Герой этой повести — юный Хасан — совершает, может быть, ужаснейшее изо всех преступлений: убийство матери. Его мать не виновата в том, что человек, которого она любит, убивает не любимого ею мужа, отца Хасана, не виновата ни по каким законам, кроме беспощадных, не знающих никакого снисхождения законов, именуемых родовыми обычаями. Именно они, эти обычаи, а не мальчишеская рука Хасана, всячески сопротивляющегося неизбежности, в конце концов поражают его мать.
1.0
Над утесами Анаварзы кругами ходят орлы. Нежно-белыми лепестками тянутся к солнцу асфодели. Издалека ползут ленивые облака; длинными языками теней они облизывают болото, потом надвигаются на Домлу. В сердцевинах цветков копошатся пчелы — желто-черные, медоносные, искристые с голубинкой, словно бисерные. А из-за камней, ощетинившись, выглядывают голубоватые артишоки.
Хасан носится по скалам совсем как горная куропатка. Справа пропасть, глянешь вниз — голова кругом идет. Там, на каменистых уступах, — орлиные гнезда. Хасан добрался до них, но не обнаружил ни яиц, ни орлят. Завидев его, орлы улетают, взвихривая воздух, почти касаясь крылами отвесных, как стены, скал. Весеннее солнце согревает камни. Между ними пробивается голубой молочай, и золотистый шафран, и красный клевер. Близится время цветения тимьяна; его тяжелый, почти осязаемый аромат вяло струится в насыщенном солнцем воздухе.
Остается последняя надежда на гнездо глубоко в расщелине. До него труднее всего добраться. Как-то случилось, потерял Хасан опору под ногами и долго висел над пропастью, ухватившись за ветку дикого инжира. Чудом выбрался. С тех пор не рискует туда спускаться. Если бы ветка тогда обломилась — все, конец… Глубина обрыва такая, что хоть десять минаретов взгромозди один на другой — все мало будет.
Удивительный запах наполняет округу. Кажется, сами скалы источают этот терпкий, дурманящий запах. Хасан убежден: так пахнут только скалы Анаварзы. Пчелы, ящерицы, куропатки и их гнезда, орлята, гремучие змеи и рогатые гадюки — все пропиталось этим неистребимым запахом гор. Даже люди, что обитают среди анаварзийских скал, насквозь пропитаны их ароматом — солнечным, медвяным и немного хмельным. Даже дождь над Анаварзой пахнет по-особому — влажными скалами. И облако — по-особому…
Хасан часто вспоминает запах гор. И еще — ночь, ту самую ночь, что несла в себе запах пороха. Он ведь совсем по-разному пахнет, порох. На равнине — так, а среди гор, тем более ночью, — совсем по-другому. Тогда пахло ночным порохом. А в отдалении, во тьме, долгим-долгим-долгим эхом перекликались пули: вжи-вжи-вжи… Вжиииииив, откликалась темнота.
Вот она какова — Анаварза. Посвист пуль, и эхо, и запах. И еще громадные хищные птицы, что ходят кругами в синеве. Разве такое забудешь? Нет страшней воспоминания, чем ночное пение пуль и парение орлов по утрам.
В то утро Хасан в поле не пошел. Уже было знойно. Все деревенские на работе, только Хасан остался. До чего же тоскливо на сердце! И главное, понятия не имеешь, чем бы себя занять. На мать Хасан не смотрит. Было ему тогда девять лет. «Что может понимать мальчишка!» — говорили все. А он с ума сходил, если случалось ранним утром остаться наедине с матерью.
Еще до восхода мать приносила ему первый комок масла из маслобойки — нежного-пренежного, унизанного капельками айрана. Он мазал его на горячий хлеб из тандыра[1] и забирался подальше в сад. Там усаживался под деревом и ел. На мать он давно уже старался не смотреть, ни на лицо ее, ни на походку.
Каждое утро одно и то же: не знает Хасан, чем заняться. До одурения бродит по опустевшей деревне. Когда Хасану исполнилось семь, ему подарили ружье, отделанное перламутром. И не осталось с тех пор твари живой, в которую он не прицелился бы и не выстрелил, будь то коза, орел, шакал, куропатка, воробьишка или человек. Да-да, в людей тоже метил Хасан.
Было у него трое дядьев, и ни один слова поперек мальчишке не скажет. Все они, деревенские, родня друг другу. Деревушка-то крошечная. Совсем недавно осели здесь, а до того — кочевали. Не успели еще толком обжиться на новом месте. Когда отцу Хасана тоже было девять лет, он с братьями пас овечьи гурты на склонах Бинбога́. Все в их роду пастухи. И жили они тогда в черных шатрах на семи подпорках. До сих пор любят прихвастнуть, что жили не в простых юртах, а в шатрах на семи шестах.
Сидя под гранатовым кустом, Хасан дожевал хлеб с маслом. Вот он и сыт. Взял было ружье в руки, но тут же положил на место. В свете зарождающегося дня то угасал, то вспыхивал перламутр на ложе. Долго сидел не шевелясь — руки бессильно брошены вдоль тела, голова — на правом плече. Сидит и глаз не сводит с ружья, с играющего узорами ложа.
А мать все хлопочет во дворе. Такой красавицы еще свет не видывал. И юная совсем. Как девочка. Отец, тот был почти старик — голова белая и борода в седине. Хасан отлично помнит своего отца. А у матери волосы длиннющие, ниже пояса. Все так прямо и говорят: не то что в Чукурове, во всем мире нет женщины красивей. Во всей их огромной Чукурове нет парня, который бы не мечтал о его матери. Но от нее всем отказ. Не может она разлучиться с единственным своим сыночком, с Хасаном. Решись она выйти замуж, сына пришлось бы оставить здесь, у мужниной родни. Дядья не позволят ей взять его с собой. Ни за что не позволят. Так что выбора у нее нет.
Как всегда в эту пору, воды в Джейхан-реке поубавилось. Но она вся лучится живым серебром. В горном ущелье Хасан отлавливает птиц пастушков. С утра до вечера, с вечера до утра не устает подстерегать их у норок. Разжился где-то тонкой сетью в мелкую ячею. Смастерил силки и наловчился прилаживать их. Выпархивая из своих похожих на змеиные норы гнезд, пастушки запутываются в силках. Хасан сажает их в долбленые тыквы. Потом вынимает и подолгу вглядывается в их удивительную голубизну. Никогда не видывал таких странных птиц, думает он. Чем дольше всматриваешься в их голубизну, тем больше она ширится, заполняет собою все вокруг и внутри, и душа от этого становится голубого цвета и разрастается, пьянея.
Ласточку поймать невозможно. Это знает любой в деревне. Одному только Хасану удастся. Уж как он умудряется — никто не понимает, а только что ни день — отлавливает пяток-другой ласточек. Привязывает к ним бечеву и пускает в небо. Ласточки кружатся, кружатся. Вечером отвязывает бечевку, а порой и прямо так, с нею, отпускает птиц на волю.
В одной из пещер Анаварзы Хасан выкармливает орлят. Из дому он выходит спозаранку, а возвращается после заката, когда ничего уже не видно и вся округа замирает. Он неразлучен со своим перламутровым ружьем. Для пчел, змей, птиц и прочей мелкой живности, что водится по склонам окрестных гор, Хасан — сущее бедствие.
Больше всего мальчишке хочется убежать из родной деревни. Раза два уже пытался: по другому берегу реки до отдаленных деревень доходил, но в конце концов поворачивал обратно — из страха, наверное. А однажды добрался почти до самого Фарсага, что близ горы Козан, — увязался за приятелем пастухом. Но и в тот раз вернулся.
Не знает Хасан, что ему предпринять. Одно только яснее ясного: нельзя ему оставаться в деревне. Или он, или мать должны отсюда уйти. Конечно, лучше, чтобы мать. Слишком много врагов окружает ее здесь. Невыносимо человеку жить среди такой вражды, задыхается он, погибает. И сам Хасан невольно заражается общей ненавистью. Бабушка, тетки, дядья, их жены, вся родня — никто не разговаривает с матерью. Почему же она не уходит! Ведь она такая красивая, красивей в целом свете не сыскать. Конечно, Хасану льстит, что ради него одного мать остается тут. Его чувства к ней самые противоречивые. Он знает, что один из отцовых братьев, средний, тоже не прочь взять ее в жены. Но и ему мать отказала…
Тревожно на душе мальчика. Только потому и занялся птицами да букашками. Ах, найти бы в этом мире душу живую, с которой можно было бы поделиться, деревцо такое, на которое можно было бы опереться. Но нет, никогда, никому не расскажет он о своих переживаниях. Хоть убейте — не расскажет. Живет в вечной осаде, головой бьется о стену, что его окружает, но она не поддается.
Лучше уж уходить в горы — к птицам, пчелам, орлам, змеям. Ни один мальчишка не хочет с ним водиться, да и сам он избегает их. Правда, есть один — Салих. Молчаливый, неразговорчивый. И слава богу! У каждого человека должен быть хоть один молчаливый друг. Чтобы можно было говорить, говорить с ним обо всем. А он только слушал бы, не уставая, не скучая.
Хасан изнывает от желания забыться, раствориться, исчезнуть в лазоревости пастушков, в орлах, парящих в небе, в скольжении тугих змеиных колец среди камней. И — в Салихе.
Какой-то шорох, непонятный шум донесся извне. Отец насторожился. Рука с ложкой застыла на полпути. Он бросил быстрый взгляд на мать. Та опустила голову. Хасан следил за ними обоими. Но вот рука отца ожила, поднесла ложку ко рту. Шум становился все отчетливей, И вдруг воцарилась тишина. Был поздний вечер. Семья — отец, мать и он, Хасан, — собралась вокруг расстеленной на полу скатерти, уставленной едою: тарханой[2], жареной курятиной, пловом из пшеничной крупы. Запах того плова, жирного, лоснящегося, Хасан до сих пор не может забыть.
За окном сверкнул огонек и мгновенно исчез, опять сверкнул. Голоса пуль зазвучали значительно позже — так впоследствии казалось Хасану. Пули наполнили дом своими взвизгиваниями. Мать, отца, стол — все заволокло дымом. Отец застонал и — подавился стоном. Пронзительно вскрикнула мать. Неожиданно все смолкло, дым рассеялся, лишь где-то вдали все еще отскакивало от скал тонкое эхо: вжи-вжи-вжи. В домах по соседству послышался шум. И тут Хасан увидел кровь. Отец повалился головой на скатерть, в волосах запутались комочки плова. И кровь, очень много крови, хлестала из отцовой головы.
Какой-то человек ввалился в дом. Каков он был, Хасан не помнит. Только врезались в память черные, широко раскрытые в удивлении глаза. Он схватил мать за руку и поволок к двери. Хасан с места двинуться не мог, не мог отвести взгляд от пульсирующей струйки крови, что била и била из виска отца.
Потом дом заполнили мужчины и женщины. Все плакали и кричали. По тому, как причитала бабушка, Хасан понял, что отец мертв. И еще понял, что в случившемся повинна мать. До утра он просидел забившись в угол. Совсем не спал в ту ночь. Впервые в жизни не спал — изведал вкус бессонницы. Люди приходили и уходили, иные вбегали, крича и рыдая. Все смешалось — причитания людей и отдаленные выстрелы.
Едва посветлело небо на востоке, как на деревенскую площадь приволокли того черноглазого и бросили в пыль. В его мертвых глазах навеки застыло удивление. Хасан знал этого человека. Аббас его имя. Родом он из той же деревни, что и мать. Порой он приходил к ним в гости и непременно приносил замечательные подарки. А сейчас валяется посреди площади, весь в крови, облепленный жирными зелеными мухами. Таких мух прежде не видел Хасан нигде. Они впивались хоботками в раны убитого — так острое лезвие ножа вонзается в тело. А мальчик всегда боялся ножей. Стоит взглянуть на голубоватое лезвие, и тошнота подкатывает к горлу.
Мать привели на площадь. Дядья зверски били ее. Из распахнутых глаз рвался беззвучный крик, белое головное покрывало, волосы, щеки, лоб — все в крови. Женщины, мужчины, дети — каждый норовил ударить побольней, плевком попасть в лицо. Мгновенье-другое смотрел мальчик и, сам не знает, как это случилось, бросился на обидчиков. Вцепился зубами в занесенную для удара руку. Потом ему сказали, что он прокусил до кости дядину руку. С чужих слов узнал он и о том, как накидывался на людей, как бил тех, кто посмел поднять руку на мать, как плевал в тех, кто смел плюнуть в ее лицо. Старший дядя отшвырнул мальчика пинком ноги. И этого Хасан не помнил. Съежившаяся от боли и страха мать вдруг распрямилась и стрелой метнулась к сыну. «Не смейте трогать его!» — крикнула она. То были первые ее слова за всю минувшую ночь. Затем обернулась к притихшей толпе: «Не я убила Халиля. Не я повинна в смерти вашего брата. — И ткнула пальцем в сторону мертвеца: — Это он виноват, и он уже наказан». Медленно придвинулась она к мертвому, долго смотрела в его открытые черные глаза. Слабый стон вырвался из ее груди: «Эйвах, Аббас, не знала я, что ты такой…» И, ни на кого не глядя, побрела к дому.
Несколько домов в деревне охватил огонь. Они пылали так ярко, что ночь обратилась в день. Отсветы пламени плясали даже на далеких скалах Анаварзы.
Явились жандармы. Постукивая сапогом о сапог, офицер отдавал распоряжения. С ними был и доктор с глазами-ледяшками. В тени тутового дерева он надел белый халат. И там же под тутовым деревом раздели Аббаса, положили в каменное корыто, в которое собирали воду, и доктор раскромсал труп — словно расправился с бараньей тушей. Потом большой иголкой, вроде тех, какими сшивают мешки, зашил его. Хасана чуть не стошнило.
А дядька вцепился в мать и потащил ее к трупу. Она что было мочи упиралась.
— Иди-иди, потаскуха! — вопил он. — Полюбуйся на того, чьими руками ты убила моего брата! Посмотри, подлюка, на своего полюбовничка.
Жандармы и офицер не шевелясь смотрели на мать. Она молчала, только упиралась.
Отца похоронили под заупокойные плачи и песни. Бабушка не вынесла горя, слегла. Вконец обессиленная, она призвала троих своих сыновей и так сказала:
— Не кяфир Аббас наш смертный враг. Не он, а Эсме. Это она, гадина, убила сына моего Халиля. Мне, должно быть, уже не встать с постели. Вы должны отомстить за брата. Не сделаете этого — не знать вам моего благословения ни на этом, ни на том свете.
Мы познакомились с Хасаном в тюрьме. Привели его ночью. Разом сбежались все заключенные. Говорят ему слова добрые, а он молчит. Кто-то предложил воды, кто-то миску похлебки. Ни к чему не прикоснулся Хасан. Молчит — и только. На него все глазеют, а он вдруг уронил голову на грудь и уснул — сидя.
После всего случившегося Хасан убежал из деревни. Прятался в горах, в расщелинах Анаварзы. Три дня и три ночи его искали, всей деревней искали, но так и не нашли. Тогда по следу пустили его собаку, она и привела к одной из древнеримских гробниц. Хасан забрался в эту каменную гробницу и попытался закрыть за собой крышку. Три дня и три ночи прятался он, беззвучный и недвижимый. Только собака и смогла его разыскать.
Жандарм залепил ему оплеуху. В глазах односельчан он видел страх. Когда его везли через деревню, все — стар и млад — высыпали на улицу, и взгляды у них были настороженно-недоуменные — так смотрят на опасного диковинного зверя.
Да и в тюрьме смотрели точно так же. С первого дня заключения ни с кем ни словом не перемолвился он. А ведь поначалу многие лезли к нему с разговорами да советами, но Хасан сторонился всех.
Не скоро стал он принимать пищу. На исхудалом лице глаза казались огромными, уши — слишком большими, шея — чересчур длинной. И весь он походил на обтянутый кожей скелет. Одежда болталась на нем. Ни у кого ничего не просил он, никому ничего не рассказывал. На маленькой жаровне отдельно от всех варил себе суп и ел, отвернувшись к стенке, зажав в кулаке большущий ломоть хлеба. Почти каждый день его навещал кто-нибудь из односельчан. С ними он тоже не разговаривал, только, пригнув голову, внимательно вслушивался в их слова. Я несколько раз пытался заговорить с ним. И всякий раз повторялось одно и то же: сначала он смотрел мне в лицо вроде бы с интересом, потом, понурившись, отворачивался, отходил в сторону.
Тюрьму наводняли самые разнообразные слухи о нем, порой совершенно невероятные. Каждый, кто узнавал что-нибудь новенькое, спешил поделиться вестями с остальными, стараясь, чтобы и Хасан его слышал. Любые небылицы о себе Хасан выслушивал с каменным лицом, только ресницы его порой слегка дрожали, и нельзя было понять, о чем он думает. Взгляд прикован к земле, губы плотно сжаты. Из-за больших ушей голова его напоминала парусное суденышко. Изжелта-серый цвет лица изредка менялся в оттенках.
Чем больше избегал он общения с арестантами, тем больший интерес проявляли они к нему. Правда, старались быть неназойливыми, в немалой степени тому способствовали слухи о Хасане, а также строгое, неприступное выражение его лица и манера держаться.
Даже самые отчаянные, самые подлые среди арестантов, если случалось обращаться к Хасану, всячески подчеркивали свое почтение. Иногда все же кое-кто задевал его. Чаще всего — этот грязный тип Лютфи. В таких случаях самообладание не покидало Хасана, он упирал свой тяжелый взгляд прямо в глаза наглецу и не отводил до тех пор, пока тот не начинал путаться в словах и не умолкал.
Лютфи изощрялся больше других. Трудно представить себе человечишку более бесстыдного, начисто лишенного добрых чувств, благородства. Он лебезил и заискивал перед каждым, кого считал сильнее себя. Но стоило ему убедиться в чьей-либо слабости, как он тут же затевал драку.
Я наблюдал за тем, как развивались взаимоотношения Хасана и Лютфи. Ужасно хотелось узнать, как поведет себя Хасан. Несколько раз цеплялся к нему Лютфи, позволяя себе самые возмутительные выходки. Но Хасан словно не замечал его, стоял опустив глаза и думая о чем-то своем.
