двенадцати.

В каких отношениях этот человек с Жиенбаевым? Только ли хозяин его квартиры, или еще и сообщник? Это тоже необходимо было решить как можно скорее. В том, что какая-то связь между ними существует, у Ершова почти не было сомнений.

Но не это было сейчас главным для Ершова. Более всего волновал его вопрос: как будет вести себя Жиенбаев в дальнейшем с ним, с Ершовым? Ведь задание, которое он дал ему, в сущности пустячное. Сведения эти и Аскар сумел бы раздобыть. Вот разве только сообщать их без рации не мог…

Ершов прикидывал все это и так и эдак и решил наконец, что если Жиенбаев свяжется с ним вскоре по радио, значит доверяет, не свяжется — нужно будет признать, что он, Ершов, раскрыл, обнаружил себя чем-то, спугнул опасного врага.

Была и еще одна забота: проснуться не позднее девяти часов, чтобы ни Аскару, ни Темирбеку не дать повода подумать, будто Ершов ведет себя не очень осторожно, — ведь это значило бы для Жиенбаева, что у него плохой помощник.

Ершов приучил себя вставать в любое время, когда это было нужно, а беспокойная работа научила его каждую минуту быть настороже.

В этот день Ершов проснулся без пяти девять. В доме было тихо. Только в соседней комнате осторожно ходил кто-то — наверно, Темирбек поднялся уже и старается не шуметь, чтобы не разбудить своего двоюродного брата, которого он, как казалось майору, побаивался немного.

Ершов перевел взгляд на окно. Солнце ярко освещало противоположную сторону улицы и дом старухи Гульджан, в котором квартировал Малиновкин. Окно его комнаты было распахнуто. Значит, лейтенант встал уже. Они условились: по утрам открытое окно будет означать, что Малиновкин бодрствует, а днем и вечером — что он дома. Означало это также, что Дмитрий хочет узнать поскорее подробности вчерашней встречи Ершова с Жиенбаевым и ждет новых указаний майора.

Но что же можно приказать ему? Что вообще можно предпринять? Нужно бы встретиться с ним как-то и поговорить, объяснить сложность создавшейся обстановки. Но к это тоже было не так-то просто. Черт ведь его знает, этого Жиенбаева, может быть, он не считает испытательный срок оконченным. Нет, тут уж лучше соблюдать строжайшую конспирацию до конца. А пока Ершов открыл окно и, высунув в него голову, посмотрел вдоль улицы направо и налево. Это означало, что у него все в порядке и что лейтенант может быть свободен и заниматься своими делами до полудня.

Аскар поднялся только в двенадцать часов дня, Ершов к этому времени вернулся из столовой, где он позавтракал и захватил кое-что с собой из буфета. Темирбека, который перед его уходом ел что-то у себя в комнате, в доме теперь не было.

— Ну как, не соскучились еще у нас, товарищ Мухтаров? — спросил Ершова Аскар, направлявшийся с полотенцем на шее умываться во двор.

— Нет пока, — бодро ответил Ершов. — Я много интересного в библиотеке вашей обнаружил. Вчера почти весь день там провел. Просматривал архивные материалы и на любопытные исторические документы натолкнулся. Ну, а у вас как идут дела, Аскар Габдуллович? Служба-то ваша не очень спокойная? Ночами приходится дежурить?

— Да нет, не всегда это. В основном все-таки днем. Да и работа, откровенно говоря, пока не очень интересная. Вот закончат строительство магистрали, пойдут регулярные поезда — тогда поинтереснее будет. А сейчас у нас ни графика, ни расписания.

— Грузы тоже, наверное, пустяковые? — будто невзначай спросил Ершов, наблюдая, как энергично растирает Аскар вафельным полотенцем свою хорошо развитую грудь.

— Известное дело! В основном стройматериалы идут. А это главным образом шпалы да рельсы, иногда цемент. Вот скоро вступят в строй новые заводы сборных конструкций — пойдут грузы поинтересней. И сейчас, правда, перевозят солидную технику, иногда даже на специальных многоосных платформах-транспортерах. Вот, к примеру, сегодняшней ночью сборный цельноперевозный мост отправили и несколько железобетонных строений. А вчера — элементы сборной металлической водонапорной башни системы Рожнова. Ну а в общем все это не то, что на центральных магистралях. Там сейчас такая техника идет в адрес новых гидростроек, что диву даешься, как только ее грузят на железнодорожные платформы?

Аскар кончил обтираться и повесил полотенце на веревку, протянутую через весь двор. Сиял с этой же веревки белую майку и с трудом продел в нее свою большую голову с жесткими волосами.

— А я все-таки вам, железнодорожникам, завидую, — заметил Ершов, поднимаясь со ступенек крылечка, на которые присел во время разговора. — Интересная у вас работа. По железным дорогам вашим, как по рекам, плывут и плывут, как плоты, разные составы и грузы. Вы, наверно, по ним лучше, чем по газетам, читаете все, чем страна живет?

— Да, это вы верно заметили, — согласился Аскар, и голос его прозвучал так искренне и просто, что Ершов подумал невольно: «А может быть, он и не связан ничем с Жиенбаевым? Может быть, честный человек?…»

Но тотчас же другой, более трезвый голос заключил: «Чертовски хитрый человек. Знает Жиенбаев, кого в помощники подбирать. Он и о грузах этих потому, наверно, так подробно мне говорит, чтобы я смог это Жиенбаеву по рации передать».

— Ну, я пойду позанимаюсь немножко, — проговорил Ершов вслух. — Раздобыл тут у вас в книжном киоске несколько брошюрок, хочу посмотреть.

Войдя в свою комнату, Ершов первым делом посмотрел на окно домика, в котором поселился Малиновкин. Оно теперь было открыто — значит, лейтенант вернулся уже. Что он делает там у себя? О чем думает? Волнуется, наверно? Ершов и сам находился в тревожном состоянии, но он хоть знал сложившуюся обстановку, а Малиновкин все еще пребывал в полном неведении и строил, наверно, различные догадки, одну тревожнее другой. Необходимо было придумать какую-то простую систему связи, чтобы в любое время информировать Дмитрия и давать ему задания, не ожидая удобного случая.

Лейтенант Малиновкин перебрал в уме множество способов конспиративной связи, но все они были слишком сложны, а нужно было придумать что-то совсем простое. Майор ведь просил его об этом и надеялся на него. Как же было не оправдать его надежд?

«А почему бы нам своими рациями не воспользоваться? — мелькнула вдруг до того простая мысль, что Малиновкин удивился даже, как он раньше не додумался до этого. — И у меня и у Андрея Николаевича есть ведь радиостанции, мы и используем их для нашей связи».

Придя к такому заключению, Малиновкин принялся раздумывать, как бы сообщить поскорее об этом майору. Бросить в окно записку можно будет только поздно вечером, а то и ночью, так как Аскар Шандарбеков сегодня дома — Дмитрий видел его недавно. Неужели ждать до вечера?…

Лейтенант ломал голову до тех пор, пока не пришло время обедать.

После обеда Малиновкин долго ходил по городу. А вечером, когда Ершов вышел из дому, осторожно пошел следом за ним. У небольшого кафе на соседа ней улице, где обычно майор ужинал, Малиновкин прибавил шагу и, нарочно столкнувшись с Ершовым у самых дверей, незаметно передал записку с предложением нового способа связи.

В кафе Ершов прочел ее и снова мысленно похвалил Дмитрия. «Почему бы действительно не воспользоваться рациями? Разговор с Призраком у меня сегодня в двенадцать, а Дмитрий будет на приеме с половины первого до часа. Ну что ж, очень хорошо. Попробую связаться с ним сегодня же…»

Несколько повеселев, Ершов выпил стакан кофе с булочкой и не спеша возвратился домой. Аскар безмятежно храпел — завтра рано утром ему нужно идти на работу. Темирбек, которого целый день не было дома, тоже укладывался спать в своей комнате.

Из дома Ершов вышел только после того, как убедился, что все заснули. Переложив рацию из чемодана в вещевой мешок, майор направился с нею в огород. Осмотревшись по сторонам, он медленно пошел между грядок к кустам боярышника. Кусты были колючие, цепкие. Майор поцарапал себе руки и лицо, прежде чем устроился как следует. Ровно в двенадцать рация его была па приеме.

Вокруг стояла тишина, только кузнечики трещали в степи, начинавшейся сразу же за огородом. Прилетели откуда-то мошки с длинными лапками и судорожно заметались по светящейся шкале рации. Нежный теплый ветерок приносил смешанные запахи цветов, овощей и каких-то остро пахнувших трав.

…Шло время, а рация Ершова все еще молчала. От напряжения майор почувствовал непривычную усталость. Легкая пластинка, скреплявшая телефоны, будто стальной обруч, стискивала его голову, в ушах назойливо гудело что-то, и все время казалось, что далеко-далеко чуть слышно попискивает морзянка. Майор увеличивал громкость приема, смещая визир по шкале настройки то вправо, то влево, но морзянка от этого лишь бесследно исчезала…

Ершов охотился за неуловимой морзянкой до тех пор, пока не понял, что она ему только мерещится от перенапряжения и усталости. Тогда он выключил рацию. Сегодня его сеанс с Призраком не состоялся. Состоится ли он вообще? Что, если Жиенбаев разгадал его и скрылся? То, что он назначил ему ночные радиосеансы и дал позывные, могло ведь быть только для отвода глаз, чтобы выиграть время и удрать подальше от преследования.

Погруженный в эти невеселые мысли, Ершов чуть не забыл, что собирался связаться с Малиновкиным. Торопливо взглянув на часы, он снова включил рацию и тотчас же поймал позывные Малиновкина. Прежде чем отозваться ему, майор осторожно вышел из кустов и обошел их вокруг. Лишь после этого послал в эфир свои позывные. Сообщение свое и задание лейтенанту он зашифровал заранее и, как только Малиновкин отозвался, тотчас же отстучал ему все ключом радиотелеграфа.

Коротко сообщив Дмитрию о своей встрече с Жиенбаевым, Андрей Николаевич приказал лейтенанту навести возможно более точные справки о ходе строительства железной дороги и грузах, идущих в адрес управления дороги. Необходима ли поездка на участок строительных работ, Малиновкин должен был решить самостоятельно. В этом случае ему предписывалось обратить внимание на местность: проходима ли она для мотоцикла?

На следующий день Ершов проснулся в шесть утра, как только Аскар начал громыхать на кухне посудой. Значит, скоро уйдет на работу. Вместе с ним собирался куда-то и Темирбек.

Дождавшись их ухода, майор встал с дивана и выглянул на улицу. Окно Малиновкина было открыто. Сквозь слегка раздвинутые занавески Андрей Николаевич, присмотревшись, увидел Дмитрия. Он сидел за маленьким столиком и пил что-то похожее на кефир прямо из горлышка бутылки.

Позавтракав, лейтенант набросил на плечи пиджак, висевший на спинке стула, и не торопясь вышел на улицу. Согласно плану, выработанному еще ночью, он. решил сразу же направиться на станцию. Она находилась недалеко от улицы Пржевальского, и Малиновкин быстро добрался до нее.

Лейтенант не раз бывал здесь и прежде, но теперь, ранним солнечным утром, станция предстала перед ним в каком-то ином свете. Показалось даже, что и зелени тут больше, чем было, и что не такая уж она пыльная. Рельсы же так сверкали в солнечных лучах, будто были отлиты из драгоценного металла. Даже водонапорная башня, побеленная обыкновенной известно, поражала своей белизной. А паровоз, только что поданный под тяжеловесный состав, попыхивал таким густо клубившимся паром, с такими живописными переливами белых, синеватых и сизоватых тонов, какие бывают только на полотнах художников.

«Вот что значит хорошее солнечное утро и хорошее настроение, — невольно подумал Малиновкин. — Совсем другими глазами все вокруг видишь».

И ему захотелось поскорее поехать на главный участок строительства дороги, в район предгорья, где предстояли самые трудные работы. Тут, на станции, нечего и расспрашивать об этом, нужно непременно посмотреть все своими глазами.

Приняв такое решение, лейтенант торопливо пошел вдоль состава, к которому только что прицепили паровоз. По грузам на открытых платформах видно было, что он направляется на стройучасток. Тут размещались в основном скреперы, бульдозеры и другие землеройные машины. А крытые четырехосные вагоны, судя по светло-серой пыли, покрывавшей их двери, люки и даже колеса, были загружены строительными материалами — известью и цементом.

Лейтенант подошел уже к самому паровозу, когда услышал вдруг знакомый голос:

— Смотри, Костя, кто к нам шагает!

Малиновкин присмотрелся к широкоплечему парню в выгоревшей на солнце синей спецовке, стоявшему возле паровоза, и сразу же узнал в нем помощника машиниста Федора Рябова. Пока Малиновкин подходил к нему поближе, из окна паровозной будки высунулся и машинист Константин Шатров.

— Так ведь это же наш попутчик! — весело крикнул он, приветливо кивнув Дмитрию. — Ну, как дела, товарищ Малиновкин? Устроились уже на работу?

Спустившись по лесенке на пропитанную нефтью и маслом землю, Шатров крепко пожал руку Малиновки ну.

А Малиновкин вдвойне был рад этой встрече. Было приятно вновь увидеть понравившихся ему людей, к тому же можно было не только расспросить их кое о чем, но, видимо, и проехать с ними на стройучасток, в район основных работ.

— Да нет, не устроился пока, товарищ Шатров, — угрюмо проговорил Дмитрий, отвечая на вопрос машиниста. — Обещают все, а пока болтаюсь без дела.

— А ты где устроиться хотел? — спросил Малиновкина Рябов, принимаясь крепить какую-то гайку в головке ведущего дышла. — Небось тут, в Перевальске?

— Тут… — смущенно признался Малиновкин.

— Вот и зря. На какую-нибудь новую станцию следовало проситься, — посоветовал Рябов и, хитро подмигнув Шатрову, добавил: — Или испугался от цивилизации оторваться? Тут как-никак городишко, а там два-три домика возле станции — и вокруг пустыня. Учти это…

— Да что ему учитывать! — горячо перебил своего помощника Шатров. — Уж если человек сознательно сюда приехал, так ему никакая пустыня не должна быть страшна. Ты брось, Федор, его запугивать. Поедемте-ка с нами, Малиновкин… Забыл, как звать вас.

— Дмитрием.

— Так вот, Митя, поедемте-ка с нами. Поглядите своими глазами, как люди живут и работают. Где больше понравится, там и устраивайтесь.

— А что ему там понравиться может? — удивился Рябов, кончив крепить гайку и вытирая руки пак-› лей. — Это тебе все нравится, да и то потому, что тут Оля.

Заметив, что Шатров нахмурился при упоминании имени Ольги, Рябов торопливо добавил:

— Не злись, шучу я. Кто же не знает, что ты у нас чистокровный романтик?

— Ну да что с ним говорить! — сердито махнул рукой Шатров. — Дурачится парень. А вот посмотрели бы вы, как он паровоз топит!

— Да, что и говорить, топить я мастер! — не без самодовольства подтвердил Рябов. — И ты не думай, Дмитрий, что это только физической силой достигается. Одним горбом не очень-то возьмешь, тут, милый мой, наука требуется…

— Ну ладно, хватит тебе хвастаться-то! — прервал Федора Шатров. — Вон главный кондуктор идет. Скоро поедем. А вы что же, Митя, поедете с нами, или как?

— Отчего же не поехать? — ответил Малиновкин. — Охотно поеду.

— Тогда я главного попрошу устроить вас где-нибудь. А на паровоз не могу пригласить, не положено.

Минут через десять поезд тронулся. Малиновкин устроился на тормозной площадке рядом с главным кондуктором — высоким смуглым мужчиной средних лет. Голова у него была сильно вытянутая, стриженая, с острой макушкой, руки длинные, костистые. Фамилия его была Бейсамбаев. Сначала он был неразговорчив, но после того, как Малиновкин сообщил ему, что собирается работать в этих краях, стал и сам кое-что о себе рассказывать, особенно же Шатрова с Рябовым расхваливать.

— Очень хорошие люди, понимаешь, — восхищенно говорил о них главный кондуктор. — От самой Волги в наше пекло приехали. Это же понимать надо! Я человек привычный, и то мне жарко, а с них сколько потов сходит? И потом — как работают! Не видел я, чтобы тут у нас кто-нибудь еще так работал. Нравится мне, понимаешь, такой народ — настоящие люди! Побольше бы таких приезжало. Очень нам такой народ нужен.

Прислушиваясь к голосу Бейсамбаева, Дмитрий посматривал по сторонам, изучая местность. Пройдет ли тут мотоцикл?

Будто невзначай спросил об этом Бейсамбаева.

— Местность вполне проходимая, — ответил главный кондуктор. — У брата моего мотоцикл, так он все тут изъездил. Если есть у тебя машина — привози, большое удовольствие получишь. Хорошая тут природа у нас, красивая.

А Дмитрий смотрел на эту природу и думал невольно, что каждый, наверно, по-своему свою землю видит и замечает в ней такое, что чужой глаз не сразу подметит. Ему, например, степь вокруг показалась обожженной солнцем, лишенной ярких красок, малопривлекательной. Бросались в глаза лишь белые султаны ковыля да невзрачный типец с узкими, наподобие щетины, листьями и жидкими, будто обтрепанными, метелками.

— Сейчас тут нет полной красоты, — заметив, что Малиновкин всматривается в степь, проговорил Бейсамбаев. — А ты посмотри, что тут весной будет делаться! Ранней особенно. Что такое палитра у художника, знаешь? Можно смело сказать — вся степь наша как огромная палитра бывает. Всех цветов на ней краски, всех оттенков. Маслом я немного рисую, понимаю толк в красках. Весной красуются у нас синие и желтые ирисы, пестрые тюльпаны, пионы, золотистые лютики, белые ветреницы. А сейчас всю красоту солнце выжгло. Только одному ковылю все нипочем.

Бейсамбаев, действительно любивший природу, вздохнул даже. Поезд между тем миновал две небольшие станции, останавливаясь на каждой лишь на несколько минут. Шел он довольно быстро для тяжелого состава, но ровные участки пути стали сменяться вскоре то подъемами, то уклонами. По сторонам дороги возвышались пологие холмы, поросшие рыжевато-желтой травой, похожей на ворс старого, выгоревшего на солнце ковра.

В соответствии с местностью заметно менялось и дыхание паровоза. На подъемах оно становилось тяжелым, натужным, с каким-то бронхиальным присвистом. Темнел и дым, все с большим шумом вырывавшийся из трубы. Мрачнело и лицо главного кондуктора.

— Достается, ребятам, — сочувственно говорил он, кивая на паровоз. — Очень рискованный вес взяли сегодня, надорваться могут…

На одном из подъемов поезд и в самом деле так сбавил ход, что и Малиновкин стал волноваться за своих новых знакомых. А когда прибыли наконец на последнюю станцию стройучастка, с паровоза спрыгнул черный, как негр, и совершенно мокрый от пота Рябов.

— Ну что, Малиновкин, — весело крикнул он лейтенанту, — плохо разве мы поработали?

А Костя Шатров, такой же уставший, как и все, но еще более счастливый, чем помощник его, никого не замечая, направился к платформе вокзала, на которой, улыбаясь, махала ему рукой высокая, стройная девушка в белом платье.

— Поздравляю вас, Костя! — приветливо проговорила она, протягивая Шатрову загорелую руку. — Такой составчик привезли!

Она кивнула на поезд и продолжала:

— А я, знаете, специально пришла на станцию повидаться с вами. Что же вы это — из отпуска вернулись и не зашли даже, когда были тут у нас?

— Как вы могли подумать обо мне такое?! — удивленно воскликнул Шатров. — Повсюду искал вас, Ольга Васильевна! Но теперь не то, что прежде, — разве найдешь вас так скоро?… Говорят, вы главной помощницей стали у инженера Вронского? Работой, значит, перегружены…

— Да, работы хватает, — вздохнула Ольга. — Но ведь я люблю эту работу. Скоро мы около миллиона кубических метров породы поднимем на воздух. Целую гору! Ну, а вы что же не рассказываете, как время провели? На Волге, значит, снова побывали. Завидую я вам!

— Ольга Васильевна! — крикнул вдруг кто-то, и девушка поспешно подала руку Шатрову:

— Ну, ладно, Костя, увидимся еще попозже.

Снова встретились они только через полтора часа, когда паровоз Шатрова был уже приготовлен к обратному рейсу. Ольга, казалось, все так же была рада Константину, но теперь она была озабочена чем-то и на вопросы Шатрова отвечала рассеянно. А Костя хотел спросить ее о чем-то и все никак не мог решиться.

Они прошлись раза два вдоль состава с землеройными машинами, и, когда раздался короткий, хорошо знакомый Константину свисток его локомотива — это Рябов подавал сигнал, чтобы Костя поторапливался, — он порывисто протянул руку девушке:

— Ну, прощайте, Оля! Не знаю даже, когда увидимся снова… И вот еще что хотелось спросить: говорят, этот инженер Вронский ухаживает тут за вами. Правда это?

Девушка смущенно улыбнулась, но не отвела взгляда от его печальных глаз.

— Не надо, не отвечайте, — заторопился вдруг Шатров, первым отводя глаза. — Так оно и есть, наверно… Пусть ухаживает… Пусть хоть все тут за вамп ухаживают. Вы ведь… — голос его сорвался вдруг, и он перешел почти на шепот: — Только бы вы не вышли замуж за него. Не спешите. А я вас всегда буду любить, как бы вы ни относились к этому… Куда бы вы ни проложили новую железную дорогу, я первым поведу по ней мой паровоз.

— Ну, а если возьму вдруг и выйду замуж? — засмеялась Ольга, озорно блеснув глазами.

Константин опустил голову и проговорил тихо:

— Все равно буду там, где вы, если только ваш муж разрешит вам новые дороги строить.

Снова раздался паровозный свисток, на этот раз уже громче, настойчивее. Ольга крепко пожала руку Константину и проговорила растроганно:

— Лучших друзей, чем вы, Костя, и не бывает…

Когда лейтенант Малиновкин вернулся из Перевальска, было совсем темно. Старушка его уже спала, но в доме напротив, в комнате Ершова, еще горел свет и окно было открыто. Проходя мимо, Дмитрий заглянул поверх занавески и, увидев майора, сидевшего за книгой, незаметно бросил ему на стол заранее заготовленную записку. Сделал он это потому, что знал: раз окно открыто, значит, в комнате никого, кроме майора, нет. Об этом они договорились заранее.

Ершов давно уже начал беспокоиться. Еле сдерживая нетерпение, развернул он скомканную бумажку. Очень кратко лейтенант сообщал ему о стройучастке: что видел там и с кем разговаривал. К записке прилагалась официальная справка о грузах, шедших в адрес строительства.

Дважды перечитав донесение Малиновкина, Ершов задумался. Что же получалось? Хотя об атомной энергии лейтенант и не задавал никому вопроса — и без того ясно было, что ее здесь не применяли.

Мог ли не знать об этом Жиенбаев? Едва ли. По словам Малиновкина, он имел возможность проникнуть на строительство с группами многочисленных рабочих или даже на своем мотоцикле. Что же тогда интересует его здесь? Грузы? Судя по справке, выданной Малиновкину заместителем начальника строительства, они самые обыкновенные. Но тогда непонятно, зачем Жиенбаев дал задание Ершову сообщать ему об этих грузах? Нет, положительно тут ничего нельзя понять. Оставалась одна надежда — может быть, сегодня Жиенбаев свяжется все-таки с ним по радио, даст новое задание, и это внесет какую-то ясность…

Ершов посмотрел на часы — пора было готовиться к ночному радиосеансу. Он закрыл окно, потушил свет и вышел во двор. Готовя рацию к приему, майор вспомнил, что и у Малиновкина сегодня радиосеанс с Москвой. Может быть, Саблин сообщит что-нибудь такое, что поможет разгадать замыслы Жиенбаева?

Так же как и в прошлую ночь, Ершов просидел более часа в колючих кустах боярышника и не принял от Жиенбаева ни единого звука. Что же это могло значить? Рация была исправна, она принимала все, что передавалось на других волнах. В телефоны ее наушников врывались то музыка, то голоса людей, то писк морзянок, как только майор смещал визир по шкале, сходя с волны, на которой должен был вести передачу Жиенбаев.

Теряясь в догадках, Ершов решил уже было выключить рацию, как вдруг снова вспомнил: «А ведь как раз сейчас Малиновкин разговаривает с Москвой. Подключусь-ка я к их разговору…»

Он быстро настроился на волну, на которой лейтенант держал связь с Саблиным, и вскоре уловил четкий стук радиотелеграфного ключа. Сначала ему трудно было догадаться, кто передавал — Саблин или Малиновкин, так как он пропустил начало их разговора и не принял ключевой группы радиотелеграфных знаков. Однако, судя по слышимости, похоже было, что передавал Малиновкин.

Но вот последовала небольшая пауза — и снова запела морзянка, теперь уже глуше, с частыми периодами замирания звука. Значит, передача велась издалека, и радиоволны, преломляясь где-то очень высоко над землей, в зоне ионосферы, ослабевали на несколько мгновений. Теперь Ершову удалось принять и ключевую группу знаков. Код этот был ему знаком. Приняв всю радиограмму, он расшифровал ее у себя в комнате.

Вот что передавал генерал Саблин:

«Атомная энергия на строительстве Перевальск-Кызылтау не применяется. Жиенбаева интересует, видимо, что-то другое. Удалось перехватить шифровку его резидента. В ней не все ясно, но, может быть, она пригодится вам. Передаем ее текст: «Чтобы мы смогли исправить допущенную вами ошибку, используйте сюрприз номер три».

Майор Ершов всю ночь думал над тем, что могла означать эта таинственная шифровка, адресованная Жиенбаеву. В ней многое было неясно. Во-первых, что за ошибку он допустил? Может быть, им известно уже, что к Жиенбаеву приехал не Мухтаров, а Ершов, и они обвиняют теперь Жиенбаева в том, что он не сразу догадался об этом? Да, это было возможно. Тогда становится понятным, почему он скрылся куда-то и не связался с Ершовым по радио.

Во-вторых, что означает «сюрприз номер три»? Как этим сюрпризом можно исправить допущенную Жиенбаевым ошибку? Может быть, и это имеет прямое отношение к нему, Ершову?

Майор поднялся с дивана и закурил. В комнате было душно. Он подошел к окну и открыл форточку. Дом напротив выступал из мрака мутным силуэтом. Где-то, захлебываясь от ярости, залаяла собака. Протяжно прогудел паровоз на станции. И снова все стихло…

Постояв немного у окна, Ершов неслышно стал прохаживаться по комнате.

Что же они могли иметь в виду под «сюрпризом»? А может быть, тут все очень просто? Может быть, под «сюрпризом» имеется в виду обычный их прием ликвидации опасного человека? То есть его, Ершова… Это тоже вполне правдоподобно. Майор Ершов и без того ведь каждый час ожидал, что его попытаются «убрать с пути», и к этому был готов постоянно. Пугало майора другое. Если враги собирались «убрать» его, значит, он выдал себя чем-то и не сможет теперь выполнить задания.

А не имеется ли в виду под «сюрпризом» что-нибудь более значительное, чем покушение на контрразведчика Ершова? Непонятно ведь, почему в шифровке сказано: «Чтобы мы могли исправить допущенную вами ошибку…» Значит, Жиенбаев, используя сюрприз, не сам исправит ошибку, а даст кому-то возможность исправить ее? Это уж что-то совсем непонятное…

Нужно было направить свои мысли по другому пути, отрешившись от прежней догадки. Ошибка Жиенбаева была, видимо, в чем-то другом. Может быть, он послал неверную информацию своему резиденту? Мог ведь он принять взрывы аммонита за взрыв атомной бомбы? Когда взрывают тысячи тонн обычной взрывчатки, нетрудно принять ее и за атомную.

Пробираясь сквозь кусты боярышника, Ершов решил, что, если и на этот раз не удастся связаться с Жненбаевым, значит, он определенно не доверяет ему.

Томительно тянулось время. До начала сеанса оставалось десять минут, но Ершов уже включил рацию. Настраиваясь на нужную ему волну, он прослушал кусочек какой-то музыкальной передачи, отрывок из доклада о международном положении, заграничный джаз и без трех минут двенадцать поставил визир на прием Жиенбаева. Часы его были выверены по радиосигналам и шли безукоризненно точно. Сегодня он меньше чем когда-либо рассчитывал на разговор с Призраком, и вдруг в наушниках его четко зае стучал радиотелеграфный ключ: «ту… ту-ту…, ту…» — это был позывной Жиенбаева.

Ершов даже вздрогнул от неожиданности и, затаив дыхание, торопливо стал записывать. Отстучав весь текст, Жиенбаев повторил его, но Ершов и в первый раз успел записать все без ошибок. Теперь нужно было срочно расшифровать радиограмму. Майор за это время так освоил код, что даже при тусклом свечении шкалы рации смог заменить цифры буквами.

«Срочно выезжайте Аксакальск, — приказывал Жиенбаев. — Зайдите камеру хранения ручного багажа. Получите мой чемодан. Квитанция и необходимые документы в справочнике по археологии на столе вашей комнаты. С чемоданом немедленно возвращайтесь назад. Ждите дальнейших указании…»

После небольшой паузы Жиенбаев продолжал:

«За нами следит какой-то парень. Он наводил справки обо мне в археологической базе. Будьте осторожны».

На этом радиосеанс был окончен.

«Выследил кто-то Малиновкина или Жиенбаев заподозрил его со слов старика заведующего археологической базой? — тревожно подумал Ершов. — А может быть, это Темирбек находится на службе у Жиенбаева и следит за Малиновкиным? Очень возможно. Нужно, значит, быть еще осторожнее…»

Затем мысли майора вернулись к заданию Жиенбаева: «Не ловушка ли это? Да, может быть, и ловушка, — отвечал он сам себе, — но за чемоданом придется все-таки поехать…»

В двенадцать сорок пять Андрей Николаевич связался с Малиновкиным. Сообщив Дмитрию, что радиограмма Саблина ему уже известна, он приказал лейтенанту донести генералу о новом задании Жиенбаева. Затем велел Малиновкину срочно перебираться на другую квартиру и сообщить о новом адресе письмом до востребования.

Выключив рацию и все еще продолжая думать о приказании Жиенбаева, Ершов вернулся в дом. Аскар давно уже спал или делал вид, что спит, — из комнаты его раздавался громкий Храп. Темирбек еще с утра уехал на стройучасток.

Майор прошел к себе в комнату и сразу же сел писать записку Аскару, в которой сообщал, что ему срочно нужно выехать по делам музея. Записку он оставил на столе в комнате хозяина.

В Аксакальск Ершов прибыл ранним утром и без особых происшествий получил в камере хранения ручного багажа чемодан по квитанции, выписанной на имя какого-то железнодорожного кондуктора Рахимова.

Чемодан был среднего размера, кожаный, по внешнему виду ничем не примечательный. Два внутренних замка его были закрыты, ключа к ним не было. Ершов подумал сначала, не зайти ли ему в районное отделение госбезопасности и не попытаться ли там открыть чемодан. Но он тут же отказался от этой мысли. За ним могли следить, и это погубило бы все дело.

Сев в поезд, Ершов все время думал о таинственном чемодане, осматривая его со всех сторон. Выбрав момент, когда в купе никого не было, он попытался даже открыть его замки стальной проволочкой. Майор допускал при этом и такую возможность — чемодан мог открыться и взлететь на воздух! Это как раз и могло быть тем сюрпризом, о котором говорилось в перехваченной шифровке, адресованной Жиенбаеву. Чемодан, однако, не открывался, несмотря на все усилия Ершова, имевшего некоторый опыт в слесарном деле. Он, впрочем, решил, что вдвоем с Малиновкиным они попытаются все же открыть его в Перевальске.

Родилась и еще одна смутная мысль: «А что, если вся эта история с чемоданом всего лишь проверка его, Ершова?»

В Перевальск Ершов прибыл в три часа дня. Едва он вышел из вагона, как к нему тотчас подошел Аскар Шандарбеков.

— Очень удачно приехали, — обрадованно сказал он. — Тут как раз записку от товарища Жиенбаева привез одни его знакомый. Приказано немедленно вам ее передать. Вот, пожалуйста.

Ершов торопливо развернул вчетверо сложенный листок бумаги и прочел:

«Дорогой Талас Александрович!

Простите, что так долго заставил Вас ждать. Зато привезу вам такую историческую вещицу, что Вы только ахнете! 71а еще и документики кое-какие, относящиеся к древнемшнм временам. Наберитесь терпения еще денька на два. Посмотрите тем временем в местной библиотеке дореволюционные архивы, особенно том тринадцатый, на странице 6, 11, 20, 30 и 34 обратите внимание на пометки царского чиновника Аксенова.

А теперь к Вам просьба. Чемоданчик, который я просил Вас привезти из Аксакальска, передайте Аскару, а он переправит его мне. Извините, что пришлось затруднить Вас таким поручением, но у меня не было другого выхода.

До скорой встречи!

Ольга Белова заканчивала составление проекта дополнительных земляных работ в километровой выемке, когда в палатку к ней вошел инженер Вронский.

— А вас комендант разыскивает, Анатолий Алексеевич, — сказала она Вронскому, не отрываясь от бумаг. — Вы разве не встретились с ним? Он только что заходил сюда.

— Зачем я ему понадобился? — устало проговорил Вронский, опускаясь на складной стул.

— Пришло какое-то секретное указание от местного отделения госбезопасности.

— А он не сказал вам, какое именно? — насторожился Вронский.

— Что-то связанное с усилением бдительности.

— Да? — Вронский удивленно поднял брови и положил на место книгу, которую взял было со стола. — Это любопытно. Нужно будет разыскать его. Я зайду к вам минут через пять, если вы разрешите.

— Вы же знаете, Анатолий Алексеевич, я вам всегда рада.

Благодарно улыбнувшись, Вронский торопливо вышел из палатки. Спускаясь под откос косогора, он ловко прыгал с уступа на уступ. Ольга невольно залюбовалась его стройной фигурой спортсмена.

Вронский вернулся минут через десять. Он был чем-то очень расстроен и не сразу заговорил. Усевшись на складной стул, он закурил папиросу, не спросив разрешения Ольги и все еще продолжая озабоченно думать о чем-то.

— Да, неприятно все это, черт побери!… — проговорил он наконец.

— А что такое, Анатолий Алексеевич? — забеспокоилась и Ольга.

— Есть, оказывается, опасение, что к нам на стройку попытаются проникнуть подозрительные лица.

— Кто же именно?

— Точно ничего пока не известно. Предполагают, что агенты иностранной разведки, а может быть, и диверсанты. Я лично склонен думать, что диверсанты. Условия для диверсии тут подходящие — сотни, а то и тысячи тонн взрывчатых веществ могут взлететь на воздух от одной только короткой вспышки капсюля-детонатора, от малейшей искры электрического разряда.

Ольге показалось, что Вронский как-то уж слишком взволнован всем этим. Конечно, он не мог оставаться равнодушным к такому известию, но Ольга знала его, вернее, он казался ей очень смелым, мужественным человеком, всегда находившимся, как он сам любил говорить, рядом со смертью. Мог бы он и поспокойнее отнестись к этим сведениям работников госбезопасности…

— Конечно, враги не хотят оставить нас в покое, — не глядя на Вронского, произнесла Ольга. — Но ведь и мы все время на чеку. Да и охрана у нас надежная. Не понимаю, чем вы так обеспокоены, Анатолий Алексеевич?

Вронский, казалось, не расслышал ее слов, задумавшись о чем-то. Потом он встал и проговорил со вздохом:

— Очень хотелось мне, Ольга Васильевна, посидеть тут с помп, посмотреть на вас, но я, к сожалению, должен немедленно пойти и отдать кое-какие распоряжения.

Когда Вронский ушел, Ольга стала припоминать, что он всегда бывал очень возбужден не только в дни взрывных работ, но и накануне. Суетился, кричал на сменных инженеров, придирался к маркшейдерам, подозревая, что они неточно нанесли на местность границы опасной зоны. Сам проверял чуть ли не каждый сросток электровзрывной сети.

Раньше Ольге казалось, что это всего лишь высокая требовательность к людям и к самому себе, тщательное уточнение всех мельчайших деталей сложной системы взрывной техники, но теперь она подумала: «А что, если это трусость?…»

На следующий день после того, как Ершов вернулся из Аксакальска, ему снова удалось связаться с Жиенбаевым, который, коротко сообщив о получении чемодана, сделал Ершову новое распоряжение:

«Если завтра Аскар не будет ночевать дома и не вернется к утру, немедленно забирайте рацию, садитесь в поезд и уезжайте в Аксакальск. К Габдулле Шандарбекову не заходите. Остановитесь на Джамбульской, двадцать один, у Арбузова. Передайте ему привет от меня и в двадцать четыре ноль-ноль будьте на приеме».

«Что бы это могло значить?» — удивленно подумал Ершов, выключая рацию. Похоже, что Жиенбаев собирается смотать удочки. Но какое отношение имеет к этому Аскар? С ним случится что-нибудь или ему поручается какое-то рискованное дело? И почему следует избегать квартиры Габдуллы Шандарбекова?»

Ясно было пока только одно: Жиенбаев намеревается предпринять что-то. Нужны, значит, какие-то срочные меры, которые помешали бы осуществить его замысел…

Не заходя домой, огородом Ершов вышел на улицу. Дом, в котором поселился теперь Малиновкин, был ему известен. Он специально проходил мимо него днем, чтобы на всякий случай знать, как попасть туда в ночное время. Без труда нашел он его теперь и, осмотревшись по сторонам, негромко постучал в угловое окно.

Лейтенант, видимо, еще не спал — голова его тотчас появилась в открытой форточке.

— Что случилось, Андрей Николаевич?

— Можете вы незаметно выйти ко мне на улицу? — спросил Ершов.

— Лучше, пожалуй, если я через окно вылезу, чтобы хозяев не тревожить, — ответил Малиновкин.

Торопливо одевшись, он перекинул ноги через подоконник и спрыгнул на землю.

Было, темно, и Ершов не боялся, что их может кто-нибудь узнать. Он взял Малиновкина под руку и, медленно направившись с ним вдоль глухой, темной улицы, сообщил о новой шифрограмме Жиенбаева.

— Определенно этот негодяй задумал какую-то пакость! — возбужденно воскликнул Малиновкин, стискивая кулаки.

— Спокойнее, Дмитрий! — строго остановил его Ершов. — Постарайтесь в подобных обстоятельствах обходиться без восклицаний. Отправляйтесь немедленно к начальнику отделения госбезопасности и сообщите ему о возможной диверсии в ближайшие сутки. Попросите установить наблюдение за Аскаром Шандарбековым. Предупредите об опасности и железнодорожников. Без их помощи вряд ли удастся нам что-нибудь сделать. А мне нужно возвратиться в дом Шандарбекова, чтобы не вызвать подозрений Аскара. Встретимся в десять утра в молочной на углу Первомайской.

Майор Ершов почти не спал остаток этой ночи, а как только рассвело, напряженно стал прислушиваться к звукам в доме Шандарбекова. Темирбек дома не ночевал, но Аскар еще вчера вечером будто невзначай сообщил Ершову, что он ушел в гости к какому-то родственнику и, наверно, там заночует.

Сам Аскар проснулся, как обычно, в семь часов. Не спеша умылся на кухне, позавтракал и направился на работу. Ершов наблюдал за ним через окно. Он шел своей развалистой, неторопливой походкой, слегка сутулясь и неуклюже размахивая руками.

Без четверти девять майор вышел из дому и, хотя с трудом сдерживал нетерпение, не спеша направился к Первомайской улице. Молочная только что открылась, когда он вошел в нее, но Малиновкин уже ухитрился заказать себе простоквашу и стакан кофе.

Ершов сел за соседний столик и попросил у Малиновкина меню. Лейтенант протянул ему продолговатую твердую папку, в которой, кроме листочка с указанием стоимости молочных и кондитерских изделий, как и предполагал майор, оказалась записка Дмитрия.

«Сообщил все, кому следует, — писал лейтенант. — Обсудили все варианты действий Жиенбаева. Есть опасение, что он замышляет что-то в связи с отправлением на стройучасток эшелона со взрывчатыми веществами».

«Ну да, конечно, он постарается использовать это обстоятельство, — сразу же решил Ершов, чувствуя, как на лбу его выступает испарина. — А я, значит, привез ему чемодан с подрывными средствами!…»

В тот же день в кабинет генерала Саблина пришел с докладом полковник Осипов. В руках его была довольно пухлая папка с вырезками из иностранных газет. Он положил ее на стол перед генералом и молча сел в кресло, ожидая, когда Саблин закончит просмотр документов, представленных ему на подпись.

Подписав последнюю бумагу и отложив ее в сторону, генерал раскрыл наконец папку, принесенную Оптовым. Прочитав несколько газетных вырезок, он стал быстро перелистывать остальные, читая в них только заголовки статей и подчеркнутые Осиповым строки. По мере знакомства с этими материалами лицо его принимало выражение недоумения, и он все чаще бросал вопросительные взгляды на полковника. Осипов же сидел неподвижно, задумавшись над чем-то и рассеянно перелистывая иллюстрированный журнал, который взял со стола Саблина.

Ознакомившись с газетными вырезками, генерал обратил внимание на то, что буржуазные журналисты, шумевшие в последнее время о могуществе атомного и термоядерного оружия, стали вдруг обсуждать проблемы мирного использования атомной энергии. Тон этих статей был унылый, пессимистический. Лишь говоря о работах по созданию судовых и авиационных атомных двигателей, журналисты заметно оживлялись и в бодрых выражениях сообщали о заключенных военными ведомствами новых контрактах на исследовательские работы в этой области.

Все остальные виды использования атомной энергии, не имевшие отношения к военной технике, изображались ими как недостаточно эффективные. Мало того, некоторые иностранные общественные деятели к даже ученые выступали с предостережениями против применения атомной энергии в мирных целях. Описывались даже случаи страшных взрывов атомных установок.

— То, что буржуазные газеты заговорили сейчас о проблемах использования ядерной энергии в мирных целях, меня ничуть не удивляет, — задумчиво проговорил генерал Саблин, слегка отодвигая в сторону папку с вырезками. — Протесты против продолжения испытаний водородных и атомных бомб вынудили их к этому разговору. Зачем, однако, принес ты мне все эти, не пойму что-то.

— А ты не обратил разве внимания на то, что некоторые газеты ссылаются и на наш будто бы плачевный опыт использования атомной энергии в мирных целях? — спросил Осипов, придвигая к себе папку с вырезками.

— Подобные газетные «утки» не впервые ведь появляются в их печати, — пожал плечами Саблин.

— Ну, а вот это, например, — Осипов вынул из папки и протянул генералу небольшую вырезку. — Они пишут тут об «ужасных взрывах с огромными жертвами», происходящих будто бы па строительстве наших среднеазиатских железнодорожных магистралей. Что ты об этом скажешь? Не кажется ли тебе, что статейка эта имеет какое-то отношение к миссии Жиенбаева?

— Но тут ведь не указывается точного адреса подобных «происшествий», — заметил Саблин, пробегая глазами небольшую газетную заметку, на которую он сперва, при беглом просмотре вырезок, не обратил внимания.

— Точного адреса нет, конечно, — ответил на это Осипов, нервно постукивая пальцами по краю стола, — да и быть не может, но боюсь, как бы они не попытались подкрепить эту газетную «утку» подлинными фактами.

— Какими фактами?

— Взрывом с большим количеством жертв, — ответил полковник и настороженно посмотрел в глаза Саблину. — Не об этом ли «сюрпризе» говорилось в шифрограмме, адресованной Жиенбаеву?

Илья Ильич тоже подумал об этом «сюрпризе» и о майоре Ершове. Проник ли он уже в замыслы Жиенбаева или все еще теряется в догадках? Нужно будет предупредить его, пусть имеет в виду возможность подобного «сюрприза».

— Когда у вас сегодня сеанс с Малиновкиным? — спросил генерал Саблин.

— И час ночи.

— Предупредите Ершова, — коротко распорядился Илья Ильич.

— Слушаюсь.

В час ночи полковник Осипов сидел возле радиостанции и спокойно следил за уверенными движениями рук дежурного радиста. Однако, когда большая стрелка часов стала отсчитывать шестую минуту второго часа, на лице полковника появились первые признаки нетерпения. А из динамика радиостанции по-прежнему слышался лишь громкий шорох атмосферного электричества.

Подождав немного, радист снова застучал ключом, посылая в эфир свои позывные. Но и на этот рае никто не отозвался. А спустя полчаса полковник Осипов докладывал генералу Саблину:

— Малиновкин сегодня впервые не ответил на наш вызов. Что бы это могло значить?

