Главный механик при трех динамо, которые жужжали и громыхали в Кембервилле, приводя в движение трамвай, происходил из Йоркшира, и звали его Джемс Холройд. Это было тяжелое рыжеволосое животное с плохими зубами, тяготевшее к виски. Он сомневался в существовании божеств, но признавал цикл Карно; как-то раз он читал Шекспира и нашел, что тот слабоват в химии. Его помощник был родом с таинственного Востока и носил имя Азума-зи. Но Холройд прозвал его «Фу-ты». Холройду был по душе помощник из черномазых, так как тот безропотно переносил пинки, не совался в машину и не старался изучить ее механизм. Холройд не вполне понимал, какие странные возможности могут открыться в душе черного, столкнувшегося с венцом нашей цивилизации, но в конце концов он получил некоторое представление об этом.

Определить национальность Азума-зи было бы не по плечу ни одному этнологу. Скорее всего, он принадлежал к негритосам, хотя волосы имел скорее волнистые, чем курчавые. Кроме того, кожа у него была коричневая, а не черная, белки глаз отливали желтизной. Широкие скулы и узкий подбородок придавали его лицу сходство с ехидной. Голова Азума-зи была широкой у затылка, лоб узкий и низкий; казалось, его мозги были перевернуты задом наперед. Ростом он не вышел, его английский язык, если можно так сказать, хромал. При разговоре он издавал звуки, которые весьма трудно описать, а если они каким-то чудом складывались в слова, то последние бывали окарикатурены до гротеска. Холройд, пробуя просветить его темную языческую душу, в особенности после изрядного приема виски, читал ему лекции, обличающие суеверия и миссионеров. Но Азума-зи уклонялся от критики своих богов, несмотря на пинки, которые получал за такое упрямство от Холройда.

Азума-зи, облаченный в белое, но недостаточно полное одеяние, появился в Лондоне прямо из кочегарки «Лорда Клайва», прибывшего с малайского архипелага. Еще в юности он слышал о величии и богатстве Лондона, где все женщины — белые и красивые, даже нищие на улицах — белые. И вот он приехал с только что заработанными золотыми монетами в кармане, чтобы принести свою дань на алтарь цивилизации.

День его прибытия был самым обычным унылым днем: с пасмурного неба моросил мелкий, подгоняемый ветром, дождь, поливая грязные улицы. Но Азума-зи, несмотря на непогоду, храбро погрузился в удовольствия Лондонского порта. Очень скоро он вышел оттуда с расшатанным здоровьем, в цивилизованном виде и без гроша денег. Его водворили — немое (если не считать самых необходимых вопросов) существо — в машинное отделение в Кембервилле, где ему было указано работать на Джемса Холройда и принимать от него побои, ибо для Джемса Холройда драться было первейшим удовольствием.

В Кембервилле было три динамо с паровыми машинами. Две, бывшие здесь с самого начала, не отличались особыми размерами; третья, самая большая, была новой. Меньшие машины производили умеренный шум; приводные ремни их пели над барабанами, щетки жужжали, и воздух колотился — вху-вху-вху-вху, — проходя между полюсами машин. Основание одной из них было изрядно расшатано, что заставляло дрожать весь сарай. Но большая машина топила все эти звуки в несмолкаемом жужжании своего стального сердца. У посетителя кружилась голова от неумолкаемого тут-тут-тут машин, вращения маховиков, снующей суеты клапанов, извергаемого по временам пара, а больше всего — от глубокого, несмолкаемого, все покрывающего аккорда огромной динамо-машины. Этот шум считался, с точки зрения механики, недостатком, но Азума-зи видел в нем доказательство могущества и величия чудовища.

Жаль, что невозможно, чтобы читателя, пока он читает этот рассказ, окружал шум этого сарая: я хотел бы рассказать ему всю эту историю под такой аккомпанемент. Это был настоящий грохочущий поток, в котором требовательное ухо могло уловить самые различные звуки. Здесь было непрерывное сопение, храп и кипение паровых машин, сюсюканье и хлопанье их поршней, монотонный шум спиц больших маховых колес; звук, издаваемый приводными ремнями, когда они растягивались и суживались, и злобный шум динамо-машин. А над всем этим, временами исчезая, когда ухо уставало от него, потом вновь овладевая сознанием, царствовал тромбон большой машины. Пол никогда не был устойчивым, он дрожал и звенел. Это было ошеломляюще беспокойное место, вполне способное заставить мысли любого метаться странными зигзагами. В течение трех месяцев, пока длилась большая забастовка механиков, Холройд (консерватор) и Азума-зи (только черный) никогда не покидали суеты и этого шума, даже спали и ели в маленькой деревянной сторожке между машинным отделением и воротами.

