Хуже всего, говорила себе Лу, хуже всего, что я не остановилась. Могла остановиться и не остановилась. Она выключила зажигание. Откинулась на спинку с подголовником и наконец-то закрыла глаза. Позади с ровным металлическим гудением задвинулась дверь гаража. Наступила тишина. Бешено стучало сердце, сердце и кровь — в висках, в шее, в груди, — толчками, все сильнее и сильнее.

Не может быть, чтобы это началось в тоннеле. И в таком состоянии я вела машину, проехала всю дорогу от Парижа? Да еще на такой сумасшедшей скорости?

Она открыла глаза. Фары не выключены. Она посмотрела направо, налево, настороженно вслушалась — не раздастся ли шорох, шум, какие-нибудь звуки. Полная тишина, дверь гаража плотно закрыта. Никого. Никто не гнался за ней. Может быть, никто даже не записал номер ее машины.

Мотоцикл стоял на своем обычном месте — справа, у блочной стены гаража. Ивон, наверно, спит. Лу посмотрела на часы. Без десяти час. А может быть, ждет ее, с головой погрузившись в журналы о яхтах, в чертежи и технические описания, — он мог изучать их до бесконечности.

Сегодня я не хочу, чтобы он был здесь. Ни видеть его, ни говорить с ним. Спит он или нет, лучше б его не было.

Вернуться бы, как прежде, в пустую квартиру — эта мысль не впервые приходила ей в голову. Но сегодня она просто не вынесет ничьего присутствия. Добраться бы до кровати и лечь, никого не видя и не слыша. Придется выждать немного, чтобы сердце утихло, а Ивон наверняка бы заснул.

Внезапно она почувствовала, что у нее болит левый локоть. Меня, наверно, тоже ударило. Встряхнуло не слишком сильно, но что значит сильно? Машины притерлись друг к другу, раздался чудовищный скрежет, меня отбросило — кажется, вправо. Странно, почему не болит правый локоть.

Тогда же или чуть раньше, да, перед самым ударом, Лу повернула руль — она не помнила, в какую сторону. Возможно, в ту, куда нельзя было поворачивать, — влево. Раздался скрежет — конец, пронеслось у нее в голове, черная громадина прижалась к ней сбоку и вдруг отлетела, когда Лу уже думала, что все кончено. Думала… Когда я сказала себе "конец" — в ту же секунду или после? Вот уже полчаса она безостановочно прокручивала в голове всю сцену. Все произошло так быстро: машина, летевшая на всех парах, настигла ее у въезда в тоннель, скрежеща, притерлась к ней, тут же оторвалась, метнулась вправо, влево и с жутким грохотом врезалась в один из опорных столбов.

И я нажала на газ. Шли ли рядом другие машины, Лу не смогла бы сказать. Наверняка да, ведь было всего чуть за полночь, и Лу, неторопливо возвращаясь домой, видела немало машин в городе, пока не нырнула в тоннель.

С той минуты она не помнила ничего, кроме этого чудовища, — откуда ни возьмись, оно налетело сзади, заставило ее подскочить, чиркнуло по кузову, рванулось вправо, попетляло и на глазах у нее разбилось в лепешку; она помнила только это; ужасный визг тормозов, скрежет железа, запах гари и каменный столб, в который оно въехало по самое ветровое стекло.

Кто сидел в той машине, Лу не видела: прибавила скорости и унеслась. Пулей вылетела из тоннеля, думая только об одном — бежать. В голове, точнее, в судорожно сведенных мышцах, в ступне, до отказа надавившей на газ, жило одно-единственное желание — бежать.

Лампы в гараже разгорались все ярче, пока не установился ровный свет. Так и сдвинуться можно, ей необходимо доползти до кровати, и поскорее. Она глубоко вдохнула и открыла дверцу машины. Ей казалось, что ноги не удержат ее, однако она встала безо всякого труда. Отступила на шаг и замерла. Вдоль всего кузова тянулась царапина — блестящая и почти прямая полоса в палец шириной. Лу протянула руку к царапине, не решаясь дотронуться до нее, прошла вдоль всей полосы, от передней двери до заднего крыла. И там остановилась во второй раз. От красного заднего фонаря не осталось ничего, ни коробки, ни лампы, только несколько осколков плексигласа еще торчали в пазах. Мигалка уцелела. Бампер не пострадал.

Как, ну как я могла подумать, что выпутаюсь из этой истории? Задний фонарь разбит, значит, там, в тоннеле, остались осколки. Весь левый бок ободран, и такая же царапина осталась на правом крыле машины, врезавшейся в столб в пятидесяти метрах передо мной.

На какое-то мгновение она словно окаменела. Потом заставила себя сдвинуться с места, отвести взгляд. Нет, я выпутаюсь. Завтра все починят, я поеду к открытию. Поменять задний фонарь, покрасить бок — это пустяки. Раз плюнуть.

