Да, Киплинг знал, о чем говорил.

Прекрасно помню, как впервые дядя Стив прочел мне эти строки и прямо-таки мурашки побежали по спине. Было это десятки лет тому назад, а слова поэта по-прежнему со мной. В стихотворении говорится о морях и горах, и к нему отлично подходят Галапагосы, «зачарованные острова».

Сегодня мне отчего-то захотелось побыть морской отшельницей. Туристы — народ по большей части достойный и жизнерадостный. Но если целый сезон напролет гонять их, как стадо баранов, по одним и тем же маршрутам, снова и снова отвечать на одни и те же вопросы, у любого иссякнут душевные силы. Слава богу, сейчас туристов мало, мой летний промысел закончен; скоро я вернусь в родные Штаты и приступлю к учебе в вузе.

— Милая Ванда! — Роберто использует слово «querida»[2], и это говорит о многом. — Хотя бы сегодня позволь сопровождать тебя.

В ответ я отрицательно качаю головой:

— Прости, дорогой.

Нет, я не права. Еще, чего доброго, воспримет «дорогого» буквально.

— Не сочти, что я дуюсь или хандрю. Просто хочется пару часиков побыть одной. У тебя разве не возникает иногда такого желания?

Я не кривлю душой. Мне достались отличные компаньоны — хотелось бы сохранить эту дружбу. И такое возможно — при условии, что все мы следующим летом окажемся здесь. Однако уверенности нет. Сама я мечтаю снова поработать на исследовательской станции «Дарвин», но кто знает, вдруг через год сократят научный персонал или меня увлечет какая-нибудь другая мечта. Скоро закончится этот последний лодочный поход по архипелагу, со стоянками в разрешенных местах, — и конец compaсerismo, нашему товариществу. Одна-две открытки на Рождество, и все.

— Тебе нужна охрана, — по своему обыкновению, драматизирует Роберто. — Помнишь, в Пуэрто-Айоре какой-то странный человек расспрашивал о молодой светловолосой североамериканке?

Может, и впрямь согласиться, чтобы Роберто сопровождал меня? Соблазн велик. Он хорош собой и полон жизни, и он настоящий джентльмен. Не сказать, что в эти летние месяцы у нас получился роман, но мы сильно сблизились. Он ни словечком не обмолвился о том, что надеется на еще большую близость, но я все вижу по его глазам.

Да, соблазн силен, и противиться ему нелегко.

Но я должна устоять — даже не ради себя, а ради него. Национальная принадлежность тут ни при чем. Кажется, в Эквадоре к американцам относятся лучше, чем в любой другой латиноамериканской стране. По нашим понятиям, здесь все как должно быть. Очень красив Кито, и даже Гуаякиль — уродливый, задымленный, бурлящий энергией — напоминает мне Лос-Анджелес.

Но Эквадор — не США, и, если оценивать женщину по здешним меркам, во мне много неправильного. Прежде всего, не знаю, когда буду готова отказаться от кочевой жизни — да и буду ли?

А потому я отвечаю со смехом:

— Да-да, об этом человеке мне говорил на почте сеньор Фуэнтес. И до чего же он волновался, бедный! У чужака и одежда нелепая, и акцент незнакомый, и вообще… Как будто мало с лайнеров на берег сходит разных чудиков? И неужто в нынешние времена блондинка на островах такая редкость? Нас тут бывает полтысячи за год.

— Да если и имеется у Ванды тайный обожатель, как бы он мог за ней последовать? — спрашивает Дженнифер. — Разве что вплавь?

Нам известно, что с тех пор, как мы покинули Санта-Крус, ни одно судно не посещало остров Бартоломе. Даже яхты поблизости не проплывали. Ну а рыболова c архипелага узнал бы любой.

Все мы покрыты южным загаром; Роберто густо краснеет под своим. Мне жаль парня, я глажу его по руке и говорю всем:

— Ребята, вы ступайте, поплавайте-поныряйте, а я вернусь к ужину и даже успею принять участие в готовке.

После чего торопливо ухожу из бухты. Ведь и правда мне нужно побыть одной на лоне этой диковинной, суровой и прекрасной природы.

Я и сама не прочь бы искупаться. Вода кругом прозрачна как стекло и мягка словно шелк. То и дело замечаю пингвина, и, кажется, он не плывет, а летит. Роятся косячки рыб, будто вспыхивают миниатюрные фейерверки. Водоросли медлительно и торжественно танцуют хулу. А еще можно поиграть с морскими львами, они очень дружелюбны. Но тогда не избежать общения с другими купальщиками. Все они мне дороги, но охота немного отдохнуть от их болтовни. С кем мне хочется пообщаться, так это с дикой природой. И друзьям не скажешь о таком желании — слишком пафосно прозвучит, как будто я из Гринписа или Народной Республики Беркли[3].

Позади остался песок с белыми ракушками и мангры; наконец-то я чувствую настоящее отшельничество. Остров Бартоломе, как и его братья, вулканического происхождения, и на нем почти отсутствует плодородная почва. В небе ни облачка, поэтому он уже успел раскалиться под утренним солнцем. Иду в направлении скалы Ноготь Бартоломе; на пути встречаются иссохшие кусты и пучки травы, но все реже и реже. В душной тишине слышен лишь скрип «адидасов» на черном туфе.

Все же мое одиночество — лишь иллюзия. Меж валунов и приливных лужиц копошатся блестящие рыжие с просинью «легконогие салли»[4]. Дальше от берега встречаю эндемичную ящерицу, какое-то время слежу за ней. Прохожу в ярде от синелапой олуши. Нет бы дать деру, она лишь таращит на меня наивные глазищи. Пропархивает перед глазами зяблик — это здесь, на Галапагосе, его предки помогли Дарвину понять, как меняются формы жизни с течением времени. В небе кружит белое пятно — альбатрос. Еще выше закладывает виражи черный краснозобый фрегат. На шее у меня бинокль; подношу его к глазам и ловлю в льющемся солнце надменную красоту его крыльев и раздвоенный хвост, похожий на скрещенные сабли буканьеров.

Здесь нет туристских троп, по которым я водила гостей, зорко следя за тем, чтобы никто не отошел в сторону. На этот счет в Эквадоре очень жесткие правила. Ресурсы у страны скудные, поэтому крайне важно защищать природу и своевременно восполнять наносимый ей ущерб. Я, как и подобает биологу, всегда тщательно выбираю, куда поставить ногу.

Решено: я обогну восточную оконечность острова, там выйду на тропу и поднимусь по лестнице на Ноготь, главную возвышенность. Оттуда открывается потрясающий вид на соседний остров Сантьяго и океанский простор, и сегодня я буду любоваться и восторгаться в одиночку. Там, кстати, и позавтракаю — я запаслась едой. Внизу есть бухточка; попозже спущусь туда, стяну футболку и джинсы, вдалеке от чужих глаз искупаюсь и пойду на запад.

Только будь осторожна, девочка. Со здешним солнцем шутить не стоит — до экватора и двадцати километров не наберется.

Надвигаю шляпу на глаза и приостанавливаюсь глотнуть из фляги.

Переводя дух, оглядываюсь. Я поднялась довольно высоко, но надо будет спуститься — тропа лежит внизу. Отсюда не видно ни пляжа, ни лагеря. Только заваленный камнями склон — до самой бухты Салливана, а в ней ярко-синяя вода, а за ней на большем острове вздымается сероватый мыс Мартинеса. Что это там за пятнышко, не ястреб ли? Берусь за бинокль. Вспышка в небе. Отблеск на металле. Самолет? Нет, вряд ли.

Пятнышко скрылось. Недоумевая, я опустила бинокль. Мне доводилось слышать про летающие блюдца, их для респектабельности назвали НЛО. Никогда не воспринимала эти россказни всерьез — папа постарался щедро наделить нас, детишек, здоровым скептицизмом. Да и могло ли быть иначе? Как-никак инженер, специалист по электронике. А вот дядю Стива, археолога, изрядно поносило по свету, и он утверждает, что мир полон диковин, не доступных нашему пониманию. Верно, я так никогда и не узнаю, что за блестящая штуковина попалась мне на глаза. Ну и ладно. Идем дальше.

Совершенно внезапно налетает ветер. Воздух мягко толкает меня. Сверху падает тень. Запрокидываю голову.

Не может быть!

Надо мной огромный мотоцикл, только детали, все до одной, не мотоциклетные, и колес нет, и никакой опоры, а он знай себе висит в десяти футах над землей. И ни звука. На переднем сиденье человек, держится за… руль. Я его вижу с потрясающей четкостью. Время будто замерло, каждая секунда норовит растянуться в вечность. Меня охватывает даже не страх — ужас; с семнадцати лет такого не испытывала. С того дня, когда катила вдоль обрыва по Биг-Суру, и была гроза, и машину занесло.

Я попятилась от висящей диковины. Но галлюцинация не прекращалась. Не исчезал незнакомец — ростом примерно пять футов девять дюймов, поджарый, но широкоплечий, загорелый, рябой, горбоносый, бородатый, усатый, черноволосый и косматый. Только усы носили следы ухода, хоть и были разлохмачены. Его наряд нисколько не соответствовал такому транспортному средству. Сапоги с короткими и широкими голенищами, мешковатые коричневые чулки, короткие штаны с пуфами, свободная рубаха с длинным рукавом — наверное, изначально шафранового цвета, но изгвазданная до невозможности. А еще стальная кираса, шлем, красная накидка, шпага в ножнах на левом бедре.

И тут он закричал, как будто нас разделяла сотня миль:

— Донна Ванда Тамберлийская — это вы?

Почему-то этот оглушительный зов мне помог — не будь его, я бы сама заорала в ужасе. Что бы ни означала эта чертовщина, я выдержу! Вовсе не обязательно впадать в истерику. Может, я сплю и вижу дурной сон? Нет, вряд ли. Слишком уж сильно солнце печет спину, скалы дышат жаром, и можно сосчитать все колючки вон на том кактусе. Розыгрыш, каскадерный трюк, психологический эксперимент? Все это даже менее вероятно, чем то, что я вижу… Этот тип обратился ко мне на испанском, причем на кастильском диалекте, но вот акцент совершенно не знаком.

— Вы кто? — наконец исторгла я из себя. — И что вам нужно?

Незнакомец размыкает челюсти. Зубы у него плохие, в голосе поровну гнева и отчаяния:

— Живо отвечайте! Я должен найти Ванду Тамберлийскую. Ее дяде Эстебану грозит ужасная опасность.

— Ванда — это я, — неосторожно выбалтывают мои губы.

Под лающий хохот наездника машина пикирует в мою сторону. Бежать?!

Бородач настигает, мгновение летит рядом, свешивается и правой рукой обвивает мою талию. Эти мускулы сделаны из титановой стали! Отрываюсь от земли. Курс самообороны! Зря, что ли, я его прошла?! Бью растопыренными пальцами в глаза. Похититель слишком ловок, моя рука отброшена. Какая-то манипуляция с панелью управления… И вдруг мы уже совсем в другом месте.

В тот день очередной караван доставил в Каксамалку долю сокровищ — перуанцы желали выкупить своего повелителя. Их издалека заметил Луис Ильдефонсо Кастелар-и-Морено, когда за городской чертой проводил учения своей конницы. Солнце уже низко висело над западными холмами — настало время войску возвращаться. По долине протянулись тени, блестела река, закатные лучи золотили пар над царскими купальнями, построенными над горячими ключами. С юга по дороге гуськом плелись ламы и носильщики; пройдя много лиг с тяжким грузом, они были изнурены до крайности. На полях туземцы разгибали спины, бросали торопливый взгляд на вереницу и возвращались к работе. Кто бы ни правил этими людьми, они подчинялись беспрекословно — покорность была у них в крови.

— Примите командование, — бросил лейтенанту Кастелар и дал жеребцу шпоры.

Сразу за околицей он натянул повод и застыл в ожидании каравана.

Какое-то движение слева привлекло его взгляд. Из проема между двумя глинобитными постройками с белеными стенами и тростниковыми крышами вышел человек. Он был долговяз; если бы Кастелар спешился, то оказался бы ниже его на три с лишним дюйма. Окружающие тонзуру волосы были такого же пыльно-коричневого цвета, как и ряса францисканского монаха, но возраст почти не сказался на светлокожем, с тонкими чертами, без следов оспы лице. Даже все зубы у этого человека были на месте.

В последний раз эти двое виделись несколько недель назад, и немало событий случилось за минувшее время, но Кастелар мигом опознал фрая Эстебана Танаквила. Он и сам был узнан.

— Приветствую вас, святой отец.

— Да хранит вас Всевышний, — последовал отклик.

Монах остановился у стремени всадника. Их миновал караван с сокровищами. Город встретил его восторженными возгласами. Позволил себе выразить радость и Кастелар:

— Красота! Правда же, великолепное зрелище?

Не получив ответа, он опустил взгляд на монаха. У того на лице застыла мученическая гримаса.

— В чем дело? — удивился всадник.

Тяжко вздохнув, Танаквил произнес:

— Не могу не испытывать жалости к этим несчастным. Они изнурены, у них сбиты в кровь ноги. Разве не печальное зрелище? Также не могу не думать о том, что сюда они доставили накопленные их предками за многие века богатства, — и о том, каким образом эти сокровища были отняты у них.

Кастелар напрягся в седле.

— Неужто вы считаете, что наш командир не прав?

«Сказать, что это человек со странностями, — ничего не сказать», — подумал он.

Странным было уже то, что Танаквил принадлежал к францисканскому ордену. В отряде почти все монахи были доминиканцами. Загадка, как сюда попал фрай Эстебан и почему ему доверяет Франсиско Писарро. Хотя последнее можно объяснить ученостью и деликатным манерами, ведь то и другое здесь редкость.

— Ну что вы, конечно же нет, — ответил брат Эстебан. — И все же… — Он не закончил фразу.

Кастелар поморщился. Он догадывался — или считал, что догадывается, — какие мысли бродят под этой бритой макушкой. Положа руку на сердце, дон Луис и сам не считал вполне законным содеянное отрядом Писарро в последний год. Великий инка Атауальпа встретил испанцев мирно, позволил им расположиться на отдых в Каксамалке, благосклонно принял их приглашение и явился в город для продолжения переговоров. Рабы доставили носилки со своим повелителем прямо в западню. Под пулями и клинками конкистадоров полегла его свита — сотни воинов, — а сам он оказался в плену. За освобождение царя инков испанцы потребовали одну комнату наполнить золотом, а другую дважды наполнить серебром. Вняв мольбе Атауальпы, его подданные теперь собирали ценности по всей стране и сносили их в Каксамалку.

— На то Божья воля! — процедил Кастелар. — Мы принесли сим язычникам веру Христову. С их вождем обращаются достойно — надеюсь, вы не будете спорить? Ему оставлены жены и слуги, и он не может пожаловаться на дурной уход. Что же до выкупа… — Всадник прокашлялся. — Что же до выкупа, то святой Яго, как и полагается хорошему покровителю, щедро вознаграждает свои войска.

Фрай Эстебан поднял голову и криво улыбнулся всаднику, словно хотел сказать, что проповеди — негожее для солдата дело. Вместо этого он пожал плечами и проговорил:

— Сегодня вечером я погляжу, что это за вознаграждение.

— Ну да, — кивнул Кастелар, радуясь возможности покончить с этим спором.

Сам он учился в школе святого ордена, был изгнан из-за связи с девицей, пошел воевать с французами и в конце концов последовал за Писарро в Новый Свет, уповая на то, что ему, младшему сыну разорившегося эстремадурского идальго, улыбнется судьба. Несмотря на все пережитое, он сохранил уважение к клиру.

Дон Луис пожал плечами и спросил с нарочитым равнодушием:

— Говорят, вы осматриваете каждую партию ценностей, прежде чем она отправляется на склад.

— Кто-то ведь должен это делать… И лучше, если это будет человек, видящий в золоте и серебре не просто металлы, а произведения искусства. Мне удалось в этом убедить нашего военачальника и его капеллана. И при императорском дворе, и в Церкви есть ученые, они будут рады каждой спасенной крупице культуры.

— Гм… — затеребил бороду Кастелар. — Но почему вы этим занимаетесь по ночам?

— Вам и об этом известно?

— Я долго отсутствовал, но слухи-то доходили.

— Осмелюсь предположить, что вы добываете для империи несравнимо больше, чем получаете в награду. Хотелось бы поговорить с вами о трудном и опасном походе, что совершил ваш отряд.

Тотчас перед мысленным взором Кастелара пронеслись события последних месяцев. Во главе с Эрнандо Писарро, братом предводителя конкистадоров, один из отрядов двинулся на запад. Они преодолели высочайший горный хребет, прошли по ущельям с головокружительно крутыми стенами, пересекли бурные реки и добрались до океанского берега, где стоит город Пачакамак, известный своим мрачным храмом и вещающим там оракулом.

— Успехи этой экспедиции более чем скромны, — честно сказал Кастелар. — Самая ценная наша добыча — индейский вождь Чалкучима. Ну, еще удалось подчинить большую часть тамошних земель… Однако вы обещали объяснить, почему изучаете сокровища только после захода солнца.

— Ни к чему бередить людскую алчность и провоцировать дрязги. Такого здесь и без того хватает. При дележе добычи люди с легкостью впадают в буйство. Ну и наконец, по ночам Сатана и его слуги особенно сильны. Моя молитва очищает от скверны вещи, которые предназначались для ложных богов.

Последний носильщик, едва переставляя ноги, миновал собеседников и скрылся между домами.

— Интересно было бы на это посмотреть, — пробормотал Кастелар. И, ощутив азарт, повысил голос: — Правда, почему бы и нет? Составлю вам компанию.

— Что? — растерянно спросил фрай Эстебан.

— Я не буду мешать. Всего лишь понаблюдаю.

Монаху эта идея явно не понравилась.

— Сначала нужно получить разрешение.

— Разрешение? У кого? Я сам начальник. А что вы имеете против моего общества? Странно, я думал, вы ему обрадуетесь.

— Вам это занятие покажется скучным. С другими было именно так. Собственно, отчасти по этой причине мне позволяют трудиться в одиночестве.

— Знали бы вы, как я привык стоять на часах, — усмехнулся Кастелар.

И монах уступил.

— Ладно, дон Луис, уж коли настаиваете, будь по-вашему. После вечерни приходите в дом, который здесь называют Змеиным.

Мачу-Пикчу!

Стивен Тамберли это понял, едва очнулся. Но тут же возникло сомнение: «Нет… Не совсем… Я знаю этот город не таким. Что за век?»

Он встал. Судя по ясности сознания и чувств, его вырубил выстрел электронного парализатора. Модель двадцать четвертого века, а то и более поздняя. Ничего удивительного. Куда больше его поразило появление этих двоих на машине, которая могла быть построена через тысячу лет после его рождения и никак не раньше.

Кругом вздымались знакомые островерхие горы: окутанные облаками, почти сплошь покрытые тропической зеленью и далеко-далеко, на огромной высоте, увенчанные снегом. Над головой парил кондор, ущелье Урубамба было затоплено золотисто-голубым сиянием утра. Однако внизу не заметно ни железнодорожных путей, ни станции. Единственная дорога, которую он видит, проходит здесь, и она построена инками.

