В сборник одного из крупнейших современных турецких писателей включены повести «Легенда Горы» (1970), «Если убить змею» (1976) и «Разбойник» (1972), рассказы и очерки. Произведения Яшара Кемаля. посвященные преимущественно жизни анатолийского крестьянства в прошлом и настоящем, отличает глубокий гуманизм, поэтичный, исполненный фольклорной образности язык.
1.0
Яшар Кемаль. Из выступления на Пятой конференции писателей стран Азии и Африки (Алма-Ата, 1973)
На самом юге Турции обширно раскинулась плодородная равнина, которая называется Чукурова («чукур» по-турецки «впадина», «ова» — «равнина»). Название это находит свое объяснение в том, что с трех сторон Чукурову замыкают горы и лишь с одной стороны на нее набегают лазурные, отороченные белопенными кружевами волны Средиземного моря. Именно на этой равнине и в окружающих ее горах развертывается действие большинства произведений одного из популярнейших современных турецких писателей — Яшара Кемаля. И это, разумеется, не случайно. Здесь, в деревне Хемите (Гёкчели), недалеко от города Аданы, в 1922 году он родился, здесь прошли его детство и юность. Нелегко складывалась жизнь будущего писателя. Достаточно сказать, что ему не удалось даже закончить среднюю школу, за годы молодости он поменял около сорока мест работы: был и деревенским писарем, и батраком на хлопковых плантациях, и строителем, и даже подмастерьем сапожника. Столь же труден был и его путь в литературу. Начал он с собирания фольклора, сохранив это увлечение на всю жизнь. Глубокое знакомство с народным творчеством не только помогло ему создать впоследствии ряд литературных произведений на фольклорной основе, но и сыграло важную роль в отработке его великолепного языка. Следующим его шагом стало писание очерков, или, как их принято называть в Турции, «репортажей». Граница между этими очерками и собственно художественными рассказами была весьма расплывчатой, и Яшар Кемаль легко перешагнул ее, опубликовав в 1952 году первый сборник рассказов — «Пекло». Через три года вышла в свет первая часть романа «Тощий Мемед», которая ознаменовала начало широкой известности Яшара Кемаля. Роман был переведен на десятки языков — в том числе и на русский (М., ИЛ, 1959).
Для турецкой литературы в общем характерны стойкие демократические тенденции. Эти тенденции, отчетливо выраженные в творчестве таких замечательных романистов, как Сабахаттин Али, Кемаль Тахир, Орхан Кемаль и другие, сплавились в произведениях Я. Кемаля с его богатейшим, рано приобретенным личным опытом. В великой схватке нашего века — между богатством и бедностью — он решительно и бесповоротно стал на сторону всех угнетенных и обездоленных. Свои политические взгляды он старался провести в жизнь не только как литератор, но и как общественный деятель, один из организаторов Рабочей партии Турции, которая выступала за некапиталистический путь развития. Активно сотрудничал Я. Кемаль в движении солидарности, объединившем передовых писателей Азии и Африки. Хотя он избегает прямого выражения своих политических симпатий и антипатий в художественных произведениях, тем не менее они, эти симпатии и антипатии, выражены в его произведениях с полной отчетливостью.
Впечатления молодых лет неизгладимо врезались в память писателя. Знать это очень важно для понимания его творчества. Поэтому-то его произведения так часто обращены в прошлое. Впрочем, как ни парадоксально, это лишь ярче выявляет их сугубо современную направленность. Обращение к минувшему превращается в своеобразный литературный прием, помогающий выделить, осмыслить и обобщить все наиболее существенное в сегодняшней жизни Турции.
Случайно или нет, но, выросший среди равнинных просторов, окаймленных цепями скалистых гор, Яшар Кемаль тяготеет к монументальным полотнам, точнее сказать, панорамам — таким, как трилогия «Опорный столб» (1960), «Земля — железная, небо — медное» (1963), «Бессмертник» (1969) или «Преступление на Кузнечном рынке» (1974). Характерно, что за первой частью «Тощего Мемеда» последовала вторая (1969), а в настоящее время романист подумывает и о продолжении. Однако и небольшие по объёму повести и даже рассказы Яшар Кемаль пишет смелыми, широкими мазками. Главное для него не в деталях, хотя как художник он не может не уделять им внимания, — главное все же в воссоздании стремительного (и можно добавить — могучего) «потока жизни». Во всем его творчестве — неожиданность и неукротимость селя.
Следует сказать, что в своем увлечении фольклором Яшар Кемаль был не одинок. В последние десятилетия многие турецкие писатели не только смело разрабатывали элементы народного творчества, стремясь к созданию подлинно национальной литературы, но и выработали особый специфический жанр романа-сказа, романа-дестана. Типичным образцом этого жанра является и замечательная повесть Яшара Кемаля «Легенда Горы», опубликованная в 1970 году. Романтическая история любви простого горца Ахмеда и дочери могущественного османского паши Гюльбахар приобретает под пером писателя необыкновенную полно- и равнозначность. Это как будто та же самая любовь, что достигает своих высот в бессмертных образах Меджнуна и Лейли, Фархада и Ширин, но в то же время это и нечто большее. В сложных, непрерывно меняющихся политических условиях современной Турции, где подчас опасно, а порой и невозможно высказывать свои убеждения, писателям приходится прибегать к иносказанию. Столкновение надменного паши с простым, но не менее гордым, чем он, горцем, свято блюдущим обычаи, олицетворяющие для него верность родному народу, кончается поражением силы и могущества, основанного на несправедливости и угнетении. Это первый важный урок. Второй, не менее важный урок — в призыве к единству. «Объединитесь, и вы будете непобедимы», — взывает Яшар Кемаль к простым труженикам своей страны. Это уроки политические, но есть и другие. Несгибаемая прямота Ахмеда, неспособность понять всю глубину любви к нему Гюльбахар, готовой пожертвовать ради него всем, вплоть до чести, исключают самое возможность счастья для них обоих. Вместе, но врозь! Власть традиций, которой слепо покоряется Ахмед, оказывается таким же обоюдоострым оружием, как тот меч, который он кладет между собой и своей женою.
Говоря об этой книге, нельзя не упомянуть, как мастерски пользуется Яшар Кемаль фольклорным материалом, как легко и свободно вплавляет его в свою повесть. Здесь его проза достигает поэтической раскованности дестанов. Она настолько музыкальна, что, когда ашик (народный певец) заводит свою изумительную по силе и выразительности песнь: «В Ахурийской долине преклонил я колени», она звучит не как обособленное вкрапление, а как естественное продолжение повести, взбирающейся на головокружительные вершины поэзии.
Вполне вероятно, что из тех же фольклорных разысканий Яшара Кемаля, из его близости к народу возникла и биографическая повесть «Разбойник», вышедшая отдельной книгой в 1972 году (в подлиннике она называется «Чакырджалы-эфе»). Каждый народ бережно хранит память о своих героях-разбойниках — не грабителях, обиралах, рыскающих по большим дорогам, а о людях пусть и не лишенных недостатков, но по природе своей благородных, подлинных защитниках народа от его угнетателей, которые-то и являются в сущности разбойниками. «Благородным разбойникам», как известно, посвящены многие шедевры мировой литературы. В этой своей повести на основе истинных документов и свидетельств очевидцев Яшар Кемаль рассказывает об одном из самых знаменитых в истории Турции разбойников — Чакырджалы-эфе. Разбойничество в этой стране (как и во многих других странах Востока) нередко бывало занятием потомственным и естественно вписывалось в тогдашнее социальное устройство. Народ жестоко страдал от притеснений не только самого падишаха и его приближенных, но и таких стервятников, как ага и беи. И не было у него других заступников, кроме разбойников. Чакырджалы в убедительном описании Яшара Кемаля, опирающегося на реальные факты, — человек во всех отношениях достойный, заслуживающий не только уважения, но и восхищения. На разбойнический путь его толкает непреодолимая сила обстоятельств, повелительная необходимость отстоять свое и своих близких достоинство, восстановить поруганную справедливость. Чакырджалы ненавидит свое ремесло и с удовольствием бы оставил его навсегда, но все та же неодолимая force majeure обстоятельств заставляет его снова и снова браться за оружие. Роман насыщен многочисленными подробностями, воскрешающими дух эпохи Османской империи. Мы узнаём в нем много любопытного о жизни и обычаях горных племен. Верный жизненной правде, в изображении своего героя Яшар Кемаль далек от идеализации: он показывает не только достоинства Чакырджалы, которые завоевали ему всенародную любовь, но и его не всегда оправданную жестокость, легко объяснимую, однако, самими особенностями его занятия. Произведениям Яшара Кемаля вообще свойственна высокая трагедийность. Смерть, вернее, убийство Чакырджалы вполне в духе этой трагедийности.
Чрезвычайно мрачен колорит и одной из последних повестей Яшара Кемаля — «Если убить змею» (1976). Герой этой повести — юный Хасан — совершает, может быть, ужаснейшее изо всех преступлений: убийство матери. Его мать не виновата в том, что человек, которого она любит, убивает не любимого ею мужа, отца Хасана, не виновата ни по каким законам, кроме беспощадных, не знающих никакого снисхождения законов, именуемых родовыми обычаями. Именно они, эти обычаи, а не мальчишеская рука Хасана, всячески сопротивляющегося неизбежности, в конце концов поражают его мать. Думается, было бы слишком прямолинейно сводить содержание повести к протесту против власти жестоких традиций, живых и по сей день. Нет, вся она — страстный призыв к человечности, состраданию, взаимопониманию. И нарочито приземленная концовка — Хасан выходит из тюрьмы, богатеет, он строго осуждает теперешние чукуровские нравы: люди готовы за пять курушей убить родного отца — еще контрастнее подчеркивает трагедийность этой написанной на одном дыхании повести.
При свойственной Яшару Кемалю тяге к широкомасштабности, неудивительно, что он написал не так уж много рассказов — всего на одну книгу, изданную в 1967 году. Неудивительно и то, что эти рассказы как бы сплавляются в одно целое, образуя нечто вроде повести с разными (а иногда и со сквозными) героями. Конечно, отсюда неправильно было бы сделать вывод, будто рассказы Яшара Кемаля — нечто второстепенное, небольшой бугорок, холмик среди величественных романических гор. Нет, эти рассказы, написанные — без всяких скидок — сильно и ярко, имеют все права на самостоятельное существование. Столь любимая писателем деревенская Турция предстает здесь во всем своем многообразии, такой, как запомнилась ему с детства. Турецкая деревня, нарисованная им, отнюдь не райский уголок. Жизнь в ней полна испытаний и трудна. И все же нет повода терять надежду, впадать в отчаяние. До высокого символа вырастает рассказ «Шахан Ахмед». Ценой поистине нечеловеческих усилий крестьянин вырубает себе поле в лесу. Но едва он начинает пожинать плоды своего труда, как на его достояние накладывает лапу деревенский мироед. Многие годы пропали зря. Какой же силой воли, каким неизбывным оптимизмом, свойственным, может быть, лишь народу в целом, надо обладать, чтобы снова вооружиться топором и подступиться к необхватным стволам! А ведь срубить их гораздо легче, чем выкорчевать пни. Выраженная здесь глубокая вера в лучшее будущее как бы смягчает ту едкую горечь, которой полон сильный, переведенный на многие языки рассказ «Дитя», где изображается недавно овдовевший крестьянин, который не может спасти своего умирающего от голода малыша. Казалось бы, неподдельно весел и остроумен рассказ «Настоящие саркисовские» (имеется в виду марка часов), но и тут под ярко зеленеющим пластом — мрачные глубины. По-чеховски живы и непосредственны такие зарисовки, как «В пути» или «Кинжал». Многие рассказы посвящены детям («Белые брюки», «Карандаши», «Зеленая ящерка»). Дети — это надежда и будущее, и вполне понятно, что Яшар Кемаль, на личном опыте знающий, что такое тяжелое детство, очень обеспокоен их судьбой. Та же обеспокоенность проявилась и в книге его очерков «Аллаховы воины» (1978), посвященной турецким беспризорникам. Это выступление в защиту детей не прошло незамеченным в Турции. Среди многочисленных написанных Яшаром Кемалем очерков, составивших несколько объемистых книг, особый интерес представляют, пожалуй, очерки о Чукурове, позволяющие судить о том, как фотографические снимки реальности преобразились под пером художника во впечатляющие, поэтически возвышенные картины, объединяющие верность истине с глубоким обобщением.
У нас в стране известны лишь ранние произведения Яшара Кемаля — «Жестянка» и «Тощий Мемед». При всей их значительности они — отражение периода творческого становления. Сборник, предлагаемый вниманию наших читателей, должен впервые показать Яшара Кемаля как зрелого, опытного мастера турецкой литературы.
Один из самых любимых образов Яшара Кемаля — образ орла, распластавшего крылья высоко в небе над равниной или горами. С зоркостью, которую недаром называют орлиной, видит он с этой высоты и травы, и кусты, и мелких животных и в то же время объемлет всю равнину и горы. Таков и художнический взгляд Яшара Кемаля, внимательно наблюдающего за «течением потока жизни».
Ağridaği Efsanesi
İstanbul, 1970
С самого вечера стоял белый конь у дверей Ахмедова дома. Переступал ногами, раздувая ноздри, тянул морду к старым растрескавшимся доскам — будто принюхивался. Раньше всех заметил его седобородый Софи. Поразился старик. Седло на коне черкесское, изукрашенное черненым серебром, с серебряными стременами. Да и все убранство — чудо. Поводья шиты серебром, лука отделана золотом, с перламутровой инкрустацией. Чепрак длинный, до самого крупа, на нем — древний знак: померанцево-желтое солнце на фоне зеленого древа жизни. Вышивка не только сверху, но и с левой стороны. Софи напряг память, задумался, где он видел этот знак. Ясно только, что это знак древнего рода, но вот какого именно — никак не мог припомнить.
Молча, с изумлением и страхом смотрел Софи на коня. Что за высокий гость пожаловал к Ахмеду? Снова и снова вглядывался в изображение солнца, пытаясь определить, какому роду, какому бею или паше принадлежит этот знак. Недоброе предчувствие холодило его душу. «Не миновать беды», — думал он.
В их краях не было ни одного человека достаточно богатого, чтобы владеть подобным скакуном, да еще столь роскошно убранным. И Софи были хорошо известны знаки всех местных родов.
Была весна. Багровели освободившиеся от снега верхушки скал, зажелтели первые цветы морозника. Высоко в небе ширяла крыльями станица журавлей — они летели к озеру Ван.
Ахмед, ни о чем не ведая, играл в своем доме на кавале. И как играл! Это искусство унаследовал он от деда, Султана-ага, и отца, Ресула. По всей Горе не было других таких кавалджи[1], как эти трое. И не только по всей Горе, но, может статься, и по всему белу свету. А уж если так говорит Софи, то ему можно верить — он ведь и сам знаменитый кавалджи. Слава о нем идет по всему Востоку, и по Кавказу, и по Ирану-Турану.
Еще ближе подошел Софи к коню, еще пристальнее всмотрелся. Конь стоит навострив уши. Внимательно слушает. И Софи слушает. Мелодия, которую выводит Ахмед, знакомая, старинная. Рассказывается в ней о неукротимом гневе Горы. Так и называется она — «Гнев Горы». Этой мелодии сам Софи обучил немало пастухов. Но как-то уж так вышло, что он давно не играл и не слышал ее. Подумать только, с какой силой маленький рожок передает неистовый гнев каменной громадины! Никогда не перестанет Софи дивиться этому чуду чудному. Человеческий сын дует в рожок, а перед слушателями во всю свою исполинскую высоту встает объятая яростью Гора. Все доступно человеческому разумению: полет орла и копошение муравьев, попеременный закат и восход солнца и луны, свет и мрак, жизнь и смерть. Одного только не может постичь сын человеческий — самого себя.
Восстала Гора — и пошла. С грохотом рушатся снежные лавины. Как набухшие почки, лопаются звезды. Бурным ливнем низвергается лунный свет. А Гора идет, обуянная жаждой отмщенья. Тяжко дышит она; точно грудь сказочного великана, вздымается ее грудь. Софи даже слышит ее дыхание — раскаты глубинного гула.
Ахмед продолжает играть — все яростнее гнев Горы, все громче подземный гул. В другой раз, заслышав такой гул, Софи приложил бы ухо к земле, но сейчас он слушал песнь. Раскачивается, содрогается Гора — того и гляди обрушится на мир всей своей безмерной тяжестью. И вдруг — полное безмолвие. Пустота. Покинула Гора этот мир. Унесла с собой своих птиц и волков, звезды, луну и солнце, ветер, дождь и снег, травы и цветы. Унесла с собой долины, где бродят стада джейранов с сурьмяно-черными глазами. Только безмолвие, только пустоту оставила.
Но вот мир как бы заново открылся глазам Софи. Со всеми своими звездами, цветами, ароматами, с прозрачными, в серебристых вспышках проплывающих форелей реками. Преобразился и конь. Ожило, засверкало померанцево-желтое солнце на войлоке. Зазеленело, расцвело древо жизни.
Только после того, как оборвался голос кавала, а солнце высунуло краснопламенный язык из-за вершины Горы, опамятовался наконец старик.
Посмотрел он на дверь, на коня. И тот, задрав голову, скосил на него большие, полные тоски глаза. Еще сильнее кольнул страх в самое сердце Софи.
— Ахмед, Ахмед! — закричал старик.
Узнал его голос Ахмед, сразу распахнул дверь.
— Добро пожаловать, дядюшка.
Заметил коня, опешил. Вопросительно глянул на Софи.
— У тебя в доме высокий гость? — молвил старик. — Да принесет он тебе радость и благополучие.
— Нет у меня никаких гостей, — ответил Ахмед.
Оба они поглядели на коня. Тот обежал вокруг дома и вернулся на прежнее место. Был он на диво хорош и мастью, и статью, длинноногий, поджарый, с чутко поднятыми ушами. Снова вскинул голову конь — будто заржать хочет, но так и не заржал.
Ахмедов дом стоял у подножия скалы. Стены сложены из красного камня. Дверь широкая. Окно — всего одно.
Призадумался Софи. И Ахмед призадумался.
— Этот конь послан тебе самой судьбой, — говорит старик.
— Подошел к моей двери, не уходит, стало быть, так оно и есть, — отвечает Ахмед. — Хотелось бы только знать, чей он.
— На чепраке у него знак, — продолжает Софи, — где-то я его видел, а вот где — не могу припомнить. Сдается мне, это знак какого-то могущественного рода. Тогда — беда. Но что бы там ни было, отныне конь — твой. Это тебе дар небес.
— Дар небес, — тихо повторяет Ахмед, а сам думает, что принесет ему этот дар — радость ли, горе.
Тень, павшая на его лицо, не ускользнула от Софи.
— Что бы там ни было, отныне конь — твой. Жаль только, что я никак не могу вспомнить, чей это знак. Знаю, что древний, а вот чей? — раздумчиво произнес он.
Обоим было ясно, что владелец коня человек родовитый и богатый.
— Что тут долго размышлять? — снова заговорил Софи. — Отведи коня вниз на дорогу. Вернется — отведи опять. И так трижды. А уж потом, кто бы ни был его хозяин — бей ли, паша ли, османский ли падишах, иранский ли шах, Кёроглу, — никому его не отдавай. Жизнь отдай, а коня не отдавай. Нужно будет — мы все за тебя стеной встанем.
Вот уж и новый день народился. Засверкали, заиграли в золотом шитье облака. Заклубился мерцающий туман над снегами. Ахмед схватил коня за повод, вспрыгнул в седло и съехал на дорогу. Только вернулся пешком — глядь, а конь уже стоит рядом с Софи. И так трижды.
— Что будет, то будет, дядюшка. От судьбы не уйдешь, — развел руками Ахмед.
Рано ли, поздно, хватится хозяин сбежавшего коня, начнет поиски. Но Ахмед не отдаст ему дар небес. Жизнь отдаст — коня не отдаст. Таков непререкаемый горский закон.
Ахмед хорошо знал, что ему угрожает, но отвел коня на конюшню. Такого красавца он сроду не видывал. Радовался, конечно, но и тревоги не мог избыть.
— Если владелец — какой-нибудь наглый вельможа, не уважающий наших обычаев, быть беде, — сказал Софи, радостно предвкушая возможную схватку. — Гора ни перед кем не склонит головы. Уж если она прогневается, против всего мира пойдет, но от своего не отступится.
— Не отступится, — повторил за ним Ахмед.
Слух о случившемся облетел все селение. Скопом повалил народ. Сперва только свои, деревенские, а потом и со всей Горы. До самого Ирана-Турана докатилась молва о коне. Только и разговоров было что о птице удачи, которая села на голову Ахмеда. И никто не знал, чем кончится это дело — добром ли, худом ли.
Услышали о том, как повезло Ахмеду, и курдские беи с равнины. Из Каракилисе, Гихандина, Игдыра потянулись они полюбоваться сокровищем Ахмедовым — и все завистью исходят.
Долгое время о прежнем владельце не было ни слуху ни духу.
Вскочит Ахмед на коня и вместе с друзьями-товарищами мчится в набег на землю иранскую. Захватит богатую добычу, овец, лошадей — и обратно в свое селение.
И все время в тревоге. Вот-вот объявится хозяин коня, какой-нибудь спесивый бей с кроваво-красными глазами. Такой умрет — от своего не отступится. А может, он и трус, кто знает…
Миновало полгода. Совсем уж было успокоился Ахмед, развеялась его тревога. Да и радость поостыла — сколько можно радоваться одному и тому же?
Как-то утречком, когда багровое солнце выглянуло из-за Горы, является к Ахмеду Софи. Тяжело опирается на посох, длинная белая борода подрагивает.
— Слыхал уже? — спрашивает.
— Слыхал, — отвечает Ахмед.
— Разыскивает коня сам беязидский паша, Махмуд-хан.
— Слыхал.
— Тому, кто приведет коня, сулит он пять лошадей и пятьдесят золотых.
— Знаю.
— А тот, к кому попал конь, должен его вернуть, иначе паша велит отсечь ему голову.
— Что поделаешь? На все воля судьбы.
— Выставит он против нас целое войско.
— Что поделаешь? На все воля судьбы.
— Махмуд-хан известен своей жестокостью.
— На все воля судьбы.
— Человек он могущественный, противостоять ему нелегко.
— Но ведь конь — дар небес, дар бога.
— Махмуд-хан нашего бога не признаёт. И его дар не признает. Он заделался рьяным османцем.
— Не могу же я отдать дар небес.
Не прошло и месяца — прискакали посланцы от паши. Входят в Ахмедов дом и говорят:
— Махмуд-хан хочет, чтобы ты вернул его коня. Бери что твоей душе угодно: деньги, товары дорогие, лошадей самых лучших, только коня верни. Слышал он, что конь остановился перед твоей дверью, потому и просит по-хорошему. Что хочешь возьми себе взамен.
— Неужто ваш хан не знает, что дар небес не возвращают? Жизнь отдают — коня не отдают, — отвечает Ахмед.
— Знать-то он знает, но все равно стоит на своем. Ведь этот конь и ему дар. От зиланского бея, которого наш паша любит пуще брата родного.
Ахмед одно ладит:
— Ничего не пожалею, если надо, жизнь отдам, а дар небес возвратить не могу.
Видят посланцы, его не уломать, грозить стали:
— Хозяин велел тебе передать, что ни перед чем не остановится. «Хоть и высоко, говорит, его логово, хоть и созовет он всяких бродяг на подмогу, все равно доберусь до него, в порошок сотру!» А слово свое паша держит.
Молчит Ахмед, будто в рот воды набрал.
Так ни с чем люди паши и убрались восвояси. Здорово, конечно, озлились, да что толку-то?
Съехались со всей округи курдские беи с кроваво-красными глазами. И все возмущаются:
— Статочное ли это дело — требовать дар небес! Хоть ты знатный бей, хоть паша — должен иметь понимание.
— Все верно, — только и уронил Ахмед. А больше — ни полслова.
Не ожидал паша, что его просьбе отказ будет, взбеленился. Конечно, и он хорошо знал этот обычай. Остановись у ворот беязидской крепости конь самого падишаха османского или шаха иранского, ни за что не вернул бы! Но чтобы простой горец смел противиться его воле — такое в голове не укладывалось.
Созвал паша всех советников и начальников своего маленького войска. Долго судили-рядили они, но так и не пришли к общему решению. Добром коня, ясное дело, не отдадут, а идти походом — со всей Горой биться. Неизвестно еще, чем дело кончится.
Послал тогда паша за своими друзьями — беями курдскими, послушными каждому его велению. Отовсюду понаехали они: из Вана, Патноса, Муша, Битлиса, с Сюпхандага. Закатил для них Махмуд-хан пиршество пышное. С небывалым гостеприимством чествовал. А потом пригласил на совет, рассказал о своей заботе.
— Какой-то горский разбойник, юнец безусый, похитил моего коня, — жаловался он. — Моей чести нанесен урон.
Никто и упомянуть не посмел о древнем обычае, не сказал, что пустая это затея: даже если всем горцам отрубить головы, коня паше все равно уже не видать.
Всеобщее молчание окончательно распалило пашу.
— Помогите мне вернуть коня, — потребовал он.
Пришлось курдским беям снарядить гонца. Ахмед только зло посмеялся над ним. И велел передать беям:
— Этот конь — дар небес. Три раза отводил я его на дорогу, а он — все обратно. Так что теперь он принадлежит мне. И не только мне одному, но всей Горе. И хотел бы, да не могу отдать. Позабыли, видно, беи о своем достоинстве, совсем рабами паши стали. Пристало ли им с такой просьбой ко мне обращаться?
Курдские беи даже не обиделись, выслушав эти слова. Сказали только:
— Правы горцы. Но только правота им не поможет. Паша ни перед чем не остановится, а своего добьется.
Видя, что все хлопоты беев впустую, паша собрал своих аскеров и вместе с самыми верными беями выступил в поход.
А время уже осеннее. Алым, лиловым огнем пылают скалы на склонах Горы. Все выше и выше взбирается отряд паши. Только камешки летят из-под копыт лошадей.
Наконец они в селении Сорик, где живет Ахмед. А там — ни одной живой души.
Паша и его люди сделали привал, малость отдохнули, а потом Махмуд-хан приказал спалить селение.
Из одного горящего дома вышел весь седой, с клочьями сажи на бороде и на ресницах древний старик, одетый в новехонький, с голубой вышивкой шаль-шапик — излюбленный наряд курдов. Это был Софи.
Смотрит он на пашу в упор немигающим орлиным взглядом и говорит:
— Что ты бесчинствуешь, паша? С тех пор как стоит мир, еще ни один человек не вернул коня, подошедшего к его дверям. Неужто не знаешь ты этого обычая? Видно, уж совсем предался ты османцам. Какая жестокость — из-за одного коня сжечь целую деревню! Берегись, паша! Проклятье Горы падет на твою голову! Не простит она тебе этого злодеяния!.. А ведь я знавал твоего отца. Настоящий йигит был — не тебе чета, хоть ты и пашой стал. Уж он-то не пошел бы против обычая. Даже если бы его конь прибился к дому вдовы, сироты или вора — все равно не потребовал бы обратно. Так-то вот, паша. Проклятье Горы падет на твою голову!
Ничего ему не ответил Махмуд-хан, только процедил:
— Свяжите ему руки, наденьте на него железный ошейник и отведите в тюрьму.
Много разбросано селений по склонам Горы. Одно за другим обходили их Махмудовы люди. И куда ни придут — везде пусто. Будто и не жил там никто вовсе. Злобится, бесится паша. Одно только, с пеной у рта, и кричит:
— Смутьяны, бунтовщики!
Человек он высокий, рослый. Глаза карие, борода черная, курчавая, нос — клювом. И в словах и в делах проявляется спесь необузданная. Говорит он, правда, мало, все больше раздумывает. Осанка у него величавая, поступь широкая, размашистая. Кутается он всегда в соболя, весь потом исходит, а мехов не снимает.
Прошел паша со своим войском по долине Игдыра, миновал Башкёй, вышел в ахурийскую долину и поднялся к горным пастбищам. И нигде — ни чобана, ни путника заблудшего, ни разбойника. Ни птиц, ни зверей никаких — ни медведей, ни лисиц, ни диких кошек. Таким, вероятно, был мир сразу после сотворения. Мошки и жуки — и те куда-то запропастились.
— Все равно отыщу их, — кипятится паша, — если даже под землей спрятались — отыщу. Если даже в Иран, Индию или Китай удрали — все равно отыщу.
Курдские беи и слова вымолвить не смели — помалкивали.
Подкатила зима. Устали, выбились из сил и лошади, и аскеры с тяжелыми заплечными сумами. Весь Большой Агрыдаг обрыскали, добрались до Малого. И по-прежнему — никого. Пожелтел паша, спал с лица. Но все ярится. Неужто так и не встретят они ни одной живой души? Только эту ярость в себе носит — ни с кем ни слова. Что надо — рукой показывает. Но все уже давно потеряли надежду.
Один из курдских беев, Молла Керим, как-то набрался духу да и сказал Махмуду-хану:
— Мой паша! На этой огромной Горе, хоть тыщу лет ищи, все попусту. Уж если горцы запрячутся, их и сам шайтан не разыщет. Убей меня, паша, но я говорю правду.
Поглядел на него паша — глаза грустные-прегрустные, но так ничего и не ответил.
Двинулись дальше. Об одном только молит паша — хоть бы кого-нибудь увидеть, кроме этого дряхлого Софи.
Не выдержали в конце концов беи, собрались, стали обсуждать, как быть дальше. Сколько можно плутать по горам! Лошадей загнали, сами с ног сбились, а толку никакого. Паша же и слушать ничего не желает — весь злобой пышет. Но ведь уже зима близко. Так и жди снежной бури или обвала. Тут и погибнуть недолго. Посовещались беи и решили все-таки потолковать с пашой.
Подошел к нему Молла Керим и, почтительно прижав к груди руки, говорит:
— Мой паша, разреши смиренно доложить тебе о нашем общем решении. Вынуждены мы прекратить поиски, разъехаться по домам. Но вот тебе наше слово: через три-четыре месяца, не успеет еще и зима кончиться, приведем тебе и коня, и Ахмеда.
— Я уж не думаю ни о коне, ни об Ахмеде, — отвечает паша. — Одно у меня желание — знать, куда подевалось столько народу. По всей Горе — ни одного живого существа, кроме Софи. Даже муравьев не видно. Хочу видеть горцев. Еще до того, как сойдет снег.
Снова собрались на совет курдские беи. Долго говорили, спорили, а затем к паше опять явился Молла Керим.
— Хорошо. Найдем тебе и горцев. Еще до того, как сойдет снег. Положись на наше слово.
Вернулись все они в беязидскую крепость. Пригласил паша беев в мраморный зал, щедро одарил за перенесенные тяготы. Беи, понятно, радовались, но душу их подтачивал червь беспокойства. Как сыскать Ахмеда? Эти горцы знают каждую тропку в горах, их там и до Судного дня не выследишь.
Махмуд-хан был человек образованный, много знающий. Он почитал османского падишаха, гордился славой Османской империи. Его дед и отец жили в горных краях. Паше было неизвестно, когда они перебрались на равнину, известно только, что его отец учился в эрзрумском медресе, а затем поехал в Стамбул. Там он достиг высокого поста, и падишах пожаловал ему титул паши. Отца своего Махмуд-хан хорошо помнил. Он отличался орлиной смелостью, был решителен. Он-то и воздвиг беязидскую крепость, куда со всех сторон стекались ученые люди, певцы и сказители. Его воле покорялись все курдские беи — от Эрзрума до Карса, от Карса до Вана. До глубокой старости дожил он — и до последнего дня в седле! На лето, оставив свой роскошный дворец, он поднимался в горы, разбивал там шатер. Рядом были ледники, и от них веяло приятной прохладой.
Горцы относились к нему с большим уважением. Возможно, и чуточку побаивались, но по-настоящему уважали. И он платил им взаимностью. Обычаев, во всяком случае, не нарушал. Махмуд-хан хорошо помнил, как отец собирал у себя в шатре по сорок — пятьдесят кавалджи и с упоением слушал их игру.
Любопытно, как поступил бы отец на его месте? И как поступили бы горцы? Вернули бы коня? Ответа на этот вопрос не было, точно так же как не было ответа и на другой вопрос: как смогут беи выполнить свое обещание отыскать горцев. Что, если те укроются в Хоросане или на Кавказе?
Сам паша, как и его отец, учился в Эрзруме, затем служил в Стамбуле. Отличился. Покрыл себя славой в сражениях. Живал он в Дамаске, Алеппо и Каире. Бывал в Софии и Трансильвании. Изъездил весь Восток и Запад. Но в конце концов вернулся в беязидскую крепость. По настойчивой просьбе отца. Сам он, по своей охоте, ни за что не покинул бы Стамбула. Через двенадцать лет отец умер, и титул паши перешел к Махмуду-хану как к старшему сыну.
Долгое время Махмуд-хан не мог привыкнуть к горам, к здешним людям и нравам. Роскошью беязидский дворец превосходил даже стамбульские дворцы, но освоился он там с трудом. Долго тосковал, скучал. Рассеяться ему помогли горянки: и на лицо хороши, и станом стройны, таких тоненьких девушек нигде больше нет. В первый раз он женился на армянке. Во второй раз — на дочери курдского бея. Третью жену привез себе с Кавказа. Четвертая была с берегов озера Урмийе. От этих четырех жен родились у него три дочери и восемь сыновей. Было у паши еще пятеро братьев — все они жили на Игдырской равнине. Он их слегка презирал, чурался. Лишь младший брат жил сначала во дворце, но потом и он перебрался к братьям. Женился на девушке из тамошнего знатного рода, да так и осел в тех краях. Паша до сих пор не мог простить ему этого.
Лишь одна страсть была у Махмуда-хана — охота. Каждой весной отправлялся он вместе со своими ловчими на Эсрюкдаг или Сюпхандаг либо в Сорскую или Зиланскую долину. Там он охотился на оленей и возвращался с сотнями шкур.
Одну из дочерей паши звали Гюлистан, другую — Гюльриз, третью — Гюльбахар[2]. Гюлистан, дочь армянки, была высокой рыжеволосой девушкой с большими карими глазами, осененными длинными ресницами. Наряды себе она выписывала из Стамбула, следуя придворной моде. Так же поступала и Гюльриз, белокурая красавица с небесно-синими глазами и длинной лебединой шеей. Из всех троих эта была самая образованная, еще девочкой знала наизусть стихи Ахмеди Хани[3]; придет, бывало, в мраморный зал и читает всем собравшимся. Паша любил ее больше остальных. Гюльбахар сильно отличалась от своих сестер — ростом пониже, плотно сбитая, лицо светлое, открытое, орехово-смуглое. По принятому у горянок обыкновению она носила несколько нижних юбок, волосы заплетала в сорок косичек. На шее — золотое ожерелье, на ногах — браслеты с изумрудом и жемчугом. От природы она была большая умница. Говорила мало, почти всегда улыбалась. Все прочие дети паши редко выходили из дворца, с простым народом не знались. Иное дело — Гюльбахар. Ни одна большая гулянка, ни одна свадьба без нее не обходились.
Жители Беязида и горцы просто обожали Гюльбахар, чтили ее как святую. Захворает ли кто, беда ли где приключится, Гюльбахар уже тут как тут. На коне она ездила как заправский йигит. Паша никогда не вмешивался в ее дела, лишь поглядывал издали, думая: «Родись она мужчиной, всей бы этой Горой, как падишах, заправляла!»
Гюльбахар изнывала во дворце от тоски и скуки. Общего языка с сестрами не находила — все одна да одна. Шел ей тогда двадцать второй год. Взглянет — глаза обжигают болью, но улыбка добрая-предобрая, ямочки на щеках так и играют. Недаром горцы прозвали ее Улыбающейся девушкой.
История с конем заинтересовала ее больше всех во дворце. Она частенько заходила в тюрьму, расспрашивала обо всем Софи, который ей так полюбился, что она сама, своими руками носила ему лакомства из дворцовой кухни.
— Верно говорят люди, — подтвердил Софи. — Три раза съезжал Ахмед на дорогу — и три раза конь возвращался к его дверям. Этот конь — дар небес. Ахмед никому его не отдаст. И даже если бы захотел отдать, ему бы не позволили. Горцы умрут, а коня не отдадут.
А однажды он попросил:
— Принеси мне кавал.
Только сказал — смотрит, Гюльбахар несет ему рожок. А рожок-то старый-престарый, лет сто, верно, будет. Хоть и ничего не сказала девушка, а очень удивилась: как это Софи, в его-то годы, будет играть на кавале. Для этого и зубы крепкие нужны, и грудь могучая. Присмотрелась Гюльбахар — хоть спина у старика и согбенная, а зубы все до одного целы-целехоньки, так и сверкают белизной.
Заиграл Софи на кавале. А Гюльбахар присела у двери тюрьмы, привалилась к стене — и слушает. Заслушалась, даже не шелохнется. А Софи знай себе играет, ни на миг не остановится.
Наконец опустил он кавал. Только тогда, будто после долгого сна, очнулась Гюльбахар, тихим голосом спросила:
— Что это за мелодия?
— Старинная. «Гнев Горы» называется. Ее играли еще отцы отцов наших.
Каждый день в предрассветную пору приходила Гюльбахар к темнице. И Софи играл для нее «Гнев Горы». Вот только никак не хотел объяснить, почему Гора разгневалась. Гюльбахар его расспрашивает, а он молчит, лишь изредка уронит:
— Впала Гора в гнев — о том и сложили дестан отцы наших отцов. Я знаю только мелодию, а слова спрашивай у сказителей, не у кавалджи.
Так и не сумела дочь паши выпытать у него эту тайну.
— Слушай мой кавал внимательно, — говорил ей Софи. — Он ведь и рассказывает о гневе Горы, моя повелительница. Видно, совсем одряхлел я, кавал перестал меня слушаться. Вай, вай!
Гюльбахар слышала этот знаменитый дестан и раньше. Исполняли его не только бродячие певцы и сказители, но даже дети и женщины. Но Софи играл как-то по-особому. И гневу Горы у него тоже, видимо, было свое объяснение.
Паша, разумеется, знал, что его дочь принимает большое участие в старом Софи, даже еду ему носит из дворцовой кухни. Знал он и то, что она слушает его игру на кавале.
Велел он привести узника в мраморный зал.
— И хотел бы, да не могу тебя отпустить, пока Ахмед не приведет коня, — сказал он Софи. — Обещай, что постараешься его уговорить, и ступай себе с богом.
— В этом деле я тебе не помощник, — гордо ответил старик. — Конь — это дар небес. Сам Ахмед еще может прийти, а вот коня не приведет. И уговаривать его я не стану.
Обозленный паша отправил Софи обратно в темницу и приказал позвать Гюльбахар.
— Чтобы больше ты не смела ходить к этому Софи! — сказал он дочери. А слово его — во дворце закон, ослушников ждет строгое наказание.
Через несколько дней прискакал гонец от хайдаранского бея.
— Да успокоится сердце паши, — передал он слова курдских беев. — Мы нашли место, где скрываются горцы. Там и Ахмед с конем. Скоро они будут в твоих руках.
Оказалось, что Ахмед увел всех горцев к шемдинанским курдам, в Хакярийские горы.
Послали туда сына милянского бея. Муса-бей — так его звали — нашел Ахмеда в узорчатом лиловом шатре, что стоял в долине среди сотен других.
Ахмед приветствовал его как дорогого гостя.
— Паша хочет видеть тебя, — сказал Муса-бей. — Больше ему ничего не надобно — только тебя видеть. Даже коня своего не требует. Пусть горцы спокойно возвращаются домой. Беи уговорили пашу простить тебя и всех остальных. Но его, видишь ли, заело любопытство, хочется ему знать, что за человек этот Ахмед. «И пятнадцати коней не пожалею, лишь бы поглядеть на такого йигита», — сказал он беям. Вот они и послали меня к тебе.
Шемдинанские беи и вожди горских племен долго спорили: не ловушка ли это. Но трудно было себе представить, чтобы высокородные беи унизились до подобного обмана. Неужто османский паша вовсе не дорожит своей честью? В конце концов собравшиеся склонились к мысли, что паша и впрямь желает видеть Ахмеда. Просто любопытствует, что он, мол, за человек.
От Мусы-бея Ахмед узнал, что Софи заточен в темницу. Жаль ему было старика, очень жаль. Никакие уговоры не могли заставить Софи покинуть свой дом. Легче было бы скалу сдвинуть с места. Мог ли он подумать, что паша упрячет его на старости лет в тюрьму?!
— Не волнуйтесь за него, — успокаивал Муса-бей. — Софи не так уж плохо живется. — И рассказывал о его дружбе с Гюльбахар-ханым. Все были рады это слышать.
— Муса-бей, — сказал ему Ахмед, — ты прибыл сюда как друг, и я не могу отказать тебе в твоей просьбе. Мы все вернемся в родные края, и я спущусь в беязидскую крепость. Но только один, без коня.
— А зачем конь? — подхватил Муса-бей. — Я уже говорил, что паша хочет видеть тебя одного.
И вот в начале весны горцы возвратились в свои селенья. Ахмед же в сопровождении курдских беев отправился в беязидскую крепость. Паша встретил его достаточно миролюбиво, хотя и с обычной своей насмешливостью и высокомерием.
— Здравствуй, султан Горы. А где же конь?
— Дома, — ответил Ахмед.
— Ты похитил моего коня, — сказал паша, — знаешь, какое наказание за это полагается?
— Я не вор, — гордо отрезал Ахмед. — Конь — это дар небес. Поэтому вернуть его я не могу. Ты ведь и сам родом из наших краев, знаешь обычаи.
— Плевать мне на ваши обычаи! — яростно завопил паша. — Или приведи коня, или я велю отрубить тебе голову. — И приказал своим стражникам: — Посадите его в тюрьму!
Беи, что сопровождали Ахмеда, не решились и рта раскрыть.
— Можешь отрубить мне голову, воля твоя! — крикнул схваченный стражниками Ахмед. — Но коня тебе все равно не видать!
Такого оборота дела Муса-бей не ожидал.
— Ты поступаешь бесчеловечно, паша, — возмутился он. — Бесчеловечно и низко. Я поверил твоему слову, привел Ахмеда, а это, оказывается, коварная западня.
Тут уж паша совсем вышел из себя.
— И этого тоже в тюрьму! — гаркнул он. И набросился на курдских беев: — Так-то вы держите свое обещание? Где мой конь, я вас спрашиваю, где мой конь? Не хватало еще, чтобы какой-то худородный горец одержал верх надо мной, пашой османским! Не потерплю такого бесчестья!
— Ладно. Хоть и трудное это дело, а приведем тебе коня, — пообещали беи.
Слух о том, что произошло во дворце паши, быстро распространился от Вана до Малатьи, от Малатьи до Кавказа, всю Анатолию облетел. Певцы слагали вдохновенные песни об Ахмеде и коне.
Все горцы были возмущены вероломством паши. Негодовал и род милянского бея.
Едва очутившись в темнице, Муса-бей попросил прощения у Ахмеда:
— Не таи на меня обиды! Я ни о чем не догадывался. Не то наотрез отказался бы от такого поручения. Лучше смерть, чем позор.
Софи очень обрадовался Ахмеду. Обнял его, долго целовал. Затем достал свой кавал и начал играть «Гнев Горы». Со слезами на глазах слушали его Ахмед и Муса-бей. Излив свою душу в долгой игре, старик передал кавал Ахмеду. Тот весь кипел от сдерживаемой ярости. Призвав проклятье Горы на головы паши и беев, Ахмед заиграл на кавале. Совсем по-другому запел рожок, не узнать просто. Мелодия вроде бы та же самая — «Гнев Горы», а вот слушаешь — и кажется, будто скалы шатаются, еще миг — и рассыплются на мелкие куски.
Услышала Гюльбахар его игру и, не долго раздумывая, со всех ног кинулась к темнице. Даже и не вспомнила об отцовском запрете. Будь что будет, а она непременно увидит человека, который с таким вдохновением играет на кавале. И увидела. В груди ее жарко заполыхало какое-то новое, еще не изведанное чувство. И гнев против отца, который учинил такую несправедливость.
Присела Гюльбахар у стены да так заслушалась, уж и не помнит, где она. Не скоро очнулась. Но как только очнулась, захотелось ей сделать хоть что-нибудь для узников. И для Софи, и для Ахмеда, и для Мусы-бея, чьим мужеством она восхищалась. Зашла она на дворцовую кухню и вместе с очень любившими ее поварихами приготовила вкусные блюда для узников. Слуги унесли все это в тюрьму.
Узнала об этом ее мать, призвала к себе и говорит:
— Если отец проведает о том, что ты вытворяешь, никого не помилует.
А Гюльбахар и бровью не ведет.
— Ну и пусть! После того как он так опозорил свое имя, мне уже безразлично, что он там еще сделает.
Один за другим тянулись дни. Курдские беи так и не привели коня. И вестей от них никаких не поступало.
Ахмед и Муса-бей по-прежнему томились в темнице. Тайком от паши Гюльбахар посылала им разные лакомства, а то и сама шла хоть издали поглядеть на узников.
Как-то раз, не выдержав, сказала она Софи:
— Я хочу поговорить с Ахмедом. Предупреди его об этом.
Крепко запал ей в душу молодой горец. Да и то сказать — парень хоть куда. Волосы золотые, волнистые. И борода такая же. Глаза голубые, большие и ясные, лицо длинное, узкое: чудится, будто вобрало оно в себя всю боль, всю тоску мира, что-то в нем есть от раненой газели. Смотришь — и кажется, что он в каком-то волшебном сне. Во всей его осанке, в каждом его взгляде было что-то, воспламеняющее кровь, что-то, уводящее в далекий неведомый мир. Гюльбахар мнилось, будто они знают друг дружку чуть не с самого детства. Во всяком случае, давно: познакомились на свадьбе или гулянке. А может быть, это именно он снился ей по ночам — такой родной и близкий!
— Но ведь старший тюремщик не разрешит вам свидеться, — сказал Софи. — Чего доброго еще паше донесет. Тогда мы все пропали.
Его слова, однако, не остановили Гюльбахар. С того дня потеряла она покой. Ночами ворочалась без сна. И все видела перед собой молодого горца. Стоит он перед ней в золотом сиянии, весь улыбкой светится, но в глазах голубых — горе горькое. Тяжкая, видно, выпала ему доля. Может быть, нет у него ни отца, ни матери, ни братьев — никого-никогошеньки! Изболелось, изнылось сердце Гюльбахар. «Надо с ним поговорить, — думает она, — надо поговорить. Может быть, и сыщется лекарство против его хвори. Нелегко ему, бедняге. Да еще в тюрьму угодил!»
Гюльбахар и сама не понимала, что с ней творится. И днем и ночью — все перед ней Ахмед. Наваждение, да и только! Куда ни пойдет, а сердце ее все к тюрьме тащит. Войти туда — дело непростое. Дверь прочная, железная. Тяжелый замок с цепью. Дверной проем выложен из больших нетесаных камней на прочном растворе.
Старшим тюремщиком был Мемо. Паша ему безгранично доверял, любил как родного сына. Отец Мемо был одним из самых верных и отважных воинов Махмуда-хана. Он пал в сражении, когда его сыну было всего лишь два годика. Воспитывался Мемо во дворце, а когда подрос, паша назначил его старшим тюремщиком.
Был он еще молод. Как и отец, отличался мужеством и преданностью: не раздумывая отдал бы жизнь за своего покровителя. Из таких-то людей и подбирают тюремщиков. Ко всему еще он немногоречив. Когда с ним заговаривают, как девица, заливается румянцем. Гюльбахар не могла припомнить, чтобы Мемо хоть раз поглядел ей прямо в глаза. Только увидит ее — весь запылает, губы бледно-лиловые, руки трясутся. Смотрит в землю, ни слова не говорит. Гюльбахар полагала, что это от природной стеснительности.
Все это время она тайно посылала узникам вкусную еду. Не обделяла и Мемо. И каждый раз не забывала ему сказать:
— Своими руками приготовила, брат Мемо! Для тебя старалась.
Гюльбахар лишь дважды или трижды удалось видеть Ахмеда. Да и то благодаря Мемо. Иногда он оставлял дверь тюрьмы открытой, а сам куда-то исчезал. Стоя на каменной лестнице, что вела в глубь темницы, Гюльбахар разговаривала с Софи, а сама так и ловила глазами его молодого друга, который ходил взад и вперед по дну глубокого, словно колодец, подземелья. Он напоминал могучий утес, но поступь у него была легкая, пружинистая. Статный, величавый — настоящий мужчина!
В стенах тюрьмы оставлено было несколько узких, в локоть длиной отверстий: днем сквозь них просачивался неяркий свет.
Тюрьма стояла на самом краю пропасти. Внизу расстилалась беязидская равнина. Оттуда, с караванной дороги, доносился иногда звон колокольцев. Его отголоски долго еще бились об отвесные склоны. Одно такое отверстие было на высоте человеческого роста. Знал об этом весь окрестный народ. И боготворил сирийца, главного строителя дворца и крепости. По слухам, он сам долго томился в заточении, потому и совершил это милосердное дело. Дескать, будь что будет, а я оставлю в стене окошко и сделаю так, чтобы ни один тиран не осмелился его замуровать.
Достроив крепость, сириец уехал. Но, уезжая, оставил первому владельцу такое письмо: «Если кто-нибудь осмелится замуровать эти окна, темница рухнет на его голову. И он сам, и его потомки, и весь его род будут прокляты!»
Ни один паша так и не решился замуровать эти отверстия. Вот почему беязидская темница была воспета во многих дестанах. Кто туда ни попадет, прежде всего возносит молитву главному строителю — Сюлейману-уста.
Зимой ли, летом, мир в этом окошке неузнаваемо преображается. Как-то странно течет, оплывает. Днем по небу летят журавли, гуси, утки и дрофы, ночью — сверкающие звезды. По дорогам проходят караваны. В светлом мерцании покоится река. И кажется, будто вся необъятная, окутанная прозрачной дымкой равнина стремится куда-то вдаль.
Выйдя на свободу, узник тщетно искал эту заколдованную равнину — то в солнечном золоте, то в смоляном мраке, то зеленую, в ярких крапинках цветов, то лиловую или медноцветную, то под сплошным снежным покровом, вечно изменчивую, зыбкую, плывучую, — волшебство в тот же миг рассеивалось.
Софи, Ахмед и Муса-бей поочередно глядели в это окошко. На смену весне шло лето. По утрам над равниной, заслоняя дальние холмы, висело голубое кружево тумана. С приближением дня туман окрашивался в розовый цвет, а затем улетучивался.
Сердце Гюльбахар пламенело любовью. Все, к чему ни прикоснется ее рука, будь то человек или вещь какая-нибудь, тотчас озарялось этим пламенем. И сама она была будто ветер, разносящий пожар, — все время в движении, — ни одного мгновенья спокойного. Радость в ее душе чередовалась с отчаянием. Страшно ей: вот выйдет Ахмед на свободу — никогда больше она не увидит его. И никто — ни отец, ни падишах, ни даже Караванный Шейх — не пособит ее горю. Все в мире случается, только одного не может произойти — чтобы она увидела Ахмеда после его освобождения.
О чем только не передумала Гюльбахар в эти дни! О любви, о горе своем горьком, о разлуке, о смерти, о несправедливости, жестокости отцовой. Чувства ее походили на коней, закусивших удила.
И вдруг она впала в какое-то странное оцепенение. Тело сковала страшная усталость. Оно ныло и болело так, будто его били палками. Как полумертвая бродила она по дворцу, вызывая всеобщее удивление и жалость. Но буря, бушевавшая в ней, затихла.
Три дня не говорила она ни с кем. Три дня блуждала холодная, сонная, отчужденная, лицо бледное, волосы тусклые, даже зубы, казалось, потеряли всегдашнюю свою белизну. Лишь по временам вспыхивал в ее глазах прежний огонь да глубоко в ямочках щек таилась горделивая улыбка, которую не могло омрачить предчувствие неминуемого горя.
А затем вновь разразилась буря. Вновь переменилась Гюльбахар — просто не узнать. Вся она — с головы до пят — любовь. Любовь и радость! Носится по дворцу, никак не может дождаться наступления вечера.
Как только стемнело, выбежала она из крепости, остановилась тут же, за воротами, и смотрит на кузню. А оттуда золотым дождем сыплются искры. Где-то в глубине орудует кузнец Хюсо, только трудно его разглядеть.
Постояла немного Гюльбахар — и помчалась к гробнице Ахмеди Хани. Пала на колени, стала молить о заступничестве. Точно бурный паводок, разметавший плотину, полились ее молитвы. А когда отошла наконец от гробницы, склоны Горы уже окутала — такая долгожданная! — ночь. Заморосило.
Отныне Гюльбахар знала, как ей поступить, до тонкости знала. Будущее не сулит ей ничего отрадного, но она должна выполнить свой долг. Во что бы то ни стало.
В комнате у нее стоял прочный, орехового дерева, расписной сундук. Гюльбахар достала из него кавказское рубиновое ожерелье — подарок бабушки, золотой перстень, жемчужные браслеты, привезенные ей дядей из Индии, и афганское кольцо в нос, тоже от дяди, ссыпала все это в бархатный мешочек и кинулась к темнице. Мемо жил в боковой пристройке. На ее стук он тут же открыл дверь. На боку у него висел длинный, до щиколоток, меч. На плечи наброшена была шитая серебром аба[4] из шкуры гнедого жеребца. На голове высилась шапка из козьего меха. При виде Гюльбахар он весь засветился радостью. Но в тот же миг эта радость уступила место темному отчаянию. Глядя на него, загрустила и сама Гюльбахар — погасла вспыхнувшая было надежда.
Мемо стоял, с обычной своей застенчивостью потупив глаза. Руки и ноги у него дрожали.
— Возьми, это мой тебе подарок, — молвила девушка, протягивая ему мешочек с драгоценностями.
Мемо, ничего не отвечая, заглянул в мешочек.
— Только дозволь мне увидеться с Ахмедом, — добавила она.
Не удержал Мемо мешочек, уронил на каменный пол — зазвенели драгоценности. Дочь паши нагнулась, подняла мешочек, снова подала Мемо:
— Возьми. Только дозволь увидеться с Ахмедом. А потом, если хочешь, донеси отцу. Пусть он прикажет отрубить мне голову.
Мемо был смертельно бледен, ни кровинки не осталось в его лице. Медленно-медленно возвел он глаза на Гюльбахар. Это был взгляд умирающего. Потупиться на этот раз пришлось дочери паши.
Мемо не спеша извлек из-за пояса большой ключ, протянул его Гюльбахар и ушел. Миг-другой дочь паши стояла в нерешительности, не зная, радоваться ей или печалиться. И вдруг у нее хлынули слезы. Долго-долго сидела она, рыдая, на пороге. Подумывала даже, не оставить ли ей ключ в комнате Мемо, но все-таки не сделала этого. Кое-как поднялась на ноги, с бешено колотящимся сердцем подошла к двери тюрьмы и отперла огромный замок. Внутри — тьма кромешная. Только где-то внизу трепещет — вот-вот порвется — тоненькая нить света.
Гюльбахар спустилась по ступеням, вырубленным в стене еще за сотни лет до постройки крепости. На дне каменного колодца не заметно никакого движения. Стены и пол — гладкие, словно покрыты толстым налетом морской соли. Сырости вовсе не чувствуется. Веет кисловатым запахом дубленой кожи.
Внизу, у подножия лестницы, дочь паши остановилась, тихо позвала:
— Софи, Софи!
К ней тотчас же подошел старик.
— Добро пожаловать, моя повелительница. Как ты сумела сюда пробраться? Не дай бог, паша узнает — все на плаху угодим. В этой тюрьме никогда еще не бывала ни одна женщина. Тебя ведь никто не видел? Скорее уходи!
— Где Ахмед? Я хочу с ним поговорить.
— Сейчас, сейчас.
В темноте послышался невнятный шепот. Сердце девушки застучало так сильно, что ей показалось, будто стены тюрьмы откликаются громким эхом. Она с огромным нетерпением ждала. Волнение ее все нарастало.
С пола поднялась высокая тень — вероятно, Ахмед. У Гюльбахар подломились ноги, закружилась голова. Чуть было не упала, в последний миг успела опереться о стену. Но когда лицо ей опалило жаркое дыхание Ахмеда, сразу же пришла в себя. Оба они стояли молча, затем Ахмед заговорил:
— Это ты, Гюльбахар?
— Да, — чуть слышно выдохнула дочь паши.
Обоим им чудилось, будто они уже давным-давно, чуть ли не с малых лет, знают друг друга. Их обволакивало облако любви — жаркой, дружески нежной и прекрасной. Всю тюрьму заполняло собой это облако?
За несколько дней до того Софи исхитрился залучить в подземелье стайку куропаток. В любой час дня и ночи птицы весело щебетали. Но Гюльбахар еще не знала об этом и, услышав их щебет, испуганно подалась вперед, схватила Ахмеда за руку. Они вместе поднялись в караульную башенку, что высилась в двух шагах от края глубокой пропасти. Над равниной во все небо сияли россыпи звезд. На дальних холмах лежала огромная тень Горы. А над самой Горой стыла старая подслеповатая луна на ущербе. И вдруг ее поглотила зловещая иссиня-черная туча. Гюльбахар невольно стиснула руку Ахмеда.
До первых петухов сидели они рядышком. И, только заслышав их перекличку, поднялись на ноги. Точно два языка пламени, разъялись их руки. Девушка не находила в себе сил разлучиться с любимым. Так бы и сидела там молча, пока не наступит день. И пусть каменные плиты оросятся ее алой кровью. Опять взяла она руку Ахмеда. Опять слились воедино языки пламени. Но уже начинало светать. Простясь с ней, Ахмед спустился в каменный колодец — Гюльбахар услышала, как брякнула, закрываясь за ним, тяжелая тюремная дверь. Какой-то миг она стояла в замешательстве, не зная, что делать, куда идти, и лишь тогда вспомнила о зажатом в руке ключе. Мемо в его пристройке не оказалось. Встревоженная Гюльбахар металась по всей крепости, пока наконец не отыскала его за внутренней стеною — он сидел справа от больших ворот, прислонясь спиной к каменной кладке. Не шевельнется, не шелохнется — словно умер. Даже звуки шагов девушки не могли привести его в себя.
Дочь паши потрясла ключом над самым его ухом. А лицо у него все такое же застылое. Будто ничего не слышит и не видит Мемо. Ждала-ждала Гюльбахар, пока он очнется, — так и не дождалась. Кинула ему ключ на колени.
— Спасибо тебе, брат. Век не забуду твоей доброты.
Мемо сидел все с тем же отрешенным видом, и Гюльбахар пришлось его покинуть.
Разлучась с Гюльбахар, Ахмед ощутил гнетущее одиночество. Неужто наяву, не во сне держал он жаркую руку девушки, вдыхал дурманящий аромат ее тела? Неужто это и впрямь не сон? — вновь и вновь спрашивал он себя. От глубочайшей радости и счастья переходил к мучительным сомнениям и отчаянию — и не было этому конца.
Вот, стало быть, почему конь остановился у дверей его дома! Так предначертал господь. Этот конь и эта девушка — дар небес, дар Горы. И он, Ахмед, должен быть достоин столь великой милости.
Так размышлял молодой горец, и перед его глазами неотступно стояла дочь паши — истый цветок гор, яркий и благоуханный.
— Дай мне кавал, — попросил он Софи.
И заиграл новую, доселе не слыханную мелодию. Наслаждались ею только Софи, Муса-бей и куропатки.
В тот день Гюльбахар скиталась по дворцу как неприкаянная. Ни к чему не притрагивалась, ничего не ела — и все думала, думала. Отец ни за что не отпустит Ахмеда. Но даже если бы отпустил, их пути навсегда разойдутся. Невозможно и помыслить, чтобы паша выдал свою дочь за простого горца. Тем более за смутьяна.
И вдруг до нее долетели звуки кавала. Она так вся и затрепетала. Словно лист под ветром. И предалась безумным мечтам. Ах, если бы Ахмед все-таки вышел на свободу. Однажды ночью он похитит ее, умчит в степь, где бродят джейраны, где раскинули свои гостеприимные шатры курды. Люди с Горы для них — выходцы из другого мира, чуть ли не святые. Но ведь у отца, как и у всех османцев, руки длинные. Куда бы они с Ахмедом ни забрались, хоть на край света, все равно изловит их и убьет. Эта мысль будто огнем опаляла ее сердце.
«Сегодня же ночью пойду к Ахмеду!» — решила она. Страшно только, как бы отец не проведал. Крут он на расправу, никого не пощадит — ни ее, ни Ахмеда, ни Мемо. Но почему Мемо ведет себя так странно? Не взял такие дорогие вещи? Без слова отдал ей ключ.
Гюльбахар старалась не вспоминать о Мемо, о его полных боли глазах, гнала его образ прочь, но все тщетно. Давно уже заметила она что-то странное в отношении к ней Мемо. Почему он так предан ей — разобьется, но выполнит любую ее просьбу?
Итак, решено, сегодня ночью она пойдет к Ахмеду. И не только сегодня, а если удастся, то и завтра, и послезавтра. Но как попросить ключ у Мемо? Как посмотреть в его полные боли глаза? Выполняя ее просьбу, он терпит муки смертные. Этого нельзя, невозможно не замечать!
Тоска становилась все нестерпимее. И вместе с ней росло негодование: девушка готова была бросить вызов своему отцу, его прислужникам, обычаям, Горе, всему свету.
Из мраморного зала слышался зычный, густой бас Махмуда-хана. Гюльбахар как будто видела отца перед собой. Мужчина он заметный, видный. Когда говорит по-курдски, оживляется, смотрит орлом. До сих пор Гюльбахар любила только своего отца. Восхищалась только им. И отец знал о ее к нему чувствах.
Весь вечер бродила девушка по дворцу, стараясь держаться поближе к мраморному залу. Остановится, прислушается, не стихло ли там, и опять начинает ходить. Наконец наступила полная тишина, все разошлись. В это время отец обычно совершал вечерний намаз.
«Что, если сейчас зайти к нему? — мелькнула у нее мысль. — Пасть ему в ноги и сказать: „Не как твоя дочь — как простая девушка, просительница пришла я к тебе, Махмуд-хан. Выслушай же мою смиренную мольбу. Пощади Ахмеда. Ради меня пощади. Вспомни о своем происхождении, Махмуд-хан. С великой Горы идет слава нашего рода. Так говорил мой дед, твой отец. И уж кто-кто, а ты хорошо это знаешь, Махмуд-хан. Рядом с нашим старым домом было орлиное гнездо…“»
Однажды, когда аскер открыл дверь мраморного зала, она чуть было не вошла туда. В последний миг опамятовалась. За себя она не боится. Но ведь как только отец услышит о ее просьбе, он тут же прикажет обезглавить ее любимого.
Наступила полночь. Весь Беязид погрузился в глубокий сон. Только Гюльбахар не спит. Крутится, ворочается, все слышится ей звон цепей из темницы.
Опасная, безрассудная это затея. Рано или поздно, их тайна раскроется. В этом дворце ничто не ускользает от глаз хозяина. Сестры уже, верно, почувствовали неладное. Стоит кому-нибудь проследить за ней — и… Страшно даже подумать, какая буря поднимется. Да и можно ли положиться целиком на Мемо? Что, если, спасая свою голову, он пойдет и расскажет обо всем отцу? Может ли он донести?..
Обуреваемая подобными страхами, Гюльбахар поднялась с постели, оделась и вскоре — сама не заметила как — очутилась у тюрьмы. Походила вокруг, подошла к пристройке. Угрызения совести, стыд, робость не позволяли ей постучать. Но тюремщик — он как будто дожидался ее — вдруг распахнул дверь. Гюльбахар повернулась и пошла прочь. Но он догнал ее и протянул ключ.
— Поговорите у меня в комнате, — пробормотал он срывающимся голосом.
Гюльбахар с трудом открыла железную дверь тюрьмы. Спустилась по ступеням, позвала:
— Софи, Софи!
Затаив дыхание, Ахмед ждал ее с самого вечера. Нет, с того мгновенья, как она ушла. Чуть заслышит какой шум или шорох, сразу вскакивает на ноги. Подбежал он к Гюльбахар — сплелись два языка пламени.
Дочь паши все никак не могла забыть о Мемо. Почему он предложил ей поговорить с Ахмедом у него в комнате? Уж не святой ли он? Возможно ли, чтобы на свете существовало подобное благородство и великодушие? Гюльбахар была подавлена.
Вновь повела она Ахмеда в караульную башенку. Только на этот раз уселись они со стороны пропасти, обращенной к востоку. Откинулись спиной к стене — и сидят молча, не разнимая рук. Ночь тихая-тихая, и каждому чудится, будто он слышит биение сердца другого.
— Правда ли это? — прорыдала Гюльбахар.
— Что правда? — не понял Ахмед.
— Что через сорок дней, если не приведут коня, и тебе, и Софи, и Мусе-бею отсекут головы?
— Правда.
Застонала Гюльбахар, пробормотала что-то невнятное.
— А ты узнала меня? — спросил Ахмед. — Помнишь нашу первую встречу около Кюп-гёля?
— Конечно, помню, — отозвалась дочь паши. — Ты ведь вел танец. А сам-то ты меня помнишь?
— Еще бы. Как сейчас вижу перед собой. На ногах у тебя были коралловые браслеты.
Точно в сладостном сне вся истаивала Гюльбахар.
— Тогда, на берегах озера, — проговорила она, — какой-то длинноволосый певец три дня и три ночи пел песнь о Сийе Ахмеде Силиви. И это было только самое начало.
— Эта песнь исполняется сорок дней, — объяснил Ахмед. — Просто конца ей нет — такая длинная.
Гюльбахар глубоко вздохнула:
— Значит, вас всех казнят?
— О себе я не думаю, — тихо молвил Ахмед. — Чему быть, того не миновать. Но рубить голову столетнему старику — это неслыханная жестокость! Такого еще мир не видел. Жаль мне Софи — просто сердце разрывается! Совсем он одряхлел. Но держится молодцом, не унывает. Весь скрючится, а играет себе на кавале. Жаль мне его, ах как жаль, слов нет! Спас бы его, если б мог. Паша грозится казнить его первым.
— Молюсь, чтобы вы все остались в живых, — сказала дочь паши. И прильнула к Ахмеду.
— Смотри, чтобы паша не услышал таких речей, — предостерег он возлюбленную. — Он и тебя убьет.
— Ну и пусть, — с вызовом бросила она. — И пусть!
— А еще мне жаль Мусу-бея. Безвинно человек страдает. Я бы и рад привести коня, но ведь наши не отдадут. А если и отдадут, как я посмотрю им в глаза после этого? Хорош йигит, скажут, испугался паши, отдал ему дар небес. Такого позора мне не вынести.
Гюльбахар склонила голову на плечо Ахмеда. К горлу подкатил комок, заплакала. Рыдает, а сама говорит сквозь слезы:
— Да пропади ты пропадом, конь! Сгинь, исчезни!
Загорланили утренние петухи. Из-за Горы выкатилось румяное, похожее на стеклянное яблоко, солнышко.
Разъялись огненные языки — руки. Ахмед спустился на дно колодца. Гюльбахар проводила его взглядом, не в силах даже приподняться. Уже настал день, когда она наконец смогла выбраться из башенки.
Ее одолевали тяжкие мысли.
Отец верен своему слову, сказал: «Казню» — значит, казнит. Даже если от падишаха придет фирман с помилованием, все равно на своем настоит. И нет у Ахмеда никакого выхода. Вернет этого проклятого коня — горцы его не простят. Умрет он для них заживо. А допустить, чтобы из-за него погибли двое невинных, совесть ему не позволяет. Но что он может поделать? Со скованными-то руками?
Даже ценой собственной жизни не могла спасти Гюльбахар своего любимого. И Ахмед понимал это.
Всякую надежду потеряла Гюльбахар. Ни один луч не может проскользнуть во мрак ее души. Паводком затопляет ее отчаяние — вот-вот захлестнет с головой. Сорок дней радости отпущено ей на всю жизнь. И ни днем больше. Да и радость эта горькая: радость держать руку обреченного на казнь, живого мертвеца обнимать. Но что бы ни произошло, даже если возвратят коня, никогда больше не увидит она своего возлюбленного. Уйдет Ахмед к себе в горы, а она останется здесь одна, словно камень на дне колодца. Только ничего этого не будет. Не отдаст Ахмед коня. Прямо на глазах у нее отсекут ему голову, наденут на шест остроконечный и с насмешками потащат по городу. И все зеваки будут таращиться на его золотые волосы, обрызганные алой кровью…
В ушах у Гюльбахар не смолкая звучали слова старинного плача: «Я целовать его не смела. Убитый, кровью он истек».
Горько рыдала дочь паши, представляя себе, как с крепостной стены сбрасывают бездыханное тело Ахмеда. Летит оно вниз, ударяясь о выступы скал, а в самом низу разбивается о камни. И в ушах ее все звучало: «Я целовать его не смела…»
Гюльбахар обдумывала все возможные способы спасения своего любимого. Он должен жить, непременно должен! Даже если она никогда больше его не увидит. Даже если он женится на другой, наплодит ребятишек, что волчат. Но он должен жить. Даже ценой ее смерти.
Однако отчаиваться еще рано, приободрила она себя. Неужто отец Мусы-бея допустит, чтобы сыну отрубили голову? А как поступят курдские беи? Ведь это их коварство погубило Мусубея. Не попросят ли они горцев отдать им коня? «Сами посудите, — скажут, — не погибать же из-за него троим людям!»
Горцы — народ кремневый, просьбами да мольбами их не проймешь. Но ведь обычай не позволяет им отпускать просителей с пустыми руками. Обычаи же они блюдут свято. В душе Гюльбахар блеснул слабый огонек надежды.
«А что, если мне самой попросить их? — подумала вдруг она. — Неужто они откажут женщине?.. Ну что ж, если беи из страха перед моим отцом не посмеют обратиться к горцам, отправлюсь к ним сама, спасу Ахмеда. И пусть я никогда больше не увижу его. Пусть он женится на другой, наплодит ребятишек, что волчат…»
Девушке позарез надо было с кем-то посоветоваться. Как быть: отправиться ли ей в горы самой либо попросить отца Мусы-бея? Послать ему весточку?
Весь день провела она в тягостных раздумьях. Больше всех — после матери и отца — любил ее брат Юсуф. Но и ему не решалась она открыться. Не убьет ли он ее на месте? Заслуживает ли он полного доверия? А если да, то согласится ли сопровождать ее к горцам? Дело это рисковое — его могут схватить как заложника. Да и ее тоже. «Нет-нет, — отмела это опасение дочь паши, — горцы — люди справедливые, не то что мой отец. Им и в голову не придет задержать гостя, просителя. А уж женщину-просительницу — что бы она ни натворила — они и пальцем не тронут. Ни за что на свете!»
Так и не придумала она, что делать. Пошла к брату. Юсуф, сидя на постели, отчищал старый меч, пытаясь разглядеть начертанные на нем письмена и узоры.
— Ты что это так поздно? — сказал он с улыбкой. — Ночь уже.
Ничего не ответила Гюльбахар, села рядом с братом. Лицо у него удлиненное, тонкое и такое бледное, будто его никогда не касался луч солнца. Прочитав в его глазах немой вопрос, удивление, девушка бросилась ему на шею, разрыдалась. Лишь после того, как она наконец выплакалась, Юсуф спросил холодным тоном:
— Что с тобой, сестра?
— Только ты один и можешь помочь моему горю, — уклончиво молвила Гюльбахар.
Юсуф широко открыл глаза:
— Какое же у тебя горе?
С трудом подавляя волнение, Гюльбахар ответила:
— Ты должен спасти меня от смерти.
Еще сильнее удивился Юсуф. И закричал нетерпеливо:
— Да расскажи ты, в чем дело! Толком расскажи!
— Если мы их не спасем… отец отрубит им всем головы, — скороговоркой зачастила Гюльбахар. — Поедем в горы… попросим, чтобы возвратили коня… Я знаю, горцы не откажут… Помоги мне, брат!
— Отец, говоришь, отрубит им головы? Так им и надо, этим негодяям! Тебе-то что? В чем твое горе? — И вдруг Юсуф впился глазами в сестру. — Неужто, Гюльбахар?.. Неужто?..
— Да, — тихо произнесла дочь паши.
Юсуфа будто ветром смахнуло с постели, на ноги вспрыгнул.
— Так за кого же ты хлопочешь? Неужто за Ахмеда?.. Отец тебя убьет!.. Убьет!.. Убьет!
Как одержимый заметался Юсуф по комнате. Ну точь-в-точь огнепоклонник, танцующий над костром. И все повторяет:
— Отец тебя убьет!.. Убьет!.. Убьет!..
Глаза — большие, круглые от страха.
Уж не рехнулся ли он? — испугалась Гюльбахар.
— Ты сошел с ума, Юсуф! — закричала она.
— Нет, это ты сошла с ума, — дико захохотал ее брат. — Ты сошла с ума, ты… Отец тебя убьет!
Последнюю попытку сделала Гюльбахар:
— Так не поедешь со мной к горцам?
А Юсуф знай одно бормочет:
— Ты сошла с ума, сошла с ума.
— Но ведь если горцы не вернут коня, их всех троих казнят. Я этого не переживу, наложу на себя руки.
— Что ты, что ты, Гюльбахар! — залепетал Юсуф. — Выдумала тоже: «Наложу на себя руки»! Такого и в мыслях не держи!.. Но за конем, ты уж меня прости, я с тобой не поеду. И тебе не советую. Отец тебя убьет.
Увидела Гюльбахар, в каком он смятении, схватила его за руки.
— Зря, видно, я тебе доверилась, — стонет. — Смотри, только не проболтайся. Даже матери ничего не говори. А уж сестрам — и подавно. Они меня просто со свету сживут.
— Не скажу, не беспокойся. Да и как сказать? Отец, если узнает, велит разрезать тебя на куски и скормить собакам. Сама не проговорись, а уж я буду держать язык за зубами.
Странно вел себя Юсуф — точно это и не он вовсе, а кто другой. Испугался, будто маленькая птичка, которая прячет голову под крыло: я, мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. А ведь на вид настоящий йигит. «Ах, как я в нем обманулась! — думала дочь паши. — Ведь он, того и жди, выложит все отцу».
Так и ушла ни с чем от брата.
Беязидская крепость стоит на большом утесе, на южном склоне Горы. Утес обрывается крутой бездной, от самого низа ее берет начало равнина, пересеченная караванными дорогами. К востоку от крепости вздымает свои глинобитные стены город Беязид.
Кузня Хюсо примостилась у подножия утеса. По ночам из нее извергается поток искр. Зрелище это очень красивое. Даже сам Махмуд-хан, когда бывает в духе, любит смотреть на кузню.
Никто не знает, сколько Хюсо лет, но волосы у него сплошь седые. Работает он вместе с пятерыми своими сыновьями, выковывает необыкновенно прочные, великолепные, с золотой насечкой, мечи. Ни разу в своей жизни не заходил он ни во дворец паши, ни в дома беев. В рамазан Хюсо не постится, намаза не совершает, молитв не творит. Поговаривают, что он поклоняется огню. По ночам он с такой силой раздувает мехи, что искры заполняют всю кузню, мощным снопом вырываются из двери. И тогда якобы Хюсо опускается на колени и тянет руки к пылающему горну.
Зимой и летом он ходит в одной набедренной повязке из грубого суровья, подпоясываясь алым кушаком.
Весь город спит. Только Гюльбахар, объятая бескрайним отчаянием, смотрит в окно своей спальни. И невольно любуется снопом искр, выплескивающихся из кузни. Где-то вдали Софи играет «Гнев Горы». А с беязидской равнины доносится безумный храп чем-то напуганного коня.
— Софи! — крикнула Гюльбахар.
Музыка оборвалась.
— Слушаю, моя госпожа.
— Остается так мало дней… Неужто же нет никакого спасения?
— Нет.
— Я выпущу тебя, а ты приведи коня — вот вас всех и помилуют.
— Никуда я не пойду. Все равно коня не отдадут. Спасибо тебе на добром слове, моя госпожа.
Долго молчала Гюльбахар, а когда заговорила, то каким-то глухим, безжизненным голосом:
— Казнить вас — грех, жестокость великая! Вы не должны умереть. Пусть лучше рухнет этот дворец!
— Пусть рухнет этот дворец, — отозвался мягкий голос старика.
— Неужто конь может стоить жизни четырех людей?
— Конечно, нет, моя госпожа. Но ведь дело не в коне. Это только предлог. Одно могу сказать: этот дворец рухнет. Как и тысячи других.
— Неужто же нет никакого спасения? Что, если я сама поднимусь в горы? Отыщу Ахмедово племя, скажу: Ахмед и Софи просят возвратить коня.
— Не делай этого.
— Тогда я паду в ноги отцу, попрошу вас всех помиловать.
— Не делай этого, моя красавица. Не делай этого, моя повелительница. Не стоят того наши жизни. И все же благодарю тебя. Софи — твой раб, о медоречивая! Раб черненого серебра твоих волос! Раб твоих газельих глаз! Раб твоего стана стройного! Сердца твоего, любви твоей, великой, как любовь Лейли! Из любой беды есть выход — непоправима только смерть. У любого горя есть конец, лишь у любви нет конца. Софи — раб твоей печали, твоего отчаяния. Но пусть свершится воля судьбы. Не вмешивайся, моя госпожа. Так будет лучше для тебя.
— Знаю, — простонала дочь паши, — так будет лучше для меня. Отец, если узнает, не пощадит ни его, ни меня. Но остается так мало дней. Если вас казнят, я покончу с собой на вашей могиле. Помоги мне, Софи. Умоляю, помоги…
Она все говорит и говорит, сама не понимает что, а Софи не отвечает ни слова. Сидит будто каменный.
Но едва Гюльбахар ушла, он схватился за кавал. Всю ночь, пока утренний свет не просочился в окошко, играл не переставая.
Вернулась во дворец Гюльбахар, села у окна. Смотрит на кузню Хюсо, а потом вверх — на Гору. Тяжко дышит Гора, вздрагивает. Могучий гул доносится из ее недр. И в этот гул вторгаются мерные удары кузнечного молота.
Ум Гюльбахар лихорадочно ищет какого-нибудь выхода. Неужто же никто не поможет ей? Ни птица летучая, ни змея ползучая? Неужто перед ней стена глухая — стучись не стучись, все попусту?
И вдруг ее осенило: «Хюсо поклоняется огню. Он, говорят, кудесник. И душа у него добрая. Может, он мое горе размыкает?»
Вышла Гюльбахар из дворца и припустилась бежать к кузне. Нырнула в тучу искр, вынырнула — и видит перед собой кузнеца в набедренной повязке. Он продолжает раздувать мехи, а сам на нее посматривает. И на лице — никакого изумления, будто давно уже ее поджидает.
Швырнул Хюсо кусок раскаленного железа на наковальню, принялся молотом орудовать, только искры летят. И так ласково улыбается, что у девушки сразу отлегло от сердца.
— Добро пожаловать, Гюльбахар-ханым.
Дочь паши сначала рассказала ему о коне.
— Знаю, — только и молвил кузнец.
Рассказала об Ахмеде, Софи и Мусе-бее. Выложила все как было, без утайки.
— Знаю, — снова обронил Хюсо.
Только когда Гюльбахар поведала ему о своей любви к Ахмеду, он не сказал ни «знаю», ни «не знаю». Задумался глубоко — и молчит.
— Отец назначил казнь на следующую субботу, — продолжала дочь паши. — Их должны обезглавить в крепости. Неужто никак нельзя их спасти?
И на это ничего не ответил Хюсо. Долго длилось его раздумье. Угли в горне погасли, железо остыло. А Хюсо все стоит — думает, думает.
Только когда заголосили петухи, поднял он опущенную голову.
— Приходи ко мне завтра вечером, — говорит, — может, и придумаем что-нибудь…
Его слова заронили надежду в сердце Гюльбахар.
Вот уж и солнце — багровое, стылое — показалось из-за Горы. Зашумел, зашуршал ветер, студью повеял.
Сидит Гюльбахар у окна, все ждет, не случится ли чудо какое. Стаями белых птиц вылетают искры из кузни. Белым-бело небо над дворцом. А Гюльбахар все ждет и ждет, сгорая от нетерпения. И чудится ей, будто отворяются все двери крепостные. Распахивается и тяжелая тюремная дверь. Ее Ахмед — на свободе. Обнявшись, сидят они на берегу Кюп-гёля, среди скал, где вьют себе гнезда орлы. С улыбкой смотрят друг другу в глаза, радостные, счастливые. Каких только чудес не рисуется воображению девушки! Мнит она себя героиней сказа о гневе Горы — и не описать, что в душе у нее творится.
Еле-еле дождалась Гюльбахар вечера. Извелась, измытарилась, подняться не может. Лишь с полночными петухами кое-как встала и, держась за стены, побрела по коридору. Сердце билось — как у пойманной птицы.
«Эйвах, — вздохнул Хюсо, когда ее увидел. — Я и думать не думал, что ее любовь так сильна. И всего-то один день прошел, а уж, бедная, еле жива!»
Сколько ни ломал он голову, кругом была одна безысходность. Однако Гюльбахар глядела на него с такой надеждой, что у него просто язык не повернулся сказать ей правду.
— Ладно, доченька, не горюй, — утешил он дочь паши. — Уж как-нибудь спасем их от казни. Ты только сходи потолкуй с Караванным Шейхом. Он живет в той деревне, что внизу.
— Я знаю, где он живет, — сказала Гюльбахар. — Но ведь он ни с кем не разговаривает.
Караванный Шейх был уже дряхлым стариком. Маленький, кругленький, словно ком теста. А вид — величавый. Длинная борода сверкает, словно снег под лучами солнца.
Перед домом, где обитает Шейх, высится огромный священный дуб, который почитают чуть ли не больше самого Шейха. По всей стране ходит молва о чудесах, совершенных ими обоими.
В этом месте сходятся караванные пути из Аравии, Трабзона, со всей Анатолии. Отсюда отправляются в Иран-Туран, Индию, Китай. Все караванщики, откуда бы ни были родом, оставляют немного денег под дубом. Никто к этим доброхотным даяниям не притрагивается — так и лежат там высокой кучей. Лишь по праздникам Шейх раздает их всем нуждающимся. О тех, кто не хотел или просто забыл оставить здесь пожертвование, рассказывают внушающие ужас истории.
В предутреннюю пору над этим дубом покачивается Звезда Караванщиков. Всем заплутавшим, всем, кто в беде, указует она верную дорогу.
Туда-то и явилась Гюльбахар. Постояла у дуба, потом заглянула в дом Шейха, попросила передать ему, что ее послал Хюсо. Шейх тут же пригласил ее в свои покои.
Восседал он на большой пушистой медвежьей шкуре. Его голубые глаза лучились звездами. Весь он походил на хрустально-светлый и прозрачный ручей. Гюльбахар опустилась перед ним на колени, трижды поцеловала его в плечо.
— И я тоже караванщица, — молвила, — бедная караванщица, сбилась с пути в горах, пришла к тебе за помощью. Помоги же, не то мы все погибнем. Буря бушует, мгла все кругом застилает. Я птица беззащитная, сижу на дубе перед домом твоим, а вокруг вьются орлы да коршуны. Клювы у них острые, сердце мне выклюют.
Тронуло горе ее старого Шейха. Поразила его красота ее дивная.
— Расскажи мне, в чем беда твоя, доченька.
Все рассказала ему Гюльбахар, ничего не утаила. Запустил Шейх руки в бороду свою пышную, задумался. А сам смотрит в окно на звезду, полыхающую голубым огнем. Ждала-ждала Гюльбахар, пока он что-нибудь скажет, тело ее онемело, а он все молчит, размышляет. Наконец вымолвил:
— Иди с миром, дочь моя! Небо не попустит гибели безвинных. С одной стороны звезды́ — тьма, с другой — свет… Иди, дочь моя. А я помолюсь за твое счастье и благополучие… Передай кузнецу: надо позаботиться, чтобы конь был возвращен паше. И еще скажи ему: пусть заглянет ко мне.
Гюльбахар ушла от него радостная, даже голова кружилась. Стало быть, есть еще надежда…
Вернулась она во дворец, ждет, что дальше будет. А в душе — смятение сильное. Хоть и верит кузнецу, Шейху, дубу, Звезде Караванщиков, да уж больно зол отец. И чем ближе день казни, тем злее. И не подступись. Ни с кем не разговаривает. Все время один и все время так и пышет яростью. Побледнел, осунулся, спина ссутулилась. Что-то его гнетет, что-то честь его задевает — но что́ именно, он и сам сказать не может.
Гюльбахар не решалась теперь ходить в тюрьму. Мемо каждый раз встречает ее, будто тяжело больную, падшую, отчаявшуюся женщину. Этого унижения она не может стерпеть. И такой он участливый, такой великодушный, бескорыстный — ну просто святой! А в глазах боль нечеловеческая. Взглянет — кажется, железо растопится, не то что слабое человеческое сердце.
В эти дни дочь паши частенько думала о Мемо. Каждую ее просьбу он безотказно выполняет. Головой рискует, а выполняет. И даже не просто с охотой, а с какой-то беспредельной радостью. Скажи она: «Пожертвуй за меня жизнью, Мемо!» — ни на миг не задумается, счастлив будет. Видно, любит ее крепко. Жарко пылает, видно, его сердце. Он и радуется, и муку мученическую терпит, устраивая ей свидания с Ахмедом. И не поймешь, что сильнее — радость или горе.
«Ах, Мемо, Мемо, — вздыхала Гюльбахар, — пока душа теплится в теле, не забуду твоей доброты. До последнего своего дня не забуду!»
Она все время прохаживалась возле тюрьмы, но старалась не попадаться на глаза Мемо.
Холодное ночное небо усыпано мириадами крупных и мелких звезд. Все затихло, замерло.
Не в силах уснуть, Гюльбахар сидела на обычном своем месте — у окна. И когда забрезжил рассвет, вдруг увидела коня возле кузни. Чуть погодя появился кузнец. Вскочил в седло и поскакал в сторону Горы. У Гюльбахар зашлось сердце. Она сразу смекнула, куда и зачем он путь держит.
По всей округе разнеслось, что Хюсо отправился к горцам. И будто бы с собой у него печать самого Шейха. Народ ликовал. Не может быть, чтобы кузнец вернулся с пустыми руками. Повеление Шейха — тем более скрепленное его печатью — священно для всех. В этих краях ни один человек не осмелится ему противоречить.
Услышав эту весть, съехались курдские беи. Прискакал и отец Мусы-бея, а с ним и его люди в широких из козьего меха бурках и высоченных войлочных шапках. И все они тоже радовались. Никто, правда, не мог понять, почему всемогущий Шейх вмешивается в это сугубо мирское дело. Откуда услышал он о предстоящей казни? Ведь он живет в полном уединении, отрешенный от этого мира.
До казни оставалось всего три дня. Одно только опасение, что Хюсо не успеет обернуться за такой короткий срок, и умеряло общее ликование.
Дошло все это, конечное дело, и до Махмуда-хана. Ну и взбесился же он! Почем зря честил Шейха — зачем-де суется куда его не просят! Успокаивала его лишь надежда, что Хюсо не успеет управиться. Эти горцы такие строптивцы, они и на печать самого Шейха не посмотрят. Его слово для них не указ. Но что, если они все же возвратят коня?
Размашисто шагая по мраморному залу, паша громко ворчал:
— Даже если приведут коня, не отменю казни. Ни за что не отменю. В субботу им всем троим отсекут головы и кинут останки собакам. Такова моя воля! Эти ослушники посмели бросить вызов мне, османцу! Их кровь прольется на алой заре. Я не пощажу даже этого тысячелетнего смутьяна Софи.
Кузнец вернулся в четверг вечером. И привязал беглого коня паши у ворот крепости.
В городе воцарилось праздничное оживление. Все надели самые красивые свои наряды. Женщины повязали яркие цветные шарфы — альвала.
Как безумная ринулась к тюрьме Гюльбахар. Она даже не заметила, как переменился Мемо. Его прекрасные черные глаза утонули в глазницах. И таилась в них тоска неизъяснимая, боль полного одиночества — будто нет у него никого на всем свете. С большим трудом вытащил он ключ из-за пояса и не отдал его — уронил в подставленные ладони девушки.
Спотыкаясь, еле волоча ноги, побрел Мемо к воротам крепости. Опомнился он лишь при виде коня, который стоял, подняв голову и принюхиваясь. В сумраке тускло поблескивало серебро его убранства. Никто из обступивших его людей не решался притронуться к нему — такой грозный был у него вид. С ненавистью смотрел на коня Мемо. Эх, взмахнуть бы мечом — да отрубить ему голову! Стиснув рукоять меча, Мемо бродил вокруг коня, пытаясь побороть это желание. Тяжело давалась ему эта борьба с собой — весь вспотел.
Меж тем в караульной башенке на краю пропасти Гюльбахар и Ахмед сливаются в жарких объятиях. Золотым облаком любви окутывает их ночь. И они — в забытьи. Будто над ними уже нависла смерть и они тщатся вместить любовь, которой могло бы хватить на всю жизнь, в несколько коротких часов. Только на пороге смерти возможно подобное единение, подобное сплавление в огне любви.
Там-то, в караульной башенке, и нашел их Мемо на рассвете. Они лежали, укрывшись большой аба из оленьей шкуры. Так неразрывно было слияние их тел и душ, будто они превратились в одно живое существо.
Замер Мемо. Стоит с обнаженным мечом в руке и кусает губы. Вся кровь прихлынула к лицу.
Глядит он на безмятежное, младенчески счастливое лицо Гюльбахар и мало-помалу успокаивается. Наконец убрал меч, зашагал прочь. Только увидел коня у ворот крепости, опять разъярился. Снова выхватил меч, кинулся обратно. Взбегает на башню и видит, что Гюльбахар с Ахмедом спят крепким сном. Еще светлее лицо девушки. Еще ярче жемчужины зубов. Еще прелестнее, чем всегда, ямочки на щеках. Рассыпались, разметались длинные волосы, заслонили лицо Ахмеда. Никак не может насмотреться на Гюльбахар Мемо. Так бы и стоял тыщу лет, красотой ее любовался. Да уж совсем рассвело. «Сейчас они проснутся», — подумал Мемо. Стыдно ему стало своего безумства. Но что делать — не может он отвести взгляда от Гюльбахар. Будто на веки вечные хочет облик ее запечатлеть. В самом сердце.
Проснулась Гюльбахар, увидела Мемо с мечом наголо, догадалась, что у него на уме, и покрепче прижалась к возлюбленному. Только пронеслось в голове: «Вот и хорошо, что он нас убьет». Приоткрыл глаза и Ахмед. Понял, что им грозит, тоже подумал: «Вот и хорошо» — и стиснул в своих объятиях девушку.
Затаили дыхание оба, ждут, когда на них обрушится сверкающий, будто роса в солнечных лучах, меч. Три раза поднимал руку Мемо — и три раза бессильно опускал, видя, как тесно прижимаются влюбленные друг к дружке, не отводя от него взглядов, полных ожидания смерти. Так и не убил их тюремщик — снова бросился к воротам крепости, где в эту пору сменялись часовые. И снова с мечом наголо принялся как одержимый метаться между воротами и тюрьмой. А потом взмахнул мечом — да как саданет по синему граниту тюрьмы! На весь дворец, на весь город пошел звон. А клинок, будто ледяной, разбился на мелкие кусочки-ледышки.
Опять — уже в какой раз — взбежал Мемо на сторожевую башенку. Смягчилось наконец его сердце, вернулось благородство.
— Утро уже. Вставайте, — говорит.
А влюбленные прильнули друг к дружке, всё смерти ожидают.
— Да вставайте же вы! А то еще, не ровен час, кого нелегкая принесет.
Рассеялось золотое облако любви. Встали влюбленные. И дочь паши побежала к крепостным воротам: очень ей хотелось взглянуть на коня. А тот стоит себе спокойно, не рвется, не прядает. Вспыхивает, так и слепит глаза в первых лучах солнца серебряная и золотая отделка его сбруи.
Простерла Гюльбахар руки навстречу встающему дню. Радостно стало у нее на душе.
Чему быть, того не миновать, думает. Ахмед уйдет. Отныне она никогда больше его не увидит. В этот короткий промежуток времени вместилось все счастье ее жизни. Все, что ей остается, — это воспоминания об одной прекрасной ночи. Но ведь и это совсем не так уж мало.
— Спасибо тебе, солнце нарождающееся! Спасибо тебе, гора сверкающая! Спасибо тебе, творец! — громко восклицала она.
Солнце стояло уже на высоте минарета. К воротам крепости поодиночке, по двое потянулись курдские беи с длинными тяжелыми мечами. Не спеша обходили коня, внимательно осматривали и только потом степенно направлялись во дворец.
Мраморный зал оглашали гневные крики Махмуда-хана.
— Не мой конь! — вопил он. — Со всем достодолжным почтением к Шейху заявляю, однако, что конь не мой. Посему назначенная на субботу казнь не отменяется.
Попробовал было Мустафа-бей, из зиланцев, возразить: «Да нет же, конь твой», — паша так и взвился:
— Ты что, держишь сторону бунтовщиков? Говори прямо.
— Он хотел сказать другое, — поспешили вмешаться другие беи. — Ты его неверно понял.
— Неверно понял? Это я-то неверно понял?
Беи сразу на попятную:
— Извини, паша. Обмолвились мы. А ты все правильно понимаешь.
Замолчали беи. Ни слова больше. Радость как рукой сняло.
— Вот вам моя воля! — громко объявил Махмуд-хан. — В субботу утром воры, укравшие моего коня, будут обезглавлены перед всеми османскими подданными. Сегодня же глашатаи возвестят об этой моей воле на рынке.
Откланялись курдские беи, ушли. Возмущены были так, что едва сдерживались. Битый час толклись вокруг коня, снова его осматривали, а затем все в один голос заявили:
— Его конь. Валлахи-билляхи, его конь. И знак на чепраке — его.
— Почему паша так взъелся на этих троих? — молвил кто-то. — Только и думает, как бы им головы отрубить.
— Пусть попробует, — дружно сказали остальные. — Возмездие не будет ждать Судного дня.
— Не будет, не будет! — раздались крики.
В тот же день глашатаи объявили о предстоящей казни — кого казнят и за какое преступление.
Народ негодовал. И пуще всех — кузнец Хюсо. С молотом в руке подбежал он к крепостным воротам и ну кричать-обличать:
— Это произвол, паша! Неслыханный произвол! И ему будет положен конец! Конь твой, паша. Хоть и недостоин ты владеть им, но он твой. Это святая правда. Я сам привел его.
Отвязал он повод от железного кольца, отпустил коня. А сам все кричал-обличал:
— Недостоин ты быть его владельцем. Недостоин называться человеком. Недостоин!
Все дома, все лавки в Беязиде обежал конь. Остановился на главной площади, задрал морду, шумно втянул воздух и заржал. Застонали небо и земля, услышав это ржание. Гора содрогнулась. Взвился конь на дыбы — вот-вот взлетит — и понесся стрелою к Горе. Будто падучая звезда чиркнула по своду небесному — миг один — и пропала, растворилась бесследно.
Все, кто слышали ржание коня, говорили:
— Несдобровать паше. Несдобровать.
Тем временем палачи уже точили свои широкие тяжелые тесаки — готовились к казни.
Гюльбахар была в полном отчаянии. Весь день не находила себе места. А когда смерклось, торопливо направилась к кузне.
Хюсо встретил ее такими словами:
— Что поделать, дочь моя. Из всех наших стараний ничего не получилось. И ничего не получится. Даже сам Шейх не может предотвратить их казнь. А уж я и подавно. Что поделать. Такова, видно, воля судьбы.
Молча, беззвучно заплакала Гюльбахар и пошла обратно во дворец.
«Отравлю отца, — думает. — Дам ему яду змеиного. Такого яду, что человек и нескольких шагов не успевает сделать — падает замертво».
Попробовала она обратиться к Юсуфу. Но брат и разговаривать с нею не захотел. Окинул суровым, даже враждебным взглядом и отвернулся.
Тогда она пошла к управителю и главному советнику паши, Исмаилу-ага. Знала, что отец очень любит его, считается с ним. Но Исмаил-ага был в таком удрученном состоянии духа, что она просто не решилась к нему подойти. И с матерью говорить не стала — поняла, что зряшное это дело. Казалось, всё во дворце: стены, мраморные колонны, курдские ковры — смотрит на нее с неприязнью. Даже ее любимицы, пушистые разноглазые — один глаз голубой, другой золотой — белые ванские кошки, казалось, избегают хозяйки.
Села Гюльбахар, взяла на колени самую свою любимую кошку и заговорила с ней сквозь слезы:
— Милая моя кошечка! Синеглазка-золотоглазка моя! Только тебе и могу я излить свое горе. Убьют они ненаглядного моего, орла моего горного. Недолго длилось мое счастье — вот уж и конец ему.
Кошка свернулась в клубочек, мурлычет. Чувствует Гюльбахар: мгла вокруг нее сгущается, тяжким камнем давит отчаяние. И все жалуется, плачется:
— Заутра, моя кошечка, казнят Ахмеда. Убьют его злодеи жестокие. Не переживу я такого горя.
Взяла кошку на руки и направилась к тюрьме. А та пригрелась, размурлыкалась сладко.
Коснулась Гюльбахар холодной двери тюрьмы, только тогда приходить в себя стала. Не сразу заметила, что около нее стоит, опираясь на свой огромный меч, Мемо. На нем длинная, до колен, аба из оленьего меха. Печаль легла на его прекрасное продолговатое лицо, в глазах затаилась. Эбеново-черная борода подрагивает.
— Завтра ему отрубят голову, а туловище бросят в пропасть. И я туда кинусь, — продолжала говорить девушка, не сознавая, что Мемо слышит каждое ее слово. И вдруг стала молить его: — Ты уже сделал мне столько добра. Позволь же еще раз свидеться с ним. — Голос ее прерывался, она сама плохо понимала, что говорит. — А еще лучше — отпусти его. Отпусти его на свободу. Ради меня. — Отшвырнула кошку Гюльбахар, схватила Мемо за руки. Он остолбенел от неожиданности, стоял как зачарованный. — Мемо, Мемо! Смертоносен твой меч. Черным пламенем горят твои глаза. Сильны, искусны руки твои. Для чего же тебе дано все это, брат Мемо? Неужто лишь для того, чтобы стеречь тюрьму? Угождать господину твоему — паше? Рубить головы узникам? Мемо, Мемо! Отпусти Ахмеда. А я выполню любое твое желание.
— Любое мое желание?
— Любое, Мемо. Любое, мой брат, йигит, Мемо.
— Любое?
— Да. И жизни не пожалею — все тебе отдам. — В голосе Гюльбахар сквозило невольное женское любопытство: хотелось ей знать, чего же все-таки потребует Мемо.
А Мемо молчит. Стоит размышляет. И чем больше размышляет, тем светлее его лицо. Вдруг улыбнулся он — счастливая такая улыбка — и легонько погладил волосы Гюльбахар. Та вся напряглась, сжалась, ждет, что дальше будет.
Мемо по-прежнему ничего не говорит, но весь сияет с видом человека, который добился всего, чего только хотел.
— Значит, любое мое желание исполнишь? — наконец спокойно проговорил он.
— Любое, — уверенно подтвердила Гюльбахар. — Проси, чего желаешь.
— Тогда подари мне прядь своих волос.
Гюльбахар не раздумывая протянула ему косичку.
— На. Отрежь своим мечом. Я твоя вечная должница.
Отсек Мемо самый кончик косички и спрятал волосы за пазуху.
— Есть у меня и еще одно желание.
— Какое же? Скажи. Я твоя вечная должница.
— Хочу, чтобы Гюльбахар всегда помнила эту ночь и меня, брата своего названого.
Гюльбахар взяла его за руки, но он высвободился и открыл дверь тюрьмы.
— Ахмед! Муса-бей! Софи! Вставайте.
Узники не спали, тотчас вскочили на ноги. Мемо снял замки с их цепей.
— Выходите, все выходите. До рассвета еще несколько часов. Надеюсь, вам хватит.
Увидел Ахмед свою возлюбленную, крепко сжал ее в объятиях.
— Беги, беги, — поторопила его Гюльбахар. — Скоро вас хватятся.
После того как освобожденные узники скрылись во тьме, Гюльбахар стала искать тюремщика, но так и не смогла его найти.
Вот уж и первые утренние лучи упали на город и на крепость. Заря, поначалу бледная, сумеречная, разгорается все ярче и ярче.
Стучатся в тюрьму палачи:
— Открывай, Мемо. Пора выводить осужденных.
А Мемо спокойно, со смешком отвечает из-за двери:
— Сегодня ночью я их всех отпустил.
Не поверили палачи, подумали: шутит тюремщик. Но когда вошли в темницу и убедились, что там и впрямь никого нет, со всех ног кинулись к паше, доложили ему о случившемся.
Паша — руку на меч и бегом к тюрьме. А следом за ним Исмаил-ага, тысячники, простые воины и стражники. Путь им преградил Мемо.
— Я их отпустил сегодня ночью, — говорит он паше. — Не правда ли, я хорошо поступил? Думал порадовать тебя.
— Ах ты, пес паршивый! — завопил паша. — Чтоб тебе подавиться моим хлебом!
И рванулся к Мемо. А за ним и все остальные. Лютый бой завязался. Но никто не может близко подступиться к тюремщику. Отбивается он от нападающих, а сам пятится назад, шаг за шагом поднимается по лестничке, ведущей на верх башенки. А когда наконец добрался до верхней площадки, громко сказал:
— Паша! Тут бы я мог биться с вами хоть три дня и три ночи. Только для чего? Смысла никакого нет. Взял я от жизни свое, пора и честь знать. Убил я, паша, несколько твоих рабов. Мог бы убить и еще несколько. Только для чего? Оставайтесь все целыми и невредимыми. Прощайте же — и те, кто меня любят, и те, кто не любят. Прощайте.
Сказал — и бросился вниз, в пропасть. Упал, разбился. Так и лежал там, похожий сверху на птицу с откинутым крылом. Чуть погодя прибежал туда Хюсо со своими сыновьями. Пришли женщины, дети. И все плачут-убиваются. Не только они — весь Беязид оплакивал смерть Мемо.
Склонился Хюсо над умершим, поцеловал его в лоб. И видит: в левой руке Мемо — эта рука приложена к сердцу — зажата прядь волос, так и горит черным огнем в лучах солнца. С трудом разогнул пальцы — и волосы развеялись по зеленеющей земле.
В сердце Юсуфа разрастался страх. Видел он лужу крови на нежной весенней зелени. Видел коня, бродившего по улицам города. Конь-то и впрямь отцов. Почему же отец не признает его? Он уже, должно статься, обо всем проведал. И о безумствах Гюльбахар тоже. От него ничто не укроется. Его взгляд и сквозь стены каменные проникает, любой разговор издали он слышит. А уж о дочери родной ему все известно — все доподлинно. Почему Мемо кинулся в пропасть? От страха, верно. Да и что ему оставалось? Убеги он в горы, укройся в хошабской крепости, люди паши все равно его отыщут, кожу с живого спустят.
Как-то раз, еще малолетком, видел Юсуф, как наказывают преступника. Сидит он задом наперед на ишаке весь голый, только что срам прикрыт. Ведет ишака человек с заплывшими глазами, с содранными бровями — одно мясо живое кровенеет. А по бокам два палача огромного роста — настоящие великаны. Один с окровавленным палашом, другой — с кинжалом. Тот, что с кинжалом, схватил вдруг преступника за ухо — и отсек под самый корень. Потом взглянул на собравшуюся толпу, ухмыльнулся. Закричал, задергался преступник — веревки врезались ему в руки. Из того места, где было ухо, кровь хлещет. А палач как швырнет отрезанное ухо! Пронеслось оно над толпой, в окно лавки влетело. Лавочник был широкоплечий, могучего склада мужчина с густой осанистой бородой. А увидел ухо — оробел. Пошевельнуться не может, стоит будто заколдованный.
Тем временем второй палач стал своим палашом спарывать кожу со спины преступника. Да так ловко и спокойно, точно овцу свежует. Человек на ишаке даже кричать не мог, только хрипел. Народу тогда собралось — гибель. Но лица у всех вовсе не напуганные, как следовало бы ожидать, а скорее дерзкие, с вызовом.
К вечеру казненного привезли к воротам дворца и бросили на мощеной площадке… Столько крови вытекло — весь город в крови. Улицы, лавки, дома — все в крови. Казалось, даже из-под земли хлещет кровь. Всех детей тогда выворотило. Но сильнее всех — Юсуфа. Мать плакала, сидя у него в головах. А отец снисходительно утешал:
— Ничего, попривыкнет. Таков этот мир, надо к нему приноравливаться.
Но мать все заливалась слезами. Больше Юсуф ничего не помнил, память как отшибло.
С тех пор Юсуф перевидал много таких преступников на ослах. И хоть бы что! Людям головы отрубают прямо в крепости, цепями побивают их на рыночной площади, а он глядит — не сморгнет даже. Только поражает его отец. Стоит гордый, надменный, и ростом он как будто выше обычного, и в плечах шире, глаза клинками сверкают. Ни дать ни взять грозное божество, нисшедшее с Горы. Творец и разрушитель, вооруженный громами и молниями.
Очень боялся Юсуф своего отца. Любить не любил, а вот боялся очень сильно.
В ту ночь он не спал. Лежит, крутится, а страх все сильнее сердце сдавливает. Отец знает, думает Юсуф, что Гюльбахар с ним советовалась. Знает, но до поры до времени молчит. Такой уж у него нрав скрытный — ни любви, ни ненависти, ни страха не выдает. Впрочем, кого ему и страшиться?
Размышляет Юсуф, ума не приложит, что ему делать. Бежать в хошабскую крепость, пасть в ноги бею тамошнему: не выдавай меня отцу, отошли в степи южные, где скачут газели черноглазые, где живут арабы? Но ведь и хошабский бей боится его отца. Да что там бей? Иранский шах и османский падишах — и те его побаиваются. Все боятся. Кроме этой бедовой Гюльбахар. Да еще кузнеца Хюсо. Да еще Караванного Шейха. Но, возможно, и сам Шейх его опасается?
Наконец наступило утро. Так и не уснул Юсуф. Одна другой ужаснее лезли ему в голову мысли. Что, если отец проведает, какие дела творятся у него за спиной? Он и сына-то родного не помилует — прикажет глаза ему выколоть на рыночной площади, кожу заживо содрать…
Совсем обезумел Юсуф. Так и чудятся ему шаги палачей. Вот они врываются в его комнату, заковывают ему руки и ноги и волокут на плаху!..
Рядом с дворцовой кладовой была крохотная клетушка, втроем еще можно втиснуться, но не больше. Там-то и решил спрятаться Юсуф. Вошел, прислушивается, ушки на макушке. «Верно, меня уже ищут по всему дворцу, — думает. — Не найдут — разошлют конников по всем путям и дорогам. А впереди них помчится слух обо мне: бежал, мол, из дворца. Так и собью их с толку».
Сидит Юсуф в своей клетушке, носа не высовывает. А за дверью — в щелочку видно — постепенно темнеет. Наконец и совсем темно стало, вечер наступил. Отлегло у него от сердца, вышел он, идет по коридору. Все встречные почтительно его приветствуют. Но почему-то с опущенными глазами. «Не иначе как это ловушка, — насторожился Юсуф. — Сейчас меня схватят». Заурчало у него в животе от голода, направился он на кухню. Сперва пахло весенними цветами, потом потянуло запахом жареного мяса. При виде его все в кухне вскочили на ноги. Постоял-постоял Юсуф, да так и не решился попросить, чтобы его накормили. Он слышал, как в мраморном зале о чем-то с гневом говорил отец. И вдруг его речь оборвалась. Будто ножом обрезали. Бросился Юсуф во двор. Там во всех углах неподвижно стоят часовые, грозно усы топорщатся. Юсуф, словно гонимый зверь, юркнул в дворцовую мечеть. Оттуда забежал в гарем, к матери. Надо ей все рассказать. Да и поесть чего-нибудь, а то ведь так и ноги протянуть недолго.
Увидела его мать, затревожилась:
— Что с тобой, мой мальчик? Уж не захворал ли?
— Плохо мне, — простонал Юсуф, улегшись на постель. Он весь горел как в огневице. Три дня и три ночи лежал в беспамятстве. Позвали лекарей. Влили они ему в рот свои снадобья, на четвертый день он и опамятовался: открыл глаза, разжал стиснутые пальцы. Встал, ходить начал. И одна мысль острым гвоздем сидит в голове: надо рассказать обо всем отцу. Все равно от него ничего не укроется. Тут он вспомнил о Гюльбахар. Ну и отчаянная же она! Знает, что отцу все ведомо, и хоть бы что. Надеется, видно, вывернуться. С помощью какой-нибудь уловки.
Только подумал — и бегом к Гюльбахар. А она сидит за прялкой, нить сучит. Поскрипывает прялка, будто жалобно стонет.
Этот скрип совсем доконал Юсуфа.
— Гюльбахар! — прохрипел он как умирающий.
— Что, Юсуф?
— Отец прикажет глаза нам вырвать, живьем кожу содрать. Он уже все знает.
— Это ты ему сказал?
— Нет, я не говорил, но он знает. Пропали мы, сестра. Пропали.
— Так кто же ему сказал?
— Какая разница! Знает он, да и все тут. Надо бежать, пока не поздно. — Челюсть у него отвисла. Он стоял широко расставив ноги, чтобы не упасть, и цеплялся за сестру. — Надо бежать, Гюльбахар.
— Куда же?
— Куда-нибудь.
Гюльбахар усадила его на тахту.
— Надо так надо. Но не сейчас. Погоди немного.
— Отец готовит тебе западню, — бормотал Юсуф. — Потому-то и виду не подает, что все знает. Все-все. И как ты в кузню ходила. И как кузнеца о помощи просила. И как с Ахмедом встречалась. Вот мы сейчас говорим с тобой, а он уже знает о чем. Если не убежим, он велит глаза у нас вырвать. Я сам слышал его разговор с Исмаилом-ага.
— И что же отец говорил?
— Убью, мол, я эту дочь и этого сына. Только до завтра подожду. Может быть, сами признаются, попросят помиловать их. До завтра подожду, а там уж велю их схватить.
Гюльбахар хорошо понимала, что творится с ее братом. Долгие годы и она сама испытывала нечто подобное. Кажется, будто отец видит насквозь любого человека, решительно все о нем знает. И тут ничего не поделаешь. Все доводы рассудка бессильны. Уж если тобой завладел этот страх, от него никакими усилиями не избавиться. Не сегодня завтра побежит Юсуф к отцу, выложит все, до мельчайших подробностей. Если только не помрет от страха. Сразу видно, что он не в себе. Если б не страх, он уже давно пошел бы к отцу.
Все обдумала, все взвесила Гюльбахар. Достаточно, чтобы Юсуф рассказал о коне и кузнеце, об остальном отец догадается сам. Он-то сразу поймет, что это она устроила побег узников, что это ради нее пожертвовал жизнью Мемо.
Вдруг лицо Юсуфа страшно побледнело, перекосилось. Он крикнул: «Я ухожу», хлопнул дверью и бросился в мраморный зал, где отец сидел с Исмаилом-ага.
Кинулся Юсуф к отцу на грудь, криком исходит:
— Прости меня! Не выдирай мне глаз, не убивай меня. Ты ведь все видишь, все знаешь. Прости же меня. Видит бог, я не предавал тебя. Прости.
Задыхается, хрипит, а сам все рассказывает. И о том, как Гюльбахар приходила к нему и о чем просила, и как бегала к Хюсо и Караванному Шейху. Ничего не утаил. Кончил он такими словами:
— Спеши, отец, а то она убежит. Может быть, уже убежала.
Яркая молния сверкнула в уме паши — высветила все своим светом. Наконец-то он понял причину предательства Мемо, которого любил как родного сына. До сих пор гнев, горе и боль застили ему глаза. Но теперь он прозрел.
Поднялся паша, взмахнул крыльями орлиными — руками — и вдруг побледнел смертно. Губы пересохли. Шагнул он, закачался. Не обопрись о стену, так и рухнул бы на пол.
Присел он на тахту, руки к груди прижал.
— Позор на мою голову, Исмаил, — заговорил паша. — И навлекла этот позор на меня собственная дочь. А я-то все не мог понять, почему Мемо предал меня. Выходит, его околдовала эта чародейка. Кто бы мог подумать, что это она запятнает честь нашего рода, достоинство мое в грязь втопчет! Много бед испытал я в своей жизни, но такая обрушилась на меня впервые. Врасплох меня захватила… Смотри, Исмаил, не проговорись ненароком. Не то позор мне будет великий. По всей османской земле… Так вот оно что, Исмаил. Хотел бы я только знать, кого полюбила моя дочь: Ахмеда или Мемо. Неужели Мемо?
Махмуд-хан и представить себе не мог, чтобы его дочь полюбила тюремщика. Стало быть, Ахмеда?
— Смотри, Исмаил, не проболтайся, — повторил он. — А дочь пока наказывать нельзя.
— Нельзя, — поддакнул Исмаил. — Не то люди подумают, что между ней и Мемо что-то было.
— Как же нам поступить с ней, Исмаил? Подскажи.
— Сейчас подумаю.
Замолчал Исмаил. Молчит и паша. Долго молчали. Наконец Махмуд-хан проговорил:
— Может, сделать вид, будто я ничего не знаю?
— Нет, мой паша, — возразил Исмаил-ага. — Во дворце ее не удержать, убежит. У нас есть только два выхода: либо тайно ее умертвить, либо посадить в тюрьму.
— Ну что ж, в тюрьму так в тюрьму. Только поставь тюремщиком надежного человека. Не то…
— Не беспокойся, мой паша. Все будет в порядке.
Мало-помалу к паше возвращалось спокойствие. Вот когда он наконец понял, почему привели его коня, понял смысл мелодии, которую наигрывал Софи, — все, все понял. Видно, уже давно слюбилась его дочь с Ахмедом.
Исмаил-ага торопливо вышел. И, призвав двоих стражников, направился в комнату Гюльбахар. А она уже ждала палачей, ничуть даже не удивилась.
По знаку Исмаила стражники схватили Гюльбахар и отвели ее в пустую тюрьму.
— Помогите ханым спуститься, — говорит Исмаил-ага. Вежливо так, с подчеркнутым почтением.
Гюльбахар, однако, отказалась от их помощи, одна сошла по ступеням.
Исмаил-ага сам, своими руками, запер дверь на замок, ключ взял с собой.
— Следите за ней хорошенько, — предупредил Исмаил стражников. — Головой за нее отвечаете.
Меж тем паша пригласил к себе супругу, рассказал обо всем случившемся.
— Совсем занедужил наш сын, — промолвил он, показывая на обеспамятевшего Юсуфа. — Присмотри за ним. И чтобы никто не знал, где Гюльбахар. Когда Юсуф очнется, предупреди и его, чтобы держал язык за зубами.
Махмуд-хан посадил сына рядом с собой, ласково погладил его по волосам. Вскоре Юсуф пришел в себя.
— Ты у меня настоящий йигит, сынок! — похвалил его отец. — Бережешь честь нашего рода, не допускаешь, чтобы ее пятнали. Так поступают только настоящие йигиты.
Юсуф испуганно таращился, спрашивал:
— Так ты не убьешь меня? Глаза мои не вырвешь?
Паша поцеловал его в лоб:
— Что ты говоришь! За отвагу, за правдивость не наказывают, а награждают. Я подарю тебе красивое оружие и коня. За что мне тебя убивать?
Юсуф заплакал от радости.
— Забери его, — сказал паша жене. — Не в себе он. Видно, сильно испугался.
Вернулся Исмаил-ага, доложил:
— Мой паша, твое повеление исполнено.
— Еще раз предупреждаю: чтобы никто ничего не знал, Исмаил!
— Твое слово — закон, мой паша.
— Наконец-то я успокоился, Исмаил-ага. Все был в каком-то смятении, ничего не понимал. А теперь все стало на свои места. А уж как наказать дочь, мы решим позднее.
— Хорошо, мой паша. Пусть пройдет немного времени, все это позабудется, тогда и накажем ее.
Однако, несмотря на все предосторожности, слух о заточении Гюльбахар в темницу разнесся по всем тамошним краям. Сперва люди не верили, потом крепко призадумались. Только кузнец Хюсо и Караванный Шейх не удивились, ждали, что так будет. Дальше — больше. Докатилась молва до берегов Ванского озера, до Эрзрума, Карса, Эрзинджана. О любви Ахмеда и Гюльбахар слагали дестаны и песни. Всю Гору объяла скорбь великая.
Юноши, зрелые мужчины, женщины, познавшие радость любви, — все говорили:
— Пока эта девушка томится в тюрьме, нам стыдно смотреть в глаза друг дружке.
Ахмед, Караванный Шейх, Хюсо, горцы и люди с равнины не спали ночами. Как рана в их груди была жалость к несчастной узнице. И яростно пылал гнев против жестокого паши.
Величественно высится Агрыдаг, будто совсем особенный, чуждый мир в этом мире. Обычно его вершина одета в облака. Но иногда, по ночам, облака расходятся, и глазам открываются бессчетные звезды, кружащиеся словно палые листья под ветром. А по утрам из-за Горы выглядывает раскаленное докрасна солнце, начинается обмолот огненный.
Особенно огромной кажется Гора в темноте — словно весь мир собой заполняет. Тишина стоит мертвая — и вдруг слышатся раскаты подземного гула. Их тут же подхватывает, разносит чуткое эхо, а затем снова воцаряется безмолвие. Пустынно все вокруг, ни души. Даже в самую темную ночь не сливается Гора с окружающей тьмой и сама, словно ночь, шествует по земле. А когда всходит луна, она струит навстречу Горе свое призрачное сияние. По ночам Гора внушает трепет. Стеною встает ее мрак. Ни звезд, ни малейших проблесков. А из глубины, как и тысячелетия назад, вырывается глухой, но могучий гул.
Тяжелой каменной осыпью лежит темнота. Кругом все тихо, безлюдно. Как перед светопреставлением. И вдруг двинулась Гора, пошла. А вместе с нею и ночь. Дрожит скалистое тело Горы. Гневная дрожь пробегает и по склонам ночи. В небесах ни звезды.
Впереди на коне скачет Ахмед. За ним следуют горцы — нет им числа. Из-под копыт и ног скатываются камни. И, как эти камни, неудержимой лавиной спускаются горцы в Беязид.
В тот же самый час пробудились берега Вана, пробудилась равнина. И все там живущие потекли в Беязид. Падучими звездами низвергались люди с небес, могучими деревьями прорастали из-под земли. И не было им числа.
Когда солнце выглянуло из-за отрога Горы, Махмуд-хан увидел в окно надвигающиеся людские полчища. Гарцевали всадники, решительно вышагивали пешие в козьих, оленьих, овечьих и конских шкурах. Все рослые, черноволосые или золотоволосые, с ясными голубыми глазами, с сильными руками.
Заколыхался утренний туман, расступился. Паша подумал, что ему привиделся кошмар, закрыл и опять открыл глаза. А перед ним — те же полчища несметные. Впереди на коне — Ахмед. Вся кровь бросилась в голову паше. Хотел было он позвать прислужников, да язык словно прилип к гортани, слова вымолвить не может. Даже если каждый камень в Беязиде обратился бы в воина, и тогда невозможно было бы противостоять такому огромному скопищу. Вся равнина заполнена, а с Горы все идут и идут люди. Бесчисленные, как муравьи. И что самое удивительное — полная тишина. Ни крика, ни возгласа. Под мощным напором с грохотом рухнули ворота крепости. Толпа хлынула к темнице. А Исмаил-ага уже успел вывести узницу наружу. Стоит у открытой двери, весь дрожит. И Гюльбахар — тут же, моргает глазами: непривычен ей свет дневной. Никак не может она понять, что случилось. Безмолвно поглотила ее толпа — и отхлынула от крепости.
Около гробницы Ахмеди Хани разложили большущий костер. Ходят по пылающим углям дервиши и суфии, под аккомпанемент кавалов поют свои песни мюриды. И все склоны Горы, сколь хватает взгляд, запружены людьми, смотрящими на огнеходцев. Все в алых отблесках тела дервишей и суфиев, словно искорки — капли пота.
— Трус я, жалкий трус, — причитает во дворце Махмуд-хан, порывается с мечом в руке броситься на толпу. С трудом удерживают его Исмаил-ага и другие придворные. — Как мне теперь жить? — стонет паша. — Опозорил я свое славное имя османское. На весь свет осрамился. Сохрани Аллах, дойдет до падишахского двора. Для чего мне тогда и жить?
Но какое войско может устоять против такой тьмы народа? Немыслимо даже и думать о сопротивлении.
«Вот беда на мою голову, — сокрушается паша. — И все из-за этого распроклятого коня. Прогневил я, видно, Аллаха!»
До самого вечера веселился народ у гробницы Ахмеди Хани. Рокочут барабаны. Полунагие, с разлетающимися волосами пляшут дервиши на углях, быстрее молнии летают их руки и ноги. А юноши и девушки, став парами, пляшут гёвенд — подобного танца мир еще не видывал. До самого дворца протянулась двойная цепь танцующих. Семь барабанщиков-давулджи и семь зурначей играли для них. До чего же приятно было смотреть на девушек в расшитых шелковых передничках, с яркими платками. Со стороны казалось, будто это море колышется. Волны то выше встают, бурлят, пенятся, то спадают.
Отвели Гюльбахар в дом кузнеца. Вымыли, нарядили в прекрасное — будто и не люди шили, а джинны — старинное платье из лахорской ткани. Затем посадили на отцовского коня и повезли к Караванному Шейху. Туда же приехал и Ахмед.
Спешились Ахмед и Гюльбахар, помолились и поцеловали Шейха в плечо. И тот их поцеловал и благословил. За всем этим наблюдал Махмуд-хан из своего дворца. А о том, чего не видел он сам, донесли соглядатаи.
— Махмуд-хан — османец, кяфир[5],— сказал Караванный Шейх. — В таких, как он, не осталось ничего человеческого. Не простит он нам всего этого. На самой Горе постарается выместить свой гнев. Никому, даже детям, не будет от него пощады. Но мы должны держаться наших древних обычаев. Отправляйся-ка ты, Ахмед, вместе с Гюльбахар к хошабскому бею. Он мой мюрид верный, в обиду вас не даст. А для надежности пошлю я с вами управителя моего — Ибрагима. Хошабский бей хорошо его знает.
Есть такой старый обычай. Если молодой человек умыкнет девушку и попросит у кого-нибудь убежища, то эту девушку уже не выдадут ее отцу — кто бы он ни был. Любой ценой выхлопочут согласие отца, выплатят калым, свадьбу сыграют. Из-за таких похищений частенько разгорались кровавые распри, но обычай продолжал существовать.
Делать нечего, отправились Ахмед с Гюльбахар в хошабскую крепость. Тамошний бей, хоть и считался вассалом османского падишаха, независимости своей не потерял. Будь даже Гюльбахар дочерью самого султана, все равно принял бы ее. Таков закон родовой чести. Титула своего лишится, голову сложит бей, а уж того, кто убежища попросил, не выдаст. Иначе стыд и срам, в глаза никому посмотреть не сможет.
К югу от Вана, у большой караванной дороги, стоял крутой, обрывистый утес. Там-то, обнесенная тремя рядами стен, и высилась хошабская крепость. Внизу серебрилась река Хошаб. Никто не знал, когда возвели эту крепость, знали только, что очень давно. Из века в век в ней производили какие-то перестройки, но так искусно, что цельность ее не нарушилась. Изумительной красоты была эта крепость, другой такой, пожалуй, и не сыскать.
Ахмед и Гюльбахар остановились у подножия утеса. Коней своих оставили внизу, в конюшне аскеров, а сами пошли к воротам. Часовой знал Ибрагима и беспрепятственно пропустил их в крепость.
— Этот Махмуд-хан не признает ни обычаев, ни традиций, — сказал хошабский бей, выслушав Ибрагима. — Он ведь паша, османец. Как только узнает, что я приютил беглецов, сразу против меня выступит. Со всем своим войском. Но что делать? Придется по всем правилам посватать его дочь. Ничего не пожалею, лишь бы согласился он отдать ее за Ахмеда. Слово Шейха для меня закон. Голову сложу, а его воли не нарушу.
Хошабский бей похлопал в ладоши и велел подбежавшим слугам:
— Накормите гостей и отведите их отдохнуть. Издалека приехали, притомились, верно, с дороги.
Как только Ахмед и Гюльбахар вышли, помрачнел, потемнел лицом хошабский бей. Глаза затуманились, даже волосы светлые как будто потускнели.
— Ибрагим, — говорит, — конечно, Шейхово слово для меня закон. Но лучше бы уладить это дело по-мирному. Будь это не Махмуд-хан, а кто другой, поехал бы к нему сам, попросил: «Уважь меня, отдай свою дочь Гюльбахар за сына нашего Ахмеда». Но паша меня и слушать не станет, еще в тюрьму упечет. Этот гордец любит, чтобы все перед ним голову склоняли. Я ведь помню его еще по Стамбулу. Наши отцы были знакомы. Расскажи мне все по порядку, прикинем, как нам лучше поступить.