— Шушваль ты эдакая! Ублюдок, недоносок, убийца поганый… Любому здесь известно, что мать тебя нагуляла! Чего же можно ожидать от ублюдка?! Какой прок от тебя, недоноска? Укокошат тебя, пригульного, так и знай! Позорище-то какое, стыдоба-то какая, что ты еще топчешь землю, подонок, весь в крови замаранный!.. Сукин сын! Свиные уши! Вонючка… Боюсь только, что мне срок накинут, а то порешил бы тебя сам, своими руками. Выпустил бы кишки из тебя вон, глотку вспорол бы, буркалы выколол. Кончил бы тебя, а кости — собакам, через забор! Пусть жрут, радуются… Дерьмо собачье! Дерьмо собачье… Смотрите-ка, ребята, как он форсит. Мол, я не какой-нибудь воришка, а убийца! Ах ты, сын потаскухи! Чтоб ты подох!
Беленится Лютфи, слюной брызгает, как припадочный какой. Арестанты обступили их, оторопело слушают брань непотребную. Наконец терпение Хасана лопнуло, он резко повернулся, собираясь уйти. Не тут-то было. Лютфи заступил ему путь и снова давай лаяться. Хасан молчит, слушает, а сам потом обливается. Долго так продолжалось, пока наконец парень не глянул в глаза Лютфи — и в тот же миг молниеносным движением выхватил из кармана складной нож на пружине.
Чудом увернулся Лютфи, ловкий, гад, ничего не скажешь, — и наутек. Хасан — за ним, а нож не выпускает. Носится Лютфи по всему тюремному двору, а Хасан — следом. Не помню точно, сколько длилась погоня, в общем, долго. Лютфи орет во все горло, пощады просит, а Хасан за ним — и ни звука. Несколько раз едва не настиг обидчика, несколько раз полоснул по спине Лютфи, но не причинил ему никакого вреда, только заплатанный пиджачишко порезал. Во все горло орет Лютфи: «Спасите! Спасите!», умоляет парня не убивать его. Наконец ворвался в какую-то камеру и захлопнул за собой дверь. Как только оказался в безопасности, снова за свое: осыпает Хасана грязной руганью, будто не он только что умолял, унижался. Хасан немного потоптался перед запертой дверью, потом медленно побрел в самый дальний угол тюремного двора и там, у самой стенки, присел на корточки. Нож все еще зажат в руке, а в глазах ярость.
С того дня Лютфи и близко не подходил к Хасану.
Но вскоре так случилось, что коноводы уголовников начали науськивать Лютфи на меня. Прежде-то он пресмыкался передо мной. И вот подходит он ко мне, вроде бы с просьбой какой-то, так мне показалось сначала.
— Слушаю тебя, Лютфи, — сказал я и предложил ему сигарету.
— Принять от тебя сигарету может только такой же ублюдок, как ты сам, — вдруг выпалил он.
Я опешил. Вокруг нас притихли: ожидали, что, как только пройдет мое замешательство, я вздрючу Лютфи как следует. Будет на что поглазеть! И тут вдруг Хасан метнулся в нашу сторону.
— Стой, ага! — крикнул он. — Я уж тысячу раз жалел, что связался в тот раз с этой паршивой собакой. И тебе не след! Не обращай внимания на эту тварь.
Так Хасан впервые заговорил.
С этого началась наша дружба. Точно не помню, сколько месяцев провели мы в одной тюрьме. Все это время Хасан ни с кем, кроме меня, не говорил. Он неплохо относился к своему тезке Хасану по кличке Джамусчу[3]. Этот самый Хасан Джамусчу сидел уже давно. Он умел предсказывать судьбу. Хасану он тоже гадал. Свои предсказания передавал через меня. По лицу Хасана никак нельзя было угадать, доволен он или нет этими предсказаниями, но только к Джамусчу он относился с симпатией. Даже имя его произносил с какой-то особой теплотой.
Обычно мы с ним держались особняком: Хасан рассказывал, я слушал. И всегда он бывал настороже: не посмеиваюсь ли я над ним, не чувствую ли к нему презрение. Как напряженно следил он за каждым моим движением! Но я не испытывал ничего подобного, прекрасно понимал, что у него на душе. От природы Хасан был словоохотлив, но со временем приучил себя к молчанию. Поистине великим молчальником стал. Но когда ему встречался человек, способный его понять, он говорил без умолку.
Хасан никогда ничего не боялся. Смерть представлялась ему желанной, как райский сад. У него почему-то не отобрали складного ножа. Не всякий решался подойти к такому отчаянному смельчаку, как Хасан, — не каждый жандарм, разбойник или убийца, если даже они были далеко не из трусливого десятка. Да что там, Хасан — человек не простой. Он заглядывал в глаза самой смерти, жил, можно сказать, в ее владениях, столько всего перенес, что другим и не снилось. Рядом с ним могли встать только такие же, как он: повидавшие изнанку жизни — смерть.
Благодаря дружескому расположению Хасана ко мне никто больше не приставал. А если все же кто-нибудь и осмеливался, то в ту же минуту ловил на себе угрожающий взгляд моего друга и, смешавшись, спешил отойти подальше. Если бы Хасан только пожелал, он, несмотря на свою тщедушность, мог бы стать «хозяином» в этой тюрьме, наполненной самыми отпетыми головорезами.
И после того, как кончился наш срок — а выпустили нас с ним в один день, — я продолжал встречаться с Хасаном. Через месяц поехал к нему в деревню и прогостил две недели. Меня поразило, что и там, среди односельчан, он так же молчалив, как и в тюрьме. Никому слова не скажет — ни бабушке, ни дядьям своим, ни братьям двоюродным, ни прочей родне. Казалось, он дал зарок ни с кем не говорить. «Если б не ты, — признался он, — я, пожалуй, забыл бы человеческую речь».
Мы еще долго с ним дружили, но в конце концов потеряли друг друга из виду.
Траур по отцу длился недолго. Мать занялась хозяйством, как будто случившееся не имело к ней никакого отношения. У отца было много земли и, кроме того, два трактора, небольшой грузовичок, несколько телег с конской упряжью, сеялки. По всей Чукурове на много дёнюмов[4] раскинулись его хлопковые, кунжутные, рисовые, пшеничные угодья. После убийства мужа Эсме сама стала вести все это большое хозяйство. И великолепно справлялась. Она была обучена и письму, и счету: у себя в деревне окончила начальную школу. Сразу же взяла все в свои руки и недвусмысленно дала понять, что ни в чьей помощи не нуждается. Не нуждается и не будет нуждаться впредь.
Несколько месяцев спустя бабушка призвала к себе Хасана:
— Иди сюда, несчастный ты мой сиротинушка.
Она привлекла его к себе и, обливаясь слезами, запричитала. Голос у нее был низкий, томный. Наконец она успокоилась и протянула внуку пару сверкающих башмаков, которые в то утро привез из Козана Мустафа — младший из дядьев. Он больше всех был привязан к Халилю и к своему маленькому племяннику. Следом за башмаками бабка вытащила из пестрого бумажного пакета новую одежду. Очень уж хотелось ей полюбоваться внуком в обновах. Хасан тут же переоделся.
Бабушка была совсем старая, но все еще красивая. Рослая, статная, она горделиво задирала острый подбородок и смотрела на всех свысока своими громадными раскосыми черными глазами. После смерти сына, отца Хасана, она ни разу не улыбнулась. Целыми днями бродила по деревне и все плакала, плакала. А ведь прежде бабушка была веселая. Хасан не мог себе и представить ее иначе, кроме как с улыбкой на лице. А видеть ее такой печальной, убитой горем, причитающей по мертвому сыну было выше его сил.
Хасан переоделся в обновы, подпоясался. Бабка глянула на него, и впервые улыбка осветила ее лицо. Впервые за долгое время. Не к лицу ей были скорбь и печаль. Когда Хасан сказал ей об этом, она тяжело вздохнула:
— Ах, дитя мое бедное! Единственная память на земле о моем Халиле! Ах, участь моя горькая! Потеряла сына! Пока он не отомщен, не смогу я спокойно сойти в могилу. И в могиле не смогу спокойно лежать. Кости мои изноются. Виновница смерти моего сына как ни в чем не бывало разгуливает у меня перед глазами. И не просто разгуливает — душу мою терзает. Мало того. Хочет оставить своего прекрасного, как райский цветок, ребенка, замуж выйти. Еще земля не успела засохнуть на могиле сына моего, а она уже собирается вторично замуж. Я сказала твоим дядьям, Мустафе и Ибрагиму, пусть не мешают ей делать что хочет, но внук мой, сказала я, сын моего сына Халиля, мой маленький йигит, останется с родственниками отца. О, как он похож на своего отца — и будет таким же йигитом! Если его мать выйдет замуж, разве мой внук, мой черноглазый, будет жить с отчимом? Разве мой Хасан подчинится отчиму? Ни за что!!! Разве мой внук сможет жить рядом с женщиной, виновной в смерти его отца? Женщиной, которая пустит в свою постель чужого мужчину? Мой внук… — Зарыдав, бабка обняла Хасана.
Хасан был совершенно сбит с толку. Бабушка все время на что-то намекала. На что? Не зря же она говорила: убийца твоего отца — твоя мать.
Хасан вернулся домой. Заметил, что мать веселее обычного. Все время смеется, звонким голосом отдает распоряжения поденщикам, что-то обсуждает с трактористом. В тот день Хасан не мог смотреть на нее. Она попыталась обнять его, приласкать. А он оттолкнул ее. Мать сказала, что ей очень нравится его новая одежда, она ему к лицу. И обувка хорошая. Все же, как он ни отбивался, она крепко прижала его к себе. Он был холоден как лед. Эсме принялась тормошить сынишку. Его охватила оторопь. Поняв, что с сыном творится что-то неладное, мать оставила его в покое. Долго и пристально смотрела ему в лицо, наконец тяжело вздохнула:
— Эйвах! Эйвах!
Лицо у нее стало бескровным, как у мертвеца. А вскоре после полудня пришел дядя Мустафа. Он принес ружье. То самое, с перламутром на ложе, красивое старинное ружье.
— Это тебе, Хасан. Оно принадлежало еще твоему деду. Перед смертью он завещал: это ружье должно принадлежать тому, кто будет отстаивать честь нашего рода, первому храбрецу среди нас. Ты можешь ходить на охоту с этим ружьем, а если пожелаешь, то и отстоять честь нашего рода. Пошли-ка со мной. Я хочу, чтобы ты при мне испытал ружье.
Они спустились вниз, к подножию Анаварзы, на берег Джейхана. Мустафа зарядил ружье.
— Возьми, Хасан, — сказал он, — возьми и прицелься вон в тот белый камень. Посмотрим, сможешь ли ты попасть в него.
До чего ж Хасан был рад и красивой одежде, и новым башмакам, и этому замечательному ружью! Никогда не ожидал он от своих дядьев подобной щедрости. Все они смотрели на его мать как на врага. Если б могли, вовсе не глядели бы ей в лицо. Бабушка — та даже имени ее не произносила.
Хасан вскинул ружье, прицелился. Рядом с белым камнем взметнулось белое облачко. Дядя протянул ему второй патрон, и третий, и четвертый. До тех пор, пока Хасан не попал в камень. Тогда дядя снял с пояса подсумок, протянул Хасану.
— Возьми, — сказал, — теперь ты и сам можешь охотиться. Тебе надо много тренироваться. Стреляй побольше, чтобы набить руку. Только так и можно стать хорошим стрелком.
Стрелять из такого ружья было одно удовольствие. Тут и там взвивались среди камней струйки пыли. Эхо выстрелов долго металось среди скал Анаварзы.
— Не жалей пуль, — сказал дядя. — Я велел хозяину магазина в Козане, чтобы он давал тебе патронов сколько захочешь. Если у него кончатся, ты мне скажи, велю еще достать. Станешь хорошим охотником, настреляешь фазанов — мне принеси. Станешь метким стрелком, набьешь диких голубей, синих пастушков — не забудь меня угостить. Ладно? Станешь хорошим охотником, добудешь зайца — дяде своему гостинчик пришли.
До чего же понравились мальчику и сверкающее ружье, и шитый шелком и серебром подсумок!
Целыми днями полевали они — и на волка ходили, и на шакала. Фазанов брали, уток. Стреляли по диким лошадкам, вздымающимся на дыбы, по оленям с огромными рогами-крюками, по газелям, у которых что ни прыжок — полет. Весело, беспечно охотился Хасан.
Как-то вернулись домой поздним вечером. Все в мальчишке пело от счастья. Бросился к матери, обхватил руками. Мамочка! Как здорово! Он и думать забыл о бабушкиных словах и слезах. И мать улыбалась. Она рада была, что дядья заинтересовались малышом. Но почему, почему, ах, почему на самом донышке ее сердца притаилась тревога? Отчего тревога эта против воли охватывает все ее существо? Мальчик заглянул матери в глаза, догадываясь кое о чем, жалость всколыхнулась в нем. Опять прижался к ней всем телом, поцеловал.
— Мустафа, пожалуйста, очень прошу, отужинайте с нами, — сказала Эсме.
Тот ничего не ответил, лишь мотнул головой. Ушел.
— О чем говорил с тобой дядя? — спросила мать.
— Ни о чем.
— А бабушка?
— Ни о чем, — ответил сын и отвел взгляд.
Он взял с собой в постель ружье и подсумок, заснул, не выпуская их из рук. А едва рассвело, убежал в скалы Анаварзы. И опять с утра до вечера раздавались выстрелы. Вскоре вся деревня знала, что Хасан учится стрелять.
Через пятнадцать дней мальчик притащил домой крупную зайчиху. Мать сготовила вкусную еду, пригласила деверей отметить первую охотничью удачу сына. Дядья с женами и детьми пришли на обед, только бабка не соизволила явиться. А несколько дней спустя дядя Ибрагим подарил Хасану арабского жеребца-трехлетка. Мальчик сразу же прикипел сердцем к жеребцу. Бог ты мой, какое это счастье — иметь собственного коня! Несколько ночей не мог заснуть.
Вдали, вздымая клубы пыли, проносились грузовики. Серое облако над дорогой не успевало оседать. В полях тарахтели тракторы. Поденщики-хлопкоробы сидели перед своими шатрами, перебирая коробочки хлопка. Высоченные белоснежные горы хлопковой ваты раскинулись по всей равнине. Длинношеие аисты, пощелкивая красными клювами, неуклюже прогуливались среди побуревшего жнивья.
Хасан брел по берегу реки. Отрывистые мысли, путаясь, роились в его голове. А может быть, то были и не мысли вовсе, а смутные мечты. Он следил, как поспешно одна за другой уносятся в сторону фиолетовых гор Тороса[5] призрачные тени облаков. Вода у берегов текла лениво, застаивалась, покрывалась пылью, соломинками. За лето Хасан вытянулся, шея у него стала длинной и тонкой, почернела от загара и, как у стариков, усеялась морщинками. Со стороны могло показаться, что он разговаривает сам с собой. Будто во сне.
Вроде бы он слышал это от кого-то — от крестьянина ли, от бабушки, от старухи Залы, от одного из дядьев, от Элиф? Да, наверное, слышал. Он ведь редко прислушивается к словам взрослых. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Ну их, со всеми их разговорами! События, одно за другим, с головокружительной быстротой проносились мимо. До первых вечерних звезд вся деревня возбужденно тараторила, а он не хотел, да слушал. Вот как оно было.
Аббас пришел за Эсме. Уже не в первый раз. Из-за нее-то он и бежал из тюрьмы. Эсме просила его, умоляла: «Уходи, Аббас, уходи! Ты попал в тюрьму, теперь слишком поздно что-либо исправить. Уходи, Аббас!» А он все стоял и стоял и смотрел в глаза Эсме. А она — в его глаза. «Нас могут увидеть, Аббас, приходи лучше завтра», — сказала она. И тогда он ушел. А в руке у него был зажат новенький «маузер». Через всю грудь — патронташ. «Уходи в горы, Аббас», — сказала она. И он ушел в горы. От любви к ней он лишился рассудка, и она с ума сходила от любви к нему. Аббас ушел в горы, но Эсме за ним не последовала.
На другой день он явился опять. Спрятался в тени большого тутового дерева. И такой он стройный, гибкий и сильный, что и сказать нельзя! Все вокруг затопил синий лунный свет. Эсме вышла из дома. Халиль спал. «Уходи, — сказала она Аббасу. — У меня сын маленький. Пожалей меня. Да и себя тоже. Они и тебя, и меня убьют». Но Аббас не уходил. Все стоял и стоял под тутовым деревом, хоронясь от лунного света. «Умоляю тебя, уходи, они убьют нас», — просила Эсме. Аббас молчал.
Молодая женщина знала, что он убежал из тюрьмы, куда попал из-за нее. Не выдали ее за Аббаса. Он ранил троих. Двое легко отделались, а третий остался хромым. Аббасу вкатили большой срок, отправили в диярбакырскую тюрьму.
Халиль тоже влюбился в красавицу Эсме. Однажды ночью он вместе с шестью приятелями похитил девушку из отцовского дома. Скрутил ей руки за спиной, попытался взять силой. Она сопротивлялась. Лишь неделю спустя, опоив ее шербетом, смешанным с опиумом, добился своего. Когда Эсме пришла в себя, она поняла, что произошло. У нее кружилась голова, началась рвота. Шла кровь. Она сама себе опостылела. Халиль привез ее в свой дом, пригласил имама, и брачный союз был заключен. Халиль настоял и на гражданском бракосочетании в тот же день. Лишь после этого позвал врача, чтобы остановить кровь.
Целый год Эсме не говорила ни с Халилем, ни с жителями деревни. Трижды под покровом ночи убегала от мужа, и трижды ее догоняли и возвращали домой. Старуха свекровь то и дело повторяла: «Халиль, сын мой, эта блудница не принесет тебе счастья. Отошли ее восвояси. Смотри, навлечешь на себя беду!» Халиль знай себе посмеивается в ответ. «Халиль, сынок, попомни мои слова: насильно мил не будешь. Мать тебе добра желает. Из-за этой бабы проклятой один уже в тюрьме сидит. Гони ее из своего дома!»
Наконец Эсме заговорила. Казалось, она обо всем забыла, простила все обиды, как будто не она молчала целый год, не она была в постели холоднее льда. Рождение ребенка изменило ее. Только о малыше своем думала, никого в мире не замечала, кроме сыночка своего. Стала спокойна, весела, работяща. Деревенские полюбили ее. Она охотно всем помогала, ухаживала за больными. Если кому-нибудь в деревне нужна была помощь, ее и звать не приходилось — сама прибегала. А малыш ее, сыночек ненаглядный, рос, тянулся. Вот тут-то и объявился опять Аббас. Он бежал из тюрьмы.