Платформа, на которой он стоял, была соединена нисходящим мостиком с возвышающейся над рвом стеной. Внизу на многие акры раскинулся город: сухая кладка каменных зданий, лестницы, террасы, площади. Постройки лепятся друг к другу и цепляются за скалы; они массивны, как сами горы. И если вершины как будто сошли с полотен китайских художников, то все рукотворное наводит на мысли о средневековой южной Франции. Но это лишь поверхностное сходство: тут все чуждо европейской культуре, наделено собственной уникальной душой.

Кроме стука крови в висках, Тамберли слышал только шелест прохладного ветра. Он оглядел крепость: ни единого признака жизни. С отчаянием Тамберли осознал, что она обезлюдела совсем недавно. Повсюду растут трава и кусты, но ни они, ни стихии еще не взялись за свое разрушительное дело. Джунгли не успели ничего толком укрыть, ведь еще очень нескоро наступит тысяча девятьсот одиннадцатый год, когда Хайрам Бингем обнаружит индейский город. Вот эти постройки Тамберли прежде видел лишь в облике руин, а вот эти к той поре исчезли без следа. Кое-что осталось от деревянных и тростниковых крыш. А еще…

А еще Тамберли все-таки был не один. Рядом, скорчившись, сидел Луис Кастелар. Он уже оправился от потрясения; из горла рвался свирепый рык. Кругом в напряженных позах стояли мужчины и женщины. У края платформы Тамберли заметил темпороллер.

В следующую секунду он обратил внимание, что его держат под прицелом, и оглядел людей. Странный фенотип, ничего общего с известными ему расами. Из-за этого люди казались похожими как две капли воды: будто резцом искусника выточенные черты, высокие скулы, узкие носы, большие глаза. Алебастровая кожа резко контрастирует с волосами цвета воронова крыла; радужки глаз тоже светлы. И никаких признаков растительности на лицах мужчин. Высокие, стройные, гибкие люди. Одежда и на мужчинах, и на женщинах облегающая, из одного предмета, без видимых швов и застежек. На ногах полусапожки из какого-то черного лоснящегося материала. Серебряное шитье — главным образом узоры в восточном стиле. Кое на ком, помимо основного костюма, яркий плащ — красный, оранжевый или желтый. На широких поясах карманы и кобуры. Волосы длинные, до плеч, прихваченные или простой головной повязкой, или орнаментальной лентой, или диадемой с блистающими каменьями.

Людей было около тридцати. Все они выглядели молодо. Что-то подсказывало Тамберли: у них за плечами немало прожитых лет. Наверное, они просто не стареют. В осанке — достоинство пополам с настороженностью, в движениях почти кошачья уверенность.

Кастелар озирался. У него отобрали и шпагу, и кинжал. Шпага блеснула в руках незнакомца; конкистадор напрягся, словно решил напасть.

Тамберли схватил его за руку.

— Успокойтесь, дон Луис! — сказал он. — Это бесполезно. Хоть всех святых призовите на помощь, но только не наделайте глупостей.

Испанец что-то проворчал и подчинился. Тамберли держал его и чувствовал, как под тканью одежды и человеческой кожей кипит гнев. Кто-то из окружающих произнес несколько слов — удивительный язык, не то мурлычущий, не то чирикающий. Другой сделал жест, словно просил товарища умолкнуть, и двинулся вперед с необычной грацией — как будто не шагал, а плыл. По всей очевидности, он был тут главный. Лицо с орлиными чертами, зеленые глаза, тронутые улыбкой полные губы…

— Здравствуйте, — сказал он. — Мы не ждали этой встречи.

Он без запинки говорил на темпоральном, общем языке Патруля Времени и большинства гражданских хронопутешественников. И его машина мало отличалась от транспортных средств Патруля. Но Тамберли был совершенно уверен, что перед ним нарушитель закона. А значит, враг.

С дрожью наполнив легкие воздухом, Тамберли пробормотал:

— Это который… год?

Заговорив на незнакомом для Кастелара языке, краем глаза «фрай Танаквил» уловил реакцию испанца: изумление, растерянность, злость.

— По григорианскому календарю — полагаю, он для вас привычен — пятнадцатое апреля тысяча шестьсот десятого года, — ответил незнакомец. — Как мне кажется, вы узнали эту местность, чего нельзя сказать о вашем спутнике.

«Он и не мог узнать», — подумал Тамберли.

Этот город, которому индейцы позднее дали имя Мачу-Пикчу, был построен великим инкой Пачакутеком и предназначен для отправления обрядов культа солнечных дев. Свое значение он утратил, когда центром сопротивления испанскому завоеванию стал Вилькабамба. В Вилькабамбе испанцам удалось умертвить Тупака Амару, последнего великого инку, — и с тех пор титул не использовался до двадцать второго столетия, до Андского Возрождения. Вот почему конкистадоры так и не нашли Мачу-Пикчу; безлюдный, забытый всеми, кроме горстки бедных земледельцев, он оставался неизвестным для белого человека вплоть до тысяча девятьсот одиннадцатого года.

В сознание Тамберли с трудом проникли слова незнакомца:

— Так же я уверен, что вы агент Патруля Времени.

— А вы-то кто? — выдавил из себя Тамберли.

— Предлагаю подобные вопросы обсудить в более подходящей обстановке, — ответил собеседник. — Это место служит только для возвращения наших разведчиков.

Это показалось странным. В пределах своего радиуса действия, то есть орбиты Земли, темпороллер способен появиться в любой момент времени с точностью до секунд и в любой точке пространства, до сантиметров. Хоть в эпоху динозавров отсюда перенесется, хоть в век данеллиан — последнее, впрочем, запрещено.

Тамберли предположил, что заговорщики нарочно оборудовали площадку на открытом месте, — здешние индейцы теперь боятся и стараются держаться подальше. Слухи о волшебстве, о внезапных визитах и исчезновениях таинственных чужаков передаются из поколения в поколение, и Мачу-Пикчу на протяжении веков остается запретным.

Большинство молчаливых наблюдателей разошлись по своим делам, остались только предводитель, четверо охранников с парализаторами наголо и пленники. Один из стражей прихватил шпагу конкистадора — не иначе как сувенир. Они перебрались по мостику с платформы на стену, затем спустились по нескольким лестницам и пошли между городскими постройками.

Наконец предводитель заговорщиков нарушил давившее Тамберли на психику молчание:

— Как я догадываюсь, ваш спутник — простой солдат, оказавшийся рядом с вами случайно.

Американец кивнул.

— Коли так, лучше ему не присутствовать при нашем разговоре. Ярон, Сарнир, вы знаете язык этого человека. Надо его допросить. Но пока никаких жестких методов, кроме психологических.

Они достигли величественного строения — насколько помнил Тамберли, исследователи назовут его «Императорским дворцом». За каменной оградой, во внутреннем дворике, был припаркован еще один темпороллер. В дверных проемах соседних зданий, над стенами, где давно исчезли крыши, мерцало что-то вроде иризирующей пленки. Тамберли понял, что участок окружен прочнейшими силовыми экранами, которые не выдержат разве что ядерного взрыва.

— Во имя Всевышнего! — вскричал Кастелар, получив несильный пинок от конвоира. — Что все это значит?! Объясните, пока я не спятил!

— Потише, дон Луис, потише, — поспешил ответить Тамберли. — Мы в плену. Вы уже видели, как действует их оружие. Не перечьте им. Спасти нас может только Господь, от нас же самих сейчас ничто не зависит.

Стиснув зубы, испанец в сопровождении двух охранников направился к меньшей из построек. Командир и остальные пошли к самой крупной. Силовые барьеры мигнули и исчезли, открыв путь обеим группам. Больше они не включались, и взору Тамберли открылись скалы, небо, свобода. Проветривают помещения, решил он. Комната, куда он вошел, очевидно, давно не использовалась.

Солнечный свет вкупе с сиянием экрана над головой подчеркивал отсутствие окон. Под ногами слегка проминалось темно-синее покрытие — словно не по полу идешь, а по живым мышцам. Пара кресел и стол выглядели непривычно — отчасти из-за своей формы, но больше из-за обивки. Этот темный лоснящийся материал Тамберли видел впервые. Еще в помещении находилось нечто наподобие шифоньера, и оставалось лишь догадываться о предназначении вещей, заполнявших его полки.

По обе стороны от дверного проема встали охранники, мужчина и женщина; оба казались выкованными из стали. Их лидер опустился в кресло и кивнул. Как оказалось, кресло подстраивается под очертания тела сидящего, под каждое его движение. Командир заговорщиков указал на графин и кубки, стоявшие на столе.

«Эмаль, — отметил Тамберли. — Должно быть, из Венеции — глазурованную посуду сейчас делают там. Купили? Украли? Взяли с бою?»

Беззвучно подошел охранник, наполнил два кубка. Хозяин с улыбкой поднял свой бокал и тихо произнес:

— Ваше здоровье.

Подтекст был понятен: «Его сохранность будет зависеть от вашего поведения»

Вино было терпким, похожим на шабли и с таким сильным бодрящим эффектом, что напрашивалась мысль о присутствии стимулятора. Эти таинственные незнакомцы в своей эпохе, должно быть, досконально изучили биохимию человека.

— Ну что ж, приступим, — по-прежнему негромким, спокойным голосом заговорил собеседник. — То, что вы из Патруля, отрицать бесполезно. Во-первых, у вас в руке была голографическая камера. Во-вторых, обычному путешественнику во времени Патруль не позволил бы слоняться в таком месте и в такой критический момент. Но к его агентам это не относится.

У Тамберли судорога сдавила горло, онемел язык. Еще во время обучения в его мозгу был создан механизм блокирования, рефлекс, запрещающий открывать посторонним, что толщу истории можно пронизывать с помощью машины времени.

— Хр… Хм… Я… — Его прошиб холодный пот.

— Я вам сочувствую.

Насмешка в голосе? Или послышалось?

— Не сомневайтесь, я знаю о вашем блокирующем механизме. Знаю также, что он действует лишь в рамках здравого смысла. Мы оба — путешественники во времени, поэтому вы вольны говорить в моем присутствии на эту тему, не затрагивая, конечно, те маленькие тайны, которые Патруль предпочитает хранить под семью замками. Если я представлюсь, не облегчит ли это наше общение? Меня зовут Меро Вараган. Возможно, вы слышали о моей расе? Слово «экзальтационисты» вам что-нибудь говорит?

Услышав это слово, Тамберли сразу понял, что попал в большую беду.

Это случилось в тридцать первом веке… Или случится? Подходящие для выражения такой мысли глаголы и времена можно найти лишь в грамматике Патруля… В общем, это случилось задолго до появления первых машин времени. Но в ту эпоху избранные знали о принципиальной возможности хронопутешествий и даже принимали в них участие. Некоторые шли служить в Патруль, как и люди из большинства других тысячелетий.

Вот только… были у той эпохи свои супермены, их гены подверглись переделке ради героического расширения границ освоенного космоса. Эти люди тяготились собственным временем, конфликтовали с тогдашней цивилизацией — для них она была такой же дряхлой и отсталой, как для Тамберли каменный век. Они подняли мятеж, но проиграли и были вынуждены бежать. Однако при этом экзальтационисты узнали исключительно важный факт: время позволяет человеку путешествовать в своей толще. И что кажется уж вовсе невероятным, они завладели несколькими транспортными средствами Патруля. С тех пор (пожалуй, правильнее в кавычках: «с тех пор») их ищут, чтобы не натворили в истории серьезных бед. Но Тамберли не помнил, чтобы ему попался на глаза рапорт о «будущей» поимке хоть одного экзальтациониста.

— Я не могу открыть вам ничего сверх того, о чем вы и так уже знаете, — запротестовал Тамберли. — Не могу, хоть до смерти запытайте.

— Тот, кто вступает в опасную игру, должен быть готов к непредвиденным ситуациям, — возразил Меро Вараган. — Да, признаю, мы не предугадали вашего присутствия на складе с сокровищами. Рассчитывали, что ночью там не окажется ни единого человека, за исключением наружной охраны. Но мы всегда учитываем возможность встречи с Патрулем. Райор, — обратился он к женщине, — давай сюда кирадекс.

Не успел Тамберли догадаться, что означает последнее слово, как рядом очутилась женщина. И тут он с ужасом понял, что она намерена сделать. Нельзя этого допустить! Он будет сопротивляться, заставит убить себя, но только не…

В ее руке полыхнул пистолет. Мощность выстрела была самая минимальная; Тамберли не лишился чувств, но у него расслабились все мышцы, и он рухнул обратно в кресло, которое поспешило обхватить его, не позволило сползти на упругий пол.

Женщина порылась в шкафу и вернулась с находками: ящичком и сияющим шлемом. Их соединял провод. Райор надела полусферу на голову Тамберли, ее пальцы забегали по светящимся пятнышкам на ящике — это, конечно же, был пульт. В воздухе появились символы. Инструментальные данные? По мышцам и костям Тамберли пошла вибрация, она все усиливалась и усиливалась, и вскоре он утонул в этом гуле, кружась, провалился во мглу собственной души.

Темпороллер камнем полетел вниз. Удары ветра усилились, руки судорожно зашарили в поисках управления гравитационным двигателем. Наконец тот ожил, падение прекратилось. Тамберли мягко и бесшумно посадил машину.

И тут его затрясло, перед глазами поплыли клочья мглы. Но шоковая реакция была недолгой. Вскоре он осознал, что рядом на земле стоит Кастелар и острие испанской шпаги зависло в дюйме от горла.

— А ну слезай с ведьминой метлы! — взревел Кастелар. — Медленно! И руки держи кверху. Никакой ты не монах. Сдается мне, ты колдун, тебя надо привязать к столбу и сжечь. Ладно, с этим мы еще разберемся.

Двухколесный экипаж перевез Мэнса Эверарда от здания «Дэлхаус энд Робертс» — лондонской базы Патруля Времени в этом пространственно-временном интервале — к дому на Йорк-плейс. Эверард вышел из кеба в густой желтоватый туман, поднялся на крыльцо и повернул ручку дверного звонка.

Горничная впустила гостя в переднюю, облицованную деревом. Он протянул визитную карточку. Служанка удалилась на минуту, а вернувшись, сказала, что миссис Тамберли будет рада его принять.

Он оставил на вешалке пальто и шляпу и последовал за женщиной.

Отопление в доме не справлялось с холодом и сыростью, и Эверард порадовался тому, что одет как джентльмен викторианской поры. Раньше он находил такой наряд ужасно неудобным. Вообще же в эту пору жить одно удовольствие — при условии, что у вас есть деньги и крепкое здоровье, а внешность позволяет сойти за англосакса и протестанта.

Гостиная понравилась Эверарду: газовые светильники, шеренги книг на полках, комнатных украшений не больше, чем нужно. В камине тлели угли. Хелен Тамберли стояла у огня, словно тот служил для нее источником не только тепла, но и душевных сил. Невысокая рыжеватая блондинка была одета в длинное вечернее платье, подчеркивавшее фигуру, которой, несомненно, позавидовали бы многие женщины. А безупречный литературный английский в ее устах звучал словно музыка.

Впрочем, сейчас ее голос дрожал.

— Здравствуйте, мистер Эверард. Пожалуйста, присаживайтесь. Не угодно ли чаю?

— Спасибо, мэм, но если вы сами не будете пить, то и мне не надо. — Гость не пытался скрыть американский акцент. — Вскоре сюда явится еще один человек, вот после беседы с ним я не откажусь от чашки чая.

— Как вам угодно. — Хозяйка кивком отпустила служанку, и та ушла, оставив дверь приоткрытой. Хелен Тамберли затворила ее и, чуть улыбнувшись, произнесла: — Надеюсь, Дженкинс будет не слишком шокирована.

— Смею предположить, она успела привыкнуть здесь к некоторым странностям. — Эверард решил не уступать хозяйке в сдержанности. — Мы стараемся вести себя не слишком вызывающе, а с некоторой эксцентричностью люди способны мириться. Будь мы здесь аристократами, а не просто обеспеченными буржуа, могли бы позволить себе любые вольности. Но какой смысл мозолить обществу глаза?

Хелен прошла по ковру и стала рядом с гостем, прижав к бокам кулачки.

— Довольно об этом, — с горечью произнесла она. — Вы же из Патруля? Оперативник? Что-то со Стивеном? Конечно, как же иначе. Рассказывайте.

Эверард, не боясь подслушивания, продолжал говорить на английском. Наверняка этот язык хозяйке было легче воспринимать, чем темпоральный.

— Да. Но мы пока ни в чем не уверены. Он пропал. Никаких вестей. Конечно же, вы помните, что ему предстояло показаться в Лиме в конце тысяча пятьсот тридцать пятого года, через несколько месяцев после того, как Писарро основал этот город. У нас там пост. Мы провели тайное расследование и выяснили, что брат Эстебан Танаквил исчез двумя годами ранее, в Кахамарке, при загадочных обстоятельствах. Повторяю, он исчез. Не погиб в результате несчастного случая, драки или чего-нибудь в этом роде. — И патрульный холодно добавил: — Что очень сильно осложняет задачу поиска.

— И что, никакой надежды?! — воскликнула она.

— Я этого не говорил. Не могу ничего обещать, но Патруль использует все свои чертовы средства… Ой, простите.

Она выдавила смешок:

— Ничего страшного. Ведь вы из того же интервала, что и Стивен, а там, как я слышала, в выражениях не стесняются.

— Да, мы оба родились и выросли в Соединенных Штатах, в середине двадцатого века. По этой причине меня и попросили расследовать исчезновение вашего мужа. Возможно, общее прошлое даст мне пищу для каких-нибудь полезных идей.

— Вас попросили? — тихо произнесла она. — Никто не может приказывать агенту-оперативнику. Никто, кроме данеллиан.

— Ну, не совсем так, — смущенно проговорил Эверард.

Иногда высокий статус, позволяющий работать не в одном пространственно-временном интервале, а во всех пластах истории и уголках мира, а при необходимости действовать на свой страх и риск, казался ему незаслуженной роскошью. По натуре он был неамбициозен и аскетичен.

— Хорошо, что вы так считаете. — Хелен с силой заморгала, сдерживая слезы. — Пожалуйста, сядьте. Курите, если угодно. Может, все-таки не откажетесь от чая с печеньем? Или от рюмочки бренди?

— Разве что позже. А вот закурить я не прочь.

Дождавшись, когда Хелен сядет у камина, он занял соседнее кресло. Наверное, в нем любил отдыхать Стив Тамберли.

Между хозяйкой и гостем подрагивало синее пламя.

— За время службы в Патруле я несколько раз сталкивался с подобными случаями, — осторожно начал он. — И пришел к выводу, что в начале расследования надо как можно больше узнать о пропавшем. Приходится беседовать с теми, кто ему близок. Или ей. Вот почему я сюда приехал заблаговременно, надеясь, что мы успеем познакомиться. Вскоре к нам присоединится агент, побывавший на месте происшествия, и расскажет, что ему удалось узнать. Надеюсь, вы не будете против.

— О нет. — Глубоко вздохнув, она сказала: — Но попрошу мне кое-что объяснить. Я постоянно в этом путаюсь, даже когда думаю на темпоральном. Мой отец преподавал физику, и его стараниями я накрепко усвоила, что такое причинно-следственная связь. Стивен… попал в какую-то беду, и это случилось в Перу шестнадцатого века. Патруль либо спасет его, либо не спасет. Но вне зависимости от результата Патруль будет знать о случившемся все. В архив ляжет отчет. Почему вы не можете прямо сейчас пойти и прочесть его? Или забежать во времени вперед и спросить у себя будущего? Почему мы обязаны пройти через эту пытку?