Вскоре после поступления Азума-зи в отделение Холройд произнес проповедь о большой динамо-машине. Ему пришлось кричать, чтобы быть услышанным.

— Ты посмотри на нее, — призывал Холройд, — куда, к черту, годится в сравнении с ней твой языческий идол?

И Азума-зи посмотрел. Голос Холройда был заглушён на минуту. Азума-зи расслышал только: «Убить сто человек… Двенадцать процентов на обыкновенную акцию…»

Это уж было чем-то вроде религии. Холройд гордился своей большой динамо-машиной и распространялся о ее величине и силе перед Азума-зи, пока его слова и непрерывный шум вокруг не вызывали странного течения мыслей внутри черной курчавой головы. Холройд объяснял самым подробным образом дюжину способов, которыми эта машина может убить человека, а однажды дал Азума-зи испытать легкий удар током, как доказательство силы машины. Как-то раз после этого, в минуту передышки (у Азума-зи была тяжелая работа, так как он выполнял не только свои обязанности, но и большую часть обязанностей Холройда) Азума-зи сидел и наблюдал за огромной машиной.

Щетки сверкали и извергали синие искры, — Холройд при этом неизменно чертыхался, — но все остальное шло гладко и ритмично, как дыхание. Ремень с шумом пробегал над валом, через определенные промежутки времени раздавалось самодовольное хлопанье поршня. Машина жила в этой большой, просторной мастерской, под охраной черного и Холройда; она не была пленницей и рабой, принужденной, например, тащить корабль, как известные Азума-зи машины, жалкие невольницы хитроумного британца. Она была машиной на троне. Азума-зи презирал две меньшие машины; большую же он тайно почитал за бога Динамо. Маленькие были злобные и нервные, но большая динамо-машина была спокойна. Как она огромна! Как она легко работает! Она огромнее и спокойнее даже Будды, которого он видел в Рангуне, и она не неподвижна, она живет! Большие черные катушки вращались, кольца описывали круг под щетками, глубокий звук этих движений уравновешивал все шумы.

Все это странно действовало на Азума-зи. Азума-зи не любил работать. Он сидел и наблюдал за богом Динамо, пока Холройд уходил, чтобы послать привратника за виски. Его место было не у динамо-машины, а около паровых машин, и если Холройд заставал его без дела, то колотил обрывком толстой медной проволоки. Но все же Азума-зи подходил близко к колоссу и смотрел на большой ремень. На ремне была черная заплата, и Азума-зи доставляло удовольствие снова и снова следить за ее возвращением среди всего этого грохота.

Странные мысли шевелились в его голове в те минуты. Ученые уверяют, что дикари наделяют душой скалы и деревья, а ведь в машине в тысячу раз больше жизни, чем в скале или в дереве. Азума-зи был все еще дикарем. Слой цивилизации на нем был не толще его грязного костюма и слоя сажи на лице и руках. Его отец обоготворял метеорит; родственная ему кровь, быть может, обагряла широкие колеса Джэггернаута. Он не упускал случая прикоснуться к большой динамо-машине, очаровавшей его. Он полировал и чистил ее, желая, чтобы металлические части не затмили своим блеском солнце. Таинственное чувство служения божеству охватывало его. Он подходил к машине и нежно прикасался к ней. Боги его родины были далеко. Жители Лондона скрывали своих богов.

В конце концов, смутные чувства стали определеннее, вылились в мысли, а впоследствии — и в поступки.

Однажды утром, войдя в машинное отделение, он поклонился богу Динамо, а затем, когда Холройд ушел, приблизился к громыхающей машине и шепнул ей, что он ее раб. Он взмолился ей, умоляя пожалеть и спасти от Холройда. В эту минуту солнечный луч скользнул сквозь открытую дверь гудящей мастерской, и бог Динамо загорелся бледным золотом. Тогда Азума-зи понял, что служение его угодно божеству. После этого он уже не чувствовал прежнего одиночества. Ведь на самом деле он был совершенно одинок в Лондоне. Даже в свободное время, которое случалось совсем не часто, Азума-зи бродил по машинному отделению.

Когда Холройд в следующий раз отколотил его, Азума-зи кинулся к богу Динамо и зашептал:

— Ты видишь это, о господи!

Злобное рокотание машины было ему ответом. Затем в шуме динамо-машины появилась другая нотка.

«Мой бог ждет своего часа, — говорил себе Азума-зи. — Час казни безумца еще не пришел».