Своей страстью к Эсме Аббас прославился на всю округу. Печальная история его любви была известна во всех подробностях. О ней слагали дестаны и песни, которые пелись даже в их деревне.
«Уходи, Аббас, — молила Эсме. — Уходи, если и впрямь любишь меня. Уходи и не появляйся больше, если твоя любовь настоящая».
До самого рассвета простоял Аббас под тутовым деревом, и Эсме — рядом с ним. С первыми лучами солнца он ушел. Эсме все стояла и смотрела ему вслед, даже на цыпочки приподнималась, пока не потеряла его из виду. Около месяца она не слышала о нем ничего, хотя каждую ночь ждала, ждала. Ах, только б еще разок увидеть его! И однажды, незадолго до рассвета, услышала знакомые шаги и оцепенела от страха. Вся дрожа, спустилась по лестнице. «Аббас, уходи! Заклинаю тебя, уходи! Иди в скалы, жди меня там. Я приду, найду тебя». Он, ни слова не обронив, повернулся и зашагал в сторону гор. А она следила за ним глазами. Едва рассвело, собрала узелок с едой и ушла туда, где он ждал ее. Никто из деревенских ничего не заметил.
Несколько месяцев Эсме ходила к Аббасу, они встречались в одной из пещер Анаварзы. Муж учуял неладное, выследил ее, но в пещере их не оказалось. Аббас издали увидел Халиля, хотел его убить, но Эсме не позволила.
Однажды жандармы оцепили скалы Анаварзы. День и ночь напролет отстреливался Аббас. Но жандармы все-таки схватили его, нацепили наручники и отправили в участок. По дороге Аббас обманул жандармов и ухитрился сбежать. Вновь он вернулся в скалы. Эсме знала, что возлюбленный придет, каждую ночь ждала. И он пришел, встал под тутовым деревом. Стоял не шевелясь, боясь лишний раз вздохнуть. Несколько раз Хасан тоже видел его темную тень. Эсме выходила к нему, и два силуэта сливались в один.
В скалах Анаварзы опять выли пули. Аббас ранил двоих жандармов и Халиля. Лекарь-курд обработал рану, забинтовал. Он был черноглазым, длиннолицым, все время чему-то улыбался. «Надо ж, какие дела!» — приговаривал он.
Однажды вечером, перед молитвой, когда Халиль, Эсме и Хасан сидели вокруг расстеленной на полу скатерти, за окном вдруг метнулось пламя, выстрел вспорол тишину. Крик. Облачко порохового дыма. Халиль, упавший головою в миску с едой. Кровь, кровь, родничком бьющая из виска. И запах пороха.
Потом притащили труп Аббаса. А к вечеру бросили его за деревней — на растерзание голодным псам.
Ночью Эсме, вместе с одним из поденщиков, пошла на дорогу. Они с трудом отогнали собак, положили тело Аббаса в мешок, и Эсме сама дотащила мешок до отрогов Анаварзы. До утра они с поденщиком рыли могилу. Там и похоронили Аббаса. Все узнали об этом.
О, что тут началось в деревне! Дядя Мустафа бил Эсме ногами. «Шлюха поганая! — орал он. — Это ты виновата в смерти моего брата. Я от тебя мокрое место оставлю. Говори, где похоронила своего пса! Признавайся, или я убью тебя!» Эсме молчала.
Деревенские вопили что было мочи. Они осыпали Эсме грубой бранью, все — старики, дети, мужчины, женщины.
Сельчане во главе с дядьями и бабушкой несколько дней искали в горах могилу Аббаса, но так и не нашли. А Эсме молчала.
Прибежала собака, из пасти у нее вывешивался красный язык. Следом появилась бабушка. Вода у берегов, покрытая пылью, соломинками, палой листвой, как будто совсем не текла. После смерти сына бабушка не снимала с головы черный плат, из-под которого выбивались красные от хны пряди волос. Она опиралась на толстую камышовую палку. Подошла и села рядом.
В отдалении медно сверкала укутанная в туманы гора Дюль-дюль. Аромат цветов пронизывал воздух. От скал Анаварзы струился звенящий жар. Река исходила серебряным паром. Казалось, будто это вовсе и не река, а повисшая в воздухе дорога.
Хасан старался не смотреть на бабку. Когда она говорила, становилось видно, что у нее во рту только один зуб, желтый и острый. Старуха туго перетягивала и без того тонкую — вот-вот переломится — талию широким шелковым кушаком. Лицо у нее было темное, как кора старого дерева. Пестроцветная бахрома свисала до самых колен. С девичьих лет бабушка носила такой кушак. Даже когда потеряла любимого сына и вся, с головы до ног, обрядилась в черное, не сняла свой кушак с красно-зелено-голубой бахромой. Видно, до смерти не изменит своей привычке. Говорили, будто она в завещании наказала похоронить ее перепоясанной кушаком. Много времени прошло после гибели сына и расправы над Аббасом, но она единственная продолжала искать в скалах Анаварзы могилу, в которой спрятала шлюха невестка тело своего любовника. Ну нет, этого она так не оставит, непременно найдет труп негодяя и бросит на съедение собакам, накормит стервятников! На такое святое дело она не жалела денег — всем детям раздавала, — пусть только ищут могилу Аббаса. Одной надеждой и жила старая: ах, если б сжить со свету проклятую Эсме! Что и говорить, сыновья никуда не годны, не могут отомстить за честь дома.
— Да, мой львенок, да, мой отважный Хасан, не было и нет равного твоему отцу йигита по всей Чукурове. Если б не Халиль погиб, а другой мой сын — Мустафа, если б не он погиб, а брат его Ибрагим, если б кто-то другой из моих сыновей погиб, а Халиль, мой лев, мой йигит, остался жив, то увидел бы ты, все бы увидели, как он отомстил бы за кровь братьев. Он не просто убил бы виновницу, он весь бы ее род стер с лица земли. Не чета ему братья. Будь они настоящими мужчинами, за волосы приволокли бы невестку на могилу Халиля и острым ножом отхватили ей голову. Не пришлось бы мне терпеть ее в доме только потому, что она мать моего любимого внука. Разве твой отец допустил бы такой позор?! Разве оставил бы он жизнь этой шлюхе? О, это был настоящий орел. Будь прокляты твои дяди, разве они люди?! О-о-о-о, внучек мой, становись же скорей взрослым, бери в руки ружье и… Ты, ты, ты сын Халиля, его кровинка. Ты, как и он, подобен орлам с Бинбога. Мой Халиль похож был на сокола с горы Дюльдюль, на сокола с Аладага. О-о-о-о, мой Халиль!..
Хасан слушал. Вперив взгляд расширенных глаз в морщинистую поверхность реки, слушал. В воздухе порхала черно-голубая бабочка. Огромная, как птица. Порой она чуть не касалась крыльями воды, порой взмывала вверх. Хасан следил за каждым движением бабочки, его взгляд то опускался, то поднимался. Откуда-то появилось вдруг множество таких же бабочек, и они пестрой стайкой метнулись в сторону куста, усыпанного синецветом. Из-за голубых разводов на их крыльях словно сразу прибавилось цветов на кусте. И он стал весь голубой, узорчато-голубой, смутно-голубой.
Бабушка плакала. Опираясь на палку, она встала во весь рост, выпрямилась.
— Халиль мой, Халиль-бей! — причитала она. — Отпрыск твой, кровиночка твоя — смельчак тебе под стать, но он еще слишком мал, он еще дитя. Убийца твоя живет под твоим кровом, растит твое дитя, кормится твоим хлебом, тратит накопленное тобой. И топчет твою могилу. Я мать, я мать! Как же мне терпеть такое! Я мать…
Рыдая, старуха пошла к скалам Анаварзы.
Она вскарабкалась на большой камень и уселась там. Солнце висело низко-низко. Горький комок застрял в горле Хасана.
— Та, которая тебя убила, опять собирается замуж. Та, которая тебя убила, того и гляди пустит в свою постель другого мужчину. И некому отомстить за тебя, кроме внука моего, твоего сына, но он еще слишком мал, иначе не оставил бы кровь своего отца неотмщенной, не позволил бы другому занять твое место на супружеском ложе. И вот чужой ляжет в твою постель, его обнимет та, которую ты любил, которая убила тебя. Твои кости тлеют в могиле, а она наслаждается жизнью. Твои братья — ничтожные люди, не смогли ее убить. Мой Халиль, мой Халиль, мой Хали-и-и-и-иль!!! Рука твоего сыночка уже держит ружье с перламутровой отделкой. Он уже взнуздал арабского скакуна, у него на поясе сверкает серебряный кинжал, — захлебывалась слезами бабушка. — Ах, как жаль, что он еще слишком мал. Слабы его руки. Бедняжка не то что женщину — муравья не сможет убить.
Вопли старухи заполнили всю долину. Когда опустились сумерки, Хасан вернулся домой. Мать поставила перед ним ужин, но кусок не лез ему в горло. Мать попыталась заговорить, он ничего не ответил, не смог разлепить запекшиеся губы.
Эсме не на шутку встревожилась, тормошила его, говорила нежные слова, обнимала, целовала.
А однажды он услышал разговор матери с дядей Мустафой. Ни мать, ни дядя не знали, что он слышит их.
— Ты ни в чем не виновата, сестра, — говорил Мустафа. — Но все же нельзя тебе здесь оставаться. Уходи, иначе тебя убьют, сестричка. Мать со мной не разговаривает из-за того, что я не пролил твою кровь, Ибрагим хочет убить тебя, но опасается меня. Пока ты жива, пока находишься в этом доме, мать не успокоится. Тебе надо уйти, сестричка. Да пропади оно пропадом, богатство Халиля! Плевать тебе на весь его род. Предупреждаю тебя, дело кончится плохо. И я при всем желании не смогу ничем помочь. Вся наша деревня, да и все в округе винят тебя в смерти мужа. Нельзя тебе больше оставаться тут. Они вынудят меня убить тебя, сестра. Ты еще можешь спастись. Так уходи же. Прошу тебя: не дай пролиться крови в нашем доме. Мы больше не можем противиться их требованиям, Эсме. Не я стану твоим убийцей, так Ибрагим, не он — так родственники нашей матери, дяди, их сыновья. Мало ли кто. Твой смертный приговор написан у тебя на лбу. В конце концов мать отнимет твою жизнь руками Хасана.
Эсме тихо, безучастно отвечала:
— Хорошо, я уйду. Только сына отпустите со мной. И дом, и земля, и богатство — пусть все достанется вам, я вернусь к своему отцу. Ничего мне от вас не надо. Только сына отдайте.
— Это невозможно, — ответил Мустафа. — Тебе нельзя взять Хасана с собой.
— Что ж, тогда и я остаюсь. Никуда без сына не уйду. Не могу я покинуть его.
— Ты не можешь взять Хасана. Если решила уходить, то без него. Мальчишку тебе никто не отдаст. Я говорю об этом только из жалости к тебе. Я не считаю, что ты виновата в смерти брата, но знай, тебя все равно убьют. И скоро.
— Умоляю, ага, пойми меня. Без сына я не могу уйти. Если уж мне суждено погибнуть, то пусть рядом с ним. Все равно без него мне не жить.
Мустафа встал. Высокий, плечистый, широкоскулый, глаза налиты кровью. При взгляде на его лицо мальчика охватила дрожь. Дядя сделал несколько шагов в его сторону. В темноте Мустафа казался еще крупнее, чем был на самом деле. Хасан знал, что его мать убьют. Волна любви к дяде за то, что он пытался ее спасти, захлестнула мальчика. Больше всего на свете он хотел спасти свою мать.
После этого случая в доме и во всей деревне наступило затишье. Бабка больше не плакала, не упоминала о ненавистной невестке, даже Зада притихла. Со дня похорон отца еще ни разу не воцарялась в доме такая тягостная атмосфера. Прошло десять дней. По ночам мать сидела на кровати, водила гребнем по распущенным волосам. Прислушивалась к каждому шороху, вздрагивала. Иногда она ходила из комнаты в комнату, и в каждом ее движении сквозил испуг.
На одиннадцатую ночь ударом ноги выбили дверь спальни. Трое, стоя на пороге, выстрелили по кровати. Матери в комнате не было. Свет электрических фонариков заметался по углам. Еще и еще стреляли по пустой кровати. Хасан скорчился в углу, обессилев от страха. Его заметили. Носок сапога вонзился в его ребра.
— Подлый мальчишка! Ублюдок! — Его еще раз пнули сапогом. — Куда убежала эта шлюха, твоя мать?
Хасан молчал.
— Все равно ее настигнет наша кара! Даже если спрячется в птичье гнездо, забьется в змеиную нору. Не сегодня, так завтра найдем, разорвем на куски. Кровь племянника Халиля взывает к мести. Пока она жива, нет покоя его останкам.
Хасан не проронил ни звука, но он узнал этих людей. Это был бабушкин брат с сыновьями.
Мужчины обшарили весь дом, но Эсме так и не нашли. И чтобы отвести душу, избили Хасана.
— Нечего жалеть этого гаденыша! — орали они. — Он живет бок о бок с убийцей своего отца, прощает ей все. Хуже грязного свиненыша этот ублюдок.
Наконец они ушли.
Оказывается, Эсме еще издалека услышала их шаги, тихонько выбралась из дома и побежала в участок. Там она рассказала обо всем. Наутро Эсме в сопровождении пятнадцати жандармов вернулась в деревню. Но нападавших уже и след простыл. Дело дошло до прокурора. Эсме сделала заявление на его имя: «Девери угрожают мне смертью. В случае моей гибели знайте, что это их рук дело, и в первую очередь — деверя Али».
Какой шум поднялся в деревне да и по всей округе! Бабка упрямо твердила:
— Все равно ей конец, даже если схоронится в кованом сундуке.
Эсме тоже знала, что обречена. Объятая страхом, она до рассвета сидела на кровати и все чесала и чесала волосы, не решаясь склонить голову на подушку.
Мустафа приходил еще несколько раз. Он очень боялся, как бы его не увидели, и прокрадывался тайком, под покровом ночи. Он заклинал Эсме ради всего святого бежать из деревни.
— Не вынуждай нас проливать кровь, сестричка. Здесь и так слишком много лилось крови, а скоро и мы все в ней захлебнемся. Пока твое сердце бьется, мы не вправе считать себя людьми. Ведь на наших глазах, можно сказать, ты руками своего любовника убила нашего брата. Уходи, сестра, уходи.
— Ты знаешь, без сына я не уйду, — с вызовом отвечала Эсме. — Уж лучше убейте меня.
— Никто тебе сына не отдаст. Уходи без него, Эсме.
— Нет.
В одну из таких тревожных ночей Эсме, как всегда, сидела с гребнем в руках на краю постели. Вдруг руки ее замерли, гребень застрял в распущенных волосах. Она в упор посмотрела на Хасана, их взгляды встретились. И тотчас Эсме вскочила с кровати. Ей не пришлось тратить время на одевание, она теперь не раздевалась по ночам. Она направилась к сундуку, решительно подняла крышку. Хасан тоже встал, оделся, взял в руки ружье. Из сундука повеяло ароматом диких яблок. Мать уложила вещи в маленький узелок, и они, рука в руке, вышли из дома.
Шагали всю ночь, к рассвету достигли Бозкуйу. Если б они успели добраться до леса, то были бы спасены. В лесу их не отыскали бы. А местность вокруг Бозкуйу пустынная и голая, беглецы были видны со всех сторон, как на большом блюде.
Позади, все в пыли, показались скачущие всадники. Мать с сыном спрятались в колючих кустах. Но их без труда обнаружили, выволокли из укрытия. Мустафа тоже принимал участие в погоне. Хасана подхватили под мышки и посадили на лошадь к Мустафе. Мальчик молчал.
— Счастливого пути, Эсме, — бросил Мустафа через плечо. — Иди куда хочешь.
Всадники повернули коней. Хасан очень устал, так что по пути домой, сидя на лошади Мустафы, задремал и проснулся уже в деревне. Едва волоча ноги, поднялся в комнату и свалился прямо на пол, подкошенный тяжелым сном. Пришел в себя лишь на рассвете другого дня. Его разбудили бабушкины рыдания. Она опять проклинала невестку, убийцу сына. Хасана удивили слова: «Как только отберем у нее сына…» И тогда он опрометью кинулся к дому, где жил с матерью.
Эсме, увидев сына целым и невредимым, засмеялась, прижала его к себе. Хасан не мог взглянуть ей в лицо. А из бабкиного дома доносился похожий на вой плач.
После этого случая деревенские попритихли. С Эсме никто не заговаривал, даже старались делать вид, будто не замечают ее вовсе: нет, мол, и никогда не было такого человека в их деревне.
Хасану не везло: куда бы он ни пошел, что бы ни делал, в какую бы сторону ни смотрел, везде его взгляд натыкался на бабушку, плачущую, ласковую, причитающую, взывающую к мести. Все жители деревни — и стар и мал — словно сговорились: в его присутствии обсуждали подробности смерти отца, недобрым словом поминали его самого и мать, сокрушались о судьбе старухи, которая тает на глазах от тоски и печали.
Деревня спала. Только петух трижды прокукарекал и словно поперхнулся криком. Какая-то псина подвывала в отдалении. Эсме боялась собачьего воя. Всякий раз, когда его слышала, волосы на голове у нее шевелились от страха и с уст невольно срывались слова молитвы.
Хасан заговорил. В кромешной тьме он не видел матери, не слышал ее дыхания. Если бы уловил хотя бы шорох, не смог бы разжать губ, Хасан знал это наверняка.
— Мы сейчас отправимся в путь. Но пойдем другой дорогой. Если они опять нагонят нас, я спрячусь в кустах, они меня не найдут и вернутся ни с чем. А когда скроются, я догоню тебя. Согласна?
— Согласна, — шепнула мать.
Вещи давно уже были сложены в котомки. Прихватив их с собой, мать с сыном пустились в путь. Едва занялся рассвет, позади раздался топот конских копыт. Пять всадников скакали следом за ними. Хасан бросился в гущу терновых зарослей и ежевичника.
— Иди, не задерживайся! — крикнул он. — Как только они уберутся, я догоню тебя.
Мать продолжала путь. Вскоре всадники нагнали ее.
— Где Хасан? — злобно выкрикнул Мустафа. — Говори, не вынуждай меня применять силу.
— Мальчик остался дома. Когда я уходила, он спал. Я не посмела его разбудить.
— Врешь! Врешь! Люди видели вас обоих! — крикнул Мустафа.
— Нет, он спал.
— Убью тебя, гадина!