Дело тут не в логике, которой эта женщина научилась у отца, подумал Эверард. Если бы не сильнейшее потрясение, Хелен не задала бы такого вопроса. Все-таки она обучалась в Академии Патруля, а та находится в олигоцене, то есть задолго до того, как началась история человечества, которое создало это учебное заведение.

Но у Эверарда и в мыслях не было осуждать миссис Тамберли. Напротив, ему глубоко импонировали ее смелость и хладнокровие. Если уж на то пошло, в своей деятельности она никогда не сталкивалась с парадоксами и опасностями изменчивого времени. Не имел с ними дела и муж, он ведь обычный наблюдатель, хоть и живущий под чужими именами. Не имел — до момента своего исчезновения.

— Вы же знаете, что это запрещено, — постарался смягчить тон Эверард. — Случайная петля может с легкостью превратиться в темпоральный вихрь. И если наша попытка окажется бесплодной, это будет самым меньшим из вероятных зол. Отчеты и воспоминания расскажут лишь о том, чего никогда не происходило. Подумайте, как то, что мы называем предзнанием, может сказаться на наших дальнейших действиях. Нет, свою работу патрульный должен выполнить от начала и до конца, при условии тщательнейшего соблюдения причинно-следственных связей. Только в этом случае его удачи или неудачи окажутся реальными. Потому что реальность — понятие условное. Это как рисунок волн на поверхности моря. Когда волны вероятности — волны фундаментального квантового хаоса — меняют свой ритм, моментально исчезают и рябь, и пена, и завихрения, трансформируясь в нечто иное. Еще в двадцатом веке об этом смутно догадывались физики. Но только с открытием путешествий во времени этот факт прочно врос в быт человечества. Проникнув в прошлое, вы его превращаете в свое настоящее. Ваша свобода воли никуда не девается, и вы не загоняете свои поступки в какие-то жесткие рамки, а потому неизбежно влияете на происходящее. Как правило, результаты этих воздействий незначительны. Пространственно-временной континуум можно сравнить с сетью, сплетенной из тугих резиновых лент; как только прекратится воздействие на сеть какой-либо внешней силы, моментально восстановится первоначальная конфигурация. Ведь на самом деле вы являетесь частью этого прошлого. Но то в обычных обстоятельствах. Человек, который путешествовал с Писарро и представлялся как брат Танаквил, существовал на самом деле. Это «всегда» было правдой, и тот факт, что он родился в другом столетии, гораздо позже, — всего лишь несущественная деталь. Мелкие анахронизмы погоды не делают. Если их и замечают, то все равно вскоре забывают. Останутся ли в ткани пространственно-временного континуума какие-то малозначительные напряжения после них — это, как говорится, вопрос сугубо философский. Однако некоторые поступки заканчиваются не так безобидно. Что, если найдется безумец, который проберется в пятый век и вооружит пулеметами Аттилу и его гуннов? Подобные деяния столь заметны, что защищать от них человечество не составляет труда. Но возможны куда более хитрые вмешательства. В тысяча девятьсот семнадцатом году большевистская революция была на грани краха, ее спасли только энергия и гений Ленина. Предположим, вы побываете в девятнадцатом веке и проведете совершенно незаметную, бескровную операцию — попросту не допустите, чтобы будущие родители Ленина познакомились друг с другом. По какому бы пути ни пошла Российская империя, она уж точно не станет Советским Союзом. И последствия вашего вмешательства будут сильнейшим образом сказываться на всей дальнейшей истории. Пока вы в прошлом, на вас они не повлияют, но, вернувшись в будущее, вы увидите совершенно другой мир — мир, в котором вы сами, возможно, даже не родились. Вы будете существовать, но только как следствие без причины, как порождение той анархии, на которой зиждется новый мир.

Когда была построена первая машина времени, появились данеллиане. Эти сверхлюди из далекого будущего установили правила хронодвижения, а следить за их соблюдением поручили Патрулю Времени. Как и любая другая полиция, мы оказываем помощь главным образом тем, на чьей стороне закон. Стараемся вытаскивать их из серьезных переделок, иногда позволяем себе посильную благотворительность в отношении жертв истории. Но самая главная наша задача — защищать и сохранять саму историю. Которая в конечном итоге приведет к появлению славных данеллиан.

— Ох, простите, — сказала Хелен. — Такие дурацкие вопросы задаю. Просто я сама не своя от страха за Стивена, ведь он обещал вернуться через три дня. Для него — шесть лет, для меня — трое суток. Ему был нужен этот срок, чтобы вновь освоиться в здешнем интервале. Он хотел инкогнито побродить по Лондону, снова привыкнуть к викторианским нравам, чтобы не совершить по рассеянности какой-нибудь ошибки, не удивить слуг или наших здешних друзей… Уже неделя прошла! — На ее глазах выступили слезы. — Не обращайте внимания на мою болтовню.

— Ну что вы! — Эверард вынул трубку и кисет. Ему передалось волнение этой женщины, и он хотел немного успокоиться. — Я, завзятый холостяк, могу только позавидовать вашему браку. Но давайте приступим к делу, так будет лучше. Вы родились в Англии и в этом веке, я прав?

Она кивнула.

— Я родилась в Кембридже в тысяча восемьсот пятьдесят шестом. Осиротела в семнадцать лет, но унаследовала скромные средства, которые позволили мне получить классическое образование. Скорее всего, из меня бы вышел обыкновенный синий чулок, не получи я предложение служить в Патруле. В Академии я познакомилась со Стивеном… Он родился позже на целый век, но, к счастью, в нашей организации это никакой роли не играет. Оказалось, что у нас много общего. Закончив обучение, мы поженились. Стивен даже мысли не допускал, что мне понравится его эпоха. — Она поморщилась. — И оказался прав: я там побывала и мне не понравилось. Ну а ему, напротив, здесь и сейчас хорошо. По легенде, он американец, сотрудник торговой компании, занимается импортом… Я тоже работаю, иногда в присутственном месте, иногда на дому. Женщина, интересующаяся наукой, здесь пока явление редкое, но не сказать что уж вовсе из ряда вон. Мария Склодовская — мадам Кюри — поступит в Сорбонну всего через несколько лет.

— Люди в этой эпохе хороши уже тем, что не имеют привычки лезть в чужие дела. — Беседуя, Эверард набивал трубку из эрики. — Э-э… смею предположить, что вы со Стивеном очень многое делаете вместе, а это пока не в порядке вещей для супружеских пар.

— Вы совершенно правы, — подтвердила она, и собеседника тронула ее горячность. — Даже в отпуск ездим вместе, и не только в этом интервале. Обожаем древнюю Японию, побывали там уже несколько раз.

Эверард кивнул. Древняя Япония, с ее малочисленным и почти сплошь невежественным населением, находилась на отшибе цивилизации, и Патруль не усматривает риска в том, чтобы иногда пускать туда заядлых туристов.

— Мы осваивали тамошние ремесла, в частности гончарство. Вот эта пепельница, что возле вас, — работа Стива… — Хозяйка умолкла.

Эверард не дал паузе затянуться:

— А ваша область — Древняя Греция?

Патрульный, встречавший его на базе, не знал точно, чем занимается Хелен Тамберли.

— Колонии на ионическом побережье, преимущественно седьмой и шестой века до нашей эры. — Она тяжело вздохнула. — Но вот же ирония судьбы — женщинам нордического типа, таким как я, туда путь заказан. — Она пыталась шутить. — Но как я уже сказала, мы с мужем повидали немало других красивых мест.

«Тщательно огороженных, чутко охраняемых…»

— Так что мне грех жаловаться.

«Стоицизм дает трещину».

— Если Стивен вернется… Если вам удастся спасти моего мужа, как считаете, можно будет его уговорить, чтобы осел наконец? Чтобы занимался наукой здесь, как это делаю я?

В наступившей тишине громко чиркнула спичка. Эверард выпустил дым колечками и погладил пальцем шероховатую поверхность трубки.

— Не стоит на это рассчитывать, — честно ответил он. — Хорошие полевые историки — штучный товар… Как, впрочем, и просто хорошие специалисты. Похоже, вы не в курсе, что у нас острейшая нехватка квалифицированных кадров. Такие домоседы, как вы, дают возможность работать таким кочевникам, как он. И как я. И обычно мы возвращаемся домой целыми и невредимыми.

Служба в Патруле не имела ничего общего с бравадой и безрассудством. Успех зависел от точных сведений. Их по большей части собирали на местах агенты вроде Стива. Но велика была роль и людей вроде Хелен, камеральных работников, вдумчиво и терпеливо анализировавших материалы полевиков. Разумеется, засланные в Ионию наблюдатели поставляли куда больше информации, чем удавалось извлечь из доживших до девятнадцатого века хроник и летописей. Но эти агенты не имели возможности делать то, что делала Хелен, а именно сопоставлять, типологизировать и интерпретировать находки, а также инструктировать новые экспедиции.

— Рано или поздно Стив должен будет подыскать что-нибудь безопасное, — сказала она, покраснев. — И пока он этого не сделает, я не соглашусь заводить детей.

— Уверен, в свое время он перейдет на спокойную административную должность, — сказал Эверард.

«Если удастся его вытащить».

— К тому времени он накопит громадный опыт и станет слишком ценным сотрудником для черной работы. Пусть лучше руководит новичками. Гм… Возможно, ему придется на пару десятков лет надеть личину какой-нибудь важной шишки в испанских колониях. И если вы к нему присоединитесь, это многое упростит.

— Обязательно присоединюсь! Такое приключение! Я приспособлюсь, не сомневайтесь. Мы и не планировали насовсем остаться в Викторианской эпохе.

— Наш разговор практически не коснулся Америки двадцатого века. У вашего мужа остались там связи?

— Он из старинного калифорнийского рода. Среди дальней родни есть перуанцы. Прадед у него был моряком, капитаном. В Лиме нашел себе девушку, женился и увез на свою родину. Возможно, именно здесь кроется причина интереса Стива к ранней истории Перу. Полагаю, вам известно, что он стал антропологом, а позже вел в этой стране археологические раскопки. У него есть брат, женатый, живет в Сан-Франциско. Сам-то Стив развелся с первой женой незадолго до своего зачисления в Патруль. Это было… это будет в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. Он работал на профессорской должности, но уволился, а всем объявил, что получил грант от знаменитого института и сможет теперь вести самостоятельные исследования. Этим объяснялись и его частые продолжительные отлучки. Стив по-прежнему снимает там холостяцкую квартирку, чтобы встречаться с родственниками и друзьями, и пока не планирует исчезать из их жизни. Рано или поздно придется, и он отдает себе в этом отчет, но… — Хелен улыбнулась. — Он сказал, что хочет дождаться, когда его обожаемая племянница выйдет замуж и родит ребенка. Хочет, мол, почувствовать, каково это — быть двоюродным дедом.

В ее речи смешивались времена глаголов, но Эверард старался не обращать внимания. Это неизбежно, когда о путешествиях во времени говорят на любом языке, кроме темпорального.

— Обожаемая племянница, говорите? — тихо переспросил он.

«Такие люди часто бывают полезны. Они много знают, и можно их расспрашивать, не вызывая подозрений».

— Что вам известно о ней?

— Ее зовут Ванда. Родилась в тысяча девятьсот шестьдесят пятом. Судя по тому, что в последнее время говорил о ней Стивен, она… ммм… студентка, изучает биологию… Стэнфордский университет, кажется. Кстати, на свое последнее задание он планировал отправиться не из Лондона, а именно из Калифорнии. Хотел перед этим встретиться с родственниками в… да, в тысяча девятьсот восемьдесят шестом.

— Надо бы мне с ней поговорить.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала Хелен.

Появилась служанка.

— Миссис, это к вам, — холодно сообщила она. — Некий джентльмен, назвался мистером Васкесом. — И совсем уж ледяным тоном: — Этот джентльмен цветной.

— Мой коллега, — шепнул хозяйке Эверард. — Я не ждал его так рано.

— Веди его сюда, — велела служанке Хелен.

Хулио Васкес и впрямь выглядел необычно для здешних мест: низкий, плотно сбитый, бронзовокожий, чернявый, плосколицый и горбоносый. Почти чистокровный уроженец Анд. Эверард знал, что этот парень родом из двадцать второго века. Знал он также, что здесь успели привыкнуть к людям с экзотической внешностью. Все-таки Лондон — центр империи, которая раскинулась по всей планете. А кроме того, Йорк-плейс находится аккурат посередине Бейкер-стрит.

Хелен Тамберли приняла посетителя со всей любезностью и велела-таки подать чай. В ее поведении и речах Эверард не замечал ни малейших признаков викторианского расизма — это, конечно же, сказалась служба в Патруле.

Они были вынуждены перейти на темпоральный язык, поскольку хозяйка не знала ни испанского, ни тем более кечуа, а Васкесу английский не был нужен ни до вступления в Патруль, ни после: агенту вполне хватало нескольких бытовых фраз.

— Я выяснил очень мало, — сообщил он. — Задача оказалась исключительно сложной, а времени было в обрез. Для испанцев я был самым обыкновенным индейцем. Разве мог я к ним подойти, уже не говоря о том, чтобы расспрашивать? За такую дерзость меня бы выпороли или даже прикончили на месте.

— Верно, конкистадоры были сущими извергами, — согласился Эверард. — Насколько мне известно, когда доставили выкуп за Атауальпу, Писарро не отпустил инку. Устроил судилище, предъявил кучу ложных обвинений и приговорил к смертной казни. Если не ошибаюсь, пленника сожгли заживо.

— Атауальпа согласился на крещение, и наказание смягчили, — объяснил Васкес. — Он был удавлен. Позднее многие испанцы, в том числе сам Писарро, испытывали чувство вины. Но они побоялись отпустить Атауальпу: получив свободу, тот мог поднять восстание. Так поступил впоследствии инка Манко, их марионеточный правитель. — Помолчав, агент добавил: — Да, история испанской колонизации Америки изобилует примерами варварства: лютые расправы, грабежи, порабощение. Но вы, мои друзья, учили историю в англоязычных школах, а ведь Испания веками была для Англии соперницей. Эта вражда с обеих сторон сопровождалась пропагандой. На самом же деле испанцы с их инквизицией и прочими жестокостями были в ту эпоху не хуже других, а может, и лучше многих. Некоторые из них — сам Кортес, например, и даже Торквемада — желали наделить туземцев кое-какими правами. Давайте вспомним, что местное население сохранилось почти на всей территории Латинской Америки, на земле своих предков, в то время как англичане, а впоследствии их преемники — янки и канадцы — почти поголовно уничтожили коренных жителей в завоеванных странах.

— Туше! — хмуро проговорил Эверард.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала Хелен Тамберли.

— Простите, сеньора. — Сидя в кресле, Васкес поклонился ей. — Я вовсе не хотел вас обидеть, всего лишь пытался объяснить, почему результаты моего поиска так скромны. Мне удалось установить, что монах и воин вошли в дом, который в ту ночь находился под охраной. На рассвете они не вышли, и караул обеспокоился. Внутри никого не оказалось. Солдаты проверили все остальные двери, и те оказались заперты. По городу поползли самые дикие слухи. Но даже индейцев, от которых я узнал о случившемся, нельзя было толком расспросить. Не забывайте, для них я был чужим, а сами они очень редко покидали родные края. Впрочем, волнения в городе сыграли мне на руку — я придумал легенду, объясняющую мое присутствие. Но если бы мною заинтересовались всерьез, я был бы с легкостью разоблачен.

— Гм… — Эверард пыхнул трубкой. — Как я понял, Тамберли, имея духовный сан, мог осматривать сокровища по мере их поступления. Очищал их молитвами, что-то в этом роде. А на самом деле вел голографическую съемку предметов искусства. Чтобы в будущем было что изучать и чем любоваться. А этот солдат, что вы можете сказать о нем?

Васкес пожал плечами:

— Я узнал его имя — Луис Кастелар. Офицер, кавалерист, отличился в этой кампании. Некоторые считали, что он замышлял украсть ценности, другие в это не верили — дескать, такое просто немыслимо, ведь он благородный рыцарь, а брат Танаквил и вовсе образец добродетели. Сам Писарро допросил часовых и, как мне говорили, убедился в непричастности обоих сеньоров. Да и сокровища остались на месте. В общем, когда мне пришло время возвращаться, большинство объясняли случившееся колдовством. Город охватила истерия, и это могло иметь самые тяжелые последствия.

— Которые не оставили следов в известной нам истории, — проворчал Эверард. — Насколько важен этот отрезок пространства-времени?

— Вся конкиста исключительно важна, это одно из главных звеньев в цепи мировых событий. Насчет же конкретно этого эпизода ничего сказать не могу. Во всяком случае, здесь, в будущем, мы из-за него не прекратили свое существование.

— Это не означает, что мы не исчезнем чуть позже, — хмуро возразил Эверард.

«Не только сами исчезнем в одно мгновение, но и мир, в котором мы живем. Просто канем в небытие, более абсолютное, нежели смерть».

— Все доступные ресурсы Патруль сосредоточит на тех нескольких днях или неделях, — обратился он уже к Хелен Тамберли. — При этом действовать он будет со всей осторожностью. — И снова повернулся к агенту. — Что же все-таки там случилось, Васкес? Какая-нибудь версия у вас имеется?

— Есть одна, хоть и довольно слабая, — ответил собеседник. — Подозреваю, кто-то пытался выкрасть царский выкуп с помощью машины времени.

— Логичное предположение. Между прочим, одна из задач, которые ставились перед Тамберли, — наблюдать за ходом событий и обо всем подозрительном докладывать Патрулю.

— Но как он мог докладывать, не возвращаясь в будущее? — удивилась Хелен.

— Записывал сообщения и оставлял их в тайниках, которые отличались от обычных камней только специфическим гамма-излучением, — объяснил Эверард. — Все условные места были проверены, но там лежали только короткие рутинные донесения.

— Ради этого расследования меня освободили от основной работы, — продолжал Васкес. — А работал я на поколение раньше, в царствование Уайны Капака, отца Атауальпы и Уаскара. Мы не сможем понять суть конкисты, если не изучим уничтоженную ею великую и сложную цивилизацию. Эта империя простиралась от Эквадора до глубин Чили, от тихоокеанского побережья до верховьев Амазонки. И… похоже, в тысяча пятьсот сорок втором году, примерно за год до смерти этого великого инки, при его дворе появились некие чужеземцы. Из-за внешности их сочли европейцами и оказали соответствующий прием — страна уже полнилась слухами о пришельцах из дальних земель. Через некоторое время гости ушли, просто взяли и исчезли; никто не знал, каким образом они покинули столицу и куда направились. Я же незадолго до своей отправки в будущее начал получать намеки на то, что они убеждали Уайну не давать Атауальпе большой власти, которая позволит соперничать с Уаскаром. Но старик был упрям, и эти люди своей цели не добились. И тем не менее, согласитесь, сам факт такой попытки — тревожный звонок для нас.

Эверард присвистнул от удивления.

— Еще бы! А вы догадываетесь, что это были за гости?