Выслушал бей рассказ Ибрагима, вздохнул глубоко:
— Дело-то, я вижу, мудреное. Очень даже мудреное. Взбесился, видно, паша. Попытается он выместить свою злобу на горцах и ванцах, а там и за нас примется. Полагаю, он уже обратился за помощью к ванскому паше.
Весь вечер, всю ночь размышлял хошабский бей. А наутро послал за Ибрагимом.
— Вот что я решил. Обождем две-три недели, а потом я отправлю в Беязид Моллу Мухаммеда. Человек он угодительный, на язык бойкий, может, и сумеет уговорить Махмуда-хана. Хочется уладить мне это дело по-мирному. Ничего для этого не пожалею. Так и передай моему Шейху. Если надо, крепость свою отдам как выкуп за невесту. Но силе я не уступлю — пусть даже все османское войско против меня пойдет. Голову сложу, а забрать девушку не позволю. Так и передай моему Шейху. И еще передай ему мой нижайший поклон, поблагодари его за оказанное мне доверие. Целую его руки.
Ахмеду и Гюльбахар отвели комнату, предназначенную для самых именитых гостей, — светлую, высокую, просторную, мраморный пол алым паласом застлан, на стенах курдские ковры красоты необыкновенной, широкая кровать стеганым атласным одеялом прикрыта. Освещена эта комната была серебряным светильником. Курильницы распространяли густой дурманящий запах.
Как подобает супруге, Гюльбахар почтительно ждала, пока Ахмед уляжется.
А он положил свой обнаженный меч посреди кровати. Глубоко зарылась золотая рукоять в мягкую пуховую подушку. Только после этого Ахмед лег.
Глядит Гюльбахар, ничего понять не может. И в Эрчише, и в Ване, где они останавливались на ночлег, он поступал точно так же, как бы желая сказать: мы с тобой брат и сестра, хоть и спим в одной постели. Но какие же они брат и сестра? Еще тогда, в башне, отдалась она Ахмеду, женой его стала: боялась, что их встреча — последняя. Почему же он кладет меч между ними?
Даже не поцеловал ее Ахмед, слова ласкового не молвил. А в сердце Гюльбахар пламя жаркое полыхает. В полном она недоумении. Уж не обидела ли невзначай своего возлюбленного? Или же у горцев есть какой-то незнакомый ей обычай?
До самого утра пролежала без сна — все думала: почему Ахмед так переменился. Догадок-то много, а вот какая из них верная?
Волнуется Гюльбахар, с ума сходит. Вся словно лук натянутый. Почему же Ахмед так переменился? Все время мрачный, задумчивый, холодный. Будто это и не он вовсе.
Наконец не выдержала, разбудила Ахмеда.
— Проснись! Я хочу задать тебе вопрос — один-единственный. Обещай, что ответишь прямо и честно, как сердце велит.
Ничего не ответил Ахмед.
Вот уж посветлели верхушки восточных гор, первые лучи скользнули по атласному одеялу.
— Почему ты положил меч между нами? — настойчиво допытывается Гюльбахар. — Ведь я давно уже твоя жена. Слыханное ли это дело — от жены мечом отгораживаться? Или у вас, горцев, есть такой обычай? Отвечай, если любишь.
Молчит Ахмед.
— Отвечай.
Молчит Ахмед. Стыдно ему высказать ужасное подозрение, которое гложет его ум. Не только Гюльбахар — самого себя стыдно. Где уж тут вслух признаться!
— У нас-то такого обычая нет, — выдавил он в конце концов, — а вот в этих краях, у ванцев, так принято. Пока твой отец не даст согласия, я к тебе прикоснуться не могу. Поэтому и кладу меч.
Не поверила Гюльбахар, но расспрашивать больше не стала.
Проходили дни. Дочь паши хорошо видела, что Ахмед не в себе, в душе у него какой-то червь угнездился. И выглядит он совсем плохо: глаза ввалились, прежний блеск потеряли, оловянными сделались.
Совсем измаялась Гюльбахар, придавило ее бремя непосильное. Померк для нее мир, в четырех стенах замкнулся. Как во сне скитается она по гарему, ничего не ест, не пьет, все думает, какое жестокое оскорбление ей нанесено.
Несколько раз в неделю Ахмед и хошабский бей выезжают на охоту. Домой возвращаются груженные дичью: козами, птицами, оленями. Лишь в эти дни Гюльбахар немного успокаивается — такую тоску нагоняет на нее присутствие Ахмеда.
А тот даже не решается взглянуть ей в лицо. Не только она — все замечают его уныние. Но приписывают его совсем другой причине.
— Не горюй, друг, — частенько говорит хошабский бей. — Даже если вся османская рать против меня выступит, все равно никто не помешает вашему счастью. Тебе оказывает покровительство сам Шейх. Ты мой гость. Чего же тебе опасаться? Держи голову выше.
Смущенно улыбается Ахмед, ничего не отвечает. Никому невдомек, какая тоска сжигает его сердце. Даже Гюльбахар. Что-то она смутно чувствует, но понять не может.
Однажды утром, когда Ахмед с беем собирались на охоту, вернулся Молла Мухаммед.
Отвел его бей в свои покои, спрашивает:
— Какие вести, Мухаммед, добрые ли, худые?
— Худые, — хмурится посланец, поглаживая белую ручьистую бороду. — Очень худые. Будто лютого врага встретил меня паша, чуть не зарубил. От кого угодно, говорит, ждал подобной подлости, только не от твоего бея. Передай ему, говорит, пусть свяжет одной веревкой Ахмеда и мою дочь и ко мне отправит. Даю ему, говорит, пятнадцать дней сроку. Не выполнит моего желания, пошлю против него своих аскеров. Так поносил тебя и Шейха — даже повторить срамно.
— Неужто и Шейха бранил? Самого Шейха?!
— И его.
— Да он просто спятил, рехнулся!
Пораздумал хорошенько бей и вышел во двор. А там его, у самых дверей, Ахмед ждет. Ничего не сказал ему бей, сел на коня, и они отправились на охоту. Едут, а Ахмед все на него поглядывает: не скажет ли чего. На подъемном мосту бей придержал своего коня, молвил Ахмеду:
— Этот человек просто спятил. Он осмеливается — и как только у него язык не отсохнет — проклинать самого Шейха! Небеса покарают его за такое святотатство!.. Грозится Махмуд-хан выслать против нас свое войско. Через пятнадцать дней.
— Не хочу, чтобы из-за нас лилась кровь, — отозвался Ахмед. — Отпусти нас, бей. Мы уедем.
— Никуда вы не поедете, — отрубил хошабский бей. — С тех пор как стоит эта крепость, еще ни перед одним врагом не открывались ее ворота. Пожалеет Махмуд-хан, что такое дело затеял. Ты нам все равно что сын. Живи себе спокойно, в свое удовольствие. Тут уж затронута моя честь, мне ее и отстаивать. Сказал — и пустил своего коня во весь скок. Ахмед следом помчался.
С того дня крепость стала готовиться к осаде. Со всех сторон: из южных степей, с Горы, с Мушской равнины, с берегов Урмийе, из Вана, Битлиса, Диярбакыра — посыпались предложения о помощи, дружеские руки протянулись. Это очень радовало хошабского бея, льстило его самолюбию. Ну что ж, раз так угодно судьбе, еще раз померяется он силами с османцами. Научит их уважать обычаи, не посягать на достоинство бейское. Выполнит свой долг священный.
Как-то поутру часовые завидели вдали всадников на белых конях. Подскакали всадники к подъемному мосту, натянули поводья, остановились. Люди хошабского бея приняли у них коней, пригласили войти в крепость.
Сам бей встретил их у внутренних ворот. Все они были люди хорошо ему знакомые, вожди племен, которые жили в этих краях. Догадывался он и почему они пожаловали. Видимо, Махмуд-хан еще не готов к осаде крепости.
Разговор начал зиланский бей, красивый, горячего, удалого нрава молодой человек с орлиным носом и густым, низким — как из бочки — голосом:
— Зачем доводить дело до войны? Не лучше ли договориться по-доброму? Махмуд-хан собирает уже войско, скоро выступит. Нам удалось пока его удержать. Слово за тобой.
— Вы сами все понимаете не хуже меня, — ответил хошабский бей. — Не могу я выдать паше Ахмеда и Гюльбахар, не могу! Любое желание паши с удовольствием исполню, только не это. Если я нарушу закон гостеприимства, ни один пес — не то что человек — в мою сторону не посмотрит. Вечным позором запятнаю себя и свой род. Вы все люди умные, бывалые, вам и карты в руки, найдите какой-нибудь выход. А паше засвидетельствуйте глубочайшее мое почтение. Скажите, все сделаю, чего он ни пожелает. Все свое богатство пожертвую, жизнь отдам за него. Пусть только слово молвит — справлю его дочери свадьбу, каких свет не видывал, зятю несколько деревень подарю. Все сделаю, чего ни пожелает. Одного не могу — нарушить закон гостеприимства.
— Все верно, даже возразить нечего, — сказал зиланский бей своим спутникам. — Напрасно мы сюда приехали.
— Совершенно напрасно, — поддержали его другие беи. — С таким предложением, как это, и обращаться-то не подобает. Стыд и срам!
На другой же день сели они на коней и умчались прочь.
Махмуд-хан даже не сомневался, что его посланцы привезут с собой беглецов, обдумывал уже, какой лютой казни их предать. Никак не ожидал он отказа. Рассчитывал, что хошабский бей испугается его угрозы и выдаст Гюльбахар и Ахмеда. Кто бы мог подумать, что такие родовитые посланцы вернутся с пустыми руками?!
Когда паше рассказали о разговоре с хошабским беем, он просто взбеленился. Вот до чего дело дошло — никто больше с османцами не считается. Будь у него достаточно сил, в тот же день, в тот же час выступил бы в поход, стер бы с лица земли проклятую хошабскую крепость. Но сил не хватало. Поэтому Махмуд-хан решил сначала списаться с Рюстемом-пашой, что жил в Эрзруме.
Однако ярости своей Махмуд-хан не показал: при беях надлежит вести себя сдержанно.
— Извини, паша, но, по нашему мнению, хошабский бей прав, — заявил зиланский бей. — Закон гостеприимства нерушим. Надо поискать другой выход.
Махмуд-хан промолчал.
В тот же день он устроил в мраморном зале пышное пиршество в честь высокородных гостей. Народу собралось очень много, с трудом все вместились.
Наутро Махмуд-хан отправил послание эрзрумскому паше. Это был важный вельможа, любимец падишаха, долгие годы он провел при дворе, с великими визирями знался. Поддержит его эрзрумский паша, одолеть хошабского бея — дело нехитрое.
В своем послании Махмуд-хан подробно описывал, как с гор, точно стаи волков, спустились несметные полчища, как они ворвались в крепость и увели с собой его дочь. Что можно сделать с горсткой аскеров против такой орды? — горько жаловался он, желая пробудить сочувствие своего вельможного друга, но вышло наоборот.
Вернувшийся гонец доложил, что Рюстем-паша помирал от хохота, читая его письмо. Держался руками за живот и заставлял снова и снова рассказывать о том, что случилось в тот злополучный день.
— Передай мой поклон Махмуду-хану, — сказал он, вдосталь нахохотавшись. — Советую ему отдать свою дочь за этого молодца! Он ее вполне заслужил. Так же, как и коня. А я напишу ему потом.
С возмущением и гневом читал Махмуд-хан ответное послание: Рюстем-паша собственноручно написал его своим красивым почерком.
— Этот подлец, сын подлеца, смеет еще надо мной насмехаться, — скрежетал Махмуд-хан зубами. — Хотел бы я поглядеть, как бы он вел себя, если бы его дочь похитил какой-нибудь худородный горец! Ишь ведь что пишет, пес паршивый: «Неужели из-за какой-то девицы, пусть даже это твоя дочь родная, ты затеешь войну против всего мира?» А я-то считал его своим другом, принимал будто его падишахское величество. Позавидовал он, видно, роскоши моего дворца. Вот и мстит мне.
Несколько раз перечитывал он послание из Эрзрума — и все сильнее распалялся. Эх, бросить бы своих аскеров против хошабского бея! Да только страшно потерпеть поражение от этого волка горного. С тех пор как стоит крепость, еще никто не мог взять ее приступом.
И так и этак прикидывает Махмуд-хан, голову ломает. Каждый день призывает к себе Исмаила-ага, верных беев, часами с ними советуется, но никак не может прийти к определенному решению.
А меж тем наведывается к нему Молла Мухаммед. Говорит. — будто медом по губам мажет.
— Мы твои преданные слуги, паша. Бей просит войти в его положение. Если он выдаст беглецов, ни одна собака не взглянет в его сторону. На весь род падет позор несмываемый. Если хочешь, он сам даст любое приданое твоей дочери. Для тебя, паша, он и жизни не пожалеет. И Ахмед ради тебя умереть готов. Просит передать тебе бей, что целует твои руки.
Хошабский бей следил за каждым шагом Махмуда-хана. Знал, что он обращался за помощью к эрзрумскому паше и ванскому паше, к влиятельным и мелким беям, даже к самому падишаху. Рано ли, поздно, этот безмозглый, упрямый человек вышлет против него своих аскеров. Начнется долгая, на годы, война. Снова будут умирать голодные люди. И все это — из-за похищенной девушки. Какой недоумок бей, среди каких недоумков завел этот дурацкий обычай?!
Паша, однако, медлил. И это промедление обращалось против него.
Народ поговаривал, что не случайно из всех горцев-йигитов конь выбрал именно Ахмеда, толковал о великой их с Гюльбахар любви и о том, что Мемо пожертвовал собой ради их счастья. Все боготворили влюбленных. Что, если однажды ночью с Горы и с равнины снова хлынут орды несметные? — думал паша. На этот раз они не оставят камня на камне от его дворца. Ни одна живая душа не спасется.
Страх не отпускал пашу ни на миг. По ночам он не мог уснуть. При малейшем шорохе вскакивал и с мечом, словно лунатик, бродил по дворцу.
И все же он не находил никакого выхода. Ведь речь идет не только о его чести, но и о чести всех османцев. Стоит ему сплоховать перед ничтожным хошабским беем — опозорится вся огромная Османская империя.
Затосковал паша. Прячется от всех, ни с кем не разговаривает. Железным обручем стиснуло его сердце отчаяние.
В чем был, полуголый, подошел Хюсо к воротам крепости, кричит громко:
— Эй, паша! Слышал ли ты мелодию кавалджи весны? Понял ли ты его предостережение? Обрушится на тебя гнев Горы. Обрушится кара ее беспощадная. Перестань преследовать влюбленных.
— Приведите сюда кузнеца, — велел Махмуд-хан своим людям. — Что-то я плохо его слышу, понять не могу.
Кинулись было люди паши выполнять его веление, а кузнец уже тут как тут. Стоит будто исполин сказочный, сверху вниз на пашу смотрит. Обомлел Махмуд-хан.
— Слышал, что тебе пел певец? — спрашивает Хюсо.
— Слышал, — отвечает паша.
— И тебе не страшно?
Молчит паша.
Высказал кузнец все, что хотел, повернулся и зашагал — будто скала огромная с места двинулась — к двери. И все приговаривал:
— Как знаешь, паша, как знаешь.
Только он ушел, говорит паше Исмаил-ага:
— Я хочу задать тебе один вопрос.
— Какой?
— Смог хоть один смертный подняться на вершину Горы?
— Нет.
— А возможно это вообще?
— Подняться-то еще можно. А вот обратного хода нет. Хватка у Горы крепкая: поймает — не отпустит.
Много смельчаков пробовали забраться на вершину. Но еще никому не удалось спуститься вниз.
Есть там, на самом верху, озеро огненное. Глубоким колодцем врезается оно в твердь Горы. Оттуда-то и был добыт первый огонь. Только не сразу. Долгое время было так: пока Гора дремлет, зачерпнет какой-нибудь сын человеческий пригоршню пламени — и бежать. Но Гора спит чутким сном. Проснувшись, она тотчас же хватает бегущего, обращает его в истукана каменного. Так он и стоит там, с каменным пламенем в руке. На склонах Горы полным-полно таких истуканов. Еще ни один человек — пробовал он похитить огонь или не пробовал — не вернулся живым с вершины.
— Есть у меня одна мысль, мой паша, — говорит Исмаил-ага.
— Какая же?
— Сегодня же пошли гонца в хошабскую крепость. Пусть Гюльбахар и Ахмед возвращаются. Хочешь, я сам привезу их? А когда они прибудут, ты задашь Ахмеду такую задачу: пусть он взойдет на самую вершину. Сможет он выполнить твое условие, отдашь ему дочь. И сам свадьбу справишь. Так мы избавимся от Ахмеда. И никто не посмеет упрекнуть нас в несправедливости.
— Превосходная мысль, — обрадовался паша. — Умница, Исмаил. Возьми с собой нескольких беев и отправляйся в Хошаб. Пусть они оба возвращаются. А если Ахмед не захочет принять наше предложение, скажи хошабскому бею, чтобы прислал сюда мою дочь.
В сопровождении двоих беев и пятерых своих людей Исмаил-ага отправился в Хошаб.
Бей принял их с еще большим, чем обычно, радушием. Почтил их пышным пиршеством. В тот же вечер Исмаил-ага передал ему слова паши.
— Но ведь это же верная смерть, — помрачнел хошабский бей. — Еще ни один человек не вернулся с вершины Горы.
— Не знаю, не знаю, — уклончиво пробормотал управитель Махмуда-хана. — Вы, помнится, обещали выполнить любое наше желание. Вот мы его и высказали. А уж там дело ваше.
Если Ахмед не примет это предложение, с хошабского бея слагается долг оборонять его. Это знал и Ахмед, и все остальные. Тогда паша был вправе выступить в поход.
Послали за Ахмедом. В присутствии Исмаила-ага и всех его сопровождающих бей спросил Ахмеда, согласен ли он принять это предложение.
Ахмед не раздумывая ответил:
— Хорошо! Я взберусь на самую вершину и разведу там костер, чтобы паша мог сам видеть, что его условие выполнено.
Ни хошабский бей, ни Гюльбахар, ни другие так и не сумели отговорить его.
На другой день они сели на коней и отправились в Беязид. Остановились у дома Караванного Шейха. Вскоре весь город знал об их возвращении. И вся Гора знала.
И Шейх, и кузнец настойчиво старались отговорить Ахмеда:
— Этот паша — кяфир. Он задумал тебя извести.
Но Ахмед и их не послушал.
Поцеловал он руку Шейху, вскочил на коня и поскакал во дворец.
— Я решил взобраться на вершину Горы, — объявил он паше. — Благодарю тебя за то, что ты задал мне такую трудную задачу. Правильно ты поступил.
Пожелал ему паша удачи, а он отвечает:
— Три ночи следите за вершиной. Если не помешают облака, увидите костер.
И направил коня вверх по склону.
Все улицы города, рынок и площадь перед крепостью постепенно заполнялись людьми. Они сходили с Горы, поднимались с равнины, вливаясь в безмолвствующее людское море.
В полдень к паше явился Исмаил-ага.
— Еще идут? — спросил Махмуд-хан.
— Идут, — ответил Исмаил-ага, безнадежно разводя руками. — Все идут и идут. Кто бы мог подумать, что на Горе и на равнине такое несметное множество людей!
Весь перекосился паша, фыркнул:
— Нашел чему удивляться! Удивительно было бы, если б они собрались ради доброго дела. А на худое всегда много желающих. Как быстро они узнали, что этот молодец собирается подняться на Гору! Кто это, любопытно, их оповестил?
Он шагал по пушистым коврам, устилавшим пол мраморного зала. Лицо побледнело, вытянулось. Глубоко прорезали его морщины. Глаза бешено вращались.
— Исмаил-ага, — выдавил он, — и наша… тоже там, с ними?
— Да. У гробницы Ахмеди Хани. Среди женщин. Посмотри сам. Вон она, в желтом платье.
Махмуд-хан замахал руками, отвернулся. Хотел было что-то сказать, но в последний миг передумал. Снова, глядя прямо перед собой, зашагал по залу. Исмаил-ага стоял не шевелясь, ожидая, не изволит ли он что сказать. Ждать пришлось долго. Наконец паша остановился и вонзил пылающие, как уголья, глаза в своего главного советника и управителя.
— Исмаил-ага, мы ведь не можем рассеять эту толпу?
— Не можем. Казармы окружены со всех сторон. В самом дворце всего сто пятьдесят — двести аскеров. А тут и целое войско не справится.
— Не справится, — тяжело вздохнул паша. — Поди посмотри, не идут ли еще.
До самого вечера прибывали люди. Уже и весь город забит, и все кругом забито, даже склоны холма за гробницей Ахмеди Хани, а приток все не уменьшается: идут и идут люди. Шатры разбивают, костры разжигают. Запах горячего масла смешивается с запахом сухих трав и цветов.
Но вот что странно: вся эта огромная толпа хранит мертвое молчание, не движется, лишь легкое волнение пробегает по ней из края в край.
А вот уже и ночь. Спрашивает Махмуд-хан своего управителя:
— Все еще идут?
— Идут, — отвечает Исмаил-ага. — Просто уму непостижимо, сколько их! Как только земля не проваливается под их тяжестью!
— Почему же такая тишина?
— Никто не разговаривает.
— Все смотрят на Гору?
— Нет. Сидят с застывшими лицами, будто дремлют. Иногда даже чудится, что они все умерли.
В темном безоблачном небе висят неподвижные, словно прибитые гвоздями, звезды. Бесчисленно это небесное воинство. А город по-прежнему погружен в безмолвие. Толпа как будто и не дышит.
Всю эту бессонную ночь Махмуд-хан бродил по дворцу и раздумывал. О жизни и смерти. Обо всем роде человеческом и о толпе, окружившей крепость. Казалось бы, их привело сюда только желание видеть двух молодых людей счастливыми. Но это не совсем так. В глубине их сердец — непримиримый гнев. Вековой протест против притеснения. Этот протест пока еще не вырвался наружу, но зреет, набирает силу. Судьба двух молодых людей — и сомненья нет — лишь случайный повод. Трудные времена настают, народ выходит из повиновения. «Сегодня захватят мой дворец, — думает паша, — а завтра окружат Стамбул, ворвутся в падишахский дворец. За поводом дело не станет. Не сумеем обуздать чернь — никому из нас не сносить головы. Завтра они будут вопить про „жестокий гнет“, послезавтра — про „слишком большой налог“. А там начнут возмущаться роскошью моего дворца, хлеба требовать. Смотришь, уже скопилась бесчисленная толпа. Безмолвно, неподвижно стоит она, но нет силы, способной с нею справиться. Никакому войску ее не разогнать. Главное — не допустить, чтобы толпа собралась».
В чистом, словно вымытом, безоблачном небе блеснуло утреннее солнышко. Вкатилось на склон Горы, подскочило, снова опустилось и лишь после этого стало быстро подниматься. Никогда в жизни Махмуд-хан не видел подобного зрелища. «Дурное предзнаменование, — испугался он, — уж не близится ли конец света!»
Покинув улей, пчелы долго летают по воздуху, затем всем роем облепляют какую-нибудь ветку. В то утро город походил на такую ветку, облепленную пчелами. Повсюду, куда ни глянь, стоят высокие усачи в накидках из козьих, оленьих, жеребячьих шкур, в остроконечных войлочных шапках, стоят женщины с большими газельими глазами, с тонкими руками; одеты они в разноцветные платья, на головах — платки, на груди — золотые, серебряные мониста.
В полдень взволновалась толпа. Все, как по приказу, повернулись к Горе, подняли глаза к ее вершине. Так и застыли. Никто — ни слова.
Увидел это в окно Махмуд-хан, задрожал.
— Почему они молчат, Исмаил-ага?
— Кто их знает? Молчат. Лишь иногда воздевают руки и молятся.
«Вот так они будут стоять три дня, — пронеслось в голове у Махмуда-хана. — А на четвертый, если не увидят костра, нападут на мой дворец, разрушат его до основания. А костра они, конечно, не увидят. Но, может, дело обстоит не столь плохо? Просто у меня слишком разыгралось воображение?»
— Еще идут, Исмаил-ага?
— Все идут и идут. И откуда только берется такое бессчетное множество людей? Хотел бы я знать, кто за их спиной.
— Как кто? Да этот нечестивец, не признающий Аллаха, — Караванный Шейх! — вскричал паша. — Они, эти шейхи, всегда были нашими врагами. Если не переманить их на нашу сторону, мы пропадем, Исмаил-ага, все пропадем! В народе у них корни глубокие. Тысячелетние корни. И если мы не сумеем договориться с ними, — тут он показал в окно на толпу, — так оно и будет, Исмаил-ага!
— Мы можем договориться с ними в любую минуту, мой паша.
Замолчал паша, думает: «Что, если мне сейчас уехать со всеми моими женами, детьми, придворными и слугами? Но ведь это может быть воспринято как трусость. Упаси бог, падишахский двор узнает. Как бежать, когда дворец окружен со всех четырех сторон? Проложить себе дорогу мечом? Да разве это возможно!»
— Только бы мне вырваться отсюда, — заговорил он вслух, — всем отрублю головы — и Шейху, и хошабскому бею, всем-всем. Это они виноваты. Отрублю им головы, Исмаил-ага. Вот увидишь, отрублю.
Разгорячился паша. Жилы на шее взбухли. Кричит, вопит, все никак не может успокоиться. Остыл наконец малость, но все повторяет:
— Отрублю им головы. Отрублю. Отрублю. Только бы вырваться отсюда.
Исмаил-ага стоит — спиной к розовой колонне привалился, ждет, пока гнев паши поуляжется.
— И певцы, и кавалджи пришли, Исмаил-ага? — спрашивает Махмуд-хан.
— Тут их целые сотни. И сотни барабанщиков. Все готовятся праздновать свадьбу, — отвечает Исмаил-ага.
— Иншаллах, загорится костер на вершине… Не то… — не договорил паша: стыдно ему стало, что не смог утаить страх. Попробовал было сменить разговор, но осекся, поник головой — и молчит.
Понял Исмаил-ага, что паша раскаивается. А главный советник был человек прямой и откровенный.
— Послушай, паша, — говорит, — нам ли скрывать правду друг от друга! Если эта толпа не увидит костра на вершине, дворец сровняют с землей, а нас всех перебьют. Один только есть способ предотвратить это.
— Какой же, Исмаил-ага? — нетерпеливо спрашивает Махмуд-хан.
— Откажись от своего желания! Выйди к воротам дворца и объяви, что отрекаешься от своего желания. Раз, мол, столько людей хотят счастья моей дочери и ее жениху, не могу, скажи, идти против общей воли. Верните, скажи, Ахмеда, и я сам устрою им свадьбу. Народ будет носить тебя на руках. Тебя будут почитать чуть ли не наравне с Аллахом. Другого выхода нет.
— Не могу, Исмаил-ага. Все подумают, что я испугался.
— Ничего подобного. Плохо ты знаешь народ. Он предполагает во всех только добрые намерения. Подозревать дурное ему не свойственно.
— Ошибаешься, Исмаил-ага. Народ умен, его так просто не проведешь.
— И все-таки послушай меня, паша. Эти люди не хотят разрушать дворец, знают, что могут поплатиться головами, но они вынуждены будут это сделать, вынуждены будут убить нас, потому что мы не оставим им другого выхода. Может, Ахмед уже погиб? Может, его поглотила Гора? Может…
— Ты прав, Исмаил-ага, но я не могу отречься от своего слова.
— Пойми же, они тоже напуганы. И только обрадуются, если ты переменишь свое решение. Им и в голову не придет, что мы уступили из страха. Напротив, они будут чтить тебя как святого. Будут возносить твою доброту до небес, складывать дестаны в твою честь.
— Не могу, Исмаил-ага. Легче умереть… Но… но что, если он сумеет добраться до вершины и мы увидим сегодня пламя костра?
— На это нет никакой надежды, — говорит Исмаил-ага. — Гора превратит его в каменного истукана.
— Шейх обладает чудодейственной силой.
— Гора неподвластна его чудодейственной силе, никому не позволит она нарушить целомудрие своей вершины.
— Но, может быть, Ахмед сложит костер где-нибудь пониже?
Исмаил-ага погладил бороду. Улыбнулся, потер руки.
— Ахмед — йигит, — сказал он. — Только смерть может остановить его — больше ничто!
— И я не отступлюсь от своего слова, Исмаил-ага. Паду с мечом в руке. Скажи аскерам, чтобы приготовились к последнему сражению. Постарайся привести сюда и тех, что в казарме.
— Никакого сражения не будет, паша, — сказал Исмаил-ага. — Я знаю, как бывает в таких случаях. Нас просто разорвут на клочки, всех до единого.
— Ну и пусть! — проревел паша. — Передай мое повеление аскерам.
Исмаил-ага понял, что возражать бесполезно, поклонился и вышел.
Уже начинало темнеть. Вся равнина внизу была затоплена людьми. Кое-где звездами пылали костры. А народ все прибывал и прибывал.
Как только пала ночь, все поднялись на ноги и вперили взгляды в вершину Горы. Одним большим сердцем бьются их сердца. Словно света утренней зари, ждут они, не вспыхнет ли Ахмедов костер. Все глаза проглядели.
Томится в ожидании и Махмуд-хан. И он тоже — как и те, на равнине, — мечтает о чуде.
В полночь запели петухи. Тьма стоит непроглядная — лишь вокруг вершины Горы слабо светятся гроздья звезд. Но вот посветлел восток. В голубых небесах мелькнула утренняя звезда. Странная, похожая на маленький месяц.
В зал — весь потный от волнения — ворвался Исмаил-ага.
— Многие из этих людей уже повернули к дворцу, — доложил он. — Они начинают роптать.
Одна рука Махмуда-хана — уже в который раз — потянулась к мечу, другая — к пистолету с золотой насечкой, с рукояткой из слоновой кости. Но его налившиеся кровью глаза по-прежнему сверлили темноту.
— Надо уступить, паша. Другого выхода нет.
Тяжелыми шагами, вразвалку бледный Махмуд-хан направился к воротам крепости. Около мечети хотел было задержаться, но ноги сами понесли его дальше. Как только он вышел из больших арочных ворот, расписанных прекрасными сельджукскими письменами, его сразу же заметили. Ропот умолк. Все замерли, будто перестали дышать. Махмуд-хан долго смотрел на волнующееся людское море. Затем взошел на земляной вал и громогласно объявил:
— Ради вас я прощаю Ахмеда. И сам устрою его свадьбу с моей дочерью. Ведь вы все этого хотите, не так ли? Сейчас же пошлю за ним своих людей. Если среди вас есть юноши быстрые на ногу, искусные наездники — пусть тоже отправляются. Передайте ему, что я его простил. Он может спокойно вернуться.
Глухо загудела толпа. Покачнулась из края в край, напряглась, словно лук, изготовленный к стрельбе. Но паша и виду не подал, что в душе у него гнездится страх. Сошел с земляного вала и направился к воротам. Толпа следовала за ним в трех шагах, остановилась лишь у самых ворот.
Не успел паша зайти за крепостную стену, как скороходы уже отправились в путь, понеслись-полетели конники за Ахмедом.
Успокоились чуть-чуть люди, разговаривать начали. Загудел Беязид, как потревоженный улей. Кто стоит, кто лениво разгуливает под лучами солнца. И никто не знает, чем себя занять.
Встал кузнец Хюсо на площади, говорит громко:
— Наконец-то образумился кяфир. Пронял его, видно, страх. Испугался, что разнесут его роскошный дворец на куски. Вот и пошел на попятную.
Все смотрели на него восхищенными глазами.
— Если бы мы всегда держались вот так, вместе, — продолжает кузнец, — никто не смог бы с нами справиться, только зубы обломал бы. Ни горы, ни шахи не устояли бы против нас. В единстве наша сила.
За его спиной шушукались дворцовые прихлебатели. Только и слышалось:
— Ты же огнепоклонник, враг истинной веры. Тебе-то что, едины мы или не едины.
В ожидании вестей с Горы люди то поднимались с равнины в город, то шли обратно. Некоторые уже возвращались в свои селения. И таких было все больше. Гнев быстро остывал.
Миновал день, наступила ночь. Притихший было глухой, словно из-под земли доносившийся, ропот усилился. Лишь некоторые любопытные еще посматривали на вершину Горы. Каждые полчаса, час подходил к окну и Махмуд-хан. Только кузнец не отрывал взгляда от Горы.
— Да помогут ему огонь и все святые! — молился он. — Да пощадит его Гора, да возвратит его целым и невредимым!
Еще один день позади. Наступила последняя ночь. И вдруг пушечным громом загрохотал голос кузнеца. Подхватило его эхо, понесло по склонам. Пошатнулась, задрожала Гора. Заходили ходуном, загудели долины.
Подняли все глаза — и увидели на самой вершине огонек: он то гас, то снова разгорался.
Обрадовались все, закричали, лица — счастливые, сияющие. Заиграли барабаны и зурны. Девушки и парни стали парами, приготовились танцевать гёвенд. Еще до возвращения жениха началось свадебное празднество.
— Стало быть, Ахмед жив, — сказал Махмуд-хан в своем дворце. — Гора почему-то его пощадила.
— Ахмед — горец, свой человек для Горы, — отозвался Исмаил-ага.
— Нет-нет, причина не в этом. Тут кроется что-то непонятное.
Утром — весь в поту — прискакал Ахмед. Хотел было войти в крепость, но толпа его не пустила — отвела в кузню Хюсо. Ахмед поцеловал ему руку.
— Тебя спасли святые. Да помогают они тебе и впредь! — сказал кузнец и благословил его, осыпав с ног до головы искрами.
Тут же, в углу, стояла Гюльбахар. Ахмед даже не взглянул в ее сторону. Дочь паши была очень огорчена и раздосадована. Почему он не подойдет к ней, не скажет что-нибудь приветливое? Разлюбил ее? Зачем же тогда рисковал жизнью, разжег костер на вершине Горы? Гюльбахар начинала догадываться о причине его охлаждения. Нежность в ее сердце уступала место обиде.
Выйдя следом за Ахмедом, она сказала:
— Ну что ж, пошли.
— Пошли, — откликнулся Ахмед.
Во дворец они даже не заглянули. Празднества в их честь не видели. Руку Караванному Шейху не поцеловали. Сели на коней и ускакали.
Ахмед и Гюльбахар остановили коней около пещеры над Кюп-гёлем. Вверху и внизу раскинулось много шатров. Из-под их пологов струился слабый свет. Воздух был напоен резким дурманящим запахом — запахом осени. Казалось, будто это гниют яблоки. Глухо и невнятно шептались сухие травы и привядшие цветы.
Ахмед и Гюльбахар привязали коней к большому кусту. Ахмед достал кресало и высек огонь. Гюльбахар принесла несколько охапок валежника. Они разожгли костер и сели друг против друга. Ахмед достал из своей торбы хлеб и головку зеленого, приятно пахнущего сыра. Ели они молча, потупив глаза.
Когда костер начинал гаснуть, Гюльбахар приносила еще хворосту. Дым ел глаза, но они не обращали на это никакого внимания.
Из дальней долины слышался грозный гул. Это было эхо обвалов. Во все времена года с Горы срываются снежные или ледяные глыбы — и долины громким эхом откликаются на грохот их падения.
Гюльбахар сидела, уткнув подбородок в колени, испуганная и печальная. Вся подобралась, съежилась. Налетела буря, потянуло ледяным холодом. Затем немного потеплело.
Было уже за полночь, а они все сидели друг против друга, глаза — на костер, и ни слова.
Все глубже и глубже пускал корни гнев в сердце Гюльбахар. Наконец не выдержала она, взорвалась:
— Говори же, Ахмед! Какую обиду ты затаил на меня? Говори же!
Ахмед широко открыл глаза от удивления. Он как будто неожиданно увидел старую знакомую, с которой много лет не встречался, — такое у него было выражение лица.
Что ему ответить, он так и не знал. Но ответить было надо. Каждое слово Гюльбахар обжигало как пламя.
Ахмед устремил пристальный взгляд на ее лицо и заговорил, с трудом подбирая слова, медленно и невнятно, как умирающий:
— Какой ценой ты спасла меня, Гюльбахар? Чего потребовал от тебя Мемо? Ведь он же знал — не мог не знать, что мое освобождение будет стоить ему жизни. И все-таки отпустил меня! Почему? Отвечай, Гюльбахар!
— Конечно же, он знал, — помолчав, сказала Гюльбахар. — Нигде в мире не прощают тюремщиков, отпускающих узников на волю. Это преступление карается смертной казнью. И ни один народ не укроет того, кто его совершил. Все это знал Мемо. Вот почему он бился до конца, вот почему бросился в пропасть.
— Ты посулила ему много золота?
— Нет.
— Обещала подарить роскошный дворец?
— Нет.
— Чем же ты подкупила его? Почему он отдал жизнь ради моего спасения?
— Он ничего не требовал от меня. Ничего.
— Освободил меня просто так — за красивые глаза?
— Я предложила ему все, чего он захочет. Он ничего не захотел.
— Ты предложила ему все, чего он захочет?
— Да. Но он ничего не захотел.
Воцарилось безмолвие. Огонь медленно гас. Гюльбахар поняла, что все кончено, Ахмед не простит ее. И ничто не сможет рассеять его подозрения.
Ахмед вытащил чепрак из-под седла и расстелил его посреди пещеры. Бросил под голову охапку пахучего вереска, положил рядом обнаженный меч — при свете костра сталь метала алые искры — и лег, укрывшись чепраком.
Гюльбахар принесла еще охапку сушняка. Подбросила в костер. Высоко взметнулось пламя. Снова и снова всматривалась она в лицо Ахмеда — с восхищением, с обожанием, — никак не могла налюбоваться. Все сильнее терзала ее любовь. И все сильнее становилось отчаяние. «Все кончено, все кончено», — мысленно повторяла она. Боль тупым ножом резала ей сердце. И она не знала, что делать, куда пойти, у кого попросить приюта. И все сильнее терзала ее любовь. Это ли не настоящая любовь?! Неужто было бы лучше, если б он умер на плахе… А Мемо?..
Гюльбахар, спотыкаясь, вышла из пещеры. Звезды, кружась, падали на склоны Горы и тотчас же взмывали ввысь. Гора то поднималась, то опускалась, а то начинала кружиться вместе со звездами — в одном хороводе. И вдруг она с ужасающим грохотом опрокинулась.
Набрав еще немного хворосту, Гюльбахар вернулась в пещеру. Долго смотрела на Ахмеда. Все красивее становилось его лицо, и она явственно читала на нем прежнюю любовь.
Спит ли он? Погружен ли в мечты? Или же просто измучен до последней крайности? Гюльбахар задыхалась.
Все краше и краше становилось лицо Ахмеда. И все краснее языки пламени.
И вдруг мир закружился вокруг нее. С оглушительными стонами закачались скалы. Заметались звезды. Все вокруг, казалось, было охвачено безумием. Уж не начинается ли светопреставление? — испугалась Гюльбахар. И тут же наступила полная тьма, только лицо Ахмеда сияло с прежней яркостью.
Гюльбахар выхватила кинжал и стала яростно разить им куда попало. Разила и разила, пока не устала рука…
Когда она открыла глаза, уже светало. Теплый ветер разносил острые запахи. На камнях перед собой она увидела Ахмеда. И бросилась к нему с криком:
— Ахмед! Ахмед! Не покидай меня, Ахмед!
Вся Гора ответила на ее зов. Задрожала, затрепетала до самых глубин своих подземных. Рухнули, покатились снежные лавины.
Бежит что есть мочи Гюльбахар — Ахмед от нее удаляется. Станет — все равно удаляется Ахмед. И вот уже перед ними Кюп-гёль. И тут Ахмед исчез — как провалился. Села Гюльбахар на медноцветную землю, обхватила голову руками и смотрит на озеро — голубое-голубое.
Иногда в воде мелькает Ахмед, и тогда, широко разведя руки, Гюльбахар кидается к нему, кричит: «Ахмед! Ахмед!» Вся Гора откликается на ее зов. «Ахмед! Ахмед! — рыдает Гюльбахар. — Будь ты на моем месте, и ты поступил бы точно так же! Хватит тебе прятаться — вернись ко мне!»
Вскипает озерцо. Исчезает Ахмед. Нет и Гюльбахар. Белая птица окунает крыло в озерную синь. А затем над водой проносится черная тень исполинского коня.
Yilani ÖLdürseler
İstanbul, 1976
Над утесами Анаварзы кругами ходят орлы. Нежно-белыми лепестками тянутся к солнцу асфодели. Издалека ползут ленивые облака; длинными языками теней они облизывают болото, потом надвигаются на Домлу. В сердцевинах цветков копошатся пчелы — желто-черные, медоносные, искристые с голубинкой, словно бисерные. А из-за камней, ощетинившись, выглядывают голубоватые артишоки.
Хасан носится по скалам совсем как горная куропатка. Справа пропасть, глянешь вниз — голова кругом идет. Там, на каменистых уступах, — орлиные гнезда. Хасан добрался до них, но не обнаружил ни яиц, ни орлят. Завидев его, орлы улетают, взвихривая воздух, почти касаясь крылами отвесных, как стены, скал. Весеннее солнце согревает камни. Между ними пробивается голубой молочай, и золотистый шафран, и красный клевер. Близится время цветения тимьяна; его тяжелый, почти осязаемый аромат вяло струится в насыщенном солнцем воздухе.
Остается последняя надежда на гнездо глубоко в расщелине. До него труднее всего добраться. Как-то случилось, потерял Хасан опору под ногами и долго висел над пропастью, ухватившись за ветку дикого инжира. Чудом выбрался. С тех пор не рискует туда спускаться. Если бы ветка тогда обломилась — все, конец… Глубина обрыва такая, что хоть десять минаретов взгромозди один на другой — все мало будет.
Удивительный запах наполняет округу. Кажется, сами скалы источают этот терпкий, дурманящий запах. Хасан убежден: так пахнут только скалы Анаварзы. Пчелы, ящерицы, куропатки и их гнезда, орлята, гремучие змеи и рогатые гадюки — все пропиталось этим неистребимым запахом гор. Даже люди, что обитают среди анаварзийских скал, насквозь пропитаны их ароматом — солнечным, медвяным и немного хмельным. Даже дождь над Анаварзой пахнет по-особому — влажными скалами. И облако — по-особому…
Хасан часто вспоминает запах гор. И еще — ночь, ту самую ночь, что несла в себе запах пороха. Он ведь совсем по-разному пахнет, порох. На равнине — так, а среди гор, тем более ночью, — совсем по-другому. Тогда пахло ночным порохом. А в отдалении, во тьме, долгим-долгим-долгим эхом перекликались пули: вжи-вжи-вжи… Вжиииииив, откликалась темнота.
Вот она какова — Анаварза. Посвист пуль, и эхо, и запах. И еще громадные хищные птицы, что ходят кругами в синеве. Разве такое забудешь? Нет страшней воспоминания, чем ночное пение пуль и парение орлов по утрам.
В то утро Хасан в поле не пошел. Уже было знойно. Все деревенские на работе, только Хасан остался. До чего же тоскливо на сердце! И главное, понятия не имеешь, чем бы себя занять. На мать Хасан не смотрит. Было ему тогда девять лет. «Что может понимать мальчишка!» — говорили все. А он с ума сходил, если случалось ранним утром остаться наедине с матерью.
Еще до восхода мать приносила ему первый комок масла из маслобойки — нежного-пренежного, унизанного капельками айрана. Он мазал его на горячий хлеб из тандыра[6] и забирался подальше в сад. Там усаживался под деревом и ел. На мать он давно уже старался не смотреть, ни на лицо ее, ни на походку.
Каждое утро одно и то же: не знает Хасан, чем заняться. До одурения бродит по опустевшей деревне. Когда Хасану исполнилось семь, ему подарили ружье, отделанное перламутром. И не осталось с тех пор твари живой, в которую он не прицелился бы и не выстрелил, будь то коза, орел, шакал, куропатка, воробьишка или человек. Да-да, в людей тоже метил Хасан.
Было у него трое дядьев, и ни один слова поперек мальчишке не скажет. Все они, деревенские, родня друг другу. Деревушка-то крошечная. Совсем недавно осели здесь, а до того — кочевали. Не успели еще толком обжиться на новом месте. Когда отцу Хасана тоже было девять лет, он с братьями пас овечьи гурты на склонах Бинбога́. Все в их роду пастухи. И жили они тогда в черных шатрах на семи подпорках. До сих пор любят прихвастнуть, что жили не в простых юртах, а в шатрах на семи шестах.
Сидя под гранатовым кустом, Хасан дожевал хлеб с маслом. Вот он и сыт. Взял было ружье в руки, но тут же положил на место. В свете зарождающегося дня то угасал, то вспыхивал перламутр на ложе. Долго сидел не шевелясь — руки бессильно брошены вдоль тела, голова — на правом плече. Сидит и глаз не сводит с ружья, с играющего узорами ложа.
А мать все хлопочет во дворе. Такой красавицы еще свет не видывал. И юная совсем. Как девочка. Отец, тот был почти старик — голова белая и борода в седине. Хасан отлично помнит своего отца. А у матери волосы длиннющие, ниже пояса. Все так прямо и говорят: не то что в Чукурове, во всем мире нет женщины красивей. Во всей их огромной Чукурове нет парня, который бы не мечтал о его матери. Но от нее всем отказ. Не может она разлучиться с единственным своим сыночком, с Хасаном. Решись она выйти замуж, сына пришлось бы оставить здесь, у мужниной родни. Дядья не позволят ей взять его с собой. Ни за что не позволят. Так что выбора у нее нет.
Как всегда в эту пору, воды в Джейхан-реке поубавилось. Но она вся лучится живым серебром. В горном ущелье Хасан отлавливает птиц пастушков. С утра до вечера, с вечера до утра не устает подстерегать их у норок. Разжился где-то тонкой сетью в мелкую ячею. Смастерил силки и наловчился прилаживать их. Выпархивая из своих похожих на змеиные норы гнезд, пастушки запутываются в силках. Хасан сажает их в долбленые тыквы. Потом вынимает и подолгу вглядывается в их удивительную голубизну. Никогда не видывал таких странных птиц, думает он. Чем дольше всматриваешься в их голубизну, тем больше она ширится, заполняет собою все вокруг и внутри, и душа от этого становится голубого цвета и разрастается, пьянея.
Ласточку поймать невозможно. Это знает любой в деревне. Одному только Хасану удастся. Уж как он умудряется — никто не понимает, а только что ни день — отлавливает пяток-другой ласточек. Привязывает к ним бечеву и пускает в небо. Ласточки кружатся, кружатся. Вечером отвязывает бечевку, а порой и прямо так, с нею, отпускает птиц на волю.
В одной из пещер Анаварзы Хасан выкармливает орлят. Из дому он выходит спозаранку, а возвращается после заката, когда ничего уже не видно и вся округа замирает. Он неразлучен со своим перламутровым ружьем. Для пчел, змей, птиц и прочей мелкой живности, что водится по склонам окрестных гор, Хасан — сущее бедствие.
Больше всего мальчишке хочется убежать из родной деревни. Раза два уже пытался: по другому берегу реки до отдаленных деревень доходил, но в конце концов поворачивал обратно — из страха, наверное. А однажды добрался почти до самого Фарсага, что близ горы Козан, — увязался за приятелем пастухом. Но и в тот раз вернулся.
Не знает Хасан, что ему предпринять. Одно только яснее ясного: нельзя ему оставаться в деревне. Или он, или мать должны отсюда уйти. Конечно, лучше, чтобы мать. Слишком много врагов окружает ее здесь. Невыносимо человеку жить среди такой вражды, задыхается он, погибает. И сам Хасан невольно заражается общей ненавистью. Бабушка, тетки, дядья, их жены, вся родня — никто не разговаривает с матерью. Почему же она не уходит! Ведь она такая красивая, красивей в целом свете не сыскать. Конечно, Хасану льстит, что ради него одного мать остается тут. Его чувства к ней самые противоречивые. Он знает, что один из отцовых братьев, средний, тоже не прочь взять ее в жены. Но и ему мать отказала…
Тревожно на душе мальчика. Только потому и занялся птицами да букашками. Ах, найти бы в этом мире душу живую, с которой можно было бы поделиться, деревцо такое, на которое можно было бы опереться. Но нет, никогда, никому не расскажет он о своих переживаниях. Хоть убейте — не расскажет. Живет в вечной осаде, головой бьется о стену, что его окружает, но она не поддается.
Лучше уж уходить в горы — к птицам, пчелам, орлам, змеям. Ни один мальчишка не хочет с ним водиться, да и сам он избегает их. Правда, есть один — Салих. Молчаливый, неразговорчивый. И слава богу! У каждого человека должен быть хоть один молчаливый друг. Чтобы можно было говорить, говорить с ним обо всем. А он только слушал бы, не уставая, не скучая.
Хасан изнывает от желания забыться, раствориться, исчезнуть в лазоревости пастушков, в орлах, парящих в небе, в скольжении тугих змеиных колец среди камней. И — в Салихе.
Какой-то шорох, непонятный шум донесся извне. Отец насторожился. Рука с ложкой застыла на полпути. Он бросил быстрый взгляд на мать. Та опустила голову. Хасан следил за ними обоими. Но вот рука отца ожила, поднесла ложку ко рту. Шум становился все отчетливей, И вдруг воцарилась тишина. Был поздний вечер. Семья — отец, мать и он, Хасан, — собралась вокруг расстеленной на полу скатерти, уставленной едою: тарханой[7], жареной курятиной, пловом из пшеничной крупы. Запах того плова, жирного, лоснящегося, Хасан до сих пор не может забыть.
За окном сверкнул огонек и мгновенно исчез, опять сверкнул. Голоса пуль зазвучали значительно позже — так впоследствии казалось Хасану. Пули наполнили дом своими взвизгиваниями. Мать, отца, стол — все заволокло дымом. Отец застонал и — подавился стоном. Пронзительно вскрикнула мать. Неожиданно все смолкло, дым рассеялся, лишь где-то вдали все еще отскакивало от скал тонкое эхо: вжи-вжи-вжи. В домах по соседству послышался шум. И тут Хасан увидел кровь. Отец повалился головой на скатерть, в волосах запутались комочки плова. И кровь, очень много крови, хлестала из отцовой головы.
Какой-то человек ввалился в дом. Каков он был, Хасан не помнит. Только врезались в память черные, широко раскрытые в удивлении глаза. Он схватил мать за руку и поволок к двери. Хасан с места двинуться не мог, не мог отвести взгляд от пульсирующей струйки крови, что била и била из виска отца.
Потом дом заполнили мужчины и женщины. Все плакали и кричали. По тому, как причитала бабушка, Хасан понял, что отец мертв. И еще понял, что в случившемся повинна мать. До утра он просидел забившись в угол. Совсем не спал в ту ночь. Впервые в жизни не спал — изведал вкус бессонницы. Люди приходили и уходили, иные вбегали, крича и рыдая. Все смешалось — причитания людей и отдаленные выстрелы.
Едва посветлело небо на востоке, как на деревенскую площадь приволокли того черноглазого и бросили в пыль. В его мертвых глазах навеки застыло удивление. Хасан знал этого человека. Аббас его имя. Родом он из той же деревни, что и мать. Порой он приходил к ним в гости и непременно приносил замечательные подарки. А сейчас валяется посреди площади, весь в крови, облепленный жирными зелеными мухами. Таких мух прежде не видел Хасан нигде. Они впивались хоботками в раны убитого — так острое лезвие ножа вонзается в тело. А мальчик всегда боялся ножей. Стоит взглянуть на голубоватое лезвие, и тошнота подкатывает к горлу.
Мать привели на площадь. Дядья зверски били ее. Из распахнутых глаз рвался беззвучный крик, белое головное покрывало, волосы, щеки, лоб — все в крови. Женщины, мужчины, дети — каждый норовил ударить побольней, плевком попасть в лицо. Мгновенье-другое смотрел мальчик и, сам не знает, как это случилось, бросился на обидчиков. Вцепился зубами в занесенную для удара руку. Потом ему сказали, что он прокусил до кости дядину руку. С чужих слов узнал он и о том, как накидывался на людей, как бил тех, кто посмел поднять руку на мать, как плевал в тех, кто смел плюнуть в ее лицо. Старший дядя отшвырнул мальчика пинком ноги. И этого Хасан не помнил. Съежившаяся от боли и страха мать вдруг распрямилась и стрелой метнулась к сыну. «Не смейте трогать его!» — крикнула она. То были первые ее слова за всю минувшую ночь. Затем обернулась к притихшей толпе: «Не я убила Халиля. Не я повинна в смерти вашего брата. — И ткнула пальцем в сторону мертвеца: — Это он виноват, и он уже наказан». Медленно придвинулась она к мертвому, долго смотрела в его открытые черные глаза. Слабый стон вырвался из ее груди: «Эйвах, Аббас, не знала я, что ты такой…» И, ни на кого не глядя, побрела к дому.
Несколько домов в деревне охватил огонь. Они пылали так ярко, что ночь обратилась в день. Отсветы пламени плясали даже на далеких скалах Анаварзы.
Явились жандармы. Постукивая сапогом о сапог, офицер отдавал распоряжения. С ними был и доктор с глазами-ледяшками. В тени тутового дерева он надел белый халат. И там же под тутовым деревом раздели Аббаса, положили в каменное корыто, в которое собирали воду, и доктор раскромсал труп — словно расправился с бараньей тушей. Потом большой иголкой, вроде тех, какими сшивают мешки, зашил его. Хасана чуть не стошнило.
А дядька вцепился в мать и потащил ее к трупу. Она что было мочи упиралась.
— Иди-иди, потаскуха! — вопил он. — Полюбуйся на того, чьими руками ты убила моего брата! Посмотри, подлюка, на своего полюбовничка.
Жандармы и офицер не шевелясь смотрели на мать. Она молчала, только упиралась.
Отца похоронили под заупокойные плачи и песни. Бабушка не вынесла горя, слегла. Вконец обессиленная, она призвала троих своих сыновей и так сказала:
— Не кяфир Аббас наш смертный враг. Не он, а Эсме. Это она, гадина, убила сына моего Халиля. Мне, должно быть, уже не встать с постели. Вы должны отомстить за брата. Не сделаете этого — не знать вам моего благословения ни на этом, ни на том свете.
Мы познакомились с Хасаном в тюрьме. Привели его ночью. Разом сбежались все заключенные. Говорят ему слова добрые, а он молчит. Кто-то предложил воды, кто-то миску похлебки. Ни к чему не прикоснулся Хасан. Молчит — и только. На него все глазеют, а он вдруг уронил голову на грудь и уснул — сидя.
После всего случившегося Хасан убежал из деревни. Прятался в горах, в расщелинах Анаварзы. Три дня и три ночи его искали, всей деревней искали, но так и не нашли. Тогда по следу пустили его собаку, она и привела к одной из древнеримских гробниц. Хасан забрался в эту каменную гробницу и попытался закрыть за собой крышку. Три дня и три ночи прятался он, беззвучный и недвижимый. Только собака и смогла его разыскать.
Жандарм залепил ему оплеуху. В глазах односельчан он видел страх. Когда его везли через деревню, все — стар и млад — высыпали на улицу, и взгляды у них были настороженно-недоуменные — так смотрят на опасного диковинного зверя.
Да и в тюрьме смотрели точно так же. С первого дня заключения ни с кем ни словом не перемолвился он. А ведь поначалу многие лезли к нему с разговорами да советами, но Хасан сторонился всех.
Не скоро стал он принимать пищу. На исхудалом лице глаза казались огромными, уши — слишком большими, шея — чересчур длинной. И весь он походил на обтянутый кожей скелет. Одежда болталась на нем. Ни у кого ничего не просил он, никому ничего не рассказывал. На маленькой жаровне отдельно от всех варил себе суп и ел, отвернувшись к стенке, зажав в кулаке большущий ломоть хлеба. Почти каждый день его навещал кто-нибудь из односельчан. С ними он тоже не разговаривал, только, пригнув голову, внимательно вслушивался в их слова. Я несколько раз пытался заговорить с ним. И всякий раз повторялось одно и то же: сначала он смотрел мне в лицо вроде бы с интересом, потом, понурившись, отворачивался, отходил в сторону.
Тюрьму наводняли самые разнообразные слухи о нем, порой совершенно невероятные. Каждый, кто узнавал что-нибудь новенькое, спешил поделиться вестями с остальными, стараясь, чтобы и Хасан его слышал. Любые небылицы о себе Хасан выслушивал с каменным лицом, только ресницы его порой слегка дрожали, и нельзя было понять, о чем он думает. Взгляд прикован к земле, губы плотно сжаты. Из-за больших ушей голова его напоминала парусное суденышко. Изжелта-серый цвет лица изредка менялся в оттенках.
Чем больше избегал он общения с арестантами, тем больший интерес проявляли они к нему. Правда, старались быть неназойливыми, в немалой степени тому способствовали слухи о Хасане, а также строгое, неприступное выражение его лица и манера держаться.
Даже самые отчаянные, самые подлые среди арестантов, если случалось обращаться к Хасану, всячески подчеркивали свое почтение. Иногда все же кое-кто задевал его. Чаще всего — этот грязный тип Лютфи. В таких случаях самообладание не покидало Хасана, он упирал свой тяжелый взгляд прямо в глаза наглецу и не отводил до тех пор, пока тот не начинал путаться в словах и не умолкал.
Лютфи изощрялся больше других. Трудно представить себе человечишку более бесстыдного, начисто лишенного добрых чувств, благородства. Он лебезил и заискивал перед каждым, кого считал сильнее себя. Но стоило ему убедиться в чьей-либо слабости, как он тут же затевал драку.
Я наблюдал за тем, как развивались взаимоотношения Хасана и Лютфи. Ужасно хотелось узнать, как поведет себя Хасан. Несколько раз цеплялся к нему Лютфи, позволяя себе самые возмутительные выходки. Но Хасан словно не замечал его, стоял опустив глаза и думая о чем-то своем.
— Шушваль ты эдакая! Ублюдок, недоносок, убийца поганый… Любому здесь известно, что мать тебя нагуляла! Чего же можно ожидать от ублюдка?! Какой прок от тебя, недоноска? Укокошат тебя, пригульного, так и знай! Позорище-то какое, стыдоба-то какая, что ты еще топчешь землю, подонок, весь в крови замаранный!.. Сукин сын! Свиные уши! Вонючка… Боюсь только, что мне срок накинут, а то порешил бы тебя сам, своими руками. Выпустил бы кишки из тебя вон, глотку вспорол бы, буркалы выколол. Кончил бы тебя, а кости — собакам, через забор! Пусть жрут, радуются… Дерьмо собачье! Дерьмо собачье… Смотрите-ка, ребята, как он форсит. Мол, я не какой-нибудь воришка, а убийца! Ах ты, сын потаскухи! Чтоб ты подох!
Беленится Лютфи, слюной брызгает, как припадочный какой. Арестанты обступили их, оторопело слушают брань непотребную. Наконец терпение Хасана лопнуло, он резко повернулся, собираясь уйти. Не тут-то было. Лютфи заступил ему путь и снова давай лаяться. Хасан молчит, слушает, а сам потом обливается. Долго так продолжалось, пока наконец парень не глянул в глаза Лютфи — и в тот же миг молниеносным движением выхватил из кармана складной нож на пружине.
Чудом увернулся Лютфи, ловкий, гад, ничего не скажешь, — и наутек. Хасан — за ним, а нож не выпускает. Носится Лютфи по всему тюремному двору, а Хасан — следом. Не помню точно, сколько длилась погоня, в общем, долго. Лютфи орет во все горло, пощады просит, а Хасан за ним — и ни звука. Несколько раз едва не настиг обидчика, несколько раз полоснул по спине Лютфи, но не причинил ему никакого вреда, только заплатанный пиджачишко порезал. Во все горло орет Лютфи: «Спасите! Спасите!», умоляет парня не убивать его. Наконец ворвался в какую-то камеру и захлопнул за собой дверь. Как только оказался в безопасности, снова за свое: осыпает Хасана грязной руганью, будто не он только что умолял, унижался. Хасан немного потоптался перед запертой дверью, потом медленно побрел в самый дальний угол тюремного двора и там, у самой стенки, присел на корточки. Нож все еще зажат в руке, а в глазах ярость.
С того дня Лютфи и близко не подходил к Хасану.
Но вскоре так случилось, что коноводы уголовников начали науськивать Лютфи на меня. Прежде-то он пресмыкался передо мной. И вот подходит он ко мне, вроде бы с просьбой какой-то, так мне показалось сначала.
— Слушаю тебя, Лютфи, — сказал я и предложил ему сигарету.
— Принять от тебя сигарету может только такой же ублюдок, как ты сам, — вдруг выпалил он.
Я опешил. Вокруг нас притихли: ожидали, что, как только пройдет мое замешательство, я вздрючу Лютфи как следует. Будет на что поглазеть! И тут вдруг Хасан метнулся в нашу сторону.
— Стой, ага! — крикнул он. — Я уж тысячу раз жалел, что связался в тот раз с этой паршивой собакой. И тебе не след! Не обращай внимания на эту тварь.
Так Хасан впервые заговорил.
С этого началась наша дружба. Точно не помню, сколько месяцев провели мы в одной тюрьме. Все это время Хасан ни с кем, кроме меня, не говорил. Он неплохо относился к своему тезке Хасану по кличке Джамусчу[8]. Этот самый Хасан Джамусчу сидел уже давно. Он умел предсказывать судьбу. Хасану он тоже гадал. Свои предсказания передавал через меня. По лицу Хасана никак нельзя было угадать, доволен он или нет этими предсказаниями, но только к Джамусчу он относился с симпатией. Даже имя его произносил с какой-то особой теплотой.
Обычно мы с ним держались особняком: Хасан рассказывал, я слушал. И всегда он бывал настороже: не посмеиваюсь ли я над ним, не чувствую ли к нему презрение. Как напряженно следил он за каждым моим движением! Но я не испытывал ничего подобного, прекрасно понимал, что у него на душе. От природы Хасан был словоохотлив, но со временем приучил себя к молчанию. Поистине великим молчальником стал. Но когда ему встречался человек, способный его понять, он говорил без умолку.
Хасан никогда ничего не боялся. Смерть представлялась ему желанной, как райский сад. У него почему-то не отобрали складного ножа. Не всякий решался подойти к такому отчаянному смельчаку, как Хасан, — не каждый жандарм, разбойник или убийца, если даже они были далеко не из трусливого десятка. Да что там, Хасан — человек не простой. Он заглядывал в глаза самой смерти, жил, можно сказать, в ее владениях, столько всего перенес, что другим и не снилось. Рядом с ним могли встать только такие же, как он: повидавшие изнанку жизни — смерть.
Благодаря дружескому расположению Хасана ко мне никто больше не приставал. А если все же кто-нибудь и осмеливался, то в ту же минуту ловил на себе угрожающий взгляд моего друга и, смешавшись, спешил отойти подальше. Если бы Хасан только пожелал, он, несмотря на свою тщедушность, мог бы стать «хозяином» в этой тюрьме, наполненной самыми отпетыми головорезами.
И после того, как кончился наш срок — а выпустили нас с ним в один день, — я продолжал встречаться с Хасаном. Через месяц поехал к нему в деревню и прогостил две недели. Меня поразило, что и там, среди односельчан, он так же молчалив, как и в тюрьме. Никому слова не скажет — ни бабушке, ни дядьям своим, ни братьям двоюродным, ни прочей родне. Казалось, он дал зарок ни с кем не говорить. «Если б не ты, — признался он, — я, пожалуй, забыл бы человеческую речь».
Мы еще долго с ним дружили, но в конце концов потеряли друг друга из виду.
Траур по отцу длился недолго. Мать занялась хозяйством, как будто случившееся не имело к ней никакого отношения. У отца было много земли и, кроме того, два трактора, небольшой грузовичок, несколько телег с конской упряжью, сеялки. По всей Чукурове на много дёнюмов[9] раскинулись его хлопковые, кунжутные, рисовые, пшеничные угодья. После убийства мужа Эсме сама стала вести все это большое хозяйство. И великолепно справлялась. Она была обучена и письму, и счету: у себя в деревне окончила начальную школу. Сразу же взяла все в свои руки и недвусмысленно дала понять, что ни в чьей помощи не нуждается. Не нуждается и не будет нуждаться впредь.
Несколько месяцев спустя бабушка призвала к себе Хасана:
— Иди сюда, несчастный ты мой сиротинушка.
Она привлекла его к себе и, обливаясь слезами, запричитала. Голос у нее был низкий, томный. Наконец она успокоилась и протянула внуку пару сверкающих башмаков, которые в то утро привез из Козана Мустафа — младший из дядьев. Он больше всех был привязан к Халилю и к своему маленькому племяннику. Следом за башмаками бабка вытащила из пестрого бумажного пакета новую одежду. Очень уж хотелось ей полюбоваться внуком в обновах. Хасан тут же переоделся.
Бабушка была совсем старая, но все еще красивая. Рослая, статная, она горделиво задирала острый подбородок и смотрела на всех свысока своими громадными раскосыми черными глазами. После смерти сына, отца Хасана, она ни разу не улыбнулась. Целыми днями бродила по деревне и все плакала, плакала. А ведь прежде бабушка была веселая. Хасан не мог себе и представить ее иначе, кроме как с улыбкой на лице. А видеть ее такой печальной, убитой горем, причитающей по мертвому сыну было выше его сил.
Хасан переоделся в обновы, подпоясался. Бабка глянула на него, и впервые улыбка осветила ее лицо. Впервые за долгое время. Не к лицу ей были скорбь и печаль. Когда Хасан сказал ей об этом, она тяжело вздохнула:
— Ах, дитя мое бедное! Единственная память на земле о моем Халиле! Ах, участь моя горькая! Потеряла сына! Пока он не отомщен, не смогу я спокойно сойти в могилу. И в могиле не смогу спокойно лежать. Кости мои изноются. Виновница смерти моего сына как ни в чем не бывало разгуливает у меня перед глазами. И не просто разгуливает — душу мою терзает. Мало того. Хочет оставить своего прекрасного, как райский цветок, ребенка, замуж выйти. Еще земля не успела засохнуть на могиле сына моего, а она уже собирается вторично замуж. Я сказала твоим дядьям, Мустафе и Ибрагиму, пусть не мешают ей делать что хочет, но внук мой, сказала я, сын моего сына Халиля, мой маленький йигит, останется с родственниками отца. О, как он похож на своего отца — и будет таким же йигитом! Если его мать выйдет замуж, разве мой внук, мой черноглазый, будет жить с отчимом? Разве мой Хасан подчинится отчиму? Ни за что!!! Разве мой внук сможет жить рядом с женщиной, виновной в смерти его отца? Женщиной, которая пустит в свою постель чужого мужчину? Мой внук… — Зарыдав, бабка обняла Хасана.
Хасан был совершенно сбит с толку. Бабушка все время на что-то намекала. На что? Не зря же она говорила: убийца твоего отца — твоя мать.
Хасан вернулся домой. Заметил, что мать веселее обычного. Все время смеется, звонким голосом отдает распоряжения поденщикам, что-то обсуждает с трактористом. В тот день Хасан не мог смотреть на нее. Она попыталась обнять его, приласкать. А он оттолкнул ее. Мать сказала, что ей очень нравится его новая одежда, она ему к лицу. И обувка хорошая. Все же, как он ни отбивался, она крепко прижала его к себе. Он был холоден как лед. Эсме принялась тормошить сынишку. Его охватила оторопь. Поняв, что с сыном творится что-то неладное, мать оставила его в покое. Долго и пристально смотрела ему в лицо, наконец тяжело вздохнула:
— Эйвах! Эйвах!
Лицо у нее стало бескровным, как у мертвеца. А вскоре после полудня пришел дядя Мустафа. Он принес ружье. То самое, с перламутром на ложе, красивое старинное ружье.
— Это тебе, Хасан. Оно принадлежало еще твоему деду. Перед смертью он завещал: это ружье должно принадлежать тому, кто будет отстаивать честь нашего рода, первому храбрецу среди нас. Ты можешь ходить на охоту с этим ружьем, а если пожелаешь, то и отстоять честь нашего рода. Пошли-ка со мной. Я хочу, чтобы ты при мне испытал ружье.
Они спустились вниз, к подножию Анаварзы, на берег Джейхана. Мустафа зарядил ружье.
— Возьми, Хасан, — сказал он, — возьми и прицелься вон в тот белый камень. Посмотрим, сможешь ли ты попасть в него.
До чего ж Хасан был рад и красивой одежде, и новым башмакам, и этому замечательному ружью! Никогда не ожидал он от своих дядьев подобной щедрости. Все они смотрели на его мать как на врага. Если б могли, вовсе не глядели бы ей в лицо. Бабушка — та даже имени ее не произносила.
Хасан вскинул ружье, прицелился. Рядом с белым камнем взметнулось белое облачко. Дядя протянул ему второй патрон, и третий, и четвертый. До тех пор, пока Хасан не попал в камень. Тогда дядя снял с пояса подсумок, протянул Хасану.
— Возьми, — сказал, — теперь ты и сам можешь охотиться. Тебе надо много тренироваться. Стреляй побольше, чтобы набить руку. Только так и можно стать хорошим стрелком.
Стрелять из такого ружья было одно удовольствие. Тут и там взвивались среди камней струйки пыли. Эхо выстрелов долго металось среди скал Анаварзы.
— Не жалей пуль, — сказал дядя. — Я велел хозяину магазина в Козане, чтобы он давал тебе патронов сколько захочешь. Если у него кончатся, ты мне скажи, велю еще достать. Станешь хорошим охотником, настреляешь фазанов — мне принеси. Станешь метким стрелком, набьешь диких голубей, синих пастушков — не забудь меня угостить. Ладно? Станешь хорошим охотником, добудешь зайца — дяде своему гостинчик пришли.
До чего же понравились мальчику и сверкающее ружье, и шитый шелком и серебром подсумок!
Целыми днями полевали они — и на волка ходили, и на шакала. Фазанов брали, уток. Стреляли по диким лошадкам, вздымающимся на дыбы, по оленям с огромными рогами-крюками, по газелям, у которых что ни прыжок — полет. Весело, беспечно охотился Хасан.
Как-то вернулись домой поздним вечером. Все в мальчишке пело от счастья. Бросился к матери, обхватил руками. Мамочка! Как здорово! Он и думать забыл о бабушкиных словах и слезах. И мать улыбалась. Она рада была, что дядья заинтересовались малышом. Но почему, почему, ах, почему на самом донышке ее сердца притаилась тревога? Отчего тревога эта против воли охватывает все ее существо? Мальчик заглянул матери в глаза, догадываясь кое о чем, жалость всколыхнулась в нем. Опять прижался к ней всем телом, поцеловал.
— Мустафа, пожалуйста, очень прошу, отужинайте с нами, — сказала Эсме.
Тот ничего не ответил, лишь мотнул головой. Ушел.
— О чем говорил с тобой дядя? — спросила мать.
— Ни о чем.
— А бабушка?
— Ни о чем, — ответил сын и отвел взгляд.
Он взял с собой в постель ружье и подсумок, заснул, не выпуская их из рук. А едва рассвело, убежал в скалы Анаварзы. И опять с утра до вечера раздавались выстрелы. Вскоре вся деревня знала, что Хасан учится стрелять.
Через пятнадцать дней мальчик притащил домой крупную зайчиху. Мать сготовила вкусную еду, пригласила деверей отметить первую охотничью удачу сына. Дядья с женами и детьми пришли на обед, только бабка не соизволила явиться. А несколько дней спустя дядя Ибрагим подарил Хасану арабского жеребца-трехлетка. Мальчик сразу же прикипел сердцем к жеребцу. Бог ты мой, какое это счастье — иметь собственного коня! Несколько ночей не мог заснуть.
Вдали, вздымая клубы пыли, проносились грузовики. Серое облако над дорогой не успевало оседать. В полях тарахтели тракторы. Поденщики-хлопкоробы сидели перед своими шатрами, перебирая коробочки хлопка. Высоченные белоснежные горы хлопковой ваты раскинулись по всей равнине. Длинношеие аисты, пощелкивая красными клювами, неуклюже прогуливались среди побуревшего жнивья.
Хасан брел по берегу реки. Отрывистые мысли, путаясь, роились в его голове. А может быть, то были и не мысли вовсе, а смутные мечты. Он следил, как поспешно одна за другой уносятся в сторону фиолетовых гор Тороса[10] призрачные тени облаков. Вода у берегов текла лениво, застаивалась, покрывалась пылью, соломинками. За лето Хасан вытянулся, шея у него стала длинной и тонкой, почернела от загара и, как у стариков, усеялась морщинками. Со стороны могло показаться, что он разговаривает сам с собой. Будто во сне.
Вроде бы он слышал это от кого-то — от крестьянина ли, от бабушки, от старухи Залы, от одного из дядьев, от Элиф? Да, наверное, слышал. Он ведь редко прислушивается к словам взрослых. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Ну их, со всеми их разговорами! События, одно за другим, с головокружительной быстротой проносились мимо. До первых вечерних звезд вся деревня возбужденно тараторила, а он не хотел, да слушал. Вот как оно было.
Аббас пришел за Эсме. Уже не в первый раз. Из-за нее-то он и бежал из тюрьмы. Эсме просила его, умоляла: «Уходи, Аббас, уходи! Ты попал в тюрьму, теперь слишком поздно что-либо исправить. Уходи, Аббас!» А он все стоял и стоял и смотрел в глаза Эсме. А она — в его глаза. «Нас могут увидеть, Аббас, приходи лучше завтра», — сказала она. И тогда он ушел. А в руке у него был зажат новенький «маузер». Через всю грудь — патронташ. «Уходи в горы, Аббас», — сказала она. И он ушел в горы. От любви к ней он лишился рассудка, и она с ума сходила от любви к нему. Аббас ушел в горы, но Эсме за ним не последовала.
На другой день он явился опять. Спрятался в тени большого тутового дерева. И такой он стройный, гибкий и сильный, что и сказать нельзя! Все вокруг затопил синий лунный свет. Эсме вышла из дома. Халиль спал. «Уходи, — сказала она Аббасу. — У меня сын маленький. Пожалей меня. Да и себя тоже. Они и тебя, и меня убьют». Но Аббас не уходил. Все стоял и стоял под тутовым деревом, хоронясь от лунного света. «Умоляю тебя, уходи, они убьют нас», — просила Эсме. Аббас молчал.
Молодая женщина знала, что он убежал из тюрьмы, куда попал из-за нее. Не выдали ее за Аббаса. Он ранил троих. Двое легко отделались, а третий остался хромым. Аббасу вкатили большой срок, отправили в диярбакырскую тюрьму.
Халиль тоже влюбился в красавицу Эсме. Однажды ночью он вместе с шестью приятелями похитил девушку из отцовского дома. Скрутил ей руки за спиной, попытался взять силой. Она сопротивлялась. Лишь неделю спустя, опоив ее шербетом, смешанным с опиумом, добился своего. Когда Эсме пришла в себя, она поняла, что произошло. У нее кружилась голова, началась рвота. Шла кровь. Она сама себе опостылела. Халиль привез ее в свой дом, пригласил имама, и брачный союз был заключен. Халиль настоял и на гражданском бракосочетании в тот же день. Лишь после этого позвал врача, чтобы остановить кровь.
Целый год Эсме не говорила ни с Халилем, ни с жителями деревни. Трижды под покровом ночи убегала от мужа, и трижды ее догоняли и возвращали домой. Старуха свекровь то и дело повторяла: «Халиль, сын мой, эта блудница не принесет тебе счастья. Отошли ее восвояси. Смотри, навлечешь на себя беду!» Халиль знай себе посмеивается в ответ. «Халиль, сынок, попомни мои слова: насильно мил не будешь. Мать тебе добра желает. Из-за этой бабы проклятой один уже в тюрьме сидит. Гони ее из своего дома!»
Наконец Эсме заговорила. Казалось, она обо всем забыла, простила все обиды, как будто не она молчала целый год, не она была в постели холоднее льда. Рождение ребенка изменило ее. Только о малыше своем думала, никого в мире не замечала, кроме сыночка своего. Стала спокойна, весела, работяща. Деревенские полюбили ее. Она охотно всем помогала, ухаживала за больными. Если кому-нибудь в деревне нужна была помощь, ее и звать не приходилось — сама прибегала. А малыш ее, сыночек ненаглядный, рос, тянулся. Вот тут-то и объявился опять Аббас. Он бежал из тюрьмы.
Своей страстью к Эсме Аббас прославился на всю округу. Печальная история его любви была известна во всех подробностях. О ней слагали дестаны и песни, которые пелись даже в их деревне.
«Уходи, Аббас, — молила Эсме. — Уходи, если и впрямь любишь меня. Уходи и не появляйся больше, если твоя любовь настоящая».
До самого рассвета простоял Аббас под тутовым деревом, и Эсме — рядом с ним. С первыми лучами солнца он ушел. Эсме все стояла и смотрела ему вслед, даже на цыпочки приподнималась, пока не потеряла его из виду. Около месяца она не слышала о нем ничего, хотя каждую ночь ждала, ждала. Ах, только б еще разок увидеть его! И однажды, незадолго до рассвета, услышала знакомые шаги и оцепенела от страха. Вся дрожа, спустилась по лестнице. «Аббас, уходи! Заклинаю тебя, уходи! Иди в скалы, жди меня там. Я приду, найду тебя». Он, ни слова не обронив, повернулся и зашагал в сторону гор. А она следила за ним глазами. Едва рассвело, собрала узелок с едой и ушла туда, где он ждал ее. Никто из деревенских ничего не заметил.
Несколько месяцев Эсме ходила к Аббасу, они встречались в одной из пещер Анаварзы. Муж учуял неладное, выследил ее, но в пещере их не оказалось. Аббас издали увидел Халиля, хотел его убить, но Эсме не позволила.
Однажды жандармы оцепили скалы Анаварзы. День и ночь напролет отстреливался Аббас. Но жандармы все-таки схватили его, нацепили наручники и отправили в участок. По дороге Аббас обманул жандармов и ухитрился сбежать. Вновь он вернулся в скалы. Эсме знала, что возлюбленный придет, каждую ночь ждала. И он пришел, встал под тутовым деревом. Стоял не шевелясь, боясь лишний раз вздохнуть. Несколько раз Хасан тоже видел его темную тень. Эсме выходила к нему, и два силуэта сливались в один.
В скалах Анаварзы опять выли пули. Аббас ранил двоих жандармов и Халиля. Лекарь-курд обработал рану, забинтовал. Он был черноглазым, длиннолицым, все время чему-то улыбался. «Надо ж, какие дела!» — приговаривал он.
Однажды вечером, перед молитвой, когда Халиль, Эсме и Хасан сидели вокруг расстеленной на полу скатерти, за окном вдруг метнулось пламя, выстрел вспорол тишину. Крик. Облачко порохового дыма. Халиль, упавший головою в миску с едой. Кровь, кровь, родничком бьющая из виска. И запах пороха.
Потом притащили труп Аббаса. А к вечеру бросили его за деревней — на растерзание голодным псам.
Ночью Эсме, вместе с одним из поденщиков, пошла на дорогу. Они с трудом отогнали собак, положили тело Аббаса в мешок, и Эсме сама дотащила мешок до отрогов Анаварзы. До утра они с поденщиком рыли могилу. Там и похоронили Аббаса. Все узнали об этом.
О, что тут началось в деревне! Дядя Мустафа бил Эсме ногами. «Шлюха поганая! — орал он. — Это ты виновата в смерти моего брата. Я от тебя мокрое место оставлю. Говори, где похоронила своего пса! Признавайся, или я убью тебя!» Эсме молчала.
Деревенские вопили что было мочи. Они осыпали Эсме грубой бранью, все — старики, дети, мужчины, женщины.
Сельчане во главе с дядьями и бабушкой несколько дней искали в горах могилу Аббаса, но так и не нашли. А Эсме молчала.
Прибежала собака, из пасти у нее вывешивался красный язык. Следом появилась бабушка. Вода у берегов, покрытая пылью, соломинками, палой листвой, как будто совсем не текла. После смерти сына бабушка не снимала с головы черный плат, из-под которого выбивались красные от хны пряди волос. Она опиралась на толстую камышовую палку. Подошла и села рядом.
В отдалении медно сверкала укутанная в туманы гора Дюль-дюль. Аромат цветов пронизывал воздух. От скал Анаварзы струился звенящий жар. Река исходила серебряным паром. Казалось, будто это вовсе и не река, а повисшая в воздухе дорога.
Хасан старался не смотреть на бабку. Когда она говорила, становилось видно, что у нее во рту только один зуб, желтый и острый. Старуха туго перетягивала и без того тонкую — вот-вот переломится — талию широким шелковым кушаком. Лицо у нее было темное, как кора старого дерева. Пестроцветная бахрома свисала до самых колен. С девичьих лет бабушка носила такой кушак. Даже когда потеряла любимого сына и вся, с головы до ног, обрядилась в черное, не сняла свой кушак с красно-зелено-голубой бахромой. Видно, до смерти не изменит своей привычке. Говорили, будто она в завещании наказала похоронить ее перепоясанной кушаком. Много времени прошло после гибели сына и расправы над Аббасом, но она единственная продолжала искать в скалах Анаварзы могилу, в которой спрятала шлюха невестка тело своего любовника. Ну нет, этого она так не оставит, непременно найдет труп негодяя и бросит на съедение собакам, накормит стервятников! На такое святое дело она не жалела денег — всем детям раздавала, — пусть только ищут могилу Аббаса. Одной надеждой и жила старая: ах, если б сжить со свету проклятую Эсме! Что и говорить, сыновья никуда не годны, не могут отомстить за честь дома.
— Да, мой львенок, да, мой отважный Хасан, не было и нет равного твоему отцу йигита по всей Чукурове. Если б не Халиль погиб, а другой мой сын — Мустафа, если б не он погиб, а брат его Ибрагим, если б кто-то другой из моих сыновей погиб, а Халиль, мой лев, мой йигит, остался жив, то увидел бы ты, все бы увидели, как он отомстил бы за кровь братьев. Он не просто убил бы виновницу, он весь бы ее род стер с лица земли. Не чета ему братья. Будь они настоящими мужчинами, за волосы приволокли бы невестку на могилу Халиля и острым ножом отхватили ей голову. Не пришлось бы мне терпеть ее в доме только потому, что она мать моего любимого внука. Разве твой отец допустил бы такой позор?! Разве оставил бы он жизнь этой шлюхе? О, это был настоящий орел. Будь прокляты твои дяди, разве они люди?! О-о-о-о, внучек мой, становись же скорей взрослым, бери в руки ружье и… Ты, ты, ты сын Халиля, его кровинка. Ты, как и он, подобен орлам с Бинбога. Мой Халиль похож был на сокола с горы Дюльдюль, на сокола с Аладага. О-о-о-о, мой Халиль!..
Хасан слушал. Вперив взгляд расширенных глаз в морщинистую поверхность реки, слушал. В воздухе порхала черно-голубая бабочка. Огромная, как птица. Порой она чуть не касалась крыльями воды, порой взмывала вверх. Хасан следил за каждым движением бабочки, его взгляд то опускался, то поднимался. Откуда-то появилось вдруг множество таких же бабочек, и они пестрой стайкой метнулись в сторону куста, усыпанного синецветом. Из-за голубых разводов на их крыльях словно сразу прибавилось цветов на кусте. И он стал весь голубой, узорчато-голубой, смутно-голубой.
Бабушка плакала. Опираясь на палку, она встала во весь рост, выпрямилась.
— Халиль мой, Халиль-бей! — причитала она. — Отпрыск твой, кровиночка твоя — смельчак тебе под стать, но он еще слишком мал, он еще дитя. Убийца твоя живет под твоим кровом, растит твое дитя, кормится твоим хлебом, тратит накопленное тобой. И топчет твою могилу. Я мать, я мать! Как же мне терпеть такое! Я мать…
Рыдая, старуха пошла к скалам Анаварзы.
Она вскарабкалась на большой камень и уселась там. Солнце висело низко-низко. Горький комок застрял в горле Хасана.
— Та, которая тебя убила, опять собирается замуж. Та, которая тебя убила, того и гляди пустит в свою постель другого мужчину. И некому отомстить за тебя, кроме внука моего, твоего сына, но он еще слишком мал, иначе не оставил бы кровь своего отца неотмщенной, не позволил бы другому занять твое место на супружеском ложе. И вот чужой ляжет в твою постель, его обнимет та, которую ты любил, которая убила тебя. Твои кости тлеют в могиле, а она наслаждается жизнью. Твои братья — ничтожные люди, не смогли ее убить. Мой Халиль, мой Халиль, мой Хали-и-и-и-иль!!! Рука твоего сыночка уже держит ружье с перламутровой отделкой. Он уже взнуздал арабского скакуна, у него на поясе сверкает серебряный кинжал, — захлебывалась слезами бабушка. — Ах, как жаль, что он еще слишком мал. Слабы его руки. Бедняжка не то что женщину — муравья не сможет убить.
Вопли старухи заполнили всю долину. Когда опустились сумерки, Хасан вернулся домой. Мать поставила перед ним ужин, но кусок не лез ему в горло. Мать попыталась заговорить, он ничего не ответил, не смог разлепить запекшиеся губы.
Эсме не на шутку встревожилась, тормошила его, говорила нежные слова, обнимала, целовала.
А однажды он услышал разговор матери с дядей Мустафой. Ни мать, ни дядя не знали, что он слышит их.
— Ты ни в чем не виновата, сестра, — говорил Мустафа. — Но все же нельзя тебе здесь оставаться. Уходи, иначе тебя убьют, сестричка. Мать со мной не разговаривает из-за того, что я не пролил твою кровь, Ибрагим хочет убить тебя, но опасается меня. Пока ты жива, пока находишься в этом доме, мать не успокоится. Тебе надо уйти, сестричка. Да пропади оно пропадом, богатство Халиля! Плевать тебе на весь его род. Предупреждаю тебя, дело кончится плохо. И я при всем желании не смогу ничем помочь. Вся наша деревня, да и все в округе винят тебя в смерти мужа. Нельзя тебе больше оставаться тут. Они вынудят меня убить тебя, сестра. Ты еще можешь спастись. Так уходи же. Прошу тебя: не дай пролиться крови в нашем доме. Мы больше не можем противиться их требованиям, Эсме. Не я стану твоим убийцей, так Ибрагим, не он — так родственники нашей матери, дяди, их сыновья. Мало ли кто. Твой смертный приговор написан у тебя на лбу. В конце концов мать отнимет твою жизнь руками Хасана.
Эсме тихо, безучастно отвечала:
— Хорошо, я уйду. Только сына отпустите со мной. И дом, и земля, и богатство — пусть все достанется вам, я вернусь к своему отцу. Ничего мне от вас не надо. Только сына отдайте.
— Это невозможно, — ответил Мустафа. — Тебе нельзя взять Хасана с собой.
— Что ж, тогда и я остаюсь. Никуда без сына не уйду. Не могу я покинуть его.
— Ты не можешь взять Хасана. Если решила уходить, то без него. Мальчишку тебе никто не отдаст. Я говорю об этом только из жалости к тебе. Я не считаю, что ты виновата в смерти брата, но знай, тебя все равно убьют. И скоро.
— Умоляю, ага, пойми меня. Без сына я не могу уйти. Если уж мне суждено погибнуть, то пусть рядом с ним. Все равно без него мне не жить.
Мустафа встал. Высокий, плечистый, широкоскулый, глаза налиты кровью. При взгляде на его лицо мальчика охватила дрожь. Дядя сделал несколько шагов в его сторону. В темноте Мустафа казался еще крупнее, чем был на самом деле. Хасан знал, что его мать убьют. Волна любви к дяде за то, что он пытался ее спасти, захлестнула мальчика. Больше всего на свете он хотел спасти свою мать.
После этого случая в доме и во всей деревне наступило затишье. Бабка больше не плакала, не упоминала о ненавистной невестке, даже Зада притихла. Со дня похорон отца еще ни разу не воцарялась в доме такая тягостная атмосфера. Прошло десять дней. По ночам мать сидела на кровати, водила гребнем по распущенным волосам. Прислушивалась к каждому шороху, вздрагивала. Иногда она ходила из комнаты в комнату, и в каждом ее движении сквозил испуг.
На одиннадцатую ночь ударом ноги выбили дверь спальни. Трое, стоя на пороге, выстрелили по кровати. Матери в комнате не было. Свет электрических фонариков заметался по углам. Еще и еще стреляли по пустой кровати. Хасан скорчился в углу, обессилев от страха. Его заметили. Носок сапога вонзился в его ребра.
— Подлый мальчишка! Ублюдок! — Его еще раз пнули сапогом. — Куда убежала эта шлюха, твоя мать?
Хасан молчал.
— Все равно ее настигнет наша кара! Даже если спрячется в птичье гнездо, забьется в змеиную нору. Не сегодня, так завтра найдем, разорвем на куски. Кровь племянника Халиля взывает к мести. Пока она жива, нет покоя его останкам.
Хасан не проронил ни звука, но он узнал этих людей. Это был бабушкин брат с сыновьями.
Мужчины обшарили весь дом, но Эсме так и не нашли. И чтобы отвести душу, избили Хасана.
— Нечего жалеть этого гаденыша! — орали они. — Он живет бок о бок с убийцей своего отца, прощает ей все. Хуже грязного свиненыша этот ублюдок.
Наконец они ушли.
Оказывается, Эсме еще издалека услышала их шаги, тихонько выбралась из дома и побежала в участок. Там она рассказала обо всем. Наутро Эсме в сопровождении пятнадцати жандармов вернулась в деревню. Но нападавших уже и след простыл. Дело дошло до прокурора. Эсме сделала заявление на его имя: «Девери угрожают мне смертью. В случае моей гибели знайте, что это их рук дело, и в первую очередь — деверя Али».
Какой шум поднялся в деревне да и по всей округе! Бабка упрямо твердила:
— Все равно ей конец, даже если схоронится в кованом сундуке.
Эсме тоже знала, что обречена. Объятая страхом, она до рассвета сидела на кровати и все чесала и чесала волосы, не решаясь склонить голову на подушку.
Мустафа приходил еще несколько раз. Он очень боялся, как бы его не увидели, и прокрадывался тайком, под покровом ночи. Он заклинал Эсме ради всего святого бежать из деревни.
— Не вынуждай нас проливать кровь, сестричка. Здесь и так слишком много лилось крови, а скоро и мы все в ней захлебнемся. Пока твое сердце бьется, мы не вправе считать себя людьми. Ведь на наших глазах, можно сказать, ты руками своего любовника убила нашего брата. Уходи, сестра, уходи.
— Ты знаешь, без сына я не уйду, — с вызовом отвечала Эсме. — Уж лучше убейте меня.
— Никто тебе сына не отдаст. Уходи без него, Эсме.
— Нет.
В одну из таких тревожных ночей Эсме, как всегда, сидела с гребнем в руках на краю постели. Вдруг руки ее замерли, гребень застрял в распущенных волосах. Она в упор посмотрела на Хасана, их взгляды встретились. И тотчас Эсме вскочила с кровати. Ей не пришлось тратить время на одевание, она теперь не раздевалась по ночам. Она направилась к сундуку, решительно подняла крышку. Хасан тоже встал, оделся, взял в руки ружье. Из сундука повеяло ароматом диких яблок. Мать уложила вещи в маленький узелок, и они, рука в руке, вышли из дома.
Шагали всю ночь, к рассвету достигли Бозкуйу. Если б они успели добраться до леса, то были бы спасены. В лесу их не отыскали бы. А местность вокруг Бозкуйу пустынная и голая, беглецы были видны со всех сторон, как на большом блюде.
Позади, все в пыли, показались скачущие всадники. Мать с сыном спрятались в колючих кустах. Но их без труда обнаружили, выволокли из укрытия. Мустафа тоже принимал участие в погоне. Хасана подхватили под мышки и посадили на лошадь к Мустафе. Мальчик молчал.
— Счастливого пути, Эсме, — бросил Мустафа через плечо. — Иди куда хочешь.
Всадники повернули коней. Хасан очень устал, так что по пути домой, сидя на лошади Мустафы, задремал и проснулся уже в деревне. Едва волоча ноги, поднялся в комнату и свалился прямо на пол, подкошенный тяжелым сном. Пришел в себя лишь на рассвете другого дня. Его разбудили бабушкины рыдания. Она опять проклинала невестку, убийцу сына. Хасана удивили слова: «Как только отберем у нее сына…» И тогда он опрометью кинулся к дому, где жил с матерью.
Эсме, увидев сына целым и невредимым, засмеялась, прижала его к себе. Хасан не мог взглянуть ей в лицо. А из бабкиного дома доносился похожий на вой плач.
После этого случая деревенские попритихли. С Эсме никто не заговаривал, даже старались делать вид, будто не замечают ее вовсе: нет, мол, и никогда не было такого человека в их деревне.
Хасану не везло: куда бы он ни пошел, что бы ни делал, в какую бы сторону ни смотрел, везде его взгляд натыкался на бабушку, плачущую, ласковую, причитающую, взывающую к мести. Все жители деревни — и стар и мал — словно сговорились: в его присутствии обсуждали подробности смерти отца, недобрым словом поминали его самого и мать, сокрушались о судьбе старухи, которая тает на глазах от тоски и печали.
Деревня спала. Только петух трижды прокукарекал и словно поперхнулся криком. Какая-то псина подвывала в отдалении. Эсме боялась собачьего воя. Всякий раз, когда его слышала, волосы на голове у нее шевелились от страха и с уст невольно срывались слова молитвы.
Хасан заговорил. В кромешной тьме он не видел матери, не слышал ее дыхания. Если бы уловил хотя бы шорох, не смог бы разжать губ, Хасан знал это наверняка.
— Мы сейчас отправимся в путь. Но пойдем другой дорогой. Если они опять нагонят нас, я спрячусь в кустах, они меня не найдут и вернутся ни с чем. А когда скроются, я догоню тебя. Согласна?
— Согласна, — шепнула мать.
Вещи давно уже были сложены в котомки. Прихватив их с собой, мать с сыном пустились в путь. Едва занялся рассвет, позади раздался топот конских копыт. Пять всадников скакали следом за ними. Хасан бросился в гущу терновых зарослей и ежевичника.
— Иди, не задерживайся! — крикнул он. — Как только они уберутся, я догоню тебя.
Мать продолжала путь. Вскоре всадники нагнали ее.
— Где Хасан? — злобно выкрикнул Мустафа. — Говори, не вынуждай меня применять силу.
— Мальчик остался дома. Когда я уходила, он спал. Я не посмела его разбудить.
— Врешь! Врешь! Люди видели вас обоих! — крикнул Мустафа.
— Нет, он спал.
— Убью тебя, гадина!
— Убей. Разве вы уже не отняли у меня жизнь? Каждый день убиваете. Не я убила вашего брата, — помолчав, добавила она, — не я, а Аббас. Отчего ж вы не мстите братьям и родственникам Аббаса? Я под боком, я беззащитная. Вот и хотите на мне отыграться. Что, скажете, не так? Вы боитесь леков[11]. Что, неправда? Да вы к ним даже приблизиться боитесь! Аббас — убийца, к тому же он похитил жену вашего брата. Так мстите же ему! Спасайте свою честь, убейте его родных, пролейте их кровь!
Всадники окружили женщину. Тонко взвизгнула плеть, полоснув Эсме по лицу. Потом еще и еще раз. Не в силах совладать с собой, она вскрикнула, но в тот же миг пожалела об этом: вдруг сын услышит?..
Хасан уже выполз из своего убежища и стоял в отдалении, глядя, как избивают его мать. Когда же она закричала, он, позабыв обо всем на свете, побежал к ним, на бегу хватая камни и швыряя ими во всадников и лошадей. Он швырял камни и кричал. Две лошади испуганно захрапели, поднялись на дыбы. Мальчик не помнил себя от ярости.
— О-о-о! Ослиная башка! — кричал он сам себе. — Ну почему, почему я не взял ружье! Я бы уложил их сейчас всех до единого!
В этом месте я перебил его рассказ:
— Да, действительно, почему ты не взял ружье, Хасан?
— Так это ж был их подарок. Будь оно проклято, это их ружье! Ничего ихнего не хотел с собой брать. Все равно, когда вырос бы, пришел бы и взял все, что мне причитается, не добром, так силой. Не так уж и долго оставалось ждать.
— Почему вы не попробовали сесть на коней? Все-таки верхом быстрее.
— Лошади тоже были все ихние. Я хотел, но мать не позволила. «Пусть подавятся своими лошадьми, богатством! — говорила она. — Ничего, кроме сына, мне от них не надо…»
Хасан напугал лошадей, попал камнем в лицо Мустафе, по его щеке побежала алая струйка.
Эсме распласталась на земле, ее одежда, лицо, волосы были в пыли. Руки, веки, ресницы, брови покрылись пылью. Хасан кинулся к матери, приподнял ее голову, слезы градом катились из его глаз.
Один из верховых приблизился к нему и, полный презрения и злобы, бросил:
— От шлюхи матери только такой гаденыш и может родиться. Какова мать, таково и ее отродье. Он обнимает убийцу своего отца, эту подлую бабу, а ты еще его защищаешь, Мустафа.
Он направил своего коня прямо на них. Хасан с матерью оказались между конских копыт. Хасан извернулся, вскочил на ноги и послал ему неслыханное проклятье. Тот развернул коня и шагом направился прочь.
Дядя Мустафа подхватил мальчишку и единым махом закинул к себе в седло.
— А ты, потаскуха, убирайся! — крикнул он Эсме. — Попробуй только вернуться!
И пустил коня вскачь. Остальные последовали за ним. До самой деревни они скакали. Во дворе Хасан соскользнул с коня, все в нем клокотало от гнева. Он бросился назад, к матери, но тут же был схвачен чьей-то жесткой рукой. Он рвался, метался, но едва ему удавалось вырваться, как опять он оказывался окруженным дядьями. Руки, лицо мальчика были в крови, новая одежда повисла лохмотьями. Несколько здоровенных мужчин не могли совладать с ним. Бабушка крикнула:
— Вяжите эту собаку по рукам и ногам!
И в тот же миг раскаялась в своих словах:
— Нет, оставьте его в покое, не мучайте больше моего внука. — Она приблизилась к нему. — Встань, малыш мой черноглазый, встань, мой львенок, ты очень устал. Вай, мой сыночек, мой львенок! Никто не может заменить ему мать, никто! Будь проклята материнская кровь! Послушай, сынок, твоя мать извела моего сына. А ты не можешь пересилить любви к ней. Каково же мне? Как мне простить смерть моего сына, несокрушимого, как скала, йигита? Скажи, Хасан, ответь, как мне уйти из этого мира, не отомстив за сына? Разве упокоит меня черная земля, если я лягу в нее, не отомстив погубительнице? Что же мне делать, внучек, сын моего сына, отвечай! Будь проклята материнская кровь, будь проклята! Как мне смириться с тем, что мой враг, целый и невредимый, разгуливает перед моими глазами, а мой бесстрашный, мой несокрушимый, как горы, йигит гниет в черной земле! А когда убегает мой враг, вместе с ним уходит и сын моего сына, половина моего сердца. Как же мне не просить смерти у бога? Отпустите мальчика, отпустите Хасана, пусть идет куда хочет.
Хасан все еще рвался из сильных мужских рук. Рвался и кусал эти руки до крови.
И тут приблизился Мустафа. Тихо произнес:
— Отпустите моего Хасана, моего смелого сынка. Он не отрекается от матери. Я рад, я уважаю его за это. Я всегда любил и почитал его отца, отныне и мать его встретит с моей стороны точно такое же почтение. А теперь, друзья, возьмите с собой Хасана, отыщите Эсме и верните домой, раз этого желает ее сын. Отныне она не услышит ни одного худого слова, ей будет оказано должное почтение. Мы не в силах забыть, что она виновата в смерти нашего брата, отца Хасана, но мы ничего не можем поделать, раз сын не хочет отомстить за гибель отца, как подобает настоящему мужчине. Пусть же его отец лежит в черной земле. Нам-то что? Если сыну безразлично, что отцу его даже в могиле не суждено обрести покой до Судного дня, если не трогает его, что отцу суждено и на том свете обливаться слезами, что он не может взглянуть в лик Аллаха и лик Пророка, нам-то что? Ведь он, конечно, знает, что человек, за которого не отомстили…
Голос Мустафы пресекся.
Когда Хасана отпустили, он сразу обмяк и так и остался посреди двора с поникшей головой, погруженный в тягостное раздумье. Мужчины грязными платками отирали кровь со своих рук. Лицо мальчика тоже было в крови, но он этого даже не замечал, казалось, он прислушивается к разговорам вокруг себя, но на самом деле он был занят собственными мыслями. Ему чудилось, будто он видит свою мать — она бежит к нему издалека, торопится, падает, опять встает.
— Отец, за которого не отомстили, — продолжал сдавленным голосом дядя, — будет проклинать убийцу и того, кто простил это злодейство. Никогда, никогда не обретет покоя Халиль.
На лице Мустафы лежала печать безысходных мук. В каждой складке, в каждой морщине таилось безмерное горе. Глаза округлились, стали непомерно большими. Он пытался еще что-то сказать, но не смог, лишь всплескивал руками да качал головой.
— Ведь он все знает!.. — вдруг выкрикнул Мустафа. — Ведь он все знает!.. — И заметался перед мальчиком; его руки то разлетались в стороны, то сжимались в кулаки, то неподвижно замирали. Стоило ему бросить взгляд на Хасана, как им овладевали мучительные корчи, от которых его тело, подобно чудовищному бутону, то сжималось, то расправлялось.
— Ведь он же знает…
Мустафа стремительно подошел к матери, заглянул ей в лицо, и в его взгляде отразилось глубокое отчаяние.
— Вот, смотрите, старуха мать, которая не может спокойно умереть, зная, что душе ее сына нет покоя на том свете. Вот мать, которая на наших глазах тает от мук.
Слово «мать» Мустафа произнес с таким душевным надрывом, что казалось, вот-вот разрыдается.
— Ведь Хасан же знает, что человек, за гибель которого не отомстили, не может спокойно лежать в могиле, что он превращается в привидение. Каждую ночь я вижу своего брата, закутанного в белый саван. Он бродит по двору. Однажды, набравшись духу, я приблизился к нему, лицо у него было бледнее его одеяния. «Брат! — окликнул я его. — Брат Халиль!» Он не отозвался, лишь отступил на несколько шагов в сторону кладбища. Потом я услышал вырвавшиеся вместе со стоном слова: «Скажи моему сыну Хасану, что он должен отомстить за мою безвинно пролитую кровь. Пусть поквитается с убийцей, даже если это его мать». Я собственными глазами увидел, как разверзлась могила и поглотила призрак моего брата, и тогда утихли стоны.
Мустафа подошел так близко к Хасану, что мальчик почувствовал на своей шее его горячее прерывистое дыхание.
— Может быть, мне не следовало рассказывать все это ребенку. Может быть, я поступил недостойно мужчины. Но я не мог больше таить в себе свою боль, не мог держать в тайне страшную правду: его отец превратился в привидение и останется им до тех пор, пока не будет отомщен. Но разве этот младенец, этот беспомощный мальчишка смоет кровью злодейство своей матери? О-о-о, будь я проклят!..
Мустафа направился к двери, но на пороге остановился, обернулся и обронил:
— А вы вместе с Хасаном поезжайте за его матерью. Этой женщине не пристало ходить пешком. Хоть она и убийца своего мужа, но нашему Хасану доводится…
Жена Мустафы, Дёна, как только муж скрылся в доме, подошла к мальчику.
— Вай, сыночек мой, душа моя Хасан, вай, сиротка разнесчастный! — заплакала она. — Ты же весь в крови, маленький мой. Подожди, я умою тебя, потом поедешь за матерью.
Она обмыла его лицо и руки, наложила целебную мазь на кровоточащие ссадины.
Мужчины, уже в седлах, ждали его. Один из них подхватил мальчика и усадил на своего коня. Они тронулись в путь.
На закате они увидели Эсме. Она сидела на вершине голого холма съежившаяся и безучастная ко всему. Они приблизились к ней. Она даже не подняла глаз на подъехавших всадников. Хасан соскочил с коня и подбежал к матери.
— Мама, я за тобой, поедем. — Он прильнул губами к ее уху и зашептал: — Мама, отец превратился в привидение. Дядя сам видел его, и другие тоже. Он вышел из могилы в белом саване и все стонал, стонал.
Эсме ничего не поняла, может быть, даже не расслышала тихого, как полет мухи, шепота сына. А может быть, только сделала вид, что ничего не слышит.
Хасаном завладел страх. Не для того ли явился дух отца, чтобы убить его мать? Мальчику становилось все страшней и страшней, он вцепился в руки матери.
— Вставай же, поехали домой! Все равно уже ничего нельзя поделать, если он каждую ночь является к нашей двери. А ведь это правда. Я тоже как-то ночью слышал его стон. Вставай, поехали.
Он потянул ее. Мужчины держались в отдалении и пристально следили за матерью и сыном. Эсме с трудом поднялась и, понурившись, сделала несколько шагов. Один торопливо спешился, помог ей сесть на коня и подсадил Хасана к другому всаднику. Они тронулись в путь.
Вся деревня собралась их встречать. Люди стояли хмурые, молчаливые. При появлении Эсме ропот прошел по толпе. Кто-то крикнул:
— Да погаснет очаг в твоем доме, Эсме! Из-за тебя несчастный Халиль стал привидением. Все мы видели его, и не раз. Он требует возмездия. Расплатись кровью за его гибель, иначе призрак Халиля заберет у тебя сына.
Эсме с каменным лицом, ни на кого не глядя, протиснулась сквозь толпу и вошла в свой дом.
На некоторое время в деревне воцарилась тишина. Все как будто забыли Хасана, Эсме, привидение. Сельчане предавались своим мирным повседневным заботам. Сколько времени продолжалось затишье? Может быть, полгода, может быть, год. Но Эсме это неожиданное затишье, да еще на такой долгий срок, лишь насторожило. Она часто делилась своими страхами с мальчиком. Не к добру, говорила она, притихли люди. Не за себя она боялась — за сына. Не приключилась бы с ее ребенком какая беда. Временами она прижимала руку к своему тревожно бившемуся сердцу.
Однажды утром произошло событие, которое напугало Эсме, впрочем не очень сильно.
Уклонившийся от призыва в армию Керим ходил по деревенским улочкам от дома к дому и, покачиваясь всем своим несуразным туловищем на длинных тощих ногах, рассказывал: «Вчера вечером я видел его. Да-да, призрак Халиля. Он спускался с горы. А я как раз шел наверх, в Аликесик. Поднимаю голову, и — Аллах всемогущий! — что я вижу! Стоит высокий, в белоснежном саване, так и лучится в темноте. А глаза искры мечут. Заступил он мне дорогу. „Стой, говорит, Керим. Узнал ли ты меня?“ — „Узнал, отвечаю, Халиль, тебя, по голосу узнал“. — „Да-да, это я, — говорит он. — Я стал призраком. И кто в том повинен, знаешь ли ты, Керим?“ И сам же отвечает: „Мать моя — безбожница, братья — подлецы, сын — сопляк и тряпка. Никто ни роду, ни племени не признает. А уж про мою жену и толковать нечего, она-то и убила меня. Передай моей матери, Керим, что я проклинаю ее. И братьям передай, Керим, мое проклятье. Пойди к ним и слово в слово передай. Мой сын Хасан вырос уже, но лучше бы вовсе не было у меня сына, чем такой слюнтяй. Из-за него-то я и стал привидением, из-за него-то нет мне покоя на том свете, не могу я мирно лежать в могиле, ангелы ада клеймят меня раскаленным железом“. Халиль долго стонал и плакал. Наконец заговорил опять: „О, Керим, не спрашивай, каково мне. Ты видишь сейчас меня в облике высоченного, чуть не с минарет, покойника в белом саване, но далеко не всегда я таков. Что ни день ангелы придают мне новое обличье. То обращаюсь я в бездомного пса, до рассвета вою в горах, подбираю падаль. То становлюсь орлом — и тогда прилетаю к воротам родного дома и вижу своего злополучного сына, который держит в руках ружье, но не знает, для чего оно ему дано. Он стреляет мелких пичуг, орлов, зайцев, лисиц. Чем убивать этих жалких бессловесных тварей, лучше бы убил женщину, что была мне женой, избавил бы меня от мучительной участи быть призраком, змеей, сколопендрой, котом… Конечно, неплохо быть котом, но… Однажды ангелы превратили меня в кота. Я помчался к родному дому. Женщина, что была мне женой, пригляделась ко мне и сказала, что я ей напоминаю покойного мужа Халиля, да как пнет меня ногой. А потом швырнула палкой в голову. Если б я не увернулся, так и остался бы там лежать. Чудом спасся. Чудом спасся от этой злобной гадины. Ни мать, ни братья, ни сын не ведут себя по-людски. Керим, прошу тебя, заклинаю: пойди к моей бывшей жене, попроси ее спасти меня, избавить от мук. Если никто из моей родни не хочет ее убить, ни братья, ни сын, ни мать, ни верные мои друзья-товарищи, пусть сама наложит на себя руки — лишь бы не страдать мне больше. Не она ли родила мне такого ничтожного трусишку, не ее ли это вина? Пусть же покончит с собой, спасет себя, меня и сына от бесчестья. До тех пор, пока моя безвинно пролитая кровь остается без отмщения, мне суждено скитаться в облике привидения, а сын не сможет открыто взглянуть в глаза людям. Передай, Керим, мои слова Эсме: пусть сжалится надо мной, пусть лишит себя жизни. Нет больше сил моих превращаться по воле ангелов то в червя, то в змею, то в жабу, то в улитку. Я уже умолял ангелов оставить меня в покое, но они в ответ только смеются, говорят, что еще милосердны ко мне, только из жалости не превращают меня в сто тысяч маленьких, как пуговки, улиток и не разбрасывают по всему свету. Ох, как тяжело бродить привидением! Оставаться неотмщенным! Не дай бог, Керим, кому-нибудь изведать это!“
— Руки-ноги мои дрожали от страха, — продолжал Керим. — Но тут, к счастью, призрак исчез, растаял, словно дым, а вместо него, смотрю, кот трется о мои ноги, но вскоре и он исчез, и откуда ни возьмись появилась огромная сова, уселась на утес напротив. Не успел я очнуться, как сова превратилась в змею. Не выдержал я, бросился бежать. Не помню, как до дому добрался. Видите, тело мое все изранено, руки-ноги в крови. Утром пошел к знахарке, она раны мне перевязала и так говорит: „Керим, ты был другом Халиля, он тебе доверяет, потому и поручил тебе передать свою волю родным. Так иди же к его матери, жене, расскажи им обо всем. Иначе останешься в неоплатном долгу перед Халилем, и в день Страшного суда ангелы лишат тебя человеческого обличья, и придется тебе предстать пред очи всевышнего в виде ста тысяч улиток. Ты обязан поведать обо всем виденном тобою родственникам Халиля и односельчанам. Не сделаешь этого — возьмешь страшный грех на душу, окончательно загубишь Халиля и сам пропадешь“».
Много дней только об этом и говорили в деревне. Находились такие, которые тихонько посмеивались над рассказом Керима, не верили, что Халиль мог стать совой, улиткой, котом, что он в белом саване пролетал над деревней. Но были и такие, что принимали слова дезертира Керима за чистую монету и готовы были пойти на любую крайность, лишь бы избавить Халиля от посмертных мук.
И получалось так, что все эти разговоры оборачивались в первую очередь против мальчика, его обвиняли в том, что покойный отец превращается в сову, улитку и червя, что его в загробном мире пытают каленым железом. Люди при встрече с Хасаном принимались сетовать на горькую участь Халиля и укорять мальчика в бездушии. В их глазах его не оправдывало даже то, что человек, которого ему следовало убить, доводится ему родной матерью, ведь призрак-страдалец — не кто иной, как его отец. Разве не кровь Халиля течет в его жилах? Как же он смеет мириться с тем, что отец до конца света обречен скитаться в облике улитки?..
Изо дня в день являлся Керим к Эсме и сотни, тысячи раз рассказывал о своей встрече с призраком и чуть не плача передавал ей мольбу Халиля. Эсме молчала.
Однажды Керим не выдержал, вспылил:
— Слушай, Эсме, конечно, мое дело стороннее, но ведь я из жалости к тебе еще не все рассказал. Призрак велел мне сообщить вот еще что: либо ты сама лишишь себя жизни, либо он заберет к себе в загробный мир сына. Ну что, Эсме, и после этого ты будешь упрямиться?
Эсме так и не обронила ни слова.
С этого дня Керим стал преследовать мальчика. Ему никак не удавалось встретиться с ним с глазу на глаз. Он шнырял по скалам Анаварзы, по берегам Джейхана, в полях, по дорогам — искал встречи с Хасаном. А тот, едва завидит его, спешит укрыться. Словно сквозь землю проваливается. Не раз, бывало, Керим шептал про себя: «Этому сопляку, должно быть, покровительствуют джинны, иначе по какой причине уже много месяцев кряду я не могу его найти». Поздним вечером, ранним утром врывался Керим в дом, надеясь захватить мальчишку врасплох, но и тут Хасану удавалось вовремя улизнуть. Зачем ему встречаться с дезертиром, он и без того слово в слово знает, что тот ему скажет.
Но однажды Кериму все-таки удалось застичь Хасана. Это произошло на восточной стороне Анаварзы, на берегу речки Саврун, когда мальчик голышом купался в прогретой солнцем воде. Он не успел спрятаться или убежать. Пришлось ему сесть рядом с Керимом и от начала до конца выслушать всю историю встречи с привидением.
— Теперь совесть моя чиста, — завершил свой рассказ Керим. — Твое дело — поступить, как сочтешь справедливым: отомстить за убийство или оставить отца на вечные муки.
Вдруг рядом с ними на голый камень вползла ящерица. Керим встрепенулся:
— Вот, вот он, твой отец. Ты только взгляни на черные глаза этой ящерицы — точь-в-точь глаза Халиля. Вот она поднимает голову, словно молится. Ну что, я не прав?! Это сам Халиль явился сюда, чтобы убедиться, верно ли я передаю тебе его наказ.
Керим искоса глянул на мальчика и заметил, как по его губам скользнула усмешка. Тогда он встал, обложил последними словами всех призраков на свете, всех старых ведьм, Хасана, а заодно и тех, кто велик, как гора, и мал, как зернышко проса, и ушел.
Жители деревни не упускали случая напомнить Хасану о его долге, об отце, матери, призраке. Хасан ходил как во сне, не зная, что делать. Он перестал прятаться от людей. В непрерывном потоке непонятных ему речей его несло, как щепку. Он как будто потерял рассудок и волю.
Старику Дурсуну было не меньше ста лет. Его глаза тонули под кустистыми седыми бровями. В глубоких складках шеи почему-то всегда прятались ости, зерна пшеницы, соломинки. Если он хотел на что-нибудь взглянуть, ему приходилось пальцами поднимать нависшие брови, и тогда становились видны мутно-серые глаза. Никогда не доводилось Хасану разговаривать со стариком, тот его даже, наверное, не знал в лицо и не смог бы отличить от других деревенских мальчишек. Но однажды, когда Хасан, погруженный в свои мучительные думы, проходил мимо Дурсуна, он вдруг услышал тонкий скрипучий голосок:
— Эй, Хасан, стой, старый Дурсун хочет сказать тебе несколько слов.
Тяжело опираясь на палку, старец притянул мальчика к себе и усадил рядом. Он долго рассматривал Хасана. Во взгляде бесцветных глаз сквозило искреннее удивление, почти детское любопытство.
— Как же ты вырос, мальчик, как возмужал! Настоящий йигит стал. Ох, послушай, что скажет тебе старый Дурсун. Тебя хотят обмануть, сынок. Не верь никому. Я целый век прожил на свете и ни разу не встречал ни одной женщины, равной по красоте твоей матери. Когда человек так красив, когда он может соперничать с ангелами по красоте, по нраву, по душе, люди исходят завистью… Ох, убьют они твою мать, убьют! Как жаль! Если б я был молодым, если б руки и ноги слушались меня, я бы знаешь что сделал?..
Он поднял руками брови и заглянул Хасану прямо в глаза. И тогда мальчик увидел, что глаза старика не мутны и не бесцветны, а глубоки и сини, как небо, что взгляд этих синих глаз преисполнен чистоты и великодушия. Силы оставили старика, некоторое время он сидел понурившись, углубившись в свои мысли. Потом опять начал всматриваться в лицо мальчика. И вдруг схватил его за плечи, встряхнул.
— Слушай меня, сынок. Не убивай свою мать. Такую красавицу нельзя убивать. Понимаешь меня? Даже если б она не доводилась тебе матерью, а была совсем чужой, и то нельзя было бы поднять на нее руку. Женщины, подобные твоей матери, создаются Аллахом раз в тысячу лет, они — избранницы бога. Не поддавайся уговорам духа своего отца и этого плешивого Керима. Передай матери, чтобы не смела впускать в сердце слова этих полоумных, чтобы не вздумала наложить на себя руки. Твоя мать — избранница бога. Тот, кто отберет у нее жизнь, навлечет на себя гнев Аллаха. Он ниспошлет кару на наши головы, камнями завалит нас, покарает неисцелимыми хворями.
Он опять замолчал, улыбаясь чему-то беззубым ртом, и от этого стал еще больше похож на ребенка, чистого, искреннего, прямодушного.
— Если б я был молодым, то сейчас же, немедля… Знаешь, что бы я сделал, Хасан?
Хасан не отвечал, а старик настойчиво повторял свой вопрос. Наконец мальчик улыбнулся и спросил:
— Так что бы ты сделал, дядя Дурсун?
— Ты, оказывается, умеешь говорить? — по-детски обрадовался старец.
— Конечно, умею, — отвечал Хасан. — Только мне не с кем говорить…
— Так вот что бы я сделал. Я пришел бы к вам на двор, прямо на земле расстелил бы свою постель. Если б меня прогнали, я нанялся бы к вам поденщиком. Если б меня опять прогнали, я бы опять пришел и прикинулся больным. Хворого ведь не прогонят, правда? Но если бы и прогнали, я сам не знаю, что сделал бы, только б остаться у вас и с утра до вечера любоваться твоей матерью, Хасан. Да-да, мальчик мой, только имея счастье лицезреть такую ангельскую красоту, можно попасть в рай. Человек, который сподобился любоваться твоей матерью, уже никогда не попадет в ад. Он и при жизни, и после смерти в раю будет. Сам Аллах восхищается твоей матерью. Поднявшему руку на нее нет спасения. Пригласи меня к себе в дом, Хасан, чтобы я мог узреть ее ангельский лик, хоть я и наполовину слеп.
Старик умолк и опять понурился.
— Так идем же к нам, дядя Дурсун, — предложил Хасан. — Мама сварит тебе кофе, если пожелаешь, и накормит.
— Идем, — просто сказал Дурсун.
Он попытался приподняться, но силы изменили ему, Хасану пришлось поднять его.
Они медленно брели по деревне, и люди смотрели на них с холодным равнодушием. Лишь кое-кто посылал им вслед проклятья.
Эсме была от души рада приходу Дурсуна. Был полдень, и она спросила, не хочет ли он отобедать. Дурсун отказался, но Эсме все-таки расстелила скатерть под навесом возле колодца, в тени старой плакучей ивы.
Дурсун, приподняв брови пальцами, не сводил глаз с Эсме.
— Слава богу, слава богу, слава богу, слава богу, дожил я до счастливого дня, — приговаривал старец. — Васупханаллах! Васупханаллах!
Обедали они долго. Беззубый Дурсун с трудом пережевывал еду. Случалось, он, не сводя восторженного взгляда с Эсме, и вовсе забывал положить кусок в рот. До самого заката оставался старик в доме Эсме, а как только солнце село, попросил Хасана проводить его домой. Мальчик повел его, придерживая под руку. По пути оба молчали.
Ночью Хасану приснился странный сон. Он увидел отца посреди тростникового болота. Отец силился выкарабкаться, но у него ничего не получалось. Вдруг он превратился в змею, которая судорожно извивалась, пытаясь выбраться из трясины. Но чем больше она старалась, тем глубже ее затягивало. На глазах Хасана отец превращался то в ящерицу, то в лягушку, и всякий раз его поглощала трясина. Из ежевичных зарослей вылетела лупоглазая сова, мокрая, взъерошенная. Она села на кочку и обернулась покойником в белом саване, заляпанном грязью. И опять сова со слипшимися от тины перьями пучила огромные желтые глазищи.
Хасан проснулся до восхода, взял ружье. Мать еще спала, ее волосы разметались по подушке. В тугих черных косичках поблескивали золотые, серебряные, коралловые украшения. Как же она была хороша! Гораздо красивее, чем говорил Дурсун. Сын, затаив дыхание, долго стоял над ней, любуясь дивной ее красотой.
Уже несколько дней, как он втайне от матери собирал узелок с провизией. У него также было припрятано немного денег, он их держал за пазухой.
Хасан надел самую свою красивую одежду, прихватил ружье и тихонько, чтобы не потревожить сон матери, спустился вниз. В конюшне было еще темно. Он отыскал на ощупь своего коня, вывел во двор, оседлал. У ворот на миг остановился, поднял глаза на окно комнаты, где спала мать, и тронул поводья. Поначалу ехал шагом, держа путь на восток, в сторону Козана, потом пустил коня вскачь. В полдень спешился, привязал коня под деревом у харчевни. Ковровая сума с едой болталась у него за плечом. Хасан сел за стол, достал из сумы тонкую круглую лепешку — юфку. К нему подошел курд — хозяин харчевни.
— Что прикажете, ага?
Хасану уже доводилось бывать в этой харчевне.
— Принеси тарелку, — попросил он.
— Как угодно, — ответил хозяин. У него были длинные, с острыми кончиками усы. Помолчав мгновенье, курд сказал:
— У нас есть очень вкусные сладости, ага. Не угодно ли отведать?
Хасан улыбнулся:
— Принеси, — и добавил: — Я ведь знаю тебя.
Вскоре хозяин вернулся и поставил перед Хасаном блюдо со сластями.
— Откуда ты меня знаешь? — спросил он.
— Тебя зовут Сюло, ты владелец этой харчевни. Разве не так?
— Верно. А ты кто такой будешь?
— Сын покойного Халиля… того, что застрелил Аббас.
— A-а, знаю-знаю, — отвечал курд. — Тебя, кажется, Хасаном зовут. Теперь припоминаю. А как матушка твоя поживает? Слышал, что дядья хотят убить ее, а ты не позволяешь. Твой отец был настоящий йигит, Хасан. Я не знал, что его сын уже такой взрослый, настоящий мужчина. Болтают, будто мать твоя повинна в смерти отца. Не верь этому, сынок. Выдумки это. Когда женщина красива, на нее вечно возводят напраслину. Твоя мать из достойной семьи. Такая женщина не может совершить ничего подлого. Послушай меня, сынок: не убивай свою мать. Тому, кто поднял руку на собственную мать, не видать покоя до конца своих дней. Так-то, Хасан-ага. И после смерти не видать ему покоя, не миновать кары тех ангелов, что находятся в аду. Слушай меня внимательно. Я не просто знал твоего отца — любил его как родного. Твой отец был лучшим моим другом. Эх, сколько раз, бывало, мы с ним сходились в застолье или в карточной игре, а сколько раз сиживали вдвоем в барах Аданы. И не счесть! Твой отец был настоящим орлом. Не попадись на его пути такая отчаянная голова, как Аббас, жить бы ему до ста лет, во всей нашей огромной Чукурове ни одна душа не осмелилась бы пальцем тронуть Халиля, тем более стрелять в него. Слушай меня, мальчик мой, сын моего лучшего друга, не убивай мать. Я знаю твоих дядей и знаю, что они склоняют тебя к убийству. А знаешь почему? Потому что до смерти боятся братьев твоей матери. Если бы не это, давно бы сами порешили ее. Ведь для них пристрелить человека, тем более женщину, — раз плюнуть. Но они трусы, твои дядья. Да что и говорить — твои дяди с материнской стороны люди богатые, сильные, ни перед чем не остановятся, если заденут честь их рода. Реки крови прольют. Если убьют их сестру, придут и всех перережут, весь род Халиля отправят на тот свет. Ну а если ты собственными руками порешишь мать, тебе они ничего не сделают. Ты ведь тоже их крови.
Все время, пока говорил курд, Хасан торопливо глотал еду.
— Так, значит, братья моей матери не станут мне мстить? — встревоженно перебил он курда.
— Не станут, не станут. Но ты все-таки не убивай ее. Разве ты не знаешь, что убийцы матери обречены на всю жизнь носить огненную рубашку с железными шипами? До последнего своего дня носят они раскаленную рубашку, и шипы вонзаются им в тело. Как бы тебя ни уговаривали, как бы ни принуждали, не поддавайся, сынок. Заклинаю тебя.