— Убей. Разве вы уже не отняли у меня жизнь? Каждый день убиваете. Не я убила вашего брата, — помолчав, добавила она, — не я, а Аббас. Отчего ж вы не мстите братьям и родственникам Аббаса? Я под боком, я беззащитная. Вот и хотите на мне отыграться. Что, скажете, не так? Вы боитесь леков[6]. Что, неправда? Да вы к ним даже приблизиться боитесь! Аббас — убийца, к тому же он похитил жену вашего брата. Так мстите же ему! Спасайте свою честь, убейте его родных, пролейте их кровь!
Всадники окружили женщину. Тонко взвизгнула плеть, полоснув Эсме по лицу. Потом еще и еще раз. Не в силах совладать с собой, она вскрикнула, но в тот же миг пожалела об этом: вдруг сын услышит?..
Хасан уже выполз из своего убежища и стоял в отдалении, глядя, как избивают его мать. Когда же она закричала, он, позабыв обо всем на свете, побежал к ним, на бегу хватая камни и швыряя ими во всадников и лошадей. Он швырял камни и кричал. Две лошади испуганно захрапели, поднялись на дыбы. Мальчик не помнил себя от ярости.
— О-о-о! Ослиная башка! — кричал он сам себе. — Ну почему, почему я не взял ружье! Я бы уложил их сейчас всех до единого!
В этом месте я перебил его рассказ:
— Да, действительно, почему ты не взял ружье, Хасан?
— Так это ж был их подарок. Будь оно проклято, это их ружье! Ничего ихнего не хотел с собой брать. Все равно, когда вырос бы, пришел бы и взял все, что мне причитается, не добром, так силой. Не так уж и долго оставалось ждать.
— Почему вы не попробовали сесть на коней? Все-таки верхом быстрее.
— Лошади тоже были все ихние. Я хотел, но мать не позволила. «Пусть подавятся своими лошадьми, богатством! — говорила она. — Ничего, кроме сына, мне от них не надо…»
Хасан напугал лошадей, попал камнем в лицо Мустафе, по его щеке побежала алая струйка.
Эсме распласталась на земле, ее одежда, лицо, волосы были в пыли. Руки, веки, ресницы, брови покрылись пылью. Хасан кинулся к матери, приподнял ее голову, слезы градом катились из его глаз.
Один из верховых приблизился к нему и, полный презрения и злобы, бросил:
— От шлюхи матери только такой гаденыш и может родиться. Какова мать, таково и ее отродье. Он обнимает убийцу своего отца, эту подлую бабу, а ты еще его защищаешь, Мустафа.
Он направил своего коня прямо на них. Хасан с матерью оказались между конских копыт. Хасан извернулся, вскочил на ноги и послал ему неслыханное проклятье. Тот развернул коня и шагом направился прочь.
Дядя Мустафа подхватил мальчишку и единым махом закинул к себе в седло.
— А ты, потаскуха, убирайся! — крикнул он Эсме. — Попробуй только вернуться!
И пустил коня вскачь. Остальные последовали за ним. До самой деревни они скакали. Во дворе Хасан соскользнул с коня, все в нем клокотало от гнева. Он бросился назад, к матери, но тут же был схвачен чьей-то жесткой рукой. Он рвался, метался, но едва ему удавалось вырваться, как опять он оказывался окруженным дядьями. Руки, лицо мальчика были в крови, новая одежда повисла лохмотьями. Несколько здоровенных мужчин не могли совладать с ним. Бабушка крикнула:
— Вяжите эту собаку по рукам и ногам!
И в тот же миг раскаялась в своих словах:
— Нет, оставьте его в покое, не мучайте больше моего внука. — Она приблизилась к нему. — Встань, малыш мой черноглазый, встань, мой львенок, ты очень устал. Вай, мой сыночек, мой львенок! Никто не может заменить ему мать, никто! Будь проклята материнская кровь! Послушай, сынок, твоя мать извела моего сына. А ты не можешь пересилить любви к ней. Каково же мне? Как мне простить смерть моего сына, несокрушимого, как скала, йигита? Скажи, Хасан, ответь, как мне уйти из этого мира, не отомстив за сына? Разве упокоит меня черная земля, если я лягу в нее, не отомстив погубительнице? Что же мне делать, внучек, сын моего сына, отвечай! Будь проклята материнская кровь, будь проклята! Как мне смириться с тем, что мой враг, целый и невредимый, разгуливает перед моими глазами, а мой бесстрашный, мой несокрушимый, как горы, йигит гниет в черной земле! А когда убегает мой враг, вместе с ним уходит и сын моего сына, половина моего сердца. Как же мне не просить смерти у бога? Отпустите мальчика, отпустите Хасана, пусть идет куда хочет.
Хасан все еще рвался из сильных мужских рук. Рвался и кусал эти руки до крови.
И тут приблизился Мустафа. Тихо произнес:
— Отпустите моего Хасана, моего смелого сынка. Он не отрекается от матери. Я рад, я уважаю его за это. Я всегда любил и почитал его отца, отныне и мать его встретит с моей стороны точно такое же почтение. А теперь, друзья, возьмите с собой Хасана, отыщите Эсме и верните домой, раз этого желает ее сын. Отныне она не услышит ни одного худого слова, ей будет оказано должное почтение. Мы не в силах забыть, что она виновата в смерти нашего брата, отца Хасана, но мы ничего не можем поделать, раз сын не хочет отомстить за гибель отца, как подобает настоящему мужчине. Пусть же его отец лежит в черной земле. Нам-то что? Если сыну безразлично, что отцу его даже в могиле не суждено обрести покой до Судного дня, если не трогает его, что отцу суждено и на том свете обливаться слезами, что он не может взглянуть в лик Аллаха и лик Пророка, нам-то что? Ведь он, конечно, знает, что человек, за которого не отомстили…
Голос Мустафы пресекся.
Когда Хасана отпустили, он сразу обмяк и так и остался посреди двора с поникшей головой, погруженный в тягостное раздумье. Мужчины грязными платками отирали кровь со своих рук. Лицо мальчика тоже было в крови, но он этого даже не замечал, казалось, он прислушивается к разговорам вокруг себя, но на самом деле он был занят собственными мыслями. Ему чудилось, будто он видит свою мать — она бежит к нему издалека, торопится, падает, опять встает.
— Отец, за которого не отомстили, — продолжал сдавленным голосом дядя, — будет проклинать убийцу и того, кто простил это злодейство. Никогда, никогда не обретет покоя Халиль.
На лице Мустафы лежала печать безысходных мук. В каждой складке, в каждой морщине таилось безмерное горе. Глаза округлились, стали непомерно большими. Он пытался еще что-то сказать, но не смог, лишь всплескивал руками да качал головой.
— Ведь он все знает!.. — вдруг выкрикнул Мустафа. — Ведь он все знает!.. — И заметался перед мальчиком; его руки то разлетались в стороны, то сжимались в кулаки, то неподвижно замирали. Стоило ему бросить взгляд на Хасана, как им овладевали мучительные корчи, от которых его тело, подобно чудовищному бутону, то сжималось, то расправлялось.
— Ведь он же знает…
Мустафа стремительно подошел к матери, заглянул ей в лицо, и в его взгляде отразилось глубокое отчаяние.
— Вот, смотрите, старуха мать, которая не может спокойно умереть, зная, что душе ее сына нет покоя на том свете. Вот мать, которая на наших глазах тает от мук.
Слово «мать» Мустафа произнес с таким душевным надрывом, что казалось, вот-вот разрыдается.
— Ведь Хасан же знает, что человек, за гибель которого не отомстили, не может спокойно лежать в могиле, что он превращается в привидение. Каждую ночь я вижу своего брата, закутанного в белый саван. Он бродит по двору. Однажды, набравшись духу, я приблизился к нему, лицо у него было бледнее его одеяния. «Брат! — окликнул я его. — Брат Халиль!» Он не отозвался, лишь отступил на несколько шагов в сторону кладбища. Потом я услышал вырвавшиеся вместе со стоном слова: «Скажи моему сыну Хасану, что он должен отомстить за мою безвинно пролитую кровь. Пусть поквитается с убийцей, даже если это его мать». Я собственными глазами увидел, как разверзлась могила и поглотила призрак моего брата, и тогда утихли стоны.
Мустафа подошел так близко к Хасану, что мальчик почувствовал на своей шее его горячее прерывистое дыхание.
— Может быть, мне не следовало рассказывать все это ребенку. Может быть, я поступил недостойно мужчины. Но я не мог больше таить в себе свою боль, не мог держать в тайне страшную правду: его отец превратился в привидение и останется им до тех пор, пока не будет отомщен. Но разве этот младенец, этот беспомощный мальчишка смоет кровью злодейство своей матери? О-о-о, будь я проклят!..
Мустафа направился к двери, но на пороге остановился, обернулся и обронил:
— А вы вместе с Хасаном поезжайте за его матерью. Этой женщине не пристало ходить пешком. Хоть она и убийца своего мужа, но нашему Хасану доводится…
Жена Мустафы, Дёна, как только муж скрылся в доме, подошла к мальчику.
— Вай, сыночек мой, душа моя Хасан, вай, сиротка разнесчастный! — заплакала она. — Ты же весь в крови, маленький мой. Подожди, я умою тебя, потом поедешь за матерью.
Она обмыла его лицо и руки, наложила целебную мазь на кровоточащие ссадины.
Мужчины, уже в седлах, ждали его. Один из них подхватил мальчика и усадил на своего коня. Они тронулись в путь.
На закате они увидели Эсме. Она сидела на вершине голого холма съежившаяся и безучастная ко всему. Они приблизились к ней. Она даже не подняла глаз на подъехавших всадников. Хасан соскочил с коня и подбежал к матери.
— Мама, я за тобой, поедем. — Он прильнул губами к ее уху и зашептал: — Мама, отец превратился в привидение. Дядя сам видел его, и другие тоже. Он вышел из могилы в белом саване и все стонал, стонал.
Эсме ничего не поняла, может быть, даже не расслышала тихого, как полет мухи, шепота сына. А может быть, только сделала вид, что ничего не слышит.
Хасаном завладел страх. Не для того ли явился дух отца, чтобы убить его мать? Мальчику становилось все страшней и страшней, он вцепился в руки матери.
— Вставай же, поехали домой! Все равно уже ничего нельзя поделать, если он каждую ночь является к нашей двери. А ведь это правда. Я тоже как-то ночью слышал его стон. Вставай, поехали.
Он потянул ее. Мужчины держались в отдалении и пристально следили за матерью и сыном. Эсме с трудом поднялась и, понурившись, сделала несколько шагов. Один торопливо спешился, помог ей сесть на коня и подсадил Хасана к другому всаднику. Они тронулись в путь.
Вся деревня собралась их встречать. Люди стояли хмурые, молчаливые. При появлении Эсме ропот прошел по толпе. Кто-то крикнул:
— Да погаснет очаг в твоем доме, Эсме! Из-за тебя несчастный Халиль стал привидением. Все мы видели его, и не раз. Он требует возмездия. Расплатись кровью за его гибель, иначе призрак Халиля заберет у тебя сына.
Эсме с каменным лицом, ни на кого не глядя, протиснулась сквозь толпу и вошла в свой дом.
На некоторое время в деревне воцарилась тишина. Все как будто забыли Хасана, Эсме, привидение. Сельчане предавались своим мирным повседневным заботам. Сколько времени продолжалось затишье? Может быть, полгода, может быть, год. Но Эсме это неожиданное затишье, да еще на такой долгий срок, лишь насторожило. Она часто делилась своими страхами с мальчиком. Не к добру, говорила она, притихли люди. Не за себя она боялась — за сына. Не приключилась бы с ее ребенком какая беда. Временами она прижимала руку к своему тревожно бившемуся сердцу.
Однажды утром произошло событие, которое напугало Эсме, впрочем не очень сильно.
Уклонившийся от призыва в армию Керим ходил по деревенским улочкам от дома к дому и, покачиваясь всем своим несуразным туловищем на длинных тощих ногах, рассказывал: «Вчера вечером я видел его. Да-да, призрак Халиля. Он спускался с горы. А я как раз шел наверх, в Аликесик. Поднимаю голову, и — Аллах всемогущий! — что я вижу! Стоит высокий, в белоснежном саване, так и лучится в темноте. А глаза искры мечут. Заступил он мне дорогу. „Стой, говорит, Керим. Узнал ли ты меня?“ — „Узнал, отвечаю, Халиль, тебя, по голосу узнал“. — „Да-да, это я, — говорит он. — Я стал призраком. И кто в том повинен, знаешь ли ты, Керим?“ И сам же отвечает: „Мать моя — безбожница, братья — подлецы, сын — сопляк и тряпка. Никто ни роду, ни племени не признает. А уж про мою жену и толковать нечего, она-то и убила меня. Передай моей матери, Керим, что я проклинаю ее. И братьям передай, Керим, мое проклятье. Пойди к ним и слово в слово передай. Мой сын Хасан вырос уже, но лучше бы вовсе не было у меня сына, чем такой слюнтяй. Из-за него-то я и стал привидением, из-за него-то нет мне покоя на том свете, не могу я мирно лежать в могиле, ангелы ада клеймят меня раскаленным железом“. Халиль долго стонал и плакал. Наконец заговорил опять: „О, Керим, не спрашивай, каково мне. Ты видишь сейчас меня в облике высоченного, чуть не с минарет, покойника в белом саване, но далеко не всегда я таков. Что ни день ангелы придают мне новое обличье. То обращаюсь я в бездомного пса, до рассвета вою в горах, подбираю падаль. То становлюсь орлом — и тогда прилетаю к воротам родного дома и вижу своего злополучного сына, который держит в руках ружье, но не знает, для чего оно ему дано. Он стреляет мелких пичуг, орлов, зайцев, лисиц. Чем убивать этих жалких бессловесных тварей, лучше бы убил женщину, что была мне женой, избавил бы меня от мучительной участи быть призраком, змеей, сколопендрой, котом… Конечно, неплохо быть котом, но… Однажды ангелы превратили меня в кота. Я помчался к родному дому. Женщина, что была мне женой, пригляделась ко мне и сказала, что я ей напоминаю покойного мужа Халиля, да как пнет меня ногой. А потом швырнула палкой в голову. Если б я не увернулся, так и остался бы там лежать. Чудом спасся. Чудом спасся от этой злобной гадины. Ни мать, ни братья, ни сын не ведут себя по-людски. Керим, прошу тебя, заклинаю: пойди к моей бывшей жене, попроси ее спасти меня, избавить от мук. Если никто из моей родни не хочет ее убить, ни братья, ни сын, ни мать, ни верные мои друзья-товарищи, пусть сама наложит на себя руки — лишь бы не страдать мне больше. Не она ли родила мне такого ничтожного трусишку, не ее ли это вина? Пусть же покончит с собой, спасет себя, меня и сына от бесчестья. До тех пор, пока моя безвинно пролитая кровь остается без отмщения, мне суждено скитаться в облике привидения, а сын не сможет открыто взглянуть в глаза людям. Передай, Керим, мои слова Эсме: пусть сжалится надо мной, пусть лишит себя жизни. Нет больше сил моих превращаться по воле ангелов то в червя, то в змею, то в жабу, то в улитку. Я уже умолял ангелов оставить меня в покое, но они в ответ только смеются, говорят, что еще милосердны ко мне, только из жалости не превращают меня в сто тысяч маленьких, как пуговки, улиток и не разбрасывают по всему свету. Ох, как тяжело бродить привидением! Оставаться неотмщенным! Не дай бог, Керим, кому-нибудь изведать это!“
— Руки-ноги мои дрожали от страха, — продолжал Керим. — Но тут, к счастью, призрак исчез, растаял, словно дым, а вместо него, смотрю, кот трется о мои ноги, но вскоре и он исчез, и откуда ни возьмись появилась огромная сова, уселась на утес напротив. Не успел я очнуться, как сова превратилась в змею. Не выдержал я, бросился бежать. Не помню, как до дому добрался. Видите, тело мое все изранено, руки-ноги в крови. Утром пошел к знахарке, она раны мне перевязала и так говорит: „Керим, ты был другом Халиля, он тебе доверяет, потому и поручил тебе передать свою волю родным. Так иди же к его матери, жене, расскажи им обо всем. Иначе останешься в неоплатном долгу перед Халилем, и в день Страшного суда ангелы лишат тебя человеческого обличья, и придется тебе предстать пред очи всевышнего в виде ста тысяч улиток. Ты обязан поведать обо всем виденном тобою родственникам Халиля и односельчанам. Не сделаешь этого — возьмешь страшный грех на душу, окончательно загубишь Халиля и сам пропадешь“».
Много дней только об этом и говорили в деревне. Находились такие, которые тихонько посмеивались над рассказом Керима, не верили, что Халиль мог стать совой, улиткой, котом, что он в белом саване пролетал над деревней. Но были и такие, что принимали слова дезертира Керима за чистую монету и готовы были пойти на любую крайность, лишь бы избавить Халиля от посмертных мук.
И получалось так, что все эти разговоры оборачивались в первую очередь против мальчика, его обвиняли в том, что покойный отец превращается в сову, улитку и червя, что его в загробном мире пытают каленым железом. Люди при встрече с Хасаном принимались сетовать на горькую участь Халиля и укорять мальчика в бездушии. В их глазах его не оправдывало даже то, что человек, которого ему следовало убить, доводится ему родной матерью, ведь призрак-страдалец — не кто иной, как его отец. Разве не кровь Халиля течет в его жилах? Как же он смеет мириться с тем, что отец до конца света обречен скитаться в облике улитки?..
Изо дня в день являлся Керим к Эсме и сотни, тысячи раз рассказывал о своей встрече с призраком и чуть не плача передавал ей мольбу Халиля. Эсме молчала.
Однажды Керим не выдержал, вспылил:
— Слушай, Эсме, конечно, мое дело стороннее, но ведь я из жалости к тебе еще не все рассказал. Призрак велел мне сообщить вот еще что: либо ты сама лишишь себя жизни, либо он заберет к себе в загробный мир сына. Ну что, Эсме, и после этого ты будешь упрямиться?
Эсме так и не обронила ни слова.
С этого дня Керим стал преследовать мальчика. Ему никак не удавалось встретиться с ним с глазу на глаз. Он шнырял по скалам Анаварзы, по берегам Джейхана, в полях, по дорогам — искал встречи с Хасаном. А тот, едва завидит его, спешит укрыться. Словно сквозь землю проваливается. Не раз, бывало, Керим шептал про себя: «Этому сопляку, должно быть, покровительствуют джинны, иначе по какой причине уже много месяцев кряду я не могу его найти». Поздним вечером, ранним утром врывался Керим в дом, надеясь захватить мальчишку врасплох, но и тут Хасану удавалось вовремя улизнуть. Зачем ему встречаться с дезертиром, он и без того слово в слово знает, что тот ему скажет.