— Нет. Никаких намеков. Мне достался исключительно сложный для внедрения интервал. — И с кривой улыбкой Васкес добавил: — Защищая испанцев от обвинения в том, что даже по меркам шестнадцатого века они вели себя как изверги, я вынужден признать, что инки вовсе не были ангелочками. Они создали агрессивное государство, которое вело захватнические войны по всем направлениям. Там правил тоталитарный режим, и жизнь общества регулировалась до последней мелочи. Правление не было жестоким по отношению к лояльным гражданам, конформисты обеспечивались всем необходимым. Но тот, кто шел против власти, подвергался суровому наказанию. Даже высшая знать не имела стоящих упоминания прав и свобод. Ими обладал лишь великий инка, правитель и божество в одном лице. Догадываетесь теперь, какие сложности ожидают там пришельца из другого времени, пусть даже он принадлежит к той же самой расе? Свое присутствие в Каксамалке я объяснял тем, что администрация моего родного края поручила мне собирать сведения о других уделах. Но до того, как Писарро сверг туземную власть, даже с этой легендой я бы долго продержаться не смог. И она, конечно же, не позволяла наладить серьезные связи для получения важной информации — мне доставались сведения из вторых и даже третьих рук.

Эверард кивнул. Как и практически любой значительный исторический процесс, покорение испанцами Латинской Америки нельзя оценивать только в понятиях «хорошо» и «плохо». Кортес, по крайней мере, положил конец чудовищным массовым жертвоприношениям ацтеков, а Писарро проторил дорогу таким понятиям, как достоинство и ценность индивидуума. И оба испанца приобрели среди индейских племен союзников, у которых были серьезные причины примкнуть к завоевателям.

И вообще, патрульный должен отделять свою работу от морали. Его задача — беречь то, что уже случилось, историю от ее начала и до конца. А еще он должен заботиться о своих товарищах.

— Давайте подумаем о том, что можно предпринять, — предложил Эверард. — Миссис Тамберли, не волнуйтесь, мы не бросим вашего мужа в беде. Обязательно сделаем для его спасения все, что в наших силах.

Дженкинс принесла чай.

Мистер Эверард показался мне удивительным человеком. Его письма, а затем и телефонные звонки из Нью-Йорка были исключительно вежливы и выдавали в нем интеллектуала. И вот он передо мной во плоти: боксер-тяжеловес с ломаным носом. Сколько ему лет, сорок? Поди угадай. Похоже, его изрядно потрепала жизнь. Впрочем, что мне до его внешности? (Хотя он вполне привлекательный мужчина — и, если бы события двинулись в этом русле, кто знает… Но они пойдут в другом направлении. И это, конечно же, к лучшему, черт бы их побрал.) У него мягкие интонации, такие же старомодные, как и манера общения.

Мы пожимаем друг другу руки.

— Рад познакомиться с вами, мисс Тамберли, — слышу его сочный голос. — Откликнуться на мое приглашение — большая любезность с вашей стороны.

Гостиница в деловой части города, вестибюль.

— С ваших слов я поняла, что дело касается моего единственного дяди, — довольно резко отвечаю я.

Он кивает:

— Хотелось бы побеседовать с вами об этом. Гм… Не покажусь ли бестактным, если предложу вам выпить? Или пообедать? Видите ли, дело, о котором пойдет речь, непростое.

Я настораживаюсь:

— Спасибо, но не будем торопить события. Если честно, сейчас я малость на взводе, нужно успокоиться. Может, для начала просто пройдемся?

— Почему бы и нет? Погода чудная, а я уже и забыл, когда в последний раз был в Пало-Альто. Предлагаю университет — отличное место для прогулок.

Погода и впрямь шикарная — бабье лето, дожди зарядят еще не скоро. Если эта пора затянется, тут появится смог. А сейчас над нами чистая синева, и солнечный свет — как водопад.

В университетском городке листва эвкалиптов бледно-зеленая с серебром, пахучая. Я не могу справиться с волнением. Конечно же, ведь что-то случилось с дядей Стивом. Но есть и другая причина: рядом со мной настоящий, живой детектив.

Мы идем по улице и сворачиваем налево.

— Мистер Эверард, чего вы хотите?

— Побеседовать с вами, как мы и договаривались. И побольше узнать о докторе Тамберли. Что-нибудь из услышанного от вас может навести меня на след.

Надо отдать знаменитому институту должное — он поступил правильно, наняв мистера Эверарда. Вполне разумный шаг. Ведь в проект дяди Стива вложены серьезные деньги. Он ведет научные исследования в Южной Америке, но не очень-то любит рассказывать, что это за работа. Наверное, о ней можно будет прочитать в бестселлере, который он собирается написать. Да, институт поступает разумно. Надо же оправдать налоговую скидку.

Господи, что за мысли?! Оставим дешевый цинизм самоуверенным недоучкам.

— А почему ваш выбор пришелся на меня? У дяди есть брат, мой отец, он наверняка знает куда больше.

— Не исключено. Я собираюсь встретиться и с ним, и с его женой, вашей матерью. Но, по моим сведениям, вы у дяди любимица. Он рассказывал вам о себе, я прав? Речь не о секретах каких-нибудь, не о чем-нибудь особенном, просто мне нужно понять его характер, его намерения. Возможно, так удастся выяснить, куда он направился.

Судорожно сглатываю. Полгода прошло, а от дяди не было даже открытки.

— Ваш институт и правда ничего не знает?

— Вы уже задавали этот вопрос, — напоминает Эверард. — Ваш дядя — независимый исследователь, он всегда работал самостоятельно. Только на этом условии и соглашался брать субсидии. Да, нам известно, что он собирался в Альпы, но вот куда конкретно? Это же огромная территория. Мы обратились в полицию нескольких стран, куда он мог направиться, но его следов там не нашли.

Трудный выдался разговор. Настоящая мелодрама. И все же…

— Вы допускаете… насильственную смерть?

— Мисс Тамберли, мы ничего не знаем. Надеемся, ваш дядя жив. Возможно, он слишком рисковал. В любом случае мне необходимо понять этого человека. — Он улыбается, и на лице пролегают складки. — А сделать это можно, лишь опросив людей, которых он считает своими близкими.

— Видите ли, он всегда был себе на уме. Очень замкнутый человек.

— Но к вам питал слабость. Вы не против, если для начала я задам несколько вопросов, касающихся вас самой?

— Задавайте. Но не обещаю, что отвечу на все вопросы.

— Ничего слишком личного, вот увидите. Итак, вы учитесь в Стэнфорде, на последнем курсе. На чем специализируетесь?

— Биология.

— Это такое же широкое понятие, как физика.

«А он соображает».

— В основном меня интересуют эволюционные процессы. Может быть, стану палеонтологом.

— Метите в аспирантуру?

— Конечно. Без кандидатской степени в науку просто не пустят.

— Не обижайтесь, но вас легче принять за спортсменку, чем за ученого.

— Теннис, туризм. Люблю свежий воздух. А за поиск фоссилий в экспедициях еще и деньги платят. — Спрашивается, что тянет меня за язык? — Я уже нашла занятие на лето. Махну на Галапагосские острова, буду водить туристов. Если «затерянный мир» существует, то искать его надо там. — У меня вдруг щиплет глаза, все расплывается перед ними. — Это дядя Стив помог мне устроиться, у него в Эквадоре друзья.

— Вам можно только позавидовать. А по-испански говорите?

— Да, и сносно. Мы с семьей часто отдыхали в Мексике. Я недавно туда наведывалась, а еще несколько раз путешествовала по Южной Америке.

С ним удивительно легко вести беседу. «Удобный, как старый башмак», — сказал бы о нем папа.

Мы посидели на скамейке в университетском городке, выпили пива в студенческом клубе. В конце концов он все же пригласил меня обедать. Никаких изысков и романтики, но я не жалела о пропущенных занятиях. Я выболтала уйму сведений о себе, о нем же почти ничего не узнала. А поняла я это уже возле моего дома, когда мистер Эверард пожелал мне спокойной ночи.

— Мисс Тамберли, вы мне очень помогли. Вряд ли даже сами догадываетесь, насколько полезна эта беседа. Завтра я встречусь с вашими родителями. А потом, наверное, вернусь в Нью-Йорк. — Детектив вынимает бумажник, а из него достает маленький белый прямоугольник. — Моя визитная карточка. Если еще что-нибудь вспомните, не сочтите за труд сразу позвонить. — И добавляет со всей серьезностью: — Пусть даже это вам покажется сущей мелочью, обязательно расскажите. От вашего звонка может зависеть жизнь.

Неужели дядя Стив работает на ЦРУ? Вечер моментально утрачивает всякую томность.

— Хорошо, мистер Эверард. Доброй ночи. — Я выхватываю из его руки визитку и убегаю в дом.

— Увидев, что двое часовых покинули свои посты и сошлись поболтать, — рассказывал Кастелар, — я мысленно воззвал к святому Яго и ринулся в бой. Одному попал ногой в горло, и он упал. Потом я извернулся и пястью ударил второму в нос, снизу вверх, вот так. — Движение было стремительным и яростным. — Он тоже рухнул. Я завладел своей шпагой, проткнул на всякий случай обоих и пошел выручать вас.

У Тамберли, еще не пришедшего толком в себя, возникла смутная мысль, что экзальтационисты допустили обычную ошибку: недооценили человека из далекого прошлого. Кастелар, конечно, не мог тягаться с ними по части знаний, но мозги у него работали ничуть не хуже.

И этим мозгам помогала свирепость, воспитанная столетиями войн — не безликих высокотехнологичных конфликтов, а средневековых поединков, когда вы смотрите врагу в глаза и рубите его собственной рукой.

— Разве вас нисколько не устрашило их… колдовство? — пробормотал Тамберли.

Кастелар отрицательно покачал головой.

— Со мною был Господь, и я чувствовал это. — Он перекрестился, затем вздохнул. — Я сделал глупость, не забрав у них оружие. Но больше таких оплошностей не будет.

Несмотря на жару, Тамберли затрясло. Он понуро сидел в высокой траве, под лучами полуденного солнца. Расставив ноги, положив руку на эфес шпаги, в блистающих доспехах, над ним высился Кастелар, словно колосс, оседлавший мир. В нескольких ярдах стоял темпороллер, за ним была река, она бежала к невидимому отсюда океану. Но берег успели заметить сверху, и до него было миль двадцать-тридцать. Пальмы, черимойи и другие растения свидетельствовали о том, что Тамберли и Кастелар остались в южноамериканских тропиках. По-другому и быть не могло. Американец смутно помнил, что с перепугу орудовал темпоральным активатором куда сильнее, чем пространственным. И как теперь быть? Проскочить мимо испанца к машине и сбежать? Невозможно. Будь он в лучшей физической форме, пожалуй, попытался бы. Как и большинство полевых агентов, Тамберли прошел курс боевых искусств. Это позволяло выдержать схватку с более сильным, но менее умелым противником. Однако жизнь любого кабальеро сопровождалась такими физическими нагрузками, что олимпийский чемпион показался бы хлюпиком рядом с ним. Сейчас Тамберли слишком слаб и телом, и духом. Он пришел в себя после того, как с головы сняли кирадекс, но самоконтроль пока оставлял желать лучшего. Кажется, будто мышцы выжаты досуха, в синапсы засыпан песок, веки налиты свинцом, а голова — как пустой горшок.

Кастелар недобро глядел на него сверху:

— Пришел мой черед задавать вопросы, колдун. И не вздумай юлить.

«Буду отмалчиваться — он взбесится и прикончит меня, — вяло подумал Тамберли. — Чего ждать — пыток, уговоров? Если убьет, то останется один, застрянет здесь навсегда. Сам себя обезвредит… Нет, он обязательно начнет экспериментировать с темпороллером. Для него это может кончиться плачевно. А вдруг выживет? К чему это приведет? Ладно, умереть я еще успею. Смерть лучше приберечь на самый крайний случай».

Тамберли взглянул в небо, на темный силуэт орла, и устало заговорил:

— Я не колдун. Просто знаю гораздо больше, чем вы. Постиг многие науки, изучил разные устройства. Индейцы верят, что ваши солдаты с аркебузами повелевают молниями, а дело всего лишь в порохе. Стрелка компаса указывает на север, но при чем тут магия? — («Хотя тебе неизвестен принцип действия компаса, верно?») — Точно так же нет ничего волшебного в оружии, которое оглушает, но не ранит, и в колесницах, которые ездят во времени и пространстве.

Кастелар кивнул.

— Я догадывался об этом, — медленно проговорил он. — Понял кое-что из разговора воинов, которых потом убил.

«О боже, да этот парень — хват! Может быть, в своем роде гений. Я помню, как он рассказывал, что учился у священников, что зачитывался фантастическими романами об Амадисе, будоражившими в ту эпоху умы. А однажды обронил фразу, позволяющую судить об удивительно глубоком понимании ислама».

Кастелар напрягся.

— Коли так, объясни, что все это значит, — потребовал он. — Кто ты на самом деле, почему скрываешься под личиной священника?

Тамберли провел поиск в собственном уме. Никаких барьеров. Кирадекс снес рефлексы, запрещавшие открывать правду о путешествиях во времени и о Патруле. Но оставалось чувство долга.

Ситуация просто ужасная, и все же надо найти выход. Отдохнуть бы хоть самую малость, чтобы тело и рассудок оправились от потрясений. И тогда бы появился шанс перехитрить Кастелара. Как бы ни был умен этот конкистадор, многое для него попросту непостижимо. Но Тамберли едва жив, а Кастелар чувствует его слабость и безжалостно давит на психику.

— Давай рассказывай! И не пробуй лукавить, не пытайся ходить кругами. Правду говори. — Клинок до середины выскользнул из ножен и с лязгом вернулся обратно.

— Это очень длинная история, дон Луис…

От удара сапогом по ребрам Тамберли опрокинулся на спину, скорчился и захрипел. Боль накатывала волнами.

— Говори! — Словно гром грохотал над ним. — Признавайся!

Тамберли с трудом сел, сжался, ожидая новых ударов.

— Да, я выдавал себя за духовное лицо, но у меня и в мыслях не было причинить вред христианской вере. — Он закашлялся. — Я просто не мог действовать открыто. Вы же сами видите: в мире существуют злые люди, у которых есть вот такие машины. Пытаясь похитить ваши сокровища, эти люди захватили нас…

Допрос с пристрастием продолжался. У кого Кастелар научился этому ремеслу — может, у доминиканцев, управляющих испанской инквизицией? Или накопил большой опыт обращения с пленными? Тамберли собирался утаить все, что касалось путешествий во времени, но то ли сам проговорился, то ли догадливый конкистадор ухватился за ниточку и вытянул из него правду. Оставалось лишь восхищаться тем, как быстро испанец понял суть идеи.

Обошлись без теории. Тамберли сам весьма слабо представлял суть открытия, к которому наука подошла через миллионы лет после его рождения. Концепция взаимосвязи пространства и времени оказалась для Кастелара слишком крепким орешком; в конце концов он выругался и перешел к вопросам чисто практического свойства. Испанец понял, что машина способна летать, висеть в воздухе и мгновенно переноситься в любую точку пространства и времени. Пожалуй, узнанное вполне естественным образом уложилось в его уме. В шестнадцатом веке даже образованные люди верили в чудеса. Ведь чудо — догмат и христианства, и иудаизма, и ислама. Но при том их время изобиловало революционными открытиями, изобретениями, идеями. Вдобавок испанцы обожали романы о рыцарях и чудесах, пока эту моду не высмеял Сервантес. Ни один ученый не говорил Кастелару, что путешествие в прошлое физически невозможно. Ни один философ не перечислял доводы, разоблачающие логическую абсурдность этого явления. Дон Луис принял его как простой факт. Мутабельность времени, опасность уничтожения всего будущего, похоже, его не испугала — либо он не пожелал брать это в голову. «Всевышний позаботится о спасении мира», — заявил он и принялся выяснять, что в сложившейся ситуации может сделать простой смертный.

Он с легкостью представил себе караваны торговых судов, курсирующие между эпохами, и несказанно воодушевился при этом. Вряд ли Кастелар пришел бы в восторг, если бы Тамберли завел речь о таком драгоценном грузе, как тайны происхождения цивилизаций, утраченные стихи Сапфо, записанные концерты лучших в истории оркестров-гамеланов, трехмерные изображения произведений искусства, собранных ради выкупа и превращенных в слитки… Испанец мечтал о рубинах и невольниках, а прежде всего об оружии. Считал само собой разумеющимся, что короли и цари из будущего захотят прибрать к рукам эту торговлю, а близ караванных путей расплодятся пираты.

— Итак, ты шпионил для своего повелителя, а его враги, проникнув в хранилище с целью кражи, неожиданно обнаружили там нас двоих, но милостью Господней мы обрели свободу, — подытожил конкистадор. — Что дальше?

Солнце стояло низко. У Тамберли давно пересохло в горле, голова трещала, и казалось — вот-вот рассыплется скелет. Фигура испанца расплывалась перед глазами. Не знающий усталости и пощады воин опустился перед американцем на корточки.

— Мы должны… перебраться… к моим товарищам по оружию, — прохрипел Тамберли. — Они вам хорошо заплатят… и помогут вернуться на прежнее место.

— Помогут вернуться? Да неужели? — по-волчьи оскалился Кастелар. — И какова будет цена? Нет, Танаквил, я тебе не верю. Лишь одно для меня несомненно: это оружие неспроста вложено Господом в мои руки. Я обязан найти ему применение. Во имя Всевышнего и во славу моей страны!

Тамберли чувствовал себя так, будто каждое слово, вытянутое из него за эти часы, предварялось ударом кулака.

— И что же вы намерены предпринять?

Кастелар огладил бороду.

— Сначала крепко подумаю, — тихо ответил он, сузив глаза. — А вот что сделаешь ты: научишь меня обращаться с этим конем. — Он взвился на ноги. — Вставай!

Ноги не слушались американца, и Кастелару пришлось волоком тащить его к темпороллеру.

«Надо лгать. Тянуть время. В крайнем случае отказаться и принять свою судьбу. И будь что будет!»

Ни то, ни другое, ни третье было уже не по силам Тамберли. Изнеможение, боль, жажда, голод одержали победу над мужеством. Он был физически не способен сопротивляться. Кастелар нависал, готовый пресечь любое подозрительное движение, а пленник, пребывая на грани обморока, не пытался его обмануть.

Пульт управления расположен между рукоятками. Специальное устройство регистрирует каждое перемещение темпороллера в континууме; чтобы узнать текущую дату, достаточно нажать на кнопку. Cчетчик подтверждает, что они в далеком прошлом, в тридцатом веке до Рождества Христова.

— До Рождества Христова! — воскликнул Кастелар. — О да! Я могу посетить Господа моего, ходящего по этой земле, и преклонить перед Ним колени…

В этот миг экзальтации здоровый патрульный легко вырубил бы испанца ударом карате. Тамберли же мог только навалиться на сиденье и потянуться к активатору. От яростного толчка он рухнул на землю, точно куль с мукой. Американец лежал в полуобмороке, пока острие шпаги не кольнуло в спину. Тогда пришлось подняться.

Дисплей показывал, что они находятся вблизи побережья, — впоследствии здесь будет юг Эквадора. Подчинившись Кастелару, Тамберли заставил карту перемещаться на экране. Когда показался район Средиземноморья, конкистадор велел остановить изображение.