Хасан осмелел.
— А где живут мамины братья? — спросил он. — Не посоветуете ли мне, как их найти?
— Не знаю, — отвечал курд. — Не знаю. Твой отец когда-то рассказывал мне, да я запамятовал. Помню только, что когда отец похитил ее, они долго его преследовали. Не заступись тогда все почтенные беи Чукуровы, растерзали бы Халиля. Боже тебя упаси от убийства матери. Всякое может быть, они и с тобой могут поквитаться.
Хасан достал из расшитого бисером шелкового кошеля пятидесятилировую бумажку и протянул ее курду. Тот взял деньги, побежал к кассе и вернулся со сдачей. Хасан встал.
— Будь здоров, Сюло, — сказал он. — Я ухожу.
Курд проводил его до двери. На пороге придержал за руку, горячо задышал в ухо:
— Ни на какие уговоры не поддавайся. Не бери смертный грех на душу.
Хасан вскочил в седло. Он не знал, куда направить коня, и некоторое время сидел в задумчивости. Курд не сводил с него глаз, это смущало Хасана, он ударил коня по боку и погнал прочь от харчевни. Выехав из касаба, около реки придержал коня, задумался. Он не знал названия деревни, откуда родом была мать и где, должно быть, жили ее братья. Может быть, у нее вовсе нет никакой родни, курд все наврал, чтобы запугать его? Если нет у матери родственников, то куда же она пыталась тогда бежать? Есть, есть, конечно же, есть: и отец, и братья, и семья, и родной дом. Только как их найти? Может быть, они за этими горами?
Хасану показалось, что он сходит с ума, голова у него закружилась. Он опять стегнул коня и уже решительно направился по дороге, которая вела в горы.
Вскоре он свернул на лесную тропинку. Голубые сосны тянулись к небу. Запах хвои насыщал воздух. Над склоном холма вздымался тяжелый столб дыма. Он медленно раскачивался и временами свивался в спираль.
Конь Хасана с трудом преодолевал крутой подъем. С вершины холма, за деревьями, открылась уютная долина с селением, с высоким минаретом. Густая дымная завеса мешала разглядеть дома. Пропел петух, зашлись лаем собаки, послышался вялый перезвон бубенчиков на шеях коров, коз, баранов. По вечерам бубенчики звучат тяжело, утомленно. Хасан натянул поводья, ему почему-то вдруг стало страшно. Он приподнялся в стременах и прислушался. Плакали дети. Стоя на пригорке, что-то кричал кому-то старик.
Хасан неподвижно сидел на лошади. Перед его мысленным взором возникла бабушка, и в душу вошли радость, покой и уверенность. Отчего вдруг стало так легко на сердце? Он не знал даже названия раскинувшегося перед ним селения, не знал ни единого человека оттуда. Конь сам привел его в долину, окруженную высокими, до облаков, меловыми скалами.
Хасан отпустил поводья. Он начал догадываться о причине охватившей его радости. Пусть конь сам отведет его к воротам, которые выберет. Он, Хасан, попросится в гости. Что ему ответят, если он скажет, что он божий странник? Не откажут же в гостеприимстве. Что, если он скажет, что едет к материнской родне? А вдруг это курдское селение? Вдруг живут здесь курды-шииты[12]? О, значит, это храбрые, смелые люди. А может быть, они бедные фарсаки[13]? Может, это выходцы из Козана? Кто б они ни были, ему не откажут в гостеприимстве.
Конь подвез его к дому с пестроцветной глиняной кровлей. У огромных ворот росла старая чинара. Тень от ее сплетенных ветвей, колыхаясь, падала на весь двор.
Он остановился перед самыми окнами — узда отпущена, руки лежат на седельной луке. Конь хвостом разгонял досаждавшую ему мошкару.
Из дома вышел пожилой человек. Прикрываясь ладонью от косых солнечных лучей, он пытливо, но доброжелательно вглядывался во всадника. Затем приблизился и сказал:
— Добро пожаловать! — И, подхватив уздечку, крикнул через плечо: — Эй, дети, выходите, к нам гость пожаловал.
Из дома выбежало трое или четверю парней, они придержали коня, и Хасан соскочил на землю.
Пожилой человек пригласил его в дом, снял с пояса ключ, отпер красивую резную дверь и ввел Хасана в нарядную комнату. Вдоль стен лежали мягкие подушки — миндеры. Легкие, веселые узоры старинного ковра заставляли трепетать воздух комнаты. Стены сверху донизу были обшиты ореховым деревом с прихотливыми разводами. Против окон висел цветной портрет Ататюрка. Правая нога Ататюрка выставлена немного вперед, в руке зажат кнут. За спиной виднеется голова гнедой лошади, поодаль — озеро. Глаза у Ататюрка голубые-голубые.
Вскоре комната стала наполняться людьми, одетыми в саржевые шаровары. Они приветливо здоровались с Хасаном, усаживались. Появился кофе, первую чашечку поднесли гостю. Все мужчины сидели поджав под себя ноги, и Хасан уселся точно так же. Так же, как и они, бережно придерживая чашечку за ручку, шумно прихлебывал горячий кофе.
— Мое имя Муртаза, — с поклоном представился хозяин дома. — Муртаза Демирдели. А как тебя звать-величать?
Хасан немного смутился:
— Меня зовут Хасан. Я из Нижней Анаварзы, из семейства Чолаков.
— Знаю таких, — отвечал Муртаза.
— Сын Халиля.
— Знавал я твоего отца. Храбрый был человек. На земле Чукуровы едва ли родится второй такой смельчак.
Прочие согласно закивали головами.
— Все мы знали Халиля-ага. Прославился в Чукурове своими добрыми делами. Всем помогал. В негостеприимном вашем крае он один был по-настоящему радушным человеком.
Хасан уже плохо помнит, о чем шла беседа в тот вечер, — он ничего не соображал от усталости. Его удивляло и радовало, что впервые к нему отнеслись как к взрослому. Стараясь разогнать сон, он разговорился. Сейчас он уже не помнит, о чем толковал с мужчинами, что объяснял им. Наверное, говорил об отце, о том, что тот превратился в огромную гремучую змею. Глаза у крестьян округлились от ужаса.
Уже стемнело, когда принесли еду. Блюда источали запах нагретого сливочного масла. Картофель, пшеничный плов, хлеб, кислое молоко, мед — все пропиталось этим запахом.
Ужин еще не закончился, а Хасан уснул прямо так, сидя за угощением. Провалился в глубокий, мертвецкий сон.
Проснулся он до восхода солнца. Белое покрывало, которое набросили на него чьи-то заботливые руки, благоухало мылом и яблоками-дичками. Сквозь открытые окна в комнату вливался аромат шиповника. Хасан вскочил с постели, побежал к родничку, что кипел и пенился под чинарой во дворе, и умылся холодной прозрачной водой. Побродил у скал, размялся. Если бы не боялся собак, бродить по сосняку было бы еще приятнее.
Ему показалось, что хозяева дома как-то странно на него посматривают. Когда он вернулся в гостевую комнату, то увидел, что постель уже убрана, а посреди пола стоит большой круглый поднос с огромной медной посудиной, в которой дымится тархана. От супа исходил сладкий запах мяты. Тут же были и блюда поменьше — с брынзой, сливочным маслом, медом.
Хасана пригласили к завтраку. Не поднимая глаз, он смущенно присел к подносу. Ему поставили разукрашенную медную миску, и Мустафа-ага наполнил ее до краев тарханой.
— Надеюсь, хорошо отдохнул? — приветливо спросил хозяин.
— Да, мне хорошо спалось, — покраснев, ответил Хасан.
— Я очень рад этому. Хочу, чтобы тебе было здесь так же хорошо, как в родном доме.
Хасан ответил ему благодарным взглядом.
Сколько дней Хасан прогостил у этих радушных людей, он не помнит. Наверное, долго.
Но даже здесь его преследовала змея. Ни днем ни ночью не оставляла в покое. В сосновом лесу, в скалах, в комнате, где он ночевал, — всюду преследовала его. Огромная гремучая змея. По ночам Хасан кричал.
Ни на миг не забывал он, что должен найти родню своей матери. Но как? Ведь он даже не знал название деревни, где они живут. Единственное, что было ему известно, — это имя одного из братьев матери. Может быть, спросить у этих людей?.. Но он не решался.
Однажды Хасану вдруг стало тоскливо. Мрачная, безысходная тревога навалилась на него. Не приключилось ли какой беды с матерью? А вдруг ее убили в его отсутствие или увели куда? Он не находил себе места. Как-то раз ушел далеко в горы, забрался в глушь, где журчал светлоструйный родник и густо разрослась лиловолистная мята. Теплый хвойный дух смешивался с холодящим ароматом. Хасан побежал. Сорвался с утеса и упал. Лежа на каменистой земле, терзался страхами за мать. Как же так могло случиться, что он бросил ее одну среди этих лютых волков? Как мог он спокойно есть, спать? Он оставил мать в аду, в когтях смерти. Что же, что же делать? Да, да, ее наверняка убили.
В нескольких шагах от него клокотал неугомонный родник. Над далекими скалистыми уступами кружили орлы. Хасану вдруг показалось, что он сделался маленьким-маленьким, таким крохотным, что его запросто можно прикрыть ладонью. Но разве возможно стать величиной с жука или букашку? Возможно, возможно! Ах, что же он наделал, что натворил?! Позволил убить мать! Допустил, чтобы дядья убили ее! Вот, оказывается, зачем он бежал из родного дома! Вот зачем.
Пусть, пусть, пусть! Только б не видеть собственными глазами! Все равно этим кончится. Иначе во всей Чукурове никто не захочет смотреть ему в лицо. Ведь это из-за матери отец превратился в гремучую змею, скитается по свету, из-за нее его жжет солнце Чукуровы, пожирает адский пламень. Иного выхода нет. Мать должна умереть…
Какая ж это, однако, гнусность! Разве уважающий себя человек допустит убийство матери? И все-таки это по ее вине отец превратился в привидение, по ее вине осужден на вечные муки. Недаром бабушка ненавидит Эсме, хочет спасти своего сына от мук, которые ему суждено терпеть.
Хасан сидел у родника и плакал. Не мог не плакать, хоть и стыдился, что ревет, как маленький. В душе его царило смятение. А может быть, мать и вправду уже мертва? От этой мысли Хасан испытал облегчение, даже радость. Но в тот же миг пронзительная боль сжала сердце. Волны боли и радости попеременно захлестывали его. Перед мысленным взором возникали то отец-призрак, то бабушка, то мать, то родичи. Он вспомнил, что у отца был еще один брат — Али. Никто не знает, где он. Говорят, что Али сумасшедший. Может быть, он и убил Эсме? Хасану представилось, что на земле лежит распростертое тело матери и над ним бесшумно кружатся зеленые мухи. Лицо ее вздулось и почернело. Из пустых глазниц сочится мутная жижа.
Он вывел из стойла коня, оседлал его и, ни с кем не простившись, поскакал по дорогам Чукуровы. Ворвался в деревню и вдруг оказался лицом к лицу с дядей Али. При виде сына — он был весь в пыли — Эсме истошно вскрикнула, обхватив его руками. Ничего, кроме этого, Хасан не помнил. Одежда его была в крови, но рана оказалась неглубокой. Два дня спустя Эсме сама рассказала сыну, как было дело. Оказывается, конь Хасана сломал ногу. Но ничего, пусть не огорчается, она купит ему другого коня, еще красивей, выносливей. Денег у нее хватит. Ведь после смерти отца осталось много денег, да у нее и свои есть.
У Хасана была горячка. Потом болезнь отпустила мальчика. Но он никак не мог заставить себя выйти из дому. С утра до вечера сидел взаперти, в четырех стенах. Не то что выйти на деревенскую улицу — выглянуть в дверь боялся. За все время болезни никто из деревенских не навещал его, ни дяди, ни бабушка. Из дома в дом ползли слухи. Мать ни словом не обмолвилась о пересудах, но они каким-то образом дошли до ушей Хасана.
Люди шептались, будто ночью прискакал за Хасаном отец, посадил вместе с собой на коня и увез в горы. Там он душил сына, пока у того глаза не полезли из орбит. Душит сына и приговаривает: «Эх ты, размазня! Не смог отомстить за гибель отца! Ты один повинен в том, что я пылаю в адовом огне. Разве ты человек, Хасан? Так подыхай же! Не жить тебе больше, собака, не пятнать наше имя, не принимать хлеб из рук убийцы!»
Прошли месяцы, но зловещие разговоры не утихали.
И вот Хасан набрался духу, выскочил из дому и побежал к бабушке. Бежал и вопил, как помешанный, как припадочный:
— Я сам ушел, сам, сам, сам! Никто меня не увозил! Я сам ушел из вашей проклятой деревни! Никого я не видел, не видел я отца! Врете вы все, вре-е-е-е-ете!
До самого вечера носился по улицам, останавливал встречных и кричал им в лицо, что все они вруны.
Односельчане посматривали на Хасана с опаской: видно, парень тронулся после всего пережитого.
Когда Хасан, вцепившись в рукав Сефера, пожилого крестьянина, завопил, что он лгун, как и все, тот стал шептать заклятья и дуть на Хасана:
— Вай, бедняжечка, вай! Что же с тобой сделалось! Привидение утащило тебя…
Хасан, закрыв лицо руками, бросился домой, повалился на тахту и долго-долго лежал не шевелясь, как мертвый. Мать не решалась подойти к нему спросить, что случилось.
С того дня Хасан не мог усидеть дома. Словно сила какая-то заставляла его часами слоняться по деревне. И каждый раз, встречаясь с ним, односельчане считали своим долгом что-то сказать. Одни — в лицо, другие — за спиной.
— Безвинно убиенные, за которых не отомстили, превращаются в призраки и похищают своих детей, не жалеют даже единственных…
— Выходцы с того света на любую крайность идут, только б избавиться от мук…
— Не дай бог никому превратиться после смерти в привидение. Да не допустит Аллах этого…
— Эх, тяжкая доля у призраков…
— Покойник, за которого не отомстили, — самый опасный…
— Если вдруг Эсме помрет сама по себе, Халилю до скончания времен не обрести покоя ни на том, ни на этом свете, гореть в аду…
— Аллах не допустит, чтобы она умерла своей смертью…
— Чем такого сына иметь, лучше никакого!
— Разве легко родную мать жизни решить? Она ведь жизнь дала…
— Ну чего вы хотите от ребенка?! Он еще дитя. Будь Хасан взрослым, не допустил бы, чтобы Эсме жила как ни в чем не бывало, хоть она и мать ему…
— Ой, тяжело родную мать убить…
— Не всякий йигит решится на подобное…
— Каким же надо быть, чтобы на мать руку поднять?
— Пусть берет пример с Залоглу Рюстема…
— Или Кёроглу[14].
— Или с Мустафы Кемаля[15].
— Только отпетые головорезы могут прикончить мать…
— Бедненький, слабосильный ребенок! Куда ему отомстить.
— Далеко не каждый храбрец осмелится на такое…
— То-то же, то-то же…
— Разве можно мать убивать?..
— Старая уловка — обмануть бедного ребенка, натравить на родную мать…
— А он, умница, их не слушает…
— К тому же не оставляет ее одну…
— Маленький, да удаленький! Сам не убивает и другим не позволяет…
— Молодчина парень! Стойкий, как железо. Такой не даст мать в обиду.
— Но говорят, что отец его Халиль привидением заделался…
— Ну и что с того?
— Весь их род превратится в призраков. Столько людей они безвинно поубивали! Никому из них не лежать спокойно в могиле!
— Но смерть отца осталась неотмщенной…
— Ничего подобного! Убили ведь братья Аббаса.
— Эсме тоже надо убить.
— И обязан это сделать сын. Увидите, в конце концов этим дело и кончится…
— Не выдержит парень, сдастся…
— Он же еще ребенок…
— Тем более. Заставят убить мать…
— Что за люди — руками детей вершат месть…
— Хасан убьет свою мать…
Хасан жил как во сне. Он был на грани безумия. Каждый день словно бы против воли выходил на улицу и слушал бесконечные разговоры о себе, отце, матери. Если выдавались такие дни, когда толки затихали, ему казалось, что его лишили чего-то привычного, и он не находил себе места. Отныне вся его жизнь зависела от этих разговоров. Он уже не мог существовать без них. Часами молча выслушивал одни и те же россказни: о смерти отца, об измене матери, о том, как отец стал духом, об упорстве матери, о страждущей без отмщения душе отца. Случалось, Хасан сам сочинял истории об отце, причем глубоко переживал их и совершенно искренне верил в их правдивость. Что это было — сон или реальность? Все смешалось воедино. Он переселился в мир видений, где жили рядом и враждовали отец-призрак и сказочно прекрасная мать. Разве один Хасан обитал в этом мире? Все односельчане, так же как и мальчик, не могли отличить реальность от выдумки, фантазию от действительности. Придумав очередную небылицу, они вскоре начинали верить в нее, и в конце концов, обрастая множеством правдоподобных подробностей, она становилась совершенно неотличима от были. Даже Эсме начала верить вымыслам односельчан. Пожалуй, теперь, если б ей сказали: «Вот тебе твой сын, можешь идти с ним куда угодно», она никуда не ушла бы. Отныне она была уверена, что от собственной судьбы не убежишь. На всех — на крестьян, на бабушку, Хасана и его мать — словно бы морок какой нашел.
Памятна всем осталась история с ласточками. В Чукурове ласточки гнездятся прямо в домах. В комнатах под потолком, в хлевах, на сеновалах — всюду лепились гнезда, хоть одно, а то и два, три. Каждую весну, возвращаясь в родные места, ласточки начинали с того, что восстанавливали свои округлые глиняные домики или строили новые. Откладывали яйца, высиживали птенцов — и все это рядом с людьми. Разорить гнездо ласточки, даже если б его построили прямо у тебя на голове, почиталось за великий грех. В деревне были такие, что осмелились разрушить ласточкины гнезда. Они жестоко поплатились за это. Кое у кого стали сохнуть руки. Кое-кто заболел трясучкой.
На земле валялись разбитые гнезда. Рядом с ними — птенцы, некоторые еще трепыхались. Слабые, неоперившиеся крылышки отчаянно бились о землю. Желтые клювики распахнуты. Птенцы плакали от боли и страха.
Чья подлая рука поднялась на такое дело? Кому понадобилось сбивать хрупкие лепные домики из-под карнизов и стрех, а потом разбрасывать в разные стороны? И так во всех домах, дворах и сеновалах.
На рассвете деревня содрогнулась от ужаса. Для ее жителей не было секретом, кто разорял ласточкины гнезда. Птицы летали над своими разрушенными домиками, заполняя округу пронзительным писком. Они носились над беспомощными, бьющимися в пыли птенцами, не в силах им помочь. Описывали круги в двух метрах от земли и кричали, кричали…
Крестьяне тут же взялись за работу, старательно прилаживали гнезда на старые места, вкладывали в них оставшихся в живых птенцов. Но все же половина погибла.
А семь или десять дней спустя ранним утром все увидели, что недавно починенные гнезда опять лежали в пыли. И опять обезумевшие от страха и горя птицы реяли над крышами, воротами, дворами. Птенцы трепыхались, разевая желтые клювики. Люди помогли и на этот раз. Но едва удалось с большим трудом водворить гнезда на прежние места, как все повторилось. Птенцы погибли. Больше не имело смысла восстанавливать гнезда. Несколько дней ласточки стаями кружили над домами, но, очевидно потеряв надежду, исчезли навсегда. С тех пор в деревне не осталось ни единой ласточки.
Каждый знал, чьих рук это дело, каждый догадывался, но никто ни единым словом не обмолвился о своих догадках. Всех охватило отчаяние. Веками ласточки гнездились в укромных местах Анаварзы: на отвесных склонах, под выступами. Однажды утром запыхавшийся подпасок примчался в деревню с ужасающей вестью: на ближних утесах Анаварзы не осталось ни единого гнезда, все порушены той же беспощадной силой, а неоперившихся птенцов сожрали змеи. Они шныряют по скалам, и у каждой в пасти — по птенчику.
— Я видел! — кричал маленький чобан. — Ей-ей, собственными глазами видел!
Все та же проклятая богом рука потянулась и к орлиным гнездам. На голых камнях валялись расколотые орлиные яйца, раздавленные орлята. Огромные грозные птицы взмыли в небо и яростно вспарывали воздух своими могучими крыльями.
А над утесами не смолкал гром ружейных выстрелов…
В горах занялся пожар. Огонь разрастался, и вскоре пылающий круг занял площадь, равную десяти гумнам. Орлы с подпаленными крыльями падали в самую середину огненного круга. Ласточки тоже. Горы огласились отчаянным воем, лаем и шипеньем. Горели скалы. Змеи, лисы, все твари, что мирно жили и плодились в окрестных горах, покидали ужасные места. Горели кусты, травы, деревья, людские жилища.
Он принимал разные обличья, этот всеистребляющий пламень. Однажды он превратился в пропитанную керосином тряпку, которая была брошена в бабушкин дом, и в другую тряпку, которая влетела в окно. Сначала занялась прихожая, затем двери. И вот уже вспыхнули балки перекрытия. На беду, дул сильный северо-восточный ветер. В считанные минуты пламя охватило весь дом, переметнулось на сеновал, хлев, амбары, оттуда — на дом Эсме.
В мгновенье ока женщина оделась, кинулась к сыну. Хасан никак не мог проснуться, она подхватила его на руки вместе с одеялом, вытащила во двор и уложила под деревом. Из-под полуопущенных век Хасан наблюдал за пожаром. Он видел, как мать, согнувшись в три погибели, без чьей-либо помощи волокла по лестнице тяжелый сундук. Она с трудом дотащила его до дерева, где лежал сын, и выкрикнула:
— Проснись, Хасан! Да проснись же! Все наше достояние в этом сундуке. Присмотри за ним, сынок!
Вокруг стало светло как днем. Крестьяне, полуодетые, в нижнем полотняном белье, бестолково носились взад-вперед. А дом все горел и горел. Местами с треском обрушивалась крыша. Из пылающего хлева доносилось ржание лошадей и надрывное мычание коров.
Порой безумный порыв ветра отрывал от огромного костра языки пламени и бросал их на ближние дома. Крытые сухим тростником лачуги в нижней части селения мгновенно вспыхнули и прямо на глазах у растерянных людей превратились в черные пепелища. Несколько человек еще пытались бороться с пожаром: они время от времени выплескивали в огонь ведра воды, но почему-то от их жалких усилий он только бушевал еще сильнее.
А Хасан все никак не мог проснуться. Или, может быть, он только притворялся? Пока не наступил рассвет, так и лежал под деревом, накрытый одеялом.
Мать то и дело подходила к нему и, низко склонившись, громко шептала:
— Спи, сынок, спи. Они, слава богу, ни о чем не догадываются. Здорово же ты показал этим кяфирам… Спи, сынок, молодец. Лежи, не вставай.
Хасан не выдержал, как безумный вскочил на ноги и зажал матери рот ладонью.
— М-м-м-м-молчи! — зло выдавил он из себя. — М-м-м-молчи! Не то они услышат. Тогда мне конец!
Он опять улегся, натянул одеяло на голову. Спит.
Утром проснулся как ни в чем не бывало. Умылся. Какие-то измученные и бледные люди торопливо покидали их двор. Бабушка, съежившись, сидела у стены соседского дома. Мать продолжала выносить из догорающего дома чудом уцелевшие вещи. Хасан поднял глаза и увидел, что на ветке висит его ружье с перламутровым ложем. Он хорошо помнил, что, когда занялся пожар, ружье оставалось в доме. Это мама, его смелая, гордая мама, вынесла из пламени ружье и повесила на ветку.
Тихо-тихо дымились остывающие пепелища. Утро пахло горелой шерстью, маслом, мясом. Тяжелый, терпкий запах гари раздирал грудь, вызывал тошноту.
Хасан был весел как никогда.
Пришли несколько человек и начали перетаскивать спасенные матерью вещи в дом с оцинкованной крышей, что стоял под раскидистой плакучей ивой, примыкая к ограде их бывшего двора. А бабушка со всем семейством переселилась в находившийся поблизости двухэтажный дом с засыпными стенами. Опять их жилища оказались по соседству.
Долго думали-гадали сельчане, кто виновник пожара. Спервоначалу почему-то заподозрили сыновей Кизира. Вызвали жандармов и спровадили всех троих в тюрьму. Их мать и жены с утра до вечера плакали, сыпали проклятьями. Потом сошлись на том, что поджигатель — Черный Осман. Вскоре его подобрали в канаве с четырьмя ножевыми ранами в груди. Несколько дней всей деревней очищали пожарища от камня и мусора, затем погорельцы пригласили из горных селений мастеров и приступили к возведению новых жилищ.
Хасан опять пропадал дотемна в горах, охотился в камышовых зарослях. Устав, садился на голый камень и надолго задумывался. Его обволакивал аромат цветущего тимьяна.
«Я встретился с твоим отцом, Хасан. Шел ночью в горах, и за мной увязался какой-то желтый пес. Луна была ясная, видно было как днем. И представляешь, у этой собаки вдруг на целую пядь высунулся язык. Несколько раз она садилась на задние лапы, задирала морду к луне и принималась выть. Когда же я добрался до Аликесика, мне стало по-настоящему страшно. Желтая псина прямо у меня на глазах превратилась в человека, а потом обратно в собаку. Смотришь — и видишь в двух шагах от себя то покойника в саване, то собаку, которая воет на луну. И вдруг — ни собаки, ни савана, а ползет по земле красная-красная змеюка, и от нее сиянье идет. Кровавые отблески озарили дорогу, скалы, камышовые заросли, посевы в полях. Алый, кровавый поток низвергался со скал Анаварзы, снося все, что попадалось ему на пути. Земля содрогнулась. И в тот же миг узрел я пред собой Халиля, закутанного в белый саван. Он бросился ко мне и говорит: „Слушай, молла Хюсейин, брат мой. Слушай и запомни хорошенько. Тяжко мне, ох, как тяжко! Три дня назад я был ослом бедного крестьянина, а недавно меня превратили в дикого кабана, и я скитался по горам. Месяц назад был собакой у матери моего врага Аббаса. Потом — кузнечиком. И тут занялся лесной пожар. Еле спасся от огня…“».
Хасан закрыл руками лицо.
Под плакучей ивой стоял Али.
— Иди-ка сюда, — позвал он мальчика.
Хасан с готовностью подбежал.
— Ой, дядя Али, здравствуй. Где ты прячешься все время? Я тебя так искал…
— Прячусь? — ответил Али. — Да, я прячусь, и долго еще буду прятаться. А что мне остается делать, племянник? Может статься, мне до конца дней своих придется хорониться вот так.
— Но почему? От кого ты скрываешься?
— Такая уж у меня судьба. И ты тоже начнешь скоро прятаться от людей.
— Да, такая уж у нас судьба — таиться от всех, — согласился Хасан.
— Пошли в горы, — предложил Али.
— Вот только возьму ружье, — откликнулся Хасан.
Они зашагали к анаварзийским скалам. Поднявшись по старым полуразрушенным каменным ступеням, приблизились к древним крепостным стенам. По дороге в отдалении ползли грузовики, автобусы, легковые машины, комбайны, телеги. Пыльные облака уносились на восток. Дядя с племянником сели плечом к плечу на выступ в скале.
Али был высоким, молодцеватым, стройным, как юноша, но по шее у него разбегалась сеть морщинок. Крупный с горбинкой нос придавал ему сходство с орлом. Временами хищное выражение его лица менялось на растерянное, робкое, и тогда начинало казаться, что он вот-вот заплачет.
— Как я устал! — обронил Али. — Посоветуй, что делать, Хасан. Выручи из беды. Один ты можешь спасти, исцелить меня, мой отважный мальчик. Возьми, я принес это оружие тебе. — Али протянул ему револьвер. — Рукоятка из настоящей слоновой кости с перламутром. Раньше он принадлежал твоему отцу. С самого дня своей смерти Халиль преследует меня. В ночь, когда был убит мой брат, я выглянул в сад и увидел, что он стоит там как неотвязная тень. Белый, ростом с тополь призрак. Я не обознался: рот, нос, уши — все как у Халиля. «Говори»,— попросил я его. Он склонился надо мной. «Али, Али, брат мой, — сказал он, — отомсти за меня. Ты мой младший брат, самый решительный из всех. Мой сын еще мал. Так отомсти же за меня, покарай убийцу. Не допускай, чтобы я бесприютным призраком скитался по земле». Так он сказал мне. Но, Хасан, мальчик мой, твоя мать — самая прекрасная женщина во всем мире. Сколько старания и усердия проявил Аллах, создавая ее! У меня не поднимается рука отомстить ей. Ты не знаешь, что в первую же ночь после смерти брата я взял вот этот револьвер и вошел в ваш дом. Твоя мать посмотрела мне в лицо и сказала: «Что ж, убей меня. Пусть только Хасан никогда не узнает, что его мать убил его же родной дядя. Иначе он возненавидит всех вас, весь ваш род. Знаю, вы все равно не позволите мне жить, так убейте же поскорей, не тяните. — Она опустила голову и повторила шепотом: — Что же ты медлишь? Убивай. Убивай». Рука моя дрогнула, я не мог нажать на спусковой крючок. Твоя мать прекрасна. Аллах достигает подобного совершенства раз в тысячу лет, нет, в две тысячи лет! «Я не смею убить тебя, сестра, — сказал я. — Лучше мне навсегда покинуть эти места. Пусть кто-то другой лишит тебя жизни, только не я». И тогда я бежал отсюда. Но стоило мне обернуться, как я видел тень Халиля. Она неотступно следовала за мной. Халиль рыдал, как малое дитя. «Я не могу, Халиль, — молил я. — Не преследуй меня больше, не проси. Будь на месте Эсме любой другой человек, я не задумываясь убил бы его. Даже родную мать, но только не ее. Халиль, ты ведь и сам не смог бы причинить ей никакого вреда. Я знаю, Халиль. Так почему же ты требуешь этого от меня?» Призрак распластался по земле. От его стонов сотрясались горы. «Убей ее, убей, спаси меня. Все отрекаются от мести. Все до единого. Но ты превозмоги себя. Или ты мне не брат? Она ослепляет всех своей красотой. И меня ослепила. Но ты справься со своим сердцем, закрой глаза. Неужто ты любишь ее, Али? Но даже если любишь, все равно убей. Невыносима моя участь. Пощади же меня, спаси!» Так говорил мне брат, плача и стеная.
Днем и ночью преследовал Али призрак брата. Али надеялся скрыться от него в Мерсине, но и там Халиль, понурившись, ни на шаг не отставал, заглядывал в глаза, тихо нашептывал в ухо: «Убей ее, убей. Моя могила кишмя кишит змеями, сколопендрами, скорпионами, червяками. Они пожирают мой труп. Смилуйся, Али, спаси! Нет больше сил терпеть. Меня пожирают ползучие твари. Мой сын еще слишком мал, он не в силах отомстить. К тому же он околдован красотой своей матери. О, Али, если б ты знал, как сильно я все еще люблю эту женщину!»
Али бежал в Стамбул. Но и туда последовал за ним призрак. Куда бы он ни шел, что бы ни делал, рядом с ним был Халиль.
— Трижды я возвращался к вашему дому, — признался Али. — И трижды намеревался свести счеты с Эсме. Но всякий раз, едва она поднимала глаза и покорно просила: «Убей меня, не тяни больше, брат Али», у меня цепенела рука… Не могу, Хасан! На, возьми револьвер. Ты уже вырос, стал мужчиной. Отныне месть за отца на твоей совести.
Долго еще говорил дядя Али, превозносил красоту Эсме, горько каялся в своем бессилии. Потом неожиданно поднялся, торопливо спустился со скал и скрылся из виду, даже не попрощался с Хасаном.
…Дурсун сказал: «Твоя мать — красавица! Не слушай голоса искусителя».
Однажды, у старой крепости в Паясе, Хасан увидел море. Огромное, необъятное, буйное, оно громыхало и пенилось. Рядом стояла мама. На волнах качалось множество кораблей. Они с мамой поднялись на палубу одного из них. И корабль направился прямо в лес. Он держал курс на скалы Хемите. Острым носом вонзался в несокрушимые скалы и беспрепятственно раздвигал их. От меловых скал откатывались пенные буруны.
«Стойте! — вдруг закричал Али. — Стойте! Я вас обоих убью. Хорошо, что вы вместе».
А корабль своим острым носом продолжал раздвигать лиловые скалы. Сыплются, крошатся утесы, бьют пенно-лиловым ключом. Дождем струится голубое сиянье, с высоты валятся осколки скал. Али, вытащив револьвер отца, вытягивает руку, наводит дуло на Хасана, целится в сердце. От страха Хасан сжимается в комок.
«На всю Чукурову обрушится каменный ливень, если смерть Халиля останется неотмщенной».
Зажав обеими руками кровоточащую рану, Халиль продирается сквозь заросли пунцового камыша. Отточенные пики камышин вонзаются в его руки, ноги, грудь. Халиль бежит и кричит, бежит и кричит: «Спасите! Спасите! Спасите!» Он падает в болотную трясину, и тотчас же болото окрашивается в алый цвет, бурлит, закипает, из глубин фонтаном хлещет кровь. Голова с выпученными глазами тонет и выныривает из болотной трясины.
«На Чукурову обрушится дождь из ядовитых змей, огненный ливень обрушится на наши земли. Червяки, черепахи, саранча заполнят наш край. Анаварза сгорит, превратится в пепелище. Адана погибнет от наводнения. Мисис станет добычей змей, Тарсус погрузится в болото. Мухи и мураши доконают все, что уцелеет на Анаварзе».
Хасан увидел отца ясно и четко. Он стоял в отдаленье и, держась руками за живот, жутко, с завыванием хохотал. Он не сводил глаз с сына. «Разве это человек?..» — гремел голос Халиля.
Бабушка лежала в постели. Она была бледна, под глазами разлилась мертвенная синева, руки застыли и тоже посинели.
— Я умираю, — с трудом выдавила она из себя. — Но я не имею права покидать этот мир, пока не дождусь возмездия за погибшего сына. Никто из моих детей не оказался в силах отомстить за Халиля. Этот проклятый Али — разве я не знаю — вознамерился жениться на твоей матери, словно он и не сын мне, не брат погибшего. Он совсем лишился рассудка от любви к твоей матери. Возможно ли такое — чтобы мужчина влюбился в убийцу старшего брата? О да, она красива. Никто не смеет поднять на нее руку. Знал бы ты, Хасан, сколько денег я перевела, чтоб найти человека, способного ей отомстить! Она околдовывает всех, напускает морок на всех.
В горной деревне Джанкызак жил Хаджи-эшкийа[16]. Было у него семеро сыновей. Едва его дети начинали ходить, отец вручал им револьвер. Так уж повелось у этих головорезов. Старые длинноусые разбойники приучают детей к оружию. Еще совсем малыши, они стреляют так, что попадают, почти не целясь, в глаз летящего журавля, в пятку бегущего зайца. А как только овладевают искусством меткой стрельбы, тогда…
Хаджи-эшкийа сколотил себе огромное состояние. Тот, у кого, к примеру, есть кровный враг, может прийти к Хаджи-эшкийа и сказать: так, мол, и так, есть у меня враг, находится там-то и там-то. Дай мне одного из своих сынов, пусть убьет моего врага. Сколько хочешь отвалю тебе за это. И Хаджи-эшкийа в ответ: «Сто тысяч, и ни на монету меньше…» И объяснит: «Дело опасное. Мой сын может убить, но может и сам оказаться убитым. К тому же нынче и детей судят. Легко ли деньгами измерить цену человеческой жизни? Но таково наше проклятое ремесло: приходится мне и сынам моим служить орудием мести. Вот почему я прошу сто тысяч».
И бабушка без долгого колебания заплатила сто тысяч лир. Пришел сын Хаджи-эшкийа, совсем еще мальчонка, пришел и глянул на Эсме. Швырнул револьвер бабушке под ноги и крикнул: «Не могу убить Эсме! При виде ее руки и ноги мои отнимаются. От сиянья ее очей я зренья лишился. Не пеняй на меня, мать».
В горах живет немало таких людей, что готовы за плату убить кого угодно. Сами занимаются этим или детей своих посылают. Но ни один не посмел поднять руку на Эсме.
— И ты не сможешь, мой Хасан, — плакала бабушка. — И ты не посмеешь лишить жизни свою красавицу мать. Так знай же: она пригреет на своей груди какого-нибудь подлеца. Мой сын тоже был красавец! А она готова пустить в его постель любого негодяя. Если не я, то кто же отомстит за Халиля? Нельзя мне умирать, мой мальчик, нельзя! Но раз ты не можешь отомстить ей, то и не надо. Не надо, слышишь! Пусть живет, пусть тешит свою похоть на супружеском ложе!
Как верны слова старинного плача: «Я целовать его не смела. Убитый, кровью он истек». Что же мне делать, мой львенок? Убийца моего сына как ни в чем не бывало разгуливает у меня перед глазами, нарядная и свежая, как цветок.
Ветер с северо-востока бушевал над горами. Корчевал деревья, губил посевы на полях и травы на лугах, раскачивал глыбы. В поднебесье парили орлы, подставляя могучие груди безумному вихрю. Пламя охватило все. Огненный круг был огромным, пламя взвивалось на добрые десять саженей. Постепенно круг сужался, пламя подступало все ближе и ближе к Хасану. Воздуха не хватало…
— Третий день, как ты в рот ничего не берешь, сынок…
Лоб Хасана унизан бусинами пота.
— Сынок, если ты не будешь есть…
Хасан отворачивается, не желает смотреть на Эсме.
— Сынок, если не есть три дня, то…
Лицо Хасана пылает.
— Ты хочешь умереть?..
Да, он хотел умереть. Ах, если б только он мог…
Давно уже не видел он человеческих лиц. Стоит кому-нибудь из деревенских повстречать на улице Хасана, как они тут же отворачиваются. Да что там люди — даже собаки не желают смотреть в его сторону.
Кто устроил пожар? Ясное дело, Хасан. Все до единого убеждены в этом. Чего и ждать от человека, который попирает память безвинно убитого отца? Такой и дома поджигает, и людей губит, и себя.
Кто рушит ласточкины гнезда и убивает птенцов? Хасан. Человек, который запятнал память отца, способен не только ласточек умерщвлять, но и малых детишек, и аистов.
— Нет, вы только взгляните на это шайтаново отродье!
— Еще смеет расхаживать по деревне как все люди…
— Змееныш, сущий змееныш…
— И дурак, видно. Ничего не соображает.
— Прикидывается, будто его кто-то ищет…
— Бежит, бежит, а куда?
— Еще нос задирает, наглец…
— Держится так, словно уже отомстил за отца…
Он часами бродил по деревне. Рвал, где хотел, спелые плоды инжира. Чтобы избавляться от заноз, приходилось мыть руки в проточной воде, с мелким песком.
И вдруг на Хасана навалилась тишина. Люди, которые изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год только и знали, что чесали языки о нем и его отце, вдруг разом умолкли. Ни единого слова, ни единого укора. Все словно бы разом позабыли о призраке.
Хасан буквально помирал от любопытства: о чем же говорят в его отсутствие сельчане? Ведь стоило им хотя бы издали увидеть Хасана, как у них будто запечатывало рты.
Однажды Хасану удалось хитростью вызнать у одного мальчонки, о чем болтают в деревне, так он едва рассудка не лишился от радости.
Вот в чем, оказывается, дело: Халиль и после смерти любит Эсме. Скитается по свету в надежде повстречаться с ней. Жаждет близости с ней. Кончится тем, что в один прекрасный день он настигнет ее, задушит и… Не иначе как в ближайшее время крестьяне найдут ее труп, сброшенный со скал Анаварзы. А может быть, выловят из реки, уже разбухший и сине-лиловый.
По ночам Хасана преследовали ласточки, пожары, мертвые аисты, змеи. Он подолгу не мог заснуть. Или просыпался среди ночи, с первыми криками петухов, и шел к утесам Анаварзы. Он подолгу стоял над глубоким, в десять огромных тополей, обрывом. Внизу щетинились острия скал.
В кромешной тьме Хасан шагал вдоль острой, как лезвие ножа, кромки. Стоит оступиться, и он сорвется в пропасть, упадет на острые каменные глыбы. Хасан знает это, знает, знает. И тем не менее, подавляя страх, ходит взад-вперед вдоль острой, как лезвие ножа, кромки. Ходит до тех пор, пока одежда не пропитается насквозь потом. Широко распахнутыми глазами смотрит вниз, в темную манящую глубину, потом, сожалея, что уцелел и на этот раз, вздыхает и возвращается в деревню. И так каждый день…
— Пусть никто с ним не говорит, он проклят богом! — прошамкал беззубым ртом безумец Хайдар. — Он кончит тем, что спятит… Каждую ночь, каждую ночь… Я собственными глазами видел.
— Пусть никто не смотрит ему в лицо, — сказал старый душегуб Ремзи Ташъюрек, тот самый, что некогда убил свою сестру. — Или спятит, или…
Старая Мерийем скалила свои зубки, похожие на зубки молочных ягнят. И все жужжала на одной ноте:
— Я сама поговорю с ним. Жаль, если погибнет такой парень. Бедненький, вот и отец у него превратился в привидение…
— До чего же славный мальчишка! — с лукавой усмешкой проронила Зала. — Будь он малость постарше, я бы непременно его подговорила вместе бежать из деревни.
— Сам видел, как отец каждую ночь за руку водит его к скалам Анаварзы, — сказал Мустан. — Как-нибудь он сбросит его с обрыва, — добавил он и почесал редкую длинную бороденку.
Хасан проснулся на рассвете, окатился водой, оделся, плотно позавтракал. После этого пошел к бабушке. Вот уже много дней, как при виде его она отворачивается к стене. А когда Хасан уходит, ворча, перекатывается на другой бок и шлет ему вслед проклятья.
— Бабушка, поговори со мной. Объясни, каким образом отец стал привидением. Скажи, как спасти его. Неужто его и впрямь пожирают звери и птицы?
— Каждый день зверье гложет кости Халиля, и каждую ночь он оборачивается призраком.
— Бабушка, ну как они его едят?..
Сурово сжаты губы старой.
Избегают встреч с Хасаном и дядья, и двоюродные братья, и деревенская детвора. Даже мать стала как никогда молчалива.
Солнце сочится зноем. Не водой — расплавленным серебром наполнились речные берега. Хасан устремляется вон из деревни. Солнечные лучи хлещут его по рукам, плечам, голове. Он сломя голову несется по берегу в сторону Думлу, где зыблется красный туман. Хасан бос, раскаленная земля обжигает его ступни. Во рту пересохло.
Наконец наступает вечер, солнце скрывается, с запада тянет ветерком. Хасану почему-то не приходит в голову испить воды из текущей обочь реки или хотя бы ополоснуть лицо. Едва волоча ноги, он бредет весь в пыли и поту. Впереди — страх, позади — страх… Хасан и сам не помнит, когда и как повернул обратно. К полуночи он был уже на скалах Анаварзы. В темноте горы кажутся выше и неприступней, чем днем. С дальних вершин катится гул, стон раненого зверя. Ветер расшвыривает камни, качает могучие кроны, катит охапки травы. Стремительно, захлебываясь ветром, Хасан карабкается на вершину утеса. Руки и колени ободраны в кровь. Наверху пахнет горелым тимьяном. Как по натянутой проволоке ходит он по краю обрыва. В ушах — оглушающий грохот, ужас сковывает все тело. И чем сильней страх, тем с большим наслаждением он делает шаг за шагом по острому, как лезвие ножа, краю обрыва, думая только об одном — об острых камнях на дне. Он весь дрожит… И вдруг видит
Всю ночь Хасан ходил по каменному лезвию. Взад и вперед. Взад и вперед. Пока ноги не онемели. А когда в первых лучах солнца увидел внизу под собой острые камни, голова его закружилась. Весь мир с его скалами, травами, пчелами, мотыльками, сухими цветами завертелся вокруг Хасана. Отсюда, с высоты, широкая река казалась беспомощным ручейком, дороги на равнине — тонкими нитями, люди — снующими муравьями или жуками. Бегущий по дороге красный грузовик был не больше мизинца. И все это тоже бешено вращалось вместе с окружающим миром. Хасан повалился в расщелину меж двух скал. Грудь его часто вздымалась, он долго лежал не шевелясь. Солнце припекало. От камней исходил вязкий жар. В ушах у Хасана гудело, в глазах было темно. Он не понимал, день сейчас или ночь. Не мог ни о чем думать. Излучая тусклое красноватое свечение, как гаснущие светильники, по скалам ползали змеи. Халиль, призрак Халиль, обряженный в белый саван, убивал этих змей, обрушивая на них яростные удары. Снопом взметались алые искры, подобные сверкающим звездочкам, и медленно опадали на землю. Каждая убитая змея взлетала звездами ввысь, а вернувшись на землю, опять воскресала. Какие-то неведомые жуки с литыми панцирями падали с высоты на сверкающие под солнцем дорогу, равнину, скалы. Сонмища жемчужно-белых улиток, круглых, как пуговицы, унизывали все травы, кусты, цветы, деревья.
Хасан попытался подняться, но не смог. Каждую частицу его тела терзала нестерпимая боль. Его неодолимо тянуло все туда же — на острый, как нож, край обрыва. От взгляда вниз кружилась голова. Красный грузовик стал почти невидим. Если упасть с такой высоты, разобьешься вдребезги. Хасану было страшно. И все же он ползком добрался до края обрыва, поднялся на ноги. Беспредельная равнина простиралась до самого Гявурдага. Крепости Хемите, Йылнкале, Топраккале тонули в туманной дымке. Земля внизу сверкала и лучилась. Всю округу щедро заливал солнечный свет. Лишь в самой глубине обрыва, куда Хасан страшится заглянуть, темно, темнее темного. Хасан вдруг ощутил приток свежих сил и вновь зашагал над кручей. Чем дольше продолжалась эта пытка, тем страшней становилось ему, тем сильнее его трясло. Голова кружилась не переставая. Сколько времени провел он там? Может быть, целый день…
Окончательно выбившись из сил, он остановился и, стоя лицом к провалу, стал раскачиваться. Нутром чувствовал, что вот-вот сорвется. И опять мрак опустился на землю, и опять рассвет вступил в свои права, и глаза слепит от пронзительного сиянья. Хасан раскачивается. Взад-вперед, взад-вперед. В ушах — нарастающий гул.
Наконец он потерял сознание, повалился на спину и долго лежал в широкой щели меж скал. Случись так, что он упал бы не на спину, а лицом вперед, сейчас лежал бы внизу. И хищные птицы клевали бы его тело.
Вновь явился дух, окутанный в белый саван. Он погонял стаю красных гадюк.
— Хасан! — кликнул он. — Не ты ли мой сын? Не в тебе ли течет моя кровь? Когда же ты спасешь меня, своего отца? Видишь этих змей? Ведомо ли тебе, что это не просто змеи, а несчастные, гибель которых осталась неотмщенной? Они обратились в красных гадюк, а я — их пастырь. Если ты не отомстишь за меня, ангелы поступят со мною точно так же — обратят в змею. И ты готов с этим смириться, Хасан? В твоем сердце нет места состраданию? Разве я недостоин лучшей участи, неужели мне до Судного дня пресмыкаться подобно мерзким тварям? О-о-о-о, сын мой! Убей змею! Хасан, убей змею…
Очнувшись от забытья, Хасан увидел пылающие скалы, охваченных огнем ласточек и орлов. Он побежал. А за его спиной неотступно бушевали языки пламени.
Деревенские вновь обрели дар речи. Все до единого, от мала до велика, с утра до вечера обсуждали очередную новость: Халиль якобы приходил к Эсме. Сначала он зашел к матери, имел долгий разговор с ней, в чем-то пытался ее убедить, но напрасно. И тогда, раздосадованный, уселся под деревом в самом центре деревни. Аромат цветущих апельсиновых деревьев разливался по земле. Халиль выкрикнул:
— Я стал погонщиком красных гадюк! Со временем сам превращусь в длиннющую прозрачную гадюку. Люди, не дайте свершиться этому! Убейте змею, убейте!
При этих словах призрак вдруг лопнул, как пузырь, и на деревню посыпались маленькие кроваво-алые гадюки.
Бабушка казалась как никогда ласковой, лицо ее излучало довольство и радость. Долго и нежно она поглаживала спутанные волосы внука. Хасану было приятно. Бабушка даже спросила его о чем-то, внимательно выслушала ответ. А это означало, что отныне все жители деревни начнут разговаривать с ним. Хорошо-то как! Значит, и на сей раз он спасен. Он напряженно вслушивался в каждое бабушкино слово, сердцем впитывал смысл каждой фразы.
— Значит, ты уже знаешь об этом, Хасан? Мой сын Халиль превратился в призрак от любви. И после смерти он любит твою мать. Ревнует ее. «Если единственная моя красавица приласкает другого мужчину, я погибну», — говорит он. Как же это понять, мальчик мой? Мыслимо ли такое дело? Неужто и впрямь на опустевшее супружеское ложе мать твоя пустит другого? Иди ко мне, Хасан мой, мальчик мой, иди ко мне.
Она обняла голову Хасана своими старческими руками и тихо, почти беззвучно продолжала:
— Ты еще слишком мал, внучек, многого не понимаешь. Если б ты был настоящим йигитом, разве позволил бы ты, чтобы мать пустила в свою постель чужого мужчину? Иди ко мне поближе, я тебе что-то на ушко скажу. Каждую ночь твоя мать водит к себе мужчин. Люди видели, нет такого человека, который бы не знал об этом. Ну что ты на это скажешь, Хасан? Отец твой мертв, а мать… О, она первая красавица на свете, никто не может убить ее. Ну и пусть! Но ты-то, ты-то как взглянешь людям в глаза? Неужто тебе безразлично, что будут тебя называть сыном потаскухи? И до конца своих дней не смыть тебе позорного клейма со своего чела! Не смыть! Скоро и я сойду в могилу. Останешься ты один на белом свете. Как же ты сможешь жить, с клеймом-то?
Бабушка отстранила голову Хасана, испытующе заглянула ему в глаза. Лицо внука покрылось мертвенной бледностью. Старуха возликовала: видать, самое больное место задела. Сыновья ревнуют матерей даже к родным отцам.
— Ты, мальчик, и не пытайся выследить мать. Эта хитрюга все равно тебя проведет. Да-а. Коли женщина захочет мужчину, то, пусть муж хоть за завязку шальвар держит, все равно изловчится и ублажит себя, да так, что муж и ухом не поведет. Пустое это дело — пытаться выследить распутницу. Ты лучше людей поспрашивай. Вся деревня видела, как она водит к себе мужчин.
Бабушка говорила и говорила, убеждала, уговаривала. Хасан с трудом держался на ногах, когда выходил из бабкиного дома. Все нутро оцепенело от безысходной тоски. Ноги сами принесли его на деревенскую площадь. Встречные останавливались, вступали с ним в беседу.
Несколько месяцев кряду сельчане судачили все об одном и том же — о распутстве Эсме. До ушей Хасана доносились обрывки их фраз. Теперь обсуждали тело Эсме — руки, ноги, лицо, брови, глаза. Расписывали красоту ее нагого тела. Хасана сводили с ума подобные разговоры, но он почему-то продолжал вслушиваться. Да-да, он не мог больше существовать без этих разговоров. Какие таинственные нити связывали всех обитателей деревни со старой бабкой? Почему вскользь оброненное ею слово тотчас подхватывалось людьми и, тысячекратно усиленное, передавалось из уст в уста? Бабка незримо правила всей деревней, и Хасаном — тоже. Мать должна умереть. Мать должна…
— Трудное это дело, брат, ох, какое трудное!
— Уж коли Хасан даже на распутство матери глаза закроет, видать, не кровь у него в жилах течет…
— Будь у него кровь в жилах, он уж давно бы поквитался с убийцей отца, пусть это хоть трижды его мать…
— Нет у него в жилах крови, вся усохла…
— Мужчины приходят к ним в дом, снимают одежды с матери и занимаются непотребством, а Хасан смотрит на все это, да еще и наслаждается.
— Да-да, пялит свои глаза бесстыжие.
— Однажды мать вдруг усовестилась и говорит мальчишке: уходи, не смотри на мой грех. А Хасан как заревет: не гони, я хо-чу-у-у все видеть…
— Смотрит, глаз не сводит…
— Нравится смотреть, что мужчины делают с его матерью…
— Как-то раз он пригрозил Эсме, что убьет ее…
— За что?..
— Как за что? «Не смей, — говорит, — спать с мужчиной без меня! Не вздумай наслаждаться тайком».
— А она что в ответ?
— Что она может ответить, бедненькая. «Вдовая я, — отвечает. — Мне тяжело без мужчин. Стыдно, конечно, когда сын наблюдает за матерью, но ничего не поделаешь. Не могу я без этого дела жить, а муж убит…»
— Так прямо и сказала?..
— А что тут особенного? Не может баба без мужиков.
— Она вроде арабской кобылицы в пору случек…
— Такая за одну ночь пропустит мужчин всей деревни…
— Да еще причитает: неужто, братья мусульмане, больше нет мужчин в округе? Мне бы хоть парочку.
— Ну что может поделать Хасан? Ребенок ведь еще…
— Чтоб ему околеть!
— Дозволить мужчинам спать с матерью — что же это такое делается…
— Таращится на ее голое тело…
— Ненормальный их род, право слово, ненормальный…
— Бедный Хасан…
— Маленький он еще, ничего не смыслит. Как может ребенок знать, что мать его блудит?..
— Бедняжка подсматривал за ней…
— День не спускал с нее глаз, другой…
— Хорошо же он, видать, надзирал за ней…
— Конечно, хорошо. А что вы думаете, разве такой парень, как Хасан, смирится с тем, что мать — гулящая?..
— Человек с чем хочешь может смириться, только не с беспутством матери…
— Хасан уже настоящий мужчина. Если бы он застукал мать…
— В объятиях другого…
— Хасан — отменный стрелок. Он всадил бы пулю в лоб и матери, и тому, кто с ней…
— Ха-ха-ха! Люди добрые, тухлятину сколько ни соли, она все пахнет. Эсме не дура. Она ни за что не станет беспутничать на глазах у сына. Тишком она, тишком…
— Эх, не посмеет мальчишка причинить зла матери. Одна она у него, и он у нее один. Вот и допускает, чтоб она делала что на ум взбредет. Не пропадать же такой красотке почем зря…
— Три дня следил сын за ней…
— Неужто она не догадывалась, что он не спит?
— Двое суток не спал, а когда на третью ночь сон сморил его, она приняла мужчину, и они до рассвета…
— Двое суток не спал? Бедняжечка! Это ж надо…
— Халиль в змею превратился. В красную, насквозь прозрачную, длинную-предлинную…
— Что ни ночь он приползает к ее порогу и, свернувшись клубком, лежит. Видит, как жена ласкает мужчин. Он и сам бы не прочь с ней потешиться, но призраки ни на что не способны. Красная змея, пунцовая, совсем как солнечный закат…
— Хасан — удивительный парень. Зря вы о нем так…
— Он не потерпит бесстыдства в своем дому…
— Ребенок он еще…
— Разве рука у него поднимется на мать?..
— Не сможет бог создать вторую такую красавицу…
— Это как пить дать. Не сможет…
— Не обойдется здесь без кровопролития. Соседи и старая ведьма свекровь убьют бедную.
— Кто враг красоты, тот враг Аллаха…
— Аллах с любовью создавал ее…
— Уж лучше б не создавал вовсе. Одно от нее горе людям…
— Почему это горе? У бедняжки уста есть, а слова сказать не может…
— Тоже мне безропотную нашли. Только и знает, что по деревне разгуливает, подолом вертит…
— Каждый божий день…
— Мужчины от нее рассудка лишаются…
— Жалко несчастную женщину…
— Вернулась бы лучше к своим родным…
— Не уйдет она отсюда…
— Не сможет уйти…
— А чего она там потеряла? Там таких красоток сотня…
— А здесь она единственная…
— Ну конечно, Аллаху делать больше нечего, как сотнями лепить таких красавиц. Единственная она во всем мире…
— Нет и не было красивей ее…
— Жаль ее…
— Убьет он, Хасан!
— Неужели этот нечестивец поднимет на нее руку?
— Все в их роду такие…
— Проклятая богом семья. Такому прикажут — и прирежет мать. Да что там мать — он любого прикончит…
— А жаль…
— Жаль Эсме…
— Порешат ее…
— Хасан порешит.
— Он еще несовершеннолетний. Его даже судить не смогут…
— Такого и в тюрьму не посадят…
И вдруг разговоры разом затихли. Тишина пала на деревню. Ни единого звука не издавали уста человеческие. А может быть, Хасану только так казалось? Каждый день он ходил в гости к бабушке, но и она молчала. Легче было бы заставить покойника заговорить, чем бабушку. Или Хасану только так чудилось, потому что не говорили больше ни о матери, ни об отце, ни о нем самом.
Хасан часами бродил по деревенским улицам, заискивающе улыбался встречным в надежде услышать знакомые речи. Напрасно. Позабыли все, что ли, о них? Впору просить о помощи реку и деревья.
Ласточки навсегда покинули разоренные гнезда. Орлы парят так высоко в поднебесье, что не дано человеку услышать их голос. Как сквозь землю провалились букашки, кровавые змеи, призраки в белых саванах, желтомордые псы, что по ночам шныряют по кладбищу и оглашают равнину протяжным воем. Ничего, никого не осталось во всем мире.
Тщетно пытался Хасан заполнить пустоту. Хоть бы веточка шелохнулась среди гробовой тишины.
Он решился опять пойти на острый, как лезвие, край обрыва. Может быть, все-таки повезет. Может быть, оступится он наконец, сорвется и разобьется об острые камни. Он ни капельки не боится. Ни единая жилка в нем не трепещет. Все та же равнина простирается вдалеке, крохотные, словно игрушечные, грузовики, как и прежде, катятся по дороге, люди сверху похожи на муравьев, а река — на тонкую нить. Но голова уже не кружится, тело не сковывает страх. Даже если бы он кинулся вниз головой, все равно не испытал бы ни малейшего страха.
Изо всех сил пытался Хасан возродить в себе знакомое чувство леденящего душу ужаса, подолгу смотрел на дно обрыва. Увы. Он ходил взад-вперед над бездной, бегал. И все попусту.
И тогда он направился к родному дому. Вошел во двор. Навстречу ему мать. При виде ее странное чувство жгучей волной окатило Хасана. Волосы встали дыбом на голове. Руки и ноги задрожали. Нет, не может он оставаться в доме. Не может! Бежать отсюда, бежать! Лишь на деревенской площади испытал он некоторое облегчение. Так оно и бывало обычно: при виде матери не мог Хасан унять смятенье, жуткий страх овладевал им, в глазах темнело. Лишь в отдалении от нее успокаивался.
Мать разожгла во дворе тандыр. Из разверстой пасти тандыра вырвался пламенный сноп. Хасан вдруг с ужасом осознал, что давно уже вертит в руках револьвер. Как это оружие очутилось у него в руках? Пламя медленно осело, словно втянулось в пасть тандыра. Мать, очевидно, пекла хлеб. Она то и дело склонялась над очагом. Хасан сотрясался от сильной дрожи. Голова кружилась. Мать была вся в огненных бликах. Вдруг револьвер, зажатый в руке Хасана, выстрелил. Дико вскрикнула мать. Еще и еще раз выстрелил револьвер. В воздухе разлился запах горелых волос и мяса.
В тот же миг Хасан испытал несказанное облегчение. Некоторое время он кружил вокруг тандыра, не выпуская револьвера из рук. Факелом вспыхнули волосы на голове матери. Она скатилась в тандыр.
И тогда Хасан зашагал в сторону Анаварзы.
На третий день его разыскала все та же собака, в той же самой каменной гробнице. На сей раз он изловчился опустить за собой тяжелую каменную плиту. Все же собаке удалось его учуять. Собака всегда найдет хозяина.
Несколько месяцев тому назад Хасан наконец вырвался из дому, посетил меня. Живет он хорошо. У него три комбайна, пять тракторов, много земли. Он построил себе огромный домище — настоящий особняк! Дом стоит посреди апельсиновой плантации в тридцать дёнюмов.
Хасан женат. Жена очень красивая. У него растут три сына и три дочери.
Мы вспомнили с ним того самого ага, который прикончил четверых и каждый день с утра до вечера молился. Вспомнили гада Лютфи.
Нравы в Чукурове совсем испортились. Люди стали злыми, жестокими. Истинные друзья перевелись. Каждый норовит выцарапать глаза ближнему. Есть и такие, что за пяток курушей способны убить родного отца.
Хасан сказал мне, что мало общается с людьми. И еще он сказал, что весной от густого аромата цветущих апельсиновых деревьев у него кружится голова. Как во хмелю.
Çakircali Efe
İstanbul, 1972
В деревню Айасурат галопом въехали шестеро жандармов. Кони — все взмыленные, даже гривы почернели от пота, ноги в пыли и грязи. Возглавлял этот маленький отряд Хасан-чавуш — крупный, крепко сбитый смуглый мужчина со светло-каштановыми усами. У дома Ахмеда-эфе он круто осадил коня. Остановились и другие жандармы. На стук копыт из дверей выглянул сам хозяин. Его лицо тотчас же озарила радостная улыбка. Чавуша он очень любил, считал своим лучшим другом. Когда Ахмед разбойничал в горах, чавуш неутомимо преследовал его. А вот когда Ахмед оставил разбойничество, спустился на равнину, они вдруг подружились. Да так, что и водой не разольешь. В те времена у всех простых людей на языке было одно присловье: «Османцам верить нельзя». Знал его, разумеется, и Ахмед-эфе. «Присловье-то, может, и верное, — думал он, — но ведь мы как родные братья». С тех пор как эфе живет на равнине, он много раз вместе с Хасаном преследовал разбойников, вместе с ним переносил множество тягот. Это еще теснее сплотило их.
— Ты сегодня какой-то мрачный, озабоченный, — сказал Ахмед-эфе жандарму. — Заходи в дом.
— У меня и впрямь есть на душе одна забота. Тяжкая забота, — ответил чавуш, спешиваясь.
Друзья обнялись.
— Говори, в чем дело. Никогда еще не видел тебя таким.
Хасан был бледен как смерть. Руки у него дрожали мелкой дрожью. Стоял он, слегка пошатываясь, словно под хмельком.
Вошли в дом, сели.
Немного погодя в комнату вбежал мальчик, звонким голосом приветствуя чавуша. Только тогда лицо Хасана чуточку просветлело. Мальчик поцеловал ему руку. Жандарм достал серебряную монету, протянул мальчику, но тот ее не взял.
— Чавуш, — сказал эфе, — ты был такой угрюмый, туча тучей, а увидел моего Мехмеда, сразу повеселел. Быть ему львом!
— Денег у меня он не берет, — отозвался чавуш. — Но я все равно люблю этого львенка.
— Мехмед, — обратился к сыну эфе, — возьми монету. Хасан тебе не чужой, все равно что дядя.
Но парнишка наотрез отказался от денег. Чавуш усадил его рядом с собой, погладил по волосам. Эта сценка повторялась каждый раз, когда он приезжал в гости.
Тем временем жандармы успели отвести лошадей на конюшню и вошли в комнату. Один из них принес сумку начальника. Из одного ее отделения чавуш извлек небольшие башмаки и папаху. Папаху он нахлобучил на голову Мехмеду, башмаки надел ему на ноги.
— Ну, теперь ты у меня как паша. Машаллах, и будешь настоящим пашой.
Чавуш никогда не забывал прихватить с собой какой-нибудь подарок. Мехмед очень его любил. Смотрит, бывало, как его старший друг прохаживается в сверкающих сапогах, и думает: «Вот это йигит! Из всех йигитов йигит!»
Из другого отделения сумки Хасан вытащил подарки для женщин. Пришла девушка-служанка, унесла их на женскую половину.
Каждый раз, когда приезжал чавуш, Мехмед усаживался с ним рядом и, стараясь не упустить ни одного слова, слушал его разговор с отцом. Да и всегда, когда в доме бывали гости, Мехмед засиживался с ними до полуночи.
— Что случилось, брат? — недоуменно спросил Ахмед-эфе. — Чем ты так взволнован?
— Мой эфе… — начал было чавуш и тут же запнулся. Затем под пристальным взглядом хозяина медленно продолжил: — Вот уж не думал, что такое может стрястись со мной. Говорить даже стыдно.
— Ну, — поторопил Ахмед-эфе.
— Выехал я к тебе рано утром. Соскучился, дай, думаю, повидаю своего брата. Едем мы себе спокойно, и вдруг нас обстреливают. Хорошо еще, успели ускакать, никого даже не задело. Это, верно, разбойники-греки. Преследовать их я не стал — к тебе ведь ехал, брату своему, святое дело, нельзя его откладывать. Решил, что мы изловим их вместе с тобой. Да вот стыд заел. Так ли поступают настоящие йигиты? Надо бы вернуться, пока они еще не ушли далеко, да поквитаться с ними!
— Не горюй, брат. Мы с ними еще поквитаемся. Отдохни немного, поешь: проголодался небось с дороги.
— Не могу. Кусок в горле застрянет. Позор-то какой!
— Ничего, успокойся… Эй, — крикнул хозяин своим домочадцам, — сготовьте что-нибудь для чавуша. Да поживее!
Но чавуш даже не притронулся к еде. На все настояния хозяина твердил одно:
— Не могу терпеть такой позор!
Как только остальные жандармы перекусили, эфе вскочил на ноги:
— Я понимаю твои чувства, брат. Сейчас мы отправимся в погоню.
Он вооружился, и через несколько мгновений они были уже в пути. Впереди мчались Хасан-чавуш и Ахмед-эфе, сзади пятеро жандармов. Словно кузнечные мехи, раздувались бока лошадей.
Уже начинало смеркаться. Тени вытянулись. Возле какой-то речки чавуш чуть поотстал, и, когда Ахмед остановился, разом грянул залп из шести ружей. Покачнувшись, эфе свалился наземь. Голова у него раскололась: в нее попали три пули. Там на берегу и осталось лежать его тело. А Хасан и пятеро жандармов, даже не взглянув на мертвеца, подобрали его богато отделанное ружье и направили лошадей в сторону Одемиша.
В тот день по приказу правительства были убиты все разбойники, что спустились на равнину. В измирском правительственном доме расстреляли юрюка Османа-эфе, в бергамском правительственном доме — Бакырлы-эфе вместе с его нукерами, в Айдыне — Беспалого Араба. Правительство было недовольно, что эти разбойники, хоть и спустились на равнину, оружие оставили при себе, нукеров не распустили. Разбоем они, правда, не занимались, но вели себя как маленькие князьки, нередко бросая вызов правительственной власти. Потому-то и решено было расправиться с ними.
Черная весть об убийстве Ахмеда-эфе пришла в Айасурат лишь на следующий день. Хатче, жена Ахмеда, горько рыдала, рвала на себе волосы, причитая:
— Предупреждала я тебя, мой эфе: «Не доверяй османцам!» Да не послушался ты меня!
Покойника принесли в Айасурат, предали тело земле. Но долго еще убивалась Хатче, оплакивая своего мужа.
Мехмед рос. И каждый божий день слышал о подлом, вероломном убийстве отца. В его ушах не умолкал голос матери: «Предупреждала я тебя, мой эфе: „Не води дружбу с османцами!“ Не послушался ты, вот и попал к ним в ловушку! Сгубили они тебя, бесхитростного!»
Мехмед окончил начальную школу. Год-другой поучился в одемишском медресе, затем ушел оттуда, стал вольным человеком.
Самым близким другом Ахмеда-эфе был Хаджи-эшкийа, человек уже пожилой, — маленький, смуглый, сухощавый, со впалыми щеками. Эфе всегда укрывался у него в трудные времена. После предательского убийства Ахмеда-эфе Хаджи взял Мехмеда под свое покровительство, заменив ему родного отца. Только они двое — Хатче и Хаджи-эшкийа — и продолжали долгие годы скорбеть по эфе, славили его йигитство и благородство. Изо дня в день Хаджи пел одну нескончаемую песнь — об Ахмеде и постигшей его страшной беде.
Однажды — уже после того, как Мехмед ушел из медресе, — Хаджи обнял его и сказал:
— Сынок! Ты ведь не какая-нибудь шушера-мушера: твой отец — Чакырджалы Ахмед-эфе. И если тебе перепало от него хоть немного отваги и мужества, ты вырастешь настоящим львом. Большому озеру зной не страшен. У йигита всегда пуля в ружье. И на твоей улице будет праздник. — Подвел к нему лихого коня, протянул «маузер». Мехмед поцеловал ему руку.
— Спасибо тебе, дядя. Спасибо. Ты ведь укрывал моего отца. А теперь… Будь отец жив, и он поступил бы так же, верно, дядя?
— Верно, сынок. Из львенка — так уж самой природой установлено — вырастает лев.
Мехмед сел на коня, ружье на колени положил, а сам все любуется: конь белого цвета, красоты необыкновенной, да и ружье хорошо, ничего не скажешь, загляденье просто.
Поскакал по одемишской равнине — в сторону гор. Увидел одинокую сосну, остановился. Пять пуль выпустил — и хоть бы одна в ствол угодила.
Погладил ложе ружья, призадумался: «Отец в медную монетку попадал, а я в здоровенное дерево не могу. Как же мне научиться стрелять?»
Глаз, прицел, мушка. Мехмед поднял «маузер», направил его на воробья, но стрелять не стал, только дослал патрон в патронник и помчался домой.
Дверь отворила сама мать, она радостно улыбалась. Мехмед бросился ей на шею, затем подвел ее к коню.
— Да сопутствует тебе удача! — благословила его мать. — Хороший конь?
— Чудесный, — ответил Мехмед. — Мчится как ветер.
Хатче взяла в руки ружье, покрутила.
— Прекрасная вещь. Ты уже пробовал стрелять?
— Пробовал. В дерево. Да только промахнулся. Но ружье — чудо. И очень удобное.
Хатче снова улыбнулась, но тут же глаза ее отуманила грусть.
— Твой отец сбивал на лету птицу. Ружье у него было замечательное, системы «мартин». Все отделанное перламутром. Жаль, что досталось оно этому поганцу Хасану, который растоптал самое святое, что есть у людей.
Мехмед привязал коня и с опущенной головой вошел в дом. Знал, что уж если мать заведет речь об отце, выговорится не скоро.
— Горный орел — вот кем был твой отец! Жандармы, бывало, только услышат о нем — с дороги сворачивают. Османцы перед ним, как листья, дрожали… Ах, Мехмед, ах, сынок!.. Ездил он на арабском скакуне. Седло черненым серебром отделано, так и сверкает, еще издали видно. Заметит какой-нибудь крестьянин блестящую точку на равнине, тотчас ко мне бежит: «Хатче, твой эфе едет». Вся одемишская равнина будто солнцем озаряется. А когда твой отец с гор спускался, для всей деревни был праздник. Только и слышалось: «Наш эфе приехал. Наш эфе приехал!» Бедным девушкам он давал приданое, юношам — деньги на калым, больным — лекарства, голодным — хлеб. Такой у тебя отец был, Мехмед. Предостерегала я его: «Не верь этим османцам!» А он верил. Потому что сердце у него было чистое. Вот его в конце концов и сгубили эти предатели… — Тут она не выдержала, расплакалась. Плачет, а сама повторяет: — Предатели эти османцы, подлые предатели!
На другой день, к вечеру, к их дому подскакали пятеро контрабандистов с грузом табака. Вызвали Мехмеда.
— Мы от Хаджи-эшкийа, — сказал один из контрабандистов. — Поедешь с нами в Айдын.
Парнишка птицей вскочил на коня.
— Счастливого пути! — крикнула ему вслед Хатче. — Да пошлет тебе Аллах удачу! Да ослепит врагов твоих! Вот таким же был и твой отец.
Один из контрабандистов — Безумец Осман — предложил ехать через горы.
— А по-моему, лучше прямо по шоссе, — возразил Мехмед.
— Да все дороги перекрыты таможенниками. И птице не пролететь.
— Ничего подобного, — стоял на своем паренек, — все таможенники сейчас в горах. Там же, где и контрабандисты. А на шоссе если и осталось, то всего несколько человек. Справиться с ними — дело не трудное.
— Осман-ага, а ведь он, хоть и молод, дело говорит, — поддержал Мехмеда контрабандист, которого, как потом выяснилось, звали Хаджи Мустафа. — В горах сейчас опасно. За каждым камнем — засада.
Однако Безумец Осман сурово отрезал:
— Как я сказал, так тому и быть.
Все шестеро молча направились в горы.
По пути Хаджи Мустафа сказал Мехмеду:
— Осман-ага от своего слова не отступится. Такой уж у него характер. Но ты не огорчайся. Я знаю, что ты прав… Я ведь дружил с твоим отцом, можно сказать, породнился с ним. Замечательный был человек!.. Эх, где вы, былые деньки!.. После его смерти у меня как будто крылья поломались.
Было уже за полночь. Они спускались в горную долину, когда вдруг грянул ружейный залп. Один из контрабандистов рухнул, убитый наповал.
Хаджи Мустафа ехал рядом с Мехмедом.
— Прячься! — крикнул он, спрыгивая с лошади. И когда оба они укрылись за обломком скалы, тихо добавил: — Плохи наши дела. Напоролись на жандармов.
Завязалась перестрелка. Мехмед радовался, что участвует в настоящем бою. Стрелял, стрелял, потом спрашивает:
— Что же с нами будет, дядюшка Хаджи?
Но ответ на свой вопрос он знал и сам. Утром, как только рассветет, их схватят и тут же на месте расстреляют.
— Ты ведь малый ловкий, проворный, — проговорил Хаджи Мустафа.
— Ну?
— Ползи к Осману. Скажи ему, что мы прикроем их своим огнем, а они пусть уходят.
— Хорошо.
— Покажи, что ты достойный сын Ахмеда-эфе.
Бесшумно, словно змея, Мехмед добрался до Османа и передал ему предложение Хаджи.
Так и поступили. Под прикрытием усиленного огня Осман и его товарищи вскочили на лошадей и ускакали. Жандармы, сидевшие в засаде, были, видимо, сбиты с толку. Одни контрабандисты ускакали, другие остались. А где же их груз? Бросили его или успели прихватить с собой? В полном замешательстве жандармы палили по оставшимся. Этак через полчаса Хаджи сказал парнишке:
— Надо уходить вверх, в горы. Оттуда стреляют редко.
Мехмед был весь в поту. В этом своем первом бою он испытывал и радость, и страх. Но вскоре страх исчез. Они полезли вверх по склону. Один ползет, другой прикрывает его огнем. Штаны на коленях порвались, ноги все ободраны, но делать нечего, приходится ползти. Наконец, вырвавшись из окружения, встали и кинулись бежать.
К рассвету они добрались до становья юрюков. Здесь их накормили, прижгли раны на коленях. В ночной схватке они расстреляли все свои патроны. Пришлось купить у юрюков боеприпасы и провизию.
— Куда мы теперь подадимся, дядя? — спросил Мехмед.
— В горы, — ответил Хаджи.
— Значит, станем разбойниками?
— Вроде того, — ухмыльнулся Хаджи.
Мехмед внимательно поглядел на него. Будто впервые увидел. Лет Хаджи — около сорока. Роста он среднего, сложения крепкого. Лицо у него все в оспинах. Густые, хмуро сдвинутые черные брови, пышные длинные усы, чуть тронутая сединой, колючая, как репей, борода.
— А что скажет мать?
— Что она может сказать? Она ведь вдова Чакырджалы Ахмеда-эфе. Обрадуется, узнав, что ее сын стал разбойником.
— Но мы же еще никого не ограбили — какие же мы разбойники!
Хаджи снова усмехнулся:
— Послушай, Мехмед! Если мы сейчас спустимся в деревню, то нас могут заподозрить в каком-нибудь преступлении. Того и гляди заметут. Надо запутать следы. Побродим несколько дней по горам, а уж потом — домой.
Эти несколько дней они могли преспокойно провести в юрюкском становье. Но Хаджи, видимо, что-то задумал.
— Вот бы порадовался отец, если бы увидел тебя сейчас. Вот бы порадовался.
К вечеру они подошли к вершине и остановились на привал. Место здесь было чудесное. Пахло хвоей, мятой и цветами. Напившись воды из родника, они умылись и растянулись на земле.
Передохнув, Хаджи Мустафа встал. Куском известняка накорябал на сосне круг величиной с зеркальце и вернулся к роднику. Приподнявшись на локте, Мехмед следил за каждым его движением.
— Смотри! — Хаджи взял ружье, выстрелил. Пуля угодила в самый центр круга. А за ней и еще несколько. И все в самую середину.
У Мехмеда вытянулось лицо.
— Дядя Хаджи, а в медную монету ты попадешь?
— Подбрось-ка.
Раздался выстрел. Монетка закружилась и исчезла, словно подхваченная ветром.
— Вот так стрелял и твой отец. В нашем деле главное — быть метким стрелком. Без этого тебе не стать ни контрабандистом, ни просто йигитом.
Хаджи подошел к другой сосне и начертил круг побольше.
— А ну-ка, мой лев.
Не сразу решился Мехмед. Наконец вскинул ружье, хорошенько прицелился и нажал на спусковой крючок. Пуля ушла выше цели.
— Промахнулся, — качнул головой Хаджи.
Мехмед швырнул ружье наземь, сел возле родника и обхватил лицо руками.
— Мой йигит, — говорит ему наставник. — Не всякое дело с первого раза удается. Нужна сноровка. Возьми ружье и стреляй. Пока не попадешь.
А Мехмед как будто и не слышит его. Сидит неподвижно.
— Умение стрелять — не от Аллаха, — внушает ему Хаджи. — Тут надобно упражняться да упражняться. Не выпускай эту штуку из рук. Я вот вроде бы неплохой стрелок, а стоит мне месяц не пострелять — начинаю мазать. Так бывает с некоторыми разбойниками: поживут на равнине — и опять в горы, а стрелять-то за это время разучились — тут их и хватают за шкирку. Рано еще огорчаться. Научишься и ты метко стрелять. Для этого наперед всего хороший глаз нужен да выдержка и терпение. А все это у тебя есть. Так что продолжай. Без передышки.
Хаджи его и так и этак подбадривает, а он даже головы не поднимает. Сидит не шелохнется.
Вот уже и вечер наступил, стемнело. Только тогда прекратил Хаджи свои наставления. Взял котомку с едой, зовет парня, а тот не хочет идти, все в землю смотрит.
Хаджи перекусил один и говорит Мехмеду:
— Я подремлю немного. А ты покарауль. Чтобы никто не подкрался.
Лег, свернулся клубком.
Проснулся далеко за полночь. А Мехмед все сидит с ружьем, в мысли свои погрузился.
— Ложись. Теперь мой черед.
Мехмед прижал к себе ружье, лег. Рано на рассвете проснулся, сполоснул руки и лицо. Хаджи достал хлеб с сыром, и они позавтракали.
Хаджи показал на круг, нацарапанный на дереве.
— А ну-ка, Мехмед.
Парнишка молча приложился, выстрелил. Пуля пролетела стороной, даже ствола не задела.
— Ничего, не унывай, — подбодрил его Хаджи. — Главное — не напрягаться. И не волнуйся: попадешь или нет. Стреляй себе и стреляй. Во всяком деле важно набить руку. Храбрость тут ни при чем. Было бы старание, остальное приложится.
Парнишка стиснул зубы, молчит. Ружье, правда, не бросает, но палит куда попало, даже не целясь. Весь ствол издырявил, а в цель никак не попадет. Стыдно ему своего неумения. Голова — кругом. А он все стреляет и стреляет. Полдень уже, а он все стреляет и стреляет. И вдруг Хаджи радостно закричал:
— В самую середку!
Мехмед не поверил. Положил ружье наземь, подошел к сосне, смотрит. Пуля вонзилась чуть выше середины. Парень потрогал пальцами дыру, вернулся. Хаджи встретил его улыбкой. Тогда и Мехмед улыбнулся. Устало-устало. Сел подле родника, смыл пот, а Хаджи все его наставляет:
— Нужна не только меткость, но и быстрота. Допустим, перед тобой враг. Ты должен опередить его, выстрелить первым. Опоздал на мгновение — погиб. У наших людей наперед всего ценится быстрота, потом уже меткость.
Хаджи хорошо знал, что говорит: он был курдом, всю жизнь провел в этих краях.
Мехмед снова поднялся. Взял «маузер». На этот раз Хаджи стал давать ему советы: делай вот так… хорошо, хорошо… нет-нет, неправильно… держи крепче… задержи дыхание… вот так… промахнулся?.. ничего страшного.
Наконец парнишке снова удалось попасть в белый круг.
Хаджи довольно похлопал его по спине:
— Молодец! Так и продолжай!
Вечером они спустились в юрюкское становище. Поужинали, пополнили припасы — и снова в горы.
— Когда же мы спустимся, дядюшка Хаджи? — полюбопытствовал парнишка.
— Рановато пока, — ответил Хаджи. — Надо еще пожить на этой горе. Ведь тут прятался твой отец. Мы с тобой осмотрим все укрытия, которые он нарыл.
Они провели в горах целую неделю. Ходили от родника к роднику. Осматривали все убежища Мехмедова отца. И каждый день Мехмед практиковался в стрельбе. Когда они решили спуститься на равнину, он уже достиг кое-каких успехов, во всяком случае научился правильно держать оружие.
— Ну что ж, — сказал его наставник. — Лиха беда начало. Дальше пойдет легче.
Мать со слезами на глазах долго расспрашивала сына о его приключениях. А когда узнала все, посветлела лицом.
— Твой отец попадал в медную монету. Иншаллах, и ты выучишься, по отцовским стопам пойдешь.
Остальные контрабандисты — кроме того, убитого, — тоже благополучно возвратились. Они привели матери Мехмеда его коня.
Парень снова начал заниматься контрабандным промыслом. Товарищи его уважали. Был он смел, ловок и хитер. За всю бытность свою контрабандистом ни разу не попался в засаду. Лишь несколько раз побывал в стычках с жандармами, но остался цел и невредим. Чуть выдастся свободный часок, садится на коня и мчится в какое-нибудь пустынное местечко, тренируется в стрельбе по мишени. Попадал он теперь все чаще и чаще.
Разбойничество в приэгейских краях — исконное занятие, уходит своими корнями еще во времена Византийской империи. Возможно, зейбеки хозяйничают в этих горах с тех пор, как они стоят. А контрабанда для разбойников — нечто вроде начальной школы. У многих эфе в переметных сумах долго еще сохраняется запах контрабандного табака.
Хаджи-эшкийа никогда не улыбался. Ходил всегда мрачный, насупленный. В деревне даже повелось прозывать всех, кто отличался угрюмым нравом, «Хаджи-эшкийа». У его мрачности, однако, была своя причина. В сердце его сидела отравленная стрела. Много лет назад он был женат, но молоденькая жена влюбилась в его работника, и они вместе бежали в Одемиш. Там они поженились, у них родилась дочь. Хаджи-эшкийа был уже в преклонных годах, а его работник — молодой человек, смелый и решительный. Все попытки Хаджи-эшкийа убить беглецов оказывались неудачными. Останься они в деревне, ему, возможно, и удалось бы свести счеты. Но Одемиш был слишком далеко. Сожаление, что он не может смыть кровью свой позор, и угнетало Хаджи-эшкийа.
— Сынок, — обратился он однажды к Мехмеду. — Ты уже вырос, стал большим. Ни птицы летучие, ни звери бегучие от тебя не уйдут. Я помогал тебе как мог. Ничего не жалел. А ведь я стою уже одной ногой в могиле. Если ты сейчас за меня не отомстишь, потом уже будет поздно. Неужели я так и умру обесчещенный? Ты сын Ахмеда-эфе. Не откажи же в моей просьбе. Кроме тебя, у меня никого нет. Долго я ждал нынешнего дня. Думал: вот подрастет Мехмед, сквитается за меня. А я тебе все отдам, что у меня есть. И сад, и поле — все твое.
Мехмед ушел от него с опущенной головой: не знал, что делать. О просьбе Хаджи-эшкийа он рассказал своему наставнику.
— Ну что ж, — произнес Хаджи Мустафа, — надо помочь старику.
Прихватив с собой одного приятеля, они отправились в Одемиш. Прикончили ночью бывшую жену Хаджи-эшкийа и ее нового мужа и тихонько, стараясь не попадаться никому на глаза, ушли.
— Твоего врага нет в живых, — сказал Мехмед Хаджи-эшкийа.
Несколько дней Хаджи-эшкийа ходил сам не свой от радости. Носился по деревне бодро, как пятнадцатилетний. Смеялся, шутил, будто это и не он вовсе.
Расследованием этого убийства занимался тот самый Хасан-чавуш, который вероломно расстрелял Ахмеда-эфе. Через несколько месяцев ему удалось установить виновных. Он арестовал Мехмеда и его товарищей и в кандалах препроводил их в измирскую тюрьму. Дело должно было слушаться в уголовном суде для особо тяжких преступлений.
Коноводили в тюрьме убийцы, эфе, приговоренные к ста одному году заключения. Всех остальных, тех, кто был осужден на небольшие сроки, они обращали в своих рабов.
Приветствовать Мехмеда собрались все заключенные, кроме вожаков, эфе, которые не удостоили его своим вниманием. Это больно задело Мехмеда.
С первых дней он повел себя как арестант, проведший в тюрьме добрых пятнадцать лет. Ни с кем не разговаривал, не смеялся. В самой гуще людей — и в то же время в стороне от всех, замкнувшийся в себе. Но не от страха.
За три месяца он хорошо изучил тюремные порядки, раскусил, к каким хитростям тут прибегают ради своей корысти, какие имеются группы. Сдружился он только с Сейидом-ага, бывшим деревенским старостой. Это был честный, хороший человек, много на своем веку повидавший. Он был приговорен к ста одному году заключения за убийство, которое ему пришлось совершить ради сохранения своей чести. Друзья хорошо понимали друг друга. Серьезный не по годам Мехмед очень нравился Сейиду-ага.
— В нем хорошая закваска, — говорил он про Мехмеда.
Сейид-ага неплохо разбирался в судопроизводстве, знал все статьи уголовного кодекса наизусть. Опекая Мехмеда, он советовал, как ему поступить, что сказать в том или ином случае.
Был среди заключенных один здоровенный, могучего сложения детина по прозвищу Бешеный Юрюк. В услужении у него находился целый десяток арестантов. Он и впрямь оправдывал свое прозвище: глаза налиты кровью, речь невнятная, заплетающаяся, чуть что, приходит в дикую ярость. Что ни день этот Бешеный Юрюк устраивал в тюрьме потасовку или поножовщину. Всякий новый заключенный — богат ли, беден — должен был платить ему нечто вроде подати. Попробовал он содрать деньги и с Мехмеда, но тот ничего не дал. Затаив злобу, Бешеный Юрюк ждал только повода посчитаться с ним. Несколько раз подсылал к нему своих людей. Но те побоялись связаться с этим коренастым, крепким, как скала, пареньком. Да и Хаджи Мустафа был настороже.
Увидев, что Мехмед подружился с Сейидом-ага, Бешеный Юрюк совсем взъярился. Староста пользовался большой популярностью в тюрьме, все любили его как отца родного.
И вот однажды Бешеный Юрюк заявил Сейиду-ага:
— Человек ты почтенный, седоволосый. Не совестно тебе водить дружбу с юнцами, только что с воли? Не бережешь ты наше достоинство. Чтобы этот ублюдок больше не смел к тебе подходить!
Его слова передали Мехмеду. Вся тюрьма волновалась: что будет? Но Мехмед и виду не показал, что задет. А с Сейидом-ага перестал разговаривать. Уважение к юноше резко пошло на убыль. Мехмед понимал, что справиться с Юрюком не так-то просто. Половина арестантов на его стороне. Остальные настроены против него, но побаиваются. Так что надо действовать осторожно. Даже дряхлые старики посмеивались над Мехмедом. Но он твердо знал, что победа в конце концов за терпением и выдержкой.
Полтора месяца сносил он это унижение. И все время обходил стороной Сейида-ага.
Считается, что тюрьма — логово львов. Но и шакалов там предостаточно. Убийцы, которые не моргнув глазом душили людей, разбойники, которые грабили целые деревни, бросали вызов самому правительству, не только не решались пойти против Бешеного Юрюка, но и безропотно выполняли любое его поручение, пусть даже самое унизительное, не гнушаясь выносить за ним парашу.
Все эти полтора месяца Хаджи Мустафа тайно готовился. В тюрьме было много его земляков — курдов. Все дни уходили у него на организацию заговора, по ночам же он совещался с Мехмедом, рассказывал ему обо всем, что удавалось сделать.
— Ну что ж, пора, — решил наконец Мехмед. — Завтра, когда Бешеный Юрюк будет прогуливаться, мы нападем на него и отнимем револьвер. Но разделаюсь с ним я сам, один на один. Ты только смотри, чтоб никто не вмешался.
Одиннадцать человек удалось собрать Хаджи Мустафе. И все — народ надежный. Из тех, что и смерти не боятся.
Утром Бешеный Юрюк, как всегда, прогуливался по двору. В это время никто не смел даже подходить к нему.
Мехмед с невозмутимым видом вышел во двор, притворяясь, будто спешит куда-то по делу. Юрюк не обратил на него никакого внимания. И вдруг с быстротой молнии Мехмед набросился на своего врага. Повалил наземь. Прежде чем тот опомнился, он уже успел его обезоружить и швырнул револьвер Хаджи, который стоял тут же, у выхода.
Началась рукопашная. Бешеный Юрюк и Мехмед в обнимку катались по земле. Несмотря на свою силу и вес, Юрюк не мог одолеть Мехмеда: сказывалось десятилетнее заточение. Мехмед же был молод и крепок — настоящий пехливан[21]!
Сторонники Юрюка хотели было броситься ему на подмогу, но наткнулись на заслон из одиннадцати человек и остановились. Хаджи направил на них револьвер, и это окончательно подорвало их решимость.
— Помогите! Помогите! — вопил Бешеный Юрюк, но никто из его товарищей не трогался с места.
Мехмед схватил его за горло, стал душить. Юрюк уже не мог сопротивляться, лежал как колода. Надзиратели ненавидели его и не спешили вмешиваться, спокойно наблюдая за схваткой. Только когда Юрюк совсем почти задохнулся, разняли они дерущихся. Мехмеда и Юрюка забили в кандалы. После этого Юрюк не смел поднять глаз. Зато Мехмед приобрел всеобщее уважение. Но вел он себя по-прежнему тихо и мирно, никого не задевал.
Меж тем в тюрьме распространился слух, что, как только Мехмед окажется на воле, он уйдет в горы и начнет мстить за отца. Откуда появился этот слух — то ли Хаджи Мустафа ненароком обмолвился, то ли кто из арестантов сам дошел до этой мысли, — трудно сказать, но только все утверждали, что так оно и будет. Доносчики тут же доложили обо всем тюремным властям. Те, по инстанции, выше. Начальство обеспокоилось, и больше всех — Хасан-чавуш, потому что за «недоказанностью обвинения» Мехмеда должны были скоро освободить.
Сидел в тюрьме один крестьянин, приговоренный к пятнадцати годам за убийство. Он получил известие, что его жену забрал себе брат. Бедняга чуть не тронулся. Сидит в своей камере, не ест, не пьет, ни с кем не разговаривает. И так целую неделю. Когда наконец опамятовался, так переменился, что и не узнать. Бродит по тюрьме, как Меджнун, что-то бормочет себе под нос. Подойдут к нему, спросят о чем-нибудь, а он даже не слышит. А если и слышит, ничего не отвечает, только бессмысленно ухмыляется. Исхудал страшно. Волосы сбились, дыбом стоят. Дальше — хуже. Бьется головой о решетку. Смотрит куда-то вдаль, ничего перед собой не видит. Вся тюрьма ему сочувствовала, и сильнее всех — Мехмед. Но сделать для него он ничего не мог. Против такого горя, знал, нет лекарства.
Глядя на этого несчастного, Мехмед нередко задумывался.
— Какие смелые, гордые люди есть на свете, — говорил он Хаджи. — Ни за что не уронят своего достоинства. Ничто их не может сломить. А этот человек как будто заживо умер. И на уме у него только одно — отомстить.
Наконец пришел день освобождения. Мехмед и его товарищи простились со всеми заключенными. Предыдущую ночь юноша провел с Сейидом-ага — беседовали о жизни, о людях.
Мехмед и его приятели скатали постельное белье, сложили его у дверей. Рядом у решетки стоял тот самый арестант. Был он такой тощий и слабый, кажется, дунь — упадет. Перед самым уходом Мехмед решил попрощаться с ним.
— Всего тебе доброго, брат, — говорит.
Арестант вдруг услышал его слова, схватил Мехмеда за ворот и впервые за долгое время членораздельно проговорил:
— Ах, мой эфе. Ты выходишь на свободу…
И тут же, словно раскаиваясь в своем поступке, уронил руку, замолчал.
Выйдя из тюрьмы, они направились на постоялый двор и сняли комнату. Третьим с ними был Чобан Мехмед.
Расселись по кроватям, стали думать, как быть дальше.
— Чем нам заняться, дядюшка Хаджи? — спросил Чакырджалы.
А тот:
— Тебе лучше знать, сынок.
— Завтра должна прийти весть от Кямиля-ага.
— Да.
— Что же нам ему ответить?
— Тебе лучше знать, сынок.
— Но ведь все дороги перекрыты, дядюшка Хаджи.
— Перекрыты.
— Значит, надо обождать.
Все трое улеглись. Хаджи потушил лампу.
Чакырджалы долго не спалось. Хаджи и Чобан давно уже похрапывают, а он все думает. О покойном отце. О разбойничестве. О матери. О Хасане-чавуше. Недаром говорит народ: «Повадился кувшин по воду ходить…» Разбой — дело опасное. Никто из эфе не умирает в своей постели. Один им конец — пуля свинцовая. Сколько их перебывало в горах, и хоть бы кто умер своей смертью. Верзила Джерид, Карлик Джерид, Беспалый Араб и многие сотни других. Правительство — могучий лев. Все эфе рано или поздно попадают в его лапы.
Надо бы пойти другим путем, но каким?
С одной стороны — мать, с другой — Хасан-чавуш, с третьей — нужда непроходимая. Контрабандой много не заработаешь. И там тот же конец — пуля свинцовая. Да и что скажут люди? «Вы только посмотрите на сына Чакырджалы Ахмеда. Убийца его отца, выпятив грудь, разгуливает себе повсюду, а он хоть бы хны. А еще мужчина! Тьфу!» И что скажет Хаджи-эшкийа? «Я заручился для него поддержкой Кямиля-ага, Халиля-бея, а он — в кусты». Чего доброго, завздыхает: «Ах, Ахмед-эфе. Не сына ты родил — зайчишку трусливого!»
А как предстать перед матерью? Он даже и подарка ей не припас. На что его купить, подарок-то? За ночлег заплатить — и то денег нет.
Почему все кругом твердят: «Пусть только Чакырджалы выйдет. Уж он-то сполна рассчитается с Хасаном-чавушем. Недаром в его жилах течет кровь Ахмеда-эфе»?
Но что же это за жизнь — в горах?! Под вечной угрозой. Убегай, убивай! Жги, пали, круши!
Мехмед встал, зажег лампу, подсел к Хаджи и растормошил его.
— Что ты хочешь мне сказать, Мехмед?
— Не буду я заниматься этим делом.
— Каким делом?
— Разбоем.
— Почему же?
— У всех разбойников один конец.
— Нет у тебя никакого выбора, — сонно проговорил Хаджи. — Ты же потомственный эфе. Если за плуг станешь, крестьянствовать начнешь, никакого уважения тебе не будет. Да и в покое тебя на оставят. Наши руки уже кровью обагрены. И разбойники, и правительство, и крестьяне богатые — все будут над нами измываться почем зря. Нет у нас никакого выбора.
Хаджи повернулся на другой бок и заснул. А Чакырджалы до самой зари не смыкал глаз.
Наконец все трое проснулись, встали.
— Ну что, будем ждать вестей от Кямиля-ага? — спрашивает Хаджи.
— Нет. Поедем в какую-нибудь деревню, а там уж что Аллах пошлет, — отвечает Чакырджалы. Вид у него хмурый, суровый, глаза кровью налились.
Хаджи только ухмыльнулся в усы:
— Ну что ж, в деревню так в деревню.
Он хорошо знал, что Чакырджалы не сможет остаться на равнине, не сегодня, так завтра поднимется в горы.
На вокзале они выяснили, что поезд уходит только вечером. Весь день пробродили по рынку. Ни Хаджи, ни Чакырджалы не говорили о своих планах. А уж Чобан Мехмед и вовсе рта не раскрывал. Так уж повелось еще с тех времен, когда они занимались контрабандой. Чобан молча выполнял все, что ему говорил Хаджи.
Вечерним поездом они уехали.
Хасан-чавуш в то время был в Одемише. Известие об освобождении Чакырджалы сильно его встревожило. Чавуш стал искать какой-нибудь предлог, чтобы арестовать его снова, и в конце концов решил приписать ему совершенное много лет до того воровство. Получив ордер на арест Мехмеда, он тут же явился в Айасурат. Дома была только мать Чакырджалы, пряла шерсть. В досаде и гневе он осыпал ее неслыханными оскорблениями.
— Вот поймаю твоего сынка, лютой смертью казню. Как и его отца, — кричал чавуш. — И откуда только ты взяла этого волчонка, что душит людей, как овец? Уж не отсюда ли? — И совал ей ружье между ног. — Отец — пес шелудивый, мать — сука, не диво, что и сынок такой уродился… А ну-ка скажи мне, где он!
Хасан-чавуш велел привести нескольких родственников Чакырджалы, загнал их всех под кровать и долго пинал ногами. Но никакого толку так и не добился.
Хатче не выдержала такого надругательства, слегла. Она позвала к себе одного из молодых родственников и наказала ему:
— Отыщи Мехмеда. Расскажи ему, как этот Хасан-чавуш, что отца его убил, надо мной издевался. Если Мехмед не отомстит за отца и за меня, пусть лучше не возвращается. Такой позор только кровью можно смыть. Как теперь я людям в глаза посмотрю? Да и он тоже?
Юноша нашел Чакырджалы, передал ему слова матери, кое-что и от себя прибавил.
Так предсказание Хаджи сбылось еще до их возвращения в деревню.
Весь побагровел Чакырджалы, глаза — большие, страшные, вот-вот выпрыгнут из орбит.
— Ты прав, дядюшка Хаджи, выбора у нас нет. Сейчас мы отправимся прямо к Хаджи-эшкийа. Надо предупредить Кямиля-ага, Халиля-бея и Тевфика-бея, чтобы приготовили все необходимое. Их враг — и наш враг.
С этого момента они были уже разбойниками и, зная, что их выслеживают, принимали все нужные меры предосторожности.
Хаджи-эшкийа встретил их словами:
— Я думал, вы на Пятипалой горе. А вы…
— Дядюшка Хаджи, — перебил его Чакырджалы, — приготовь все, что нам требуется.
— Можете не беспокоиться, все сделаю как полагается! — обрадованно воскликнул Хаджи-эшкийа. — Испокон веков волчата волками становятся. Да все и так уж приготовлено. Люди Халиля-бея не смогли вас отыскать, пришли ко мне, я им все сказал. А Тевфику-бею и Кямилю-ага сообщу сейчас. Они вам пришлют по пятьдесят золотых.
У Хаджи-эшкийа были все причины радоваться. Снова он станет падишахом деревни, снова крестьяне будут в ноги ему кланяться. Колесо судьбы сделало оборот, и он — на коне.
Он вручил всем троим оружие, много боеприпасов. А Мехмеду подарил еще и бинокль.
— Счастливого вам всем пути! — напутствовал он их. — Да будут ваши клинки остры, да будет ваша судьба безгорестна и да осенит вас своей милостью Хызыр[22].
Хаджи-эшкийа отрядил своего человека к знакомым юрюкским беям с такой просьбой: «Примите наших друзей с уважением. Окажите им помощь и поддержку».
Когда они поднялись на Пятипалую гору, юрюки тепло приняли их, щедро одарили. Их ага Вели отвел Мехмеда в сторонку и сказал:
— Хаджи-эшкийа передал нам свой поклон. Ты сын Ахмеда-эфе, стало быть, не чужой нам человек. Мы позаботимся о тебе, постараемся, чтобы ты ни в чем не нуждался. Я уже известил о тебе своих родственников… Не обижайся, сынок, ты еще очень молод, и я хочу дать тебе несколько советов. В разбойничьем деле самое важное — иметь надежные укрытия. Без них — гибель. Здесь будет самое главное твое убежище. Поэтому ты сюда ни ногой.
— Куда же мне податься? — недоуменно спросил Чакырджалы.
— Отец твой погиб, а никто и не знает, с кем он водил дружбу, у кого скрывался. Убежища разбойника должны быть известны лишь Аллаху. И надо иметь их побольше, чтобы можно было запутать всех, и прежде всего правительство. Это становье твое. В трудную минуту мы — и не сомневайся — всегда тебя выручим. Ты понял, что я хочу сказать?
Чакырджалы поднял глаза на высокого, с белой заостренной бородой и с зелеными, в цвет листвы, глазами семидесятипятилетнего старца:
— Понял, ага. Спасибо тебе.
Ага велел зарезать овцу, устроил пир в честь Мехмеда и его товарищей. В этом становье они провели четыре дня. С утра уходили в горы, к вечеру возвращались. Тем временем подоспели деньги от Кямиля-ага, Тевфика-бея и Халиля-бея. Халиль-бей приложил и записку. «Эфе, — писал он, — пока мы у тебя за спиной, тебе нечего бояться. У тебя будет заручка не только в Одемише, Измире, но и в самом падишахском дворце».
Халиль-бей был человек родовитый, с многочисленными родственниками. Его дед занимал высокий пост, пользовался в тех краях неограниченной властью. Не только благодаря своему положению и богатству, но и благодаря поддержке разбойников. В те времена знать опиралась, с одной стороны, на правительство, с другой — на разбойников.
На пятый день Чакырджалы поцеловал руку старому ага.
— Обойди все наши становища, — предложил ему тот, — познакомься с нашими племенами. Это знакомство тебе пригодится. — Он перечислил все недружественные племена и добавил коротко: — Этим не доверяй.
Ночью у родника на самой вершине Пятипалой горы Мехмед спросил у Хаджи Мустафы:
— Знаешь, о чем со мной говорил юрюкский ага?
— Знаю, — ответил Хаджи.
— Откуда? — изумился юноша.
— Он сказал тебе, что в разбойничьем деле самое важное — надежные укрытия. Без них разбойнику смерть.
— Он и тебе так говорил?
— Нет. Это он говорил еще твоему отцу, когда тот поднялся в горы. Такой совет он дает каждому разбойнику, на чью помощь рассчитывает. Ведь юрюкам нужна охрана. Не будь нас, завтра налетят какие-нибудь обиралы, отнимут все до последнего.
«А ведь верно», — подумал Мехмед.
Услышав, что Чакырджалы ушел в горы, Хасан-чавуш срочно собрал свой отряд и вместе с лейтенантом Хюсню-эфенди пустился его преследовать.
— Нет, вы только посмотрите на этого птенца желторотого, — бурчал он всю дорогу. — Забыл, видно, как я ухлопал его отца. И самого его изловлю. Молод, неопытен. Хорошо, что пустился в разбой еще мальчишкой. Подрасти он, наберись опыта, схватить его было бы не так-то просто. А сейчас это дело плевое. Изловлю его, как куропатку. Вместе с его дружками. Они тоже новички, ничего не смыслят.
Чавуш облазил все горные склоны, обошел все деревни, но так и не смог напасть на след Чакырджалы. Неделю ищет, месяц ищет — и все попусту. Но надежды не теряет.
— Сегодня мы заночуем здесь, — сказал Хаджи Мустафа, — Хаджи-эшкийа должен сообщить нам, где Хасан-чавуш, что он делает. Есть и еще одно дельце… — Какое дельце, он не объяснил, сел, задумался.
А места кругом такие благодатные! Бежит, журчит вода по сосновому желобу, затем, ниспадая, вьется серебряной лентой по склону. По бережкам сочно зеленеют лужайки. Мята, ятрышник, цветы. Рои пчел. Под соснами — мягкие моховые тюфяки, ляжешь — утонешь. Лишь кое-где пробрызнули верхушки трав. Лето уже на исходе, надвигается осень. Веет легкий ветерок. С ветки на ветку перелетает птица. И ни одного другого живого существа поблизости.
Чобан Мехмед положил ружье, прилег, ручьем любуется. Запах так и сводит с ума: он словно крепкий напиток, настоянный на разных травах, на мху и хвое.
Чобан — высокий дюжий двадцатишестилетний парень, красавец. Говорит очень редко — так уж полагается, зато поет часто, голос у него сильный, чистый и звонкий.
Он сын солдата, погибшего в Йемене. Долго пастушил у одного ага, но в конце концов это ему осточертело, а тут как раз подвернулся Хаджи-эшкийа, в контрабандный промысел его втянул. С тех самых пор он не расстается с оружием и кавалом. Когда Чобан играет на своем рожке, все заслушиваются — мелодия так и хватает за сердце. И стреляет он превосходно: шутя попадает в подброшенную медную монетку. Спокойный, хладнокровный, уверенный в себе — другого такого нукера поискать!
Хаджи Мустафа поднял голову, посмотрел на Чобана, который лежал неподвижно, словно погруженный в дрему, и сказал, улыбаясь:
— Вот сукин сын! Только подойдет к роднику, сразу заваливается. Просто так лежит, или на кавале играет, или песню затягивает.
Чобан только ухмылялся, слушая его.
— Подойди-ка, — продолжал Хаджи Мустафа. — Успеешь еще належаться, соня. Дело есть.
Когда Чобан встал и подошел, он спросил:
— Ружье заряжено?
Чобан молча кивнул.
Хаджи вынул из его ружья все патроны, потом зарядил снова. Чакырджалы, сидя, с любопытством следил за каждым его движением.
Хаджи погладил ружье и положил его к ногам Чакырджалы. Поцеловал ему руку, поднес ее ко лбу.
— Отныне ты наш эфе, — торжественно проговорил он. — Да помогает тебе Хызыр! Да ослепнут твои враги и да будут сильны твои друзья!
Отойдя в сторону, он со значением поглядел на Чобана. И тот повторил ту же церемонию.
Чакырджалы, растроганный, поднялся с травы.
— Стало быть, Хаджи, принимаемся за настоящее дело?
Мустафа кивнул.
— Пошли вам бог здоровья и сил! — воскликнул Чакырджалы. — Да охрани всех нас Аллах от позора перед друзьями и врагами!
Отныне они должны свято блюсти разбойничьи обычаи. Хаджи уже не наставник, а нукер. Нукерам же не полагается спрашивать эфе, что делать, куда идти, соваться со своим мнением: это, мол, так, это не так. Если эфе их спрашивает, они отвечают, нет — молчат. Его слово для них закон. Обычай запрещает им возражать, а если они все же осмеливаются, то рискуют получить пулю в лоб.
Хаджи взял в руки ружье:
— Разреши, мой эфе.
Чакырджалы разрешил. Одними глазами.
Хаджи выпустил пять пуль в склон горы.
— Разреши и Чобану, мой эфе.
И Чобан выстрелил пять раз. За ним и сам Чакырджалы. Вздрогнули, загудели потревоженные горы. Округлое лицо Чакырджалы раскраснелось от волнения.
Заночевали они возле родника. Хаджи хотелось спуститься к юрюкским шатрам, однако высказать свое желание он не решился. Отныне распоряжается их вожак, и его решение непререкаемо.
Проснувшись рано утром, Чакырджалы сказал Чобану, который был на карауле:
— Разбуди Хаджи.
— Слушаюсь, мой эфе.
Молча позавтракали.
— Хаджи, — сказал Чакырджалы, на этот раз без обычного обращения «дядюшка», — я думаю, нам не следует ходить в становье юрюков. Рано еще нам нос задирать, расхаживать с гордым видом: смотрите, дескать, какие мы молодцы! Сперва надо показать себя. А без этого нас и людьми-то считать не будут.
— Верно, мой эфе.
— И перво-наперво мы должны рассчитаться с Хасаном-чавушем.
— Да, мой эфе.
Послышался свист.
— Посмотри, кто там, — сказал эфе.
Хаджи встал и направился в ту сторону, откуда донесся сигнал. И сам засвистел, как было условлено. Немного погодя он вернулся с подпаском в латаной-перелатаной одежде, в чарыках[23]и в вязаном шерстяном терлике[24]. Подпасок был очень худ — кожа да кости.
— Какие новости, мой лев? — спросил его Чакырджалы.
— Здравствуй, мой эфе. Все это время я следил за чавушем.
Куда он, туда и я. А он все время бродит по деревням. Лупит крестьян. Лупит и спрашивает: «Где Чакырджалы? Где Чакырджалы?» Хаджи-эшкийа велел передать тебе: «Сейчас самое время с ним посчитаться».
— Спасибо тебе, сынок. Передай Хаджи-эшкийа поклон, — произнес Чакырджалы и, повернувшись к Хаджи Мустафе, добавил: — Парень-то совсем оборвался. Дай-ка ему пять-шесть меджидие[25].
Глаза у подпаска заблестели, щеки зарумянились.
— Пусть погибнут все твои враги, мой эфе! — вскричал он. — Да помогает тебе Хызыр! Сам Хызыр на своем коне!
— Доноси мне обо всем, что делает Хасан-чавуш, — велел ему Чакырджалы. — Не спускай с него глаз. И Хаджи-эшкийа предупреди: пусть будет начеку.
После того как подпасок ушел, Чакырджалы обратился к Хаджи Мустафе:
— Надо перейти на ту сторону горы. Пусть Чобан купит провизию в юрюкских шатрах.
«Ну и ну! — подумал Хаджи. — Разбойник, а ведет себя как торгаш. Провизию покупает. Нищему подпаску пять меджидие отвалил!»
Нехотя протянул он руку к кушаку, достал деньги. Чакырджалы сразу смекнул, в чем дело.
— Ты что это, Хаджи, насупился? Мы пока еще не разбойники. Вот когда станем разбойниками, тогда и хлеб не надо покупать будет — люди сами принесут. От доброго сердца. Я не хочу, чтобы о нас сразу же пошла дурная слава, будто мы стервятники какие… А ты, Чобан, — обернулся Чакырджалы к другому своему нукеру, — запомни: если не будут брать деньги, всучи их силой. Скажи, что Чакырджалы поднялся в горы не для того, чтобы обирать бедняков. — Он положил руку на плечо Хаджи. — Дела наши идут неплохо. Мы могли бы свести счеты с Хасаном-чавушем прямо сейчас. Но, по-моему, лучше немного обождать. Народ недоволен им все больше и больше, а это нам на руку…
— Ты прав, эфе. Это нам на руку.
— Вот чем бы только нам заняться? Нет ли в этих краях какого-нибудь ага, притесняющего бедняков? Которого все ненавидят?
— Есть такой. Мустафа-ага, покровитель Верзилы Джерида. Он, кстати, и с твоим отцом враждовал. Но справиться с ним нелегко. Его дом охраняют сторожа и нукеры. Он подкармливает многих разбойников. Среди них и сам Чамлыджалы. Все бедняки — отсюда до Одемиша, от Одемиша до Айдына — ненавидят его лютой ненавистью. Но справиться с ним, повторяю, дело нелегкое. К тому же поместье его — на равнине.
Чакырджалы пробуравил нукера острым взглядом:
— Ну что ж, случай подходящий. Этого Мустафу мы слопаем прямо с потрохами. Нападем на дом. Если денег не окажется, уведем хозяина в горы. А не захочет дать — тут же на месте и прикончим. Попроси-ка Вели-ага разведать, дома ли сейчас Мустафа.
— Пусть Чобан сходит, а потом и мы…
— Нет уж, сходи лучше ты сам. А я подожду тебя у Кровавой могилы, возле Бешик Джевиза.
Хаджи не стал тянуть с этим делом, сразу же отправился в путь. Лицо у него было озабоченное, суровое.
Тяжелая, словно каменная, навалилась темнота на мир. Ни зги не видно. Сеется мелкий дождь. Чакырджалы и его нукеры идут крадучись: опасаются попасть в засаду. На своих лазутчиков они еще не вполне полагаются — люди непроверенные, могут и предать. Даже направление Мехмед выбрал не то, какое им советовали, — прямо противоположное. Хаджи — впереди, метров на сто; за ним — Чакырджалы, а позади — Чобан Мехмед. Метрах в пятидесяти от усадьбы Хаджи остановился и подождал, пока к нему присоединятся остальные.
— Вы оставайтесь снаружи, — распорядился Чакырджалы. — А я войду в дом. Если дверь заперта, открою ее пулями. Бояться нам некого — Хасан-чавуш сюда и за день не доберется… Если начнется перестрелка, не беда. Так-то оно, пожалуй, даже лучше будет, Хаджи.
— Лучше?
— Да.
Чакырджалы перескочил через дувал во двор усадьбы. Он хорошо знал, в какой комнате находится хозяин, с кем он обычно проводит свои вечера и даже сколько в доме денег.
Добравшись до двери комнаты, где Чакырджалы предполагал застать хозяина, он постучал.
— Кто там?
— Мехмед. Хочу повидать ага.
Без всяких расспросов дверь тотчас же отворили. Нетрудно было понять, что здесь никого не боятся.
Едва переступив порог, Чакырджалы прицелился в хозяина.
— Не шевелись, ага. Буду стрелять без предупреждения.
Мустафа-ага сидел, не выказывая никаких признаков тревоги.
Только слегка выпрямился и спросил:
— Ты кто такой? И чего тебе надо, сынок?
— Я Чакырджалы Мехмед. Я знаю, что у тебя дома хранится тысяча триста лир. Если ты мне не отдашь тысячу двести, то…
Ага громко рассмеялся:
— А, Чакырджалы. Слышал я, что ты недавно в горы поднялся. Хотел тебя даже в гости пригласить, пару дельных советов дать.
— Ты мне зубы не заговаривай, ага! Выкладывай деньги!
— Неужели ты не знаешь, сынок, что против Мустафы-ага никто не смеет идти?!
— Заткнись, черноверец! Надоело мне слушать твою болтовню. Где деньги?
Чакырджалы перевел взгляд на людей, сидевших вокруг хозяина. Все они были мелово-бледны.
За спиной Чакырджалы стояли его нукеры.
— Ты только посмотри на этого черноверца, Хаджи! Он, видишь ли, считает, что никто не осмелится против него пойти. А ну-ка забери у него все деньги, до последнего золотого!
Хаджи подошел к хозяину:
— Давай деньги, пес шелудивый! Или я тебя прихлопну на месте!
Ага видит: дело плохо. Понял наконец, что рта лучше не раскрывать, не то пулю сжуешь. С этим Чакырджалы шутить не приходится. Видно, он из тех, что все хорошо продумывают, подготавливают, а уж потом ни перед чем не останавливаются. Ага тяжело поднялся и в сопровождении Хаджи поплелся в соседнюю комнату.
Когда они вернулись, у Хаджи в руках был мешочек.
— Высыпь деньги на стол, пересчитай! — приказал Чакырджалы.
В мешочке оказалось пятьсот лир.
— Ага, время дорого, тащи сюда остальные деньги.
Мустафа-ага вынес еще два мешочка.
— Это все?
— Все.
Хаджи сосчитал. Ровно тысяча триста лир.
— Верни сотню хозяину, — велел Чакырджалы, — может, ему понадобятся деньги на этих днях.
Хаджи нехотя отложил сотню.
— Ага, я слышал, ты человек умный. Теперь сам в этом убедился. Я бы хотел быть твоим другом. Но ничего не поделаешь: мы стали разбойниками недавно, позарез нужны деньги. Так что не обессудь.
Ага сидел ни жив ни мертв.
— Счастливо оставаться!
Все трое перемахнули через дувал, миновали кладбище и направились прямо в горы.
Рассвет застал их еще в пути.
— Видишь, Хаджи, вон тот кустарник около пересохшего русла реки? — спросил Чакырджалы. — По-моему, неплохое место для привала. Что скажешь?
— Тебе лучше знать, мой эфе.
Вконец измученные, еле держась на ногах, доплелись они до кустов. Укрылись. Розово цвели лавры. Лиловели цветы целомудренника. В воздухе реяли тысячи светло-желтых пчел. С гор тянуло осенним ветерком, вобравшим в себя запах сосен, сухих трав, реки.
— Здесь нам придется пробыть до вечера, Хаджи.
— Другого выхода нет, мой эфе.
Искрилась, горела галька на дне пересохшей реки. Солнечные лучи заливали все кругом.
Разбойники расположились под деревьями.
— Не грех бы и перекусить, Хаджи.
Достали провизию, плотно поели. Чобан привалился спиной к стволу и заиграл на кавале. Да так самозабвенно, будто в целом мире, кроме них, никого нет. Мехмед и Хаджи словно бы и не слышат его. Мехмед ласково поглаживает ложе ружья. Хаджи покуривает. Ни тот, ни другой не боятся, что звуки кавала их выдадут.
Весь день проиграл Чобан. А Чакырджалы и Хаджи сидели погруженные в свои мысли. И вдруг заметили в вышине птиц. Летят тесной станицей, черные-черные на фоне вечернего неба. Мехмед вскочил на ноги. Лицо сияет, так и лучится радостью.
— Хаджи, — закричал он, — Хаджи!
Нукер поднял на него глаза.
— Хаджи! Ведь у нас тысяча двести лир.
— Да, мой эфе.
— Это же куча денег. Целый капитал.
— Да, мой эфе.
— Что, если нам обойти десять-пятнадцать ближних селений?..
— Не понимаю, мой эфе.
— Мы нажили могущественного врага, Хаджи. Почему бы нам не завести могущественных друзей? Еще более могущественных? Ведь нам предстоит иметь дело с Хасаном-чавушем.
— Ясно, мой эфе.
— Вот и хорошо. Когда зайдет солнце, пойдем в эту деревушку, что прямо над нами. Как она называется?
— Не знаю, мой эфе. Никогда там не бывал.
— После этого все окружающие селения будут за нас горой.
С наступлением темноты они перепоясались и тронулись в путь. Войдя в селение, остановили какого-то пожилого человека.
— Я Чакырджалы Мехмед-эфе, сын Чакырджалы Ахмеда-эфе. Покажи нам дом старосты.
Испуганный сельчанин, ни слова не говоря, повел его к старосте.
— Я Чакырджалы, сын Ахмеда-эфе.
— Добро пожаловать, мой эфе, добро пожаловать, — взволнованно забормотал староста. — Стало быть, ты сынок Ахмеда-эфе. С тех пор как погиб твой отец, нам никакого житья не стало. Донимают нас разные кровососы: ага, беи, грабители. Вот мы и радуемся тебе, сынок.
Пол в его комнате был устлан коврами, на них тюфяки и подушки. Пригласив гостей сесть, староста продолжал:
— Ты уж порадей за нас, простой народ. Дошла до нас весть, как ты посчитался с этим гявуром. Для всей деревни большой праздник. «Ахмед-эфе ушел от нас, но его место не пустует», — говорят люди.
Принесли кофе, закуску. Потом еще кофе.
— Какова будет воля эфе? Нет ли у него каких-нибудь пожеланий? Я расставил вокруг деревни караульных, поэтому можете сидеть спокойно. Если что не так, нам сразу дадут знать. Приказывай, мой эфе.
— У меня к тебе только одна просьба, ага. Скажи мне, сколько у вас в деревне бесприданниц? И сколько молодых парней, что не могут жениться по бедности?
— С удовольствием, мой эфе, с удовольствием! Да пошлет тебе бог здоровья! Вот такой же был и твой отец, Ахмед-эфе.
Он позвал одного сельчанина и свою жену, и втроем они стали перебирать бедных парней и девушек:
— У Бледного Али — одна дочь. У Османа — одна дочь. У Айше — один сын. У Йеменца Дурмуша — один сын…
— Ты забыл сына Чокнутого Эфе. Он же гол как сокол.
— Верно.
Закончив подсчет, староста обратился к Чакырджалы:
— У нас в деревне четырнадцать девушек-бесприданниц и семеро бедных парней. Помощи им ждать неоткуда, разве что ты пособишь, благослови тебя Аллах!
— Собери их всех.
Через полчаса возле дома толпились больше двух десятков молодых людей.
— Раздай по десяти золотых девушкам, — велел Мехмед Хаджи Мустафе.
— Вот ваше приданое, девушки, — сказал Хаджи. — Эфе заботится о вас, как родной отец. — Трясущимися руками открыл мешочек. Эфе сидел не поднимая глаз, даже мельком не поглядел в сторону девушек.
Они, одна за другой, протягивали ладони. Хаджи отсчитывал, только звенели золотые.
После ухода девушек эфе сказал своему нукеру:
— Пусть парни присядут. И пусть не обижаются, что дары наши такие скромные. Я знаю, они заслуживают куда более щедрых.
— Садитесь, ребята, — пригласил их Хаджи.
Эфе склонился к его уху:
— Сперва потолкуем с ними, а потом ты положишь им в карманы по пятнадцати золотых. Кой-кому можно и побольше. Понял?
— Понял, мой эфе.
Завязался разговор. Посыпались жалобы на правительственных чиновников, сборщиков налога, жандармов. Мехмед сидел каменно-неподвижный, внимательно слушал. Входили все новые и новые сельчане. И все рассказывали, рассказывали.
Затем, по знаку Хаджи, парни начали расходиться. Каждому из них Хаджи совал в карман деньги, приговаривая:
— Да принесут они тебе счастье!
Оживилась деревня, зашумела. Отовсюду послышались веселые голоса и смех. Все сельчане говорили об эфе. Те, кто его видели, описывали, как он выглядит, остальным. Самые любопытные норовили заглянуть в дом старосты.
— Ну что, все в порядке, Хаджи?
— Все в порядке.
— А теперь надо совершить омовение и намаз.
Хаджи не поверил своим ушам. До сих пор Чакырджалы не отличался чрезмерной набожностью. «Вот хитрец! — пронеслось в голове у нукера. — Так он далеко пойдет».
— Принесите кувшин с водой для моего эфе, — велел он. — Время намаза.
Краешком глаза Хаджи следил, как Чакырджалы совершает омовение, а потом и намаз. Все честь по чести, как и полагается. Будто сорок лет имамом служил. Поклон налево, поклон направо, встал, подпоясался.
— А теперь, Хаджи, поедем в другие селения. Скажи, чтобы нам дали проводника. За пять-шесть дней мы должны кончить это дело.
За час до наступления ночи они отправились дальше.
Обошли множество селений. Девушек одарили приданым, парням дали денег на выкуп, больным — на лекарства, бедным — на хлеб.
Седьмой день застал их на склоне Пятипалой горы, над Айдыном.
— Сколько у нас осталось? — поинтересовался эфе.
— Семьдесят желтеньких. С такими деньгами долго не протянуть.
— Ничего, Хаджи. Мало ли еще таких, как Мустафа-ага?!
— Да уж дело-то больно рискованное. Одного осилим, двоих, пятерых, десятерых, но в конце концов споткнемся.
— Не забывай, что на одного Мустафу десять деревень приходится. Кого, по-твоему, надо бояться — беев или народа?
«Народа», — хотел было выпалить Хаджи, но, увидев гневные глаза эфе, осекся. Уронил только:
— Тебе лучше знать, эфе.
Весть о доброте и щедрости эфе радостным ветром прошелестела по всему краю. Облетела не только Айдынскую равнину, весь Одемиш и карынджалыйских юрюков — до самого Измира докатилась. Среди всех тогдашних разбойников один только Чакырджалы проявил такое благородство. Из уст в уста передавалась молва о его святости: недаром он совершил намаз перед сельчанами.
Обо всем этом хорошо знал Чакырджалы, он тщательно рассчитывал последствия своих поступков.
— Ну как, Хаджи, — спросил он однажды своего нукера, — понравилось тебе начало?
— Понравилось, — хохотнул Мустафа. — Эти горы еще не видели такого эфе, да помогает тебе Хызыр!
— Пора снова браться за дело, не так ли?
— Пора, мой эфе.
— Как ты думаешь, не настал ли черед Хасана-чавуша?
— Настал, мой эфе.
— Или, может, пусть он еще поизмывается над людьми?
— Эфе лучше знать.
— Да нет, хватит уже, поизмывался. Досыта наплакались люди.
— Его просто грех оставлять в живых, мой эфе. Один день лишний — и то грех.
Чакырджалы устроил засаду на кладбище между Одемишем и Каймакчи.
Накануне он ночевал под одной крышей с Хасаном-чавушем. Вот как это произошло. Уже много дней Чакырджалы шел по следам Хасана-чавуша. А тот, само собой, думал, что идет по следам разбойника. Как-то вечером, когда Чакырджалы расположился на ночлег в одном селении, в доме старосты, он узнал о приходе Хасана-чавуша с его отрядом.
— Пригласи чавуша к себе, — сказал Чакырджалы хозяину. — Пусть ночует здесь.