Но однажды Кериму все-таки удалось застичь Хасана. Это произошло на восточной стороне Анаварзы, на берегу речки Саврун, когда мальчик голышом купался в прогретой солнцем воде. Он не успел спрятаться или убежать. Пришлось ему сесть рядом с Керимом и от начала до конца выслушать всю историю встречи с привидением.
— Теперь совесть моя чиста, — завершил свой рассказ Керим. — Твое дело — поступить, как сочтешь справедливым: отомстить за убийство или оставить отца на вечные муки.
Вдруг рядом с ними на голый камень вползла ящерица. Керим встрепенулся:
— Вот, вот он, твой отец. Ты только взгляни на черные глаза этой ящерицы — точь-в-точь глаза Халиля. Вот она поднимает голову, словно молится. Ну что, я не прав?! Это сам Халиль явился сюда, чтобы убедиться, верно ли я передаю тебе его наказ.
Керим искоса глянул на мальчика и заметил, как по его губам скользнула усмешка. Тогда он встал, обложил последними словами всех призраков на свете, всех старых ведьм, Хасана, а заодно и тех, кто велик, как гора, и мал, как зернышко проса, и ушел.
Жители деревни не упускали случая напомнить Хасану о его долге, об отце, матери, призраке. Хасан ходил как во сне, не зная, что делать. Он перестал прятаться от людей. В непрерывном потоке непонятных ему речей его несло, как щепку. Он как будто потерял рассудок и волю.
Старику Дурсуну было не меньше ста лет. Его глаза тонули под кустистыми седыми бровями. В глубоких складках шеи почему-то всегда прятались ости, зерна пшеницы, соломинки. Если он хотел на что-нибудь взглянуть, ему приходилось пальцами поднимать нависшие брови, и тогда становились видны мутно-серые глаза. Никогда не доводилось Хасану разговаривать со стариком, тот его даже, наверное, не знал в лицо и не смог бы отличить от других деревенских мальчишек. Но однажды, когда Хасан, погруженный в свои мучительные думы, проходил мимо Дурсуна, он вдруг услышал тонкий скрипучий голосок:
— Эй, Хасан, стой, старый Дурсун хочет сказать тебе несколько слов.
Тяжело опираясь на палку, старец притянул мальчика к себе и усадил рядом. Он долго рассматривал Хасана. Во взгляде бесцветных глаз сквозило искреннее удивление, почти детское любопытство.
— Как же ты вырос, мальчик, как возмужал! Настоящий йигит стал. Ох, послушай, что скажет тебе старый Дурсун. Тебя хотят обмануть, сынок. Не верь никому. Я целый век прожил на свете и ни разу не встречал ни одной женщины, равной по красоте твоей матери. Когда человек так красив, когда он может соперничать с ангелами по красоте, по нраву, по душе, люди исходят завистью… Ох, убьют они твою мать, убьют! Как жаль! Если б я был молодым, если б руки и ноги слушались меня, я бы знаешь что сделал?..
Он поднял руками брови и заглянул Хасану прямо в глаза. И тогда мальчик увидел, что глаза старика не мутны и не бесцветны, а глубоки и сини, как небо, что взгляд этих синих глаз преисполнен чистоты и великодушия. Силы оставили старика, некоторое время он сидел понурившись, углубившись в свои мысли. Потом опять начал всматриваться в лицо мальчика. И вдруг схватил его за плечи, встряхнул.
— Слушай меня, сынок. Не убивай свою мать. Такую красавицу нельзя убивать. Понимаешь меня? Даже если б она не доводилась тебе матерью, а была совсем чужой, и то нельзя было бы поднять на нее руку. Женщины, подобные твоей матери, создаются Аллахом раз в тысячу лет, они — избранницы бога. Не поддавайся уговорам духа своего отца и этого плешивого Керима. Передай матери, чтобы не смела впускать в сердце слова этих полоумных, чтобы не вздумала наложить на себя руки. Твоя мать — избранница бога. Тот, кто отберет у нее жизнь, навлечет на себя гнев Аллаха. Он ниспошлет кару на наши головы, камнями завалит нас, покарает неисцелимыми хворями.
Он опять замолчал, улыбаясь чему-то беззубым ртом, и от этого стал еще больше похож на ребенка, чистого, искреннего, прямодушного.
— Если б я был молодым, то сейчас же, немедля… Знаешь, что бы я сделал, Хасан?
Хасан не отвечал, а старик настойчиво повторял свой вопрос. Наконец мальчик улыбнулся и спросил:
— Так что бы ты сделал, дядя Дурсун?
— Ты, оказывается, умеешь говорить? — по-детски обрадовался старец.
— Конечно, умею, — отвечал Хасан. — Только мне не с кем говорить…
— Так вот что бы я сделал. Я пришел бы к вам на двор, прямо на земле расстелил бы свою постель. Если б меня прогнали, я нанялся бы к вам поденщиком. Если б меня опять прогнали, я бы опять пришел и прикинулся больным. Хворого ведь не прогонят, правда? Но если бы и прогнали, я сам не знаю, что сделал бы, только б остаться у вас и с утра до вечера любоваться твоей матерью, Хасан. Да-да, мальчик мой, только имея счастье лицезреть такую ангельскую красоту, можно попасть в рай. Человек, который сподобился любоваться твоей матерью, уже никогда не попадет в ад. Он и при жизни, и после смерти в раю будет. Сам Аллах восхищается твоей матерью. Поднявшему руку на нее нет спасения. Пригласи меня к себе в дом, Хасан, чтобы я мог узреть ее ангельский лик, хоть я и наполовину слеп.
Старик умолк и опять понурился.
— Так идем же к нам, дядя Дурсун, — предложил Хасан. — Мама сварит тебе кофе, если пожелаешь, и накормит.
— Идем, — просто сказал Дурсун.
Он попытался приподняться, но силы изменили ему, Хасану пришлось поднять его.
Они медленно брели по деревне, и люди смотрели на них с холодным равнодушием. Лишь кое-кто посылал им вслед проклятья.
Эсме была от души рада приходу Дурсуна. Был полдень, и она спросила, не хочет ли он отобедать. Дурсун отказался, но Эсме все-таки расстелила скатерть под навесом возле колодца, в тени старой плакучей ивы.
Дурсун, приподняв брови пальцами, не сводил глаз с Эсме.
— Слава богу, слава богу, слава богу, слава богу, дожил я до счастливого дня, — приговаривал старец. — Васупханаллах! Васупханаллах!
Обедали они долго. Беззубый Дурсун с трудом пережевывал еду. Случалось, он, не сводя восторженного взгляда с Эсме, и вовсе забывал положить кусок в рот. До самого заката оставался старик в доме Эсме, а как только солнце село, попросил Хасана проводить его домой. Мальчик повел его, придерживая под руку. По пути оба молчали.
Ночью Хасану приснился странный сон. Он увидел отца посреди тростникового болота. Отец силился выкарабкаться, но у него ничего не получалось. Вдруг он превратился в змею, которая судорожно извивалась, пытаясь выбраться из трясины. Но чем больше она старалась, тем глубже ее затягивало. На глазах Хасана отец превращался то в ящерицу, то в лягушку, и всякий раз его поглощала трясина. Из ежевичных зарослей вылетела лупоглазая сова, мокрая, взъерошенная. Она села на кочку и обернулась покойником в белом саване, заляпанном грязью. И опять сова со слипшимися от тины перьями пучила огромные желтые глазищи.
Хасан проснулся до восхода, взял ружье. Мать еще спала, ее волосы разметались по подушке. В тугих черных косичках поблескивали золотые, серебряные, коралловые украшения. Как же она была хороша! Гораздо красивее, чем говорил Дурсун. Сын, затаив дыхание, долго стоял над ней, любуясь дивной ее красотой.
Уже несколько дней, как он втайне от матери собирал узелок с провизией. У него также было припрятано немного денег, он их держал за пазухой.
Хасан надел самую свою красивую одежду, прихватил ружье и тихонько, чтобы не потревожить сон матери, спустился вниз. В конюшне было еще темно. Он отыскал на ощупь своего коня, вывел во двор, оседлал. У ворот на миг остановился, поднял глаза на окно комнаты, где спала мать, и тронул поводья. Поначалу ехал шагом, держа путь на восток, в сторону Козана, потом пустил коня вскачь. В полдень спешился, привязал коня под деревом у харчевни. Ковровая сума с едой болталась у него за плечом. Хасан сел за стол, достал из сумы тонкую круглую лепешку — юфку. К нему подошел курд — хозяин харчевни.
— Что прикажете, ага?
Хасану уже доводилось бывать в этой харчевне.
— Принеси тарелку, — попросил он.
— Как угодно, — ответил хозяин. У него были длинные, с острыми кончиками усы. Помолчав мгновенье, курд сказал:
— У нас есть очень вкусные сладости, ага. Не угодно ли отведать?
Хасан улыбнулся:
— Принеси, — и добавил: — Я ведь знаю тебя.
Вскоре хозяин вернулся и поставил перед Хасаном блюдо со сластями.
— Откуда ты меня знаешь? — спросил он.
— Тебя зовут Сюло, ты владелец этой харчевни. Разве не так?
— Верно. А ты кто такой будешь?
— Сын покойного Халиля… того, что застрелил Аббас.
— A-а, знаю-знаю, — отвечал курд. — Тебя, кажется, Хасаном зовут. Теперь припоминаю. А как матушка твоя поживает? Слышал, что дядья хотят убить ее, а ты не позволяешь. Твой отец был настоящий йигит, Хасан. Я не знал, что его сын уже такой взрослый, настоящий мужчина. Болтают, будто мать твоя повинна в смерти отца. Не верь этому, сынок. Выдумки это. Когда женщина красива, на нее вечно возводят напраслину. Твоя мать из достойной семьи. Такая женщина не может совершить ничего подлого. Послушай меня, сынок: не убивай свою мать. Тому, кто поднял руку на собственную мать, не видать покоя до конца своих дней. Так-то, Хасан-ага. И после смерти не видать ему покоя, не миновать кары тех ангелов, что находятся в аду. Слушай меня внимательно. Я не просто знал твоего отца — любил его как родного. Твой отец был лучшим моим другом. Эх, сколько раз, бывало, мы с ним сходились в застолье или в карточной игре, а сколько раз сиживали вдвоем в барах Аданы. И не счесть! Твой отец был настоящим орлом. Не попадись на его пути такая отчаянная голова, как Аббас, жить бы ему до ста лет, во всей нашей огромной Чукурове ни одна душа не осмелилась бы пальцем тронуть Халиля, тем более стрелять в него. Слушай меня, мальчик мой, сын моего лучшего друга, не убивай мать. Я знаю твоих дядей и знаю, что они склоняют тебя к убийству. А знаешь почему? Потому что до смерти боятся братьев твоей матери. Если бы не это, давно бы сами порешили ее. Ведь для них пристрелить человека, тем более женщину, — раз плюнуть. Но они трусы, твои дядья. Да что и говорить — твои дяди с материнской стороны люди богатые, сильные, ни перед чем не остановятся, если заденут честь их рода. Реки крови прольют. Если убьют их сестру, придут и всех перережут, весь род Халиля отправят на тот свет. Ну а если ты собственными руками порешишь мать, тебе они ничего не сделают. Ты ведь тоже их крови.
Все время, пока говорил курд, Хасан торопливо глотал еду.
— Так, значит, братья моей матери не станут мне мстить? — встревоженно перебил он курда.
— Не станут, не станут. Но ты все-таки не убивай ее. Разве ты не знаешь, что убийцы матери обречены на всю жизнь носить огненную рубашку с железными шипами? До последнего своего дня носят они раскаленную рубашку, и шипы вонзаются им в тело. Как бы тебя ни уговаривали, как бы ни принуждали, не поддавайся, сынок. Заклинаю тебя.
Хасан осмелел.
— А где живут мамины братья? — спросил он. — Не посоветуете ли мне, как их найти?
— Не знаю, — отвечал курд. — Не знаю. Твой отец когда-то рассказывал мне, да я запамятовал. Помню только, что когда отец похитил ее, они долго его преследовали. Не заступись тогда все почтенные беи Чукуровы, растерзали бы Халиля. Боже тебя упаси от убийства матери. Всякое может быть, они и с тобой могут поквитаться.
Хасан достал из расшитого бисером шелкового кошеля пятидесятилировую бумажку и протянул ее курду. Тот взял деньги, побежал к кассе и вернулся со сдачей. Хасан встал.
— Будь здоров, Сюло, — сказал он. — Я ухожу.
Курд проводил его до двери. На пороге придержал за руку, горячо задышал в ухо:
— Ни на какие уговоры не поддавайся. Не бери смертный грех на душу.
Хасан вскочил в седло. Он не знал, куда направить коня, и некоторое время сидел в задумчивости. Курд не сводил с него глаз, это смущало Хасана, он ударил коня по боку и погнал прочь от харчевни. Выехав из касаба, около реки придержал коня, задумался. Он не знал названия деревни, откуда родом была мать и где, должно быть, жили ее братья. Может быть, у нее вовсе нет никакой родни, курд все наврал, чтобы запугать его? Если нет у матери родственников, то куда же она пыталась тогда бежать? Есть, есть, конечно же, есть: и отец, и братья, и семья, и родной дом. Только как их найти? Может быть, они за этими горами?
Хасану показалось, что он сходит с ума, голова у него закружилась. Он опять стегнул коня и уже решительно направился по дороге, которая вела в горы.
Вскоре он свернул на лесную тропинку. Голубые сосны тянулись к небу. Запах хвои насыщал воздух. Над склоном холма вздымался тяжелый столб дыма. Он медленно раскачивался и временами свивался в спираль.
Конь Хасана с трудом преодолевал крутой подъем. С вершины холма, за деревьями, открылась уютная долина с селением, с высоким минаретом. Густая дымная завеса мешала разглядеть дома. Пропел петух, зашлись лаем собаки, послышался вялый перезвон бубенчиков на шеях коров, коз, баранов. По вечерам бубенчики звучат тяжело, утомленно. Хасан натянул поводья, ему почему-то вдруг стало страшно. Он приподнялся в стременах и прислушался. Плакали дети. Стоя на пригорке, что-то кричал кому-то старик.
Хасан неподвижно сидел на лошади. Перед его мысленным взором возникла бабушка, и в душу вошли радость, покой и уверенность. Отчего вдруг стало так легко на сердце? Он не знал даже названия раскинувшегося перед ним селения, не знал ни единого человека оттуда. Конь сам привел его в долину, окруженную высокими, до облаков, меловыми скалами.
Хасан отпустил поводья. Он начал догадываться о причине охватившей его радости. Пусть конь сам отведет его к воротам, которые выберет. Он, Хасан, попросится в гости. Что ему ответят, если он скажет, что он божий странник? Не откажут же в гостеприимстве. Что, если он скажет, что едет к материнской родне? А вдруг это курдское селение? Вдруг живут здесь курды-шииты[7]? О, значит, это храбрые, смелые люди. А может быть, они бедные фарсаки[8]? Может, это выходцы из Козана? Кто б они ни были, ему не откажут в гостеприимстве.
Конь подвез его к дому с пестроцветной глиняной кровлей. У огромных ворот росла старая чинара. Тень от ее сплетенных ветвей, колыхаясь, падала на весь двор.
Он остановился перед самыми окнами — узда отпущена, руки лежат на седельной луке. Конь хвостом разгонял досаждавшую ему мошкару.
Из дома вышел пожилой человек. Прикрываясь ладонью от косых солнечных лучей, он пытливо, но доброжелательно вглядывался во всадника. Затем приблизился и сказал:
— Добро пожаловать! — И, подхватив уздечку, крикнул через плечо: — Эй, дети, выходите, к нам гость пожаловал.
Из дома выбежало трое или четверю парней, они придержали коня, и Хасан соскочил на землю.
Пожилой человек пригласил его в дом, снял с пояса ключ, отпер красивую резную дверь и ввел Хасана в нарядную комнату. Вдоль стен лежали мягкие подушки — миндеры. Легкие, веселые узоры старинного ковра заставляли трепетать воздух комнаты. Стены сверху донизу были обшиты ореховым деревом с прихотливыми разводами. Против окон висел цветной портрет Ататюрка. Правая нога Ататюрка выставлена немного вперед, в руке зажат кнут. За спиной виднеется голова гнедой лошади, поодаль — озеро. Глаза у Ататюрка голубые-голубые.
Вскоре комната стала наполняться людьми, одетыми в саржевые шаровары. Они приветливо здоровались с Хасаном, усаживались. Появился кофе, первую чашечку поднесли гостю. Все мужчины сидели поджав под себя ноги, и Хасан уселся точно так же. Так же, как и они, бережно придерживая чашечку за ручку, шумно прихлебывал горячий кофе.
— Мое имя Муртаза, — с поклоном представился хозяин дома. — Муртаза Демирдели. А как тебя звать-величать?
Хасан немного смутился:
— Меня зовут Хасан. Я из Нижней Анаварзы, из семейства Чолаков.
— Знаю таких, — отвечал Муртаза.
— Сын Халиля.
— Знавал я твоего отца. Храбрый был человек. На земле Чукуровы едва ли родится второй такой смельчак.
Прочие согласно закивали головами.
— Все мы знали Халиля-ага. Прославился в Чукурове своими добрыми делами. Всем помогал. В негостеприимном вашем крае он один был по-настоящему радушным человеком.
Хасан уже плохо помнит, о чем шла беседа в тот вечер, — он ничего не соображал от усталости. Его удивляло и радовало, что впервые к нему отнеслись как к взрослому. Стараясь разогнать сон, он разговорился. Сейчас он уже не помнит, о чем толковал с мужчинами, что объяснял им. Наверное, говорил об отце, о том, что тот превратился в огромную гремучую змею. Глаза у крестьян округлились от ужаса.
Уже стемнело, когда принесли еду. Блюда источали запах нагретого сливочного масла. Картофель, пшеничный плов, хлеб, кислое молоко, мед — все пропиталось этим запахом.
Ужин еще не закончился, а Хасан уснул прямо так, сидя за угощением. Провалился в глубокий, мертвецкий сон.