— Уничтожим язычников, — бормотал он, вглядываясь в экран. — Вернем Святую землю…

С помощью этой карты, способной показывать любой участок поверхности планеты в любом масштабе, даже ребенок мог перемещаться на темпороллере в пространстве — правда, точность оставляла желать лучшего. Кастелар благоразумно согласился, что пока не стоит проникать в запертое хранилище индейского золота — сначала нужно хорошенько потренироваться. Зато он в считаные минуты научился выставлять время, так как знал арабские цифры. Простота в управлении темпороллером была необходима — очень часто агенту приходилось покидать чужое время в жуткой спешке.

Только применение антигравитатора, как это ни парадоксально, требовало особой сноровки. Кастелар заставил Тамберли продемонстрировать устройство в действии, затем усадил пленника позади себя, и они отправились в пробный полет.

— Если разобьюсь, ты тоже костей не соберешь, — предупредил испанец.

Такой исход устроил бы Тамберли как нельзя лучше.

Вначале их здорово мотало, американец едва не вылетел из седла, но вскоре Кастелар, торжествуя, освоил езду. А затем поэкспериментировал с переносом во времени, прыгнув на полдня назад. Солнце вновь стояло высоко, и на экране он увидел себя и спутника — находящихся милей ниже, в долине. Это поразило его, и он поспешил вернуться в вечер. Затем — прыжок в пространстве, к безлюдной теперь земле. Провисев с минуту в воздухе, машина времени совершила неуклюжую посадку.

— Хвала Всевышнему! — воскликнул Кастелар. — Ибо несть числа его чудесам и милостям!

— Давайте к реке пойдем, — взмолился Тамберле. — Умираю от жажды.

— Еще успеешь напиться, — ответил Кастелар. — Подыщем местечко получше, здесь нет ни пищи, ни огня.

— Где мы его найдем? — простонал Тамберли.

— Я уже подумал об этом, — проговорил Кастелар. — Искать твоего короля было бы глупо. Если окажусь в его власти, то вера Христова лишится сего орудия, способного отменно ей послужить. Возвратиться в Каксамалку, в ту самую ночь? Не будем с этим спешить. Там пришлось бы встретиться с пиратами, а если не с ними, то с моим славным командиром. При всем уважении к дону Писарро, с ним было бы очень трудно договориться в такой ситуации. Но если я предстану перед ним как обладатель оружия, способного сокрушить любого врага, он примет меня совсем иначе.

Тамберли, превозмогая обморочность, вспомнил, что конкистадоры рассорились еще до того, как полностью завоевали Перу.

— Вот ты говоришь, что прибыл из далеких времен, что родился спустя две тысячи лет после распятия нашего Господа, — продолжал Кастелар. — Твоя эпоха — чем не тихая пристань? Ты знаешь ее как свои пять пальцев, и там можно отсидеться до поры. И чудеса твоего времени вряд ли устрашат меня и собьют с толку, ведь эта машина, по твоим словам, изобретена гораздо позже.

Тамберли вспомнил, что собеседник ничего не знает об автомобилях, самолетах, небоскребах и телевизорах. Но он осторожен и чуток, как тигр на охоте.

— Я бы начал с поиска надежного убежища, с такого места, где мало неприятных сюрпризов. Там бы я спокойно все обдумал и решил, что предпринять. Еще неплохо бы встретить там знающего человека, чтобы сравнить твой рассказ с его рассказом… — И вдруг испанец заорал: — Ты слышал? Такое место есть, и тебе о нем известно! Говори!

Кастелар снова применил силу. Что-что, а это он умел.

Проснулся Тамберли на рассвете. Вокруг прибрежная трава была покрыта росой. Под слабым ветром похрустывал тростник, журчала и плескалась вода. В ноздри ударили пряные запахи растительности.

К боли от ушибов добавились муки голода, но голова была ясной. Агент оправился и от допроса с применением кирадекса, и от последовавших побоев. Тамберли кое-как поднялся на ноги и постоял с минуту, дыша прохладным воздухом. Небо, окрасившееся синевой, было совершенно пустым. Разве что изредка его пересекала случайная ворона.

Кастелар до сих пор не вернулся. Наверное, просто не успел. Надо еще подождать. Вчера он был изумлен до крайности, увидев себя сверху.

Возможно, испанец вообще не вернется.

Там, в будущем, он мог погибнуть… Или решил, что судьба фальшивого монаха ему безразлична.

«Что толку гадать? В моих силах спрятаться так, чтобы он меня не нашел. И тогда я буду свободен».

Тамберли отправился в путь. Если бережно расходовать скудные силы, если идти вдоль реки, он доберется до океана. И если очень повезет, в устье он найдет поселение. Люди уже давно путешествуют из Азии в Америку. У Тамберли достаточно знаний и навыков, чтобы оказаться полезным и занять достойное место в обществе — наверняка примитивном, но, возможно, гостеприимном.

А там, глядишь…

У него появилась идея.

Он меня отпускает!

Я пролетаю несколько дюймов до земли, теряю равновесие, падаю. Вскакиваю на ноги. Шарахаюсь от него. Останавливаюсь. Смотрю во все глаза.

Он сидит верхом на машине, улыбается.

В ушах стучит кровь, но я слышу:

— Не бойтесь меня, сеньорита. Прошу извинить за грубое обращение, но по-другому поступить я не мог. Сейчас мы одни, и можно поговорить.

Одни?!

Я озираюсь.

Мы у океана. Это залив, его контуры видны на фоне неба. Должно быть, Академии-Бей. Тут поблизости станция «Дарвин». Но где же она? Или это дорога на Пуэрто-Айора? Кусты — как в Матазарно, деревья — как в Паоло-Санто, и пучки травы, и между ними редкие кактусы. А людей нет! Ни единой души! Только пепел от костра.

О боже! Обглоданные кости. Невероятно: у кого-то поднялась рука на галапагосскую черепаху!

— Пожалуйста, не пытайтесь бежать, — говорит этот человек. — Я вас с легкостью догоню. Поверьте, никто не покусится на вашу добродетель. Под моей защитой вы в абсолютной безопасности. На этих островах мы совершенно одни, как Адам и Ева перед изгнанием из рая.

У меня пересохло в горле, язык тяжелый и непослушный.

— Вы кто? И что тут происходит?

Он слезает с машины, делает изысканный поклон:

— Дон Луис Ильдефонсо Кастелар-и-Морено, из Барракоты, что в Кастилии. Еще совсем недавно я был в Перу с капитаном Франсиско Писарро. К вашим услугам, сударыня.

Он сошел с ума. А может, это я чокнулась. Либо обезумел весь мир. Еще варианты: я сплю, ударилась головой, брежу в лихорадке… или в белой горячке.

Но нет. Во всех этих состояниях — другие ощущения. Растения, что вокруг, мне знакомы, они никуда не делись. По небу над головой ползет вполне нормальное солнце. Воздух еще не нагрелся, но от земли поднимаются вполне привычные для моего обоняния запахи. Стрекочут кузнечики, хлопает крыльями пролетающая мимо голубая цапля. Что это, если не реальность?

— Садитесь, — говорит он. — Вижу, вы в растерянности. Не желаете ли воды? — И поясняет, словно пытается успокоить: — Я запасся ею, прежде чем отправиться в сей дикий край. Вы получите все, о чем попросите.

Я киваю, меня устраивает его предложение. Он поднимает с земли ведерко, вручает мне и сразу отступает на шаг. Это чтобы не пугать бедную девочку. Ведерко розовое, с трещинами наверху. Пользоваться им можно, но держать такое в хозяйстве никто не будет. Наверняка Кастелар подобрал его среди мусора. Даже в здешних деревнях, где хижины лепят из немыслимого хлама, пластмассовые изделия дешевы.

Пластмасса.

Последний штрих. Розыгрыш. Господи, это вовсе не смешно! И все же я смеюсь. Ору. Вою.

— Сеньорита, не волнуйтесь. Повторяю, вам нечего опасаться, если будете благоразумны. Вы под моим покровительством.

Вот же скотина! Я не ультрафеминистка какая-нибудь, но чтобы похититель мне покровительствовал — это уже слишком. Раскатывается и обрывается мой смех. Встаю. Разминаюсь. Мышцы слегка дрожат. Странное дело — я больше не боюсь. В душе холодная ярость, но сознание абсолютно ясное. Как никогда.

Стоящего передо мной дона Луиса вижу с такой четкостью, будто его осветила молния. Этот человек невысок и худощав, но я помню, с какой силищей он отрывал меня от земли. Внешность и впрямь испанская, это европеец чистой воды, но загорел он без преувеличения дочерна. Вернее, загорел там, где не прикрыт одеждой, которая пребывает в жалком состоянии: грязь, заплаты, поблекшие растительные краски.

Ему бы давно не мешало помыться и постираться. От него сильно пахнет. Но я бы не назвала это зловонием — просто запах мужчины в походе.

У него шлем с гребнем и широким назатыльником. Металл тусклый, с вмятинами и царапинами — следы сражений? На левом бедре висит шпага, справа короткие ножны. Чем же он разделывал черепаху и вырезал вертел, шпагой? Наломанные сухие ветки — топливо для костра. А вон там лежит лучок для добывания огня трением, вместо тетивы — сухожилие. Значит, испанец здесь уже давно.

— Здесь — это где? — шепчу я.

— Архипелаг все тот же, но остров другой. Вам он известен как Санта-Крус. Время — на пятьсот лет раньше. Открыт он будет только через сто лет.

Так, дышим медленно и глубоко. Сердце, уймись. Мало ли я на своем веку прочла научной фантастики? Путешествия во времени. Но… при чем тут испанский конкистадор?!

— Вы из какого времени?

— Я же сказал: из будущего, примерно через век. Был в войске братьев Писарро. Мы свергли языческого царя Перу.

— Это исключено. Я бы просто не поняла вашу речь.

Ты ошибаешься, Ванда. Вспомни, что говорил дядя Стив. Если встретишь англичанина из шестнадцатого века, будут серьезные трудности с пониманием. Написание слов не изменилось (не изменится?), а вот произношение — сильно. Испанский — куда более стабильный язык.

Дядя Стив!

Остынь. Говори спокойно.

Нет, не могу.

Ну, тогда хотя бы смотри этому человеку в глаза.

— Вы упомянули о моем родственнике, прежде чем… дали волю рукам.

— Я сделал лишь то, что было необходимо, — злится он. — Если вы действительно Ванда Тамберлийская, то я действительно знаю брата вашего отца. — Он глядит на меня — словно кот высматривает мышку в норке. — Знаю под именем Эстебана Танаквила.

Это что же получается, дядя Стив тоже путешественник во времени? Голова кружится, и я ничего не могу с этим поделать.

Соберись, Ванда! Думай! Дон Луис-Как-Его-Там видит, что я «поплыла». Или по крайней мере догадывается. Может, так и задумано, он старается вывести меня из равновесия?

— Я вас предупредил, что он в опасности, — говорит он. — И это сущая правда. Он мой заложник. Я оставил его в дикой глуши, и вскоре он умрет от голода, если раньше до него не доберутся звери. А к вам я прибыл за выкупом.

Один миг, и мы на месте. Это как удар в солнечное сплетение. Я едва не вылетаю из седла. Обхватываю испанца за пояс. Утыкаюсь лицом в грубую ткань его плаща.

Спокойно, девочка. Он тебя предупреждал об этом… переносе.

Дон Луис и сам напуган. Но это благоговейный страх. Конкистадор торопливо молится:

— Ave Maria gratiae plena…[5]

Мы в небе, и тут холодно. Луны не видать, зато полно звезд. Мигают навигационные огни пролетающего самолета. Раскинувшийся полуостров огромен, как галактика. Мы над ним в полумиле. Вижу сияющий бело-желто-красно-зелено-синий поток автомобилей, он протянулся от Сан-Хосе до Сан-Франциско. Слева чернеют громадины гор, справа во мгле чуть мерцают воды залива, пересеченные светлыми полосами мостов. На дальнем берегу гроздья городских огней. Сейчас пятница, около десяти вечера.

Сколько раз я уже видела эту картину? Но одно дело смотреть через иллюминатор пассажирского самолета, и совсем другое — с заднего сиденья висящего в воздухе пространственно-временного мотоцикла, которым вдобавок управляет типчик, родившийся за полтысячи лет до меня.

Мой похититель абсолютно спокоен. Этот человек отважен как лев. Вот только львы никогда не бросаются очертя голову навстречу неизвестности, в отличие от этих парней, получивших от Колумба лишь туманный намек насчет существования богатой и неразграбленной земли.

— Это чертог la hada Morgana?[6] — обмирая от восторга, спрашивает он.

— Нет, всего лишь страна, где живу я. Лампы светятся на улицах, в домах и… на каретах. Эти кареты едут сами по себе, без лошадей. А вон там летит воздушное судно. Но оно не может моментально переноситься с места на место и из года в год, как эта машина.

Будь на моем месте супервумен, она бы не выкладывала правду о своем мире с такой беспечностью, а заморочила похитителю голову, воспользовалась его невежеством и завела в ловушку. Вот только я обыкновенная студентка. Из нас двоих к суперменам куда ближе этот испанец. Продукт естественного отбора, который в ту эпоху был предельно суровым: лишь наиболее сильные физически люди выживали и давали потомство. Может, крестьянину семь пядей во лбу особо не требовались, скорее — даже наоборот, но вот офицеру приходилось трудно без хороших мозгов — тогда ведь не было Пентагона, чтобы планировать его действия.

Еще в часы допроса на острове Санта-Крус (который я, Ванда Мэй Тамберли, посетила первой из женщин) мне стало понятно, что сопротивление бесполезно. Этот испанец даже пальцем меня не тронул, и тем не менее я была выжата как лимон.

И в конце концов решила, что лучше ему помогать. Не то он обязательно совершит какую-нибудь глупость и угробит нас обоих. И тогда дяде Стиву несдобровать.

— Я думал, лишь святым дозволено обитать среди такого благолепия! — восхищенно шепчет дон Луис.

Знакомые ему города в темное время суток не освещались. Затеял ночную прогулку, запасайся фонарем. Роль тротуаров играли каменные плиты, уложенные вдоль проезжей части; эти дорожки возвышались над конским навозом и прочей грязью.

Он маневрирует в небе, осматривается.

— Мы можем спуститься незамеченными?

— Если осторожно. Снижайтесь понемножку, а я буду направлять.

Я узнаю кампус Стэнфордского университета, он почти не освещен. Наклоняюсь к дону Луису, левой рукой берусь за его плащ. Удобные сиденья у этой машины, можно держаться одними коленями.

Вопреки моим ожиданиям, спуск отнимает много времени. Показываю вперед правой рукой, стараясь не дотронуться до испанца.

— Вон туда.

Машина кренится, нас клонит вперед. Мне в нос бьет запах дона Луиса. Я уже поняла: это не кислый запах, а скорее пряный. В похитители мне достался мачо. Герой своего времени. Похоже, мне нравится этот парень, и вроде уже не хочется, чтобы он поскорее исчез из моей жизни вместе с его отчаянной храбростью.

Стоп, девочка! Не сходи с ума. Или ты не слыхала о людях, которых похищали и даже пытали, а они ухитрялись проникнуться нежными чувствами к своим мучителям? Не стоит брать пример с Патти Херст.

Но черт возьми, нельзя не отдать должное ловкости этого идальго. А также отваге и уму.

Так, давай-ка напряжем собственные мозги. Пока мы летим, надо вспомнить все, что ты услышала от него, что увидела своими глазами и о чем догадалась.

Нелегкая задача, больно уж путаные речи у этого кабальеро.

Итак, дон Луис молится Троице и воинственным святым. В их честь одержит великие победы и прославится больше, чем повелитель Священной Римской империи. В худшем случае он падет на поле брани и отправится в рай, и там ему простят все грехи, как подвижнику веры Христовой, а именно католичества.

Путешествия во времени — вовсе не выдумка. Существует какая-то Guarda del Tiempo[7], и к ней принадлежит дядя Стив. (Ах, дядя, помнишь, как мы хохотали и болтали на семейных пикниках, и как смотрели дома телевизор, и играли в шахматы и теннис, и оказывается, ты при этом хранил такую тайну!) А еще — вот же страсти-то! — существуют не то бандиты, не то пираты, которые тоже запросто рыщут по истории. Луис от них сбежал, заполучил эту машину, заполучил сеньориту Ванду Тамберлийскую, а теперь намерен реализовать свои бредовые замыслы.

Как ему удалось найти меня? Разумеется, он получил необходимые сведения от дяди Стива. Страшно даже представить, как это происходило, хотя, по уверениям испанца, дядя особо не пострадал.

Задолго до появления Галапагосских островов на карте там устроил себе лагерь Кастелар. Оттуда он совершил несколько осторожных разведывательных рейдов в двадцатый век, а точнее, в тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Он знал, что в это время на архипелаге появится Ванда Мэй Тамберли — единственный человек, которого он мог… использовать в своих целях.

Жил он в древесном питомнике позади станции «Дарвин». Там испанец мог безбоязненно оставлять машину времени на несколько часов, особенно на рассвете или вечером. Ничто не мешало ему бродить по округе и даже наведываться в город — разумеется, без доспехов. Его одежда выглядела странно, но ему хватало благоразумия общаться только с народом попроще, а местные жители давно привыкли к сумасбродству туристов. Лестью, угрозами, а то и подкупом он всегда добивался своего. Вскоре я догадалась, что он не упускал возможности стянуть деньги. Этот человек ничем не брезговал.

В общем, несколько хитрых расспросов, проводимых, чтобы не вызвать подозрений, через большие промежутки времени, позволили ему кое-что выяснить об эпохе пребывания. И обо мне. Однажды он узнал, что я собралась на последнюю перед своим отъездом прогулку. Выведал он и приблизительный маршрут. Устроил засаду в небе, зная, что там мы его не увидим, и с помощью увеличивающего экрана, который показал мне впоследствии, проследил за моим приближением.

И вот мы здесь.

Все это будет проделано в сентябре. А сейчас уик-энд, завтра День поминовения. Он хочет, чтобы я провела его к себе домой, когда там никого не будет. И главное, чтобы там не было меня. (Встретить саму себя, во плоти, — интересно, каково это в ощущениях?) Мы сейчас в Сан-Франциско — мама, папа, Сьюзи и я. Завтра отправимся в Йосемити и вернемся только в понедельник вечером.

Мы с Кастеларом в моей квартире. Я знаю, что три соседние пусты, — студенты уехали праздновать.

Что ж, смею надеяться, что он по-прежнему не будет покушаться на добродетель своей пленницы. Испанец уже высказался насчет моего наряда — я-де одета как мужчина или как una puta[8]. Спасибо на добром слове. У меня хватило ума притвориться оскорбленной и заявить, что в моей родной эпохе так одеваются респектабельные донны. С его стороны последовало что-то вроде извинения. Он сказал, что я белая женщина, хоть и еретичка. Видимо, с чувствами индианок этот грубиян считаться не привык.

Как он теперь поступит? Чего ждет от меня? Понятия не имею. Возможно, он и сам еще не решил. А что предприняла бы я на его месте? Если бы обрела могущество бога? Трудно оставаться в здравом рассудке, когда твои руки лежат на пульте такой машины.

— Сейчас направо. И помедленнее.

Проплываем над Юниверсити-авеню, пересекаем Миддлфилд; а вот и Плаза. Тут рядом моя улица.