…Илья Ильич думал об этом всю ночь. Он не страдал бессонницей, подобно полковнику Осипову, и, несмотря на все волнения своего нелегкого трудового дня, хорошо спал ночами, если только срочные дела не были помехой этому. Сегодня, однако, было не до сна.

Генерал Саблин прошел большую, суровую школу жизни. Были и победы, были и поражения на его пути. Он врывался в конспиративные квартиры белогвардейских офицеров в годы гражданской войны, выслеживал тайных агентов иностранных разведок в годы первых пятилеток, служил в армейской контрразведке в годы Великой отечественной войны. В него стреляли враги явные, строили козни против него враги тайные, пробравшиеся в органы государственной безопасности. Но он любил борьбу во всех ее формах и видах и не страшился опасности.

Шло время, и чем ответственнее занимал он должности, тем сложнее становилась эта борьба, тем больших знаний требовала она от Саблина. Если в молодости он полагался главным образом на свою физическую силу, на верность глаза и на искусство владения оружием, то очень скоро потребовалось и острое политическое чутье и знание международной обстановки. А теперь ко всему этому прибавилась необходимость в таких познаниях, о которых в те далекие годы он не имел даже элементарного представления. Пришлось, например, изучать фототехнику, микросъемку, радиотехнику и даже телевидение. Не требовалось, конечно, быть специалистом в этих областях техники, но знать принципы и возможности использования ее для целей разведки и контрразведки было совершенно необходимо.

Мало того, теперь стало необходимо глубокое знание не только экономики своей страны, но и экономики других стран, не говоря уже о военной технике и военной промышленности.

А как только человечество подошло к преддверию атомного века, Саблину пришлось взяться за литературу и по этому вопросу, слушать лекции, советоваться и консультироваться со специалистами в области атомной и термоядерной энергии, чтобы строже и успешнее охранять военную и государственную тайну производства этой энергии.

Генерал Саблин лежал с закрытыми глазами, пытаясь предвидеть путь дальнейшего развития событий, возможные поступки врагов и действия своих подчиненных. Положение майора Ершова казалось особенно сложным, и помочь ему требовалось больше, чем кому-либо другому. Но генерал сам не знал, как это сделать. Ему не вполне ясен был ход противника Ершова. Зато все яснее становилась сама цель готовящейся диверсии. Кое-кто на Западе нуждался еще в том, чтобы внушить народам мысль об опасности применения атомной энергии для мирных целей.

Хорошо зная, что Советский Союз поставил эту энергию на службу мирному строительству, они решили, видимо, путем диверсий достичь сразу двух целей: во-первых, принести нам значительный ущерб; во-вторых, искусственной катастрофой подтвердить их заявления о будто бы неизбежном риске при пользовании атомной энергией для нужд народного хозяйства. Они уже и сейчас пишут о взрывах, якобы происходящих на наших дорожных строительствах, что же завопят, если подобный взрыв произойдет на самом деле?

Придет время, когда подобные сенсации покажутся абсурдными даже буржуазному читателю, но в первой половине пятидесятых годов нашего столетия этому еще верят. И как не верить, если почти вся атомная промышленность Америки поставлена на производство главным образом вооружения, а вся западная печать изо дня в день повторяет одно и то же: разрушительная сила атома не способна созидать, она лишь разрушает.

Видимо, от слов они хотят теперь перейти к делу — диверсией крупного масштаба попытаться скомпрометировать использование в Советском Союзе атомной энергии в мирных целях.

Ночь была на редкость темной. В двух шагах ничего не было видно.

— Нужно же затянуть отправку такого эшелона дотемна! — ворчал Шатров, поглядывая в окно паровозной будки на мрачное, беззвездное небо.

— Дежурный говорит, будто перегон занят, — заметил на это Рябов, подкачивавший инжектором воду в котел. — С Абдулаевым там что-то случилось. Застрял он на перегоне Голубой Арык — Верблюжий горб. Только с помощью толкача втащили его на подъем.

В окно Шатров видел разноцветные огоньки станционных сигналов и желтые пятна фонарей в руках осмотрщиков вагонов, проверявших только что прибывший на станцию товарный состав. Блеснул вдалеке луч прожектора поездного локомотива, отходившего от пассажирской станции в сторону Аксакальска.

Шатров знал уже об угрозе, нависшей над его поездом, и хотя внешне ничем не выражал своей тревоги — неспокойно было у него на душе. Придирчивей, чем обычно, наблюдал он сегодня за работой помощников, требуя от них безукоризненной точности выполнения всех своих распоряжений.

— Держи по всей колосниковой решетке огонь ровным слоем, Федор, — приказывал он Рябову, заглядывая в топку. — Тимченко! — кричал он кочегару, сортировавшему уголь в тендере. — Покрупней подавай сегодня уголь. Мелочь искрить будет, а это опасно для нашего груза.

Когда наконец паровоз подали к составу, главный кондуктор Бейсамбаев подошел к Шатрову и сказал шепотом, озираясь по сторонам:

— Сегодня, Константин Ефремович, особенно бдительными нужно быть, очень ответственная поездка!

Так как поезд отправляли ночью, принимались особые меры предосторожности. Шатров заметил даже двух работников госбезопасности, несколько раз проходивших мимо состава. К нему тоже подошел коренастый военный и, приложив руку к козырьку фуражки, представился:

— Капитан Бегельдинов. Надеюсь, вас не нужно предупреждать, товарищ Шатров, о необходимости быть бдительным? У нас сегодня есть основания беспокоиться за ваш поезд.

— Что эти военные панику поднимают? — недовольно заметил Рябов, когда капитан отошел от их паровоза. — Настроение только портят.

— Они важное задание выполняют, Федор, — строго заметил ему Шатров, — и ты оставь, пожалуйста, эти разговоры.

По техническим причинам поезд задержался на станции еще полчаса. Вокруг по-прежнему было темно и безлюдно. Дул ветер, уныло завывая в щелях паровозной будки. Рябов начал уже терять терпение, ожидая, когда же наконец отправят их в путь. Все чаще посматривал он теперь в окно будки на растворившийся где-то во тьме ночи хвост состава и призрачные огоньки сигнальных фонарей, мерцавших в разных местах станции.

Но вот Бейсамбаев дал свисток — и поезд тронулся. Замелькали по сторонам привычные силуэты станционных строений, пестрые огоньки ночной сигнализации, тускло освещенный пригород; и поезд, набирая скорость, вышел наконец в открытое поле. Казалось, в непроглядной мгле уже ничего нельзя было разглядеть по сторонам, но Константин по выхваченным лучом прожектора из темноты кустикам, пикетным столбикам, уклоноуказателям, похожим на мрачные кресты, и по другим предупредительным знакам и знакомым предметам свободно читал местность и уверенно вел свой локомотив.

С поездом Шатрова на тормозных площадках вагонов, переодетые стрелками военизированной охраны, ехали в эту ночь Ершов и Малиновкин: майор вместе с главным кондуктором в голове поезда, лейтенант с хвостовым кондуктором на последнем вагоне. Еще три стрелка размещались на остальных тормозных площадках.

Лейтенант Малиновкин был в приподнятом настроении — наконец-то он участвует в настоящем деле!

«Чертовски нужная наша профессия контрразведчиков, — с гордостью думал он, всматриваясь в темноту. — Где-то в ночи неслышно ползут сейчас гады — шпионы и диверсанты. Они могут отравить колодцы, выкрасть важные документы, убить крупного государственного деятеля, взорвать поезд со взрывчатыми веществами… Кто-то должен, значит, упорно идти, ползти по их следам, чтобы помешать им в этом. Долгие, томительные дни терпеливо нужно выжидать и выслеживать их, рассчитывая каждый свой шаг, угадывая малейшее движение противника и не имея права ошибиться. А когда настигнешь наконец врага, когда схватишь его за горло и прижмешь к стене, тебе скажут за это спасибо от имени твоего народа. Дадут, пожалуй, и орден за это, но ты никому не сможешь рассказать, за что тебе дали его, хотя, наверно, очень будет хотеться рассказать, потому что ты совершил настоящий подвиг, которым могли бы гордиться твои друзья…»

Лишь изредка сигналы паровоза и скрежет тормозов отвлекали Малиновкина от его романтических мыслей, но он тотчас же возвращался к ним, как только восстанавливался прежний ритм движения поезда.

«Да, чекисту нельзя болтать о своей работе, иначе он может погубить и себя и дело, которое ему поручено. Если же он не умеет владеть собой и тщеславие оказывается сильнее воли его, он уже не контрразведчик, не чекист. Случайно, значит, совершил подвиг, и зря его наградили. В другой раз может и провалить все дело, сам погибнуть и погубить других. А слава?… Слава и без того пойдет за ним следом, если только он заслужит ее честно…»

Малиновкин вспомнил, как он в первый раз смотрел кинокартину «Подвиг разведчика», каким уважением проникся к майору Федотову, как после этого сам по-другому стал смотреть па себя, хотя тогда только еще учился в военном училище. «Надо быть таким, как майор Федотов, — говорил он себе. — И я буду таким. Другим просто нельзя быть, незачем идти тогда в разведчики…»

Так думал всю дорогу молодой лейтенант, хотя он и не представлял себе, как сможет ночью на мчащемся поезде схватить врага, которого даже не видел ни разу, не знал, где он сейчас и что делает. Но он верил в майора Ершова, образ которого слился теперь для него с образом Федотова. Ершов-то знает, где Жиенбаев, он схватит его, когда будет нужно, а Малиновкин, поможет ему в этом, не щадя своей жизни…

А Ершов в это время смотрел в непроглядно темную степь за тормозной площадкой вагона и тоже ничего не знал о Жиенбаеве. Но он не предавался мечтаниям, как его молодой помощник. Голова майора была занята другими мыслями. «Пробрались ли уже враги на поезд или проникнут на него где-то в пути? — напряженно думал он. — И кто они, эти враги: сам ли это Жиенбаев, Темирбек или Аскар Шандарбеков?…»

Мог бы, конечно, и Аскар по приказанию Жиенбаева подложить что-нибудь в один из вагонов, но за ним теперь тщательно следили, и Ершову было известно, что до отхода поезда он не выходил из помещения кондукторского резерва.

Того, что Призраком подкуплен кто-нибудь из кондукторской бригады, Ершов не опасался. Ему еще днем сообщили, кто будет сопровождать поезд. Все люди были надежные. Подойти незаметно к поезду в Перевальске тоже было невозможно, так как охранялся он усиленным нарядом. У Жиенбаева оставался лишь один ход: подобраться к поезду на одной из промежуточных станций. Это давало ему возможность подложить мину, взрыв которой рассчитать к моменту прибытия эшелона в Большой Курган. А если это так, то беспокоиться пока нет оснований — поезд вот уже третий перегон идет без остановок.

Когда эшелон пришел на станцию Курганча, небо на востоке начало светлеть. Оно было теперь почти безоблачно. Ветер, всю ночь усердно разгонявший тучи, тоже понемногу успокаивался. Контуры большегрузных крытых вагонов поезда постепенно становились все отчетливее. Можно было разглядеть уже и составы, стоявшие на соседних путях, и станционные строения чуть в стороне.

Несколько местных железнодорожников, вышедших встречать поезд Шатрова, медленно шли вдоль состава. Мерно покачивались в их руках фонари, бросая тусклые пятна света на серый песок балласта. Бейсамбаев поздоровался с одним из них, очевидно, с дежурным по станции, и пошел с ним рядом.

Майор тоже соскочил со ступенек тормозной площадки и прошелся вдоль вагонов, посматривая по сторонам. С паровоза спрыгнул помощник Шатрова Рябов. Прошли мимо осмотрщики вагонов, приподнимая длинными крючками крышки вагонных букс.

Стрелки военизированной охраны тоже ходили теперь вдоль состава, держа винтовки наперевес. К майору подошел сержант железнодорожной милиции, дежуривший на станции. Приложив руку к козырьку фуражки, он доложил:

— У нас тут все в порядке, товарищ начальник. А у вас как дела?

— Да тоже как будто все благополучно, — ответил Ершов. — Вы покараульте здесь за меня, а я пройдусь немного.

— Слушаюсь, — отозвался сержант.

Поинтересовавшись у Рябова, как идут дела на паровозе, Ершов повернулся назад и медленно пошел к хвосту поезда, останавливаясь у тормозных площадок и разговаривая со стрелками охраны. Когда он подходил уже к концу поезда, с хвостового вагона спрыгнул Малиновкин и торопливо пошел к нему навстречу.

— Ну, как тут у вас дела, Митя?

— Все в порядке, Андрей Николаевич, — ответил лейтенант и добавил, понижая голос: — Но вы знаете, кто едет со мной хвостовым кондуктором? Темирбек! Я его теперь только узнал, когда рассветать стало. Оказывается, прежний хвостовой кондуктор заболел внезапно перед самым отходом поезда, и его заменили Темирбеком. Так по крайней мере объяснил мне сам Темирбек.

— Это очень важное обстоятельство, — взволнованно проговорил Ершов. — А как он ведет себя?

— Флегматично, как всегда. За всю дорогу ни слова не вымолвил.

— Мне нельзя ему показываться, но вы ни на минуту не упускайте его из виду! — торопливо распорядился Ершов. — Кто его знает, может быть, именно ему поручил Жиенбаев диверсию, хотя и не верится мне, чтобы он доверил этому человеку такое дело.

Когда Ершов вернулся к своей тормозной площадке, Бейсамбаев сообщил ему:

— Скоро двинемся дальше. Поездной диспетчер обещает зеленую улицу до самого Большого Кургана.

— Снова, значит, без остановок на промежуточных станциях?

— Снова. Люблю такую езду!

— А то, что у нас на хвостовом вагоне вместо Дослаева едет Темирбек, вам известно?

— Известно, конечно. Дослаев заболел ведь. Но замену ему надежную дали. Много раз приходилось мне ездить с Темирбеком. И потом он родственник начальника нашего, Аскара Шандарбекова.

«Случайно так все получилось или Темирбек тут по заданию Жиенбаева? Аскар мог ведь специально так все подстроить, чтобы он попал на этот поезд…» — тревожно думал Ершов.

— А Темирбек знает, где и какие будут у нас остановки? — спросил он Бейсамбаева.

— Откуда ему знать? — удивился главный кондуктор. — Я и сам узнал об этом только перед самым отходом из Перевальска.

Это немного успокоило Ершова. Он подумал: «Раз Темирбек не знает расписания, ему трудно будет предпринять что-нибудь. К тому же Малиновкин не будет теперь сводить с него глаз».

Мысли Ершова оборвал свисток Бейсамбаева. Ему тотчас же отозвался паровоз Шатрова.

— Поехали, — сказал главный кондуктор, осторожно подталкивая майора к тормозной площадке.

Поезд медленно тронулся с места. Колеса вагонов, мягко спружинив на первом стыке рельсов, с каждой секундой ускоряли свой бег и все чаще и громче постукивали на стрелках и крестовинах станционных путей.

…А в это время лейтенант Малиновкин, с тревогой оглядываясь по сторонам, искал хвостового кондуктора Темирбека. Он только что сошел с тормозной площадки, и как раз в это время поезд тронулся, куда же он исчез, черт его побери? Его ведь нигде не видно…

Поезд между тем все увеличивал скорость. Все чаще замелькали стоящие на соседних путях вагоны. Темирбека необходимо схватить немедленно! Замешан он в замысле Жиенбаева или нет, это выявится позже, а сейчас его нужно поймать во что бы то ни стало. Здесь, на станции, нетрудно будет сделать это. На ней стоят лишь два состава-порожняка, а сама станция, насколько было известно Малиновкину, состоит всего из трех служебных построек, за которыми простирается голая степь. Темирбек не уйдет тут никуда.

Поезд теперь развил такую скорость, что прыгать с него было рискованно, но Малиновкин был хорошим спортсменом и спрыгнул благополучно.

О том, что в Большой Курган отправляется эшелон со взрывчатыми веществами, Вронский узнал еще вечером. Он тотчас же вызвал к себе инженера Ивашкина, отвечавшего за безопасность взрывных работ, и спросил, в каком состоянии находится аммонит, привезенный на прошлой неделе.

— Все как полагается, — не очень уверенно ответил Ивашкин, так как по тону Вронского чувствовал, что тот уже заметил какой-то беспорядок. — У меня, сами знаете, Анатолий Алексеевич, всегда все точно по инструкции.

Ивашкин был рыхлым мужчиной, с трудом переносившим местную жару. Пухлое лицо его постоянно лоснилось от пота, соломенная шляпа, надвинутая на глаза, была обезображена какими-то грязно-желтыми пятнами, а огромный носовой платок, которым он беспрерывно вытирал лицо и шею, никогда не был сухим. Вронский, не любивший Ивашкина за эту удивительную потливость, разговаривал с ним, еле сдерживая брезгливость. Здороваясь, он никогда не подавал ему руки. Не имея оснований упрекнуть Ивашкина в плохом исполнении служебных обязанностей, он все же придирался к нему по всяким пустякам.

Вот и сейчас Вронский смотрел на него строгим, начальническим взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

— А почему у вас, Евсей Фомич, часть взрывчатки до сих пор еще находится на станции? — сухо спросил Вронский, наморщив нос при виде платка, которым Ивашкин торопливо вытер потную шею.

— Но, помилуйте, Анатолий Алексеевич! — взмолился Ивашкин. — С вашего же разрешения временно ее там держим. Но завтра же…

— Как завтра? — закричал Вронский, прерывая Ивашкина. — Сегодня же чтобы все было убрано! Ночью к нам целый эшелон аммонита пришлют, а тут еще этот не убран. Вы что, в сплошной пороховой погреб хотите превратить станцию? Немедленно убирайте взрывчатку куда хотите!

— Но позвольте, куда же я ее ночью дену?… — всплеснул пухлыми руками Ивашкин. — Ничего с него не случится до завтра. Она у нас в специальных вагонах-складах, оборудованных в соответствии с «Едиными правилами безопасности» — раздел пятый, глава одиннадцатая. Все вагоны без тормозов и тормозных площадок. Прежние двери забиты. Новые сделаны точно по «Правилам»: один восемь, на ноль девять. Открывается внутрь. Я ведь все это назубок знаю. Параграфы двести двадцать семь, двести двадцать восемь…

— Да что вы мне тут инструкции цитируете! — разозлился Вронский. — Сам знаю, что разрешается временно держать взрывчатку в вагонах-складах, но нельзя же скапливать столько взрывчатых веществ на одной станции, — сюда целый эшелон аммонита придет сегодня ночью или к утру.

— Так его на других путях поставят, — не сдавался Ивашкин, потея от волнения больше обыкновенного. — А у нас приняты все меры предосторожности. Вагоны-склады имеют опознавательные знаки в соответствии с параграфами пятьдесят три, пятьдесят четыре — красные диски днем, красные фонари ночью. На дверях белые плакаты с черными буквами — «Опасно!» Все как полагается…

Но Вронский уже не слушал его. Он поднялся из-за стола и торопливо вышел из кабинета. По дороге на станцию он тревожно думал, что очень некстати везут ему сейчас эту взрывчатку. Заметив на станционных путях несколько цистерн с бензином, начальник взрывных работ забеспокоился еще более.

«Этого еще не хватало, — раздраженно подумал он, переводя взгляд с цистерн на составы с лесом. — Как нарочно, забили всю станцию горючим материалом…»

Дежурный по станции Большой Курган инженер-лейтенант Грачев, выслушав его, только руками развел:

— Что поделаешь, товарищ Вронский! Станционные пути у нас недостаточно развиты, а грузы все прибывают.

— Так ведь взрывчатку же ночью пришлют, — возбужденно проговорил Вронский.

— Ну так что же? — невозмутимо отозвался дежурный. — Обычное явление. Не впервые такие грузы принимаем. Непонятно даже, чего вы нервничаете?

Вронский, более всего боявшийся обвинения в нервозности, так и вспыхнул весь:

— Кто нервничает? Что вы, в самом деле!… Не знаете разве, какова обстановка? В любой момент возможна диверсия, особенно в такой благоприятный, когда к нам прибывает чуть ли не две тысячи тонн взрывчатых веществ, а станция вся забита цистернами с бензином и строительными материалами…

— Знаем, все знаем, — спокойно прервал его дежурный. — Не нужно только сгущать краски и преувеличивать опасность.

Дежурный по станции был уже не молодым человеком. На транспорте работал он не первый год и дело свое знал в совершенстве. Спокойно, без суеты привык он принимать решения. Грачев понимал, конечно, что возможность диверсии, о которой все работники станции были предупреждены, делала обстановку серьезной, даже напряженной, но нервничать так и горячиться, как этот молодой инженер, он положительно не видел оснований.

Вронского же, напротив, возмущало спокойствие этого человека. Лицо Грачева показалось ему почему-то глупым. «Удивительно тупой народ эти эксплуатационники…» — с раздражением подумал он о дежурном по станции и спросил:

— Что же вы, однако, думаете предпринять?

— Ничего не думаю предпринимать, — равнодушно проговорил дежурный.

— Ну так вы просто флегматик какой-то! — возмутился Вронский и направился к выходу. — Я начальнику станции буду жаловаться.

— Хоть самому министру путей сообщения, — все тем же невозмутимым тоном ответил дежурный.

После этого обмена любезностями Вронский сердито хлопнул дверью и вышел из конторы дежурного по станции. Однако он не пошел к начальнику жаловаться на Грачева, решив, что «все они, эксплуатационники, на один лад, и ничем их не прошибешь…»

Рассветало, когда Анатолий Вронский со своей помощницей Ольгой Беловой пришли встретить поезд Шатрова. Инженер Ивашкин, раньше их явившийся на станцию, давно уже нетерпеливо прохаживался по перрону. Было свежо, и Ольга зябко куталась в свой просторный, выгоревший на солнце плащ.

Вронский всегда сам встречал такие поезда, и присутствие Ольги не было необходимым. Однако, сколько он ни уговаривал ее не ходить сегодня на станцию, она и слушать ничего не хотела. А когда узнала, что сегодня опасно быть на станции, категорически заявила:

— Тем более я хочу быть там. Долгом своим считаю! А потом — Шатров мой друг, и мне будет приятно встретить его и поздравить с благополучной доставкой опасного груза. А уж он доставит его благополучно, можете не сомневаться.

Вронский не нашелся что ответить ей на это. Ему вообще не нравилось, что в последнее время Ольга так часто стала вспоминать Шатрова, и он хотел было поиронизировать над этим, но его позвали и попросили срочно зайти к дежурному по станции.

Грачев, все еще продолжавший нести дежурство, удивил его бледным цветом лица и беспокойным блеском глаз. Вронский сразу же подумал, что случилось что-то необычное.

— Что слышно о поезде Шатрова, товарищ Грачев? — торопливо спросил он.

— Поезд Шатрова близко уже, — ответил дежурный. — Прибудет с минуты на минуту, но…

Грачев замолчал, будто не решаясь произнести какое-то страшное слово, но, сделав над собой усилие и осмотревшись по сторонам, проговорил, понижая голос почти до шепота:

— Он заминирован.

— Как?! — испуганно воскликнул Вронский, сразу же почувствовав, что ладони его рук стали мокрыми.

— Лейтенант госбезопасности Малиновкин сообщил мне только что, что диверсанты поставили на нем мину замедленного действия. Она может взорваться каждое мгновение, — пояснил дежурный, взяв себя в руки. — Надо действовать немедленно! Я прошу вас помочь мне. Необходимо предупредить всех об опасности. Я закрою семафор и не пущу поезд на станцию. Но если он взорвется даже там — все равно беда будет немалая.

— А что делать мне? — еле сдерживая охватившую его нервную дрожь, спросил Вронский.

— Поднимите рабочих в бараках и уведите их за холмы. Бараки ведь в конце станции, как раз за входным семафором.

— Значит, если поезд взорвется там…

— Да, да, — нетерпеливо прервал его дежурный. — Именно поэтому их нужно выводить из бараков как можно скорее!

— Хорошо, я сделаю это, — глухо проговорил Вронский, чувствуя, как у него все пересохло во рту.

Во время войны он лежал однажды между рельсами, когда рвался на станции эшелон с боеприпасами, в который попала фашистская авиационная бомба. Долгое время не мог он без содрогания вспомнить об этом. Однако постепенно острота потрясения сгладилась, и он даже начал рассказывать об этом происшествии в юмористическом тоне. Теперь же Вронский снова с необычайной отчетливостью представил себе беспрерывные глухие взрывы рвущихся снарядов, свист осколков, вспышки пламени, судорожное сотрясение земли и стоны раненых. Он ничем не мог уже подавить овладевшее им чувство страха и с ужасом думал, как в таком виде появится перед Ольгой.

— Я сейчас же побегу к баракам, — повторил Вронский, — отправлю только со станции Белову…

Но тут вдруг услышал он ее спокойный голос:

— Не нужно меня никуда отправлять, Анатолий Алексеевич. Я тоже пойду к баракам и помогу вам.

— Но, Ольга Васильевна… — начал было совсем растерявшийся Вронский.

— Нам дорога каждая секунда. Идемте! — решительно проговорила Ольга и, уже направляясь к выходу, спросила дежурного: — А Шатров знает, что его поезд заминирован?

— Нет, не знает, — ответил дежурный, делая какие-то знаки молодому железнодорожнику, заглянувшему в помещение.

Ольга первой вышла на перрон и торопливо, почти бегом, направилась к баракам. Вронский едва поспевал за нею, со страхом думая, заметила она или не заметила, как дрожал его голос. Только бы она не спрашивала его ни о чем, а он постепенно возьмет себя в руки…

Они пробежали уже значительную часть расстояния и приближались к семафору, крыло которого как раз в это время тяжело опустилось в горизонтальное положение. Ольге показалось даже, что оно рухнуло вдруг, как подстреленное, и судорожно подрагивало в предсмертных конвульсиях, будто живое крыло смертельно раненной птицы. И как раз в это время из-за холмов вынырнул поезд Шатрова с еще не потушенным прожектором и каким-то лихорадочным блеском буферных сигнальных огней. Постепенно он начал сбавлять скорость и вскоре совсем остановился у закрытого семафора.

— Нужно предупредить Константина, — торопливо проговорила Ольга, нервно хватая Вронского за руку.

— Что вы, Оля! — почти закричал Вронский. — Поезд взорваться может каждую секунду… Нам людей нужно спасать!

— А с бригадой Шатрова как же? Разве они не люди?…

Вронский едва мог стоять на одном месте. Ноги, казалось, так и несли его в сторону, подальше от поезда с его страшным грузом.

— Но, Оля, не будьте безрассудны… Там ведь сотни людей в бараках…

— Хорошо, — почти спокойно проговорила Ольга, — идите спасать сотни, а я спасу этих трех.

— Это безумие, Ольга Васильевна! — уже начиная злиться, воскликнул Вронский.

— Не теряйте же время, Анатолий Алексеевич! Выполняйте свой долг!

В эту минуту Вронский глубоко презирал себя за чувство страха, всецело овладевшее им, но ничего не мог с этим поделать. Тяжело вздохнув, поспешил он к баракам.

Ольга между тем изо всех сил бежала к локомотиву, увязая в сыпучем песке. Но ее уже заметили с паровоза, и Константин торопливо спускался из будки машиниста ей навстречу. А когда она подбежала совсем близко к паровозу, то чуть не столкнулась с железнодорожником, посланным дежурным по станции предупредить Шатрова.

— Константин, Костя! — задыхаясь, прокричала она. — Ваш поезд заминирован!…

— Верно, товарищ Шатров! На вашем поезде диверсанты мину поставили, — торопливо подтвердил и железнодорожник, смахивая ладонью пот с разгоряченного лица. — Она должна скоро взорваться! Уходите немедленно с паровоза!…

— Как уходить?! — закричал Константин, снова поднимаясь на паровоз. — Бараки же вокруг… Как же можно? Ты слышишь, Федор?

Побледневший Рябов порывисто высунулся из окна паровозной будки.

— Кто такое приказание дал — паровоз бросить! — сверкнул он глазами и зло посмотрел на железнодорожника. — Ты, видно, что-то перепутал со страху…

— Ну, тогда вот что, — перебивая Рябова, решительно проговорил Шатров, осененный какой-то мыслью. — Пока перегон считается занятым нами, мы задним ходом уведем поезд подальше от станции. Бегите быстрее и доложите об этом дежурному. А вы, Ольга Васильевна, что же стоите тут? Уходите и вы поскорее!…

Но у Ольги уже не было сил двинуться с места. Она вдруг почувствовала, что у нее подгибаются ноги…

— Эй, послушайте! — каким-то чужим голосом закричал Шатров железнодорожнику, уже бросившемуся было к станции. — Помогите женщине!

Железнодорожник вернулся и подхватил Ольгу под руки.

— Тимченко! — крикнул Шатров кочегару. — Живо беги предупредить охрану и поездную бригаду! Пусть они поскорее соскакивают с поезда. Ты тоже оставайся там с ними!

Перепуганный кочегар почти скатился с паровоза. Видя, с какой поспешностью убегает Тимченко, Шатров повернулся к Рябову:

— Иди и ты, Федор…

— Да ты что!… — не находя нужных слов от возмущения, Рябов зло выругался.

И Константин понял, что он ни за что не уйдет с паровоза.

В это время к ним подошли майор Ершов и главный кондуктор Бейсамбаев.

— Что случилось, товарищ Шатров? — спросил майор.

— Поезд заминирован, — спокойно ответил ему Шатров и добавил очень строго: — Уходите отсюда поскорее!… И вы, Бейсамбаев, тоже.

— Ну, а вы… Вы что собираетесь делать?

— Попробуем хотя бы оттащить поезд подальше от станции — бараки ведь тут вокруг. А вы уходите поскорее, нечего нам всем рисковать!

И, поспешно схватившись за рукоятку переводного механизма, Шатров установил ее для пуска паровоза задним ходом. Отпустив затем тормоза, Константин приоткрыл слегка регулятор, впустил пар в цилиндры и медленно сдвинул состав с места. Бледный, дрожащий от волнения, Рябов судорожно вцепился потными руками в подоконник паровозной будки, будто опасаясь, что кто-то может стащить его с локомотива. Он машинально следил за быстрыми действиями Шатрова, но, казалось, не понимал, что тот делает. Заметил он также, что майор Ершов побежал не на станцию, как советовал ему Шатров, а к хвосту состава.

Поезд постепенно стал набирать скорость и все дальше уходил от станции. Местность по сторонам железнодорожного пути становилась пустыннее. Лишь жесткий, пыльный кустарник, росший по склонам пологих холмов, слегка оживлял унылый пейзаж, да первые лучи показавшегося из-за горизонта солнца прибавили несколько ярких бликов к тусклым в эту пору года краскам местной природы.

Все еще находясь в состоянии смятения, Рябов высунулся в окно и почти с ужасом посмотрел на бежавшие впереди паровоза вагоны. В красноватых лучах восходящего солнца они казались ему залитыми кровью.

— Так, значит, и погибнем мы тут, Костя?… — проговорил он дрогнувшим голосом, торопливо обернувшись к Шатрову.

Константин, не ответив, отстранил его от окна и, высунувшись из будки, проговорил удовлетворенно:

— Ну, хватит, кажется… Теперь уже не опасно.

Тотчас же прикрыв регулятор, он осторожно стал притормаживать. Федор, все еще ничего не понимая, удивленно смотрел на него. А когда состав уже почти остановился, Шатров резко крикнул:

— Чего стоишь? Быстро отцепляй паровоз!

Тут только понял Федор замысел Шатрова и стремительно бросился вниз по лесенке. Достигнув земли, он едва устоял на ногах и побежал по обочине железнодорожного полотна вдоль тендера. Песок под ногами казался необычно зыбким, ноги тонули в нем, бежать было трудно. Пот заливал разгоряченное лицо Федора, а сердце билось так, словно он без передышки преодолел огромное расстояние.

Добежав наконец до конца тендера, Рябов ухватился за буферный брус. Торопливо поймав затем торчащий сбоку рычаг расцепного привода, с силой приподнял его вверх, вывел из паза кронштейн, повернул на себя и опустил в прежнее положение. Звякнула цепь, скрипнул валик подъемника, и с грохотом разомкнулись стальные челюсти автосцепки.

Федор уже хотел было броситься назад, к паровозу, но вспомнил, что не разъединил еще воздушную магистраль автоматических тормозов.

Нагнувшись, он поспешно перекрыл концевые краны магистральной трубы и, схватившись за резиновые рукава, легко расчленил их половинки.

— Что ты там копаешься, Федор? — сердито крикнул Шатров, высовываясь из паровозной будки.

Рябов проворно вылез из-под вагонных соединений и опрометью бросился к паровозу. А когда он схватился наконец за поручни лесенки, локомотив стал медленно отделяться от состава. Федор уже почти взобрался на паровоз, как вдруг услышал чей-то громкий крик:

— Рябов! Шатров!…

Рябов поспешно обернулся и увидел, что вдоль состава, энергично размахивая руками, бежит человек в военной форме.

— Товарищ майор?! — удивился Рябов. — Влезайте скорее на паровоз!…

— Ладно, ладно! Не кричите так громко, товарищ Рябов, — весело отозвался Ершов. — Отбой! Уже не взорвемся больше. Можете снова прицепить свой паровоз к составу.

Как только майор Ершов узнал от Шатрова, что поезд заминирован, он тотчас же подумал о Темирбеке и, не теряя времени, побежал к хвостовому вагону. Тревожила его и судьба Малиновкина… Темирбеку ведь не стоило большого труда перехитрить молодого, неопытного лейтенанта, и кто знает, жив ли он теперь!

Поезд уже тронулся в обратный путь, когда Ершов добежал лишь до середины состава. У одной из тормозных площадок почти столкнулся он с недоумевающим стрелком охраны. Спросив у него, не видел ли он Малиновкина, майор приказал ему и другим стрелкам покинуть поезд.

Но вот и хвостовой вагон, катившийся теперь в голове поезда. Схватившись за поручни его, уже из последних сил вспрыгнул Ершов на тормозную площадку. Как он и предполагал, ни Малиновкина, ни Темирбека здесь не было. Но он не обнаружил здесь и никаких следов борьбы или поспешного бегства. Площадка была совершенно пустой и неповрежденной. Лишь под маленькой скамеечкой ее стоял небольшой, окованный железом сундучок, какие обычно берут с собой в дорогу поездные бригады.

Но что же случилось с Малиновкиным? Куда исчез Темирбек? Спрыгнули они с поезда в пути или остались в Курганче? Связано их исчезновение с угрозой, нависшей над поездом, или вызвано иными причинами? Все это было пока неясно, но какая-то связь между всеми этими событиями казалась ему несомненной. Темирбек не случайно ведь оказался на этом поезде. Разве не мог он, выполняя задание Жиенбаева, заминировать какой-нибудь из вагонов? Малиновкин, видимо, мешал ему осуществить этот план, и Темирбек постарался, конечно, избавиться от него…

Но как и чем заминирован поезд? Скорее всего установлена где-то мина замедленного действия. Ее можно ведь незаметно подсунуть под любой из вагонов и установить момент взрыва на любое время.

Какой же момент могли избрать для этого диверсанты? Их не устраивал, конечно, взрыв в пути. Скорее всего они рассчитывали на взрыв эшелона в Большом Кургане. Ершову было известно, что станция эта забита составами с лесом, бензином, а может быть, даже и с взрывчатыми веществами, широко применявшимися на строительстве дороги. А главное — люди. Бараки рабочих размещены ведь у самой станции и при взрыве должны будут неминуемо пострадать. Конечно, взрыв поезда на самой станции Большой Курган является главной целью Жиенбаева.

Но как же он мог рассчитать время? Ни ему, ни Темирбеку не было ведь известно, когда прибудет поезд в Большой Курган, и они, значит, ориентировались на какое-то среднее время. Сделать такой расчет помог Жиенбаеву, наверно, Аскар Шандарбеков, которому, как начальнику кондукторских бригад, хорошо было известно движение служебных поездов.

Шатров привел сегодня свой поезд в Большой Курган почти без остановок, но такие рейсы были исключением, и Жиенбаев, следовательно, не мог на это ориентироваться. Значит, и взрыватель установил он на время несколько большее, чем то, которое фактически затратил Шатров. Вот почему поезд все еще не взорвался, но может взорваться с минуты на минуту!

Где же, однако, эта проклятая мина? Куда они могли запрятать ее?

Ершов еще раз осмотрел тормозную площадку, и тут снова внимание его привлек сундучок Темирбека. Осторожно выдвинув его из-под скамеечки, майор заметил очень сложный замок в петлях крышки.

«А что, если мина замедленного действия в этом сундучке?»

Прижав ухо к его крышке, Ершов прислушался, но ничего не услышал, так как шум колес поезда заглушал все звуки.

Нужно было немедленно открыть замок, но чем? Ершов ощупал карманы — в них не было ничего подходящего, кроме перочинного ножа. Открыв нож, Ершов просунул лезвие в дужку одной из петель. Упругая сталь ножа слегка прогнулась, но и дужка начала медленно сворачиваться в сторону. Нужно было посильнее нажать на нее, однако Ершов боялся шевелить сундучок.

Наконец перекрученная несколько раз железная петля отскочила от сундучка. Майор, затаив дыхание, осторожно открыл крышку и тотчас увидел коричневый грибообразный предмет, торчащий из деревянной коробки, вложенной в сундучок.

Не могло быть никаких сомнений, что это взрыватель мины замедленного действия.

Ершов торопливым движением вытер выступивший на лбу холодный пот и опустился перед сундучком на корточки. За время, работы в разведке и контрразведке он изучил множество систем различных мин замедленного действия — и своих, отечественных, и иностранных. Коричневый гриб показался ему похожим на немецкий часовой взрыватель «Feder-504» с заводом на двадцать одни сутки. Но, присмотревшись, Ершов убедился, что механизм его был иным. С таким ему никогда еще не приходилось иметь дело.

В верхней, расширенной части корпуса мины майор обнаружил вскоре несколько подвижных ободков с рубчиками накатки. В нижнюю цилиндрическую часть, имевшую меньший диаметр, была, видимо, ввинчена запальная шашка с взрывчаткой.

Первой мыслью Ершова было схватить сундучок с миной и сбросить его с поезда… Но он тут же сообразил, что вряд ли удастся отбросить его так далеко, чтобы не возникло опасности детонации. Мину даже трогать было опасно, так как она могла взорваться от самого легкого сотрясения.

Поезд между тем развил такую скорость, что остановить его стоп-краном, находившимся на тормозной площадке, нечего было и думать. Это вызвало бы такое сотрясение состава, от которого неминуемо произошел бы взрыв. Оставалось одно — разминировать мину! Продолжая изучать ее, майор заметил на верхней части корпуса смотровое окошко. Через его застекленное отверстие были видны колесико балансирного маятника и установочный диск с красными делениями и цифрами. Нетрудно было сообразить, что цифры на дуге диска обозначали часы, а деления между ними — минуты.

Не дотрагиваясь до мины, майор торопливо принялся осматривать взрыватель со всех сторон. В самой верхней части его, в центре широкого ободка с рубчиками накатки, он заметил головку с красными черточками делений и цифрами — от единицы до двадцати четырех. Как и в смотровом окошке, находился здесь красный треугольник. Угол его совмещался с цифрой «четыре». Видимо, это и было заданное время замедления механизма взрывателя. До взрыва оставалось, значит, четверть часа.

Ершов вздохнул с некоторым облегчением. Вынув платок из кармана, он вытер им лицо, мокрое от пота, и впервые осмотрелся по сторонам. С тормозной площадки хвостового вагона ему была видна холмистая местность с низкорослым кустарником, подступавшим почти к самому полотну железной дороги.

Выжженный солнцем и припудренный пылью балластного песка, кустарник казался окаменевшим. Зато многочисленные холмы, тесно примыкавшие друг к другу, в легком мареве утреннего тумана представлялись ему свернувшимися в клубок гигантскими животными. А вверху, над холмами и над крышами вагонов, розовело небо раннего утра.

Нужно было торопиться. С каждой минутой механизм взрывателя становился все более чувствительным к сотрясению. Боевая пружина его вот-вот готова была послать ударник в чувствительную сердцевину капсюля-детонатора.

Но где же тут предохранитель взрывателя? Ершов знал, что при обезвреживании мин замедленного действия необходимо прежде всего остановить часовой механизм. В немецком взрывателе «Feder-504» делалось это просто: нижнее подвижное кольцо на уширенной части его корпуса нужно было только переместить несколько правее.

Есть ли тут такое кольцо?

Ершов еще раз осмотрел корпус взрывателя. Вот чуть пониже верхнего заводного ободка видны рубчики второго, поменьше размером. Может быть, поворот именно этого кольца остановит часовой механизм?

Ершов осторожно дотронулся до корпуса взрывателя, но тотчас же отдернул руку. А что, если это не то кольцо, и поворот его только ускорит взрыв?…

Поглощенный тревожными мыслями, майор не почувствовал, что поезд стал постепенно уменьшать скорость. Он заметил это лишь тогда, когда эшелон совсем остановился. Рисковать теперь не к чему. Майор мгновенно выпрямился. От неудобного сидения на корточках ноги закололо тысячью иголок.

Сундучок Темирбека был теперь у него в руках. Нужно спуститься поскорее с тормозной площадки на железнодорожное полотно, а ноги словно чужие. Он двигался, как на протезах, с трудом преодолевая каждый сантиметр. Но вот он ступил наконец на зыбкий песок дорожного балласта… А еще несколько секунд спустя сундучок Темирбека находился уже за кюветом, и взрыв мины не мог угрожать даже полотну железной дороги.

Вот тут-то и увидел майор Ершов, как, отцепив паровоз от состава, устремился к паровозной будке помощник Шатрова Федор Рябов. И майор легко, почти как в детстве, побежал к нему по обочине дорожного полотна, оглашая воздух радостным криком:

— Рябов! Шатров!…

Когда силы оставили Ольгу и она чуть не упала на землю, ее осторожно поддержал молодой железнодорожник, в котором она узнала оператора Ерохина. Но эта слабость Ольги была минутной. Она тотчас же взяла себя в руки и довольно твердо произнесла:

— Большое вам спасибо, товарищ Ерохин! Я теперь и сама доберусь. А вы не задерживайтесь, пожалуйста, из-за меня.

— Да что вы, Ольга Васильевна! — запротестовал Ерохин, все еще продолжая поддерживать Белову. — Как же я могу оставить вас здесь одну?

— Нет, уж вы не беспокойтесь, пожалуйста, — осторожно отстранила его руку Ольга, и в голосе ее послышалось легкое раздражение. — Теперь веды мне ничто не угрожает.

Поезд с опасным грузом действительно был уже довольно далеко, и Ерохин, несколько растерявшийся в напряженной обстановке, успокоился:

— Ну, как хотите, товарищ Белова, — смущенно проговорил он, оставляя Ольгу. — Я пойду тогда.

Когда оператор ушел, Ольга снова почувствовала неприятную, томящую слабость во всем теле и, отойдя немного в сторону, медленно опустилась на обочину полотна железной дороги.

Вглядываясь в даль, она видела, как, огибая холмы, исчезали за ними рельсы, сверкавшие ослепительным блеском в лучах все ярче разгоравшегося солнца.

А где-то там, за этими холмами, похожими на верблюжьи горбы, человек, ставший ей теперь самым дорогим на свете, угонял прочь от стройки и от нее, Ольги, смертоносный груз взрывчатки, каждое мгновение готовой взлететь на воздух и уничтожить поезд, полотно железной дороги, людей и все живое вокруг на десятки метров.

Ольга сидела несколько минут с закрытыми глазами, а когда открыла их, все расплылось вокруг от слез. Никогда еще не было ей так тяжело и страшно… Лишь на мгновение возник перед ней образ Вронского таким, каким он представлялся ей когда-то, но тотчас же потускнел, померк. Сползла с него романтическая оболочка, и Ольга увидела его жалким трусом, с трясущимися руками и дрожащим голосом…

Солнце теперь совсем выбралось из-за холмов. Лучи его падали уже не так откосо, как в первые минуты. Местность от этого изменила свою тональность. Краски ее стали спокойнее.

Тихо было вокруг. Шум и суета на станции и в бараках утихли, как только Шатров увел заминированный поезд. Постепенно все входило в свою нормальную колею. Поднялась с насыпи и Ольга. Но вдруг за холмом, на который она так упорно смотрела, раздался сначала чуть слышный, а затем все более крепнущий, почти торжественный звук паровозного свистка.

Ольга даже вздрогнула от неожиданности: «Неужели это поезд Кости?…»

Приложив руку к глазам, Ольга попыталась разглядеть вдалеке очертания паровоза Шатрова. Она не задумывалась в это мгновение, каким образом возвращался назад заминированный поезд, почему не взорвался до сих пор. Ей было ясно лишь одно — это поезд Константина, никакой другой поезд не мог быть сейчас на этом перегоне.

А когда поезд показался из-за холмов, Ольга бросилась ему навстречу, хотя он был еще очень далеко.