И он ждал, ждал часа возмездия. Однажды появились признаки короткого замыкания, и Холройд, производя неосторожное исследование, (это было среди дня) получил довольно ощутимый толчок. Азума-зи из-за паровой машины видел, как он отскочил и послал к черту виновный провод.

«Он получил предостережение, — подумал Азума-зи. — Мой бог, правда, очень терпелив».

Холройд посвятил своего черного помощника в некоторые элементарные подробности работы динамо-машины; он хотел, чтобы тот мог взять на себя временное заведование отделением в случае отсутствия начальника. Но когда Холройд заметил, как Азума-зи вертится вокруг чудовища, то стал подозрительным. Он смутно догадывался, что его помощник «что-то затевает». Придравшись к неаккуратной смазке, от чего заржавела полировка, он издал, покрывая своим криком гул машин, следующий приказ:

— Не смей больше подходить к большой машине, «Футы», не то я с тебя три шкуры сдеру!

Раз Азума-зи доставляло удовольствие подходить к большой машине, здравый смысл и элементарные приличия требовали, по мнению Холройда, чтобы его от нее отстранили.

Азума-зи повиновался, но вскоре был застигнут отбивающим перед богом Динамо поклоны. Холройд дал ему пинка ногой.

В то время как Азума-зи, стоя за паровой машиной, смотрел на спину ненавистного Холройда, шум машин приобрел новый особенный ритм, напоминающий четыре слова его родного языка.

Трудно дать определение безумию. Вероятно, Азума-зи сошел с ума. Беспрестанный грохот в отделении, может быть, довел его, с его маленьким запасом познания и большим грузом суеверия, до чего-то близкого к умоисступлению. Во всяком случае, когда перед ним промелькнула идея принести Холройда в жертву Динамо-фетишу, он почувствовал прилив безумной радости.

В эту ночь они были единственными живыми существами в отделении. Помещение освещалось лишь большим дуговым фонарем, который мигал ярко-красным огнем. Черные тени ложились за динамо-машинами, сферические регуляторы паровых машин вращались, переходя из тьмы к свету, а их поршни громко и равномерно стучали.

Внешний мир, видимый сквозь открытую дверь мастерской, казался необычайно туманным и нереальным. Там царила абсолютная тишина: грохот машин заглушал все наружные звуки. Вдали тянулась черная ограда двора с серыми домами, поднимавшимися за ней, над всем этим простиралось глубокое синее небо с кроткими, бледными звездами. Азума-зи вдруг перешел через мастерскую, над которой бегали приводные ремни, и спрятался в тень большой динамо-машины. Холройд услышал звяканье, и машина зазвучала иначе.

— Что ты там делаешь со стрелкой? — крикнул он удивленно. — Разве я тебе не говорил…

Холройд заметил напряженное выражение в глазах Азума-зи; азиат вышел из тени и направился к нему. Еще минута, и они яростно боролись у огромной динамо-машины.

— Ты, дурацкая кофейная морда! — задыхался Холройд, горло которого сжимала коричневая рука, — держись в стороне от контактных узлов! Еще через минуту он был опрокинут назад, на бога Динамо. Азума-зи инстинктивно ослабил давление на противника, чтобы спастись самому от машины.

Рассыльный, спешно отправленный со станции, чтобы узнать, что произошло в машинном отделении, встретил Азума-зи у домика привратника около ворот. Азума-зи пытался что-то объяснить ему, но тот ничего не смог разобрать в бессвязном бормотании черного и поспешил в отделение. Машины шумно работали, по-видимому, все было в порядке. Чувствовался лишь странный запах спаленных волос. Какая-то странная раздавленная масса зацепилась за переднюю часть большой динамо-машины. Рассыльный узнал изуродованные останки Холройда.

Он уставился на них и минуту стоял в нерешительности. Затем увидел изувеченное лицо и судорожно закрыл глаза. Он открыл их лишь у выхода из отделения, настолько страшно было представившееся ему зрелище.

Когда Азума-зи увидел Холройда умирающим в тисках великого Динамо, он несколько испугался последствий своего поступка. Но давешний подъем духа не оставлял его, ибо он знал, что милость бога Динамо почиет на нем.

План дальнейших действий был уже готов, когда Азума-зи встретил человека со станции, а инженер, быстро прибывший на место происшествия, сразу подумал о самоубийстве. Инженер почти не обратил внимания на Азума-зи и только предложил ему несколько вопросов. Видел ли он, как Холройд покончил с собой? Азума-зи объяснил, что он был в стороне, у топки паровой машины, пока не обратил внимания, что динамо-машина как-то иначе гудит, другим голосом. Допрос был легкий, так как подозрений не было.