— Стоп!

Останавливаемся. Я гляжу через его плечо на квадратное здание — оно десятью футами ниже и в двадцати футах впереди. Окна темные.

— Я живу на верхнем этаже.

— Здесь найдется место для колесницы?

Проглатываю комок в горле.

— Да, в самой большой комнате. Футах в… — Проклятье, да сколько их там?! Футах в трех за стеной свободный угол.

Надеюсь, что средневековый испанский фут не слишком отличается от современного английского.

Кастелар наклоняется вперед, вглядывается в пульт, что-то регулирует. У меня учащается пульс, по спине бежит пот. Сейчас будет квантовый скачок через пространство… Нет, на самом деле не через. В обход пространства? И мы окажемся в моей гостиной. А если на этом месте уже что-то есть?

Кастелар хорошо набил руку, пока отсиживался на Галапагосах. Представляю, какого страху он там натерпелся, экспериментируя. Но зато кое-что понял.

И потом даже пытался объяснить мне принцип действия машины времени. Пожалуй, человек двадцатого века выразился бы примерно так: из одних пространственно-временных координат вы перемещаетесь прямо в другие. Возможно, это происходит благодаря «червоточинам» — смутно припоминаю статьи из «Сайентифик Америкен», «Сайенс ньюс» и «Аналог». В какой-то момент ваши размеры становятся нулевыми, потом вы расширяетесь, заполняете собой обычный объем, но уже в другом месте, и при этом вытесняете из него всю материю. Например, молекулы воздуха.

Луис опытным путем выяснил, что небольшие твердые тела тоже отодвигаются в сторону. Если же тело крупное, машина вместе с вами возникает рядом с тем местом, на которое вы нацелились. Вероятно, здесь происходит взаимное отталкивание и смещение. Действие равно противодействию. Сэр Исаак, вы согласны?

Вот бы и правда все было так просто. Но что, если Кастелар допустит грубую ошибку и мы материализуемся в толще стены? Это равносильно попаданию в нее пушечного ядра. Точно шрапнелью, я буду растерзана щебенкой, кусками штукатурки и гвоздями. А потом — падение вместе с тяжелой машиной с высоты десять-двенадцать футов.

— Храни нас святой Яго, — бормочет Кастелар.

Я чувствую его движения. Ну, девочка, держись!

Мы внутри. Висим в считаных дюймах над полом. Испанец сажает машину. Пронесло…

За окнами тускло светят уличные огни. Спешиваемся. Ноги у меня как из ваты. Впрочем, попытка идти пресечена в самом начале — Кастелар точно клещами сжимает мою руку.

— Стоять! — командует он.

— Да я просто свет зажечь хотела.

— Сударыня, я не возражаю, но прошу, чтобы вы это сделали в моем присутствии.

Испанец тенью следует за мной. Когда я щелкаю выключателем, похититель ахает от неожиданности. И так сжимает мою руку, что наверняка останутся синяки.

— Вот это да! — Отпустив меня, он озирается.

На Санта-Крусе, конечно, есть электрическое освещение, но Пуэрто-Айора — бедная деревушка, и я не думаю, что он заглядывал в жилища персонала станции. Попробую-ка я посмотреть на обстановку его глазами. Да, это непросто. Я-то воспринимаю все как само собой разумеющееся, а каким оно предстает гостю из другой эпохи? Много ли из увиденного он понимает?

«Мотоцикл» занимает большую часть циновки, загораживая стол, диван, тумбу с телевизором и шкаф с книгами. Два стула он опрокинул. Дальше противоположная от входа стена, отворена дверь в коридорчик. Ванная комната и кладовка слева, а справа встроенный шкаф для верхней одежды и спальня. В самом конце — кухня, ее дверь затворена. По нынешним меркам — конура собачья. Но бьюсь об заклад, в шестнадцатом веке такое жилище мог себе позволить не всякий преуспевающий купец.

Кастелар дивится обилию книг.

— Зачем вам столько?! — восклицает он. — Вы же не духовное лицо.

Вообще-то, книг у меня не больше сотни, и часть из них учебники. И потом, разве Гутенберг не жил до Колумба?

— А переплеты убогие! — Кажется, при виде негодных обложек он снова обретает уверенность в себе.

Надо полагать, в его время книги были редкостью и стоили очень дорого. Ну и мягких обложек, конечно, тогдашний мир не знал.

Заметив пару журналов, дон Луис недовольно качает головой — они и впрямь кричаще-пестрые.

— Давайте показывайте ваши покои, — снова переходит похититель на грубый тон.

Я подчиняюсь. И стараюсь объяснять как можно понятней. Он уже видел (то есть увидит) в Пуэрто-Айоре водопроводные краны и унитазы со сливом.

— Как же вымыться хочется! — вздыхаю я.

Принять бы горячий душ да переодеться в чистое — тогда, дон Луис, мне и вашего рая не надо.

— Соблаговолите, ежели вам угодно. Но только в моем присутствии! Я должен видеть все, что вы делаете.

— Что? Даже… гм… даже это?

Смутить его, оказывается, можно. А вот переубедить…

— Уж не обессудьте, сударыня. Я, конечно, отвернусь, но буду видеть достаточно, чтобы вы не отважились на какой-нибудь трюк. Смелости вам не занимать, и наверняка тут имеются неизвестные мне устройства.

Ах, если бы! Какая жалость, что нет у меня привычки держать в комоде под нижним бельем пистолет сорок пятого калибра.

До чего же трудно убедить Кастелара, что стоячий пылесос — не пушка! Приходится тащить штуковину в гостиную и демонстрировать. Улыбка делает испанца почти похожим на нормального человека.

— По мне, так лучше простая уборщица, она не воет бешеным волком, — комментирует он.

Оставив пылесос в гостиной, мы спускаемся в коридор и проходим на кухню. Там испанец восхищается газовой плитой с автоподжигом.

Чем не предлог, чтобы сказать:

— Хочу сэндвич с пивом. Сэндвич — это еда. А вам? Теплую воду и полусырую черепашину, как вы привыкли?

— Вы предлагаете мне свое гостеприимство? — удивленно спрашивает он.

— Можно и так сказать.

Поразмыслив, он отказывается:

— Премного благодарю, но у меня все-таки есть совесть, и я не могу преломить с вами хлеб.

Как трогательно! И забавно.

— Не слишком ли это старомодно? И если мне не изменяет память, это в ваше время Борджиа прославились своими проделками? Или раньше? Давайте считать, что мы враги, садящиеся за стол переговоров.

Он наклоняет голову, снимает шлем и водружает на кухонную стойку.

— Сударыня, у вас доброе и благородное сердце.

Пища восстановит мои силы — и, возможно, сытость обезоружит конкистадора. И не только сытость. Я могу быть соблазнительной, когда захочу.

Надо вытянуть из него как можно больше сведений. И быть начеку.

Ах, как бы все это было увлекательно — если бы не было так страшно.

Он наблюдает за моими манипуляциями с кофеваркой. Интересуется содержимым холодильника, вздрагивает при хлопках, когда я откупориваю пиво. Делаю глоток и протягиваю ему банку.

— Видите, не отравлено. Присаживайтесь.

Он устраивается за столом. Я вожусь с хлебом, сыром и прочей снедью.

— Необычное питье, — говорит он.

Надо думать, средневековое пиво сильно отличалось от нашего.

— Вы бы предпочли вино? У меня есть.

— Нет, мне нужен ясный ум.

Увы, от калифорнийского пива не сомлеет даже кошка.

— Сеньорита Ванда, расскажите о себе.

— Если вы, сеньор Луис, поступите так же.

Расставляю на столе тарелки. Беседуем. До чего же интересная ему досталась судьба! Хотя, по его мнению, моя ничуть не уступает. Но я-то женщина. С точки зрения средневекового испанца, моя жизнь должна быть посвящена воспитанию потомства, домашнему хозяйству и молитвам. Исключением из этого правила может быть разве что королева Изабелла Первая.

Вот и хорошо. Надо, чтобы он меня недооценивал.

А чтобы этого добиться, нужны специальные приемы. Жаль, что я не обучена восторженно хлопать ресницами и провоцировать мужчин на хвастовство.

Значит, нужно учиться на ходу.

Чтобы свидания не превращались в борцовские матчи, надо их своевременно прекращать. Так я и поступаю, если парень считает женщин существами второго сорта.

Впрочем, Луис ведет себя не по-скотски, он вежлив и выполняет обещания. Неуступчив, но деликатен… Убийца, расист, фанатик — плоть от плоти своего мира. Человек слова, бесстрашный, готовый жизнь отдать за други своя. Его амбиции достойны Карла Великого. Нежный полузабытый образ оставленной в Испании матери — женщины бедной, но гордой. У него нет чувства юмора, но он пылкий романтик.

Смотрю на часы. Близится полночь — мы засиделись.

— Так что же вы, дон Луис, намерены предпринять?

— Добыть оружие вашей страны.

Ровный голос, улыбка. Он видит, что я обалдела.

— Удивлены, сеньорита? Но в чем же еще я могу нуждаться? Я не намерен задерживаться здесь. Пусть сверху ваш мир похож на преддверие рая, но внизу это сущий ад. Тысячи несущихся куда-то с дьявольским ревом колесниц, чужой народ, язык, образ жизни… Повсюду буйствуют ересь и разврат. Не обижайтесь на меня. Я верю, что вы добродетельны, хоть и носите такое бесстыдное платье. Но разве вы веруете в Господа? Ведь ясно же, что в грош не ставите Его законы, касающиеся поведения женщины. — Он укоризненно качает головой. — Нет, я вернусь в эпоху, которая принадлежит мне и моей стране. И вернусь не с пустыми руками.

— Как вернетесь? — спрашиваю с ужасом.

Он теребит бороду:

— Я уже все обдумал. Не стоит брать одну из ваших повозок — для нее у нас нет ни дорог, ни топлива. Да и не сравнится она по изяществу с моей трофейной «Флорио». Но ваше огнестрельное оружие наверняка превосходит испанские аркебузы и пушки, точно так же как последние превосходят индейские копья и луки. Да, ваши ружья — это, пожалуй, наилучший выбор.

— Но у меня нет никаких ружей. И раздобыть их я не смогу.

— Вы знаете, как они выглядят и где хранятся. В армейских арсеналах, например. У меня будет к вам уйма вопросов в ближайшие дни. А выяснив все необходимое, я воспользуюсь очень хорошим средством, чтобы пройти незамеченным через любые двери и запоры и унести все, что мне приглянется.

А ведь и правда, у него неплохие шансы. И у него есть я: в первую очередь инструктор, во вторую — проводник. Как же мне уклониться от такой сомнительной чести? Ответить категорическим отказом и геройски погибнуть? Но он просто найдет другой способ добиться своего, а дядя Стив останется невесть где и невесть когда.

— И как же… вы собираетесь применять украденное оружие?

Он с пафосом отвечает:

— Я возглавлю армии императора и поведу их к победе. Отброшу турок, выкорчую лютеранскую крамолу — я слышал, на севере бушует мятеж. Усмирю французов и англичан. Будет и последний Крестовый поход. — Испанец переводит дыхание. — Но прежде всего я должен завершить покорение Нового Света и сосредоточить в своих руках власть над ним. И не потому, что пуще других алчу славы, а потому, что для сей миссии я избран самим Господом.

Голова идет кругом, стоит вообразить последствия реализации самой невинной из его затей.

— Но если вы это сделаете, все, что нас окружает сейчас, исчезнет! Меня тоже не будет — я просто не появлюсь на свет.

Он крестится:

— На все воля Божья. У вас есть выбор: послужите мне верой и правдой, тогда я увезу вас с собой и позабочусь о вашем благополучии.

Благополучие испанской женщины в шестнадцатом веке? Ну-ну. Еще не факт, что я жива буду. Ведь мои папа с мамой так и не родятся. Или родятся? Я в этом ничего не смыслю. Просто убеждена: дон Луис пытается управлять силами, которые непостижимы и для него, и для меня, и, возможно, для всех остальных — кроме, может быть, Стражи Времени, о которой он упоминал. Этот испанец точно ребенок, играющий на снежном пласте, готовом обрушиться лавиной.

Стража Времени! И мистер Эверард, являвшийся по мою душу в прошлом году. Он расспрашивал о дяде Стиве? Почему?

Потому что Стивен Тамберли на самом деле трудится не для знаменитого института. Он работает на Стражу Времени. Чья задача — предотвращение соответствующих катастроф. Эверард оставил мне визитку с телефонным номером. Куда же я засунула этот кусочек картона? Судьба всего мира нынче зависит от него.

— Для начала я хочу узнать, что случилось с Перу после того, как я… оставил эту страну, — говорит Луис. — А потом придумаю способ все исправить. Рассказывайте.

Я встряхиваюсь. Надо сбросить с себя ощущение кошмара. Придумать план действий.

— А что рассказывать? Я же ничего не знаю. Это было свыше четырехсот лет назад.

Напротив меня сидит призрак из давно минувшей эпохи. Призрак крепкий, жилистый и потный. Нас разделяют грязные тарелки, кофейные чашки и пивные банки.

И тут у меня рождается спасительная идея.

Надо говорить тихо, опустив глаза. Изображать смирение.

— Вообще-то, у нас в городе есть книги по истории. В библиотеках. Туда всех пускают. Пойду поищу интересующие вас сведения.

Он смеется:

— Неплохо придумано, сеньорита. Но я не выпущу вас из этих покоев. За каждым вашим шагом буду следить, пока не приду к убеждению, что полностью управляю ситуацией. Если же мы расстанемся — я пойду осматривать округу или лягу спать, — то не сомневайтесь: я возвращусь в тот самый миг, из которого отбыл. Поэтому прошу середину комнаты не занимать.

Эффектное было бы зрелище, если бы машина времени очутилась там в один момент со мной. Бабах! Но скорее всего, она сместится на несколько дюймов в сторону, а меня отбросит к стене.

Уж если и рисковать костями, то не напрасно.

— Есть и другой вариант: поговорить с каким-нибудь знатоком истории. У нас имеются устройства для передачи речи на расстояние, за многие мили. Одно такое у меня в спальне.

— А как я пойму, к кому вы обращаетесь и о чем говорите, если беседа пойдет на английском? Постарайтесь зарубить на носу: к этому устройству вы не притронетесь.

Испанец не знает, как выглядит телефонный аппарат. Но догадается, едва я попробую набрать номер.

В его голосе уже нет враждебности, это скорее искренняя попытка убедить.

— Сеньорита, поверьте, у меня нет никакого злого умысла. Я просто выполняю свой долг. Перед моими друзьями, перед страной, перед Церковью. Хватит ли у вас мудрости — или милости — чтобы принять это? Мне известно, что вы постигали разные науки. Подумайте, может, среди ваших книг есть та, что содержит нужные мне сведения? Вы наверняка уже поняли: ни при каких обстоятельствах я не поступлюсь своей священной миссией. И от вас зависит, чтобы ход событий не причинил лишних страданий тем, кого вы любите.

Волнение оставляет меня вместе с надеждой. Только теперь чувствую, как я устала. Все тело ноет, до последней клеточки. Ничего не остается, как выполнить его просьбу. Может, потом он разрешит мне поспать. И пусть снятся кошмары — действительность в сто раз хуже самого ужасного сна.

Энциклопедия. Пару лет назад Сьюзи, сестренка, мне ее подарила на день рождения. А сама Сьюзи не родится, если Испания подчинит себе Европу, Ближний Восток и обе Америки.

Как же меня трясет! Будто от лютой стужи.

Вспомнила! Я бросила карточку Эверарда в верхний левый ящик письменного стола, где храню всякую всячину.

Как раз над этим ящиком — телефон. Возле пишущей машинки.

— Сеньорита, вы дрожите.

— А что, на это нет причины? — Я встаю. — Идем. — Откуда только силы взялись. — У меня и в самом деле есть нужная книга, а может, и не одна.

Дон Луис следует за мной тенью. Это неправда, что тени всегда невесомы.

Подойдя к столу, я слышу:

— Стойте! Что вы хотите достать из ящика?

Лгать я толком так и не научилась. Не поворачиваясь к испанцу лицом, отвечаю с ожидаемой дрожью в голосе:

— Тут уйма книг, видите? У меня записано, где какие сведения содержатся. Чтобы найти интересующие вас хроники, сначала нужно заглянуть в эти записи. Не бойтесь, здесь не припрятана аркебуза.

Рывком выдвигаю ящик, и дон Луис перехватывает мое запястье. Стою столбом. Пускай пороется и успокоится.

Визитка, побывав в его руке, падает на прочие мелочи. Мое сердце падает чуть раньше — в самые пятки.

— Вы уж простите меня, сеньорита. Не давайте поводов для подозрений, и тогда я не позволю себе никакой грубости.

Перекидываю карточку нужной стороной кверху. Как бы случайно. Читаю. Мэнсон Эверард, такой-то дом в Среднем Манхэттене, такой-то телефон…

Этот номер надо запомнить крепко-накрепко.

Роюсь в ящике. Что бы выдать за каталог домашней библиотеки? Ага, страховой полис автовладельца! Доставала его несколько месяцев назад… нет, месяц назад, в апреле, после аварии, — но так и не удосужилась вернуть в банковский сейф.

— Вот, нашла.

Что ж, теперь я знаю, как позвать на помощь. И не имею возможности это сделать. Буду чутко ждать, когда возможность появится.

Бочком протискиваюсь мимо машины времени к книжному шкафу. Дон Луис — следом, точно нитка за иголкой. Беру том, который от «Пайка» до «Польки», листаю. Конкистадор заглядывает через плечо. Восклицает, узнав Перу. Он грамотен. Но английскому, конечно, не обучен.

Перевожу. Писарро, Франсиско. Экспедиция в Тумбес, закончившаяся неудачно. Вынужденное возвращение в Испанию в поисках поддержки.

— Да-да, я слышал об этом. Много было разговоров…

В тысяча пятьсот тридцатом году он прибывает в Панаму. В тысяча пятьсот тридцать первом отправляется в Тумбес…

— Я был с ним.

Маленький отряд сражается с индейцами, совершает героический переход через горы, занимает город Кахамарку, пленит великого инку. Индейцы собирают выкуп.

— А потом, потом?

Атауальпе выносят смертный приговор.

— Это нехорошо. Однако я уверен, что наш командир просто не видел иного выхода.

Поход на Куско. Экспедиция Альмагро в Чили. Писарро основывает Лиму. Манко, марионеточный инка, выходит из подчинения и возглавляет борьбу своего народа против испанцев. Осада Куско — с начала февраля тысяча пятьсот тридцать шестого и по апрель тысяча пятьсот тридцать седьмого, до возвращения Альмагро.

Победа очень тяжело дается испанцам. Но и потом индейцы ведут партизанскую войну, а братья Писарро вступают в конфликт с Альмагро. В тысяча пятьсот тридцать восьмом происходит решающая битва. Альмагро разбит, осужден, казнен. Его внебрачный сын и друзья озлоблены, они устраивают заговор и двадцать шестого июня тысяча пятьсот сорок первого года убивают Франсиско Писарро в Лиме.

— Нет! Этому не бывать, клянусь телом Христовым!

Карл Пятый присылает в Лиму нового губернатора. Тот быстро утверждается у власти, громит мятежников и обезглавливает их молодого вождя.