«А почему он не взорвался? — тут только мелькнула тревожная мысль. — Почему они снова ведут свой страшный груз на станцию?…»

Девушка остановилась в замешательстве, не понимая, в чем дело.

«Может быть, нас неверно информировали? Может быть, поезд и не заминирован вовсе? Или паровозная бригада совсем потеряла голову от страха, и обреченный поезд панически мечется теперь по перегону?…»

Но нет, этому она не могла поверить. Это могло случиться с кем угодно, но только не с Константином. Никогда еще, кажется, она так не верила в него, как теперь.

Ольга совершенно отчетливо представила себе его побледневшее от напряжения лицо с круто сведенными бровями, крепко стиснутые зубы, руку, сжавшую кран машиниста, напружинившееся мускулистое тело, готовое к любому стремительному движению, и ей нестерпимо захотелось вдруг быть с ним рядом, вместе встретить опасность, вместе одержать победу.

Она не заметила, как снова быстро пошла навстречу поезду, который прошел уже значительное расстояние и, сбавляя скорость, приближался к закрытому семафору.

Константин, высунувшись из окна, первым заметил Ольгу. Он протер глаза, не решаясь этому поверить. Но тут и Федор увидел ее.

— Смотри-ка, Костя!… — удивленно крикнул он. — Снова наша Ольга!

Поезд теперь шел совсем медленно, вот-вот готовый остановиться. Но прежде чем он остановился, Ольга крепко схватилась за поручни лесенки будки машиниста и стала быстро взбираться на паровоз. Федор поспешно протянул ей руку, чтобы помочь, но она, не замечая его, шагнула к Константину и, не сдерживая неожиданно хлынувших слез, бросилась к нему, порывисто обняла и поцеловала, ощутив на губах крупинки угля и солоноватый вкус пота, покрывавшего его лицо.

Константин не успел еще прийти в себя и понять происшедшее, как Ольга повернулась уже к Федору и протянула ему руку:

— Спасибо, спасибо вам, товарищи!…

Может быть, нужно было сказать что-нибудь другое, назвать их победителями, героями, но она почувствовала в них в эту минуту настоящих товарищей, с которыми ничто не страшно, с которыми можно пойти на любой подвиг, и она назвала их товарищами, ибо не знала другого слова выше этого.

— Еще одного человека нужно поблагодарить! — взволнованно проговорил Федор, повернувшись к смущенно улыбающемуся майору Ершову. — Это он обезвредил мину и спас поезд.

Федор уже знал, что Ершов не работник какого-то Алма-атинского исторического музея. Догадывался даже, кем мог он быть на самом деле.

Ольга крепко пожала руку Ершову и снова повернулась к Шатрову. А Константин все смотрел на ее сияющее лицо, на растрепавшиеся волосы, на большие ясные глаза, лучившиеся веселыми искорками счастья, и думал: «Если она даже не любит меня, то все равно она самый лучший, самый замечательный человек на свете!…»

Выглянув в окно, он увидел все еще опущенное крыло семафора и крикнул Рябову:

— Придется сообщить им, Федор, что беда миновала, а то они, пожалуй, не решатся впустить нас на станцию.

— Да, они, видать, изрядно там струхнули… — засмеялся Федор, радуясь, что все наконец кончилось так благополучно.

— Кажется, спешит к нам кто-то со станции, — заметил Ершов, смотревший в окно с другой стороны паровозной будки.

— Это сам начальник, — сказала Ольга, выглядывая из окна паровозной будки.

Спустя несколько минут начальник станции и сопровождавшие его железнодорожники были уже на паровозе и с удивлением слушали краткий рассказ Шатрова, перебиваемый репликами Федора. Начальник станции был еще совсем молодым человеком и не умел сдерживать своих чувств. Он порывисто обнял всех по очереди и воскликнул простодушно:

— Ну и молодцы! Настоящие молодцы, честное слово!…

Соскочив с паровоза, он по-мальчишески быстро побежал к станции, и вскоре красное крыло семафора взвилось вверх, открывая дорогу поезду, возвратившемуся чуть ли не с того света.

Константин потянул за тягу. Долгий, могучий, торжественный голос вибрирующей меди паровозного свистка до боли в ушах потряс воздух.

— Я сойду здесь. У меня ведь нет разрешения на право проезда на паровозе, — сказала Ольга, собираясь спуститься по лесенке из будки машиниста.

— Останьтесь, Оля, — удержал ее Константин.

И Ольга осталась. Она стала позади Константина, так, чтобы не мешать ему и видеть неторопливые, уверенные движения его рук, управляющих механизмом локомотива. И Константин, не оборачиваясь, всем своим существом ощущал ее позади себя и готов был теперь вести свой поезд с любым грузом, на любые подъемы, через любые испытания. Он всегда знал, что выполнит свой долг в любой обстановке, но никогда еще не чувствовал себя таким сильным, таким бесстрашным и таким нужным своему народу, своим товарищам и своей Ольге.

А майор Ершов стоял в это время в дверях паровозной будки, крепко схватившись за поручни. Он был взволнован, но не умилялся своим поступком, ибо вовсе не считал его подвигом. Он сделал лишь то, чего не имел права не сделать.

Спрыгнув с поезда, лейтенант Малиновкин осмотрелся по сторонам. Неподалеку от него виднелся последний вагон стоящего на станции состава. Людей поблизости не было видно. Решив никому пока не выдавать своего присутствия, лейтенант поспешно взобрался в вагон, дверь которого была слегка отодвинута.

Вагон был пуст. Вторая его дверь тоже оказалась приоткрытой. Через ее просвет Малиновкин стал осматривать станцию. На асфальтированной платформе, примыкавшей к станционным строениям — трем небольшим стандартным домикам, он увидел сержанта железнодорожной милиции. Чуть подальше шагал по шпалам какой-то железнодорожник с зажженным фонарем в руках.

Сразу же за станцией начиналась степь, голая, пустынная, просматривающаяся на большом пространстве.

С другой стороны вагона, в котором сидел Малиновкин, на третьем станционном пути стоял еще один состав с порожними вагонами и платформами, за ним простиралась такая же степь, поросшая низкорослыми травами да видневшимися кое-где белыми пятнами ковыля.

«В степь этот мерзавец не пойдет, конечно, — твердо решил Малиновкин. — Но что он предпримет?»

Лейтенант попробовал представить себе, что стал бы делать он сам на месте Темирбека. Уйти в степь — опасно, попробовать добраться до той станции, где, может быть, приготовлен для него Жиенбаевым мотоцикл, тоже рискованно. Оставалось только одно — притаиться в каком-нибудь из вагонов и ждать, когда отправят его в Перевальск. Но неизвестно, когда еще это могло произойти, а бегство Темирбека с поезда Шатрова не могло ведь долго оставаться незамеченным. И Темирбек должен был это предвидеть.

Размышляя так, Малиновкин снова стал осматривать станцию и вдруг заметил, что двое железнодорожников устанавливают на рельсы легкую автодрезину. Тотчас же у него возникла мысль: а почему бы Темирбеку не попытаться воспользоваться этой дрезиной? В его положении такое решение было бы, пожалуй, единственным шансом на спасение…

Быстро выбравшись из вагона, Малиновкин расстегнул кобуру пистолета и, переложив оружие в карман брюк, осторожно двинулся к железнодорожникам, держась в тени вагонов. Установив дрезину на рельсы, они заводили мотор. Со станционной платформы кто-то, дежурный или сам начальник станции, подал им сигнал, — очевидно, разрешение на выезд. Малиновкин подошел теперь к дрезине так близко, что мог слышать разговор железнодорожников.

— Ну что, двинемся, пожалуй? — проговорил один из них.

— Двинемся, — ответил другой, голос которого показался Малиновкину знакомым.

Лейтенант вылез из-под вагона, решив подойти еще поближе, но в это мгновение громко и торопливо застрекотал мотор. Через мгновение дрезина дрогнула и покатилась в сторону Большого Кургана. Один из железнодорожников, лица которого Малгшовкин не видел до сих пор, обернулся, чтобы поправить свисавший плащ, и лейтенант тотчас же узнал в нем Темирбека.

— Стой, стой! — Срывающимся голосом закричал Малиновкин и, выхватив пистолет, побежал за дрезиной.

Теперь обернулся и второй железнодорожник. Увидев оружие в руках лейтенанта, он с удивленным видом остановил дрезину. На шум, поднятый Малиновкиным, из станционного здания выглянул сержант железнодорожной милиции. Придерживая рукой шашку, он поспешил к месту происшествия.

Лейтенант подбежал тем временем к дрезине и схватил Темирбека за шиворот.

— Ага, мерзавец, попался! — торжествующе воскликнул он, хотя спокойствие Темирбека его несколько обескуражило.

Хвостовой кондуктор смотрел на Малиновкина недоумевающими глазами и не делал ни малейшей попытки вырваться.

— Ты зачем меня хватаешь? — изумился он. — От поезда я отстал — это верно. Живот, понимаешь, схватило вдруг… А поезд ушел. Догонять теперь надо.

— Ладно, хватит сказки сочинять! — все еще не отпуская Темирбека, проговорил Малиновкин, хотя в голосе его уже не было прежней уверенности.

— Верно говорит человек, — вступился за Темирбека второй железнодорожник. — Я помощник дорожного мастера Рахманов. Темирбека хорошо знаю. Он действительно поездным кондуктором работает. А то, что от поезда отстал, так за это ему и без вас всыпят. Попросился он в Большой Курган подвезти, я и взял его, потому как человек знакомый.

Сержант, подошедший теперь к дрезине, строго спросил Малиновкина:

— А вы сами кто же такой будете?

Малиновкин молча протянул свое удостоверение. Сержант, прочитав документ, козырнул лейтенанту.

— А это действительно помощник дорожного мастера товарищ Рахманов, — кивнул он на железнодорожника, стоявшего рядом с Темирбеком.

Подошел к дрезине и начальник станции.

— В чем тут дело? — спросил он, хмурясь и строго посматривая на сержанта.

— Видите ли, — повернулся к нему Малиновкин, выпустив наконец Темирбека из рук, — этот человек сбежал с поезда при очень подозрительных обстоятельствах.

— Как сбежал?! — закричал Темирбек, возмущенно выпучив глаза. — Что он сочиняет такое, товарищ начальник? Говорю же я — отстал. Пусть меня к главному кондуктору отправят, к товарищу Бейсамбаеву, все ему объясню.

— Ну, хорошо, — решил вдруг Малиновкин. — Садитесь — поедем! Разберемся там во всем. Можем мы поехать сейчас в Большой Курган, товарищ начальник станции?

— Доедете сначала до Абайской, а потом, когда поезд Шатрова прибудет в Большой Курган, вас тоже туда пропустят.

— Включайте мотор, товарищ Рахманов, — кивнул Малиновкин помощнику дорожного мастера и уселся на скамеечку дрезины рядом с Темирбеком.

«Черт его знает, этого Темирбека, — думал он, когда дрезина выкатилась за пределы станции, — может быть, этот остолоп и в самом деле по нерасторопности своей отстал от поезда?…»

Темирбек между тем совершенно успокоился и даже начал подремывать.

А дрезина довольно быстро развила такую скорость, что не уступила бы, пожалуй, и пассажирскому поезду. Она шла по крутой насыпи, у подножия которой рос густой, сизоватый кустарник.

Малиновкин, то и дело поглядывавший в сторону Темирбека, заметил вскоре, что он не только блаженно закрыл глаза, но и начал похрапывать, ритмично подергивая носом, — шум моторчика автодрезины, видимо, действовал на него усыпляюще.

И вдруг легкая, малоустойчивая дрезина неожиданно подпрыгнула на неровности пути в месте стыка рельсов, и заснувший Темирбек свалился с нее сначала на обочину, а затем кубарем покатился вниз по крутому откосу насыпи. Не раздумывая ни секунды, Малиновкин прыгнул за ним следом.

Рахманов тотчас же выключил мотор, но разогнавшаяся дрезина по инерции прокатилась вперед. Темирбек и Малиновкин тем временем скатились к основанию откоса, и их не было видно среди густо разросшегося кустарника.

Осторожно спускаясь с крутой насыпи, Рахманов увидел вскоре длинные ноги Малиновкина, неуклюже торчащие из ближайших кустов. Встревоженный неподвижностью этих ног, он не стал искать Темирбека, а поспешил к Малиновкину. Раздвинув пыльный, цепкий кустарник, он увидел навзничь лежащего лейтенанта. Лицо его было бледно, левый висок в крови, глаза закрыты.

— Ах ты, беда какая! — растерянно проговорил Рахманов, торопливо доставая из кармана платок.

Приложив его к виску Малиновкина, он осторожно стал вытирать кровь, выступавшую теперь и на содранной щеке.

Лейтенант негромко застонал и с усилием открыл глаза.

— Рахманов… — чуть слышно произнес он и сделал попытку приподняться, но снова со стоном опустился на землю.

— Что с вами?… Обо что вы так ударились? — спросил Рахманов, не зная, чем помочь Малиновкину.

— Об камень какой-то. Страшная боль в голове… — снова закрыв глаза и прижав руку ко лбу, ответил лейтенант. — Но вы оставьте меня пока тут. Я полежу немного… Может быть, пройдет. А Темирбека вы не видели? Поищите его хорошенько…

Рахманов торопливо стал обшаривать кусты, но Темирбека нигде не оказалось.

— Прямо как сквозь землю провалился! — растерянно проговорил помощник дорожного мастера.

— Ладно, не ищите больше, — остановил его Малиновкин. — Сбежал, значит, мерзавец!… Дрезина у вас в порядке? Ну, тогда поспешите на станцию. Этот Темирбек натворил что-то… Ухитрился, наверное, мину подложить. Зачем ему было скрываться от меня, если он ни в чем не виновен? Скажите начальнику станции, чтобы он в Большой Курган немедленно сообщил от моего имени, что к ним идет заминированный поезд. А я лейтенант государственной безопасности Малиновкин.

— Но ведь и вас нужно срочно на станцию…

— Со мной некогда сейчас возиться… После приедете. Каждая минута дорога.

На станцию Абайскую майор Ершов прибыл с резервным паровозом, возвращавшимся с Большого Кургана в Перевальск. Лейтенант Малиновкин, несколько оправившись к тому времени, встретил Ершова на станционной платформе. Голова его была забинтована, а фуражку он держал в руках. На бледном лице лейтенанта проступил легкий румянец, когда он поздоровался с Ершовым.

— Ловко меня обставил этот мерзавец! — смущенно проговорил Малиновкин, пожимая протянутую руку майора.

— Ничего, ничего, Митя, — дружески похлопал его по плечу Ершов. — Всякое бывает. Расскажите лучше поподробнее, как все это приключилось с вами.

— Давайте только зайдем к начальнику станции — там нам удобнее будет, — предложил Малиновкин.

Показывая дорогу, лейтенант пошел вперед, слегка прихрамывая на левую ногу.

— Ну, а что же вы предприняли для поимки Темирбека? — спросил Малиновкина Ершов, как только тот рассказал ему о своих злоключениях.

— Да, собственно говоря, почти ничего… — смутился Малиновкин. — Добрых полчаса пришлось ведь пролежать под откосом железной дороги, пока вернулась способность двигаться. Железнодорожники тем временем обшарили пес окрестности вокруг Абайской. В кустарнике они слышали стрекот какого-то мотоцикла. Кричали, чтобы водитель остановился, но он лишь увеличил скорость. Кустарник тут не сплошной, проехать сквозь него на мотоцикле можно. Стрелок военизированной охраны из винтовки, а начальник станции из своего охотничьего ружья выстрелили несколько раз наугад, но, видимо, промахнулись.

— А не заметили они, сколько на мотоцикле было человек? — спросил Ершов.

— Не заметили, Андрей Николаевич.

Майор помолчал, обдумывая создавшееся положение. Картина была малоутешительная.

— Похоже, что все придется начинать сначала, — задумчиво проговорил он.

— Почему же, Андрей Николаевич? — удивился Малиновкин. — Жиенбаев дал ведь вам новую явку. Он туда и явится. Больше некуда — Аскар Шандарбеков арестован уже, папаша его Габдулла — тоже. Один ход ему остается — к Арбузову в Аксакальск.

— Интересную вы картину нарисовали, — рассмеялся Ершов. — Вроде шахматной задачи: ходят белые и на пятом ходу делают мат. Не дурно было бы, конечно… Только вы опять, дорогой мой, забыли, что противник наш не такой уж простачок. Сам в капкан не полезет.

— А что же еще остается ему делать? — пожал плечами Малиновкин. — Куда податься? Где переждать тревожное время?

— Пока у него есть мотоцикл и рация, он еще может маневрировать, — ответил Ершов.

— Вы, значит, думаете, что это именно он со своим мотоциклом поджидал Темирбека в Абайской?

— Вне всяких сомнений. Они, видимо, заранее условились, что именно там, на предпоследней станции, сбежит Темирбек с заминированного поезда. А Темирбеку пришлось бежать раньше, так как он, видимо, узнал в Большом Кургане, что поезд пойдет дальше без остановок.

— Но на кой черт ему вообще теперь этот Темирбек?

— А от кого же он узнал бы, поставлена ли мина на поезд? К тому же и сам Темирбек, видимо, еще нужен ему для чего-то.

— Да, пожалуй, — задумчиво проговорил Малиновкин, поправляя бинт на голове. — Однако одной уверенности, что поезд заминирован, ему ведь мало. Нужно также знать, взорвался он или нет.

— Ну, об этом-то он и без специального донесения узнал бы. Взрыв целого состава аммонита — это, дорогой мой, явление, подобное настоящему землетрясению. Оно само бы дало о себе знать.

— Выходит, что Жиенбаеву известно теперь, что такого землетрясения не произошло! — оживился Малиновкин. — Тогда не нам, следовательно, а знаменитому Призраку нужно все начинать сначала. И уж хочет он или не хочет, а связь со своим «помощником» Мухтаровым придется, значит, поддерживать.

До Аксакальска Ершов добрался только к четырем часам дня. Разыскав Джамбульскую улицу, он постучал в двери дома номер двадцать один и спросил Арбузова.

— Я буду Арбузов, — ответил ему рыжеволосый мужчина средних лет в гимнастерке военного образца.

— Очень приятно! — любезно улыбнулся ему Ершов. — А я Мухтаров Талас Александрович. Привет вам от Жиенбаева.

Ничто не изменилось на сухощавом, невыразительном лице Арбузова. Слегка припухшие, будто заспанные глаза его смотрели по-прежнему равнодушно. Ершов даже подумал было, что, может быть, он не туда попал, но хозяин, так и не изменив выражения лица, проговорил:

— Прошу вас, Талас Александрович, заходите, пожалуйста!

Распахнув перед Ершовым двери, он провел его в небольшую комнату с единственным окном, выходящим во двор. В комнате у окна стоял маленький столик, у стены — диван и два стула. Никакой другой мебели не было.

— Устраивайтесь тут, — все тем же равнодушным голосом проговорил Арбузов. — Я выходной сегодня, весь день буду дома. Если что понадобится, позовите.

Ершов поставил на стол чемодан с рацией и посмотрел на часы. Было половина пятого, а в пять у него разговор с Малиновкиным, Лейтенанта он оставил в Перевальске, условившись связываться с ним по рации через каждый час.

Без пяти минут пять Ершов закрыл дверь своей комнаты на крючок и развернул рацию. Арбузова все это время не было слышно, словно он ушел из дому.

Ровно в пять Малиновкин подал свои позывные. Ершов отозвался и принял от него следующее шифрованное донесение:

«Шофер грузовой колхозной машины Шарипов сообщил начальнику Абайского отделения госбезопасности, что в восемь часов утра машину его остановил на дороге подозрительный мужчина со следами крови на одежде и стал просить бензин. Шарипов отказал ему. Тогда неизвестный выхватил пистолет и выстрелил в шофера. Раненому Шарипову удалось включить скорость и удрать. Начальник Абайского отделения госбезопасности тотчас же выслал на место происшествия трех мотоциклистов. Они прочесали весь район, но ничего подозрительного не обнаружили. В районе происшествия дежурят теперь два мотоциклиста. Случай этот произошел в двадцати пяти километрах от станции Абайской. Полагаю, что нападение на Шарипова совершил либо Темирбек, либо Жиенбаев».

«Да, может быть, это и в самом деле кто-нибудь из них… — размышлял майор Ершов, задумчиво прохаживаясь по комнате. — Но зачем им бензин понадобился? Не могло же случиться, чтобы бак их машины случайно оказался незаправленным. Разве мог допустить подобную небрежность такой осторожный и опытный человек, как Жиенбаев. В чем же дело тогда?…»

В шесть Малиновкин снова связался с Ершовым, но ничего нового не сообщил.

Новые известия поступили только в восемь вечера. Малиновкин докладывал, что радистам Перевальского отделения госбезопасности удалось перехватить радиопередачу, зашифрованную текстом стихотворения Эдгара По. Из-за сильных атмосферных помех удалось, однако, принять и расшифровать лишь часть ее:

«В Абайске обстреляли… Легко ранили в руку. Поврежден бак с горючим… Достать бензин не удалось. Мотоцикл бесполезен. Придется бросить из-за этого и рацию… Оставаться участке железной дороги Перевальск-Большой Курган рискованно…»

Что ответил Жиенбаеву резидент, принять не удалось — помешали раскаты начавшейся грозы. Однако начальник Перевальского отделения госбезопасности тотчас же отдал распоряжение — тщательно прочесать лесистую местность в районе Абайской. В результате удалось обнаружить поврежденный мотоцикл и, видимо, умышленно выведенную из строя рацию.

Вот и все, что было известно о Призраке в восемь часов вечера. По-прежнему оставалось неизвестным — совсем он скрылся или свяжется еще с Ершовым-Мухтаровым? Один он теперь или все еще с Темирбеком?…

Все эти вопросы очень тревожили Ершова. Он понимал, что нужно было немедленно что-то предпринять. Но что? От его находчивости и решительных действий зависело сейчас многое. Жиенбаев может ведь исчезнуть теперь бесследно…

Вот уж четверть часа ходил Ершов по комнате, не зная, что предпринять. Встреча с начальником Аксакальского отделения госбезопасности подполковником Ибрагимовым могла привлечь внимание Арбузова, а Ершов не хотел до поры до времени настораживать его. О том, что Арбузов сможет улизнуть, он не беспокоился: подполковник Ибрагимов поручил своим сотрудникам тщательно следить за его домом.

В десять часов вечера Малиновкин сообщил новые сведения. Оказалось, что перевальский радиолюбитель-коротковолновик Касымов принял своим радиоаппаратом весь секретный разговор Жиенбаева с его резидентом. Касымов долгие годы работал над усовершенствованием коротковолновых радиостанций и добился такой конструкции, которая могла вести прием и передачу в любую погоду. Придя к выводу, что принятая им передача носит секретный характер, он тотчас же сообщил все записанные им радиотелеграфные сигналы органам госбезопасности.

Эти сведения, во-первых, подтвердили и дополнили текст, расшифрованный Малиновкиным; во-вторых, содержали ответ резидента Жиенбаеву. Ответ этот был таков: «Плохо слышу вас. Повторите донесение».

Но и Жиенбаев, видимо, ничего не мог разобрать из ответа резидента. «Гроза мешает передаче…» — радировал он.

Разговор этот шел уже открытым текстом. Кончился он тем, что резидент приказал Жиенбаеву быть на приеме в час ночи, как обычно. Понял это распоряжение Жиенбаев или нет, осталось неизвестным. Однако на этом радиосеанс тайных агентов окончился. Последние слова резидента — «как обычно» — свидетельствовали о том, что радиосеанс в час ночи происходил у них ежедневно. Жиенбаев, следовательно, знает об этом и постарается, конечно, во что бы то ни стало связаться ночью со своим резидентом. А поскольку он вынужден был бросить рацию, значит, явится сюда, к Арбузову, чтобы воспользоваться радиостанцией Мухтарова-Ершова.

Придя к такому заключению, майор Ершов приказ зал Малиновкину срочно прибыть в Аксакальск и, связавшись с местными органами госбезопасности, усилить засаду вокруг дома Арбузова.

Прибытия Малиновкина следовало ожидать примерно через час. Его должны были доставить в Аксакальск самолетом. За это время нужно было избавиться от Арбузова.

На улице было уже совсем темно, но Ершов все еще не зажигал света в своей комнате. Впотьмах он нащупал рацию и, включив ее, связался с подполковником Ибрагимовым, радист которого по просьбе Ершова находился теперь на пятиминутном приеме каждые четверть часа.

«Как только Арбузов выйдет из дому, возьмите его», — радировал Ершов Ибрагимову.

Выключив рацию, майор вышел из своей комнаты и позвал Арбузова.

— Я только что связался по радио с Жиенбаевым, — сказал ему Ершов. — Вам нужно будет встретить его на вокзале. Знаете вы его в лицо?

— Никак нет, не знаю, — равнодушно отозвался Арбузов.

— Это, впрочем, не имеет значения. Вы возьмите такси и ровно в одиннадцать ждите его на углу Железнодорожной и Советской. Он подойдет к машине и спросит: «Вы случайно не из промартели «Заря Востока»? Ответьте на это: «А вы случайно не товарищ Кылыш?» И если все произойдет именно так, везите его сюда.

— Слушаюсь, — коротко ответил Арбузов и не спеша стал одеваться.

Когда он вышел, Ершов зажег свет в своей комнате. Это было сигналом местным оперативным работникам госбезопасности. Они должны были дать возможность Арбузову отойти подальше от дома и там арестовать, не привлекая ничьего внимания.

Томительно тянулось время. Наверно, Малиновкин прибыл уже в Аксакальск и находился теперь где-нибудь возле дома Арбузова. Входить в дом Ершов ему не разрешил — Жиенбаев тоже ведь мог бродить где-нибудь поблизости, выжидая подходящий момент, чтобы зайти к своему сообщнику.

Ровно в полночь Ершов включил рацию и настроился на волну, на которой обычно поддерживал связь с Жиенбаевым. Хотя было очевидно, что Жиенбаев сегодня не свяжется, с ним, он все же пробыл на приеме около пятнадцати минут. А стрелка часов все двигалась вперед и до условленного часа разговора Жиенбаева с его резидентом оставались считанные минуты.

Когда часы показали без десяти минут час, Ершов подумал было, что либо Жиенбаев не решился сегодня войти в дом Арбузова, либо ему не удалось добраться до Аксакальска. И вдруг кто-то негромко, но довольно решительно постучал в окно.

Ершов подошел к двери и, не открывая ее, спросил:

— Кто там?

— Товарищ Арбузов тут живет? — услышал он приглушенный голос.

— Тут, — ответил Ершов, инстинктивным движением нащупывая пистолет в кармане брюк.

— Я от Жиенбаева, — продолжал тот же голос. — Поручено мне передать вам письмо и привет от него.

— Входите, пожалуйста, — проговорил тогда Ершов и торопливо открыл дверь.

На улице и в коридоре было так темно, что майор не мог разглядеть, кто стоял перед ним. А посланец от Жиенбаева — или, может быть, сам Жиенбаев — поспешно вошел в коридор и спросил:

— Вы Мухтаров?

— Так точно, — ответил Ершов, чувствуя, как учащенно стало биться его сердце.

— Погасите свет во всем доме и проводите меня к радиостанции.

Ершов вошел в дом первым и потушил свет. Затем он провел ночного гостя в комнату, в которой стояла рация, и прикрыл за ним дверь. Спустя некоторое время за дверью послышался глухой торопливый стук ключа радиотелеграфа.

Ершов тотчас же поспешил к входным дверям, которые он оставил открытыми. Осветив карманным фонарем коридор, майор увидел Малиновкина.

— Весь дом надежно окружен, Андрей Николаевич… — срывающимся от волнения шепотом доложил лейтенант.

— Поставьте людей у всех окон, — приказал Ершов. — Сами идите во двор и станьте у среднего окна. Два человека пусть осторожно войдут со мной в дом.

Когда Ершов вернулся в комнату, за закрытой дверью все еще раздавался стук радиотелеграфного ключа. Лишь спустя десять минут стало слышно, как выключили рацию.

— Мухтаров! — раздался повелительный голос.

Майор торопливо вошел в комнату и стал возле выключателя.

— Я сейчас должен уйти, Мухтаров… — продолжал все тот же голос.

Но Ершов, не дав ему договорить, быстро повернул выключатель.

— Нет, никуда вы не уйдете, господин Призрак! — проговорил он громко.

В ярком свете электричества Ершов увидел перед собой средних лет мужчину, одетого в казахский национальный костюм, и тотчас же узнал в нем Темирбека, хотя внешне он был уже совсем другим человеком: исчезло прежнее угрюмое выражение лица, выпрямилась сутулая спина, расправились плечи. Неузнаваемо изменился и голос, но для Ершова не осталось теперь никаких сомнений, что Темирбек и Жиенбаев — одно и то же лицо. Да он и не очень удивился этому. С тех пор как стало известно, что Темирбек поставил мину на тормозной площадке поезда с аммонитом, он допускал такую возможность.

Жиенбаев же, казалось, растерялся на какое-то мгновение, услышав такие слова от своего «помощника», а еще больше оттого, что увидел стоявших рядом с ним автоматчиков. Но в следующее мгновение неуловимо быстрым движением он вскочил на подоконник и, прикрыв лицо полой широкого халата, высадил плечом оконную раму. Со звоном посыпались во двор осколки стекла, и тотчас же раздался звонкий голос Малиновкина:

— Стой, мерзавец! Теперь-то ты никуда не ускользнешь от нас, хоть ты и Призрак!

1955

Местность вокруг была унылой: песок да колючие кактусы — настоящая пустыня. Солнце жгло немилосердно, как и полагается в пустыне. Генерал Хазард давно уже снял свой пробковый шлем и держал его на коленях. Раскаленный воздух, врывавшийся в штабную машину сквозь боковые окна, лишь усиливал духоту. Хазард чувствовал, что еще полчаса такой езды — и ему будет совсем худо…

— Как вы только не изжаритесь тут? — проворчал он, косясь в сторону полковника Причарда, все еще сидевшего в кителе, застегнутом на все пуговицы.

— Привычка, сэр, — хладнокровно ответил Причард.

— Сколько еще до базы?

— Мили три с половиной.

Генерал жадно выпил несколько глотков газированной воды и вытер влажным платком испарину, тотчас же выступившую на лбу. Он знал, что жажды все равно не утолить, но ничего уже не мог поделать с собой. А сухопарый полковник Причард действительно чувствовал себя в этом пекле самым превосходным образом. Он не только не пил, но даже и не взглянул ни разу на сифон с газированной водой. И лоб его, несмотря на застегнутый китель, был совершенно сух.

«Обжились тут, — с непонятным раздражением подумал о нем Хазард. — Совсем в черномазых скоро превратятся…»

Ему вспомнилось, что накануне второй мировой войны военное министерство усомнилось в чистоте расы Причарда. Подозревалось, что в жилах не то бабушки его, не то прабабушки текла негритянская кровь. Расследование, однако, не подтвердило этих подозрений, и Причард был оставлен в кадрах штабных офицеров спецкорпуса. После этой проверки стал он более жестоким к солдатам-неграм и карал их за малейшую провинность.

— Ну-с, — после довольно продолжительного молчания обратился Хазард к Причарду, — кого же вы обрекли на это дело?

— Джека Адамса, — ответил Причард равнодушным тоном.

— Негра?

— Да, сэр. Только этот негр — робот.

— Робот? — удивленно поднял кустистые брови генерал.

— Совершенно верно, сэр. Нам сконструировал его ваш друг профессор Писфул…

— За каким чертом? — грубо оборвал полковника Хазард. Ему не понравилось, что Причард назвал Писфула его другом.

— Для работы в складах термоядерного оружия. Он делает все безукоризненно точно и отлично управляем на расстоянии с помощью телевизионной аппаратуры, установленной в его корпусе.

— Похоже, что старик Писфул придумал полезную штуку, — одобрительно кивнул Хазард, снова наливая стаканчик газированной воды из сифона. — Ну, а почему же считаете вы этого робота негром?

— Я специально просел сделать его цветным, ибо негры — прирожденные слуги белых, — убежденно заявил полковник Причард. — И потом он ведь говорящий робот. Ваш Писфул… простите, сэр, — профессор Писфул вмонтировал в него ленту с магнитной записью. В нужный момент она приходит в действие, и Джек начинает говорить. Вернее, говорил, высказывал даже какие-то соображения.

— Говорил? А теперь, что же, потерял дар речи?

— Нет, сэр. Просто я попросил Писфула сделать его не таким болтливым. Нам достаточно, чтобы он только отвечал на вопросы. Теперь на все команды оператора он лишь докладывает лаконично: «Ясно, сэр», «Слушаюсь, сэр», «Готово, сэр».

— Нельзя сказать, чтобы все это было очень остроумно, — иронически усмехнулся Хазард, — но в общем сойдет… Ну, а базу вы уже передислоцировали?

— Да, сэр. Все наши бомбардировщики, техническая часть и личный состав окончательно перебазировались вчера на новое место в строгом соответствии с приказом генерального штаба.

— Значит, наш эксперимент мы проведем теперь здесь без всякого ущерба?

— Так точно, сэр.

— А последствия радиоактивного заражения?…

— Все учтено, сэр. Во-первых, вокруг — голая пустыня, во-вторых…

— Ну, хорошо, — нетерпеливо прервал полковника Хазард, — не будем сейчас вдаваться в подробности. Мне важно лишь одно — чтобы было как можно меньше шуму вокруг этого эксперимента. Когда же мы, однако, прибудем на место?

— Уже прибыли, сэр.

Машина остановилась возле какого-то холма, покрытого зарослями колючей растительности.

Генерал Хазард, несмотря на свою тучную фигуру, довольно легко выпрыгнул из машины и с удивлением стал оглядываться по сторонам.

— Как, это разве здесь?

— Да, сэр. Прошу за мной.

И, слегка пригнувшись, Причард пролез в узкий, хорошо замаскированный кустарником вход в подземное убежище. Рослый генерал последовал за ним, сердито ворча:

— Да вы меня, полковник, в преисподнюю какую-то ведете. Посветили хотя бы…

— Сейчас выберемся в освещенное помещение, сэр.

Вскоре они действительно выбрались в довольно просторный каземат, обложенный изнутри стальными тюбингами. В тусклом свете синих ламп, подвешенных под потолком, Хазард разглядел большой стол, на котором стояли два включенных цветных телевизора конструкции профессора Писфула. Штабные офицеры спецкорпуса тотчас же подали генералу и полковнику складные походные стулья. Один из них, с погонами майора, негромко стал что-то докладывать Причарду. Другой офицер, в чине капитана, принялся настраивать телевизор, стоявший против генерала Хазарда.

— Это что там такое, капитан? — спросил его Хазард, кивнув на экран.

— Общий вид бывшей базы тяжелых бомбардировщиков, сэр.

— У вас есть связь с оператором?

— Так точно, сэр.

— Передайте ему — пусть покажет возможно крупнее все ее участки.

— Слушаюсь, сэр.

Пока капитан связывался по радиотелефону с оператором передающего телевизионного пункта, Хазард повернулся к Причарду:

— Ну, что там у вас?

— Все готово, сэр. Прикажете начинать?

— Покажите мне, где это все должно произойти. Причард подошел к телевизору Хазарда.

— Вот тут, сэр, — указал он на небольшой продолговатый холмик полуовальной формы.

— Сколько их там?

— Одна, сэр. Остальные вывезены на новую базу.

Генерал некоторое бремя молча наблюдал за экраном, на котором все еще демонстрировались различные объекты бывшей базы тяжелых бомбардировщиков. Потом он посмотрел на часы и кивнул Причарду:

— Ну что ж, начинайте.

— Слушаюсь, сэр.

Причард подошел к радиотелефону-

— Дежурный! — коротко бросил он в микрофон. — Готов ли ваш Джек? Пошлите его в склад сектора «Зет-15».

Вернувшись к своему телевизору, Причард приказал майору потушить свет.

Изображение на экранах стало четче, контрастнее. Это был вход в дежурное помещение базы тяжелых бомбардировщиков. Медленно раздвинулись металлические половинки его наружных дверей, и из каземата не торопясь вышла угловатая фигура, облаченная в военную форму.

— Дайте крупнее! — отрывисто приказал генерал.

— Крупнее уже невозможно, сэр, — ответил Причард. — Мы и так используем самый совершенный наш телеобъектив.

Капитан, все время напряженно стоявший позади генерала, торопливо стал подкручивать ручку фокусировки изображения. Тонкие пальцы его заметно дрожали.

— Оставьте аппарат в покое, капитан! — раздраженно проговорил Хазард — ему тоже передалось нервное напряжение окружающих. — И не дышите мне в затылок.

Джек между тем довольно естественно, совсем как живой, шагал по территории базы. Похоже было даже, что он насвистывал что-то.

— Оператор! — нервно крикнул Причард в микрофон. — Почему не работает передающая радиостанция Джека?

Почти тотчас же из динамиков телевизоров послышалась мелодия популярной негритянской песенки, которую беспечно насвистывал Джек.

— Писфул записал этот мотив на магнитной ленте Джека, — пояснил полковник Причард. — Профессор, видно, не лишен чувства юмора…

— Зато вы, кажется, лишены чувства меры, полковник, — недовольно проворчал Хазард. — За каким чертом мне этот концерт вашего робота?

Причард снова отдал распоряжение оператору, и свист тотчас прекратился.

«Ну и неврастеник же этот Хазард», — с неприязнью подумал Причард о генерале.

А Джек тем временем достиг сектора «Зет-15» и скрылся за овальной насыпью верхнего покрытия одного из складов. Хазард неспокойно заерзал на своем стуле. Капитан, регулировавший его телевизор, совсем перестал дышать. Даже знаменитый своим хладнокровием Причард почувствовал с досадой, как повлажнели вдруг его ладони.

— Почему не работает телекамера Джека? — прокричал он в микрофон.

— Там слишком темно, сэр, — отозвался оператор. — Вы же знаете, что у нас нет теперь электростанции. А Джек и без того знает, что ему делать. Он ведь должен только пройти мимо бомбы…

— Прекратить эту болтовню! — раздраженно проговорил Хазард. — Прикажите снова дать общий вид базы.

Когда оператор переключил камеру на панораму базы, отчего освещенность экрана увеличилась, все вздрогнули невольно. Потом наступило томительное, тревожное ожидание. Слышно было только, как тикали настольные часы да негромко гудело что-то в телевизорах…

И вдруг на матовую поверхность четко вырисовывавшихся квадратов посадочной площадки аэродрома упала какая-то подвижная тень. Опытный глаз генерала Хазарда тотчас же распознал по этой тени четырехмоторный пассажирский самолет, идущий на посадку…

— Что же это такое, полковник?! — воскликнул Хазард, вскакивая с места. — Откуда он взялся?

— Не знаю, сэр… — растерянно проговорил Причард.

— Немедленно прикажите оператору… — дрогнувшим голосом прокричал Хазард, но было уже поздно. Экраны телевизоров ярко вспыхнули вдруг, и Хазарду показалось, будто он ослеп от этой вспышки.

Мгновение назад ярко сиявшее над подземным убежищем небо сразу же стало черным, как ночью. А на том месте, где был склад сектора «Зет-15», бешено заклубилась темно-бурая масса пыли, из которой чудовищной силой выпирало раскаленное добела, слепящее глаза гигантское полушарие. Хлынули по земле мощные воздушные струи. Раскаленная полусфера, мгновенно разрастаясь и тускнея, устремилась в небо, увлекая за собой клубящуюся массу пыли и газа.

А еще через какие-то доли секунды в воздухе висел уже десятикилометровый фантастический гриб, гигантская витая ножка и пышная, с розоватыми просветами, шляпка которого продолжали бешено клубиться, почти не меняя своих очертаний.

Когда-то, будучи еще студентом, Джон Мунн мечтал заняться изучением мира галактик, добраться до границ грандиозной космической системы — Метагалактики. Теперь же все это представляло для него весьма отдаленный и притом чисто теоретический интерес. Практическая же работа Мунна в Центральной обсерватории Грэнд-Сити могла показаться в сравнении с прежними возвышенными мечтами его прозаической. Он занимался здесь изучением так называемых метеорных тел — астероидов и метеоритов. Все это было не чем иным, как космической пылью в сравнении с звездами.

Зато те гигантские звезды, которыми занимались другие астрономы, не имели к нашей маленькой Земле прямого отношения, ибо были удалены от нее на десятки, сотни и даже миллионы световых лет. А вот астероиды, метеориты и прочая «космическая мелочь» вторгались в жизнь нашей планеты не только в переносном, но и в буквальном смысле.

Примерно неделю назад Джон Мунн поймал в объектив своего астрографа с электронно-оптическим преобразователем крупный астероид, не числящийся в каталогах и справочниках малых планет. Так как обладал он повышенной отражательной способностью, Мунн обнаружил его на расстоянии примерно двух астрономических единиц

Керри часто ужинала в этом маленьком кафе. Она и сегодня пришла сюда вместе с Мунном. Всегда такой веселый и любезный, он был теперь очень задумчив и отвечал на вопросы Керри невпопад. Это встревожило девушку, и она спросила полушутя-полусерьезно:

— Уж не раскаиваетесь ли вы, что я уговорила вас в тот вечер не только послушать негра Джексона, но и защитить его?

— Ну что вы, Керри! — воскликнул Джон, мгновенно очнувшись от тревожных мыслей.

— А я уж подумала было, что вы опасаетесь, как бы не дошел этот случай до вашего начальства или тайных осведомителей из комиссии по расследованию антипатриотической деятельности, — с облегчением рассмеялась Керри. — В наше время защита негра подобна ведь государственной измене.

— Комиссия эта менее всего меня волнует, милая Керри, — улыбнулся наконец и Джон. — Я просто занят сейчас одной очень серьезной научной работой и прошу простить мою рассеянность.

— Это тайна? — лукаво прищурилась Керри.

— Пока — да, — серьезно ответил Джон и, осмотревшись по сторонам, добавил, понижая голос: — Но вам я все-таки скажу кое-что. Появилась недавно в окрестностях нашей планеты одна небесная крошка, которую я окрестил вашим именем. Вот и все, что я пока могу вам сообщить, и, пожалуйста, Керри, не расспрашивайте меня — вам я ни в чем не могу отказать, а болтать об этом еще рано.

— Можете не беспокоиться, я не из любопытных, — с притворной обидой проговорила Керри. — Обещаю даже, что не напишу в своей газете о том, что вы уже выболтали мне.

— Вы обиделись, Керри? — испуганно проговорил Джон.

— Да нет, Джонни, просто шучу, — снова рассмеялась Керри. — Больше того вам скажу — я не обижусь на вас даже в том случае, если вы уйдете сейчас. Я же вижу, что вам не терпится сесть поскорее за ваши телескопы.

— Это правда, Керри, — смущенно признался Джон и снова взял девушку за руку. — Я просто стал каким-то одержимым в последние дни. На уме одни только цифры, программы операций да коды команд для электронной вычислительной машины.

— Все просто с ума посходили с этими электронными машинами, — нахмурилась Керри и осторожно высвободила свою руку. — Скоро начнут вычислять с их помощью и степень влюбленности и интенсивность взаимного чувства.

— А вы не смейтесь над этим, Керри. Уже есть специальное бюро, которое с помощью электронных вычислительных машин определяет самый безошибочный выбор невест и женихов.

— Боже мой! Неужели есть такие кретины, которые думают о браке с помощью электронных мозгов?

— К сожалению, есть, Керри.

Они поболтали еще немного, и Джон ушел в свою обсерваторию, а Керри осталась, чтобы просмотреть вечерние газеты и придумать название для своей новой статьи.

В кафе, как всегда, было тихо, малолюдно и уютно. Тут можно было и отдохнуть и собраться с мыслями. Керри любила продумывать здесь замыслы своих статей. Однако сегодня она никак не могла сосредоточиться. Перелистав несколько газет, но так и не придумав названия для своей статьи, она уже собиралась уйти из кафе, как вдруг с беспокойством заметила, что к ней направляется изрядно выпивший рослый мужчина в помятом темно-сером костюме.

До этого он сидел за столиком у окна и усердно пил коньяк. Вид у него был самый заурядный, и Керри не обратила бы на него внимания, не окажись он так удивительно похожим на ее дядю, подполковника Джеймса Джессепа. Но дядя ее был важной персоной в военном ведомстве, и увидеть его тут, в этом маленьком дешевом кафе, казалось Керри просто невероятным.

И вот теперь этот мужчина, так похожий на дядю Джеймса, шел к ней, не очень уверенно держась на ногах.

— Здравствуй, племянница, — к удивлению Керри, проговорил он осипшим голосом. — Что смотришь на меня так? Изумляешься?

Керри хотела ответить, что она действительно поражена, но он сердито махнул рукой:

— Не удивляйся. В наш век атомной энергии и кибернетики все возможно. Дядя твой уже не начальник базы тяжелых бомбардировщиков, носителей атомных бомб, и даже не подполковник. Со вчерашнего дня он ничто.