Привратник поспешил прикрыть залитой кофе скатертью изуродованные останки Холройда, извлеченные электромехаником из машины. Кому-то пришла счастливая мысль привести врача.

Инженер был главным образом озабочен дальнейшей работой машины, так как семь или восемь поездов остановились в душных тоннелях электрической железной дороги.

Азума-зи отвечал на некоторые вопросы людей, являвшихся в отделение по служебным обязанностям, но иногда делал вид, что не понимает их, и был, наконец, отослан инженером обратно в кочегарку.

Конечно, за воротами собралась толпа, которая, по неизвестным причинам, всегда толчется день или два около места, где произошел несчастный случай; несколько репортеров каким-то образом протиснулись в машинное отделение, один из них даже добрался до Азума-зи; но инженер выгнал их в шею, так как сам был журналистом-любителем.

Наконец тело унесли, общественный интерес к событию пропал. Азума-зи спокойно оставался у своей топки. Через час после убийства всякому вошедшему в отделение казалось бы, что там ничего особенного не случилось.

Выглянув из помещения паровых машин, черный увидел, как бог Динамо вертелся и кружился рядом со своими младшими братьями, маховики вращались, и пар в поршнях выходил с тем же шумом, как обычной в общем, с точки зрения механика, это был совершенно незначительный инцидент — всего-навсего временное ослабление тока. Но теперь стройная фигура инженера заменяла грубые очертания Холройда: его тень двигалась в полосе света по дрожащему полу, под ремнями, между паровыми и динамо-машинами.

— Разве я не угодил своему богу? — вопросил из мрака Азума-зи, и голос огромной динамо-машины ответил полнозвучно и звонко.

При виде огромного вертящегося механизма странное очарование, ослабевшее после смерти Холройда, овладевало им снова.

Азума-зи никогда не видел, чтобы человека убивали так быстро и безжалостно. Огромная гудящая машина уничтожила свою жертву, не уклоняясь ни на секунду от своего равномерного хода. Это был действительно могущественный бог. Ничего не подозревавший инженер стоял спиной к Азума-зи и набрасывал что-то на листе бумаги. Его тень лежала у ног чудовища.

«Бог Динамо еще голоден? Его раб готов!».

Азума-зи неслышно шагнул вперед и замер. Инженер перестал писать и, направившись к динамо-машине, приступил к ее осмотру.

Минуту поколебавшись, Азума-зи проскользнул в тень, к стрелке. Здесь он выжидал. Вскоре послышались шаги возвращавшегося инженера. Он остановился на прежнем месте, не подозревая о затаившейся опасности. Огромная машина загудела, и Азума-зи кинулся из мрака на свою новую жертву.

Инженер почувствовал, что его схватили поперек тела и швырнули по направлению к большой динамо-машине. Отбиваясь ногами и пригнув руками голову противника, он несколько ослабил тиски, сжимавшие его у пояса, и отполз от машины. Чернокожий снова схватил его, прижав курчавую голову к его груди. Они барахтались, задыхаясь, казалось, целую вечность.

Инженер яростно впился зубами в черное ухо. Азума-зи бешено завыл.

Чернокожий (по-видимому, расставшийся с куском уха) попытался ухватиться за что-либо, чтобы можно было отбиваться ногами; в это время раздался шум шагов. Азума-зи кинулся к большой динамо-машине. Среди механического рева слышно было непонятное шипение.

Вошедший железнодорожный служащий стоял, уставившись на Азума-зи. Чернокожий схватил в руки обнаженные концы провода, его тело судорожно дернулось пару раз, и неподвижно повисло на машине. Коричневое лицо застыло в нечеловеческой гримасе.

— Я очень рад, что вы пришли так вовремя, — сказал инженер, все еще сидя на полу.

Он посмотрел на подрагивающее тело.

— Это, по-видимому, не очень приятный род смерти, зато быстрый.

Служащий все еще смотрел на труп. Он вообще соображал довольно туго. Наступила пауза.

Инженер неуклюже поднялся. Он задумчиво потрогал пальцами свой воротник и покачал головой.

— Бедный Холройд! Я теперь понимаю.

Затем почти машинально подошел к стрелке и снова пустил ток по железнодорожному кругу. Тотчас же опаленное тело отцепилось от машины и упало вперед лицом. Сердце динамо-машины запело громко и звучно.

Так завершился культ бога Динамо, может быть, самая недолговечная из всех религий. Все же и она может похвастаться одной мученической кончиной и одной человеческой жертвой.