— Какой ужас! Христиане против христиан! Неужели не ясно: в самом начале этой напасти мы должны были выбрать сильного человека и передать ему всю власть!

Луис выхватывает шпагу. Какого черта?! В страхе роняю энциклопедию и пячусь мимо машины времени к письменному столу.

Испанец падает на колени, берет шпагу за клинок и подносит эфесом к лицу, словно крест для целования. По обветренным щекам бегут слезы, прячутся в нечесаной бороде.

— Господь всемогущий, пресвятая Матерь Божья, — всхлипывает он, — не оставьте слугу Вашего…

Может, это и есть мой спасительный шанс? Раздумывать некогда.

Хватаю пылесос. Замахиваюсь. Стоящий на коленях Кастелар слышит, оборачивается, приподнимается…

Пылесос тяжел и неудобен. Особенно в качестве дубины.

Выжимаю из своих мышц всю силу, до последней капли. Бью через «мотоцикл», обрушиваю пылесос прямо на непокрытую голову.

Испанец оседает. Льется кровь — безумно-яркая, как рекламный неон. Рассажена кожа, но вырубился ли похититель? Проверять некогда. Оставляю пылесос на доне Луисе и прыгаю к телефону.

Длинный гудок.

Номер? Только не ошибись! Жму на кнопки: пим-пим-пим…

Испанец стонет. Поднимается на четвереньки.

Пим-пим…

Би-ип. Би-ип. Би-ип…

Луис хватается за шкаф, кое-как встает…

Знакомый голос.

— Здравствуйте. Это автоответчик Мэнса Эверарда.

Боже! Нет! Луис мотает головой, стирает кровь с глаз. Она пахнет, она течет, она до жути красная и блестящая. И ее до жути много.

— К сожалению, я не могу сейчас ответить. Но если оставите сообщение, я свяжусь с вами при первой возможности.

Дон Луис еле держится на ногах, руки висят плетьми.

— Вот, значит, как, — бормочет он. — Измена…

— Вы можете говорить после гудка.

Кастелар нагибается за шпагой, потом надвигается на меня. Неуклюже, но неотвратимо.

— Ванда Тамберли! — кричу в трубку. — Пало-Альто. Путешественник во времени. — Дата? Проклятье, какая нынче дата? — Пятница, вечер. Завтра День поминовения. Помогите!

В горло упирается кончик шпаги.

— Брось! — рычит дон Луис.

Подчиняюсь. Он заставляет меня пятиться к столу.

— За такое карают смертью. Возможно, я это сделаю.

Наверное, он способен не только убить, но и покуситься на мою честь, забыв о своей рыцарской щепетильности. Зато я все-таки послала Эверарду весточку. Или нет?

Ву-у-уш! В комнате появляется еще одна машина времени, под самым потолком, — седоки вынуждены согнуться в три погибели.

Дон Луис вопит от неожиданности, шарахается назад, к своей машине. Не выпуская шпаги, забирается на водительское сиденье. Другой рукой бешено тычет в пульт. Эверард поднимает пистолет, но с выстрелом мешкает.

Ву-у-уш!

Конкистадор исчезает.

Эверард опускает свой «мотоцикл» на пол.

Вокруг меня все плывет, темнеет и при том видится все отчетливее. Я еще никогда не падала в обморок. Мне бы посидеть минутку спокойно…

Она вернулась из коридора в купальном халате поверх пижамы. Подчеркивая стройность ее фигуры, он хорошо сочетался и с синевой глаз. Через западное окно в комнату лилось солнце, золотило волосы девушки.

— Ничего себе, уже день, — моргая, пробормотала Ванда. — Сколько же я проспала?

Читавший на диване книгу Эверард при появлении хозяйки встал.

— Почти четырнадцать часов, — сказала он. — Отдых вам был необходим. С возвращением.

Ванда огляделась. Ни темпороллера, ни пятен крови.

— После того как моя напарница уложила вас в постель, мы нашли моющие средства и занялись уборкой, — объяснил Эверард. — Она уже уехала. Нам здесь толпа ни к чему. Охрана, конечно, не помешала бы, но важнее было прибраться. Если бы более ранняя Ванда вернулась и обнаружила следы происшествия… Вы же их не обнаружили?

Ванда вздохнула:

— Ни единого.

— Такая у нас работа — не допускать подобных парадоксов. И без того ситуация достаточно запутанная.

«И опасная, — подумал Эверард. — Вопрос жизни и смерти. Надо успокоить девчонку».

— Вы голодны? Готов поспорить, что да.

У нее приятный смех.

— Готова съесть коня из пословицы. Без подков, но с картошкой фри. А на десерт яблочный пирог.

— Я на свой страх и риск купил еды. Составлю вам за завтраком компанию, если не возражаете.

— Не то что не возражаю — отказа не потерплю!

На кухне патрульный уговорил Ванду посидеть спокойно, пока он накроет на стол.

— Мое коронное блюдо — бифштекс с салатом. Вы побывали в нешуточной переделке, и надо восстановить силы. На вашем месте многие просто утратили бы способность соображать и действовать.

— Спасибо за комплимент.

— Да это не комплимент…

С минуту они молчали, слышно было лишь, как стряпает Эверард. Потом девушка пристально на него посмотрела и произнесла:

— Вы из Стражи Времени?

— А? — Эверард оглянулся. — Да. Но по-английски это Патруль Времени. — Чуть помолчав, он добавил: — Факт хронопутешествий скрывается от посторонних. Без специального разрешения мы не вправе об этом рассказывать. Но в таких случаях, как ваш, когда человек попадает в самую гущу событий, можно сделать исключение. Соответствующие полномочия у меня есть. Буду откровенен с вами, мисс Тамберли.

— Замечательно. Как вы меня нашли? Услышав автоответчик, я решила, что мне конец.

— Разумеется, ведь вам это все в диковинку. Сами подумайте, что мне оставалось делать, после того как я прослушал ваше сообщение? Только организовать спасательную экспедицию. Мы зависли у окна, увидели, что вам угрожает этот человек, и прыгнули внутрь. К сожалению, мне было слишком неудобно стрелять с седла и злоумышленник успел скрыться.

— Но почему вы не прибыли раньше?

— И не избавили вас от нескольких неприятных часов? Простите, не могли. Позднее я вам объясню, как опасно менять прошлое.

Ванда нахмурилась:

— Об этом мне уже кое-что известно.

— Может быть. Но на эту тему давайте поговорим, когда вы полностью оправитесь от шока. Пару дней всяко нужно отдохнуть.

Девушка гордо вскинула голову.

— Спасибо, но как-нибудь обойдусь. Я невредима, голодна как волк и сгораю от любопытства. А еще боюсь за дядю. Нет, правда, я совершенно не могу ждать.

— Вижу, вы из крутого теста слеплены. Хорошо, будь по-вашему. Но для начала расскажите обо всем, что пришлось пережить. Подробно и без спешки. Я буду часто задавать вопросы. Патрулю необходимо знать все. Вы даже не догадываетесь, как это важно.

— Весь мир тоже не догадывается? — Ванда вздрогнула, сглотнула, стиснула ладонями край стола и начала рассказ.

К середине завтрака она выложила все, что интересовало Эверарда.

— Да, мисс Тамберли, невеселые дела, — прямо сказал он. — Но было бы куда хуже, если бы не ваша смелость и сообразительность.

Девушка покраснела.

— Я Ванда. Так и зовите.

Собеседник натянуто улыбнулся.

— Ладно, а вы меня зовите Мэнсом. Мое детство и юность пришлись на двадцатые и тридцатые годы нынешнего века, я рос в провинциальном городке, в обычной американской семье. Во мне накрепко засели тогдашние манеры. Но я совсем не против обращаться по имени.

Ванда всмотрелась в его лицо.

— Рыская по истории, вы упустили из виду происходившие на вашей родине социальные перемены? Так и остались вежливым провинциальным парнем?

«Умная, — подумал Эверард. — И собой хороша. Это красота здоровой, физически сильной женщины».

На лице Ванды отразилась тревога.

— А что теперь будет с дядей?

Эверард сдвинул брови:

— Простите. Дон сообщил вам очень мало. Мы знаем, что он бросил Стива Тамберли на том же континенте, но в далеком прошлом. Ни конкретного места, ни даты.

— Но у вас же есть… время для поисков.

Он отрицательно покачал головой.

— Для этого могут понадобиться тысячи человеко-лет. Мы не располагаем таким ресурсом. Патруль рассеян по всей толще истории, агенты едва справляются со своей обычной работой, а еще на нас градом сыплются неприятные сюрпризы вроде нынешнего. Мы обыкновенные люди, рано или поздно покидаем организацию либо по состоянию здоровья, либо по причине смерти. Но сейчас случилось исключительно серьезное ЧП. Тот случай, когда необходимо применить все доступные силы и средства, чтобы предотвратить катастрофу.

— Может быть, Кастелар вернулся за дядей?

— Вряд ли. У него на уме дела поважнее. Надо спрятаться, залечить рану, а потом… — Эверард отвел глаза. — Жесткий, умный, беспощадный, отчаянно храбрый человек заполучил в свои руки машину времени. Он способен появиться где угодно и когда угодно. И натворить невиданных бед.

— Дядя Стив…

— Он в состоянии позаботиться о себе. Как именно поступит, гадать не возьмусь. Но он сильный и умный; если жив, обязательно что-нибудь придумает. Теперь я понимаю, почему из всей родни вы ему наиболее симпатичны.

Ванда сморгнула слезу.

— О черт!.. Все равно не разревусь. Должен же отыскаться какой-нибудь след. И он отыщется! А пока… не остывать же моему бифштексу.

И она накинулась на еду как на врага.

Эверард тоже заработал ножом и вилкой. На этот раз молчание не было напряженным — завтрак проходил в дружеской атмосфере. Через некоторое время Ванда тихо попросила:

— Как насчет того, чтобы открыть мне всю правду?

— Всю не могу, — сказал Эверард. — Только в общих чертах.

Космический корабль был черен — летящую до рассвета или после заката по небу звезду непременно заметили бы с Земли. Находившиеся на борту люди знали, что за околоземным пространством ведется постоянное наблюдение. Но внутри было очень светло, и анизотропный корпус позволял видеть проплывающую мимо Землю во всем ее великолепии: грубо очерченные водной синевой, заштрихованные облачной белизной континенты.

Когда корабль пролетал над обращенной к Солнцу стороной планеты, на борту очутился Эверард. В этот раз он не задержался в шлюзовой камере, чтобы, по своему обыкновению, полюбоваться зрелищем, а поспешил в кабину пилотов. Передвигался патрульный без труда — гравитаторы создавали здесь нормальную силу тяжести.

В кабине его поджидали трое агентов — все знакомые, хоть и из разных столетий.

— Момент мы вроде определили, — без околичностей сообщила Умфандума. — Вот запись.

Данные поступали с другого корабля, одного из тех, что вели наблюдение за Мачу-Пикчу. Как только Эверард получил сообщение, разосланное в пространстве и ретранслированное во времени, он незамедлительно вылетел. Видеозапись опередила его на считаные минуты, несколько смазавшись при прохождении светового пучка через атмосферу. Остановив и увеличив изображение, Эверард все же различил металлический блеск на голове и торсе одного из людей, за которым следила камера. Эти двое, сойдя с темпороллера, стояли на платформе, с которой был виден как на ладони весь громадный мертвый город, лежащий среди гор. Пару окружали люди в темном.

Эверард кивнул.

— Все верно, — сказал он. — Мы не знаем точно, когда Кастелар освободится, но это произойдет в течение двух-трех часов. И сразу после этого мы нападем на экзальтационистов. Даже столь нежелательный для нас ход событий нарушать нельзя. Это враги могут вытворять все, что им вздумается. Потому-то и надо их уничтожить.

Умфандума нахмурилась.

— Хитро придумано, — сказала она. — Они постоянно держат в воздухе нашпигованную датчиками машину. И конечно, готовы удрать при малейшем намеке на опасность.

— Верно. Но у них мало роллеров, чтобы разом вывезти всех боевиков. Вряд ли они планируют эвакуироваться в несколько заходов — скорее всего, просто бросят тех, кто окажется далеко от транспорта. Поэтому мы можем обойтись минимальными силами. Главное — как следует все организовать.

Вскоре корабли наполнились бронированными темпороллерами и бойцами. Оживилась лучевая связь, пакеты данных пересекали космическое пространство. Эверард разрабатывал план предстоящего боя, раздавал поручения.

И вот ему осталось только ждать и держать нервы в узде. Тут хорошим подспорьем были мысли о Ванде Тамберли.

— Начали!

Миг — и он в седле. Стрелок Тецуо занял свое место еще раньше. Пальцы Эверарда запорхали над пультом…

Темпороллер замер в лазурной выси. Вдалеке кружил кондор. Внизу раскинулся горный ландшафт: величественный лабиринт, изумрудный растительный покров со снежными пятнами вершин и густым сумраком ущелий.

Мачу-Пикчу, исполин из камня. Какие еще чудеса создала бы эта цивилизация, если бы ее пощадила судьба?

Но и сейчас Эверарду было не до красот. В нескольких ярдах от его машины висел вражеский часовой; каждая складка его костюма была очень четко видна в разреженном воздухе под прямыми лучами солнца. Экзальтационист моментально оправился от растерянности, схватился за оружие. Полыхнула молния — это Мотонобу разрядил энергетический пистолет. Часовой опрокинулся и полетел вниз, точно низвергнутый Люцифер, — горя ярким пламенем и оставляя дымный след. Закувыркался оставшийся без управления темпороллер.

— Машину после найдем. Снижаемся.

Можно было преодолеть пространство скачком, но Эверард хотел видеть всю картину боя. Он сбрасывал высоту на форсаже, и воздух ревел, ударяясь в невидимый силовой экран. Росли приближающиеся здания. Бойцы Патруля Времени обрушили на них шквал огня. Разноцветные трассеры энергии бешено прострачивали воздух.

Но к тому моменту, когда Эверард совершил посадку, бой успел закончиться.

Ванда открыла дверь, едва он постучал. И ахнула от радости.

— Привет! Ну как, получилось?

— Получилось, — кивнул Эверард.

Девушка схватила его за руки и нежно произнесла:

— Мэнс, я так за вас волновалась!

«Чертовски приятно слышать», — подумал он.

— Напрасно, я умею беречь свою шкуру. Все прошло как по маслу, мы нейтрализовали большинство бандитов и не понесли потерь. В Мачу-Пикчу снова тихо.

Ах, если бы! Город был забыт на триста лет, а теперь там кишат и галдят туристы. Но не дело патрульного давать моральные оценки. Тому, чье поле деятельности — вся история человечества, необходима беспристрастность.

— Вот здорово! — Поддавшись порыву, Ванда обвила его руками, и он ответил на объятия.

Чуть смущенные, они отстранились друг от друга.

— Вы бы меня не застали, если бы пришли десять минут назад, — сказала она. — Я не могла просто сидеть и ждать, вот и отправилась на долгую прогулку.

— Я же просил не выходить из дому! — сразу помрачнел Эверард. — Опасность еще не миновала. В вашей квартире установлен прибор, который среагирует на проникновение чужого и пошлет нам сигнал. Но мы не можем установить еще и наружное наблюдение. Ванда, не забывайте, что Кастелар все еще на свободе.

Она сделала гримаску.

— А сидеть в четырех стенах разве лучше? Этак и свихнуться недолго. С чего бы Кастелару за мной гоняться?

— Кроме вас, у него нет знакомых в двадцатом веке, это во-первых. Во-вторых, вы можете навести нас на его след. Наверняка он боится этого.

Она взяла серьезный тон:

— Раз уж речь зашла об этом… Я действительно могу навести вас на его след.

— Что? О чем это вы?

Девушка потянула патрульного за собой.

«Какие у нее теплые руки…»

— Давайте сядем, я угощу вас пивом, и поговорим. На прогулке я проветрила мозги, а потом решила перебрать в памяти все, что со мной произошло. Только о страшном и непонятном старалась не думать. Кажется, я могу назвать то место, куда намеревался попасть дон Луис.

Эверард замер, от волнения у него замедлился пульс.

— Говорите же.

Синие глаза вглядывались в его лицо.

— По-моему, я поняла этого человека, — тихо проговорила она. — Наши отношения были недолгими, но довольно близкими — нет-нет, конечно же не интимными. Это вовсе не монстр. Дон Луис по нашим меркам жесток, но ведь он плоть от плоти своей эпохи. Честолюбивый, алчный, но в душе — странствующий рыцарь. Я прошлась по всей цепочке событий, восстановила минуту за минутой. Как будто стояла в стороне и наблюдала за нами. Знаете, как он отреагировал, услышав о восстании индейцев, которые обложили Куско? Похоже, решил, что если перенесется туда волшебным образом и спасет осажденный отряд братьев Франсиско Писарро, то вскоре непременно получит под свое начало всю армию. Но даже если я заблуждаюсь насчет его амбиций, Кастелар все равно отправится на выручку к своим. Потому что он человек долга.

Столица империи пылала в лучах горной зари. Подобно метеоритам, в город летели зажигательные стрелы и камни, обернутые промасленным хлопком. Горели тростник и дерево, каменные дома превращались в печи. С воем взвивались языки пламени, рассыпались искры, клубился уносимый ветром густой дым. Даже вода в сливающихся реках помутнела от сажи.

В шуме битвы различались отдельные звуки: рев боевых раковин, исторгающиеся из человеческих глоток вопли. На штурм Куско пошли десятки тысяч индейцев — коричневый вал, над которым колыхались флаги вождей, головные уборы из перьев, медные топоры и копья. Эта гигантская волна обрушивалась на тонкие линии испанцев, наносила яростный удар, захлебывалась кровью и откатывалась, чтобы вскоре снова устремиться в атаку.

Кастелар совершил посадку на цитадели, возвышавшейся к северу от места битвы. Он окинул взглядом широкое пространство, заполненное туземными воинами, и едва не поддался жгучему желанию коршуном спикировать на них. И убивать, убивать, убивать…

Но нет, прежде надо выяснять, где обороняются его товарищи.

В правой руке — шпага, под левой — пульт. Дон Луис Ильдефонсо Кастелар-и-Морено устремился на выручку к своим.

Что с того, что не удалось раздобыть в будущем ружья? Его клинок остер, рука сильна, и над непокрытой головой конкистадора распахнул крылья архангел войны.

И конечно, надо быть начеку. Возможно, в этом небе караулит невидимый враг. Или в любой миг он появится из ниоткуда. Единственное спасение — совершить прыжок во времени, уйти от погони. А потом вернуться и молниеносно обрушиться на врага, наскакивать снова и снова, подобно волку, терзающему бока лося.

Испанец промчался над центральной площадью, где огромное здание было охвачено ревущим пламенем. По улице рысью шел отряд кавалерии: блестели доспехи, развевались на пиках значки.

Вдоль улицы скакали всадники в сверкающих стальных доспехах. Конкистадоры готовили вылазку, чтобы обрушиться на вражескую орду вне городских стен.

Дон Луис долго не раздумывал. Он подождет в стороне, пока конница не ввяжется в бой, а затем нанесет внезапный удар. Увидев разящего всадника на могучей птице, испанцы решат, что Господь внял их призывам, и прорубят себе дорогу сквозь полчища охваченных паникой язычников.

Кто-то заметил дона Луиса. Он видел запрокинутые лица, слышал возгласы. Грянули копыта, им вторил хор:

— Святой Яго с нами! Вперед!