Староста глаза выпучил. Два лютых врага в его доме! Это добром не кончится. Он кинулся в ноги Чакырджалы:
— Умоляю тебя, эфе, не затевай кровопролития в моем доме!
— Поди пригласи его, ага, — спокойно повторил Чакырджалы. — Ничего дурного не случится. Я буду на нижнем этаже, он на верхнем. Тебе только придется прислать ко мне своих домочадцев. Заложниками. Если что…
Хотя он и остановился на полуслове, ага хорошо его понял.
— Рано утром я уйду по каймакчийской дороге, — продолжал эфе. — И ты скажешь Хасану-чавушу, что я пошел в сторону Каймакчи. Ясно?
Старосте ничего не оставалось, кроме как выполнить его волю. Он провел Хасана-чавуша с его отрядом на второй этаж. Всю ночь продрожал староста, ожидая самого страшного. Но все сошло благополучно. А на самой заре Чакырджалы ушел и устроил засаду на кладбище.
Все получилось, как было задумано.
Появляется отряд жандармов. Впереди на лошадях — Хасан-чавуш и лейтенант Хюсню-эфенди. Этот Хюсню-эфенди, хотя и был молодым человеком, уже много раз успешно сражался с разбойниками. Поговаривали, что он учился вместе с Чакырджалы в начальной школе.
Жандармы подъезжают прямо под дула ружей.
— Эй, Хасан-чавуш, — кричит Чакырджалы, — уж не меня ли ты ищешь? Вот он я. Сегодня ты мне заплатишь за смерть отца. И за надругательство над моей матерью! За все сполна, сукин сын, черноверец!
Грохочет выстрел. Хасан-чавуш падает под копыта собственной лошади. Хюсню-эфенди похлестывает своего скакуна, мчится вперед, стреляя на всем скаку.
— Не подъезжай, — предостерегает его Чакырджалы, — не вводи меня в грех. Между нами — хлеб и соль.
Хюсню-эфенди только подстегивает коня.
— А ну-ка, Чобан, рань его в ногу!
Пуля попадает Хюсню-эфенди в ногу. Лейтенант тоже валится наземь. Жандармы разбегаются.
У чавуша было с собой отделанное перламутром ружье отца Мехмеда — Ахмеда-эфе. Чакырджалы хотел забрать его и отнести матери. Но почему-то — возможно, что-нибудь помешало — так и не взял. Сожаление об этом будет преследовать его до самой смерти.
Вот когда имя Чакырджалы прогремело в полную силу. Правительство назначило большую награду за его голову и отрядило на его поимку самых опытных и отважных солдат и жандармов.
Однажды жандармские отряды получили донесение, что Чакырджалы находится на Боздаге. Все они, объединившись под командой Хафыза Ильхама, спешно двинулись туда. И потерпели сокрушительное поражение. Слава Чакырджалы возросла еще более. Жители равнинных деревень и горных селений испытывали к нему любовь вперемешку со страхом. Жандармы — только страх.
— Хаджи, — сказал как-то эфе.
— Слушаю.
— У нас что ни день, то стычка. Так больше не может продолжаться. Достаточно одной шальной пули…
— Что же делать, мой эфе?
— Пораскинь умом. Но так продолжаться не может.
В ту ночь Хаджи и эфе — они ночевали в юрюкском шатре — не сомкнули глаз.
Рано поутру Хаджи встал и подошел к Чакырджалы.
— Ну, что скажешь?
Хаджи лукаво улыбнулся:
— А что скажет мой эфе?
Круглое лицо Чакырджалы было спокойно, чуточку бледно.
— Надо сколотить несколько отрядов — и все под моим началом.
— И я так думаю.
К этому времени в отряд влились несколько надежных людей. Все смелые, удальцы. Харманлыоглу Ахмед, Длинный Мехмед, Араб Мерджан, Кара Али, бежавший из йеменской армии; под его-то командой Чакырджалы и сколотил второй отряд. Третьим командовал Чолак-эфе. В его отряде появился новый нукер — Маленький Осман. Это сразу облегчило положение Чакырджалы. Две шайки, действовавшие под его именем, отвлекали внимание преследователей, и он мог направить своего коня в любую — какую только пожелает — сторону.
Трудности, однако, не кончились. В те времена, пользуясь бессилием правительства, в горах хозяйничали и другие шайки. Две из них, самые большие, возглавляли Камалы Мехмед и Чамлыджалы Хосейин. Все они враждовали с Чакырджалы. Некоторые — из-за какой-нибудь пустячной обиды, другие — потому что недолюбливали поддерживавших его беев и ага, третьи просто его ненавидели, без всякого повода.
Чакырджалы оказался во главе разветвленной организации. Его поддерживали множество людей, бедных и богатых. Отовсюду неиссякаемым потоком шли деньги. Нередко корыстные интересы сталкивались, начиналась борьба. Ведь в городе наибольшим влиянием пользовался тот, за чьей спиной стояла самая сильная шайка в горах.
Чакырджалы жил в юрюкском становье. Он чувствовал себя спокойнее и увереннее, чем когда бы то ни было, хорошо знал себе цену. Большой жернов мелет муку большими мешками, так и он занимался теперь только важными делами. Говорил мало, не всякого удостаивал своего внимания.
— Хаджи, — сказал он однажды.
— Слушаю, мой эфе.
— По-моему, дела обстоят неплохо. Не пора ли нам залечь в какое-нибудь убежище?
— Самое время, мой эфе.
— Стало быть, прекращаем стычки с жандармами.
— Прекращаем.
Этот разговор был прерван появлением усталого, насквозь пропотевшего пастуха, которого сопровождал караульный.
— Мой эфе! Отряд Чолака попал в окружение возле Бохча. Еле держатся. Многих уже убили и ранили.
— Хаджи, вели его быстренько накормить. Мы все отправляемся на выручку. А то ведь пропадут, бедняги. Как ты считаешь, Хаджи?
— Эфе лучше знать.
— Тогда — в путь.
Шайка Чакырджалы всегда отличалась необыкновенной быстротой передвижения. Там, где другим необходим был бы час, они укладывались в четверть часа. Еще по дороге Чакырджалы узнал, что из всей шайки Чолака в живых остался только Маленький Осман. Он продолжал отстреливаться. Один против целого жандармского отряда.
— Осман, я здесь, — громко закричал Чакырджалы. — Не сдавайся!
И обрушился на незащищенный тыл жандармов. В несколько минут все они, кроме лейтенанта Мустафы-эфенди и двоих рядовых, были перебиты. Трое уцелевших бросились бежать. Но их остановил окрик Маленького Османа:
— Сдавайтесь!
Жандармам пришлось сложить оружие. Маленький Осман подвел их к эфе, который ненавидел жандармов.
— Расстрелять! — коротко бросил он. И, обращаясь к лейтенанту, гневно проговорил: — Как только, собачий сын, у тебя поднялась рука уничтожить моих йигитов? И каких йигитов! У вас таких отродясь не бывало! Отвечай, поганец! Отвечай, чертово отродье!
— Сам ты поганец! Сам ты чертово отродье! — выкрикнул Мустафа-эфенди.
Чакырджалы никак не ожидал такого отпора. Даже остолбенел поначалу.
— Что ты сказал?
— А то и сказал, что ты сам поганец! Наслышался я о твоих делах, о славе твоей: думал, ты настоящий разбойник, не какой-нибудь мелкий грабитель. Но настоящий разбойник не позволит себе оскорблять пленного. Или убьет его — или отпустит на свободу. Понял? А ты — выродок…
Чакырджалы схватился было за ружье, но тут же опустил его.
— А ведь Мустафа-эфенди прав, Хаджи, — сказал он. — Он смелый человек, йигит. Таких я еще не видел среди жандармов. Ну что ж, придется его пощадить. Надо только ободрать ему кожу на пятках, чтобы не мог больше нас преследовать.
Мустафу-эфенди уложили наземь. Достали острые кинжалы, принялись спарывать кожу с пяток. Лейтенант молчал. Ни стона, ни крика, только лицо побледнело. В маленькую впадинку у его ног стеклась лужица крови.
Сокрушенно покачав головой, Чакырджалы произнес:
— А теперь отпустите его! Какие крепкие, отважные люди есть у нас в стране! Такие и нам нужны! Им бы не у османцев — у нас служить. Очень жаль, что они не с нами.
Надо было создавать новую шайку вместо Чолаковой. Пока у османцев есть смельчаки, подобные Мустафе-эфенди, приходится быть начеку.
Разожгли костер. Его алые отблески падали на верхушки сосен. На шампуре поджаривался барашек.
Чакырджалы сидел с усталым, задумчивым видом.
— Хаджи, нет ли у тебя кого на примете?
— Нет.
— А если подумать?
— Может быть, Послуоглу? Он только что вышел из тюрьмы и сейчас вместе со своими нукерами находится у себя в деревне. Что скажет мой эфе?
— Человек он, конечно, подходящий. Но только примет ли он наше предложение? Отнесется ли к нам с подобающим уважением?
— Попытка не пытка.
— Ну что ж, сегодня ночью повидаем его. Пошли к нему двоих наших людей, пригласи его к нам в гости.
До тюрьмы Послуоглу был разбойником. Парень не из робкого десятка. Жандармам он сдался только потому, что не мог оставить раненых товарищей. Дело было так. Вместе со своими нукерами он попал в засаду, устроенную жандармами. Первым же залпом ранило двоих. Послуоглу попытался спасти их, хотя они и твердили ему: «Беги! Нам все равно пропадать!» — «Настоящий эфе никогда не бросает своих товарищей в беде», — ответил он им и, пока не расстрелял все патроны, не сдался. Так что человек он надежный. Замечательный стрелок. Чакырджалы знал о нем все, до мельчайших подробностей. Знал, что скоро он поднимется в горы. Надо было попытаться перетянуть его на свою сторону. А если это не удастся, он станет соперником — и притом очень опасным.
Чакырджалы никогда не проявлял особой симпатии к Послуоглу, поэтому тот был весьма удивлен, получив его приглашение. Кто знает, что за этим кроется. Но не пойти было нельзя: по понятиям эфе это считается проявлением постыдной трусости.
— Эфе приглашает тебя вместе с твоими товарищами, — сказали ему нарочные.
Это означало, что его жизни ничто не угрожает. Посоветовавшись со своими нукерами, он решил принять приглашение.
— Передайте своему эфе, что мы придем за вами следом, — ответил он нукерам Чакырджалы. Ответ выражал доверие к Чакырджалы, но таился в нем и некоторый вызов.
Чакырджалы встретил Послуоглу с дружеской улыбкой на лице. Пригласил гостей сесть. Послуоглу уселся слева от него, ружье положил на колени, дулом в сторону хозяина.
— Что это, Послуоглу? — притворно удивился Чакырджалы. — Я позвал вас сюда как друзей, хотел предложить, чтобы мы занялись общим делом. А ты наставил на меня оружие. Такого я, честно сказать, не ожидал.
По обычаям эфе, поведение Послуоглу следовало истолковать так: «Ты — это ты, я — это я. Каждый сам за себя».
— Не обижайся, эфе. Это получилось случайно.
Повеяло холодком.
Поступок Послуоглу не смутил Чакырджалы, но его охватило смутное сожаление. Лучше бы не звал он этого человека. Но дело сделано, отступать уже поздно.
— Какая тут обида! — ответил он. — Не будем ссориться из-за пустяков. Ведь нам предстоят большие дела. Надо помочь нашему народу. Все его угнетают. Вот почему я тебя позвал.
А тут как раз стали подходить крестьяне, каждый со своим горем, со своей заботой.
Чакырджалы выслушал их в присутствии гостей, а после ухода крестьян обратился к Послуоглу:
— Вот почему я предлагаю тебе объединиться. Что скажешь?
Послуоглу был явно взволнован этим предложением.
— Хорошо, эфе, — согласился он.
— Я старше тебя. Поэтому предлагаю тебе стать моим нукером.
— Договорились. Но только при одном условии…
— Каком же?
— Чтобы в любое время я мог уйти со своими товарищами.
— Договорились.
Послуоглу поцеловал руку Чакырджалы в знак того, что отныне он его нукер.
В ту же ночь они совершили совместный набег, убили нескольких ага, на которых особенно жаловались крестьяне.
Затем все отправились в усадьбу, хозяин которой был преданным слугой Чакырджалы.
— Ага, — сказал ему эфе, — мои нукеры славно потрудились, устали, проголодались. Покорми-ка их. И выставь им столько вина, сколько они могут выпить.
— Слушаюсь, мой эфе.
Началось пиршество с обильными возлияниями. Играли на сазе, пели и плясали зейбекские танцы. Сам Чакырджалы ни разу не пригубил чаши с вином. После того как все упились вусмерть, он незаметно выскользнул на улицу, где его поджидал Хаджи.
— Скажи Чобану, чтобы не пил больше. Мы втроем и Послуоглу ляжем в одной комнате. И чтобы никто не смел открывать огонь, пока я не выстрелю. Ясно, Хаджи?
— Ясно.
Чакырджалы вернулся в дом, совершил намаз. Затем предложил мертвецки пьяному Послуоглу и другим:
— Пошли спать.
Как только голова Послуоглу коснулась подушки, он сразу же уснул. Уснули и его нукеры.
Чакырджалы не спал, все поглядывал на красивого, стройного и гибкого, как тростинка, молодого разбойника. Жаль его, очень жаль. Но ведь случай с ружьем ясно показывает его намерения. Пощады от него ждать не приходится. Жаль, очень жаль. Послуоглу и его нукеры мирно похрапывали. Чакырджалы, Хаджи и Чобан поднялись. Чакырджалы приложил дуло ружья к голове Послуоглу и нажал спусковой крючок. Так же поступили и двое его нукеров.
До самого утра Чакырджалы беспокойно ходил по комнате, не выпуская изо рта сигареты. В глазах его прятались слезы.
— Ах, Хаджи, Хаджи! Ты только посмотри на этого молодца! Грех убивать таких… Но другого выхода не было. Оставь я его в живых, он бы меня убил.
Каменное сердце было у Чакырджалы, но тут он не выдержал, сел в головах у Послуоглу и зарыдал. Невиданное дело — разбойник плакал перед своими нукерами!
Наконец унял слезы, умылся и стал совершать намаз.
Чуть погодя он велел позвать хозяина усадьбы.
— Дай ему сто золотых, Хаджи. — И, видя недоумение хозяина, пояснил: — Похорони Послуоглу как подобает — с муллой и Кораном. Не жалей денег.
Долгое время после того, как они покинули усадьбу, Чакырджалы не говорил ни слова. Шел понурый, с бледным, полным скорби лицом. Лишь один раз поднял голову:
— Ах, Хаджи. Лучше бы он меня застрелил.
Чакырджалы грабил богатые дома, сжигал фабрики, вершил расправу над всеми, кто вставал у него на пути. Отныне власть правительства уже не простиралась на эти края. Те, кто поссорились или подрались, притесненные, бедняки, юноши, умыкнувшие девушку, шли за справедливостью или помощью не к правительственным чиновникам, а к Чакырджалы. Он был и судьей, и хранителем, и врачом, и даже, выражаясь метафорически, лекарством.
Тогдашним вали[26] Измира был Кямиль-паша — умный, опытный, знающий свое дело государственный деятель. Унижение, которому подвергалась правительственная власть, крайне его удручало. Он высылал против Чакырджалы отборные части, но им никак не удавалось его настичь — если, конечно, он сам не давал такой возможности. Из всех столкновений разбойник неизменно выходил победителем.
По этому поводу ходили всевозможные сплетни и слухи. Говорили, например, что сын Кямиля-паши, Саид-паша, в сговоре с Чакырджалы, не стесняется брать у него деньги. Рассказ об этом обставляли всевозможными подробностями: и как они познакомились, и как стали сообщниками.
В те времена в Измире жила семья англичан. Уитолы — так их звали — были одними из первых вкладчиков иностранного капитала. Наряду с множеством других дел они торговали луковицами гиацинтов. Собирали эти луковицы в горах. Там-то доверенные люди Уитолов и завязали сношения с Чакырджалы.
Тут, вероятно, стоит упомянуть, что имя Чакырджалы было известно по всей Европе — и особенно в Лондоне. Лондонские газеты на все лады расписывали его похождения, им интересовалась даже палата общин. И подумать только, что все это происходило в последние годы существования Османской империи! Любопытство, которое англичане проявляли к знаменитому турецкому разбойнику, несомненно, наталкивает на глубокие размышления. Не исключено, что наши историки пытаются установить связь между Чакырджалы и британской экспансией, политикой расчленения Османской империи. А отсюда один шаг до объявления Чакырджалы орудием британской политики. Вот была бы сенсация! Как бы то ни было, история разбойничества в Анатолии и районах, прилегающих к Эгейскому морю, может стать темой чрезвычайно интересного исследования. Все анатолийские разбойники опирались либо на простой народ, либо на знать, либо даже на правительство. Разумеется, поддержка могла поступать и еще откуда-нибудь.
Затруднительность положения вынудила Кямиля-пашу маневрировать. Поскольку справиться с разбойником силой не удалось, оставалось только прибегнуть к амнистии. Кямиль-паша вошел с соответствующим ходатайством в высшие правительственные сферы. После того как необходимое разрешение было получено, требовалось выяснить, примет ли это предложение Чакырджалы.
Разбойник был хорошо осведомлен о хлопотах Кямиля-паши. Сам он никогда не испытывал особого пристрастия к своему занятию и поднялся в горы отнюдь не по своей доброй воле, а лишь под давлением обстоятельств. Поэтому, услышав о предстоящем помиловании, он очень обрадовался. Призвал к себе Хаджи и спросил:
— Сколько у нас денег?
— Четыре тысячи, мой эфе.
— Не много ли?
Хаджи был скуповат, жалел каждый куруш и, само собой, не одобрял раздачи денег крестьянам.
— Может быть, — пробормотал он дрожащими губами.
— Поди раздай две тысячи беднякам из той деревни, что под нами.
— Но ведь мы скоро спустимся на равнину, — осмелился возразить Хаджи. — На что же мы будем жить?
— Как-нибудь проживем, — вспыхнул Чакырджалы. — Сделаем пару набегов, раздобудем деньги. Отправляйся!
Радость по-прежнему кружила ему голову. Не чудесно ли — зажить мирной жизнью на равнине! Возможно ли это? Если Кямиль-паша примет их условия, то да. Это было бы поистине чудесно! Обычно спокойное, не выдающее никаких чувств лицо Чакырджалы так и лучилось радостью. Эту радость, казалось, можно было даже потрогать руками.
Нукеры, однако, не разделяли его ликования. На равнине их не ждало ничего хорошего. Снова надо было трудиться в поте лица в поле, снова платить налоги, терпеть поборы и притеснения правительственных чиновников. Но если эфе так решил, оставалось лишь подчиниться. В горах без него не жизнь. Все равно что в тюрьме. А возражать опасно — чего доброго, пулю схлопочешь.
Мистер Уитол через своего человека передал Чакырджалы послание Кямиля-паши. Для обсуждения условий ему предлагалось принять особую комиссию в составе самого мистера Уитола, одемишского каймакама[27] и представителя знати Арифа-ага.
Первым из условий, выставленных Чакырджалы, являлось требование, чтобы его поручителем был мистер Уитол. Последний тут же изъявил согласие. Среди остальных условий заслуживают упоминания следующие: Чакырджалы и его товарищам даруется полное прощение, за ними сохраняется право ношения оружия, жить они будут в деревне Акчаова уезда Чине — и ни один жандарм, ни один сборщик налогов, ни один правительственный чиновник не имеют права туда заходить. Сбор налогов возлагался на самого Чакырджалы. Спуститься на равнину он должен был в Бирги. Обусловливалось, что указ о помиловании будет подписан самим падишахом.
Переговоры с комиссией продолжались довольно долго. Кямиль-паша запросил согласия Стамбула. Все условия были приняты. Сверх всего Чакырджалы пожаловали титул кырсердара[28] и обещали выплачивать по пять золотых в месяц ему самому и по три — его нукерам.
И вот однажды утром Чакырджалы, во главе своей шайки, верхами спустился в Бирги. Окружил со всех сторон правительственный дом и лишь после этого спешился и вошел внутрь. Хасан-паша зачитал указ о помиловании. Выйдя, Чакырджалы снял своих людей и уехал из Бирги. Был он в превосходном настроении, вместе со всеми распевал зейбекские песни.
Заночевали они в Одемише. На другой день поехали в Енипазар — город, который Чакырджалы помнил с детства. Радостное волнение не схлынуло. Не сдерживай Чакырджалы осторожность, он изъездил бы все побережье Эгейского моря. Побывал бы в Измире, Айдыне, Бергаме, Манисе. Сел бы на своего коня в серебряной сбруе, положил бы свое инкрустированное ружье на колени — и в путь. Все улицы были бы, верно, запружены народом. Еще бы! Кому не охота взглянуть на знаменитого разбойника! Ехал бы себе что твой великий визирь. Да только нельзя полагаться на слово правительства. В Измире, Айдыне и других городах было уже убито множество эфе, которым хотелось вот так покрасоваться перед людьми…
В Бирги и Одемише его встречало все население, включая стариков и малых детей. Из самых дальних селений съехались крестьяне, юрюки спустились с гор. И все ради него. Только чтобы его повидать.
Теперь оставалось побывать в Енипазаре, гнездовье смелых людей, йигитов. Сюда он часто заезжал, будучи разбойником. Многих здешних девушек одарил приданым, многих бедняков спас от голодной смерти. Уж тут-то его примут лучше, чем где бы то ни было. Уж тут-то порадуются: приехал наш эфе!
Они уже около Енипазара, но никто их не встречает, никто не приветствует громкими криками. В самом городе — беспокойство, тревога, сумятица. Чакырджалы в полном недоумении. Дело разъяснилось лишь впоследствии.
Оказалось, что какой-то пастух видел их по дороге и, добравшись кратчайшим горным путем до города, предупредил всех его обитателей:
— Едет Чакырджалы. Берегитесь. Сдается мне, он замыслил что-то недоброе.
Горожане поверили, всполошились. Если эфе среди бела дня въезжает на коне в касаба, и впрямь добра ждать не приходится! Все собрались на площади перед жандармским участком. Увидев, однако, что жандармы отнюдь не собираются их защищать, а думают лишь о спасении собственных шкур, горожане разбежались по домам, заперлись на засовы. И жандармы забаррикадировались в своем участке. Позднее выяснилось, что измирское управление забыло их предупредить о помиловании разбойника.
— Хаджи! Что это? Все померли, что ли?
— Не понимаю, в чем дело.
Остановились на центральной площади. И тут никого нет. Только, обнюхивая землю, бродят несколько собак да какая-то кошка сидит на дувале, собирается спрыгнуть в сад.
— Что случилось, Хаджи?
— Ума не приложу.
— Поехали в жандармский участок.
Чобан Мехмед соскочил с коня, постучался. Никакого ответа. Подождали-подождали, поехали дальше.
Дверь правительственного дома тоже была заперта. И никто не открыл на стук.
Чакырджалы забеспокоился, даже слегка оробел. Статочное ли дело — ни одной души во всем городе!
Объездили еще несколько улиц. И нигде никого!
— Скажи-ка мне, Хаджи… — начал было Чакырджалы, но тут же осекся.
— Что сказать, мой эфе?
Чакырджалы ничего не ответил. Некоторое время раздумывал, потом поднял голову:
— Ну что, поехали, Хаджи?
— Поехали. Хотелось бы мне знать, что все это значит.
Тут на другом конце улицы показался один из их друзей и пособников — Мустафа Али.
Посуровевшее лицо эфе сразу просияло.
— А ну-ка иди сюда, Мустафа Али, — закричал он, — объясни нам, в чем дело, куда подевались все люди.
Мустафа стоял бледный как смерть и ничего не отвечал. Даже не поздоровался.
— Что с тобой, Мустафа? Ты болен?
— Нет.
— В чем же дело?
— Прошел…
— Да говори же, черноверец!
— Прошел…
— Говори же!
— Прошел слух, что ты едешь сюда с недобрыми намерениями. Вот все и попрятались.
— Где же?
— Кто у себя дома, а кто и бежал из города.
— А ты?
— Мы, чиновники, сидели у себя в канцелярии.
— А где жандармы?
— В своем участке.
Эти слова доставили эфе большое удовольствие.
— Слышишь, Хаджи, какого страху мы на них нагнали?
Хаджи молча посмеивался.
— Поди скажи жандармам, Мустафа, что мы приехали как гости. Так ли принимают гостей?
Мустафа Али отправился в участок. Как раз в это время был получен ответ на запрос о Чакырджалы. Жандармы, чиновники, народ — все в один миг высыпали на улицы. Сильный испуг сменился столь же сильной радостью.
Ночь Чакырджалы провел в этом городе, а наутро выехал к себе в деревню.
Вот так Чакырджалы сумел не только прославиться и отомстить за вероломно убитого отца, но и свалить с плеч не любимое им занятие — разбойничество. Мало того, он еще стал кырсердаром его величества падишаха и сохранил весь свой отряд, который был готов идти за него в огонь и в воду.
Чакырджалы был человек умный, чуждый кичливости и спеси. И, спустясь на равнину, жил как рядовой гражданин. От других жителей деревни его отличала только привычка ежедневно упражняться в стрельбе. Меткости он добился поразительной — с первого выстрела попадал в любую, самую крохотную цель, лишь бы глаз видел. У него не было ни малейшего желания возвращаться в горы. Но он знал, что обстоятельства могут оказаться сильнее его. А эфе, разучившийся своему ремеслу, — легкая добыча для жандармов.
Эфе разбил садик перед своим домом. Женился на достойнейшей из женщин — Ыраз. «Ей бы разбойницей быть, такая она смелая, — говорили о ней крестьяне. — Самая подходящая жена для Чакырджалы». Ыраз и вправду была мужественная женщина. И очень трудолюбивая: обрабатывала сад и баштан, хлопотала по дому, всякая работа спорилась у нее в руках. Своего эфе она очень любила, прямо, можно сказать, дрожала над ним.
Хотя Чакырджалы не хотел ни во что вмешиваться, его не оставляли в покое. Каждый день его осаждали жалобщики. И начиналось!.. Такой-то ага забрал у меня поле… Он не отдает за меня дочь, потому что я бедняк… Жандармы сделали то-то и то-то… Я человек бедный, несчастный, а этот негодяй убил моего сына. Без всякого повода, просто так…
Какое-то время Чакырджалы удавалось держаться в стороне. Но это стоило ему больших усилий. К тому же его с таким трудом завоеванная слава стала терпеть урон.
— Или ты уже не эфе? Или не наш? — возмущались люди. — Настоящий эфе, где бы он ни был, в горах ли, на равнине, всегда борется против притеснений и несправедливости. А ты…
Особенно сильно задели Чакырджалы слова одной женщины.
— Я, эфе, одинокая вдова, — сказала она. — Был у меня сын, один-единственный, и тот поехал в Йемен, не вернулся. Поле у меня оттягал деревенский староста Лысый Халиль. Моя невестка и внуки сидят голодные. Пробовала я жаловаться правительству. Целыми днями обивала пороги. Руки целовала, ноги целовала чиновникам. Поле принадлежит сироткам, говорила. Отец их сложил голову в йеменской пустыне, за ваше дело сражался, говорила. Камень бы разжалобился — правительство не разжалобилось. Все мои хлопоты — впустую. Где мне тягаться с Лысым Халилем? У него сила, деньги, всех покупает. А прошу-то я всего горсть земли да ломоть хлеба. Помоги нам, эфе, горе горькое терпим. Если уж и ты не поможешь, одно мне останется: камень на шею — и в воду. Ведь это твой святой долг, эфе, — отстаивать права бедных. Так уж испокон веков заведено. Завтра приведу тебе сироток, корми их сам. Правительство делает свое дело, эфе должен делать свое. Не тот истинный разбойник, кто берет в руки «мартин», убивает людей. Верни нам нашу землю, эфе. Или спаси нас от голодной смерти. Раз уж ты эфе, то и поступай по обычаям эфе. А не то повяжи себе на голову женский платок, тогда и спросу с тебя не будет.
Делать нечего, пришлось Чакырджалы отобрать у старосты землю бедной вдовицы.
Так постепенно он подменил собой османское правосудие. Дел у него выше головы. Естественно, что правительство и падишахский двор проявляют недовольство. Этот Чакырджалы слишком многое себе позволяет, надо его как-нибудь убрать, говорят в Стамбуле.
Еще более возмущены ага и влиятельная знать, которые терпят ущерб. Как он смеет ставить себя над правительством! Однако правительство не решается осадить Чакырджалы. Не дай бог опять поднимется в горы. Пусть уж лучше потешит себя. Пока ему не укоротят руки. Но у ага и знати лопается всякое терпение. И они начинают бороться. Всеми привычными им средствами.
На Чакырджалы прежде всего натравливают других разбойников. Из тех, что поотважней. Среди них и Чамлыджалы Хюсейин. Он собирает шайку из врагов Чакырджалы, убивает его сестру с сыном и передает через посыльного: «Если в сердце у тебя осталась хоть капля мужества, приходи, померимся силами».
Вот так Хюсейин хотел одним камнем убить двух птиц: уничтожить близких Чакырджалы людей и принудить его пуститься в погоню. Таков любимый, может статься даже любимейший, тактический прием разбойников: заманить врага в засаду и беспощадно расправиться с ним.
— Что скажешь, Хаджи?
— А что тут сказать? Преследовать Чамлыджалы нельзя: попадемся в ловушку. Этого-то он и добивается.
— Но ведь я должен отомстить за сестру.
— Только не сейчас. Надо как-то выманить Чамлыджалы из его логова. Ты же знаешь: разбойников не преследуют. Никогда не преследуют. Этот Хюсейин хитер как черт. На уме у него одно: извести всех своих соперников, стать единственным владыкой этих краев. Пусть делает все, что ему вздумается. Нас ему не провести.
Чакырджалы оказался в трудном положении. Оставить это подлое убийство без последствий? Но ведь люди сочтут его трусом. Скажут: «Этот Чамлыджалы прикончил его сестру и ее сына, а Чакырджалы и с места не двинулся, чтобы отомстить убийце». Но броситься в погоню означает нарушить правило, которому он неукоснительно следовал всю свою жизнь. Очень уж рискованное это дело, пара пустяков погибнуть.
Всю ночь Чакырджалы промучился бессонницей. А наутро прибыл еще один вестник:
— Я от Чамлыджалы, эфе. Он ждет тебя целых два дня. Пристало ли тебе, говорит он, уклоняться от схватки? Раз уж ты эфе, говорит, то и веди себя, как подобает настоящему разбойнику, не роняй своего достоинства.
Эти слова привели Чакырджалы в неописуемую ярость. Он был словно во хмелю, уже не сознавал, что говорит, что делает.
— Пусть нукеры готовятся, Хаджи. Каждый час промедления — позор лишний! Сообщи и жандармам — пусть они тоже идут.
— Тебе лучше знать, эфе.
Впервые в жизни Чакырджалы действовал, уступая напору чувств. До сих пор его сердце никогда еще не одерживало верх над разумом. Но настроение у него было унылое, подавленное. Он знал, что идет на почти неминуемую смерть. И заранее принимал такой исход.
Нукеры быстро собрались. Подоспел и жандармский отряд, который квартировал по соседству. Выступили в ту же ночь. Опасаясь засады, Чакырджалы выдвинул жандармов вперед, а сам следовал по пятам за ними. Чамлыджалы укрывался среди скал, разбросанных по склону ущелья. Если бы Чакырджалы вошел в это узкое горло, он оказался бы в руках своего врага. Чакырджалы предвидел опасность, потому-то и пропустил жандармов вперед. К этому времени подошел еще один ага, заклятый враг Чамлыджалы, с тридцатью своими людьми. Начался бой.
Внизу — жандармский отряд, сбоку — Чакырджалы. Хюсейин очутился в довольно затруднительном положении. В жандармов он почти не стрелял, лишь изредка, когда те начинали его теснить, пускал пулю-другую. Весь свой огонь он сосредоточил на Чакырджалы и его нукерах. И те и другие разбойники окопались. Расстояние между ними небольшое. Только высунься — получишь пулю в лоб. Стараясь раззадорить друг друга, эфе громко переговаривались:
— Я считал тебя, Чакырджалы, человеком. А ты притащил с собой жандармов. Еще б жену прихватил!
— Молчи, сын потаскухи! Тоже мне эфе. Спрятался за скалы, носа не кажешь. А ну-ка выглянь. Дай посмотреть на тебя.
Так уж в заводе у разбойников. У кого нервы крепче, за тем и победа.
В середине дня прибыло подкрепление — еще один жандармский отряд. Чамлыджалы обошли и сзади. Убежать — нечего и надеяться. Кольцо все уже, словесная перепалка продолжается.
В конце концов Маленький Осман не вытерпел, вскочил на ноги и начал стрелять стоя. Но ведь Чамлыджалы — стрелок каких мало, журавлю в глаз на лету попадает. Одним выстрелом повалил он Маленького Османа.
— Я ж тебя предупреждал, эфе, — говорит Хаджи.
Маленький Осман — самый отважный из всех нукеров, любимец эфе. Эфе сломлен, у него отнимаются руки и ноги. Но поквитаться с Чамлыджалы он так и не может. А ночью тот ускользает.
На другой день опять приходит посыльный:
— Чамлыджалы ждет тебя. Если осталась, говорит, у тебя хоть капля мужества, приходи. Но без жандармов.
— Нет, — решительно произносит Хаджи Мустафа, — не щадишь самого себя, так пощади своих нукеров.
Чакырджалы долго молчит. Наконец:
— Возвращаемся домой, Хаджи. Я уже и так сделал ошибку, которая стоила жизни Маленькому Осману.
После того как Чакырджалы спустился на равнину, горы наводнились разбойниками. Тридцать — сорок шаек, сто — сто пятьдесят разбойников. И хуже всех — Чамлыджалы.
Все шайки между собой враждуют. У всех у них разные покровители. За спиной Чамлыджалы стоит Садык-бей, сын Хаджи Али-паши. За Чакырджалы — Уитол и Саид-паша, сын Кямиля-паши. Садык-бей и другие сыновья Хаджи Али-паши, представляющие интересы знати, выступают против Кямиля-паши — ясно, что они враги Чакырджалы.
Пока Чамлыджалы находится в горах, он не может уничтожить Чакырджалы, живущего на равнине. Это хорошо понимают некоторые вельможи падишахского двора. Чамлыджалы, как и Чакырджалы, присваивают звание кырсердара. Он должен спуститься на равнину. В айдынском правительственном доме готовится пышная встреча.
Чакырджалы хорошо знает обо всем этом. В душе у него поселяется беспокойство, тревога. Перед глазами снова начинают маячить постылые, нелюбимые горы. И однажды он призывает Хаджи.
— Слушаю, мой эфе.
— Мы что-то засиделись на одном месте. Пора собираться в дорогу.
Хаджи доволен. Довольны и нукеры: праздносидение им уже невмочь. Впереди — жаркие дела. Снова будут они нагонять страх на ага, беев и богачей. Острой саблей будут гулять по головам знатных господ, притесняющих простой люд.
— Хаджи!
— Слушаю, мой эфе.
— Завтра Чамлыджалы будут чествовать в Айдыне. После этого он отправится к себе в деревню. Тут-то мы его и перехватим. Порадуем его превосходительство Хаджи Али-пашу.
— Порадуем, мой эфе, — ухмыляется Хаджи Мустафа.
Выбрали подходящее место у дороги, окопались.
— Сегодня мы сделаем доброе дело, Хаджи, — прикончим этого ублюдка.
Решение снова уйти в горы больше всех обрадовало Чобана Мехмеда. Он не выпускал из рук кавала. Играл и пел. Пел и играл. Этот могучий, высокий, как сосна, парень превратился в малолетнего ребенка. И хотя не говорил ни слова, всем и так было понятно, что у него на душе.
— Пусть только Чобан стреляет в Чамлыджалы, — приказывает Чакырджалы.
У Хаджи вытягивается лицо.
— Нельзя так, — пробует он протестовать. — Мы все должны стрелять…
— Не спорь. Как я сказал, так и будет, — обрывает Чакырджалы.
— Эфе лучше знать, — покоряется Хаджи.
Сидя в укрытии, Чобан нетерпеливо поигрывает ружьем.
И вот вдалеке показывается Хюсейин со своей шайкой. Все они на конях, из-под копыт летит пыль. Чакырджалы и его люди затаили дыхание, ждут, когда выстрелит Чобан. Дело нехитрое, надо только подпустить их поближе и стрясти этого Чамлыджалы, как грушу.
Всадники все ближе и ближе. Не утерпел Чобан, нажал на спусковой крючок. Никак не думал, что промахнется. Но промахнулся. Чамлыджалы молнией соскочил с коня, лег и пополз к ближайшим кустам. Ползет, а сам ругается и отстреливается.
Трое из его шайки были убиты. Уцелевшие залегли. Завязалась перестрелка. Чобан просто умирал от стыда. И вдруг вскочил и бросился бежать, дико вращая глазами. Сейчас он схватит этого Чамлыджалы, задушит его в своих руках!
— Ложись, Чобан!
Словно подрубленное дерево, рухнул Чобан на бегу. Только и успел воскликнуть:
— Вай-вай!
Стычка длилась еще долго. Шайка Чамлыджалы была уничтожена. Но главарь, воспользовавшись наступлением ночи, сумел ускользнуть.
Потеря Чобана тяжелым камнем легла на сердце Чакырджалы. На этот раз он свирепствовал в горах как никогда. Ага и знать буквально стонали от него. В конце концов власти решили направить против него Кара Саида-пашу.
Кара Саид-паша был видным военачальником, любимцем падишахского двора. Молодой еще человек, энергичный, бодрый. Всюду, куда его ни пошлют, одерживает победу. Особенно отличился в Албании. Поэтому, когда Кара Саид-паша выехал в Измир, падишахский двор был убежден, что с Чакырджалы покончено.
Кара Саид-паша был уверен в себе. Но еще более уверено в нем было правительство. Прибыл он прямо из Салоник с полностью укомплектованной фырка, или, как теперь говорят, дивизией. К тому же ему был придан весь измирский полк, предназначенный для преследования разбойников, и еще несколько отрядов.
Дивизия, полк, отряды да еще враждебные Чакырджалы разбойники — целое войско! Идут — земли под ними не видно. А Чакырджалы не унимается. Тут перестреляет десяток людей, там ограбит пяток богатых домов, еще где-нибудь похитит толстосума — и в горы.
Каждый раз, получив сообщение об очередном набеге, Саид-паша злится, беснуется, даже зубами скрежещет. Кричит во всю глотку:
— Неужели этот наглец не слышал о моем прибытии? Или он не знает, с кем имеет дело? Да нет же, знает. Разбойники, да еще такие, как Чакырджалы, все знают. Почему же он так себя ведет? Уж не рехнулся ли?
Паша — воин бывалый, опытный. Он все сильней наседает на Чакырджалы. Но ведь это Чакырджалы, так легко его не возьмешь. Вот он совершил набег. Как только об этом доносят Саиду-паше, тот немедля выступает вместе со всей своей армией. Но Чакырджалы уже нет, ищи ветра в поле. Наутро разбойник объявляется в двух дневных переходах от этого места. Он умудряется дурачить целую дивизию во главе со столь прославленным командиром. Саид-паша, однако, не падает духом, неустанно продолжает преследование. Мало-помалу Чакырджалы выбивается из сил. Этот паша, убеждается он, вполне заслуживает своей репутации, заслуживает доверия падишахского двора. А паша неутомимо распутывает все хитрости эфе, снова и снова отыскивает потерянный след, наступает на самые пятки. Его настойчивость начинает пугать Чакырджалы.
«От этого человека нет спасения, — думает он, — рано или поздно он меня схватит. Надо что-то придумать. Или снова спуститься на равнину».
Он прикидывает и так и этак, но не видит никакого выхода. А Саид-паша неотступно следует за ним, не дает ни дня передышки.
И вот однажды паше доносят, что Чакырджалы находится на горе Икиз. Гора эта крутая, склоны ее усеяны многочисленными скалами. Паша окружил гору. Предупрежденный о его приближении, разбойник мог бы давно уже уйти, но остается. С самого утра напрягает свой ум и наконец принимает, может быть, самое дерзкое решение в своей жизни.
— Хаджи Мустафа!
— Слушаю, мой эфе.
— Этот Саид-паша совсем нас допек. Верно?
— Верно, мой эфе.
— Ужасно настырный человек. Если дело так пойдет и дальше, он всех нас перебьет.
— Перебьет, мой эфе.
— Ты меня понимаешь, Хаджи?
— Понимаю. Другого средства нет.
— Ну что ж… Готовьтесь. Устроим засаду в ущелье.
Ущелье, где они решают устроить засаду, узкое, настоящая теснина с отвесными и гладкими — словно отшлифовали — стенами. Подняться на гору можно только через это ущелье, другой дороги нет.
— Чтобы никто из вас не смел стрелять до меня! — предупреждает эфе своих нукеров. — Даже если по вас будет палить все войско паши. Умрите, но не стреляйте.
— Все поняли, первый выстрел твой, — отвечает за всех Хаджи.
Чакырджалы расставляет своих удальцов за скалами. Так, чтобы их невозможно было окружить. Боеприпасов — более чем достаточно. В таком месте горстка храбрецов может выдержать натиск целой армии.
В ущелье показывается голова колонны, такой длинной, что хвоста даже не видно. Впереди восседает на своем скакуне сам паша. Естественно, он не допускает и мысли, что Чакырджалы может устроить ему засаду.
Все ближе и ближе паша. Вот он уже совсем рядом. Стоит нажать спусковой крючок, и паша свалится как мешок.
Чакырджалы раздумывает, не зная, как поступить. Руку его останавливают не только вполне понятные опасения, но и жалость к молодому паше, проезжающему мимо.
Позднее, когда эфе спустится на равнину, он так будет рассказывать родным и друзьям об этом случае:
— Вижу, прямо подо мной, на коне, — Саид-паша. Красивый, статный, будто лоза, совсем еще молодой человек. У меня просто рука не поднялась на него.
Объяснение вполне правдоподобное. И все же дело обстояло не столь просто. Чакырджалы превосходно понимал, какими последствиями угрожает ему убийство паши. Все взвесив, он отказался от своего первоначального намерения.
А по дну теснины все тянулась бесконечная колонна, шли аскеры, жандармы. Чакырджалы оставался на прежнем месте. Укрытие было надежное, и он знал, что обратный путь тоже пролегает через ущелье.
Разумеется, паша не нашел Чакырджалы там, где он должен был находиться согласно полученному донесению. Возвращался он опять под прицелом ружья эфе.
— Если паша — настоящий йигит, с этого дня он прекратит преследование, — сказал Чакырджалы нукерам. — Я напишу ему письмо. Расскажу о том, как мы устроили засаду и как он проезжал в пятидесяти метрах от дула моего ружья. Ну а если он человек неблагородный… что ж… пусть пеняет на себя. Для нас это вопрос жизни и смерти. В другой раз я не буду раздумывать, стрелять или нет.
Так Чакырджалы и поступил. Послал Саиду-паше письмо, где указал день и место засады, поведал о том, как паша дважды проезжал на близком расстоянии; он, Чакырджалы, мог бы его убить, но у него не поднялась рука. В заключение он просил, чтобы паша перестал его преследовать, ибо в таком случае ему все же придется прибегнуть к оружию.
Саид-паша долго бушевал, получив это письмо, но оно заставило его призадуматься. Он продолжал искать Чакырджалы, но так и не смог его настичь. В конце концов, с горечью в душе, он вынужден был отказаться от мысли покончить с неуловимым разбойником.
В горах расплодилось множество разбойников. Тут и Халиль Ибрагим по кличке Погорелый, и Камалы-эфе, и другие. Среди них немало греков. Похищают людей, уводят в горы и требуют выкупа. Правительство только разводит руками.
Особенно много шума наделало похищение некоего голландца. Потребовали за него ни много ни мало пять тысяч золотых. Падишахский двор пребывал в смятении. В еще большем смятении — Измир. Поскольку похищен был иностранный подданный, раскошелиться пришлось самому правительству.
Среди богачей, которых разбойники уводили в горы, оказывались и те, кто поддерживали Чакырджалы. Тогда он похищал покровителей этих разбойников и заставлял их выплатить — куруш в куруш — полученный с его друзей выкуп.
В конце концов Чакырджалы принялся за своих соперников. Истребил шайку Погорелого Ибрагима и несколько других. Был безжалостен, как горный волк. Убивал кого попало, даже собственной тетки не пожалел. И после каждой очередной расправы непременно совершал омовение и намаз. Правительство уничтожило много шаек, но Чакырджалы оказался ему не по зубам. У него целая сеть укрытий среди турок, греков и юрюков. Простой люд, которому он помогает, хоть и побаивается его, но любит. Любит так сильно, что готов отдать за него жизнь. Ведь Чакырджалы — меч, занесенный над головами ага. Никто из них не смеет притеснять бедноту.
В борьбе против Чакырджалы правительство перепробовало все возможные средства — и ни малейшего толку! Лучшие военачальники бессильны перед разбойником. Тогда оно снова стало подумывать о помиловании. Вот только примет ли Чакырджалы это предложение?
А Чакырджалы — надо ж такой беде случиться! — влюбился. Все сердце в огне, того и гляди дым повалит.
— Хаджи!
— Говори, мой эфе.
— Как ты думаешь, что скажет Ыраз?
— Не знаю. Можно, конечно, сообщить ей о твоем намерении. Но ведь как-то неудобно получается. Она столько горя из-за тебя перенесла. А тут еще эта женитьба…
— Но, может, она не станет возражать?
— Я бы на твоем месте так не поступил.
— Ты же видишь, Хаджи, я над собой не властен. Вот бы найти человека, который смог бы ее уговорить.
— А если она не даст себя уговорить?
— Тогда подумаем, как быть.
— Ну что ж, пошли к ней Келя Хаима.
Эфе призывает Келя Хаима. Он иудей. Человек смелый, до дерзости смелый и умный. Из всех, кто поддерживает и укрывает эфе, самый умный. И Чакырджалы его очень любит — едва ли не больше всех.
— Я хочу жениться на Фатьме, дочери Мехмеда-ага из деревни Кая. Прошу тебя, добейся согласия Ыраз.
Но Кель Хаим упрямится:
— И не подумаю. Да Ыраз-ханым меня просто убьет. И правильно сделает.
— Но если ты не пойдешь к ней, я тебя убью.
— Вот как? Ну что ж, так и быть, схожу. А что я буду с этого иметь?
— Уж не требуешь ли ты с меня взятку?
— Вот именно, требую взятку.
— Взятку не взятку, а денег я тебе дам. Сто золотых. За твое доброе сердце. Но с отказом лучше не возвращайся — голову сниму с плеч.
Хаим ушел веселый и радостный. Обернулся он в два дня.
— Выкладывай сто золотых, эфе. Ыраз согласилась. Да еще и довольна осталась.
— Как же ты сумел ее уговорить?
— Очень просто. Сказал ей, что одной жены всякому эфе мало. А уж такому прославленному, как наш, и подавно. Ему полагается самое малое две жены.
— А она что?
— Ты прав, говорит, Хаим-эфенди. Я об этом как-то не думала… Выкладывай деньги.
Видя, что дело совсем плохо, Кямиль-паша решил прибегнуть к последнему средству. Жил в Измире некий Арабаки-ага, хоть и в летах, но большого ума и отваги. Он один покончил со всеми шайками в Гирите, а правительство, сколько ни старалось, так и не могло этого сделать.
Пригласил его к себе Кямиль-паша и говорит:
— Арабаки-ага, правительство просит тебя о последней услуге: уничтожь этого Чакырджалы.
— Ты уж извини меня, мой паша, — отвечает ему Арабаки, — но такого йигита я не могу убить.
Разгневанный паша отправил против Чакырджалы все силы, находившиеся в его распоряжении. Во главе с лучшими офицерами. А разбойник как сквозь землю провалился, нигде его нет.
Слух о том, что произошло между Арабаки и пашой, дошел и до Чакырджалы. Очень он обрадовался такому лестному для себя мнению старого волка. Недолго думая хотел было помчаться в Измир — поцеловать Арабаки руку, одарить его богатыми подношениями. Но Хаджи Мустафа отговорил его — слишком уж это рискованно.
— Пригласим его лучше к себе, мой эфе. Окажем ему достойный прием.
— Не откажется ли он? Позор-то будет какой!
— Не откажется, мой эфе. Арабаки — человек с головой, он сразу смекнет, что в Измире нам появляться опасно.
— Верно. Надо написать ему письмо.
Не откладывая, Чакырджалы отправил приглашение в Измир. Арабаки принял его с удовольствием.
— Передайте эфе, — сказал он посланцу, который принес ему письмо, — что я целую его глаза. И в назначенный день буду в Одемише.
Чакырджалы принялся готовиться к встрече с Арабаки. Раскинул шатер в горах, позаботился, чтобы из Измира привезли самые изысканные яства и напитки. Украшенный юрюкскими коврами, шатер был прекрасен, как райский сад.
В тот день, когда должен был приехать дорогой гость, одемишский вокзал окружили со всех сторон люди Чакырджалы. Переодетые пастухами, они прятали оружие под бурками. Небо занавесили тучи. Покапывал дождь. Это была любимая погода Чакырджалы. В такую вот пасмурь он ходил с веселым настроением, никого не убивал, случалось даже, щадил кровных врагов, которых поклялся убить. Так, во всяком случае, рассказывает один из его нукеров, доживший до наших дней.
Едва Арабаки ступил на перрон, к нему подошел невысокий коренастый человек в одеянии деревенского имама.
— Добро пожаловать, — приветствовал он Арабаки. — Я от эфе. Лошади уже готовы.
Они вышли на привокзальную площадь и сели на лошадей. Через полчаса после выезда из Одемиша мнимый имам сбросил свое одеяние, спрыгнул на землю и поцеловал Арабаки руку.
— Почтенный ага, я — Чакырджалы, — объявил он.
Он был весь увешан оружием.
«Вот йигит!» — восхитился Арабаки.
Они вошли в шатер, где их ожидали все лакомства, которые только можно найти в Измире.
— Да у тебя тут, сынок, все, что есть в нашем городе! — не преминул заметить Арабаки.
— Да уж мы привыкли ни в чем себе не отказывать, — ответил Чакырджалы.
Три дня чествовали Арабаки. На четвертый, с позволения хозяина, он собрался домой. Чакырджалы дал ему много денег — пусть хоть последние годы поживет в достатке.
Все время, пока Чакырджалы принимал своего гостя, жандармы и аскеры рыскали по горам.
Все крестьяне на равнине и в горах, все юрюки хорошо знали, где Чакырджалы, кого чествует в своем шатре. Знали это и некоторые правительственные отряды. Но держались вдалеке. А всех остальных крестьяне сбивали с толку, посылая в противоположную сторону. Тщетно колотили и пинали их жандармы, пытаясь выведать местопребывание разбойника. Предсказание Чакырджалы оправдывалось. Простой народ торжествовал над беями. Не только аскеры и жандармы, но и враждебные ага и знать не имели понятия о том, где он находится. Походы против него длились месяцами, но каждый раз кончались неудачей. Войска устали, устало и правительство. Оставалось последнее средство — помилование.
Была создана специальная комиссия из знакомых и друзей эфе. Правительство могущественной Османской империи буквально простиралось ниц перед разбойником. А он не спеша обдумывал условия, которые собирался ему предъявить. Обсуждал с Хаджи предложения правительства. Вспоминал вероломные уловки, жертвами которых стали многие его собратья, обдумывал, какие ловушки могут им поставить. Наконец, тщательно все взвесив, изложил свои условия на бумаге. Если правительство примет эти условия, они спустятся на равнину. А если не примет? Чакырджалы был заранее на все согласен. Лишь бы получить помилование и жениться на Фатьме. Хаджи, однако, не терял трезвости ума.
— Послушай, эфе. В деревню Айасурат, где мы обоснуемся, не должны заходить ни жандармы, ни сборщики налогов, ни чиновники. Пусть всем нашим нукерам назначат определенное жалованье. Если кто-нибудь из деревенских или из помилованных совершит преступление, разбирать это дело будешь ты, правительство не должно вмешиваться. Правильно я говорю, эфе?
— Совершенно верно.
— Оружия мы не сдадим, сохраним за собой право его ношения.
— Это условие правительство вряд ли примет. Не отказаться ли от него?
— Ни в коем случае. Или ты хочешь, чтобы всех нас перебили как мух? Почти все прощенные эфе погибли потому, что были безоружными. Отняли оружие — и вероломно их предали.
— Но согласится ли правительство?
— Не будь ребенком, эфе. Падишахский двор, можно считать, стоит перед нами на коленях. Пусть только попробуют отказать. Надо еще потребовать, чтобы османцы отпустили на волю всех наших арестованных друзей и товарищей. Миловать так миловать. И пусть им тоже положат жалованье.
— Пусть, пусть, Мустафа.
— Есть у меня и еще одна мысль.
— Какая же, Хаджи?
— Если нам вздумается поехать в Одемиш, чтобы никто из жандармов не смел показываться нам на глаза.
— А это еще для чего, Хаджи?
— Ни один эфе еще не предъявлял таких условий. Пусть знают, с кем имеют дело.
— Ты прав, Хаджи.
Условия в письменном виде были переданы приехавшей комиссии. Через несколько дней поступило сообщение, что они приняты. Радости эфе не было границ. Отныне он может жить мирно и спокойно, может жениться на Фатьме. Ничто больше не заставит его уйти в горы.
Чакырджалы оповестил об амнистии всех своих друзей и юрюков. В подарок ему привели самых красивых во всей округе лошадей. И все в дорогих сбруях. Однажды утром они оседлали этих лошадей и помчались в сторону Одемиша. Вдоль дорог стояли бесчисленные толпы крестьян. Чакырджалы встречали как самого падишаха.
В тот день в измирских газетах было опубликовано весьма любопытное сообщение. Вот оно:
«Его милостивое превосходительство, начальник императорской канцелярии Иззет-паша, от имени нашего безгранично великодушного и милосердного повелителя, его падишахского величества, объявил о даровании амнистии Чакырджалы Мехмеду-эфе и его товарищам по их собственной просьбе. Налицо еще одно проявление безмерной доброты, переполняющей сердце его величества — этот животворный источник, открытый для всех жаждущих помощи и утешения. Правительство призывает всех лиц, осмеливающихся нарушать общественный порядок и спокойствие, вставших на преступный путь разбойничества, прибегнуть к неизреченному милосердию Повелителя вселенной и смиренно ходатайствовать о прощении — в противном случае все они будут беспощадно уничтожены.
Измирский вали
Итак, Чакырджалы возвратился в деревню. Несколько дней сидел взаперти, никого к себе не допуская. Никто не знал, что он делает, чем занимается, и это разжигало всеобщее любопытство. Только Хаджи понимал, что происходит в душе у эфе, но и он не решался зайти к нему в комнату.
Как-то утром эфе оделся, подпоясался и вышел из дому. Лицо у него было пепельно-серое. Никому не сказав ни слова, он отправился на прогулку.
Это стало повторяться каждое утро. Не перекусив, не выпив чашки кофе, Чакырджалы подолгу бродил по равнине либо сидел на берегу ручья, обхватив голову руками.
— Что это ты совсем пал духом! — сердилась мать. — Виданное ли это дело, чтобы мужчина так распускался! Возьми себя в руки. Что с тобой? Ты будто не в себе.
Однажды он велел Хаджи привести ему коня. Вспрыгнул на него и во весь опор помчался в Каякёй. Узнав о его приезде, собралась вся деревня. Эфе остановился у знакомого имама.
— Сдай мне, пожалуйста, свой дом, имам-эфенди, — попросил он, — а сам поживи пока у кого-нибудь.
— Хорошо, — согласился имам, — сейчас освобожу дом.
— Сейчас не надо. Через два дня.
Вместе с имамом, ведя в поводу лошадь, Чакырджалы отправился к роднику. А там целая стайка девушек, среди них и его Фатьма. Косы у нее длинные, черные-черные, на грудь брошены. Толкают девушки друг друга, на Чакырджалы показывают. Ну и чудеса! Эфе — у родника! Как влюбленный юнец!
Застыдился Чакырджалы, понял, что ведет себя глупо.
— Счастливо оставаться, — сказал он имаму и ускакал прочь.
Вот уже четыре месяца, как в его сердце полыхала любовь. Никак не мог он избавиться от этого наваждения. Только увидит девушку — по всему телу дрожь, ноги подкашиваются. Первый раз в жизни испытывал он подобное. И, не в силах справиться с собой, сгорал от стыда.
Несмотря на согласие Ыраз, этот разбойник, который иногда душил людей, как кур, никак не мог решиться на вторую женитьбу. В нем взыграла совесть. Ведь Ыраз — его лучший друг, беззаветно ему преданный. Кажется, нет такой беды, которой бы она не перенесла из-за него.
Вернувшись к себе в деревню, он сразу же поспешил к жене.
— Прости меня, Ыраз. Сам знаю, что замыслил худое, очень худое, но ничего не могу с собой поделать. Ты уж прости меня.
— Успокойся, мой эфе. Такому молодцу, как ты, не то что двух — четырех жен мало. Поступай, как тебе хочется. Только скажи, я сама посватаю девушку.
Все свои поступки эфе обычно тщательно рассчитывал, но на этот раз он оказался беспомощным, как ребенок, и стыдился этой своей беспомощности.
Он послал за Келем Хаимом.
— Возьми эти деньги, — сказал ему Чакырджалы. — Я снял в Каякёе дом имама. Поезжай в Измир и купи там все самое лучшее, чтобы украсить этот дом. Не жалей денег. А я приеду через неделю.
Когда миновал назначенный срок, эфе поскакал в Каякёй. Хаим вместе с плотниками отделывал дом.
— Да поможет тебе Аллах, Хаим-ага.
— Спасибо на добром слове.
Чакырджалы одну за другой обошел все комнаты. Они были обставлены как жилье самых богатых и знатных измирских господ. В своем деле Хаим был большим мастером.
— Видишь, эфе, как я ради тебя постарался. Даже дом Накибоглу не красивее этого. Вот что значит хороший вкус.
— Спасибо тебе, — довольно улыбался эфе.
Вернувшись к себе в деревню, он пригласил кой-кого из старейшин и еще нескольких ага из других селений и попросил их быть его сватами.
Отец девушки не любил Чакырджалы. И ни за что не хотел отдать дочь за разбойника.
— Это дело неугодно Аллаху, — твердил он сватам.
Те просили, настаивали, даже угрожали, но все тщетно. А как было вернуться с отказом? Чакырджалы весь Каякёй разнесет. Силой уведет девушку. Но отец Фатьмы лучше их понимал нрав отвергнутого жениха. Чакырджалы верен своим убеждениям. Он скорее умрет от любви, чем женится без согласия отца, и уж тем более не применит силу. Превыше всего он бережет свою честь. А честь не позволяет ему заглядываться на чужих жен и незамужних девушек.
Наткнувшись на решительный отпор, Чакырджалы был взбешен. Но что он мог поделать? Тут уж воля отцовская: захочет — отдаст дочь, не захочет — не отдаст. Эфе написал длинное письмо, пригрозил, что убьет строптивца, спалит всю его деревню. Письмо передал Кель Хаим. Даже это не поколебало решимости отца девушки. Но, опасаясь за свою жизнь, он в тот же день уехал в Тире, а оттуда перебрался в Измир. Чакырджалы же он велел передать: «Сам я в Измире, а моя дочь осталась дома. Можешь умыкнуть ее, можешь спалить всю деревню — дело твое. Но я все равно не вернусь. Помни только, что обычаи гор не терпят насилия».
Чакырджалы был просто в отчаянии. И не видел никакого выхода. Мало того, что девушка ему не досталась, так он еще и опозорился перед всеми! Он строчил письмо за письмом, громоздил угрозу на угрозу, но без всякого успеха. Нашла коса на камень!
В конце концов Чакырджалы отправился в Каякёй, запер в одном доме всех сельчан, что побогаче и повлиятельнее. Многие из них были родственниками отца Фатьмы.
— Пошлите ага весть, пусть приедет, — потребовал он у заложников. — А до тех пор я буду держать вас под стражей, на одном хлебе и воде. А если никакой надежды на его возвращение не останется, перережу вас всех и уйду в горы.
Родственники слали отцу девушки жалобные письма. Приезжай, мол, а то нас всех убьют, деревню спалят. Их мольбы могли бы тронуть и каменное сердце, но отец Фатьмы не уступал. Жил в Измире, а когда ему там опостылело, переехал в Тире. Это был уже прямой вызов. Дескать, я тебя не боюсь, делай что вздумается, все равно не отдам тебе свою дочь, лучше умру.
Все это время Ыраз помалкивала, держалась так, будто происходящее ее не касается. Но она была глубоко задета оскорблением, нанесенным ее мужу. Совсем высохла от обиды. И когда услышала, что отец Фатьмы вернулся в Тире, не выдержала. Никому ничего не сказав, нацепила револьвер — и прямым ходом в Тире. Едет, сама с собой разговаривает:
— Ухвачу я этого нечестивца за бороду, скажу ему: «Видел ли ты человека достойнее моего мужа? Я ведь не чета твоей дочери. Мой эфе достоин тысячи таких, как она. С тех пор как стоят эти горы, нет и не было ему равных. Тебе бы ценить подобную честь, радоваться, а ты еще выкобениваешься!» Уж я ему выложу все, что думаю. Лишь бы он не улизнул.
Добравшись до Тире, оставила у знакомых лошадь и отправилась разыскивать отца Фатьмы. Напрасно умоляли ее хозяева: «Отдохните, Ыраз-ханым. Хоть малость».
Тот, кого она искала, жил в доме подле рынка.
— Послушай, ага, — сказала ему Ыраз, — я жена Чакырджалы. Открой глаза, посмотри на меня хорошенько. И заруби себе на носу то, что я скажу. Сейчас же вернись в деревню, выдай дочь за моего мужа. Не допущу, чтобы такие, как ты, бесчестили его. Пристрелю как собаку. Эфе, может быть, и пощадит тебя, а я не пощажу, так и знай. Последний раз говорю: сейчас же вернись в деревню. Покуражился — и хватит. И никому не говори, что я у тебя была. Понял?
Не ожидая ответа, она повернулась и ушла. К вечеру была уже в Айасурате.
На другой день отец Фатьмы вернулся. Объявил, что не будет отныне противиться воле Аллаха, сам, своей охотой, выдаст дочь за Чакырджалы. Родственников, томившихся в заточении, освободили. Тесть не только помирился со своим зятем, но и очень его полюбил и всем расхваливал. Свадьбу сыграл он сам. Ко всеобщему удивлению, на ней присутствовала Ыраз.
Так Чакырджалы женился вторично.
Дом Чакырджалы стал как бы правительственным домом. Эфе разбирал все деревенские дела, отстаивал справедливость, всячески помогал бедноте — если не сам, то руками послушных ему богатеев.
В Айасурате для него строили новый дом — большой, просторный, с богатым убранством.
Как раз в эту пору к нему приезжали двое итальянцев: генерал и журналист. Оба не могли скрыть удивления при виде разбойника, чья слава облетела всю Европу. Вместо ужасного злодея перед ними предстал человек невысокого роста, вежливый, обходительный, с благородными манерами. Побывали у него английские и французские журналисты. Чакырджалы очень гордился этими посещениями. Знала о них — из уст его людей — и вся округа.
Чакырджалы много раздумывал о своем будущем, о детях и решил купить большое поместье в Милясе. Расплатиться он предполагал наличными, не прибегая к кредиту.
Тем временем над его головой сгущались новые тучи. После того как Чакырджалы вернулся к мирной жизни, все остальные разбойники поднялись в горы. Так, впрочем, бывало всегда. В одной берлоге им не было места. Большинство этих мелких грабителей были его врагами. И теперь они безжалостно вершили расправу над его друзьями и сторонниками: грабили, похищали, требуя выкупа. А Чакырджалы никому не мог помочь. Преследовать весь этот дерзкий сброд было слишком опасно: еще попадешь в засаду. Эфе очень тревожили эти нападения. А тут случилось одно незначительное на вид происшествие, которое окончательно лишило его покоя. Вместе с местной знатью он ездил развлекаться на мельницу. Много ели, пили, вели веселые разговоры. А потом начали состязаться в стрельбе. Право стрелять первым, само собой, предоставлено было Чакырджалы. Поставили стоймя яйцо. Чакырджалы уверенно прицелился, выстрелил. Перед яйцом взметнулась струйка пыли. Еще промах. И еще. Чакырджалы побагровел.
— Наверное, у вас старое оружие, — вежливо предположил стоявший рядом ага.
— Новое, — ответил эфе.
— Тогда, значит, давно не упражнялись.
— Два месяца в руки не брал.
— А я вот стараюсь тренироваться ежедневно, — сказал ага. — Стоит пропустить день — и начинаешь мазать.
Он вытащил из-за пояса револьвер, не спеша взял яйцо на мушку и нажал на спусковой крючок. Яйцо разлетелось вдребезги.
— Молодчина! — порадовался за него Чакырджалы.
Но собой он был очень недоволен. Разучиться своему ремеслу для эфе подобно смерти.
Что же делать? Неужели снова горы? Как хорошо жить спокойно, по-человечески! Когда у тебя есть все, чего так жаждут люди, — деньги и слава! Жизнь на равнине, конечно, скучновата, но все же лучше, чем в горах.
Народ жестоко страдал от притеснений множества грабителей, которые отбирали у него последнее. Недовольны были и многие богачи.
В Одемише было составлено прошение на высочайшее имя. В нем содержалась жалоба на разбойников, обирающих всех без исключения, нарушающих общественный порядок, а в конце излагалась просьба прислать для борьбы с ними Кара Саида-пашу. Гордость военачальника была глубоко уязвлена поражением, которое он потерпел от Чакырджалы. К этому унижению присоединился страх потерять авторитет среди аскеров. Паша не раздумывая принял командование силами преследования и направился в Измир.
Начал он с объявления всеобщей амнистии. Всякому, кто в течение десяти дней явится с повинной, гарантировалось полное прощение. Ослушникам грозила смерть. Многие разбойники воспользовались этой возможностью, чтобы спуститься на равнину. Это придало Саиду-паше уверенности в себе. То, что Чакырджалы и его люди разгуливают с оружием в руках, он считал недопустимым: в государстве не может быть еще государства, пусть крошечного. Чакырджалы, как и все рядовые граждане, должен ходить безоружным. Ему придется принять это требование. Паша навел справки, выяснил, что Чакырджалы недавно женился, построил себе дом и, судя по всему, не помышляет об уходе в горы. Чакырджалы было направлено такое письмо:
«Высочайшим повелением я назначен командующим силами преследования. Его величество падишах придает большое значение поддержанию общественного порядка в стране и приказывает ликвидировать все разбойничьи шайки. Положение требует решительных мер. В связи с этим предоставленное Вам право ношения оружия отменяется. Вы обязаны в кратчайший срок сдать все имеющееся у Вас оружие. На этом условии Вам повторно гарантируются личная безопасность и неприкосновенность.
Командующий силами преследования
бригадный генерал
Это письмо ничуть не удивило Чакырджалы. Собрав всех своих нукеров, он прочитал его, а затем решительно заявил:
— Оружия мы не сдадим.
— Не сдадим, — дружно поддержали его все.
— Завтра же уйдем в горы.
— Уйдем.
Эфе сплюнул — будто выстрелил слюной.
— Надо было прикончить эту гадину! Чего бы мне это ни стоило! — И первый раз в жизни заговорил как его мать. — Нельзя доверять османцу. Даже если это твой родной отец… Ну ничего, Кара Саид! Мы еще с тобой поквитаемся!
Его письменный ответ гласил:
«Настоящий мужчина никогда не расстается с оружием. Хочешь — попробуй отобрать его силой.
Занимался рассвет. Вот-вот солнце вонзит свои сверкающие иглы в самую вершину Пятипалой горы. А пока над ней вьется небольшое, словно съежившееся от холода, облако и помаргивают звезды.
Чакырджалы ехал молча, понурив голову. В сердце его разгоралась ярость. Почему его не оставляют в покое? Ведь всю свою жизнь он стремился творить добро, помогал беднякам, убивая их бесчестных притеснителей! Почему же его не оставляют в покое? Чего от него хотят?
— Хаджи! Ты, кажется, забыл, что у нас есть один должок.
— Должок? Что-то не припоминаю, эфе. Мы как будто никому ничего не должны.
— Должны, Хаджи, должны.
— Кому же?
— Помнишь, вместе с нами в тюрьме сидел один несчастный, жену которого увел брат? Он все время молчал, был точно не в себе. Перед тем как нас выпустили, он молил отомстить за его поруганную честь. Этот должок мы так и не выплатили.
— Ну что ж, надо рассчитаться.
— Как ты полагаешь: если я разрежу их на мелкие куски, это будет справедливое возмездие?
— Совершенно справедливое, эфе, да укрепит и благословит Аллах твою руку!
— Подумать только… муж в тюрьме… как птица в клетке… а жена ему изменяет… и с кем?.. с деверем!.. Прежде чем поднимемся в горы, мы должны совершить это благое дело… Помнишь, как называется их деревня? Как зовут его жену и брата?
— Помню, все помню, эфе. Такие вещи не забываются.
— Тогда прямо туда, Хаджи!
На заре второго дня они были уже в той деревне. Схватили брата и жену арестанта, который просил отомстить за него.
— Соберите всех сельчан, — велел эфе.
Вскоре все деревенские жители толпились на площади.
— Принесите колоду, — приказал Чакырджалы.
Мужчина и женщина съежились, дрожат. Сельчане во все глаза смотрят на эфе, испуганно ждут, что дальше будет. Но никто ничего не говорит.
— Какого наказания заслуживает человек, который, словно пиявка, присосался к жене сидящего в тюрьме брата? — спрашивает эфе. — Какова воля Аллаха?
Ответом — полное молчание.
— Какого наказания заслуживает жена арестанта, которая изменила ему с деверем?
Снова молчание.
— Когда этот бедняга, что сидит в тюрьме, услышал о таком вероломстве, он чуть было рассудка не лишился. Не ест, не пьет, никому в глаза посмотреть не смеет. Какого же наказания заслуживают эти двое?
Сельчане окаменели, замерли — не дышат.
— Положите этого выродка на колоду и отрубите руки, которыми он обнимал свою невестку.
Нукеры обрубают руки. По самые плечи.
Затем подтаскивают к колоде и женщину. Она стонет, кричит в полу беспамятстве:
— Пощади, эфе, пощади! Навеки твоей рабыней буду!
— Так ли пристало вести себя жене арестанта?! Отрубите ей голову.
Толпа оторопело смотрит на два изуродованных тела.
— Время для намаза, — говорит эфе.
Нукеры поспешно расстилают коврик. Эфе совершает намаз, молится. Закончив обряд, молча встает и уходит.
Когда Саид-паша прочитал письмо Чакырджалы, в глазах у него потемнело от злости. Что он себе позволяет, этот наглец? Надобно его уничтожить, любой ценой уничтожить!
А тут как раз приходит донесение об убийстве двух людей. Во главе всех своих отрядов Саид-паша спешит к месту преступления. Окружает деревню, а Чакырджалы, ясное дело, уже скрылся. Птицей стал, улетел. День за днем разыскивает его паша, никак не может найти. Аскеры Саида-паши щедро раздают тумаки и пинки крестьянам и юрюкам. Некоторых забивают чуть ли не до смерти. Но и они упорно молчат. Так и не удается найти конец нити, которая могла бы привести к Чакырджалы. Все получаемые сведения оказываются ложными.
Саид-паша обыскивает все места, где, по его предположениям, мог бы укрываться разбойник. И не находит ни одного ага, крестьянина, батрака или юрюка, который бы ему не помогал. Все — укрыватели, пособники! Так и не узнать, какие убежища Чакырджалы главные! И хуже всего, что под градом ударов народ решительно встает против правительства. Положение Чакырджалы с каждым днем укрепляется.
Так целая армия, возглавляемая надменным пашой, тщетно гоняется за одним-единственным человеком.
И снова эфе в горах! Убежище у него надежное — деревушка, затерянная среди скал. Жители окрестных селений — и стар и млад — готовы отдать за него жизнь. Никогда еще ни от разбойников, ни от правительства, ни от ага не видели они ничего хорошего. А Чакырджалы делает им столько добра — не диво, что его так любят. Во всех этих селениях он может расхаживать спокойно, без каких-либо мер предосторожности. Если жандармы или солдаты и схватят кого-нибудь из тамошних жителей, даже под пытками он не раскроет рта. Сотни людей охаживают палками, бросают в тюрьмы, но никто не выдает местонахождения эфе.
Случилось раз, что один из отрядов, преследовавших Чакырджалы, задержал дряхлого старика.
Спросили его, где разбойник. Он ответил:
— Не знаю.
Тогда его стали пинать. Он не сдержался, выкрикнул:
— Да здесь он, совсем рядом! Попробуйте его поймать!
— Где же он?
— Вон за той скалой!
Отряд поспешил в указанную стариком сторону. За скалой никого не оказалось.
— Ты что же нас обманываешь?
Обвинение во лжи уязвило почтенного человека.
— Пойдем в селение, — предложил он. — Там все, даже малые дети, знают, где он сейчас находится. Пусть они вам покажут дорогу, а там уж вы себя покажете.
Отряд принял этот вызов. Всех жителей — от семи до семидесяти лет — подвергли истязанию.
— Где Чакырджалы?
— Мы о нем и слыхом не слыхали.
— Положите его на землю!
Пинали, пока кровь не пойдет горлом. А в ответ все одно:
— И слыхом не слыхали… И видом не видали…
Целую неделю свирепствовали аскеры Саида-паши, крушили и жгли, но так ничего и не смогли выведать.
А как только отряд вышел из селения, он тут же угодил в устроенную Чакырджалы западню. Ни один не ушел живым.
Два дня просидел взаперти Чакырджалы, все размышлял. Наконец призвал к себе Хаджи:
— Этого Саида-пашу надо хорошенько проучить. Сделать так, чтобы он пожалел, что на свет божий родился.
— Верно, эфе.
— Подбери-ка в этих селениях пятьдесят смелых как черти парней. Из тех, что живали на равнине.
— Хорошо, эфе.
— Хочешь знать, что я придумал?
— Скажи, эфе.
— Почему бы нам не пожить здесь два-три месяца? Место хорошее, надежное, нас тут и вся османская армия не сыщет.
— Не сыщет.
— А если и сыщет, невелика беда. Мы их тут всех положим на месте. И уйдем, целые и невредимые. Впрочем, не всякая армия сможет забраться на эти скалы.
— Верно, эфе.
— Надо будет, мы здесь и целый год проторчим. Саид-паша, помяни мое слово, еще пожалеет, что на свет божий родился.
— Понял, эфе.
— Отныне, Хаджи, все разбойники в горах, все контрабандисты на равнине — наши люди.
— Понял, эфе.
— А теперь принимайся за дело. И помни, что, если хоть один из этих пятидесяти окажется с гнильцой, мы погибли. Оповести всех наших друзей и юрюков. Как только где объявится человек с оружием, пусть шлют донесение Саиду-паше: это, мол, Чакырджалы.
Распоряжение эфе было выполнено за три дня. Отобраны пятьдесят парней, извещены все друзья и помощники в Одемише, Тире и Айдыне.
Кара Саид-паша радовался, получая свежие донесения. Его самоуверенность еще более окрепла. На его сторону перешли все деревни — даже те, что всегда поддерживали Чакырджалы. Все усиленно выслеживали разбойника. Чуть где зашелестит ветка, покатится камень, а уж тем более грянет выстрел, Саид-паша тотчас же получает донесение. Ясно, что Чакырджалы не уйти, если против него поднялся весь народ. Не сегодня завтра он будет схвачен и казнен.
Однажды какой-то человек сообщил, что Чакырджалы находится около их селения:
— Сидит в старом окопчике около родника, жарит себе барашка. Завтра он спустится на равнину, чтобы ограбить чей-то дом — чей, я не знаю, но сегодня он там.
За долгую свою разбойничью жизнь Чакырджалы нарыл немало укрытий. На каждом холме у него были окопы, где в случае необходимости он мог продержаться несколько дней.
Кара Саид-паша отправил телеграммы в Измир и Айдын о том, что установлено местопребывание разбойника. Послал туда несколько отрядов. А затем и сам отправился во главе своих аскеров. К его армии присоединились многочисленные добровольцы — разбойники, спустившиеся на равнину, кое-кто из знати.
Завязалась стычка. Окруженный Чакырджалы ожесточенно сопротивлялся, но было ясно, что это сопротивление не может продолжаться долго. С наступлением ночи выстрелы с его стороны прекратились.
— Шайка Чакырджалы уничтожена! — радостно провозгласил Саид-паша, велел тесно сомкнуть окружение и ждать, пока не рассветет.
Его уверенность в одержанной победе была так велика, что он приказал послать телеграммы о ликвидации шайки Чакырджалы. Трупы убитых, говорилось в этой телеграмме, будут доставлены завтра в Одемиш. Повсюду — в Измире, Айдыне, даже в Стамбуле — эта новость произвела впечатление разорвавшейся бомбы.
Едва забрезжил день, Саид-паша самолично отправился осматривать трупы. Перед ним лежали мертвые контрабандисты со своими товарами. Все они, так же как и их лошади, были изрешечены пулями. Саид-паша буквально остолбенел. Позор такой, что хоть сквозь землю провались. Сел он на своего коня и один, без всякой свиты, поехал в Одемиш.
Одемишцы с безграничной скорбью ожидали, когда будут привезены тела Чакырджалы и его сподвижников. Увидев убитых контрабандистов, они долго потешались над незадачливым пашой.
После этого случая Саид-паша словно лишился рассудка. Чуть кто обмолвится о Чакырджалы, он тут же выступает в поход. Окружает указанное ему место, начинается бой. А в конце концов выясняется, что он уничтожил еще одну шайку контрабандистов или разбойников — только не Чакырджалы. Но перед тем он уже успевает разослать во все концы телеграммы о победе. И каждый раз попадает впросак. А донесения продолжают сыпаться. Чакырджалы здесь, Чакырджалы там. Паша просто с ног сбился, а разбойник неуловим. Хоть и подозревает паша, что его водят за нос, но ничего не может поделать — вдруг это и впрямь окажется Чакырджалы?
Людей, приносящих ложные сведения, приказывал бить палками, но число их не убавлялось.
— Нет сил, — жаловались доносчики, — нет сил терпеть притеснения этого Чакырджалы. Что он вытворяет, паша, и сказать невозможно. Сведения наши верные, но он успевает бежать до твоего прихода.
В конце концов бесполезное преследование осточертело паше. Он понял, с каким умным, изворотливым человеком имеет дело. И перестал обращать внимание на все донесения, истинные они или ложные.
Бродит со своими аскерами по деревням, велит наказывать палками всех, кто ни попадется на глаза: он убежден, что все тамошние жители — пособники и укрыватели Чакырджалы.
Даже заклятые враги Чакырджалы и начальники сил преследования перестали сообщать паше о местопребывании разбойника. А если кто и осмелится сунуться к нему: там, мол, Чакырджалы, — то, будь даже эти сведения достоверны, паша приказывает подвергнуть доносчика наказанию палками и предает суду как «нукера Чакырджалы». Тюрьма переполнена такими «нукерами». Их тут на целый батальон хватило бы. Так, во всяком случае, полагали все видные придворные вельможи.
Чакырджалы был в превосходнейшем расположении духа. Целыми днями упражнялся в стрельбе, развлекался.
— Видишь, — весело сказал он Хаджи, — как мы дурачим этого Саида-пашу. Он теперь головы от стыда поднять не может.
— Ты забываешь о долге благодарности, эфе, — ответил ему нукер. — За добро положено платить добром.
— Ты прав, Хаджи. Руки у нас сейчас развязаны, мы можем спуститься на равнину. Даже если кто и предаст нас, Саид-паша все равно не поверит. Мы можем даже войти в расположение его войск. Знаешь, с чего мы начнем?
— С чего, мой эфе?
— Ограбим несколько богатых домов в этих горных селениях и спустимся на равнину. Пусть паша поднимется в горы. Хочет не хочет, мы его заставим подняться. Пусть его заманивают две наши вспомогательные шайки. А сами мы спустимся на равнину. Я не я, если паша не взбесится окончательно. Собирайтесь.
Они шли крутыми каменистыми тропами. Нередко приходилось перебираться через глубокие расщелины. Местами, чтобы не упасть, надо было цепляться за скалы. К тому времени Хаджи Мустафа был уже человек пожилой. Силы у него быстро иссякали.
— Не могу больше, эфе, — взмолился он. — Нельзя ли выбрать дорогу полегче?
— Нельзя, Хаджи, — ответил эфе. — Даже если твой враг — мураш, берегись его как слона. Верная это поговорка.
— Да ведь мы же хорошо знаем, что кругом никого нет.
— Все равно нельзя, Хаджи. Пусть даже нам донесут, что Саид-паша разгромлен вместе со всем своим войском. Пусть даже мы увидим это собственными глазами.
Хаджи не стал больше жаловаться, потащился дальше. Но про себя он на чем свет стоит клял и скалы, и свое разбойничье занятие. Измучились и остальные, включая самого Чакырджалы. Но он, стиснув зубы, продолжал путь, и нукерам оставалось только следовать за ним.
Незадолго до того, как они оказались на равнине, шайка Кара Али похитила сына одного деревенского старосты. Это похищение, как всегда, приписали Чакырджалы. Саид-паша направил туда один из своих отрядов. Назавтра был совершен налет на другую деревню, далеко от этого места. Саид-паша послал своих аскеров и туда. Затем поступило известие об убийстве одного ага со всеми его домочадцами. Срочно выступил и третий отряд.
Чакырджалы спустился на равнину смертельно измученный. Дней десять прогостил в Тире у одного из своих богатых друзей. Там он высмотрел очень богатого человека, владельца нескольких поместий. И однажды нагрянул в его дом:
— Не шевелиться! Буду стрелять без предупреждения!
Дом переполнен гостями. Не обращая на них ни малейшего внимания, эфе заявляет:
— Я Чакырджалы.
— Добро пожаловать, эфе, — выдавливает хозяин.
— Выкладывай все деньги.
Денег оказывается немало — четыре тысячи золотых. Хаджи сгребает все это в сумку, и они покидают дом. Чакырджалы со своими людьми укрывается в доме друга, тем временем жандармы и аскеры перекрывают все дороги, ждут: когда же покажется Чакырджалы.
Услышав об этом, Саид-паша принял все меры, чтобы схватить разбойника на равнине.
А он — через три дня — проскальзывает мимо всех засад и, попутно грабя дома богачей, поднимается обратно в горы. Часть награбленных денег он отдает парням, которые водили пашу за нос, часть — крестьянам.
К этому времени в горах почти не осталось мелких шаек. Уцелевшие прячутся кто где может. Лишь несколько разбойников продолжают свое дело, не боясь Чакырджалы, среди них Камалы Зейбек.
— Этого паршивого пса надо прикончить, — сказал Чакырджалы Хаджи Мустафе. — Пусть наши лазутчики не спускают с него глаз.
Через неделю Чакырджалы получает необходимые ему сведения о Камалы и пускается в путь. Камалы беззаботно развлекается, и эфе удается покончить с ним одним выстрелом. Уничтожена и вся его банда.
Только после этого Чакырджалы признался Хаджи:
— Мы все очень устали. Надо отдохнуть в каком-нибудь надежном месте.
Они перебираются через горы, выходят к городу Мугла и, ограбив там одного богача, пробиваются через засады в Анатолию.
В тамошних горах они отдыхают полтора месяца. Затем возвращаются в свои излюбленные места — горы Мадран, Пятипалая, Бабадаг, Карынджалы.
— Эфе, — однажды сказал Чакырджалы один юрюкский ага. — А знаешь, что говорит этот Саид-паша повсюду, где только бывает? Чакырджалы-де от меня удирает. Не осмеливается встретиться со мной лицом к лицу, как подобает мужчине. Пусть хоть раз примет бой, а уж там Аллах сам решит, за кем будет победа. И все его люди то же самое твердят. Видно, хотят обесславить тебя перед народом.
Пришлось Чакырджалы поразмыслить. Что же все-таки на уме у паши: то ли он старается бросить пятно на его имя, то ли нарочно подначивает? А может, одновременно обе цели преследует?
— Хаджи!
— Слушаю, мой эфе.
— Мы должны дать хороший урок этому Саиду-паше.
— Как же это сделать, мой эфе?
— Надо выполнить его желание: встретиться с ним лицом к лицу.
— Что угодно, мой эфе, только не это. Ведь у него солдат что мурашей в муравейнике. Все враз погибнем.
— А если мы не примем его вызова, погибнет наше доброе имя. Конечно, риск большой, девяносто на сто, что нам не удастся уйти, но другого выхода у нас нет.
— Даже если риск не так велик, как ты говоришь, все равно я не хочу ввязываться в это дело.
— Хаджи!
Хаджи опустил голову.
— Возьми себя в руки! — прокричал эфе. — И помни свое место, или…
Нукер никогда еще не видел эфе в таком бешенстве, но все же раздраженно пробурчал:
— Поступай как знаешь. Мало, что ли, у тебя нукеров, кроме меня?
— Что это за разговор, Хаджи?!
Дело угрожало кончиться убийством. Эфе — в бешенстве, Хаджи продолжает артачиться, вот-вот прогремит выстрел. Внезапно Хаджи сел на камень и положил ружье себе на колени.
— Что это за разговор?!
В горах не принято противоречить эфе. А тут ему бросает вызов лучший друг. Чакырджалы бормотал под нос: «Что это за разговор?!» — но вид у него становился все решительнее. С каменным лицом приблизился он к сидящему Хаджи, и тот понял, что, если не уступит, ему грозит немедленная смерть.
— Извини, пожалуйста, — сказал Хаджи, поднимаясь. — Это просто ребячество. Не такая уж и большая армия у этого Кара Саида-паши.
И он положил свое ружье к ногам Чакырджалы. Эфе поднял его и снова вручил нукеру:
— Прости, пожалуйста, и ты. Но ты же знаешь наши разбойничьи обычаи. Даже если это твой родной брат…
Хаджи только усмехнулся.
Бурный нрав у реки Кёшк. Словно безумная мчится она по скалистому ущелью. Стены у него крутые, почти отвесные. Про такие места говорят, что туда ни змее не подползти, ни птице не залететь.
Однажды поутру подошли к этой реке Чакырджалы и его люди. Там, на самом берегу, лицом к реке, стоял дом одного из их друзей. Вода точно взрывалась, набегая на каменные островки. Ее рев и гул оглашали всю окрестность.
Вошли в дом, стали совещаться:
— Кто бы ни донес Саиду-паше, он все равно не поверит.
— Что же делать?
— Надо как-то показать, что мы здесь.
— И послать сразу нескольких человек с донесением.
Вечером они ограбили богача в соседней деревне и послали нескольких гонцов с такой вестью: «Шайка Чакырджалы совершила набег и отступает к реке Кёшк».
На другой день к дому, где они ночевали, подскакал всадник. Лошадь была вся в мыле, сам он задыхался от волнения.
— Я должен видеть эфе! — закричал он. Его ввели в дом.
— Эфе, мой эфе, Саид-паша, — затараторил он, — Саид-паша приближается сюда со всей своей армией. Солдат столько, что земли под ними не видно. Всех, кто им встречается, они бьют до полусмерти!
Чакырджалы с веселой усмешкой кивнул: дескать, все понял. Зато Хаджи Мустафа не на шутку испугался. Ведь на них надвигается целая армия во главе с молодым, энергичным османским пашой, особенно опасным из-за его раненой гордости. А их всего-то жалкая горсточка. Помышлять о сопротивлении — безумство. Единственное спасение — бежать. Сейчас же, немедленно. Если они останутся здесь, в этом доме, их просто изрешетят пулями. Несколько раз Хаджи подходил к эфе, намереваясь воззвать к его здравому смыслу, но тот посмеивался с таким ехидным видом, что Хаджи не осмелился ничего сказать.
Прибежал еще дозорный, последний:
— Аскеры скоро вступят в деревню.
Хаджи беспокойно вышагивал по комнате, по-прежнему не решаясь раскрыть рот. Знал, чем ему это грозит. Если на лице главаря играет этакая вот усмешечка, значит, он задумал что-то неслыханное и готов идти до конца — тут уж ему не перечь!
«Стало быть, пришло время помирать, — сказал себе Хаджи. — Ну что ж, такова, видно, воля судьбы».
К вечеру началась перестрелка. Даже Чакырджалы не ожидал увидеть такое огромное войско. Предполагал, что их будет много, но не столько же! На какой-то миг он пришел в замешательство, но тут же собрался с духом. Разумеется, Хаджи был прав. Но теперь бежать уже поздно. Все кругом оцеплено солдатами. Их столько, что, кажется, игле негде упасть.
Пули сыпались градом, громко молотили по стенам дома. Чакырджалы и его люди отстреливались, не давая аскерам продвинуться ни на шаг. Никогда еще в мире, вероятно, не было схватки с подобным превосходством одной стороны.
Саид-паша был доволен. Наконец-то он держит Чакырджалы в своих руках. Стоит ему стиснуть их — и этому проклятому разбойнику конец. Уверенный в своей победе, он отправил в Измир и Стамбул телеграммы: Чакырджалы окружен, ему не уйти.
Прорвать кольцо было невозможно. Солдаты располагались рядами, так что фактически это было не одно кольцо, а несколько. И Саид-паша строго следил, чтобы нигде не было разрывов. Никаких сомнений не оставалось — король этих гор обречен!
Некрасивое мрачное лицо Хаджи Мустафы все темнело, становясь еще более непривлекательным. При свете керосиновой лампы оно походило на посиневшее лицо покойника. Но, как и все, он продолжал непрерывно стрелять. Они вели такой интенсивный огонь, что казалось, будто в доме засел целый батальон.
Саид-паша знал, что больше одного дня разбойникам не продержаться. Знал это и Чакырджалы. А там им останется только сдаться либо покончить с собой. Саид-паша с волнением ожидал приближения развязки. Хаджи Мустафа все еще надеялся, что их предводитель найдет какой-нибудь спасительный выход. В критические минуты Чакырджалы обычно не говорил ни слова. Но сейчас он посмеивался, шутил. Похоже было, что он уже смирился со смертью. Даже играл с ней.
Было уже за полночь, когда эфе внезапно подошел к Хаджи. От насмешливой улыбки не осталось и следа — лицо серьезное, напряженное, как будто вытесанное из камня.
— Позови хозяина.
Снизу послышался голос:
— Я здесь, мой эфе.
— Найдется ли у тебя десяток мешков?
— Как не найтись, мой эфе.
— Хаджи! Пошли двоих нукеров собирать камни.
— Слушаюсь, мой эфе.
Темное, уже, казалось, отмеченное смертью лицо Хаджи посветлело. Где-то вдалеке забрезжил слабый огонек надежды.
— Эти мешки надо набить камнями вперемешку с тряпьем, — сказал Чакырджалы. — Они должны упасть в воду с таким плеском, как будто это человеческие тела.
Когда работа была закончена, эфе приказал:
— А теперь, прежде чем бросать мешки, откройте огонь в сторону реки. Пусть думают, что это огневое прикрытие.
Саид-паша и его офицеры чрезвычайно удивились.
— Этот человек спятил, — говорили они между собой, — стреляет не в наших солдат, а в воду.
Но когда из окна вылетел мешок, похожий на человеческое тело, они сразу попались на удочку. Внимание всей армии приковалось к реке. В каждый мешок, который вылетел из окна, сыпались сотни пуль. Аскеры подошли ближе к реке. Их боевые порядки смешались.
Воспользовавшись короткой суматохой, Чакырджалы и его нукеры вышли из задней двери дома и поднялись по крутому, почти отвесному склону горы. Они прихватили с собой и хозяина, боясь, что на его голову обрушится весь гнев Саида-паши. А солдаты продолжали палить в мешки.
Едва рассвело, паша кинулся к обрывистому берегу. Смотрит вниз, а там лишь несколько мешков на мелководье валяются. Остальные утонули там, где поглубже. Чуть не рехнулся Саид-паша от ярости. В который уже раз надувал его Чакырджалы. И как дерзко!
А Чакырджалы укрылся на Бабадаге, чтобы немного передохнуть.
Оправившись от усталости, он велел подать ему письменный прибор и бумагу и написал следующее послание:
«Его превосходительству, прославленному герою битвы при реке Калкан Кара Саиду-паше.
Прими мое глубочайшее почтение.
Говорят, что человек падает лишь один раз, но ты, паша, пал уже сто раз.
Дошло до меня, будто ты распространяешь обо мне неподобающие слухи. Пристало ли это такому вельможе, как ты?
Ты хотел, чтобы мы встретились в открытом бою. Вот и встретились — уж не помню, в который раз. Нужда будет, и еще свидимся. Об этом тебе и беспокоиться не стоит, паша. Сейчас я нахожусь на Бабадаге. Жду тебя. Только на сей раз никаких фокусов с мешками не будет.
Есть у меня к тебе, паша, одна просьбишка: не убивай вместо меня всяких там контрабандистов и мелких разбойников. Очень уж мне их жаль.
Еще раз прими мои заверения в уважении и любви.
Паша прочитал это письмо с возрастающим гневом. Но что делать, не знал. Попробовал расспросить посланца, но это был бедный пастух, который ничего не мог ответить на его вопросы.
В этой главе я вынужден вернуться к прошлому — к пятому или шестому году разбойничества Чакырджалы. Я уже упоминал, что на этот путь Мехмеда толкнули обстоятельства, которые продолжали действовать вплоть до самой его смерти.
В те времена знатные господа сами искали таких вот смелых, предприимчивых бедных молодых людей. И уж если их выбор падет на кого-нибудь, нечего и думать отвертеться. Любой ценой втянут в какое-нибудь убийство или сделают разбойником. На то у них свой расчет. Знатный господин без разбойников — все равно что солдат без оружия.
К разбойничеству Чакырджалы понуждали многие ага и беи. Такие, как Халиль-ага, Кямиль-ага и другие. Среди тех, кто его укрывал и поддерживал, был и Тевфик-бей, человек очень богатый, который владел и земельными угодьями, и постоялыми дворами, и банями в Алашехире. Нрав у него был гордый, высокомерный, вполне соответствовавший его знатному происхождению.
Всякий раз, когда с ним затевали какие-нибудь земельные споры, он тут же начинал грозить: «Пошлю за Чакырджалы». И если противная сторона упорствовала, он и впрямь звал разбойника. Приходил Чакырджалы и расправлялся с его врагами. Весь Алашехир знал, что за спиной Тевфика-бея стоит Чакырджалы. И Тевфик-бей в свой черед был правой рукой Чакырджалы. Всячески помогал ему. Давал деньги. Сообщал обо всем, что его могло интересовать. Словом, выполнял любую просьбу.
Так вот, однажды — это было, как я уже говорил, на пятом или шестом году разбойничества Чакырджалы — Тевфик-бей призвал эфе к себе. Просьба его ничем не отличалась от всех предыдущих:
— Эфе, у меня с племянником идет земельная тяжба. И конца ей не видно. Убей его! А уж я тебя отблагодарю как следует. Хочешь, подарю большой участок земли?
Эфе опустил глаза. Долго молчал. Потом медленно приблизился к Тевфику-бею и залепил ему увесистую пощечину. Тот повалился на пол, недоумевая, что это нашло на разбойника.
— Хаджи! Прикончи этого ублюдка!.. Нашел себе прислужника!..
Мустафа взял Чакырджалы за руку, отвел в сторону:
— Ну что ты на него взъелся? Это же наш человек.
У эфе было твердое правило: за мелкие провинности своих друзей он не убивал, только за измену, потому и простил Тевфика-бея.
Вот тогда-то Чакырджалы и сделался истинным Чакырджалы. К знатным господам повернулся спиной. Не только перестал быть их орудием, но и сам принялся использовать их в своих интересах. Не задумываясь грабил их, резал и вешал. Раздавал беднякам отнятые у них земли. Из отобранных у них денег давал девушкам приданое, покупал лекарства больным. С тех пор он стал достойным сыном Ахмеда-эфе, заклятым врагом всех притеснителей народа. Тогда-то и определилось его место. Вместе с простыми людьми — против падишахского правительства и знати. Тогда-то он и сделал свой окончательный выбор. И в одиночку начал борьбу против могущественной империи. До конца жизни он верил в простых людей. И никогда не видел от них ни подлости, ни предательства — только помощь и поддержку, нередко с риском для жизни.
Немало боев пришлось выдержать Чакырджалы. Порой он оказывался в крайне трудном положении, попадал в окружение. А в окружавших его отрядах были не только жандармы, получавшие месячное жалованье, но и аскеры. Этих он по возможности щадил. Жандармов косил как траву, а этих старался не трогать. Кроме тех случаев, когда на карту была поставлена его жизнь. Аскеры, разумеется, знали об этом и по мере своих сил стремились оберегать Чакырджалы.
Одним из разбойников, враждовавших с Чакырджалы, был Исмаил-эфе. Тевфик-бей добился для него помилования, и он спустился на равнину. С тех пор как Чакырджалы дал пощечину Тевфику-бею, тот подружился с Исмаилом, и этот разбойник убивал всех, кто имел несчастье навлечь на себя гнев его покровителя.
Ну так вот, Тевфик-бей. Сейчас ты у меня получишь по заслугам! Эфе спускается с гор. Подай-ка мне руку, Алашехир!
Чакырджалы подъезжает прямо к дому Тевфика-бея. Хозяина нет. Оказывается, у него вышли какие-то нелады с Саидом-пашой, и паша надавал ему пинков, после чего он скрылся. Только это и спасло его от неминуемой гибели.
А тут как раз Чакырджалы доносят, что Исмаил-эфе дома. Деревня, где жил Исмаил, в пяти часах ходьбы от Алашехира. Чакырджалы добирается туда за три часа.
Эта необыкновенная быстрота передвижения поражала тогда всех. И в самом деле, люди Чакырджалы чрезвычайно легки на ногу. Сегодня они на Бабадаге, а завтра, глядишь, уже на Бергамской равнине. Впрочем, объяснялось это довольно просто. Одни из них долгие годы занимались контрабандой, другие разбойничали, третьи пастушили. Необходимость — лучший учитель. Вот и выучились быстрому хождению. Недаром юрюки всегда говорили о шайке Чакырджалы, что она «быстрее ветра». А ведь ходить-то приходилось все больше по горам, среди скал. Но даже когда они спускались на равнину, Чакырджалы заставлял всех упорно тренироваться в ходьбе и стрельбе.
Дом Исмаила-эфе окружен. Прозвучали первые выстрелы. Исмаил, хоть и в одиночку, сражается отважно. Он из тех, что умирают, но не сдаются. Проходит час, другой, третий, а подойти к дому по-прежнему невозможно. Восемь часов продолжалась схватка. В конце концов Чакырджалы понял, что оружием тут ничего не сделаешь, и послал одного из своих нукеров поджечь дом. Эфе не снимал пальца со спускового крючка, но дом сгорел, а Исмаил так и не появился.
Все это время Чакырджалы сдерживал обуревавшее его волнение. Но тут не выдержал, заплакал. Во второй раз в своей жизни.
— Если бы я знал, что он такой йигит! Вах, Исмаил, вах!
Кямиль-паша пригласил к себе Кара Саида-пашу.
— Как обстоят дела?
— Идут понемногу.
— И долго они будут «идти понемногу»?
— Не могу сказать, мой паша. Этот человек — сущий шайтан. Но рано или поздно я поставлю его на колени.
Кямиль-паша выпрямился и говорит этак громко, чуть не кричит:
— Можете вы изловить Чакырджалы за несколько дней?
— Трудно поручиться, мой паша. Вполне вероятно, что понадобится целый год.
— Можете вы уложиться в один месяц?
— Нет, мой паша.
— В таком случае я обращусь к Чакырджалы с предложением спуститься на равнину.
Эти слова — как кипяток на голову гордого Саида-паши. Но он лишь молча кусает губы. Герой Македонии, военачальник, подавивший албанское восстание, вторично терпит поражение. И от кого же — от какого-то разбойника! Невероятно, но факт.
Через месяц Чакырджалы со всей своей шайкой спускается на равнину. На этот раз он выдвигает еще более тяжелые, еще более унизительные для правительства условия.
Чакырджалы смертельно надоела его разбойничья жизнь. Только любимое дело, как бы ни было трудно, не приедается. А эфе никогда не испытывал склонности к разбойничеству. Грабил и убивал лишь вынужденно. Это, понятно, не снимает с него ответственности за содеянное. Но вина лежит прежде всего на падишахе и его окружении, на притеснителях-богачах. Сам же Чакырджалы чувствовал себя невиновным, сердце его было чисто, как у ребенка. Сурово расправлялся он только с такими людьми, как Хасан-чавуш, или же с теми, кто, прикрываясь его, Чакырджалы, именем, тиранил простой народ. Да еще не любил он жандармов, которые ради своих семи меджидие неотступно гонялись за ним по пятам. Он снова и снова спрашивал себя, правильно ли поступает, и, хотя был уверен, что правильно, все же радовался возможности покончить с прошлым. Иншаллах, на этот раз все будет благополучно.
Отныне эфе живет в Айасурате и Каякёе, занимается садоводством и огородничеством. Тут надо что-то посеять, там — что-то посадить. Со светла и до темна Чакырджалы ходит по своим владениям, отдает распоряжения. Регулярно совершает намаз. Помогает беднякам. Вторая жена родила ему дочь. Эфе ощущает всю радость отцовства, играет со своим ребенком.
Все вычеркнуто из памяти: и заживо сожженные люди, и женщина, которой он отсек голову, и Послуоглу, и Исмаил-эфе, и горы, и само разбойничество. На оружие он даже и не глядит. Лишь по застарелой привычке еще сует револьвер за кушак. Но делает это совершенно машинально. Так же, как натягивает штаны.
Один за другим пробегают месяцы. Чакырджалы целиком поглощен огородом и садом, дочерью, деревенскими делами. Если бы только его не втягивали во всякие споры и тяжбы! Если бы только он мог жить как все! Но это невозможно: уж если ты эфе, блюди свой долг. Стоять в стороне не приходится. И это бы еще ничего, лишь бы не случилось какой беды, лишь бы его не тронули, лишь бы не пришлось снова подняться в горы. Об этом своем опасении он не говорит никому, кроме Ыраз. Но случается именно то, чего он так не хочет…
Среди тех, кто преследовал разбойника, был старший брат убитого им лейтенанта Хюсню-эфенди — майор Рюстем-бей. Все мужчины в этой большой семье — его дяди по отцу и по матери — славились своей отвагой и мужеством. Долгие годы они, обуреваемые жаждой мести, охотились за Чакырджалы, но безуспешно. Очень горевал по брату и Рюстем-бей. Только одной мечтой и жил: сполна расплатиться с убийцей. Все эти годы нанесенная его душе рана не затягивалась. Пока Чакырджалы был в горах, Рюстем-бей ни на миг не прекращал его преследовать. Если затевалась стычка, очертя голову бросался вперед. Боясь за его жизнь, товарищи всякий раз удерживали его. А когда Чакырджалы спускался на равнину, Рюстема-бея переводили куда-нибудь подальше. Но майор был упрям как черт. В один прекрасный день он непременно встретится с убийцей своего брата, а уж там пусть Аллах решит, кому послать победу.
Однажды утром Чакырджалы донесли:
— В деревню прибыл Рюстем-бей со своим отрядом. Сейчас он в доме старосты.
Разбойник в недоумении. Это еще что за новости! Ведь он подписал с правительством соглашение, по которому ни один отряд, ни один чиновник не имеют права заходить в Айасурат. Уж кто-кто, а Рюстем-бей это знает. Может, он просто заехал в деревню по пути куда-нибудь и у него нет никаких дурных намерений?
Разумеется, Рюстем-бей хорошо знал о соглашении. Но желание отомстить за брата оказалось сильнее его. Захватив с собой двадцать — тридцать конников — из тех, что поотважней, — он прискакал в деревню, где жил Чакырджалы.
Майор от кого-то слышал, что разбойник не выходит из кофейни, и уже заранее предвкушал, как захватит его врасплох и пристрелит на месте.
В действительности, однако же, все произошло — да и не могло не произойти — по-иному. Чакырджалы успели заблаговременно предупредить о приближении аскеров. Естественно, он тут же принял все необходимые меры.
Рюстем-бей был не в состоянии здраво размышлять. Он и без того весь кипел, а тут его еще накрутили всякие знатные господа, ага и беи. Как ураган ворвался он в кофейню. Убедившись, что Чакырджалы там нет, совсем разбушевался. Кричит, надсаживает глотку, а что делать, не знает. Одно только и приходит в голову — осадить дом разбойника.
Крестьяне, что были в кофейне, пригласили его сесть. Он нехотя сел.
Хорошо осведомленный обо всем происходящем, Чакырджалы решил проверить, с чем приехал Рюстем-бей.
— Приготовьте угощение, — велел он своим людям.— Накройте стол в кофейне и предложите это угощение Рюстему-бею. Передайте ему от моего имени: еда у нас простая, деревенская, пусть не обижается. А вечером, скажите ему, добро пожаловать ко мне домой.
В кофейне накрыли стол человек на двадцать пять. Чего там только не было — разве что птичьего молока не хватало!
Когда Рюстему-бею передали слова Чакырджалы, кровь так и бросилась ему в голову. Как пихнет стол — все блюда на пол повалились.
— Скажите этому сыну собачьему, эфе вашему, что от его хлеба и шакалы откажутся.
И как пошел поносить, оскорблять Чакырджалы — остановиться не может.
Обо всем этом доложили Чакырджалы. Сжалось у него сердце. Стало быть, снова горы?! Но спустить такое невозможно!
Он велел своим нукерам приготовиться. Те радостно исполнили его приказание.
Засаду устроили в двух километрах от деревни.
А вот и Рюстем-бей со своими аскерами. У Чакырджалы даже руки дрожат. «Ах, нечестивец! — повторяет он про себя. — И принесла же тебя нелегкая в нашу деревню!»
Гремит дружный залп. Майор и несколько аскеров падают с лошадей. Остальные спасаются бегством.
Кто только не принимал участия в преследовании Чакырджалы! И правительственные войска, и жандармы, и братья убитых разбойников, и родственники ограбленных господ, и их наемники, и многие, многие другие.
Постепенно, набираясь опыта, они становились все более хитрыми и ловкими. За годы преследования Чакырджалы они составили себе неплохое представление о его тактических приемах.
Никогда еще эфе не приходилось так туго. Он вынужден был напрягать весь свой природный ум, хвататься за любую представляющуюся ему возможность! Зато и мстил жестоко, убивал не моргнув глазом. Иной раз без всякого повода. Но всегда считал себя правым. Рюстем-бей что хотел, то и получил. То же самое и правительство. Ему-то и держать ответ за все эти убийства! Весь грех на нем.
Эфе совершает свои знаменитые стремительные переходы. Тут завязывает перестрелку, там грабит или похищает — все перед ним трепещут. А если какой-нибудь отряд начинает ему чрезмерно досаждать, он устраивает засаду — и уж тогда пощады от него не жди.
На долгом опыте его преследователи убедились в правильности разбойничьей тактики, главная заповедь которой гласит: «Убегающий побеждает, преследующий терпит поражение». Но ведь это правительственные войска, их долг — преследовать. Чакырджалы только обрадуется, если они прекратят преследование. Чего доброго, еще выразит им свою признательность. Выход один — как-то вывести его из себя, заставить преследовать правительственные отряды. Но как это сделать? Да очень просто. Надо спалить его дом, уничтожить сад, который он выращивал, словно ребенка, арестовать и посадить в тюрьму всех его домочадцев. Уж тогда-то, и сомневаться нечего, разбойник потеряет голову. Начнет мстить за сожженный дом, нападет на правительственный отряд, чтобы отбить родных. Тут-то западня и захлопнется.
Жизнь показала, что те, кто так рассуждали, плохо знали Чакырджалы.
Начинается ужасное испытание. Простой народ бьют, убивают, ссылают — и все якобы за укрывательство разбойника. Словно смертоносный смерч, обрушивается на него османское правительство. Гнет его нестерпим. Но народ не сломлен, еще теснее сплачивается он вокруг своего героя.
Повсюду оглашается правительственное постановление: через неделю дом Чакырджалы будет сожжен, его сад сровняют с землей, а всех родных препроводят в тюрьму.
Приходит назначенный день — это пятница. Вокруг дома окопались аскеры. Пусть Чакырджалы только покажется — тут ему и конец. А он должен, не может не прийти. Выводят жену и детей эфе, поджигают дом. Ждут, пальцы на спусковых крючках. Языки огня лижут небо. Но эфе не появляется. Он сидит под деревом на склоне горы и с горькой усмешкой смотрит на пожар.
К обеду на том месте, где стоял дом, остается лишь груда золы. Так и не дождавшись Чакырджалы, аскеры вылезают из укрытий и принимаются за сад. Стук топоров так громок, что долетает даже до эфе. Мышцы его лица напрягаются, но усмешка не исчезает — разве что еще горше становится.
Ожидания аскеров не сбываются. К вечеру Чакырджалы и вовсе уходит.
Домочадцев эфе сажают в одемишскую тюрьму. Взбешенный разбойник ждет несколько дней, не выпустит ли их правительство, затем пишет каймакаму угрожающее письмо. И, не дожидаясь, пока письмо дойдет по назначению, перехватывает почту, где оказывается много серебра и золота. Это его первое предупреждение. Получив письмо и почти одновременно узнав об ограблении, каймакам приказывает выпустить родных эфе и отправить их обратно в деревню.
Как раз в это время Чакырджалы приказал Кара Али-эфе с его нукерами спуститься на равнину. Понять, зачем он это сделал, нелегко. Можно только предположить, что здесь, на равнине, Чакырджалы, который оказался в весьма трудном положении, нуждался в его помощи.
Правительство неусыпно следило за Кара Али и его людьми. Однажды по пути из одной деревни в другую — они ехали в гости — их перехватили жандармы.
— Не шевелиться! Сдавайтесь!
— Я Кара Али-эфе.
— Сдавайтесь! Бросайте оружие!
— У нас соглашение с правительством.
— Сдавайтесь, или мы всех вас перестреляем.
Пришлось Кара Али и его товарищам бросить оружие. Выйдя из засады, жандармы отобрали у них не только ружья, но и револьверы и кинжалы. Связали им руки и погнали в Одемиш. Среди путников, которые им встретились, был один пастух, несколько юрюков и деревенских парней. Кара Али незаметно подавал знак тем, кого знал: сообщите, мол, эфе о нашем аресте. В тот же день Чакырджалы уже знал о случившемся. Но не принял никакого решения, молчал.
Всю дорогу Кара Али подбадривал следовавших за ним товарищей:
— Не тревожьтесь! Сейчас подоспеет эфе. Может, он уже впереди.
Жандармы затянули победную песню. Кара Али так и подмывало выкрикнуть: «Проклятые выродки! Не добраться вам живьем до Одемиша! Все на дороге ляжете!»
До города было еще полдня пути. Жандармы остановились на ночлег в придорожной деревеньке. Вокруг арестованных собралась большая толпа. Шушукались: «Поймали Кара Али». А жандармы нагло похвалялись: мы-де схватили прихвостня Чакырджалы, теперь черед за ним самим, скоро и его потащим на веревке, как пса.
Кара Али скрежетал зубами, слыша эти похвальбы. Был в таком бешенстве, что чуть не выпалил: «Ну, погодите! Чакырджалы, верно, уже получил известие о нашем аресте. Он вам покажет, так вас и так!» Но вовремя сдержался. Тайну надо хранить свято, и уж тем более не выдавать ее врагу.
Он только зло ухмылялся, глядя на жандармов. Они осыпали его оскорблениями, бранью, а он ухмылялся. Ничего, бог даст, подоспеет Чакырджалы, уж тогда он посчитается с этими подонками! В ногах будут валяться, о пощаде молить. Знатная будет потеха!
Кара Али и двоих его товарищей, связав их еще крепче, втолкнули в комнату с каменными стенами, заперли. У дверей поставили шестерых жандармов.
Кара Али все никак не мог уснуть. Был как натянутая струна. Эфе наверняка уже знает о происшедшем. Он ведь не так уж и далеко. Почему же не спешит к ним на выручку? Или у него какой-то свой замысел?
До рассвета оставалось еще несколько часов. С трудом приподнявшись, Кара Али обратился к товарищам:
— Братья! Не огорчайтесь, что эфе еще нет. Он нас не бросит в беде. Он и у самых ворот одемишской тюрьмы не побоится напасть на жандармов. Свяжет их всех, а нас уведет в горы. Вы же знаете нашего эфе.
Его товарищи не подавали голоса. Скорей всего, спали. А может, и слышали, но не отвечали.
Тогда Кара Али крикнул жандармам:
— Наш эфе придет, обязательно придет!
Голос был такой исступленный, что те невольно вздрогнули.
Как раз в это время эфе сообщили об аресте Кара Али, о том, что он ночует в деревне, под усиленной охраной. Завтра его отведут в Одемиш и приговорят к повешению.
После ухода посланца Чакырджалы долго хранил молчание. Сидел, обхватив голову руками. Прошел чуть не час, прежде чем он наконец сказал, обращаясь к Хаджи:
— Спасти Кара Али — наш долг. Ведь он мой нукер, за это-то его и собираются повесить. Что скажешь?
— Конечно, надо бы его спасти. Грех не спасти. Но дело это не простое. Для чего арестовали Кара Али? Не хотят ли его использовать как приманку?
— Наши люди доносят, что их конвоирует целый отряд жандармов.
— Даже если их всего несколько, по нынешним временам и то опасно. Пусть они ведут Али в тюрьму. Не сегодня же его повесят. Пока суд да дело, мы что-нибудь придумаем, поможем ему бежать.
— А если его сразу повесят? Не получится ли так, будто мы струсили и предали нашего товарища?
— Нет, не получится. Ведь это он сам, как слепец, угодил в лапы к жандармам. Нас-то за что винить?
Чакырджалы ничего не ответил. До самого утра он не произнес ни слова. И так и не сомкнул глаз.
Рано поутру жандармы подняли Али и его товарищей, погнали дальше. В тот же день их привели в Одемиш. И все время, пока шли по улицам, они ждали, что Чакырджалы подоспеет к ним на выручку. Но вот перед ними тяжелые ворота тюрьмы.
Обернулся Кара Али, огляделся: поблизости — ни одной живой души. Надеяться не на что. Опустил он голову и медленно вошел в ворота. Лязгнули, закрываясь, железные створы — и все было кончено.
Кара Али взял за руки своих товарищей, заглянул им в глаза.
— Кто знает, что на уме у эфе, — сказал он. — Он нас из любого подземелья вызволит, с самого эшафота уведет, так что не унывайте.
Для Чакырджалы и впрямь настали нелегкие времена. Враги изучили все его тактические хитрости и ловко к ним применялись. Совершит свой очередной набег Чакырджалы — и тут же направляется в другое место. А его преследователи и туда поспевают. Но и Чакырджалы не дремлет, изобретает все новые и новые уловки. Со времен Кара Хайдароглу в этом деле ему не было равных.
Однажды собирает он своих нукеров, говорит им:
— Погуляем-ка с вами немножечко по равнине.
А уж все нукеры знают: если их предводитель вставляет словцо «немножечко» и при этом весело улыбается, значит, что-то затевает.
Ночью вся шайка спускается на равнину. Разбойники заходят в деревню около города Кула и укрываются в просторном доме, принадлежащем одному из многочисленных друзей эфе. Пока силы преследования прочесывают горы, они отдыхают. Отдыхают целую неделю. Все это время Чакырджалы молчит, о чем-то напряженно раздумывает. Наконец ему доносят о том, что все кулские жандармы отправились расследовать какое-то происшествие. Эфе и его люди только этого и ждут. Они врываются в Кулу, хватают одного из тамошних богачей и снова поднимаются в горы.
Тут хотелось бы заметить, что Чакырджалы никогда никого не убивал ради денег. И никогда никого не пытал. Убивал он только тех, кто его преследовал, дворцовых прихвостней. Да еще подлых притеснителей простого народа. А когда у него была нужда в деньгах, он похищал богачей и требовал за них выкуп. Но как признавали впоследствии сами похищенные, обходились с ними совсем неплохо. Потчевали вкусными яствами. Давали им кофе, сигареты, даже газеты. Эфе был сама предупредительность. Тот самый человек, который обращался в лютого тигра, сталкиваясь с несправедливостью и подлостью, в повседневной жизни отличался скромным, благородным нравом, был молчалив и даже, можно сказать, кроток.
Богача продержали в горах неделю и, получив за него четыре тысячи золотых, отпустили.
Чакырджалы в это время требовалось много денег. Надо было помогать обездоленным, бедным людям. А грабил он только тех, кого ненавидел простой народ.
Жил в Тургутлу некий Мутафизаде, богач из богачей. За год до того Чакырджалы потребовал у него тысячу лир и получил такой ответ: «Приди и возьми».
Весь год Чакырджалы ничего не предпринимал, но гордость его была глубоко задета. И вот теперь он решил совершить набег на Тургутлу и потребовать у этого Мутафизаде десять тысяч. Ровно десять — ни на один куруш меньше!
Но как быть с наседающими преследователями? Острый, изворотливый ум Чакырджалы нашел решение и этой задачи.
Его шайка никогда не насчитывала более десяти человек. Только захоти, он мог бы собрать и тысячу, и пять тысяч, и десять тысяч, мог бы сколотить целую армию. Все приэгейские деревни были послушны его приказам. К тому же у него было много запасных нукеров, по первому же слову готовых присоединиться к его шайке.
Тургутлу — большой город, касаба, а действовать опрометчиво было не в привычках Чакырджалы.
Пополнив свою шайку двадцатью запасными нукерами, Чакырджалы ворвался в Салихли и совершил ограбление. Отряды регулярных войск, жандармов, дворцовых телохранителей сразу же ринулись в Салихли. Казалось, это был редкостно благоприятный случай, чтобы покончить с Чакырджалы. Схватка началась на рассвете. Несмотря на свое количественное превосходство, силы преследования не могли продвинуться ни на шаг. Весь день обе стороны вели адский огонь, а вечером Чакырджалы сказал своим запасным нукерам:
— Мы уходим. Вы продолжайте бой до полуночи, а потом прорывайте окружение. Понятно?
— Понятно, эфе.
Эфе с десятью своими нукерами ушел. Преследователи, как обычно, потерпели большой урон, а среди разбойников не было ни одной жертвы.
Под прикрытием ночной темноты Чакырджалы стремительно направился в Тургутлу.
Едва войдя в город, он остановил двоих прохожих:
— Я Чакырджалы. Отведите меня к дому Мутафизаде.
Его отвели.
Эфе забарабанил в дверь:
— Откройте!
Домашние Мутафизаде почувствовали неладное. Хотя и не сразу, они поняли, что их дом осажден шайкой Чакырджалы. Весь касаба огласил громкий крик:
— Пожар! Пожар! Горит дом Мутафи.
— Пожа-а-ар! — дружно подхватили все.
Вскоре перед домом Мутафизаде собрался весь город.
Такое столпотворение не понравилось эфе. Сперва он сам, а потом и все нукеры завопили:
— Чакырджалы! Чакырджалы!
Разглядев группу вооруженных людей, собравшиеся, толкая друг друга, бросились наутек. Упавших затаптывали. Через несколько минут не только перед домом Мутафизаде, но и на всех городских улицах не осталось ни одной живой души. Касаба словно вымер. Наступила полная, до звона в ушах, тишина.
Несмотря на угрозу поджечь дом, Мутафизаде упорно не открывал дверь. Но могло ли это остановить Чакырджалы? Он отыскал вблизи лестницу, взобрался на второй этаж, где спал шестнадцатилетний сын хозяина, и увел его с собой. Все это заняло не более получаса. Выйдя из касаба, они укрылись у своих друзей в ближайшем поместье. Жандармы ищут их далеко в горах, а они совсем рядом, рукой подать.
Через день-другой от Мутафизаде пришло известие: «Деньги приготовлены, можете их забрать».
Хаджи Мустафа и Чакырджалы оделись как софта[29] и отправились в Тургутлу. Обошли весь рынок и только потом постучали в дом Мутафизаде.
Их сразу же провели к хозяину.
— Добро пожаловать, божьи люди, добро пожаловать, — приветствовал их Мутафизаде.
— Давай деньги, бей, — потребовал Чакырджалы.
Узнав его, Мутафизаде побледнел как смерть. Он вынес из соседней комнаты три мешочка с золотом. Хаджи Мустафа и Чакырджалы сели, пересчитали все монеты, проверили, нет ли фальшивых, и только потом ушли.
Вернувшись, они сказали сыну Мутафизаде:
— Сегодня видели твоего отца. Он жив-здоров, передает тебе привет. А ты можешь идти. Один из наших нукеров отведет тебя домой.
После этого Чакырджалы похитил сына юрюкского бея. И тут же отправился в текке — обитель дервишей. Пусть почтенный шейх-настоятель не боится его, заявил он там. Он, Чакырджалы, — человек глубоко верующий, относится к святым с большим уважением. А оттуда — прямо к Чёпдере, беспощадно расправляясь со всеми, кто вставал у него на пути.
Тем временем против него собирались все большие и большие силы. К правительственным войскам примкнул Кушчузаде Эшреф-бей со своими черкесами. Это был воин, прославившийся отвагой. Следом пришел и Коджа Мехмед, младший брат Исмаила-эфе, который погиб в огне. Этот был едва ли не храбрее своего брата. И пылал жаждой мести. Уж от него-то Чакырджалы не уйдет! Он покарает убийцу своего брата!
И Кушчузаде и Коджа Мехмед придавали большое значение сбору необходимых сведений. Этому, кстати, они научились у самого Чакырджалы. Благодаря своей новой тактике они могли следить за молниеносными передвижениями Чакырджалы. Узнав, что он уходит в сторону Чёпдере, они бросились его преследовать. А было у них ни много ни мало двести человек.
Чакырджалы, однако, узнал об их намерениях еще до того, как они отправились в путь. Он поджидал их, надежно укрывшись среди скал.
Когда объединенный отряд Кушчузаде и Коджи Мехмеда вступил в ущелье, нукеры Чакырджалы обстреляли его. При первом же их залпе отряд потерял многих ранеными и убитыми.
Началась ожесточенная схватка.
Был жаркий июльский день. Из-за скал часто вырывались язычки пламени. Дзинькали пули.
В этом бою погибли два нукера Чакырджалы. Пал и Коджа Мехмед. Случилось это так.
— Эшреф-бей, — говорит Коджа Мехмед, — мы только зря переводим патроны. Чакырджалы наконец-то у нас в руках. Когда же, как не сейчас, свести счеты? Упустим его — второй такой возможности не будет.
— Что же ты хочешь сделать?
— Видишь этот большой камень? Я буду катить его перед собой, пока не доберусь до Чакырджалы.
— Это же чистейшее безумие, у тебя ничего не получится.
— Получится!
Не слушая никаких возражений, Коджа Мехмед принялся осуществлять свой замысел. Чакырджалы заметил его не сразу, а когда заметил, сказал Хаджи Мустафе:
— Посмотри-ка на этого стервеца! Он уже совсем рядом.
Коджа Мехмед так искусно укрывался за камнем, что попасть в него было невозможно. Оставалось только ждать.
Когда он был уже метрах в двадцати пяти от своих врагов, началась обычная в таких случаях перебранка. Расчет тут простой: у кого первого сдадут нервы, тот и высунется. Но Коджа Мехмед слишком хорошо владел собой, чтобы допустить подобную оплошность.
— Хаджи, — сказал Чакырджалы, — парень-то не из робкого десятка. Будь начеку, сейчас он кинется на нас.
И как только Коджа Мехмед выскочил из-за камня, разом грянули два выстрела. Как срубленная сосенка, рухнул брат Исмаила.
— Собаке — собачья смерть!
Эфе внимательно прислушался. С востока стреляли не так часто. Устали, видимо. Там-то и следовало прорывать окружение. Дело это было для Чакырджалы столь же простое, как выпить глоток воды. По его команде все открыли мощный огонь и без труда прорвали кольцо.
Но это было еще не все. Пока продолжался бой, вали Махмуд Мухтар-паша успел разослать повсюду телеграммы с сообщением, что Чакырджалы окружен в районе Чёпдере. Всем отрядам предлагалось немедленно выступить туда.
Среди тех, кто получил это приказание, оказался и лейтенант Мехмед-эфенди из Байындыра. Узнав по пути, что Чакырджалы уже вышел из окружения и направляется в сторону Джевизаланы, он бросился наперехват.
Разгорелась новая стычка.
Этот Мехмед-эфенди преследовал Чакырджалы уже давно — с тех самых пор, как тот ушел в горы. Он участвовал во многих боях и несколько раз чуть не застрелил Чакырджалы. С тех пор как Мехмед-эфенди стал офицером, он уничтожил полтора десятка шаек. С ним было всего пятеро жандармов, но он не побоялся выступить против разбойника, который только что нанес поражение большому отряду.