Проснулся он до восхода солнца. Белое покрывало, которое набросили на него чьи-то заботливые руки, благоухало мылом и яблоками-дичками. Сквозь открытые окна в комнату вливался аромат шиповника. Хасан вскочил с постели, побежал к родничку, что кипел и пенился под чинарой во дворе, и умылся холодной прозрачной водой. Побродил у скал, размялся. Если бы не боялся собак, бродить по сосняку было бы еще приятнее.
Ему показалось, что хозяева дома как-то странно на него посматривают. Когда он вернулся в гостевую комнату, то увидел, что постель уже убрана, а посреди пола стоит большой круглый поднос с огромной медной посудиной, в которой дымится тархана. От супа исходил сладкий запах мяты. Тут же были и блюда поменьше — с брынзой, сливочным маслом, медом.
Хасана пригласили к завтраку. Не поднимая глаз, он смущенно присел к подносу. Ему поставили разукрашенную медную миску, и Мустафа-ага наполнил ее до краев тарханой.
— Надеюсь, хорошо отдохнул? — приветливо спросил хозяин.
— Да, мне хорошо спалось, — покраснев, ответил Хасан.
— Я очень рад этому. Хочу, чтобы тебе было здесь так же хорошо, как в родном доме.
Хасан ответил ему благодарным взглядом.
Сколько дней Хасан прогостил у этих радушных людей, он не помнит. Наверное, долго.
Но даже здесь его преследовала змея. Ни днем ни ночью не оставляла в покое. В сосновом лесу, в скалах, в комнате, где он ночевал, — всюду преследовала его. Огромная гремучая змея. По ночам Хасан кричал.
Ни на миг не забывал он, что должен найти родню своей матери. Но как? Ведь он даже не знал название деревни, где они живут. Единственное, что было ему известно, — это имя одного из братьев матери. Может быть, спросить у этих людей?.. Но он не решался.
Однажды Хасану вдруг стало тоскливо. Мрачная, безысходная тревога навалилась на него. Не приключилось ли какой беды с матерью? А вдруг ее убили в его отсутствие или увели куда? Он не находил себе места. Как-то раз ушел далеко в горы, забрался в глушь, где журчал светлоструйный родник и густо разрослась лиловолистная мята. Теплый хвойный дух смешивался с холодящим ароматом. Хасан побежал. Сорвался с утеса и упал. Лежа на каменистой земле, терзался страхами за мать. Как же так могло случиться, что он бросил ее одну среди этих лютых волков? Как мог он спокойно есть, спать? Он оставил мать в аду, в когтях смерти. Что же, что же делать? Да, да, ее наверняка убили.
В нескольких шагах от него клокотал неугомонный родник. Над далекими скалистыми уступами кружили орлы. Хасану вдруг показалось, что он сделался маленьким-маленьким, таким крохотным, что его запросто можно прикрыть ладонью. Но разве возможно стать величиной с жука или букашку? Возможно, возможно! Ах, что же он наделал, что натворил?! Позволил убить мать! Допустил, чтобы дядья убили ее! Вот, оказывается, зачем он бежал из родного дома! Вот зачем.
Пусть, пусть, пусть! Только б не видеть собственными глазами! Все равно этим кончится. Иначе во всей Чукурове никто не захочет смотреть ему в лицо. Ведь это из-за матери отец превратился в гремучую змею, скитается по свету, из-за нее его жжет солнце Чукуровы, пожирает адский пламень. Иного выхода нет. Мать должна умереть…
Какая ж это, однако, гнусность! Разве уважающий себя человек допустит убийство матери? И все-таки это по ее вине отец превратился в привидение, по ее вине осужден на вечные муки. Недаром бабушка ненавидит Эсме, хочет спасти своего сына от мук, которые ему суждено терпеть.
Хасан сидел у родника и плакал. Не мог не плакать, хоть и стыдился, что ревет, как маленький. В душе его царило смятение. А может быть, мать и вправду уже мертва? От этой мысли Хасан испытал облегчение, даже радость. Но в тот же миг пронзительная боль сжала сердце. Волны боли и радости попеременно захлестывали его. Перед мысленным взором возникали то отец-призрак, то бабушка, то мать, то родичи. Он вспомнил, что у отца был еще один брат — Али. Никто не знает, где он. Говорят, что Али сумасшедший. Может быть, он и убил Эсме? Хасану представилось, что на земле лежит распростертое тело матери и над ним бесшумно кружатся зеленые мухи. Лицо ее вздулось и почернело. Из пустых глазниц сочится мутная жижа.
Он вывел из стойла коня, оседлал его и, ни с кем не простившись, поскакал по дорогам Чукуровы. Ворвался в деревню и вдруг оказался лицом к лицу с дядей Али. При виде сына — он был весь в пыли — Эсме истошно вскрикнула, обхватив его руками. Ничего, кроме этого, Хасан не помнил. Одежда его была в крови, но рана оказалась неглубокой. Два дня спустя Эсме сама рассказала сыну, как было дело. Оказывается, конь Хасана сломал ногу. Но ничего, пусть не огорчается, она купит ему другого коня, еще красивей, выносливей. Денег у нее хватит. Ведь после смерти отца осталось много денег, да у нее и свои есть.
У Хасана была горячка. Потом болезнь отпустила мальчика. Но он никак не мог заставить себя выйти из дому. С утра до вечера сидел взаперти, в четырех стенах. Не то что выйти на деревенскую улицу — выглянуть в дверь боялся. За все время болезни никто из деревенских не навещал его, ни дяди, ни бабушка. Из дома в дом ползли слухи. Мать ни словом не обмолвилась о пересудах, но они каким-то образом дошли до ушей Хасана.
Люди шептались, будто ночью прискакал за Хасаном отец, посадил вместе с собой на коня и увез в горы. Там он душил сына, пока у того глаза не полезли из орбит. Душит сына и приговаривает: «Эх ты, размазня! Не смог отомстить за гибель отца! Ты один повинен в том, что я пылаю в адовом огне. Разве ты человек, Хасан? Так подыхай же! Не жить тебе больше, собака, не пятнать наше имя, не принимать хлеб из рук убийцы!»
Прошли месяцы, но зловещие разговоры не утихали.
И вот Хасан набрался духу, выскочил из дому и побежал к бабушке. Бежал и вопил, как помешанный, как припадочный:
— Я сам ушел, сам, сам, сам! Никто меня не увозил! Я сам ушел из вашей проклятой деревни! Никого я не видел, не видел я отца! Врете вы все, вре-е-е-е-ете!
До самого вечера носился по улицам, останавливал встречных и кричал им в лицо, что все они вруны.
Односельчане посматривали на Хасана с опаской: видно, парень тронулся после всего пережитого.
Когда Хасан, вцепившись в рукав Сефера, пожилого крестьянина, завопил, что он лгун, как и все, тот стал шептать заклятья и дуть на Хасана:
— Вай, бедняжечка, вай! Что же с тобой сделалось! Привидение утащило тебя…
Хасан, закрыв лицо руками, бросился домой, повалился на тахту и долго-долго лежал не шевелясь, как мертвый. Мать не решалась подойти к нему спросить, что случилось.
С того дня Хасан не мог усидеть дома. Словно сила какая-то заставляла его часами слоняться по деревне. И каждый раз, встречаясь с ним, односельчане считали своим долгом что-то сказать. Одни — в лицо, другие — за спиной.
— Безвинно убиенные, за которых не отомстили, превращаются в призраки и похищают своих детей, не жалеют даже единственных…
— Выходцы с того света на любую крайность идут, только б избавиться от мук…
— Не дай бог никому превратиться после смерти в привидение. Да не допустит Аллах этого…
— Эх, тяжкая доля у призраков…
— Покойник, за которого не отомстили, — самый опасный…
— Если вдруг Эсме помрет сама по себе, Халилю до скончания времен не обрести покоя ни на том, ни на этом свете, гореть в аду…
— Аллах не допустит, чтобы она умерла своей смертью…
— Чем такого сына иметь, лучше никакого!
— Разве легко родную мать жизни решить? Она ведь жизнь дала…
— Ну чего вы хотите от ребенка?! Он еще дитя. Будь Хасан взрослым, не допустил бы, чтобы Эсме жила как ни в чем не бывало, хоть она и мать ему…
— Ой, тяжело родную мать убить…
— Не всякий йигит решится на подобное…
— Каким же надо быть, чтобы на мать руку поднять?
— Пусть берет пример с Залоглу Рюстема…
— Или Кёроглу[9].
— Или с Мустафы Кемаля[10].
— Только отпетые головорезы могут прикончить мать…
— Бедненький, слабосильный ребенок! Куда ему отомстить.
— Далеко не каждый храбрец осмелится на такое…
— То-то же, то-то же…
— Разве можно мать убивать?..
— Старая уловка — обмануть бедного ребенка, натравить на родную мать…
— А он, умница, их не слушает…
— К тому же не оставляет ее одну…
— Маленький, да удаленький! Сам не убивает и другим не позволяет…
— Молодчина парень! Стойкий, как железо. Такой не даст мать в обиду.
— Но говорят, что отец его Халиль привидением заделался…
— Ну и что с того?
— Весь их род превратится в призраков. Столько людей они безвинно поубивали! Никому из них не лежать спокойно в могиле!
— Но смерть отца осталась неотмщенной…
— Ничего подобного! Убили ведь братья Аббаса.
— Эсме тоже надо убить.
— И обязан это сделать сын. Увидите, в конце концов этим дело и кончится…
— Не выдержит парень, сдастся…
— Он же еще ребенок…
— Тем более. Заставят убить мать…
— Что за люди — руками детей вершат месть…
— Хасан убьет свою мать…
Хасан жил как во сне. Он был на грани безумия. Каждый день словно бы против воли выходил на улицу и слушал бесконечные разговоры о себе, отце, матери. Если выдавались такие дни, когда толки затихали, ему казалось, что его лишили чего-то привычного, и он не находил себе места. Отныне вся его жизнь зависела от этих разговоров. Он уже не мог существовать без них. Часами молча выслушивал одни и те же россказни: о смерти отца, об измене матери, о том, как отец стал духом, об упорстве матери, о страждущей без отмщения душе отца. Случалось, Хасан сам сочинял истории об отце, причем глубоко переживал их и совершенно искренне верил в их правдивость. Что это было — сон или реальность? Все смешалось воедино. Он переселился в мир видений, где жили рядом и враждовали отец-призрак и сказочно прекрасная мать. Разве один Хасан обитал в этом мире? Все односельчане, так же как и мальчик, не могли отличить реальность от выдумки, фантазию от действительности. Придумав очередную небылицу, они вскоре начинали верить в нее, и в конце концов, обрастая множеством правдоподобных подробностей, она становилась совершенно неотличима от были. Даже Эсме начала верить вымыслам односельчан. Пожалуй, теперь, если б ей сказали: «Вот тебе твой сын, можешь идти с ним куда угодно», она никуда не ушла бы. Отныне она была уверена, что от собственной судьбы не убежишь. На всех — на крестьян, на бабушку, Хасана и его мать — словно бы морок какой нашел.
Памятна всем осталась история с ласточками. В Чукурове ласточки гнездятся прямо в домах. В комнатах под потолком, в хлевах, на сеновалах — всюду лепились гнезда, хоть одно, а то и два, три. Каждую весну, возвращаясь в родные места, ласточки начинали с того, что восстанавливали свои округлые глиняные домики или строили новые. Откладывали яйца, высиживали птенцов — и все это рядом с людьми. Разорить гнездо ласточки, даже если б его построили прямо у тебя на голове, почиталось за великий грех. В деревне были такие, что осмелились разрушить ласточкины гнезда. Они жестоко поплатились за это. Кое у кого стали сохнуть руки. Кое-кто заболел трясучкой.
На земле валялись разбитые гнезда. Рядом с ними — птенцы, некоторые еще трепыхались. Слабые, неоперившиеся крылышки отчаянно бились о землю. Желтые клювики распахнуты. Птенцы плакали от боли и страха.
Чья подлая рука поднялась на такое дело? Кому понадобилось сбивать хрупкие лепные домики из-под карнизов и стрех, а потом разбрасывать в разные стороны? И так во всех домах, дворах и сеновалах.
На рассвете деревня содрогнулась от ужаса. Для ее жителей не было секретом, кто разорял ласточкины гнезда. Птицы летали над своими разрушенными домиками, заполняя округу пронзительным писком. Они носились над беспомощными, бьющимися в пыли птенцами, не в силах им помочь. Описывали круги в двух метрах от земли и кричали, кричали…
Крестьяне тут же взялись за работу, старательно прилаживали гнезда на старые места, вкладывали в них оставшихся в живых птенцов. Но все же половина погибла.
А семь или десять дней спустя ранним утром все увидели, что недавно починенные гнезда опять лежали в пыли. И опять обезумевшие от страха и горя птицы реяли над крышами, воротами, дворами. Птенцы трепыхались, разевая желтые клювики. Люди помогли и на этот раз. Но едва удалось с большим трудом водворить гнезда на прежние места, как все повторилось. Птенцы погибли. Больше не имело смысла восстанавливать гнезда. Несколько дней ласточки стаями кружили над домами, но, очевидно потеряв надежду, исчезли навсегда. С тех пор в деревне не осталось ни единой ласточки.
Каждый знал, чьих рук это дело, каждый догадывался, но никто ни единым словом не обмолвился о своих догадках. Всех охватило отчаяние. Веками ласточки гнездились в укромных местах Анаварзы: на отвесных склонах, под выступами. Однажды утром запыхавшийся подпасок примчался в деревню с ужасающей вестью: на ближних утесах Анаварзы не осталось ни единого гнезда, все порушены той же беспощадной силой, а неоперившихся птенцов сожрали змеи. Они шныряют по скалам, и у каждой в пасти — по птенчику.
— Я видел! — кричал маленький чобан. — Ей-ей, собственными глазами видел!
Все та же проклятая богом рука потянулась и к орлиным гнездам. На голых камнях валялись расколотые орлиные яйца, раздавленные орлята. Огромные грозные птицы взмыли в небо и яростно вспарывали воздух своими могучими крыльями.
А над утесами не смолкал гром ружейных выстрелов…
В горах занялся пожар. Огонь разрастался, и вскоре пылающий круг занял площадь, равную десяти гумнам. Орлы с подпаленными крыльями падали в самую середину огненного круга. Ласточки тоже. Горы огласились отчаянным воем, лаем и шипеньем. Горели скалы. Змеи, лисы, все твари, что мирно жили и плодились в окрестных горах, покидали ужасные места. Горели кусты, травы, деревья, людские жилища.
Он принимал разные обличья, этот всеистребляющий пламень. Однажды он превратился в пропитанную керосином тряпку, которая была брошена в бабушкин дом, и в другую тряпку, которая влетела в окно. Сначала занялась прихожая, затем двери. И вот уже вспыхнули балки перекрытия. На беду, дул сильный северо-восточный ветер. В считанные минуты пламя охватило весь дом, переметнулось на сеновал, хлев, амбары, оттуда — на дом Эсме.
В мгновенье ока женщина оделась, кинулась к сыну. Хасан никак не мог проснуться, она подхватила его на руки вместе с одеялом, вытащила во двор и уложила под деревом. Из-под полуопущенных век Хасан наблюдал за пожаром. Он видел, как мать, согнувшись в три погибели, без чьей-либо помощи волокла по лестнице тяжелый сундук. Она с трудом дотащила его до дерева, где лежал сын, и выкрикнула:
— Проснись, Хасан! Да проснись же! Все наше достояние в этом сундуке. Присмотри за ним, сынок!
Вокруг стало светло как днем. Крестьяне, полуодетые, в нижнем полотняном белье, бестолково носились взад-вперед. А дом все горел и горел. Местами с треском обрушивалась крыша. Из пылающего хлева доносилось ржание лошадей и надрывное мычание коров.
Порой безумный порыв ветра отрывал от огромного костра языки пламени и бросал их на ближние дома. Крытые сухим тростником лачуги в нижней части селения мгновенно вспыхнули и прямо на глазах у растерянных людей превратились в черные пепелища. Несколько человек еще пытались бороться с пожаром: они время от времени выплескивали в огонь ведра воды, но почему-то от их жалких усилий он только бушевал еще сильнее.
А Хасан все никак не мог проснуться. Или, может быть, он только притворялся? Пока не наступил рассвет, так и лежал под деревом, накрытый одеялом.
Мать то и дело подходила к нему и, низко склонившись, громко шептала:
— Спи, сынок, спи. Они, слава богу, ни о чем не догадываются. Здорово же ты показал этим кяфирам… Спи, сынок, молодец. Лежи, не вставай.
Хасан не выдержал, как безумный вскочил на ноги и зажал матери рот ладонью.
— М-м-м-м-молчи! — зло выдавил он из себя. — М-м-м-молчи! Не то они услышат. Тогда мне конец!
Он опять улегся, натянул одеяло на голову. Спит.
Утром проснулся как ни в чем не бывало. Умылся. Какие-то измученные и бледные люди торопливо покидали их двор. Бабушка, съежившись, сидела у стены соседского дома. Мать продолжала выносить из догорающего дома чудом уцелевшие вещи. Хасан поднял глаза и увидел, что на ветке висит его ружье с перламутровым ложем. Он хорошо помнил, что, когда занялся пожар, ружье оставалось в доме. Это мама, его смелая, гордая мама, вынесла из пламени ружье и повесила на ветку.
Тихо-тихо дымились остывающие пепелища. Утро пахло горелой шерстью, маслом, мясом. Тяжелый, терпкий запах гари раздирал грудь, вызывал тошноту.
Хасан был весел как никогда.
Пришли несколько человек и начали перетаскивать спасенные матерью вещи в дом с оцинкованной крышей, что стоял под раскидистой плакучей ивой, примыкая к ограде их бывшего двора. А бабушка со всем семейством переселилась в находившийся поблизости двухэтажный дом с засыпными стенами. Опять их жилища оказались по соседству.
Долго думали-гадали сельчане, кто виновник пожара. Спервоначалу почему-то заподозрили сыновей Кизира. Вызвали жандармов и спровадили всех троих в тюрьму. Их мать и жены с утра до вечера плакали, сыпали проклятьями. Потом сошлись на том, что поджигатель — Черный Осман. Вскоре его подобрали в канаве с четырьмя ножевыми ранами в груди. Несколько дней всей деревней очищали пожарища от камня и мусора, затем погорельцы пригласили из горных селений мастеров и приступили к возведению новых жилищ.
Хасан опять пропадал дотемна в горах, охотился в камышовых зарослях. Устав, садился на голый камень и надолго задумывался. Его обволакивал аромат цветущего тимьяна.