Он пересек южную окраину города, выполнил разворот, приготовился к бою.

Конкистадор давно освоился с управлением. Этот небесный конь не подведет в грядущих войнах, а потом триумфально ввезет своего седока в освобожденный Иерусалим.

И кто знает, может быть, однажды на этом коне дон Луис предстанет пред очи самого Спасителя?

— Капкан сработал почти безупречно, — докладывал Карлос Наварро. — Заметив Кастелара из космоса, мы немедленно запустили электромагнитный генератор, сделали прыжок и очутились в непосредственной близости. Конкистадор попал в поле высокого напряжения и получил мощный удар тока. При этом отказала электроника его машины. Впрочем, вам это известно. Для надежности мы выстрелили из парализатора, а затем подхватили Кастелара, не дав разбиться о землю. Одновременно прибыл грузовой корабль, подобрал изувеченный темпороллер и сразу же скрылся. На все ушло меньше двух минут. Допускаю, что многие нас увидели, но разглядеть в суматохе битвы, конечно же, не успели.

— Хорошая работа, — кивнул Эверард и откинулся в любимом потертом кресле.

Окружающая обстановка его нью-йоркской квартиры напоминала музейную экспозицию. Над баром висели сувениры бронзового века — шлем и копья. На полу была расстелена шкура белого медведя из Гренландии эпохи викингов. И множество других вещей, — возможно, гостям они не казались удивительными, но хозяину напоминали о чем-то важном.

Последняя операция прошла без участия Эверарда. Дни биологической жизни патрульного не принято тратить без необходимости. Тем более что риск неудачи в данном случае был минимальным — разве что Кастелар проявил бы исключительную прыть и улизнул от патрульных. Но электромагнитный генератор не оставил ему никаких шансов.

— Между прочим, — сказал Эверард, — ваше мероприятие оставило след в истории. — Он указал на край стола, где лежал пухлый том. — Я читал об этом у Прескотта. Испанские хроники описывают явление Пресвятой Девы над горящим дворцом инки Виракочи — позднее на этом месте будет построен католический собор. Кроме нее, на поле сражения побывал святой Иаков, чтобы вдохновить испанское войско. Обычно подобные вещи считаются религиозными легендами либо списываются на счет истерических иллюзий, однако в данном случае… Кстати, как дела у нашего пленника?

— Когда я уходил из его камеры, он был под воздействием успокоительного, — ответил Наварро. — Ожоги заживут, даже пятен не останется. Какая судьба его ждет?

— Это будет зависеть от выполнения многих условий. — Эверард взял из пепельницы и снова разжег трубку. — И первая позиция списка — Стивен Тамберли. Вам знакомо это имя?

— Да, — помрачнел Наварро. — На нашу беду, электрошок стер молекулярную запись перемещений темпороллера. Кастелар был сразу допрошен с применением кирадекса — мы знаем, какие сведения вам нужны в первую очередь, — но конкистадор не помнит ни даты, ни места, где оставил Тамберли. Сказал лишь, что это произошло несколько тысяч лет назад, в Южной Америке, возле тихоокеанского побережья. Он допускает, что при желании сможет вспомнить точную дату, сомневается, что такое желание у него возникнет. Что же до координат, то их он не знает вовсе.

Эверард вздохнул:

— Этого-то я и боялся. Бедная Ванда.

— Простите, сэр?

— Не обращайте внимания. — Эверард, чтобы успокоиться, до отказа наполнил легкие дымом. — Спасибо, вы свободны. Отдохните, прогуляйтесь по городу.

— Не хотите составить компанию? — несмело спросил Наварро.

Эверард покачал головой:

— Лучше посижу здесь. Маловероятно, что Тамберли самостоятельно нашел путь к спасению. Иначе бы его первым делом доставили на одну из наших баз для опроса. Очень скоро бы выяснилось, что я имею отношение к этому делу, и меня бы проинформировали. Разумеется, этого не произойдет, пока мы не примем все необходимые меры. Надеюсь, в недалеком будущем меня вызовут.

— Ясно, сэр. Спасибо.

Проводив Наварро, Эверард снова расположился в кресле. В комнату просачивались сумерки, но он не включал свет. Хотелось просто посидеть и подумать, в глубине души надеясь на лучшее.

Там, где в океан впадала река, приютилась глинобитная деревушка. На берегу лежали две лодки-долбленки — выдался безветренный день, и рыбаки дружно отправились на промысел. Ушло и большинство женщин — возделывать клочки земли на краю мангрового болота, где они выращивали тыкву-горлянку, кабачки, картофель и хлопок. Курился дымок — кто-нибудь из пожилых всегда поддерживал огонь в общинном очаге. Оставшиеся в деревне женщины и старики хлопотали по хозяйству, а дети, кто постарше, приглядывали за теми, кто помладше. Здешние жители носили короткие юбки, вязанные из растительного волокна, и украшения из ракушек, зубов и перьев. По всей деревне звучали разговоры и смех.

В дверях одной из хижин, подобрав под себя ноги, сидел горшечник. Сегодня он не лепил на гончарном круге горшки и миски, не обжигал их в печи, а молча смотрел на звезды.

После того как он освоил местный язык и принялся мастерить свои диковины, деревенские жители зауважали его — здесь всегда ценили толковых людей. Горшечник не чурался общения, но иногда замыкался в себе. Может, он в такие часы придумывал новую изящную вещь, а может, разговаривал с духами. Он не был похож на местных жителей — высоченный, бледнокожий, светловолосый, сероглазый и пышноусый. И всегда в накидке — почему-то солнце обжигало его сильнее, чем других.

В доме сидела его жена и толкла в ступе семена диких трав. Двое выживших детей спали.

Послышались крики — с огородов возвращались женщины. Остававшиеся в деревне люди поспешили навстречу, надо же было узнать, в чем дело. Пошел за ними и горшечник.

Берегом реки к деревне приближался незнакомец.

Сюда нередко наведывались чужаки, в основном купцы с товарами, но этого человека не знал никто. Он был очень похож на жителей деревни, разве что мускулистее. А вот наряд отличался сильно. На бедре у пришельца висели ножны, в них что-то поблескивало.

Откуда он тут взялся? Уж точно не пешком пришел в долину — его бы еще вчера заметили охотники.

Приблизившись, незнакомец что-то выкрикнул, и женщины ответили испуганным визгом. Старики отогнали их, а сами ответили на приветствие гостя должным образом.

Подошел горшечник.

Тамберли и разведчик долго присматривались друг к другу. Пришелец явно принадлежал к той же расе, что и жители рыбацкой деревни.

Горшечник подивился тому, как спокойно воспринял его разум случившееся. А ведь это конец долгого ожидания, исполнение главной мечты.

Все правильно. Ни к чему лишний раз будоражить людей, даже если это первобытные люди каменного века. Можно было бы обойтись и без оружия, что на бедре у этого парня.

Разведчик кивнул.

— Чего-то подобного я и ожидал, — старательно проговорил он. — Вы меня понимаете?

Темпоральный язык въелся американцу в плоть и кость. Но ведь это было…

— Понимаю, — ответил Тамберли. — Добро пожаловать. Это вас я ждал… семь лет, кажется?

— Меня зовут Гийом Сиснерос. Родился в тридцатом веке, но работаю на Универсариум Халла.

«К тому времени человечество уже обладало технологией для хронопутешествий, — сообразил Тамберли, — и заниматься этим можно было открыто».

— А я Стивен Тамберли из двадцатого века, полевой историк Патруля.

Сиснерос рассмеялся:

— Обмен рукопожатиями был бы сейчас вполне уместен.

На горшечника и чужеземца в благоговейном молчании смотрели туземцы.

— Итак, вы здесь застряли? — задал Сиснерос риторический вопрос.

— Да. Необходимо сообщить Патрулю. Доставьте меня на базу.

— Разумеется. Километрах в десяти отсюда я спрятал на берегу реки темпороллер. — Сиснерос чуть помедлил и добавил — Собирался выдать себя за бродягу, пожить тут и решить, если получится, археологическую загадку. Но как я теперь догадываюсь, загадка возникла благодаря вам.

— Вы правы, — кивнул Тамберли. — Сообразив, что без посторонней помощи мне отсюда не выбраться, я вспомнил о культуре вальдивия.

— Самая древняя керамика западного полушария, — подхватил Сиснерос. — Почти точно копирует японскую керамику древнего периода Дзёмон. По общепринятой версии, какую-то рыбацкую лодку перенесло ветром через Тихий океан; найдя прибежище на этих берегах, японцы обучили местных гончарному делу. Но очень уж много натяжек. Все-таки восемь тысяч морских миль — можно ли выжить в таком путешествии? И как случилось, что рыбаки владели сложнейшим для того времени ремеслом, которым в их родной стране занимались только женщины?

— Да, я делал японскую керамику и ждал, когда ею кто-нибудь заинтересуется в будущем и отправится сюда, чтобы проверить.

По большому счету он даже не нарушил охраняемый Патрулем закон. У этого закона довольно гибкие рамки, а в сложившихся обстоятельствах важнее всего было вернуться.

— Очень умно, — кивнул Сиснерос. — Как вам тут жилось?

— Местные рыбаки — милейшие люди, — ответил Тамберли.

«Предстоит тяжелейшее расставание с Аруной и малышами, — думал он. — Эх, был бы я святым, ни за что бы не согласился на предложение ее отца, не взял бы ее в жены. Но семь лет — огромный срок, да и не было уверенности, что робинзонада когда-нибудь закончится. Здешняя семья будет по мне тосковать, но я оставляю достаточно добра, чтобы Аруна вскоре обзавелась новым мужем, сильным и добычливым. Скорее всего, это будет Уламамо. И они проживут свой век в достатке и радости, ничуть не хуже, чем их соплеменники. И пожалуй, не хуже, чем многие люди в далеком будущем».

Тамберли и не мог до конца избавиться от сомнений и угрызений совести. И знал, что никогда не сможет. Но в его сердце уже проснулась радость.

«Я возвращаюсь домой».

Мягкий свет, тонкий фарфор, столовое серебро, узорное стекло. Не знаю, считается ли «Эрни» лучшим рестораном в Сан-Франциско — это дело вкуса, — но он несомненно из десятка лучших. Мэнс, правда, говорил, что хотел бы побывать со мной в семидесятых годах двадцатого века и сводить в «Мингей-Йа» — до того, как заведение сменило хозяев.

Он поднимает бокал хереса и произносит:

— За будущее!

— И за прошлое, — добавляю я.

Чокаемся. Ах, как вкусно!

— Вот теперь можно перейти к беседе. — Когда Мэнс Эверард улыбается, на лице пролегают складки. И он уже не кажется таким простым и добродушным. — Жаль, что нам не удалось поговорить раньше. Я скакал во времени, как блоха на сковородке, — требовалось свести в этом деле концы с концами. Только и успел, что позвонить вам. Надо же было сообщить, что дядя цел и невредим, а заодно пригласить вас на ужин.

— Но почему нельзя было сначала сделать это, а потом перепрыгнуть на несколько часов назад? — дразню его я. — Чтобы снять меня с крючка?

Он делается еще серьезнее. А сколько сожаления в его голосе!

— Нет, мы не можем срезать углы. Патрульным не запрещены увеселительные прогулки — при условии, что не будет причинно-следственной путаницы.

— Мэнс, я, вообще-то, пошутила. — Дотягиваюсь до его руки, глажу. — Но согласитесь: я честно заработала хороший ужин.

А также платье в обтяжку, что на мне, и новую прическу.

— Да, заработали, — произносит он с облегчением, удивительным для крутого парня и сурового блюстителя закона в пространственно-временной реальности.

Но хватит сантиментов. Слишком много вопросов надо ему задать.

— Что с дядей Стивом? Я знаю с ваших слов, что его спасли, но хотелось бы услышать, где он сейчас.

Мэнс посмеивается:

— Да разве теперь это имеет значение? Ну, где-то, когда-то у нас есть специальная база для вернувшихся с задания оперативников. Там мы приходим в себя и составляем отчеты. Стивен получит длительный отпуск и проведет его с женой в Лондоне, после чего вернется к работе. Он обязательно увидится и с вами, и с другими родственниками. Всему свое время.

— А… потом?

— Потом мы закончим эту историю, которая не обошлась без вашего участия. И закончим таким образом, чтобы структура времени ни в малейшей степени не пострадала. Фрай Эстебан Танаквил и дон Луис Кастелар будут отправлены в тысяча пятьсот тридцать третий год, в Кахамарку, и снова окажутся на запертом складе среди индейских сокровищ — через минуту-другую после того, как были захвачены экзальтационистами. Они просто выйдут из здания, и все.

Я хмурюсь.

— Гм… Помнится, вы рассказывали, что охрана встревожилась и осмотрела помещения склада, но никого там не нашла, и поднялся жуткий переполох. Вы и это можете отменить?

Он сияет.

— Какая умница! Отличный вопрос. Действительно, в подобных случаях, когда прошлое деформировано, Патруль вынужден аннулировать дальнейшие события. Мы, если можно так выразиться, восстанавливаем оригинальную историю, причем с максимальной точностью.

В моей душе что-то просыпается. Жалость?

— Ну а дон Луис? После того, как он столько увидел и понял?

Мэнс делает глоток, и крутит ножку бокала в пальцах, и глядит на жидкость цвета янтаря.

— Была мысль предложить Кастелару службу в Патруле, но слишком уж разные у нас ценности. Ему предстоит секретная обработка. Это безвредные процедуры, но прошедший их человек не способен разглашать сведения о путешествиях во времени. Любая попытка приведет только к спазмам в горле и онемению языка. Нашему приятелю это быстро надоест.

Качаю головой:

— Для него это катастрофа.

Мэнс абсолютно спокоен. Он как гора: сверху мелкие скромные цветочки, а под ними сплошной камень.

— Считаете, было бы лучше, если бы мы его ликвидировали? Или начисто стерли память, лишив заодно возможности соображать? Он причинил нам уйму неприятностей, но мы не держим зла.

— А вот он был бы рад поквитаться.

— И что с того? На складе Кастелар не успеет ничего предпринять, потому что фрай Танаквил, едва оказавшись внутри, распахнет дверь и скажет часовым, что его работа закончена. А рано утром заявит, что ему надо прогуляться и подумать. И больше никто не увидит брата Эстебана — было бы опрометчиво оставлять его в Кахамарке. О нем будут жалеть солдаты, считавшие его славным парнем. Поиски не дадут результатов. Короче говоря, еще одно исчезновение при загадочных обстоятельствах. А дон Луис ни о чем не расскажет. — Мэнс вздохнул. — Мы не сможем продолжать голографическую съемку сокровищ. Надеюсь, кто-нибудь успеет их заснять до того, как они отправятся к конкистадорам. Для наблюдения за дальнейшей жизнью Писарро мы внедрим новых агентов. Ваш дядя получит другое назначение. У него будет выбор, но, скорее всего, он уступит жене и перейдет на административную работу.

Сделав глоточек, я спрашиваю:

— А что будет… что стало с доном Луисом?

Мэнс всматривается в мое лицо.

— Вам небезразлична его судьба, я угадал?

Меня бросает в краску.

— Небезразлична, но не в романтическом смысле. Я бы нипочем его не заказала в качестве подарка на Рождество, но, согласитесь, это интересная личность.

И снова Мэнс улыбается.

— Как скажете. Что ж, вы коснулись еще одной насущной проблемы. На всякий случай мы будем присматривать за доном Луисом вплоть до его кончины. Как нам известно, этот человек быстро приспосабливается к любым обстоятельствам. Он останется в армии Писарро, отличится при обороне Куско и в борьбе с Альмагро. Когда же наконец завоеватели поделят страну между собой, он станет крупным землевладельцем. Да будет вам известно, это один из немногих испанцев, которые ратовали за относительно справедливые договоры с индейцами. Позднее, похоронив жену, он примет постриг и закончит свои дни в монашеском сане. У него остались дети, и его род благополучно дожил до наших времен. Среди потомков Луиса Кастелара есть женщина, которая вышла замуж за капитана торгового флота из Северной Америки. Да-да, Ванда, человек, из-за которого вы столько натерпелись, — ваш предок.

Ничего себе!!!

Через минуту я прихожу в чувства.

— Вот уж и впрямь путешествие во времени!

Все века открыты для странствий.

Надо бы в меню заглянуть наконец. Но…

Сердце мое, ты не бейся так сильно. Или как там поется в этих дурацких песнях?

Наклоняюсь вперед. Нет, я не боюсь, когда он так на меня смотрит. Вот только слова застревают да маленькие холодные молнии проскакивают вдоль позвоночника.

— А к-как н-насчет м-меня, Мэнс? Ведь я тоже знаю тайну.

— Ах да, — говорит он чуть ли не с нежностью. — Я неплохо вас изучил, а потому не удивляюсь, что прежде вы спрашиваете о других. Что ж, вам предстоит сыграть роль. Вы окажетесь на том тропическом острове, в той же одежде, но несколько минут спустя. Вернетесь с прогулки к друзьям, перелетите из Балтры в этот сумасшедший дом… виноват, в международный аэропорт города Гуаякиль, а оттуда — домой, в Калифорнию.

А потом? Что будет дальше?

— Что будет дальше, это вам решать, — продолжает он. — Можете выбрать процедуру, о которой я упоминал. Не то чтобы мы не доверяли вам, просто у нас строгие правила. Повторяю, это совершенно безболезненно и безвредно. Конечно же, вы никогда не предадите нас по своей воле, так что можете считать это всего лишь формальной предосторожностью. Ваша жизнь вернется в привычное русло. И, встречаясь с дядей Стивом в приватной обстановке, вы сможете говорить обо всем откровенно — блокировка не будет мешать.

«Кровь разожгите, напрягите мышцы… глазам придайте разъяренный блеск»[9].

— Вы, кажется, говорили что-то насчет выбора?

— Говорил, — кивает Мэнс. — Вы и сами могли бы путешествовать во времени.

Немыслимо!

Неужели это предлагают мне?

Не криви душой, девочка. Ты ведь ждала.

И все же…

— Думаете, из меня получится полицейский?

— Может, не самый лучший, — льются мне в уши его слова, точно сладостная музыка сфер. — Слишком независимый нрав. Но Патруль отвечает за доисторические эпохи точно так же, как и за исторические. Это требует знания окружающей среды, и потому ученые-полевики у нас в цене. Как насчет того, чтобы заняться палеонтологией… с живыми ископаемыми?

Да-да, я понимаю, порядочная девушка не должна так себя вести в обществе. А именно: прыгать до потолка от восторга и нарушать боевым кличем чопорную тишину ресторана «Эрни».

Мэнс смотрит на меня и смеется.

Мамонты!

Пещерные медведи!

Маврикийские дронты!

Ура-а-а!..

 Киплинг Р. Море и горы. Перевод К. Лукьяненко.

 Возлюбленная (исп.).

 Самоназвание Калифорнийского университета в Беркли, принятое в 1960-х его студентами и преподавателями в честь маоистского Китая.

 Песчаный краб (grapsus grapsus).

 Радуйся, Мария, благодати полная… (лат.)

 Феи Морганы (исп.).

 Стража Времени (исп.).

 Шлюха, проститутка (исп.).

 Шекспир У. Генрих V. Перевод Е. Бируковой.