Стычка затянулась, и это дало возможность подоспеть другим отрядам. Чакырджалы снова очутился в кольце. В перестрелке было уже ранено два нукера. Если из строя выбудут еще двое и огонь ослабнет, противник тотчас двинется вперед. И тогда уж ничто не поможет Чакырджалы. О прорыве нечего было и думать. Оставалось лишь покорно ждать, когда свершится воля судьбы. Чакырджалы хорошо видел Мехмеда-эфенди и, скрипя зубами, грозился:
— Ну погоди, чертово отродье! Только попадись мне в руки!..
Он бы и выполнил угрозу, да только прежде ему надо было подумать о своем собственном спасении.
Как только пала ночная тьма, Чакырджалы приказал нукерам:
— Собирайте ветки. Пусть несколько человек продолжают стрелять, а все остальные собирайте ветки.
Сами не зная для чего, нукеры набрали полные охапки.
— А теперь привяжите ветки к спине и голове. Смотрите, чтобы не было шороха. И продолжайте стрелять.
Ночь была хоть и звездная, но достаточно темная. Тяжелая, душная.
Окружавшие их отряды палили наугад, вслепую, рискуя попасть в своих же.
— Прекратите огонь. Идите за мной. Только старайтесь не шелестеть.
Шайка направилась к наиболее слабому звену вражеской цепи. Казалось, будто это ветер перекатывает вырванные с корнями кусты. У края отвесной пропасти они остановились и замерли. Ни дать ни взять кустарник.
Вражеские отряды подождали час-другой. Все время стреляют — и никакого ответа. Одно из двух — либо все люди Чакырджалы перебиты, либо бежали. Измученные, выбившиеся из сил преследователи поплелись в ближайшую деревню. Остался лишь лейтенант Мехмед-эфенди со своими жандармами. Хорошо изучив повадки Чакырджалы, он был уверен, что тот скрывается где-нибудь поблизости.
Но и Чакырджалы хорошо знал Мехмеда-эфенди.
— Этот человек наверняка не ушел вместе со всеми, — сказал он своим нукерам. — Сидит где-нибудь, нас поджидает. Надоел мне этот ублюдок, просто сил никаких нет. Сейчас мы его возьмем живым. Я с ним потолкую. Спрошу, почему он ходит в рабах у этих османцев, против бедняков воюет. Неужели такой йигит не может найти себе более подходящее занятие? А уж потом мы разрежем его на куски и пошлем останки Махмуду Мухтару-паше. Что скажешь, Хаджи?
— Я как ты, мой эфе.
— Неужели Мехмед-эфенди не знает меня? Не знает, что я друг бедноты? Не знает, что за все то время, что я в горах, я не совершил ни одной несправедливости? Почему же он столько лет преследует меня с таким ожесточением, будто я убил его родного отца?.. Нет-нет, я должен с ним потолковать. А уж потом пошлю его в подарок османцам.
Нукеры в недоумении. Что с эфе? Никогда еще не говорил он так пространно и так взволнованно. Свои мысли он обычно держит при себе, а тут вдруг весь выложился. Что-то, видимо, его сильно задело.
— Идем, — сказал им Чакырджалы. — Если они, как я думаю, здесь, прикончим жандармов. Но самого Мехмеда-эфенди не трогайте. Надо взять его живьем. — Слово «живьем» он повторил несколько раз.
Немного погодя грянул залп. Из всех жандармов уцелел только Мехмед-эфенди.
— Сдавайся, Мехмед-эфенди. Бросай оружие. Или получишь пулю в лоб.
Лейтенант принял решение с быстротой молнии. Живым Чакырджалы его не отпустит. Бежать некуда — сзади пропасть. Остается одно. «Умру, но не дамся разбойнику», — сказал он себе и бросился вниз.
Все это произошло мгновенно, так, что даже Чакырджалы, с его поразительной быстротой, не успел выстрелить.
— Вот нечестивец! — воскликнул он. — Покончил с собой, но не сдался. Ну и черт с ним! Туда ему и дорога!
Однако вопреки своим словам он был сильно расстроен. Как будто потерпел крупную неудачу. Он хорошо знал, что пропасть очень глубокая, ее крутой склон и дно усеяны острыми, как ножи, скалами, и не сомневался в гибели лейтенанта.
Но, падая, Мехмед-эфенди зацепился за дерево. С большим трудом он выкарабкался из пропасти и отправился искать какое-нибудь убежище.
В этом бою Чакырджалы потерял двоих убитыми, еще двоих ранили. Спасение было одно — бегство.
— Вы спрячьтесь здесь, на кукурузном поле, — сказал он раненым. — А утром я пришлю за вами людей с лошадьми.
— Аман, эфе! Как бы нас тут не нашли и не убили!
— Не бойтесь, ничего с вами не случится. Но сейчас взять вас с собой мы не можем. Ждите.
Вконец измотанный, Чакырджалы отправился в путь.
Они шли недалеко от ямы, где укрылся чудом уцелевший Мехмед-эфенди.
Хотя все еще было темно, при свете крупных звезд лейтенант различил несколько движущихся теней. До него даже донеслись обрывки их разговора. Наверняка это шайка Чакырджалы, подумал он. Кто же из них он сам?
В винтовке, которую сумел сохранить Мехмед-эфенди, еще оставался один патрон. Эх, пропадать, так с музыкой, решил лейтенант. Разбойники идут совсем рядом, даже видно, как они покачиваются. Тот, что впереди, должно быть, и есть Чакырджалы. Несмотря ни на что — всегда впереди! Дрожа от волнения, Мехмед-эфенди прицелился и выстрелил.
Пуля попала Чакырджалы в бедро.
— Я ранен, — тихо произнес он. И, помолчав, добавил: — У нас нет времени искать того, кто стрелял. Пошли дальше.
Мехмед-эфенди переполз в кусты, вжался в землю, весь напрягся, ожидая возвращения шайки.
— Это, вероятно, шальная пуля, — предположил Хаджи. — Иначе продолжали бы стрелять.
— Ты думаешь? — пожал плечами эфе.
Он был убежден, что стреляли именно в него. Но кто? Это он узнал много позднее.
В Одемише Кара Али подвергли жестоким пыткам, надеясь выведать у него, где скрывается Чакырджалы со своей шайкой. Но Кара Али только зло усмехался:
— Где он прячется? Да везде. В любой деревушке. В горах и на равнине. Это вы и без меня знаете.
— Кто его укрывает?
— Все его укрывают. Валлахи-билляхи, все!
Лишь изредка одолевало его уныние. «Где же наш эфе?» — думал он. Но старался успокоить себя мыслью: «Верно, ему очень туго приходится, правительственные отряды теснят со всех сторон. Но он все равно придет к нам на выручку».
Через несколько дней поступило распоряжение об их переводе в Измир.
— Теперь-то наконец я понял, почему эфе не спешит, — твердил Кара Али. — Он знает, что нас переводят в Измир, и решил напасть на поезд. Риску поменьше, а чести побольше!
Вокзал был запружен огромной толпой. Всем хотелось посмотреть на ближайшего сподвижника Чакырджалы. Кара Али и двое его товарищей были скованы одной цепью. Идя под конвоем сквозь раздавшуюся толпу, Али искал глазами одного-единственного человека, но так и не увидел его лица. На какое-то мгновение он потупил глаза, задумался, но тут же с высокомерной улыбкой выпрямился.
— Видно, я ошибся, — тихо проговорил он. — Это неподходящее место для нападения. Эфе — человек осторожный, предпочитает действовать без лишнего шума.
Поглощенные своими мыслями, товарищи даже не слышали его. Лица у них были безжизненные, землистого цвета, глаза — оловянно-тусклые, без малейшего проблеска надежды. Руки висели как плети. Они беспомощно жались друг к другу. Глядя на них, Кара Али весь кипел от ярости.
Лязгнули буфера, поезд медленно покатился.
— Что вы повесили носы, — снова завел свое Али. — Сейчас эфе остановит поезд, освободит нас. Держитесь как подобает мужчинам!
Сопровождали их полтора десятка жандармов. Они не сводили глаз с арестантов.
Стоя у окна, Кара Али неотрывно глядел на одемишскую равнину и на дальние горы. Уже смеркалось, а он все не отходил от окна. Увидит какую-нибудь тень, сердце так и запрыгает. А оказывается, что это куст шиповника либо еще какая растительность. Каждый раз — неизменное разочарование.
Стоит поезду замедлить ход, как Али весь напрягается, ждет — сейчас послышится крик: «Ах вы, проклятые черноверцы!» А затем: «Выходи, Кара Али!» Но поезд снова набирает скорость.
Али то садится, то вскакивает, весь в тревожном ожидании, но Чакырджалы не появляется. Тем временем поезд прибывает на станцию Басмане.
— Не падайте духом из-за того, что эфе до сих пор нет, — обращается Али к товарищам. — Он не оставит нас в беде. Реки крови прольет, а нас выручит. Кто знает, что у него на уме. В руках у османцев он нас не оставит.
Оба его товарища сидят мрачные, хмурые, даже не пытаясь скрыть охватившее их отчаяние. Кара Али негодует, но старается их подбодрить:
— Неужто вы не знаете нашего эфе? Куда бы нас ни упрятали, все равно отыщет. Главное — не отчаиваться. Улыбайтесь, шутите!
Слушая Али-эфе, товарищи немного приободрялись, лица их светлели. Но ненадолго.
Прямо с вокзала их отвезли в тюрьму.
Кара Али разгуливал веселый, улыбающийся — словно он на свадьбе или на празднике. Подолгу беседовал со старыми друзьями.
Присутствовать на суде над самым знаменитым нукером Чакырджалы собралось множество измирцев.
Идет допрос:
— Ты ограбил такого-то ага в таком-то месте?
— Я.
— Ты ограбил семнадцать человек в таком-то месте?
— Я.
Кара Али свысока поглядывает на судью, на прокурора, который так и сыплет обвинениями, и знай себе посмеивается.
Всех троих приговорили к смертной казни. Когда оглашали приговор, один из товарищей Али рухнул, потеряв сознание, другой ужасно побледнел, разрыдался. А сам Али знай себе посмеивается.
— За правое дело и умереть не страшно, — сказал он членам суда.
— Ну что вы горюете? — обратился он к своим товарищам. — Чему быть, того не миновать. От судьбы и на птичьих крыльях не улетишь.
Для острастки Кара Али и его товарищей решено было повесить в Одемише. Как-то ночью их снова посадили на поезд. Только Измир остался позади, Кара Али-эфе затянул удалую зейбекскую песню. Не будь в вагоне так тесно и не сиди рядом жандармы, он, пожалуй, пустился бы в пляс, ударяя себя по коленям. Народ только дивился бы, глядя на подобную удаль.
Перрон в Одемише был густо забит людьми, которые пришли отовсюду, даже из самых отдаленных горных селений, чтобы взглянуть на прославленного нукера Чакырджалы. Слух о предстоящей казни облетел весь город.
Медленно выходя из вагона, Кара Али внимательно осматривал толпу. Скорее всего, Чакырджалы переодет софтой. Стоит, слегка покачиваясь, словно хватил лишку. Но Чакырджалы не было. Сколько возможностей уже упущено! Неужели он не мог остановить в темноте поезд? Или совершить нападение на вокзал? Что бы ему не окликнуть сейчас своего нукера: «Эй, Кара Али! Твое место не в тюрьме, а в горах».
Его большие глаза весело светились. Чуть подрагивали лихие завитки усов. Он приветливо улыбался собравшимся. Увидел жандармов, оцепивших вокзал, — и им улыбнулся. И вдруг в его сердце шевельнулось опасение: что, если эфе так и не подоспеет им на выручку? Но он тут же устыдился этой мысли. Эфе непременно явится. Не может не явиться. Он только выжидает подходящий момент. Уж он выкинет что-нибудь такое — все только глаза выпучат. Эфе просто мастак на всякие штуки.
— Эфе обязательно нас вызволит, — говорил он своим товарищам. — Помните, как он спас Маленького Османа? Даже если вся османская армия окружит Одемиш, он прорвется и уведет нас. Вы же знаете нашего эфе. Улыбайтесь, шутите. Эти османцы поступили с нами подло. Эфе отомстит им за нас.
Кара Али и в одемишской тюрьме не терял надежды. Держал себя не как узник, приговоренный к смертной казни, а как почетный гость падишахского двора. С горделивым видом расхаживал по тюрьме, усы покручивал.
Однажды перед рассветом их вывели из камеры.
— Ну что, намылили уже веревку? — спросил Кара Али жандармов.
Те ничего не ответили.
«Эфе наверняка в пути, — пронеслось в голове у Али. — Налетит, отобьет нас. Занятно будет поглядеть, как побегут жандармы!»
Все время, пока их вели к городской площади, он искал глазами эфе. На каждом углу, под каждым деревом. Но эфе не было. Оборачивался на каждый шорох. Но эфе не было.
Около виселицы Кара Али остановился. Поглядел на толпу, на болтающуюся петлю. Усмехнулся. Если эфе сейчас не появится, будет уже поздно.
Когда Али поднялся на табурет, его спросили, не хочет ли он сказать последнее слово. Ничего не ответив, он смотрел поверх людских голов на далекие горы. Прошло несколько минут, а эфе так и не показался. Усмешка застыла на губах Али.
— Почему же он все-таки опоздал? — тихо, как бы про себя, проговорил Кара Али и сам надел себе петлю на шею.
Они шли через кукурузное поле. В ночной тиши, словно бумажные, шуршали листья кукурузы. Вдалеке слышался легкий плеск: там, по всей вероятности, была речка. Кругом царил мир и покой. Словно это не здесь еще совсем недавно был ад, словно не здесь свистели пули.
Сгоряча Чакырджалы не почувствовал боли, но она все обострялась и под конец стала просто невыносимой.
— Эфе… — с какой-то необычной робостью произнес Хаджи.
Чакырджалы сразу догадался, что он хочет сказать.
— Ничего, как-нибудь обойдется, — ответил он. — Мало ли что случается в жизни человеческой.
Это была первая полученная им рана.
— Сам дойду, — сказал он. — Мы еще сегодня, до рассвета, должны быть в горах. Если не успеем запутать следы, дело может обернуться плохо. Что-то враги очень уж наседают.
Стиснув зубы, Чакырджалы медленно брел по полю. Наконец он остановился, не в силах продолжать путь.
— Разреши, я возьму тебя на спину, — предложил Хаджи.
Эфе ничего не ответил. Тогда нукер взвалил своего старого друга на спину. Идти было трудно. Ноги подламывались, руки немели. Хаджи боялся упасть в беспамятстве, боялся, как бы эфе не умер, и все же до зари они сумели добраться до гор.
— Слава Аллаху, — тихо сказал эфе, — слава Аллаху, что мы увидели свет нового дня!
Навстречу им вышли юрюки, уже прослышавшие о ранении эфе. Их сердца обливались кровью. Они привели с собой и лекарей. Юноши соорудили носилки, положили на них двойной тюфяк, фланелевое одеяло. Несли их пятнадцать человек. Несли быстро — так что и лошадь не могла бы их обогнать. В первом же юрюкском становье — оно располагалось в сосновом лесу — лекари принялись за работу. Рану намазали бальзамом, приготовленным из великого множества трав. Бальзам был замечательный, известный еще с глубокой древности.
Несколько часов эфе лежал с закрытыми глазами, отдыхал. Потом позвал Хаджи.
— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — Чакырджалы блаженно улыбался, похожий на обрадованного ребенка.
— О чем же?
— Вот говорят, что нельзя верить ни одному сыну человеческому. Ни одному из тех, что пил материнское молоко. А ведь это не так. Людям надо верить. Делай им добро, и они будут тебя боготворить. Так, Хаджи?
Пока нукер раздумывал над ответом, эфе повторил — на этот раз уже утвердительным тоном:
— Так, Хаджи!
Эфе пролежал довольно долго. Юрюкские лекари старались превзойти друг друга в искусстве врачевания. Они собирали травы, составляли бальзамы. И рана понемногу затягивалась.
Все это время эфе часто спрашивал о Кара Али. Ему неизменно отвечали, что тот находится в одемишской тюрьме. Узнай он, что Али перевели в Измир, он тотчас же встал бы с постели.
— Где сейчас Али? Какие новости?
— Али в одемишской тюрьме, мой эфе.
— Вот и хорошо. Как только рана заживет, отправимся в Одемиш, спасем Али. Подло поступили с ним османцы. И все из-за меня.
Как-то прискакал всадник. Отозвал Хаджи в сторонку и шепнул ему:
— Через два дня Кара Али-эфе должны повесить. На главной площади. Наш бей передает тебе свой привет. «Спасайте наших друзей, — говорит. — Я не хочу, чтобы они погибли по моей вине».
Хаджи долго размышлял, сообщить ли эту новость эфе. Если, сохрани Аллах, Чакырджалы станет хуже, им всем не миновать смерти. По и Кара Али надо помочь. Он настоящий друг, йигит. Оставить его в беде равносильно предательству.
Два дня провел Хаджи в нестерпимых муках. Две ночи не смыкал глаз этот закаленный, видавший виды человек. Ничего не говорил. Сидел не шевелясь на одном месте. Несколько раз он был уже готов открыться эфе, но в последний миг удерживался от признания. Затем ему в голову пришла такая мысль: что, если тайком от эфе ворваться в Одемиш и освободить Али? Но ведь это означает грубо нарушить обычай повиновения. Пока Хаджи раздумывал, не спросить ли ему позволения у эфе, пришла черная весть.
— Эйвах, эйвах, — сокрушенно вздохнул Хаджи. — Какой йигит погиб! И по нашей вине!
Едва эфе почувствовал себя лучше, он поднялся с постели и приказал:
— Собирайтесь, поедем в Одемиш — спасать нашего Али.
Никто не проронил ни слова.
— Почему вы все молчите?
Снова — безмолвие.
— Что-нибудь случилось с Али?.. Хаджи!
— Слушаю, мой эфе.
— Али повесили?
Хаджи стоял с понурым видом.
— Как ты мог утаить от меня такое?! Да это же просто подлость! Даже если б я умирал, все равно должен был бы мне сообщить. Какой позор, Хаджи! А ведь Кара Али наверняка ждал, что мы придем ему на выручку. Отныне не видать мне радости на этом свете. Идите за мной.
Эфе вышел из шатра и зашагал прочь. Куда — никто не знал. Весь день шел не оглядываясь. Наступил вечер, пала темнота, а он все шел и шел. Все в таком же неистовом гневе, в таком же исступлении. Нукеры устали, проголодались. Но никто не осмеливался заговорить с эфе. Когда он в таком состоянии, от него можно ожидать чего угодно. Он способен повесить тысячу человек, спалить десять деревень, опустошить целый вилайет. Подобное случалось с ним и прежде, но никогда еще приступ ярости не был так продолжителен.
Они уже достигли скалистой местности, но Чакырджалы продолжал идти как по ровной дороге. Держался прямо, с обычным своим достоинством. Он казался неотъемлемой частью окружающей природы. Чем-то вроде скалы или дерева.
Нукеры громко перешептывались. Но даже если бы они кричали, Чакырджалы все равно ничего не услышал бы.
— Уже с ног валимся, а он все бежит и бежит.
— Надо ему сказать.
— Что толку-то? Он же будто глухой.
Из скал они вышли к берегу реки. Нукеры хотели было напиться, но эфе уходил так стремительно, что они кинулись за ним, даже не успев утолить жажду.
Ало полыхнуло солнце. По равнине побежали бесконечные длинные тени. Кругом — ни души. Только ровный, как поднос, простор бурой земли, лишь кое-где тронутой зеленью.
Вот уж и день миновал, ночь надвигается, а эфе все летит как на крыльях, не угнаться за ним. Нукеры боятся потерять его из виду. А ведь равнина для них — место очень опасное. Если их тут захватят, никому не уйти. Уж на что нукеры Чакырджалы люди отважные, но и у них екало сердце.
Все это время Хаджи боялся и близко подойти к их предводителю. Знал, что в минуты бешенства он может убить кого угодно: отца, жену, самого себя. Но, прикинув, что и так и этак смерть, Хаджи догнал Чакырджалы и притронулся к его правой руке:
— Погоди, мой эфе.
Чакырджалы замедлил шаг, обернулся. Лицо у него было темное, почти черное. Глаза утонули в глазницах, лоб прорезали морщины.
— Что ты хочешь мне сказать, Хаджи? — спросил он, останавливаясь.
— Ты уж извини, мой эфе. Товарищи не поспевают за тобой. Надо их подождать. Да и отдохнуть малость не мешало бы, еле на ногах держимся. — После того как другие нукеры поравнялись с ними, Хаджи мягко добавил: — Может, все-таки передохнем?
Только тогда наконец Чакырджалы опомнился.
Хаджи почесал живот и уже смелее сказал:
— Есть ужасно хочется. Проголодались мы все.
Сели прямо среди поднимающихся клубов тумана, разложили припасы, открыли баклажки.
Лицо эфе постепенно разглаживалось, пьяная ярость гасла в глазах.
— Хаджи, — простонал он, — что сказал Али перед смертью? Что я его предал?
— Не такой он был человек, — ответил Хаджи. — Настоящий йигит никогда не скажет ничего подобного. Он знал: если бы только могли, мы пришли бы ему на помощь.
Эфе сунул в рот кусок хлеба, но так и не смог его проглотить. Выплюнул.
Они пересекли всю равнину Конья и укрылись у эрменекских юрюков. Здесь они не смогли выдержать больше месяца. Эфе плохо знал здешних обитателей, сильно скучал. Такого множества друзей и лазутчиков, как в приэгейских краях, тут не было. Если только правительство проведает, где они, им всем крышка. Слава богу, что юрюки относятся к ним с большим уважением, исполняют каждое желание. Трудно только понять: из любви или из страха. Люди они, во всяком случае, гостеприимные, а на большее не приходится и рассчитывать.
Итак, надо было срочно перебираться в свои горы. Там за них готовы отдать жизнь и стар и млад. Сотни деревень, если понадобится, придут на помощь.
Силы преследования искали его два месяца без передышки. Порядком устали. Главное в таких случаях — сбить первый пыл. А уж там, глядишь, все образуется.
Чакырджалы и его нукеры переоделись юрюками. Оружие спрятали во вьюки, вьюки погрузили на верблюдов, сами сели на коней и отправились в путь. Вместе с ними — проводниками — поехала одна юрюкская семья. За эту услугу Чакырджалы щедро вознаградил их — никогда раньше они не видели столько денег.
За двадцать, — двадцать пять дней они добрались до подножия Бабадага. Приютились в становье одного из юрюкских племен и послали оттуда вести своим верным друзьям. От них Чакырджалы узнал обо всем, происшедшем за время его отсутствия.
Жители горных и равнинных селений, юрюки — все очень обрадовались возвращению Чакырджалы. Тяжело жилось им без заступника. Беи и ага снова подняли голову. Они прекратили строительство мостов и дорог, начатое по приказу Чакырджалы. Все время, что он отсутствовал, народ жил в горе, смятении и страхе. Эфе даже прослезился, думая, что, стало быть, он и впрямь нужен народу. Каких только бесчинств не вытворяли ага и беи! Три дня кряду рассказывали сельчане о перенесенных ими муках.
Какой-то старик поцеловал Чакырджалы руку:
— Никуда больше не уходи, сынок, заклинаю тебя Аллахом! Ага и османцы нас совсем заклевали. То сидели тихие, как воробушки, а тут сразу ястребами стали, на нас накинулись. Не уходи больше, сынок!
Со всех сторон посыпались просьбы. Такой-то ага притесняет меня, помоги. Такой-то ага не отдает то, что мне причитается по справедливости, помоги. Эта дорога стала совсем непроезжей и непрохожей. Этот мост смыло селем. Речь шла о мосте через реку Акчай на дороге между Боздоганом и Назилли. По нему ходили жители двух каза.
— Ну хорошо, обрушился мост. А вы не пробовали починить его сами?
— Дело это дорогое. А мы ведь не ага и не беи, в карманах ветер гуляет.
— Но там живет Осман-бей. Человек он богатый. Вы обращались к нему за помощью?
— Обращались.
— А он что?
— Говорит, мое дело стороннее, мне-то что?
— Передайте ему мой селям. Пусть он построит новый мост взамен старого.
Сельчане отправились к Осману-бею, уверенные, что теперь-то все будет в порядке. Осман-бей был у себя дома, в Арпазе, сидел со своим братом. Когда сельчане передали ему слова Чакырджалы, он не проронил ни «да», ни «нет». Но его брат осыпал эфе проклятиями. Ему вторил телохранитель, который тоже был в комнате. Когда сельчане рассказали обо всем этом Чакырджалы, тот только молвил:
— Идите. Мост будет отстроен заново.
И стал готовиться к нападению на дом Османа-бея.
Этот Осман-бей был из старой аристократии. Человек очень богатый, уважаемый, любимый местными властями. Чтобы обезопасить себя от разбойничьих набегов, его предки возвели прочную крепостную башню рядом со своими домами. Эта башня выдержала уже много нападений. Возможность укрыться в ее стенах и придавала отваги Осману-бею и его брату. Замкнулся со своими людьми в башне — что там эфе, целая армия не возьмет ее приступом!
Чакырджалы послал туда своих соглядатаев, но никаких вестей от них не поступало, и в конце концов его терпение лопнуло.
— Приготовьтесь, — велел он своим нукерам, — мы отправляемся в Арпаз.
В полдень они уже были на месте. Но Осман-бей, его брат и телохранители успели бежать в касаба.
Так ни с чем и вернулись. Однако Чакырджалы решил поквитаться с Османом-беем. Во что бы то ни стало!
Какое-то время эфе жил в своей деревне. Силы преследования сбились с ног, обыскивая каждый камень в горах, а он себе спокойно почивал дома, на груди жены. Но кто бы мог предположить такое! Даже самому шайтану это не пришло бы в голову!
Передышка, впрочем, длилась не так уж долго. Дела не ждали. Прежде всего надо было раздобыть денег. Ограбив нескольких богачей, Чакырджалы пополнил свою казну.
Эфе, как известно, был человек памятливый, ничего не забывал.
— Хаджи, — сказал он однажды, — пришел черед Османа-бея. С него причитается три тысячи золотых на постройку моста через Акчай.
Они были как раз недалеко от Арпаза. Прежде чем зайти в город, эфе расставил часовых на всех дорогах. Затем вместе с Хаджи Мустафой поспешил к дому Османа-бея. День был базарный. Вышедшая на стук женщина объявила, что Осман-бей в кофейне. И только тогда поняла, что разговаривает с зейбеками. Она замычала что-то нечленораздельное, пытаясь запутать следы, но было уже поздно: стрела вылетела из лука.
Через несколько минут Чакырджалы вихрем ворвался в кофейню. Последовал зычный приказ:
— Не шевелиться!
Ослушников не нашлось.
Хаджи Мустафа подошел к телохранителю Османа-бея, отобрал у него оружие, связал ему руки и ноги.
— Как насчет моста через Акчай, Осман-бей?
— На это и у правительства не хватит средств, а уж у меня и подавно. Да если бы только мог, я бы с превеликим удовольствием…
— Сельчане тебя просили. Я просил. А ты и ухом не повел. Собирайся, пойдешь с нами.
Гоня перед собой Османа-бея, они обошли весь арпазский базар. Пусть видят люди, что даже самая крепкая башня не спасет от Чакырджалы. Пусть знают это и османцы. Эфе не страшны никакие преграды.
Они вышли из Арпаза. Немного погодя с окрестного холма послышался выстрел. Это был убит Хаджи Исмаил, телохранитель Османа-бея. Вечером его труп принесли в ближайшую деревню…
В 1899 году я окончил военную академию. Служил в войсковых соединениях в разных местах нашей родины. В 1906 году в чине старшего лейтенанта прибыл в Дюздже. Страна в то время была наводнена разбойничьими шайками. Ни на одной дороге, ни на одной тропе нельзя было чувствовать себя в безопасности. Разбойники вешали и резали кого им вздумается. Во многих районах даже не чувствовалось правительственной власти — хозяйничали разбойники. Вершили по своему усмотрению суд, выслушивали жалобы.
Больше всего досаждала правительству шайка Чакырджалы, которая безраздельно властвовала в приэгейских краях. Слава этого разбойника гремела по всей стране. Его имя было как дестан на устах у всех. Даже в самых дальних уголках рассказывали о его разбойничьих подвигах, и все сердца трепетали от страха.
Тех, кто участвовал в преследовании Чакырджалы, ждали всякого рода неожиданности.
Допустим, из Измира выезжает отряд в сорок человек. Все люди испытанные, отважные. Вооружены до зубов. И уверены, что уж от них-то Чакырджалы не уйдет.
Они прибывают в Одемиш, с тем чтобы после короткого привала начать преследование. Лазутчики Чакырджалы доносят ему об их прибытии. Отряд, весь целиком, располагается в большой кофейне. Аскеры потягивают кофеек из чашечек, курят наргиле. Такие высокомерные, чванные — просто не подступись. И у всех на коленях — винтовки. Так и сыплются ругательства и угрозы:
— Какой он эфе, этот Чакырджалы! Просто мелкий воришка!
— Поймаем — шкуру сдерем.
— Сделаем чучело и повесим на площади.
— Только одни жандармы его и боятся.
— А мы не жандармы.
— Он от нас и под землей не спрячется.
— Все равно поймаем.
— Завтра же утром.
Весело идет время в подобных разговорах. Дверь открывается. Входит смуглый, среднего роста, крепко сколоченный зейбек. Вежливо раскланивается — и вдруг кричит:
— Не шевелиться! Я — Чакырджалы!
Хозяин кофейни, сидящий возле плиты, поднимает ружье. Оказывается, это вовсе и не хозяин кофейни, а один из нукеров Чакырджалы, подмену сделали еще накануне.
— Ну что, мои паши? Я слышал, вы пришли за Чакырджалы. — С револьвером в руке эфе бродит среди столиков, приговаривая: — Я и есть Чакырджалы. Добро пожаловать, мои паши. Кожа моя пока еще на мне. Сдирайте ее да делайте чучело. Площадь рядом. Вешайте же меня, за чем дело стало?
Все сидят молча, не двигаясь. Лица — изжелта-бледные. Кой у кого даже дрожат руки.
— Что же вы притихли, черноверцы проклятые?! А ну-ка попробуйте пошевелиться! Скажите мне спасибо. Вам даже до гор не пришлось добираться, чтобы встретиться со мной. Вот я здесь, перед вами. Виданное ли это дело, чтобы разбойник сам приходил к своим преследователям?! Хватайте же меня! За мою голову вы получите хорошую награду. — Эфе посмеивается, веселится вовсю. — Могу ли я допустить, чтобы такие смелые, благородные господа утруждали себя, гоняясь за мной?! Ни за что на свете! Вы ведь все люди очень нужные правительству. Надежда самого падишаха. — И вдруг взрывается: — Ах вы, бабье трусливое! А ну-ка выбирайте себе смерть. Может быть, вы хотите, чтобы я снял с вас кожу и набил ее соломой? Да только где взять столько соломы? Как бы крестьянская скотина без корма не осталась! — Эфе подходит к двери. — Что же вы все помалкиваете, не говорите, какую смерть выбрали? Ну ладно, я решу за вас.
На его зов входит мальчик.
— Сынок, — обращается к нему эфе, — я поручаю тебе наказать этих господ. Делай с ними что хочешь.
В руках у паренька ножницы и сумка. Он обходит по очереди всех сидящих, срезает у каждого кисточку с фески и прячет ее в сумку. Все только испуганно хлопают глазами. Собрав сорок кисточек, мальчуган скрывается за дверью.
— Если я вам еще нужен, можете продолжать преследование, — роняет напоследок эфе и уходит.
Едва светает, весь отряд до последнего человека с первым же поездом возвращается в Измир.
Кямиль-паша, тогдашний измирский вали, в удивлении. Столько надежд возлагали на этот отряд, а он возвратился — и так скоро.
— Что случилось? — спрашивает.
Все словно в рот воды набрали.
— Что случилось? Почему вы вернулись? — любопытствует паша.
— Не смогли его найти, — следует краткий ответ.
Через несколько дней вали получает подарок — кисточки, срезанные с фесок.
Помилованный самим падишахом, Чакырджалы спустился на равнину. Не он один — все знаменитые разбойники приэгейских краев по нескольку раз получали прощение. За пятнадцать лет своего разбойничества Чакырджалы неоднократно сходил на равнину. И правительство вынуждено было принимать все его условия. Оружия он не сдавал, нукеры оставались при нем, в деревню, где он жил, не имели права заходить ни жандармы, ни аскеры, ни правительственные чиновники. И ко всему еще ему присвоили звание кырсердара.
Итак, Чакырджалы на равнине. Однажды в Одемиш заезжает Кямиль-паша, хочет поговорить с тамошним людом. Туда же вместе со своими нукерами является и эфе. Он выражает желание повидаться с пашой. Тому вовсе не улыбается мысль о встрече с разбойником, но оттолкнуть Чакырджалы он не решается: чего доброго, опять примется за старое. Сущее наказание Аллахово этот Чакырджалы.
Кямиль-паша останавливается в доме одного из знатнейших одемишских господ. В этом же доме, окруженном большим фруктовым садом, гостит и Чакырджалы. Утром после завтрака паша встречается с эфе.
— Рад вас видеть, мой паша.
— Я слышал, будто другого такого стрелка, как ты, в этих краях нет.
Мехмед-эфе ухмыляется:
— Преувеличение, мой паша.
— Говорят даже, будто другого такого стрелка, как ты, нет во всем мире.
— Преувеличение, мой паша. Кой-чему я, конечно, научился, пока бродил по горам, но…
— Я бы хотел видеть, как ты стреляешь, эфе.
— К вашим услугам, мой паша.
Чакырджалы просит сына хозяина:
— Возьми в руки чистое полотенце и встань вон под той грушей.
— Если можно, не из ружья.
Эфе достает из-за пояса револьвер.
— Как вам угодно, мой паша. Могу стрелять из любого оружия.
Юноша растягивает полотенце под тремя спелыми грушами, висящими на одной ветке.
— Эта груша твоя, мой паша, — говорит эфе и стреляет. Груша падает на полотенце. — Эта груша для молодого человека. — Падает второй плод. — А эта моя, мой паша. — Падает третий плод.
Юноша потрясен подобной меткостью. Не может скрыть свое изумление и Кямиль-паша. Все трое с удовольствием съедают сочные груши.
— Это можно считать охотничьим трофеем, мой паша.
— Пожалуй, эфе.
«Так, значит, все, что рассказывают о Чакырджалы, — сущая правда», — думает паша.
— Эфе!
— К вашим услугам, мой паша.
— Я слышал, будто ты попадаешь на лету в мелкие медные монеты, которые подбрасывают деревенские ребятишки.
— Дело нехитрое, мой паша.
Чакырджалы дает сыну хозяина метелик[30].
— А ну-ка подбрось!
Монета взлетает ввысь, и в тот же миг ее настигает пуля. Метелик быстро-быстро вертится. Искусная стрельба, ничего не скажешь.
— Да сопутствует тебе удача, — говорит Кямиль-паша.
— Спасибо на добром слове, — отвечает Чакырджалы.
Прошло несколько месяцев с тех пор, как Чакырджалы снова поднялся в горы. Однажды на Пятипалой горе он видит одинокий юрюкский шатер. Накануне Чакырджалы и трое сопровождающих его нукеров участвовали в кровавой схватке. Они вконец измучены, голодны. В шатре тихо. Обычно в юрюкских становьях множество овец, коз, собак. Но тут ни одного живого существа.
— Эй, хозяин! — кричит один из нукеров.
Никто не отзывается.
— Эй, хозяин! К тебе пожаловали гости. А гости — посланцы самого Аллаха.
Нукер заглядывает в шатер и тут же возвращается.
— Мой эфе, — докладывает он, — внутри только старик и старуха. Забились в угол, о чем-то шепчутся и горько плачут.
— Приведи сюда старика, — велит эфе.
Нукер выводит старика.
— Что с тобой? Какое у тебя горе?
— И не спрашивай!
— Да объясни же толком, что случилось.
Но старик только бормочет:
— И не спрашивай!
Мехмед-эфе теряет терпение:
— Да объясни же ты наконец, что случилось.
— И не спрашивай! И не спрашивай!
Чакырджалы подходит ближе, дружески похлопывает старика по спине.
— Может быть, ты недоволен нашим приходом? Хочешь нас спровадить? Так ли принимают гостей?
Эти слова задевают старика за живое.
— Лучше не спрашивай, эфе. За два часа до твоего прихода к нам в дом ворвался этот нечестивец Чакырджалы. Обобрал нас до нитки, увел стадо. Это бы еще полбеды. В конце концов, на то он и разбойник, чтобы грабить. Но зачем же покушаться на нашу честь? Виданное ли это дело? Этот проклятый черноверец, этот бесчестный Чакырджалы-эфе, увел мою дочь. Хочет ею потешиться. Разве это не против разбойничьих обычаев? Но что я мог поделать — ведь сам Чакырджалы…
Из глаз Чакырджалы сыплются молнии.
— Как выглядел этот разбойник?
— Здоровенный детина. Просто великан. Чтоб он сдох, проклятый! Иншаллах, найдется и на него пуля!
— Он был один?
— Нет, с ним целая шайка.
— Куда они пошли?
Старик показывает.
Чакырджалы отходит в сторону. Солнце уже зашло, вечер.
— Хаджи Мустафа!
— Слушаюсь, мой эфе.
— Они, верно, где-нибудь поблизости?
— Должно быть, так.
— Кто бы мог быть этот Чакырджалы?
— Какой-нибудь грабитель.
— Это наш враг, Хаджи Мустафа. Самый лютый. Нет у нас хуже врага, чем он. Даже жандармов можно простить, но только не его. Правильно я говорю?
— Правильно, мой эфе.
— Если мы не изловим этого подлеца, конец нашей доброй славе.
Хаджи Мустафа замечает огонь костра на одном из ближайших холмов:
— Наверно, они там.
— Пошли, Хаджи.
Чакырджалы со своими людьми приближается к костру. Около него девятеро мужчин. Тут же и похищенные овцы. Мужчины сгрудились вокруг девушки, участь ее ясна.
— Не шевелиться! Бросайте оружие! — гремит голос Чакырджалы.
Те бросают ружья.
За ружьями, по приказу Чакырджалы, следуют револьверы и кинжалы.
— Хаджи! Собери оружие!
Нукеры Чакырджалы связывают всех девятерых.
Девушка кидается на грудь эфе:
— Будь моим братом!
— А теперь пошли к шатру, — говорит Чакырджалы. — Старики, верно, все глаза проплакали.
— Будь моим братом, эфе, моим старшим братом, — снова благодарит девушка. — Ты меня спас. Спас мою честь. Спасибо тебе, мой эфе.
Чакырджалы ведет ее к шатру.
Старик и старуха безмерно счастливы. Они по очереди целуют руки эфе.
— Разведите большой костер чуть ниже шатра, — приказывает Чакырджалы нукерам. — Величиной с молотильный ток. Они хорошенько повеселились. Теперь наш черед. Так, что ли, Хаджи Мустафа?
— Так, мой эфе.
И вот огромный костер уже ярко пылает.
— Делай свое дело, Хаджи.
Хаджи успел понять, в каком беспредельном гневе их главарь.
Он отвязывает двоих пленников, затем снова прикручивает каждого к отдельному вырванному с корнями деревцу.
— Прости нас, эфе. Виноваты мы. Прости нас.
— Это ты, ублюдок, Чакырджалы?
— Нет.
— А кто же?
— Не знаю.
Чакырджалы спрашивает у старика:
— Кто из них Чакырджалы?
— Вот этот, мой эфе.
Перед Чакырджалы громадный, как гора, парень.
— В костер его, Хаджи.
Двое нукеров швыряют самозванца в огонь. Разносятся отчаянные вопли.
Чакырджалы неподвижен как истукан.
— Хаджи, веди еще двоих.
Хаджи приводит.
— Пощади нас, эфе. Мы не сделали ничего плохого. Этот человек заставил нас силой.
— Правда ли это?
— Неправда, — подает голос один из связанных. — Они-то и есть главные зачинщики.
И он выкладывает все: кто что сделал. О каждом в отдельности.
Их бросают в огонь. Расправа продолжается до тех пор, пока в живых не остаются всего трое. Эти стоят как неживые.
— Эфе, — молящим голосом говорит один из них, — обычно перед казнью у приговоренных принято спрашивать их последнее желание. Спроси и ты у меня. А уж я буду тебе благодарен до последнего вздоха.
— Какое же у тебя желание?
— Позволь мне убить этого доносчика, который предает нас всех, одного за другим. А потом, если хочешь, и меня брось в костер.
— Ну что ж, дарую тебе исполнение твоего желания.
Эфе вытаскивает из-за пояса кинжал.
— На, возьми.
Доносчик падает под градом смертоносных ударов. Убийца хватает бездыханное тело и бросается в огонь.
По всей окрестности расползается запах горелого мяса.
Эфе подходит к старику.
— Так вот знай, Чакырджалы — это я. Уж ты на меня не обижайся, если что не так. Отныне я старший брат твоей дочери. Принимаешь ли меня в сыновья?
— Принимаю, сынок.
Впоследствии Чакырджалы выдаст его дочь замуж. Наделит ее богатым приданым. И вместе со всеми будет гулять на ее свадьбе.
Вот такие рассказы о Чакырджалы мы слышали в Дюздже, Сивасе, Эрзруме, Стамбуле. Слухами о нем полнилась вся страна.
С 1906 по 1910 год я служил в Дюздже. Оттуда, уже в звании капитана, был переведен в Искодра. По пути на место нового назначения заехал в Стамбул. Там я встретился с одним из своих товарищей — офицеров.
— Рюштю, — сказал он, — тебя разыскивает полковник Реджаи-бей. Послали запрос в Дюздже, но оттуда ответили, что ты уже выехал. Как можно быстрее повидай полковника.
Я не замедлил выполнить этот совет. Полковник Реджаи-бей отбирал опытных, отважных солдат для службы в формировавшихся тогда частях жандармерии.
Он приветствовал меня такими словами:
— Я искал тебя на небесах, а ты, оказывается, здесь, на нашей грешной земле. Итак, я зачисляю тебя в жандармерию. Что скажешь? — Не дожидаясь моего согласия, полковник добавил: — Где бы ты хотел служить? — Видя, что я молчу, он повторил: — Ты нам очень нужен. Где бы ты хотел служить?
Мне оставалось только сказать:
— В Дюздже.
Через три дня приказ о моем переводе в Искодра был отменен. Меня назначили начальником жандармского подразделения Дюздже.
Я простился со своими друзьями, которые должны были выехать в Искодра, и еще через три дня возвратился в Дюздже.
Настойчивость, с которой полковник Реджаи-бей искал меня для зачисления в жандармерию, имела свои причины. В бытность мою в Дюздже я приобрел ценный опыт борьбы с разбойничьими шайками. Многие из них сумел уничтожить. Значительных успехов я достиг, участвуя в подавлении восстания 31 марта. Именно мне удалось задержать мятежников по пути из Стамбула в Анатолию.
Произошло это так. 31 марта взбунтовались отряды личной охраны Абдул-Хамида. По суше и по морю они стали перебираться в Анатолию. Окрестности Дюздже оказались среди первых мест, подвергшихся их нападению.
В те дни я был непосредственно подчинен начальнику гарнизона — Исмаилу Ремзи-бею, моему старому знакомому, человеку энергичному, решительному, истинному патриоту, как и я, стороннику конституционной монархии.
— Дворцовые телохранители движутся прямо на нас, — взволнованно обратился ко мне Ремзи-бей. — Достаточных сил для сопротивления у нас нет. Ты хорошо знаешь эти места, Рюштю-бей, придумай же что-нибудь. Нельзя допустить, чтобы они прорвались в Анатолию.
После долгого размышления я ответил:
— Прежде всего надо раздать оружие всем ополченцам. Образовать из них отряд под командованием кого-нибудь из офицеров. Я же отправлюсь в жандармское отделение Акчакоджа и постараюсь перехватить всех, кто высадится с моря.
Он принял мое предложение, и мы тотчас же взялись за дело.
Срочно выехав в Акчакоджа, я поставил под ружье всех тамошних ополченцев. Мобилизовал всех лодочников, даже тех, что не были записаны в ополчение. Трубачей — и тех поставил под ружье. Это было необходимо, чтобы дать врагам почувствовать нашу силу. Перед отъездом я послал письмо моему брату Осману, который жил в нашей деревне Кобашлар, теперь Салимли, каза Карасу.
«Срочно собери отряд и иди ко мне, — говорилось в этом письме. — Положение тяжелое. В опасности не только мы сами, но и вся нация».
Мой брат Осман славился по всей округе своей удалью и меткой стрельбой. Впоследствии во всех моих делах, в преследовании разбойников он был главным моим помощником, делил со мной каждый успех. Я еще подробно расскажу об этом в своих воспоминаниях.
Я установил связь со штабом бригады, стоявшей в Эрегли, и послал телеграмму в штаб бригады, которая располагалась в Коджаэли.
Штабам обеих бригад я сообщил о направлении, в котором движутся мятежные силы, предлагая скоординировать наши действия для оказания им надлежащего отпора.
Из обеих бригад пришел одинаковый ответ. Послать мне подкрепление не представляется возможным. Командование рассчитывает, что я смогу удержать побережье. А уж на суше они сделают все возможное, чтобы преградить путь мятежникам.
Таким образом, мне оставалось полагаться лишь на собственные силы. Самое важное — чтобы подоспел Осман. На него вся надежда.
Осман привел с собой сто отборных молодцов. Мы заняли линию обороны между Сакарьей и Акчакоджа.
Отряд за отрядом стали прибывать мятежники. Я послал к ним в качестве парламентеров пожилых людей. Установил контакт с одним из их командиров. Учитывая чрезвычайные обстоятельства, договорился с начальником почты, чтобы им послали такую телеграмму:
«Высадившиеся в Анатолии солдаты демобилизуются. Они могут вернуться в свои родные края, не сдавая оружия».
Телеграмма была подписана корпусным командиром. Кое-кто из солдат, жаждавших демобилизации, не преминул клюнуть на эту приманку.
Воспользовавшись замешательством среди мятежников, мы захватили их в плен, разоружили и отправили на лодках в Эрегли.
Мятежников с каждым днем прибывало все больше. Нам приходилось вылавливать их и отбирать у них оружие. Дело это было очень и очень нелегкое.
Я отправил телеграмму командующему действующей армией — Махмуду Шевкету-паше. Он прислал миноносец «Ташоз». Большинство захваченных нами солдат мы уже переправили на лодках в Эрегли. Остальных посадили на миноносец, который ушел в Стамбул. Само собой разумеется, многим удалось проскользнуть незамеченными. Общее число пленных составляло 1300 человек. Отобранное у них оружие и боеприпасы я отослал в наш батальон, в Дюздже.
В Дюздже, куда я возвратился начальником жандармерии, мне пришлось столкнуться со множеством трудностей. Город этот в трех шагах от Стамбула, но окрестные горы кишат разбойниками. Все дороги перекрыты ими, ни пройти ни проехать. Никто не признает власти правительства. Разбойники открыто смеются над его бессилием. Их тут не две-три шайки, а целых десять, может, и пятнадцать. Грабят всех подряд, без разбору.
Едва возвратясь, я вынужден был начать их преследование. Однако дело подвигалось плохо. Разбойники буквально проскальзывали сквозь пальцы, никак не ухватишь. А из Стамбула сплошным потоком идут телеграммы с требованием навести порядок. Ясно, что я не сижу сложа руки. Совершено ограбление — спешу на место преступления. Перерезана дорога — бегу туда со своими жандармами. И каждый раз опаздываю. Разбойники продолжают вытворять все, что им заблагорассудится.
Миновало уже больше месяца с тех пор, как меня назначили начальником жандармского подразделения Дюздже, — и ни одного дня отдыха. Все время в преследовании. Но никаких успехов. В самую последнюю минуту разбойники неизменно ускользают. Даже если удается их окружить.
Я в полном отчаянии, не знаю, что делать. На время прекращаю преследование. Надо поразмыслить. Почему мы никак не можем поймать разбойников? Ведь это всего лишь жалкие шайки, зачастую из нескольких человек, а на нашей стороне многочисленные правительственные войска.
Из своего теперь уже двухмесячного опыта я хорошо уяснил себе, что разбойники действуют не в одиночку. За их спиной — простой народ, а нередко беи и ага. Все они показывают нам ложное направление, предупреждают разбойников о нашем приближении, укрывают их от нас. Богачи снабжают их боеприпасами. Значит, прежде всего надо найти их пособников, создать свою разведывательную сеть — такую же, как у разбойников. И плюс ко всему необходимо образовать особый отряд из жандармов и ополченцев. Но на все это требовалось время. Я должен был выработать подробный план действий.
Из разбойников, подвизавшихся тогда в горах около Дюздже, больше всего неприятностей причинял нам Кара Исмаил. Он стоял во главе шайки из пятнадцати человек. Разбойничал уже много лет. Обложил данью все окрестное население. Хозяйничал на всех дорогах. Обирал, грабил. Жандармы ничего не могли с ним поделать, он отбивал все атаки. А бывало, и близко не подпускал. Не берусь даже перечислить, сколько жандармских офицеров пострадали из-за этого разбойника. Иные не получили очередного повышения, кое-кого понизили в чине, а кое-кто просто вылетел со службы.
И это еще не самое плохое. Хуже всего было то, что народ верил в неуязвимость Кара Исмаила, его-де и пуля не возьмет, а уж поймать его — выше сил человеческих.
Итак, я прекращаю преследование. Не подаю никаких признаков жизни — будто и нет меня вовсе. Приходит известие, что Кара Исмаил совершил ограбление, а я ничего не предпринимаю. Словно это меня и не касается.
Разбойник распоясывается все больше и больше. Того и жди, заявится прямо в штаб жандармского подразделения и скажет: «Здравия желаю, капитан. Почему ты меня не разыскиваешь?»
Моя разведывательная сеть действует, и неплохо. Изо дня в день мне доносят, где находится Кара Исмаил, что он делает, с кем разговаривал.
А из главного жандармского управления в Стамбуле одна за другой летят телеграммы с требованием поимки разбойника. Среди жителей Дюздже находятся и такие, что начинают строчить жалобы на мое бездействие. Я, мол, чуть ли не с умыслом оставляю Кара Исмаила на свободе.
Кара Исмаил уверен, что я не посмею принять его вызов. Я же всячески стараюсь утвердить его в этой уверенности, мои люди повсюду распространяют слух, что не только мне, но и никому другому не справиться с таким противником.
Миновал месяц. Лазутчики сообщили мне, что Кара Исмаил совсем обнаглел, ночует лишь у себя дома. Днем беспечно разгуливает по деревне, упражняется в стрельбе по мишеням, потом спокойно отправляется на очередной грабеж. Опытный, бывалый разбойник, долгие годы занимается своим ремеслом, а поверил, будто я отчаялся его поймать, полагает, что я и впрямь его боюсь. Вначале, признаться, я был несколько удивлен. Но, хорошенько поразмыслив, понял, что тут нет ничего странного. Этот горный волк привык полагаться на себя, на свою отвагу. Сколько нападений жандармов он отразил, сколько раз его окружали регулярные воинские части, и всегда ему удавалось ускользать. А у меня в подчинении всего-то пятнадцать человек. Что ему такая горстка?
Тем временем мой брат Осман втайне собирал отряд. Наконец он известил меня, что готов к выступлению.
А тут как раз я получил донесение, что Кара Исмаил дома. Ограбил богача в окрестностях Болу и расположился на отдых.
Я договорился с Османом, что он выведет свой отряд из деревни. И я выйду из касаба — якобы преследовать другого разбойника, который только что совершил ограбление. Направлюсь я в сторону, противоположную той, где лежит деревня Кара Исмаила, а ночью мы соединимся с Османом в условленном месте, в лесной глуши.
Помню как сейчас: шел сильный дождь.
— Рюштю, — сказал мне Осман, когда мы встретились в лесу, — зачем столько предосторожностей? Среди моих людей ни один не уступит Кара Исмаилу.
Для такого заявления у него были все основания. В его отряд входили девятеро бывших разбойников. Остальные — контрабандисты, промышлявшие перевозкой табака. Все мои сверстники, не сомневаюсь, хорошо представляют себе, что это за люди — тогдашние контрабандисты.
— Предосторожности никогда не лишни, — ответил я, — даже если твой враг — муравей, надо всегда быть начеку…
Уже у самой деревни, где жил Исмаил, меня вдруг осенило:
— Осман, ты со своими людьми войдешь с одной стороны, а я с другой. Думаю, что Кара Исмаил спит сейчас без задних ног, и все же лучше отрезать ему пути для отступления.
Дом разбойника находился на восточном краю деревни. Мы окружили его, и началась перестрелка, которая длилась вплоть до полудня. Убедившись, что никаких шансов на спасение нет, Исмаил сдался вместе со всей своей шайкой. Я отвел их под конвоем в Дюздже.
— Ах, бей, — сказал мне Кара Исмаил по дороге, — обхитрил ты меня. Если бы не этот слух, будто ты избегаешь столкновений со мной…
— Так или этак, я все равно изловил бы тебя.
Вот так, не потеряв ни одного человека, я сумел захватить опасного разбойника, который творил свои черные дела под самым носом у стамбульцев. Главное жандармское управление не скрывало своей радости. Я получил много поздравлений. За шесть месяцев я ликвидировал все разбойничьи банды, действовавшие в тех краях. Это еще более укрепило доверие ко мне правительства. С тех пор окрестности Болу и Дюздже стали самыми безопасными местами во всей нашей стране. А ведь здешние разбойники по своей численности и дерзости уступали разве что приэгейским.
Наглость Чакырджалы переходила все границы. Тут он сожжет фабрику, там убьет несколько десятков человек. Правительство в полном замешательстве. Против Чакырджалы посылают самых испытанных, самых опытных людей, и все они неизменно терпят поражение. Он играет с ними, как кошка с мышами. В Айдыне создается особый штаб, задача которого — преследовать Чакырджалы. В его распоряжение откомандировывают лучших офицеров и солдат.
Главное жандармское управление прислало и мне такую телеграмму:
«Отберите из подчиненной Вам группы пять жандармов и присоединитесь к айдынскому отряду».
Это распоряжение показалось мне недостаточно обоснованным, и я вынужден был отправить следующий ответ:
«Если мне предлагается принять участие в ликвидации шайки Чакырджалы, то я прошу необходимых, по моему мнению, полномочий. Для уничтожения опасной шайки, вот уже пятнадцать лет бросающей вызов правительственным силам, я должен располагать правом отобрать не жандармов из нашего батальона, а хорошо знакомых мне штатских лиц. Если мое предложение представляется неприемлемым, я готов немедленно выехать один».
Еще я написал письмо моему старому товарищу, депутату от округа Болу, Хабибу-бею — подробно изложил создавшееся положение и попросил его походатайствовать перед правительством.
С этим письмом в руке Хабиб-бей отправился к начальнику главного жандармского управления Расиму-паше, отрекомендовал меня и рассказал о составе отряда Османа. Хабиб-бей и Расим-паша посетили министра внутренних дел Халиля-бея, обсудили мое предложение и в конце концов пришли к общему решению.
Через несколько дней мне принесли расшифрованную в управлении санджака[31] телеграмму. Она гласила следующее:
«Для преследования Чакырджалы жандармскому капитану Рюштю-бею предоставляется право выбора пяти жандармов из батальона и еще сорока пяти человек по его усмотрению, с тем чтобы образовать из них отдельный отряд. Каждому из них назначается жалованье в восемьсот курушей. Формирование и вооружение отряда поручается капитану Рюштю-бею. После трехдневного пребывания в Измире отряд выедет непосредственно к месту назначения.
Министр внутренних дел
28 июля 1911 года».
За этой телеграммой последовала другая:
«Командиру жандармского подразделения Дюздже капитану
Рюштю-бею
Уважаемый эфенди,
сегодня в девять часов утра получена особой важности шифрованная телеграмма от министерства внутренних дел. Поскольку в жандармском отделении не имеется шифровальщиков, прилагаем расшифрованный текст. С получением этой телеграммы Вам предлагается немедленно выехать в Измир. Все сведения о Ваших передвижениях следует сообщать нам.
Заместитель мутасаррыфа[32] округа Болу
29 июля 1911 года,
3 часа».
Мы с братом Османом начали готовиться к выезду. Чакырджалы — не Кара Исмаил. Под влиянием многочисленных слышанных рассказов знаменитый разбойник рисовался нам этаким легендарным героем, сказочным дэвом. Знали мы о нем еще со времен военного училища. Слава его облетела не только нашу страну, но и весь мир. Рассказывали, как он громил целые армии, с легкостью прорывал самое, казалось бы, надежное окружение. Абдул-Хамид даже запретил упоминать о Чакырджалы при своем дворе.
Должен, однако, сказать, что лично я не чувствовал ни малейшего страха перед разбойником. Напротив, горячо стремился помериться с ним силами. Дело хоть и трудное, зато почетное.
Большие надежды я возлагал на своего брата Османа. Он был поразительно метким стрелком, из тех, о ком говорят: «попадает в лезвие ножа». Всю жизнь охотился в горах. Необычайно ловкий, подвижный, энергичный и смекалистый. Парень хоть куда. Несмотря на свою молодость, он уже успел побывать в контрабандистах, разбойниках и даже послужил таможенным досмотрщиком.
Любой из набранных им сорока пяти человек ни в чем не уступал нукерам Чакырджалы. Мы все доверяли друг другу. Наряду с нами двоими в создании отряда активное участие принял Хаджидук Кямиль, человек очень смелый, сильный и выносливый. Лет сорока пяти — пятидесяти, он был самым старшим в отряде. Он уже участвовал во многих стычках, был ранен и прихрамывал на одну ногу. Нынешняя молодежь, верно, не слыхала, что существовала такая организация — «Режи». Функции у нее были те же самые, что у Монопольного управления. Хаджидук служил там старшим досмотрщиком. В контрабандисты, как известно, идут люди отважные. Но таможенники, вполне понятно, должны превосходить их отвагой. А теперь представьте себе, какие требования предъявлялись к старшим досмотрщикам. В своем округе Хаджидук уничтожил всех контрабандистов.
Вошел в наш отряд и Мехмед-бей из Кузлука. Приобретение очень ценное. Жил он тогда в Манисе, а его братья — в Адапазары. Он как раз приехал навестить их, когда мы обратились к нему с предложением войти в наш отряд. Дело это было для него не новое — всякий раз, оказываясь в приэгейских краях, он принимал участие в преследовании Чакырджалы.
Там же, в Манисе, жил и его телохранитель Хасан-бей. Было ему тридцать — тридцать пять лет от роду. Мы все радовались, что среди нас будет человек, который знает тамошние места по кустику, по камушку. Впоследствии выяснилось, что и Мехмед-бей не уступает ему в этом отношении.
Хочется отметить и таких людей в нашем отряде, как Гявур Али, Анзавур Ахмед, Ильяс Пехливан, Коджа Мехмед, Джафер Шамиль.
Гявур Али был в свое время контрабандистом. Ни один таможенник не мог с ним тягаться. Имя его гремело от Болу до Анкары, от Анкары до Сиваса. Многих таможенников отправил он на тот свет, а в конце концов сам стал досмотрщиком. Прозвище Гявур (Неверный) он получил из-за своей беспощадности. Анзавур Ахмед — тоже человек небезызвестный. К сожалению, между ними вышли нелады, и в Салихли он покинул отряд. Двадцать лет проразбойничал в горах около Дюздже Ильяс Пехливан. Было ему уже за сорок.
Значительную часть отряда составляли такие молодые, двадцати — двадцати пяти лет, люди, как Джафер Шамиль и Коджа Мехмед. Среди остальных преобладали бывшие контрабандисты и разбойники, получившие помилование. Многие доводились мне родственниками.
Когда мы все собрались в Дюздже, я рассказал им, кто такой Чакырджалы, какое трудное, рискованное дело мы затеваем. Уцелеть у нас не так уж много шансов, самое большее пятьдесят из ста, а возможно, и вовсе никаких — все голову сложим.
— Так что, если есть среди вас такие, что боятся смерти, пусть возвращаются домой, — сказал я в заключение.
Но ни один из сорока пяти не пожелал воспользоваться предоставленной им возможностью.
— Мы знаем, кто такой Чакырджалы, — был единодушный ответ. — Пасть от его рук — и то дело почетное.
Отвага в те времена была в высокой цене.
Командовать отрядом я поручил совместно Хаджидуку Кямилю, Мехмеду-бею и Осману.
— Отправляйтесь через Афьон в Измир и ждите меня там, — сказал я им. — А я поеду в Стамбул. Встретимся в Салихли.
Депутат от Болу, Хабиб-бей, проживал в Канлыджа. Прямо с вокзала, не теряя времени, я направился к нему. На мое счастье, он оказался дома. По воинскому званию майор артиллерии, Хабиб-бей был одним из видных иттихадистов[33]. Именно он возвестил о низложении Абдул-Хамида новому султану.
Хабиб-бей встретил меня словами:
— Откровенно сказать, я тебя не ждал. Предполагал, что ты столкнешься в Измире с большими затруднениями… Что тебя привело ко мне?
— Разумеется, важное дело. Просто так я не оставил бы свой отряд, — ответил я. — Позволю себе заметить, что моя честь требует, чтобы я успешно выполнил возложенное на меня задание. Да и не в моем характере пасовать перед трудностями. Я уже вам писал, что хлопочу о чрезвычайных полномочиях.
— Каких же именно?
— Сейчас объясню. Хочу предварительно подчеркнуть, что успех моего дела на все сто процентов зависит от того, будут ли мне предоставлены эти полномочия. Итак, в чем они состоят.
Первое. До полной ликвидации Чакырджалы и его банды я буду полностью освобожден от подчинения чьим-либо приказам.
Второе. О положении дел я буду информировать лишь измирского вали.
Третье. На всем протяжении измирской железной дороги мне и моему отряду по первому же требованию будет предоставляться необходимое количество мест для проезда.
Четвертое. Все воинские и жандармские части, находящиеся в настоящее время в Измирском вилайете с целью преследования Чакырджалы, расформировываются, и эта задача возлагается исключительно на меня.
Пятое. Верховное командование отряжает в полное мое распоряжение моего ближайшего родственника жандармского капитана Шюкрю-бея, которому я могу полностью доверять.
Слушая меня, Хабиб-бей делал какие-то пометки в своем блокноте.
— Ну что ж, — сказал он, когда я кончил, — поехали к Талату-паше.
Мы застали пашу в его канцелярии.
Представив меня, Хабиб-бей добавил:
— Мой паша, я уже упоминал вам о Рюштю-бее. Он отправляется в Измир для преследования Чакырджалы и просит широких полномочий.
Паша выразил сначала свою глубокую озабоченность всей этой затянувшейся, по его мнению, историей с Чакырджалы. Сказал, что крайне удручен непостижимым для него бессилием правительственных сил перед этим разбойником. Затем обратился ко мне:
— Рюштю-бей, я слышал о вас много лестного. Знаю, что вы уже отличились в борьбе с разбойниками. Скажите мне, каких полномочий вы испрашиваете?
Тут Хабиб-бей вытащил свой блокнот и зачитал все им записанное по пунктам.
Паша вдруг расчувствовался. Обнял меня. Поцеловал в лоб.
— Вот умница. Еще ни один командир сил преследования не видел надобности в подобных полномочиях. А ведь они превосходно продуманы и вполне уместны. Располагая ими, вы можете считать себя на полдороге к успеху. Заранее вас поздравляю.
Видно было, что паша сильно взволнован.
— Поразительный человек этот Чакырджалы, — то и дело повторял он. — Чрезвычайно любопытный человек.
Он пригласил нас всех к себе домой и там, за обедом, продолжал говорить о Чакырджалы:
— Даже Кара Саид-паша не мог с ним справиться. А ведь вы все знаете, какой это одаренный военачальник.
Разумеется, мы все знали. Этот прославленный смелый воин был последней ставкой правительства — оно вызвало его из Салоник вместе с целой дивизией и подчинило ему все измирские отряды. Целый год преследовал Кара Саид-паша изворотливого разбойника, но так и не смог его поймать. В конце концов он вынужден был отказаться от преследования, что нанесло немалый урон его воинской чести.
Вспоминая о неудачах Кара Саида-паши именитый хозяин несколько раз вставлял:
— Такой человек — и тот потерпел поражение. Трудное дело вы затеяли, Рюштю-бей, невероятно трудное!
Едва мы оставили дом паши, Хабиб-бей обратился ко мне с такими словами:
— Имей в виду, Рюштю, что паша будет очень расстроен, если ты не оправдаешь его доверия.
— Я уже хорошо все обдумал, Хабиб-бей, — отвечал я. — Если это и в самом деле случится, я выйду в отставку и буду преследовать Чакырджалы с пятерыми своими товарищами. Либо сам стану разбойником. Одно из двух: или Чакырджалы уничтожит всех нас, или мы — его. Но преследования я не прекращу. Скорее умру.
— Это твое окончательное решение? — спросил Хабиб-бей, как-то странно переменившись в лице.
— Окончательное и бесповоротное.
— Иншаллах, до таких крайностей дело не дойдет, — заметил депутат и вдруг рассмеялся — Жандармский офицер становится разбойником. То-то будет сенсация!
В тот же день, захватив с собой Шюкрю-бея, я выехал в Измир. В Салихли я встретился со своими товарищами, и в Измир мы направились уже все вместе.
Измирским вали в ту пору был Назым-паша — тот самый, что возглавлял министерство жандармерии при Абдул-Хамиде. Бесконечные неудачи в преследовании Чакырджалы уже навлекли на него немилость падишаха, которая грозила перейти в полную опалу.
— Сколько бед претерпел я из-за этого Чакырджалы, еще будучи министром жандармерии, — пожаловался он мне, когда я нанес ему визит. — Падишах просто не желал меня видеть. Главным образом из-за этого мне пришлось оставить пост министра. Стал вали — и опять та же история. Этот Чакырджалы — сущая чума… Но не для правительства, а для меня одного. Можно подумать, что Аллах сотворил его нарочно, чтобы досаждать мне. Поймать его — дело абсолютно безнадежное. Если это не сам шайтан, то, во всяком случае, его родной брат. Уж поверьте мне, Рюштю-бей, я хорошо знаю, о чем говорю. Представьте себе, что такой опытный военачальник, как Махмуд Мухтар-паша, окружает его в районе Чёпдере с отрядом в пятьсот человек, а этот шайтан без труда прорывает кольцо и уходит. Да еще умудряется причинить нам большие потери. Так что вы — наша последняя надежда. Полагаю, вы имеете достаточно ясное представление о том, с кем будете иметь дело.
— Я отдаю себе в этом полный отчет, — ответил я. — Я знаю Чакырджалы. Знаю его, как и все, то есть недостаточно. Поэтому я начну с тщательного изучения всего, что касается разбойника. Сразу же приступать к преследованию, по-моему, просто опрометчиво. Эту ошибку совершали все мои предшественники. Я не пойду по их пятам. Потрачу целый год, но выясню все необходимое: где он обычно укрывается, какую одежду носит, о чем разговаривает с людьми — словом, все-все, до мельчайших подробностей. Я намерен довести начатое дело до конца, даже если это будет стоить мне жизни. Мысль о том, что целая нация чувствует свое бессилие перед одним разбойником, для меня нестерпима.
Паша был явно доволен моей решимостью.
— Стало быть, у вас есть время, Рюштю-бей, — сказал он, — в таком случае задержитесь здесь на несколько дней. Я сам вам кое-что порасскажу об этом разбойнике.
— Ваша воля — для меня закон, я остаюсь, — согласился я. — Разрешите вас поблагодарить за такое внимание ко мне.
Я провел с пашой три дня. Он рассказывал мне о Чакырджалы. О том, как он довел Кара Саида-пашу до полного отчаяния, и о многих других, почти невероятных вещах; о тактических хитростях, к которым прибегал разбойник. Я понимал, что мне предстоит узнать еще много нового. У каждого человека есть свое слабое, уязвимое место — в этом убедил меня долголетний опыт преследования других разбойников. Ни один сын человеческий не являет собой полного совершенства. Но найти слабое место у Чакырджалы с его непреклонной волей — задача отнюдь не из легких. Надо прежде всего изучить его жизнь начиная с детства, быть в курсе всех его дел и поступков. Составить себе полное о нем представление — это основа основ.
По прошествии трех дней я отправился в Одемиш. В течение трех месяцев я ни разу не преследовал Чакырджалы. Тот так и старается раззадорить меня: одного за другим подсылает своих людей. Дескать, я здесь, раз ты командующий силами преследования, ты должен меня преследовать. А я и ухом не веду. Он вешает, режет людей в ближайших деревнях, а я делаю вид, будто это меня не касается. Стараюсь завоевать расположение простого люда и знати. Можно подумать, что я не начальник отряда — всего лишь любопытный человек, заинтересованный личностью Чакырджалы. Никто не придает особого значения моему любопытству. Это и понятно — ведь всех разбирает то же самое чувство. Я и Шюкрю-бей записываем рассказы о самых незначительных стычках, в которых принимал участие разбойник, о его проворстве и хитрости, о его щедрости, о его настроении, характере и привычках, даже о здоровье. По вечерам я прочитываю все эти записи и тщательно их обдумываю. В рассказчиках нет недостатка: тут и бывшие нукеры Чакырджалы, спустившиеся на равнину, и крестьяне, и его родственники, и учителя — ходжи, и богатые друзья, и офицеры, потратившие долгие годы на его преследование, и разбойники из числа его врагов.
За три месяца мы досконально изучили жизнь Чакырджалы. Лишь после этого решили наконец выступить.
К тому времени мы уже знали все места, где он обычно укрывается, все его тактические приемы и уловки.
Эти три месяца Чакырджалы жил в свое удовольствие, нередко даже ночевал дома и делал все, что ему заблагорассудится. Мы знали о нем все, а он полагал, что мы в полном неведении. Этого, собственно, я и добивался.
Нас, безусловно, интересовал и внешний облик разбойника — как он выглядит, как одевается. Осман потратил уйму времени, прежде чем ему удалось выяснить, чем отличается его одежда от одежды нукеров. Оказалось, что он носил не короткие зейбекские штаны, а длинные, сужающиеся книзу шаровары румелийского покроя. Вместо расшитого зейбекского чепкена[34] он носил простой черный бархатный жилет. И голову повязывал простым черным платком. Помнится, я еще тогда удивлялся, да и до сих пор продолжаю удивляться, почему Чакырджалы с его умом и дальновидностью поддался искушению носить одежду, которая резко выделяла его среди членов шайки. Неужели он не понимал таящейся в этом опасности?
Собрав все необходимые мне сведения, я еще яснее осознал, какое трудное дело затеял. Среди многого другого я понял и то, что Чакырджалы всю жизнь занимался разбойничеством не по своей воле. Если бы он согласился спуститься на равнину, я мог бы ходатайствовать за него перед падишахским двором, перед Талатом-пашой. С бумагами в руках я неоспоримо доказал бы, что Чакырджалы вступил на разбойничий путь лишь под давлением обстоятельств. Талат-паша с уважением относился к простому народу и, вполне возможно, внял бы моим доводам.
Я все больше и больше склонялся к этой мысли и наконец, придя к определенному решению, пригласил к себе жену Чакырджалы.
— Ыраз-хатун[35],— обратился я к ней, — передай эфе мой селям. Я ему не враг. Знаю, что он человек благородный, настоящий йигит и разбойничает не по своей охоте. Пусть он обещает мне сойти на равнину, а я поеду в Стамбул и постараюсь выхлопотать ему помилование. Если же он не примет моего предложения, я захвачу его в плен или убью. Я ведь не то что другие, которые при первой же неудаче возвращаются домой. Я и мои товарищи пришли, чтобы биться насмерть.
Я рассказал ей все, что мне удалось выяснить о жизни эфе, о его нраве и привычках. Сказал, что испытываю к нему большое уважение и не желаю ему зла. Затем подробно описал своих товарищей.
— Посоветуй эфе принять мое предложение, — заключил я. — Если и на этот раз кто-нибудь будет его притеснять, даю слово, что стану его нукером, вместе с ним поднимусь в горы. Передай все это своему мужу.
Ыраз сидела в глубокой задумчивости, ни разу даже не шевельнулась.
— О чем ты размышляешь? — полюбопытствовал я.
Со слезами на глазах она ответила:
— Еще ни один начальник не проявлял ко мне уважения. Все только ругали, били. А вот вы — другое дело. Вас я даже побаиваюсь. Хорошо, я передам мужу все, что вы мне сказали.
— Спасибо, Ыраз-хатун, — проговорил я. — Иншаллах, твой муж последует моему совету.
Как я потом узнал, она и в самом деле послала к своему мужу человека по имени Хюсейин.
— Передай моему эфе, — сказала она, — что этот начальник не похож на всех остальных. Не оскорблял и не бил меня. Даже оказывал почет. Пусть эфе спустится на равнину. Что-то мне снятся очень плохие сны. Не к добру это.
Мое предложение заставило эфе призадуматься. Может, и впрямь вернуться к мирной жизни?
— Я тоже видел дурной сон, — сказал он своим нукерам. — Будто заблудился я в бескрайней пустыне, в самом сердце Йемена. Куда ни глянь, лишь песчаные барханы. Бреду, сам не зная куда. И словно это уже не я, а йеменский солдат. Измучился, еле на ногах стою, во рту сушь. И вдруг вижу вокруг себя колодцы. Я их даже пересчитал — сорок четыре. И все без воды. А в сорок пятый я упал, так и не смог выкарабкаться. Видно, впереди у нас трудные времена. Уж не спуститься ли нам, Хаджи?
— Только нам и дела, что сны растолковывать, — сердито фыркнул Хаджи Мустафа. — Пора уже дать работу нашим «мартинам», а то ведь заржавеют совсем. Мы еще посмотрим, кто потонет в сорок пятом колодце. Что скажешь, эфе?
Гордость Чакырджалы была задета.
— Верно, Хаджи, мы еще посмотрим, — сказал он и, обращаясь к посланцу жены, добавил: — Передай мой селям Ыраз-ханым. Пусть она не вмешивается в мои дела. Я знаю, как мне поступить.
Итак, мое предложение было отвергнуто. Этого, честно сказать, я и ожидал. Возможно, он прав. Сколько уже раз спускался на равнину — и неизменно сталкивался с обманом и вероломством! Как доверять после этого правительству?!
Пора было выступать против Чакырджалы с оружием в руках. Но с тех пор, как я изучил жизнь эфе, какой-то внутренний голос постоянно нашептывал мне: «Оставь этого человека в покое, уйди! Преследовать его — грех». Но ведь я уже связал себя честным словом. К тому же, откажись я от своего намерения, мои товарищи не пойдут за мной, останутся. И еще одно. Чакырджалы в последнее время вел себя как раненый тигр — убивал всех подряд. От него можно было ожидать любой жестокости. Случалось, он совершал поступки, непостижимые для здравого смысла. Нельзя сказать, чтобы я не испытывал никакого страха. Но ведь и я был молод, и я хотел жить. И ради этого был готов на многое.
Впрочем, времени на подобные размышления у меня практически не было. Я получил сообщение о том, что Чакырджалы напал на Арпаз, похитил Османа-бея и его телохранителя — Хаджи Исмаила. Последний был убит по дороге.
Случилось это тринадцатого ноября 1911 года. Двадцать первого ночью мы выступили и к утру добрались до Назилли. Тамошним каймакамом был Хайдар-бей, впоследствии стамбульский вали. Этот самый Хайдар-бей публиковал в газетах статейки под названием «Как я поймал Чакырджалы».
Повидавшись с Хайдаром-беем, я договорился с ним о следующем.
Первое. Пока я не покину пределы каза, он не сообщит о нашем там пребывании никому, даже властям вилайета.
Второе. Он будет публиковать лишь те сведения, под которыми будет стоять моя подпись.
Третье. К нему, несомненно, будут стекаться сообщения о Чакырджалы. Некоторые люди из числа его знакомых будут проявлять особую настойчивость, пытаясь убедить его в их достоверности. Этих людей следует тут же задерживать и направлять к нам.
Четвертое. Необходимо также задерживать и всех наших посыльных.
Сразу же по окончании этих переговоров я направился в Арпаз и начал расследование, проводя его по возможности так, чтобы никто ни о чем не догадывался.
Здесь к нам присоединились племянники убитого Хаджи Исмаила — Меджид и Якуб. Оба — молодые, смелые, оба заслуживали безоговорочного доверия. Они стали лучшими нашими разведчиками.
— Дядю убили на карынджалыдагской дороге, — заявили они. — Но Чакырджалы — большой хитрец. Он всегда меняет направление. Искать его надо не на Карынджалыдаге, а на горе Мадран.
Вчетвером — капитан Шюкрю-бей, Хаджидук Кямиль, Осман и я — мы заперлись в комнате и долго совещались, пока не пришли наконец к общему решению.
Пусть даже Чакырджалы на Мадране, нам надо направиться в сторону Карынджалы. Ведь у него тут шпионов — что песка в пустыне. Ему тут же донесут, куда мы направляемся. И он будет чувствовать себя спокойно на Мадране.
Не доезжая Карынджалы, мы повернули наших лошадей и полным галопом поскакали к Мадрану, рассчитывая опередить всех соглядатаев Чакырджалы. Так оно и вышло.
— На Мадране находится Ахмед-ага, один из самых верных друзей Чакырджалы, — сказал Якуб. — Уж он-то, конечно, знает, где эфе, да только, хоть убей, не скажет.
У подножия Карынджалы стояло множество шатров. Когда мы проезжали мимо, Осман вдруг натянул поводья.
— Рюштю! Посмотри-ка на те шатры, что повыше. Какая-то там суматоха, — заметил он.
— Возьми пятерых людей и скачи туда, — предложил я.
Так Осман и сделал. Мы все последовали за ним, только чуть медленней.
Подъехав ближе, мы увидели три поваленных шатра, целые груды узлов. И у всех горцев — странно взволнованные лица. Даже у детей. Дышат тяжело, с любопытством поглядывают то на нас, то на узлы.
— Почему они такие взбудораженные? Тут что-то не так.
— Надо обыскать эти шатры. — Осман спрыгивает с коня и начинает все внимательно осматривать. Под одной из куч одеял он обнаруживает вооруженного человека.
— Он тут укрылся не случайно, — обращается ко мне Осман по-абхазски (мы с ним договорились, что в целях конспирации будем объясняться в походе на этом языке). — Недаром они три шатра обрушили.
— Надо его допросить, — отвечаю я. И спрашиваю вооруженного парня: — Ты кто такой? Что-то твое лицо мне знакомо.
— Я, — говорит он, — Хюсейин, сын Султан Фатьмы.
— Ах вот оно что. А кто же твой отец?
— Ибрагим. Бывший жандарм.
— О-о-о, наш Ибрагим! Хороший человек был твой отец. Мой друг. Я его очень любил. А ну-ка скажи, Хюсейин, где сейчас Чакырджалы!
— Не знаю.
— Послушай, Хюсейин. В память о твоем отце я тебя и пальцем не трону. Только скажи, где сейчас Чакырджалы: на Карынджалы или на Мадране?
— Чакырджалы-то? Ясное дело, на Мадране.
— Хорошо, Хюсейин. На твоего отца можно было положиться. И тебе я верю. А теперь мы обыщем Мадран. Иди впереди, указывай дорогу.
Мы прочесали всю гору вплоть до самой вершины, но так никого и не нашли.
Хюсейину я не поверил. Но надо было еще раз обыскать Мадран, чтобы окончательно усыпить бдительность Чакырджалы. В глубине души я был уверен, что он на Карынджалы.
Действовал я очень осторожно. Все места, где можно было ожидать засады, мы обходили рассыпным строем, затем снова смыкались.
Шесть часов рыскали мы по горе. Наконец я посмотрел в глаза Хюсейину.
— Я думал, он на вершине, — стал оправдываться тот. — Но ведь это Чакырджалы. Ты уверен, что он на Мадране, — смотришь, он уже на Карынджалы. Птица, а не человек.
— Послушай, — сказал я, — ты сын моего верного друга. Если кто и знает, где сейчас Чакырджалы, так это вождь юрюков — Ахмед-ага. А он — на Карынджалы.
— Да, на Карынджалы.
— Ты ведь его хорошо знаешь. Вчера он рассказывал мне о твоем отце. Они тоже были друзьями. Он очень любит тебя. Так?
— Так.
Моя цель была полностью достигнута. Теперь оставалось отыскать Ахмеда-ага. Дорогу нам покажет Хюсейин.
Мы сели на лошадей и поехали вслед за своим проводником.
Мы знали, что никакие побои, никакие пытки не заставят верных Чакырджалы людей открыть его местонахождение. Оставалось действовать хитростью.
— Шюкрю-бей, — сказал я по-абхазски, — этот парень — наш главный козырь. Золотой ключ к языку Ахмеда-ага.
— Верно, — отозвался Шюкрю-бей.
Мы въехали в юрюкское становище. Спешились у шатра Ахмеда-ага. К этому времени мы знали о нем все: и как он выглядит, и какого он роста, и во что одевается. Дома его не оказалось, и я велел послать за ним. Хюсейина мы оставили в сторонке под охраной двух часовых.
Вскоре показался Ахмед-ага, невысокий человечек с любезно улыбающимся лицом.
— Добро пожаловать, эфенди, добро пожаловать, — приветствовал он нас. — Я знал, что вы в здешних краях, и, правду сказать, был уверен, что увижу вас. Еще ни один отряд не миновал моего скромного жилища. Добро пожаловать.
— Спасибо за теплый прием, ага. Мы к тебе с просьбой.
— С какой же? — удивленно осведомился он.
Всякий проходивший мимо отряд, несомненно, подвергал Ахмеда-ага строгому допросу. Кто знает, сколько пинков получил этот бедолага из-за Чакырджалы?..
— С какой же просьбой? — переспросил он.
— Покажи нам, где находится Чакырджалы. Чтобы мы могли с ним сразиться.
— Откуда мне знать, эфенди? Этого и сам шайтан не знает, а уж я и подавно.
— Послушай, Ахмед-ага. У меня нет времени на пустые разговоры. Дело не терпит отлагательства. Все равно, ага, тебе не удастся отвертеться. Бить тебя я не буду, а вот выложить правду заставлю. Где сейчас Чакырджалы? Не верти, отвечай прямо. Мы ведь только хотим с ним сразиться. Таких отрядов, как наш, он видел не одну сотню. Дай нам помериться с ним силами.
— Не знаю я ничего, бей.
— А что, если я докажу тебе, что ты лжешь? Что, если я предъявлю тебе золотой ключ, который привел меня к твоему дому?
— Мне нечего отвечать.
— Бить я тебя не буду, ага. Но предупреждаю: за обман пристрелю прямо на месте. Если ты будешь запираться после того, как увидишь золотой ключ, пощады тебе не будет! — И приказал своим: — Приведите парня, но только так, чтобы Ахмед-ага до последней секунды его не видел. Иначе все дело сорвется.
Хюсейина ввели за спиной самого рослого и широкоплечего из моих людей. Лишь в самый последний миг он сделал шаг в сторону.
— Узнаешь его, ага?
— Дай-ка присмотрюсь получше.
— Неужели не узнал? Это же сын нашего Ибрагима.
— Узнал, бей, узнал. Сын вашего Ибрагима и нашей Султан Фатьмы, Хюсейин.
Я приказал вывести парня.
Ага долго качал головой, приговаривая:
— Стало быть, сын Султан Фатьмы. Никому нельзя доверять. Ни одному сыну человеческому. — Побледнел, руки дрожат. — Велите подать мне чашку кофе и табак. Мне надо чуточку успокоиться.
Я приказал выполнить его просьбу. Ахмед-ага выпил чашечку кофе, раскурил трубку, а сам все тихо повторяет:
— Никому нельзя доверять. Ни одному сыну человеческому. Ну кто бы мог подумать, что меня выдаст сын Султан Фатьмы. — На глазах у него выступили слезы. — Позовите Хасана, Сюлеймана и Мурада-ага, — сказал он вполголоса. — Да поживее.
Вскоре все трое, кого он звал, явились.
— Мурад-ага, — повернулся он к самому пожилому, — скажи, кто стоит справа от тебя.
— Хасан, сын Ахмеда-ага.
— Слева?
Мурад-ага удивленно воззрился на нас.
— Племянник Ахмеда-ага, Сюлейман.
— Спасибо, Мурад-ага, — произнес хозяин дома, — я хотел, чтобы ты представил им обоих ребят. А теперь можешь идти.
Этим поступком Ахмед-ага старался убедить нас в своей искренности.
— Сынок, — сказал он Хасану, — я открыл этим эфенди все, что мне известно о Чакырджалы. И вы ничего не скрывайте. Где вы были сегодня?
Сын молчал в нерешительности.
— Говори! — выкрикнул Ахмед-ага.
— Ходили к Чакырджалы, отец.
— Чего у вас попросил эфе?
— Денег попросил.
— Каких денег?
— Выкуп за Османа-бея. Я виделся с его сыном, он сказал, что половина денег уже припасена. Это я и передал эфе.
— О чем еще вы с ним говорили?
— Больше ни о чем. Но другие зейбеки стали расспрашивать, где находится отряд. Прежде чем я успел ответить, вмешался эфе. Где же ему и быть, говорит, как не там, где набивают себе брюхо долма[36]. Станут они изнурять свои нежные тела, лазить по горам! Выше шоссе не поднимутся. Что им делать в этих горах, куда и не всякая птица залетит?
Случай был исключительно благоприятный. Я приказал готовиться к выступлению.
Ахмед-ага попробовал меня отговорить:
— Ночью туда не подняться. Дорога длинная, опасная. Лошади не пройдут. Недолго и в засаду попасть.
— Нет-нет, не теряй зря слов, — оборвал я его. — Мы отправляемся сегодня же вечером. Дай нам только надежного проводника. А уж там дело наше.
— Иди с ними, Хасан, — сказал он сыну.
Это был открытый вызов. Он, видимо, не сомневался, что мы не сможем добраться до логова Чакырджалы.
— И ты иди, Сюлейман, — добавил он. И уже адресуясь ко мне: — Вот вам два проводника. Если они не доведут вас до места, можете расстрелять их прямо там, на вершине.
— Ну что ж, — промолвил я, — так тому и быть… У нас есть к тебе еще одна просьба, Ахмед-ага. Объясни, пожалуйста, ребятам, какая дорога самая короткая. По ней-то мы и пойдем.
— Хорошо, — сказал он. И подробно описал, как нам идти.
Выслушав его, я спросил:
— А может ли кто-нибудь предупредить его о нашем приближении?
— Всякое может случиться, — пожал плечами Ахмед-ага.
— Нет, ага, — решительно отрезал я, — кроме тебя, его некому предупредить. Ты сам же это сказал. Так что не вздумай меня обмануть!
Отряд тронулся в путь. Приближалась ночь. Моросил дождь. А дорога крутая, каменистая, идти по ней нелегко.
Дождь продолжал моросить все шесть часов, что длилось наше восхождение. Но ведь все мы люди закаленные. На равнине как будто гаснем, в горах разгораемся. Все мы — дети Кавказа, с самого детства в горах.
До вершины мы добрались лишь к трем часам ночи. Тут мы остановились, и я разделил отряд на три части. Я занял позиции на северо-западе, Шюкрю-бей — на северо-востоке, Осман — на юге. Через полчаса место, где должен был находиться Чакырджалы, было окружено. Знай Чакырджалы о нашем приближении, его бы давно уже и след простыл. Мы расположились на господствующих высотах, и утро должно было принести нам полную победу. Забраться так далеко нам позволило лишь отсутствие дозорных. Шайка Чакырджалы укрывалась прямо под нами в окопах, сделанных еще встарь для борьбы с вражескими бандами. Чакырджалы, по всей видимости, был уверен, что ни один правительственный отряд не сможет сюда подняться. И до сих пор его уверенность оправдывалась. Что до других банд, то их уже давно не осталось.
Мы ждали первых проблесков дня. Внизу под нами то разгорался, то снова гас огонек сигареты. Время как будто остановилось, не движется. Небо все не светлеет. Продолжает сыпать мелкий дождь.
Мы замерли, не дышим. Малейшая неосторожность — и мы спугнем разбойников. Прорвать в темноте наше окружение — для них дело плевое. А уж тогда если они и примут бой, то на выгодной для себя позиции. Здешние места они знают как свои пять пальцев. Но если они не уйдут до зари, их можно будет перестрелять без всякого труда. Тут им и конец.
Окопы Чакырджалы находились под Девичьей скалой, которая поднималась к небу длинная и тонкая, наподобие минарета. Вырыты они были очень искусно — я рассмотрел их уже впоследствии. Но как бы там ни было, мы могли бы спокойно расстрелять всю шайку. Метких стрелков у нас в отряде хватало — уж эти не промахнулись бы!
Однако случилось именно то, чего мы опасались. Кто-то из нас не выдержал, кашлянул. Эйвах, все пропало! Разрази его Аллах, этого кашлюна!
Разбойники сразу учуяли грозящую им опасность. Слышатся торопливые шаги. Уходят, убегают. Стрелять? Но какой толк стрелять в такой мгле? Только патроны переводить.
Абхазцы и черкесы, сражаясь, издают грозные боевые кличи. Чтобы не упустить эфе, мы стали громко кричать:
— Ты окружен! Тебе все равно не спастись! Если ты мужчина, принимай бой!
Но ведь это Чакырджалы. Голыми руками его не возьмешь. Он ускользает от нас. Мы виснем у него на хвосте, только бы не оторвался! По всей вероятности, он ищет подходящее место, чтобы дать нам бой, и наша задача — следовать за ним по пятам и стараться навязать ему бой до того, как он сможет осуществить свое намерение.
Преследование длилось часа два. Наконец под прикрытием двоих разбойников остальные укрепились на высоких крутых скалах и сразу же открыли сильный огонь, чтобы товарищи могли присоединиться ко всей шайке.
Лишь бы он принял бой, думаю я, а там будь что будет. Или мы победим, или все поляжем.
Первыми же своими выстрелами Чакырджалы причинил нам значительный урон. Мы потеряли двенадцать человек ранеными, одного — убитым. Если так пойдет дальше, ни один из нас не уцелеет. Мы у волка в когтях. Надо укрываться. И как можно быстрее. Мы наметили три подходящие высоты и тотчас же заняли их. Шюкрю-бей — на северо-западе от шайки, Хаджидук Кямиль — на северо-востоке, мы с Османом — на юго-востоке. На юге же гора уходила вверх почти отвесной стеной.
Перестрелка продолжалась. Мысль моя билась в напряженном раздумье. Если Чакырджалы удастся на этот раз уйти, он непременно устроит нам засаду и всех перебьет. В этих горах он полный хозяин. Все здешние селения послушны его приказам. А потом он отомстит всем, кто его выдал. Никого не пощадит. Нет, упускать его никак нельзя. Все тут умрем, а ему не позволим бежать.
Надо было что-то предпринимать — и немедленно. Бой продолжался уже около трех часов. За пятнадцать лет своего разбойничества Чакырджалы понастроил много таких укреплений — наш огонь, хотя и с трех направлений, не причинял ему ни малейшего вреда. Зато его огонь не позволял нам поднять головы. А время быстро летело.
Ко мне подошел Осман.
— Рюштю, — сказал он, — этот Чакырджалы еще более твердый орешек, чем мы полагали. Если так пойдет и дальше, мы все тут погибнем. У меня есть одна мысль. С твоего разрешения, я попробую ее осуществить. А дать разрешение тебе придется. Потому что другого выхода нет.
— Говори, что задумал.
— К югу от нас поднимается отвесный склон. Все, видимо, считают, что взобраться по нему — дело немыслимое. Но только с той стороны и можно зайти эфе в тыл. Риск, конечно, немалый. Заметит эфе — мне неминуемая смерть. Не заметит — ему самому не миновать смерти. Оттуда до него каких-нибудь триста — четыреста метров. С такого расстояния я берусь попасть ему прямо в сердце. А узнаю я его по одежде.
Другого выхода, кроме как дать свое позволение, у меня действительно не было. Всю свою жизнь Осман провел в горах, знает их, как никто другой. Роста он небольшого, проворный, ловкий, а уж какой стрелок, я говорил: в лезвие ножа попадает.
Но все время, пока Осман будет выполнять свой замысел, мы должны отвлекать внимание шайки Чакырджалы. Я написал записку командирам других групп:
«Мы обязаны добиться хоть каких-то результатов до наступления темноты. Поэтому я вынужден рисковать жизнью Османа. Он попробует подняться по узкому ущелью, с тем чтобы зайти эфе в тыл. Мы прекращаем огонь, вы же, наоборот, постарайтесь его усилить, стреляйте непрерывно. Но этого еще мало. Необходимо отрядить пять добровольцев, готовых пожертвовать собой ради успеха нашего дела. Пусть они атакуют противника».
Мой приказ был немедленно выполнен. Шюкрю-бей и Хаджидук Кямиль резко усилили огонь, добровольцы начали атаку.
Это, естественно, отвлекло от нас внимание разбойников, и Осман получил необходимую ему свободу действий. Однако заметно было, что Чакырджалы заподозрил что-то неладное. О состоянии духа противника, о его замыслах всегда можно судить по интенсивности огня. Опытные бойцы часто пользуются этим критерием. Чакырджалы явно не придавал никакого значения дерзкому наступлению горстки наших людей.
Падает Коджа Мехмед.
— Эй, Чакырджалы, — кричит его товарищ Джафер Шамиль, — если ты мужчина, выходи из укрытия. Сразимся один на один.
— Ты, я вижу, храбрый парень, — отвечает Чакырджалы. — Не всякий отважился бы сунуться под самое дуло моего ружья. Другой на твоем месте дал бы тягу, после того как убили его товарища. Ну что ж, за твою смелость дарую тебе жизнь. Возвращайся к своим и помни весь век о моей щедрости.
В тот самый миг, когда Чакырджалы произносит «дарую тебе жизнь», пуля срывает папаху с головы Шамиля. Подобрав ее, он бредет обратно. Вот какой человек этот Чакырджалы.
Из всех пятерых в настоящее время жив только самый молодой — Шамиль. Живет он в деревне Хаджихычач недалеко от Дюздже и бережно хранит продырявленную эфе папаху.
Все это время Осман неустанно карабкается вверх вдоль русла ручья. Склон почти отвесный. Как стена минарета. За что только брат цепляется — уму непостижимо.
Вот он уже миновал расщелину. Волнение стиснуло мне грудь, еле дышу. Проходит полчаса. Османа не видно. Проходит целый час. Османа все не видно. Нет моего брата. «Эйвах! — говорю я себе. — Погиб бедняга!»
Моя группа открывает ураганный огонь. Какой-то тайный голос нашептывает мне, что надо еще повременить. А уж там начнем общую атаку. Авось не все погибнут, кто-нибудь да уцелеет! Надо все-таки попробовать добраться до Чакырджалы.
Подходит ко мне Шюкрю-бей. Говорит:
— Зря ты пожертвовал Османом.
— Что поделаешь? — отвечаю. — Это была его собственная воля. Сейчас мы перейдем в наступление. Что будет, то будет.
Только Шюкрю-бей отходит, поднимаю глаза на ущелье — и вижу Османа. Сразу же передаю Шюкрю-бею приказ вести полный огонь, а если понадобится, перейти в атаку.
Бой продолжается.
Передо мной появляется Осман — весь исцарапанный, ободранный, живого места не осталось. Я крепко обнял его.
— Я трижды выстрелил в человека, который стоял на ногах, остальные лежали, — докладывает Осман. — Он отдавал приказания, и одежда на нем была не зейбекская. Думаю, это Чакырджалы. Одна из пуль, видимо, поразила его, потому что он упал.
Я тотчас сообщил о возвращении Османа капитану Шюкрю-бею и Хаджидуку Кямилю. Попросил их передать всем нашим товарищам, что Чакырджалы убит и его шайка в полном замешательстве.
В том, что эфе убит, у меня не оставалось никаких сомнений, хотя сам Осман еще продолжал сомневаться. Для моей уверенности были достаточные основания. Разбойники вели теперь беспорядочный огонь, который то усиливался, то затихал так, что слышались лишь одиночные выстрелы. Чувствовалось, что шайка утратила прежнюю решимость. Немного погодя послышались крики. И тут же умолкли. Стрельба, однако, продолжалась. Минут пять-десять огонь такой силы, что, кажется, невозможно его выдержать. А затем вдруг просто бесцельная пальба, даже не верится, что это шайка Чакырджалы. Для сражения требуются крепкие нервы. Решительный, уверенный в себе отряд стреляет как часы: тик-так, тик-так. Часы шайки, очевидно, испортились, работали с перебоями.
Перестрелка продолжалась до часу ночи. Мы потеряли в этой схватке троих убитыми и пятерых ранеными. Все убитые были из тех пятерых, что добровольно пошли на смерть. Вот их имена:
Коджа Мехмед из деревни Нюфрем около Дюздже,
Осман-чавуш из деревни Мехдибей, также около Дюздже,
Мехмед-чавуш из деревни Карачёкек, каза Хендек.
В час ночи шайке, видимо, удалось скрыться. Хлестал проливной дождь. Холод стоял собачий. Дождавшись рассвета, мы открыли залповый огонь и стали продвигаться вперед. Шайка, как мы и предполагали, успела бежать. Там, где размещались их огневые позиции, мы нашли два трупа. Один — похищенного Османа-бея и другой — без головы и без рук. Кожа на груди второго трупа была сильно ободрана, одежда не та, что обычно носил Чакырджалы, а зейбекская. Это повергло нас в недоумение. Если это не Чакырджалы, почему же ему отрезали голову? Почему содрали кожу с груди? И почему нет рук? До сих пор нам еще не доводилось находить ни одного убитого зейбека без головы. И еще один вопрос: почему прикончили Османа-бея? Будь Чакырджалы жив, он ни за что не расстрелял бы заложника. Впрочем, сколько бы мы ни раздумывали, вывод напрашивался один: убит сам эфе. Но ведь это Чакырджалы. От него можно было ожидать любых подвохов. Не опозориться бы, как Кара Саид-паша. Я разошлю во все стороны телеграммы: с Чакырджалы, мол, покончено, а он подстережет наш отряд да и уничтожит его весь, до последнего человека. Свою одежду он мог надеть на любого другого зейбека. Так что ликовать еще рано. А его тело, вместе с телами наших людей, надо отправить в касаба.
Чакырджалы — если это был он — умирал нелегко. На большом пространстве вокруг него трава была вырвана пучками — видимо, он цеплялся за нее в агонии.
Мы погрузили все трупы на лошадей и повезли их в касаба. Там я доложил, что, по нашим предположениям, обезглавленное тело — останки Чакырджалы. Необходимо его опознать. Из Назилли тотчас же приехал Назым-паша. Он велел срочно доставить в касаба старшую жену эфе.
Когда Ыраз ввели для опознания тела, она лишь мельком глянула на него и тут же заявила:
— Это не мой муж.
— Посмотри хорошенько, — попросили мы. — Нет ли какого-нибудь приметного знака?
— У него была родинка, — сказала Ыраз.
Вышла она с заплаканными глазами. Но ведь это Ыраз — самая верная и стойкая из жен. Биться, кататься по полу она не будет. Даже рыдания сумеет удержать. Она только вся сникла и съежилась.
— Это эфе?
Она кивнула и ушла прочь.
— Мой паша, — обратился я к вали, — мы должны заняться преследованием шайки. Ликвидировать ее не представляет особого труда. Мы знаем все места, где она может укрываться. А вы, пожалуйста, известите всех о смерти Чакырджалы.
— Хорошо, — охотно согласился паша.
Труп Чакырджалы тут же повесили за ноги прямо на главной площади Назилли.
Чуть погодя ко мне явились Хаджидук Кямиль и Осман.
— Рюштю-бей, ты видел, какое надругательство совершили над телом Чакырджалы? Неужели такой йигит заслужил столь позорную участь? Уж лучше бы он всех нас перестрелял.
Собрав отряд, я тронулся в путь.
— Чакырджалы убил не один человек, — сказал Осман всем нашим товарищам. — Эта честь принадлежит всему нашему отряду. Обещайте мне, что никто не проговорится, чья именно пуля сразила Чакырджалы.
Это обещание было ему торжественно дано. Имя человека, убившего Чакырджалы, до нынешнего дня оставалось тайной.
Вся обширная сеть, раскинутая эфе, разом порвалась. Двадцать дней преследовали мы шайку, лишившуюся своего предводителя, и наконец получили известие о том, что она находится в Каякёе. Мы сразу же направились туда. Окружили дом, где засели разбойники. Началась схватка. Длилась она до самых сумерек. А упускать разбойников не хотелось. Это снова повлекло бы за собой долгое преследование. Пришлось пойти на крайние меры. Я велел принести десяток бидонов с керосином и поджечь окружающие дома. Затем мы перешли в наступление. Разбойники упорно сопротивлялись. От их пуль пал наш товарищ Чуг Мехмед. Однако уйти они не могли. У них оставалось лишь две возможности: погибнуть от наших выстрелов либо сгореть в полыхающем пламени. Занялся и их дом. Из него выбежал один разбойник. Мы ранили его и взяли в плен. За ним последовал второй. И его тоже настигла наша пуля. Он упал, затем кое-как поднялся на ноги, закричал: «Лучше сгореть, чем сдаться вам, османцам!» — и бросился в огонь.
Уйти удалось только Хаджи Мустафе.
Мы уже собирались в обратный путь, когда получили следующую телеграмму:
«Вилайет Айдын.
Канцелярия.
Командиру отряда капитану Рюштю-бею
Направляю Вам копию телеграммы, посланной в Министерство внутренних дел, где отмечаются Ваши самоотверженные заслуги в деле ликвидации Чакырджалы и всей его шайки. С удовлетворением выражаю Вам свою благодарность.
23 ноября 1911 года
Ходатайствую перед высокочтимым Министерством о повышении звания и назначении командирами батальонов, находящихся в подчинении вилайета, капитанов Шюкрю-бея и Рюштю-бея, проявивших незаурядную отвагу и инициативу в деле полной ликвидации Чакырджалы и всей его шайки. Потребность в находчивых и смелых офицерах для преследования разбойников весьма настоятельна — и оба они отвечают всем предъявляемым требованиям».
Могила Чакырджалы — у самой обочины дороги, неподалеку от Назилли. Жители окрестных деревень до сих пор почитают ее как гробницу святого.
Земля с его могилы считается целебной. Говорят, что она помогает от лихорадки, а также при различного рода болях.
Еще долгие годы после его смерти все прохожие, приближаясь к месту его упокоения, начинали громко кричать:
— Чакырджалы-эфе! Чакырджалы-эфе! Пропусти нас. Мы ведь не чужие тебе — свои!
Солнце уже скатывалось по склону холма, но еще продолжало нещадно палить. Исмаил весь взмок в своем полосатом минтане[37]. Он покачивался от изнеможения, но шел быстро, поднимая густую пыль, которая запорошила его с ног до головы, набилась в дыры старых башмаков. Пыль была горячая, как уголья.
Исмаил все шел и шел, невнятно бормоча что-то под нос. Он прижимал к груди новорожденного младенца, запеленатого в пеструю тряпицу. Голова ребенка покачивалась на сгибе его правой руки. Пунцово-синюшное личико едва проглядывало сквозь слой пыли. Глаза были закрыты. Временами головка запрокидывалась, и тогда становилась видна тонкая шейка.
В окрестных полях работали крестьяне, журчали жатки, тарахтели комбайны.
Исмаил свернул к полю, где группа мужчин и женщин вязала снопы и укладывала их в копны. Он опустил ребенка на прохладную землю в тени большой арбы, рядом с рыжей псиной, а сам взобрался на арбу. Зачерпнул полную плошку воды из бочонка и вылил себе на голову и обнаженную волосатую грудь. Потом сел рядом с младенцем. Большой палец левой ноги высунулся из дырявого башмака. Ноготь был весь обломанный.
Одна из женщин, что вязали снопы, приблизилась к арбе, чтобы напиться. При виде Исмаила она переменилась в лице, рот у нее приоткрылся, глаза округлились.
— Эй, Исмаил, ты откуда взялся?
Она заметила ребенка, лежащего на земле.
— Вай-вай! Что ж это делается?! Зала, бедненькая, красавица наша!
Не переставая причитать, она взяла ребенка на руки.
— Дохленький-то какой! Ой не жилец он, не жилец! Что ж она наделала, Зала наша, красавица! Несравненная наша!
Женщина вынула грудь, ребенок жадно приник к соску.
— Это ж надо! Ты глянь только, Исмаил, как он грудь берет! Изголодался, видать. От голода да жары захирел. Я кликну Хюрю, пусть покормит. У нее-то груди полные. Своего дома оставляет, а молоко на землю сцеживает.
Женщина попыталась вытащить сосок изо рта младенца.
— Ишь какой, даже пустую грудь не отпускает… Хюрю, Хюрю! Иди сюда!
Одна из женщин подняла голову.
— Хюрю, да иди же скорей! Тут ребеночек Залы. Покорми его.
Хюрю торопливо подбежала, приняла младенца в свои руки и, повернувшись спиной к Исмаилу, вытащила набухшую грудь.
— Вай-вай, горе-то какое! Никому своей судьбы не миновать. С меня не убудет, покормлю маленького. Вон как грудь разнесло. Я уж было собралась сцедить молоко.
А та, что ее позвала, задумчиво добавила:
— Помнишь, Хюрю, как мы вместе с Залой, еще в девках, мотыжить ходили. До чего ж она пригожая была и веселая! Все время улыбалась. А волосы какие были! Густые, черные, аж в синеву. Всем взяла, вот только не могла босиком по стерне ходить. Больно нежная была…
Хюрю отстранила ребенка. Его глаза были по-прежнему закрыты, тонкие губки слабо причмокивали, а по щеке и подбородку расплылось белесое молочное пятно.
Женщина тяжело вздохнула.
— Хорошо, что не успела сцедить. Горе-то какое! Вай, Зала, Зала! Кто бы мог подумать, что оставит младенчика на чужих людей?!
Хюрю заглянула Исмаилу в лицо:
— Как умерла Зала, брат?
К ним приближались еще несколько женщин — они заметили на руках Хюрю младенца и побросали работу. Среди них была матушка Хава, совсем старенькая и седая. Она едва поспевала за остальными, на ходу прикрывая голову ветхим покрывалом. Подойдя почти вплотную к Хюрю с ребенком, матушка Хава прослезилась:
— Неужто младенчик Залы? О горе, горе! Красавица распрекрасная наша, бросила-покинула нас, горемычная. Как же это случилось, сынок Исмаил?
И прочие подхватили:
— Как это случилось, Исмаил? Расскажи.
Исмаил сидел безучастно. Губы его безостановочно шевелились, отсутствующий взгляд устремлен в землю. Он вроде бы и не слышал обращенных к нему слов. Но, видимо, они наконец проникли в его сознание, и тогда он стремительно выхватил ребенка из рук Хюрю и обронил хрипло:
— Не знаю. Нет ее больше. К доктору возил — все равно умерла. Укол ей сделали — умерла.
И зашагал прочь. Его широкие черные шаровары развевались на ходу, и сквозь прорехи виднелось нижнее белье. Женщины долго глядели ему вслед. Матушка Ана прошамкала:
— Ой, бедолага! Ой, бездольный! Жену сгубил, сердечный! А теперь убивается. И в лицо-то людям посмотреть стыдно!
Та, что первой подошла к Исмаилу, подхватила:
— Не углядел за женой, проклятый. Мается теперь с ребенком, поедом себя ест. Двадцать дней болела, а он повез ее к доктору, когда уже поздно было. Ну и поделом душегубу! Пусть-ка теперь умоется кровавыми слезами. Дитятко только жалко. Если б старая Эмине не померла, разве бы допустила, чтобы дочка досталась этакому убивцу!
Хюрю робко возразила:
— Так ведь он не нарочно. Против судьбы не пойдешь, милая.
— Иншаллах! Найдет какую-нибудь сердобольную душу, что за малышом присмотрит, — добавила матушка Хава.
— Где ж такую найти? — возразили ей. — Собственные дети без присмотра бегают, кто ж чужого возьмет? Вот, к примеру, Хюрю. У самой ребеночек некормленый дома остался, а она здесь, молоко земле отдает. Разве вырастет дитя здоровым, ежели его не кормить, не поить, а молоко земле отдавать? Горит у ней молоко. Кормить ребенка горелым молоком — все равно что травить.
Хюрю поднялась, тяжело опершись на руки.
— По своей охоте разве бросаю его? Нищета одолела. Сколько ни есть, а подработаю здесь. Может, и не помрем с голоду. Не по своей охоте… Просить у судьбы милости — пустое дело.
— Да, уж лучше умереть, — отозвалась старая Хава.
— Старуха-то твоя совсем слепая, Хюрю. Как же ты можешь доверить ей дитя? — спросила женщина, что первой увидела Исмаила.
— Она хоть и слепая у меня совсем, но деток любит, — ответила Хюрю. — Птицей вьется над дитем и заплакать не даст. Рядом с ней любое дитя утишается. Пошепчет ему что-то, песенку напоет, и, глядишь, дитя уже спит.
— Да, славная она старуха, — подтвердила Чернушка Элиф. — Саму ее мухи облепят — она и не замечает, лишь бы ребенок спокоен был. Даром что глаз нет. Говорят, она пузырек с молоком вместо рта в глазки младенцу сует. Ничего не видит. — Потом, глядя на удаляющуюся фигуру Исмаила, сокрушенно добавила: — Что же он, сердечный, теперь делать станет? Куда дитя денет? Самое тяжелое время сейчас — жатва…
Матушка Хава задумчиво произнесла:
— Есть у него вроде какая-то родня по матери. Может, выручат?
— Ой, сестрицы, нет страшнее горя, как остаться грудному младенчику без матери.
— Уж лучше б он вместе с матерью помер. Зачем Аллах ему жизнь продлил? Кому он без матери нужен? Ах, Аллах, для чего ты плодишь сироток! Вай, Зала! Время сейчас трудное — страда.
Знойный полдень застлал округу пыльной пеленою. Вдали, над крышами селения, колыхался дымок. Он тянулся к блеклой синеве неба и незаметно истаивал где-то в вышине. Жнивье мерцало, будто оловянная чаша под солнцем.
Опаленные зноем глаза Исмаила не видели ничего, кроме пронзительного сверканья работавших в отдалении комбайнов. Он направил шаги к жидкой, почти не отбрасывающей тени, шелковице у обочины. Голова младенца безжизненно свесилась с его руки и мерно покачивалась при каждом шаге на тонкой, как ниточка, шее.
Он опустил ребенка на землю, а сам стянул мокрый от пота минтан и рубашку и развесил на пыльном кусте ежевики, попытался стряхнуть пыль с шаровар.
Ребенок тоненько заверещал, несколько жирных мух село на его личико. Исмаил отогнал мух, но плач не прекратился. Он попытался укачать ребенка.
— Что, маленький, что? Не плачь, горюшко ты мое, не плачь.
Ребенок не унимался.
Исмаил натянул на себя не успевшую просохнуть одежду и опять зашагал по пыльному большаку. Крохотная головенка болталась на тонкой шее. Уже не плач, а слабый стон срывался с посинелых губок.
Мимо промчался грузовик, обдав Исмаила и ребенка густой пылью. Когда пыль наконец осела, в нос Исмаилу ударил запах застойной воды. Справа до самой деревни простиралось огромное рисовое поле, над которым недвижно повисли испарения.
Исмаил поравнялся со стариком водоношей, скрюченным, как коряга, седобородым и тощим. Старик тяжело опирался на лопату, глаза его подслеповато щурились.
— Эй, парень, смотри-ка, шею свернешь ребенку! — крикнул он.
Исмаил даже не замедлил шага. Вроде как и не слышал.
— Да падет горе этого несчастного на голову его врага, — вздохнул старик. — Вот уж где горе-горемычное!
Вскоре Исмаил торопливо вошел в деревню, узкие улочки которой были сплошь завалены буйволиными лепешками, а плетеные стены хибарок облеплены землей и кизяком. Кое-где в пыли лениво копошились куры и, вывалив алые языки, спали разморенные собаки. И ни одного дерева на всю деревню, лишь вдоль обочин изредка попадались худосочные кусты.
Родственники Исмаила ютились в покосившейся лачуге из тростника, крытой жухлой соломой. У входа притулилась некрашеная, вся потрескавшаяся арба с ржавыми ободьями. В ее тени пряталось несколько кур и собаки, а в глубине двора куда-то деловито катились за мамой-уткой желтые клубочки-утята.
Исмаил подошел к дому и увидел женщину, которая спала, привалившись к дверному косяку и поджав под себя ноги. Это была еще крепкая старуха, рослая и сильная. Исмаил остановился перед ней на пороге, не решаясь потревожить ее сон. Ребенок по-прежнему верещал. Наконец женщина с видимым усилием подняла голову, протерла глаза и, явно не узнавая Исмаила, тихим голосом спросила:
— Кто ты? Войди в дом, чего на солнце стоишь?
Исмаил не шелохнулся. Его короткая, в полроста, тень падала на кучу навоза, наваленного перед дверью. Женщина поднялась и вдруг вскрикнула:
— Господи! Ты ли это, Исмаил?
Она выхватила ребенка из его рук и сокрушенно заговорила:
— Не плачь, не плачь, голубочек. Чего ты стоишь, Исмаил? Входи в дом. Вон как весь употел, горемычный.
Она положила ребенка на ветхую циновку и притронулась к руке Исмаила:
— Входи, мой милый, входи.
Исмаил глядел на нее остекленевшими глазами, потом переступил порог и обессиленно повалился на глиняный пол.
— Не казнись так, милый. Чего в жизни не случается. Зала была хорошая жена. Покинула она нас, живых, а нам пока что не дано за ней последовать. Возьми себя в руки, пересиль свое горе. У кого умирает жена, у кого — муж. Так уж заведено на свете. Не казнись, о себе подумай. Нам уж и так твой дядя уши прожужжал: мол, Исмаил совсем как полоумный сделался, день и ночь дитя с рук не спускает.
Исмаил от этих слов еще больше лицом потемнел. Искоса глянул на ребенка, который не переставал плакать, лежа на сыром полу.
— Тетя, сделай что-нибудь. Прошу тебя. Сделай, чтобы он замолчал.
Женщина прижала ребенка к груди и заходила из угла в угол.
— Не плачь, маленький, не плачь, сиротка. Чем же тебя покормить?
Тетя Дженнет — так звали женщину — была уже совсем старая. Ее седые волосы местами пожелтели. Все еще тонкую талию перетягивал пестрый бахромчатый кушак. Из-под седых бровей поблескивали крохотные глазки. Сильный мужской подбородок придавал ее лицу выражение непримиримой строгости.
— Говорят, Исмаил, ты плохо смотрел за женой. Оттого она и померла. Ведь крепкая женщина была, здоровая. Как же ты допустил, чтобы она после родов двадцать дней больная на конюшне валялась? И некому было присмотреть за ней, воды подать, накормить. Как же так, Исмаил? Большой грех на себя взял.
Чья-то тень мелькнула у порога, и в дом робко, бочком, протиснулась Дондю, девушка-соседка, узкоплечая, но с широкими полными бедрами, обтянутыми черными шароварами. Пухлые губы приоткрылись в улыбке, и сверкнули белоснежные, один к одному, зубы. Густые ресницы роняли веселую тень на смуглые щеки. Она не удержалась и бросила кокетливый взгляд на Исмаила, но тут же смущенно потупилась. Тетя Дженнет протянула ей ребенка. Дондю тотчас повернулась спиной к Исмаилу, расстегнула рубашку и сунула в рот младенцу розовый сосок. Тот замолчал.
Двое голопузых, облепленных высохшей грязью малышей заглянули в дверь, но войти не решились. Они переминались на тонких кривоватых ногах, прижимая пучки ободранных хворостин к раздутым, рахитичным животам.
— Гляди-ка, — шепнул один другому, — шея у маленького во-от такусенькая. — И он поднял средний палец.
— Ага, — отозвался другой, — совсем как соломинка. А тетя Дондю его грудью кормит. Да она ему пустую грудь сунула, чтобы не плакал. Ведь у незамужних девушек молока не бывает, так говорит мать. А он все-таки не плачет. Сосет.
Дети ушли.
Тем временем тетя Дженнет продолжала:
— Да, Исмаил, людям рот не заткнешь. Не зря, видать, говорят, что ты запирал жену на замок, а сам в поле уходил. Даже воды не оставлял. Все в один голос так говорят. А на чужой роток не накинешь платок. Не зря, видать, говорят, что ты уморил жену. Слышали, как она выла от боли, как металась по запертой конюшне-то голая, в чем мать родила, с младенчиком на руках. Так ли, Исмаил?
Поначалу Исмаил вроде бы и не замечал суровых укоров Дженнет, но вдруг вспылил:
— Да что ты говоришь, тетя? Мог ли я обидеть Залу? Мог ли дурное ей причинить? Она свет жизни моей была. Не видишь разве, как я весь пылаю, словно угольев горячих наглотался? После смерти Залы мне свет божий не мил. Да хоть весь мир обойди, разве найдешь вторую такую, как моя Зала? Ты не людей — меня спроси: какая она была, моя Зала. Душу мою спроси.
У Дженнет слезы навернулись на глаза.
— Ты прав, милый. Второй такой, как Зала, нет во всем свете. Единственная была, и вот не стало ее…
Исмаил больше не мог держать в себе свою боль, слова сами собой исторгались — не из уст, а словно бы из волос, рук, плеч, из всего его тела, из стены, о которую он опирался, из земли, на которой сидел, из полузакрытых глаз.
— Нет на мне вины, тетя, нет вины! Готов в том жизнью поклясться. Когда ей совсем уже мало оставалось ждать, я так сказал: «Зала, свет мой, не ходи больше в поле. Я сам управлюсь. Дома побудь». Не послушалась меня. «Я, — говорит, — всю жизнь гнула спину на чужих людей, так неужто теперь, когда на себя работать могу, я дома усижу? Ничего со мной не сделается. Впервой не на поденщине, а на собственном поле работаю». Так она мне перечила. Ой, глупая! Бедная, батрачила весь век, вот и посчитала за неслыханное счастье напополам с хозяином урожай делить. «Я, — говорит, — крепкая, выдюжу, даром что на сносях». Ох и упрямая была! Ее разве переспоришь. Пошла-таки в поле. Я, глядя на нее, обмирал от страху: пузо-то во-о-от какое, ноги как колоды разнесло, а все туда же. «Отец мой и мать, — говорит, — так и померли батраками, своим углом не обзавелись. А я тут почти что хозяйка. Половина — наша. Как подумаю, что больше мне не надо клянчить у чужого порога, так горы готова перевернуть, не то что снопы вязать».
А тот день уж до того жарким выдался, что и не упомню такого. Птицы падали с неба, спеченные на лету. Зала попыталась взвалить себе на спину здоровенный сноп, впору двоим мужикам тащить. А только попробуй скажи ей, чтоб бросила. Сердится, плачет. Вдруг вижу, осела моя милая, глаза зажмурила, но не пикнет. «Что с тобой?» — кричу. «Ничего, — говорит, — прихватило малость. У меня ведь еще с утра нет-нет да схватит, но так сильно, как сейчас, еще не было. Ой, словно нож вонзили. Пойду домой, пожалуй. Не ровен час, в поле разрожусь». Я кинулся к ней, проводить хотел. Какое там! «Ты что, хочешь, чтоб наше зерно осыпалось? — кричит. — И в мыслях не держи! Не хватало, чтобы наш хлеб муравьям да птицам достался. Я сама как-нибудь». И ведь пошла. Обхватила живот, согнулась в три погибели, но идет. Вдруг, вижу, упала. Я — к ней, помочь хочу. Рассердилась, прогнала меня. Насилу поднялась — и ушла.
Вечером прихожу домой, а она тихонько так лежит, к боку дитя прижимает. Одна-одинешенька рожала, сама пуповину ножницами обрезала, сама ребенка обмыла, запеленала. Ни единой женщины поблизости не оказалось, чтобы пособить ей. И первое, что сказала мне, когда я домой вернулся: «Не давай, Исмаил, зерну осыпаться».
Они как сговорились — хозяин и моя Зала. В один голос твердят: «Быстрей жни, быстрей. Зерно осыпается. Гляди, чтоб урожай муравьям да птицам не достался». Хозяин кричит: «Горит зерно, торопиться надо!» А Зала плачет потихоньку: «В кои-то веки на себя работаем, а ты медлишь. Ты за меня не беспокойся, я сама за собой присмотрю».
Вот как оно вышло, что я оставлял ее одну, а сам в поле с утра до ночи проводил. Не по своей воле.
Дженнет тихо вздохнула:
— Она, бедняжка, выросла на чужих хлебах, на сиротских, горьких. Сладок, видать, показался ей собственный кусок. Вай, Зала.
— Смотрю, неделя миновала, а она с кровати не встает, — продолжал Исмаил. — «Зала, свет мой, — говорю, — так больше нельзя. Взгляни, на кого ты похожа стала: лицо желтое как воск, кости выпирают. Так и помереть недолго. Как хочешь, а я еще день-другой подожду, и, ежели не полегчает тебе, к доктору поедем». Она в ответ разрыдалась. «Утром здоровая стану, увидишь». И в поле велела идти. Так она и лежала дома — без еды, без питья, без глаза. А что за дом у нас, сама знаешь, тетя: старая конюшня Зеки-бея.
Если бы не хозяин, я бы сумел ее уговорить. Но с ним — никакого сладу. «Я тебя, — говорит, — испольщиком взял, именно тебя, а не кого другого. А ты в такое горячее время вздумал с бабой сидеть. Пропадет мое добро — ты виноват будешь». А ей день ото дня все хуже делалось. Уж как я ее умолял к доктору поехать, а она знай Аллахом клянется, что чувствует себя лучше, что назавтра здоровехонька с постели встанет. Какое там! Отощала совсем, глаза ввалились. А работы, будь она неладна, не убавляется. Вижу, жена совсем плохая стала, умирает, бедная. Двадцать дней прошло, как занемогла.
Губы Исмаила задрожали, насилу совладал с собой.
— Отправился я прямиком к хозяину. «Умирает жена, — говорю. — Надо ее к доктору везти». А он, стервец, смеется. «Чего паникуешь? — говорит. — Бабы — народ двужильный, ничего с ними не делается. Полежит малость и оклемается. Ты свое дело не бросай». Но я настоял на своем. «Бери все мое имущество, ага, — говорю. — Мне ничего не жалко, пусть тебе во благо будет мое добро: и хлопок, и пшеница, и кунжут. Все бери, только дай двадцать пять лир». Дал все-таки. Уложил я Залу на арбу и повез к доктору. Привез, а доктора дома нет, куда-то уехал. Я весь город облазил, пока фельдшера нашел, который уколы делает. Хороший фельдшер, из тех, что хину прописывают. Пришел он, осмотрел Залу, языком зацокал. «Плоха, — говорит, — не жилица. — И на ухо мне шепчет: — Кончается твоя жена, парень, прощайся». Тут уж я взъерепенился. «Делай укол, — говорю. — Спасай!» — «Да она почти мертвая, — отвечает. — Я мертвым уколы не делаю». — «Заплачу сколько скажешь. Мне денег не жалко». А он плечами пожимает. «Ей делать укол — все равно что дереву или лошади». — «Сделай, ради Аллаха, брат. Чтобы люди меня не прокляли, чтобы никто не сказал, будто я денег пожалел на укол и поэтому жена померла». Сжалился, видать. Добрый был человек. Сделал укол. «Еще один сделай, — попросил я. — Она мне дороже жизни». Он еще сделал.
А как она исхудала, моя красавица! Узнать невозможно было. Кожа да кости. Повез я ее обратно. Уж как лошадей гнал, как гнал! Если ей суждено умереть, думаю, то пусть лучше дома. Жарынь, на беду, неслыханная стояла. Проехали с полпути, смотрю, Зала голову приподымает, что-то силится сказать. Я ничего не разобрал, только «…в тысячу лет раз… мой ребеночек…». И все. И затихла.
Старая Дженнет заплакала:
— В тысячу лет раз… Да она ж сказать хотела, что в тысячу лет раз выпадает человеку счастье иметь свое поле, а судьба отбирает его. Вай, бедная! Вай, несчастная!
— Глаза у нее закатились, — продолжал Исмаил. — Дыхание остановилось. Солнце так пекло, что в глазах у меня потемнело. Не знаю, что со мной сделалось, только, когда очнулся, вижу: я на земле валяюсь, ни арбы, ни коней, ни Залы моей с ребеночком — ничего… Бросился я бежать. Пуще всего боялся, что кони понесли и опрокинули арбу. Как я бежал! Как сумасшедший! Боялся, что Зала и ребеночек, еще живой, зверью дикому достанутся. Каким словом тогда люди меня назовут? Лучше б и он умер вместе с матерью. Все равно не жилец. Где это видано, чтобы грудное дитя без материнского молока выжило? У живых-то матерей умирают дети, а уж сироты и подавно. Бегу, а сам высматриваю, не валяется ли где в пыли младенчик.