«Я встретился с твоим отцом, Хасан. Шел ночью в горах, и за мной увязался какой-то желтый пес. Луна была ясная, видно было как днем. И представляешь, у этой собаки вдруг на целую пядь высунулся язык. Несколько раз она садилась на задние лапы, задирала морду к луне и принималась выть. Когда же я добрался до Аликесика, мне стало по-настоящему страшно. Желтая псина прямо у меня на глазах превратилась в человека, а потом обратно в собаку. Смотришь — и видишь в двух шагах от себя то покойника в саване, то собаку, которая воет на луну. И вдруг — ни собаки, ни савана, а ползет по земле красная-красная змеюка, и от нее сиянье идет. Кровавые отблески озарили дорогу, скалы, камышовые заросли, посевы в полях. Алый, кровавый поток низвергался со скал Анаварзы, снося все, что попадалось ему на пути. Земля содрогнулась. И в тот же миг узрел я пред собой Халиля, закутанного в белый саван. Он бросился ко мне и говорит: „Слушай, молла Хюсейин, брат мой. Слушай и запомни хорошенько. Тяжко мне, ох, как тяжко! Три дня назад я был ослом бедного крестьянина, а недавно меня превратили в дикого кабана, и я скитался по горам. Месяц назад был собакой у матери моего врага Аббаса. Потом — кузнечиком. И тут занялся лесной пожар. Еле спасся от огня…“».
Хасан закрыл руками лицо.
Под плакучей ивой стоял Али.
— Иди-ка сюда, — позвал он мальчика.
Хасан с готовностью подбежал.
— Ой, дядя Али, здравствуй. Где ты прячешься все время? Я тебя так искал…
— Прячусь? — ответил Али. — Да, я прячусь, и долго еще буду прятаться. А что мне остается делать, племянник? Может статься, мне до конца дней своих придется хорониться вот так.
— Но почему? От кого ты скрываешься?
— Такая уж у меня судьба. И ты тоже начнешь скоро прятаться от людей.
— Да, такая уж у нас судьба — таиться от всех, — согласился Хасан.
— Пошли в горы, — предложил Али.
— Вот только возьму ружье, — откликнулся Хасан.
Они зашагали к анаварзийским скалам. Поднявшись по старым полуразрушенным каменным ступеням, приблизились к древним крепостным стенам. По дороге в отдалении ползли грузовики, автобусы, легковые машины, комбайны, телеги. Пыльные облака уносились на восток. Дядя с племянником сели плечом к плечу на выступ в скале.
Али был высоким, молодцеватым, стройным, как юноша, но по шее у него разбегалась сеть морщинок. Крупный с горбинкой нос придавал ему сходство с орлом. Временами хищное выражение его лица менялось на растерянное, робкое, и тогда начинало казаться, что он вот-вот заплачет.
— Как я устал! — обронил Али. — Посоветуй, что делать, Хасан. Выручи из беды. Один ты можешь спасти, исцелить меня, мой отважный мальчик. Возьми, я принес это оружие тебе. — Али протянул ему револьвер. — Рукоятка из настоящей слоновой кости с перламутром. Раньше он принадлежал твоему отцу. С самого дня своей смерти Халиль преследует меня. В ночь, когда был убит мой брат, я выглянул в сад и увидел, что он стоит там как неотвязная тень. Белый, ростом с тополь призрак. Я не обознался: рот, нос, уши — все как у Халиля. «Говори»,— попросил я его. Он склонился надо мной. «Али, Али, брат мой, — сказал он, — отомсти за меня. Ты мой младший брат, самый решительный из всех. Мой сын еще мал. Так отомсти же за меня, покарай убийцу. Не допускай, чтобы я бесприютным призраком скитался по земле». Так он сказал мне. Но, Хасан, мальчик мой, твоя мать — самая прекрасная женщина во всем мире. Сколько старания и усердия проявил Аллах, создавая ее! У меня не поднимается рука отомстить ей. Ты не знаешь, что в первую же ночь после смерти брата я взял вот этот револьвер и вошел в ваш дом. Твоя мать посмотрела мне в лицо и сказала: «Что ж, убей меня. Пусть только Хасан никогда не узнает, что его мать убил его же родной дядя. Иначе он возненавидит всех вас, весь ваш род. Знаю, вы все равно не позволите мне жить, так убейте же поскорей, не тяните. — Она опустила голову и повторила шепотом: — Что же ты медлишь? Убивай. Убивай». Рука моя дрогнула, я не мог нажать на спусковой крючок. Твоя мать прекрасна. Аллах достигает подобного совершенства раз в тысячу лет, нет, в две тысячи лет! «Я не смею убить тебя, сестра, — сказал я. — Лучше мне навсегда покинуть эти места. Пусть кто-то другой лишит тебя жизни, только не я». И тогда я бежал отсюда. Но стоило мне обернуться, как я видел тень Халиля. Она неотступно следовала за мной. Халиль рыдал, как малое дитя. «Я не могу, Халиль, — молил я. — Не преследуй меня больше, не проси. Будь на месте Эсме любой другой человек, я не задумываясь убил бы его. Даже родную мать, но только не ее. Халиль, ты ведь и сам не смог бы причинить ей никакого вреда. Я знаю, Халиль. Так почему же ты требуешь этого от меня?» Призрак распластался по земле. От его стонов сотрясались горы. «Убей ее, убей, спаси меня. Все отрекаются от мести. Все до единого. Но ты превозмоги себя. Или ты мне не брат? Она ослепляет всех своей красотой. И меня ослепила. Но ты справься со своим сердцем, закрой глаза. Неужто ты любишь ее, Али? Но даже если любишь, все равно убей. Невыносима моя участь. Пощади же меня, спаси!» Так говорил мне брат, плача и стеная.
Днем и ночью преследовал Али призрак брата. Али надеялся скрыться от него в Мерсине, но и там Халиль, понурившись, ни на шаг не отставал, заглядывал в глаза, тихо нашептывал в ухо: «Убей ее, убей. Моя могила кишмя кишит змеями, сколопендрами, скорпионами, червяками. Они пожирают мой труп. Смилуйся, Али, спаси! Нет больше сил терпеть. Меня пожирают ползучие твари. Мой сын еще слишком мал, он не в силах отомстить. К тому же он околдован красотой своей матери. О, Али, если б ты знал, как сильно я все еще люблю эту женщину!»
Али бежал в Стамбул. Но и туда последовал за ним призрак. Куда бы он ни шел, что бы ни делал, рядом с ним был Халиль.
— Трижды я возвращался к вашему дому, — признался Али. — И трижды намеревался свести счеты с Эсме. Но всякий раз, едва она поднимала глаза и покорно просила: «Убей меня, не тяни больше, брат Али», у меня цепенела рука… Не могу, Хасан! На, возьми револьвер. Ты уже вырос, стал мужчиной. Отныне месть за отца на твоей совести.
Долго еще говорил дядя Али, превозносил красоту Эсме, горько каялся в своем бессилии. Потом неожиданно поднялся, торопливо спустился со скал и скрылся из виду, даже не попрощался с Хасаном.
…Дурсун сказал: «Твоя мать — красавица! Не слушай голоса искусителя».
Однажды, у старой крепости в Паясе, Хасан увидел море. Огромное, необъятное, буйное, оно громыхало и пенилось. Рядом стояла мама. На волнах качалось множество кораблей. Они с мамой поднялись на палубу одного из них. И корабль направился прямо в лес. Он держал курс на скалы Хемите. Острым носом вонзался в несокрушимые скалы и беспрепятственно раздвигал их. От меловых скал откатывались пенные буруны.
«Стойте! — вдруг закричал Али. — Стойте! Я вас обоих убью. Хорошо, что вы вместе».
А корабль своим острым носом продолжал раздвигать лиловые скалы. Сыплются, крошатся утесы, бьют пенно-лиловым ключом. Дождем струится голубое сиянье, с высоты валятся осколки скал. Али, вытащив револьвер отца, вытягивает руку, наводит дуло на Хасана, целится в сердце. От страха Хасан сжимается в комок.
«На всю Чукурову обрушится каменный ливень, если смерть Халиля останется неотмщенной».
Зажав обеими руками кровоточащую рану, Халиль продирается сквозь заросли пунцового камыша. Отточенные пики камышин вонзаются в его руки, ноги, грудь. Халиль бежит и кричит, бежит и кричит: «Спасите! Спасите! Спасите!» Он падает в болотную трясину, и тотчас же болото окрашивается в алый цвет, бурлит, закипает, из глубин фонтаном хлещет кровь. Голова с выпученными глазами тонет и выныривает из болотной трясины.
«На Чукурову обрушится дождь из ядовитых змей, огненный ливень обрушится на наши земли. Червяки, черепахи, саранча заполнят наш край. Анаварза сгорит, превратится в пепелище. Адана погибнет от наводнения. Мисис станет добычей змей, Тарсус погрузится в болото. Мухи и мураши доконают все, что уцелеет на Анаварзе».
Хасан увидел отца ясно и четко. Он стоял в отдаленье и, держась руками за живот, жутко, с завыванием хохотал. Он не сводил глаз с сына. «Разве это человек?..» — гремел голос Халиля.
Бабушка лежала в постели. Она была бледна, под глазами разлилась мертвенная синева, руки застыли и тоже посинели.
— Я умираю, — с трудом выдавила она из себя. — Но я не имею права покидать этот мир, пока не дождусь возмездия за погибшего сына. Никто из моих детей не оказался в силах отомстить за Халиля. Этот проклятый Али — разве я не знаю — вознамерился жениться на твоей матери, словно он и не сын мне, не брат погибшего. Он совсем лишился рассудка от любви к твоей матери. Возможно ли такое — чтобы мужчина влюбился в убийцу старшего брата? О да, она красива. Никто не смеет поднять на нее руку. Знал бы ты, Хасан, сколько денег я перевела, чтоб найти человека, способного ей отомстить! Она околдовывает всех, напускает морок на всех.
В горной деревне Джанкызак жил Хаджи-эшкийа[11]. Было у него семеро сыновей. Едва его дети начинали ходить, отец вручал им револьвер. Так уж повелось у этих головорезов. Старые длинноусые разбойники приучают детей к оружию. Еще совсем малыши, они стреляют так, что попадают, почти не целясь, в глаз летящего журавля, в пятку бегущего зайца. А как только овладевают искусством меткой стрельбы, тогда…
Хаджи-эшкийа сколотил себе огромное состояние. Тот, у кого, к примеру, есть кровный враг, может прийти к Хаджи-эшкийа и сказать: так, мол, и так, есть у меня враг, находится там-то и там-то. Дай мне одного из своих сынов, пусть убьет моего врага. Сколько хочешь отвалю тебе за это. И Хаджи-эшкийа в ответ: «Сто тысяч, и ни на монету меньше…» И объяснит: «Дело опасное. Мой сын может убить, но может и сам оказаться убитым. К тому же нынче и детей судят. Легко ли деньгами измерить цену человеческой жизни? Но таково наше проклятое ремесло: приходится мне и сынам моим служить орудием мести. Вот почему я прошу сто тысяч».
И бабушка без долгого колебания заплатила сто тысяч лир. Пришел сын Хаджи-эшкийа, совсем еще мальчонка, пришел и глянул на Эсме. Швырнул револьвер бабушке под ноги и крикнул: «Не могу убить Эсме! При виде ее руки и ноги мои отнимаются. От сиянья ее очей я зренья лишился. Не пеняй на меня, мать».
В горах живет немало таких людей, что готовы за плату убить кого угодно. Сами занимаются этим или детей своих посылают. Но ни один не посмел поднять руку на Эсме.
— И ты не сможешь, мой Хасан, — плакала бабушка. — И ты не посмеешь лишить жизни свою красавицу мать. Так знай же: она пригреет на своей груди какого-нибудь подлеца. Мой сын тоже был красавец! А она готова пустить в его постель любого негодяя. Если не я, то кто же отомстит за Халиля? Нельзя мне умирать, мой мальчик, нельзя! Но раз ты не можешь отомстить ей, то и не надо. Не надо, слышишь! Пусть живет, пусть тешит свою похоть на супружеском ложе!
Как верны слова старинного плача: «Я целовать его не смела. Убитый, кровью он истек». Что же мне делать, мой львенок? Убийца моего сына как ни в чем не бывало разгуливает у меня перед глазами, нарядная и свежая, как цветок.
Ветер с северо-востока бушевал над горами. Корчевал деревья, губил посевы на полях и травы на лугах, раскачивал глыбы. В поднебесье парили орлы, подставляя могучие груди безумному вихрю. Пламя охватило все. Огненный круг был огромным, пламя взвивалось на добрые десять саженей. Постепенно круг сужался, пламя подступало все ближе и ближе к Хасану. Воздуха не хватало…
— Третий день, как ты в рот ничего не берешь, сынок…
Лоб Хасана унизан бусинами пота.
— Сынок, если ты не будешь есть…
Хасан отворачивается, не желает смотреть на Эсме.
— Сынок, если не есть три дня, то…
Лицо Хасана пылает.
— Ты хочешь умереть?..
Да, он хотел умереть. Ах, если б только он мог…
Давно уже не видел он человеческих лиц. Стоит кому-нибудь из деревенских повстречать на улице Хасана, как они тут же отворачиваются. Да что там люди — даже собаки не желают смотреть в его сторону.
Кто устроил пожар? Ясное дело, Хасан. Все до единого убеждены в этом. Чего и ждать от человека, который попирает память безвинно убитого отца? Такой и дома поджигает, и людей губит, и себя.
Кто рушит ласточкины гнезда и убивает птенцов? Хасан. Человек, который запятнал память отца, способен не только ласточек умерщвлять, но и малых детишек, и аистов.
— Нет, вы только взгляните на это шайтаново отродье!
— Еще смеет расхаживать по деревне как все люди…
— Змееныш, сущий змееныш…
— И дурак, видно. Ничего не соображает.
— Прикидывается, будто его кто-то ищет…
— Бежит, бежит, а куда?
— Еще нос задирает, наглец…
— Держится так, словно уже отомстил за отца…
Он часами бродил по деревне. Рвал, где хотел, спелые плоды инжира. Чтобы избавляться от заноз, приходилось мыть руки в проточной воде, с мелким песком.
И вдруг на Хасана навалилась тишина. Люди, которые изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год только и знали, что чесали языки о нем и его отце, вдруг разом умолкли. Ни единого слова, ни единого укора. Все словно бы разом позабыли о призраке.
Хасан буквально помирал от любопытства: о чем же говорят в его отсутствие сельчане? Ведь стоило им хотя бы издали увидеть Хасана, как у них будто запечатывало рты.
Однажды Хасану удалось хитростью вызнать у одного мальчонки, о чем болтают в деревне, так он едва рассудка не лишился от радости.
Вот в чем, оказывается, дело: Халиль и после смерти любит Эсме. Скитается по свету в надежде повстречаться с ней. Жаждет близости с ней. Кончится тем, что в один прекрасный день он настигнет ее, задушит и… Не иначе как в ближайшее время крестьяне найдут ее труп, сброшенный со скал Анаварзы. А может быть, выловят из реки, уже разбухший и сине-лиловый.
По ночам Хасана преследовали ласточки, пожары, мертвые аисты, змеи. Он подолгу не мог заснуть. Или просыпался среди ночи, с первыми криками петухов, и шел к утесам Анаварзы. Он подолгу стоял над глубоким, в десять огромных тополей, обрывом. Внизу щетинились острия скал.
В кромешной тьме Хасан шагал вдоль острой, как лезвие ножа, кромки. Стоит оступиться, и он сорвется в пропасть, упадет на острые каменные глыбы. Хасан знает это, знает, знает. И тем не менее, подавляя страх, ходит взад-вперед вдоль острой, как лезвие ножа, кромки. Ходит до тех пор, пока одежда не пропитается насквозь потом. Широко распахнутыми глазами смотрит вниз, в темную манящую глубину, потом, сожалея, что уцелел и на этот раз, вздыхает и возвращается в деревню. И так каждый день…
— Пусть никто с ним не говорит, он проклят богом! — прошамкал беззубым ртом безумец Хайдар. — Он кончит тем, что спятит… Каждую ночь, каждую ночь… Я собственными глазами видел.
— Пусть никто не смотрит ему в лицо, — сказал старый душегуб Ремзи Ташъюрек, тот самый, что некогда убил свою сестру. — Или спятит, или…
Старая Мерийем скалила свои зубки, похожие на зубки молочных ягнят. И все жужжала на одной ноте:
— Я сама поговорю с ним. Жаль, если погибнет такой парень. Бедненький, вот и отец у него превратился в привидение…
— До чего же славный мальчишка! — с лукавой усмешкой проронила Зала. — Будь он малость постарше, я бы непременно его подговорила вместе бежать из деревни.
— Сам видел, как отец каждую ночь за руку водит его к скалам Анаварзы, — сказал Мустан. — Как-нибудь он сбросит его с обрыва, — добавил он и почесал редкую длинную бороденку.
Хасан проснулся на рассвете, окатился водой, оделся, плотно позавтракал. После этого пошел к бабушке. Вот уже много дней, как при виде его она отворачивается к стене. А когда Хасан уходит, ворча, перекатывается на другой бок и шлет ему вслед проклятья.
— Бабушка, поговори со мной. Объясни, каким образом отец стал привидением. Скажи, как спасти его. Неужто его и впрямь пожирают звери и птицы?
— Каждый день зверье гложет кости Халиля, и каждую ночь он оборачивается призраком.
— Бабушка, ну как они его едят?..
Сурово сжаты губы старой.
Избегают встреч с Хасаном и дядья, и двоюродные братья, и деревенская детвора. Даже мать стала как никогда молчалива.
Солнце сочится зноем. Не водой — расплавленным серебром наполнились речные берега. Хасан устремляется вон из деревни. Солнечные лучи хлещут его по рукам, плечам, голове. Он сломя голову несется по берегу в сторону Думлу, где зыблется красный туман. Хасан бос, раскаленная земля обжигает его ступни. Во рту пересохло.