Джессеп брезгливо покосился на пустую бутылку из-под минеральной воды, стоявшую на столике Керри, и спросил:

— Ты не будешь возражать, если я закажу себе что-нибудь промочить горло?

— Пожалуйста, дядя, но ведь вы…

— Э! — снова махнул рукой Джессеп. — Я еще в полной норме. Бой! — крикнул он официанту-негру. — «Черного валета» и вообще все с моего столика.

Керри знала, что «Черным валетом» называется новый сорт коньяка, о котором в шутку говорили, что он изготовляется из радиоактивного винограда. Кто-то даже уверял, что одна рюмка его буквально валит с ног, а большая доза поражает лучевой болезнью в легкой форме. А ведь дядя выпил уже, кажется, целую бутылку…

Извиниться, может быть, и уйти? Но нельзя же оставить его тут одного в таком виде? С ним действительно произошло что-то необычное. Просто поразительно, как изменился этот всегда такой высокомерный человек, почти с презрением относившийся ко всем своим родственникам, а ее, Керри, даже и не замечавший вовсе. Было интересно понаблюдать теперь за дядей Джеймсом и послушать, что же приключилось с ним.

Официант принес Джессепу его бутылку, на этикетке которой была изображена обыкновенная игральная карта с тою только разницей, что в правом верхнем и левом нижнем углу ее вместо масти помещалась фигурка, очень напоминающая условное изображение атомной бомбы.

— Не желаешь ли и ты? — усмехаясь спросил Джессеп, наливая себе в рюмку жидкость бордового цвета. — Впрочем, не советую — эта штука с непривычки свалит тебя в два счета. За твое здоровье, племянница!

Джессеп ловко опрокинул рюмку и, морщась, стал сосать тоненький ломтик лимона, посыпанный сахарной пудрой.

— Н-да, — проговорил он, бросив в тарелку лимонную корку и тяжело облокачиваясь о стол, — с армией у меня теперь все кончено. Выгнали за нерадивость. По моей вине, видишь ли, несчастный случай произошел. Я, конечно, виноват, что не установил сигнала, запрещающего посадку на аэродром нашей старой базы. Но ведь я же не знал, что генерал Хазард в тот момент свой «Эн-Ди» испытывал. И потом нужно же было так случиться, чтобы в это самое время пошел на вынужденную посадку пассажирский самолет… Что-то такое случилось с ним… Видимо, неисправность какая-то в моторах. А тут как раз и сработал этот чертов «Эн-Ди»… Взметнулся в небо водородный гриб — и самолета с шестьюдесятью двумя пассажирами как не бывало! Скандал, конечно. Но почему же я один за все в ответе, а не те, кто этот дьявольский «Эн-Ди» испытывал? Дернул меня черт лишнюю рюмку виски в тот день выпить! Вот они и придрались…

Керри тревожно осмотрелась по сторонам. — Знаете, дядя, — понизив голос, сказала она, — не стоит тут говорить об этом…

— Да, ты права, Керри, — согласился Джессеп, — теперь всюду полно шпиков.

Он помолчал немного, мутными глазами глядя на «Черного валета», неверной рукой налил еще рюмку, но пить не стал.

— Выставили они меня в общем-то по-хорошему, — продолжал он уже более спокойным голосом, — не хотели лишнего шуму поднимать. Обеспечили приличной пенсией. Но все равно обидно быть козлом отпущения. И, откровенно тебе скажу, с удовольствием насолил бы я кое-кому из наших военных вельмож. Генералу Хазарду, например.

— Дядя!… — предостерегающе проговорила Керри.

— Ну, ладно, ладно! — поднял руки Джессеп. — Не буду больше. А ты, говорят, работаешь в какой-то красной газетке?

— В прогрессивной газете, дядя, — нахмурилась Керри.

— А не могли бы вы напечатать в ней одну сенсационную статейку? — спросил Джессеп, и глаза его приобрели при этом вполне осмысленное выражение. — О гибели четырехмоторного пассажирского самолета в одном из наших южных штатов некоторые газеты уже пописывают кое-что. Но они ни черта толком не знают, и правду им все равно никто не скажет. А правительственные газеты опубликуют какую-нибудь официальную версию, чтобы замять дело.

— А вы хотели бы рассказать правду? — насторожилась Керри.

— Зачем же правду? За это, если дознаются, не сдобровать. Я расскажу только кое-какие факты, от которых не поздоровится ни полковнику Причарду, ни генералу Хазарду.

— Если вы хотите только лично им причинить неприятности, не думаю, чтобы согласился на это наш редактор, — с сомнением покачала головой Керри.

— А ты все-таки скажи ему, может быть, согласится, — настаивал Джессеп. — Очень эффектная получилась бы статейка. Много бы наделала шуму и подмочила бы репутацию кое-кому из наших высокопоставленных военных петухов.

— Хорошо, дядя, я поговорю об этом с редактором, — согласилась Керри. — А теперь мне нужно идти. Извините, пожалуйста…

Начальник разведывательного управления генерал Гоуст вот уже второй час сидел с генералом Хазардом, выключив все телефонные аппараты. Дверь его кабинета была закрыта так плотно, что даже адъютант, дежуривший в приемной, не мог расслышать ни слова, как ни напрягал слух. А разговор у Гоуста с Хазардом был о недавнем происшествии на базе тяжелых бомбардировщиков, из-за которого так пострадал подполковник Джеймс Джессеп.

— Так вы считаете, что «Эн-Ди» выдержал экзамен? — спрашивал Гоуст, пододвигая Хазарду ящик с сигарами.

— Вне всяких сомнений, — убежденно заявил Хазард.

— И, по-вашему, теперь нужно действовать?

— Самым решительным образом! Хватит нам вести эту мягкотелую политику и ухлопывать колоссальные средства на сбор одной только информации. Наши агенты должны проникать за «железный занавес» с более активными заданиями. «Эн-Ди» дает нам теперь такую возможность.

Генерал Гоуст вышел из-за стола и, заложив руки за спину, бесшумно прошелся несколько раз по мягкому ковру кабинета. Было в его походке что-то кошачье, словно он не ходил, а крался за кем-то.

— Боюсь, что в министерстве кое-кто может воспротивиться этому, — будто рассуждая вслух с самим собой, проговорил он. — Помощник военного министра генерал Рэншэл, например.

— Почти не сомневаюсь в этом, — согласился с ним Хазард, невозмутимо попыхивая сигарой. — Но мы можем не очень считаться с Рэншэлом, зная мнение на этот счет самого министра. Поддержат нас и большинство членов военной комиссии конгресса.

Не прерывая Хазарда, Гоуст лишь изредка кивал головой в знак согласия. Идея генерала при всей ее авантюристичности явно нравилась ему. Гоусту давно уже надоела информационно-исследовательская деятельность, которой в последнее время все чаще приходилось заниматься его управлению. Добывание разведывательной информации с помощью таких всем доступных источников, как книги, газеты и журналы, считал он той пассивной формой разведки, которая рано или поздно приведет к полному вымиранию агентурной. Гоуст был совершенно уверен, что глубоко ошибаются те, которые полагают, будто в современных условиях невозможна Мата Хари. Печальнее же всего было то, что подобные мысли высказывают такие люди, как адмирал Хилл, совсем недавно утверждавший, что работник разведки сегодня напоминает исследователя, занятого кропотливым трудом по изучению иностранных газет и журналов, рефератов и других материалов.

По глубокому убеждению Гоуста, вообще слишком много развелось «длинноволосых» умников, занимающихся анализом информации, вместо того чтобы добывать ее методами агентурной разведки. Да и как не быть таким «кабинетным разведчикам», если ответственные работники информационного управления: госдепартамента считают, что для работы в разведке лучше всего пригодны юристы, инженеры, а также антропологи, археологи и даже искусствоведы.

Им, этим «яйцеголовым», этим «интеллектуалистам», кажется, что их ежедневные, еженедельные и ежемесячные разведывательные сводки и прогнозы будущего очень нужны государственным деятелям. На самом же деле многие государственные деятели считают чтение этих информационных сводок пустой тратой времени. Гоуст сам слышал, как они жаловались на их обилие, большой объем и наличие материала, не имеющего отношения к делу. Государственным деятелям нужны факты, а не та жвачка, которую им поставляет «кабинетная» разведка. Настоящие же факты должны добываться активно, в стане врага, а не в библиотеке госдепартамента.

Уже по одному только этому предложение Хазарда заслуживало внимания, и Гоуст слушал его, не прерывая.

— А чего стоят все изыскания наших отделов, изучающих психологию потенциального противника по беллетристике и художественной кинематографии? — все более распалялся генерал Хазард. — Ерунда это! Пустое времяпровождение! О русской психике нужно судить по конкретным данным. Сработают наши «Эн-Ди» в двух-трех хранилищах их термоядерного оружия — вот тогда и посмотрим, какова хваленая стойкость советского народа.

— Вполне согласен с вами, генерал, — удовлетворенно закивал маленькой лысеющей головой Гоуст. — Кому, однако, можно поручить предлагаемую вами рискованную «миссию»?

— Это уж ваше дело, — пожал плечами Хазард. — Кадры подобных людей в ваших руках. Нужен, конечно, очень отчаянный человек, почти самоубийца.

Гоуст снова неслышно зашагал по мягкому ковру кабинета. Генерал Хазард молча наблюдал за ним, критическим взглядом оценивая его щуплую фигурку, в которой не было ничего не только воинственного, но и военного. По сугубо штатскому облику мало чем отличался он от обычных штабных чиновников, каких много в военном министерстве. Презирая людей низкорослых, да еще астенического телосложения, Хазард всегда смотрел на генерала Гоуста с тайным превосходством, хотя и знал, что обладатель столь хлипкой фигуры в делах агентурной разведки — непререкаемый авторитет.

Посидев у Гоуста еще с четверть часа, Хазард откланялся. А как только он вышел, Гоуст вызвал к себе полковника Чэндлера.

— Ну как, полковник, все у вас ясно с Дэвисом?

— Да, сэр.

Разведчик Дэвис был тайным агентом международной категории. Он прошел хорошую школу на родине и опасную практику на территории Советского Союза. Но однажды ему не повезло, и он, не выполнив задания, с трудом ускользнул от советской контра разведки. Этого было достаточно, чтобы некоторые руководящие работники разведывательного управления перестали ему доверять.

Гоуст не верил в те обвинения, которые выдвинули против Дэвиса его недоброжелатели, но он и не вступился за него. Ему казалось, что неудачная операция обескуражила Дэвиса, лишила на какое-то время веры в себя. Нужно было подержать его в резерве, потомить, дать соскучиться по работе.

Все это время за «опальным» агентом велось тайное наблюдение, и вот настала наконец пора снова пустить его в дело.

— Мы были к нему несправедливы в последнее время. Как он перенес это? — спросил Гоуст, хотя ему и самому хорошо было известно состояние Дэвиса.

— Обижен, конечно, — ответил полковник, — но у нас имеются фонограммы всех его разговоров, вплоть до ночного бреда. Дэвис всегда был человеком редкостной, фанатической ненависти к русским, и это осталось в нем. А может быть, даже усилилось, ибо именно русских считает он виновниками всех своих бед.

— В надежности его можно, значит, не сомневаться? — снова спросил Гоуст, перелистывая папку с личным делом Дэвиса.

— Безусловно, сэр. Он соскучился по работе и готов на любое дело.

— Ну, а необычную кличку его «Ва-банк!» мы так и оставим за ним? — улыбнулся Гоуст, вглядываясь в фотографию Дэвиса.

— Конечно, сэр, — совершенно серьезно ответил полковник. — Сейчас больше, чем когда-либо, она подходит ему, ибо в новой операции обстоятельства могут потребовать от него и такой ставки, как его собственная жизнь.

— Ну что ж, — заключил Гоуст, приподнявшись со своего кресла и давая этим понять, что аудиенция закончена, — присылайте тогда ко мне Дэвиса, я лично дам ему задание. Подготовьте также Чепстона и Хинсея.

Редактор газеты «Прогресс», в которой работала Керри, был осторожным человеком. Он знал, что сильным мира сего ничего не стоит закрыть его газету, и старался не очень раздражать не только Конгресс, но и военное министерство.

— Мы слишком слабы, чтобы наносить открытые удары, — говорил он обыкновенно в ответ на упреки. — Наш удел — кусать исподтишка.

— Да и кусаем ли мы вообще? — замечали ему на это. — Может быть, только лаем из подворотни?

Керри, уже достаточно знавшая своего редактора, не очень надеялась на то, что он придет в восторг от предложения ее дяди Джеймса Джессепа. Так и случилось. Выслушав от нее даже то немногое, что ей было известно, Каннинг, как она и предполагала, сразу же замотал своей бритой головой самым категорическим образом:

— Нет, нет, милая Керри! С военным министерством мы не будем связываться.

Керри не очень огорчил столь категорический отказ редактора. Ей и самой история разжалования Джессепа казалась неубедительной. Смущало и то, что дядя рассказал ей все это в нетрезвом виде. Разговор с Каннингом состоялся у нее вчера, и она почти не вспоминала о нем больше. Но на этот раз она ошиблась, полагая, что редактора не заинтересовало ее сообщение. Он-то ведь лучше, чем Керри, знал, как взволновала общественность таинственная катастрофа с пассажирским самолетом на территории бывшей базы тяжелых бомбардировщиков.

Всю ночь не выходил у него из головы рассказ Керри о ее дяде, пострадавшем за что-то в связи с этой катастрофой. Неплохо было бы, конечно, самому повидаться с этим Джеймсом Джессепом, но ведь он опальный и за ним, наверно, ведется наблюдение. К тому же он еще и пьяница… Нет, с ним лично не стоит связываться, а порасспросить у людей, сведущих в военной технике, об этом таинственном «Эн-Ди», упоминавшемся в рассказе Джессепа, не мешает.

Перебрав в памяти всех своих знакомых, Каннинг вспомнил о Генри Марчмонте. Вот кто может пригодиться! Генри, во-первых, старинный его приятель, а во-вторых, консультант одного из технических отделов военного ведомства. И так как Марчмонт жил неподалеку от редакции «Прогресса», Каннинг, не откладывая дела в долгий ящик, заехал к нему утром, направляясь на работу.

Выслушав Каннинга, Марчмонт неопределенно пожал плечами:

— Право, не знаю, Чарльз, чем я смогу помочь тебе в этом деле… Они ведь меня ни в какие секреты не посвящают.

— А ты подумай, старина, кто бы смог помочь нам в этом, — не отставал от Марчмонта Каннинг. — Работает же у них кто-нибудь еще, с кем ты в добрых отношениях?

— Не знаю, не знаю… — задумчиво проговорил Марчмонт, прохаживаясь по своей маленькой, заваленной техническими справочниками и научными журналами комнатке. — В военном ведомстве чертовски все засекречено, даже то, что никакого секрета не представляет. Да и не доверяют они никому ничего секретного. Вот если только Писфулу?…

— А ты знаком с ним? — сразу же оживился Каннинг, услышав фамилию профессора Писфула.

— Знаком, и даже в хороших отношениях.

— Так ведь лучшего и желать не надо! — обрадовался Каннинг. — Писфул в самых близких, почти дружеских отношениях с генералом Хазардом. Поговори с ним, пожалуйста, Генри. Очень тебя прошу!

— Ну что ж, попробую, только не очень уверен, что ему известно что-нибудь об этом «Эн-Ди», хотя он и выполнял кое-какие работы для военного ведомства. Главным образом по части радиотехники и телевидения.

Они условились, что, как только Марчмонту удастся разузнать что-нибудь, он немедленно даст знать об этом Каннингу.

А Керри, решив, что судьба бывшего начальника базы тяжелых бомбардировщиков нисколько не интересует редактора «Прогресса», все реже вспоминала о своем дяде. Гораздо чаше задумывалась она теперь о Джоне Мунне, с которым не виделась уже несколько дней. Керри понимала, что Джон занят очень серьезной работой в своей обсерватории, но не мог он разве уделить ей хоть несколько часов в течение почти целой недели?…

А может быть, она вообще надоела ему? Может быть, ей не следовало вести себя так бесхитростно, не скрывая своего расположения к нему? Она знала тактику других девушек и женщин в делах подобного рода, однако сама не только была не способна к этим хитростям, но и презирала бы себя, если бы решилась на подобную игру.

Но тут она вспомнила, что одну из своих планеток Джонни назвал ее именем, и ей уже захотелось просить прощения у него…

«Нет, я просто очень легкомысленная, вздорная, несерьезная девчонка, — с раздражением думала она о себе. — Сколько уж раз ошибалась я в своих скороспелых выводах о людях! И редактор мой показался мне сначала бесстрашным борцом за справедливость, а он просто добропорядочный, либерально мыслящий, осторожный делец мелкого масштаба. А дядя, родной брат моей матери? Разве не казался он мне типичным военным карьеристом, твердо шагающим по ступенькам военной иерархии? Оказалось, однако, что н он был простачком, иначе его не вышибли бы так просто из армии, не сделали бы козлом отпущения. Но все эти мои ошибки еще не так страшны, — со вздохом заключила Керри, — не дай только бог ошибиться мне теперь в Джонни…»

Сегодня Джон Мунн надеялся завершить расчеты, которые должны были дать окончательный ответ — столкнется «Керри» с Землей или пронесется мимо? Электронная вычислительная машина, находившаяся в распоряжении Джона, изрядно потрудилась за эти дни. Она молниеносно выполняла все его команды, «запоминая» бесчисленное количество исходных данных и решая разнообразнейшие математические и логические задачи.

Джон уже не первый год пользовался этой машиной, делая все нужные ему расчеты самостоятельно и лишь в особо трудных случаях прибегая к помощи вычислительного центра обсерватории. Всякий раз, однако, он почти благоговел перед совершенством «электронного мозга» этой машины, выполнявшей любую команду за одну десятитысячную долю секунды. А ведь за это время должны были сработать многочисленные электронные реле, фотоэлементы, электронно-лучевые трубки, разнообразные оптические системы и несколько тысяч электронных ламп.

Но вот Мунн ввел в электронную машину код последней своей команды. Мгновенно пришли в действие ее вводные и арифметические устройства. «Отстрелялись» электронные пушки кинескопов по диэлектрикам в оперативных и долговременных устройствах памяти. Сработали выводное и дешифрующее устройства, отстучали клавиши телетайпа, и в руках Джона появилась лента с колонками цифр.

Торопливо пробежав их глазами, Мунн, во избежание ошибки, проделал всю операцию расчета орбиты своего астероида вторично. Результат был тот же.

Взволнованно прошелся молодой астроном по павильону обсерватории. Вытер платком влажный лоб. Снова перечитал цифры, отпечатанные на ленте. Они подтверждали его предположения. Математический расчет имевшихся у него данных о движении Земли и астероида свидетельствовал о неизбежности столкновения этих тел…

Удовлетворенность безошибочностью своей догадки лишь на какое-то мгновение заслонила у Джона все остальное. Но почти тотчас же другое, более сильное чувство завладело всеми его мыслями. Поскольку несомненно стало, что астероид столкнется с Землей, не избежать, значит, большой беды. Он может, конечно, упасть и в безлюдной части планеты, как Тунгусский или Сихотэ-алинский. Но не исключено, что обрушится он и на населенную часть какого-нибудь из материков или даже на территорию родной страны Джона Мунна. А это не обычный небесный камешек, какие падают ежедневно, почти не оставляя заметного следа на поверхности земли. Свалится ведь на этот раз целая маленькая планетка.

Чувство тревоги не покидало теперь Джона, хотя для того, чтобы точно знать, куда именно упадет астероид, потребуется сделать еще не одну тысячу сложнейших вычислений более совершенными машинами, чем, та, на которой он только что работал.

Что же предпринять? Нужно ведь оповестить как-то о грозящем бедствии если не все человечество, то хотя бы население своей страны. Но как? Выступить по радио? Или, может быть, сообщить об этом через газету? Да, пожалуй, лучше всего через газету. Но какую?…

После некоторого размышления, взвесив все за и против, решил он опубликовать свое открытие в «Прогрессе», и не потому только, что в нем сотрудничала Керри. Мунн знал трезвое направление этой газеты и не сомневался, что его научное сообщение не будет там превращено в сенсацию.

Директор обсерватории, которому он доложил и о результатах вычислений и о решении дать в «Прогрессе» первую публикацию о своем открытии, не возражал против этого.

Приход Генри Марчмонта хотя и не был неожиданностью для Писфула, чем-то, однако, встревожил его. Но чем именно, профессор и сам не смог бы на это ответить. В последнее время он вообще стал слишком мнительным и нервным. Все теперь настораживало и тревожило его. Он плохо спал ночами, часто просыпался в холодном поту, с беспокойно стучащим сердцем…

Надо бы послушаться врачей, бросить все к черту, особенно эту неприятную работу для военного ведомства, и поехать на юг, в тихий, уютный санаторий на берегу океана. Но где там! Разве его выпустит из своих цепких лап генерал Хазард, пока он не завершит испытания портативной коротковолновой радиостанции дальнего действия? Неприятнее же всего было для Писфула то, что станция эта предназначалась, судя по всему, для оснащения тайной агентуры.

— Здравствуйте, дорогой мистер Писфул! — радостно приветствовал его Генри Марчмонт, протягивая руку. — Простите, что без предупреждения, но у меня к вам серьезное дело.

— Серьезное? — удивленно переспросил Писфул и осмотрелся по сторонам с таким видом, будто опасался, что их может подслушать кто-то.

— Вы не один? — невольно перешел на шепот Марчмонт.

— Почему вы решили?… Если не считать вас, то я тут один. Но знаете ли… — замялся Писфул и снова огляделся по сторонам.

Теперь только понял его Марчмонт и невесело рассмеялся. Потом проговорил беспечным тоном:

— А я, знаете ли, собирался прогуляться. Если не возражаете?…

— О, охотно! День такой чудесный.

Спускаясь по лестнице, Марчмонт взял Писфула под руку и прошептал укоризненно:

— Слушайте, дорогой мой, что же это такое? Даже в собственном доме стали мы бояться разговаривать…

— Береженого, знаете ли, бог бережет, — усмехнулся Писфул. — Я-то ведь лучше вас знаком с техникой тайной звукозаписи.

— Ого, каким вы стали осторожным! Даже тайные агенты могут вам позавидовать. О тэмпора, о морес!

Заметка Керри Демпси об открытии Джона Мунна появилась в газете «Прогресс» на другой день после отъезда Керри из Грэнд-Сити. Хотя Джон установил совершенно точно, что его астероид столкнется с Землей, решено было сообщить об этом лишь предположительно, чтобы раньше времени не тревожить читателей возможностью катастрофы. Заметка эта вообще мало кем была прочитана в связи с небольшим тиражом «Прогресса». Но то, чего не сделала эта газета, сделали другие, многотиражные, не только перепечатавшие сообщение «Прогресса», но и прокомментировавшие его соответствующим образом.

Не отставали от газет и радиокомпании. По телевидению демонстрировались фотографии и кинокадры с изображением кратеров метеоритного происхождения. Столкновение астероида с Землей считалось теперь неизбежным. Высказывались даже предположения, в какой точке земного шара может произойти подобная катастрофа.

Астрономическая новость эта, поданная в сенсационном виде, оказалась очень выгодной для больших газет. Тиражи их заметно выросли. Многие редакции в связи с широким интересом читателей, к астероидам и метеоритам начали печатать не только статьи о метеоритном происхождении лунных кратеров, но и главы из наспех написанных научно-фантастических романов.

Страсти вокруг астероида Джона Мунна с каждым днем все более разгорались. В Конгресс стали поступать вскоре запросы о том, что намерено предпринять правительство в связи с предстоящим падением космического тела. Заинтересовался этим и заместитель главы государства мистер Кэсуэл. Его, правда, обеспокоил не сам факт возможного падения астероида, а поднятая вокруг него шумиха, начавшая сказываться на деловой жизни государства.

К мистеру Кэсуэлу срочно был вызван директор Центральной обсерватории Грэнд-Сити, которому был задан вопрос: действительно ли астероид, обнаруженный астрономом Джоном Мунном, может упасть на Землю?

— Да, сэр, — не задумываясь, ответил директор обсерватории, так как он лично проверил и уточнил все расчеты Мунна.

— И это солидное космическое тело? — спросил мистер Кэсуэл, имевший весьма смутное представление об астероидах, так как не интересовался астрономией со времени своего пребывания в колледже, а это было около полувека назад.

— Да, сэр. Таких давно уже не падало на нашу Землю.

— А он не может сгореть в атмосфере, как многие другие небесные камни?

— Против такой глыбы атмосфера наша почти бессильна.

— Ну, а куда может упасть эта небесная гостья? — Пока сказать трудно. Ведем тщательные вычисления. Недели через две-три выяснится.

Разговор этот не очень встревожил мистера Кэсуэла. «Мало ли на земном шаре места? — беспечно подумал он. — Почему бы не упасть этому астероиду в один из наших океанов?…»

Гораздо большую тревогу возбудила в мистере Кэсуэле беседа со специалистом по метеоритике Бернардом Грейсоном. Он сообщил, что при скорости метеорита, равной приблизительно пяти километрам в секунду, энергия всей разрушившейся массы его и грунта в зоне удара о Землю будет эквивалентна действию такой же массы взрывчатого вещества. А при скорости в шестьдесят километров в секунду взрыв метеорита будет в тысячу раз превышать энергию взрывчатого вещества такой же массы.

— А с какою же скоростью влетают к нам эти метеориты? — спросил мистер Кэсуэл.

— Минимальная скорость метеорита, который догоняет Землю, равна сорока двум и одной десятой километра в секунду. У встречного же она может достигать семидесяти километров в секунду и более того.

«Да, — подумал с тревогой мистер Кэсуэл, — эта планетка Мунна может сыграть с нами скверную шутку…»

По инициативе мистера Кэсуэла вопрос о предстоящем падении астероида был вынесен на заседание одной из комиссий Конгресса. Вызванные на это совещание видные ученые, тщательно изучившие материалы Центральной обсерватории, подтвердили не только факт неизбежности падения астероида на Землю, но и то немаловажное обстоятельство, что упадет он на Западное полушарие ее.

Что же касается предотвращения катастрофы, в случае если космическое тело должно будет упасть в каком-нибудь промышленном или густонаселенном районе страны, то тут должны были, по их мнению, сказать свое слово специалисты по атомной артиллерии, межконтинентальным ракетам и управляемым снарядам дальнего действия. Ученые полагали, что современными средствами ракетной техники и ядерного оружия можно будет обстрелять астероид за пределами атмосферы и разбить его там на более мелкие части, а уж атмосфера сама потом завершит их уничтожение. И если даже осколки его не сгорят в ней целиком, они не смогут уже причинить такого ущерба, как огромная сплошная масса астероида.

— Сколько же и какие конкретно средства потребуются для этой цели? — спросил мистер Кэсуэл.

— Это подсчитают вам артиллеристы и военные инженеры, — ответил председатель ученой комиссии, готовившей материал для Конгресса. — Мы же подготовим для них все необходимые данные: точный размер поперечника астероида, его класс и массу. Дадим также скорость и направление его полета, элементы орбиты. Дополнительные данные наши электронные вычислительные машины будут готовить уже в момент сближения астероида с Землей.

— А не возникнет ли опасность радиоактивного заражения атмосферы в результате обстрела астероид да атомными снарядами? — с тревогой спросил мистер Кэсуэл.

— Не думаю, — ответил председатель ученой комиссии. — Обстрел ведь будет происходить на высоте нескольких тысяч километров от поверхности Земли, то есть за пределами атмосферы.

— А для этого потребуются очень совершенные артиллерийские средства?

— Да, конечно. От меткости и дальнобойности этих средств будет зависеть многое.

В тот же день был сделан запрос военному министерству. Однако военные специалисты с присущей им осторожностью в делах подобного рода воздержались даже от приблизительного ответа, заявив, что им необходимо серьезно изучить этот вопрос.

Подготовка ответа Конгрессу была поручена военным министерством генералу Хазарду, как специалисту по управляемым снарядам дальнего действия. Хазард в тот же день собрал совещание военных инженеров, артиллеристов и представителей нескольких компаний, выполняющих военные заказы. Он коротко ввел их в курс дела и предложил высказаться.

— Всю нашу наземную атомную артиллерию нужно сразу же исключить, — первым взял слово хмурый старичок генерал-лейтенант корпуса инженеров. — Она способна решать только тактические задачи. А тут цель, как я это понимаю, сверхстратегическая. Полагаю в связи с этим, что слово за специалистами по управляемым снарядам.

— Позвольте и мне, сэр, сказать свое мнение, — поднялся высокий, худощавый контр-адмирал. — Боюсь, что и наши морские управляемые реактивные снаряды типа «Регюлес» окажутся бессильными.

Хотевшего было присоединиться к контр-адмиралу генерал-майора Хазард остановил раздраженным замечанием:

— Вы тоже хотите сказать, что ваши зенитные снаряды типа «Найк» и самолеты-снаряды типа «Матадор» не годятся для этого? Но нельзя же так примитивно понимать цель сегодняшнего нашего совещания. Конечно же, все, что мы имеем в настоящее время на вооружении, не решит предстоящей задачи. Нам предстоит создать совершенно новую систему баллистических снарядов дальнего действия, если только позволит время. Вот об этом-то я и хотел с вами посоветоваться.

— Насколько я понимаю, — снова заметил сердитый старичок генерал, — ракеты наши должны обстреливать космическую цель где-то за пределами атмосферы?

— Совершенно верно, — подтвердил Хазард.

— В таком случае для управления ракетами следует применять астронавигационную систему управления, точность работы которой не зависит от дальности полета.

— А я полагаю, что тут следует использовать «программное наведение» по вычисленным данным предполагаемой траектории полета астероида вблизи Земли, — заметил полковник корпуса инженеров, специалист по электронике.

— Не возражаю, — буркнул Хазард, недолюбливавший этого инженера, никогда не упускавшего случая щегольнуть своей ученостью. — Для увеличения дальности полета нужно будет использовать также многоступенчатые ракеты.

— А что вы имеете в виду под многоступенчатыми? — снова спросил полковник. — Мне думается, что тут потребуются такие, с помощью которых русские запускают свои космические корабли…

— Будут и у нас такие! — грубо оборвал военного инженера Хазард, у которого всякое напоминание об успехах советской техники вызывало приступы ярости.

Военный инженер оказался человеком не робкого десятка. Он не захотел сдаваться и возразил Хазарду:

— Не следует, однако, забывать, что времени у нас не так уж много…

— Так что же вы предлагаете, черт побери? — снова раздраженно прервал его Хазард. — Просить помощи у русских?

— До этого, может быть, и не дойдет, — спокойно заметил инженер. — А для ускорения поисков наиболее эффективных средств борьбы с астероидом я предлагаю воссоздать всю картину предстоящего космического сражения с помощью электронных имитаторов.

Генерал Хазард, не на шутку обозленный замечаниями и советами военного инженера, решил, что не следует больше либеральничать, и грубо прервал его, заявив, что тут не место для дискуссий. Хотя инженеру и пришлось после этого замолчать, престиж его, однако, не был подорван.

— Смелый человек этот полковник, — шепнул на ухо старичку генералу контр-адмирал, кивнув в сторону военного инженера. — Не боится перечить начальству.

— Был бы я женат на дочери военного министра, тоже продемонстрировал бы свою храбрость, — сердито буркнул генерал.

Обменявшись мнением со своими экспертами еще по ряду технических вопросов, генерал Хазард объявил, что правительство, видимо, в самое ближайшее время ассигнует на работы по созданию сверхвысотных управляемых атомных ракет и снарядов значительные средства. В связи с этим нужно было немедленно комплектовать конструкторские группы, и он тут же наметил руководителей этих групп.

Уходя с совещания, старичок генерал взял под руку контр-адмирала и не без зависти шепнул ему:

— Обратили вы внимание, что на совещании присутствовали только представители тех компаний, акциями которых владеет наш уважаемый мистер Хазард? Можете не сомневаться, он сделает на этом астероиде хороший бизнес.

Вернувшись в Грэнд-Сити, прямо с вокзала Керри позвонила Джону в обсерваторию и назначила ему свидание в своем любимом кафе.

Они встретились в девять вечера, и Керри так была счастлива, увидев его, что совсем забыла о множестве серьезных вопросов, которые собиралась ему задать. Она смотрела на добродушное, счастливо улыбающееся лицо Джона с таким сосредоточенным вниманием, будто не видела его целую вечность, и все искала в нем какую-нибудь перемену.

— Ах, Джонни, знали бы вы только, как я соскучилась по вас! — простодушно прошептала она. — А вы, наверное, и не вспомнили обо мне ни разу?

— Боже мой, что вы говорите такое, Керри! — воскликнул Джон и стал горячо целовать ее руки. — Как только могло прийти вам в голову такое нелепое предположение? Да я без вас буквально места себе не находил…

— Ну, уж этого вы не сочиняйте, — рассмеялась Керри. — А когда другой, небесной «Керри» увлекались, забыли разве, что мы за целую неделю даже не встретились ни разу! Я ведь в те дни просто ненавидела эту вашу новую «Керри». И не зря. Вот ведь она какой оказалась! Бог знает, что говорят теперь о ней и пишут. Какой переполох наделала! Неужели правда все это, Джонни? В самом деле может она причинить нам столько бед?

— Об этом рано еще говорить, — уклончиво ответил Джон. — Достоверно известно пока только одно — астероид войдет в атмосферу Земли со стороны Восточного полушария и, вероятнее всего, упадет в океан неподалеку от нашего континента. А вам не стоит забивать себе голову всеми теми ужасами, которыми запугивают наших обывателей газеты. Расскажите лучше, как съездили?

— Неудачно, Джонни.

— Так что же вы молчите? Рассказывайте поскорее, что приключилось с вами!

— Ничего особенного, — устало проговорила Керри. — Просто я не выполнила задания моего редактора.

Керри действительно ничего не узнала в Сэнди-Туане о причине катастрофы пассажирского самолета. Об этом ходили только совершенно фантастические слухи. Более или менее правдоподобным был лишь рассказ врача местной больницы о том, что он отправил в военный госпиталь соседнего городка трех человек с признаками лучевой болезни. Сообщил он это Керри под большим секретом, да и то после того только, как узнал, что она племянница подполковника Джеймса Джессепа, с которым врач был лично знаком.

Когда Керри доложила все это Чарльзу Каннингу, он сокрушенно вздохнул и заявил почти безнадежно:

— Похоже, что тайны «Эн-Ди» нам уже не разгадать. Я в ваше отсутствие тоже попытался кое-что предпринять, но безрезультатно.

А когда редактор «Прогресса» совсем пал духом, к нему неожиданно зашел Генри Марчмонт. Каннинг отнесся к этому визиту почти равнодушно, не допуская и мысли о том, что Генри может сообщить что-нибудь интересное. Оказалось, однако, что он пришел с важными вестями.

— Я и сам уже перестал надеяться, что Писфул сообщит мне что-либо, если даже ему станет известна тайна «Эн-Ди», — возбужденно говорил Генри, теребя пуговицу на пиджаке Каннинга. — Уж очень запугали они профессора тайной слежкой…

— А ты не мог бы сразу перейти к главному? — перебил Марчмонта Каннинг, осторожно отстраняя его руку от своей пуговицы. — Сам должен понимать, как мне не терпится…

— Хорошо, пожалуйста. Ты только не думай, что я пришел сообщить тебе что-нибудь особенное.

— Идешь на попятную? — усмехнулся Каннинг.

— Нет, зачем же… Да вот слушай сам. С Писфулом мы встретились сегодня утром. Будто невзначай. Он старик хитрый и подстроил все так, что, если бы за ним и следили, ни за что не догадались бы, что он специально искал встречи со мной… Ну, ладно, ладно, не хмурься! Короче все равно этого не расскажешь. Не думай, что он пришел ко мне и так вот прямо выложил, что «Эн-Ди» — это, мол, то-то и то-то. Ничего подобного. Тут все на догадках, на интуиции…

— А я тебя и не тороплю, — уже совершенно спокойно заметил Каннинг, понявший наконец, что чем больше будет он торопить Марчмонта, тем длиннее тот будет рассказывать.

— Ну, так вот, — продолжал Генри, выпив несколько глотков воды из стакана, стоявшего на столе, — встретились мы с Писфулом, и он мне в самых осторожных выражениях сообщил, что по заданию одного из отделов военного ведомства сконструировал коротковолновую радиостанцию, рассчитанную на дальнее действие. Дал мне понять при этом, что предназначалась она для оснащения тайной агентуры. С опытным образцом этой радиостанции они уже заслали какого-то типа в Советский Союз, но у них что-то не ладилось с приемом. И вот они пригласили Писфула послушать одну из его передач, и определить, что мешает четкости приема.

Каннинг хотя и не решался больше перебивать Марчмонта, но слушал его с явным недоумением. Ему непонятно было, какое отношение могла иметь сконструированная Писфулом коротковолновая радиостанция к «Эн-Ди». Насколько он мог догадываться, «Эн-Ди» имел какое-то отношение к взрывной технике, но никак уж не к радио. Нужно было, однако, набраться терпения и дослушать рассказ до конца.

— Передача велась, конечно, шифром, и Писфул в ней ничего не понял, — продолжал Марчмонт. — Но те, которые пригласили Писфула для консультации, переговаривались между собой. Вот по этим-то их разговорам профессор и сообразил, что тайный агент, пользующийся его радиостанцией, заслан в Советский Союз с этим самым «Эн-Ди»…

— И это все?

— Да, все. Я же предупреждал тебя, что ничего особенного сообщить не смогу, но ты подумай и над этим. Если с «Эн-Ди» связана катастрофа пассажирского самолета, а может быть, и другие неизвестные нам бедствия, то нетрудно ведь сообразить, с какой целью отправился в Советский Союз тайный агент, пользующийся коротковолновой радиостанцией профессора Писфула. Разве все это не серьезно?

— Серьезно, Генри. Может быть, даже гораздо серьезнее, чем мы с тобой полагаем. Потому-то теперь для нас особенно важно точно знать, что такое «Эн-Ди».

Так как Керри весь день была на конференции учителей негритянских школ, о работе которых должна была дать статью, Каннинг пригласил ее к себе только на следующий день утром.

— Помните, Керри, вы мне рассказывали что-то о вашем дяде, подполковнике Джессепе? — спросил Каннинг, протягивая девушке коробку с мятными конфетами. Он недавно бросил курить и, по совету врача, сосал теперь эти конфеты, щедро угощая ими всех сотрудников редакции.

— Да, мистер Каннинг, помню.

— А не могли бы вы познакомить меня с ним?

— Но ведь вы же сами отказались тогда от такой встречи? — удивилась Керри.

— Тогда я еще не знал некоторых подробностей происшествия на базе тяжелых бомбардировщиков, начальником которой был ваш дядя. Теперь же мне известно кое-что…

— Что же именно, мистер Каннинг? — нетерпеливо спросила Керри. Ее всегда немного раздражала манера Чарльза Каннинга «выматывать душу» неторопливостью рассказа, хотя от других он требовал предельной лаконичности.

— Точно, видите ли, дорогая Керри, никто не знает ничего определенного. Однако из вполне достоверных источников известно, что там произошло нечто очень серьезное. Вот я и решил в связи с этим, что дядя ваш мог бы сообщить нам кое-какие подробности. Как вы смотрите на то, чтобы пригласить его к нам в редакцию?

— Но ведь вы же боитесь неприятностей со стороны военного министерства, — усмехнулась Керри. — А дядя расскажет, наверно, такую историю, разоблачение которой едва ли понравится военному министерству.

— Ничего, Керри, — самодовольно усмехнулся Каннинг, — пусть только он расскажет нам ее, а уж мы постараемся и людям о ней поведать и самим не пострадать.

Чарльз Каннинг действительно умел так подать многие разоблачительные материалы, что к нему очень трудно было придраться и обвинить в нелояльности. Керри, однако, все еще не знала, чем считать это — проявлением хитрости, осторожностью или трусостью, боязнью вступить в открытый бой?

— Хорошо, — сказала она, подумав немного, — я попробую разыскать его.

Но разыскать бывшего начальника базы тяжелых бомбардировщиков оказалось не так просто. Керри знала, что жена дяди умерла уже несколько лет назад и теперь у него не было никого, кроме взрослой дочери.

«Где же ему находиться, как не у дочери!» — решила Керри и направилась к своей двоюродной сестре Минни.

Минни с дочкой Пегги и мужем Гарри Крейджем, служащим государственного учреждения, проживали в маленьком домике в пригороде Грэнд-Сити. Керри пришлось попросить у редактора машину, чтобы добраться туда. Она сама села за руль и через четверть часа была у Крейджей.

Ни Пегги, ни Гарри дома не оказалось, и Керри могла поговорить с Минни без помех. Двоюродные сестры не очень дружили. И не потому только, что Минни была на несколько лет старше Керри, просто круг их интересов был слишком различен. Встречались они в связи с этим очень редко, большей частью случайно, и неудивительно было, что приезд Керри встревожил Минни.

— Случилось что-нибудь? — испуганно спросила она, не ответив даже на приветствие Керри.

— Ничего не случилось, Минни. С чего это ты решила?

— Ах, Керри, я так беспокоюсь о папе…

— А что с ним? — насторожилась Керри.

— Не знаю… Просто он исчез куда-то. После увольнения из армии он вообще стал очень странным. Запил, говорит бог знает что, а на прошлой неделе вообще исчез.

— Как исчез?!

— Ушел и не вернулся, — всхлипывая, проговорила Минни. — И знаешь, я опасаюсь самого худшего…

— Чего же именно?

— Его могли арестовать…

— Почему ты так думаешь?

Минни долго молчала, опустив глаза, потом вдруг разрыдалась. Керри поспешила но кухню и принесла ей стакан холодной воды. Успокоившись, Минни огляделась по сторонам, будто опасаясь, что ее может кто-нибудь подслушать, и прошептала:

— Боюсь, что это Гарри донес на него. Только ты, пожалуйста, не осуждай его… Он ведь на государственной службе, и у них сейчас идет новая проверка лояльности. Ты сама знаешь, что это такое, а у нас семья — и почти никаких сбережений. И потом ведь папу все равно арестовали бы, и уж тогда бы нам не сдобровать…

Да, Керри знала, что такое «проверка лояльности». Согласно положению об этой проверке заподозренным в нелояльности мог быть всякий, кто, по мнению комиссии, сочувствует или когда-либо сочувствовал коммунизму, относится или когда-либо относился сочувственно к лицам, которые якобы сочувствовали коммунизму. Мало того, одного только общения с этими людьми или проявления чрезмерной словоохотливости в их присутствии было достаточно, чтобы оказаться зачисленным в «нелояльные» со всеми вытекающими из этого последствиями.

Было известно Керри и то, что комиссия по проверке лояльности могла не предъявлять обвиняемому никаких доказательств его вины. Считалось также излишним ведение при разборе дела какого бы то ни было протокола. Вообще не требовалось, чтобы заключение комиссии по проверке лояльности основывалось на каких-либо доказательствах. Керри, как журналистка прогрессивной газеты, слишком хорошо знала все это. И все-таки ее неприятно поразило то, что Минни не только считала возможным донос мужа на ее отца, но еще и оправдывала своего Гарри. Керри не очень-то любила дядю Джеймса — да его и не за что было любить, — но Минни показалась ей теперь отвратительной. Сухо попрощавшись с нею, она поспешила к своей машине.

По тому, что Гоуста вызвал не сам министр и не кто-либо иной из высокопоставленных лиц, а именно помощник министра Герберт Рэншэл, Гоуст догадался, что разговор будет не из приятных.

«Наверно, все из-за этого Дэвиса, — с досадой подумал Гоуст, сидя в пустом кабинете, в который пригласил его адъютант Рэншэла. — Я так и знал, что не обойдется без неприятностей… В том, впрочем, что послали мы его с рискованной целью, не главная беда, а вот что не свяжемся с ним никак — это похуже. Конечно, наладить связь на таком расстоянии не так-то просто. И все-таки это очень меня тревожит…»

Рэншэл вошел в кабинет через боковую дверь, и Гоуст не сразу его заметил. Холодно кивнув Гоусту, он сел за свой письменный стол и принялся просматривать какие-то бумаги. Выражение лица его было совершенно спокойным, но Гоуста оно не обманывало.

— Известно ли вам, генерал, — почти равнодушным тоном произнес наконец Рэншэл, — что комиссия военного министерства, состоящая из опытнейших наших специалистов и представителей науки, закончила вчера свою работу?

— Да, сэр, известно.

— Ну, а выводы ее вам тоже известны? Знаете ли вы, что одними только нашими средствами вряд ли удастся раскрошить астероид?