Наконец вбежал я в какую-то деревню. Вижу, посреди улицы моя арба стоит, а вокруг люди толпятся. Спросишь, какая деревня была, — не знаю. Народу собралось столько, что иголке некуда упасть. Гляжу, в арбе лежит моя Зала и ребеночка к себе прижимает. Женщины голосят… Что за деревня — не знаю.
Сел я в арбу и поехал. Никто меня ни о чем не спросил. Кто мне эта покойница с младенцем — не спросили. Откуда я и куда путь держу — не спросили. Слова не обронили, словно окаменели. Так мы и уехали.
Ребенка я в верхнюю деревню отнес, к одной женщине по имени Сары Кыз, у нее у самой грудное дитя было. Думал, выкормит. Через два дня приносит назад. «У меня молока совсем мало, — говорит. — Кто же собственное дитя будет голодом морить ради чужого?» Что делать? Других кормящих не было в наших краях. Я и так, и этак маялся. Сунешь ему пузырек с молоком, он не берет, соску не сосет. И не жилец он, и не покойник. Я так рассудил: ежели не помирает, значит, суждено ему жить. Надо что-то делать. Помоги, тетя Дженнет.
Исмаил поднялся. Он был так высок, что упирался головой в травяную крышу.
— Помоги, тетя. Никого у меня нет, кроме тебя. Пристрой дитятко, пока страда не кончится. Я уже с ног валюсь.
Старая Дженнет слушала его понурившись.
— Исмаил… — с трудом выдавила она из себя. — Исмаил…
— Как скажешь, тетя, так и будет.
— В кои-то веки вы на себя работать стали. Первый год, как перестали батрачить. Так тебе Зала говорила?
— До чего ж ей хотелось на своем поле поработать, а не на чужих людей. Батрацкая доля из нее все соки выпила. Света божьего не видела… Помоги сироте, тетя.
Девушка Дондю, не отнимая младенца от груди, приблизилась к Дженнет. Щеки у нее пылали, как обожженные.
— Тетушка, — горячо зашептала она на ухо старухе, — когда ребенок сосет мою грудь, со мною что-то странное делается. Мне так сладко и страшно! У меня вся спина в мурашках. Отчего это, тетушка? Век бы его не отнимала от груди. — И она в истоме потянулась.
— Ненормальная! — рассердилась старуха. — Никуда это от тебя не уйдет!
К вечеру пришел домой дядя. Был он мужчина рослый, сильный. Обветренное лицо облепили соломинки, пшеничные ости, пыль.
— Исмаил, — сказал он, — говорят, ты днем и ночью дитя с рук не спускаешь. Работу забросил. С ума, что ли, сошел?
Младенец, лежа на тощей дерюжке у опорного столба, тихонько верещал. Старая Дженнет сделала знак мужу, чтоб сменил разговор.
— Значит, так, племянник, — продолжал дядя, — слышали мы о твоей беде. Душа ноет, на тебя глядючи. Уж и не знаю, как тебе пособить.
— Давайте позовем Мусдулу, — предложила Дженнет. — У него жена недавно разрешилась от бремени. Хорошая женщина, чистоплотная, и молока у нее много. Я попрошу Мусдулу, чтобы позволил жене ребеночка выкормить. Есть еще кормящая — Хромоножка Эмине, и Хюрю тоже, но она, бедняжка, собственное дитя бросает некормленым.
Послали мальчишку за Мусдулу. Вскоре тот пришел. Был он невысокого роста, аккуратно причесанный, в новых шароварах и кепке. Из нагрудного кармана темно-синего пиджака выбивался огромный ярко-красный носовой платок. Обут он был в городские штиблеты со стоптанными задниками.
Дядя взял Мусдулу за руку, усадил рядом с собой.
— Сынок, — начал он, — милый наш Мусдулу, взгляни-ка. — И дядя указал на плачущего ребенка. — Видишь? Да упасет Аллах любого от подобного горя. Чего не бывает на свете! Как говорится, на все воля Всевышнего. У твоей жены, слыхал, молока много. Мой племянник Исмаил ничего не пожалеет, пусть выкормит младенца. Что скажешь на это, сынок? Аллах завещал помогать друг другу в беде. Сделай доброе дело, он тебя за это вознаградит.
Мусдулу склонил голову, плотно сжал тонкие губы. Сидит и молчит.
— Время сейчас тяжелое — страда, — продолжал дядя. — У Исмаила никого нет, совсем он одинокий. Сердце кровью обливается на него смотреть. Вот какая с ним беда приключилась. В кои-то веки из батраков выбился, а теперь пропадает из-за ребенка. Почему молчишь?
Мусдулу по-прежнему сидел неподвижно, опустив голову.
— Тебе, сынок, можно сказать, испытание бог послал. Спасешь живое существо — ворота в рай себе откроешь. Жизнь даруешь человеку — Аллах воздаст тебе за это. Послушай, как он плачет. Каменное сердце надо иметь, чтобы выдержать такое.
Мусдулу поднялся, направился к выходу. И, уже переступив порог, резко обронил:
— С чего это вы взяли, что мою жену можно в кормилицы нанимать?
И зашагал прочь.
Исмаил кинулся было ему вдогонку, руки протянул.
— Брат! — закричал со слезами в голосе. — Не бери греха на душу!
Дядя схватил его за руку.
— Не унижайся, Исмаил! Не проси ни о чем этого мерзавца. Ты уже совсем мужскую гордость потерял. Ну и сукин сын! Пусть лучше дитя помрет, но ты не унижайся. Моя жена шестнадцать похоронила, и не таких заморышей, как твой, — крепких, как бычки, йигитов. Похоронила — и ничего.
— Исмаил, миленький, ты совсем рассудок потерял, — сказала старая Дженнет. — Он же еще и не человек вовсе. Подумаешь, месяца нет от роду. У тебя еще дети будут. Вот оправишься малость, женишься, других народишь. Я шестнадцать похоронила. Как душа вынесла такое несчастье — ты не меня спрашивай. Шестнадцать в землю положила. Горе мне очи выело. А ты еще молодой, снова женишься. Аллах тебе других деток пошлет. Не казнись, милый. Долго ли самому заболеть?
Исмаил побледнел как стена. Дженнет притихла, задумалась.
— Подожди, дай подумать. Кто же еще есть? Хромоножка Эмине — раз, Хюрю — два… Эмине да Хюрю. Никого больше, — рассуждала она сама с собой. — У Хромоножки молоко ядовитое. Сколько помню ее, она в год по младенцу рожает, и ни один не выжил. Что ни год хоронит ребенка. Как и я, горемыка. Неделю-две поживут, и Аллах их к себе забирает. Она уж и сама со счету сбилась, сколько схоронила. И твой помрет, если ей отдать. А Хюрю, бедняжка, за своим родным не смотрит, день-деньской в поле да в поле. У нее молоко в грудях горит. Дети животами исходят от горелого молока. Хюрю своего младенчика на слепую свекровь оставляет. Какой уж там присмотр может дать слепая?
— Жена, — прервал ее дядя, — ну что ты зарядила: ядовитое молоко, неядовитое. Нет у Исмаила другого пути, как отдать Хромоножке.
— Да ведь это ж все равно что загубить младенца.
Исмаил вмешался в спор:
— Тетушка, нет у меня выбора. Если так суждено, лучше пусть помрет от дурного молока, чем от голода. Пусть, как другие дети, помрет от болезни, но только не от голода, не на моих руках.
Делать нечего, послали мальчонку за Хромоножкой. Долго ждать не пришлось. Эмине приковыляла, с трудом волоча покалеченную ногу. Была она тощая, низкорослая, корявая. Глядя на нее, люди диву давались, как она только на ногах держится, совсем на бок не завалится. Одета она была в старые-престарые, заплата на заплате черные шаровары и рубаху, насквозь пропыленную, засаленную, всю в пятнах засохшего теста. В распахнутом вороте виднелись обвислые смуглые груди. На глаза упали пряди немытых, давно не чесанных волос, темное лицо все усеяно крупными, как соски́, бородавками.
— Зачем звал, Вели-ага? — обратилась Эмине к дяде.
— Тут вот какое дело, доченька. Видишь это дитя? Исмаил сделает для тебя все, что пожелаешь, только выкорми его ребенка. Ничего для тебя не пожалеет. Сделай доброе дело, спаси дитя от неминучей смерти. Аллах зачтет тебе благодеяние. К тому же в накладе не останешься, Исмаил все оплатит сполна. Что скажешь на это, дочка?
Исмаил не утерпел, добавил:
— Сестра Эмине, пожалей дитя. Я для тебя что хочешь достану, хоть птичье молоко.
Хромоножка помрачнела.
— Вели-ага, как можешь просить меня об этом, зная, что родным детям у меня молока не хватает. Ведь как питаться надо, чтобы молоко прибывало. А какая у меня еда?
Исмаил выпрямился:
— Послушай, Эмине, у тебя все будет. Соглашайся.
— Не могу я такой вопрос без мужа решать. Вот он вечером придет, посоветуемся. А пока я ничего сказать не могу.
Так и ушла, не покормив плачущего ребенка.
Прибежала Дондю, взяла ребенка на руки, дала ему грудь. Плач прекратился.
— Меня мать не пускает к вам, — зашептала Дондю. — Такой шум подняла — страсть! Я на минуточку выскочила.
Ночь опустилась на землю. По всей округе надрывно заголосили лягушки. Давно утих западный ветер, недвижный воздух наполнился густыми влажными испарениями, запахами болота, свежего навоза. Сверкающие звезды облепили черное небо, как жирные мухи.
В отдаленье, на краю большой луговины, возвышалась старая чинара. На ее ветвях находили приют белоснежные аисты. Их было так много, что и не сосчитать. Несколько раз в ночи они поднимали возню, хлопали крыльями, щелкали длинными клювами.
Перед домиком дяди Вели тянулась высокая, в рост человека, решетка для виноградной лозы. Под ней лежали коровы, жевали жвачку. Дженнет примостилась под навесом, уложив ребенка в старую колыбель. Малыш не умолкал ни на миг. Дженнет раскачивала колыбель, и от этого качался весь навес. Дядя Вели, сморенный усталостью, задремал. И Дженнет вскоре затихла, перестала качать колыбель — тоже, видать, заснула. Тучи москитов вились над ними.
Перевалило за полночь. Ребенок все еще плакал. Исмаил заворочался, потом тихо позвал:
— Тетушка Дженнет.
Тетушка проснулась.
— Отнеси его Хромоножке. Он меня в гроб загонит своим плачем. Отнеси!
Дженнет вынула дитя из колыбели.
Деревенские бабы без конца судачили об Эмине. Встретятся ли на улице, соберутся ли за тканьем, гонят ли телят в стадо — везде и всюду разговоры об одной Эмине.
Перед домом Чернушки Элиф собралась небольшая толпа.
— Вот оно как случается, сестра. Вот как бывает. Несчастье одних удачей другим оборачивается. Зала померла, а грязнуля Хромоножка как сыр в масле катается.
— То-то, сестрица. У этой Эмине, видать, не сердце — камень. Дитя с утра до вечера ревет, а ей хоть бы что. Жрет как богатый бей. Исмаил ее завалил добром до отвала. Говорят, на базаре все подчистую скупает: и сахар, и масло, и виноград. Совсем одурел.
— Не жалко, если б она за дитем присматривала.
— Не могу мимо ее дома ходить. Верещит с утра до ночи мальчишка, скулит, как щенок. Кто ж такое выдержит?
— Не выживет малютка.
— Видели б вы Исмаила!
— Больно на него смотреть.
— Ни кровинки в лице.
— Все, что имеет, тащит Хромоножке. Так недолго опять в батраки податься.
— Как пес бездомный стал.
— Не выживет дитя-то, не выживет.
— Как пить дать, не выживет.
— Какая из Хромоножки кормилица?
— Лучше б оставил дитя на съедение орлам.
— Лучше б в воду бросил.
— Или живьем закопал.
— Вот горе-то где, сестра.
— Через день мешок со жратвой ей тащит.
— Закормил. Думает, молока у ней прибавится.
— Садится около колыбели и часами в личико младенцу смотрит. Ни слова не говорит, только сидит и смотрит. Пальцем не шелохнет.
— Как каменный сидит, глаз не сводит с дитя.
— Ой, бедолага.
— Нутро все горит у него.
— Не жилец ребенок без матери-то.
— Ой, не жилец.
— Понапрасну Исмаил изводится.
— Все равно у Хромоножки молоко ядовитое.
— Если б не ядовитое было, собственные дети выживали бы.
— И этот помрет.
Десять дней прошло, как Эмине взяла ребенка. И вот однажды появилась она на улице, слезами горючими заливается.
— За что такая беда на мою голову свалилась? Бедная я, несчастная! Бросили на меня чужое дитя. Кормлю его, кормлю, а он все никак не наестся. Все молоко из меня вытянул. Пузо-то вон какое наел, а все ему мало. Родное дитя голодным оставляю. Помирает мой сыночек, мой красавчик Дуран. Понос у него открылся, одной водой ходит. А все от чего? От того, что чужому молоко отдаю. Отнесу его отцу, верну. Не может сердце материнское видеть, как родное дитя помирает. Два кило сахара! За десять дней два кило сахара! Ай-а-а-ай, сестра, два кило сахара!
Женщины обступили Хромоножку Эмине, молча слушали, и вдруг всех как прорвало:
— Отнеси обратно Дженнет! Пусть она управляется! Верно говоришь, Эмине!
Хромоножка ушла. Долго еще не расходились женщины.
— Все равно ребенок не будет жить.
— Пусть уж лучше сразу бросит.
— Слышали, ей еще не нравится, что Исмаил приносит.
— Совсем спятила.
— Два кило сахара! Да эта грязнуха отродясь столько не едала.
— Хромая зателяпа!
— Жалко Исмаила. Сердце болит, как жалко.
— Пусть отнесет ребенка!
— Пусть бросит.
На двенадцатый день после того, как отдал ребенка, Исмаил опять пришел к Хромоножке. За спиной тащил полмешка еды. Он вошел в ее одноглазую, покосившуюся хижину, облепленную кизяком и крытую жухлой соломой. Вещей в доме было очень мало. В одном углу стояли три наполненных чем-то мешка да тюфяк с вылезшей наружу набивкой. В другом — тощий бычок на привязи. Оттуда нестерпимо разило навозом и мочой. Тут же примостилась детская колыбелька, в которой лежали рядышком двое детей, немытых, худых и голодных. Их слабые ручки переплелись. Грязь кругом была ужасная. Под крохотным оконцем, не больше пяди, стояли два сосновых долбленых стакана, наполненных заплесневелой водой.
Исмаил не шевелясь стоял над колыбелью. Он не сводил глаз со своего ребенка.
— Эмине, — наконец произнес он, — что с ним стало?
Младенец был невообразимо худ, глаза его запали, кожа на животе и ногах съежилась, посинела и обвисла. В конце концов Исмаил не выдержал и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.
— Ты только глянь, сестрица Элиф, что он притащил, — сказала Эмине. — Опять сахар! Вот долговязый верблюд! А смотрит-то как спесиво. Еще спрашивает, что стало с его ребенком. А что с моим — ему наплевать. Умирает мой сыночек. Долговязый черт! Жри, мол, два кило сахара, да еще ребенка корми.
Эмине извлекала из мешка один за другим свертки со снедью, ее глаза растерянно бегали.
— Понос у моего. Умрет — как людям в глаза посмотрю?
Чернушка Элиф безразлично бросила:
— А ты зачем соглашалась? Отнеси дитя обратно. Ни к чему тебе столько забот.
— Помрет мой сыночек — что люди скажут? Что своего уморила ради чужого.
Исмаил привалился к изгороди; затем отшатнулся, выдавил сквозь зубы со свистом:
— Потаскуха! Хромая потаскуха!
И ушел покачиваясь, словно пьяный.
А еще два дня спустя Хромоножка притащила дитя Дженнет.
— Если мой помрет — что люди говорить станут?
Дженнет отправила дитя обратно Исмаилу.
Скирда была уже выше человеческого роста. Перед зарей Исмаил начал метать копны, а сейчас уже близился полдень. Он отбросил вилы, плеснул на голову воды из кувшина, стоявшего в тени скирды. Напарник Исмаила — молодой парень с густыми ресницами — неустанно погонял двух гнедых жеребцов, бил их хлыстом, заставляя быстрее вращать молотилку. Вокруг стоял густой запах опаленного солнцем зерна и соломы.
Исмаил стал на правое колено и сунул тихо плачущему ребенку бутылочку с молоком. Ребенок взял соску и замолк. Лица Исмаила не было видно под толстым слоем пыли. Левую его щеку разрезал глубокий шрам. В порванный ворот полуистлевшей полосатой рубахи виднелась грязная волосатая грудь.
Он низко наклонился над ребенком и, осторожно поддерживая одной рукой бутылку с молоком, другой стянул с себя рубаху. Его бока вздымались тяжело, как кузнечные мехи. Обернувшись через плечо, крикнул напарнику:
— Мехмед, иди сюда, поешь.
Парень остановил коней, приблизился к Исмаилу и развязал котомку с хлебом. Жевал и смотрел, как тот мается с младенцем: стоило невзначай отнять бутылочку, как ребенок заходился плачем.
— Послушай, Исмаил, — говорил с набитым ртом Мехмед, — был в нашей деревне точно такой же случай. Мать умерла, и остался отец с грудным ребенком на руках. Он его носил с собой повсюду. Бедный был человек, никого у него на всем свете не было. Мне мать моя рассказывала, как этот ребенок медленно умирал от голода. Умирал на руках отца. И ничего, выжил. Теперь он большой уже, его все называют сыном курда. Мать говорит, отец у него вовсе и не курд был, просто он под конец завернул дитя в старый мешок и оставил посреди деревни на камне у источника. А сам, как говорится, ноги в руки и дал деру из деревни. Ребенка подобрала одна курдская женщина, выкормила, вырастила. Потому и зовут его сыном курда. Отец так никогда и не вернулся в деревню, где он — никто не знает. Ищи ветра в поле. Мне мать все это рассказывала.
Исмаил внезапно вскочил, смахнул с груди прилипшую солому, натянул подсохшую рубаху, подхватил ребенка на руки и торопливо зашагал куда-то.
Слепая, заслышав шаги, настороженно повернулась в сторону двери.
— Кто там? — спросила она. — Кто пришел? Там что, младенец плачет?
— Это я, Исмаил, матушка.
— Не серчай, миленький, не узнаю я тебя по голосу.
— Это я, матушка, афшар[38] Исмаил, бывший батрак Дурмуша-ага.
— А-а-а, — печально протянула слепая, — у всех нас душа изболелась за жену твою Залу. — Голос ее звучал протяжно и надрывно, в нем стояли невыплаканные слезы. — Не дождалась бедняжка своего счастливого часа. Да падет эта грязная Хромоножка жертвой за Залу и несчастного сиротку. Ах, если б мой сын был с нами! Невестка Хюрю не ходила бы на работу. И я бы тогда взяла младенчика к себе, выходила бы его. В память о Зале я бы что хочешь сделала. Миленький, он плачет на твоих руках. Положи его в колыбель рядом с моим внуком. Положил? Баю-бай, ягненочек, баю-бай, малышечка.
Она тихо-тихо покачивала колыбель.
— А когда должен вернуться твой сын Махмуд, матушка? — спросил Исмаил. — Когда его отпустят?
— Баю-баюшки-баю…
Слепая вроде бы не слышала вопроса, но вдруг взорвалась:
— Когда, спрашиваешь? Слышал ли ты, сынок, чтобы правительство от своих прав отказалось? Когда… Разве эти, из правительства, откажутся? Баю-баюшки-баю… Сколько на свете живу, такого еще не встречала. Спи, сироточка, усни… Деньги на дорогу уже собраны, Исмаил, собраны, миленький. Баю-бай, бедняжка, сладко спи, сиротушка… Правительство говорит: пусть отдаст деньги, тогда отпустим. Так они говорят, эти, из правительства. Спи, красавчик ненаглядный, крепче глазки закрывай… Пока деньги не отдаст, говорят, будет сидеть в тюрьме хоть до самой смерти. Баю-бай, бездольный мой… Деньги-то, милый, немалые. Легко ли нам такие собрать? Баю-бай, малюточка… У нас только Хюрю работает. Много ли проку, когда одна женщина работает? Баю-баю-баю-бай, крепче глазки закрывай… Сколько раз говорила: пойду я, старая да слепая, упаду в ноги самому главному, может, смилуется. Какое там! Говорят, без денег толку не будет. Баю-баюшки-баю, разнесчастненький ты мой!
Исмаил обвел взглядом комнату. В ней было так тесно, что с трудом смогли бы уместиться поставленные впритык две кровати. Стены — не оштукатуренные плетни, сквозь которые проникал слабый солнечный свет, однако все прибрано и чисто.
Слепая сидела у самой двери. Она покачивала колыбель и пела:
— Баю-баю-баю-бай… Ишь как жалобно скулит. Сироты, они завсегда особо жалобно плачут. Ох, нехорошо мне, милый. С того дня, как Махмуда взяли, лихоманка меня ни на час не отпускает. Баю-баюшки-баю… Треплет меня, проклятая, сил не осталось никаких. Цветик-солнышко, усни… Если б только Махмуд был здесь. Спи, красавчик, засыпай… Разве он допустил бы, чтобы дитя бедной Залы бесприютным осталось? Баю-баю-баю-бай…
Она на мгновенье умолкла, протянула дрожащую руку:
— Ты где, Исмаил? Дай мне твоего ребеночка.
Исмаил взял ее руку и приложил к личику сына.
— Вай, сироточка! Кожа да кости остались. Хюрю снопы вязала, теперь на прополку хлопка пошла. Баю-баюшки-баю… Кожа да кости.
На закате вернулась Хюрю. Едва вошла, сразу поняла, в чем дело. На полу тяжко стонала слепая старуха, ее трепала жестокая лихорадка. Исмаил покачивал колыбель.
Хюрю было лет двадцать. Лицо ее совсем почернело от солнца.
— Брат Исмаил, — вздыхая, сказала она, — что я могу поделать? Сердце мое и так кровью исходит. Сам видел: молоко на землю сцеживаю, ребенка на целый день некормленым оставляю. Чем я могу тебе помочь, брат Исмаил? Если б Махмуд был дома…
— Послушай, что я тебе скажу, сестрица Хюрю. Я для тебя что хочешь сделаю. Я за тебя зерно обмолочу, дай только со своим управиться. На тебя одна надежда.
— Что скажешь, мама? — обернулась Хюрю к старухе. — Что мне ответить этому человеку?
— Доченька моя, красавица, пригожая моя, черноглазая, доченька, голубушка, можно ли сгубить младенчика? Взять да сгубить душу безвинную. Он ведь дитя Залы. Что мне тебе сказать?
Исмаил покинул их домишко с таким чувством, словно свалил с плеч непомерное бремя.
Хюрю взяла обоих детей на руки, слепая ухватилась за поясок ее шальвар. Так они и отправились в поле. На востоке едва-едва занималась заря.
Когда они пришли на место, Хюрю, расстелив сено, уложила детей, рядом посадила старуху. У них было пять дёнюмов земли. Хюрю подождала, пока совсем рассветет — в темноте нелегко отличить тонкие хлопковые ростки от сорняков. Нигде вокруг ни деревца, ни куста. Только плоская, как блюдо, равнина. При каждом ударе тяпкой в лицо Хюрю бил терпкий запах сырой земли.
Солнце поднялось совсем высоко, и слепая позвала:
— Хюрю, доченька, пригожая моя! Подойди, уложи младенцев в мою тень.
Хюрю приблизилась, усадила свекровь спиной к востоку и уложила детей в ее тени.
— Ой, мама, что будем делать, когда солнце над головой станет? Что?
У слепой подрагивали губы. Тонкие сморщенные губы, затерявшиеся среди глубоких морщин. Лицо махонькое — с кулачок. Если бы вдруг морщины расправились, то стало бы видно, что все лицо старухи покрыто темными пятнами, а глаза ввалились. Под опущенными веками непрестанно перекатывались двумя маленькими шариками глазные яблоки. Худая жилистая рука тоже была испещрена крупными и мелкими старческими пятнами. Тень ее казалась не больше тени маленького ребенка. Едва дети принимались плакать, слепая, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, начинала им напевать. А если дети не унимались, она ласково подзывала Хюрю, чтобы та их покормила.
Простая, бесхитростная колыбельная звучала на редкость проникновенно. Слабый голос хватал за сердце.
Время от времени слепая подзывала Хюрю, чтобы та переложила детей в тень, — все беспокоилась, как бы солнечные лучи не коснулись какого-нибудь из них.
В полдень солнце застывает в зените, заливает всю округу нестерпимо горячей лавой своих лучей — больно даже ногой ступить на землю или коснуться ее рукой. Травы безвольно никнут, листья на хлопковых ростках съеживаются и обмирают. Тогда слепая подтаскивает детей к себе и, распластавшись на земле, прикрывает их собственным телом. При этом она все так же тихонько раскачивается из стороны в сторону и почти беззвучно напевает:
Напевая, она ласкает ножки ребенка Залы.
Полуденное солнце нещадно опаляет равнину, но слепая каким-то чудом умудряется уберечь детей от его лучей.
Едва солнце начинает клониться к закату, как на старую женщину наваливается приступ лихорадки. Мучимая страшными судорогами, она долго бьется на раскаленной земле.
Так повторялось изо дня в день, пока Хюрю не кончила мотыжить пять дёнюмов. Оставался лишь крохотный уголок, чуть не с руку величиной. И тогда… О!..
Страшная весть взмахнула черным крылом и вмиг домчалась до Исмаила. Он как раз закончил молотить зерно и начал ссыпать его в мешки.
Исмаил бегом кинулся к дому Хюрю. Молодая женщина лежала на кровати почти недвижимая. Лицо ее осунулось и пожелтело.
— Сестрица Хюрю, — робко окликнул он ее. — Да пошлет тебе Аллах здоровья. Твоя матушка при жизни не видала света, так пусть же сияние льется на ее могилу.
— Умерла! — неживым голосом отозвалась Хюрю. — Умерла! Как же она детей любила! От колыбельных, что она пела, сердце кровью исходило. Камни плавились от ее колыбельных. Два дня тому, как умерла.
— Пусть сияние льется на ее могилу. Она при жизни света божьего не видала, так пусть после смерти вечный свет струится над нею.
— У нас нет навеса, брат. Она прямо на солнцепеке сидела. От этого, люди говорят, и померла. А как пела, брат! Душа из тела вон просилась, когда она пела. От ее колыбельных вот здесь горело, брат Исмаил, — Хюрю прижала руку к груди. — А сейчас меня палит смертный огонь. С ног до головы пылаю.
— Не плачь, сестра, — попытался утешить ее Исмаил. — Ты посмотри, что я тебе принес.
Он достал бумажный пакет с сахаром и осторожно положил в изголовье кровати.
Дети спокойно спали в колыбели. Исмаил взял на руки своего. Стоя уже на пороге, обернулся:
— Хюрю, сестрица милая, не тревожься за молотьбу. Я все сделаю за тебя. Не убивайся, я помогу тебе. А ребеночка принесу позже.
Дорожная пыль смешалась с золотистыми соломинами. Невесомая тень облака неторопливо проплыла по обочине. На юге, над Средиземным морем, словно гигантские корабли с распущенными парусами, вздулись жемчужно-пенистые облака.
Равнина напиталась бирюзово-лазоревым светом так, будто это и не земля была вовсе, а бескрайнее море. Просторная гладь, без единой волны, простиралась до самых горных отрогов на востоке. Вдали, у горизонта, густели сапфирные тени.
Пыль окутала Исмаила до самого пояса.
По левую руку от него раскинулся луг, а за ним огромное, залитое водой рисовое поле. От него разило болотной сыростью. Вдоль обочины пролегала глубокая канава. От легкого дуновения ветерка поверхность воды, покрытая толстым слоем серой пыли, морщинилась, как старческое лицо.
Головка младенца покоилась на сгибе правой руки Исмаила. Временами она свисала, и становилась видна тонкая шейка. Закрытые глазки прятались в потемневших глазницах. Бескровные тонкие в ниточку губки приоткрылись.
Исмаил, не отводя глаз от лица ребенка, шел, шел и шел.
Солнце в зените. Тень сбилась в плотный комок прямо под ногами. Пыль почти достигала колен. Он прикрыл голову большим платком, один конец которого зажал зубами. Шел и говорил сам с собой, отчаянно жестикулируя. Вдруг остановился, со злобой попытался выплюнуть конец платка, но безуспешно — во рту так пересохло, что и платок, и язык прилипли к нёбу.
— Ну я покажу тебе! Это я — вор?! Убью! Ей-богу, убью!
Он опять зашагал, не замечая, как пыль обжигает ноги. Потом почему-то сошел с дороги и потопал прямиком через поле, с хрустом давя молодые ростки. В отдалении тарахтела молотилка, переругивались поденщики. Он даже не оборотился в их сторону, лишь ускорил шаг. Глаза его злобно сощурились, маленькое сморщенное лицо было чуть не с кулачок. Резче обозначились морщины на лбу.
Земля под его ногами разбегалась во все стороны густой паутиной трещин. Он подвернул ногу на колдобине и повалился навзничь от пронзившей все тело боли. Земля окатила его неукротимым жаром. Боль боли, боль жары. Боль земли. На миг отступила память, но тут же вернулась и обдала удесятеренной болью.
— У-у-у-убью!
Не соображая, что делает, он вырвал с корнем пучок травы и остервенело засунул его в рот. Сидел и жевал, жевал. Сорвал еще несколько стеблей и тоже запихал в пересохший рот. Наконец заставил себя подняться и, шатаясь как пьяный, побрел дальше.
Вдруг он остановился, шалыми глазами повел вокруг себя. Что с ним? Куда он несется? Но память, память! Она услужливо подсказала: вор!
— Это я-то вор?! Негодяй, подлец! Всякий в Чукурове знает, что я честный, порядочный человек. Поплатишься за все, скотина!
Путники, что в тот день проходили по дороге, видели, как посреди поля — бескрайнего, безмерного, глянцевитого, как циновка, — замер в неподвижности какой-то человек. Он стоял, чуть подавшись вперед, глаза его были плотно закрыты. Солнце палило немилосердно, а под серыми веками плыли навязчивые картины.
Вот мальчонка-трехлеток с белыми-пребелыми зубами, радуясь чему-то, ползает под раскидистой орешиной. Ребенок, захлебываясь восторгом, кидается на шею матери. Тельце малыша все в липкой испарине. Рубашонка разорвана в клочья. Он плачет. Ну почему этот малыш все время плачет?
А вот молодая женщина возвращается с поля. Губы у нее потрескались и запеклись. Белая как лунь старуха все говорит и говорит что-то. Из многоцветного зноя Чукуровы она тянет к нему свои иссохшие руки.
Сведенные отчаяньем губы исторгли хриплый выкрик:
— Негодяй!
Он в бессильном отчаянье скрипнул зубами.
— Я — вор!!! Я в полночь воровал хлопок у Муаммера-бея?.. Поквитаюсь с тобой, подлец! Хочешь, чтобы мне больше не давали работы? Не дождешься!
Он опять ступил на дорогу и побрел не разбирая пути. Чуть поодаль увидел человека, но быстро густеющие сумерки мешали рассмотреть его. Пришлось ускорить шаг.
— Стой! — окликнул он шедшего впереди. Тот обернулся.
— Али? Это ты?
— Хюсейин? — удивился путник. — Ты нехорошо поступил, Хюсейин.
— Нехорошо, говоришь? Да ведь я это сделал только назло подрядчику.
— После твоего ухода он никак не мог угомониться. Как только тебя не честил. Вором называл, подлецом, мерзавцем. Словом, много чего говорил. Тебе не следовало допускать до такого позора.
Хюсейин спросил:
— Как еще он называл меня?
— Отстань! Не знаю.
— Как это не знаешь? Выкладывай все.
— Говорю, не знаю. Чего привязался?
— Лаялся, значит?
— Не знаю.
— Какими словами меня называл?
— Не знаю.
— Говорил, что спал с моей женой?
— Не знаю. Ну чего ты хочешь, ведь он гад каких мало.
— Выходит, сказал, что спал?
— Подонок он.
— Выходит, так прямо на людях и сказал, что спал с моей женой?
— Тварь он.
— Ах, мать его разэдак! Сказал-таки!
— Во всей Чукурове нет человека подлей его, — процедил сквозь зубы Али. — Цепной пес хозяев и первый враг поденщиков. Другой бы ни в жисть не показал хозяину твой мешок с хлопком, не опозорил бы. Сколько зла от одного поганца! Пользуется, что никто его осадить не может. Нет среди нас настоящих мужчин. И к тому же…
Хюсейин вперил в Али полубезумный взгляд. Глаза его налились слезами и кровью.
— Ты не увиливай. Скажи, говорил он насчет моей жены?
— Не знаю. — Али передернул плечами.
Вдруг в руке Хюсейина сверкнуло нагое лезвие кинжала.
— Скажи! Скажи!
Али чуть презрительно скривил губы:
— Вместо того чтоб на меня кидаться с кинжалом, ты бы лучше…
Хюсейин с ожесточением оттолкнул от себя Али и со всех ног бросился бежать обратно, туда, откуда пришел.
Он бежал, задыхаясь, падал, опять бежал — по полям, колючим зарослям, по стерне. Ободрал ноги в кровь.
Дремучее облако наползло на лунный диск, по земле разлилась вязкая темень. Сердце Хюсейина готово было выскочить из груди. Он споткнулся и повалился лицом в шипастый куст. Рука по-прежнему судорожно сжимала рукоять кинжала. Он бился на земле в бесслезных рыданиях.
Луна вроде бы нехотя покатилась к горным кряжам на западе и еще долго висела над ними, не желая уходить с небосвода. Хюсейин напряженно вглядывался в нее, словно пытаясь ускорить ее закат. Совсем рядом, на полевом стане, крепко спали вповалку поденщики. Чуть поодаль слабо колыхался на ветру светлый полог приземистого шатерка.
Луна завязла на вершине горы. Хюсейин вцепился в рукоять кинжала мертвой хваткой. Как птица — в ветвь.
Едва луна укатилась за вершину, он медленно-медленно, тихо-тихо пополз к шатру. Старался не дышать. Вот он уже совсем рядом. Между ним и спящим лишь тонкая ткань полога.
Хюсейин слышал ровное сопенье, слышал, как его враг заворочался во сне, как что-то бормотнул спросонья. Рука его, державшая кинжал, совсем задеревенела, по временам ее сводила тягучая боль. А сердце колотилось как ненормальное. Разве может так громко стучать обыкновенное человеческое сердце?
И вдруг в нескольких шагах от себя Хюсейин увидел чью-то метнувшуюся тень. Он с маху всадил кинжал почти по самую рукоять в пересохшую землю. Всадил и бросился бежать.
Он бежал в сторону деревни.
Ну и жарища! Мустафа взмок от пота. Рваный башмак, с которым он возился, так и остался недошитым. Бог весть о чем размечтался парнишка. А снаружи солнце во всю мочь палит разбитую мостовую уездного городишка. В густой тени старого инжира с мясистой листвой, у грязного дувала, вывалив длиннющий язык, дремлет собака. Мустафа безучастно из-под отяжелевших век уставился на дрыхнущего пса. И такое равнодушие охватило парнишку, что вот-вот башмак из рук выпадет. Но краешком глаза Мустафа нет-нет да и покосится на мастера: не заметил бы, что он бездельничает. Но тот, как всегда, погружен в работу.
Мустафа надевает башмак на сапожную лапу, кое-как вколачивает гвоздь и принимается за рваный задник. Но на душе так тошно, что все валится из рук.
С тех пор как он начал сапожничать, впервые приходится ему возиться с этакой рванью. Живого места нет, сплошные дыры. Ума не приложит парень, с какой стороны приняться за дело. Наконец он не выдерживает:
— Не справиться мне, хозяин, с этими башмаками.
Мастер поднял голову и смотрит на ученика так, словно видит его впервые.
— Как это — не справиться? — говорит. — Ты мне эти разговоры брось!
— Не получается у меня, хозяин. Расползается все.
— А ты постарайся. Должно получиться.
До самого вечера провозился парень с парой стоптанных башмаков. Шил, порол, опять шил, опять порол. Так ничего и не вышло. Только употел весь.
Густая тень инжира протянулась прямо на восток. Солнце с ленцой ползло по западному склону холма. В этот час в мастерскую заглянул приятель сапожника — богач Хасан-бей. В знак приветствия перекинулся с сапожником парой шуток и деловито ощупал взглядом парнишку, занятого работой. Потом обратился к мастеру:
— Не уступишь ли мне его на три дня? Пусть поработает у печи для обжига кирпича.
— Будешь работать, Мустафа? — спросил хозяин. — Хасан-амджа[39] печь для кирпича сложил.
— На трое суток, — уточнил Хасан-бей. — Плачу поденно — полторы лиры в день. Старшим будет Джумали из махалле[40]Саврун. Человек он хороший, не обидит тебя.
Мустафа рад-радехонек.
— Хорошо, Хасан-амджа. Только вот у мамы отпрошусь.
— Отпросись-отпросись, — снисходительно роняет Хасан-бей. — А завтра приходи в наш сад. После полудня приступишь к работе. Меня там не будет. Сам обо всем договоришься с Джумали.
Сапожник платит Мустафе двадцать пять курушей в неделю. За месяц работы — одна лира. А летние туфли стоят две лиры. Белые брюки — три лиры. Всего — пять лир. Сейчас уже июль. Значит, за июль, август, сентябрь наберется всего три лиры. Не обзавестись ему летними туфлями и белыми брюками!
Спасибо Хасану-бею! Второго такого замечательного человека нет во всем городе. Шутка ли — полторы лиры в день! За три дня — четыре с половиной.
И вот как оно все будет. Сначала он вымоет руки — как следует, с мылом. Потом тихо-о-онечко развернет бумагу и вытащит белоснежные парусиновые туфли. Потом вымоет ноги, тоже с мылом. Носки белые аккуратненько натянет, сунет ноги в белые, хрустящие, новехонькие туфли. А вот брюк даже касаться нельзя. Каждый дурак знает, что белое нельзя хватать руками — сразу запачкается. Точно так же и белые брюки.
А у самого моста гуляют девушки. Ветер раздувает им юбки, прилепляет к ногам белые шароварчики.
Мустафа кинулся к матери:
— Мамулечка! Родненькая! Я с Джумали буду кирпичи обжигать для Хасана-бея.
— Нет!
Мустафа опешил:
— Почему?
— Ты когда-нибудь кирпич обжигал? Знаешь, что это такое? Три дня, три ночи не спать — выдержишь?
— Выдержу!
— Одна я только и знаю, чего стоит добудиться тебя по утрам. Выдержишь, как же!
— По утрам — это другое дело. Мам, ну пожалуйста.
— И не проси.
— Увидишь, я совсем спать не захочу.
— Уснешь как миленький. Не выдержишь.
— Ма-а-ам! Хорошая моя! Вот ведь Сами, сын Тевфика-бея…
— Э-э-э, — тянет раздраженно мать.
Мустафа знает, чем можно донять мать.
— Да, а вот Сами носит брюки белые-пребелые. Как молоко. И туфли на резине…
— Э-э-э…
— Ох, до чего ж красивые! Белые, как молоко. Нет, как снег. А у меня есть шелковый минтан. Думаешь, не подойдет он к белым брюкам? Еще как подойдет!
Мать склонила голову, побледнела.
— Что ж не отвечаешь? — настаивает сын. — Не пойдет мне такой наряд? Ты не бойся, я его не испачкаю… Три дня и три ночи всего придется попотеть! Зато, как только деньги получу, пойду к Вайысу-уста, портному. А у Хаджи Мехмеда куплю белые туфли на резине. Шелковый минтан — в сундуке.
Мать подняла голову. В глазах — непролитые слезы. Медленно приблизилась к сыну.
— Мальчик мой дорогой. Разве я говорю, что не к лицу тебе такая одежда?
— Вайыс-уста — замечательный портной. Шьет прочно и хорошо. Мамочка, родненькая, так можно я пойду?
Мать невольно улыбнулась:
— Делай что хочешь, сынок. Мое дело сторона.
Едва она произнесла эти слова, как Мустафа подпрыгнул чуть не до потолка и колесом прошелся из угла в угол. Бросился к матери, расцеловал ее.
— Мамочка, когда я вырасту…
— Когда ты вырастешь, будешь много-много работать.
— Ну да, а еще?
— Еще разобьешь сад на участке возле речки. Закажешь темно-синий костюм в Адане. Заведешь лошадь. Сядешь верхом…
— А потом?
— Покроешь крышу черепицей, чтобы больше не протекала.
— А потом?
— Станешь как отец.
— А если бы отец был жив?
— Ты пошел бы учиться и стал большим человеком. Если бы только твой отец был жив…
— Послушай, — перебил ее Мустафа. — У меня будут золотые часы, когда я вырасту. Правда ведь?
Мустафа проснулся еще до рассвета и отправился в путь. Из-под его башмаков фонтанчиками взметывалась пыль.
Из-за холма на востоке неудержимо нарастающим селем хлынул влажный солнечный свет. Когда мальчишка добрался до печи, солнце уже, ярко пылая, расселось на вершине холма. Роса высохла.
Мустафа пригнулся, заглянул в распахнутую пасть печи. Там, внутри, темным-темно. Рядом с печью — гора сушняка. До полудня бродил мальчик вокруг. Предвкушение великого счастья — обладания белыми штанами — омрачал только страх перед тремя бессонными ночами.
Ровно в полдень, весь в пыли, заявился Джумали. Здоровенный детина, он всякий раз, прежде чем сделать шаг, словно бы выбирал место, куда поставить ножищу. Невдалеке от печи остановился. При виде этакого великана мальчик вовсе оторопел. Джумали, все так же грузно ступая, приблизился к печному зеву, с трудом наклонился. Лицо у него было злобное, на своего напарника он даже и не взглянул. Долго стоял, согнувшись в три погибели, сунув голову в печь. Потом выпрямился, сделал в сторону мальчика пару шагов и, не глядя ему в лицо, спросил:
— Чего это ты здесь околачиваешься?
— Ничего, — пролепетал в ответ Мустафа.
А внутри так все и зашлось от ужаса: беги, беги, пока не поздно!.. Но он совладал с собой, поднял лицо.
— Нечего тебе тут делать. Катись отсюда.
— Мне Хасан-бей велел прийти. Вам в помощь, дяденька.
Джумали аж подскочил.
— Да он совсем рехнулся, этот Хасан-бей! Доверить обжиг кирпичей заморышу с мою руку ростом! — И, повернувшись к Мустафе, добавил: — Эй ты, недоносок, кирпич-то знаешь как обжигают?
— Знаю.
— Три дня и три ночи, сукин сын…
— Знаю…
— Где ж ты этому научился? У матери в утробе, что ли? Выдержишь три ночи без сна?
Мустафа молчит.
— Вот что я тебе скажу, парень, эта работенка не про тебя. И меня под беду не подводи. Видишь эту топку? Трое суток в ней должен пылать огонь. А тебе придется трое суток, глаз не смыкая, хворост таскать. Два часа я, два часа ты, два часа я… Иди лучше к мамаше своей, а Хасану-бею скажи, что не сможешь работать на обжиге. Пусть вместо тебя кого другого пришлет.
Мустафа потоптался на месте, против воли сделал несколько шагов в сторону касаба. Ноги не слушались его. И тут перед его мысленным взором возникли белоснежные брюки — а, будь что будет, лишь бы иметь это чудо! Облака — белые, белье после стирки — белое, хлопковые кипы — белые. Белизна обступила мальчишку, заполнила все пространство. Горло словно жгутом перехватило от слез. Если б не удержался, так и хлынули бы потоком. Мягким, заискивающим голосом он принялся увещевать верзилу.
— Дяденька Джумали, я умею не хуже любого взрослого работать. И могу не спать сколько угодно. — И добавил, пустившись на отчаянную хитрость: — Хасан-бей все равно отошлет меня обратно, он ведь мне уже отдал деньги. Я купил себе туфли на резине и белые брюки. Дяденька Джумали…
Здоровяк свирипеет:
— У-у-уходи, сопляк! Не навлекай беду на мою голову!
Но и Мустафа начинает сердиться:
— Ты почему не даешь мне на хлеб заработать? Ребенок, говоришь? Я что, меньше других работаю? И деньги я уже получил вперед. Если я сейчас приду к Хасану-бею, он меня все равно обратно пошлет.
— Вот как?
— Да. Он со мной уже расплатился.
— Тогда начнем. Но смотри, если уснешь…
Мустафа подбежал к Джумали, весь светясь от радости, ухватил его за правую ручищу:
— Я так буду стараться! Так стараться! Увидите. Я уже заказал себе белые штаны у Вайыса-уста. Он мне обещал красиво пошить… А с вами тоже уже расплатились? Увидите, увидите, как я буду работать!
— Ну, это мы посмотрим, — вкрадчиво, почти ласково отозвался Джумали. — Ей-богу, ты, парень, какой-то ненормальный.
Джумали с помощью Мустафы притащил кусок соснового корневища, запалил его и бросил в топку. Немного погодя сушняк стал потрескивать. Неожиданно занялось сильное пламя. Из распахнутой печной пасти величиной с окно полезли наружу длинные светло-морковного цвета языки.
Джумали ругнулся:
— Болван! Кто столько хвороста запихивает в топку поначалу!
Он поставил мальчишку перед собой. Долго и обстоятельно растолковывал, как, когда и сколько хвороста надо класть в печь. Объяснения перемежал с отборной бранью. Постепенно огненные языки стали укорачиваться. Они уже не обдавали жаром и как бы втянулись в печную пасть. Вскоре там опять стало темно, как в пещере. Мустафа, не спрашивая Джумали, приволок охапку сушняка и сунул в печь. Потом еще одну охапку приволок. А полдень плескал потоками зноя на пыльный проселок, на большие смоковницы с мясистой листвой, с узорной тяжелой тенью, на реку, отливающую расплавленным золотом, на небо цвета стылого пепла, на привязанный невидимой бечевой к холму огрызок белесого облака, на птиц, иногда пролетающих в дрожащем мареве, на припудренные пылью травы и поникшие головками желтые цветы среди выгоревшего выгона, на белую кашку, на груду сушняка. Липучий жар выдавливал пот из всего живого и неживого.
Когда подступаешь близко-близко к горнилу печи, чтобы швырнуть туда хворост, — это сущая смерть. Сверху — солнце, спереди — пламя. Глаза Мустафы словно черные угольки. Оскалены в улыбке белоснежные зубы. Лоб, скулы, подбородок опаляет пламя, окрашивает в алый цвет. А рубаха мокра, хоть выжимай.
На юге, там, где плещется в дальней дали Средиземное море, стали кучиться облака. Значит, вскоре повеет прохладный морской ветерок. Скоро он оботрет влажным полотенцем пропеченные на солнце человеческие тела.
Первый порыв ветра колыхнул пыль на проселке. Мустафу стала бить дрожь — от усталости и холода. А Джумали развалился в тени смоковницы, знай себе цигаркой попыхивает. Наконец с ленцой приподнялся. Вроде бы нехотя бросил:
— Поди отдохни.
Мустафа метнул в топку последнее корневище.
День, примостившийся на вершинах тополей, неспешно спустился. Лесок стоял как сплошная темная завеса.
— Давай, парень, поедим, — пригласил Мустафу Джумали.
Они развязали узелок, который прислал им Хасан-бей. Сыр, зеленый лук, тонкие пласты чурека. Ели молча. Мустафа спустился к реке, зачерпнул полный кувшин теплой, как кровь, воды. Поев, долго-долго пили. Джумали тыльной стороной ладони прошелся по вислым усам. Мустафа тотчас встал, принялся за работу, а Джумали враскачку потопал к реке. Вернулся, едва передвигая ноги.
— Мустафа, — сказал, — я вздремну чуток. Устанешь — разбуди меня.
— Хорошо, дяденька.
Было уже за полночь. Месяц свалился за тополя и оттуда тускло, золоченым хлебным ломтем светится.
Пламенные языки озаряют лицо Мустафы — тощие скулы, обтянутые обожженной кожей. На ней — светлые капельки пота. В печной утробе беленятся, враждуют, сцепляются не на жизнь, а на смерть огненные волны. Вот справа набегает одна, а от задней стенки навстречу ей другая, такая же огромная, катится. В середине они сталкиваются, сцепляются, сплавляются. И, слившись, бросаются в ночь. Ночь их безжалостно кромсает, коверкает, и они, напоследок отчаянно сверкнув, угасают.
У Мустафы гудит в ушах, он устал от свиста, воя, стонов, треска, плача, криков, воплей. Там, в печной утробе, словно рыдают истязаемые дети.
— Вот, — шепчет мальчик, — и ветки плачут!
Послышался сонный голос Джумали.
— Что вы сказали, дяденька? — спросил мальчик.
Джумали повторил:
— Устал, малец? Может, подсобить?
Словно ледяной водой окатило с головы до ног Мустафу. Задрожал, бедный. Схватил чуть не вдвое больше обычного охапку хвороста, разом сунул ее в печь.
— Что вы, дяденька! Разве я могу устать? Вы спите, спите.
Джумали не ответил.
Мустафа устал, изжарился, употел! Хорошо, догадался не приближаться к топке вплотную, а забрасывать хворост в огненную пасть длинной рогатиной — иначе б стал совсем как пьяный. Приволочет охапку и сбросит на землю у самого горнила. Затем рогатиной зашвыривает внутрь. Стоит приблизиться к печи чуть ближе, его обдает таким жаром, что нет мочи терпеть. Тогда он бежит на бугорок, подставляет обожженную грудь холодному ветру.
Потоки воздуха тяжелые, как вода, удушающие.
Вдали за холмом широкой сверкающей лентой тянется лунный свет. Мальчишка почти в беспамятстве, нет у него уже сил бежать на бугорок. Лохмотьями повисли старенькие штанишки, рубашку сам не помнит когда сорвал с себя.
На рассвете запела какая-то птица. Сама махонькая, а голос протяжный и резкий. Джумали опять проснулся.
— Устал, парень? — спрашивает.
— Нет, дяденька, ни капельки не устал.
Едва выговорил эти слова, дыхание прервалось. В горле комом встали невыплаканные слезы. И тогда Джумали, потягиваясь, встал, протер глаза. Потом долго мочился за кустом.
Мустафа стиснул зубы. Его качало из стороны в сторону. Обхватил дрожащими руками очередную охапку хвороста, дотащил до печи, бросил.
— Иди ложись, — сказал Джумали.
Мустафа еще спал, когда пришел Хасан-бей. Спросил:
— Ну как мальчишка, работает?
— Спит вот, — поджав губы, процедил Джумали. — Что с такого возьмешь — молоко на губах не обсохло.
— Ну-ну, ты уж заправляй делом как надо. Потом рассчитаемся, — сказал хозяин и удалился.
В полдень проснулся мальчик. Зной опять залил округу. Упершись руками в землю, с трудом поднялся. Как раскаленное железо — земля. Хотел потянуться — ничего не вышло, все кости ломило. Каждую частицу тела пропитала боль. Зверски устал. Но заставил себя собрать все силы, бодро вскочил на ноги.
— Джумали-амджа, не сердитесь, я проспал.
Чуть ли не с яростью набросился на кучу хвороста, стал охапками зашвыривать в топку. Ветки корчились в пламени, пели, как птицы. Горький, влажный, удушливый запах заполнял все вокруг.
— Я ведь предупреждал тебя, что не сможешь без сна, — набросился на мальчика Джумали.
Мустафа делает вид, что не слышит. Окончательно он пришел в себя, лишь немного поработав.
— Ну вот, — сказал. — Первый день и миновал.
Представил себе два огромных, жарких, липких, адских дня впереди. Представил душные ночи. И испугался. Целых два дня! И две ночи в придачу. Хлопковое волокно не так уж и бело. Не иначе как отбеливают его химикатами. Не может быть, чтобы без них. Под вечер — проселок у холма Сюлеймана, поблизости речка Саврун. На мосту веселые пухлые девушки со смуглыми ногами. Воды в Саврун-реке светлые-светлые. Видно рыб, плывущих вверх по течению. Камешки на дне в солнечных бликах. Хочешь, можешь их пересчитать.
Мустафа все работает и работает, а Джумали, развалясь неуклюже в тени, дрыхнет, свинья. Наконец приоткрыл глаза:
— Устал, парень?
Мальчик, обугленный немилосердным зноем, голову пригнул, едва губами шевелит в ответ.
Нынешний вечер — последний. Месяц серебрится над тополями. Ноги подламываются. Осталась всего одна ночь. Одна-единственная.
Джумали обычным своим суровым тоном:
— Что ты там мельтешишь? Иди сюда.
— Пришел, дяденька, вот я пришел.
— Разбуди меня, когда устанешь.
Нельзя огню затихать. Тогда кирпич не испечется. Вся работа насмарку пойдет. Ни на миг нельзя топку без хвороста оставлять. Такое сильное должно быть пламя, чтобы языки наружу выбивались и ночь озаряли багряным светом.
Руки не слушаются. Как он ненавидел эти длинные хищные языки огня, что высовывались из злобной пасти! Совсем не оставалось сил, чтобы отойти подальше от печи, где воздух не так сух и зноен, чтобы добежать до бугорка. Теперь он вот что делает. Притащит охапку хвороста, покидает ее в печь и валится прямо на землю, тут же, у самой топки. Ночная земля — мягкая. Стоит лечь — уже не встанешь. Голову не поднимешь. Дремота наваливается. И тогда Мустафа собирает остаток сил, опять кидается на печь. Алые языки норовят облизать его, колышутся, переливаются, постепенно бледнеют, становятся оранжевыми, желтыми, бессильно лакают темноту над его головой, скользят, невесомые, летят. Еще одно усилие, еще одно. Скосил глаза на восток. Не видать еще светлой кромки над горизонтом. Обернулся к Джумали.
— Вай, — слабо позвал, — вай, Джумали, чтоб тебе!.. Джумали!..
Швырнул охапку в пламя. Грудь, руки — в ссадинах, горят, болят. Кровь только выступит — и сразу же засыхает. А светлой кромки на востоке все нет и нет. Черным пологом колышутся тополя, бугорок, языки огня, хворост, печь, холм, храпящий Джумали. Все перемешалось. Кружится земля. Укачало парня, мутит его.
— Джумали-и-и! Джумали-и-и-и-амджа!
Вскоре мастер проснулся, потянулся со смаком. Не поворачиваясь к мальчику, привычно кричит:
— Устал, Мустафа?
Ответа не последовало. Повторил вопрос. Тишина. Тогда сердито поднялся. Глянул — зияет черная печная пасть. Побелел весь, затрясся. На бегу что есть мочи пнул мальчишку ногой.
— Ах ты паршивец, недоносок окаянный! Загубил меня, нечестивец! Теперь мне платить придется за все.
Заглянул в печную утробу — немного от сердца отлегло: не совсем огонь погас, хилые язычки пламени еще лижут стенки.
Мустафа очнулся лишь на заре. Огляделся со страхом. Видит, Джумали, в распахнутой на волосатой груди рубашке, взмокшей от пота, безостановочно швыряет одну за другой охапки хвороста в печь.
— Джумали-амджа! Джумали-амджа! — робко позвал мальчик.
Мастер бросил на него злобный взгляд:
— Катись отсюда, чтоб тебя наказал Аллах! Дрыхнуть иди куда хочешь, хоть в адово пекло.
— Дя-я-я-яденька! — Не выкрик — скорее стон.
Пока солнце не вкатилось на привычное место — на вершину дальнего холма, Мустафа все сидел и сидел, выставив голову вперед, словно его за шею привязали. Не шелохнулся ни разу. Но вот солнце оторвалось от вершины холма, стало медленно взбираться выше по небосклону. Разморило паренька, голову уронил на грудь, уснул.
Печь для обжига кирпича широкая, большая, словно колодец, вывернутый наружу. Сверху купол, землей присыпанный. Кирпич при обжиге сперва свинцового цвета делается. На второй день — черным и до утра третьего дня таким остается. И вдруг пунцоветь начинает.
Только что за полдень перевалило, когда Мустафа в страхе проснулся. Попытался сразу вскочить на ноги, но не смог. С трудом приподняв тяжелые веки, глянул на печь. Хасан-бей уже пришел. С трудом поплелся к нему. Обогнув печь, заглянул внутрь. Кирпичи были как хрусталь. Как алый хрусталь. Мальчик, будто зачарованный, смотрел на это чудо, не до Хасана-бея ему было.
Хозяин приблизился к мальчику, перехватил его восторженный взгляд и улыбнулся.
— Мустафа, разве мы тебя для того сюда послали, чтобы ты отсыпался?
— Ой, да я ведь каждую ночь!..
Джумали исподлобья поглядел на мальчика.
Было жарко. В печной утробе клокотало удесятеренное полуденное пекло. Специальной заслонкой прикрыли зияющую пасть.
Мустафа побежал к речке. От воды шел нежный, ласкающий свет. Мальчик неспешно вошел в воду, провел руками по усталому, в глубоких ссадинах телу. Вышел на берег освеженный, легкий. Домой бежал — как на крыльях несся. Еще издали закричал:
— Мама! Мама-а-а-а!
Мать выскочила ему навстречу. При виде своего мальчика не смогла удержаться — запричитала, хлопает себя по коленям и все твердит:
— О-о-ой, мой малыш! Мой маленький! На кого ты стал похож!
Мустафа замер. Шагу не мог больше сделать, словно кровь в нем застыла. Лицо высохшее, худое, ободранное. Глаза ввалились.
— Мой малыш! Что они с тобой сделали?!
Обняла и увела в дом.
Наутро сын, еще теплый со сна, прильнул к матери.
— Белые брюки, мам…
— Пропади они пропадом.
— Разве мне не к лицу такая одежда?
Молча обняла сына мать, поцеловала.
Потом Мустафа отправился к Хаджи Мехмеду, присмотрел белые туфли на резине, белые носки. Потом — к Вайысу-уста.
— Мустафа, — сказал мастер, — я сошью тебе самые красивые брюки.
Лишь после этого Мустафа пошел в сапожную мастерскую. Хозяин, видимо, рано принялся за дело: шил, порол, стучал молотком. Брови у сапожника бахромой нависают над темными глазницами, длинноволосый он, сутулый. Мастерская пыльная, полуразвалившаяся, вся затянута мохнатой паутиной, пропитана запахом кожи и сыромяти.
— Хозяин, — сказал мальчик, — Вайыс-уста обещал мне пошить самые красивые брюки…
— Раз обещал, значит, сделает. Он хороший человек.
Прошло три дня, четыре, неделя. Хасан-бей не давал о себе знать. Вроде бы и не помнил о Мустафе.
— Когда ж ты расплатишься с нашим мальчиком, а? — окликнул его сапожник.
Хасан-бей приостановился, задумался. Покачал головой и говорит:
— Расплачусь.
Вытащил из кармана бумажную лиру, две монеты по двадцать пять курушей и положил на стол.
Сапожник посмотрел на деньги и говорит:
— Столько, Хасан-бей, за один день работы причитается, а мальчик работал три дня.
— Да я как ни приду, он спит, вот я и отдал его долю Джумали. А то, что сейчас дал, так это только ради нашей с тобой дружбы. Вот так.
Сказал и ушел.
— Неправда, я каждую ночь… — не договорил Мустафа, слезы помешали. Уронил голову на грудь.
Долго-долго молчали мастер и подмастерье. Наконец старший нарушил тишину:
— Послушай, Мустафа, ты хорошо преуспел в нашем деле. Замечательно подошвы тачаешь. Отныне я буду тебе платить лиру в неделю.
Мальчик с недоверием поднял голову. В мокрых глазах появилось сияние. Он широко улыбнулся. И сапожник ответил ему улыбкой.
«Сегодня десятое июля, — подумал Мустафа. — Одна неделя, две недели, три недели — и все».
— Вот возьми, отнеси Вайысу-уста, — сказал мастер. — И передай от меня поклон. Пусть выберет тебе лучшую материю. А на сдачу купишь ботинки. Эти полторы лиры я забираю себе. Значит, ты мне остаешься должен три с половиной лиры — три с половиной недели работы. Понял?
По голубому полю, высунув язык, несется волк. Такой рисунок был в те времена на пятилировых бумажках.
Взмахивая веселыми узорчатыми хвостами, удоды взлетают над поселком, стремительно уносятся, а немного погодя возвращаются. Хаджи боком сидит на ишаке. Пекло нестерпимое, но кепка натянута у него по самые уши. Ишачок иноходью трусит — дыг-дыг, дыг-дыг. Из-под копытец взлетают облачка пыли — мягкой, горячей, как пепел в очаге. До чего ж славно ишак идет — дыг-дыг, дыг-дыг. Сидишь спокойно, удобно, как на пуховике. А он идет себе не хуже любой лошади. Да и чем хороша лошадь? Елозишь у ней на хребтине, пока задницу не натрешь докрасна. Неплохо ездить и на верблюде. Совсем даже неплохо, слезать не хочется. И все же, если спросить Хаджи, он так прямо и скажет: нет на свете ничего лучше серого ишака. Не нужна никакая постель из шелка да пуха. Только бы сидеть себе верхом на сереньком да плыть сквозь желтое знойное марево прямо в поле. Плыть, плыть, плыть.
Ослик явно форсит: два-три раза обходит батрака с мотыгой, потом останавливается, задирает голову и хвост и долго-долго кричит. Потом столь же долго мочится. Ноги у Хаджи длинные. Когда сидит на своем ишаке, ноги волочатся по земле. Приходится подтягивать их. И сейчас, когда ишак мочится, ноги у Хаджи совсем мокрые. Батраки отвлеклись от работы, пересмеиваются. А Хаджи сквозь стиснутые зубы бранится: «Сучьи дети!» Батраки уж не скрываясь хохочут. Взгляд Хаджи падает на Чернявую Айше.
— А, это ты, мерзавка, натравливаешь на меня народ! Вот погоди, поквитаюсь с тобой! Завалю на землю — узнаешь что почем! — цедит он, наступая на нее.
Айше мотыгу вскинула.
— Кыш, стервец!
Громче прежнего смеются крестьяне. Но уже не над Хаджи.
«Хорошая баба Чернявая Айше, — думает он. — Понимает шутки!»
— Что ты за человек, Айше! — говорит вслух. — Ничего-то не боишься. Самого Аллаха не боишься.
Женщина начинает сердиться.
— Чего это мне, молодой, бояться Аллаха? Ты, старый хрыч, рогоносец, должен его бояться. Видать, совсем негоден стал для мужских дел. Утащит тебя Аллах — жена себе молодого заведет.
Перепалка продолжается с добрых полчаса. Вдруг Хаджи становится серьезным. Теперь уж и крестьянам даже ножом не разомкнешь ртов.
Задул полуденный ветер. Все забыли о Хаджи. Кто-то завел песню, остальные подхватили. Серый ишак тоже начинает кричать, навострив уши.
Ох, какой это был день! Знойный — сил нет терпеть! Хаджи явился в поле злющий, совсем заездил батраков. За все пятнадцать лет, что он за старшого, не видали его таким. Ясно, получил нагоняй от хозяина.
Чуть поодаль от батраков остановился зеленщик с навьюченным ишаком. Румяный здоровяк, сразу видно: из Даренде родом. А как важничает, сукин сын!
— Недотепы! — разорялся тем временем Хаджи. — Вон сколько травы оставляете! Вместо сорняков хлопчатник тяпаете. А хозяин мной недоволен, чихвостит почем зря. Вам-то что! Не вы — «Хаджи плохой». Вам лишь бы лясы точить, бездельники!
Старшой кричит, крестьяне, понурившись, слушают. Вдруг ишак Хаджи как заревет, за ним следом — ишак зеленщика. Что тут началось! Ишаки вопят-надрываются, крестьяне хохочут. Хаджи совсем ошалел. Лицо побагровело. Орет как оглашенный. Но толку-то. Кипит от ярости, туда-сюда мечется. Не нашел ничего лучше, как сорвать злость на собственном ишаке. Колотит его почем зря, словно и не божья тварь это. А крестьяне вдвое против прежнего веселятся.
Хаджи опять набросился на них:
— Увидите, Аллах покарает всех вас, нечестивцев! И тебя первую, Чернявая, шлюха ты этакая!
Вены у него вздулись на багровой шее.
— Эй ты, — огрызнулась Айше, — над тобой даже ишаки смеются.
— Это ты, гадина, батраков накручиваешь. Подговариваешь раньше положенного работу бросать.
Чернявая Айше выпрямилась.
— У надсмотрщика часы должны быть! Нам-то откуда время знать?
Вот так раз, Хаджи, оказывается, сам же и виноват.
Дарендеец слушал-слушал и вдруг глазки у него так и засверкали. Рука сама собою потянулась в карман, где лежали огромные часы. Они, пожалуй, уж добрых три года как не работали. Три года дарендеец искал простофилю, которому можно было бы сбыть это барахло. Если их как следует тряхануть, они заработают, минут пять походят, потом опять замрут, как мельница без воды. Встряхнув часы прямо в кармане, он вытащил их и протянул на ладони стоявшему ближе всех батраку.
— Вот, пожалуйста, — говорит, — есть у меня часы на продажу. Еще моего отца подарок.
— Эй, поглядите! Дарендеец часы продает!
— Часы продает!
— Часы!
Хаджи тут как тут, подкатил к торговцу, потянулся за диковиной. Ишь ты, тяжеленные. А Хаджи давно слыхал, будто часы чем тяжелей, тем ценнее. Присмотрелся. Лежат себе на ладони, величиной с черепашку. К уху приложил. Громко тикают! «А время понимать научусь у деревенского писаря, — пронеслось в голове у Хаджи. — Невелика премудрость, дня за два осилю. Писарь в этом деле дока».
Дарендеец вдруг выхватил у него часы, тряхнул изо всех сил:
— Видишь, как работают? Не часы — мотор! Ну-ка, приложи к уху. Как следует приложи. Думаешь, есть вторые такие во всей Турции? Вай, хозяин, вай! Удивляюсь на тебя. Это память об отце. В мыслях не держал продавать такие часы, если бы не нужда в деньгах. Где их тут раздобудешь, в чужой стороне-то. И за миллион не продал бы. Так-то.
Он снова затряс часами. Трясет и приговаривает:
— Ну, гляди, народ! Видел ли кто такие часы? Работают как мотор. Трактор, да и только. Послушайте, как стучат. А какие тяжелые!
Каждому из поденщиков дал послушать.
— Ей-богу, — в один голос сказали крестьяне, — отродясь не видели таких.
— Не часы — мотор.
— Настоящий мотор.
— Настоящий!
Дарендеец последний раз тряхнул часы, протянул Хаджи.
— Часы что надо, — степенно сказал Хаджи. — Сколько за них просишь?
Дарендеец:
— Не часы — мотор.
Хаджи:
— Цена-то какая?
Дарендеец:
— Подарок отца…
Хаджи:
— И все-таки не лошадь, не верблюд.
Дарендеец:
— Серый ишак — подходящая цена.
Хаджи:
— Нет, по мне, так ишак дороже лошади и верблюда.
Чернявая Айше:
— И дороже жены. Для этого нечестивца главное — деньги.
Дарендеец выхватил часы у Хаджи, тряхнул что было мочи.
— Подарок отца!
Больше Хаджи не сомневался. Забрал часы у дарендейца:
— Ну, по рукам! Так тому и быть: серый ишак — твой, часы — мои.
Дарендеец:
— Да принесет тебе удачу эта покупка! — В последний раз схватил часы, потряс. — Совсем как мотор.
Вскочил верхом на ишака, в мгновенье ока скрылся за ближайшим холмом. А Хаджи вне себя от радости. Вертит в руках свое приобретение, и так и этак разглядывает, к уху подносит. Потом вспомнил присловье: «От радости, что ребенок родился, оторвали ему ноги». Спрятал часы в карман. И важно так поденщикам:
— Это что! Бывали у меня и получше. Тоже работали как мотор. Украли их только. М-да…
— Пусть покупка принесет тебе удачу, — сказали батраки, — носи на здоровье. Теперь мы сможем вовремя перерыв устраивать, вовремя к работе приступать.
— То-то же, — отозвался Хаджи.
И вдруг ощутил, что ему не хватает чего-то привычного. Обшарил карманы, все вроде на месте, потом вспомнил: нет больше серого ишака. Сердце оборвалось в груди. Ушел серый красавец! Не воротишь. Руку в карман сунул, утешился: «Зато часы как мотор». Поборол искушение вытащить их, полюбоваться. «От радости, что ребенок родился…»
Он подошел к батракам.
— Эх, вот раньше у меня были часы! — сказал. — Ну да ничего, эти тоже сойдут. Как мотор работают.
И словно надумав что-то, неспешно извлек часы из кармана, долго всматривался в них да как гаркнет:
— Ну-ка живей! Давно пора за работу. Уж час прошел. Живо, живо!
Поденщики хорошо отдохнули, поэтому с охотой откликнулись:
— Вот это другое дело, по часам-то. Да не ведает дарендеец горя!
Хаджи поднес часы к правому уху. Сердце вмиг биться перестало, кровь в жилах застыла. Помертвел. К левому уху поднес. К правому. Некоторое время часы, словно челнок, сновали от одного уха к другому. Батраки видят, что-то не то со старшим, участливо спрашивают:
— Что приключилось, Хаджи?
Пришлось взять себя в руки. Попробуй только скажи — засмеют!
— Ничего, — с трудом выдавил из себя.
А в голове одна мысль стучит: «Ишак-то мой, значит, лишь серебряной цепочки стоил». Вскоре, однако, Хаджи успокоил себя: «Когда он мне продал часы, они, как мотор, стучали. Но я, темный человек, никогда часов в руках не держал, вот и испортил тонкую вещь. Стыд-то какой! Взял и испортил часы, которые работали, как трактор. Завтра, не откладывая, поеду в касаба, починю».
Всю ночь глаз не сомкнул. Ел себя поедом: «Разве такую прекрасную вещь можно доверять неучу? Э-э-э-эх, какие часы были, какие часы! Тарахтели, как трактор в пятьдесят лошадиных сил. А я только в руки взял — сразу испортил».
Часовой мастер оказался немолодым, суровым, глаза недобро смотрят из-под нависших бахромчатых бровей.
— Вот, — выдавил из себя Хаджи. — Только вчера отдал ишака. И какого ишака! Лучше любого коня! Когда купил, работали как мотор. Только в руки взял — испортились.
Часовщик надел на глаз лупу. Открыл крышку. Заглянул внутрь — и вдруг накинулся на Хаджи:
— Ты что, смеешься надо мной, прохвост?! Здесь половины деталей не хватает! Отдал, говоришь, доброго ишака?
Хаджи чуть не плачет:
— Да, серого своего отдал, чудесного ишака — что твоя лошадь. О-о-о-отдал!
Часовщик швырнул часы на стойку.
— Некогда мне с тобой язык чесать. Иди откуда пришел!
Хаджи собственным ушам не верит. Потопал к другому часовому мастеру. Тот был полюбезней, но слово в слово подтвердил: часы ремонту не подлежат. По пути домой отчаявшийся Хаджи не переставал себя грызть: «Когда этот парень из Даренде продавал мне часы, они стучали не тише, чем трактор в пятьдесят лошадиных сил. Если бы и впрямь не хватало половины деталей, разве работали бы они так? Никогда. Тоже мне мастера, ничего не смыслят в своем деле. И я тоже хорош. Такую вещь поломал. Ну ничего, мы еще посмотрим…»
Одноглазый фотограф Мехмед Али тоже кое-что смыслил в часах. Хаджи вспомнил о нем уже в пути. Пришлось вернуться. Весь потный, в пыли, ввалился к фотографу, ни слова не говоря протянул ему свое сокровище. Мехмед Али внимательно осмотрел часы.
— Я отдал за них ишака. Как может быть, чтобы они не работали?
Мехмед Али ушел с часами в глубь мастерской, потряс их хорошенько. Часы громко затикали.
— Почему, говоришь, не работают? Прекрасно работают! Совсем новенькие часы.
Хаджи поднес их к уху, возликовал:
— Вот именно! Как они могут не работать, если я отдал за них своего серого ишака?
Мехмед Али:
— Настоящие саркисовские. Хоть об камень бей — ничего не будет. Вот какие крепкие!
Хаджи на радостях всучил одноглазому пятерку. Уже вечерело, и он чуть не бегом кинулся домой. Приближаясь к деревенской околице, Хаджи вытащил часы, погладил. Укрепил их на серебряной цепочке на груди. Красиво получилось. Пусть лопнут враги от зависти. Пусть лопнет Молла Вели. Пусть лопнет, рогоносец! Работают, как мотор в пятьдесят лошадиных сил. Хаджи сладострастно ласкал часы, потом поднес к уху. Ноги к земле приросли. Часы челноком засновали от уха к уху. Снова не работают! Выдавил из себя сквозь зубы:
— Что я за человек! Только возьму в руки настоящую вещь — тотчас ломаю.
Крестьяне в селе приговаривали:
— Счастливый человек наш Хаджи. Выменял часы на ишака. И какие часы! Настоящие саркисовские!
Хаджи отвечал:
— Работают, как мотор в пятьдесят лошадиных сил. Такие часы не одного — десяти ишаков стоят. Бедняге деньги нужны были позарез, потому и уступил за бесценок. Ведь память об отце. Разве с такими часами расстаются? Надо бы доплатить ему десятку. А то неудобно как-то получается.
— Ничего, — утешили крестьяне. — Появится опять, тогда и доплатишь. Так и не знает, наверное, бедняга, что продешевил. Разве настоящие саркисовские отдают за ишака?
Хаджи кипятится:
— Еще бы не продешевил! Память об отце продал. Совсем обнищал, видать, бедняга.
Часы неизменно показывали одиннадцать. Хаджи был единственным обладателем часов в деревне. Имам самолично справлялся у него, который час, не говоря уж о всех прочих: батраках, пахарях, благочестивых людях, творящих намаз. И каждый раз, прежде чем ответить, Хаджи горделиво вытаскивает часы, сперва подносит к уху, вслушивается, потом к глазам — близко-близко и, если пополудни, говорит: «Три часа», если вечер: «Шесть», в полдень: «Двенадцать». Иногда уточняет: «Без десяти двенадцать». При этом пристально смотрит в глаза тому, кто спрашивает, и бог весть в который раз повторяет:
— Какие часы, брат! Какие часы! Пусть радуются на том свете отец и мать дарендейца. Настоящие саркисовские. Ни на минуту не отстают. Работают, как мотор в пятьдесят лошадиных сил. Единственные часы на всю деревню. Доведется повстречать дарендейца, непременно дам ему десятку. Человек в нужде был, потому и продал. Грех с моей стороны не добавить ему.
Поденщики тоже были весьма довольны часами. Приближается, допустим, полдень, они спрашивают:
— Долго еще до двенадцати, Хаджи?
Хаджи покрутит-повертит часы, как черепашку. Поднесет к уху, погладит и, вознеся сначала, как привык, хвалу Аллаху и дарендейцу, отвечает, бросив косой взгляд на солнце: «Пять минут осталось». В другой раз скажет «десять» или «пятнадцать». А то и «двадцать». Или, не дожидаясь положенного срока, в свисток просвистит: пора, мол, на перекур.
Однажды случилось так, что Хаджи по рассеянности поднял поденщиков раньше времени, ни много ни мало на три четверти часа урезал обеденный перерыв. Не рассчитал, видать. Из-за этого целый скандал вышел. Поденщики на дыбы, не желают начинать работу, и все тут. Хаджи вопит:
— Я ваших прав не ущемляю! Что ваше — то ваше. Вот часы! Не какие-нибудь вшивые-паршивые — настоящие саркисовские! — А сам размахивает своим будильником, туда-сюда, туда-сюда. — Как мотор работают. Без пяти двенадцать отпустил вас на перерыв, а сейчас пять минут второго. Десять лишних минут отсидели. Пора и честь знать!
Кричит Хаджи, часами размахивает. И вдруг к уху поднес. О Аллах, часы стучат! Беднягу едва удар не хватил. Не своим голосом завопил:
— Подойдите, подойдите! Послушайте, как стучат! Совсем как трактор.
Сколько было в поле поденщиков, каждому дал послушать.
— Ну, что теперь скажете?
— Испорченные у тебя часы. Мы тоже не дураки, знаем, сколько времени отдыхали.
— Да-да, испорченные!
Что стало тут с Хаджи! Орал и на людей кидался как бесноватый. Никто никогда еще не видал его в таком гневе. Удивились крестьяне, решили, спятил Хаджи. А тот не унимается — трясет часами над головой.
— Кто говорит, что они испорченные? Не смыслите ни бельмеса в настоящих саркисовских часах! Как мотор работают. На ваших глазах, олухи, ишака отдал за них. Ради вас купил, чтобы вам лучше было!
Поденщики притихли.
— Не серчай, Хаджи.
С того дня Хаджи не давал повода усомниться в исправности своих часов. Ежели на перерыв положен час, так он полтора часа отпускал. Крестьяне блаженствовали:
— Вот это часы! Вторых таких во всей Чукурове нет! Ни на минуту не отстают. Раньше мы и половину положенного не отдыхали, а теперь… пожалуйста. Пусть этот дарендеец, который продал часы нашему Хаджи, век горя не знает. Иншаллах!
А Хаджи важничает:
— Доведется мне встретить дарендейца, непременно десятку ему добавлю. Нечестно это — за ишака такие часы получить. Видать, в большой нужде был человек.
Поденщики:
— Твоя правда, Хаджи, надо добавить. Зачем грех на душу брать.
Короче говоря, до самого последнего дня сверкала на груди у Хаджи серебряная цепочка с часами. До самого последнего дня Хаджи охотно отвечал любому, кто справлялся о времени.
Но как только отошел бедняга, уж где только не искали эти самые настоящие саркисовские — и в карманах, и под кушаком, и в сундуке, — нигде не нашли. Как в воду канули.
Узкая тропинка, словно тонкая пуповина, связывает деревню с ближним сосновым лесом.
До рассвета еще далеко. Мать спит. Ибрагим поднялся, стараясь не шуметь, ополоснул лицо из деревянной кружки. На доске для хлеба мать с вечера оставила ему еду, он прихватил узелок и шагнул за порог. Деревня как будто вымерла, только на самой окраине, надрывая душу, выла собака. В отдалении плескалось море.
За последними домами начался крутой подъем. На полпути мальчик остановился, медленно, лениво потянулся, несколько мгновений постоял, переводя дух. В самом конце подъема задержался снова. Вновь его опалил нестерпимый жар пугающих мыслей. Его ведь могут увидеть, даже сейчас, в кромешной мгле, и поэтому надо стать как можно незаметней. Обернулся, посмотрел на деревню. Она спала, как всегда перед рассветом: безмолвно, безлюдно и неподвижно. Распласталась без единого дымка, мертвецким сном спала.
Скоро загорланят петухи. Тогда-то и очнется от сна деревня. Рыбаки уйдут в море за рыбой, ловцы губок — на свой промысел. Нельзя здесь задерживаться, нельзя помечтать вволю. Его могут увидеть, и тогда… О, тогда не взгляды — ножи вонзятся в него, располосуют, искромсают. Всякий, у кого есть глаза, будет метать в него убийственные взгляды. Бежать! Бежать! Бежа-а-ать!
Среди ныряльщиков за губками есть такие, что просыпаются задолго до зари. И лысый Осман очень рано выходит на ловлю рыбы. А Сюллю? Ему восемьдесят, нет, девяносто, нет, сто лет. Никто не знает в точности, сколько ему лет. Старей его нет никого на свете. По ночам ему не спится, бродит по деревне как неприкаянный. Сторожа тоже могут увидеть. А вдруг кто из крестьян будет ночью возвращаться из касаба? Будь начеку! Никому не попадайся на глаза!
Только мелькнет на дороге чья-то тень — припадает мальчик к земле. Нет для него ничего страшней, чем чувствовать на себе человеческий взгляд. Даже смерть не так страшна.
Торопливо скатился по склону. Осталось лишь миновать последний, ровный, отрезок пути. По одну руку простор, по другую — сосновый лес. До самой бухты тянется сосняк. Морской берег — желто-белесый. Песок, да блестящие голыши, да скалы.
Залив отделен от моря грядой скал, она тянется до самой деревни — голая, неприступная. Там, среди острых бурых камней, прячутся желтоокие нарциссы. Чаек столько, словно они собрались сюда со всего света. Одна, как всегда, сидит выше всех, вертит головкой, белая. Яйцами чаек голод не утолить. Как бы трудно ни было добраться до чаячьего гнезда, Ибрагиму это нипочем. С одного взгляда отличит свежее яйцо от насиженного.
В прошлом году он набрел на берегу на старую лодку. Бог весть откуда приволокли ее волны и вышвырнули на песок. Месяцев шесть, рук не жалея, возился с ней, чинил и сделал в конце концов как новенькую. Мать раздобыла ему несколько удочек. С тех пор он больше всего любил свою лодку.
Взрослые, особенно старики, еще ничего, но вот если увидит Ибрагим кого из ребят, то просто рассудок теряет от гнева. Лицо перекосится, зубы оскалятся, и бежит, бежит прочь, пока не отыщет укромный уголок, куда бы можно было забиться, втиснуться, вмяться. Если случается хоть издали завидеть в море другую лодку, тотчас бросается на дно и лежит, не шелохнется. Лишь после того, как разминутся лодки, поднимается, изо всех сил налегает на весла и гребет, гребет в открытое море…
На небольшом уступчике Ибрагим сам смастерил гнездо. Или несколько гнезд? Три года, как он выкармливает там птенцов чайки. Едва они окрепнут — выпускает на волю. Пусть вливаются в большое общее чаячье облако. Каждому своему птенцу вешал бирку. Выращенных птиц отличал среди тысяч других. Этих, своих, любил в тысячу раз больше, чем всех остальных. Возьмет, бывало, птенца в ладонь и гладит, ласкает пугливый комочек. Пальцам мягко, тепло, трепетно.
Из всех запахов мира самый дивный — запах моря, водорослей, морских звезд.
А еще он смастерил клетку из тыквы-горлянки, прятал ее в сосновом дупле. В тыкву посадил зеленую ящерку. Кормил ее мухами. О, какие глаза у ящерки! Грустные-грустные, печальные-печальные-печальные, стоят в них вечные невыплаканные слезы. Глаза никем не понятого чудака, сироты, безродного, всеми затравленного.
Была у него еще жаба. У той глаза совсем другие — выпученные, бессмысленные. И черепаха. Панцирь ей он выкрасил в красный цвет. Для того, чтобы отличать от прочих из черепашьего народа. Некоторым черепахам дал имена. Такие же, какие носили жители деревни: мужчины, женщины, дети. Одних не любил, ругал; к другим относился с нежностью: всегда их приласкает, погладит.
Среди скал прятался вход в пещеру. Под сводом ее лепилось гнездо ласточек. В ненастные дни он разводил там костерок, грелся, глядел на ласточек, грезил… Все-все знал он об этом крылатом семействе: когда гнездо чинят, когда откладывают яйца, когда вылупливаются малыши, как и чем их кормят. Он себя отождествлял с этими стремительными птичками.
Запыхавшись, прибежал Ибрагим к морю, окунул ноги в воду. И чайки, и зеленая ящерка в тыкве, и ласточки в гнезде под сводом пещеры, и люди в деревне, и черепахи, и жабы с выпученными глазами, и всякие разные муравьи — все еще спали. Рыбы в море тоже сладко дремали.
Я прожил в этой деревне несколько месяцев. Случилось так, что меня заинтересовала ловля губок и люди, промышлявшие этим делом. Теперь пора мне было возвращаться домой. Путь предстоял непростой. Встав задолго до рассвета, следовало спуститься по длинному склону, дойти до того места, где начинаются скалы, отделяющие залив от моря, сесть в лодку, переплыть на другой берег. Там ждали пассажиров автобусы до касаба.
Едва остались позади последние деревенские дома, как запел петух, потом до моих ушей долетел тягучий, похожий на посвист крик какой-то морской птицы. Море было еще спокойно. Кругом — ни души. Тепло. Сначала вверх по склону, потом — вниз. Пока доберешься до берега моря, уйдет добрый час.
В темно-синем мареве плывут сосны, голые скалы, красно-бурая земля, травы, цветы, жемчужные облака. Заря только-только зарождалась. Пена на море, совсем тонкая и невесомая, истаивала в густой синеве. Прибрежные скалы, вода и земля в лазоревой дымке — таково наше Эгейское море. Именно в этом его очарование.
Вдруг вижу: в тающем сумраке передо мной идет кто-то. Мне захотелось догнать одинокого путника, я прибавил шаг. Смотрю, он тоже. Тень у него длинная-длинная, тоненькая, а сам с головы до пят в дымке.
— Эй, приятель! — крикнул я.
Он побежал. Мне стало как-то не по себе и в то же время взяло любопытство. Захотелось его непременно догнать. Он бежит, я тоже. Поняв, что его преследуют, он вильнул в сторону с дороги и мгновенно затерялся среди сосновых стволов.
— Аллах всеведущий! — пробормотал я. — Что за народ в этой деревне!
Дорога пустынная, до рассвета еще далеко.
— Бог с тобой, — громко говорю я. — Не хочешь идти рядом, не надо. Мне-то что? Я здесь чужак. Просто обрадовался попутчику. Вдвоем все-таки веселей. Да и дорогу я не очень хорошо знаю.
Вдруг тень, которая только что была неотличима от сосновых стволов, отделилась от них, шагнула в мою сторону.
— Не обижайся, дяденька. Небось решил, что я вор? Я-то думал, что ты… Ты к пристани шагаешь? И мне туда же. Пошли вместе. Я-то думал, что ты… Я не люблю, когда врут. Ну-ка посмотрим, найдет ли он дорогу, подумал я. А ты решил, конечно, что я вор. Мне показалось, что ты из нашей деревни. Потому убежал. Еще, чего доброго, узнает меня, подумал. А я знаю, кто ты, дяденька. Я тебя видел и знаю, кто ты.
Деревушка-то всего в пятнадцать дворов. Почти два месяца провел я там. Не осталось ни одного человека, с которым бы я коротко не сошелся. Но этого мальчика я и в глаза не видывал.
— Ты приехал ловить губки. Неудачно время выбрал. Ждал, ждал, ни с чем обратно отправляешься. У тебя ведь есть фотоаппарат, да?
— Есть.
— Ты всех в деревне снимал, даже самых маленьких. Сними меня тоже, а?
— Сейчас слишком темно. Ничего не выйдет. Вот рассветет, тогда сниму.
— Здорово! Как рассветет. Я рядом с деревом встану, ладно?
Воцарилось долгое молчание. Мы шагали и шагали. И ни единого звука не раздавалось окрест, кроме шороха щебенки под ногами. Мой маленький попутчик неожиданно приостановился, словно споткнулся. И вдруг:
— Ты моего отца не видел, но знай: второго такого рыбака и ловца губок нет во всей деревне. Куда Арапу до него! Ни в жизнь не уйти ему под воду на двадцать пять саженей. А хвастаться он мастак. Вот пусть попробует занырнуть на двадцать пять саженей! Да у него кровь носом и горлом пойдет. Слабо ему в день пять килограммов губок собрать. Вымотается. Ты не смотри, что он здоровенный такой и усища себе отрастил здоровенные. Он и рыбу ловить слабак, и вообще… рыбы его не любят, плывут от него прочь. А в глубине рыбы как птицы летают… О-о-о-ой, знаю я, что ты подумал. Этих рыб, мол, никому не поймать! Только отец мой может. У меня такой отец, такой… Моего отца никто не видит. Он всех сторонится. И вообще, если хочешь знать, он людей не любит. Только море уважает, да чаек, да тех рыб, что как птицы, да зеленую ящерку. Он встает раным-рано, задолго до всех, и в море выходит. Он и сейчас в море, да! А рядом с ним в лодке зеленая ящерка, сидит себе посиживает в клетке-горлянке. Вернется только к полуночи, да.
Захлебываясь словами, без единой паузы, на одном дыхании говорил он. Так торопился, так спешил, словно боялся, что умрет прежде, чем успеет закончить. Не давал мне даже рта раскрыть. И как пуглив был при этом! Едва мелькнет где-то вдали чья-то тень или зашебуршится что в кустах, вздрогнет, насторожится.
— Этот Арап, мамочки родные, да ведь он в подметки не годится моему отцу, ей-богу! А уж хвастается, трепло несчастное! Он, видите ли, ловец губок! Смех один! Только и знает, что вблизи берега промышлять. А вот мой отец — он уплывает туда, где солнце восходит, в Арабистан, и там берет губку. Вот. Там еще ныряют за губками арабские девушки, все как одна голые. И мой отец среди них. Он знаешь какую песню распевает? «Арабистан, Арабистан, там девушка нагой колышет стан…» Мой отец там научился этой песне. Он говорит, тамошние все время ее распевают, валлахи! А ты слышал прежде эту песню? Ага, не слышал! Ее никто не знает, кроме моего отца.
И глубь моря он тоже знает. Где больше всего губок — знает. Как только глянет на море, так сразу и говорит: «Э-гей, ребята, вон там, на пятнадцатисаженной глубине, есть губки». Никто не может донырнуть до них. У Арапа нутро выворачивает. А мой отец как нырнет, так все до одной губки вытаскивает. Ему все мало, ныряет да ныряет. Арап смотрит, от зависти помирает, с ума сходит. А отец с вечера до утра, с утра до вечера ныряет. Все лодки, сколько ни есть, — все наполняет губками. Потом отправляет их в ближний город. Наполнит лодку — отошлет, наполнит — отошлет. Ему целую кучу денег отваливают. Там он себе новехонькую моторку покупает, красно-зеленую моторку. В деревне ни у кого нет собственной моторки. Куда им тягаться с моим отцом! Так на виду у всей деревни и раскатывает. Арап вот-вот от зависти лопнет! Знаешь, как все деревенские хотят поговорить с моим отцом! О-о-о-о, еще как! «Мы для тебя то сделаем, реис, другое сделаем, ага». А отец ни слова им в ответ, только садится в моторку и мчится себе. Мать тоже с собой берет. Он в Измир отправляется, есть такой большой город — Измир. Знал бы ты, как любят моего отца в Измире. Еще бы не любить! Все-таки лучший в мире ныряльщик за губками. Хочешь с ним губок ловить? Приезжай тогда через пять лет. А то в Измир поезжай, там непременно встретишь его. Он тебе по-настоящему покажет ловлю губок, море научит понимать. Он и сейчас в море. Да-да. Ты что, не веришь? Чего улыбаешься? Думаешь, вру, да?
— Почему я должен думать, что ты врешь? Просто я отца твоего никогда не видел. Почти два месяца прожил в деревне, но ни разу его не видел.
— Зато он тебя видел, и не раз! Вот! Видел, как ты фотографируешь. Слушай, а когда рассветет, ты меня снимешь на карточку?
— Сниму. Я же обещал.
— Смотри, не позабудь!
— А в следующий раз, когда приеду, непременно пойду к твоему замечательному отцу.
— Валяй, он тебе покажет, как надо губок ловить.
Из леса донеслись первые птичьи пересвисты, вдали над морем взметнулись чайки. Светало. В зыбком полусвете лицо мальчика казалось тонким, почти бесплотным. Кожа смуглела загаром. Сколько ему было? Одиннадцать? Двенадцать? Вымахал чуть не со взрослого. Старые штаны ниже колен окончательно истрепались, висят лохмотьями. Грудь нараспашку, сквозь дыры на рубашке просвечивает голос тело.
— Ну да, он покажет тебе класс ловли губок! Он вообще у меня очень хороший. Тебе понравится. Рыбы знаешь сколько ловит? У-у-у-.ух сколько! Как выйдет в море на своей лодке, так рыбы начинают собираться вокруг стаями. Отец продаст свою лодку, купит огромную моторку, поедет в Измир. Там купит себе белую фуражку, белые штаны и рубашку тоже белую. И еще моторку, большую-пребольшую, как пароход. На ней отправится в Арабистан ловить губок. И вторую моторку купит, и третью. Свяжет их все вместе, в деревню заявится, у всех на виду проедет. Ой, что тут начнется! Наши глаза от удивления выпучат. «Кто это такой важный едет?» — спрашивать будут. А как узнают, что это мой отец, так и лопнут все от зависти. И первый — Арап. Отец каждый день будет кушать в ресторанчике, и будет у него такая штуковина, желтая, кожаная, в которой бумаги и деньги держат. Много денег. Отпустит себе усы, длиннющие, черные-пречерные. В сравнении с отцовыми усами Араповы — тараканьи усики. Отец скоро женится…
Тут он осекся, растерянно глянул мне в лицо. Мы оба остановились.
— А он, наверное, скоро разведется с моей матерью. Она что? Простая, деревенская. Не знает городских обычаев. Отец возьмет себе городскую, с голубыми глазами, вроде жены водолаза Хюсейина. Не знаю, может, все и не так, но отец сам говорил об этом.
Надо бы тебе повидать морские звезды на дне, и крабов, и устриц. Там, на дне, водятся морские коньки. И во все концы бегут дороги… Отец сказал, что по ночам морские коньки становятся большущими-большущими. Среди них есть такие, что по этим дорогам далеко-далеко бежать могут, до самого Арабистана. Мне так отец рассказывал. Ноги у них белые. Отец собственными глазами видел морских коней, и не одного-двух, а целую тысячу, даже две тысячи. Однажды ночью отец наловит этих чудо-коней и спрячет от солнечных лучей в конюшне. По ночам мы с ним будем садиться на них верхом, кататься. Может, все это и не так, но мне отец обещал, а он слов на ветер не бросает. Только, отец говорит, надо этих коней пуще глаза беречь от солнца, иначе опять станут маленькими, валлахи!
Отец знает все пути-дороги под водой. Еще он говорит, что и на дне морском есть времена года: зима, весна, лето и осень. Арап небось ничего подобного тебе не мог рассказать. То-то же!.. А вот отец мой и не такие чудеса знает и мне рассказывает. Арап ни шиша не знает о том, что на самом деле происходит в море. И про коней не знает, и чаек у него своих нет. А у отца моего — собственные чайки. Сам их выкормил и выпустил на волю. Слабо́ Арапу иметь собственных чаек, а? Видел бы ты только моего отца, видел бы! Есть у него и пещера. Там ласточки живут, из Йемена прилетают. Как завидят моего отца ласточки, так просто безумеют от радости. Когда весной прилетают, то весь первый день ни на кого даже не смотрят, только носятся вокруг него, радостные, что наконец вернулись.
Да, у отца чего только нет. Но он на деревенских в большой обиде, никого из них видеть не желает. А скоро найдет дорогу в Измир, в большой город, тогда ищи-свищи его. Вообще-то он обожает с людьми разговаривать. Его хлебом не корми — дай поговорить о том о сем. Ты не смотри, что он избегает деревенских. Когда с ним познакомишься поближе, увидишь, до чего он разговорчивый. Увидишь, да-да.
В подводном мире тоже бывают зима и лето, весна и осень. Эх, если бы и ты мог повидать весну под водой! Цветов там сколько и трав разных! Отец мне рассказывал про один чудный цветок, «хлопья» называется. Он пушистый весь из себя и белый, как будто облако под воду опустилось. А трава палаван под водой с тополь ростом вырастает. А какой там виноград! Пальчики оближешь. Я-то сам не ел, отец рассказывал. Меня Ибрагим зовут. А однажды отец показал мне, как миндальные цветы под водой раскрываются. Потом они темнеют, становятся черными-черными. Уж кто-кто, а Арап их в глаза не видывал. Они чернеют и в осьминогов превращаются. Отец видел эти чудеса, а Арап, конечно же, не видел. Отец любовался этакой красотищей. Одна нога у осьминога красная, другая — желтая, как померанец, третья — белая, еще бывают светло-желтые или пламенно-желтые. Под водой они разгораются, гаснут, разгораются, гаснут. А водоросли в море какие — укутывают все вокруг! Не видать дна совсем. И как только отцу удается угадать, в каком именно месте прячутся губки? Они, наверное, красными лентами выглядывают из-под водорослей. Как завидит отец пламенную ленту, так сразу и знает: здесь губки. Осенью морские травы вянут, на чинарах желтеет листва. И тогда видно всю глубь до самого дна: и песок, и губки. Зимой один только мой отец отваживается нырять. Куда всем прочим до него, в том числе Арапу! Они коченеют. Мало ли что у Арапа усы черные! Он весь синеет от холода. А отцу моему хоть бы хны! Лезет под воду, и ему даже жарко. Вода нагревается от его тела, валлахи! Об этом никто даже не догадывается, Арап тем более. Да о чем он вообще догадаться может? Трепло несчастное, и больше ничего, даром что усатый. А отца моего рыбы ни чуточки не боятся, плывут прямо в руки — самые диковинные, и с чешуей, и без чешуи. Куда отец ни пойдет по морскому дну — рыбы за ним стаями. Стоит ему только руку протянуть, и любая рыба пожалуйста — клади сколько хочешь в корзину. Вот он и наполняет до краев корзину, лодку. Запросто. Потом продает. Ни у кого больше нет такого улова. Он столько зарабатывает, столько, что и сказать трудно. Гору денег зарабатывает. Вот!
А однажды отец так мне сказал: «Сынок Ибрагим, малыш мой, йигит мой, лев мой черноглазый! — Потом поднял меня и поцеловал. — Мальчик мой, — сказал, — Ибрагим мой. — И по голове погладил. До чего ж у него голос добрый! — Давай с тобой, — говорит… Летом было дело, под вечер. — Давай, — говорит, — пойдем домой, мой мальчик, наденем водолазные костюмы и в море спустимся. Что я тебе там покажу! — говорит. — Ахмед-уста своему сыну такого не покажет, как я тебе. Спустимся в море, ляжем на спину и на небо, на звезды, на облака долго-долго смотреть будем. Маленький мой, сынок мой Ибрагим».
И вот мы вошли с ним в море. И небо как золото сверкало над нами. И звезды лучились. Небо, словно золотое крыло чайки, качалось над нами, вспыхивало и гасло. Только Ахмед-уста и видел златокрылую чайку. Да еще я. Звезды над нами вращались и вращались. Сын Ахмеда-уста не видел ничего подобного. Если б ты увидел, решил бы, что море подожгли. «Сынок мой Ибрагим, — сказал отец, — малыш мой…»
Уже рассвело. Мальчик говорил и говорил, было похоже, что он впал в экстаз. Лицо покраснело, покрылось испариной, счастливая улыбка не сходила с его губ. Порой он бросал на меня блаженные взгляды, преисполненные слепой благодарности за одно лишь то, что я слушал его, не перебивая. И продолжал взахлеб:
— «Малыш мой, Ибрагим, сыночек, поди сюда…» А я отвечаю: «Иду, папа, иду». Он показал мне на рыбину с голубыми полосами и говорит: «Эта рыба электрической называется. Поди поближе, сынок, погляди».
Вдруг сзади до нас донеслись людские голоса. Ибрагим умолк враз, как будто ножом его полоснули, насторожился. Щеки побледнели, губы дрогнули. Он боязливо оглянулся и, лишь только увидел головы людей, ящеркой метнулся в придорожный кустарник.
Те, что шли следом, поравнялись со мной. Один из них спросил:
— Неужто это Ибрагим шел с тобой? О чем это он тебе заливал? Даже не верится! Действительно Ибрагим был?
— Ибрагим.
— Чудно́.
Я промолчал. Лодка причалила к берегу. Мы сели.
— Чудно, — повторил человек, — валлахи, чудно. Мы-то считаем, что он никогда ни с кем не разговаривает, а то, может, и вообще говорить не умеет. Вдруг слышим — его голос. Просто ушам своим не поверили. Вай-вай, сирота он, бедненький. Вина-то наша. Обидели сироту. Вот какое дело. Уж лучше бы сразу мальчишке правду сказали. Мать взяла его у батраков, ты знаешь?
— Знаю.
— Отца никто не видел.
— Знаю.
— Ребятня чуть насмерть его не затравила. «Безотцовщина, — кричат. — Где отца своего потерял?» Эх-хе-хе…
— Знаю.
За всю свою жизнь Сары Махмуд лишь один раз ездил на поезде — это когда ехал сюда. А сейчас предстояло возвращаться домой, и ему было очень не по себе. Он сидел на своем огромном деревянном чемодане желтого цвета, привалясь спиной к стене. Все на нем было новехонькое: кепка, минтан, шаровары, ботинки, прямо из магазина. Минтан он выбрал в ярко-желтую полоску, такой, чтобы сразу бросался в глаза.
Мимо Сары Махмуда без конца проходили люди, все они торопились и тоже, видимо, волновались перед дорогой. Он смотрел на протянувшиеся вдаль рельсы. У его ног на земле среди арбузных корок, семечек и размазанной по асфальту дынной мякоти валялась мертвая пчела. Несколько других пчел и ос вились у самых ног прохожих, временами садясь на арбузные корки и семечки.
У Сары Махмуда ломило голову и спину, он чувствовал себя разбитым и бесконечно усталым.
Поезд подкатил как-то неожиданно. Пассажиры схватились за чемоданы. Паровоз испустил клубы голубоватого теплого дыма и затормозил. Сары Махмуд, панически боясь опоздать, тоже подхватил свой деревянный чемодан и стал протискиваться к вагону. Тесный коридор был забит пассажирами и багажом. Сары Махмуд то и дело наступал кому-то на ноги, его толкали и тоже наступали на ноги. Он раскраснелся, одежда его помялась. Наконец он остановился перед купе, в котором сидели только двое — юноша и девушка.
Сары Махмуд вошел, забросил свой огромный чемодан на верхнюю полку, а сам занял место в углу, напротив молодых людей. В купе стоял запах зеленого лука, и ему показалось, что пахнет весной. Ведь зеленый лук иногда пахнет просто землей, а иногда — весной.
Поезд тронулся. Девушка сидела, склонив голову на плечо молодому человеку, на мгновенье она открыла глаза, но тут же снова их закрыла. Паровоз, выбрасывая клубы голубого теплого дыма, набирал скорость.
Сары Махмуд решил непременно купить себе на следующей станции зеленого лука. Правда, он не был уверен, что ему следует это делать. «Зачем мне лук? — спрашивал он себя. — Зачем тратиться? Дома, в деревне, у меня целое поле с луком». Но в то же время он сам себя уговаривал: «Подумаешь, лук!.. Сколько он может стоить? Сущая безделица».
На остановке Сары Махмуд купил пучок зеленого лука, заплатив за него двадцать пять курушей. Если рассказать деревенским, что он отдал такие деньги за пучок лука, его на смех поднимут.
Лук был свежим, хрустящим. Вкуснота! Мечта, а не лук. Такого вкусного лука он в жизни не едал. А ведь он никогда особенно не любил его. Да и кто сможет каждый божий день есть лук? Рот от него наполняется едкой пенистой слюной, как будто жуешь кусок мыла. Но иногда, в год раз, и от лука получаешь большое удовольствие, вот как сейчас например.
Девушка спала. Молодой человек сидел задумавшись. Из-под козырька его кепки выбивалась прядь иссиня-черных волос. Внезапно он уставился на Сары Махмуда. Да так и застыл, не отводя от его лица своих огромных черных глаз. Сары Махмуд смущенно потупился, а когда минуту спустя посмотрел на молодого человека, то опять встретился с его напряженным печальным взглядом. Сары Махмуд отвернулся и сердито куснул лук. Он жевал его со смаком и хрустом. Молодой человек не отводил от него глаз. И тогда Сары Махмуд растерянно протянул ему несколько зеленых перышек.
— Возьми, брат, — сказал он. — Возьми. Поешь тоже.
Юноша мотнул головой. Сары Махмуд настойчиво повторил:
— Бери, брат, не стесняйся.
Все так же не отводя печальных глаз, юноша медленно качал головой.
— Пусть и сестричка поест немного. У меня лука хватит. Зеленый лук, он целебный, сил прибавляет. Если, положим, ты сильно притомился, то стоит поесть зеленого лука и прилечь на солнышке, как усталость словно рукой снимет. Конечно, всякая зелень полезна, но лук — особенно.
Молодой человек резко мотнул головой.
— Зеленый лук помогает в жару, — продолжал Сары Махмуд.
Но юноша так пристально и печально смотрел на него, что Махмуду невольно подумалось: «Ох, сукин сын! Что за взгляд у него, что за взгляд!»
Девушка на миг открыла глаза и растерянно огляделась по сторонам, но тут же опять погрузилась в дремоту.
Поезд стремительно мчался по равнине. За окном мелькали телеграфные столбы, деревья, пересохшее русло реки. Ветер сминал пожелтевшие травы, гнул и ломал стебли. Впрочем, может быть, так только казалось. Равнину покрыли облака пыли. Состав с грохотом перемахнул небольшой мост. На речной воде плясали солнечные блики. Они исчезли так же быстро, как и возникли.
Сары Махмуд увидел высоко в небе коршуна. Но и тот остался позади.
Сары Махмуд непрестанно чувствовал на себе взгляд молодого человека. Он не мог смотреть в его сторону и опустил голову, потом опять повернулся к окну. Посреди широкой, в солончаках равнины паслась одна-единственная тощая коровенка. Деревья, пятнистая земля бежали за окном. Бежало в небе лиловое облачко. Казалось, весь мир бежал. Сары Махмуд встрепенулся. «А, будь что будет!» — сказал он себе, решившись проверить, смотрит ли по-прежнему на него юноша, но так и не смог поднять глаза.
В купе пахло луком. На пыльном полу валялась смятая луковая шелуха. Сары Махмуд представил себе, как придет уборщик и уберет ее. Он скрестил ноги. И в этот миг их взгляды встретились. Глаза молодого человека были широко раскрыты, и в них, казалось, застыло изумление. Он тихонько скосил глаза на девушку, которая все еще спала. Во сне она дышала тяжело, по худому лицу разлилась восковая бледность.
«Что интересного он нашел во мне? — подумал Сары Махмуд. — И чего уставился? Может быть, шрам от косы?» Во взгляде молодого человека не отражалось ни страха, ни горя. Сары Махмуд зачем-то потянулся за своей кепкой, повертел ее в руках, разглядывая, затем вдруг напялил на голову. Шрам от косы… Сердце екнуло у него в груди. Он по сей день не может спокойно вспоминать тот день, когда они сцепились с Мастыком Али из-за поливной воды. Из них выплеснулась тогда вся копившаяся годами ненависть друг к другу, вся злоба, отчаяние и гнев. Пыль, грязь, травы, синее небо в просвете зеленых крон, тупая боль, головокружение, алая-алая кровь…
Юноша смотрел на него.
Ноги Сары Махмуда, особенно почему-то правая, словно закостенели. И вдруг, против собственной воли, он спросил:
— Что, брат, твоя девушка больна? Очень уж бледная. Скверная штука — болезнь. Не дай бог никому. Говорят, чему бывать, того не миновать. Верно, брат? Тут уж ничего не поделаешь. Болезнь, брат, такая штука, что кого хочешь скрутит. Страшная вещь… А что с девушкой-то?
Юноша молчал.
— На малярию вроде бы не похоже, — продолжал Сары Махмуд. — Ее б тогда трясло. На чахотку тоже. Кашляла бы. Так что приключилось?
Взгляд молодого человека по-прежнему не выражал ничего.
— На малярию не похоже, — повторил Махмуд.
Юноша оживился, смутное беспокойство мелькнуло у него в глазах.
— На малярию…
— Больна она, — глухо отозвался юноша.
Сары Махмуду на мгновенье стало легче на душе, но в тот же миг его пронизала острая жалость.
— Не похоже на малярию…
Молодой человек впервые отвел взгляд от его лица.
— Никто не знает, что с ней, — обронил он. — Где мы только ни были, каким только врачам ни показывались, никто не может помочь. Пока жива — буду возить ее по докторам.
Говорил он тихо и вроде бы совсем безучастно.
— Дома, в деревне, чем только ее не лечили. Никакого проку. Исхудала совсем. Она все время вот так спит. Три года, как мы обручены. Заболела через месяц после обручения.
Сары Махмуд удивился про себя: где это видано, чтобы жениха с невестой вместе отпустили из дому, даже если она больна.
— Как же позволили вам вместе ехать, а?
— Они целый год прятали ее от меня. Но вот уже два года, как…
На глаза юноши навернулись слезы, его взгляд стал тяжелым, как у безумного. Сары Махмуд пробормотал про себя: «Что ж ты так смотришь своими глазищами, стервец?»
На остановке кто-то торкнулся было в купе, но так и не зашел. Поезд мерно покачивался. Беспредельная равнина простиралась за окнами, только стремительно проносились телеграфные столбы.
— Вот я возвращаюсь в свою деревню, — продолжал Сары Махмуд. — Пять лет назад уехал из дому. Хотел заработать на два вола, но заработал на десять. — Он улыбнулся и продолжал: — В Измире работал носильщиком. Как зверь вкалывал. Теперь, как только вернусь в деревню, сразу куплю четыре вола. Не одного, не пару, а сразу четыре. И четыре коровы. И баранов, и коз куплю. Так-то, брат. Коня куплю, кобылу. Всем одежду везу — и детям, и жене, и брату, и невестке, и племяшам, и матери — ей, бедной, уже восемьдесят. Всем обновы купил. Вот приеду, и дом наш украсится. Как горы по весне и летом, когда укутываются цветами, таким и мой дом станет. В наших краях леса сосновые. Ух и пахнет же хвоя! А какие ручьи, брат, в наших местах! Вода в них такая, что покойника оживить может. К нам богачи из Марата летом на отдых приезжают.
— Три года, как она болеет, — произнес парень. — Три года. Одни говорят — чахотка, другие… Врачи только на советы горазды. Один доктор, к примеру, сказал, что ей сосновый воздух нужен. Откуда у нас соснам взяться? Деревня наша на безлесных землях стоит. Какой там сосновый воздух?
— А вот в наших краях сосны здоровенные. Горожане на лето к нам приезжают…
Вдруг у Сары Махмуда внутри заныло. Он поднял голову и пристально глянул на молодого человека, черные глаза которого теперь смотрели с напряженным интересом; в них больше не было отрешенной безнадежности, на щеках проступил румянец. Радость затопила Сары Махмуда. У него даже голова закружилась.
— Послушай, брат! Наша деревня в сосновом лесу стоит. Ты меня слышишь? Я заработал денег на десять волов. Понимаешь, на целых десять! Не одну корову куплю, а четыре, дойных притом, алеппских. Коз, баранов куплю. Будет у меня вдосталь молока, масла, меда. — Он немного помолчал и продолжил: — Послушай, брат, бери свою невесту и приезжай в нашу деревню, ко мне. Приезжай! Я встречу вас как родных. У меня денег столько, что на десять волов хватит. Приезжай! Увидишь, и трех месяцев не пройдет, как твоя невеста от всех хворей избавится. Через три месяца она станет как новорожденный младенец. Приезжай! Четыре дойные коровы куплю лучшей породы. У нас в деревне сыграем вам свадьбу. Приезжай!
Он взял молодого человека за руку и пожал ее изо всех сил.
— Сосна дает живицу. Ее из-под коры добывают. Она лучше всяких лекарств. Люди у нас замечательные. Любой будет рад вам помочь. Вся молодежь наша. Наберут для нее много живицы. Кто живицы отведает, того никакая хворь не возьмет, век жить будет. Это как пить дать.
Молодой человек выглянул в окно.
— К нашей станции подъезжаем, — сказал он. — Сейчас остановимся. Вставай, Дёндюлю, приехали.
Девушка с трудом подняла голову, вяло поправила платье.
Поезд подкатил к станции. Стая ворон взлетела над крышей маленького безлюдного вокзала. Молодой человек поднялся, взял, как ребенка, на спину свою обессиленную, едва живую невесту. Махмуд указал куда-то вдаль пальцем:
— Вон в той стороне, за холмом, лежит наша деревня.
Вдруг он вскочил и цепко схватил парня за ворот рубашки:
— Посмей только не приехать! Я тебя и на том свете достану. Никуда тебе от этих вот рук не укрыться! Как только весна начнется, привози свою девушку к нам. Ну, с богом. Дай вам бог здоровья.
Молодой человек с девушкой сошли с поезда. Сары Махмуд смотрел им вслед. На душе у него было радостно и легко. Вдруг он увидел, как юноша остановился на платформе как раз напротив их купе. Его глаза опять стали огромными и печальными. Поезд тронулся.
И тут Махмуда словно ударило. Он высунулся из окна и закричал:
— Хуну называется наша деревня! Хуну! — Поезд набирал ход. — Альбистанского уезда, деревня Хуну! Хуну! Хуну! Альбистан! Сначала надо в Мараш приехать, а оттуда — в Альбистан. Хуну!.. Бери ее и приезжай! Я тебя и на том свете…
Паровоз громко свистнул. Окутавшись клубами голубоватого теплого дыма, ликующе, как вольная птица, несся поезд по бескрайней равнине.
Он бросил поводья на борт арбы и не спеша вытащил деньги из кармана своих широченных шаровар. Взмыленные кони тотчас замедлили ход и медленно поволокли арбу по пыльному проселку. Пыль так густо облепила и возчика, и потные крупы коней, что невозможно было разобрать ни цвет его одежды, ни масть животных. Только поблескивали зубы да глаза.
— Значит, было шесть мешков, — пробормотал он себе под нос. — Шесть, по две лиры за каждый. Сколько всего получается? — Он беззвучно пошевелил губами. — Ну да, ровно двенадцать лир. — Пересчитал. — Раз, два, три… Девять. А где же еще три? — Он вспомнил, что покупал лед, хлеб и шербет. — Не мог я потратить на эти пустяковины три лиры! А, пропади все пропадом! — выругался он в сердцах, потом вытащил кисет и стал скручивать цигарку. Привычно чиркнул спичкой и с удовольствием затянулся.
Он глядел на хилые ростки хлопчатника вдоль дороги и с тоской думал, что слишком долго не было дождя: «Ишь как скукожились, бедные».
Вскоре хлопковые поля сменились посевами пшеницы. Полуиссохшие колоски светились неживым блеском. По правую сторону от дороги раскинулось широкое поле подсолнечника. Зеленовато-бурые шляпки все до единой обратились к солнцу, которое в этот день палило особенно немилосердно. Хоть бы какой-никакой ветерок подул с гор! А кони-то как употели!
Подсолнечник сменился кукурузой. В густой зелени высоких кукурузных стеблей тут и там лиловели нежные метелки. Вдруг словно сеном повеяло. Так пахнут травы на болоте в знойный день. Кони жадно потянулись мордами к сочным стеблям. Похрупав малость, они привычно продолжали свой путь. Возчик по временам натягивал поводья и поторапливал их:
— Н-но, детки мои, поживее!
По серому от пыли лицу возницы, оставляя за собой белесые следы, струились тонкие струйки пота. Он уже давно не следил за дорогой и подремывал, уронив руки с поводьями себе на колени. Поэтому, когда кони неожиданно резко остановились, он испуганно вздрогнул.
— Тпру! — вскрикнул он, с изумлением уставясь на неизвестно откуда взявшуюся перед ним женщину. Она шла по самой середине дороги, и кони едва не ткнулись мордами в покрывало, которым она укуталась с головы до пят.
Женщина отступила на обочину, пропуская арбу. Из-под края покрывала виднелись босые ноги. По тому, как осторожно она ступала и как при этом поджимала пальцы, видно было, что ей больно окунать ноги в раскаленную дорожную пыль.
Он вяло махнул рукой: садись, мол, подвезу. Она нерешительно забралась позади него в арбу, и он, натянув поводья, прикрикнул:
— Н-но, детки мои!..
И арба опять медленно поволоклась по проселку. Вскоре они поравнялись с единственным на всю округу деревом — раскидистым тутовником, росшим поодаль от обочины. Кони сами свернули с дороги и потащились к его тени. Дерево так густо было покрыто пылью, что его жесткая темная листва казалась почти черной.
Возница с трудом распрямил затекшую спину. Он с любопытством оглянулся на свою нечаянную спутницу, однако так ничего и не разглядел — она не оставила в своей чадре даже маленькой щелки для глаз. Но что-то подсказывало ему, что она молода. Он нащупал позади себя небольшой узелок с белым хлебом и халвой, развязал и протянул женщине:
— Отведай, сестрица.
Она в ответ лишь мотнула головой. Он не стал настаивать, съел все сам, потом вытащил из сумы персики, завернутые в темно-коричневую бумагу, отобрал два получше и положил перед женщиной. Ни слова не сказав, она взяла их и, по-прежнему кутаясь в покрывало, начала есть.
Перекусив, он привалился спиной к борту арбы и заснул, а когда проснулся, то увидел, что тень от дерева переместилась на восток и кони опять оказались на припеке.
— Н-но, детки мои!
Отдохнувшие кони поначалу довольно живо тащили повозку, но быстро выдохлись, и уже никакие понукания не помогали. Возница в который раз вытащил деньги и стал их пересчитывать. Ни цокота копыт, ни громыханья колес — все звуки тонули в пухлой серой пыли. Средь этакого безмолвия особенно отчетливо был слышен звон перебираемых монет. Вздохнув, возница наконец припрятал деньги и, полуобернувшись к спутнице, спросил:
— Откуда путь держишь, сестра?
— Из касаба, — шепотом ответила она.
Вокруг простиралась безбрежная равнина — местами свежевспаханная под зябь, местами покрытая нежной зеленью или бледной желтизной. Через всю эту однообразную безбрежность тонкой серой бечевой тянулась узкая дорога. Солнце заметно скатилось к западу.
— В какую же деревню идешь?
— В Кирмитлы.
— А мы из Хемите.
Женщина неуверенно спросила:
— Вроде бы это через две деревни от нашей?
— Так, так…
Они надолго умолкли. Наконец он опять спросил:
— Какая же нужда погнала тебя в касаба?
Она промолчала. Он решил, что она не расслышала, и переспросил:
— По какому делу, спрашиваю, в касаба ходила?
И опять женщина не ответила. Он удивился, но виду не показал, напротив, надолго умолк, вроде бы обиделся. Но любопытство взяло верх.
— Такое у тебя, видать, дело, что и сказать-то стыдишься…
— Почему? Мне стыдиться нечего.
Возчик был невысокого роста, мосластый, жилистый. На его тонкой шее проступали набухшие вены, глаза прятались под густыми черными бровями. Одет он был в необъятно широкие шаровары черного цвета и ярко-желтый минтан. На голове сидела набекрень новенькая кепка. Помолчав, женщина продолжала приятным мелодичным голосом:
— За разводной бумагой ходила. — И объяснила: — Развелись мы с моим благоверным, вот и ходила за бумагой.
— Вон оно, оказывается, что…
Над горизонтом белыми парусами вздулись облака. Со стороны моря потянуло слабым ветерком. Он слегка всколыхнул пыль на дороге, но вскоре утих. Возница, обернувшись, небрежно обронил:
— Скинула б с себя чадру-то, небось упрела. Кому ты здесь нужна среди такого безлюдья.
Она отбросила с лица край набивного ситцевого покрывала. Возница глянул и обомлел. Никогда еще не видывал он таких больших жгуче-черных глаз. Полные щеки пылали от зноя, как раскаленные уголья, пухлые губы приоткрылись. Подбородок казался особенно нежным и тонким. Да она же самая настоящая красавица! В складках высокой шеи застыли бусинки пота, дебелые руки спокойно лежали на пышных бедрах.
Возница то и дело оборачивался и бросал на нее долгие, немного растерянные взгляды. А когда отворачивался, то невольно жмурил глаза.
— Н-но, лошадушки!
Он опять обернулся. Женщина сидела, застыв в напряженной позе, избегая встречаться с ним глазами. Он хрипловато спросил:
— Как зовут тебя?
— Дал Эмине.
— Дал Эмине, — повторил он. — Послушай, Дал Эмине, а ведь твой благоверный, видать, большой был дурак.
— То-то и оно. Глупый был человек.
Западный ветер становился все настойчивей. Дорожная пыль поднялась густыми клубами и укутала коней, повозку, мужчину и женщину.
Наконец они добрались до Черной речки. Возница натянул поводья, и кони остановились. Сразу за мостом начинались заросли камыша, через которые петляла дорога к селению Каралы. По этой дороге ездили очень редко, так что колея даже не была накатана. Возница направил коней прямо в камышовые заросли. Кони заупрямились, но он стегнул их кнутом, и они рванули прямо в гущу камыша. Повозку резко дернуло, женщина, не удержавшись, повалилась навзничь. Но почти тотчас арба остановилась, так как колеса застряли средь камышовых стеблей. Со всех сторон их окружали густые заросли. Возница с трудом перевел дыхание.
— Пусть кони немного отдохнут, — с хрипотцой проговорил он. — Потом продолжим путь. — Он исподтишка глянул на женщину. Она ничего не ответила. — Поедем дальше, как только кони передохнут.
Женщина упорно молчала. Он с трудом сглотнул слюну и с уже не скрываемым раздражением произнес:
— Болван был твой мужик. Будь у него голова на плечах да глаза на месте…
— Простой больно был, — отозвалась женщина. — Все на чужих да на чужих спину гнул, а о себе ввек не подумает…
Мужчина несколько раз обошел повозку, рванул пару камышин, со злостью изломал их, отшвырнул в сторону. Неожиданно он подскочил к женщине, схватил ее за руку.
— Что ты делаешь?! — испуганно вскрикнула она. — Что делаешь?!
Он, глядя ей прямо в глаза, процедил:
— Посмей только пикнуть!
Она рывком высвободила руку из его цепких пальцев, соскочила с арбы и метнулась в сторону дороги. Он вмиг догнал ее, попытался облапить.
— Ты что, спятил? Спятил? — Она вырвалась от него и побежала.
— Постой! — закричал он ей вслед. — У меня ведь никого нет. Ни отца, ни матери, ни жены. Арба — моя, кони — мои, а там, дома, три больших надела земли.
Женщина остановилась. Он подбежал к ней, схватил за руки. Голова у него шла кругом. Все плыло перед глазами — небо, земля, камыши.
— А ты не врешь? — спросила женщина.
— Кони — мои. И коровы у меня есть.
— И ты совсем одинокий?
— Совсем-совсем. Ни матери, ни жены…
Он потащил ее в гущу камышовых зарослей.
К тому времени, когда они вышли оттуда, ветер заметно усилился. Он взметнул пыль на дороге. Возница весело хлестнул коней.
— Н-но, детушки мои!
Отдохнувшие кони оживились. Повозка бойко покатила в густом облаке пыли.
Когда они въехали в Кирмитлы, возница придержал коней. Он обернулся к своей спутнице, глаза их встретились. Женщина и не пошевельнулась, чтобы сойти с повозки.
— Эмине, это ваша деревня.
— Да? Значит, наша деревня.
И тогда он что было сил хлестнул коней. И арба покатила по узкой и длинной, как бечева, дороге, по бескрайней долине, в сторону деревни Хемите.
Одно из наиболее важных мест любого города — мусорная свалка. Задумывались ли вы когда-нибудь о том, какое значение она имеет для города? Да это, если хотите знать, вещь наипервейшей необходимости. Я и не предполагал, что свалка имеет такую значимость, пока мне не довелось одну из них посетить. Вот тогда-то я понял, что мусорная свалка — зеркало города.
Один из самых прекрасных городов на свете — Стамбул. Тот, кто хоть разок вдохнул полной грудью стамбульский воздух, на всю жизнь подпадает под очарование этого города. Спокон веков художники воссоздают его красоту на своих полотнах, фотографы запечатлевают его достопримечательности. А сколько стихов и песен сложили о Стамбуле! Не счесть. И однако ж, признаюсь вам, ни одно из творений искусства, ни один, даже самый великий, мастер пера или кисти не смогли рассказать мне столько сокровенного об этом городе, как обыкновенная мусорная свалка.
В тяжелые времена стамбульская свалка источает удушливое зловоние мертвечины. Когда город чист, то и «ароматы» свалки почти неразличимы. Когда же город утопает в запахе цветов и благовоний, свалка тоже становится благоуханной. Вам это кажется невероятным? Но, ей-богу, я не вру, можете мне поверить: свалка и впрямь благоухает. Я знаю, что говорю.
Скажете: тоже, мол, знаток мусорных куч нашелся?! Сейчас я вам все расскажу, и вы поймете, в чем дело. Начну с того, что я обожаю чаек. Нет, не так. Не обожаю, а просто издавна питаю к ним особый интерес. Бывает, часами слежу за этими птицами. На море, на прибрежных скалах или… на городской свалке. До чего ж они занятны, эти божьи твари, такие вздорные и скандальные! Здесь нет нужды подробно рассказывать о повадках этих птиц. Когда-нибудь я займусь ими всерьез и напишу солидный труд об особенностях этих вечно прожорливых и дерзких созданий. Чаще всего чайки ведут самую непримиримую борьбу за существование именно на свалках.