Наконец наступает вечер, солнце скрывается, с запада тянет ветерком. Хасану почему-то не приходит в голову испить воды из текущей обочь реки или хотя бы ополоснуть лицо. Едва волоча ноги, он бредет весь в пыли и поту. Впереди — страх, позади — страх… Хасан и сам не помнит, когда и как повернул обратно. К полуночи он был уже на скалах Анаварзы. В темноте горы кажутся выше и неприступней, чем днем. С дальних вершин катится гул, стон раненого зверя. Ветер расшвыривает камни, качает могучие кроны, катит охапки травы. Стремительно, захлебываясь ветром, Хасан карабкается на вершину утеса. Руки и колени ободраны в кровь. Наверху пахнет горелым тимьяном. Как по натянутой проволоке ходит он по краю обрыва. В ушах — оглушающий грохот, ужас сковывает все тело. И чем сильней страх, тем с большим наслаждением он делает шаг за шагом по острому, как лезвие ножа, краю обрыва, думая только об одном — об острых камнях на дне. Он весь дрожит… И вдруг видит
Всю ночь Хасан ходил по каменному лезвию. Взад и вперед. Взад и вперед. Пока ноги не онемели. А когда в первых лучах солнца увидел внизу под собой острые камни, голова его закружилась. Весь мир с его скалами, травами, пчелами, мотыльками, сухими цветами завертелся вокруг Хасана. Отсюда, с высоты, широкая река казалась беспомощным ручейком, дороги на равнине — тонкими нитями, люди — снующими муравьями или жуками. Бегущий по дороге красный грузовик был не больше мизинца. И все это тоже бешено вращалось вместе с окружающим миром. Хасан повалился в расщелину меж двух скал. Грудь его часто вздымалась, он долго лежал не шевелясь. Солнце припекало. От камней исходил вязкий жар. В ушах у Хасана гудело, в глазах было темно. Он не понимал, день сейчас или ночь. Не мог ни о чем думать. Излучая тусклое красноватое свечение, как гаснущие светильники, по скалам ползали змеи. Халиль, призрак Халиль, обряженный в белый саван, убивал этих змей, обрушивая на них яростные удары. Снопом взметались алые искры, подобные сверкающим звездочкам, и медленно опадали на землю. Каждая убитая змея взлетала звездами ввысь, а вернувшись на землю, опять воскресала. Какие-то неведомые жуки с литыми панцирями падали с высоты на сверкающие под солнцем дорогу, равнину, скалы. Сонмища жемчужно-белых улиток, круглых, как пуговицы, унизывали все травы, кусты, цветы, деревья.
Хасан попытался подняться, но не смог. Каждую частицу его тела терзала нестерпимая боль. Его неодолимо тянуло все туда же — на острый, как нож, край обрыва. От взгляда вниз кружилась голова. Красный грузовик стал почти невидим. Если упасть с такой высоты, разобьешься вдребезги. Хасану было страшно. И все же он ползком добрался до края обрыва, поднялся на ноги. Беспредельная равнина простиралась до самого Гявурдага. Крепости Хемите, Йылнкале, Топраккале тонули в туманной дымке. Земля внизу сверкала и лучилась. Всю округу щедро заливал солнечный свет. Лишь в самой глубине обрыва, куда Хасан страшится заглянуть, темно, темнее темного. Хасан вдруг ощутил приток свежих сил и вновь зашагал над кручей. Чем дольше продолжалась эта пытка, тем страшней становилось ему, тем сильнее его трясло. Голова кружилась не переставая. Сколько времени провел он там? Может быть, целый день…
Окончательно выбившись из сил, он остановился и, стоя лицом к провалу, стал раскачиваться. Нутром чувствовал, что вот-вот сорвется. И опять мрак опустился на землю, и опять рассвет вступил в свои права, и глаза слепит от пронзительного сиянья. Хасан раскачивается. Взад-вперед, взад-вперед. В ушах — нарастающий гул.
Наконец он потерял сознание, повалился на спину и долго лежал в широкой щели меж скал. Случись так, что он упал бы не на спину, а лицом вперед, сейчас лежал бы внизу. И хищные птицы клевали бы его тело.
Вновь явился дух, окутанный в белый саван. Он погонял стаю красных гадюк.
— Хасан! — кликнул он. — Не ты ли мой сын? Не в тебе ли течет моя кровь? Когда же ты спасешь меня, своего отца? Видишь этих змей? Ведомо ли тебе, что это не просто змеи, а несчастные, гибель которых осталась неотмщенной? Они обратились в красных гадюк, а я — их пастырь. Если ты не отомстишь за меня, ангелы поступят со мною точно так же — обратят в змею. И ты готов с этим смириться, Хасан? В твоем сердце нет места состраданию? Разве я недостоин лучшей участи, неужели мне до Судного дня пресмыкаться подобно мерзким тварям? О-о-о-о, сын мой! Убей змею! Хасан, убей змею…
Очнувшись от забытья, Хасан увидел пылающие скалы, охваченных огнем ласточек и орлов. Он побежал. А за его спиной неотступно бушевали языки пламени.
Деревенские вновь обрели дар речи. Все до единого, от мала до велика, с утра до вечера обсуждали очередную новость: Халиль якобы приходил к Эсме. Сначала он зашел к матери, имел долгий разговор с ней, в чем-то пытался ее убедить, но напрасно. И тогда, раздосадованный, уселся под деревом в самом центре деревни. Аромат цветущих апельсиновых деревьев разливался по земле. Халиль выкрикнул:
— Я стал погонщиком красных гадюк! Со временем сам превращусь в длиннющую прозрачную гадюку. Люди, не дайте свершиться этому! Убейте змею, убейте!
При этих словах призрак вдруг лопнул, как пузырь, и на деревню посыпались маленькие кроваво-алые гадюки.
Бабушка казалась как никогда ласковой, лицо ее излучало довольство и радость. Долго и нежно она поглаживала спутанные волосы внука. Хасану было приятно. Бабушка даже спросила его о чем-то, внимательно выслушала ответ. А это означало, что отныне все жители деревни начнут разговаривать с ним. Хорошо-то как! Значит, и на сей раз он спасен. Он напряженно вслушивался в каждое бабушкино слово, сердцем впитывал смысл каждой фразы.
— Значит, ты уже знаешь об этом, Хасан? Мой сын Халиль превратился в призрак от любви. И после смерти он любит твою мать. Ревнует ее. «Если единственная моя красавица приласкает другого мужчину, я погибну», — говорит он. Как же это понять, мальчик мой? Мыслимо ли такое дело? Неужто и впрямь на опустевшее супружеское ложе мать твоя пустит другого? Иди ко мне, Хасан мой, мальчик мой, иди ко мне.
Она обняла голову Хасана своими старческими руками и тихо, почти беззвучно продолжала:
— Ты еще слишком мал, внучек, многого не понимаешь. Если б ты был настоящим йигитом, разве позволил бы ты, чтобы мать пустила в свою постель чужого мужчину? Иди ко мне поближе, я тебе что-то на ушко скажу. Каждую ночь твоя мать водит к себе мужчин. Люди видели, нет такого человека, который бы не знал об этом. Ну что ты на это скажешь, Хасан? Отец твой мертв, а мать… О, она первая красавица на свете, никто не может убить ее. Ну и пусть! Но ты-то, ты-то как взглянешь людям в глаза? Неужто тебе безразлично, что будут тебя называть сыном потаскухи? И до конца своих дней не смыть тебе позорного клейма со своего чела! Не смыть! Скоро и я сойду в могилу. Останешься ты один на белом свете. Как же ты сможешь жить, с клеймом-то?
Бабушка отстранила голову Хасана, испытующе заглянула ему в глаза. Лицо внука покрылось мертвенной бледностью. Старуха возликовала: видать, самое больное место задела. Сыновья ревнуют матерей даже к родным отцам.
— Ты, мальчик, и не пытайся выследить мать. Эта хитрюга все равно тебя проведет. Да-а. Коли женщина захочет мужчину, то, пусть муж хоть за завязку шальвар держит, все равно изловчится и ублажит себя, да так, что муж и ухом не поведет. Пустое это дело — пытаться выследить распутницу. Ты лучше людей поспрашивай. Вся деревня видела, как она водит к себе мужчин.
Бабушка говорила и говорила, убеждала, уговаривала. Хасан с трудом держался на ногах, когда выходил из бабкиного дома. Все нутро оцепенело от безысходной тоски. Ноги сами принесли его на деревенскую площадь. Встречные останавливались, вступали с ним в беседу.
Несколько месяцев кряду сельчане судачили все об одном и том же — о распутстве Эсме. До ушей Хасана доносились обрывки их фраз. Теперь обсуждали тело Эсме — руки, ноги, лицо, брови, глаза. Расписывали красоту ее нагого тела. Хасана сводили с ума подобные разговоры, но он почему-то продолжал вслушиваться. Да-да, он не мог больше существовать без этих разговоров. Какие таинственные нити связывали всех обитателей деревни со старой бабкой? Почему вскользь оброненное ею слово тотчас подхватывалось людьми и, тысячекратно усиленное, передавалось из уст в уста? Бабка незримо правила всей деревней, и Хасаном — тоже. Мать должна умереть. Мать должна…
— Трудное это дело, брат, ох, какое трудное!
— Уж коли Хасан даже на распутство матери глаза закроет, видать, не кровь у него в жилах течет…
— Будь у него кровь в жилах, он уж давно бы поквитался с убийцей отца, пусть это хоть трижды его мать…
— Нет у него в жилах крови, вся усохла…
— Мужчины приходят к ним в дом, снимают одежды с матери и занимаются непотребством, а Хасан смотрит на все это, да еще и наслаждается.
— Да-да, пялит свои глаза бесстыжие.
— Однажды мать вдруг усовестилась и говорит мальчишке: уходи, не смотри на мой грех. А Хасан как заревет: не гони, я хо-чу-у-у все видеть…
— Смотрит, глаз не сводит…
— Нравится смотреть, что мужчины делают с его матерью…
— Как-то раз он пригрозил Эсме, что убьет ее…
— За что?..
— Как за что? «Не смей, — говорит, — спать с мужчиной без меня! Не вздумай наслаждаться тайком».
— А она что в ответ?
— Что она может ответить, бедненькая. «Вдовая я, — отвечает. — Мне тяжело без мужчин. Стыдно, конечно, когда сын наблюдает за матерью, но ничего не поделаешь. Не могу я без этого дела жить, а муж убит…»
— Так прямо и сказала?..
— А что тут особенного? Не может баба без мужиков.
— Она вроде арабской кобылицы в пору случек…
— Такая за одну ночь пропустит мужчин всей деревни…
— Да еще причитает: неужто, братья мусульмане, больше нет мужчин в округе? Мне бы хоть парочку.
— Ну что может поделать Хасан? Ребенок ведь еще…
— Чтоб ему околеть!
— Дозволить мужчинам спать с матерью — что же это такое делается…
— Таращится на ее голое тело…
— Ненормальный их род, право слово, ненормальный…
— Бедный Хасан…
— Маленький он еще, ничего не смыслит. Как может ребенок знать, что мать его блудит?..
— Бедняжка подсматривал за ней…
— День не спускал с нее глаз, другой…
— Хорошо же он, видать, надзирал за ней…
— Конечно, хорошо. А что вы думаете, разве такой парень, как Хасан, смирится с тем, что мать — гулящая?..
— Человек с чем хочешь может смириться, только не с беспутством матери…
— Хасан уже настоящий мужчина. Если бы он застукал мать…
— В объятиях другого…
— Хасан — отменный стрелок. Он всадил бы пулю в лоб и матери, и тому, кто с ней…
— Ха-ха-ха! Люди добрые, тухлятину сколько ни соли, она все пахнет. Эсме не дура. Она ни за что не станет беспутничать на глазах у сына. Тишком она, тишком…
— Эх, не посмеет мальчишка причинить зла матери. Одна она у него, и он у нее один. Вот и допускает, чтоб она делала что на ум взбредет. Не пропадать же такой красотке почем зря…
— Три дня следил сын за ней…
— Неужто она не догадывалась, что он не спит?
— Двое суток не спал, а когда на третью ночь сон сморил его, она приняла мужчину, и они до рассвета…
— Двое суток не спал? Бедняжечка! Это ж надо…
— Халиль в змею превратился. В красную, насквозь прозрачную, длинную-предлинную…
— Что ни ночь он приползает к ее порогу и, свернувшись клубком, лежит. Видит, как жена ласкает мужчин. Он и сам бы не прочь с ней потешиться, но призраки ни на что не способны. Красная змея, пунцовая, совсем как солнечный закат…
— Хасан — удивительный парень. Зря вы о нем так…
— Он не потерпит бесстыдства в своем дому…
— Ребенок он еще…
— Разве рука у него поднимется на мать?..
— Не сможет бог создать вторую такую красавицу…
— Это как пить дать. Не сможет…
— Не обойдется здесь без кровопролития. Соседи и старая ведьма свекровь убьют бедную.
— Кто враг красоты, тот враг Аллаха…
— Аллах с любовью создавал ее…
— Уж лучше б не создавал вовсе. Одно от нее горе людям…
— Почему это горе? У бедняжки уста есть, а слова сказать не может…
— Тоже мне безропотную нашли. Только и знает, что по деревне разгуливает, подолом вертит…
— Каждый божий день…
— Мужчины от нее рассудка лишаются…
— Жалко несчастную женщину…
— Вернулась бы лучше к своим родным…
— Не уйдет она отсюда…
— Не сможет уйти…
— А чего она там потеряла? Там таких красоток сотня…
— А здесь она единственная…
— Ну конечно, Аллаху делать больше нечего, как сотнями лепить таких красавиц. Единственная она во всем мире…
— Нет и не было красивей ее…
— Жаль ее…
— Убьет он, Хасан!
— Неужели этот нечестивец поднимет на нее руку?
— Все в их роду такие…
— Проклятая богом семья. Такому прикажут — и прирежет мать. Да что там мать — он любого прикончит…
— А жаль…
— Жаль Эсме…
— Порешат ее…
— Хасан порешит.
— Он еще несовершеннолетний. Его даже судить не смогут…
— Такого и в тюрьму не посадят…
И вдруг разговоры разом затихли. Тишина пала на деревню. Ни единого звука не издавали уста человеческие. А может быть, Хасану только так казалось? Каждый день он ходил в гости к бабушке, но и она молчала. Легче было бы заставить покойника заговорить, чем бабушку. Или Хасану только так чудилось, потому что не говорили больше ни о матери, ни об отце, ни о нем самом.
Хасан часами бродил по деревенским улицам, заискивающе улыбался встречным в надежде услышать знакомые речи. Напрасно. Позабыли все, что ли, о них? Впору просить о помощи реку и деревья.
Ласточки навсегда покинули разоренные гнезда. Орлы парят так высоко в поднебесье, что не дано человеку услышать их голос. Как сквозь землю провалились букашки, кровавые змеи, призраки в белых саванах, желтомордые псы, что по ночам шныряют по кладбищу и оглашают равнину протяжным воем. Ничего, никого не осталось во всем мире.
Тщетно пытался Хасан заполнить пустоту. Хоть бы веточка шелохнулась среди гробовой тишины.
Он решился опять пойти на острый, как лезвие, край обрыва. Может быть, все-таки повезет. Может быть, оступится он наконец, сорвется и разобьется об острые камни. Он ни капельки не боится. Ни единая жилка в нем не трепещет. Все та же равнина простирается вдалеке, крохотные, словно игрушечные, грузовики, как и прежде, катятся по дороге, люди сверху похожи на муравьев, а река — на тонкую нить. Но голова уже не кружится, тело не сковывает страх. Даже если бы он кинулся вниз головой, все равно не испытал бы ни малейшего страха.
Изо всех сил пытался Хасан возродить в себе знакомое чувство леденящего душу ужаса, подолгу смотрел на дно обрыва. Увы. Он ходил взад-вперед над бездной, бегал. И все попусту.
И тогда он направился к родному дому. Вошел во двор. Навстречу ему мать. При виде ее странное чувство жгучей волной окатило Хасана. Волосы встали дыбом на голове. Руки и ноги задрожали. Нет, не может он оставаться в доме. Не может! Бежать отсюда, бежать! Лишь на деревенской площади испытал он некоторое облегчение. Так оно и бывало обычно: при виде матери не мог Хасан унять смятенье, жуткий страх овладевал им, в глазах темнело. Лишь в отдалении от нее успокаивался.
Мать разожгла во дворе тандыр. Из разверстой пасти тандыра вырвался пламенный сноп. Хасан вдруг с ужасом осознал, что давно уже вертит в руках револьвер. Как это оружие очутилось у него в руках? Пламя медленно осело, словно втянулось в пасть тандыра. Мать, очевидно, пекла хлеб. Она то и дело склонялась над очагом. Хасан сотрясался от сильной дрожи. Голова кружилась. Мать была вся в огненных бликах. Вдруг револьвер, зажатый в руке Хасана, выстрелил. Дико вскрикнула мать. Еще и еще раз выстрелил револьвер. В воздухе разлился запах горелых волос и мяса.
В тот же миг Хасан испытал несказанное облегчение. Некоторое время он кружил вокруг тандыра, не выпуская револьвера из рук. Факелом вспыхнули волосы на голове матери. Она скатилась в тандыр.
И тогда Хасан зашагал в сторону Анаварзы.
На третий день его разыскала все та же собака, в той же самой каменной гробнице. На сей раз он изловчился опустить за собой тяжелую каменную плиту. Все же собаке удалось его учуять. Собака всегда найдет хозяина.
Несколько месяцев тому назад Хасан наконец вырвался из дому, посетил меня. Живет он хорошо. У него три комбайна, пять тракторов, много земли. Он построил себе огромный домище — настоящий особняк! Дом стоит посреди апельсиновой плантации в тридцать дёнюмов.
Хасан женат. Жена очень красивая. У него растут три сына и три дочери.
Мы вспомнили с ним того самого ага, который прикончил четверых и каждый день с утра до вечера молился. Вспомнили гада Лютфи.
Нравы в Чукурове совсем испортились. Люди стали злыми, жестокими. Истинные друзья перевелись. Каждый норовит выцарапать глаза ближнему. Есть и такие, что за пяток курушей способны убить родного отца.
Хасан сказал мне, что мало общается с людьми. И еще он сказал, что весной от густого аромата цветущих апельсиновых деревьев у него кружится голова. Как во хмелю.
Тандыр — вырытый в земле очаг.
Тархана — суп, приготовляемый из простокваши и муки.
Джамусчу — погонщик буйволов.
Дёнюм — мера площади, равная 319 м2.
Торос — турецкое название горного хребта Тавр.
Леки — племена, проживающие в горных районах Турции.
Шииты — сторонники шиизма, направления в исламе, возвеличивающего, Али, зятя Мухаммеда.
Фарсаки — племена, проживающие в горных районах.
Залоглу Рюстем, Кёроглу — легендарные силачи, богатыри, герои народных сказаний.
Имеется в виду Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) — видный общественный и политический деятель, первый президент Турецкой республики.
Эшкийа — разбойник.
Халай — народный танец, исполняемый под аккомпанемент зурны.