— Я был бы плохим начальником разведывательного управления, сэр, если бы не знал и этого, — ответил генерал Гоуст, все еще не понимая, к чему Рэншэл завел этот разговор.

— Обстановка в общем такова, что придется, может быть, обратиться за помощью к русским.

— К русским? — удивился Гоуст.

— Да, не исключено. Во всяком случае, нужно быть готовыми к этому. Обстрел астероида придется ведь вести на высоте нескольких тысяч километров над поверхностью Земли. Да и цель будет не неподвижной, а несущейся с космической скоростью. Вероятность попадания в такую цель незначительна. К тому же у нас нет ни того опыта, ни тех средств, которыми обладают русские, сумевшие запустить не только гигантские искусственные спутники, но и, преодолев земное притяжение, раньше нас вырваться на просторы межпланетного пространства нашей солнечной системы.

— Конечно, все это совершенно необычайно, — согласился Гоуст. — Подобной битвы еще не приходилось вести не только нам, но и вообще человечеству. Это я понимаю. Неясно мне только одно — какое отношение имеет все это к разведывательному управлению, которое я возглавляю? Не спутали же вы меня с начальником артиллерийского управления и не случайно же вызвали к себе?

Рэншэл пристально посмотрел в глаза Гоусту и спросил, жестко выговаривая слова:

— А посылка вашего Дэвиса и других агентов в Советский Союз не имеет разве ко всему этому никакого отношения?

— Я не понимаю вас, сэр! — с притворным недоумением проговорил Гоуст, а сам подумал: «Я не ошибся. Действительно, значит, из-за этого Дэвиса предстоят мне неприятности…»

— Не понимаете? С каких это пор стали вы таким непонятливым? Как, по-вашему, с большой охотой будут помогать нам русские, если только им ста-нет известно, с какой целью посланы к ним ваши агенты?

«Ну, в этом-то, положим, не только моя вина, — с некоторым облегчением подумал Гоуст. — Тут больше генерал Хазард и те, кто ему покровительствует, повинны…»

— Но, позвольте, сэр, — теперь уже более бодрым голосом заметил Гоуст, — разве известно, что астероид упадет именно на нас? Он может упасть и на их территорию, как, например, Тунгусский или Сихотэ-алинский метеориты. Ну и пусть тогда падает. Я не очень-то буду расстраиваться, если даже упадет он на их Москву. Зато если мы раньше времени обратимся к ним с предложением совместных действий, отступать потом будет труднее.

— В том-то и дело, генерал, что отступать не придется. Теперь уже достоверно известно, что астероид упадет на наш континент. Неясно только, куда именно.

— Тогда другое дело, — разочарованно развел руками Гоуст. — Но насколько я понимаю русских — будем говорить об этом начистоту, отбросив всякие пропагандистские соображения, — они не откажут нам в помощи. Люди они трезвые и прекрасно понимают, что, если даже астероид и упадет на какой-нибудь наш промышленный центр, мы от этого не перестанем существовать как мировая держава. В подобной ситуации им просто выгодно помочь нам и завоевать тем самым симпатии нашего народа. Нам же в политическом отношении выгоднее потерять любой промышленный центр, чем просить помощи у русских.

Рэншэл задумчиво прошелся по кабинету, распахнул окно, постоял возле него, вдыхая свежий утренний воздух, и, повернувшись к Гоусту, произнес:

— С вами нельзя было бы не согласиться, если бы не портили нам всего дела ваши агенты во главе с Дэвисом. Насколько я понимаю, они должны не только разведать кое-что, но и произвести грандиозную диверсию. Представляете себе, что будет, если они попадутся в руки советской контрразведки? Ну да и не в этом дело. К подобным скандалам мы уже привыкли. А вот как наши граждане отнесутся ко всему этому? Вот я чего боюсь… А нельзя ли нам отозвать Дэвиса назад? Или хотя бы приказать ему не осуществлять полученного задания?

Генерал Гоуст попросил разрешения закурить. Нервно пуская мелкие колечки дыма, он не очень уверенно заметил:

— Постараемся что-нибудь предпринять, сэр. Нужно только согласовать все с министром. Это ведь не моя только инициатива посылки Дэвиса в Россию.

— Да, заварили вы кашу, — вздохнул Рэншэл, закрывая окно и снова усаживаясь за свой стол. — Сегодня же попробую поговорить об этом с министром, а вы попытайтесь все-таки связаться с вашими агентами. Может быть, и удастся как-нибудь предотвратить скандал. — Слушаюсь, сэр.

На следующий день у Керри снова был разговор с редактором.

— Знаете, Керри, что творится в городе? — спросил ее Каннинг. — Грэнд-Сити полон самых тревожных слухов. Говорят ужасные вещи… Не всему, конечно, можно верить, но доля истины во всем этом есть. Мне и самому известно из довольно авторитетных источников, что астероид упадет не только на наше полушарие, но и на наш континент. Некоторые уверяют даже, что на соседний с нами самый населенный штат. Жертвы могут быть колоссальные…

Керри тоже наслышалась всяких разговоров, и все это не было для нее новостью.

— Ну, а что же думает предпринять наше правительство? — озабоченно спросила она.

— В том-то и дело, что правительство занимает неопределенную позицию. А ученые и военные специалисты считают возможным раздробить этот астероид современными средствами ракетной техники. Но сделать это можно лишь с помощью русских.

— Ну и что же? — удивилась Керри. — Разве русские откажут нам в такой помощи?

— Русские-то не откажут, но их, оказывается, и не собираются просить об этом, — с горечью заявил Чарльз Каннинг. — Мало того, русским хотят подложить свинью. Точно я не знаю, что именно, но, видимо, какую-то грандиозную диверсию. Боюсь, что взрыв на бывшей базе тяжелых бомбардировщиков был репетицией этой диверсии. Понимаете теперь, как важно нам разыскать во что бы то ни стало вашего дядю?

Керри растерянно развела руками.

— Где найдешь его… Они, наверно, уже упрятали дядю в надежное место.

— И все-таки, Керри, нужно попытаться разыскать его во что бы то ни стало. Вы освобождаетесь с сегодняшнего дня от всех прочих обязанностей. Главная ваша задача — розыски подполковника Джессепа. Можете взять себе в помощь любого сотрудника редакции.

Керри никогда еще не видела Чарльза Каннинга столь решительным. Голос, выражение лица, жесты — все теперь было неузнаваемо в этом далеко не молодом уже и обычно таком медлительном человеке.

Отказавшись от помощников, Керри попросила лишь машину и сама объездила почти все кабачки и кафе Грэнд-Сити. В дорогие рестораны она не заглядывала. Дядя не решился бы появиться там. Все, однако, было безрезультатно. Да Керри и не надеялась на удачу. Она не сомневалась, что дядя либо арестован уже, либо уехал из Грэнд-Сити.

Усталая, недовольная собой — хотя винить себя было и не за что, — вернулась Керри домой. Мать сообщила, что в ее отсутствие звонил кто-то, оставил свой телефон и очень просил в десять вечера непременно ему позвонить. Номер телефона не был знаком Керри, к тому же она так устала, что не имела ни малейшего желания ни встречаться, ни разговаривать ни с кем, кроме, конечно, Джонни.

Однако, отдохнув немного, она снова вспомнила о записанном матерью телефоне и — посмотрела на часы. Было без трех минут десять.

«А может быть, позвонить все-таки?…»

Нехотя набрала она номер, указанный в записке. Ей отозвался незнакомый хриплый голос.

— Керри? Это ты, Керри? Узнаешь ты меня, Керри?… — торопливо заговорил он, и девушка узнала теперь голос Джессепа.

Дядя не хотел, видимо, называть себя, и Керри поняла это. Они условились встретиться через час в маленьком спортивном кафе «Геракл», находившемся почти на самой окраине города.

Керри тотчас же сообщила об этом Каннингу, не называя фамилии дяди, но так, чтобы он понял, о ком идет речь.

— Вы поедете? — с тревогой спросил Каннинг.

— А как же? — удивилась Керри.

— Может быть, прислать к вам кого-нибудь? — Нет, не нужно. Пришлите только машину. Потом Керри набрала номер телефона Мунна.

— Здравствуйте, Джонни! Чем занят у вас сегодняшний вечер? Ничем особенным? Ну и очень хорошо. Вы ведь храбрый мужчина?

Джон ответил ей что-то, отчего она весело рассмеялась.

— Ну, я и не сомневалась в этом. Значит, вы не откажетесь сопровождать меня в одну не совсем безопасную поездку?

— Опять на концерт какого-нибудь негритянского певца? — спросил Джон.

— Нет, не па концерт, но, может быть, на нечто более опасное. Ну, так я заеду за вами.

— Вы сумасшедшая, Керри! — тревожно проговорил Джон, как только машина остановилась у подъезда его дома. — Куда это вы собрались?

— А вы что, уже перепугались? — рассмеялась Керри. — Что это вид у вас такой возбужденный?

— Как вы могли, Керри, подумать обо мне такое? Я просто бегал к одному моему приятелю за револьвером.

— Ну, до этого-то дело, может быть, и не дойдет. Садитесь, дорогой расскажу вам обо всем.

В полупустом кафе «Геракл» Керри не сразу узнала Джессепа в обросшем рыжей щетиной спившемся мужчине. Он первым заметил ее и молча помахал рукой. Керри села за его столик и не без сострадания посмотрела в опухшие глаза дяди. На висках его заметно проступали узловатые жилки, каких не было раньше. Костюм Джессепа был таким же помятым, как и лицо. Керри почти не сомневалась, что он сейчас, как и в тот раз, спросит, удивляется ли она. Но дядя не задал ей такого вопроса. Он и не спросил ничего другого.

Понимая, каково ему, Керри терпеливо ждала. Джон, вошедший в кафе несколько позже ее, устроился неподалеку и незаметно стал наблюдать за ними.

— Пришла, значит… — проговорил наконец дядя. — Думал, не придешь. Дочка моя не пришла бы… Да, ничего себе детки пошли! — горько усмехнулся он. — Зятек особенно… Такие и за пятнадцать сребреников продадут. По дешевке… Ну да черт с ними! Ты прости меня, Керри, что я тебя сюда пригласил. Больше не увидимся, может быть… Уеду я сегодня из этого города навсегда и решил вот на прощание историю тебе одну рассказать. Редактор твой трус, наверно, но ты сможешь это и в другой газете напечатать.

Он почесал грязными, давно не подстригавшимися ногтями щетинистую бороду, выпил залпом содержимое своей рюмки, поморщился и, не закусывая, продолжал:

— Я об этом случае на базе тяжелых бомбардировщиков…

Он огляделся по сторонам и, бросив подозрительный взгляд на Джона, прошептал:

— Знаешь что, пойдем куда-нибудь в другое место. Вон тот тип за нами уже наблюдает. Из комиссии расследований, наверно…

— Этот тип — мой жених, — успокоила дядю Керри, — и вам его нечего бояться…

— Хороший парень? — Прекрасный.

— Смотри, чтобы он не оказался таким же, как Гарри у моей Минни. Он тоже представлялся ей не-› обыкновенным…

— Знаете, дядя, — недовольно перебила Джессепа Керри, — может быть, мы действительно продолжим наш разговор в моей машине?

— А у тебя есть машина?

— Да, редакционная.

— Ладно, согласен, только без этого твоего телохранителя, — кивнул он на Джона.

Выложив на стол полагающиеся с него деньги, Джессеп усталой походкой направился к выходу.

Проходя мимо Джона, Керри шепнула ему:

— Ожидайте меня здесь, я скоро вернусь.

Джон поспешно поднялся с места и хотел спросить что-то, но Керри, махнув на него рукой, поспешила к двери.

— Отвези меня к Южному вокзалу, — попросил Джессеп, когда они сели в машину.

Потом он снова замолчал, будто забыл, что сам же хотел рассказать подробности катастрофы на базе тяжелых бомбардировщиков. Керри не торопила его.

За стеклами машины мелькали яркие огни реклам, толпы людей на тротуарах, пестрые пятна попутных и встречных автомобилей. Чтобы заглушить шум, раздававшийся со всех сторон, Керри включила радио. Ей повезло — передавали не джазовую, а мелодичную симфоническую музыку. Это подействовало на девушку успокаивающе.

— Так вот насчет этого взрыва на базе бомбардировщиков, — неожиданно заговорил Джессеп, когда Керри уже решила, что он раздумал рассказывать ей о происшествии на этой базе. — Генерал Хазард решил, так сказать, «на натуре» испытать действие «Эн-Ди» — «нейтронного детонатора». Ты ведь знаешь, наверно, что взрыв атомных бомб происходит в результате мгновенного разрушения ядер урана или плутония нейтронами. Понятно я объясняю?

— Вполне, дядя. Принцип взрыва атомной бомбы теперь каждому школьнику известен. Кто-то изобрел, значит, способ с помощью нейтронов взрывать атомные бомбы, даже если они хранятся на складах?

— Да, что-то в этом роде. Все ведь чертовски засекречено, и о принципе действия «Эн-Ди» можно только догадываться по его названию.

Машина подошла тем временем к вокзалу, и Керри обернулась к дяде, не зная, где ей остановиться.

— Проезжай дальше немного, — сказал Джессеп. — Главное я тебе уже рассказал. А о том, что этот «Эн-Ди» они постараются на территории русских использовать с диверсионной целью, ты и сама, наверное, догадываешься. Ну, а теперь останови машину, я сойду здесь…

Никогда еще Керри не видела Джона таким взволнованным, как в тот момент, когда она вернулась за ним в кафе «Геракл». Вскочив, он порывисто бросился ей навстречу.

— Господи, наконец-то вы вернулись! — проговорил он с облегченным вздохом. — Как же можно так, Керри?…

— Не надо волноваться из-за пустяков, милый Джонни. Вы же видите, со мной ничего не случилось. Пойдемте, я отвезу вас домой.

— Но что же это такое, Керри? — продолжал ворчать Джон уже в машине. — Вы уезжаете куда-то с этим спившимся типом, а я сижу тут с моим револьвером и не знаю, что делать и что думать…

— А знаете, — рассмеялась Керри, — дядя тоже назвал вас типом. За агента комиссии по расследованию принял.

— Неужели нельзя поговорить серьезно, Керри? — обиделся Джон.

— Хорошо, давайте говорить серьезно.

И она рассказала ему все, что удалось узнать от дяди.

— Разве до шуток мне, Джонни? — взволнованно закончила Керри свой рассказ.

— Да, тут действительно не до шуток, — тяжело вздохнул Джон. — Я вижу также, что вас теперь никак нельзя оставить одну. Во всяком случае на квартиру свою вы больше не поедете. Вас уже поджидают там, наверно…

— Кто поджидает? — удивилась Керри.

— Молодчики из комиссии по расследованию. Они вам теперь припомнят все ваши статьи в защиту негров, а особенно то, что выудили вы у вашего дяди этот секрет.

— Откуда они узнают об этом?

— Они все ухитряются каким-то образом узнавать, — мрачно заявил Джон. — И уж можете не сомневаться, доберутся до вас…

— А я не из трусливых, — решительно тряхнула головой Керри.

— В этом у меня никогда не было ни малейшего сомнения. К тому же вижу я, что вы не столько смелая, сколько отчаянная, и потому очень боюсь за вас. Послушайтесь моего совета, Керри, уезжайте хоть на недельку из Грэнд-Сити. Я сам отвезу вас к моему брату на ферму в Гринфильде.

— Нет, Джонни, — грустно покачала головой Керри, — я не могу выключаться из борьбы в такой момент. Это будет равносильно предательству. И давайте не будем больше говорить об этом… А вам не следует рисковать репутацией ученого, далекого от политики.

Джон почувствовал себя обиженным. Он откинулся на спинку сиденья и не произнес больше ни слова. Керри остановила машину возле его дома, и они попрощались очень холодно.

Издатель преуспевающей газеты «Сирена» мистер Хэйт вот уже около часу находился в отдельном кабинете ресторана «Эпикуреец». Перед ним стояла бутылка сухого вина и фрукты. Высокий и очень подвижной секретарь его, сидевший напротив, почти через каждые пять минут выходил в соседний кабинет и возвращался оттуда с таким разочарованным видом, что Хэйт даже не находил нужным ни о чем спрашивать его. Все и так было ясно.

— Да-а, — проговорил наконец Хэйт, терпение которого начало иссякать, — умеет подбирать сотрудников Каннинг. Сколько вы уже влили в этого Олфа Миллза?

— И счет потеряли, мистер Хэйт, — угрюмо отозвался секретарь. — С утра его накачиваем. Все марки перепробовали. Наших двое давно уже под столом, а ему все еще никак язык не развяжем.

— А может быть, он вообще ничего не знает? — нахмурился Хэйт, и мясистое лицо его начало медленно багроветь.

— Нет, пет, мистер Хэйт! — испуганно проговорил секретарь. — Он правая рука Каннинга, и ему известны все его планы. Более того, мне достоверно известно, что именно ему поручил Каннинг написать статью о катастрофе на базе тяжелых бомбардировщиков. Не беспокойтесь, пожалуйста, рано или поздно, но мы выдавим из него этот секрет.

— Кто же, однако, будет выдавливать, — криво усмехнулся Хэйт, — если половина наших парней валяется уже под столом?

— Все предусмотрено, мистер Хэйт, — самодовольно улыбнулся секретарь. — Мы время от времени пополняемся свежими людьми. И потом только бы он проговорился, а услышать его есть кому. В укромных местах мы установили магнитофоны. Уж они-то не захмелеют.

— Вот это предусмотрительно, — удовлетворенно кивнул Хэйт и отпил несколько глотков рислинга из своего фужера.

Терпения Хэйту хватило, однако, ненадолго. Минут через пятнадцать он решительно заявил секретарю:

— Ну вот что, мне надоело тратить время на это безнадежное дело. Я поеду, а если вам удастся все-таки что-нибудь выудить у него, немедленно сообщите.

«Если этот упрямец и дальше будет отмалчиваться, — невесело подумал секретарь, — мне не сдобровать».

Как только Хэйт вышел, в полуоткрытую дверь тотчас же прошмыгнул какой-то щуплый тип с крысиной физиономией.

— Ну как? — спросил его секретарь.

— Все еще держится, — ответила «крыса».

— Дайте ему тогда «Черного валета».

— Так ведь я давно уже это предлагал, — оживилась «крыса».

Секретарь хотел сделать еще какое-то распоряжение, но тут в кабинет буквально ворвался возбужденный, раскрасневшийся верзила и торжественно выпалил:

— Готов!

— Кто готов? — подскочил к нему секретарь.

— Отдал концы ваш Миллз, — ухмыляясь, пояснил верзила.

— Умер, что ли? — испугался секретарь.

— Зачем умирать — составил компанию Джону и Дику. Лежат теперь все трое в обнимку под столом.

— Да разве этого мы добивались, черт бы вас побрал?! — выпучив глаза, заорал секретарь. Едва ли Хэйт узнал бы в нем сейчас того корректного, почтительного человека, которого он так часто ставил в пример другим своим служащим. — Свиньи и пьяницы вы все! — неистовствовал он, размахивая кулаками перед самым носом растерявшегося верзилы.

— Но, позвольте…

— Не позволю! — гремел секретарь. — Вон отсюда! Хокинс, — обратился он к «крысе», — пойди узнай, в чем там дело.

Хокинс вернулся спустя несколько минут.

— Все в порядке, — весело проговорил он. — Миллз действительно валяется под столом, но перед тем, как отправиться туда, он разжал-таки зубы и выболтал то, что нам было нужно.

— Ну? — весь обратился во внимание секретарь.

— На базе тяжелых бомбардировщиков, носителей атомных бомб, сработал, оказывается «нейтронный детонатор».

— «Эн-Ди»? Действительно, значит, существует такой детонатор? Ну что ж, не будем тогда терять времени! Где этот болван, которого я выгнал только что? Пусть он дежурит тут до утра и не выпускает Миллза из горизонтального положения. Как только он начнет приходить в себя, угостите его доброй порцией «Черного валета». А мы тем временем напишем о происшествии на базе тяжелых бомбардировщиков. Очень эффектная получится статейка!

— А не возникнут ли из-за нее неприятности? — робко заметил Хокинс. — Наверное, военное министерство держит все это в строжайшем секрете…

— Э, какой теперь это секрет! — пренебрежительно махнул рукой личный секретарь мистера Хэйта. В отсутствие босса он позволял себе и его жесты и его энергичные выражения. — Раз об этом знает такая газета, как «Прогресс», это уже не секрет.

Бледный, с опухшими глазами, не совсем еще протрезвившийся, стоял Олф Миллз перед Чарльзом Каннингом. Редактор смотрел на него с гордостью и состраданием. Повернувшись к Керри, сидевшей тут же на маленьком диванчике в углу комнаты, он заметил:

— Взгляните на этого героя, Керри.

Не понимая, шутит Каннинг или говорит серьезно, Керри с недоумением посмотрела на помятую физиономию Миллза.

— Не думаю, чтобы какой-нибудь актер, пусть даже самый великий, сыграл его роль так же блестяще в трезвом виде, как он сыграл ее во хмелю. Сколько вам пришлось выпить вчера, Олф?

— Изрядно, — скромно отозвался Миллз.

— Ну, а в общем не одну, конечно, бутылку? И вот вам результат!

Редактор хлопнул рукой по разостланной на столе газете:

— «Сирена» клюнула на нашу удочку. Стремясь опередить нас, они расписали катастрофу на бывшей базе тяжелых бомбардировщиков как нельзя лучше. Что вы морщитесь, Керри? Вам не нравится наш метод? Ну, знаете ли, с волками жить — по-волчьи выть. За то, что Хэйту всыпят теперь за эту статейку, совесть не будет меня мучить. Но ему только всыпят, а нас могли бы и вовсе прикрыть.

Дружески похлопав Миллза по плечу, редактор отпустил его отдыхать.

— Ну, а мы с вами должны теперь засесть за серьезную статью, которую опубликуем уже в своей газете, — обратился Каннинг к Керри. — Мы напишем в ней, ссылаясь на сегодняшний номер «Сирены», что правительство наше, вместо того чтобы объединить свои усилия с другими государствами, готовит новое оружие для диверсий и провокаций. Мы не назовем, против кого готовится такое оружие, — всем и без того это ясно.

— И такую статью вы поручаете написать мне? — всплеснула руками Керри.

— А почему вы удивляетесь?

— Не удивляюсь, а боюсь, что не справлюсь.

— Не бойтесь, вы же у нас храбрая, — тепло улыбнулся Каннинг. — Устраивайтесь тут у меня. Я уйду и не буду вам мешать. Желаю успеха!

Он крепко пожал ей руку и торопливо ушел куда-то. Керри трудилась весь день, даже не пошла обедать, попросила только курьера, негра Бэна, принести бутерброд и стакан чая. Дважды она перечеркивала написанное и начинала снова, а когда хотела перечеркнуть в третий раз, пришел Чарльз Каннинг и бесцеремонно отобрал у нее исписанные листки.

— Ну-с, что тут у вас получилось?

— Ничего не получилось… — упавшим голосом заявила Керри.

— Посмотрим, посмотрим, — добродушно проговорил Каннинг, вооружаясь очками. — А вы отправляйтесь-ка теперь на отдых. Пройдитесь немного по свежему воздуху и раньше чем через полтора часа не возвращайтесь.

Керри вернулась через час. Каннинга она уже не застала в его кабинете, но от секретаря редакции узнала, что статья ее выправлена и сдана в набор. Ждать пришлось недолго. Каннинг сам принес гранки и протянул Керри.

— Вот посмотрите, — равнодушным тоном проговорил он. — Я тут прошелся слегка по вашей рукописи.

Только теперь, перечитывая свое произведение, убедилась Керри, каким опытным редактором был Чарльз Каннинг. Он не переписал ее статью заново, чего особенно опасалась Керри, а лишь сократил слегка да внес кое-какие стилистические поправки. Заново же написал он только то, что было сказано слишком в лоб. И у него это получилось с таким ехидным подтекстом, от которого вся статья зазвучала совсем по-другому.

— Ну как, не возражаете, что я подправил ее чуть-чуть? — спросил Каннинг, с рассеянным видом перебирая какие-то бумаги у себя на столе.

— Как же я могу возражать, — восхищенно проговорила Керри, — если это «чуть-чуть» сделало посредственную статью мастерским произведением?

— Ну-ну, — добродушно усмехнулся Чарльз Каннинг, — не надо превращать меня в газетного мага и чародея. Я всего лишь немного опытнее вас. А теперь перед нами стоит еще одна задача. Мы должны написать письма некоторым членам Конгресса. В письмах этих мы снова сошлемся на статью в «Сирене» и сообщим уважаемым конгрессменам, что наша разведка снабдила своих тайных агентов «нейтронными детонаторами» и заслала их в Советский Союз с целью диверсий в хранилищах советского ядерного оружия. Того самого оружия, которое, может быть, помогло бы нам избавиться от непрошеного небесного гостя.

— Ну, а если они потребуют доказательств? — спросила Керри. — Не поверят же они нам на слово!

— Пусть это вас не тревожит, Керри. Они запросят об этом не нас, а разведывательное управление. Конгрессменам разведчики, может быть, и не раскроют свои карты, но главе правительства придется им признаться, что в Советский Союз действительно послан тайный агент или даже несколько агентов с «нейтронными детонаторами». Есть логика в моих рассуждениях?

— Есть, мистер Каннинг.

— Ну, а если так — будем действовать!

Они трудились до позднего вечера, а когда работа была завершена, Каннинг решительно заявил:

— А теперь, дорогая Керри, берите мою машину и поезжайте ко мне домой. Вы ведь знаете, где я живу? Мою Мери вы тоже знаете. Вот и переночуйте у ценя.

Керри подняла на Каннинга недоумевающие глаза.

— Не хотелось мне объяснять, почему я вам это предлагаю, — смущенно проговорил редактор, — но ничего не поделаешь, придется рассказать. У меня есть сведения, что за вами ведется наблюдение. Кое-кто из наших друзей предупредил меня об этом… Видимо, столь повышенный интерес к вашей особе — результат встреч с вашим дядей, за которым была установлена слежка. Может быть, они и не тронут вас, но лучше все-таки поостеречься. Позвоните матери и предупредите ее, что уезжаете в срочную командировку.

Керри хотела что-то возразить, но Каннинг сердито замахал на нее руками:

— Никаких возражений! Ко мне вы тоже должны будете поехать так, чтобы вас никто не смог выследить.

Когда Керри наконец уехала, Каннинг набрал номер телефона Джона Мунна.

— Беспокоит вас редактор газеты, в которой работает Керри Демпси, — сказал он Джону. — Разговор этот нужно было бы провести поделикатнее, но вы уж извините меня за прямоту.

Джон пробурчал что-то невнятное, но Каннинг, не обратив на это никакого внимания, продолжал:

— Вам нужно возможно скорее жениться на Керри и увезти ее в свадебное путешествие.

На этот раз Джон ответил с явным неудовольствием:

— Спасибо за совет, мистер Каннинг, только я и сам отлично знаю, что мне делать. А вот вы, видимо, очень плохо знаете характер своих сотрудников.

— Догадываюсь, на что вы намекаете, — усмехнулся Каннинг. — С Керри поссорились? Только не время сейчас для обид. Речь идет о безопасности Керри. Об этом-то я и хотел вас предупредить. Спокойной ночи, мистер Мунн.

— Постойте же вы, ради бога!… — заволновался вдруг Джон. — А где сейчас Керри?

— Перебралась временно ко мне, — ответил Каннинг. — Грин-стрит, сто двадцать пять. Учтите, однако, что для нее это далеко не безопасное место.

— Спасибо, мистер Каннинг, — теперь уже с теплотой в голосе отозвался Джон. — Я учту это.

Генерал Гоуст внешне оставался все таким же: с равными по рангу любезным, с подчиненными приветливым и даже с недоброжелателями своими корректным. И ходил он все той же неслышной походкой не только по мягкому ковру своего кабинета, но и по паркетным полам коридоров управления. И никто, кроме полковника Чэндлера, не знал, как нелегко было ему в эти дни.

Вот и сегодня полковник Чэндлер пришел доложить Гоусту, что от Дэвиса все еще нет никаких вестей.

— С Чепстоном и Хинсеем мы уже связались. Им дан приказ возвращаться. А Дэвис, получивший самостоятельное задание, прямо как сквозь землю провалился… — сокрушенно заключил свой доклад Чэндлер.

— Но в Россию он прибыл, — задумчиво проговорил Гоуст. — Это нам достоверно известно по первым двум радиосеансам с ним. Где же он теперь, однако?… Не пошел же с повинной к советским чекистам, хотя это становится теперь модным.

— С Дэвисом этого не случится. Он скорее покончит самоубийством, — убежденно заявил Чэндлер. — Мы предусмотрели возможность такой ситуации и вшили ампулы с ядом в воротнички его рубашек.

Гоуст прошелся несколько раз по кабинету, постоял у карты Советского Союза, висевшей на одной из стен, потом обернулся к Чэндлеру и спросил:

— А вы всех предупредили об отмене задания Дэвису?

— Конечно, сэр.

— Ну, а как обстоит дело с бывшим начальником базы тяжелых бомбардировщиков Джессепом? Взяли его наконец?

— Да, сэр. Он арестован полицией как раз в тот момент, когда собирался удрать из города. Официально он обвинен пока лишь в пьяном дебоше.

— А его племянница, с которой он встречался несколько раз?

— Она работает в газете «Прогресс». Полагаем, что не без ее участия проникли в печать сведения о «нейтронном детонаторе». За нею мы уже установили наблюдение.

— А кто был с нею в «Геракле» во время ее последней встречи с Джессепом?

— Астроном Джон Мунн.

— Это тот самый, что обнаружил астероид, из-за которого поднят теперь такой шум?

— Тот самый.

— Тогда будьте с ним поделикатнее. Он сейчас слишком популярная личность. Журналистку тоже оставьте пока в покое.

Отпустив Чэндлера, Гоуст долго еще прохаживался по мягкому ковру своего просторного кабинета. С каждым днем все с большей тревогой думал он о Дэвисе. Гоуст почти не верил теперь в возможность благополучного исхода его миссии. А неприятности в связи с этим, видимо, только еще начинались.

Всех тайных агентов, засылаемых с серьезным диверсионным заданием по ту сторону «железного занавеса», Гоуст в последнее время уподоблял игрокам в крэпс. Поставив на двух тузов и полагая, что вероятность появления этих карт при следующей сдаче равна одной тридцатой, они считают себя счастливчиками, если эти тузы появятся при одной из сдач. Но они считали бы себя еще более счастливыми при такой удаче, если бы знали, что вероятность выхода намеченных ими карт происходит в среднем один раз на миллион шестьсот семьдесят тысяч шестьсот пятнадцать сдач. С помощью электронных машин это установлено теперь совершенно точно.

Вот он, оказывается, каков процент удачи!

Раньше, до того как теория вероятности стала столь модной в разведывательном управлении, Гоуст смотрел на все эти вещи гораздо проще и оптимистичнее. А теперь приходилось подходить ко всему с точки зрения категорий этой теории.

Гоуст был человеком консервативного склада ума, хотя и старался скрыть это и от своих подчиненных и от своего начальства, а может быть, даже и от самого себя. Изучению теории вероятности он, однако, очень долго и почти открыто противился, полагая, что у каждого прирожденного разведчика должно быть свое интуитивное «чутье», дающее возможность учитывать вероятные явления. Но ведь теперь в разведку идут не только по призванию, да и где возьмешь столько людей с призванием, когда разведка становится все более тотальной?

Но не об этом думал теперь Гоуст, расхаживая по кабинету. Из головы его не выходил злополучный Дэвис…

«Что же получается, однако? — подвел он итог своим невеселым размышлениям. — Раз шанс осуществления диверсии Дэвисом невелик, то как будто бы нечего особенно беспокоиться за осложнение отношений с Советским Союзом… Существует, однако, и другая опасность: Дэвис может попасть в руки советской контрразведки — не всегда же ему выходить сухим из воды. И это было бы самым худшим вариантом исхода операции…

Нужно, значит, еще раз попробовать предпринять все возможное, чтобы связаться с Дэвисом во что бы то ни стало!

Если еще совсем недавно о предстоящем падении астероида писали главным образом центральные газеты, то теперь заговорила об этом пресса всей страны, высказывая самые противоречивые предположения. А для рядовых читателей этих газет становилось все несомненнее одно — родине их грозила серьезная опасность, предотвратить которую можно было лишь совместными усилиями наиболее могущественных в техническом отношении государств.

К тому времени было известно также, что наиболее эффективными средствами борьбы с непрошеным космическим гостем являлись межконтинентальные баллистические ракеты, серийное производство которых уже было налажено русскими. Объединение усилий с Советским Союзом становилось в связи с этим для многих граждан заокеанской республики вопросом жизни или смерти.

Неизвестность точного места падения лишь осложняла обстановку. Никто не чувствовал себя в безопасности. Тревога была всеобщей. Государственных деятелей и Конгресс засыпали письмами, коллективными обращениями и даже категорическими требованиями. На принятии решительных мер и совместной обороне от вторжения космического тела настаивали теперь не только все левые партии республики и большая часть профсоюзов, но и некоторые крупные промышленники. А сегодняшние вечерние газеты опубликовали письмо группы виднейших ученых с такими доводами за совместные действия, не считаться с которыми было уже невозможно.

В те тревожные дни мистер Кэсуэл имел конфидёнциальный разговор с главой правительства, в результате которого решено было немедленно вызвать для консультации помощника военного министра генерала Герберта Рэншэла.

— Мне не очень-то нравится слишком смелый образ мыслей этого генерала, — заметил Кэсуэл главе государства, — но нельзя не считаться и с тем, что он один из способнейших деятелей нашего военного министерства. К его трезвому мнению следует прислушаться.

А как только помощник военного министра явился к Кэсуэлу, тот тотчас же приступил к существу дела.

— Надеюсь, вы догадываетесь, для чего я пригласил вас к себе в столь поздний час, генерал? — спросил он Рэншэла.

— Догадываюсь, — коротко ответил Рэншэл, усаживаясь в предложенное кресло.

— Не буду объяснять обстановку — она и без того вам ясна, — продолжал мистер Кэсуэл, угощая генерала сигарой. — Хотелось бы только знать вашу точку зрения на совместные действия с русскими. Неизбежно ли это? Или, может быть, мы все-таки справимся с этим небесным пришельцем собственными силами?

— К сожалению, собственными силами не справимся, — убежденно заявил Рэншэл. — Без помощи русских нам не обойтись.

— А вы понимаете, чего это будет нам стоить? — нахмурился мистер Кэсуэл. — Посудите-ка сами, что получается: русские все время утверждали возможность мирного сосуществования и даже необходимость его. Мы же теперь вынуждены будем не только подтвердить все это, но и пойти гораздо дальше — провозгласить, так сказать, неизбежность этого сосуществования.

— Что поделаешь, сэр, — тяжело вздохнул генерал Рэншэл. — Мы живем в такое время, когда сосуществование действительно неизбежно. Рано или поздно, а придется это признать. И лучше уже пойти на это добровольно, чем быть вынужденными сделать это по не зависящим от нас обстоятельствам.

— Но ведь и в нынешних обстоятельствах не очень-то добровольным будет наше признание этой неизбежности, — невесело усмехнулся заместитель главы правительства.

Генерал Рэншэл никогда не считал мистера Кэсуэла ни очень умным, ни достаточно просвещенным, но он уважал его за прямоту и бесхитростность. Ему понравилось это горькое признание.

А мистер Кэсуэл, помолчав немного, добавил, будто спохватившись:

— Да, генерал, а почему это шум такой подняли из-за ваших разведчиков? Они действительно посланы в Россию с целью крупной диверсии?

— Действительно, сэр.

— И это может осложнить нам переговоры с русскими?

— Вне всяких сомнений.

— Ну так отзовите их.

— Часть уже отозвана, но остался еще один, самый энергичный, и с ним никак не удается связаться.

— Чем вы это объясняете?

— Теряюсь в догадках, сэр, — развел руками Рэншэл. — А главное, что бы с ним ни произошло, неприятностей все равно не избежать.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать? Генерал Рэншэл положил в массивную пепельницу недокуренную сигару и пояснил:

— Если он взорвет там у них что-нибудь, русским вряд ли это понравится, ибо им нетрудно будет сообразить, что сделать это могли только наши агенты. Если его поймают до того, как он осуществит свой замысел, тоже не миновать осложнений. В случае же добровольного его прихода в органы госбезопасности неприятностей будет еще больше.

— Значит, нужно его вернуть во что бы то ни стало! — заключил мистер Кэсуэл. — Кто там у вас в министерстве ведает тайными агентами? Гоуст, кажется?

— Гоуст, сэр.

— Ну так я лично поговорю о нем с вашим министром.

Разговор мистера Кэсуэла с военным министром состоялся на следующий день, но министр не смог сообщить ему ничего утешительного, ибо Гоуст все еще не имел никаких сведений о Дэвисе…

Обстановка с каждым днем все более накалялась. Всем политическим партиям стало совершенно ясно, что медлить более невозможно — нужно срочно созывать сенат. А когда сенат был созван наконец, зал заседания тотчас же превратился в арену такого ожесточенного сражения, какого в стенах этого почтенного законодательного учреждения республики не происходило еще ни разу. Никто никого не слушал, все разговаривали, кричали и даже вопили. Тщетно председатель призывал к порядку — и голос его и стук молоточка тонули в шуме и гаме.

Лишь с появлением мистера Кэсуэла, отсутствовавшего некоторое время по ряду важных обстоятельств, восстановился некоторый порядок.

— Я вижу, джентльмены, — обратился мистер Кэсуэл к собравшимся, пристально вглядываясь в их раскрасневшиеся физиономии, — вижу, что вы ни до чего пока не договорились.

Переведя взгляд с физиономий на состояние галстуков и пиджаков почтенных сенаторов, он добавил с укоризной:

— Вижу также, что договориться будет нелегко.

Снова по залу прокатился рокот, но мистер Кэсуэл решительно поднял руку и повысил голос:

— А между тем положение таково: по предварительным данным, астероид упадет либо в центр нашей столицы, либо в западной части центрального штата, то есть в районе сосредоточения значительной части промышленных предприятий нашей республики. Точные данные о месте его падения будут получены только через два-три дня.

— Вот тогда и будем принимать решение, — раздался чей-то голос.

И снова забурлило все вокруг. Отдельные реплики слились в сплошной гул. Председатель на сей раз так стукнул своим молоточком, что рукоятка его сломалась. Наводить порядок было уже нечем, и председатель, махнув на все рукой, беспомощно опустился в кресло. Он глядел на происходящее вокруг уже безучастными глазами.

А баталия разгорелась по той причине, что сенаторы, представлявшие штаты, расположенные за пределами района предполагаемого падения астероида, энергично возражали против совместных действий с Советским Союзом. Они полагали, что лучше пойти на жертвы, чем подтвердить «доктрину русских» о возможности мирного сосуществования двух различных экономических систем. Необходимость ведения совместной борьбы со стихийным бедствием считали они красноречивейшим подтверждением этой доктрины.

Сенаторы же, которые вынуждены были не только защищать избирателей центрального и соседних с ними штатов, но и являлись совладельцами многих предприятий этих штатов, были за немедленные переговоры о совместных действиях.

— Джентльмены! — снова поднял руку мистер Кэсуэл, призывая к тишине. — Не будем же терять времени даром и вынесем наконец свое решение. Кто из вас желает высказаться?

Первым попросил слова сенатор Твифорд, представитель южных штатов.

— Я категорически против соглашения с русскими, — решительно заявил он, подкрепляя свои слова энергичным жестом мясистой руки. — Русские так просто не придут к нам на помощь. Разве сами мы на их месте согласились бы помогать кому-нибудь бескорыстно?

Зал одобрительно загудел. Ободренный этим, Твифорд продолжал уже с большей уверенностью:

— Не надо в таком случае считать русских глупее нас. Они конечно же за свою помощь поставят перед нами ряд политических требовании. Думаю, во-первых, что они предложат нам ликвидировать наши военные базы в Европе и Азии; во-вторых, могут настоять и на выходе из некоторых военных пактов.

— Позаботятся, конечно, и о неграх! — неистово выкрикнул сенатор, владелец плантаций на юге страны.

— Не забудут и коммунистов! — раздался еще чей-то голос.

— Насчет негров и коммунистов — не знаю, — продолжал Твифорд, — но первые два требования предъявят непременно. А это будет означать почти безоговорочную нашу капитуляцию. Стоит ли идти на такие жертвы из-за падения какого-то камня, пусть даже весьма солидных размеров?

Твифорда сменил сенатор, представляющий центральный штат.

— Можно ли рассуждать более легкомысленно, чем это делает уважаемый мистер Твифорд? — раздраженно начал он. — Вы же знаете неустойчивую психику наших сограждан. Они и сейчас уже живут в трепете и страхе. Газеты и радио постарались довести их до такого состояния. Однако точно они еще не знают пока, куда упадет астероид, — это ведь не просто солидный камешек, как уверяет нас мистер Твифорд, а целая маленькая планетка. Представляете, что произойдет, когда станет известно и место падения астероида и то, что мы откажемся от помощи русских?

Следующим взял слово профессор Стэнли Уолдс, представитель университетских кругов Грэнд-Сити.

— Я целиком присоединяюсь ко всему, что мы услышали только что от мистера Адамса, — заявил он очень внушительным голосом. — Хочу добавить еще и то, о чем все мы думаем в последнее время, но не решаемся признаться вслух. Меня тревожат некоторые замыслы нашей разведки. Дай бог, чтобы они не были осуществлены прежде, чем мы попросим помощи у русских. Вот и все, джентльмены, о чем считал я своим долгом напомнить вам и поторопить с принятием решения о совместных действиях с Советским Союзом.

Сенаторы сменяли друг друга, высказывали самые противоречивые мнения. Заседание длилось уже восемь часов, и неизвестно, когда кончилось бы, если бы в зал сената не вошел один из секретарей мистера Кэсуэла и не вручил ему какую-то бумагу. Мистер Кэсуэл торопливо пробежал ее глазами и, прервав очередного оратора, торжественно объявил:

— Внимание, джентльмены! Только что получено важное Послание русских нашему правительству. Я опускаю вступительную часть и читаю вам самую суть его:

«Наши ученые почти одновременно с вашим астрономом Джоном Мунном обнаружили астероид, сближающимся с Земле». Вычислительным центром при Главной астрономическом обсерватории Академии наук Советского Союза окончательно установлено теперь, что должен он вторгнуться в атмосферу нашей планеты 21 августа, то есть через четыре месяца. Место падения его определено в районе столицы вашего государства — Грэнд-Сити. (Более точные расчеты, с указанием объема, массы и скорости движения астероида, так же как и орбиты и атмосферной траектории его, даны в специальном приложении.)

Понимая, чем грозит падение столь большого космического тела на наиболее населенную территорию вашего государства, мы считаем в то же время вполне реальным предотвращение этой катастрофы. Для современной техники с ее космическими и межконтинентальными ракетами, управляемыми снарядами и быстро действующими электронными вычислительными машинами вполне посильна такая задача при условии объединения усилий государств, обладающих подобной техникой.

В создавшейся критической обстановке Советский Союз, считает международным долгом своим предложить вам свою незамедлительную помощь, ибо нам дорог ваш талантливый, трудолюбивый народ. Не безразличны мы и к созданным его трудом культурным и историческим ценностям вашей столицы, многие из которых в случае падения астероида неизбежно должны погибнуть. Считаем необходимым также поставить вас в известность, что помощь нашу не оговариваем мы никакими условиями политического или экономического характера, ибо не сомневаемся, что в подобной ситуации вы поступили бы точно так же».

Кто-то из сенаторов многозначительно кашлянул, и мистер Кэсуэл метнул в его сторону недовольный взгляд. Затем он торопливо пробежал глазами заключительную часть Послания Советского правительства и заключил скороговоркой:

— Ну, дальше тут идет изложение уже известной нам советской доктрины о мирном сосуществовании. Документ этот будет размножен вскоре и роздан вам, так что все будут иметь возможность подробно с ним ознакомиться. А сейчас объявляю заседание сената закрытым, так как дальнейшее обсуждение вопроса, стоящего в повестке дня, в связи с посланием Советского правительства переносится на совместное заседание обеих палат Конгресса,

Теперь для всех было несомненно, что совместное заседание обеих палат Конгресса должно окончательно решить, принять или не принять помощь Советского Союза. Заседание это было назначено на вечер следующего дня с тем, чтобы дать возможность конгрессменам обстоятельнее ознакомиться с текстом Послания Советского правительства и всеми приложениями к нему. Не только жители Грэнд-Сити, но и вся страна с затаенным дыханием ждала этого решения.