Вторая причина, по которой я заинтересовался таким примечательным местом, — наш сосед Рюстем-чавуш, усатый весельчак, в котором, можно сказать, жизнь бьет ключом. Родом он из Сиваса, но вот уже десять лет, как обосновался в Стамбуле. Рюстем-чавуш — мусорщик. Года четыре назад его назначили старшим в команде мусорщиков. Тогда-то он и приобрел участок рядом с нашим домом. Первым делом он посадил там три тополя, потом обнес участок изгородью. В первую же весну за изгородью буйным цветом вспыхнула жимолость, затопляя весь наш квартал волнами пьянящего аромата. Никто из соседей, и, мне кажется, даже сам Рюстем, не заметил, как на участке появился дом. Он вроде бы вырос сам собою, вроде бы стоял здесь уже сотни лет — всегда одинаково чистенький, свежий, сверкающий светло-зеленой краской, отражающий свет тремя широкими окнами.
Вскоре появилась жена Рюстема. Она оказалась невысокой крутобедрой молодкой с раскосыми, немного навыкате глазами. Было ей лет двадцать пять. Эта женщина ни минуты не оставалась без дела. С утра до вечера терла стекла, скоблила полы, вскапывала землю в саду — короче, не могла угомониться, пока не превратила свой домик в самый аккуратный во всей округе. И хотя жилище Рюстема-чавуша со всех сторон было окружено виллами богачей, оно отнюдь не казалось рядом с ними убогим.
Случалось, я заставал супругов любующимися своим детищем, и весь их вид излучал неприкрытое довольство. Заметив, что чужой проник в их тайные мысли, они смущались, словно дети, краснели до корней волос и убегали в дом. Но постепенно они привыкли ко мне и охотно делили со мной свою радость. Мы подолгу вместе любовались нарядным домиком и ухоженным садом. Наступила весна, и в саду распустились цветы. Под окнами цвели герани и петуньи. Право же, этот дом одним своим видом способен был сделать человека счастливым, словно прекрасная картина, написанная великим художником.
У Рюстема-чавуша было двое детей — дочь и сын. Мальчишка рос на удивление неугомонным. Часами носился по улице, то и дело попадал в грязь, но каким-то чудом умудрялся не испачкаться. Грязь к нему вроде бы не приставала. Девочка была постарше, она всегда застенчиво улыбалась и казалась сдержанной, молчаливой, даже печальной. Нежный овал лица, полные губки придавали ее облику недетскую завершенность, да и держалась она как взрослая. Вся эта семья, их дом, сад, цветы излучали любовь и счастье. Они заражали своим довольством всех вокруг. Бывают такие люди, одного взгляда на которых достаточно, чтобы душа преисполнилась покоем и умиротворенностью.
Едва тоска и отчаяние вкрадывались в мое сердце и жизнь начинала казаться безрадостной и унылой, я выходил на улицу и смотрел на маленький домик, окруженный цветущим садом. И тотчас бремя забот и огорчений спадало с моих плеч, и ко мне возвращалась уверенность в собственных силах.
Любил я также слушать, как этот человек — здоровяк, с красивыми пышными усами, одетый в форменную одежду мусорщика, — вернувшись с работы, берет в руки багламу[41] и приятным задушевным голосом поет никогда не слышанные мною песни. О чем он пел — о радостях или печалях? Не знаю. На расстоянии я не мог угадать слов, но стоило мне войти в дом, как Рюстем, немного смущенный, тотчас прятал свою багламу за сундук. Не раз я просил его спеть еще что-нибудь, он не поддавался на мои уговоры. До сих пор жалею, что так и не смог послушать вблизи эти прекрасные, загадочные песни.
Рюстем-чавуш относился ко мне с симпатией. Я интересовался его работой, и когда я однажды попросил сводить меня на свалку, он не только не смутился, но даже обрадовался.
Мусор со всего города свозили далеко на окраину, туда, где обычно обжигают кирпич. Рюстем следил за работой всех мусорщиков. Когда они под его присмотром начинали сжигать отбросы, то все вокруг наполнялось таким нестерпимым зловонием, что трудно себе представить нечто более омерзительное.
Именно здесь, во владениях Рюстема-чавуша, я понял, что о сущности города можно судить в первую очередь по его свалкам.
Среди выброшенных вещей можно обнаружить самое неожиданное: к примеру, часы — наручные, настольные, карманные. И часто совсем новые. Кольца, браслеты, броши, случается, золотые, с бриллиантами. Карандаши, авторучки, ножницы, катушки ниток, очки, деньги. Все, чем пользуются горожане, можно найти в мусоре. Любую находку мусорщики делят между собой по-братски. Только карандаши и ручки не оставляют себе. Стоит кому-нибудь из них наткнуться на ручку или карандаш, как он радостно, словно выискал золото или алмаз, кричит:
— Эй, Рюстем-чавуш! Гляди-ка, вот карандаш! Да какой красивый! Совсем новенький, красный.
— Рюстем! Еще одна авторучка! Зеленая!
— Рюстем-чавуш! Смотри, ручка прямо в футляре! Не меньше сотни лир, должно быть, стоит.
Рядом с чавушем всегда стояло наготове ведро с мыльной водой. Сначала он внимательно осматривал находку, потом как следует отмывал, отчищал ее и откладывал в сторону. Он много раз предлагал своим товарищам делить поровну и карандаши, но те и слышать об этом не хотели. Ведь у Рюстема — дети, и они учатся. Никто из мусорщиков не сомневался, что в будущем дети Рюстема станут большими людьми. Пусть бы они хоть сто лет кряду находили ручки и карандаши, все равно отдавали бы их детям Рюстема. Это им доставляло радость. Нашедший карандаши чувствовал себя своего рода благотворителем и был от этого безмерно счастлив. И впрямь, ничего не жаль для будущего великого ученого или просто хорошего человека. Уж кто-кто, а детишки Рюстема мусорщиками не станут. Вот почему Рюстем-чавуш не считал себя вправе лишать своих подчиненных этой радости. К тому же ребята так любят цветные карандаши и ручки! Каждый вечер Рюстем приносит им их целую кучу — и всегда забавляется тем, как они вместе с матерью пытаются на глазок отгадать их число. Они редко ошибались.
Дочка Рюстема-чавуша училась в пятом классе. У ее одноклассников было все, о чем только можно мечтать, — новые платья, красивые сумки, в школу и из школы их возили на машинах. У них было все, кроме… карандашей. Нет, конечно, у них были отличные карандаши, но ни у кого из них, даже у тех, чьи родители владели писчебумажными магазинами, не было столько. Как же это здорово — обладать таким несметным богатством! Когда девочка думала о своих карандашах, глаза ее вспыхивали, щеки покрывались румянцем.
Одно лишь безмерно огорчало ее — никто не знал о ее сокровище. Она не могла приносить свои карандаши в школу. Если б она сделала это, у всех, наверное, глаза на лоб полезли бы от изумления. У нее была тысяча цветных карандашей! Красных, черных, синих, оранжевых. Когда она собирала их все воедино, получалась многоцветная гора.
Девочка больше всего боялась, что, если она принесет хотя бы часть своих карандашей в школу, ее первым делом спросят, откуда они взялись. Что она скажет в ответ? Что ее отец мусорщик приносит их со свалки? Пусть уж лучше ее убьют — она не признается в этом. Но ведь как-то же надо объяснить, потому что она должна принести карандаши в класс и показать всем!
Может, сказать, что их купили ей в подарок? Но кто поверит? Даже детям миллионеров не дарят столько карандашей. Она думала и думала об этом целыми днями.
Как-то раз девочка не утерпела и положила часть своих карандашей в портфель, принесла их в класс, но так и не решилась показать ребятам. Целую неделю она носила их с собой в школу. Может быть, тем дело и кончилось бы, если б она однажды не встретила случайно одного знакомого парня. Звали его Эрол, он работал в большом магазине канцелярских принадлежностей в районе Османбей. Обычно она покупала у него тетради. Там, где он работал, было много карандашей. Ах, если б Эрол оказался ее родственником, к примеру двоюродным братом! Тогда она могла бы сказать: «Карандаши подарил мне двоюродный брат Эрол». Она всю ночь не спала, думала об этом. А наутро, когда шла в школу, ее портфель и карманы были набиты цветными карандашами.
Перед уроками девочка показала свое богатство соседке по парте Сабахат. Родители Сабахат держали ювелирную лавку в Капалычарши[42]. У них там было видимо-невидимо золотых браслетов. И все равно Сабахат никогда не покупали столько карандашей.
— А…а… а откуда у тебя столько? — спросила ошарашенная Сабахат.
— Мне их дарит мой брат Эрол, — не задумываясь ответила Нериман. — Каждый вечер приносит. У него в Беязиде огромный магазин, и там горы карандашей. Ты что, не знаешь моего двоюродного брата Эрола? Он молодой, еще даже не женат.
Сабахат тут же сообщила всему классу:
— Ой, ребята, у Нериман столько карандашей, столько! Целая тысяча! Если вру, пусть у меня язык отсохнет!
Одноклассники обступили Нериман. И впрямь, у нее было столько карандашей, сколько никто из них отродясь не имел.
— У нее есть двоюродный брат, — продолжала взахлеб подружка. — Он еще даже не женат. И в Беязиде у него огромный магазин, где уйма карандашей. Нериман, а если мы к нему пойдем, он нам тоже даст карандаши?
Именно об этом Нериман и мечтала!
— М-м-м, знаешь, Сабахат, а ведь Эрол просил меня передать это тебе, — и она протянула подруге несколько цветных карандашей. — Я ему так много рассказывала о тебе. Я ему сказала, что ты — моя лучшая подружка. Вот он и передал их тебе в подарок.
Сабахат рассмеялась.
— Вот здорово! Спасибо.
Прозвенел звонок. Под восторженными взглядами одноклассников Нериман спрятала карандаши обратно в портфель. Наконец-то она почувствовала себя наравне со всеми. Ее радости не было предела.
С того дня девочка ежедневно приносила в класс полную сумку карандашей. Она всех одаривала ими, ей ни капельки не было жалко. Отношение к ней одноклассников тоже изменилось. Теперь они уважали ее. А как же иначе — ведь никто из них больше не покупал карандаши в магазине. Эрол приносил столько, что всем хватало. Если бы Нериман вздумала подарить карандаши всем ученикам школы, у нее все равно осталось бы много.
Так бы оно и дальше шло, если бы не один крайне неприятный случай. Все испортил этот чертов сын бакалейщика Зюхтю, этот болван, кривоносый врун, свинья, обжора. До чего ж он противный, этот Зюхтю, просто смотреть тошно! Да-да, все он испортил.
Однажды, когда урок уже начался, Зюхтю поднялся и сказал учителю:
— Пусть Аллах лишит меня жизни, если я говорю неправду, но Нериман украла мой зеленый карандаш. Я видел его у нее в сумке. Он у меня меченый. Я сделал на нем две насечки. А сейчас он в сумке у Нериман.
Учитель подозвал к себе девочку и велел раскрыть портфель. Он очень удивился, когда увидел в нем столько карандашей. Зюхтю бросился к сумке и вытащил свой карандаш.
— Вот он, учитель!
— Где ты взяла так много карандашей? — строго спросил учитель.
Нериман была готова к тому, что рано или поздно ее спросят об этом, и потому ответила спокойно:
— Мне дал их Эрол. Дома у меня еще больше.
Учитель недоверчиво взглянул на девочку.
— Пойди домой и принеси все, что у тебя есть. — И, уже обращаясь к Зюхтю, добавил: — Верни этот карандаш Нериман.
— Но, учитель…
— Верни!
Учитель взял карандаш из рук Зюхтю и протянул его девочке. Она, сложив все свои карандаши в сумку, кинулась к двери. Учитель крикнул ей вдогонку:
— Портфель оставь здесь!
Нериман вернулась, поставила сумку на стол и побежала домой. Дома она сложила все карандаши в холщовый мешок и вернулась в школу.
— Вот, — запыхавшись, протянула она мешок учителю.
— Ладно, садись.
А сам направился к директору школы и рассказал ему обо всем случившемся. И тогда директор обошел все классы и сказал, чтобы те, у кого в последнее время пропали карандаши, собрались во время перемены у его кабинета. Вскоре у дверей директорского кабинета гудела большая толпа — едва ли не половина всех учащихся школы. Одни потеряли карандаши, у других они были украдены.
— Какой карандаш у тебя пропал? — спрашивал директор каждого по очереди.
Ученик объяснял какой. И тогда директор отбирал из сумки Нериман именно такой карандаш и возвращал владельцу. Почти всем он вернул их потерянные карандаши. Дети не лгали. Это и впрямь были их карандаши.
— Объясни, как ты могла украсть так много карандашей?
— Я не крала.
— Ну хорошо, допустим, этот твой родственник Эрол миллионер, но почему он дарил тебе только карандаши? В подарок можно принести один, два, ну десять. Но сотни?..
— Да, мне их приносил Эрол. У него магазин забит карандашами.
Наконец директор понял, что не добьется правды от Нериман.
— Иди и приведи родителей, — сказал он.
Девочка вернулась домой и, заливаясь слезами, упала на кровать. От плача у нее опухли глаза, но мать так и не смогла дознаться причины слез. Вечером вернулся с работы отец с очередной партией карандашей. Он, как всегда, протянул их дочери, но она вдруг со злобой вышвырнула их в окно. Мать, плача, рассказала обо всем мужу.
Нериман умоляла родителей:
— Не говорите, что карандаши со свалки. Скажите, что их подарил Эрол. Ну пожалуйста, ради Аллаха.
— Так ведь никто ж не поверит, доченька.
— Пусть не верят!
— Разве лучше, если тебя назовут воровкой?
Чуть не до ночи родители уговаривали девочку, но она была непреклонна.
— Если вы скажете, откуда они, я не знаю что с собой сделаю.
Рюстем-чавуш знал свою дочь, она и в самом деле могла наложить на себя руки.
— Хорошо, доченька, я скажу, что их дарил тебе двоюродный брат Эрол.
Рано утром отец и дочь отправились в школу. Они рассказали директору, какой добрый, замечательный человек их родственник Эрол. В заключение директор попросил назвать адрес магазина Эрола. Отец и дочь на минуту смутились, но потом Рюстем-чавуш назвал какой-то вымышленный адрес.
Спустя несколько дней произвели расследование, выяснилось, что Нериман все выдумала. Значит, она воровала карандаши. За это ее исключили из школы.
Я узнал об этом слишком поздно. Я поспешил к дому Рюстема-чавуша, но застал его запертым. Целую неделю я ежедневно заходил к ним, но так никого и не увидел. Дверь по-прежнему была на запоре.
Спустя шесть месяцев мы переезжали в Басынкёй, и все это время дом Рюстема-чавуша пустовал. Детвора квартала оборвала и потоптала прекрасные цветы в их саду. Не стало красных, голубых, розовых гераней.
Я отлично знаю стамбульскую свалку. Мне помог в этом Рюстем-чавуш. Да, мусорные свалки — зеркало городов. В грязных, подлых, бессердечных городах свалки на редкость зловонны.
Чайки любят прилетать сюда. Они садятся на горы мусора и отбросов, и тогда все вокруг становится белым. Чайки прикрывают собой отвратительную грязь.
Да, на свалке многое можно найти — и цветные карандаши, и порой даже золото.
Жена и две девочки увидели его еще издали, когда он, ссутулившись, брел от реки. Они радостно кинулись навстречу. Девочки обхватили ноги отца, а он весело сгреб их обеих разом и подхватил на руки. Во взгляде жены застыл немой вопрос. Она не решилась произнести: «Где ты пропадал столько дней?»
— Отыскал, — выдохнул Шахан Ахмед. — Отыскал. Теперь считай, мы спасены. Шутка ли — столько лет мучений! Наконец-то… Потерпи год-другой — и увидишь…
Он зверски устал, но глаза его смеялись.
— Подумать только, жена: пятнадцать лет очищаем поле от камня, каждый клочок с боем берем у леса. И каждый год сель коверкает землю. Каждый год начинай все сначала. Хватит!
Так вот, оказывается, почему муж пропадал три дня и три ночи.
— Да, все сначала, — одними губами повторила она.
Они пришли домой. Ахмед растянулся на чистой шерстяной попоне.
— Ой-ой-ой, какое место я отыскал! Вот уж куда селю сроду не добраться. А земля какая! Не знаю, сколько лет водой намывало туда лучшие почвы со всей округи. Речку Кешиш знаешь? А где утес Чагшак, знаешь? Там еще река петлю делает. Что за лес там! Что за лес! Макушки — под облака, стволы — в пять обхватов. Справиться бы с таким лесом, очистить участок, и тогда — увидишь — можно будет снимать урожай в сто, нет, в двести раз больше, чем здесь. Что ни говори, а нет у нас иного пути. Давно я приметил то место, да только все недосуг было. А теперь так опостылела вечная нищета — сил нет. Давай, жена, судьбу испытаем. Пусть хоть три года, хоть пять, хоть десять лет положу на это дело, но своего добьюсь. Вот где она уже у меня, эта нищета! — и он провел ребром ладони по горлу. — Выкорчую корни, посажу хлеб. И заживем!
На другой день Ахмед поднялся ни свет ни заря. Первым делом поспешил к кузнецу — заказать топор, кирку и лопату. Когда инструмент был готов, он прихватил веревку потолще и вместе с женой отправился в путь.
Место, что он выбрал, находилось в полутора часах ходьбы от деревни. Жена, глянув на огромные деревья, только ахнула и долго качала головой. Наконец она сказала:
— Ахмед, не осилить нам это дело. Здесь над каждым деревом месяц придется хребтину ломать. Да что там месяц — два, три, полгода. Брось, пока не поздно. Давай лучше очистим участок горелого леса возле нашего старого поля.
Ахмед промолчал.
— Ой, Ахмед, дети с голоду помрут, прежде чем урожая дождемся. Думаешь, в деревне никого умней тебя не нашлось? Думаешь, тебе одному приглянулась эта земля? Только ведь силы надо считать.
— Я одолею. Будет здесь поле. Урожай будет в сто раз больше, чем у всех.
Он размахнулся и вонзил топорище в здоровенный, необхватный ствол векового гиганта.
— А вдруг увидит лесник?
— Ничего. У меня есть для него два улья с медом. Начнет цепляться, так я его медом ублажу. — И он второй раз ударил по дереву.
Места, в которых они жили, назывались Грушевым Колодцем. В самой сердцевине Таврских гор затерялись далеко разбросанные друг от друга хуторки — всего в один-два двора каждый. Здесь почти не было плодородной земли. Люди с превеликим трудом отвоевывали у дремучих лесов крохотные поля, кладя на это два, а то и три года жизни. Рубили, корчевали, жгли, и однако же редко кому удавалось снимать с них урожай больше трех лет кряду, потому как набегал сель и сносил плодородную почву, словно ножом срезал. И оставались на месте посевов голые скалы.
Шахан Ахмед, как и все, сколько помнил себя, рубил, жег, корчевал. Не сосчитать, сколько гектаров леса он перевел и сколько раз приходилось ему начинать все сызнова. На сей раз он решил перехитрить природу и отвоевать у леса такую землю, которая будет не по зубам никакому селю.
Нанося третий удар по стволу, он рассмеялся:
— Бог даст, жена, выправимся.
— Дай бог, дай бог.
Удары следовали один за другим, но к вечеру Ахмед лишь наполовину подрубил огромный ствол.
— Ничего, — бодрился он. — Только поначалу трудно приходится. Неужто не смогу одолеть по дереву в день?
На второй день повалил Ахмед дерево. Еще два дня ушло на корчевку и еще четыре — на то, чтобы оттащить ветви и корни на берег речки Кешиш и спустить их в воду, чтобы лесник ничего не узнал.
Так прошло шесть месяцев. Но однажды лесник все-таки напомнил о себе. Ахмеда это не обескуражило, он явился к леснику с щедрым подношением, и тот, довольный, умолк.
Четыре года понадобилось на то, чтобы очистить от леса шесть дёнюмов земли. Днем Ахмед рубил, по ночам корчевал пни. Ахмед так изменился, что и на человека перестал походить. Бывало, встречные шарахались от него. Руки у Ахмеда задубели, как автомобильные шины, ноги и плечи покрылись незаживающими ссадинами и язвами. Только глаза по-прежнему горели неукротимым огнем.
Он вспахал поле, засеял его пшеницей.
— Жена, — говорил он, — видела ли ты прежде такую землю? Жирная, сочная. Поищи-ка такую в Чукурове.
Поле распласталось перед ними, как неведомый спящий зверь с лоснящейся черной шкурой.
В тот год Ахмед получил неслыханный урожай. Пшеница взошла такая густая да ровная, что даже тигру было бы трудно пробраться сквозь нее.
Когда Ахмед продал урожай, то первым делом купил две коровы. Жене и детям — новую одежду и обувь. В тот год им не пришлось спускаться на равнину на поденщину. Хватит кормить комаров на рисовых полях и гнуть спину на сборе хлопка!
Молва об удаче Ахмеда быстро разнеслась по окрестным селениям. Прослышал о ней и Ариф-ага, который до сего дня считался полновластным хозяином Грушевого Колодца. У кого в чем нужда, тот на поклон к Арифу-ага. Если надо что-то продать, то кто же купит, как не Ариф-ага. Он первый советчик, первый помощник. Все крестьяне ходили у него в должниках. Разве что женами не приходилось делиться с ним. Во всем же прочем Ариф-ага был бучукчулуком, то есть компаньоном.
Есть такая система компаньонства — бучукчулук. Положим, кому-то нужна кобыла. Ариф-ага дает ее — пожалуйста, притом навсегда, только с одним уговором: каждого второго жеребенка, что принесет кобыла, отдавать ему. То же самое с курами, пчелами, посевным зерном.
— Ага, — сказали ему, — завелся еще один богатей в наших краях. Шахан Ахмед в силу входит. Он говорит, что, пока у него есть его чудесное поле, он сам себе хозяин.
— Так прямо и говорит? — переспросил Ариф-ага. И больше не обронил ни слова, но, не откладывая, поехал к начальнику уезда и подал бумагу, где черным по белому было выведено:
«Прошу освободить мое поле в излучине речки Кешиш, незаконно захваченное Шаханом Ахмедом, сыном Мустафы из Грушевого Колодца. Это поле в семь с половиной дёнюмов принадлежало еще моему отцу…»
Спустя пару дней начальник полицейского участка прибыл в Грушевый Колодец и самолично произвел опрос крестьян. Люди подтвердили правоту Арифа-ага, и в тот же день было принято решение вернуть землю ее законному владельцу. Начальник опирался на статью закона под номером двадцать три одиннадцать.
Шахану Ахмеду предоставлялось право опротестовать это решение через суд. Ничего иного ему не оставалось. Впервые простой крестьянин посмел подать в суд на Арифа-ага. Одно это чего-нибудь да стоило! Соседи посмеивались за спиной Ахмеда — муха вздумала тягаться со слоном!
— Плюнь, Шахан Ахмед, — говорили ему. — Посмотри, кто ты и кто он. Только изведешься понапрасну. Все равно поле перейдет к Арифу. Не бери позор на свою голову.
Ахмед и слушать не желал доброхотов.
Однажды, когда он возвращался с очередного судебного разбирательства, его подкараулили люди Арифа-ага — и так избили, что переломали половину ребер. Три месяца провалялся он в постели, насилу оклемался, но от своего не отступил.
Тем временем Ариф-ага сдал поле Кель-Дурмушу на условиях бучукчулука, то есть половина урожая — Арифу-ага, а половина — Кель-Дурмушу.
Ахмед не мог видеть своего бывшего поля, не мог слышать о нем. А судебному разбирательству не было конца. Чтобы погасить все новые и новые расходы, Ахмеду пришлось продать коров, потом отдать за пятьдесят лир в месяц старшую дочку в услужение секретарю начальника уезда.
С трудом он отбирал у жены сначала коров, потом любимицу дочку. «Легче мне с жизнью расстаться, Ахмед!» — рыдала женщина.
— Не реви! — утешал ее Ахмед. — Вернем поле, опять засеем его. Купим коров, заберем девочку и на поденщину ходить не станем. Помяни мое слово.
И жена уступила.
Пять или шесть лет длился судебный процесс. Ахмед работал на поденщине как вол и все заработанные деньги отдавал судейским. О нем уже шла молва. О нем рассказывали как о диковинке. И все-таки он проиграл. Окружной суд подтвердил предыдущее решение, а подать на кассацию Ахмед не смог — не осталось ни сил, ни денег.
Совершенно разбитый вернулся он в деревню. Жена с первого взгляда поняла, что судьба их решена, и запричитала, заголосила. Крестьяне, те самые, что еще недавно давали в суде ложные показания — не иначе как из зависти к Шахану Ахмеду, — пришли в тот день в его дом. Все они казались смущенными и подавленными. Уж кто-кто, а они доподлинно знали, каким трудом досталось поле Ахмеду.
— Прости нас, брат. Мы поступили подло. Теперь-то видим. Ты оказался единственным среди нас настоящим человеком. Прости, если можешь.
Шахан Ахмед не поднимал опущенных долу глаз. Лишь несколько дней спустя он смог взглянуть в лицо жене.
— Нет у нас больше поля… — сказал он.
— Нет поля, нет поля, — эхом отозвалась она. — Только и осталось что два улья. Сними с них мед, что ли.
— Ульев тоже нет. Я отдал их леснику. — И вдруг глаза Ахмеда дерзко сверкнули. — Где мой топор, жена? Тащи сюда. И кирку, и лопату. Знаешь, я ведь еще пять лет назад приметил одно местечко, лучше старого во сто крат. Там будет урожай больше прежнего. И корову купим, и ребенка вернем. Пусть-ка попробуют забрать это поле! Слышала, что соседи говорили?
Едва занялась заря, он уже был на новом месте. Размахнулся и вонзил топорище в необхватный ствол. Еще и еще раз. Он рубил, и гулкое эхо катилось по склонам гор.
Все вокруг было охвачено зноем. Ребята вышли из реки и забрались под ежевичные кусты, где было темно и сыро, вроде как в пещере. Они лежали на влажной земле, думали, мечтали, каждый о своем. Так они нежились часами в ленивой дремоте, втроем, вчетвером или вшестером.
— Ш-ш-ш-ш, ребята, — обронил вдруг Белобрысый Али. — Не шевелитесь!
Они замерли. В двух шагах от них беззвучно катила свои воды река, лишь изредка раздавался всплеск волны. Река серпантином вилась до самой деревни, поблескивая на плоской равнине оловянной лентой.
— Как только заснет Мурат… — радостно продолжал Белобрысый Али. — Как только он крепко заснет…
— Как только заснет… — шепотом, словно заклинание, повторили ребята.
А одиннадцатилетний Дурмуш добавил:
— Спит он так крепко, что, хоть догола его раздень, не почувствует…
Белобрысый ковырял землю большим пальцем ноги. Был он таким тощим, что хоть ребра пересчитывай. Рос без отца и потому слыл самым отпетым из всей деревенской ребятни.
— Ох, не заснет он, нет, не заснет, — заключил Али.
Один из мальчишек лежал с самого краю и неотрывно наблюдал в просвет между ветвями за бахчой. Земля на ней пересохла и потрескалась, кое-где лишь выделялись островки густой, припорошенной пылью зелени, в основном же бахча была вся увита пожухлыми длинными плетьми, да местами торчали на ней виноградные черенки. Арбузы — дыни, арбузы — дыни лежали рядами. Огромные, необъятные арбузы и овальные дыни с шафранной коркой. Дыни источали вязкий, теплый, сладостно-густой аромат.
Но вот появился Мурат, подпоясанный ярко-красным кушаком. Он был здоровенный, широкоплечий. Лицо злобное. Длинные желтые усы угрюмо обвисли.
У Мурата не было ничего, кроме этой бахчи. Ни поля, ни сада, ни лошади, ни ишака. Ничегошеньки. Зато такой бахчи, как у Мурата, не было ни у кого в их местах. Она протянулась по песчаному берегу реки.
Мурат, как всегда, сердито расхаживал под навесом, рядом с которым валялись кучей арбузные и дынные корки, а также перезревшие и подгнившие арбузы и дыни. От них шел запах как от забродившего вина. Легкие пчелы и огрузшие шмели и шершни вились над этой кучей. Их крылья искрились зеленью и голубизной.
Он впрямь видел все это — тот мальчишка, что лежал с самого краю, — или ему привиделось? Как знать… Это был Дурмуш. Он лежал и смотрел на шершней, и ему казалось, что он даже различает тонкие красные полоски у них на брюшках, красные, как бекмез[43]. А крылья у шершней голубые. Соты у желтых пчел совсем белые. Как много там пчел. Жара и пчелы…
Дурмуш, волнуясь, почти выкрикнул:
— Сейчас, сейчас заснет!
Он тут же раскаялся в этом, но не успел и слова сказать в свое оправдание, как Белобрысый Али, сердито скрипнув зубами, уже набросился на него:
— Ах ты сукин сын! Не хватало еще, чтобы он услышал.
Дурмуш виновато промолчал. А Белобрысый повторил свой приказ:
— Смотри в оба и не зевай! Как только заснет, подай знак.
Дурмуш был мастак определять, спит ли Мурат, борется ли с дремотой или просто лежит, размышляя о чем-то. У Дурмуша так здорово это получалось, что никто из ребят не удивился, если б он сказал, что угадывает мысли Мурата на расстоянии.
Бывало, Дурмуш не приходил сюда с ребятами, и тогда им не удавалось ничего украсть с бахчи. Никто из них не умел определять, спит Мурат или бодрствует. Без Дурмуша они часто нарывались на хозяина бахчи, и им доставалось горяченьких.
Белобрысый подтолкнул Дурмуша:
— Ну, как он там?
— Сидит, шевелит мозгами, — невесело отозвался Дурмуш.
Это было самое неприятное — когда Мурат просто так сидит, даже не опираясь на стойку навеса. Значит, каким бы усталым он ни был, ни за что не уснет.
— Так и будет сидеть? — спросил Али.
— Откуда я знаю?
Дурмуш был не в духе, и Али не стал с ним пререкаться.
Некоторое время они помолчали. Слышались только всплески волн и равномерный пчелиный гуд. Белобрысый Али задремал и потому не сразу понял, что это там Дурмуш горячо шепчет.
— Уснул…
— А? — встрепенулся Али.
— Уснул, говорю, — дрожащим от волнения голосом повторил Дурмуш.
Трое голых мальчишек выбрались из прохлады ежевичных кустов и метнулись в сторону бахчи. Горячая земля обжигала им ноги. Они торопливо заполняли прихваченные с собой торбы арбузами и дынями. Потом сбежали к реке и поплыли вниз по течению со своей добычей.
А когда были уже далеко от бахчи, услышали у себя за спиной грохот ружейного выстрела. А потом… потом долгий громкий хохот.
Так повторялось из раза в раз. Ребята, искупавшись, прятались под кустами ежевики, Дурмуш наблюдал за Муратом. Когда тот наконец засыпал, они устраивали набег на бахчу. Потом — вниз по течению с мешками, набитыми арбузами и дынями. И всегда им вслед раздавался ружейный выстрел и протяжный звонкий смех. Этот смех катился по всей Чукурове — радостный, светлый, озорной.
Каждое лето одно и то же. Пока мальчишки не выросли, не возмужали, не обзавелись своими домами, семьями. Теперь у каждого из них росли свои собственные сорванцы. Сами они давно уже перестали таскать с бахчи Мурата арбузы и дыни. Но им на смену пришли их сыновья, а тем в свой черед новая поросль мальчишек. Всегда находилось кому обчищать бахчу Мурата.
Сам Мурат сильно переменился: его желтые усы побелели, он весь как-то усох, съежился, спину его согнула старость. Только бахча оставалась прежней.
Каждое лето деревенские мальчишки таскали с нее арбузы-дыни, и всякий раз им вслед раздавался холостой ружейный выстрел. Единственное, что переменилось, — это смех Мурата. Он больше не был раскатистым и веселым. После выстрела раздавалось тонкое хихиканье и… наступала тишина. Это пугало мальчишек и их отцов. Но что они могли поделать? Не могли же они отказаться от такой забавы!
И опять полуденный зной разливался над равниной. И пятеро голых мальцов мчались по берегу реки.
Они с плачем ворвались в деревню, а вскоре к реке бежали все жители деревни. Женщины и дети громко плакали. Парни вытащили из воды худенькое тельце мертвого мальчугана. В его левом боку зияла огромная, величиной с ладонь, рваная рана.
Люди сразу все поняли.
— Вай, что натворил этот зверь! Он зарядил ружье пулей дум-дум.
Под вечер Мурата в наручниках вели по деревне. Он шел понурясь, в лице — ни кровинки. Спина его совсем согнулась, ноги заплетались. Крестьяне бросали в него камни и комья навоза. Мурат ни разу не поднял голову, не огляделся. Он покорно брел меж жандармов, и одежда его была вся в грязи и навозе.
Не первый год мы с ним приятели. Здесь у нас в Менекше, в районе Флорья, все его знают и любят. Не было случая, чтобы он кого-нибудь обидел. Как его настоящее имя, откуда он родом — никто не знает. У него не все в порядке с речью — картавит, как маленький, и фразы складывает незатейливые, короткие. Только взглянешь на него, и сразу ясно: такой и муравья не обидит. Для всех он просто Чакыр. Вот я, к примеру, давно с ним дружу, но тоже имени настоящего не знаю. Чакыр да Чакыр… И как-то так получалось, что я ни разу не мог спросить его, из каких мест он родом. Что-то есть в нем такое, что мешает задавать лишние вопросы.
Чакыр не из болтунов. Все наши ребята рыбаки — зубоскалы, задиры, драчуны, но только не в его присутствии. Не то чтобы боялись его или недолюбливали. Напротив. А вот поди ж ты, не удаются шуточки да подначки, когда Чакыр рядом. Чистюля он какой-то, блаженный.
Вот я с чего начал? С того, что мы с ним давние приятели. А ведь, коли призадуматься, неточно я выразился. У меня, если хотите знать, во всем мире не найдется и пяти человек, к которым я был бы по-настоящему привязан. Один из них — Чакыр. А почему? Бог знает. Уж во всяком случае, не потому, что мы часто с ним встречаемся и болтаем о том о сем. Может, характерами сходимся? Или общие мысли имеем? Эх, если бы я мог с уверенностью сказать, о чем думает Чакыр! Только ведь никому не дано читать чужие мысли. Отчего ж я так сильно привязался к этому человеку? Спросите у Чакыра, и он тоже не сможет ответить. Наверняка начнет бормотать что-то вроде: «А, это вы о нем спрашиваете?.. Да-а-а, мы с ним друзья». И поспешит отойти в сторонку.
Не упомню случая, чтобы он попросил меня о чем-нибудь. А вздумай я ему что подарить, уверен, взять не захочет. Хоть расшибись, не возьмет. «Я, — скажет, — ни в подарок, ни в долг брать у тебя ничего не могу. И не хочу. Ты мне друг. Может, я чудак, но не хочу, чтобы на нашу дружбу пала тень». Вот так-то… Бывало, я из кожи вон лезу, чтобы уломать его. «У врага стыдно брать, — говорю, — но друга нельзя обижать отказом». А он знай лишь посмеивается. Красивый у него смех. Он словно бы молодеет, когда смеется. Кстати, сколько ему лет? Понятия не имею. Даже приблизительно сказать трудно. То он выглядит за сорок, то и тридцати не дашь. День на день не приходится. А спросишь напрямую, так он замолчит, призадумается, а то и вовсе отойдет подальше и долго слоняется по берегу моря, погруженный в невеселые думы.
Как-то раз он пришел ко мне радостный, сияющий, словно отыскал давно потерянную вещь. Помалкивает, как обычно, а у самого на лице написаны лукавство и гордость. Никогда прежде не видел я у него такого выражения. «Свершилось! — вдруг выпалил он. Но в тот же миг, очевидно, раскаялся в сказанном, поник, слинял как-то. Потом торопливо добавил: — Разве на земле нет людей, кроме друзей и врагов? И я веду с ними дела…»
Нет, он неисправим! Мучается, ищет, страдает и наконец вроде бы прозревает: есть на земле не только друзья и враги…
Волосы у Чакыра рыжие, густые, блестящие, плечи — широченные, сильные, и поступь могучая, будто не человек, а каменный монумент шагает. Частенько у его губ пролегает горестная морщинка, даже когда он смеется. А в карих глазах то и дело вспыхивает ярко-зеленая искорка. Брюки, рубашка, пиджак выглядят на нем как с чужого плеча, но, как ни странно, это лишь красит его.
От Чакыра исходит аромат чистого, безбрежного, сверкающего моря. Так пахнут водоросли — солью, йодом, свежей рыбой, южным ветром. Пройдет он рядом с вами в жару, и сразу пахнет на вас морской прохладой, свежим туманом. Над ним вроде бы всегда стоят белопенистые облака. Ручищи у него тяжелые, натруженные, кулаки как кувалды.
Сидим мы с ним, бывало, на прибрежных скалах и часами молчим. Над морем вьются легкие чайки, носятся стремительно бакланы. Порой море причудливо меняет свой цвет. То вдруг заискрится, вспыхнет яростно, а поодаль — вода черная и стоячая, как в омуте. А потом вскипит, вздыбится черная вода и залучится красновато-сиреневым цветом. Голубые, бирюзовые полосы постепенно переливаются в зеленые и оранжевые. А то вдруг солнечный столб гигантским кинжалом рассечет морскую ширь надвое. В такие минуты Чакыр не может сдержаться и восторженно вскрикивает: «Вот оно, море-то, какое!» И при этом глаза его улыбаются.
Потом мы поднимаемся и уходим. Что мы говорили друг другу, прощаясь? Ей-богу, не помню. Скорее всего, ничего. Днем ли, вечером ли расставались? Тоже не помню.
Как-то раз я повстречал его, когда он только-только вернулся с рыбной ловли. Руки его по самый локоть были в рыбьей чешуе. Увидев меня, улыбнулся. Еще издали протянул огромную живую рыбину. «На, твое счастье! Как только вытащил ее из воды, так сразу решил, что она твоя». Он был беспечен, как ребенок. Сияющим взглядом смотрел то на меня, то на пойманную рыбу, то на море. В какой-то миг мне показалось, что его рука с зажатой рыбой, и лицо, и плечи стали голубыми. Заходило солнце. А Чакыр продолжал на моих глазах покрываться голубизной. «Ну что, увидел?» Я мотнул головой. «То-то же! — засмеялся он. — Лови!» И, не доходя несколько шагов до меня, кинул рыбу. Я поймал ее. «Ешь на здоровье». — «Спасибо», — смущенно пробормотал я.
Рыбаки, что сидели в лодках у него за спиной, тихонько посмеивались. За весь день ему удалось выловить одну-единственную рыбу, и он долго мучился, раздумывая, как мне ее отдать.
Они ведь великие хитрецы, наши рыбаки. И прозорливы, как джинны. Лишь взглянут на человека — и тут же прочтут, что у него на сердце. Спустя пару дней они мне сказали: «Видел бы ты, братец, в тот день Чакыра. Видел бы, как дрожали его руки, как радовался. Чуть с ума не сошел».
Ежедневно Чакыр раскладывал свой улов на расписном деревянном лотке. Он любовался рыбой, как дитя, и не выкрикивал, а пел: «Рыба! Све́жа рыба! По-о-о-окупай!» Он торговал во Флорье, Басынкёе, Ешилькёе[45]. Деньги, не считая, совал в правый карман брюк. Распродав улов, бывало, оглянется по сторонам, потом притопнет по мостовой и, запустив руку в карман и позвякивая мелочью, торопится домой.
Мы опять сидели на скалах. Чайки с пронзительным криком носились над морем. Я впервые видел Чакыра таким злым.
— Ну чего разорались, подлые твари?! Заткните свои поганые глотки! — ругался он.
Несколько раз он поворачивался в мою сторону, явно намереваясь что-то сказать, у него даже растягивались губы и вроде бы удлинялся нос. Но так и не решался, лишь опять обрушивал брань на ни в чем не повинных чаек, так, словно это были не птицы, а оскорбившие его люди. Его, казалось, окончательно выводило из себя то, что чайки не обращали на него внимания.
— Эй вы, гнусные твари! Ослы, свиньи! Песьи морды! Попадите только мне в руки! Уж я поквитаюсь с вами! Схвачу за грязные клювы и не спеша сверну вам шеи!
Неспроста все это было, неспроста. Я чувствовал, что ему невтерпеж поделиться со мной. Наконец я не выдержал:
— Чего ты прицепился к несчастным птицам! Чем они виноваты? Мучает тебя что-то — скажи. Нечего злобствовать впустую.
Он затих, потупился. А когда поднял лицо, я увидел, что щеки у него порозовели, а в глазах появился неестественный блеск.
— Не обращай на меня внимания, — попросил он.
— Да ну тебя в самом деле, горе ты горькое…
Миновало несколько дней. Чакыр как будто избегал встреч со мной. Тогда я решил выследить его. Конечно, так, чтобы он меня не заметил. Оказывается, он перестал выходить в море с рыбаками. Часами крутился у моста, под которым валялась старая лодка, узкая, длинная, какая-то несуразная, краска на ней давно облупилась, доски рассохлись и почернели, фальшборт поломан.
Стараясь не привлекать ничьего внимания, Чакыр то и дело подбегал к лодке, ощупывал ее, заглядывал под днище. Поймав на себе чей-нибудь взгляд, торопливо отходил в сторону, отворачивался, но вскоре опять крадучись подбирался к лодке и опять ощупывал, разглядывал, что-то прикидывал. Порой он, вздрогнув, бросал по сторонам испуганные взгляды, но, убедившись, что никому нет до него дела, продолжал осмотр. Самые противоречивые чувства отражались на его лице: огорчение и надежда, радость и досада. О чем он мечтал, какие строил планы?
Я наблюдал за ним из окна угловой кофейни. Чакыр не мог видеть меня. Он никогда не заходил в эту кофейню. Даже под страхом смерти невозможно было загнать его туда. Почему? Кто знает… Хозяин кофейни, во всяком случае, не знал. Но это факт — никогда он сюда не заглянет.
Примерно с неделю Чакыр крутился вокруг старой посудины, любовался ею, нежно поглаживал потрескавшиеся борта. А потом вдруг сам отыскал меня на морском берегу у той самой скалы, где мы прежде любили с ним сидеть. Он уже не сердился на чаек, не злобствовал и не ругался. С детски озорным простодушием неожиданно попросил:
— Можешь передать Нусрету-бею, что я хочу покрасить лодку, которую он бросил на берегу?
— Пожалуйста, передам. Ты ведь знаешь, Чакыр, что Нусрет-бей мой старый приятель.
— Знаю, знаю, — все так же простодушно сказал Чакыр.
— И это все? — спросил я.
— А что еще? — Он призадумался. Похоже, собирался еще что-то сказать, но так и не решился. — Да, все, — обронил он. — Просто хочу покрасить лодку. — Он облизнул губы. — Я хорошо покрашу.
Еще солнце не взошло, как Чакыр принялся за дело, а к полудню закончил. Он выкрасил лодку в небесно-голубой цвет. Отполировал нос и корму. Два дня потратил на то, чтобы по обе стороны от носа вывести белой краской слово «Голубь». Странная надпись. Ее видно было издалека. А под словом «голубь» нарисовал голубку. Что это был за рисунок, я вам передать не могу. Ничего подобного не выходило из-под кисти ни одного художника во всем мире от древних времен до наших дней. Описать это невозможно. Надо видеть. Видеть лодку с голубкой, распростершей крыла в луче света, стремящейся в неведомую даль безбрежного океана.
С тех пор Чакыр забросил и работу и дом. Он сутки напролет проводил возле красавицы лодки, не сводил с нее влюбленного взора. Порой отступал на шаг и, причмокнув, восхищенно восклицал: «Хороша! Эх, до чего ж хороша!»
Он приобрел нейлоновый парус, голубой с желтым. Наладил тонкую сеть, тросы. Где-то раздобыл старинный якорь. Нусрет-бей не узнал свою развалюху. Когда ему сказали, что это и есть его лодка, он просто отказался поверить.
Дело было сделано, и Чакыр опять стал искать встреч со мной. Он больше не сердился на чаек, но видно было, что его что-то гложет, что он места не может себе найти. И вдруг однажды совсем неожиданно он произнес:
— Хоть бы единый разок выйти в море на этой лодке половить рыбу.
Слова эти вырвались у него непроизвольно, и, очевидно, он в тот же миг пожалел о них.
— Нет-нет, не надо! Еще, чего доброго, хозяин подумает черт знает что. Я и так ему благодарен, что позволил покрасить лодку. Мне и этого достаточно.
Он поспешил прочь от меня, я кинулся следом.
— Погоди, Чакыр! Я скажу Нусрету-бею. Право же, ничего плохого в том нет, если ты разок половишь рыбу в этой лодке.
— Нет! — отрезал он. — Не говори. Он может подумать, будто я только ради этого возился с лодкой. С меня и так довольно.
Я все-таки поговорил с Нусретом-беем. Он лишь удивленно бросил:
— Чудак какой-то, ей-богу.
Чакыр тянул лодку к морю с таким видом, будто священнодействовал. Все жители рыбацкого квартала высыпали на берег, чтобы полюбоваться невиданным зрелищем. Чакыр птицей метнулся в своего «Голубя» и вскоре оказался в открытом море. Лодка стремглав уносилась вдаль и вскоре растаяла в морском сиянье.
Вернулся он после захода солнца. С головы до пят был мокрым. В голубой сети билась живая рыба. Там же, на берегу, на глазах у собравшихся разделил рыбу на две части, одну отдал мне, другую опять завернул в сеть и опрометью бросился куда-то. Вечером Нусрет-бей пришел ко мне.
— Отменная была рыба, — сказал он.
И опять лодка стояла на берегу, а Чакыр кругами ходил возле нее.
Не знаю почему, но Чакыр никогда не приходил ко мне домой. Поэтому я едва язык не проглотил от удивления, когда в один из дней, открыв дверь на чей-то робкий стук, я вдруг узрел перед собой Чакыра. Он стоял понурившись. Я пригласил его войти. Он переступил порог, но глаз так и не поднял. До самого вечера просидел на диване, упорно не желая оторвать взгляд от собственных башмаков. Вдруг резко поднялся.
— Тут вот какое дело… — выдавил он из себя. — Я хочу эту лодку… Передай Нусрету-бею, что я готов ее купить. Все равно же гниет. Два года провалялась на берегу, ни разу Нусрет-бей не выходил на ней в море. Какую цену назначит — такую и дам. Все деньги от продажу рыбы буду отдавать ему. Ты знаешь, я не из тех, что не возвращают долги.
Рыбацкий квартал переживал великое событие. Голубая лодка, нарядная, разукрашенная, кокетливо спускалась в море. Чакыр и сам принарядился: костюм новехонький, туфли сверкают, даже галстук повязал. Кто ж надевает белоснежную рубашку, выходя на ловлю в море? Какие-то болваны стали отпускать шуточки вслед Чакыру. Куда им было понять, что в этот великий миг осуществлялась заветнейшая мечта Чакыра. Может быть, он с раннего детства мечтал именно о такой лодке… Иначе ни за что на свете не решился бы явиться ко мне с просьбой, которая казалась ему унизительной. Ничего-то люди не поняли!
Раз в три дня Чакыр проходил мимо нашего дома с меч-рыбой, дорадами, луфарями, камбалой, барабульками, султанками. Рыба еще трепыхалась и сверкала.
Примерно с год продолжалось так. Чакыр был счастлив. Улыбка почти не сходила с его лица, временами он даже шутил.
И вдруг все переменилось. Лодка очутилась на старом месте, под мостом, а Чакыр стал избегать встреч со мной. И одежда его стала неряшливой. С удивлением я узнал, что он перестал наведываться и к Нусрету-бею. В последний свой приход он так сказал ему: «Не смог я с тобой расплатиться, Нусрет-бей. Не идет почему-то рыба в сети. Не удалось мне поймать удачу за хвост. Прости, Нусрет-бей, если можешь…»
А спустя несколько дней Чакыр бесследно пропал. Я заходил к нему домой. На двери висел огромный замок. Ни его самого, ни жены, ни детей — никого не было видно.
Нусрет-бей как-то сказал мне:
— Ночью, когда шел дождь, в темноте меня кто-то два раза хватал за горло и пытался душить. Слава богу, удалось отбиться. Он оба раза поскальзывался. И знаешь, мне показалось, что руки его похожи на руки Чакыра.
— Этого не может быть! Должно быть, ты обознался, Нусрет-бей. Чакыр оставил свой дом и уехал из наших мест потому только, что стыдился в глаза тебе посмотреть. Если б он мог долг вернуть, разве уехал бы?
— Это точно, не уехал бы… — согласился Нусрет-бей.
Прошло еще какое-то время. Нусрет-бей и думать забыл об истории с лодкой, а если и вспоминал, то со смехом.
— До чего ж славной рыбой кормил нас Чакыр! — приговаривал он. — Ах, какая была рыба!.. Лодку он давно уже отработал, да будет она ему во благо.
Как-то поздним вечером мне передали, что меня разыскивает Нусрет-бей. Я поспешил к нему. Войдя в дом, я увидел, что перед Нусретом-беем лежит тысячелировый банкнот.
— У меня только что был Чакыр, — растерянно произнес он. — Ни слова не обронил, не поздоровался, даже глаз не поднял. Руки у него были разбиты в кровь, и из ушей текли струйки крови. Ноги по колено в грязи. Он так похудел, что его и узнать-то трудно. Пришел и протянул мне вот этот тысячелировый банкнот. И тотчас ушел. Во дворе задержался на миг. «Спасибо тебе, Нусрет-бей, — говорит. — Много добра ты мне сделал». Ну что ты на это скажешь?
— Что я могу сказать? Только одно: больше никто не будет пытаться задушить тебя.
Нусрет-бей облегченно перевел дух:
— Вот и слава богу…
Трудно было поверить во всю эту историю. Я имею в виду нападение на Нусрета-бея. Чакыр не способен на такое. Кто угодно, только не Чакыр.
Ну что вам сказать? Нелегко мне продолжать свой рассказ. Пару дней спустя газеты сообщили, что по обвинению в грабеже задержан рыбак Чакыр. Случилось это именно в тот вечер, когда он наведывался к Нусрету-бею. Должно быть, его арестовали на обратном пути. Я пошел в тюрьму. Чакыр отказался от свидания со мной. Я передал ему немного денег и сигареты. Больше я туда не заходил, не мог…
И вот недавно я стал замечать, что, лишь только наступят сумерки, какой-то человек крутится у моего дома. При моем приближении он торопливо отбегает в сторону. Поначалу я не придал этому никакого значения. Наверное, полицейский, как всегда, что-нибудь вынюхивает и не хочет лишний раз на глаза попадаться, решил я. Но как-то раз, когда я за полночь возвращался домой, кто-то преградил мне дорогу.
— Что надо? — спросил я тихонько.
— Это я. Не узнал? — Голос был замученный, сломленный, подавленный и в то же время самую малость счастливый. — Это я. Я расплатился сполна с Нусретом-беем.
Последние слова прозвучали торжественным гимном. И он исчез в темноте.
Утром другого дня я увидел его у моста. Он перекрашивал «Голубя» темно-голубой краской. На носу лодки парила голубка. Увидев меня, Чакыр засмеялся.
— Э-гей! Привет! — крикнул я.
— Привет! — отозвался он.
Этот гордый, счастливый человек улыбался лукаво и простодушно.
— Привет, Чакыр! Э-э-э-эй, э-ге-гей, привет!
Первым в этом районе обосновался Керем-уста. Когда именно — за давностью лет никто уже не помнит. Здесь, на дне небольшой ложбины между Флорьей и Менекше, чуть повыше железнодорожной станции он поставил себе геджеконду[46]. Нелегко далось ему строительство: каждый камень фундамента, каждая доска обшивки и пола обильно окроплены его потом, но Керем-уста был не из тех, что пасуют перед трудностями.
Керем-уста не только построил первый дом, но и высадил в здешнюю землю первый помидор. Почему не цветок, не куст, не дерево, а помидор — я даже не берусь объяснить. Все лето возился Керем-уста на своем огородике. Измельчал твердую известняковую почву в муку, тщательно ее удобрял. А когда проклюнулись ростки, ветошкой стирал пыль с их листьев. Помидоры уродились крупные, сочные, будто алые пламена. И больше всех дивился их необыкновенной величине и красоте сам Керем-уста. Так иногда курица высиживает утят, и каково же ее изумление, когда весь выводок устремляется к ближайшему пруду!
С высоких, в человеческий рост, кустов Керем-уста не сорвал ни одного плода. Иной раз он просто умирал от желания полакомиться спелым помидором, но так и не решался протянуть руку. Только несмело поглядывал издали. Лежит, бывало, на солнце, потягивается в истоме, а сам не сводит глаз со сверкающих огненных плодов, словно парящих в воздухе. Вот уж и вечер наступил, алый цвет поблек и растворился в сумерках, а он все лежит, выискивает взглядом свои плоды.
До глубокой осени алели помидоры на кустах. Потом лиловели. Потом сморщивались, плесневели, становились черными.
Дороже этих, выращенных своими руками помидоров для Керема-уста, казалось, ничего не было. Со священным трепетом подходил он к своему огороду. Любовался, как помидоры вызревают, а затем начинают медленно отмирать.
Здесь, видимо, уместно сказать несколько слов и о нем самом. Человек он был крепко сбитый, ладный, широкоплечий. На лоб, рассеченный глубоким шрамом, спадали светло-каштановые с рыжинкой волосы. Глаза что темно-синяя ночь.
Никто не знал ни откуда он родом, ни почему его называли «уста». Стоило ему только произнести свое имя, как к нему тут же стали прибавлять «уста». Готов поклясться чем угодно: морем, помидорами, скворцами, ласточками, чайками, цаплями, журавлями, всеми, какие ни есть, рыбами (так, бывало, клялся сам Керем), — он никому никогда даже не намекал, что он и впрямь настоящий мастер, причем мастер на все руки. Он не был из породы тех людей, что, едва раскрыв рот, начинают бахвалиться своими достоинствами. Все больше молчал. Никто не имел и понятия, где он работает. А может быть, у него не было постоянного места работы. Одно и то же, должно быть, быстро ему приедалось, и он часто менял свои занятия. Сегодня, смотришь, Керем-уста расставил стулья на берегу моря и орудует бритвой и ножницами с такой ловкостью, точно проработал парикмахером лет сорок, не меньше. Завтра, смотришь, он уже рыбачит, да так, что самые опытные рыбаки диву даются. Послезавтра чинит водопроводные краны в махалле, прилаживает двери, вставляет стекла, кладет печи, ремонтирует повозки и автомобили. А вот он уже мелкий торговец, продает с лотка рыбу. Еще день миновал — в руках у него игрушки: налетай, разбирай! И всем-то он рад помочь. Больных водит к докторам, детей — в школу. Прямо вездесущий! И при всем том занимается еще многим другим: красит лодки, рисует и даже пишет рассказы. Рассказы эти довольно странные: как будто бы бессвязные, немногословные, а впечатление производят сильное. Чувствуется, что их автор многое повидал в жизни, умудрен опытом, но не хочет высказываться со всей откровенностью. Эти рассказы напоминали мне… его лицо. Однажды мне довелось видеть его спящим. Чудилось, будто он вот-вот проснется и уж тогда расскажет обо всем, что знает и видел, — обо всем, обо всем, вот только проснется! Такие люди — редкость. Я убежден, что Керему-уста было многое дано, но он так и не смог раскрыться в полную меру. Однако достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять, что в нем таится неосуществившееся чудо. По этому поводу я много толковал и с молодым рыбаком Хасаном из Менекше, и с семидесятилетним рыбаком Кара Мехмедом-ага. Мы подолгу размышляли с ними о сокровенной тайне его жизни, каждый раз освежая нашу глубокую в него веру.
Видели бы вы, как он рисует! Особенно удавалось ему синее море. Да еще золото облаков на закате. Однажды вечером, купаясь в солнечных лучах, над нами пролетал самолет. И вдруг вспыхнул, огненно засверкал, стал сиянием среди сияния. Тут-то наш Керем загорелся: «Попробую нарисовать этот самолет». Целый месяц бился, а своего добился. Самолет на его картине сиял еще ярче всамделишного. Не человек, а волшебник какой-то! Поговорите-ка о нем с Кара Мехмедом-ага. Уже много десятков лет бороздит он морские воды. Каждого рыбака знает, каждый камень на дне. Когда он рассказывает о Кереме-уста, нельзя не заслушаться.
Кстати сказать, среди прочих многочисленных дел Керема-уста — починка лодочных моторов. Поговорите-ка об этом с Кара Мехмедом-ага. Но только когда он трезв. А пьяный он пошлет вас куда подальше. Так вот, в прошлом году Керем перебрал ему мотор. С тех пор тот работает как часы.
Вам, разумеется, случалось видеть, как ласточка — веточка за веточкой — вьет свое гнездо. Так же ставил свой геджеконду и Керем-уста. Сколько у него на это лет ушло, никто не знает. Только дом вышел отменный. Все стены внутри и снаружи выкрасил в светло-голубой цвет, только потолок оставил некрашеным. Вокруг дома посадил белые и красные, с лиловатым отливом, герани. Чуть поодаль разбил цветник. Там росли крупные нарциссы, невиданных сортов розы, левкои и лаванда. Их дивный аромат разносился по всему махалле, вызывая общий восторг.
Четырежды сносили его геджеконду. И все четыре раза Керем-уста стоял, уперев руки в бока, со спокойной улыбкой на губах. Не бегал, не суетился, не молил, не предлагал взятку, не рыдал, лицо его даже не омрачилось — лишь со спокойной улыбкой наблюдал, как рушат творение его рук.
Как-то раз при этой сцене присутствовали Кара Мехмед-ага, Хасан и я. Один из служащих беледийе[47], которым был поручен снос, ненароком задел розовый куст. Боже, что тут стало с Керемом-уста! Словно хищная птица, налетел он на этого злополучного человека. Не подоспей мы, так бы и прикончил его на месте. Преобразился совсем, просто не узнать. Муниципальный служащий поспешил убраться восвояси — до того испугался. А Керем-уста еще долго не мог унять гнев, его грудь раздувалась, словно кузнечные мехи.
— Ну и задал ему наш Керем! — удивленно говорил потом Кара Мехмед-ага. — А ведь на вид такой тихий, смирный. Чуть было совсем не пристукнул!
Целый месяц после этого случая Кара Мехмед-ага рассказывал всем знакомым и незнакомым:
— Вы думаете, наш Керем тише воды ниже травы? Как бы не так! Только попробуйте прикоснитесь к розе в его цветнике. Тогда и вы увидите, каков он на самом деле. Попробуйте прикоснитесь. Если, конечно, вы мужчины…
Четыре раза, как ласточка — веточка за веточкой, — отстраивал Керем свой дом. И каждый раз дом получался все лучше, все красивее. Если бы его снесли еще несколько раз, ему, наверное, не было бы равных по всей ложбине между Менекше и Флорьей. Но только больше к геджеконду Керема-уста не притронулись, не могу вам сказать почему.
Однажды в его доме появилась молодая женщина. Привез ли ее Керем-уста или она сама прибыла — это и по сию пору остается тайной. Была она очень хороша собой: черноглазая, рыжеволосая, с полным, словно освещенным изнутри телом. Один за другим у них народилось трое детей. И все трое ходили чистые, ухоженные, как цветник Керема-уста.
Ничему не завидовали жители махалле: ни тяжелым, огненно полыхающим помидорам, ни трехглазому красавцу дому, который уста отгрохал взамен прежних, ни его богатым уловам, ни буйной фантазии, ни мужской силе, ни красоте, ни его щедрости и ловкости, ни цветнику, ни зарабатываемым им деньгам, — лишь завидовали тому, что у него такая жена и дети. Сами понимали, что стыдно, а завидовали. Нашлись и такие, что стали распускать гнусные сплетни.
Тот, в ком есть хоть крупица подлинного достоинства и благородства, не станет лгать, а уж тем более наушничать. На это способны лишь опустившиеся, потерявшие себя люди. Бороться с ними не только бесполезно, но и опасно: можно уподобиться им в их же низости. Держись же, Керем-уста. Держись, дорогой брат. Стисни зубы и держись. Можно противостоять людской подлости, но нельзя помешать подлецам предавать самих себя. Сплетник прекрасно сознает, какое черное дело делает. Никто не способен унизить его больше, чем он сам унижает себя. Поэтому держись, мой лев, держись, мой Керем, держись, мой уста. Стой, как скала под ветром. Пока мы живем на свете, нам не уберечься от клеветы. Все поправимо, непоправим только вред, причиняемый злыми языками. Держись, Керем-уста.
Видя, что Керем-уста не обращает ни малейшего внимания на сплетни, что он по-прежнему весело улыбается, клеветники стали усердствовать еще больше. Они обнаглели настолько, что стали повторять свои гнусные выдумки прямо в его присутствии или так, чтобы он слышал. А он хоть бы хны. Улыбается себе. Дружелюбно относится ко всем окружающим. Полон любви и сострадания. И ведет себя точно так же, как прежде. Больным вызывает врача, покупает им лекарства, голодных кормит хлебом. Улыбка на лице, улыбка в глазах. Трудолюбивые руки готовы к любому делу.
И клеветники осатанели. В конце концов им все же удалось нащупать больное место своей жертвы. Лучше бы они расстреляли, повесили Керема-уста, чем подвергнуть его подобным мукам. Может быть, впервые в жизни улыбка сошла с губ Керема, а его руки стали дрожать во время работы.
Та зима выдалась снежная, холодная. По ночам нередко стоял сильный мороз. Дело дошло до того, что Керему-уста пришлось срубить и сжечь дерево, которое он растил, как ребенка. Иначе его собственные дети замерзли бы. На другой день он сжег второе дерево. Неудивительно, что ему приходилось туго. Зарабатывал он помногу, но и на траты не скупился. Рука у него была щедрая, и уже ничто не могло изменить его нрав.
Как ни тяжело ему было, за помощью он не обращался. Слова никому не сказал о своих бедах. А когда наконец миновала зима, сошел снег, в саду не осталось не то что дерева — ни одного кустика. Никогда в жизни не воровал Керем-уста, а тут согрешил: срубил несколько деревьев в парке Флорьи. Обитатели махалле обычно смотрели на воровство сквозь пальцы, но Керема-уста они сурово осудили. А ведь если бы до этой зимы ему сказали, что он будет тайком рубить на дрова деревья в парке и таскать их домой, он бы выдрал глаза обидчику.
С тех пор, проходя по своему голому двору или мимо парка, где недоставало многих деревьев, Керем-уста неизменно зажмуривался. За всеми этими относительно мелкими неприятностями последовала большая беда: исчезла его полнотелая красавица жена. Соседи, впрочем, заметили ее исчезновение лишь к весне. Вот тогда-то стало понятно, почему уста так изменился, все время молчит, прежней щедрости нет и в помине. Сплетни разом прекратились. Какое-то время о Кереме-уста даже не упоминали.
Конечно же, всем хотелось знать, куда исчезла его жена. Но разговоров о том не заводили. И Керема-уста не спрашивали. Слишком уж худо он выглядел, чтобы можно было обращаться к нему с расспросами.
Затем снова поползли слушки. Кое-кто, набравшись духу, попробовал было подступиться к самому Керему-уста. Но тщетно. Измученный, понурый, лунатик, да и только, бродил он по берегам Менекше — само воплощение печали и скорби.
Однако по прошествии некоторого времени он немного отошел. Дети снова стали ходить опрятными. Еще опрятнее, чем при матери. Керем-уста вновь начал работать, хотя рассеян был по-прежнему. Приступал он к работе еще засветло и трудился не покладая рук до самой темноты. Дети как будто не замечали отсутствия матери. На лицах у них не было и тени печали.
Через месяц его сад запестрел цветами. И, как прежде, их благоухание плыло по всему махалле. Недавнего запустения как не бывало, все словно ожило, вот только улыбка так и не вернулась на губы Керема-уста. Все с тем же скорбным лицом сновал он между домом и берегом моря.
Минуло какое-то время. Жители махалле забыли жену Керема. Казалось, стерлась сама память об этой полнотелой, с чуть раскосыми глазами женщине. Никто не давал себе труда задуматься о причине уныния Керема. Словно он был таким с первого дня появления в этих местах.
Но в своих ладонях, в груди Керем-уста по-прежнему хранил жар тела своей жены. Запах ее волос по-прежнему кружил ему голову. День и ночь стояла она перед его глазами: красивая, полногрудая.
Уже впоследствии, вспоминая прошедшее, Керем-уста поведал обо всем пережитом и мне. И я передаю его рассказ, как слышал, ничего не прибавляя. Сохрани бог, чтобы я что-нибудь приукрасил, а уж тем более солгал. Этого мне уста никогда не простит. Пройдет мимо, даже головы не повернет, как ходил когда-то мимо парка Флорьи. А ведь мы с ним старые друзья. А то, может, и еще хуже сделает. Вонзит в меня голубые лезвия своих глаз и с обычным своим детским простодушием скажет: «Нехорошо ты поступил». Как я тогда заглажу свою вину? Предать дружбу с Керемом-уста — о таком даже и помыслить страшно.
Случилось так, что Керем-уста спас рыжеволосую девушку, бросившуюся под поезд. Из-под самых колес вытащил. Была она вся мокрая и дрожала как лист. Время было позднее. Стоя под фонарем, Керем-уста удивленно таращился на спасенную, то сгибая, то разгибая пальцы рук. Неподалеку горела вывеска кофейни. В прозрачном до дна море посверкивали рыбешки. На песке играла россыпь цветных огней, а на морской глади темнела согбенная тень девушки. Рядом — тень Керема-уста, который стоял в полной растерянности, не зная, что предпринять. Ему даже не приходила в голову простая мысль отвести девушку в магазинчик поблизости. Или в сверкающую неоновыми огнями кофейню. Повиливал хвостом приставший к ним пес. Девушка изредка вскидывала голову, ее лицо было почти сплошь закрыто мокрыми прядями волос. Мимо промчался автомобиль. На углу бесстыдно посмеивалась большеротая полуобнаженная женщина. Ветер подхватил газетный лист и метнул его к собачьей морде.
Тут и появился этот сукин сын Рюстем, гуляка, бродяга и оборванец. На губах злая, наглая — дескать, все знаю, да ничего не скажу — ухмылка. Злая, подлая ухмылка. Он наступил на газетный лист, широко раздвинув ноги. На его зеленовато-землистом лице лилово темнели губы. Ресницы были длинные, как у лошади.
— Уста, — сказал он с мнимо дружелюбным видом, — свою жену ты отослал в Германию, а здесь подбираешь всяких потаскух. Оставь ее в покое. Пусть бросается в море, под машину или под поезд. Пусть прыгает с минарета или даже с самолета. Пусть пьет яд, снотворные таблетки, вскрывает себе вены. Все равно ты ее не спасешь. Сама с собой не покончит — я ее прирежу. А уж если ты такой добренький, возьми ее к себе домой. Может, и опомнится.
Пес медленно поднялся с места, в последний раз вильнул хвостом и повернулся к морю. Жалобно заскулил. Тень Рюстема тоже падала на море. Рядом с красными неоновыми огнями.
Керем-уста отвел девушку к себе домой, развел большой костер под деревьями, обогрел, обсушил ее. Девушка немного ожила, щеки ее порозовели.
Затем он уложил ее на ковре. Боялся, что дети увидят, но другого выхода не было.
Покончив со всем этим, он вернулся на берег моря, где в предутренней мгле одиноко слонялся пьяный Рюстем. Найти его можно было по запаху лука. Тут же, в пыли, валялась его скомканная кепка. Керем-уста дал ему хорошего пинка. Рюстем завопил. На весь Менекше. Но на его крик откликнулись только собаки. Лаяли они долго-долго. Им подвывал околачивавшийся поблизости пес. Мимо прошла подвыпившая женщина. Увидев на земле кепку Рюстема, нарочно наступила на нее. Женщина сильно качалась. Эту ночь она провела с четырьмя мужчинами. И все они были ей противны. Особенно Сюлейман. Одно название что мужчина, а у самого руки-ноги трясутся. Такие-то вот и убивают женщин. От стыда за самих себя.
— Наподдай ему, Керем-уста, — сказала женщина. — Хорошенько наподдай. Чтобы наконец образумился, подонок. Такого если не убить, он сам с собой покончит. Да пошли Аллах тебе сил! Наподдай ему, Керем-уста!
Керем-уста и без ее слов яростно расправлялся с Рюстемом. Хватал за волосы, приподнимал — и бил. Швырял наземь — и бил. Окунал в море — и бил. Рюстем походил на грязное и мокрое чучело. В тумане, пронизанном неоновым светом, в нем трудно было признать человека.
Наступило утро. По всей Флорье и вдоль железной дороги распустились цветы акаций. Под их розовеющим снегом не было видно ни веток, ни листьев, ни стволов.
Рюстем долгое время молчал. Наконец с трудом выдавил:
— Я проголодался, уста. И вина хочется выпить. Не убивай меня, лучше угости завтраком… Не только наш махалле, весь Стамбул говорит, что ты отослал свою жену в Германию. Сам выправил ей бумаги. Зачем же срывать зло на мне?.. Я проголодался, уста. И так хочется выпить. Угости же меня завтраком… У твоей жены родился ребенок в Германии. Неужели один только ты этого не знаешь?
Керем-уста долго еще пинал Рюстема, этого паршивого пса, подонка, развратника. Три раза швырял его в море, но каждый раз Рюстем выбирался на берег. И все усмехался. Лица на нем нет, будто и неживой он, а все усмехается. В конце концов он так и остался бы на дне, где играл неоновый свет, если бы уста его не вытащил…
— Пожалел я тебя, сукин сын, валлахи, пожалел, не то отправил бы тебя на тот свет. Кто тебе сказал, что у моей жены ребенок? С кем она его прижила? Уж не с Халимом ли? Они ведь туда вместе поехали. Стало быть, надули меня, дурака этакого? Скажи, Рюстем. Хочешь, руки-ноги тебе поцелую, только скажи. И почему я не отговорил Нериман, сам не знаю… Помоги мне, Рюстем. Уж я тебя отблагодарю. Построю тебе дом рядом с собой. Хочешь, возьми эту рыжую. Я ей накажу, чтобы больше не думала о самоубийстве. Не все же тебе слоняться под дождем, поживи в тепле и сухе.
После долгих упрашиваний Рюстем ответил:
— Говорят, у тебя сын красавчик. Только чернокожий. С черными глазами и курчавыми волосами. Видел негров-американцев? Парни стройные, поджарые, но почему-то все печальные. Редко-редко сверкнут зубы в улыбке. Вот такой и у тебя сынок, валлахи-билляхи!
Уже наступило утро. Открылась соседняя кофейня.
Керем-уста был смертельно измучен. Мокрая одежда холодила тело.
В его садке было множество огромных розоватых рыбин. Уста вывалил их на гальку, под уже начинающее припекать солнце. Судорожно открывая и закрывая рты, топорща усы, запрыгали дорады. Они сразу словно вылиняли, поблекли. Керем-уста побросал их всех в море. Рыбины поплыли вверх животами. На душе у него стало еще паскуднее. Нестерпимо болели налившиеся кровью глаза. Глотка горела, будто ее опалило огнем.
На мосту сушил свои голубые нейлоновые сети Леон-уста.
— Правда ли это, Леон-уста? Правда ли, что у меня ребенок в Германии? И кто же его отец, уж не Халим ли?
Леон-уста погладил кудрявую бороденку, устало поднял черные ресницы:
— Мало ли что говорят люди, Керем! Можно ли всему верить? Слышал я, что у Нериман родился сынок. Не все ли равно, кто его отец: ты ли, Халим, или холостяк Али, или цыган прохожий, или шах-падишах? Важно, что родился ребенок. А детей обижать нельзя. Кто бы ни были их отцы. Мальчик красивый, с курчавыми волосами. Нериман, сам понимаешь, какого-нибудь замухрышку не родит. Уж если что-нибудь делает, то как следует. А ты, смотри, не натвори глупостей. Чей бы он ни был, прими ребенка как своего. Покажи, что ты не эгоист. И возьми себя в руки, а то у тебя такой вид, будто ты свихнулся.
— Ну и советы же ты мне даешь, нечестивец! — вскинулся Керем-уста. — А еще старый товарищ!
Леон-уста ничего не ответил, только усмехнулся.
Тут как раз подошел Кара Мехмед-ага.
— Скажи мне хоть ты, Кара Мехмед-ага. Умоляю тебя. Заклинаю всеми рыбами морскими: и дорадами, и сарганами, и меч-рыбами. Скажи мне.
Расплавленным золотом разливалось над ними небо. И в этом расплавленном золоте невесомо плыл большой самолет. Внезапно он превратился в яркую лучистую звезду. Звезда тут же погасла. Белая тропа рассекла море надвое. А чуть погодя, стремительно пожирая сверкающее пространство, самолет с ревом пронесся над деревьями Флорьи и приземлился в ешилькёйском аэропорту.
— Ах, Кара Мехмед, ах, Кара Мехмед, лучше бы не приезжал я сюда, в эту Флорью. Лучше бы не приезжал. Тогда и беда не обрушилась бы на мою голову, не погас бы мой очаг. А знаешь, из-за чего все случилось? Из-за этих чертовых помидоров!
И он подробно рассказал, как и почему он поселился в этом уголке между Флорьей и Менекше. Произошло это так: как-то поздней осенью Керем-уста встретился в Кыналы с Хамалом Решидом. Этот Решид тридцать лет работал носильщиком в Стамбуле. Родом он был из Вана. Раз в несколько лет его охватывала такая тоска по родимым краям, что он покупал ишака и, гоня его перед собой, отправлялся в свой Ван. Таким же путем возвращался и обратно.
— Гляди, какие помидоры, — сказал Решид Керему-уста. — Я таких еще сроду не видывал.
— И я тоже не видывал, Решид-ага.
— Послушай, Керем, я каждый год краду их по кустику и сажаю на своем огороде.
С этого все и началось. Керем-уста тоже украл один кустик и, чтобы его вырастить, поселился в ложбине между Флорьей и Менекше.
Через несколько дней рыбак Хасан встретил Керема-уста с револьвером в руке.
— Ну что ты так разбушевался? — стал увещевать его Хасан. — У тебя трое чудесных детишек. Да, верно, весь Менекше, весь Кючюкчекмедже, весь Стамбул знает о том, что с тобой случилось. Ну и что из того? Ты ведь еще молод, тебе жить да жить. Где ты купил этот револьвер? Такие, я знаю, делают в Меневише… Ты, видать, собираешься в Германию? А где ты достанешь денег на дорогу? В долг возьмешь? Но ведь если ты убьешь Нериман и Халима, тебя засадят в тюрягу. Что тогда станет с ее ребенком? Он-то ведь ничем не виноват. А что будет с твоими детьми? Ты совсем спятил, Керем. Кровь смывают не кровью, а водой. Ты ведь растил своих детей, как цветы. Неужели же теперь обречешь их на сиротство?! Да и как ты будешь сидеть в тюрьме? Даже немецкого языка не знаешь. Подумай хорошенько.
— Убью ее, убью. Так там и сгниет в чужой земле! — орал Керем, махая револьвером. — Убью ее! — Он сам не узнавал своего голоса.
— Не говори глупостей! — несмело уговаривал его Хасан. — Что с тобой стало, просто понять не могу. Слушать тебя стыдно. Не только на себя и на жену, на всех нас пятно кладешь. Опомнись!
Но Керем продолжал вопить:
— Пристрелю, пристрелю, как собаку!
На его крик собралось много народу.
— Что ты задумал, Керем? — плача сказала тетушка Айше. — Да ты в своем ли уме, Керем?
— Не убивай ты ее, — спокойно произнес Музаффер, подкручивая пышные, как лисий хвост, усы. — Мало ли тебе женщин на свете? Только махни рукой — пятьдесят набегут. Мигни — еще пятьдесят.
— Что ты несешь? Уши вянут слушать, — возмутился рыбак Ферхад. — Ни одна путная женщина не захочет с тобой дела иметь, а ты тут развел: «Только махни рукой… пятьдесят…»
— Я знаю, что говорю, — с тем же спокойствием возразил Музаффер. — Я бы так и поступил, останься я, как Керем, с тремя детьми на руках.
В разговор вмешалась Зейнаб, лучшая штопальщица рыбацких сетей во всем Менекше. При каждом слове ее черное, морщинистое старческое лицо злобно подергивалось.
— Застрели ее! — выкрикнула она. — Застрели ее, мерзавку! Говорят, в Германии она каждую ночь спит с новым мужчиной. Каждую ночь — с новым. Застрели ее, Керем. Или себя. Никаких уговоров не слушай. Не слушай никого! Ведь она опозорила тебя. А позор смывают только кровью. Плюнь тому в глаза, кто говорит другое. — И она с презрением оглядела собравшихся.
По крыше кофейни застучали крупные капли, хлынул ливень. А народ не расходится. Кого тут только нет: и дети, и молодежь, и старики. Кричат, спорят, ругаются. И над всем этим гвалтом взметывается зычный голос Керема-уста.
— Не повезло бедняге! Опозорила его жена! Да убережет нас всех Аллах от такой беды! — кричат со всех сторон.
Коротышка Чорумлу Вели молчал-молчал и наконец решил высказаться.
— Честь надо беречь как зеницу ока! — изрек он и с довольным видом оглядел всех.
Дождь все еще лил, когда Керем-уста забежал домой, схватил сумку и отправился в лавку зеленщика, что стояла на самом берегу. Взял три кило помидоров, кило баклажанов, лук и оливковое масло. Мясник отвесил ему хороший кусок мяса. Денег с него никто не спросил, а сам он про них и не вспомнил.
— Сдурели, что ли, там, в правительстве! — удивлялись люди. — Дать паспорт сумасшедшему!
— Неужели не знают, что он задумал?
— Конечно же, знают. Как не знать!
— Но ведь тут и честь правительства задета. Деньги и револьвер ему дали в полиции. Поэтому-то он и ведет себя так смело.
— Верно, верно. Вот уже целый месяц, как он бегает, словно угорелый, вопит: «Убью!» Конечно же, полиция слышала. И сам комиссар Хайри-бей тоже слышал. Ну и что? Он только посмеивается в усы, мое, мол, дело стороннее.
Пока в кофейне и около нее продолжались все эти пересуды, Керем-уста пробовал развести у себя в саду костер. После нескольких безуспешных попыток он натянул над дровами брезент, и тогда дело пошло на лад. Керем-уста сложил в закопченную кастрюлю мясо, помидоры, баклажаны, лук, травы, которые оказались у него под рукой, и начал варить обед. Когда обед был готов, дети и девушка уселись за стол, поели в молчании. Девушка промокла до нитки: конечно, бегала следом за Керемом. Керем заметил это, но виду не подал. Когда обед кончился, он вдруг схватил ее за руку и поволок за собой с криком:
— Убирайся, проваливай! Куда хочешь — хоть в ад. Можешь руки на себя наложить. Мне бы это, кстати, тоже не помешало сделать.
И вдруг пристыженно оглянулся на детей. Они сидели не шевелясь, с напряженными, бледными лицами. У одного темнело большое пятно на воротнике. У другого была порвана рубашка. Третий, грязный и неумытый, шмыгал носом.
— Идите в дом! — закричал Керем-уста. И пустился бегом во Флорью. Сильный ветер вздымал высокие пенные волны. В море не осталось ни одной рыбацкой лодки, только вдалеке, в серебристой кипени, покачивался серый пароход.
Но вот ливень наконец кончился, снова засияло солнце. Зажгло окна домов, распахнуло закрытые наспех двери. Ярким пламенем вспыхнула старая теплица. Погас свет в кемпингах. Вылетели из гнезд ласточки. Освеженные, омытые, новыми красками заиграли цветы.
Керем сбегал на почту, послал письмо в Германию. На обратном пути завернул ко мне. Он улыбался, но в темно-синих глазах поблескивала холодная сталь.
Измученный, вымотавшийся, он опустился на тахту и тут же уснул. Пробудился лишь на другой день. И долго озирался, никак не мог понять, где он находится.
— Ты у меня дома, Керем, — объяснил я и, видя, что недоумение в его глазах не исчезает, повторил: — У меня дома, Керем.
По мере того как мой гость приходил в себя, голова его никла все больше и больше.
— Ты у меня в доме, — еще раз сказал я.
— Знаю, — ответил он. — Я вот раздумываю, что мне делать. Может, пойти к вали? Я написал много писем в Германию, но ни на одно так и не получил ответа. Только вали и может мне помочь. Ведь она уехала с моего официального разрешения… За то, что Нериман сделала, ее надо было бы убить. Но я не хочу никого убивать. Что же делать?
Казалось, у него вот-вот польются слезы. Лицо было землистого цвета.
Керем-уста протянул мне револьвер и паспорт:
— Побереги это у себя.
Затем он достал небольшую тетрадку с приклеенной к ней фотографией женщины:
— Это Нериман. Тут мои воспоминания. Пока я жив, не читай.
Я обещал выполнить его просьбу, и он ушел.
Снова лил дождь. Из темных, прорезаемых вспышками молний туч один за другим появлялись самолеты и шли на посадку. Волны с шумом обрушивались на берег. Было темно, как ночью, и на пароходе, что стоял на рейде, горел свет. У электрического столба покачивался мертвецки пьяный Керем-уста. Одна его рука — и без того большая, она казалась еще больше в неоновом свете — лежала на бедре рыжей девушки, одетой в зеленое платье.
— Живи и живи, — говорил ей Керем-уста. — Что хорошего в смерти? Мир все-таки прекрасен. Живи, дочка. Если хочешь, у меня дома. Присматривай за детишками. Они ведь сиротки. Это при живой-то матери. Как бы еще и без отца не остались.
Он долго целовал девушку в мокрые губы. Она вся дрожала от холода.
— Пошли, — сказал ей Керем-уста.
Он повел ее в ближний лесок, раздел. Тело у нее оказалось горячее, плотное, так и звенело под его руками. Там, в лесу, они до самого утра занимались любовью. Прямо на сосновых иголках. Когда наконец рассвело, оделись. Керем заглянул в глаза девушки и сказал просительно:
— Ты уж больше рук-то на себя не накладывай, не надо. Иди домой. Напои ребят чаем. И сама выпей. Для согрева.
Долгое время я не бывал в Менекше. И Керем не заходил ко мне. Но слухи о нем гуляли по всему Менекше, Чекмедже, Флорье, вплоть до самого Стамбула. Никто ничего не знал о рыжей девушке. Кто она, откуда родом? Почему хочет наложить на себя руки? Такая красавица, ей бы жить да радоваться, а она… Пусть лучше убьет Рюстема — пса паршивого, недоноска, гуляку! Этот ублюдок стащил лодку у Чакыра. Три дня прятался, боялся, как бы Чакыр его не убил. Пусть лучше убьет эту грязную свинью. Его легче убить, чем исправить.
Однажды, проходя мимо приморской кофейни, я увидел толпу. Оказалось, что Керем-уста снова поднял бучу.
— Убью ее, убью! — на весь берег вопил он. — Если сегодня сяду на поезд, послезавтра рано утром буду уже в Мюнхене. Отыщу дом, где она живет, схвачу ее сонную за волосы: вставай, подлая тварь! Протащу по всему мюнхенскому рынку, отведу на привокзальный сквер, поставлю под большим тополем, там такой, говорят, растет, молись, потаскуха! Пусть даже кинется мне в ноги, попросит пощады, вытащу револьвер и выпущу в нее все пули. Это для меня дело чести.
Ему приводили тысячи доводов, убеждая отказаться от такого намерения. Но он только печально качал головой:
— Я сам во всем виноват, сам. Но зачем эта шлюха завела еще ребенка? Неужели троих ей мало? Сказала бы мне, я сделал бы еще одного, дело нехитрое.
— Да не убивайся ты так, Керем! — говорили ему. — Женщина, которая награждает своего мужа рогами, сама себя обманывает. Легко ли ей будет без троих детей остаться? Какая-никакая, а мать.
Мое появление сразу же оборвало разговор. Керем смотрел на меня как-то странно, точно я спутал его карты. И все остальные стояли молча, с вытянувшимися лицами. Я чувствовал себя очень неловко, словно остался в чем мать родила. Но уходить было еще более неловко.
— Не уезжай, Керем, в Германию, — проговорил я, и толпа тотчас оживилась. — Не уезжай, Керем. Как можно оставить таких прекрасных детей? Ты человек видный собой, сильный, на все руки мастер. Живи спокойно, чего тебе не хватает? Посмотри, как тебя любят. Весь Менекше собрался, умоляет, чтобы ты не обагрял своих рук кровью.
За мной говорили Кара Мехмед-ага, Айше, Осман-Холостяк, курд Нури, усач Ихсан, Музаффер и многие другие. Керем ушел лишь поздно ночью.
По-прежнему нахлестывал дождь. Вдоль моря, все в отсветах неоновых огней, проезжали длинные черные лимузины — в таких ездят провинциальные богачи.
Пять раз собиралась толпа возле кофейни. Пять раз ночевал у меня Керем-уста. Пять раз выпрашивал у меня револьвер и паспорт. Пять раз писал в Германию и вали. И столько же раз бушевал как безумный.
В последний раз он явился ко мне с порезанными руками, весь в крови. Прилег на тахте и сразу же уснул. А когда проснулся, вернул мне револьвер и паспорт и ушел.
Его дом пришел в полное запустение. Облетела штукатурка, потрескалась краска. Сад зарос бурьяном. Детей тоже нельзя было узнать — такими они стали грязными, оборванными. И сам Керем исхудал, спал с лица. Его сжигало отчаяние.
Каждую ночь ему снилась Нериман. И наяву он видел ее перед собой, ее лицо, глаза. Он никак не мог забыть жар ее тела. Только бы еще разок взглянуть на нее! Только бы подержать ее за руку! Их последний ребенок очень походил на мать. И Керем буквально не сводил с него глаз.
Как-то он зашел ко мне и забрал все, что отдал на хранение, включая заветную тетрадь.
Долгое время после этого Керем не появлялся на людях. Не заходил в кофейню. И рыжая девушка тоже не спускалась к морю. Первым подметил это Хасан, парень он сметливый и наблюдательный.
Дети Керема вновь ходили опрятно одетые. Дом сверкал свежей краской и был, казалось, еще красивее, чем прежде. Аромат цветов в саду, как и некогда, затоплял весь махалле. Каждое утро рыжая девушка тщательно поливала их. Керем занялся рыбной ловлей. В его лице снова заиграли краски. Обвисшие было усы затопорщились.
Его садок был опять полон красноватыми дорадами, морскими петухами, кефалью, сарганами и саргой. Подсушивая голубые, розовые и красные сети на перилах моста, Керем весело улыбался. Жители махалле терялись в догадках.
А рыжая девушка цвела. Плавно покачивались ее широкие округлые бедра. Тугие груди натягивали платье. Полные, чувственные губы улыбались. Девушка пела песни. Только радостные. Судя по всему, у нее не было ни малейшего желания бросаться в море или под поезд. Ее осаждали прежние ухажеры, но безнадежно. Им ли сравниться с Керемом-уста! Уж кто-кто, а он настоящий мужчина, лев! Так прямо она и говорила юнцам, всем этим соплякам.
— Я за него жизнь отдам. Куда вам до него! Даже если всех вас взять да истолочь в ступе, все равно не слепишь одного Керема-уста.
Слышал это как-то раз и сам Керем. Обрадовался. Живи, рыжая, живи и будь счастлива!
— Как поживаешь, Керем-уста? — спросил я его однажды.
— Ничего, — ответил он. — Угомонился вроде. Вот иногда только будто ножом в сердце пырнет тоска. А так спокоен. Спасибо рыжей!
Хай, Аллах! Чуть было не упустил одну важную подробность. Керем-уста посадил в саду помидоры. Такие кусты вымахали — просто чудо. А уж про сами плоды и говорить нечего. Каждый, будто алая молния, сверкает. Глаза слепит. Аж с берега видно.
— Возьмите себе несколько штук, — настойчиво предлагал Керем. — А все рыжая — пошли ей Аллах долгих лет!
Помидоров он по-прежнему не рвал. Они лиловели, темнели и сморщивались, наполняя округу странным запахом.
Все лето цвел львиный зев. Закатно горели крупные алые розы. Девушка подолгу причесывала свои огненные, с золотом волосы. С губ Керема-уста не сходила улыбка.
В ту пору под балконом их мансарды появилось целых шесть ласточкиных гнезд.
Керем-уста опять принес ко мне заветную тетрадь. Фотографии на обложке уже не было. А вслед за ней прочую чепуховину: полный чемодан вещей, рыбацкие сети, сушеную рыбу, рисунки, удочки и — в маленькой сумке — семена помидоров самого, по его словам, замечательного сорта.
— Вы уж простите меня, — смущенно сказал он. — Я, верно, очень надоел вам. Не сердитесь.
Лицо у него было такое печальное, что я счел за лучшее промолчать. Казалось, он принял какое-то окончательное решение, которое уже ничто не может изменить.
От меня он отправился домой. Долго смотрел на детей. Поцеловал свою рыжую красавицу. Помахал рукой ласточкам. Из их гнезд, попискивая, выглядывали желторотые птенчики.
Затем Керем-уста спустился к морю. Постоял на берегу. Из глубины вымахнула здоровенная рыбина и, описав сверкающую дугу, шлепнулась в воду.
Керем-уста заглянул в кофейню и громко сказал:
— Я знаю, что я вам всем надоел. Вы уж меня простите.
Все уже знали, что случилось.
В этот день, в шесть часов вечера, должна была прибыть Нериман.
Весь махалле бурлил. Вопреки обыкновению волнение не развязало, а запечатало рты. Люди не решались поглядеть в глаза друг другу. Томились в молчаливом ожидании.
Уже с трех часов платформа стала наполняться народом. Шли со всех сторон: из Чекмедже, Флорьи, махалле Дженнет, Сафракёя, Ешильюва. К четырем часам на платформе яблоку негде было упасть. А в пять часов народ заполонил всю окрестность, вплоть до самого моря. Даже под мостом стояли люди.
День был жаркий, всех прошибал пот, но никто не уходил.
В половине шестого показался сам Керем. Справа — трое его детишек, слева — рыжая девушка в мокром платье. Ее зеленые глаза казались еще больше, чем обычно. Керем-уста был в нарядном костюме. Ярко пылал его алый галстук.
Толпа всколыхнулась, но тут же замерла, ожидая дальнейшего развития событий.
Наконец показался поезд. Обдав дымом и паром всех, кто стоял поблизости, он наконец остановился.
В Менекше сошла одна только Нериман. Она была в голубом платье, в голубых чулках, в дымчатом платке на голове. На руках она держала светловолосого, как сам Керем, ребенка. Все глаза, как по команде, повернулись к Керему. А он стоял неподвижно, словно каменный. Нериман удивленно огляделась. Затем повернулась к мужу, детям и рыжей девушке, стоявшим отдельно от толпы, и направилась в их сторону. Вид у нее поначалу был немного растерянный, но она, преодолев смущение, улыбнулась наивно, только белые зубы сверкнули.
— Что с тобой? Почему ты стоишь как истукан? — обратилась она к Керему и протянула ему ребенка. Тот принял его неловко. А Нериман бросилась к детям, обняла их всех троих и заплакала. Потом сказала мужу: — Возьми мой чемодан.
Держа в одной руке чемодан, в другой — мальчика, Керем поплелся следом за женой.
— Дай-ка мне маленького, — попросила рыжая девушка, и Керем молча протянул ей ребенка.
Вскоре опустевший дом Керема сгорел дотла. Рыжую девушку выловил из моря, беспечно напевая песенку «Эта жизнь не стоит слез», все тот же Рюстем…
Много лет миновало. И лишь когда на месте сгоревшего дома Лаз Мустафа выстроил себе геджеконду, люди наконец припомнили, что там жил Керем-уста. Но как-то смутно, неотчетливо, словно во сне.
Круты скалы Гявурдага, бездонны его пропасти. Но эта пропасть — самая глубокая. Шлифованным гранитом отблескивают ее бока. Над вершинами вблизи пропасти всегда стоят нетающие облака. Места эти дикие, нехоженые. До ближней дороги не так уж легко добраться. Редкие путники в предутренний час слышат громкую песнь, что эхом катится от утесов. Кажется, песнь эта доносится из глубин бездонной пропасти. Местные жители знают, чья это песнь звучит над горами, а чужаки только диву даются. Ежели кто-то, влекомый любопытством, захочет приблизиться к пропасти, он, к удивлению своему, заметит, что звуки удаляются от него, заманивают все дальше, к крутобокой скале, именуемой Оленьей. Раз в году вершина этой скалы укутывается в плотные облачные пелены.
Не зря прозвали скалу Оленьей, не зря над ней раздается песнь. Есть у этой загадки свой сокровенный смысл, есть тайное значение, которое ведомо не многим.
Халиль сидел в седле, а мать, держась за стремя, умоляла его:
— Не езди, сынок, на охоту. Добром это не кончится. Покарает тебя Аллах. Отца твоего покарал и тебя покарает. Не гаси огонь в нашем очаге.
Халиль колебался, и мать продолжала его уговаривать:
— Ну зачем, зачем тебе столько оленей? Зачем столько оленьих шкур? И без того тебя многие недолюбливают. Как и твоего отца. Люди исстари говорят: «Недоброе это дело — оленя бить». Не сегодня завтра в беду попадешь. Ой, чует мое сердце неладное.
Халиль, все еще колеблясь, глядел на дальние горы, на пенные облака и на стаю птиц, что кружила в небе. Мать все не отпускала стремя. Халиль наклонился и провел рукой по ее волосам.
— Товарищи ждут. Пусти стремя, не то опоздаю. Я дал слово друзьям.
— Не ждет тебя никто. Я знаю. Но если тебе так уж хочется — иди. Об одном только молю: не убивай оленят и олених. Не то накличешь горе на наш дом, свою красавицу невесту вдовой оставишь.
Женщина отпустила стремя, и Халиль пришпорил коня.
В Торосских горах люди не живут кучно, дома горцев далеко отстоят друг от друга. Невеста Халиля жила в нижней части деревни Гёкдере, рядом с ее домом росла вековая чинара. Заслышав еще издали стук копыт, девушка, радостная, бежала к роднику, что бил тут же. И Халиль мчался туда. Обычно она выбегала ему навстречу из-за чинары и бросалась в объятья. И в тот день все было как обычно. Лишь расставаясь со своим возлюбленным, девушка устремила на него долгий пристальный взгляд. Никогда прежде она не смотрела так. Халиль даже растерялся на миг.
— Что с тобой, родная? — спросил он.
Она не ответила, но и глаз не отвела. И наконец прошептала едва слышно:
— Халиль, милый, не езди на охоту. Старики говорят, недоброе это дело — убивать оленей. Тот, кто руку на них поднимает, ввек счастья не будет знать. — Ее голос пресекся, но она совладала с собой и продолжала: — Ну скажи, на что тебе сдалась эта охота? Неужто ты без нее жить не можешь?
Халиль усмехнулся. Вот уже месяц, как мать и невеста всячески пытались удержать его от охоты. Но он и не думал принимать близко к сердцу их просьбы.
— Видно, не любишь ты меня, Халиль, — грустно сказала девушка. — Охота тебе милее, чем я.
Слезы навернулись на ее глаза. Халиль опять усмехнулся. Право же, он никогда не задумывался над тем, милей ли ему охота, чем невеста. Просто он не мыслил жизни своей без охоты. И если б его спросили, от чего ему легче отречься — от охоты или от возлюбленной, он, пожалуй, не знал бы, что ответить.
— Халиль! Халиль! Мне такой страшный сон привиделся!
Девушка уткнулась лицом в ладони и без сил осела на землю. Халиль поднял ее, усадил под деревом, а сам вскочил в седло и ускакал.
Деревня Сарыджалы находится в часе пути от дома Халиля. Одним своим краем она притулилась к крутому склону. Отсюда до Чукуровы рукой подать.
Всей этой деревней заправлял богач по имени Караджа Али. Семья у него была большая, дружная, все друг за друга горой стоят — и дядья, и братья двоюродные, и племяши.
Семьи Караджи Али и Халиля издавна враждовали промеж себя. Кровными врагами стали и многие их односельчане. Сначала зачинщиками всех ссор были сарыджалийцы, но после убийства отца Халиля жители Гёкдере не давали им спуску. Ни один из них, однако, не решался проходить в одиночку мимо Сарыджалы. Даже если скотина гёкдерейцев забредала в эту деревню, они не шли за ней. Знали — без кровопролития не обойдется.
Однажды по Гёкдере проезжал Караджа Али. А у родника набирала воду невеста Халиля — красавица Зейнаб. Глянул он на нее — и с первого взгляда влюбился. Попросил воды испить. Девушка подала. Он попил, а потом вроде бы невзначай бросил:
— Сладка вода, а ты — слаще.
И уехал. А едва добрался до дому, послал своего человека узнать, кто эта девушка. Посыльный выяснил, что она — единственная сестра троих братьев, просватана за Халиля. Взбеленился Караджа. У братьев он не задумываясь отнял бы сестру, но вот как убрать с пути Халиля?
С тех пор Али-бей каждый день ездил в Гёкдере, поджидал девушку у родника и просил воды. Зейнаб встревожилась — неспроста все это. И сказала незнакомцу:
— Не знаю, кто ты таков, только лучше тебе оставить меня в покое. У меня три брата и жених — Халиль. Уж они постоят за меня, не дадут в обиду.
В этот раз она не дала ему испить воды. Его рука, протянутая за ковшом, так и повисла в воздухе.
Уходя, Караджа Али пригрозил:
— Я тебе это попомню, красавица! Усами клянусь, не быть тебе Халилевой женой.
Он вернулся домой, соскочил с коня и крикнул:
— Дурмуша ко мне!
Камнем, пущенным из пращи, метнулся Али-бей под большое дерево, росшее напротив дома. Ох, до чего ж он был зол! Долго сидел, не шевелясь, на деревянной лавке в тени. Пришел Дурмуш-ага. Ему пришлось несколько раз окликнуть хозяина, пока тот наконец поднял голову.
— А, явился!
— Зачем звал?
— Трудное дело я замыслил, Дурмуш-ага. Знаком тебе сын покойного Хасана из Гёкдере? Так вот, его надо убрать. Посоветуй, как это сделать.
Старик подумал и сказал:
— Нет ничего проще.
— Что же ты предлагаешь?
— Парень этот с малых лет завзятый охотник. Слышал я, будто он и днем и ночью оленей бьет в лесу. Месяцами дома не бывает. Так вот, надо его выследить да устроить засаду в лесу. Там же и припрячем тело. Никто ввек не дознается, кто убил.
Лицо Караджи Али просветлело.
— Спасибо, Дурмуш-ага. То, что ты предлагаешь, легче легкого исполнить. Пошлю-ка я своего человека, чтобы следил за каждым шагом Халиля. А там посмотрим.
Много дней пришлось Карадже Али ждать известия от своего лазутчика. Но Халиль как назло один на охоту не выходил. Только с пятью-семью приятелями. Караджа Али начал уже терять терпение.
Халиль обычно поднимался на гору вместе с товарищами и там отпускал коня. Конь сам, на то он и арабский скакун, не сворачивая в сторону, безо всякой хозяйской указки, возвращался домой. Только у арабов такие кони: сами приходят домой. И хозяина сами привезут, если он ранен. В случае чего они и защитить его могут.
В те времена в Торосских горах водилось видимо-невидимо оленей. Люди предпочитали их мясо баранине и козлятине. И хотя охота на оленя почиталась за великий грех, от оленины никто не отказывался. Старики, дети, муллы, ходжи — все ее ели. И если уж парень выходил на охоту, то без добычи и не смей возвращаться. За плохого охотника никто не выдаст свою дочь.
Многие увлекались охотой, но пуще всех — Халиль. Ничем больше заниматься не мог. Другие в свободное время ходили на гулянки и свадьбы, а он — только на охоту. Случалось даже, забывал навестить свою нареченную. Мать, невеста, односельчане — все боялись за него. И прежде в Торосских горах бывали такие страстные любители оленьей охоты, но никто из них добром не кончил.
И вот однажды прискакал к Карадже Али верховой.
— Халиль сегодня один отправился в скалы Каракуша. Его переметная сума до отказа забита припасами, а это значит, что охотиться он будет долго. Бывает, по три-четыре недели домой не возвращается. Надо устроить засаду в скалах Каракуша, там его и прикончим.
— Наконец-то! — обрадовался Караджа Али.
Они оседлали коней и двинулись в путь. Два дня спустя добрались до Каракуша. Скалы здесь крутые, высокие, как минареты. Понизу расстилаются густые леса, где бродят стада оленей. Среди красных скал зеленеют лужайки. В небе плавают белопенные облака, над вершинами парят орлы. На самых неприступных вершинах вьют они гнезда.
— Омер, — спросил Караджа Али одного из своих сподручников, — а не изберет ли Халиль другой путь?
— Кроме как здесь ему негде пройти.
— А ты что скажешь, Дурмуш-ага?
— Другого пути нет. Я тут каждую скалу знаю, каждый камень. Тридцать лет охотился в этих местах. Он пройдет здесь.
Прождали день и ночь. Халиль не появился.
— Где же он? — спрашивал Караджа. — Неужто зря время теряем?
— Не тревожься, — урезонивал его Дурмуш-ага. — Охотникам случается подолгу выслеживать добычу. Наверняка Халиль где-то поблизости.
Халиль и ведом не ведал о грозившей ему беде. Он шлепнул рукой по крупу коня, и тот умчался домой. Свое ружье и суму Халиль повесил на кедровый сук. Он полной грудью вдыхал аромат сосновой и кедровой хвои, мяты. Запахи кружили голову, одурманивали, как хмель.
Халиль улегся на землю под деревом, укрылся оленьей шкурой. Он никогда не приступал к охоте, не отоспавшись как следует.
До сих пор он еще ни разу не нарушил данного матери слова — не бил олених с детенышами. Если доводилось повстречать брюхатую олениху или с олененком, даже не скидывал ружья с плеч.
Проснулся Халиль на заре, проверил ружье, пистолет. Ни у кого в округе не было такого прекрасного ружья, как его кремневка.
Он направился в сторону Каракуша. И не подозревал даже, что там его поджидает снедаемый нетерпением враг. Думал об оленях и о своей желанной Зейнаб. Шел и пел тюркю[48].
Услышав эту песню, Караджа Али шепнул своим сподручникам:
— Тише! Сейчас он появится.
Его люди затаились, сам Караджа Али распластался на земле.
— Что-то его нет, — сказал он чуть погодя.
— А он еще далеко. Это только кажется, что он близко. Голос у него сильный. К тому же идет он обходной тропой.
Они лежали плечом к плечу, пальцы — на спусковых крючках. Никто из этих людей не держал зла на Халиля, и вот сейчас, в угоду своему ага, они должны были его убить. Кое-кто из них с болью в сердце сознавал, на какое подлое дело их толкнули.
А песня раздается все ближе и ближе, мечется по уступам скал, стелется над самой землей. И звучит в этой песне радость. Радость слияния с горами, солнцем и землей, с водой, цветами и травами. Нет в ней, в этой песне, никакого страха. Льется она свободно и смело, словно горная речка.
Даже жестокое сердце Али-бея смягчилось. Долгим пытливым взглядом впился он в лица своих людей, словно впервые их увидел. Пальцы застыли на спусковых крючках, а на лицах боль неодолимая.
Али-бей не спеша вытащил из кармана табакерку, скрутил цигарку, потом, все так же неторопливо, извлек из-за кушака кремень и огниво, высек огонь. Он глубоко затянулся и вдруг поднялся во весь рост. Песня уже затихала, вот-вот оборвется. Караджа Али опустился на камень.
— Нет, вы только послушайте этого паршивца! Поет! Соловьем заливается. Ну и пусть. Недолго ему осталось распевать! Рано или поздно мы до него доберемся. Если оставить его в живых, он хуже своего отца будет.
— Это точно, хуже своего отца будет, — подхватил один из сподручников Караджи, немолодой уже человек с длинной острой бородой. — Нельзя его упускать!
Остальные промолчали.
А песня вдруг опять набрала силу.
— Тихо! Он уже рядом. — Караджа опять опустился на землю, положил ружье в выемку в скале. — Все готовы?
— Готовы, готовы.
Загрохотали падающие с обрыва камни.
— Цельтесь в самое сердце! — приказал Али-бей. Он выглянул из укрытия. — Все еще не видать. Чьи же это шаги слышны?
— Его шаги, — ответили ему. — Здесь только он да мы, больше никого нет.
— Никого? — с сомнением покачал головой Караджа. — Никого, говорите? Ипшироглу, скажи, он никуда от нас не уйдет? Не улизнет?
— Если только назад повернет… Но вряд ли он это сделает. Голос все ближе. Сейчас, верно, расселину обходит. Скоро покажется.
Песня оборвалась. Юноша остановился. Положил руки на пояс и устремил взгляд на речку. В этом горном краю все речки цвета изумрудной листвы. «У воды была своя мечта, и эта мечта сбылась», — подумал Халиль. По обоим берегам реки земля стала голубой. На этой голубой земле росли сосны. А верхняя часть долины окрасилась в зеленый и лиловый цвета.
Опять полилась песня. Халиль двинулся дальше. А зеленый цвет реки стал еще гуще.
Он смешал все песни, какие знал, в одну-единственную.
— Я вижу его голову, — тихо произнес Али-бей. — Как только приблизится на расстояние выстрела, открывайте огонь. Цельтесь прямо в сердце. Вот он, видите? Как только обойдет то кривое дерево…
Дерево, на которое указал Караджа Али, было совсем старым. Его искривленный ствол напоминал тело гигантской змеи. Росло оно как раз посреди горной тропы.
— Как только обойдет дерево…
Халилю оставалось сделать не больше десятка шагов. Его поступь была легка и беззаботна — так ходят влюбленные певцы. Едва он обогнет дерево, в его сердце вопьются сразу несколько пуль. Он даже и ахнуть не успеет.
И вот как раз в тот миг, когда он поравнялся с деревом, его чуткое ухо вдруг уловило шум. К ногам упал камень. Халиль вскинул голову и обомлел: прямо над ним, на вершине большого утеса, стоял круторогий олень.
Юноша сделал шаг-другой в сторону оленя, потом стал карабкаться по склону бесшумно и стремительно, как будто сам превратился в оленя. Он не спускал глаз с лесного красавца. А тот стоял по-прежнему недвижимо, подпуская охотника все ближе и ближе. Это было совсем необычно. Еще немного, и Халиль приблизится к нему вплотную.
Изумленный Караджа Али вскочил на ноги.
— Что такое? Неужели увидел нас?
Среди спутников Али-бея был некий Мустан-чавуш. Человек бывалый, многое испытавший на своем веку. Торосские горы он знал как свои пять пальцев, хотя родом был не из этих мест. За ним числилось много темных дел, и в конце концов он примкнул к Карадже. Никто доподлинно не знал его прошлого.
— Слушай, ага, — сказал этот человек, — здесь что-то нечисто. Парень, можно сказать, уже сидел у нас на мушке — и вдруг ускользнул. Всего шаг отделял его от верной гибели, всего один шаг. Ох, ага, неспроста это. Не иначе как судьба против нас.
— Ты что, спятил? — вспылил Караджа. — Что здесь может быть нечисто? Если б этот болван не уверил меня, будто других дорог нет, я бы устроил засаду в ином месте. Проклятье!
— Не сердись, ага, — ответил Дурмуш. — В этих местах и впрямь нет иного пути. Кто мог знать, что он свернет с тропы?
— Вставайте! — распорядился Караджа. — Мы пойдем за ним следом.
Он опять достал из кармана табакерку и стал скручивать цигарку, с трудом усмиряя дрожь в руках.
— Идемте! Сегодня либо он меня жизни лишит, либо я его. Даже если забредет в ад, я его и там отыщу. Кто не желает идти со мной, может убираться. Пусть трусы прячутся за юбки своих баб, ищут защиты в их объятьях. Тот же, кто предан мне, — за мной!
И пошел. Даже не посмотрел, следуют ли за ним сподручники, не оказалось ли среди них малодушных. Он дошел до кривого дерева и стал взбираться вверх по склону. Его люди угрюмо плелись следом.
Склон был усеян острыми кремневыми обломками. Халиля не было видно, но они знали наверняка, что он где-то недалеко, по ту сторону скалы. Вскоре руки и ноги у всех покрылись ссадинами и царапинами. Но, упрямо сжав зубы, они продолжали преследование. Караджа Али — впереди, остальные вытянулись за ним цепочкой.
На вершине Караджа остановился, рядом с ним встал Мустан-чавуш. Лицо у него было чернее тучи. Остальные тоже были не в духе. Они с трудом переводили дыхание. Подождав, пока все отдышатся, Караджа Али сказал:
— Отдохнули — и хватит. Пошли.
А тем временем Халиль успел приблизиться к оленю, вскинул ружье и прицелился. В тот самый миг, когда он готов был нажать на спусковой крючок, олень метнулся вниз. Будто стрела вспорола воздух. Был — и не стало. Халиль оторопел.
— Ну и ну! — молвил он. — Такого я еще не видывал. Диковинный олень!
Он кинулся вслед за оленем. Странно — тот уже стоял на вершине соседней скалы. Стоял и недвижным взглядом смотрел на молодого охотника.
И опять Халиль бросился бежать: вниз — вверх, вверх — вниз. Он знал эти скалы не хуже оленя. Ни разу не оступился, не отклонился в сторону. Рядом со скалой, где стоял олень, был небольшой уступ. Халиль решил добраться до него и уж оттуда — стрелять, ибо с этого уступа олень был виден как на ладони, а его, Халиля, невозможно было углядеть.
Он ловко вскарабкался на уступ, прицелился. И опять все повторилось сначала: в самый последний миг олень бросился бежать и пропал из глаз.
Среди птиц есть такая шустрая — козодоем зовется. С виду вроде скворца, но повадка у нее особая: присядет, бывает, на куст и заманивает человека — бери, мол, меня, голыми руками. Человек шаг-другой сделает, уже руку протянет, чтоб ухватить, да не тут-то было! Козодой вспорхнет и как ни в чем не бывало перелетит на соседний куст, шагах в десяти. И опять крадется к ней человек, тянет руку за легкой добычей, а птичка порх — и улетела. Занятная птаха!
Олень вел себя очень похоже. Он уводил Халиля за собой все дальше в горы. С одной скалы на другую, с одного утеса на другой, из одного перелеска в другой. Казалось, он затеял игру с охотником.
Вот и солнце село, тьма легла на землю. Халиль решил заночевать в пещере. Ему чудилось, будто его занесло на самый край света, будто он навечно отрезан от родного дома и всех людей.
Если олень казался Халилю козодоем, то он сам в свой черед казался козодоем Карадже Али. Упорхнул, можно сказать, прямо из его рук и бесследно пропал среди скал.
Половинкой золотой монеты выкатился на небосводе месяц. Звезды, такие тусклые и мелкие над долиной, повисли лучистыми гроздьями над вершинами гор.
— Это все твоя вина, — буркнул Караджа Али Дурмушу. — Хоть из-под земли, а достань мне его.
Дурмуш-ага задумчиво почесал бороду.
— Ага, я валюсь от усталости. Руки-ноги в кровь ободрал. Как я его найду? Кто знает, в которой пещере он притаился?
Караджа Али вспылил:
— Воистину правы те, что говорят: не бери поводырем ворона — к смердятине приведет.
— Послушайте меня! Неспроста все это, — вмешался в разговор Мустан-чавуш. — Всего один шаг отделял его от смерти, а он этого шага не сделал. Мое слово таково: нет и не может нам быть удачи в этом деле. Много чего повидал я на своем веку, но такого еще встречать не доводилось. Давайте лучше уйдем отсюда подобру-поздорову.
Караджа Али рассердился еще пуще. Стал браниться на чем свет стоит. Уж как только не обзывал своих сподручников. Наконец распорядился:
— Подите наберите сушняку и разведите костер.
Все ушли, Караджа Али остался один. И тут его охватил страх. Он боялся скал и деревьев, ему мерещились какие-то подозрительные тени — то ли людей, то ли зверей. Но пуще всего он страшился Халиля. А вдруг этот парень заметил их и нарочно заманил в горы, чтобы расправиться поодиночке? Наконец вернулись его люди, развели огонь. В свете жарко пылающего костра Али-бей долго сидел в раздумье. Спустя некоторое время он попросил Мустана-чавуша приблизиться.
— Садись рядом, — велел он. — Хочу кое-что спросить у тебя.
— Спрашивай, ага, — почтительно отозвался Мустан.
— Скажи мне по правде: не может ли получиться так, что, вместо того чтобы укокошить этого парня, мы сами окажемся в западне? Не заманивает ли он нас нарочно в самую глухомань, чтобы свести с нами счеты? Как думаешь, чавуш?
— Я уже говорил, что думаю. Парень, видать, хитрец. В самый последний миг ускользнул от нас. Мы знаем эти горы не хуже его, однако всего пару раз удалось нам приметить его издалека. Но только мы приближаемся — он тут же исчезает. Похоже, он и впрямь решил извести нас всех. Давай, пока не поздно, вернемся домой. Тебе ведь и не обязательно убивать его.
— Что ты хочешь сказать? — спросил Караджа.
— Говорят, земля имеет уши, ага. А у нас есть и уши, и глаза. К тому же голова на плечах имеется. Если будет на то соизволение Аллаха, ты добьешься своего и без пролития крови. Почему бы тебе не взять девушку в жены? Играть в догонялки с каким-то мальчишкой — право, не мужское это занятие.
— Гёкдере много лет враждует с нами.
— Ну и что из того? Мы сильнее их, и ради прекращения распри гёкдерейцы отдадут тебе девушку.
— Вот и я так разумею, — молвил Караджа. — Плохо только, что она уже просватана. Потому-то я и хотел убрать этого парня со своего пути, а уж потом просить руки девушки. Никуда б они тогда не делись.
— А почему бы тебе не попытаться? Не может быть, чтобы в их деревне не нашлось здравых голов. А вдруг ее братья окажутся вполне разумными людьми и предпочтут видеть свою сестру замужем не за сыном бедной вдовы, а за тобой — первым богачом в этих местах? Вот если не получится ничего, тогда другое дело.
Караджа Али вскочил на ноги:
— Что ж, значит, возвращаемся. К завтрашнему вечеру надо быть дома.
Ни слова не говоря, люди встали и тронулись в обратный путь, не задерживаясь ни на миг, даже ели на ходу, и к вечеру оказались в своей деревне.
— Пусть Дурмуш-ага приведет ко мне Ходжу Сюлеймана, — велел Али-бей.
Дурмуш незамедлительно исполнил приказание. Ходжа Сюлейман был столетним старцем, самым уважаемым человеком в деревне.
— Ходжа, — промолвил Караджа Али, — хочу попросить тебя, чтобы ты отправился в деревню Гёкдере посватать за меня Зейнаб, дочь покойного Вели. Передай ее братьям, что я отдам все, чего запросят. Есть у меня овечьи гурты, табуны лошадей, широкие поля. Пусть возьмут назад слово, которое дали сыну вдовы. Растолкуй им, что я не чета этому голодранцу. Пообещай им, что, как только они дадут согласие, мир воцарится в наших местах. Не будет больше литься человеческая кровь, и их бараны смогут пастись на моих лугах, они смогут рубить деревья в моих лесах. А главное, скажи, что я в ней души не чаю. Ежели они мне откажут, то накличут на себя неслыханные беды — так им и передай. Ты человек мудрый, Ходжа, сможешь их убедить. Ну, с богом.
Ходжа в сопровождении еще двоих всадников в ту же ночь отправился в Гёкдере. К дому Зейнаб они прибыли далеко за полночь. Спешились под чинарой.
— Встречайте гостей, хозяева! — крикнул Ходжа.
Трое мужчин вышли им навстречу.
— Добро пожаловать, божьи гости! — приветствовали они стариков.
Трое посланников Караджи Али проследовали в устланную коврами гостевую. В ярком свете лампы ковровые узоры играли красочным пестроцветьем. Ходжу усадили на самое почетное место, его спутники расположились рядом. Братья сели напротив. Гостям предложили отужинать, но те отказались.
Вскоре в гостевой появилась девушка с кофейным подносом. Ходжа Сюлейман не мог отвести от ее лица восторженного взгляда, а про себя подумал: «Ну и сукин же сын этот Али, знает, кого выбрать! Хороша девушка, до чего ж хороша! Посмотрим, что ответят нам ее братья. Что же до меня, то я не намерен излишне усердствовать».
Степенные мужчины, женщины, девки и парни только о том и судачили, что о сватовстве Караджи Али. Отдадут за него Зейнаб или не отдадут?
Вай, Халиль, бедный парень! Самый меткий стрелок на всю округу! Лучший наездник в Торосских горах! Халиль-безотцовщина! Что ты теперь сделаешь? Как поступишь? Неужто, рассудка лишившись, уйдешь в лесную глушь и будешь коротать свой век среди оленьих стад? Вай, Халиль! Если б твой отец был жив!..
Крестьяне повсюду собирались кучками — во дворах и на улицах, у источника и в домах. Все с нетерпением ждали решения аксакалов. Аксакалы же не торопились высказываться.
Большинство сельчан говорили:
— Пусть лучше лишимся всего, что имеем, пусть даже жизни лишимся, но невесту Халиля не отдадим чужаку.
Три брата Зейнаб и несколько почтенных старцев собрались на совет в доме старосты Гёка Хюсейина. Прикидывали и так и этак. Наконец Гёк Хюсейин сказал:
— Если не отдадим девушку Карадже Али, сполна выпьем чашу страданий и бед. А если отдадим, в наши дома придет мир. Не будет больше ни вражды, ни ненависти. Разве не найдется для Халиля другой невесты? В конце концов, я ему собственную дочь отдам в жены. Что скажете на это, почтенные?
— Ни крестьяне, ни Халиль, ни сама Зейнаб не согласятся с таким решением, — ответили ему.
— Я слишком долго прожил на свете, — возразил староста, — чтобы сейчас, на старости лет, сесть в один мешок с бешеным псом. Я устал от вражды и страха. Так и передайте крестьянам, Халилю и девушке. Если будут стоять на своем, я умываю руки.
На том и порешили. Гости покинули дом Гёка Хюсейина. Все жители деревни, от мала до велика, собрались перед домом старосты в ожидании новостей. По хмурым, озабоченным лицам участвовавших в совете они угадали принятое ими решение.
— Будьте вы прокляты, продажные! — взметнулись крики над толпой.
Старая, согбенная годами Султан Кары выдвинулась вперед.
— Кому отдаете невесту Халиля? — выкрикнула она. — Несчастные трусы! Знайте, мы не допустим, чтобы Караджа Али увез девушку. Даже если нам всем придется головы сложить. — Она схватила Гёка Хюсейина за ворот: — Запомни: не бывать этому! Пусть погибнет Халиль, все парни нашего села, но не отдадим Зейнаб в Сарыджалы!
Гёк Хюсейин с трудом высвободился из рук старухи и молча зашагал в сопровождении двоих других старцев к центру села. Толпа проводила их глухим ропотом.
А Султан Кары направилась к дому Халиля. Она застала его мать и сестру в слезах.
— Чего раскисли? Никакой непоправимой беды еще не случилось.
Женщины усадили гостью на почетное место.
— Ты уже, видать, прослышала о решении, которое приняли эти поганые трусы, — продолжала Султан Кары, обращаясь к матери Халиля. — Ну и пусть! Если они не откажутся от своего слова, я сама отведу Зейнаб в деревню, откуда я родом, о ней позаботятся мои племянники. Не то что Карадже Али — самому султану или падишаху не уступят ее. Там и сыграем свадьбу Халиля и Зейнаб, построим им дом, выделим земли. Не плачь, сестра.
— Горько мне видеть, какие дела здесь творятся, пока мой сын в отлучке!
Султан Кары утешала бедную вдову:
— Все будет хорошо, не горюй, милая.
После этого неугомонная старуха направилась к дому Зейнаб. Она застала троих ее братьев сидящими в угрюмом молчании под огромной чинарой.
— Трусы! — набросилась она на молодых людей. — Да падет проклятье на ваши головы! Разве так ведут себя настоящие йигиты? Да вы хуже баб! Я не я буду, ежели допущу, чтобы Зейнаб стала женой нечестивца Караджи. Как вы только осмелились чужую невесту обещать другому?
Братья не ответили ни слова старой Султан Кары. Она же, смерив их презрительным взглядом, прошествовала в дом.
— Зейнаб! — позвала она.
— Я здесь, матушка, — откликнулась девушка. Она вышла навстречу старухе, глаза ее были красны от слез.
— Значит, эти негодяи уже сообщили тебе о своем решении? Ты, доченька, не плачь, выслушай, что скажет тебе старуха. Они совсем рассудка лишились от страха. Даже если они сумеют уговорить всех деревенских, я тебя в обиду не дам. Сама отведу к жениху, и вы вдвоем останетесь у моей родни. Поняла? Если Халиль вернется, ты ему передай мои слова.
Весть о том, что аксакалы решили уступить девушку Карадже Али, быстро домчалась до Сарыджалы. Жители этой деревни возликовали, а Караджа Али на радостях зарезал барана и устроил угощение для односельчан.
Наутро Караджа Али сел на своего коня и поскакал в Гёкдере. Долго он ждал под чинарой появления Зейнаб, но девушка все не выходила. Лишь около полудня она, тщательно спрятав лицо, торопливо прошла к источнику за водой. Караджа, улыбаясь, шагнул ей навстречу. Он не ожидал, что девушка пройдет мимо, словно не замечая его. На обратном пути Караджа Али остановил ее:
— Дай испить воды, красавица. Остуди жар моего сердца.
Зейнаб виду не подала, что слышит его, молча обошла и заспешила к дому. Вскипел Караджа Али. «Пока этот парень ходит по земле, не будет она моей. Напрасно поддался я на уговоры Мустана-чавуша, только опозорился. Придется еще раз отправить к ним Ходжу Сюлеймана».
Братья встретили посланца без прежней приветливости. Лица их были хмуры и бледны. «Видать, тяжело далось им решение, — подумал Ходжа Сюлейман, — девушка не согласна изменить своему слову. Но верх взяли старейшины деревни. Они люди мирные, безобидные, не осмеливаются тягаться с нашим грозным Караджой Али. Эх, накажет господь этого нечестивца».
Вошла девушка, подала гостю и братьям кофе и отошла в сторону, почтительно сложив руки. Ходжа Сюлейман не мог оторвать глаз от нее — до чего ж пригожа! Трепетные густые ресницы, высокая грудь, пухлые алые губы. Статная, гибкая, как ветвь, она не могла не вызывать восхищения. «Не будь я таким глубоким стариком, — подумал Ходжа Сюлейман, — сам влюбился бы в этакую красавицу».
После того как кофе выпили, Зейнаб собрала пустые чашки и покинула комнату.
— По соизволению божьему… — повел свою речь старик, но старший из братьев оборвал его:
— Говорят, что палец, отрезанный по велению Аллаха, не болит. Передайте Карадже Али, чтобы поскорее сыграл свадьбу и забрал сестру. И еще передайте: было бы хорошо, если б ему удалось завоевать ее сердце. Мы же шлем ему поклон. Мы не смогли уговорить сестру, но она станет ему женой. А еще в старые времена говорили: «Нелюбящая жена горше яда».
Ходжа Сюлейман приготовился уходить. На душе у него было тягостно. За всю свою долгую жизнь он впервые встречался с таким безысходным отчаяньем. Больше всего его угнетало, что он вынужден принимать участие в этом деле.
Спина старца совсем ссутулилась, голова поникла. Братья Зейнаб вышли проводить гостя. Неожиданно старик резко повернулся, схватил старшего брата за руки и отвел в сторону.
— Выслушай меня, юноша, — проговорил он. — Я прожил долгую жизнь, многое повидал, даже спускался в Чукурову. Ты прав: отрезанный по велению Аллаха палец не болит! И все же выслушай меня. Хоть аксакалы и решили судьбу девушки, вы не должны разлучать ее с возлюбленным. Ты, верно, не ждешь таких речей. Тем более от свата. Но ведь и у меня есть сердце! Понимаешь? Так что передать Карадже Али?
Ходжа Сюлейман пристально смотрел в глаза молодому человеку.
— Палец, отрезанный по велению Аллаха… — повторил тот. — Как порешили, так и передай.
Молча сел на коня Ходжа Сюлейман и отправился в путь.
Каражда Али встретил его на дороге.
— Что, недобрые вести везешь? — спросил он, вглядываясь в лицо старика.
— Нет, вести хорошие, — невесело отвечал ему Ходжа Сюлейман.
— Почему же такой смурной?
— Стар я, Караджа Али, не по силам мне такие дела. Устал. А вести везу хорошие. Старший брат девушки велел передать, чтобы ты поторапливался со свадьбой. Сельчане порешили отдать девушку тебе, а не этому голодранцу. Он еще не вернулся с охоты, и никто не знает, жив ли он, мертв ли. Вот и все, что я должен тебе передать. Поздравляю. Скоро ты достигнешь желаемого.
Караджа Али начал приготовления к свадьбе. Он только никак не мог взять в толк, отчего братья Зейнаб торопят его со свадьбой. Самому Карадже Али хотелось все обставить так, как испокон веков велось: сначала пусть расторгнут первую помолвку, потом принародно объявят девушку его невестой, а спустя пару месяцев можно будет и свадьбу сыграть. Не то люди решат, будто он, Караджа Али, испугался этого голодранца. Сначала обручение, а уж потом — свадьба.
Так и было сделано. Караджа Али выписал из далекого Мараша много нарядных тканей — хлопчатых и шелковых, золотые украшения. Все это в подарок невесте. Отпраздновали помолвку.
Между тем мать, сестра и Зейнаб с нетерпением ждали возвращения Халиля. Пятнадцать дней миновало, как он отправился на охоту. И словно в воду канул. В день помолвки Караджи Али и Зейнаб десять парней ушли в горы в надежде отыскать Халиля. На их зов откликалось лишь горное эхо. Два дня бродили они по скалам. Никого. На третий день слабый отзыв донесся до их ушей. Молодые люди нашли Халиля в отдаленной пещере, которая вся была забита оленьими тушами. Халиль свежевал их, а шкуры развешивал на вколоченные в стены сучья.
— Как здорово, что вы пришли! — обрадовался он друзьям. — А то я уж и не знал, как дотащу все это до дому.
— Тебя долго не было в деревне, — отвечали ему. — Мы волновались. Двое суток искали. Ни за что не догадались бы, что ты мог забраться в такую глушь.
— Меня завел сюда олень. — И Халиль рассказал друзьям о том, что с ним приключилось. — Но этого красавца я так и не смог убить, — заключил он. — Этот олень оказался волшебным. Он словно нарочно привел меня в такое место, где олени никогда не видали охотников, они даже не убегали от меня. Если б захотел, я мог бы уложить добрую сотню.
Друзья удивлялись беспечности Халиля. Их самих снедала печаль: ведь любимую девушку Халиля отдают другому.
— Да на вас лица нет, — удивился юноша. — Или какая беда случилась? Вы даже добыче моей не рады? А ну-ка, берите каждый по два оленя — и пошли в деревню! Представляете, как все удивятся — ни разу еще ни один охотник не возвращался с такой богатой добычей. Так почему вы не рады моей удаче? — встревожился Халиль. — Зачем вы искали меня два дня?
Один из молодых людей сказал:
— Просто твоя мать очень волновалась за тебя. И мы тоже. Старики отправили нас на поиски. Вот мы и пришли.
Халиль рассмеялся, успокоенный.
— Это просто замечательно, что вы пришли! Одному мне бы ни за что не управиться.
Юноши взвалили на плечи по две-три оленьих туши и отправились домой. В пещере еще оставалось много убитых оленей, пришлось вход в нее завалить камнями, чтобы хищники не добрались до них.
Весь обратный путь молодые люди проделали молча. Да и что могли они сказать Халилю? Какая встреча ожидает его дома? Как примет он тяжелую весть? А Халиль, не догадываясь ни о чем, изо всех сил пытался взбодрить друзей. Пел веселые песни, шутил. Но это лишь усугубляло их уныние.
Деревня встретила молодого охотника странной тишиной. И тогда Халиль испугался. Случайные встречные торопливо прятались в дома, никто не радовался его возвращению. А ведь прежде его всегда встречали с ликованием и на площади устраивали пир.
Испуганный, обиженный Халиль направился на площадь, но там тоже не было ни души. Он бросил свою добычу прямо на траву и кинулся к родному дому. Мать стояла на пороге. При виде сына она молча повернулась и вошла в дом.
— Что случилось, мама? Какая беда пришла в нашу деревню, пока я был в горах?
Мать опустилась на пол и беззвучно разрыдалась. Халилю не удалось добиться от нее ни слова. Тогда он заспешил к дому невесты. Братья Зейнаб встретили его глухим молчанием. От них он тоже не узнал о причине всеобщей печали. Даже лучший его друг Дуран молчал, словно воды в рот набрал. До самого полудня метался Халиль по деревне от дома к дому, от одного человека к другому. Никто не объяснил ему ничего. Халиль терялся в догадках. Что стало с односельчанами? Почему так странно ведут себя мать, невеста, друзья?
Над Гёкдере повисла тишина — ни детского плача, ни обрывков разговоров, ни даже пения птиц. Долго длилась бы эта мертвая тишина, если б не старая Султан Кары. Она сама отыскала парня.
— Эй ты, дурачок! — крикнула она. — Никто не осмеливается рассказать тебе о том, что случилось, кроме меня, старухи Султан. Так знай же, какое решение приняли старцы нашей деревни, пока ты был в отлучке. Пока тебя не было, за твою невесту посватался Караджа Али из Сарыджалы. Он, видишь ли, влюбился в нее с первого взгляда! Он предложил мир нашей деревне в обмен на руку твоей Зейнаб. И наши трусы приняли его предложение. Пока ты пропадал в горах, твою невесту просватали за Караджу Али. Вот что натворили эти ничтожные трусы! Понял?
Халиль ничего не мог сказать — дара речи лишился. Старая Султан Кары продолжала:
— Что стоишь, будто окаменел, славный охотник? Запомни: безвыходных положений не бывает. Проклятый Караджа Али, этот безмозглый болван, еще не увез твою невесту. Поди приведи всех своих друзей ко мне — и пусть выслушают, что я им скажу.
Халиль повиновался. Вскоре все молодые люди деревни собрались в доме Султан Кары. По ее велению развели огонь в очаге и стали жарить оленье мясо. А когда сели к столу, никто не решился поднять глаза, никто не притронулся к угощению.
— Ну что, йигиты, не смеете прикоснуться к мясу убитых Халилем оленей? — сказала Султан Кары. — Если у вас еще осталась гордость, седлайте своих коней, идите к дому Зейнаб, плюньте в лица ее братьям, заберите дары Караджи Али, все его подношения, обручальное кольцо и отвезите все это обратно в Сарыджалы. Бросьте подарки к ногам проклятого нечестивца. — Старая Султан Кары обратилась к лучшему другу Халиля — Дурану: — Неужто позволишь страху взять над собой верх, Дуран?
Юноша не знал, что отвечать старухе. Он совсем растерялся от ее слов. А она не унималась:
— Слушай, Халиль, славный охотник. Никто, кроме тебя самого, не уладит этого дела. Будешь смел и решителен — за тобой пойдут люди. А сробеешь — никто за тебя не постоит. Видишь, даже смельчак Дуран испугался. Ну а ежели никто тебя не поддержит, тогда тебе самому придется бросить кольцо в морду Карадже Али. Пусть даже поплатишься жизнью за это! Лучше умереть, чем принять позор. Разве этот душегубец не заслужил того, чтобы ты высказал ему все, что о нем думаешь?
Выслушав речи старой Султан Кары, Халиль воспрянул духом. Он встал и решительно зашагал к своему дому. Дуран проводил друга долгим взглядом, потом тоже поднялся и поспешил к себе. Почти все молодые люди разошлись. Остались всего двое-трое. Султан Кары взглянула на них с издевкой:
— Вы не торопитесь, мои храбрые йигиты?
Что им было делать после этого? Они тоже поднялись и покинули дом старухи.
Вскоре деревенская площадь заполнилась всадниками. Все мужчины сели на коней — и молодежь, и старики, и даже мальчишки.
Халиль направил своего коня к дому невесты. В тени чинары угрюмо сидели братья Зейнаб. Они не помешали Халилю войти в дом. В одной из комнат он нашел свою возлюбленную всю в слезах и напуганную. Халиль взял ее за руку и взглянул на палец — кольца не было. На шее украшений тоже не было.
— Где подарки Караджи Али? — грозно спросил юноша.
— В ларце, — прошептала девушка.
Халиль открыл ларец, выгреб оттуда все золотые украшения и сунул их в карман.
В это время во двор вошла Султан Кары. Она приблизилась к троим братьям, по-прежнему сидевшим в глубоком унынии под деревом.
— Чего расселись? — накинулась она на них. — Все наши мужчины уже на конях. Они намерены вернуть Карадже Али обручальное кольцо. А вы чего ждете? Присоединяйтесь к ним. Если только вы не робкие девицы.
Братья взглянули друг на друга, и впервые их лица отразили решимость. Первым поднялся старший, двое других последовали за ним. Они вывели из конюшни лошадей, оседлали их и примкнули к толпе на площади. Пока всадники ехали по деревне, старики и женщины приветствовали их радостными возгласами:
— Молодцы, йигиты!
— Еще не поздно исправить ошибку!
— Будьте мужественны!
Во главе колонны всадников мчался Халиль. Едва они покинули деревню, Халиль оторвался от всех шагов на двести. Конь его несся как вихрь. С трудом поспевали за ним все остальные. Въезжая в деревню Сарыджалы, Халиль не придержал коня. Ему и в голову не пришло, что не следует в одиночку приближаться к дому своего врага. Где-то вдали, вздымая клубы пыли, мчались его друзья. Халиль осадил коня на подворье Караджи Али.
— Али-ага, выходи! — крикнул он.
Ответа не последовало.
— Али-ага! Али-ага!
— Кто там кричит? — лениво отозвался Караджа Али. — Если я кому нужен, входи в дом, поговорим.
— Нет, ты выходи во двор! — крикнул в ответ Халиль. — Ты нам здесь нужен, ага!
Удивленный подобной дерзостью, Караджа Али вышел на веранду, но не успел он и двух шагов сделать, как тяжелый узелок плюхнулся к его ногам — это Халиль швырнул все его подарки.
— Забирай, Али-ага, свое барахло! Никому оно не нужно. Те, которым ты все это дарил, велели передать, что не нуждаются в твоих подношеньях.
Караджа Али медленно поднял узелок, развернул его, а как увидел, что в нем, даже в лице переменился, пальцы его разжались, и драгоценности посыпались на пол. Обручальное кольцо, тонко позвякивая, укатилось в дальний угол. Только в этот миг Караджа Али признал в дерзком всаднике охотника Халиля. Он кинулся обратно в дом и мгновение спустя появился с ружьем в руках. Халиль был готов к этому — он соскочил с коня и спрятался за угол дома.
— Ага, — крикнул он, — ты задумал низость! Только подлец может убить человека у собственного порога. Я спрятался не потому, что боюсь, а чтобы сказать тебе все, что о тебе думаю. Подлец ты, ага! А теперь, если хочешь, можешь стрелять. — И Халиль стремительно выскочил из своего укрытия и взлетел на коня.
Караджа Али растерялся, а когда все-таки вскинул ружье к плечу, Халиль был уже далеко. Выстрел, прозвучавший ему вслед, не достиг цели.
Караджа Али, не помня себя от гнева, вернулся в дом, ничком повалился на софу. Долго лежал без движения, наконец повелел:
— Приведите ко мне Мустана-чавуша, Дурмуша и Омера Безумца.
Вскоре вызванные явились. Усаживаясь, Мустан-чавуш предложил:
— Лучше, если при нашем разговоре будет присутствовать и Сюлейман-ага.
Караджа Али согласился, и за Сюлейманом-ага послали людей. Ждали его молча, но и после прихода старца разговор никак не клеился. Присутствующие сидели потупившись, лишь изредка бросая друг на друга косые взгляды. Первым нарушил молчание Караджа Али.
— Вот видишь, Ходжа Сюлейман, какой позор принял я на свою голову. И это по твоей милости.
— Нет в том моей вины, — возразил старец. — Все, что от меня зависело, я сделал. Я выполнил твое поручение, и девушка была тебе обещана. А теперь, когда вся их деревня восстала против данного тебе слова, ты валишь вину на меня. Несправедливо это.
— Я поступил по твоему совету, Мустан-чавуш, — продолжал Караджа Али. — Как, по-твоему, должны теперь сарыджалийцы отнестись к оскорблению, которое нам всем нанесли? Отвечай, почтенный Мустан-чавуш. Что молчишь? Выходит, я был прав, когда настаивал на том, чтобы убрать с пути этого юнца.
Мустан-чавуш замешкался с ответом. Караджа Али из милости позволял ему находиться в этой деревне, и от того, что он скажет сейчас, зависела его дальнейшая судьба. Поэтому, поразмыслив, он сказал:
— Не остается ничего иного, как убить Халиля. Дело совсем не трудное. Отныне наша совесть спокойна. Никто не сможет упрекнуть нас в бесчестном поступке. Даже перед лицом Аллаха мы чисты. Не то что в тот, первый раз. Тогда мы брали грех на душу…
— Ежели б мы не смалодушничали тогда, сегодня не терпели бы позора, — прервал его Караджа Али. — И девушку взяли бы без труда. А теперь, если найдут Халиля убитым, каждому станет ясно, чьих рук это дело. И вообще, какая б беда ни обрушилась на Гёкдере, первыми нас обвинят. Ну да ладно! Что теперь толковать попусту! Чему быть, того не миновать. И пусть они знают, каково отказывать Карадже Али! — Он повернулся к своим людям: — Отныне ни один человек, ни одна скотина из Гёкдере не осмелится ступить на наши земли. Любого, кто перейдет на наш берег реки, безо всякого предупреждения расстреливайте. В случае чего я сам буду держать ответ перед Омером-пашой.
— Слушаемся, — глухо ответили ему.
Один лишь Ходжа Сюлейман рискнул возразить Али-бею:
— Неверно поступаешь, ага. Времена, когда можно было безнаказанно проливать кровь, давно миновали. Как бы тебе самому, почтенный, не поплатиться головой за это решение. Ты думаешь, жители их деревни — сборщики груш? Они не хуже нашего владеют оружием. И не забывай, что ты первый посягнул на чужую невесту. По твоему велению я взял на себя сватовство, и я знаю, что они согласились на твои условия лишь потому, что жаждали мира. Ты обручился с девушкой вопреки воле ее братьев. Они не возражали против этого потому лишь, что подчинились решению старейшин. А как только жених вернулся с гор, односельчане приняли его сторону. Они не пожелали покориться решению стариков. Мое мнение таково: тебе следует отречься от своих притязаний, ага. Подумай, стоит ли эта девица того, чтобы жители наших деревень убивали друг друга.
Караджа Али в гневе вскочил, схватил старика за плечи.
— Прочь с моих глаз! — прорычал он. — Ты ничего не смыслишь в подобных делах. Речь уже идет не просто о девушке, а о моей чести. Если я отступлюсь от своего решения, даже голопузая ребятня из Гёкдере поднимет меня на смех. Уходи, Ходжа!
И он вытолкал старика за дверь.
Стояла лунная ночь. Под старой чинарой, склонившейся к роднику, густела тяжелая тень. Вода казалась совсем черной, но чуть поодаль, попадая в потоки лунного света, вспыхивала серебряным блеском.
Голова Халиля покоилась на груди девушки.
— Я ждала тебя, — шептала она. — Если б не Султан Кары, я бросилась бы в пропасть. Я ждала тебя. Пусть празднуют помолвку, пусть делают что хотят, решила я, но я никогда не стану женой другого. Я знала, что именно так все и кончится. Благодаря Султан Кары мы снова вместе. Она одна стоит всех йигитов нашей деревни. Ах, если б ты не оставлял меня ради своей охоты! Заклинаю тебя, любимый, не подвергай больше наше счастье таким испытаниям, не разрушай наше еще не достроенное гнездо. Я так боюсь! И мать твоя, и Султан Кары, и остальные — все боятся. Поклянись, что больше не станешь уходить в горы.
— Клянусь, — едва слышно прошептал Халиль.
— Я слишком хорошо тебя знаю, — сокрушенно продолжала Зейнаб. — Ты не в первый раз обещаешь мне забросить охоту, но никогда не сдерживаешь слова. Больше недели не можешь усидеть дома. Стоит тебе заслышать крик оленя, совсем теряешь рассудок.
— Но я же поклялся, — с досадой отвечал возлюбленной Халиль. — Раз сказал — значит, все. С охотой покончено.
Занимался рассвет. Халиль сидел на пороге своего дома и пел, подыгрывая себе на багламе. Неожиданно из-за угла появилась старая Султан Кары. Халиль тут же оборвал песню.
— Продолжай, — сурово приказала она.
Халиль в ответ улыбнулся.
— Входите в дом, матушка, — предложил он и встал.
— Нет, милый мой. Продолжай петь свою песню об оленях. Что ж ты умолк? Пой, глупый мальчишка! Всего два дня, как не ходишь на охоту, и уже запел об оленях. Послушай меня, старуху. Выкинь из головы эти мысли. Думаешь, кончились твои испытания? Много горя придется еще тебе хлебнуть. Откажись от своей пагубной страсти, дурачок.
«И чего они все ко мне привязались!» — с досадой подумал Халиль.
Едва старуха отошла, он опять взял в руки багламу. Слова охотничьей песни сами собою срывались с его уст. Он попытался наиграть другой мотив, но напрасно.
Солнце поднялось над горизонтом, и тени от скал и деревьев протянулись на запад. Задумавшись, Халиль отложил багламу и прикрыл глаза. Его мысленному взору тотчас предстали лесные чащобы с бегущими стадами оленей. С трудом открыл он глаза, лениво поднялся на ноги и стал неспешно спускаться с холма, где стоял их дом. Мать кинулась за ним вслед.
— Халиль! — окликнула она его. — Я вижу, какая тоска гложет тебя. Твой отец был точно таким же одержимым. Не иначе как ты вздумал опять уйти в горы. Видно, забыл, сколько врагов тебя окружают. Не ходи на охоту, не оставляй нас без опоры. Вернись лучше домой, смастери мне из дерева кувшин и новую ступку с узорной резьбой. Пока не сыграем свадьбу, не покидай родной кров. Иначе не будет тебе моего благословения!
Халиль в задумчивости постоял и, понурившись, зашагал к деревенской площади. Его неодолимо тянуло в горы, но в ушах звучали настойчивые просьбы матери и Зейнаб.
По деревенским улицам бегали телята-сосунки. Он смотрел на них и невольно сравнивал с оленятами. Похожи, но… Месячный телок походил на джейрана с глазами, словно подведенными сурьмой. Халилю стало грустно. Он втягивал в себя запах гор, доносившийся с ближних отрогов. Тоска сдавила его грудь. И как ни странно, эта тоска смешивалась с острым предчувствием радости. Телята с лоснящейся шерсткой так похожи на молодых джейранов… А там, в горах, бродят быстроногие рогатые олени…
Он вернулся домой. Сестра раскладывала во дворе оленьи шкуры для просушки. Он сел на шкуру и принялся вырезать из сосновой чурки кувшин для матери. Давно он не занимался этим делом! К вечеру кувшин был готов. По его бокам разбегался причудливый узор. Халиль сумел вложить в переплетенье тонких линий всю свою невысказанную любовь, всю тоску, все, чем переполнялась его душа. Когда он поднес кувшин матери, ее радости не было предела.
На другой день Халиль изготовил из чинаровой древесины нарядную ступку для Султан Кары. Отнес ее старухе. Ее лицо засияло. Односельчане были довольны, что у Халиля нашлось новое увлечение. Целыми днями возился он с деревом, задарил Зейнаб невесомыми кувшинами и стройными ступками. Дерево было послушно его рукам, как мокрая глина. Он украшал свои изделия тончайшим орнаментом. Все, кто видели его работу, не могли удержаться от восхищения.
С тех пор Халиль славился не только как смелый охотник, но и как искуснейший резчик по дереву. Каждый день из его рук выходили удивительные кувшины и ступки.
Под покровом ночи староста Гёкдере почтенный Гёк Хюсейин сел на своего коня и направился к Сарыджалы. Недоброе замыслил староста, потому-то и таился от всех. Боялся, как бы его не заметили односельчане, и боялся попасться в руки сарыджалийцам.
Он тихонько пробрался к коновязи на заднем дворе Караджи Али, привязал коня и, ступая на цыпочках, бесшумно поднялся по ступеням веранды. Робко постучал в дверь. Ему открыл какой-то молодой человек, пригласил войти. Гёк Хюсейин отказался переступить порог.
— Вызови сюда хозяина, — попросил он.
Немного спустя появился Караджа Али. Гёк Хюсейин поклонился.
— Али-ага, это я, Хюсейин из Гёкдере. Никто не должен знать о моем посещении — ни в моей деревне, ни твои люди.
— В моем доме нет посторонних, проходи, — вымолвил Караджа Али. — Рад тебя видеть.
Как только они сели, Гёк Хюсейин начал:
— Прости, Али-ага, я ничего не смог сделать для тебя. Ты достоин того, чтобы не одна, а тысячи девушек были принесены тебе в жертву. Не пожелали крестьяне прислушаться к моему слову. Они потеряли всяческое почтение к старшим, а все из-за этой проклятой Султан Кары. Она вертит всеми, как ей заблагорассудится. Я пришел к тебе для того, чтобы заверить в своей поддержке. Не таи на меня зла, Караджа Али, я не ищу ссоры с тобой. Послушай, что я хочу тебе посоветовать: не торопись принимать решение. Я же со своей стороны сделаю все, чтобы расстроить свадьбу Халиля и Зейнаб. Эта старая карга Султан не пускает больше его в горы на охоту. У него теперь новая страсть — резьба по дереву. Он покупает расположение односельчан за свои резные кувшины и ступки. Не иначе как замыслил сделаться старостой вместо меня.
Караджа Али призадумался. Наконец произнес:
— Спасибо тебе, Хюсейин-ага. Видно, ты мне настоящий друг. Теперь я знаю, кто там у вас баламутит воду. Ничего, мне ли не справиться со вздорной старухой? Спасибо, что пришел. Об одном только прошу: сделай так, чтобы свадьбу отложили хотя бы до осени. И еще: спровадь как-нибудь Халиля на охоту.
— Я исполню все, о чем ты просишь. А теперь мне пора возвращаться. Боюсь, как бы эти подлые крестьяне из моей деревни не пронюхали о нашем свидании.
Он поднялся и бесшумно выскользнул за дверь, тотчас растаяв во мраке.
Наутро Гёк Хюсейин заспешил к дому под чинарой. Младшего из братьев Зейнаб он не застал — тот пас скот на выгоне. Старший же сидел за прялкой у входа в дом. В горных деревнях мужчины занимаются прядением, не видя в том ничего зазорного.
Гёк Хюсейин поздоровался. Старший брат поднялся и пригласил гостя присесть.
— Я слышал, — начал староста, — будто вы решили сыграть свадьбу через пару деньков. В своем ли вы уме? Где это видано, чтобы свадьбу играли так спешно? Все жители окрестных селений скажут, что вы струсили. Вашей решимости хватило лишь на то, чтобы швырнуть обручальное кольцо в лицо Карадже Али, не больше. Вы уже опозорили нашу деревню, а теперь хотите навлечь на нас всех еще больший позор. Перенести на весну свадьбу, назначенную на осень! Слыханное ли это дело в Торосских горах — играть свадьбу весной?
Гёк Хюсейин удалился, оставив юношу в сомненье. «А ведь старик прав», — думал старший брат Зейнаб.
Тем временем староста направился к Халилю. Тот, сидя в тени дерева, украшал резьбой только что выточенный кувшин. Гёк Хюсейин приблизился к нему вплотную, но юноша был настолько увлечен своим делом, что ничего не заметил. Старик постоял рядом, потом кашлянул. Халиль по-прежнему не замечал его. Тогда староста заговорил:
— Совсем ничего не видишь, парень.
Халиль оторвал глаза от работы и встретился с насмешливым взглядом Гёка Хюсейина. Тотчас поднялся:
— Садитесь, ага.
Староста присел на сосновую чурку.
— Ты прославился своим мастерством, Халиль, — сказал он. — У тебя золотые руки. Слышал я, на днях твоя свадьба. Загордился совсем. Всю деревню одарил своими кувшинами, обо мне одном позабыл. Даже о свадьбе твоей я прослышал последним.
Халиль радостно улыбнулся.
— Да, почтенный, на днях возьму в свой дом Зейнаб. Вы будете самым желанным гостем на моей свадьбе. А с приглашением не торопился, потому что хотел сначала покончить со всеми приготовлениями.
Гёк Хюсейин неожиданно вспылил:
— Ты что задумал, нечестивец? Где это видано, чтобы свадьбу играли весной? Хочешь, чтобы соседи нас на смех подняли? Мало того, что оскорбили Караджу Али, так еще затеяли свадьбу в самое неурочное время. Не ожидал я, Халиль, что ты так обабишься, даже охоту позабросишь. Что скажут в других селениях? Что гёкдерейцы низкие трусы, что…
Неожиданно он оборвал речь на полуслове и отвернулся, а Халиль про себя подумал: «Прав Хюсейин-ага. Разве не из страха перед Караджой Али я перестал ходить на охоту? Разве не из трусости тороплюсь со свадьбой? Прав старик. Нечего нам себя на посмешище выставлять».
В сердцах отшвырнул Халиль нож и топорик. А Гёк Хюсейин не унимался. Вышел на деревенскую площадь и во всеуслышание закричал:
— Что вы наделали? Отныне не видать нашей деревне благополучия. Я ли не предостерегал вас? Трижды уже угоняли наши стада люди из Сарыджалы. То ли еще будет! И все из-за какой-то девки! Сами навлекли на свои головы беду. Не пожелали послушаться мудрого совета. А все Султан Кары виновата, она подбила вас на непослушание. И за это придется нам поплатиться жизнями.
Вдруг из толпы вышла старая Султан.
— Молчи, негодный! — гневно крикнула она. — Мы все почитали твои седины. Почему же сейчас ты ведешь себя так неразумно? Неужели не знаешь, что сарыджалийцы все равно не перестали бы ненавидеть наших людей, даже если б мы отдали им девушку!
Султан Кары поспешила к Халилю. Она застала его за приготовлениями к охоте.
— Ах ты глупец! — набросилась на него старуха. — Как смеешь ты покидать свой дом! Ведь это из-за тебя люди Караджи Али разорили нашу деревню. Отведи коня обратно в стойло и обмозгуй все как следует.
Халиль призадумался.
— Ты права, матушка, — наконец проговорил он. — Чьих рук это дело?
— Будто сам не знаешь чьих. Десять разбойников из Сарыджалы напали на наших пастухов, связали их и угнали наши стада.
— Кто же были эти десять разбойников?
— Нет, вы только взгляните на этого дуралея! Он еще спрашивает! Сподручники Караджи Али — вот кто! Он мстит нам. А ты, наш первый смельчак и гордец, позволяешь ему измываться над нами! Немедля собери друзей, и отбейте стада у сарыджалийцев.
С того дня жители обеих деревень не осмеливались выпускать свой скот на пастьбу, иначе его тотчас угоняли в Чукурову и продавали там за бесценок.
Люди остерегались покидать свои деревни — с одинокими путниками расправлялись быстро. И так продолжалось больше месяца. Особо в этих делах отличился Халиль. Он превосходил своих врагов и в сметке, и в решимости, и в меткости.
Не одну засаду устраивал Караджа Али, но Халиль всякий раз уходил цел и невредим.
Люди устали от вражды. Немало человеческих жизней было уже на счету каждой из сторон. Сарыджалийцы первые стали выказывать недовольство. Они обвиняли во всем Караджу Али, и тот начал уже опасаться не только Халиля, но и односельчан. И вот вызвал он как-то к себе Мустана-чавуша.
— Братец, — сказал он ему льстиво, — ты самый рассудительный из нас, повидал мир и лучше всех понимаешь, что дольше так продолжаться не может. Проклятый охотник оказался опасней, чем мы думали. А среди наших нашлись продажные души, они говорят, будто не желают больше подвергать свои дома и себя риску. Я не вижу другого выхода, кроме как заманить опять этого парня на охоту. Что ты думаешь на этот счет?
— Я так полагаю, ага, — отозвался Мустан-чавуш, — тебе следует пойти на мировую. И наши, и гёкдерейцы мечтают об этом. А как только воцарится в наших селениях покой, Халиль заскучает. Вот тут-то его и потянет опять на охоту.
— Видно, ты прав.
— Пусть Ходжа Сюлейман поедет к ним мириться.
Пришлось старому Сюлейману опять сесть в седло. С ним вместе поехали двое или трое почтенных односельчан. Они направились прямиком к дому старосты Гёка Хюсейина и так сказали ему:
— Передай своим людям, что отныне мы, сарыджалийцы, больше их не тронем. Хватит литься человеческой крови. Мы отступаемся от невесты Халиля. Мы были не правы. Эти двое достойны друг друга, пусть поженятся.
Сказав все это, они повернули коней вспять, а Гёк Хюсейин заспешил на деревенскую площадь, где уже собрался народ — всем не терпелось узнать, какую весть привезли посланцы Караджи Али.
— Они предлагают нам мировую, — объявил староста. — Больше вам ничто не грозит, братья. Прячьте свое оружие.
— Не мы зачинали вражду, — выкрикнула Султан Кары, — не нам ее и кончать! Как только этот нечестивец взял в толк, что ему не совладать с Халилем, так сразу на попятную пошел. А ты, Гёк Хюсейин, заруби себе на носу: не след отдавать чужих невест всяким там проходимцам!
Она повернулась и зашагала прочь, а возбужденная толпа проводила ее одобрительным гомоном.
— Наша старуха Султан, как всегда, права, — говорили люди. — Смелости ей не занимать.
А Султан Кары уже торопилась к Халилю.
— Подари мне, сынок, какую-нибудь из твоих поделок.
Халиль засмеялся:
— Готов тебе хоть сотню подарить.
— Только выслушай меня спервоначалу. Караджа Али прислал своих гонцов к Гёку Хюсейину с предложением мира. Все уже знают об этом.
— Что ж, коли они первые запросили мира, надо уважить их просьбу. Видать, уразумел Караджа Али, что не ему с нами тягаться.
— Да уж где ему! — отозвалась старуха. — А теперь, сынок, пора свадебный пир готовить.
— Нет, матушка, — замотал головой Халиль. — Где это видано — весной свадьбу играть! Свадьбы справляют осенью. Так уж спокон веков ведется. А потороплюсь — люди подумают, что я струсил.
— Тогда обещай, сынок, что до самой свадьбы не станешь ходить на охоту.
— Обещаю.
Мать и сестра Халиля, незадолго перед тем выйдя из дому, вмешались в их разговор:
— Не верь ему, Султан-апа. На обещанья он горазд. Его все время в горы тянет, с утра до вечера охотничьи песни распевает. Потребуй с него клятву.
Султан Кары вцепилась в ворот Халилевой рубашки:
— Ах ты паршивец! Немедля дай клятву, что не пойдешь на охоту. Клянись!
Халиль молчал.
— Клянись, тебе говорят!
Но чем больше настаивала Султан Кары, тем упорней отмалчивался Халиль. Наконец она отступилась.
— Глупый мальчишка! Неужели не разумеешь, что над тобою беда неминучая витает?!
Так и не добившись ничего, Султан Кары поспешила к Зейнаб.
— Бедная ты моя, — сказала она, — теперь я вижу, что не след вверять свою судьбу в руки этого глупца. Нет для него ничего святого. Не о тебе все его думы — об оленях. Не о свадьбе мечтает — об охоте. Вай, бедная девочка! Разнесчастная моя! Пропадешь ты с этим одержимым. Пригрози ему, что не станешь его женой, если он пойдет на охоту. Поняла?
— Не могу, — заплакала Зейнаб.
— Ах не можешь?! — рассердилась старуха. — Так пеняй же на себя! Ежели удастся его удержать, так, может, горе и минует вас. Скажи как я велела!
— Не могу…
— Караджа Али убьет его, если он прежде сам не отыщет свою погибель в горах. «Если пойдешь на охоту, не стану твоей женой» — вот так должна ты сказать Халилю.
— Не повернется у меня язык такое сказать!
— Едва от одной беды убереглись, уже норовите новую на себя накликать! — гневно выкрикнула старуха. И ушла.
Злосчастный Халиль, смелый охотник! Караджа Али не из тех, что прощают обиды. Жаль бедного парня, но что она, старуха немощная, может поделать? — думала со страхом Султан Кары.
Халилю не давали покоя слова старухи, и в конце концов он дал зарок до самой свадьбы не ходить на охоту.
Но однажды утром к нему в дверь постучал сын старосты.
— Халиль! — позвал он. — Я собрался в горы. Пострелять оленей. Пошли вместе.
— Нет! — с трудом выдавил из себя парень.
— Мы же друзья. Без тебя какая охота? Неужто правду говорят, что ты трус?
Халиль только бросил злобный взгляд в ответ, и сыну старосты пришлось уйти ни с чем. Продолжал бы настаивать — пожалуй, схлопотал бы затрещину.
Тихий вечер, все вокруг объято покоем, один лишь Халиль в смятении, никак места себе найти не может. То по двору слоняется, то в конюшню зайдет, погладит коня. Никак не идут у него из головы слова Хюсейинова сына. До утра не заснул.
Нынче сын старосты Гёкдере гость в доме Караджи Али.
— Ага, — со смешком говорит он, — я так раздразнил Халиля, что он, наверно, всю ночь не сможет глаз сомкнуть. Не сегодня, так завтра пойдет на охоту. Не утерпит. Стоит при нем завести речь об оленях, он совсем рассудка лишается. Видел бы ты, как он с лица спал за последние дни. Мне ли его не знать? Нарушит он свой зарок.
— Спасибо тебе за службу, — отвечает Караджа Али и опускает в карман юноши мешочек с золотыми монетами.
Едва занялась заря, а Халиль уже в седле. Как и прежде, он первым делом направился к дому Зейнаб. Заслышав цокот копыт, девушка выскочила во двор.
— Халиль, ты же зарок дал. Разве так можно? Султан Кары и без того на тебя в обиде.
— Плюнь ты на ее обиды, — усмехнулся Халиль. — Она просто боится за меня. Ну поохочусь я разок. Подумаешь, велика беда!
— Не уходи, не уходи, — шепчет Зейнаб сквозь слезы, а Халиль только нежно гладит ее по волосам. Как ни старалась Зейнаб, не могла она произнести слова, которых от нее требовала Султан Кары.
В конце концов Халиль рассердился на девушку: что это она, в самом деле, раньше времени оплакивает его.
Зейнаб на мгновенье притихла, задумалась, а когда подняла голову, Халиля и след простыл. Она кинулась вдогонку, но ни на дороге, что вела к горам, ни на горной тропе его уже не было видно.
Едва Халиль покинул свой дом, в сторону Сарыджалы поскакал верховой. На подворье Караджи Али он соскочил с коня.
— С вас причитается, ага! — крикнул он вышедшему на террасу Карадже Али. — Я привез приятное известие. Халиль только что направился в горы. Догнать его — пара пустяков.
— Седлай коней! — заорал Караджа Али. — Зовите Мустана-чавуша и всех прочих.
А тем временем Зейнаб размышляла, как ей быстрее Халиля добраться до того места, где он обычно оставляет коня. Можно идти горной тропой, но можно и срезать путь. Тогда придется карабкаться по скалам, таким крутым и скользким, что даже олени избегают их. Зейнаб знала, сколь опасна эта дорога, но она непременно должна была перехватить Халиля.
Зейнаб взбиралась по отвесным кручам. Временами замедляла шаг, чтобы отдышаться, но тут же опять кидалась вперед. Она во что бы то ни стало должна поспеть раньше Халиля или хотя бы одновременно с ним. Сердце говорило ей, что, если на сей раз не удастся вернуть возлюбленного в деревню, он непременно погибнет. А без него и ей не жить.
Зейнаб настолько ослабла, что вдруг сорвалась с утеса, упала. От боли она потеряла сознание, когда же пришла в себя, то, к великому своему изумлению, увидела совсем рядом с собой стройного олененка. Ей показалось, что во взгляде его больших влажных глаз затаилось удивление. «Наверно, понять не может, отчего я лежу здесь, вместо того чтобы спешить навстречу Халилю», — подумала девушка. Превозмогая боль, она поднялась. «Осталась самая малость — только подняться на ту скалу, а там уж начнется спуск», — уговаривала она себя.
И тут Зейнаб увидела пересохшее русло горного потока. Собрав все силы, она кинулась туда. Ей казалось, что по ступенчатым уступам русла ей будет легче бежать. Вот она и наверху. От изнеможения она качалась как пьяная, но не смела дать себе отдых. Надо спешить, спешить!
Густой лес обступил девушку со всех сторон. Она всегда боялась леса. Чтобы отогнать страх, время от времени кричала: «Халиль! Халиль!» Зейнаб знала, что он не может ее услышать, но все-таки кричала. Кусты цеплялись за руки и за ноги, сучья рвали одежду в клочья. Зейнаб поняла, что заблудилась. Когда-то давно в день Хызыра Ильяса[49] ей довелось побывать в этом лесу, но сейчас она совсем не узнавала его. Вокруг стояли вековые деревья. Они росли так густо, и так цепко сплелись их ветви, что человеку с трудом удавалось пробраться сквозь них. Похоже, она все-таки идет в верном направлении, но где же то место, где обычно Халиль оставляет коня?
Зейнаб растерянно кружила по лесу. И вдруг опять увидела того же олененка. «Странно, он вроде бы преследует меня», — подумала девушка и побежала в его сторону, а тот, перепрыгивая с уступа на уступ, повел ее к глубокому ущелью.
Неожиданно до слуха девушки донеслись ружейные выстрелы.
— Халиль! — закричала она. — Халиль!
И тут она увидела его. Как раз в этот миг юноша метнулся к выступу скалы. Несколько человек окружали его, один подкрадывался сзади. Пуля просвистела над головой Халиля. Тот, что стоял за спиной юноши, вскинул ружье. Он находился совсем рядом, не мог промахнуться. Зейнаб с громким криком бросилась между ними. Пуля прошила ей руку. Только в это мгновенье Халиль осознал, что не мерещился ему ее зов. А он-то не верил собственным ушам! Да, это возлюбленная Зейнаб лежала сейчас перед ним, и кровь струилась из ее руки.
Караджа Али тоже увидел Зейнаб и с руганью напустился на стрелявшего:
— Чтоб ты ослеп, проклятый! Ты что натворил!
Халиль устремился к девушке, подхватил ее на руки и кинулся в укрытие. Она же, чуть придя в себя, взмолилась:
— Оставь меня, Халиль, оставь! Мне совсем не больно. Лучше ружье возьми — они ж тебя растерзают.
И впрямь, люди Караджи Али, едва оправившись от замешательства, вновь открыли пальбу. Добыча ускользала от них. Живая или мертвая, Зейнаб должна была попасть в их руки. Пуще всех ярился Караджа Али: откуда взялась здесь девушка? Как могло случиться, что пуля, предназначенная Халилю, досталась ей?
Халиль и не думал отстреливаться. Он вспорол рукав платья Зейнаб. Кровь так и хлестала из глубокой раны. Он содрал с себя рубашку и туго перевязал руку девушки. А Караджа Али со своей сворой подступал все ближе.
— Оставь меня, — простонала Зейнаб. — Они же тебя убьют.
Пули, не достигая их, свистели над головой и ударялись о скалу.
— Рана глубокая, — сказал Халиль, — но не очень опасная. Главное — остановить кровь.
— Беги, милый. Они уже совсем рядом. За меня не беспокойся, беги!
Халиль не слушал ее. Гнев подступил к его сердцу, и он схватился за ружье. До самой полуночи продолжалась перестрелка.
Зейнаб непрестанно стонала, и ее стоны, усиленные эхом, отдавались в горах. Халиль, склонившись над девушкой, умолял:
— Зейнаб, родная, постарайся не стонать. Они нас не могут видеть и стреляют на твой голос. Помолчи немного, и мы уйдем от них.
— Я постараюсь, — сжав зубы, отозвалась она. — Сейчас я встану, и мы пойдем. Если я опять буду стонать, ты прикрой мне рот платком.
Халиль и Зейнаб покинули свое укрытие. Им удалось обмануть врагов. Уходя, они долго еще слышали, как те стреляли по их недавнему убежищу.
Халиль нес девушку на спине. Она до крови искусала губы — не хотела, чтобы хоть единый звук сорвался с них.
Наконец Халиль сказал:
— Вот мы и ушли от них. Сейчас можешь хоть в полный голос кричать — они уже ничего не смогут с нами сделать. Там мы были у них в ловушке, а здесь я их всех перестреляю, если вздумают сунуться.
Халиль и Зейнаб направились в Гёкдере. Караджа Али отказался от мысли догнать беглецов. Он был слишком хитер, чтобы не понимать, как опасно преследование в горах. Пуще всего он боялся потерять Зейнаб. Его утешала лишь мысль, что она не убита. Рана, даст бог, заживет, и тогда он опять попытается увести ее от этого окаянного охотника на оленей.
На восходе Халиль и Зейнаб оказались в недоступном врагам месте. В чистом воздухе разливался аромат тимьяна. Казалось, от неловкого движения или громкого звука воздух мог расколоться, как кристалл горного хрусталя.
— Ну как, полегчало? — спросил Халиль.
— Пожалуй.
— Скажи, зачем ты за мной пошла?
Зейнаб молча улыбнулась.
— Каким же путем мы вернемся домой? — спросил Халиль.
— Наверное, тем же, каким я поднималась сюда, — по руслу пересохшего потока.
Халиль взглянул в ту сторону, куда показывала Зейнаб, и вдруг увидел неподалеку олениху с детенышем. Не успела Зейнаб и слова вымолвить, как он вскинул ружье к плечу и, почти не целясь, выстрелил.
— Стой, Халиль, не стреляй! — закричала девушка, но было уже поздно. Олениха умчалась, а детеныш остался лежать, сраженный наповал. Халиль побежал за ним и вернулся, смеясь:
— Смотри, Зейнаб, как нам повезло — и от Караджи Али ушли, и с добычей домой возвращаемся.
Девушка плакала:
— Кто знает, Халиль, какая еще беда нас поджидает?.. Мало тебе того, что уже пережито! Хочешь новую беду накликать?
Халиль, беспечно смеясь, подхватил Зейнаб на руки. Так они и спускались — Халиль легко нес на одной руке девушку, а на другой — убитого олененка. Зейнаб только диву давалась, до чего силен и ловок ее возлюбленный.
В полдень они были уже совсем рядом с Гёкдере.
— Как рана, очень болит? — спросил Халиль.
— Ноет.
— Знаешь, что я решил? Давай дождемся сумерек. Стыдно в таком виде появляться в деревне — бог весть какие сплетни пойдут. Если можешь, потерпи до вечера. А я приготовлю шашлык из оленины.
Девушка согласилась.
Лишь после заката Халиль и Зейнаб стали спускаться в деревню, а когда вошли в нее, все вокруг уже было объято тьмой. Они заспешили к дому Зейнаб. Однако расчеты Халиля не оправдались. Пройти незамеченными не удалось, ибо все их односельчане собрались перед домом Зейнаб. Потупившись, жених и невеста пробирались сквозь густую толпу.
— А вот и герой наш явился! — выкрикнула Султан Кары. — Слава нашему смельчаку! — В ее голосе звучала неприкрытая издевка. — На сей раз гордый охотник не на оленя охотился, а на Зейнаб! Смелый мальчик! Ах ты негодник! Сукин ты сын! Не ты ли мне клялся, что больше не станешь ходить в горы? И еще осмелился девушку взять с собой! Вай, безумец!
И тут в руках у Халиля старуха увидела убитого олененка. Это окончательно вывело ее из себя.
— Вай, горе, люди, горе! Этот паршивец убил олененка.
Халиль молчал. А Султан Кары, немного угомонившись, подошла к Зейнаб.
— Что с тобой? — спросила она. — На тебе лица нет.
— Меня в руку ранили.
— Кто?
— Те, гявуры.
— А зачем ты ходила?
— Хотела Халиля вернуть.
— Болит сильно?
— Сильно.
Девушку уложили в постель. С трудом отодрали присохшую повязку, осмотрели рану.
— Вай, бедная! — вскрикнула Султан Кары. — Кость раздробило, мякоть вся разворочена. Слышишь, Халиль, дуралей ты этакий! Немедленно воду грейте. Прижигать будем рану. Пока рука не посинела, надо целебные травы приложить. Иначе огневица начнется, и умрет девушка. Слышишь, Халиль, по твоей вине, ослиная ты голова!
Чего только ни делали, чтобы спасти Зейнаб, но все понапрасну — день ото дня ей становилось хуже. Люди вспомнили, что где-то далеко-далеко, по другую сторону Торосских гор, живет лекарь-чудодей. Решено было послать за ним.
— Пусть поедет Халиль, — распорядился староста.
Юноша в тот же миг вскочил в седло.
— Стой! — закричала старая Султан. — Совсем сдурел, парень! Разве, кроме тебя, некому за лекарем поехать?
— Нет, это должен сделать я!
— Никуда ты не поедешь. Тебе нельзя покидать деревню.
Халиль спешился, а Султан Кары приказала старшему брату Зейнаб:
— Немедля седлай коня и отправляйся в путь. Если лекарь не поспеет ко времени, умрет наша бедняжка Зейнаб. Спеши!
В торосских деревнях есть такой обычай: обрученные не смеют вступать в разговор на глазах у посторонних. Встречаться они могут лишь тайком, по ночам.
Не смея войти в дом своей невесты, Халиль до полуночи слонялся по двору. Он клял себя на чем свет стоит за то, что поддался слабости и пошел на охоту. Он мысленно проклинал Караджу Али, корил себя за то, что не уберег Зейнаб от пули.
У постели девушки собрались Султан Кары и еще несколько старух. Не в силах совладать со своими чувствами, Халиль все-таки вошел в комнату Зейнаб.
— Матушка Султан, — спросил он, — как она?
— Сам не видишь? Обеспамятела. Едва дышит.
— Ей очень плохо? Очень?
Халиль присел на краешек кровати. Он не сводил глаз с помертвевшего лица своей невесты. Старухи молчали, слышен был лишь треск горящих поленьев.
— Пойди, сынок, вздремни, — участливо проговорила Султан Кары. — Видишь, Зейнаб спит, пока ничего страшного нет. К полудню лекарь уже должен быть здесь. Он ее непременно спасет. Иди отдохни. Иди.
Халиль молча повиновался.
Небо было усеяно звездами. Юноша до рассвета бродил по деревне. Ему то и дело мерещились крики оленей. Не соображая, что делает, он поднялся в гору, но тут же вернулся. Он не задумывался, отчего его манит в горы: оленьи крики хоть и достигали слуха, но в сознание не проникали. Он вообще ни о чем не мог думать.
На заре Халиль очутился перед своим домом. Опустился на скамейку у ворот. Обычно он здесь сидел, когда вытачивал кувшины или играл на багламе. По улице к дому шла его мать.
— Как Зейнаб, мама?
— Опамятовалась. Из-за твоей дурости, сын, бедная девушка чуть жизни не лишилась. Глупый ты у меня, вай, глупый!
Услышав, что Зейнаб полегчало, Халиль опрометью кинулся вниз в деревню. Отыскал старую Султан.
— Ей лучше, матушка Султан?
— Малость полегчало, — ответила старуха. — Но опасность все еще велика. Если лекарь не приедет к полудню, может опять стать худо. На него вся надежда.
Халиль прошел в комнату, где лежала его невеста. При виде его она обрадовалась.
— Скоро приедет твой брат с лекарем, — сказал ей Халиль. — Все будет хорошо.
В полдень к воротам дома подскакали два всадника — брат Зейнаб и старый лекарь. У старика в котомке лежало множество баночек и коробочек с целебными мазями. Он внимательно осмотрел девушку и наконец озабоченно произнес:
— Тяжело будет ее вылечить. Слишком запущенная рана. Как бы не пришлось отнять руку.
Халиль шагнул вперед:
— Прошу тебя, почтенный, сделай все возможное. Если с Зейнаб что случится, мне тоже незачем оставаться в живых. Спасая от смерти ее, ты двоих спасаешь.
Никто не знал ни имени, ни возраста этого старика, но все верили в его чудодейственную способность исцелять так же, как веруют в Аллаха.
Старик все прекрасно понимал. Немало подобных случаев довелось ему видеть на своем веку.
— Сделаю все, что в моих силах, — пообещал он. — Не горюй, сынок, самое страшное уже позади. — И он с улыбкой добавил: — Слышал, ты славный охотник, сынок. Я вылечу твою невесту, а ты мне в награду убьешь оленя. Договорились?
— Договорились! — отвечал Халиль.
Пятнадцать дней прожил старый лекарь в Гёкдере. Впервые он так долго бился за чью-то жизнь. Обычно он проводил у постели больного день, самое большее — два. Был он знатоком своего дела, но никому не открывал его секретов. Еще ни один человек из тех, кого он лечил, не умер.
Халиль не раз порывался добыть оленя еще до отъезда старика, но Султан Кары не пускала его. «Ничего, — утешал себя Халиль, — как-нибудь изловчусь и уйду в горы незамеченным. Не смею я нарушить данное обещание. А как только выйду на охоту, не то что одного — кучу оленей принесу, и всем деревенским хватит».
Зейнаб стала поправляться лишь на исходе августа. И все это время Халиль по ночам слышал призывные кличи оленей. Они звучали совсем рядом. Казалось, олени подходили к самой деревне. «Ишь как обнаглели, — думал Халиль. — Стоило нам забросить охоту, как олени чуть не в дома заглядывают».
Юноша не догадывался, что это кричали не олени. Конечно, Халиль был не таким уж простаком, чтобы не уметь отличать настоящие оленьи кличи от подражаний, но и Мустан-чавуш был великим искусником. Это он по указке Караджи Али ночами бродил по окрестным горам и пытался заманить Халиля в горы. Мустан-чавуш пользовался при этом буйволиным рогом.
Молодой охотник томился, прислушиваясь к знакомым звукам. Временами, правда, в душу ему закрадывалось подозрение, но он гнал его прочь. «Не может статься, чтобы какой-то охотник, подражая оленю, так настойчиво кружил в одном и том же месте», — думал он.
Многих усилий стоило Халилю сдержать слово, данное родным и Султан Кары, — ведь он поклялся до самой свадьбы не покидать деревни. Но с другой стороны, он пообещал угостить лекаря и его друзей олениной, как только Зейнаб выздоровеет. Так он терзался до тех самых пор, пока однажды оленьи кличи не умолкли и не воцарилась в горах тишина.
Стояло начало сентября. Близился день свадьбы. Все — мать и сестра Халиля, прочая родня, Султан Кары, Ходжа Дуран — занялись приготовлениями к пиршеству. Ждали в гости старого лекаря и его друзей. Много людей прослышали о готовящейся свадьбе — необычной свадьбе, какой еще не знали Торосские горы. Из самых отдаленных мест съезжались в Гёкдере ашики[50], музыканты и танцоры. Всех влекла туда великая радость.
Пир удался на славу. Несколько дней длилось застолье с песнями и танцами. Веселей всех был Халиль. Он то и дело срывался с места и пускался в огневой пляс. В последний день молодежь устроила скачки и состязания в стрельбе по цели.
Все это время Халиль ни разу не слышал оленей. Караджа Али затаился. Он решил дождаться окончания свадебных торжеств и уж тогда заманить парня на охоту.
Наконец настал час, когда Халиль должен был войти в комнату новобрачной. Дружки проводили его до порога и шутливо подтолкнули в спину. Зейнаб ждала суженого. Он приблизился к ней, но в тот же миг его ухо уловило знакомый клич, доносившийся с гор. Он замер, насторожился. Олени звали его. Их голоса заполнили собою ночь. И Халиль не выдержал.
— Зейнаб, я скоро вернусь, — бросил он и выскочил из комнаты.
Халиль поднимался все выше и выше в горы, а голоса оленей удалялись. Ему казалось, будто он совсем недалеко ушел от деревни, а стоит пройти еще чуть-чуть — и он настигнет добычу.
Неожиданно оленьи кличи оборвались. Ненадолго воцарилась тишина. И грохнули выстрелы.
Халиль почувствовал, как боль ожгла ему руку, он кинулся в сторону, втиснулся в какую-то расселину.
Миновал час, другой, а Зейнаб все ждала. Халиль не возвращался, и тут девушка поняла. Он покинул ее ради охоты! Она убедилась в этом, обнаружив, что из соседней комнаты исчезло его ружье. И тогда она, сидя на брачном ложе, горько разрыдалась. Временами на ее лице вспыхивала надежда, но тут же гасла.
Халиль выжидал. Ему показалось, на рассвете он сможет легко ускользнуть от врага. Едва небо на востоке стало бледнеть, как он змеею пополз по скалам.
И впрямь, вскоре Халиль зашел в спину своим недругам. Прицелился, выстрелил. Раздался чей-то отчаянный крик. Он выстрелил еще раз. Крик повторился.
И опять воцарилась тишина.
Светало. Халиль так и не появился. Что же она утром скажет людям? Что Халиль оставил ее, а сам ушел на охоту? Ни за что!
По обычаю, друзья новобрачного всю ночь должны дежурить у комнаты, где уединились молодые, и ждать появления жениха, который возвестит о непорочности своей избранницы. Но дверь не отворялась.
— Что с Халилем? — спросил один из молодых людей. — Давно пора бы ему выйти.
— Может, какая-нибудь беда приключилась?
— Давайте войдем.
— Нехорошо. Наверное, они спят. Не будем их тревожить.
Поднялось солнце, и Халиль крадучись покинул свое укрытие. Он направился в ту сторону, откуда доносились крики. Осторожно выглянул из-за скалы и увидел своих врагов, понуро стоявших над двумя трупами. Одного из убитых он тотчас признал. Это был Караджа Али. Тогда Халиль без опаски вышел к этим людям, с презрением и жалостью глянул им в глаза и зашагал прочь.
Уже на подходе к своей деревне Халиль вдруг увидел олениху, ту самую, детеныша которой он недавно убил. Ярость овладела юношей. «A-а, это из-за тебя меня преследуют беды!» И он вскинул ружье. Но чтобы стрелять наверняка, он решил подкрасться поближе. Олениха по-прежнему неподвижно стояла над обрывом. Охотник уже знал нрав этой странной оленихи и поспешил выстрелить до того, как она успеет ускользнуть.
Олениха рухнула как подкошенная. Она лежала у самого края обрыва, и предсмертные судороги сотрясали ее тело.
Давно поднялось солнце. Обеспокоенная Султан Кары постучала в комнату новобрачных:
— Халиль! Пора вставать! Сколько можно спать?
Никто не отозвался.
— Эй, Халиль! Откликнись! Зейнаб, дочка!
Зейнаб тоже не отзывалась. Тогда старая Султан ворвалась в комнату и опешила: девушка, все еще в свадебном наряде, сидела на краю несмятой постели, а Халиля нигде не было видно.
— Что случилось?
— Ничего.
— Где Халиль?
— Не знаю.
— Где он, тебя спрашивают!
— Он ушел.
— Как так ушел?
— Взял ружье и ушел.
— Почему не кликнула парней, что сидели под дверью?
— Он сказал, что скоро вернется.
Султан Кары запричитала.
Халиль неспешно приблизился к смертельно раненной оленихе и поставил ногу на еще трепещущее тело. Он достал нож, чтобы вспороть ей горло. Но в тот самый миг, когда он наклонился над своей жертвой, олениха, собрав все силы, лягнула его. Халиля отшвырнуло к пропасти. Не успел он опомниться, как новый удар обрушился на него, и он, потеряв опору под ногами, покатился по крутой каменной стене. Ухватиться было не за что. Халиль скатывался все ниже и ниже, пока ему не удалось удержаться на крохотном уступчике. В тот же миг он впал в беспамятство.
Спустя несколько часов Халиль пришел в себя. И вместе с сознанием вернулась мучительная боль. Все его тело было в глубоких кровоточащих ранах. Юноша выл от боли, скреб ногтями камни, но не мог даже приподняться. Алая кровь сочилась по отвесной скале.
В деревню прискакал верховой. Он привез известие, всполошившее всех: «Халиль убил Караджи Али и его человека Омера». Вслед за этим известием пришло новое. Его принес какой-то пастух. «Халиль, сквитавшись с Караджой Али, покончил с собой. Он бросился в бездонную пропасть». Во главе со старой Султан толпа кинулась в горы.
Сначала они увидели труп Караджи. Потом, у самого края обрыва, — убитую олениху. Вдруг они услышали слабый стон, доносившийся откуда-то снизу. С трудом разглядели Халиля.
Из деревни принесли длинную веревку, сбросили один конец Халилю.
— Обвяжи себя, а мы потянем! — крикнули ему.
Но у него уже не было сил даже дотянуться до веревки.
— Уходите, оставьте меня здесь, — только и смог он сказать.
Ни у кого не хватало решимости спуститься по отвесному склону. И тогда в гнетущей тишине раздались последние слова Халиля:
— Зейнаб передайте: пусть будет счастлива.
Как только Зейнаб поняла, что ее возлюбленный мертв, она, не издав ни единого звука, бросилась в пропасть.
С тех самых пор в предутренний час над крутыми скалами Тороса звучит песнь:
На том самом месте, где нашли свою смерть двое влюбленных, ежегодно в день их гибели распускаются два цветка. Один — пунцовый, другой — лазоревый. И первые лучи солнца ласкают их. Они тянутся друг к другу своими головками, и кажется, вот-вот сольются. Но в последний миг из-за ближней скалы выскакивает быстроногий горный олень и яро топчет цветы.
И это повторяется из года в год.
Чукуровцы крепко верят в свою землю. «Посеешь камешек, и тот вырастет!» — говорят они. Не знаю, как насчет камней, но урожаи здешние крестьяне получают превосходные. И пшеница, и рис, и сезам, и просо приносят небывалые урожаи. Не земля, а чистое золото. Так обстояло дело вчера, так обстоит дело и сегодня.
Живется, однако, чукуровцам не столь легко, как можно было бы предположить. Им приходится переносить множество невзгод. Нередки и стихийные бедствия.
Есть у чукуровцев еще одно присловье: «Уж если Сейхан и Джейхан разбушуются, их не унять». Польза от обеих этих рек не ахти какая, но вред зачастую бывает огромный.
Кажется, нет в этом мире цветка, злака или овоща, который не рос бы в Чукурове. Таково по крайней мере глубокое убеждение чукуровцев.
Можно было бы засадить всю равнину гранатовыми деревьями, и тогда она полыхала бы алым пламенем. Можно было бы засадить ее желтоглазыми нарциссами, синецветной мятой, лимонными или апельсиновыми деревьями, превратить в огромный сад, где немолчно жужжали бы бесчисленные рои пчел. Но засажена она преимущественно хлопком — словно белоснежные облака распластались по земле. Хлопком и пшеницей — золотым шитьем окаймляет она эти облака.
В Мисисе через реку Джейхан перекинут старинный — говорят, сооруженный еще римлянами — мост. На том берегу — старые караван-сараи и бани. Одни приписывают их постройку римлянам, другие — сельджукам. Известно, что по этому мосту, отправляясь в свой египетский поход, прошествовал Селим I Грозный.
По преданию, город Джейхан погибнет от бури, Мисис — от змей, Адана — от наводнения. Это предание имеет вполне реальную подоплеку. Адана по меньшей мере раз в два года терпит большой ущерб от разлива Сейхан. Дома в Джейхане очень ветхие, вполне могут рухнуть от ветра, даже и не очень сильного. Мисис и впрямь змеиное царство. Чобаны якобы еще с древних времен кормят молоком змей из Йыланкале (Змеиной крепости). Если эти змеи, сохрани Аллах, останутся голодными, то расползутся сначала по Мисису, а затем и по всей Чукурове. И горе тем, по чьей вине они лишатся пищи.
Среди многочисленных здешних легенд и легенда о повелителе змей Шахмеране. Некий падишах заболевает неисцелимой болезнью. Избавить от нее может лишь одно-единственное средство — глаза Шахмерана. Но где его найти, повелителя змей? Знает это лишь один человек, которого Шахмеран в свое время спас от смерти. Этот человек предает своего благодетеля. Повелителя змей ловят и убивают. Вот за это Мисис и подвергается нашествию змей.
С мисисским мостом связано и еще одно предание.
Жил некогда знаменитый целитель Локман. Где он только не побывал: и в Аравии, и в Индии, и в Магрибе, и во многих восточных странах. И всюду искал лекарства против различных недугов. В этом деле ему помогало знание языка цветов и трав.
Взберется, допустим, Локман на гору. «Локман-баба, не проходи мимо, — окликает его цветок. — Сорви меня, сделай то-то и то-то, и у тебя будет лекарство от такой-то болезни». «Сорви меня, — упрашивает другой. — Подержи семь раз под светом утренней звезды, и ты сможешь исцелять род людской от такой-то болезни». Из-за камней тянется тонюсенькая травка. «Не проходи мимо, Локман-баба. И я тебе сгожусь».
В конце своих странствий Локман очутился в Чукурове. Уж так ему тут понравилось, что и сказать нельзя. Сколько ни есть на земле трав, цветов, растений, все их можно найти в Чукурове. Со всех сторон неслись запахи мяты, нарциссов, ежевики, шиповника. И Локман находил множество лекарственных растений. Заболеет человек — он поднесет ему к носу цветок, смотришь: тот уже здоров. Только против смерти ничего не помогало. Но здесь, в Чукурове, подумал Локман, должно быть лекарство и от смерти. Взял Локман свою тетрадочку, отправился в путь. Перво-наперво обошел гору Козан. Все пещеры, все родники обыскал. Побывал в Кадирли, Османие, Дертйоле. Как-то на рассвете — дело было под Тарсусом — он подошел к огромной чинаре. Словно молния, вспыхнул яркий огонь, и послышался голос: «Ты нашел то, что ищешь, Локман-баба. Я — лекарство от смерти. Возьми меня, сделай то-то и то-то, и ты сможешь избавить людской род от смерти. Твое заветное желание сбылось, Локман». Обрадовался Локман. Аккуратненько записал все в свою тетрадочку и поспешил в Мисис, где у него был дом. Весть о том, что он нашел наконец лекарство от смерти, распространилась по всему белу свету. Повалил народ в Мисис. А Локман стоит себе на мосту и с гордым видом на всех поглядывает: дескать, вас от смерти спасу. Открыл он свою тетрадочку, тут откуда ни возьмись налетела какая-то птица, махнула крылом, и тетрадь в воду упала. В другой раз травы не открыли ему своей тайны. А жаль! Никто на свете не умирал бы, если бы он снова нашел лекарство от смерти.
Как бы то ни было, жизнь торжествует в Чукурове. Когда я думаю об этом, я вспоминаю, как тракторист Гюль Али каждое утро украшал свою машину цветами.
В белой пене плещется Средиземное море. От его берегов начинается гладкая, как поднос, равнина. Когда смотришь на нее с Торосских гор, и она похожа на море — зелено-голубое, колышущееся море. В вышине — белые облака. С одной стороны — Ыслахийе, Пазарджикская равнина, с другой — Дёртйол, Искандерун, Кадирли, Козан, горы Силифке, пастбища Ичели. В изумрудного цвета ковер вплетаются ленты многочисленных дорог. Это Чукурова, один из благодатнейших краев, давящийся плодородием: воткни в здешнюю землю посох, и тотчас он пустит отростки, зазеленеет. Тут множество рек, больших и малых: Сейхан, Джейхан, Бердан, Гёксу, Сумбаш, Козан. Все двенадцать месяцев в году вода в них мутна.
Среди стариков нашей деревни я хорошо помню Исмаила-ага и Гёка Ахмеда. Гёк Ахмед умер давно, ему тогда уже перевалило за сотню, Исмаил-ага — сравнительно недавно. Не забыл я и отца нашего Мехмеда Шахи. Все они очень любили старую Чукурову и много о ней рассказывали. Сейчас еще жив Амбер Эр, афшар из Сарыза. И от него я слышал много любопытного.
— Кочевые племена спускались в Чукурову лишь зимой, — бывало, говорил Исмаил-ага, попивая кофе. — Летом равнина была совершенно пуста, даже мухи не сыщешь. Только трава по колено.
Османский падишах упорно добивался, чтобы кочевые племена осели в Чукурове. Тогда бы он мог брать с них налог, рекрутировать аскеров. Племена, однако, упорно сопротивлялись. Много раз они громили войска, посланные на их покорение. А падишах не отступался. И вот началось восстание Козаноглу. Падишах беспощадно его подавил. Кочевников согнали в Чукурову. В горах расставили караульных, чтобы племена не могли вернуться в свои родные места. Люди тысячами гибли от лихорадки. Но не прекращали сопротивления.
— Неопытными были кочевники, — сетовал Исмаил-ага. — Да и Козаноглу свалял дурака. Разумно ли было сражаться с османцами на открытой равнине? Ведь они все на арабских скакунах. Надо было уходить от них в горы, куда на конях не пробраться. Там-то и всыпали бы османцам как следует. Ах, Козаноглу, свалял ты дурака. Вот мы и стали рабами османцев.
Сражаясь на равнине, племена были обречены на поражение. В конце концов им пришлось сдаться. Афшаров согнали в Бозок. «Что стало с афшарами, которые держали Чукурову на замке?» — риторически вопрошал мятежный поэт Дадалоглу.
Миновали годы. Воспользовавшись слабостью падишахской власти, кочевники снова ушли в горы. Но всецело порвать с жаркой землей Чукуровы они уже не могли. Там, внизу, остались построенные ими деревни. Кочевники уже отведали вкус крестьянского труда. Многие возвратились в Чукурову. Там и осели, как привыкли — племенами. В годы первой мировой войны началась «хлопковая» горячка. Выращивать хлопок — дело выгодное, прибыльное. Вот тогда-то племена и обосновались окончательно на равнине. Начались земельные споры. Ради расширения посевных земель вырубали рощи, осушали болота.
И все-таки кое-какие племена остались в горах. Прежде всего — айдынские юрюки. Эти сохраняли свои обычаи очень долго. Но в конце концов им пришлось туго. Не осталось ни пяди свободной земли. Не только кочевать — жить негде. Воинственное когда-то племя, которое так и не покорилось падишаху, прихотливой волей судьбы было поставлено на колени. Требовалось хоть немного земли, чтобы построить дома. У самого подножия Анаварзы, на осушенных болотах Агчасаза, правительство отвело юрюкам место под две деревни. Они обосновались там так прочно, как будто земледелие — их потомственное занятие. Они понимают язык земли не хуже, чем некогда понимали язык овец и коз. Но где те, что гордо провозглашали: «Пусть падишах издает свои фирманы, все равно горы наши!»? Куда унес их ветер времени?
В Чукурове до сих пор поют песню о Козаноглу. Эта старинная песня наполнена горечью поражения:
Грохочут трактора. Разносится жаркий запах бензина. И звучит песня о Козаноглу. Нынешние безземельные крестьяне рады бы отдать жизнь за надел — пусть крохотный. А их деды даже не смотрели на землю. Их посадили на нее насильно. «Ах, какими глупцами были наши деды! — вздыхают бедняки. — Земля дороже золота». Их положение и впрямь отчаянное.
Между Средиземным морем и Торосскими горами тянется равнина, где можно получить неслыханный урожай пшеницы. Пшеница стоит такой плотной стеною, что, кажется, и тигру сквозь нее не продраться. Вот только в этом году из-за избытка дождей пришлось скосить ее на корм. Такова она, благословенная Чукурова.
Механизация нашего сельского хозяйства началась с района Аданы. Еще до появления первых тракторов чукуровские хлопкоробы применяли паровые машины.
Как-то раз в начале весны я бродил по ферме Кузуджуоглу, что находится вблизи деревни Каярлы. Выстроившись в длинный ряд, поденщики мотыжили хлопковое поле. Далеко разносилась их как бы опаленная жарой песня.
Увидев два огромных котла, я спросил у Нури-эфенди, который уже лет тридцать работает управляющим этой фермой:
— Что это?
— Котлы, — ответил он.
— Какие еще котлы? — удивился я.
— От паровых машин. Когда-то ими вспахивали поле.
— Каким образом?
— На противоположных концах поля ставили две паровые машины с большими шкивами, на которые наматывался канат с привязанным к нему плугом. Машины работали по очереди. На всю Чукурову было шесть пар паровых машин. Топливо — дрова — привозили с гор на верблюдах. Чтобы только взглянуть на это диво, крестьяне шли издалека. Бросали все свои дела — и шли. А теперь от этих машин остались только котлы.
Заржавелые котлы мирно дремали под огненным чукуровским солнцем.
Все это мне понятно.
Встарь улицы Аданы были забиты тяжеленными повозками с высокими, в человеческий рост, колесами. Впряженные в них огромные черные, словно вышедшие из какого-то сказочного мира буйволы с трудом тащили их по глубокой грязи. На повозках высились горы хлопка. Очистительные фабрики грохотали так, что можно было оглохнуть. Дворы ферм были наполнены поденщиками и быками. Ужасное столпотворение!
1949 год ознаменовал важную перемену в жизни Аданы. Началось нашествие тракторов. Они появлялись во все возрастающем количестве, захватывая поле за полем. Затем город наводнили автомобили. До тех пор на разбитых улицах можно было увидеть лишь одиночные рыдваны с порванными тентами. Все они дымили, как фабричные трубы. Теперь же появились автомобили новейших марок. В былое время к Калекапы стекалось огромное множество батраков. Теперь их количество резко уменьшилось. Перемены разительные. Но кое-что сохранилось от прошлого. По-прежнему на улицах Аданы играют босоногие детишки. По-прежнему все махалле тонут в грязи. По-прежнему на окраинах стоят полуразрушенные землянки или сколоченные из листов жести хибары. Зато между железнодорожным вокзалом и парком Ататюрка вырос квартал роскошных вилл. Когда-то, еще детьми, мы играли на песчаной пустоши в футбол. А теперь там шикарные виллы.
В старое время вся Средняя Анатолия и прилегающие к ней края летом шли на заработки в Чукурову — сотни тысяч людей. И всем находилось дело. Безземельные крестьяне работали исполу, батрачили, как-то зарабатывали себе на хлеб. Теперь все это кануло в прошлое.
История Чукуровы и чукуровцев длинна и полна событий. Чтобы пересказать ее всю целиком, надо иметь дар сочинителя дестанов.
Итак, была весна, время прополки хлопка. Мы ехали на машине в Юрегир. На полях работали трактора. Кажется, еще так недавно по всей равнине тащились цепи батраков. Горели на солнце их мотыги. Разносились громкие песни. А сейчас людей почти не видно. Глядя на трактора, землевладельцы довольно посмеиваются. А вот безработным приходится плохо, очень плохо.
— Если бы десять лет тому назад тебе сказали, что так будет, поверил бы? — спросил у меня товарищ.
— Разумеется, нет.
— В деревнях появились холодильники. Народ учится жить по-современному.
— Стало быть, все хорошо?
— Увы, нет. Положение безземельных крестьян хуже некуда. Без земли в Чукурове нет жизни.
Трактора стали неотъемлемой частью жизни чукуровцев. Их используют вместо волов, лошадей, ишаков, телег и всевозможных транспортных средств. Иной раз только диву даешься, видя, что с ними вытворяют.
Некоторые толстосумы покупают трактора не по необходимости, а просто так, забавы ради. Однажды я поехал с одним своим богатым приятелем в Адану. Наш путь пролегал мимо магазина, где за стеклами витрин играли яркими красками разноцветные трактора. Зайдя в магазин, мой приятель решил приобрести красный трактор.
— Но ведь у тебя уже есть два, — сказал я.
— Сынок попросил купить красный, — ответил он.
Удивительного, прямо сказать, много. Некогда на свадьбах наездники состязались в метании копья, скакали вокруг невесты. На этот раз мне довелось видеть совсем необычную свадебную процессию — и новобрачные, и их гости восседали… на тракторах с прицепами. Там же размещался и оркестр, состоявший из барабанщиков-давулджи и зурначей.
Нередко перед летними барами в Адане стоят в ожидании своих хозяев трактора с прицепами.
Бывает еще и не то. Собирают, например, пять, шесть или десять тракторов и устраивают некое подобие скачек. Еще более забавная история произошла в Юрегирском районе. Две деревни поспорили, чьи трактора мощнее. Выбрали из каждой деревни по два самых сильных, связали их стальными тросами и устроили нечто вроде игры, которая называется «перетягивание каната». Болельщики наслаждались этим состязанием под звуки давулов и зурн.
То, что трактор за столь короткое время успел прочно войти в жизнь людей, вызывает большую радость. О тракторе говорят с таким теплом, с таким воодушевлением, что даже слезы на глазах выступают. Крестьяне теперь и представить себе не могут, как они обходились без машин. Это стремительное приятие нового машинного века поистине достойно удивления.
Я вспоминаю крестьянина, владельца ста дёнюмов земли. Он не отходил от первых тракторов, которые появились в деревне. Не отрываясь смотрел на них, даже гладил. Вскоре и он купил себе трактор. Бурей радости ворвался в деревню трактор. Словно стяг победы, возвышался над ним этот крестьянин. Свою машину он украшал цветами и даже лентами, ярко сверкавшими в грязи и пыли Чукуровы. Его трактор походил на разряженную невесту. Когда в последнее свое посещение этой деревни я полюбопытствовал, а как обстоит дело сейчас, мне ответили, что его трактор по-прежнему разряжен, как невеста.
Один из первых тракторов принадлежал сыну слепой семидесятилетней женщины. Слепая так полюбила трактор, что ездила на нем и под дождем, и в зимнюю стужу.
Но и тех, кто ненавидит трактор, немало. Некоторые тайком снимают с тракторов важные детали, другие призывают запретить пользоваться ими. Один такой «трактороненавистник» размышлял несколько месяцев, прежде чем придумал способ бороться с тракторами. Способ оказался на диво простым: насыпать в двигатель наждачный порошок. Правда, свой замысел он так и не осуществил. Подавляющее большинство ненавистников — безземельные крестьяне.
А ведь еще относительно недавно Чукурова выглядела совершенно иначе. Под дождем она превращалась в грязное месиво, в бездорожье. Тут было множество поросших тростником болот. Рядом с болотами лепились одна к другой обмазанные кизяком тростниковые хижины. Обитали в них худые, с пожелтевшими лицами люди, которые уже в пятнадцать лет выглядели пожилыми. Прежде в Чукурове мало кто доживал до седых волос. Вспаханные клочки земли тонули среди бескрайних болот, над которыми реяли тучи москитов. Особенно велика была Агчасазская топь. Осушение ее было делом долгим и трудным. Зато теперь на ее месте шумит зеленый лес. Подумать только, лес в Чукурове, где прежде не было ни единого дерева!
Сегодня во всей Чукурове ни пяди незасеянной земли. Еще несколько лет тому назад можно было увидеть крестьянина, устало тащившегося за сохой. Теперь все на тракторах.
В Адане, в разных касаба, кого бы я ни спросил: «Кем работает твой сын?» — в одном случае из двух непременно следует ответ: «Он шофер», или: «Он тракторист». Ничего удивительного. Чукурова буквально наводнена машинами. Крестьянин, владелец ста или ста пятидесяти дёнюмов земли, непременно покупает трактор, ставит его возле своего дома. И не потому, что трактор и вправду ему необходим. Просто для форса. Чтобы не ударить в грязь лицом перед другими. Однажды я спросил знакомого крестьянина, у которого было сто дёнюмов земли, зачем он купил трактор. Крестьянин долго не отвечал, затем, когда я стал настаивать, проронил: «Все покупают. Вот и я тоже». Ведь такой сравнительно небольшой участок земли трактор вспашет за три-четыре дня, а потом будет стоять у дома. Если не сломается. А уж тогда он будет обречен на вечный покой. Потому что запасных частей нет.
Один из богатых чукуровских землевладельцев как-то сказал мне:
— Слесарей-ремонтников нет. Поэтому Чукурова может превратиться в кладбище машин.
Поломки — дело частое.
— Вчера у меня сгорел генератор, — говорил при мне крестьянин. — Я купил новый. За тысячу лир. Отремонтировал двигатель. Но по дороге в деревню он сломался. Снова ремонтировать что-то не хочется. Так и стоит машина.
Прежде местные деревни состояли исключительно из тростниковых или соломенных хижин. Теперь появились кое-где неплохие оштукатуренные домики. В них есть даже холодильники. Но рядом с ними сохраняются ветхие, покосившиеся, дырявые хижины. И так в каждой деревне. В этих лачугах, как я узнал, проживают безземельные крестьяне. Те, кто работали испольщиками. Ага вышвырнули их после покупки тракторов. В той деревне, где я провел детство, некогда стоял лишь один каменный дом, и тот старый. Теперь почти все отстроили себе приличные жилища. Осталось лишь пять-шесть хижин, где живут безземельные бедняки.
Недавно толпа таких крестьян отправилась в касаба, потребовала, чтобы им выделили участки из государственных земель.
— Мы в безвыходном положении, — сказали они чиновникам. — У нас нет никакой работы. Жить без земли в Чукурове стало невозможно. Все делают машины. Мы даже трактористами не можем работать, потому что все сами водят свои машины. Если дело пойдет так и дальше, мы все помрем с голоду. И нам не на что даже починить наши хижины, вот-вот обрушатся.
По всей огромной Чукурове, где собирают богатейшие урожаи, те, у кого есть своя земля, живут все лучше и лучше, те же, у кого ее нет, впадают в ужасающую нужду.
На берегу реки Саврун я увидел старого крестьянина, прислонившегося к чинаре. Я подошел к нему, мы заговорили.
— Ах, какой же я дурень! Какой же дурень! — твердил он. — Будь у меня хоть немного ума, я купил бы себе земли в прежнее время!
Идти по Чукуровской равнине вечером очень приятно. Ноги погружаются в прохладную пыль. Небо унизано звездной росой. По земле пробегает легкая дрожь. И это тоже приятно.
В былые времена по всей Чукурове слышался громкий скрип колес, ехали арбы. Теперь отовсюду раздается грохот грузовиков и тракторов. С зажженными в темноте фарами они походят — да простит мне Аллах это кощунственное сравнение — на больших светляков. Такой стала Чукурова после 1949 года.
Я не был там целый год. И вот как-то вместе с дядюшкой Хёсюком я направлялся к себе в деревню. Вышли мы еще на закате и шагали не останавливаясь. Мимо нас, таща за собой плуги, проезжали трактора. Дядюшку Хёсюка я знал с давних пор, еще с детства. Уже тогда ему было немало лет. Но при нашей последней встрече я с трудом его узнал. Он стал седой как лунь. Когда-то он был большим весельчаком, потешал всех деревенских ребятишек.
Долгое время мы шли молча. Когда проходили песчаной долинкой, он притронулся к моей руке:
— Ты что все молчишь, племянничек? А ведь тебе есть небось что порассказать. Говорят, в этом Стамбуле столько же минаретов, сколько домов. А ты бывал в казарме Селямие? Говорят, в старое время отец и сын могли прослужить там семь лет, не видя друг друга.
— Нет, не бывал.
Я ждал, когда он заговорит снова, но он упорно молчал, и в конце концов мне пришлось первому нарушить молчание:
— Дядюшка Хёсюк! Ты ведь всегда был такой веселый и разговорчивый. Что с тобой случилось?
Он глубоко вздохнул:
— И не спрашивай. Плохи мои дела. Будь у меня сын, может, я как-нибудь и вывернулся бы. Или будь я сам помоложе. Ты вот человек образованный. Образование — вещь хорошая. Но такие, как ты, и изобрели эту проклятую штуку. С того времени жизнь моя и пошла наперекосяк.
— Что с тобой случилось? Расскажи толком.
— Да ничего не случилось. Просто мне не повезло. С тех пор как появились эти трактора, все пошло прахом. Своего поля у меня нет, стало быть, и жизни никакой. Раньше я батрачил, неплохо зарабатывал. Если дважды в год поработаю на жатве, то и свожу концы с концами.
Мы присели на холмике. Дядюшка Хёсюк показал на равнину.
— Посмотри-ка на эти огни, мой лев, — заговорил он дрожащим голосом. — Вся Чукурова затоплена светом. Эти чертовы штуки просто пожирают землю. С тех пор как они появились, я остался без работы. Пришлось продать лошадей, молотилку. Кое-как год протянул. Потом стало совсем худо. Что-то надо, думаю, делать. Долго умолял ага: «Дай мне хоть какую-нибудь работенку». Он даже слушать меня не хотел. Тогда я отправился в Юрегир. Там нашел себе работу. Какую — только тебе скажу. Не говори нашим деревенским. Так вот, бродил я в тех краях. Вижу: все делают машины. Трактора, комбайны. Одна лишь работа и осталась: управлять этими машинами. Долго ломал я голову, да так и не придумал ничего другого: подошел к хорошему, опытному трактористу и попросил его: «Уста-эфенди, дай мне хоть какое-нибудь дело». Пожалел он мои седины, взял к себе помощником. Пять месяцев: «Вымой двигатель, смени масло. Вымой двигатель, смени масло». Подработал я немного, вернулся к себе в деревню. Но никому не сказал, что был помощником Халиля-уста. Эти деревенские парни похваляются, будто хорошо знают трактор. Куда им до меня!
— Почему же ты такой печальный? — спросил я.
— Ах, если бы я смолоду изучил это дело, если бы у меня был свой трактор! Халиль-уста обещал сделать меня мастером за два года.
Он поднялся и быстро зашагал прочь. Я едва поспевал за ним.
— И знаешь, что еще сказал Халиль-уста? «Когда ты станешь хорошим трактористом, все просто лопнут от зависти. Все думают, что ты слишком стар для этого дела. А ты сядешь на трактор и помчишься, как на арабском скакуне».
Дядюшка Хёсюк снова долго молчал. Потом затянул песню: веселую, живую. Как в добрые старые времена.
Допев песню до конца, он нагнулся ко мне и сказал скороговоркой:
— Когда хорошенько изучу это дело, вернусь в деревню, подойду к дому Омера-ага. Вымою, вычищу его трактор. Что бы кто ни сказал, не отвечу. Залью бензин, сяду на сиденье. Все только рты раскроют от удивления. Потом скажу самому ага: «Ты говорил, что для меня нет работы. Я теперь тракторист, Хёсюк-уста. Если ты откажешь, пойду к другим людям. Уж для меня-то работа найдется».
Мы подошли к берегу мирно дремавшей Джейхан. Уже начинало светать. По реке медленно катилась волна света. По мере приближения к нашей деревне Джейхан разливается все шире, захлестывая прибрежные овражки. Вскоре уже совсем рассвело. Мы увидели впереди большой оранжевый трактор. Его мыл парень с черными мокрыми, упавшими на лоб волосами. Дядюшка Хёсюк подошел к трактору, внимательно его осмотрел. Что-то пробормотал про себя. Погладил колесо, окинул взглядом фары. Не глядя на него, парень вытирал насухо бока трактора.
— Послушай, сынок, — сказал ему дядюшка. — Завтра я отправлюсь в Юрегир. Счастливо оставаться.
Мы продолжали путь. Под нашими ногами клубилась пыль. До самой деревни дядюшка Хёсюк не проронил ни слова.
Сухая стерня усеяна небольшими, похожими на пуговки улитками. На каждой соломинке эти белые пуговки. Если сорвешь соломинку, они падают на землю. Верный признак, что стоят самые жаркие дни лета.
Я иду из Джейханбекирли в Кесиккели. Возле реки ко мне пристал спутник: сутулый худощавый человек лет шестидесяти. Глаза у него темно-зеленые, с отливом в синеву. Перепоясан он широким красным кушаком. Обычно такие носят кочевники. Шаровары новехонькие, с иголочки. Судя по всему, он возвращается с базара. Заостренный подбородок, широкие скулы выдают татарское происхождение. Мой спутник хорошо помнит старую Чукурову.
— Кто тогда ценил землю? Ни во что ее не ставили. Тридцать лет тому назад всю эту огромную равнину можно было скупить за пять золотых.
— Разве тогда ее совсем не засеивали?
— Засеивали. Но только одну сотую того, что сейчас. И то в основном около Юрегира. Мы тоже сеяли. Но сколько? На лето все поднимались в горы. На всей равнине не оставалось никого, кроме сторожей.
— Что же вы сажали? Хлопок?
— И хлопок сажали. Когда он созревал, мужчины спускались, собирали урожай. На тюфяки хватит — и ладно. Тогда высеивали только местные сорта. И пшеницы растили немного. Лишь бы на еду доставало.
— В те времена, я знаю это по песням, из Средней Анатолии в Чукурову приходили батраки. Чем же они занимались?
— Работали в Юрегирском районе. Там, как и сейчас, росли хлопок и пшеница. Большое было поместье. Юрегирцы не поднимались в горы, как мы. Анатолийцы здесь долго не выдерживали: подхватывали чахотку или лихорадку. Вся Чукурова была заболочена. Отсюда, где мы сейчас находимся, нельзя было пройти к подножию Анаварзы. Теперь-то сплошные поля. А тогда — болота. И москитов тьма-тьмущая. Только попадись — насмерть закусают. В Чукурову тогда приходили и анатолийцы, и горцы. Ты, должно быть, слышал песню о братьях. Еще с тех времен осталась. Пришли в Чукурову двое братьев, сыновей вдовы. Надоело им жить в бедности, решили немного денег подработать. Да только тяжело было жить в здешних краях. Ни один горец больше пятнадцати дней не выдерживал. Младший брат — был он тонкий и хрупкий, как веточка, — заболел. Отправились они оба домой. Старший младшего то под руку ведет, то на спине тащит. Когда они подошли к Гюнешлийской равнине, младший совсем плох стал. Подорвала его силы Чукурова. Присели они в тени дерева. Воды поблизости нет. Только рядом, на баштане, дозревал арбуз. А солнце все сильней и сильней печет. Старший брат весь в тревоге. И чтобы облегчить сердце, затягивает песню:
Долго еще пел старик. О горе и о гневе старшего брата.
Когда мы достигли Кесиккели, он простился со мной. Глаза его улыбались, сверкали, словно капли росы, унизавшей зеленые листья. Старая Чукурова продолжает жить в его сердце. Все наши старики тоскуют по прошлому. Они еще помнят, как по необъятной равнине скакали арабские кони и джейраны. Ах, проклятая старая Чукурова! Споры и рознь между племенами. И любовь, великая любовь, перехлестывающая все преграды. И снова споры и рознь.
Мне надо было выехать из Нигде в Адану. Оба автобуса, курсирующие по линии Кайсери — Адана, уже ушли. Поезд приходил только в полночь. Я вышел на дорогу и стал ждать попутной машины. Передо мной остановился грузовик с кузовом, затянутым брезентом. Внутри было полно народу.
— Подбрось меня, — попросил я шофера.
— Оба места в кабине уже заняты, — ответил он.
— Я поеду в кузове.
Шофер на мгновенье задумался, потом сделал неопределенный жест: садись, дескать, а мне-то что. Я перемахнул через задний борт. Кузов был битком набит. И все молодежь лет до тридцати. Лишь трое стариков с курчавыми бородами. Мне освободили местечко, я присел.
Все это были афшары-поденщики из каза Сарыз, ехавшие мотыжить хлопок в Чукурову.
— Говорят, в тех краях можно заработать три лиры в день, — сказал один. — Совсем недурно.
— А я слышал, там плохо с работой, — вступил в разговор другой. — Неужели такое возможно, джаным[51]? Да и то — кругом одни машины. Кому мы там нужны?
— Если вы это знаете, зачем едете?
— Не по своей воле — нужда гонит. Что толку дома сидеть? Теперь в Чукурову едет не так много батраков, как прежде. Может, и найдется какое дело.
— В Юрегирском районе, с тех пор как появились машины, на людей даже и не смотрят. На собак смотрят — на людей нет.
— Хоть сдохни, юрегирцы и куска хлеба не дадут.
— Так было и в прежнее время.
— Так, да не совсем так.
— Только в Кадирли и Козане еще остались добрые люди.
— И сейчас дают подработать. Угощают теплым, как кровь, айраном. Пьешь и дрожишь, словно в лихоманке.
— Все-таки едем в Чукурову. Хоть маленькая, да надежда. Может, дело не так уж плохо.
Грузовик мчался по степи, поднимая тучи пыли.
Из угла послышался голос худенького, сутулого, с морщинистым лицом и длинной шеей старичка, которого, как я потом узнал, звали Сюлейман-ага.
— Мы-то знаем, какова была встарь Чукурова. Ничего похожего на то, что сейчас. Сплошь болота. Все лето от них шел зловонный дух. Ни один горец не мог выдержать больше двух месяцев в Чукурове. Не от жары, так от огневицы помирали. А еще хуже тут было до того, как начали сеять хлопок. Гиблое место. Гиблое, но красивое. Мой дед говорил, что вся Чукурова цвела желтоглазыми нарциссами. Бродили по ней кочевые племена. — Сюлейман-ага замолчал, повернулся к молодым: — Вы и понятия не имеете, какова была Чукурова. А вот нам, старикам, досталось. От одних москитов взвыть можно было. Живого места на теле не оставалось… Спойте-ка песню.
Десятка полтора парней завели какую-то песню.
Парень, сидевший рядом со мной, нагнулся к моему уху:
— Знаешь, зачем он заставляет их петь?
— Хочет развлечься.
— Да нет. Есть такая песня, называется «Анаварзийский плач».
— Ну есть.
— Там поется про дервиша. Этот дервиш был предком Сюлеймана-ага. Уж он заставит парней спеть эту песню. Не то рассердится — страх!
Уже наступила ночь. Грузовик весь пропах потом. Потом и пылью. Полтора десятка голосов летели над степью, мчались прямо к Торосским горам.
— Спойте что-нибудь про Чукурову, — попросил я.
Парни тотчас же согласились. Вежливые, обходительные ребята.
Сперва мне рассказали предысторию песни. У некой вдовы был сын по имени Осман. И был он помолвлен с красивой девушкой, но по бедноте своей никак не мог на ней жениться. В конце концов он отправился на заработки в Чукурову. И там погиб от лихорадки. Мать не пережила его смерти, а невеста целыми днями пела грустную песню, которая могла бы разжалобить даже скалы:
Повеяло запахом сосен — мы переваливали через Торосские горы.
— Бедняга Сюлейман никак не дождется, пока споют «Анаварзийский плач», — обратился ко мне сосед. — Сейчас я скажу им.
Он потормошил одного из парней.
— Спойте-ка «Анаварзийский плач». Не то наш Сюлейман лопнет от досады.
Парни резко оборвали веселую, игривую песенку, которую только что пели. Завели грустный, обжигающий болью плач.
— Погодите, — остановил их Сюлейман. — Я расскажу эфенди историю этого плача.
Все замолчали.
— Этот дервиш был моим предком, — начал Сюлейман. — В те времена на Анаварзе было много беев и ага. Дервиш умыкнул дочь одного бея. Тот как будто бы простил его, но затаил зло. По его наущению дервиша убили. А дядя этого моего предка был разбойником. Звали его Али. В страхе перед ним бей бежал из Чукуровы.
Целый час рассказывал мне Сюлейман-ага о разбойнике Али, о своем предке-дервише, о тех временах. Парни уже запели, а он все еще продолжал говорить.
Мы уже миновали перевал. Стало душно. В небе золотились крупные звезды. Парни перестали петь. Уснули вповалку. Только я стоял, как цапля, на одной ноге — другую некуда было поставить, — стараясь глотнуть свежего воздуха. В Адану мы прибыли уже на рассвете.
В Каршияка под эвкалиптами собралась большая толпа поденщиков. Там все, кроме меня, сошли. Я поехал дальше.
В поезд я сел в Саркышла. Как садился, лучше и не спрашивайте.
Вагон третьего класса был забит до отказа. Дети, женщины, старики. Полон не только коридор, но даже и туалет. Расстелили одеяла, в головах сумки. Запах пота, табачный дым.
Особенно тесно по углам — невозможно даже рукой пошевелить.
На каждой остановке на двоих сошедших пассажиров приходится пятеро садящихся. «Неужели в этот вагон может втиснуться еще кто-то?» — думают люди в пролетах между станциями. Однако втискиваются — и помногу. Тут есть некая непостижимая для меня тайна. Я только знаю, что это чудо сотворяется по мановению руки уважаемого министра путей сообщения.
Ночь захватила нас за Сивасом. Люди в коридоре спали съежившись, подтянув колени к животам. Спина к спине. Кое-где прямо друг на друге. Как братья. То-то удивятся утром, когда проснутся. А возможно, и нет. Привыкли уже. Всю свою жизнь анатолийцы проводят в такой вот давке.
От всех исходит дружеское тепло. Они объединены общей судьбой. Невольно задумываешься над тем, что сливает их в одно целое.
Вот крепко спит парень, положив голову на ноги бородатого старика. У парня тонкое длинное лицо. По его бледности можно предположить, что он с берегов Черного моря. Старик, вероятно, эрзрумец или горец. Не сын и не отец, а нечто большее.
Мне удалось найти место для своего тяжелого чемодана и сесть на него — одна из самых редких удач в моей жизни. Хотите верьте, хотите нет, но это так. Этот успех сильно укрепил мою уверенность в себе.
Сидя на чемодане, я оглядывал окружающих. Завидное, не правда ли, положение?
Кое-кто из спящих бредил, кое-кто беспокойно ворочался с боку на бок, кое-кто ходил, наступая на своих соседей.
Среди спящих особенно хорош был один. Этот положил голову на порог туалета. На ногах у него были длинные, до колен, вязаные сивасские чулки, украшенные весенними цветами. Кругом горе, толкотня, грязь, а я любуюсь этими замечательными чулками. Да будут благословенны связавшие их руки!
Человек в чулках время от времени пытался вытянуть ноги и постанывал.
За Эрзинджаном стало холодно. Окна вагона разрисовал своими узорами иней.
Рядом со мной, в объятиях женщины, закутавшей лицо покрывалом, лежал ребенок лет четырех-пяти. Бедняжка был весь красный и, с тех пор как сел на поезд, не переставал дрожать.
Тут же, неподалеку, развалился усатый мужчина в рваных саржевых шароварах и таком же плаще. Он что-то бормотал сквозь стиснутые зубы. Внезапно пробудился, поглядел на дрожащего ребенка, встал и, с трудом выбирая место, куда поставить ногу, приблизился к женщине.
— Сестра!
Женщина подняла голову.
— Что с ним? Озяб?
Женщина молча понурилась.
— Издрожался весь. Как ему помочь?
Мужчина поглядывал налево и направо, потирал руки и повторял:
— Как ему помочь? Мы все мерзнем. Не вагон, а какой-то ледник. Чем тут поможешь?
Мужчина, нагнувшись, поднимает ребенка, начинает его растирать.
Ребенок бьется, как птица, в его огромных ручищах. В детских глазах — вопрос: «Что он делает, этот человек?» Но не плачет. Только озадаченно таращит глазенки. И не переставая дрожит.
— Горячего чайку. Дать бы ему горячего чайку, сразу бы дрожь прекратилась, — говорит кто-то.
— А где его возьмешь, чайку-то?
— Надо перенести его в первый или второй класс, — предлагает другой. — Там просто жарища.
Советов много, но у всех есть свои слабые стороны.
В конце концов усач стаскивает с себя плащ, хорошенько укутывает ребенка и возвращает его матери. А сам жмется в углу.
Ребенок смотрит вокруг широко раскрытыми глазами, похожий на мокрую, со встопорщенным оперением птицу. Наконец дрожь унимается.
— Спасибо тебе, брат, — говорит женщина.
— Ничего-ничего, сестра.
Я заговорил с этим мужчиной. Зовут его Терджанлы Халиль. Он возвращается домой из Измира, куда ездил на заработки.
Я недоумеваю. Неужели в этом вагоне нет калорифера? А если он есть, то почему не действует?
Кто-то сказал, что в других вагонах жарища. А здесь какая-то камера пыток. На очередной остановке я схожу и иду в первый и второй класс.
Оказывается, там и впрямь жарища.
Стамбул. Идет луфарь. Бухта Золотой Рог забита рыбацкими лодками. Кажется, что, переходя из одной в другую, можно от Каракёя добраться до Эминеню.
Обычно тут бывает темно, как в пещере. Кажется, будто ты один в целом свете. Но сейчас Золотой Рог украшен тысячами огней. Тысячи огней, словно звезды небесные, горят в воде бухты. Для бедноты из районов Касымпаша и Джибали это настоящий праздник. У всех женщин и детей в руках связки луфари.
— Да здравствует луфарь! — кричит известный всем рыботорговец Ибрагим. — Во все наши дома пришла радость. Будь же благословенна, луфарь!
Сытые после долгого воздержания бродяги с хмельным блеском в глазах подхватывают:
— Да здравствует луфарь!
Да здравствует луфарь! Будь благословенна, луфарь! Ты принесла радость в дома бедняков!
Все лица сияют. Все только и говорят что о луфари. Того и гляди, запоют о ней песню.
Общая радость заражает и меня. Никогда в жизни я не держал удочки в руках, никогда не насаживал приманку на крючок. Но тут и я не удержался, отправился на рыбную ловлю. Всю ночь напролет удил, дрожа от холода. Вы, может быть, возразите: «Какие могут быть холода весной?» А вот и бывают. Влажный, промозглый воздух Золотого Рога ледяной струей обдает тело.
Для начала я поехал на каракёйскую пристань, хотел взять напрокат лодку. Однако, какую цену я ни предлагал, никто не откликался на мое предложение.
— Не теряй времени, не ищи лодку, аби[52],— сказали мне. — Все ловят луфарь.
Он оказался прав — я так и не смог найти лодку.
С Золотого Рога вместе с потоками света доносились голоса рыбаков.
Пришлось мне наблюдать за происходящим с моста.
У моста скопилось множество моторок и шлюпок. Все они были набиты рыбаками.
Десять часов. К пристани подплыла лодка бакалейщика. Идет оживленная купля-продажа. Я прошу бакалейщика взять меня к себе в лодку. Сулю любые деньги. Он не соглашается.
Меня подзывает к себе черноусый рыбак, слышавший мой разговор с бакалейщиком:
— Иди ко мне, друг. Будем ловить вместе.
Он подплывает к пристани, и я прыгаю в его лодку.
— Меня зовут Ферхад Чалышкан[53],— говорит он. И знакомит со своим товарищем: — А это Али.
Ферхад рыбачит уже пятнадцать лет. Он и Али каждый раз, закинув удочку, вытаскивают рыбу.
— С тех пор как стоит Стамбул, еще ни разу не было такого поклева, — говорит в соседней лодке старик с хлопковой бородой. — Море просто кишит рыбой. Даже дна не видно.
— Эй, луфарь, луфарь, — смеются рядом. — Тебе надо сменить имя. Рыба ты дорогая, для богачей, а теперь все тебя едят. Еще бы: обычно ты идешь по цене триста пятьдесят — четыреста курушей за кило, а теперь тебя отдают за восемьдесят. Дешевка!
Слышится крик:
— У кого есть серебро? У кого есть серебро?
Смысл этого вопроса: не продает ли кто-нибудь рыбу?
Рыба продается «серебрянщикам» по цене 18–20 курушей за штуку.
Лодки стоят борт к борту. Чуть пошевелишь веслом — и непременно зацепишь чужую удочку. Тогда начнется перебранка. А то и потасовка. Двое подравшихся свалились в воду. Их вылавливают. Смеются все: и спасители, и спасенные.
Иногда веселье вдруг затихает, шутки и смех прекращаются. Это означает, что количество рыбы уменьшается.
— Аби, — говорит Ферхад, — рыба как ливень. Налетит — и уйдет.
К двенадцати часам Ферхад успевает загрузить всю лодку. От него рыба переходит к «серебрянщику» Ибрагиму. Я приглашен в его лодку и принимаю приглашение. Мы забрасываем удочки все втроем. Но у меня каждый раз рыба соскальзывает с крючка. Что поделаешь, на все надобно умение. Впрочем, я отнюдь не огорчен, даже рад. Живи, рыба!
Никто из рыбаков не говорит, на какой глубине идет рыба. После двух-трех проверок Ибрагим делится с нами:
— Забрасывайте на глубину в восемнадцать — двадцать саженей.
Я пользуюсь этим советом.
Рыбаки поглядывают то на меня, то на Ибрагима. Говорят:
— Зачем его учишь?
— Им это не нравится, — объясняет Ибрагим. — Если все будут ловить рыбу, кому же тогда они будут ее продавать?
Что ж, это понятно.
К утру рыба уходит. Удочки часами неподвижно ожидают добычи. Но клев кончился. Где ты, серебристая луфарь? Где ты, недавняя общая радость?
У меня, как и у всех, падает настроение. Взойдя на мост, мы с Ибрагимом угощаемся салепом[54]. Я весь пропах рыбой.
Утром возвращаюсь домой.
Недавно в салоне французского консульства проходила выставка картин и рисунков Ибрагима Балабана из деревни Сеч, что близ Бурсы. Выставка пользовалась большим успехом. Ее посетили множество людей — школьники, хамалы, крестьяне, торговцы, художники, поэты, богачи. Такой давки не было ни на одной выставке. На всех полотнах и рисунках Балабана — печальные, измученные, отрешившиеся от мира бледные люди. Когда долго смотришь на их лица, чувствуешь, как тобой овладевает горькое уныние. Но стоит отойти чуть подальше, и что-то вдруг меняется. Вспыхивает луч надежды. Густой мрак как будто рассеивается. В этом-то и заключается сила Балабана. Он ясно выражает свой замысел. Откуда у него такое великолепное мастерство? Анатолийцы очень любят цвет. Достаточно только поглядеть на их вышивки, чулки, килимы, кружева, чтобы понять это. Любовь к цвету у них в крови.
— Я многому научился у великих западных мастеров, — говорит Балабан. — Но женщины из наших деревень не уступают им в умении пользоваться цветом.
Многим обязан он и песне. Да-да, песне. Ничто не способно рассказать, например, о равнине с такой выразительностью, как песня. Картины Балабана я уподобляю песням. Как и у песен, у них реальная основа. И те и другие рассказывают о действительных событиях, я бы даже рискнул сказать — фактах. Каждая картина, каждый рисунок Балабана — своего рода рассказ. В цвете и свете. И кусок жизни. На одной картине изображены роды. Эта картина показывает всю нищету нашей деревни. Впоследствии я узнал, что жена Балабана умерла во время родов. Есть среди картин портрет невестки Ибрагима. Есть изображение жатвы. Невыносимая жара пала на мир. Крестьяне все в поту. Женщины, дети, собаки. Осот. Все это прекрасно изображает Балабан, знающий свое дело. По силе изображения работающих людей картина «Жатва» не имеет себе равных во всей нашей живописи, во всей литературе. С великолепным цветоощущением, свойственным анатолийцам, он отобразил в этой картине именно анатолийскую жару, анатолийскую жатву, анатолийских людей, анатолийские растения и насекомых.
Час-другой я побродил по выставке, затем мы с Балабаном уселись в уголке. Переглянулись. Мне вдруг вспомнилось мое детство, как я, вместе с другими ребятишками, рисовал на песке. Не оттуда ли и искусство Балабана?
Очнулся я, услышав голос Ибрагима:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — машинально отозвался я.
— Выставка открылась два дня тому назад, — начал он.
— Не надо про это, — перебил я его. — Лучше расскажите, как пристрастились к рисованию. Начните с детства.
— Все спрашивают только об этом.
— И все же расскажите.
— Моя мать вышивала узоры на пяльцах. Мне это очень нравилось. По вечерам я садился напротив нее, следил за каждым ее движением. Забросил игры. Потом стал умолять мать, чтобы она дала мне попробовать. Мать боялась, что я все испорчу, но в конце концов все-таки разрешила. У меня получилось так хорошо, что мать просто поразилась. Семи лет отец послал меня в школу. Однажды учитель дал нам задание нарисовать пасущегося ишака. Никто в классе не сумел этого сделать. Увидев мой рисунок, учитель похвалил меня: «Молодец» — и показал его всем. С тех пор я только и делал, что рисовал. Окончив трехлетку, я, как и все, пошел работать в поле. Но все время не выпускал из рук тетрадки: что ни увижу — птицу, волка, облако, дерево, лошадь, ишака, пахаря, моющуюся женщину, — сразу же начинаю рисовать. Девятнадцати лет попал в тюрьму. Было мне очень одиноко и тяжко. И там я продолжал рисовать. Прочитал книгу о рисовании. Стал работать масляными красками. Потом начал прирабатывать, рисуя портреты заключенных. Десять лет просидел — и все время занимался рисованием. Недавно прошел воинскую службу. Это моя первая выставка. Меня очень радует проявленный к ней интерес. За один день продано более полутора десятка картин.
— Какие у вас замыслы?
— После этой выставки начну работать над большими полотнами. Прежде я изображал по преимуществу деревенскую жизнь. Теперь мне хочется писать города, людские толпы на улицах, базары. Разумеется, я буду продолжать работу и над деревенской тематикой.
— Балабан! Что говорят о ваших картинах и рисунках крестьяне? Грех, мол, это и все такое?..
— Правду сказать, и мать, и все наши односельчане сначала ворчали. Потом попривыкли. Теперь, окончив картину, я вешаю ее в нашей деревенской кофейне. Выслушиваю все мнения. Выставка, которую вы сейчас видели, прошла сперва в нашей деревне. Заметили вышивку с изображением невестки? Ее делали я, мать и наша невестка. Раньше мать и близко не подходила к моим картинам, но она оказала мне большую помощь в работе над «Невесткой». Если б не она, я трудился бы долгие годы. Теперь всем нравятся мои работы.
— Спасибо. До свидания.
— Всего доброго.
Да будут неутомимы твои руки, Ибрагим Балабан из деревни Сеч, что близ Бурсы!
Как-то в Менекше я уселся на покрытом галькой берегу моря. День был солнечный. Море непрерывно меняло свой цвет: от лилового к бутылочно-зеленому, от зеленого к синему. Пароходы, моторки и лодки как будто висели в воздухе.
Услышав за спиной легкие шаги, я обернулся. Ко мне подошел мальчик с подносом.
— Уста посылает вам кофе, — сказал он.
— Спасибо, дружок, — ответил я. — Спасибо.
Отойдя к большому камню, что стоял поблизости, мальчуган разочарованно протянул:
— Неужели вы меня не узнали? Я Кайя. Мы с вами несколько раз встречались. По ночам.
— Темно было. Лица твоего я не запомнил, а вот голос узнаю.
— Я всего один раз-то и говорил. Как же вы могли узнать мой голос?
— Твой голос мне знаком, — только и повторил я.
Внезапно он начал рассказывать о себе:
— Родился я в одном фракийском касаба. Зовут меня, я уже сказал, Кайя.
К нам подошел сам уста. Уселся рядом.
— Как ты попал к уста? — перебил я Кайю.
— Лучше не спрашивай, — вмешался в разговор уста. — Положение у него было просто аховое. Вот и прибился ко мне.
Уста — мой старый товарищ, хозяин «Семейного казино» в Менекше. Ему уже за семьдесят, он на пенсии. Недавно умерла его жена. И год тому назад — сын. Другой сын жив, летом дает напрокат лодки, зимой же его тут не бывает. Уста управляется в одиночку.
— Как же ты все-таки попал к уста, Кайя?
— Мы пришли сюда с боксером-аби.
— Кто он, этот боксер-аби? Как его зовут?
— Имени я не знаю. Знаю только, что он боксер. Провел много боев в Стамбуле. Говорит, что стал бы чемпионом города, но в последнем бою поскользнулся, упал, а ему засчитали поражение. Если б не эта неудача, он был бы чемпионом всей Турции, а потом и всего мира.
— Издеваешься над ним? — вмешался уста.
— Валлахи, нет.
— Этот щенок, — сказал уста, — над всеми издевается. Да так, что сразу и не поймешь. А когда поймешь, как будто нож в сердце вонзается. Боксер, должно быть, и убежал от его языка.
— Да нет же, он просто ушел. Скучал, тосковал все время. Так и буду тосковать, говорит, пока не стану чемпионом мира. Или умру.
— Как ты с ним познакомился?
— Я ходил на матч. Когда схватка кончилась, все стали расходиться. Я был очень голоден. Как раз перед этим убежал из приюта, который находится около Шехзаде. Идти мне было некуда. Своих товарищей из Сиркеджи я не нашел. В тот день они ждали облавы, вот и разбежались кто куда. Можно было что-нибудь украсть, да только не хотелось. Опостылело мне воровство. А может быть, я боялся, что меня поймают. Я стоял около стадиона под деревом и ждал…
— Чего ты ждал? Кого ждал?
— Сам не знаю. Чего-то. Кого-то. Так у нас принято. Стоим и ждем. Если увидишь ребят, которые стоят и ждут, знай — это нашенские.
— Кто же вы такие?
— Как вам сказать… Блатные.
— И ты тоже блатной?
— Да.
Он явно потешался надо мной.
— Этот щенок и над тобой издевается, — заметил уста.
Кайя встрепенулся, похоже, даже обиделся.
— Нет, над ним я не буду подшучивать. Он сам хороший «хитрец». — (Слово «хитрец» Кайя употреблял в каком-то своем особом смысле.) — Лучше нас знает все это.
— Может, и так, — согласился я. — Чего же ты ждал, объясни.
— Я хотел бы рассказать вам всю свою жизнь, — неожиданно произнес Кайя.
— Почему?
Парень посмотрел на уста.
— Он расспросил меня о тебе, — сказал тот, — а когда узнал, кто ты такой, сварил кофе и понес его тебе.
— Ну что ж, расскажи, Кайя.
— Где точно, в каком городе или деревне я родился — не знаю. И когда родился — тоже не знаю. Ни года, ни месяца, ни дня. Есть у меня две сестры и один брат, все старше меня.
— Начни с того, как ты познакомился с боксером, потом — все остальное.
— Это целый роман в тридцати шести частях, — улыбнулся уста.
— Да, в тридцати шести частях, аби, — подтвердил мальчик. — Жизнь у нас, прямо сказать, хоть и тяжелая, но интересная.
— Ты учился где-нибудь?
— Да. В сиротском приюте в Болу.
— Ну так что, расскажешь ты мне о боксере?
Он почему-то снова заволновался.
— Конечно. Сперва о боксере, потом — обо всем остальном.
Лет ему было на вид одиннадцать-двенадцать, но говорил он совсем как взрослый. Впрочем, это свойственно многим детям. Они рассуждают по-взрослому, пожалуй только с большей человечностью. Да и выглядел Кайя как-то странно — то ли ребенок, то ли старик. Лицо крохотное, поблекшее, с острыми чертами. Что-то в нем ощущалось печальное, болезненное. Лишь по временам оно вспыхивало оживлением, но тут же гасло.
— Я стоял и ждал под деревом, и вдруг ко мне подошел боксер-аби. «Сколько дней ты не ел?» — спросил он. «Не так уж много», — ответил я ему.
— Как он узнал, кто ты такой? Как узнал, что ты голоден?
— Странное дело, — проговорил Кайя каким-то извиняющимся тоном. — Мы все сразу узнаем друг дружку. То ли запах какой-то особый, то ли голос, то ли еще что. Мы ведь Аллаховы воины, аби, и не похожи на других людей.
Уверен, что это выражение — «Аллаховы воины» — он придумал тут же, на месте. Ему самому оно очень понравилось. Он то и дело уснащал им свою речь.
— Аллаховы воины и по виду не похожи на других. Глаза у них не такие, как у всех… «Пошли», — сказал мне боксер-аби и повел меня в Долмабахче. Зашли мы с ним в одну забегаловку. «Ешь сколько влезет, — сказал боксер. — Денег у меня навалом». Ну и нажрался же я! Живот стал тугой как барабан. Вышли мы из этой забегаловки и присели на сквере. Боксер начал рассказывать о себе. Какой он великий и непобедимый. Долго рассказывал. Кино, да и только, аби… От моего уста, аби, я никуда не уйду. Такого хорошего человека, как он, я еще не видел. Все равно что родной отец. И боксер хороший человек, но с моим уста ему все же не сравниться… Мы поужинали и снова вернулись на сквер. Боксер все рассказывал о себе. Жаловался, что с ним поступают несправедливо. Зажимают, не дают ходу. Судьи против него. И еще он говорил, что все равно побьет всех своих противников. Он покажет этой федерации бокса, каков он на деле. Все только глаза выпучат…
— Ну что ты повторяешь эту чепуху? — перебил его уста. — Куда ему стать чемпионом мира, этому твоему боксеру. Иди лучше работай, Кайя.
Кайя посмотрел на него с какой-то странной робостью и тревогой, словно прося о снисхождении.
— Он просто замечательный боксер, баба́,— вымолвил он. — Я сам видел его на ринге. В Сиркеджи он так разделал своего противника, что тот слова не мог сказать, только мычал как корова.
— Да брось ты! — пренебрежительно уронил уста. — Тоже мне чемпион мира выискался. Не повторяй ты эту брехню.
— Это не брехня, — обиженно проговорил Кайя. — Всю ночь я слушал рассказ боксера-аби. Мы с ним подружились. Четыре дня вместе бродили. «Поехали в Менекше, — предложил я ему. — Ловить рыбу». Он согласился. Но дул сильный лодос[55], и волны были высотой с минарет. Ей-ей, не вру. В такую погоду никто не выходит в море. Два дня мы тут проторчали. Потом я увидел уста возле «Семейного казино». Я с первого взгляда понял, что если он и не нашенский, то почти нашенский.
— Что за ерунда! — пожал плечами уста. — Я же не бродяга, как вы.
— Я подошел и спросил: «Где тут булочная?» А уста покосился на меня и сказал: «Булочная вон там, на углу. А деньги-то у тебя есть?»
— Я вижу, этот дылда боксер валяется на земле. Как неживой, еле дышит, — пояснил уста.
— Еще бы, — продолжал Кайя. — Мы два дня ничего не ели. Маковой росинки во рту не было. А этот боксер — благородного происхождения, из беев. Хлеб с мусорной свалки он не изволит есть. В нашем деле всякое бывает. Иной раз как только ни изворачиваешься, чтобы с голоду не умереть. А боксер-аби человек непривычный. Воровского ремесла не знает. Может быть, и знает, но только крупное мошенничество. А какую-нибудь мелочь стибрить — ниже его достоинства. В одну, в другую булочную мы зашли, но он ни куска хлеба не взял. И на меня еще давил своим авторитетом, — (так он и сказал: «авторитетом»), — не смей-де воровать. Не позволил даже тот хлеб съесть, который я нашел на помойке. Тоже мне паша благородный. С такой брезгливостью не станешь чемпионом мира. А вот моя сестра говорит: «Два дня голодания убавляют жизнь на два года». Сестра очень любит меня, аби, просто обожает. Тоскует по мне. И она меня любит, и уста. Уста любит меня больше родного сына.
— Я и правда очень люблю этого сорванца, — обнажив в улыбке золотые зубы, признался уста.
— Поэтому я и останусь у него. Человек живет там, где ему хорошо. Бросать такого человека, как баба, просто грешно. Да и глупо.
— Что же было потом? — спросил я.
— Потом баба позвал нас в свое казино. Поставил перед нами огромную кастрюлю с едой и два здоровенных хлеба.
— Я только вышел и вошел, — вставил уста. — Смотрю, полкастрюли уже уговорили.
— Я старался удержать боксера-аби, — продолжал Кайя. — Аман, говорю, боксер-аби, ешь понемногу, а то тебе худо будет. А он ничего не слушает, знай себе наворачивает. Так и подмели все подчистую.
— В жизни не видел таких голодных людей, — сказал уста. — До старости уже дожил, а не видел.
— А потом что?
— Мы оба улеглись. Прямо на цементном полу. Проснулся я рано. Еще до рассвета. Так уж у нас, блатных, заведено. Проспишь — беды не миновать. А уж сколько в моей жизни бед было — вы только послушайте! Что вы сделаете с моим рассказом?
— Ничего.
— А я-то думал…
— Ты думал, что он сложит дестан о твоей жизни? — усмехнулся уста. — Обо всех твоих кражах и проделках?
— А почему бы и нет? — огрызнулся мальчик. — Я жертва общества.
— Скажите пожалуйста, — сощурился уста. — Да еще какая благородная жертва!
— При чем тут благородная или неблагородная, — оскорбился Кайя. — Просто жертва.
— Уста шутит, — сказал я, — не обращай внимания.
— Я знаю, что шутит. Только я не люблю, когда он смеется надо мной.
— Конечно, шучу, — подтвердил уста. — Разве можно смеяться над бродягами?
— Шутка шутке рознь. Над человеком, который упал, нельзя смеяться, надо постараться его понять.
— Сколько тебе лет, Кайя?
— Четырнадцать.
— И сколько лет ты занимаешься этим делом?
— Всю жизнь. С тех пор, как себя помню.
— Продолжай свой рассказ.
— Стало быть, проснулся я. Смотрю, а боксера-аби нет рядом. Убежал.
— Почему же убежал? Ты его, видно, донял своими шуточками?
— Не знаю, убежал, да и все.
— А сколько месяцев ты живешь здесь?
Вместо него ответил уста:
— Полтора месяца. Горе на мою голову.
— Да уж, придется это горе терпеть. До самого конца.
— Ничего, стерплю. Сил хватит.
Видимо, появился посетитель, потому что уста быстро направился к стойке.
— Так ты доволен своей жизнью, Кайя?
— Доволен. Еды — ешь не хочу. Вчера четыре кило рыбы поймал. Два кило пожарили, два я отнес на рынок, продал, деньги — отцу. Ему ведь нелегко приходится, аби. Посетителей очень мало. За полтора месяца я заработал всего сто пятьдесят лир. И те отцу отдал. Замечательный он человек. Все, что у него есть, со мной делит. Никуда я от него не уйду. Сестра вот по мне тоскует, но к ней я не пойду. Умру, а не пойду. Она у меня старшая медсестра в Измите. Скоро поступит в медицинский институт, станет доктором. Есть еще и брат. Как-то я провел у него целый день, а он даже не предложил мне поесть. Сам я не попросил, будь он проклят, этот скупердяй! Лучше украду, на десять лет сяду, но у него не попрошу. Мало того, что есть не дал, да еще и побил. И еще одна моя сестра живет в Измите. Эта вреднее микроба. Я к ней не пойду, пока не разбогатею. А вот когда разбогатею, куплю себе шикарный костюмчик, автомобиль. Подъеду к ней, распахну дверцу: «Садись, пожалуйста!» Утру ей нос… — Обрадованный, что нашел себе внимательного слушателя, он уже не говорил, а мурлыкал: — Во Фракии я сторожил баштан. А хозяин возьми да и продай все арбузы оптом в Стамбул. Сторожить стало нечего. Оптовик не заплатил мне ни куруша. Я было потребовал свое, так он пинок под зад дал. «Правдоискатель какой!» — говорит. До чего же огромные усищи у него! Что твои лисьи хвосты! Ну ничего, подрасту, я ему эти усищи повыдергаю. У этого оптовика своя лавка на Газиосманпаша… Вы спрашивали про моего отца и мать?..
— Да нет, — недоуменно выцедил я.
— Все спрашивают. Отец умер еще до моего рождения. Мать завела себе хахаля, а меня отдала бабушке. А после смерти бабушки я попал в сиротский приют в Болу. Учился. Однажды получил плохую отметку. Мы с товарищем прокрались в кабинет директора, нашли классный журнал и поправили эту отметку. Так и перешел в следующий класс.
Некоторое время, кусая губы, он размышлял, что бы ему еще добавить, а может, и выдумать, потом заговорил снова:
— Я уже рассказывал вам про своего брата и сестер. Теперь расскажу о том, как я занялся этим делом. Занесло меня в Измир. А там как раз ярмарка. На нее все турецкие карманники собираются. Верховодит у них Пире Мехмед, он среди них вроде шаха. Диярбакырцы про него чудеса рассказывают. С этого и началось. Вы знаете Сами?
— Нет.
— Очень жаль. Парень что надо — добрый, щедрый. Лучший стамбульский вор. Как Пире Мехмед-уста верховодит карманниками, так он верховодит всеми квартирными ворами. Тридцать два раза его ловили. А сколько раз он ускользал — и не сосчитать. Когда я пришел в Стамбул, то сразу же стал искать Сами. А как его найти? Еще неизвестно, в тюрьме он или на воле. И знаете, как Сами попадается? Он очень любит поспать. Когда забирается в квартиру, ходит как кошка, никто не слышит. Сложит все вещи в чемодан и вдруг чувствует, что проголодался. Идет на кухню, набивает себе живот, и тут на него неодолимый сон нападает. Утром его застают спящим в кухне. Сами говорит, если бы не этот сон, он весь Стамбул бы обчистил. Никто и следов бы его не нашел. Да вот шайтан на него сон насылает. У каждого человека есть свое слабое место. И у Сами тоже. Теперь он старается воровать только днем.
С этого дня мы с Кайей подружились. У мальчика была одна особенность: свои неосуществившиеся стремления или такие желания, в которых ему стыдно было признаваться, он приписывал другим. Я его часто расспрашивал о товарищах. Он задумывался, затем, нервно ломая пальцы, начинал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом все более связно и красноречиво. Иногда его рассказы — в них он любил восхвалять ловкость рук и смелость своих приятелей — затягивались. Приходилось переносить окончание на другой день. И он снова и снова возвращался к своим родным. Говорил, как они по нему тоскуют. Просто умирают с тоски.
Мне предстояла долгая поездка. В последний раз мы встретились с Кайей на берегу моря. Он играл камешками. Он хорошо выглядел, поправился.
Я сообщил ему о своем предстоящем отъезде, добавив:
— Иншаллах, еще свидимся.
— Иншаллах.
Вернувшись из поездки, я сразу же направился в казино.
— Нет его, ушел, бродяга, — сказал мне уста. — Прихватил с собой две пачки сигарет, сто пятьдесят лир, коробок спичек, еще кое-что по мелочи и ушел. Я обратился в полицию с просьбой разыскать его.
А я-то представлял себе, как принесу магнитофон, запишу все, что говорит Кайя, на пленку.
— Все они неисправимые люди, — ворчал уста. — Корми их птичьим молоком, клади их на шелковую постель, все равно удерут. Пропащие они. Им бы только обирать и раздевать людей да гашиш курить. Ни на что другое они не способны.
Я расспрашивал знакомых ребят, заходил даже в полицейский участок. И все, как сговорившись, твердили мне:
— Пропащие они. Неисправимые. Тут уж ничего не поделаешь.
А я не могу стать на их точку зрения. Само понятие человечности, человеколюбия исключает подобное убеждение. Эту мысль мы, взрослые, сами внушили ребятам. Они только повторяют вслед за нами: «Мы пропащие. Неисправимые».
Вот уже много дней, как я ищу Кайю. Мне не совсем понятна причина его побега. Почему он оставил уста, которого любил как отца, да еще унес сто пятьдесят лир и две пачки сигарет? Только бы отыскать Кайю! Уж он-то мне расскажет, в чем дело.
Те ребята, которых я о нем расспрашивал, говорили разное. Но я твердо убежден, что за Кайей нет никакой вины. Обстоятельства сложились не в его пользу, и, однако, повторяю, я убежден в его невиновности.
Кавалджи — музыкант, играющий на кавале (рожке).
Гюлистан —
Ахмеди Хани — средневековый турецкий поэт, почитавшийся как святой.
Аба — накидка из грубой шерстяной материи или меха.
Кяфир — неверный, нечестивец, гяур, гявур.
Тандыр — вырытый в земле очаг.
Тархана — суп, приготовляемый из простокваши и муки.
Джамусчу — погонщик буйволов.
Дёнюм — мера площади, равная 319 м2.
Торос — турецкое название горного хребта Тавр.
Леки — племена, проживающие в горных районах Турции.
Шииты — сторонники шиизма, направления в исламе, возвеличивающего, Али, зятя Мухаммеда.
Фарсаки — племена, проживающие в горных районах.
Залоглу Рюстем, Кёроглу — легендарные силачи, богатыри, герои народных сказаний.
Имеется в виду Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) — видный общественный и политический деятель, первый президент Турецкой республики.
Эшкийа — разбойник.
Халай — народный танец, исполняемый под аккомпанемент зурны.
Чакырджалы — имя, означающее: «из Чакырджа». Эфе — человек из племени зейбеков, разбойник.
Чавуш — сержант, унтер-офицер.
Юрюки — кочевое племя.
Пехливан —
Хызыр — мусульманский святой, в христианской религии соответствующий Илье-пророку.
Чарыки — крестьянская обувь из сыромятной кожи.
Терлик — головной убор, подобие тюбетейки.
Меджидие — старая серебряная монета достоинством в двадцать курушей.
Вали — административный глава вилайета.
Каймакам — главное административное лицо каза (уезда).
Кырсердар — одно из низших воинских званий в Османской империи.
Софта — ученик медресе.
Метелик — старинная монета в десять пара (1/40 куруша).
Санджак — административная единица Османской империи, между каза и вилайетом.
Мутасаррыф — начальник.
Иттихадисты — члены буржуазной националистической партии «Единение и прогресс» (младотурки), основанной в 1889 г.
Чепкен — короткий кафтан с длинными разрезными рукавами.
Хатун — госпожа, обращение к замужней женщине.
Долма —
Минтан — национальная одежда, жакет без рукавов.
Афшары — название одной из народностей, населяющих Турцию.
Амджа — дядюшка, почтительное обращение.
Махалле — городской квартал.
Баглама — струнный музыкальный инструмент.
Капалычарши — знаменитый стамбульский крытый рынок.
Бекмез — вываренный виноградный сок.
Чакыр —
Районы Стамбула.
Геджеконду (
Беледийе — городской муниципалитет.
Тюркю — народная песня.
День Хызыра Ильяса — первый день лета, обычно падает на шестое мая.
Ашики — народные певцы.
Джаным — мой дорогой.
Аби (
Чалышкан —
Салеп — горячий напиток, настоянный на ятрышнике.
Лодос — южный ветер.