Вечерние газеты вышли в тот день с. заголовками во всю полосу: «Советские астрономы утверждают, что астероид упадет на Грэнд-Сити», «Россия протягивает нам руку помощи», «Завтра решится судьба столицы», «Мэр Грэнд-Сити призывает жителей столицы к спокойствию», «Сенатор Твифорд предостерегает конгрессменов от поспешных решений…»

Прокомментировать последние события вечерние газеты не имели времени. Только одна «Сирена» успела к десяти часам вечера отпечатать экстренный выпуск. Зато все радиокомпании развили энергичную деятельность, высказывая самые противоречивые точки зрения на происходящие и предстоящие события. Ошеломленные, растерянные и потрясенные всем этим, жители Грэнд-Сити всю ночь не сомкнули глаз…

Не спали в ту ночь и представители деловых кругов: директора крупнейших банков Грэнд-Сити, руководители финансовых групп и промышленных компаний. Собрал всех этих высокопоставленных лиц глава банкирского дома «Дональд Дж.Роквелл и К°» Дональд Джеймс Роквелл-младший в своей штаб-квартире в «Роквелл-центре». Он попросил председательствовать на этом собрании директора «Нэшонал банк оф Грэнд-Сити» мистера Фрэнсиса Фредендолла, а сам скромно сел в свое любимое кожаное кресло и с любопытством стал прислушиваться к речам своих младших партнеров.

Мистер Фрэнсис Фредендолл открыл собрание пространной речью, и, судя по тому, как одобрительно кивал ему лысоватой головой Дональд Роквелл-младший, нетрудно было сообразить, что мультимиллионер не только во всем с ним согласен, но и, видимо, уполномочил его произнести эту речь.

А мистер Фредендолл начал с того, что выразил удивление, почему так нервозно и однобоко оценивают деловые круги сложившуюся обстановку. Все почему-то видят в предстоящем падении астероида сплошные бедствия, тогда как всякое явление, в том числе и эта грядущая космическая катастрофа, имеет две стороны, так сказать, свой дебет и кредит. Он, мистер Фредендолл, не отрицает, конечно, что многие неприятности уже сейчас обнаружились со всей очевидностью. Резко сократились, например, заказы на продукцию почти всех столичных предприятий. Значительно уменьшился и оптовый и розничный товарооборот. Падают цены на многие товары широкого потребления. Уменьшается объем перевозок всех видов транспорта. Стремительно падает курс акций на бирже.

Эту первую часть своей речи мистер Фредендолл закончил следующими словами:

— Как видите, господа, я ничего не приукрашиваю и докладываю вам обстановку во всей ее неприглядности.

Всем понравились и спокойный тон и трезвость оценки фактов мистером Фредендоллом. У Роквелла-младшего от удовольствия щеки покрылись морковным румянцем, резче обозначились красные жилки на носу.

Вдохновленный явно выраженным одобрением присутствующих, Фрэнсис Фредендолл после небольшой паузы продолжал развивать свою мысль. Теперь он изображал другую — положительную сторону явления. И тут главным, с его точки зрения, было то, что конгресс на завтрашнем своем заседании должен будет утвердить дополнительные ассигнования на производство ракетного оружия, электронных вычислительных систем и радиолокационных установок.

Кто-то назвал предполагаемую довольно крупную сумму этих дополнительных ассигнований, и все, как по команде, повернули головы в сторону Роквелла-младшего. Мультимиллионер, утвердительно кивнув головой, проговорил негромко:

— Да, примерно в этом размере.

— К тому же, господа, — продолжал Фредендолл, — уже сейчас заметно оживляется деловая активность соседних штатов в связи с предстоящим разрушением Грэнд-Сити. Растет стоимость земельных участков, увеличиваются заказы на строительные работы, поднимаются цены на жилую площадь. А если мы откажемся от помощи русских, представляете вы себе, какие грандиозные работы предстоят нам по эвакуации промышленных предприятий, учреждений и населения? Тотчас же все виды нашего транспорта будут полностью загружены. Огромная армия безработных окажется занятой работами по демонтажу и эвакуации промышленных предприятий. А какой подъем деловой активности предстоит потом, когда придется восстанавливать разрушенную столицу? Самый же главный наш выигрыш в случае отказа от помощи русских будет в сохранении нашего престижа, если не сказать — независимости, ибо нам с вами достаточно хорошо известно, к какой потере самостоятельности приводит всякое принятие помощи. В данном же случае наша зависимость от России может оказаться не столько экономической, сколько политической.

— Их пропагандистская идея мирного сосуществования непременно тогда восторжествует, — раздраженно проговорил кто-то из бизнесменов, сидевших в самом дальнем конце кабинета.

Обменялись репликами и другие представители деловых кругов. Только Дональд Роквелл-младший сохранял невозмутимое спокойствие. А когда снова восстановилась тишина, слова попросил пожилой, всеми уважаемый финансист, обладатель многомиллионного капитала, сенатор Стэнли Ирвинг.

— Я полагаю, что на этом неофициальном совещании, — начал он негромким, глуховатым голосом, — мы не будем говорить политических речей, а обменяемся мнениями по поводу обстановки, сложившейся куда более серьезно, чем доложил нам об этом уважаемый мистер Фредендолл. Для того чтобы решить вопрос о принятии или непринятии помощи русских, давайте сначала трезво оценим, какой ущерб причинит нам потеря Грэнд-Сити. В связи с этим я напомню вам кое-какие цифры.

Ирвинг степенно откашлялся, вытер рот большим клетчатым платком и продолжал:

— Кроме того, что Грэнд-Сити — столица нашего государства, а это имеет не только политическое, но и большое моральное значение, в нем представлены все основные отрасли промышленности нашего государства. В швейных предприятиях его занято, например, около сорока процентов швейников всей нашей страны, в полиграфической — около двадцати процентов всех наших рабочих-печатников. Удельный вес химической промышленности столицы составляет двадцать процентов, а металлообрабатывающей — около десяти. В Грэнд-Сити сосредоточено к тому же не менее одной четверти всей оптовой торговли и большой оборот розничной. К тому же через него проходит более одной трети всей внешней торговли страны. Я уже не говорю о том, что Грэнд-Сити является крупнейшим узлом морских, речных, железнодорожных, автомобильных и авиационных сообщений.

Хотя Роквеллу-младшему не очень нравилось все то, о чем говорил Ирвинг, он делал вид, что слушает его с не меньшим вниманием, чем Фредендолла. Досаднее же всего было то, что и другие слушали этого финансиста не без интереса.

— А можно разве не считаться с тринадцатимиллионным населением Грэнд-Сити? — продолжал Ир-› винг. — Куда мы его денем? Чем займем достаточно длительное время полтора миллиона рабочих и не меньшее число служащих?

Сделав небольшую паузу, Ирвинг улыбнулся:

— Не хотел я говорить о политике, но без этого, видно, не обойтись. Давайте теперь трезво посмотрим, каково соотношение сил по ту и по эту сторону «железного занавеса». В военном отношении перевеса мы, конечно, не имеем. Кое в чем даже уступаем. По лицам вашим вижу, что утверждение это вам явно не нравится, я и сам от него не в восторге, но что поделаешь… А теперь давайте взвесим, каково соотношение сил в области экономики. Тут у нас пока явный перевес. По производству продукции на душу населения мы обладаем в настоящее время двойным превосходством. Есть, значит, смысл принять вызов на экономическое соревнование с коммунистическим миром и приложить все усилия, чтобы не дать им возможности и в этой области выйти на первое место. Пусть мне теперь кто-нибудь скажет, что я нарисовал неверную картину соотношения сил, — спокойно заключил Ирвинг, смело глядя на присутствующих.

— Да, все это так, однако преимуществ у нас гораздо больше, чем вы назвали, — заметил кто-то.

— Не спорю, — охотно согласился Ирвинг. — Но я умышленно не вдаюсь в детали, а беру лишь самое главное. Что же получится, если мы пожертвуем Грэнд-Сити? Представляете вы себе, какой выигрыш дадим мы русским в экономическом соревновании с нами? Потеря Грэнд-Сити равносильна для нас потере примерно пятнадцати процентов всего нашего экономического потенциала. А ведь русские, по опубликованным контрольным цифрам их семилетнего плана, намереваются осуществлять среднегодовой прирост промышленной продукции в размере почти девяти процентов, тогда как у нас этот прирост составляет всего лишь два процента.

Молчание, которое сохраняли бизнесмены во время выступления Ирвинга, оказалось обманчивым. С критикой его выступили сразу несколько человек, и, хотя никто не смог опровергнуть его оценки сложившейся обстановки, многие обрушились на него sa то, что он, увлекшись экономическими соображениями, недооценил будто бы политического момента. Они считали, что самым страшным в случае принятия помощи русских будет потеря веры в политику «с позиции силы».

Но кое-кто все-таки задумался. Кто-то заметил наивно:

— А нельзя разве как-нибудь использовать то обстоятельство, что мы не попросили помощи, а нам предложили ее?

Тотчас же последовала чья-то раздраженная реплика:

— Нашли чем утешиться!

А в первом часу ночи пришло сообщение из вычислительного центра Главной обсерватории, подтверждавшее правильность заявления советских астрономов о падении астероида на Грэнд-Сити. Но и это известие не помогло представителям деловых кругов прийти к единому мнению.

События развивались теперь настолько стремительно и многообразно, что Каннинг просто не успевал прокомментировать их в своей маленькой газете. Зато он полнее всех других газет дал текст Послания Советского правительства главе республики. К тому же он печатал большое количество писем и резолюций многочисленных собраний интеллигенции Грэнд-Сити, требовавшей от правительства незамедлительного принятия помощи русских.

Самым же значительным событием считал Каннинг заявление руководителей двух крупнейших профсоюзов Грэнд-Сити о том, что они объявят забастовку, в случае если правительство примет решение об эвакуации столицы. В тот же день к заявлению этому присоединились и другие профсоюзы. В знак солидарности с профсоюзными организациями столицы грозили забастовками профсоюзы почти всех штатов республики. Под давлением масс вынуждены были поддержать требования рабочих даже многие реакционные профсоюзные лидеры.

«Мы не будем демонтировать столичные предприятия», — говорили рабочие. «Мы отказываемся перевозить промышленное оборудование», — поддерживали их транспортники. Даже пенсионеры, домашние хозяйки и безработные заявляли во всеуслышание, что они никуда не уедут из родного города.

— Пусть нас вывозят силой, — истерически кричала какая-то пожилая женщина, несколько раз прорывавшаяся к зданию Конгресса сквозь строй полицейских. — Мы все ляжем на улицах перед нашими домами, и пусть лучше раздавит нас небесный камень, чем покинем мы дома, в которых родились…

Голоса этой обезумевшей женщины не стало слышно лишь после того, как ее посадили в полицейскую машину и увезли куда-то. Но многотысячная толпа, круглые сутки стоявшая вокруг здания Конгресса, не редела. Она скандировала свои требования так громко и так дружно, что заглушала голоса выступавших в Конгрессе сенаторов. Усиленные наряды полиции ничего не могли поделать с этим небывалым за всю историю Грэнд-Сити скоплением народа. Мэр города начал уже серьезно подумывать, не вызвать ли войска…

— Господи, что же это творится такое! — испуганно говорил какой-то пожилой, почтенный сенатор, глядя через плотно закрытое окно на площадь перед Конгрессом. — Я думал, что такое возможно лишь в истерической Франции или легкомысленной Италии… Что же это стряслось такое с нашим добродушным народом?

— Память у вас коротка, уважаемый мистер Харрисон, — невесело усмехнулся стоявший с ним рядом сенатор Сэнфорд. — А «голодный поход» безработных в дни мирового экономического кризиса? А поход безработных ветеранов войны, против которых пришлось не только вывести войска, но и применить оружие? Да известно ли вам, сколько у нас было стачек за последние годы? Около сорока четырех тысяч! А в предвоенное десятилетие их было всего лишь двадцать тысяч, и участвовали в них в те годы только девять миллионов человек, а сейчас более двадцати семи миллионов!

— Распустили, избаловали мы рабочих нашей либеральной политикой, — вмешался в разговор третий сенатор. — Надо бы вызвать все-таки войска и показать им, как митинговать!…

— Вот и напрасно, — возразил ему мистер Сэнфорд. — Я бы, напротив, удовлетворил их требования — принял бы помощь русских, но уж потом припомнил бы им все это!

— Я тоже думаю, что принять помощь нужно, — поддержал мистера Сэнфорда сенатор Харрисон. — Может ведь так случиться, что русские на этой самой помощи и оскандалятся. Не очень-то я уверен, что удастся им раскрошить астероид. Одно дело запустить ракету в сторону Луны, а другое дело — попасть в космическое тело, несущееся нам навстречу со скоростью, в несколько раз превышающей скорость этой ракеты. Вы представляете, как подорвут они свой авторитет, если не разрушат астероид?

— Да, — вздохнул третий сенатор, — ради такого подрыва их авторитета не остановился бы я ни перед какими жертвами! Не пощадил бы ни людей, ни города!

…С тех пор как было получено Послание Советского правительства, Конгресс заседал уже второй день. И лишь к исходу третьего, после ожесточенных дебатов и голосования, принято было наконец решение не отвергать предложения Советского правительства.

— Ну-с, — удовлетворенно проговорил Чарльз Каннинг, узнав об этом решении, — на первом этапе мы победили. Но самое трудное еще впереди…

Не один месяц прошел в напряженной подготовке к обстрелу астероида. Всеми этими работами по распоряжению главы правительства руководил генерал Герберт Рэншэл. Он подобрал себе в помощники людей талантливых и энергичных. Не удалось только отстранить Хазарда, пользовавшегося поддержкой многих конгрессменов и личным расположением военного министра. В штабе Рэншэла можно было встретить теперь не только генералов, адмиралов и военных инженеров всех корпусов армии, но и советских военных специалистов.

Приводился в боевую готовность и военно-морской флот, которому предстояло сыграть в этой битве весьма существенную роль. Траектория полета астероида через атмосферу, как теперь было совершенно точно установлено, будет пересекать Атлантический океан с северо-востока на юго-запад на довольно значительном расстоянии. Вот тут-то, на всем протяжении этой траектории, и должны будут подвергнуться обстрелу геодезическими ракетами и тактическим ядерным оружием наиболее крупные осколки астероида, образовавшиеся в результате воздействия на него баллистических ракет за пределами атмосферы.

Нелегкой была эта кропотливая работа по подготовке к «космической» битве, как называли теперь в печати предстоящее сражение с астероидом. Очень мешала и нездоровая шумиха, поднятая некоторыми газетами, особенно «Сиреной». Еженедельно публиковались в ней статьи каких-то специалистов по метеоритике, которые пытались доказать полную невозможность попасть в астероид, несущийся с космической скоростью.

Восемнадцатого августа, то есть буквально за три дня до вторжения астероида в земную атмосферу, к генералу Рэншэлу явился майор Райт, ведавший у него отделом информации, и попросил уделить ему несколько минут для совершенно конфиденциального разговора.

— Только что получено сообщение Центральной сейсмической станции Грэнд-Ситн, — взволнованно проговорил Райт. — По ее данным, в России, точнее- в Сибири, отмечен подземный толчок силою в несколько баллов.

— Землетрясение? — удивляясь, почему майор делает из этого тайну, спросил Рэншэл.

— Нет, едва ли. Толчок зарегистрирован не в сейсмической зоне.

— А что говорят наши сейсмологи? Чем объясняют этот толчок?

— Грандиозным взрывом.

— Взрывом? — вздрогнул Рэншэл. — Так вы думаете, что это дело рук Дэвиса?…

— Почти не сомневаюсь в этом.

В тот же день генерал Рэншэл побывал у Гоуста, но тот не мог сообщить ему о Девисе ничего нового.

С тревогой стал теперь всматриваться Рэншэл в лица прикрепленных к его штабу советских специалистов, но они по-прежнему оставались приветливыми. Не поступало никаких настораживающих сообщений и из государственного департамента. И все-таки на душе у Рэншэла было неспокойно.

…Весь август Джон Мунн был сам не свой. Чем ближе подходило время к двадцать первому числу, тем больше он нервничал, хотя с ним рядом была теперь Керри.

До сих пор помнил он с мельчайшими подробностями ту ночь, когда позвонил ему редактор «Прогресса». Заснуть больше он тогда не смог, а время до утра тянулось ужасно медленно. С рассветом оно и вовсе остановилось…

В семь утра, хотя Джон и понимал, что в столь раннюю пору стучаться в чужую квартиру по меньшей мере неприлично, он все-таки был уже на Грин-стрит, 125. Войти в дом Каннинга он, однако, не решился и прошагал возле него около часу. Лишь в восемь осмелился нажать наконец кнопку звонка под медной табличкой с надписью: «Чарльз Дж.Каннинг, доктор филологии».

Вопреки опасениям, Керри встретила его приветливо, а когда Джон стал просить у нее прощения, сделала удивленные глаза. По правде сказать, Джон и сам не знал, в чем именно он провинился и почему должен был просить прощения. Более того, до звонка Каннинга он вообще считал, что прощения должна была просить у него Керри… Все так запуталось однако, что Джон проговорил в полной растерянности:

— Я хорошо не знаю, в чем именно виноват, но в чем-то провинился безусловно…

Он хотел сказать еще что-то, но Керри весело рассмеялась:

— Ладно, ладно, хватит! Я вас прощаю, хотя тоже не знаю, за что именно.

И все как-то само собой уладилось. А вечером состоялся более интимный разговор, и Джон предложил Керри руку и сердце. Ни то, ни другое не было отвергнуто. Единственно, против чего Керри возражала, был отъезд ее из Грэнд-Сити. Свадьбу же назначила она на день вторжения астероида в земную атмосферу.

— Ты хочешь, чтобы и звездная «Керри» присутствовала на нашем торжестве? — попытался Джон превратить в шутку сумасбродную, как казалось ему, идею Керри.

— Нет, — спокойно ответила Керри, — я просто очень верю в то, что ни один даже самый маленький камешек не упадет на наш город, если только человечество объединит свои усилия.

И вот, когда до вторжения астероида в земную атмосферу остались считанные дни, Джон стал заметно нервничать.

— Что же ты переживаешь так, глупый? — ласково утешала его Керри. — Не веришь разве точности своих расчетов или боишься, что не справится с твоим астероидом земная техника?

— Сам не знаю, что со мной, Керри, — отвечал Джон. — Тревожно что-то… Может быть, мы не будем все-таки ждать этого рокового числа, а поженимся сегодня или завтра?

— Опять ты трусишь! — рассмеялась Керри. — Знала бы, что ты такой трусишка, ни за что бы не полюбила. А поженимся мы все-таки двадцать первого августа. Астероид к нам пожалует около десяти, значит, в десять все будет кончено, а в одиннадцать мы уже сможем сесть за стол в ресторане «Космос». Теперь у нас модно все астрономическое. Вот и открыли недавно новый ресторан «Космос». Я там уже заказала наш свадебный обед. Не будем отставать от моды! Хозяин ресторана просто в восторге от моей затеи. Обещает приготовить какой-то умопомрачительный салат под названием «Галактика». А торт будет называться «Метагалактикой».

Все это не очень веселило Джона, но, чтобы не огорчать Керри, он сделал над собой усилие и спросил, улыбаясь:

— Ну, а как обстоит дело с объявлением в газетах о дне нашей свадьбы?

— О! — весело воскликнула Керри. — Самые солидные столичные газеты буквально дрались друг с другом за право опубликовать его на своих страницах.

С каждым днем все большее количество астрономических инструментов ловило теперь в свои объективы астероид Джона Мунна. Как колоссальное ядро, с огромной скоростью несся он по гигантской дуге гиперболической орбиты. Совершала свой путь в космическом пространстве и наша Земля, все более сближаясь с той точкой орбиты астероида, в которой должно было произойти столкновение.

Джон Мунн знал, что советские артиллеристы приготовились встретить незваного гостя задолго до того, как вторгнется он в земную атмосферу. Кто знает, однако, как будет протекать это необычное сражение?… Малейшая ошибка в расчетах при столь колоссальных скоростях может ведь оказаться роковой для Грэнд-Сити…

Многомиллионный город будто вымер к этому времени. Выехали из него все правительственные учреждения. Были вывезены в соседние штаты дети. Бежали почти все наиболее состоятельные граждане. Пустынно и уныло стало на площадях, проспектах и улицах, хотя яркое летнее солнце заливало их радостными потоками света.

Особенно великолепным было утро двадцать первого августа. Однако оно не веселило встревоженных жителей города. Они ходили весь день задрав головы в небо, будто могли увидеть там что-то. Настороженно прислушивались к экстренным сообщениям радиостанций. До самого вечера никто не заходил в помещение, а с наступлением темноты, как в дни войны, завыли сирены воздушной тревоги и войска противовоздушной обороны стали загонять людей в бомбоубежища.

К двадцати одному часу астероид приблизился к Земле настолько, что в Восточном полушарии можно было разглядеть его в полевой бинокль. А в двадцать один сорок пять он был уже в двадцати пяти тысячах километров от Грэнд-Сити.

Астрономы понимали, с какими невероятными трудностями связано попадание в астероид. При всей безукоризненности теоретических данных, приготовленных электронными машинами, и наличии у русских некоторого практического опыта в стрельбе по цели, находящейся в космическом пространстве, избежать ошибки казалось им невозможным. Но они достаточно хорошо знали и предусмотрительность русских, которые прекрасно понимали всю сложность своей задачи и приготовились, наверно, к любой неожиданности.

Не менее других верил в совершенство советской техники и Джон Мунн, однако по-прежнему продолжал нервничать. За десять минут до момента столкновения астероида с Землей, он возбужденно схватил за руку находившуюся с ним рядом Керри, воскликнув:

— Русские запускают сейчас первую серию баллистических ракет!

Астероид в это время не был виден в восточном полушарии, и Мунн ограничивался лишь информацией, передаваемой по радио специальным корреспондентом Центральной обсерватории Грэнд-Сити с территории Советского Союза. По его данным, астероид несся к Земле со скоростью, близкой к пятидесяти километрам в секунду, а запущенные ему навстречу баллистические ракеты развили вторую космическую скорость, превышающую сорок два километра в секунду. Столкновение при этих скоростях не могло остаться бесследным для астероида, даже если бы ракеты не были начинены термоядерной взрывчаткой.

Первая серия ракет не попала, однако, в астероид. Она пронеслась мимо, взорвавшись лишь под воздействием своих радиолокационных установок, сработавших в момент максимального сближения с космическим телом.

Вторая серия ракет, следовавшая за первой с интервалом в полторы секунды, взорвалась уже ближе к астероиду, оплавив часть его поверхности.

«Выходит, что и водородные бомбы бессильны против него», — тревожно подумал Джон, хотя и знал, что грандиозная сила ударной волны водородного взрыва не могла сказаться в полной мере в разряженном пространстве. Причинить значительный ущерб астероиду мог только взрыв водородных бомб при прямом попадании.

Но вот третья серия ракет попала в цель. Они откололи от астероида огромную глыбу и оплавили теперь вторую сторону небесного камня…

Радиолокационные установки через каждую тысячную долю секунды приносили в электронные вычислительные устройства все новые и новые данные. Это позволяло мгновенно вносить поправки в наводку ракет. По текущим координатам, направлению и скорости движения астероида с безукоризненной точностью Определялись теперь координаты точек упреждения, и ракеты били по астероиду уже без промаха. Однако в связи с тем, что астероид, вернее, осколки его все еще летели с космической скоростью, спустя несколько секунд достигли они верхних слоев атмосферы.

Теперь вступала в действие «воздушная броня» Земли. С увеличением плотности ее все более нагревались осколки астероида, начиная светиться и плавиться.

На флагманском корабле генерала Рэншэла пришла наконец в действие система «Сейдж», в которой применялась гигантская электронная вычислительная установка. Она получала от радиолокационных станций дальнего обнаружения всю необходимую ей информацию, производила молниеносные вычисления и самостоятельно приводила в боевую готовность из всех многочисленных средств противовоздушной обороны лишь те, которые в сложившейся обстановке являлись наиболее эффективными. По сигналам этой машины с грозным ревом взмывали в небо со своих стартовых площадок геодезические ракеты.

С предельной точностью работали и инфракрасные пеленгаторы. Улавливая своими термоэлементами тепловые лучи от раскаленных осколков астероида, они вырабатывали электрокоманды, указывающие направление на цель. Темная поверхность океана на огромном пространстве озарялась теперь выхлопами ракетных двигателей, ослепительными вспышками рвущихся зарядов, мощными лучами корабельных прожекторов…

В этом небывалом за всю историю человечества сражении, время в котором исчислялось тысячными и даже миллионными долями секунд, не только руки человека, но и мозг его не успевал реагировать на быстро меняющуюся обстановку. Успешно действовали тут лишь электронные вычислительные машины да радиолокационные установки. И как ни велика была скорость теперь уже довольно многочисленных частей астероида, радиоимпульсы радаров распространялись во много раз быстрее, успевая многократно отразиться и от осколков астероида и от летящих им навстречу снарядов. Со столь же колоссальной скоростью обрабатывали показания локаторов электронные вычислительные машины.

Сражение это, к которому готовились почти полгода, длилось всего несколько минут. Знаменитые самозаводящиеся часы на здании Конгресса в Грэнд-Сити не успели еще отсчитать десяти ударов, как над океаном смолкли и гул реактивных двигателей и грохот рвущихся снарядов. Только светлые прямые полосы простирались теперь по темному небу вдоль траекторий осколков астероида, сгоревших в верхних слоях атмосферы, но и их искривили уже стратосферные течения.

А Грэнд-Сити все еще находился в тревоге, хотя несомненно было, что главная беда миновала. Горожане знали, что астероид разбили, раскрошили на мелкие части, многие из которых сгорели в атмосфере, а некоторые упали в океан. Лишь незначительное количество их достигло все же не только побережья, но и восточных окраин Грэнд-Сити. На эту мелочь и метеоритную пыль, которая висела еще в воздухе, можно было бы не обращать внимания, если бы не их радиоактивность.

Жители города, сидя в бомбоубежищах и иных укрытиях, настороженно прислушивались теперь, не раздастся ли сигнал отбоя. А войсковые подразделения радиационной разведки обследовали уже каждую площадь, улицу, переулок и двор с помощью различных индикаторов, рентгенометров и радиометров. Участки, на которых обнаруживалась радиоактивность, тотчас же ограждались. Там, где она отсутствовала или была в допустимых пределах, ставились знаки свободного прохода.

На крышах высоких зданий брались пробы воздуха. То же самое проделывалось с помощью шаров-зондов. К счастью, ветер дул в сторону океана, и основная масса радиоактивной метеоритной пыли не достигала материка.

Отбой был дан только в одиннадцать часов ночи, но движение было разрешено пока не по всем улицам. К площади Независимости, на которой находился ресторан «Космос», путь, к счастью, был свободен. Керри, Джон и Чарльз Каннинг с женой воспользовались этим и поспешили к давно приготовленному услужливым ресторатором свадебному столу.

А в полночь диктор центральной радиостанции, после сообщения об успешном предотвращении катастрофы, нависшей над Грэнд-Сити, пожелал счастья молодоженам — Керри Демпси и Джону Мунну, свадьба которых была в это время в полном разгаре.

— Празднованием этой свадьбы жизнь нашего города снова входит в свою обычную колею, — торжественно заключил диктор свое выступление.

Генерал Рэншел, все еще находившийся на флагманском корабле, с которого он руководил обстрелом осколков астероида, прослушав эту передачу, тяжело вздохнул:

— Хорошо хоть, что сегодня этих истинных патриотов помянули добрым словом, завтра о них уже и не вспомнят, наверно. Завтра и газеты и радио будут прославлять иных героев. Не астронома Джона Мунна, первым обнаружившего опасность, нависшую над Грэнд-Сити, а редактора «Сирены», добившегося небывалых тиражей на раздувании этой опасности. И не тех, кто самоотверженно осуществлял оборону города от космического пришельца, а генерала Хазарда, заработавшего огромные деньги на тайных соглашениях с предпринимателями, выполнившими срочные заказы военного министерства.

Майор Райт, к которому были обращены эти слова, мог бы добавить, что и генерала Рэншэла ждут вскоре неприятности из-за его слишком уж прогрессивного образа мыслей. Предполагалось даже, что заменит его не кто иной, как генерал Хазард. Но разве сообщишь такие неприятные вещи человеку, которого не только уважаешь, но и считаешь подлинным героем?

— Да, вы, конечно, правы, сэр, — с чувством горечи согласился с Рэншэлом майор Райт.

Он закурил сигарету, прошелся по мостику линкора и проговорил задумчиво:

— А русские, значит, оказались верными слову, несмотря ни на что…

— Что именно имеете вы в виду? — не понял генерал Рэншэл.

— Взрыв, который произошел у них в Сибири.

— А, это! — усмехнулся генерал и пояснил: — Ничего особенного там, оказывается, не произошло. Один из военных инженеров объяснил мне, что они взорвали заряд длиною в семь километров и весом до тридцати тысяч тонн. Им нужно было изменить течение одной из сибирских рек, и они с успехом сделали это.

— Но позвольте, а где же тогда злополучный Дэвис? — недоуменно проговорил Райт.

— Дэвиса русские, конечно, поймали, в этом у меня нет ни малейшего сомнения. А шума из-за этого не подняли пока по той причине, что, помогая нам, одержали такую политическую победу, в сравнении с которой даже самый грандиозный международный скандал — ничто. Они ведь конкретным примером доказали нашему народу и всему миру не только возможность, но и неизбежность мирного сосуществования.

— Безнадежны, значит, наши дела? — упавшим голосом спросил майор Райт.

— Почему же? — удивился Рэншэл. — Просто нужно искать каких-то новых, более реальных путей успешного соревнования с коммунистической системой.

А в это время Чарльз Каннинг произносил очередной свой тост за свадебным столом в ресторане «Космос»:

— Мы уже достаточно выпили за здоровье молодых, и можно считать, что оно им обеспечено. Нужно позаботиться теперь и об их счастье, которое, к сожалению, зависит не только от того, как сложится их личная жизнь. Предлагаю поэтому выпить за торжество того самого здравого смысла в отношениях между народами, который так блистательно восторжествовал над безумием в эти исторические дни.

— А так как восторжествовал он не без нашего участия, — в тон своему редактору добавила Керри, — то выпьем и за тех, кто помогает торжеству этого здравого смысла!

1958

Может быть, это было бы и не так страшно, если бы не погас свет. А он погас почти тотчас же, как только дрогнул под ногами бетонированный пол. Изображение на телевизоре исчезло раньше, но экран его все еще мерцал зеленоватым призрачным светом.

Все это было так неожиданно, что генерал Хазард, кажется, впервые в жизни растерялся. Ему показалось даже, что в подземном убежище никого больше не осталось в живых. Сам он по-прежнему сидел в кресле перед столом, на котором стояли телевизоры, но все его большое, грузное тело казалось ему парализованным. Пронизали ли его стремительные потоки нейтронов и гамма-лучей невидимой проникающей радиации, или это от страха онемели так конечности, он не знал, но все еще не решался шевельнуть ни рукой, ни ногой…

А ведь каким безопасным представлялся ему этот взрыв еще совсем недавно! Хазард лично осмотрел мощные бетонированные стены подземного убежища и стальные щиты, перекрывавшие два его отсека. Все отличалось необычайной прочностью и добротностью отделки. Самый строгий инспектор не смог бы тут ни к чему придраться. Да и глубина была такая, что казалось не страшным очутиться даже под эпицентром взрыва «Большого Джо».

Все, что произошло только что., было просто недостижимо. Сила взрыва оказалась, значит, куда более значительной, чем предполагалась…

Генерал Хазард не был, конечно, таким храбрым, каким старался казаться, но его нельзя было назвать и трусом. Однако в первое мгновение он совершенно растерялся. Даже сознание, что он все еще жив, не очень обрадовало его: генерал почти не сомневался, что безнадежно поражен лучевой болезнью.

«А что же с другими?…» — мелькнула на мгновение не очень тревожная мысль: теперь, когда он сам обречен, другие мало его интересовали. Но так как одиночество не могло не пугать Хазарда, генерал решил на всякий случай удостовериться, действительно ли он один заживо погребен здесь, или уцелел и еще кто-нибудь.

— Эдди! — слабым голосом позвал он своего адъютанта.

— Да, сэр, — чуть слышно отозвался лейтенант Эдди Олд.

— Вы живы, Эдди?

— Кажется, сэр…

Хазард попробовал шевельнуть рукой. Это удалось ему без особого труда. Но зато почувствовал вдруг, что его стало слегка поташнивать, а это, как он знал, являлось вернейшим признаком лучевой болезни. Ему, правда, было известно также, что болезнь не могла сказаться столь скоро, что существуют какие-то стадии развития ее, но сейчас все это вылетело из головы, и ощущение обреченности всецело завладело его чувствами.

Хазарду снова все стало безразличным. Ни о чем больше не спрашивая адъютанта, он снова замер в своем кресле, беспомощно откинувшись на его спинку. До слуха его, однако, стали вскоре доноситься из противоположного конца подземелья чьи-то негромкие проклятья. Было похоже, что находился тут и еще кто-то, кроме Эдди Олда.

— Зажгите же хоть что-нибудь, Сэм, — услышал он глуховатый голос Медоуза.

Значит, старик профессор тоже жив. А проклятья, доносящиеся из дальнего конца подземелья, принадлежат, конечно, радиотехнику Сэму Квелчу. Это он громыхает там какими-то ящиками, отыскивая, видимо, аккумуляторы.

Вспыхнувший свет показался Хазарду таким ослепительным, что он вздрогнул невольно и зажмурился.

— Электростанция наша вышла из строя, — щелкая рубильником, проговорил Квелч таким будничным тоном, будто ничего особенного и не произошло. — Придется переходить на аккумуляторы.

— Ну, а телевизор?… Разве он выключился только из-за отсутствия питания? — снова раздался голос профессора Медоуза.

— Наверно, пострадал и передатчик, — не очень уверенно ответил Квелч.

«Как могут они болтать о таких пустяках?…» — с досадой подумал генерал Хазард.

— Вы бы поинтересовались лучше соседним отсеком, — проговорил он устало. — Живы ли они там?

Эдди Олд, молодой щеголеватый лейтенант, уже возившийся возле стального щита, перекрывавшего вход во второй отсек подземного убежища, торопливо ответил генералу:

— Щит их отсека, видимо, заклинился от сотрясения. Подъемный механизм его не работает.

— Ну так постучите им чем-нибудь! — начиная злиться, приказал Хазард. — Неужели сами не можете этого сообразить?

Злился же он не столько на своего адъютанта, сколько на профессора Медоуза, который должен был сказать наконец, подверглись они облучению проникающей радиации или нет?

Лейтенант Олд чем-то металлическим стал бить в стальной щит. Подземелье наполнилось глухим, унылым гулом. А когда умолкли звуки, похожие на похоронный звон, все настороженно прислушались. Эдди Олд даже приложил ухо к стальной плите.

— Могильная тишина, — первым нарушил молчание радиотехник.

— Да, — подтвердил лейтенант, — за щитом никаких признаков жизни.

— Может быть, поразила их ударная волна или проникающая радиация? — с тревогой спросил Квелч.

— Не думаю, — ответил профессор.

Генералу показалось, однако, что Медоуз произнес это не очень уверенно, и он спросил его:

— Ну, я нас?…

— У нас пока все благополучно. Мы ведь не слышим щелчков счетчика зараженных частиц.

— А он не испортился?

— Другие дозиметрические приборы тоже не дают пока никаких показаний.

Профессор постучал ногтем по застекленной шкале одного из рентгенометров и предложил Хазарду лично взглянуть на него, но генерал сделал вид, что это его мало интересует. Апатии его теперь как не бывало. Он довольно проворно поднялся со своего кресла и несколько раз прошелся по просторному помещению, разминая мышцы ног с таким усердием, будто просидел тут неподвижно не менее суток.

— Ну-с, нужно что-то предпринимать, — проговорил генерал Хазард своим обычным начальническим тоном. — Лейтенант Олд, проверьте, как обстоит дело с выходом из этой гробницы.

— Слушаюсь, сэр, — отозвался Эдди Олд, — только ведь это, наверно, рискованно…

— В каком смысле? — не понял Хазард.

— В смысле радиоактивности там, наверху.

— А как вы считаете, профессор?

— Пусть лейтенант подождет, — попросил Медоуз. — На всякий случай я проверю показания дозиметрической аппаратуры на поверхности скалы, под которой находится наше убежище. Дайте-ка мне ваш фонарик, — обратился профессор к радиотехнику, возившемуся с телевизором.

Пока Медоуз регулировал свои приборы, связанные с установленными на поверхности скалы счетчиками радиоактивных частиц, Хазард подошел поближе к Квелчу.

— Ну, что тут у вас?

— Телевизор вроде в порядке, — отозвался радиотехник, поворачивая в разные стороны ручки настройки. — Я подключил его к аккумуляторам, питание он теперь имеет. Может быть, случилось что-то с антенной?… Скорее всего, однако, вышла из строя передающая камера. Взрыв ведь был необычный. Наверно, и не рассчитывали на такой…

— Ну, ладно, Квелч! — грубо оборвал его генерал. — Не вашего ума это дело.

Недовольно отвернувшись от радиотехника, Хазард посмотрел в сторону профессора Медоуза. Тот все еще возился со своими приборами. Похоже было, его что-то смущало в их показаниях. Это встревожило Хазарда.

— Ну-с, долго вы еще будете колдовать там, профессор? — стараясь шутливым тоном скрыть свою тревогу, спросил Хазард.

— Удивительная вещь, генерал, — пожимая плечами, отозвался Медоуз. — Счетчики показывают такую радиоактивность, какой не должно быть возле нашей скалы… Более тысячи рентгенов?

— А может быть, счетчики ваши… — начал было Хазард, но Медоуз торопливо перебил его:

— Нет, нет, со счетчиками все в порядке. Вышли из строя только те, которые были ближе к эпицентру.

— Но ведь это же чертовски много — тысяча рентгенов! — испуганно воскликнул адъютант Хазарда.

— Порядочно, — не без иронии подтвердил Медоуз, — если иметь в виду, что доза в шестьсот рентгенов считается почти смертельной.

Лейтенант Эдди Олд побледнел еще больше и не мог уже выговорить ни слова.

— Но ведь это значит… — начал было Квелч, выключивший телевизор и тоже подошедший к Медоузу, но профессор сам завершил его мысль:

— Это значит, что мы в плену у «Большого Джо».

Бледное, горбоносое лицо профессора, седая старомодная эспаньолка, высокая тощая фигура, длинные руки с костлявыми пальцами удивительно живо напомнили сейчас генералу зловещий облик Мефистофеля.

— То есть как это в плену?! — удивленно воскликнул Хазард, снова почувствовав тошноту.

— А очень просто, — мрачно усмехнулся профессор, поглаживая свою бородку, — пока доза гамма-излучений не уменьшится хотя бы до ста рентгенов, выйти отсюда невредимыми немыслимо.

— И сколько может продлиться это?

— На наш с вами век хватит, — безнадежно махнул рукой Медоуз. — Все зависит от того, какими радиоактивными продуктами покрыта поверхность нашей скалы. Полураспад стронция-90, например, составляет около тридцати лет, цезия-137 — тридцать три года, а технеция-99 — миллион лет.

— Но со столь долгими периодами полураспада тут, наверно, не так уж много продуктов деления?

— Но и не так уж мало. Около двадцати процентов, а это пятая часть.

— Зато радиоактивность остальных, насколько мне известно, должна уменьшаться в десять раз через семь часов после взрыва, — все еще бодрился генерал. — А через сорок девять часов — в сто раз.

— Ну что ж, посмотрим, — неопределенно проговорил профессор, не желая раньше времени разочаровывать с наивной надеждой смотревших на него пленников «Большого Джо».

— А наведенная радиоактивность? — спросил вдруг Квелч. — Ее вы не принимаете разве в расчет?

Генерал не без удивления посмотрел на радиотехника. Откуда ему известно это? Сам он совсем забыл о том, что под воздействием потока нейтронов находящиеся в почве химические элементы становятся радиоактивными…

— Не думаю, чтобы на поверхности нашей скалы могли оказаться цинк, кобальт, натрий и марганец, но кремний и кальций имеются вне всяких сомнений, — ответил на замечание Квелча профессор Медоуз. — Они действительно могут стать радиоактивными и испускать гамма- и бета-излучения.

Хазард хорошо знал, что альфа- и бета-лучи имели небольшой радиус действия и легко поглощались различными веществами, в том числе и воздухом. Их внешнее воздействие на организм было сравнительно невелико. Зато гамма-лучи обладали большой проникаемостью и могли поразить любой орган человека.

При одной только мысли об этом по телу генерала Хазарда пробежала нервная дрожь. Одно дело — знать о том, что гамма-лучи, проникая в организм, начинают взаимодействовать там с его атомами, вызывая их распад на ионы и электроны, и совсем другое — самому быть подопытным кроликом в эксперименте подобного рода…

Может быть, однако, профессор Медоуз преувеличивает опасность? Он крупный специалист по вопросам ядерной физики — его поэтому и взяли в экспериментальную группу, — но ведь он понятия не имеет о том, какую бомбу взорвали только что. Это вообще секрет для большей части участников ее испытания. А возможно, даже и для конструкторов ее…

— Что же все-таки за бомбу взорвали сегодня? — дрожащим голосом спросил Эдди Олд, со страхом прислушивавшийся к разговорам профессора с генералом Хазардом.

— В военном министерстве все так засекречено, дорогой Олд, — вздохнул Медоуз, — что даже я ничего толком не знаю об этом. Известно только, что это совершенно новая супербомба с шифрованным названием «Большой Джо».

— А разве это не «чистая бомба»? — спросил Квелч.

— Что значит «чистая»? — удивленно обернулся к нему Эдди Олд.

Медоузу, однако, удивление Олда показалось напускным, хотя он и не понимал, зачем было ему притворяться таким наивным. Ведь всем было известно, что такое «чистая» бомба. Об этом достаточно трубили последнее время все газеты.

— Что вы спрашиваете меня, Эдди? — пожал плечами Квелч. — Профессор с генералом лучше знают, что это такое.

— А вы разве не знаете этого, мистер Олд? — испытующе посмотрел профессор в глаза молодому лейтенанту, но они показались ему бесхитростными. — Под «чистой» принято у нас понимать водородную бомбу, поскольку взрывная сила ее определяется в основном термоядерными процессами, а не делением, как у атомной. Количество радиоактивных продуктов при взрыве такой бомбы обычно бывает невелико.

— Но позвольте, — сделал удивленные глаза радиотехник, — а чем же вызывается этот термоядерный процесс? Для него необходима ведь температура в несколько миллионов градусов, и она, насколько мне известно, достилается взрывом атомной бомбы, находящейся внутри водородной. О какой же «чистоте» может в таком случае идти речь?

— Пока «запалом» служит атомная бомба, какого-то количества продуктов деления, конечно, не избежать, — согласился Медоуз.

Следовало бы, пожалуй, прервать эту дискуссию, но генерал Хазард решил, что пусть уж лучше они разговаривают, чем предаются мрачным размышлениям.

— А совершенно «чистую» пока, значит, создать не удается? — спросил Эдди Олд.

— В этой области ведутся работы, — ответил ему Медоуз. — Некоторые наши научные советники уверяют правительство, что уже сейчас можно сделать бомбу девяностопятипроцентной «чистоты». А в дальнейшем, заменяя в водородных бомбах атомные детонаторы кумулятивными зарядами обычного взрывчатого вещества, может быть, удастся добиться и полной «чистоты».

Профессор, впрочем, очень сомневался в этом. Он вообще всякую водородную бомбу считал «грязной» и не верил в возможность создания такой термоядерной, взрыв которой не сопровождался бы образованием радиоактивных изотопов.

— Вы говорите, что для создания «чистой» бомбы потребуется еще несколько лет? — подсев поближе к профессору, спросил Квелч. — А все это время в поисках такой бомбы мы будем экспериментировать? И это будет всякий раз связано с какими-нибудь неожиданностями, как, например, при испытании первой трехфазной водородной бомбы?

— Все может быть, — согласился профессор Медоуз. — Первая наша трехфазная, или трехслойная, бомба действительно несколько превзошла все наши ожидания, и кое-кто от нее изрядно пострадал.

— Я и говорю, что эти чертовы бомбы почти всегда оказываются с каким-нибудь сюрпризом! — злобно заметил Квелч. — Все ведь думали тогда, что начинена она, кроме урана-235, лишь тяжелой и сверхтяжелой водой, а там оказались и еще какие-то вещества.

— Особенно хитрого, однако, ничего не было, — устало проговорил Медоуз. Этот разговор начинал ему надоедать. — Вместо дейтерия и трития ее «начинили» дейтеритом лития, а оболочку заполнили обычным ураном-238. В результате получился процесс: расщепление — ядерное соединение — расщепление. И это более чем в десять раз превысило мощность обычной водородной бомбы.

— Ну, а какую же местность она заразила? — с прежним озлоблением спросил Квелч, а генерал Хазард отметил про себя, что этому человеку нельзя больше разрешать присутствовать при секретных испытаниях.

— Радиация, достигшая опасной величины, возникла в тот раз на площади в восемнадцать тысяч квадратных километров, — все тем же равнодушным голосом дал справку профессор Медоуз.

— Доковыряемся мы в этих атомах! — снова возбужденно воскликнул Квелч. — Отправимся раньше времени в преисподнюю вместе со всей нашей планетой! Кто знает, что творится сейчас там, наверху?… Может быть, началась уже цепная реакция распада атмосферы, Посмотрели бы, что показывают ваши приборы, профессор.

Медоуз понимал, что Квелч говорит совершеннейшую ерунду, но все же бросил нервный взгляд на стрелки приборов. И хотя они показывали значительное увеличение радиоактивности на поверхности скалы, профессор поспешил успокоить Квелча, что никакой цепной реакции распада воздуха не происходит и произойти не может.

Генерал Хазард знал, конечно, о взорванной бомбе несколько больше Медоуза, но и ему многое было неясно. Он не прочь был расспросить профессора о кое-каких физических принципах ее действия. Однако понимая, как нервно настроены его офицеры, решил отложить этот разговор до другого раза. Он не видел пока ничего страшного в создавшейся обстановке, хотя что-то сработало и не совсем так, как было задумано… Но наверху уже знают, конечно, об этом и предпримут что-нибудь для их спасения. Как-никак, а в плену этой бомбы оказались ведь не только он и профессор — младших офицеров Хазард не принимал в расчет, но еще два полковника артиллерийской и инженерной службы да несколько ученых, специалистов по ядерной физике, заточенных в соседнем отсеке подземелья.

— Слушайте, Квелч, — строгим тоном обратился Хазард к радиотехнику, — хватит вам болтать тут разную ерунду. Если вы уже наладили свою рацию, немедленно свяжитесь с эсминцем адмирала Диксона и доложите адмиралу обстановку.

— Слушаюсь, сэр, — без особого энтузиазма отозвался Квелч.

Он склонился над радиостанцией, и все с напряженным вниманием стали наблюдать за выражением его дубленного ветрами всех морей и океанов скуластого лица. Пока он то выкрикивал в микрофон, то выстукивал ключом радиотелеграфа свои позывные, генерал Хазард, чтобы хоть немного разрядить напряженную обстановку, решил сделать еще одно распоряжение.

— Эдди, — бодро обратился он к своему адъютанту, — займитесь-ка и вы делом. Учтите наши съестные припасы — кто знает, сколько придется тут проторчать!

— Ясно, сэр, — ответил лейтенант Олд. — Только какие же у нас припасы? Никто ведь не собирался сюда надолго.

— Поменьше болтайте и делайте, что вам приказано! — нахмурился Хазард. — У каждого есть, наверное, что-нибудь в карманах.

Без особого рвения принялся лейтенант выполнять приказание генерала и спустя несколько минут доложил:

— Обнаружено следующее, сэр: две банки консервированных ананасов, два бутерброда с ветчиной, пачка печенья, три плитки шоколада, четыре пачки сигарет и одна фляга с коньяком.

— Да, конечно, маловато. Но ничего, думаю, что нам этого хватит. Ну, что там у вас? — повернулся генерал к Квелчу.

— Пока никто не отзывается, сэр.

— Может быть, действительно что-нибудь с антенной? — спросил Медоуз.

— Да нет, едва ли. Широковещательные станции удается ведь принимать.

— А ну-ка, поймайте, пожалуйста, одну из них еще раз, — попросил радиотехника профессор.

Квелч переключил радиостанцию на прием и, покрутив немного ручку настройки, поймал музыку.

— Это, наверно, японская, — заметил Медоуз.

— Концерты будем слушать после, Квелч, — недовольно проговорил Хазард. — Занимайтесь своим делом.

Радиотехник снова стал выстукивать ключом свой позывной, а когда переключился на прием, в динамике рации тонко заныла морзянка.

— Наконец-то! — с облегчением произнес Квелч и вытер рукавом кителя мокрый лоб.

Все сгрудились теперь возле радиостанции, с напряженным вниманием прислушиваясь, как радиотехник произносит по складам перевод текста, переданного с эсминца адмирала Диксона азбукой Морзе:

«Слы-шим вас… По-ня-ли… При-ни-ма-ем меры… Будь-те мужест-вен-ны… «Омар».

— «Омар» — это позывной адмирала Диксона, — пояснил Хазард.

Генерал заметно повеселел. К нему вернулась его прежняя самоуверенность. Если совсем еще недавно боролся он с желанием поделиться с профессором Медоузом тем, что ему было известно о взорванной бомбе, то теперь об этом не могло быть и речи.

«Военная тайна есть военная тайна», — самодовольно произнес он про себя и приказал Квелчу доложить Диксону обстановку.

Радист адмирала подтвердил прием радиограммы генерала Хазарда и назначил следующий радиосеанс через полчаса.

В ожидании очередного разговора с адмиралом Хазард распорядился выдать своему «гарнизону» треть учтенных Олдом продуктов.

— Коньяк выпьем перед тем, как покинуть это подземелье, — весело подмигнул он профессору Медоузу.

…За пять минут до назначенного времени Квелч включил рацию.

— Пройдитесь слегка по эфиру, — приказал ему Хазард. — Любопытно, что нового в мире. У меня такое впечатление, профессор, будто мы заточены тут уже целую вечность.

Из динамика раздалась отрывистая речь на непонятном языке.

— Это кто? — спросил генерал. — Опять японцы?

— Нет, китайцы, — ответил Медоуз.

Речь сменилась музыкой потом опять заговорил кто-то.

— Французы?

— Да, французы.

— Откуда они?

— Видимо, из Камбоджи или Лаоса.

— Ну, ладно, хватит, — распорядился Хазард. — А то еще прозеваем «Омара».

Ровно в назначенное время торопливо и прерывисто на очень высокой ноте запела морзянка эсминца. Квелч едва успевал записывать, а когда Хазард прочел радиограмму Диксона, оказалось, что адмирал спрашивал, удалось ли им сделать фотоснимки телевизионной передачи взрыва «Большого Джо».

Хазард велел Квелчу ответить, что снимков сделать не удалось, так как телекамера слишком быстро вышла из строя.

«Понял вас, — ответил адмирал. — Мы сейчас подвесим над островом новую телекамеру, можете включить свой телевизор».

— А о нас, значит, ни слова? — разочарованно проговорил Олд.

— Подождите, Эдди, — недовольно махнул на него рукой Хазард. — Квелч, видимо, не все еще принял.

— Это все, сэр, — сердито буркнул радиотехник.

— Да, странно… — пожал плечами генерал и рассеянно включил телевизор.

Ожидая, когда прогреются лампы, он приказал Квелчу:

— Запросите их, имеют ли они связь с соседним отсеком?

Пока дробно стучал ключ радиотелеграфа, Хазард попросил Медоуза;

— Приготовьте им показания дозиметрических приборов, профессор. Что они, все то же показывают?

— Все то же, — ответил Медоуз.

— Изображение! — возбужденно воскликнул Эдди Олд, сидевший ближе всех к телевизору, и стал торопливо подкручивать ручку фокусировки.

На экране все отчетливее проступало изображение необъятного простора океана. Вначале он показался сплошной, тускло мерцающей темно-серой массой. Затем поверхность его начала постепенно светлеть. Обозначилось вскоре и желтоватое пятно острова Святого Патрика.

— Пожалуй, телекамеру подвесили они слишком высоко, — озабоченно заметил Квелч. — С такой высоты разве увидишь что-нибудь на нашем острове…

Небрежным движением руки отстранив радиотехника, подсел к телевизору генерал Хазард.

— Ничего, — сказал он авторитетным тоном, — скоро камера опустится ниже. Хватит вам крутить ручку, Эдди! Все равно ведь ничего пока не удастся разглядеть.

— Как же ничего?! — воскликнул Олд. — А вон там, видите? Вон то пятнышко. Это, наверно, эсминец адмирала Диксона.

— Да, пожалуй, — согласился Хазард. — У вас чертовски острое зрение, Эдди. Но вы все-таки оставьте телевизор в покое. Ну, что там? — обратился он к радиотехнику, который снова стал записывать передачу с авианосца.

— Сообщают, что со вторым отсеком все еще нет связи.

— А о нашем спасении думают там что-нибудь?

— Должны скоро высыпать с самолета песок для дезактивации скалы, под которой находится наше убежище. Он прикроет зараженные участки и ослабит их радиоактивное излучение.

— Передайте им цифры профессора Медоуза, — распорядился Хазард.

После того как Квелч сообщил сведения о радиоактивности скалы, ему было велено снова быть на приеме через час. Приказывалось также все переговоры в дальнейшем вести только шифром.

Изображение острова Святого Патрика было теперь видно не только значительно четче, но и крупнее. А спустя еще несколько минут очертание его заполнило весь экран телевизора.

— Пожалуй, скоро можно будет разглядеть и нашу скалу, — заметил Эдди Олд. Видя, каким бодрым стал его шеф, он также воспрянул духом и уже не сомневался более в скором спасении. Принялся даже записывать что-то в свой блокнот.

Скалы, под которой находились пленники «Большого Джо», разглядеть, однако, так и не удалось. Зато в том месте, где взорвался «Большой Джо», виднелась теперь огромная воронка, подобная кратеру вулкана, в жерле которой бурно кипели какие-то горные породы и вырывались, видимо, радиоактивные пепел и пар.

Изображение это стало вскоре медленно поворачиваться, будто кто-то начал осторожно перемещать передающую телевизионную камеру вокруг ее оптической оси. Это движение все увеличивалось, пока не перешло в сплошное вращение. На экране беспорядочно замелькали светлые и темные пятна, постепенно сливаясь в сплошной вертящийся серый диск. Затем электронно-лучевая трубка телевизора ярко вспыхнула вдруг и потухла. Только косые светлые линии торопливо бегали теперь по ее тускло освещенному экрану.

— Что это такое, профессор? — недоуменно спросил Хазард.

— Похоже на то, что аэростат с передающей камерой попал в какой-то воздушный вихрь, — ответил Медоуз.

— И разбился?

— Аэростат-то едва ли, а телевизионную камеру ударило, видимо, о скалы.

— А вихрь откуда? Почему он не унес аэростате океан, а будто всосал его в жерло воронки? — спросил Квелч, выключая телевизор.

— Трудно сказать, чем вызвано такое явление, — задумчиво проговорил профессор. — На поверхности острова, видимо, происходит что-то необычное…

— Вы думаете, что это проделки «Большого Джо»? — нахмурился Квелч.

— Весьма возможно.

— Да, взрыв был необычайный. Отличный был взрыв! — неожиданно бодро заключил генерал Хазард.

Все удивленно посмотрели на него.

— Подобной бомбы ни у кого еще нет, — добавил он таким самодовольным тоном, будто «Большой Джо» был его собственным изобретением.

— А зачем она нам?удивленно поднял брови Квелч. — Разве для того, чтобы удержаться на грани войны, недостаточно прежних бомб?

Генерал с нескрываемым превосходством посмотрел на этого простака Квелча и ответил снисходительным тоном, каким говорят с ребенком, задающим наивные вопросы взрослым людям:

— Для того, чтобы удержаться, может быть, и достаточно. Но для того, чтобы перешагнуть через эту грань, нужна именно такая бомба. Вы, молодые люди, чертовски наивный народ!

Под молодыми людьми Хазард имел в виду не только Эдди Олда, но и Квелча, хотя радиотехнику было не менее сорока.

— Несмотря на военную форму, которую вы носите, — продолжал поучать своих офицеров генерал Хазард, — вы и понятия не имеете о той положительной моральной стороне, которую имеют войны. Это они создают мужественные, суровые, героические характеры. Без войн человеческое общество давно закисло бы и превратилось в стадо мирных, тупых, покорных людей, в общество учителей и клерков, потребительских союзов и благотворительных организаций. Простите за крепкое выражение, но плевать я хочу на нашу планету в виде скотного двора!

Юный Эдди Олд слушал патетическую речь атомного генерала с нескрываемым восхищением. Рассудительный и успевший уже во многом разочароваться Сэм Квелч воспринимал ее с неприязнью. А скептически настроенный и верящий только объективным экспериментальным данным профессор Медоуз тщетно пытался вспомнить, где он слышал уже или читал нечто подобное. Кажется, произнес эту варварскую сентенцию кто-то из отечественных философов, притом чуть ли не четверть века назад…

Томительно тянулось время до очередного разговора с адмиралом Диксоном. Но вот наконец застучал ключ радиотелеграфа Квелча, посылающего в эфир свои позывные. Ему отозвалось неторопливое попискивание морзянки.

Сообщение «Омара» на этот раз было малоутешительным. Оказывается, два самолета уже высыпали на скалу несколько тонн песку, чтобы ослабить радиоактивность излучения горной породы, но вихревой ветер мгновенно разметал песок по всему острову. Предпринимать новые попытки было, видимо, бессмысленно. Об этом, правда, ничего не говорилось в радиограмме, но это я без того легко было сообразить, раз следующий сеанс назначался на пять часов утра.

Несколько минут после того, как Квелч расшифровал это сообщение, в подземелье царила гнетущая тишина.

— Похоже, что вихревой ветер рождается на самом острове… — проговорил наконец Квелч.

Генерал Хазард нахмурился и вопросительно посмотрел на Медоуза.

— Весьма возможно, — почти равнодушно отозвался профессор. — Мне трудно ответить на это более определенно. Взорванная бомба была настолько засекречена, что я о ней ничего определенного не знаю. А о химическом составе местных горных пород нечего не известно не только мне, но, видимо, и штабу адмирала Диксона.

— Значит, положение наше… — начал было Квелч, но генерал раздраженно перебил его:

— Избавьте нас от ваших прогнозов, Квелч!

Генералу нужно было бы сказать что-нибудь такое, что внесло бы ясность в обстановку и ободрило его подчиненных, но он и сам начал понемногу терять свою уверенность. Однако он сделал вид, что его не беспокоит это новое осложнение и что он вообще не сомневается ни в чем. Деловито посмотрев на часы, он подал знак лейтенанту Олду и очень бодро провозгласил:

— Ну-с, господа, прошу к столу! Пора и поужинать. Эдди, выдайте нам, пожалуйста, очередную порцию продовольствия.

Пленники «Большого Джо» молча приняли мизерный паек. Посасывая свою дольку шоколада, Эдди Олд тяжело вздохнул:

— Эх, водички бы глоточек…

Никто ему не ответил, хотя жажду ощущали почти все, а вода находилась в отрезанном от них отсеке.

— А как обстоит дело с вентиляцией, профессор? — спросил генерал Хазард, нарушая тягостное молчание. — Не могут к нам просочиться вместе с воздухом радиоактивные вещества?

— Не думаю, — ответил Медоуз, посмотрев на один из своих дозиметрических аппаратов. — Счетчики заряженных частиц пока этого не регистрируют. Видимо, фильтро-вентиляционная установка действует исправно.

— А теперь — спать! — скомандовал генерал. — Ни перин, ни пружинных матрацев тут, правда, нет, но зато в вашем распоряжении три стола. Спокойной ночи, господа!

Все стали не спеша устраиваться на столах, завидуя генералу, расположившемуся в мягких кожаных креслах, сдвинутых друг с другом. Один только Квелч все еще возился со своей рацией. Сменив лампы, он подключился к новому, более мощному аккумулятору. Потом выключил динамик, надел наушники и стал осторожно вращать ручку настройки.

Профессор Медоуз неподвижно лежал лицом к стене, погрузившись в невеселые думы. Генерал Хазард тоже, казалось, не обращал никакого внимания на радиотехника. Только лейтенант Олд внимательно наблюдал за ним из-под прищуренных ресниц.

Прошло не менее получаса, а в подземелье все еще никто не смог заснуть. Беспокойно скрипел пружинами своих кресел и генерал Хазард. А когда Квелчу показалось, что он заснул наконец, Хазард резко повернулся в его сторону и спросил:

— Ну, что у вас интересного, Квелч?

— Наши радиостанции плохо слышны, сэр, — отозвался Квелч. — Говорят все больше японцы и китайцы. Да вот еще какая-то французская станция. И похоже, что о нашем «Большом Джо»…

— Э, чушь какую-нибудь несут! — пренебрежительно отмахнулся Хазард. — Выключайтесь-ка лучше и ложитесь спать. Завтра у вас будет много работы.

Квелч нехотя выполнил приказание генерала, но не успел он как следует устроиться на своем месте, как снова услышал голос Хазарда:

— Мистер Медоуз, вы не спите?

— Нет, генерал, — все еще лежа лицом к стене и не поворачиваясь к Хазарду, ответил профессор.

— Вы ведь, кажется, владеете французским?

— Да, генерал.

— Может быть, послушаем, что они там болтают?

— Если вас это интересует, генерал, прикажите Квелчу принять их передачу.

Квелч включил рацию. Не вставая со стола, Медоуз стал слушать французскую речь, коротко переводя Хазарду ее смысл.

— Они действительно говорят о каком-то мощном термоядерном взрыве. И даже об острове Святого Патрика… Будто он на всей своей площади радиоактивен… Что летчики, слишком низко пролетевшие над ним, заболели лучевой болезнью. Приключилось что-то даже с их самолетами…

— Ну, ладно, Квелч! — недовольно проговорил Хазард. — Хватит вам слушать этих неврастеников-французов. Сочиняют всякие бредни.

Позывные «Омара» Квелч услышал ровно в пять утра. Торопливо отозвался и перешел на прием. Резкий, прерывистый звук морзянки, наполнивший гулкое помещение подземелья, поднял всех на ноги.

— Ну, что у них там? — нетерпеливо спросил Хазард, ощущая ноющую боль во всем теле — ночь, проведенная на сдвинутых креслах, давала себя знать.

Квелч, не отвечая, продолжал записывать цифры шифра радиограммы, а когда попытался расшифровать их, у него ничего не получилось.

— Долго вы будете копаться? — повысил голос генерал.

— Придется попросить, чтобы повторили ключевую группу — не расшифровывается что-то…

— Ну так запрашивайте же поскорее!

Когда, наконец все было уточнено и расшифровано, Квелч с волнением прочел:

«К сожалению, с помощью песка дезактивировать вашу скалу не удалось. Предпринимаем другие меры. Будьте на приеме через два часа. Не теряйте мужества. «Омар».

Пленники молча выслушали это сообщение. Никто даже не попытался прокомментировать его. Всем очень хотелось верить, что эти «другие меры» будут более успешными. Сомнения, однако, уже поселились в их сердцах. Менее всех склонен был заблуждаться в этом профессор Медоуз.

В шесть часов была роздана предпоследняя порция шоколада и печенья. В семь Квелч снова разговаривал с «Омаром». Обстановка была все та же — над островом по-прежнему бушевал какой-то странный ветер, а новых средств спасения все еще не было придумано. Следующий сеанс назначался на двенадцать часов дня.

Мрачными сидели пленники «Большого Джо» каждый в своем углу. Хазард с трудом подавлял желание отпить из фляги хоть несколько глотков коньяку. Эдди Олд то вставал, то ложился на свой скрипучий стол до тех пор, пока генерал не прикрикнул «а него:

— Хватить ерзать, Эдди, черт бы вас побрал!

Лейтенант притих на некоторое время, потом осторожно поднялся и стал ходить по подземелью, действуя этим на нервы генерала еще больше, чем скрипом стола. Хазард хотел уже было снова прикрикнуть на него, но Эдди сам вдруг закричал испуганным голосом:

— Вода! К нам просачивается вода!…

Он бросился к дальней стене подземелья, сквозь едва заметную щель которой действительно просачивалась вода.

— Назад, Эдди! — резко остановил его Медоуз. — Не прикасайтесь к этой стене!

Профессор поспешно соскочил со стола и торопливо стал рыться в своих многообразных счетчиках радиоактивных частиц. Выбрав наконец тот, который был ему нужен, Медоуз сначала прислонил его к стене, а затем подставил под струйку воды, сочившуюся из трещины.

— Ну да, я так и знал! — Негромко проговорил он, будто размышлял вслух. — Вода радиоактивна… Значит, она просачивается откуда-то сверху, с поверхности скалы.

— Что вы там бормочете, профессор? — насторожился Хазард.

— Вода радиоактивна, — повторил Медоуз. — Пить ее нельзя. Надо предпринять что-нибудь, чтобы она не растекалась по полу. Лучше всего, конечно, попытаться заделать щель в стене.

— Чем же ее заделать? — развел руками Квелч. — Для этого нужен ведь цемент, а у нас нет даже обыкновенной глины.

— Попробуем зашпаклевать, — спокойно заявил профессор. — Это я попытаюсь сделать сам — тут нужна осторожность. Дайте мне кто-нибудь нож с тонким лезвием да пожертвуйте нижнюю рубашку, кому не жалко.

— Господи! — возбужденно воскликнул Квелч, сбрасывая с себя китель. — Какой тут может быть разговор о рубашке, когда речь идет о жизни…

— Только без паники, Квелч, — укоризненно проговорил Хазард.

Медоуз разорвал рубашку Квелча на несколько длинных полос и кортиком генерала Хазарда осторожно стал втискивать одну из них в трещину бетонной стены. Сначала ему не удавалось это, так как трещина была слишком тонкой, но вскоре один лоскут удалось все же вдавить в среднюю часть щели. Зато внизу отвалился довольно большой кусок бетона, и вода в том месте стала сочиться сильнее.

— Бросьте вы это, профессор! — раздраженно воскликнул Хазард. — А то расковыряете стену так, что вода начнет бить фонтаном. Квелч, немедленно включайте рацию! Сообщите им, что к нам просачивается радиоактивная вода.

— Но нас никто сейчас не услышит, сэр, — растерянно заметил Квелч. — «Омар» включится ведь около двенадцати.,

— Делайте, что вам приказывают! — побагровел генерал. — Может быть, какая-нибудь из станций у них все время на приеме.

— Слушаюсь, сэр. А как передавать: шифром или открытым текстом?

— Некогда теперь возиться с шифром. Передавайте открытым текстом.

Квелч торопливо застучал ключом, то и дело переходя на прием, но ему никто не отзывался. А вода между тем все прибывала. У той части стены, где была трещина, образовалась уже целая лужа.

— Не отвечают, — безнадежно проговорил Квелч, растирая палец, онемевший от напряженной работы ключом радиотелеграфа.

— Подавайте тогда международный сигнал бедствия! — решив пренебречь всякой конспирацией, распорядился генерал Хазард. — Может быть, кто-нибудь услышит и отзовется. Мы тогда попросим их срочно связаться с эсминцем адмирала Диксона.

Теперь Квелч непрерывно посылал в эфир только три буквы — SOS. Отозвалась ему спустя несколько минут какая-то станция на русском языке. Так как Квелч участвовал во второй мировой войне и длительное время находился в Мурманске, он довольно свободно понимал русскую речь.

Выяснилось, что посланный им сигнал бедствия приняло советское научно-исследовательское судно, совершавшее плавание в водах Тихого океана.

— Кто это отозвался вам? — настороженно спросил генерал.

«Сказать или не сказать, что это русские?» — тревожно пронеслось в мозгу Квелча.

— Неясно пока… — уклончиво ответил он. — Уточню сейчас.

Но вместо того, чтобы сделать такой запрос, радиотехник сообщил свои координаты и попросил русских связаться с эсминцем «Фоукен».

Квелчу ответили, что просьбу его тотчас же выполнят. Сообщили также, что догадываются, почему просящие помощи попали в столь бедственное положение…

— Ну так кто же это?! — торопил Квелча Хазард. Выпуклый лоб его покрылся множеством мелких морщинок, мохнатые рыжие брови почти сошлись у переносицы, нижняя челюсть слегка отвисла. Прежней надменности как не бывало.

Квелч не без удовлетворения отметил эту перемену в лице генерала и ответил ему с деланой небрежностью:

— Это русские, сэр.

— Как?! — завопил Хазард, и лицо его снова преобразилось — брови вздернулись, челюсть выпятилась вперед. — И вы вели с ними переговоры? Разгласили им военную тайну? Да знаете ли вы, что за это…

Он, казалось, захлебнулся от гнева и не смог больше вымолвить ни слова. А Квелч возразил ему если и не очень дерзко, то уж во всяком случае с большим достоинством:

— Ничего я им не разгласил, генерал. Русские и без того знают об этой проклятой бомбе больше, чем мне известно. Может быть, и больше вашего даже…

Сообщение это настолько удивило Хазарда, что он сразу вдруг присмирел и спросил растерянно:

— Но откуда?… Как они могли знать?

— Это уж я не знаю, сэр, — простодушно признался Квелч. — Только бомбу нашу они назвали какой-то долгодействующей и очень удивились, что мы вообще остались в живых.

— Долгодействующей?! — воскликнул Медоуз, соскакивая со стола и устремляясь к Хазарду. — Использована, значит, ядерная реакция, дающая долгов действующий очаг атомного распада?

— Да… — несколько смущенно признался генерал.

— Но ведь это же чистейшая авантюра! — возбужденно продолжал Медоуз. — Неужели они решились использовать только что открытый и очень плохо изученный трансурановый элемент Македонии для «запала» «Большого Джо»? И вот результат… Нет, это больше чем авантюра! Даже теоретически мы ведь очень смутно представляли себе последствия применения Македония для «запала» водородной бомбы. Понять не могу, почему понадобилась такая поспешность с испытанием этого «Большого Джо»!

— А как же! — злобно усмехнулся Квелч. — Мы ведь спешим перешагнуть поскорее за грань равновесия между войной и миром. Боимся, как бы планета наша не превратилась в скотный двор. А она, кажется; превратится скоро в сплошное кладбище.

Пораженный сообщением Квелча о том, что русским известен секрет взорванной бомбы, Хазард, казалось, перестал воспринимать происходящее вокруг. Зато Эдди Олд, трясшийся от страха все это время, торопливо извлек из кармана темную коробочку и переключил в ней какие-то рычажки.

— Но как? Как, черт побери, они узнали это?! — снова яростно воскликнул Хазард. Глаза его вспыхнули злобой, и он схватил Квелча за горло. — Это ты, мерзавец, проболтался, наверно?!

— Оставьте в покое Квелча, генерал, — проговорил вдруг Медоуз таким тоном, какого никак нельзя было ожидать от этого интеллигентного старика. — И не говорите ерунды. Как мог знать Квелч о том, что бомба македониева, когда даже мне не было это известно?

— Но откуда же тогда осведомленность русских?…

— Да разве можно в наше время утаить не только факт испытания атомного или термоядерного оружия, но и технический состав его? Вы-то, мистер Хазард, должны же знать это?

— Но ведь взрыв «Большого Джо» был произведен в неблагоприятных для его обнаружения условиях, — повысил голос Хазард. — Мы взорвали его, во-первых, под землей, а во-вторых, на острове в сейсмическом районе океана.

— А вы разве не знаете, что версия о невозможности отличить землетрясение от подземного ядерного взрыва уже развеяна? — удивился профессор Медоуз. — По характеру сейсмических волн, возникающих при землетрясении и подземных взрывах, без особого труда определяют теперь их причину. А что касается нескольких незарегистрированных подземных взрывов, произведенных нами в этом году, то они были слишком малой мощности — менее одной килотонны. К тому же для обнаружения их применялась аппаратура, не соответствующая рекомендованной Женевским совещанием экспертов.

— Простите, профессор, — вмешался в разговор Квелч, — правильно ли я вас понял? Действительно можно, значит, распознать любой ядерный взрыв, как бы его ни скрывали?

— Конечно, мистер Квелч.

— А химический состав взорванной бомбы тоже можно обнаружить?

Медоуз ответил Квелчу и на этот вопрос, хотя он и догадывался, что генералу не очень нравились его разъяснения. Но профессор был теперь настолько возмущен Хазардом и адмиралом Диксоном, скрывшими от него и, видимо, от других ученых химический состав «Большого Джо», что готов был выступить с разоблачением их перед кем угодно.

— Исследование атмосферы. — продолжал он свои пояснения, — на высоте от четырех до двенадцати километров, которое проводят в наше время почти все страны, дает им все основные данные о произведенных атомных и термоядерных взрывах. Для этого достаточно лишь подвергнуть лабораторному анализу содержимое пробоотборников. Если при этом в их фильтрах обнаружатся пылинки плутония или урана, то тут имеет место атомный взрыв. Если же в щелочных поглотителях окажется радиоактивный углерод, а в замороженной воде — тритий, не останется сомнений, что произошел термоядерный взрыв.

— Так вы, значит, считаете, что о македонии знали еще слишком мало, чтобы, экспериментировать с ним? — мрачным голосом спросил Хазард.

— А чем же иным вы лично объясните то бедственное положение, в котором мы оказались? — вопросом на вопрос ответил профессор. — Всякая авантюра в науке или политике рано или поздно кончается катастрофой, — убежденно заключил он.

Эдди Олд, все это время молча прислушивавшийся к разговору, стал вдруг что-то торопливо записывать. На столь необычное в создавшейся обстановке занятие юного лейтенанта обратил внимание Квелч. Он подозрительна покосился в сторону лейтенанта и хмуро сдвинул брови. Но в это время защищала вдруг морзянка, и Квелч бросился к рации. Вслед за ним устремились и остальные.

Вот что прочитал Квелч, раскодировав новую шифровку адмирала Диксона:

«Категорически запрещаю пользоваться рацией для передач без особого на то разрешения».

— И это все? — удивился Хазард.

— А что же еще? — усмехнулся Квелч. — Что еще могут они передать? К тому же, судя по слышимости, эсминец «Фоукен» теперь значительно дальше от острова Святого Патрика, чем был утром. Видно, адмирал побаивается джина, которого сам же выпустил из нового трансуранового элемента. Разрешите выключить рацию, сэр? Нужно поэкономить питание.

— Нет, черт побери! — грозно сверкнул глазами Хазард. — Не выключайте! Передайте им немедленно, что нам угрожает радиоактивная вода. Что там показывают ваши приборы, профессор?

— Все то же. Даже немного больше, — ответил Медоуз, всматриваясь в показания приборов.

— Ну, передавайте же! — крикнул Хазард Квелчу. — И можете это не шифровать.

Квелч торопливо отстучал сообщение Хазарда и перешел на прием, но динамик молчал. Было слышно только жесткое потрескивание разрядов атмосферного электричества.

— Повторите еще раз! — прохрипел Хазард. — И передавайте это до тех пор, пока не отзовутся. А чтобы аккумуляторы не разряжались, выключите освещение.

Подземелье погрузилось в непроглядную тьму, казалось лишь, — что радиоактивная лужа в углу слегка светится холодным зеленоватым светом.

Все снова взобрались на столы. Даже генерал Хазард подобрал под себя ноги и сидел на своем «диване», как мусульманин во время намаза. Только Квелч оставался на цементном полу, продолжая ожесточенно стучать ключом радиотелеграфа.

Постепенно стук этот начал действовать на окончательно расшатавшиеся нервы Хазарда, и он хотел уже было приказать прекратить передачу, но в это время тяжело ухнуло что-то наверху, видимо, на поверхности скалы. В подземелье тотчас же судорожно дрогнули стены…

— Точь-в-точь как во время бомбежки, — заметил Квелч.

— Попробуйте-ка переключить рацию на прием, мистер Квелч, — тревожно проговорил Медоуз, торопливо слезая со своего стола.

— Вы думаете, что «Омар» объяснит нам, в чем дело? — иронически спросил Квелч, когда профессор присел с ним рядом на аккумуляторный ящик.

— Этого я как раз не думаю, — отозвался Медоуз. — Они-то, видимо, менее всего намерены давать нам объяснения. Проверьте, принимает ли ваша рация вообще хоть что-нибудь.

Квелч опробовал последовательно все диапазоны волн, на которых работала его рация, но ни на одном из них не принял ни звука, если не считать, конечно, шума генерации самой радиостанции.

— Что же это, по-вашему? — спросил он профессора.

— Наказание за нарушение приказа, — мрачно усмехнулся Медоуз.

— Значит, это они антенну нашу разбомбили?… — изумился Квелч.

Никто не ответил ему. Даже генерал Хазард промолчал. Зато Эдди Олд завопил вдруг каким-то истерическим голосом:

— Не может быть… Не может этого быть! Они этого никогда не сделают!…

— Заткнись, молокосос! — прикрикнул на него Квелч. — И без того тошно. Готовься лучше к смерти, трус паршивый!

— А вы чего командуете? — разозлился Хазард. — Нечего храбреца из себя строить и распоряжаться тут!

— Я уже смотрел смерти в глаза, генерал, — спокойно, с достоинством, ответил Квелч. — Не впервые с жизнью прощаюсь.

— А я не верю вам!… — почти визжал Эдди Олд. — Не верю, что вам не страшно! А рацию вы, наверно, сами испортили…

— Ну и не верь, — беззлобно отозвался Квелч, — не болтай только лишнего.

Несколько минут в подземелье было тихо, слышалось только, как скрипели пружины кресел под грузным телом генерала Хазарда.

Квелч тоже некоторое время лежал спокойно, потом вдруг резко вскочил и зажег карманный электрический фонарик. В желтоватом свете его все увидели Эдди Олда, укрепляющего что-то под столом радиотехника.

— Ты что это делаешь, мерзавец?! — закричал Квелч, хватая лейтенанта за руку, в которой тот судорожно сжимал какой-то темный предмет. — Что это у тебя? Магнитофончик? Я ведь радиотехник, и эти штуки хорошо знаю. Не сомневаюсь, что на нем клеймо комиссии по расследованию антипатриотической деятельности. Так ты на них, значит, работаешь? Благонадежность нашу проверяешь?

Слышно было, как Квелч ударил Олда. Тот глухо застонал и грохнулся на пол.

— Убирайся подальше от меня, скотина! — снова раздался голос Квелча, швырнувшего в лейтенанта отобранный у него магнитофон. — А штуку эту можешь у себя оставить. Продемонстрируешь ее на том свете кому-нибудь, кто там кадрами новопреставленных ведает. Может быть, у них неизвестен еще такой способ проверки благонадежности. А пистолетик я у тебя отберу на всякий случай.

С этими словами Квелч вынул из кобуры лейтенанта его пистолет и как ни в чем не бывало снова взобрался на свой стол. Полежав немного молча, он проговорил со вздохом:

— Ну что за болванов вербует комиссия по расследованию в осведомители! Этот кретин не понимает даже, что идет вместе с нами ко дну. А вы разве не знали, генерал, что вам за адъютанта подсунули? Думали, верно, раз по рекомендации такой почтенной комиссии, значит, человек надежный, проверенный. А он, конечно, о каждом шаге вашем доносил: сколько раз с кем встречались, о чем разговаривали…

— Идите вы к черту, Квелч! — сердито пробурчал Хазард.

Квелч притих на некоторое время, потом заговорил снова:

— Думаю, что нам нет смысла экономить электроэнергию. Кто знает, куда мы попадем на том свете. Если в ад, то еще насидимся в потемках.

Никто не возражал. Квелч включил свет и внимательно стал рассматривать стену, из которой сочилась радиоактивная вода.

— Посмотрите-ка, профессор, — повернулся он к Медоузу, — кажется, она стала просачиваться энергичнее. Вон уж сколько натекло! Похоже, что после бомбежки трещина стала пошире…

— Да, вполне возможно, — равнодушно согласился профессор.

— Рано или поздно, а до нас, значит, она доберется — и тогда лучевая болезнь?

— Будем надеяться, что к тому времени нас спасут, — нехотя отозвался профессор, чтобы хоть сколько-нибудь успокоить радиотехника, к которому испытывал все большую симпатию.

Но Квелч, будто не расслышав его, продолжал:

— Говорят, это ужасно. Сначала душу выворачивающая рвота. Затем начинают вылезать волосы и облупливаться кожа, будто шкурка с ливерной колбасы. Бр-р!… А потом? Исчезают куда-то белые кровяные шарики, да?

— Квелч! — буквально взревел Хазард, хватаясь за пистолет. — Если вы тотчас не замолчите, я прострелю вашу идиотскую башку!

— Скажу вам только спасибо за это, — усмехнулся Квелч. — По крайней мере сразу.

Больше, однако, Квелч не разговаривал. Молча лег он на свой стол, укрылся прорезиненным плащом и затих. Но теперь стали тихонько шептаться в своем углу Хазард и Олд.

— А по-моему, они взрывали нашу скалу, чтобы разметать покрывающий ее радиоактивный слой, — торопливо бормотал Эдди. — Как вы думаете, сэр?

— Пока, однако, разметали они, видимо, только одну нашу антенну, — хмуро отозвался Хазард.

— Конечно, они могли повредить и ее. Она ведь на самом верху…

— Почему же тогда всего один взрыв? А если хватило одного, почему никто не стучится в двери нашей гробницы?

— Может быть, решили, что взрывать опасно и ищут других способов. Разве они могут оставить вас в таком положении? Вы же крупная фигура. Вас не сегодня-завтра назначат помощником военного министра вместо Рэншэла… Я слышал, что это дело решенное. От Рэншэла давно ведь красным душком попахивает…

Только уверенность, что генерала Хазарда, кандидата на пост помощника военного министра, не оставят в беде, и поддерживала в Эдди Олде надежду на спасение. Он и мысли не допускал, чтобы высокое начальство могло пожертвовать такой персоной, как Хазард.

Генерал же Хазард, лучше лейтенанта Олда знавший высшее начальство, очень сомневался, чтобы из одних только этих побуждений беспокоилось оно о его спасении. В Конгрессе действительно есть люди, которые предпринимают кое-что, чтобы он занял пост помощника министра. А в военном министерстве? Там и без него немало претендентов на эту должность. К тому же у Хазарда есть и враги. Да и с адмиралом Диксоном у него далеко не блестящие отношения…

А профессор Медоуз в это время с негодованием думал о «скоропостижном» испытании македониевой бомбы. Он почти не сомневался, что она наделала немало бед, последствия которых трудно даже предугадать. Теперь, конечно, предпринимается все, чтобы скрыть катастрофу или хотя бы приуменьшить ее размеры. Весьма возможно, однако, что остров Святого Патрика долгое время будет теперь активно действующим источником отравления атмосферы радиоактивными веществами на весьма значительном пространстве.

Ну, а гибель нескольких ученых, генерала и офицеров? Э, да это ведь в конце концов совершеннейший пустяк в сравнении с политическим ущербом, который понесет теперь весь блок западных держав. Подумать только, какой козырь получают сторонники запрещения ядерного оружия! Где же тут в связи с таким скандалом думать о каких-то генералах, которых в условиях мирного времени и без того явное перепроизводство!

Квелч, который, казалось, мог гаснуть даже в такой драматической обстановке, снова повернулся к профессору и чуть слышно произнес:

— Не знаю, что бы ни отдал я сейчас, только бы хоть одним глазом посмотреть на кусочек голубого неба. Но ведь это смешно, правда? Не желание это, а то, что за него уже отдать нечего…

Потом он вздохнул и добавил другим, холодным тоном:

— А вот для атомных вояк это хорошая наука. Да и для вас, ученых, тоже… Это ведь вы вскружили им головы сверхоружием. Вот они и экспериментируют с такой лихорадочной поспешностью…

Медоуз молчал, и Квелчу показалось, что он обидел старика. А он не хотел этого делать. Профессор нравился ему, казался порядочным, честным человеком.

— Я ведь это не о вас лично, — снова заговорил Квелч заметно потеплевшим голосом. — Я о наших ученых вообще… Неужели они не знали, что «Большой Джо» — не такая уж «чистая» бомба?

— Я лично этого не знал, Сэм, поверьте уж мне на слово…

Совесть профессора Медоуза действительно была чиста, так как ему и самому только теперь стало окончательно ясно, зачем он был приглашен на испытание «Большого Джо». Им необходима была оценка радиоактивности новой бомбы таким специалистом, каким был он, профессор Медоуз.

— Ну, а вообще-то, скажите мне по совести, профессор, можно ли создать «чистую» бомбу? — заглядывая в глаза Медоузу, спросил Квелч. — Теперь ведь вам нечего бояться разглашения военной тайны: унесем ее вместе на тот свет.

— Что я могу ответить вам на это, Сэм? — задумчиво произнес Медоуз. — При желании можно было бы, пожалуй, создать и «чистую», окружив заряд водородной бомбы оболочкой из вещества, содержащего бор, поглощающий нейтроны. Но такая бомба чертовски бы дорого стоила, а сейчас у нас главная ставка на, дешевизну изготовления ядерного оружия. В этом смысле «грязные» трехслойные бом, бы самые дешевые. В них, как я, кажется, говорил уже вам, используется уран-238, а он стоит в тысячу раз дешевле, чем любая иная ядерная взрывчатка.

— Вся эта шумиха о «чистых» бомбах имеет, значит, чисто пропагандистские цели? — воскликнул Квелч. — Слово «чистая» очень ведь обнадеживающее. А под прикрытием этой пропагандистской дымовой завесы лихорадочно ищут не только самую дешевую, но и самую разрушительную «грязную» бомбу?

— Похоже на то, Сэм…

— Да-а… — тяжело вздохнул Квелч. — Веселенькой становится жизнь на нашей планете! Не хочется отдавать концы раньше времени, но ведь и жить в таком мире не очень-то приятно…

И они снова замолчали, думая каждый о своем. У Квелча была семья — жена и две дочери. Как-то они будут жить теперь без него?… Профессор был одинок. Жена его давно умерла, а детей у них не было. Но и ему нелегко было расставаться с жизнью. Теперь отчетливее, чем когда-либо прежде, видел он, куда может завести «атомная истерия» его страну, если только здравый смысл нации не возьмет верх над безумием. И в этот здравый смысл своего народа он не терял веры даже теперь, будучи обреченным на смерть. Веру эту поддерживали в нем такие люди, как Квелч. Он хорошо знал, что их большинство и что именно они, а не Хазарды, представляют истинные интересы своего народа.

Утомленные, измученные невеселыми думами, голодные люди забылись наконец тревожным сном. Не спал один только Квелч. Он все еще никак не мог смириться со своей беспомощностью. Была бы исправна рация, он попытался бы с ее помощью рассказать людям об этом преступном эксперименте с «Большим Джо».

Кое-что он, правда, сообщил уже радисту русского научно-исследовательского судна, но он был тогда осторожен и рассказал только о своем бедственном положении. Теперь бы он выложил все — и то, что сам знал, и то, о чем узнал от профессора Медоуза.

А что, если все-таки попробовать включить рацию? Может быть, и уцелел какой-нибудь обломочек антенны?

Осторожно, стараясь не скрипеть досками стола, чтобы не разбудить профессора, Квелч спустился на бетонированный пол подземного убежища. Постоял немного, прислушиваясь к неспокойному дыханию генерала и лейтенанта Олда. Эдди шевелил во сне губами и невнятно бормотал что-то, Хазард дышал через нос, широко раздувая ноздри и негромко посвистывая. Только Медоуз лежал беззвучно, будто и не спал вовсе, а все еще думал о чем-то.

Бесшумно включив рацию, Квелч надел наушники и, до предела усилив громкость приема, стал поочередно прослушивать все диапазоны. В наушниках слышались лишь собственные шумы приемника, вы-званные колебанием силы тока в цепях ламп. Если рация и принимала какие-то слабые сигналы, то они, видимо, оказывались ниже уровня собственных шумов приемника. И чем более усиливал Квелч прием, тем значительней возрастали и эти шумы…

А когда радиотехник, потеряв всякую надежду, хотел уже совсем выключить рацию, на коротком диапазоне волн услышал он вдруг чей-то голос. Язык, на котором велась передача, не был известен Квелчу, но ему важен был сам факт возможности приема. Если рация приняла что-то, она сможет, пожалуй, и передать. Пусть эта передача будет слабой, мощные радиостанции смогут все же принять ее. Нужно, значит, воспользоваться этой возможностью.

Квелч торопливо переключил рацию на передачу, но едва дотронулся до рукоятки телеграфного ключа, как, звеня пружинами, шумно приподнялся на своих креслах генерал Хазард.

— Ну что, Квелч, вы все еще пытаетесь связаться с кем-нибудь? — сонно проговорил он, протирая глаза.

— Пытаюсь, сэр, — ответил Квелч, посылая в эфир сигнал бедствия, которым рассчитывал скорее всего привлечь к себе внимание.

— Попробуйте, попробуйте, может быть, и удастся…

Генерал, однако, почти не верил в эту удачу. Да и что изменится, если удастся связаться с кем-нибудь? Разве сможет кто-нибудь помочь им? И все-таки какая-то смутная надежда теплилась еще в глубине сознания Хазарда. Кто знает, может быть, и найдется все-таки способ спасти их из цепких объятий «Большого Джо»!

Генерал попытался снова уснуть, но жажда, которую он давно уже испытывал, с новой силой дала о себе знать. С тоской посмотрел он на радиоактивную лужу в углу своей подземной тюрьмы и отвернулся с тяжелым вздохом. Но тут взгляд его упал на флягу с коньяком. А что, если выпить глоточек? Смочить пересохшее горло…

Спустив ноги с кресел и проклиная шумные пружины, Хазард осмотрелся по сторонам. Похоже было, что профессор все еще спал. Не шевелился и Эдди Олд. Квелч сидел к нему спиной и так был занят своим делом, что едва ли мог обратить внимание на то, что собирался сделать Хазард.

Слегка дрожащей рукой генерал поднес флягу с коньяком к пересохшим губам и отпил сначала небольшой глоток, потом еще два побольше. По телу сразу же разлилась приятная теплота. Казалось, что удалось утолить и жажду.

Положив флягу на прежнее место, Хазард снова улегся на кресла, но спустя несколько минут рука его опять протянулась за коньяком.

А Квелч все стучал и стучал ключом радиотелеграфа, неутомимо посылая в эфир три буквы, таившие в себе отчаяние и надежду. И упорство его увенчалось наконец успехом — кто-то отозвался ему и попросил дать координаты.

Квелч, сам себе не веря, попросил подтвердить прием этого сигнала и сообщить, кто его принял. Оказалось, что это какое-то норвежское судно, носящее древнее название столицы Норвегии — «Христиания». Квелч попросил пригласить в радиорубку кого-нибудь, знающего английский язык. Оказалось, что знал его и радист, но на всякий случай он пригласил еще и старшего помощника капитана.

Теперь уже с лихорадочной поспешностью стал выстукивать Квелч все, что хотел перед смертью поведать людям…

— Ну, вы связались уже с кем-нибудь, Квелч? — не совсем твердым голосом спросил вдруг Хазард.

— Связался, — небрежно ответил Квелч.

— Так что же вы, черт вас побери, не докладываете мне об этом?! Немедленно доложите!

Не отвечая, Квелч продолжал стучать ключом радиотелеграфа.

— Ах, так! — разъяренно закричал Хазард и с силой швырнул на пол теперь уже пустую флягу. — Подчиняться отказываешься, мерзавец?!

Профессор Медоуз и лейтенант Олд испуганно вскочили со своих мест. А генерал Хазард выхватил пистолет и, дико тараща глаза, продолжал орать:

— Сейчас же отвечай мне, с кем ты связался? Не хочешь? Ну, так получай же!…

И он выстрелил, не целясь. А Квелч даже не повернулся в его сторону.

— Что вы делаете, генерал?! — испуганно воскликнул профессор Медоуз, бросаясь к Хазарду.

— Назад! — завопил окончательно опьяневший генерал. — Марш на места! А то я вас, господа либералы, живо всех перестреляю!

— Правильно, сэр! — подбадривал Хазарда трясущийся от страха, но раболепно улыбающийся Эдди Олд. — Так им и надо, красной сволочи, коммунистическим агентам!…

— А, и ты тоже здесь? — повернулся к нему обезумевший Хазард. — Фискал паршивый! Ты там в своем блокноте и обо мне что-нибудь написал? Ножку мне хочешь подставить? За пятку укусить? Брысь с дороги, мерзавец!…

Грозно помахивая пистолетом, Хазард крикнул Медоузу и Квелчу:

— Не смейте никто следовать за мной! Я первым выйду из этой мышеловки на свободу. А вы оставайтесь тут и сгнивайте заживо!…

И Хазард нетвердыми шагами направился к двери, ведущей к выходу из подземного убежища. Первый металлический заслон распахнул он без особого труда и, пошатываясь, стал подниматься по ступенькам. Со второй дверью пришлось повозиться, но и она открылась наконец. Последнюю он распахнул ударом ноги…

Остров Святого Патрика утопал в непроглядной мгле. Порывистый ветер обрушился на Хазарда и чуть не свалил его наземь. Но Хазард широко расставил ноги, низко нагнул голову и, ничего не видя перед собой, яростно, как на приступ, ринулся вперед.

Всего пять шагов сделал он по верхней площадке скалы, на какое-то мгновение повис над обрывом, подпираемый в грудь плотной волной воздушного потока, и тяжело рухнул вниз, на острые камни.

Ему не страшны были теперь ни гамма-излучения, ни потоки нейтронов. Не страшна была и лучевая болезнь…

Несмотря на то, что адмирал Диксон был в скверном настроении, доктор Фрэнсис Стоун решился все же потревожить его. Он знал Эдгара Диксона уже не первый год, так как служил вместе с ним старшим врачом на одном из военных кораблей, когда Диксон был еще контр-адмиралом.

Удивительным человеком был этот Стоун. Вот уже который год служил на флоте, но все никак не мог привыкнуть к качке и страдал морской болезнью. Ужасно боялся он и бомбежек. В годы войны душа Стоуна, по его словам, беспрерывно обитала в пятках. Эдгар Диксон, хорошо знавший эти недостатки доктора, с удивлением спрашивал его;

— Какого же черта, Фрэнсис, вы с вашим дамскими нервами служите на флоте? В армии вам было бы куда спокойнее.

Они так долго служили вместе, что стали почти друзьями и, разговаривая, не стеснялись в выражениях.

— Все надеюсь, что страхи мои пройдут со временем, — отшучивался Стоун.

Когда доктор постучался в дверь адмиральской каюты, Диксон сидел за своим огромным письменным столом в глубокой задумчивости.

— Ну, что скажете, док? — хмуро спросил он Стоуна, все еще находясь в мрачном настроении из-за шифровки, полученной утром из министерства.

— Не очень-то приятные новости, адмирал.

— Ну?

Доктор мялся, не решаясь, продолжать.

— Ну! — повысил голос адмирал.

— Эти летчики, которые бомбили скалу на острове, тоже заболели…

— Лучевой?

— Да, Эдгар… По-моему, нам нужно поскорее уходить отсюда.

Адмирал ничего не ответил, только нервно забарабанил пальцами по краю письменного стола, заваленного лоциями и картами Океании. Хотя Эдгар Диксон и бодрился все эти дни, ни единым словом, ни выражением лица не давая понять, что он встревожен происходящим, Фрэнсис Стоун отчетливо видел, однако, как осунулся он и даже постарел.

— А вы не ошиблись, Фрэнсис? — спросил Диксон после довольно продолжительного молчания.

— Нет, не ошибся. Все симптомы налицо. Особенно тревожит меня слишком уж быстрое уменьшение лейкоцитов в их крови. Надо уходить отсюда, адмирал!

— Как же я могу уйти, Фрэнсис, если мне строжайше предписано оставаться именно здесь? — беспомощно развел руками адмирал. Утомленное бессонной ночью сухощавое лицо его выражало полную растерянность.

— За каким чертом? — почти выкрикнул Стоун.

— Приказано уточнить границы зараженности острова Святого Патрика, установить степень радиоактивности и устойчивость ее.

— Господи! Что же тут еще устанавливать? Заражен ведь весь остров. Да и океан вокруг него тоже, видимо, небезопасен…

— Вот это-то и тревожит меня более всего, — тяжело вздохнул Диксон. — Боюсь даже, что и наш авианосец…

Он не договорил, так как в дверь каюты постучали.

— Войдите! — крикнул адмирал, закуривая свою неизменную трубку.

В каюту вошел высокий, сутуловатый военный инженер Дадли.

— Ну-с? — спросил Диксон, слегка приподняв густые черные брови с уже заметной проседью.

Дадли тревожно покосился в сторону доктора Стоуна.

— Докладывайте, — слегка повышая голос, проговорил Диксон.

— Мои опасения оправдались, сэр, — шепотом произнес инженер. — Поражен не только полубак, но и все палубные надстройки эсминца.

— Дезактивизация их ничего разве не дала?

— Мы промыли мощными струями из брандспойтов все, что было возможно, — ответил Дадли. — Но так как это не дало значительного эффекта, провели дезактивизацию еще и пескоструйным способом.

— И что же?

— Окончательно избавиться от радиации не помогло и это.

— Какой же выход из подобного положения?

— Рекомендуется в таких случаях поставить корабль на якорь, а команду высадить на берег. Через некоторое время радиоактивность корабля сама снизится до безопасных размеров.

— На какой же берег рекомендуете вы высадить команду? — невесело усмехнулся Диксон. — Не на остров же Святого Патрика?

Инженер Дадли беспомощно развел руками, а адмирал Диксон вышел из-за стола и медленно стал прохаживаться по пестрому ковру своей просторной каюты. Внешне казался он совершенно спокойным, но Стоуна не могло обмануть его показное хладнокровие. Даже Дадли, всегда представлявшийся доктору образцом выдержанности, казался ему теперь лишь искусно играющим роль бесстрашного человека.

Адмирал подошел к столу и не торопясь развернул лежавшую на нем крупномасштабную карту центральной части Океании.

— Мы находимся сейчас вот здесь, — ткнул он длинным костлявым пальцем в светло-синюю каемку неподалеку от юго-восточного берега Святого Патрика. — А ближайший к нам обитаемый остров Пура находится примерно в девяноста милях отсюда. Следовательно, для того чтобы добраться до него… — адмирал замолчал и вопросительно посмотрел на инженера.

— Нужно немедленно сниматься с якоря, — закончил за него Дадли. — И лишь в том случае, если мы доведем мощность всех наших паровых турбин до предела, будем там через два часа.

— Спасибо за информацию, Дадли, — слегка наклонив голову в сторону инженера, проговорил адмирал Диксон. — Не буду вас больше задерживать. Немедленно радируйте в -министерство о создавшейся обстановке.

Как только инженер вышел, адмирал Диксон включил микрофон и вызвал к себе офицера штурманской службы, ведавшего метеорологическими сводками.

— Вы сообщили мне утром, что над Гавайскими островами проносится сильный ураган? — обратился Диксон к лейтенанту, когда тот вошел к нему в каюту.

— Совершенно верно, сэр, — торопливо отозвался лейтенант, протягивая адмиралу метеорологическую сводку. — Как раз только что из Гонолулу получено дополнительное сообщение: ураган меняет курс с веста на норд-вест…

— Вы полагаете, — прервал лейтенанта Диксон, — что он заденет теперь и остров Святого Патрика?

— Да, сэр. И мы окажемся почти в самом центре этого урагана, скорость которого достигает пятидесяти метров в секунду.

— Он заденет, видимо, и остров Пура? — спросил адмирал, всматриваясь в карту.

— Да, сэр.

— Спасибо, лейтенант. Можете идти.

— Боже мой! — испуганно воскликнул Фрэнсис Стоун. — Пятьдесят метров в секунду — это же сто восемьдесят километров в час! Ураган движется, значит, в два с лишним раза быстрее, чем наш эсминец!

— Только, пожалуйста, без истерики, Фрэнсис, — поморщился Диксон. — И потом не скорость этого урагана самое страшное. Ужасно то, что сметет он на наш эсминец всю радиоактивную пыль со Святого Патрика, если мы тотчас же не уйдем отсюда.

Адмирал хотел сказать еще что-то, но в это время в каюту без стука вошел его адъютант с телеграфными бланками. Диксон почти выхватил их у него из рук.

Прочитав одну из шифровок, он снял телефонную трубку и позвонил инженеру Дадли.

— Слушайте, Дадли, как у вас обстоит дело со спасательными средствами?

— В каком смысле, сэр?

— Они не подверглись заражению?

— Только что проверил все наши шлюпки и катера бета-гамма радиометрами, — ответил Дадли. — Зараженность их пока незначительная.

— Хорошо, Дадли. У меня больше нет к вам вопросов.

Лицо Диксона показалось Стоуну теперь еще более бледным и озабоченным. Даже голос его звучал по-иному — глуше, неуверенней.

— Вот что, Фрэнси, — совсем расслабленно проговорил он, — мне ведь по сути дела не с кем, кроме вас, поговорить откровенно. Положение наше чертовски серьезное. Я сообщил в министерство сложившуюся обстановку, и они предписали мне действовать по собственному усмотрению. Приказано также скрыть от команды причину катастрофы на острове Святого Патрика. Как бы поступили вы на моем месте в таких обстоятельствах?

— Я бы им послал радиограмму с сообщением, что на эсминце не такие уж все кретины, чтобы ни о чем не догадываться, — зло отозвался Стоун. — Ну, а сами-то вы что же собираетесь делать?

— Нужно срочно уходить от Святого Патрика и высадить экипаж на любом ближайшем острове.

— Но до Пуры мы теперь уже не доберемся, — мрачно заметил Стоун.

— Да, пожалуй, — согласился Диксон. — На полпути нас может настигнуть ураган, и тогда о высадке нечего будет и думать. Придется, значит, посоветоваться со старшим штурманом.

Старший штурман, пожилой чернобородый офицер, спокойно выслушал адмирала, ничему не удивляясь, хотя Диксон считал необходимым сообщить ему все без утайки. Он молча разгладил широкой ладонью карту на столе адмирала и, внимательно всмотревшись в нее, прочертил синим карандашом жирную линию от острова Святого Патрика на юге восток, к группе небольших островков, в центре которых был самый крупный из них Табу.

— Вот, — сказал он густым, низким голосом, ткнув острием карандаша в маленькую точку на карте. — Нужно взять курс на этот остров.

— А успеем?

— Успеем. К Пуре нам нужно было бы идти навстречу урагану, я двигаясь к Табу, мы будем уходить от него.

Адмирал отпустил старшего штурмана, приказав ему срочно готовить курс эсминца на остров Табу.

А когда корабль снялся с якоря и взял курс на остров Табу, Диксон приказал инженеру Дадли:

— Займитесь моим катером… Погрузите в него все необходимое: воду, рацию, оружие.

— И дозиметрические приборы, сэр, — добавил Дадли.

— Как? — удивился Стоун. — Разве и там придется измерять радиоактивность?

— Весьма возможно, — неопределенно ответил инженер. — Мы столько испытывали в этом районе океана атомное и термоядерное оружие, что следует быть готовым ко всяким неожиданностям. И потом ураган понесет ведь вслед за нами всю радиоактивную перхоть со Святого Патрика.

У инженера Дадли был мрачный характер — он шутил не улыбаясь.

— Ну и норовистое же это оружие, черт бы его побрал! — невольно вырвалось у Фрэнсиса Стоуна. Он даже плюнул с досады.

— Настоящее оружие самоубийц, — заметил на это Дадли таким тоном, что трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.

— Но ничего, — неестественно бодрым голосом заключил адмирал, — мы его все-таки обуздаем!

— А пока оно отправило на тот свет Медоуза и нескольких военных специалистов во главе с бравым генералом Хазардом, — мрачно проговорил Стоун.

— Вы, значит, считаете, что с ним все уже кончено? — почти шепотом спросил Дадли.

— Не сомневаюсь в этом. Они скончаются, а может быть, уже и скончались в бетонном гробу подземного убежища если не от лучевой болезни, то от голода.

А когда Дадли вышел, доктор спросил адмирала:

— Вас не будет мучить раскаяние, Эдгар, при воспоминании об этих несчастных, оставшихся на Святом Патрике?

— Но что же я могу еще сделать, черт побери?! Кажется, перепробовал для их спасения все средства…

— Да, но зачем было бомбить их антенну?

— А по-вашему, я должен был дать им возможность вопить о помощи и выбалтывать тайну «Большого Джо» на весь мир?

Ураган настиг эсминец у рифов, неподалеку от острова Табу.

Хотя свежий бриз уже довольно давно сменился сильным ветром, первые удары урагана показались неожиданными. Он сразу же обрушил на эсминец такие волны, которые стали перекатываться даже через его высоко задранный нос. Они подхватили многотонный корабль с такой легкостью, будто это была утлая лодчонка, и с такой силой швырнули его на рифы, что скрежет брони эсминца слышен был даже сквозь ураган. Густые облака покрыли теперь все небо, океан стай темным, зловещим. На всем пространстве его виднелись лишь белые, бешено клубящиеся гребни.

Об организованной посадке в шлюпки и катера не могло быть и речи. Палубы эсминца захлестывали бушующие потоки воды. Сплошная завеса брызг и летящей по ветру пены делали воздух непроницаемым. В грохоте волн, реве ветра, скрежете рушащихся радиомачт не были слышны ни голоса офицеров, ни ругань матросов. Яростные волны беспрепятственно перекатывались по палубе, захлестывая торпедные аппараты и орудийные башни, сбрасывая за борт матросов вместе со шлюпками и катерами.

Адмирал Диксон, пытавшийся навести хоть какой-нибудь порядок, ничего не мог поделать с паникой, охватившей его подчиненных. Не только офицеры, но и все матросы знали уже, что эсминец их радиоактивен. Распространился даже слух, что дальнейшее пребывание на нем грозит тяжелым заболеванием лучевой болезнью. Стало известно также, что уже заболели ею летчики, летавшие над островом Святого Патрика. Все стремились теперь поскорее покинуть смертоносный корабль. Даже свирепые волны разбушевавшегося океана казались им менее страшными.

Торопился покинуть эсминец и адмирал Диксон, тем более что в его пребывании на корабле не было теперь никакой необходимости. Не без труда разыскав инженера Дадли, он отдал ему последнее распоряжение:

— Надо немедленно пробраться в радиорубку, Дадли. Стоун сообщил мне, что начальник связи серьезно болен. Боюсь, что он не смог отправить последней моей радиограммы. Я поручил повторить старшему штурману, но его смыло за борт… Придется вам лично, Дадли, связаться с любой из наших военно-морских баз. Вот текст. Боюсь, что вы не успеете его зашифровать… Посылайте так. Зашифруйте только название эсминца. Желаю удачи!…

Хотя в реве урагана Дадли не все расслышал, он понял все же, что ему нужно было сделать. С трудом пробравшись в радиорубку, он после долгих усилий включил и отрегулировал радиостанцию. Послав в эфир позывной эсминца, Дадли переключился на прием и тотчас же был оглушен грохотом грозовых разрядов.

Принять что-нибудь в таких условиях было совершенно немыслимо. Видимо, исключалась и передача. На всякий случай он все же передал несколько раз текст радиограммы Диксона, в надежде, что кто-нибудь примет ее и сообщит затем по адресу.

Поспешно выбравшись из радиорубки, Дадли заметил, что кормовая часть эсминца осела еще больше, а носовая задралась так высоко, что даже гигантские волны с прежней силой бушевавшего океана не могли уже ее достигнуть. Никого из живых на палубе теперь не было видно. Все, кого не смыло в океан, успели покинуть эсминец.

Крепко держась за конец оборванного стального троса, Дадли пытался разглядеть, что делалось вокруг, но налетевшая гигантская волна окатила его с головой, сбила с ног и вышвырнула за борт…

Но Дадли не растерялся. Он знал, что остров Табу находится где-то недалеко за рифами, и не сомневался, что волны рано или поздно выбросят его на берег. Пробковый пояс хорошо держал его на поверхности океана, да он и сам был отличным пловцом и не боялся, что утонет. Пугал его лишь берег. Неизвестно, каков он — крутой или пологий. Но разве можно разглядеть хоть что-нибудь даже с высоты многометровых волн? Все пространство вокруг пронизывали брызги океанской воды да белые хлопья летящей по воздуху пены.

Как ни привычен был Дадли к заплывам на дальние дистанции, но и он начал вскоре выбиваться из сил. Его тошнило от беспрерывно попадавшей в рот горько-соленой воды, шумело в ушах от рева волн, рябило в глазах от брызг и пены. Дадли уже с трудом переводил дыхание и не делал никаких попыток бороться с волнами. Чтобы сэкономить силы, он расслабил мышцы и держался теперь на воде лишь с помощью пробкового пояса. А когда уже стал со страхом подумывать, что его пронесло мимо острова, ударился вдруг обо что-то с такой силой, что тотчас же потерял сознание.

К счастью, бесчувственное состояние его длилось недолго, всего несколько секунд. Выплюнув изо рта горькую океанскую воду, Дадли протер глаза и осмотрелся по сторонам. В тусклом свете он увидел лишь мокрый песок пологого берега да пену рушащихся волн.

Собрав последние силы, он отполз на несколько метров вверх по песчаному откосу и опять лишился чувств…

Когда Дадли открыл глаза, то увидел над собой темное небо с крупными южными звездами. Рева ветра не было слышно. Значит, ураган пронесся дальше или, обессилев, угомонился наконец. Только океан все еще сердито шумел, не в силах остепенить разбушевавшиеся волны.

Дадли посмотрел на свои герметические часы со светящимся циферблатом. Была полночь. До рассвета оставалось добрых три с лишним часа.

Поднявшись с мокрого песка, инженер почувствовал озноб.

«Погреться бы теперь у костра…» — с тоской подумал он и тут же вспомнил о фляге с коньяком.

Ощупав свой промокший, облепленный песком и водорослями мундир, Дадли обнаружил ее у пояса. Дрожащими руками отвинтив пробку, прямо из горлышка отпил несколько глотков. Он так ослаб, что коньяк перехватил у него дыхание и показался невероятно крепким. Почти тотчас же по всему телу разлилось приятное тепло, постепенно стал прекращаться озноб.

Но что же делать теперь? Куда идти? Где искать остальных членов экипажа эсминца? Да и жив ли хоть кто-нибудь из них?

С этими невеселыми мыслями направился Дадли в глубь острова, ориентируясь по шуму прибоя за своей спиной.

Вскоре наткнулся он на какое-то дерево. По шершавому волокнистому его стволу догадался, что дорогу ему может преградить пальмовый лес. Деревья стали попадаться все чаще, однако они не могли составить еще не только леса, но и рощи.

А вскоре Дадли снова услышал шум океана уже с противоположной стороны — с той, в которую шел. Значит, остров был неширок. Каков же он в длину?

Дадли повернул влево и снова пошел между стволами пальм. Теперь он не только нащупывал руками, но и спотыкался о них. Видимо, пронесшийся ураган вырвал некоторые пальмы с корнем или сломал у самого основания.

Через полчаса, уже не только согревшись, но и вспотев от нелегкой ходьбы по зыбкому песку, Дадли заметил между пальмами огонек костра. Он почти не сомневался, что развел его кто-нибудь из спасшихся офицеров или матросов, так как знал, что остров Табу необитаем.

У костра грелись десятка два матросов и пять лейтенантов с эсминца адмирала Диксона. Они узнали Дадли и приветствовали его радостными криками. Потеснившись, пригласили к костру.

— Это все, кто спасся? — спросил инженер.

— Пока да, — ответил ему лейтенант. — Мы пускали сигнальные ракеты и стреляли по нескольку раз из автомата. Все, кто услышал нас, собрались сюда, остальных будем искать утром. Полагаю, что многих занесло на другие острова архипелага.

— А адмирал и остальные офицеры?

— О них ничего пока неизвестно. До острова добрались ведь всего две шлюпки. Остальные либо опрокинулись, либо разбились о рифы.

— Удалось ли спасти что-нибудь из средств связи?

— Почти ничего. Рацию упустили в воду еще при посадке. Оружие тоже утонуло. Чудом уцелели ящик с ракетами, ракетница да один автомат.

— А продовольствие?

— Только ящик с галетами.

— Дела не блестящие, — вздохнул инженер. — Но ничего не поделаешь… Устраивайтесь кто где сможет и ложитесь спать — завтра у нас будет много работы.

Дадли расположился под пальмой, неподалеку от костра. Засыпая, он слышал, как переговаривались между собой матросы.

— Да-а, — задумчиво проговорил один из них, — задал нам жару «Большой Джо». Так от него улепетывали, что и не заметили даже, как на рифы напоролись…

— А кто знает, — возразил ему другой матрос, — может быть, не случайно это? Могли и нарочно напороться… Эсминец наш все равно теперь ни на что уже не годен из-за радиоактивности.

— Брось заливать! — недоверчиво усмехнулся кто-то.

— А знаете ли вы, ребята, что мы уже топили наши военные корабли, по той же самой причине? — включился в разговор матросов боцман Бридж, которого Дадли знал как человека неглупого и далеко не бездумно относящегося к жизни. — Больше того вам скажу — мы отбуксировали недавно в открытый океан и затопили там даже такой корабль, который пять лет назад находился в зоне испытания водородной бомбы.

Утром инженер Дадли, как старший по чину, взял на себя команду над уцелевшим экипажем эсминца. Разделив матросов на группы, он поставил во главе каждой из них лейтенанта и приказал им самым тщательным образом прочесать остров вдоль и поперек. А когда команды, наспех закусив галетами, разошлись в разные стороны, Дадли с помощью боцмана Бриджа стал подыскивать подходящую площадку для разбивки лагеря. Заметив при этом, что боцман подобрал под одной из пальм упавший с нее кокосовый орех, Дадли строго приказал ему:

— Только не вздумайте лакомиться кокосовым молоком, Бридж. Я запрещаю вам это!

— Почему, мистер Дадли? — удивился боцман.

— Что поделаешь, Бридж, нужно быть осторожным. Я приведу в порядок нашу дозиметрическую аппаратуру, и мы с вами проверим тогда эти орехи, пресную воду и вообще все, что может быть пригодно для пищи. И больше чтобы никаких вопросов по этому поводу! Ясно?

— Да уж яснее ясного, — уныло отозвался боцман.

Команды, посланные на поиски, вернулись в разное время. Они привели с собой еще тринадцать матросов и семь младших офицеров. На носилках, сделанных из бамбука, был принесен адмирал Диксон. Рядом с ним, прихрамывая, шел доктор Стоун.

Адмирал лежал с закрытыми глазами, голова его была забинтована.

— Что с ним? — шепотом спросил Дадли доктора.

— Ничего серьезного, — ответил доктор. — Катер наш разбился у самого берега, а нас слегка ушибло. Моторист утонул. Все, что было в катере, пошло ко дну.

— А рация?

— И рация.

— Положите адмирала в тень под пальмами, я прикажу построить для него шалаш. А вам, доктор, придется пойти с лейтенантом Кларком и оказать помощь нескольким тяжелораненым, оставшимся на берегу.

— Да, но у меня же нет с собой ни лекарств, ни инструментов, — растерянно развел руками Стоун.

— Все равно вам нужно пойти к ним, доктор, — сурово повторил Дадли. — Это ваш долг.

К вечеру было построено несколько шалашей. В один из них внесли адмирала Диксона. Он был в сознании, не стонал, ни на что не жаловался, но все еще не имел сил подняться на ноги.

Дадли выстроил весь свой гарнизон перед шалашами и произнес маленькую речь:

— Офицеры и матросы! Судьба забросила нас на этот не очень гостеприимный остров, и никто не знает, сколько нам придется здесь пробыть. Полагаю, что недолго. Командование, видимо, уже принимает меры для наших поисков. Сами мы ничего не сможем сообщить им о себе, так как все наши рации погибли. Но у нас есть ракеты, и мы сможем подать ими сигналы, как только заметим корабли в океане или самолеты в небе. С этой целью с сегодняшнего дня будут введены специальные посты наблюдения за океаном и воздухом. И вот еще что…

Дадли сделал небольшую паузу и внимательно посмотрел на людей, стоявших перед ним в плохо выровненном строю. Почти все они уже успели обрасти бородами и выглядели очень усталыми. У трех матросов руки оказались на перевязях, сделанных из нательных трикотажных рубашек. Один из механиков тяжело опирался на бамбуковую палку. Не было никаких сомнений, что все эти люди хотели есть и пить. Вот по этой-то причине инженеру Дадли нелегко было закончить свою речь.

— Так вот, — продолжал он, несколько понизив голос и уже не глядя в глаза стоявшим перед ним матросам, — я должен предупредить вас еще кое о чем. Бог свидетель, ребята, как нелегко мне говорить вам об этом. Вы знаете, конечно, что кокосовые орехи, растущие на пальмах нашего острова, съедобны. Есть их, однако, я, от имени адмирала Диксона, категорически запрещаю. Нельзя также пить дождевую воду, выпавшую вчера во время урагана. Ее особенно нужно опасаться. Боюсь даже, что и рыба, которую посчастливится кому-нибудь из вас поймать в лагуне за коралловыми рифами, окажется непригодной к пище. Вот и все. Надеюсь, вы избавите меня от вопросов о причинах подобных запретов?

Дадли помедлил немного, ожидая все же этих вопросов, но так как никто их не задавал, поспешил распустить строй. Зато, направляясь в шалаш адмирала, он услышал за своей спиной, как кто-то из матросов мрачно усмехнулся:

— Не мешало бы ему на прощание передать нам еще и привет от «Большого Джо»…

— Робинзону Крузо чертовски повезло попасть на необитаемый остров до того, как человечество пополнило арсенал своего оружия атомными бомбами, — философствовал в это время в шалаше адмирала доктор Стоун. Он сидел прямо на песке возле носилок Диксона, нащупывая пульс на запястье жилистой руки адмирала.

— А может быть, матросам не следовало этого говорить? — вяло произнес Диксон, как только Дадли вошел в его шалаш.

— Нет, сэр, этого нельзя было не сказать, — убежденно заявил Дадли. — Доктор подтвердит вам это.

— Да, это верно, Эдгар, — уныло согласился Стоун. — Вы не знаете, Дадли, сколько уже взорвано атомных и термоядерных бомб за весь период их испытания?

— С тысяча девятьсот сорок пятого года по сегодняшний день около ста пятидесяти. Причем энергия, освобожденная этими взрывами, равна по мощности примерно трем тысячам атомных бомб, сброшенных в свое время на Хиросиму и Нагасаки.

— Представляете теперь, сколько продуктов радиоактивного распада накопилось за это время в атмосфере? — заключил Стоун. — Да еще мы сами подорвали в каких-нибудь двухстах километрах отсюда такую штуку, как «Большой Джо». И вот все эти радиоактивные вещества не только оседают теперь на поверхность земли, но и поглощаются растениями, плоды которых становятся от этого радиоактивными.

— А не слишком ли вы, Фрэнси, и ваши коллеги по медицинскому миру преувеличиваете угрозу этой радиоактивности? — спросил Диксон. — Насколько мне известно, радиоактивная пыль существует извечно. Я бы даже сказал, что частицы радиоактивной пыли как бы составляют часть природных условий, к которым все время приходится приспосабливаться жизни на нашей планете.

— Какой-то естественный радиоактивный фон всегда, конечно, существовал, — согласился доктор Стоун. — Его порождают космические лучи и естественная радиоактивность горных пород. Но все эти излучения невелики, и жизнь, будучи замечательно изобретательной и находчивой химической структурой, не только отлично приспособилась к ним, но, видимо, научилась даже использовать их для изменения своей наследственной конституции.

— Вот именно! — оживился адмирал Диксон. — Вы ведь имеете в виду воздействие радиоактивности на носителей наследственности?

— Да, Эдгар, я имею в виду мутации.

— А как вы смотрите на утверждение ряда ученых, что увеличение радиоактивного фона учащает мутации и тем самым открывает для человечества единственно возможный путь рождения гениев?

Дадли, считавший этот ученый разговор неуместным в создавшейся обстановке, не смог, однако, после такого заявления адмирала не вступить с ним в спор:

— Не знаю, кто утверждает именно это, сэр, но зато мне известно мнение подавляющего большинства крупнейших ученых мира о том, что почти все мутации, вызванные радиоактивностью, оказываются вредными.

— Да, это так, Эдгар, — подтвердил слова инженера доктор Стоун. — Для человека всякая такая мутация — отсроченная беда. Это утверждается большинством научных авторитетов. Влияние радиоактивных излучений на наследственность несомненно. Невеселая в общем перспектива не только для всего человечества, но и для нас лично, — заключил доктор Стоун с тяжелым вздохом.

— Я бы даже сказал — для нас особенно, — добавил Дадли.

— Почему же именно для нас? — удивился Диксон.

— Да потому, что этот самый радиоактивный фон на нашем острове весьма значителен. Во всяком случае много выше естественного.

— А вы ручаетесь за показания ваших дозиметрических приборов, Дадли? — встревоженно спросил Стоун. — Они ведь побывали в воде и могли испортиться.

— Наиболее точные приборы, вообще, к сожалению, погибли, — ответил Дадли. — Уцелел только вот этот портативный дозиметр. Он хотя и не очень точно показывает степень радиации, но действует пока довольно исправно.

— Значит, кокосовое молоко на этих пальмах действительно радиоактивно? — разочарованно спросил Диксон.

— Действительно, сэр.

— А так хочется выпить чего-нибудь… — тяжело вздохнул адмирал и устало закрыл глаза.

«Что посеешь, то и пожнешь!» — очень хотелось заметить на это инженеру Дадли.

На третий день пребывания на острове Табу матросов уже нельзя было удержать от соблазна попробовать прохладного молока кокосовых орехов. Да и сам Дадли не был теперь уверен, что не последует вскоре их примеру. Адмирала кормили пока раками-отшельниками, в теле которых не было обнаружено значительной радиоактивности. Но так как раков этих стали есть и матросы, они очень быстро перевелись, и нужно было подумать о какой-то новой пище.

Боцман Бридж, на которого никакие запреты и запугивания не действовали, ел вообще все, что хоть в какой-то мере было съедобно, в том числе и причудливых рыбок, выловленных им в лагуне. А когда Дадли проверил дозиметром оставшиеся от них косточки, все они оказались радиоактивными. Но открытие это не испугало Бриджа, и он продолжал есть все, что ему удавалось поймать на острове или выловить в лагуне. Его примеру последовали вскоре не только все матросы, но и лейтенант Кларк.

— И вам не стыдно проявлять такую слабость, лейтенант? — с укоризной спросил его Дадли.

— А какая разница, от чего я подохну? — не очень учтиво ответил на это Кларк. — Голодная смерть ничем, наверно, не лучше смерти от лучевой болезни.

…А спасение все не приходило. Один раз, правда, над островом пролетел самолет, но, как назло, затерялась где-то ракетница а пока развели костер, самолет был уже так далеко, что не заметил дыма. Костер жгли теперь почти круглые сутки, но ни самолетов, ни кораблей вблизи острова не наблюдалось.

— Похоже, что мою радиограмму никто не принял. Как вы полагаете, Дадли? — уже не в первый раз спрашивал Диксон.

— Немудрено, сэр, — спокойно отвечал Дадли. — В тот день бушевала страшная гроза.

— А может быть, наш остров находится в такой зоне заражения, в которую вообще ни одно спасательное судно не решается войти? — высказал предположение доктор Стоун.

— Тоже вполне возможно, — согласился Дадли. — Движение радиоактивных облаков с выпадением радиоактивных осадков наблюдается обычно на расстоянии более трехсот пятидесяти километров. При этом доза проникающих излучений в течение тридцати шести часов составляет не менее трехсот рентгенов.

— А потом, после этих тридцати шести часов?

— Потом она — будет постепенно понижаться. Нужно, значит, набраться терпения и ждать, когда район острова Табу станет безопасен. Тогда к нему и подойдет какое-нибудь судно, — невесело заключил Дадли.

А голод и жажда между тем все более давали себя знать. Теперь уже не только матросы и все офицеры пили кокосовый сок и ловили рыбу в лагуне, но и сам Диксон умолял доктора Стоуна дать ему выпить хоть один глоток кокосового молока. И Фрэнсис Стоун, махнув на все рукой, разрешил ему это.

Но вот и рыбу стало все труднее и труднее ловить в лагуне, так как среди красных коралловых рифов все чаще появлялись акулы. Одна из этих хищниц чуть не откусила руку матросу Томми. После этого случая некоторое время пришлось довольствоваться лишь съедобными моллюсками.

— Господи! — с ужасом воскликнул доктор Стоун, как только увидел этих моллюсков в руках у боцмана Бриджа. — Выбросьте сейчас же эту гадость! Это ведь моллюск peloris — аккумулятор радиоактивности.

— Э, доктор! — беспечно махнул рукой боцман. — Я уже столько съел всякой дряни, что скоро и сам начну излучать разные там альфа-, бета- и гамма-лучи.

— Нет, вы подумайте только, — возмущенно рассказывал об этом случае Стоун инженеру Дадли, — этот кретин Бридж ест моллюсков peloris! Знаете ли вы, что, когда этих моллюсков выловили в Тихом океане, радиоактивность их оказалась в две тысячи раз выше, чем радиоактивность океанской воды, в которой они обитали.

— Нужно, значит, серьезно поговорить с матросами, — предложил Дадли. — И это ваша задача, доктор. Объясните им, что радиоактивность океанской воды даже в двух тысячах километрах от зоны испытания ядерного оружия все еще в двадцать раз выше нормы.

— Может быть, сказать им еще и то, что в результате наших экспериментов радиоактивность рыбы и планктона в значительной части Тихого океана в сотни и тысячи раз превышает радиоактивность океанской воды?

— А почему бы и не сообщить им этого? — спросил Дадли таким тоном, по которому доктор понял, что он не шутит. — Скажите им тогда еще и то, что японское правительство вынуждено теперь подвергать осмотру тысячи своих судов и сотни тысяч тонн рыбы выбрасывать за борт.

Видя, с каким волнением Дадли говорит обо всем этом, доктор Стоун решил, что ему действительно следует побеседовать с матросами и офицерами.

— Ладно, — без особого энтузиазма заявил он. — Я поговорю с нашими парнями. Но, вместо того чтобы запугивать их всеми этими ужасами, дам несколько практических советов.

В тот же день он собрал экипаж эсминца и произнес такую речь:

— Офицеры и матросы! Мы попали с вами в трудную обстановку. Но мы военные люди, а следовательно, люди дисциплинированные и мужественные. Наше поведение должно стать примером для тех, кто попадет в подобную же ситуацию…

— Ближе к делу! — выкрикнул кто-то хриплым голосом из задних рядов матросского строя.

— Не поведение наше будет примером для других, а ниши радиоактивные трупы предостережением, — очень спокойно подал реплику боцман Бридж, стоявший в первых рядах.

— Мне очень приятно, Бридж, что вы сохранили чувство юмора, — делано улыбаясь, продолжал Стоун. — Пусть другие берут с вас пример. А для того чтобы всем нам действительно не стать радиоактивными трупами, я хочу дать вам, ребята, не, сколько практических советов. Раз уж вся местная рыба в той или иной степени заражена, с этим обстоятельством ничего не поделаешь. Не советую вам в связи с этим употреблять тунца. Он особенно радиоактивен. Ловите лучше макрель, она, по-моему, менее опасна. И учтите, что во всякой рыбе больше всего радиоактивных веществ содержится в печени, желчном пузыре и сердце. Мышцы, следовательно, менее опасны, чем внутренние органы. Потрошите рыбу как следует и хорошенько промывайте ее…

А когда Стоун вернулся в шалаш адмирала, Диксон спросил его:

— Что это за советы давали вы матросам, Фрэнси? Понимаете ли вы, что этими советами вы теперь почти официально разрешили нашему экипажу употреблять радиоактивные продукты?

— Но что поделаешь, Эдгар? Нужно же матросам чем-то питаться. Боюсь, что и нам с вами придется скоро переходить на радиоактивных моллюсков…

Радиоактивных моллюсков им, однако, не пришлось попробовать, так как на следующий день к острову Табу подошло отечественное судно «Чэрити», оборудованное под плавучий госпиталь. На борту его, кроме медицинского персонала во главе с доктором Юджином Хэпвортом, оказались также корреспондент газеты «Сирена» мистер Сидней Милберри и представитель крупнейшей в стране радиокомпании Харви Моррисон.

Как только катер с «Чэрити» причалил к острову Табу, первым выпрыгнул из него высокий, стройный доктор Хэпворт. И тотчас же с радостным криком бросился к нему навстречу Фрэнсис Стоун:

— Дружище, Юджин! Вот так встреча! Какими ветрами занесло тебя в эту преисподнюю?…

— Радиоактивными, — усмехнулся Хэпворт.

— Ты не шути… — начал было сразу помрачневший Стоун, но Хэпворт перебил его.

— А я и не шучу, — сказал он серьезно, вглядываясь в похудевшее лицо своего друга. — С четырех островов мы уже вывезли все их население. Дошла очередь и до вашего. Вы ведь ближе всех к Святому Патрику, потому и добрались к вам не так скоро. Ну, как тут у вас?…

Стоун понял, что именно интересовало Хэпворта, и ответил, понижая голос до шепота:

— Явные признаки у всех… Особенно у матросов. Кое у кого уже начинают выпадать волосы. Изъязвлены губы. Я, конечно, ничем не мог им помочь. У меня ни медикаментов, ни даже термометра… Ты, смотри, и сам будь тут поосторожнее.

— За нас не беспокойся, Фрэнси. Мы приняли цистеин. Он усилил сопротивляемость наших организмов радиоактивному облучению. Ну, а вам сразу же введем пенициллин, чтобы предохранить от инфекции.

— Придется, может быть, сделать и переливание крови.

— Сделаем и это, Фрэнс, ты не беспокойся.

…Спустя полчаса все оставшиеся в живых члены экипажа эсминца «Фоукен» были уже на борту «Чэрити». Многим из них сразу же сделали переливание крови. Приняты были все меры, какими только располагала современная медицинская наука в борьбе с лучевой болезнью, однако нерадостно было на душе у пострадавших, и не потому только, что многие из них находились в безнадежном состоянии. Тяжело было и другое. Но об этом не хотелось ни говорить, ни думать. Один только боцман Бридж отводил душу. Он поносил в бреду и главу своей республики, и адмирала Диксона, и «Большого Джо»…

Диксон, Стоун и Дадли лежали в отдельной каюте. Ухаживал за ними сам Хэпворт. Тоскливо было и у них на душе. Прошло уже немало времени с тех пор, как «Чэрити» снялась с якоря, но никто из них не проронил ни слова. Первым нарушил молчание Стоун:

— Знаете, какое предложение сделал мне полчаса назад сотрудник газеты «Сирена» Сидней Милберри? Он предложил мне в соавторстве с ним написать серию статей «О трагическом происшествии на острове Святого Патрика». А когда я ему заметил, что не обладаю литературным талантом, он лишь усмехнулся моей наивности и тотчас же развеял все мои сомнения, заявив: «С таким соавтором, как я, вам и не понадобится никаких талантов». А потом развил свою мысль настолько, что не оставалось уже никаких сомнений, что мне не только писать, но и рассказывать ему ничего не придется. Он все напишет сам и не так, как это было в действительности, а как Хотелось бы редактору газеты «Сирена», в соответствии с сочиненной этой же газетой версией о естественной радиоактивности острова Святого Патрика.

— Черт возьми, господа! — оживился вдруг и адмирал Диксон. — А ведь это идея! Она, пожалуй, даст нам возможность «реабилитировать» нашего «Большого Джо».

— Можете осуществить эту идею у радиокомментатора Харви Моррисона, — посоветовал адмиралу молчавший до сих пор инженер Дадли. — Вам даже не придется выступать по радио, за вас и напишут и прочтут все, что нужно.

Адмирал Диксон так был заинтересован возможностью любым способом поправить свою репутацию, что не заметил даже иронии в словах инженера. А Дадли стало вдруг от всего этого так тошно, что он попросил у Хэпворта разрешения хоть пять минут подышать свежим воздухом. Доктор сжалился над ним и разрешил выйти на палубу.

Солнце только что скрылось за горизонтом. Океан медленно и плавно, будто укачивая, то поднимал, то опускал судно. Тихо, спокойно было все вокруг, но Дадли уже не мог ощущать красоту мира. Все теперь казалось ему отравленным, разрушенным, потерявшим смысл…

Но он не бросился за борт. Для этого у него, пожалуй, не хватило бы мужества. Была и еще одна причина — семья: жена, дети, старики родители. Он не мог, не имел права оставить их одних в этом чертовски скверно устроенном мире.

«Да и с чего, собственно, бросаться за борт?» — задал он себе вопрос, походив по палубе и успокоившись немного. Что он, не знал разве раньше того, что узнал сейчас? Это Бридж, матросы и кое-кто из юных лейтенантов многого, видимо, не знали. Их это удивило, даже потрясло. И они этого не забудут. Может быть, даже попробуют бороться со злом, породившим все это. А он, военный инженер Дадли, знал все и раньше. Теперь только отведал это на собственной шкуре. Но он лично не способен бороться, он может лишь сочувствовать тем, кто борется, кто будет бороться. У него семья, он привык к достатку, его слишком хорошо оплачивают хозяева, чтобы поднять на них руку, возвысить голос…

Нет, на это он решительно не способен. Но и он теперь уже не совсем тот, каким был раньше. Он, кажется, сможет уже не только сочувствовать, но и помочь тем, кто будет бороться, потому что он-то лучше многих из них знает, чего будет стоить человечеству не только атомная война, но и продолжение испытания ядерного оружия…

Что происходит в тишине… 3

Взрыв произойдет сегодня… 65

По светлому следу… 117

На прифронтовой станции… 168

Загадка чертежей инженера Гурова… 277

В погоне за Призраком… 315

Катастрофы не будет, если… 447

Пленники «Большого Джо»… 530

[1] Рейнхардт Гелен — глава шпионской организации в Западной Германии.

[2] Астрономическая единица — 149500000 км.

[3] О времена, о нравы!