Она медленно поднялась на три этажа. Уж лучше так, чем вызывать лифт и перебудить весь дом. Открыла дверь квартиры, заперла ее за собой и постояла минутку в темноте. Если бы Ивон проснулся, он бы ее окликнул. Ни звука, тишина. Лу зажгла свет. По-прежнему ни звука. На полу валялось снаряжение Ивона, приготовленное для завтрашней поездки в Ле-Мюро: спортивная сумка, парус, который он тщательно зашивал все последние два дня, плоскогубцы, коробка песочного печенья. В восемь Ренан заедет за братом, и она, вообще-то, обещала поехать с ними. Лу покачала головой. Нет, ребята, я остаюсь дома. Завтра у меня другие дела. Она тоже положила свою сумку на пол и прямиком пошла в ванную.

Посмотревшись в зеркало, она отметила, что вид у нее на удивление обыкновенный. Немного странный взгляд, а так лицо как лицо. И здесь, в ванной, свет показался ей более резким, чем обычно. На ней не было ни синяков, ни царапин. На болевшем локте тоже ничего.

Она начала умываться. В этой аварии наверняка есть раненые. Погибшие. Черная машина шла на скорости сто пятьдесят, если не больше. Не надо тешить себя иллюзиями, ее "фиат" заметили, не могли не заметить. Возможно, засекли радаром. Скоро начнут искать. На земле остались осколки заднего фонаря.

Тише, успокойся. Завтра все отремонтируют. Поменяют стоп-сигнал и закрасят царапину, это не займет много времени. Завтра к вечеру никаких следов не останется. Машина будет как новенькая.

Лу включила радио, услышала какую-то музыку, выключила. Она так спокойно ехала по Парижу, ночь была теплой, впереди выходной, летнее воскресенье — последнее воскресенье августа. Она въехала в тоннель — с какой скоростью? Наверно, около пятидесяти, она не любила быстро ездить, — и словно попала в фильм ужасов: этот болид, несущийся прямо на нее, удар, скрежет, визг тормозов, грохот — все произошло мгновенно, и она сбежала оттуда — тоже мгновенно.

Слава богу, мотоцикл завтра Ивону не нужен. Перед отъездом ему незачем заходить в гараж, он не увидит повреждений. А через час после его отъезда… Лу села на край ванны. Сердце опять заколотилось. Через час после отъезда Ивона, завтра утром — это будет воскресенье, нет, сейчас уже воскресенье. Авторемонтные мастерские откроются только в понедельник.

Вот что, ребята, поеду-ка я с вами в Ле-Мюро. Чем меньше я буду дома, тем лучше.

Она скользнула в постель. Это была ее постель. Как-то не получалось сказать: наша. Ивон говорил просто "постель". Она старалась не дышать, но Ивон заворочался, что-то пробормотал. Она застыла. Как бы она хотела сделать так, чтобы он исчез. Сгинь, Ивон, растворись. Увидимся завтра. Отвали куда-нибудь, дорогой. По крайней мере, на эту ночь. Лу не видела в темноте его глаз, да и лицо различала с трудом. Но его дыхание вновь стало ровным. Он спал.

Она вытянулась на спине, медленно, сантиметр за сантиметром. Сказала себе: надо заснуть. Утро вечера мудренее. Напрасный труд, мысли неслись со скоростью двести километров в час, правая нога выжимала газ, руки удерживали руль, напряжение отдавалось в плечах, в спине, даже мышцы живота сводило от этой гонки. Почему, ну почему я удрала оттуда? Ведь я могла остановиться. Я всегда останавливаюсь. Девушка, готовая остановиться, готовая помочь, профессия которой предполагает внимание к другим. Но я нажала на газ. Как бы то ни было, ясно одно — я и не думала останавливаться. Я удирала. Так решила моя ступня или страх, не знаю что, но вовсе не я.

Так или иначе, сделанного не воротишь. Машина разбилась у нее на глазах, и, вместо того чтобы остановиться, Лу поспешила уехать. Она, конечно, могла бы сказать: я не нарочно, я ничего не хотела, ни о чем не думала, понимаете? Это произошло помимо меня. На что ей бы ответили: побег с места происшествия. Неоказание помощи пострадавшим при автоаварии.

Другие конечно же остановились. Она была свидетелем номер один, но, разумеется, не единственным. Летом, в полночь, многие выбирают путь через тоннель Альма. И они остановились, да и не могли не остановиться, став свидетелями серьезной аварии. И все видели ее маленький "фиат", единственную уехавшую машину.

Хуже всего, что и ей ничто не мешало остановиться. Чем больше она об этом думала, тем отчетливее ей представлялось, как она первая останавливается, зовет на помощь, перекрывает движение, делает все, что положено делать.

Наверно, уже третий час. Ноги сводило от напряжения. Лу боялась пошевелиться. Как бы она хотела быть этой ночью одна. Вот уже три месяца, как Ивон переехал к ней, но она так и не смогла привыкнуть к этому. Нет, она не жалела о том, что дала ему ключи.

Она жалела о том, что все произошло — так, как произошло. Вернее, о тех месяцах, когда этого еще не произошло. Мне нравилось звонить ему: пообедаешь со мной? Или когда он мне звонил: пообедаем вместе? Хотя мы и так обедали вместе каждый день. Теперь это даже не обсуждалось, уславливаться было не о чем: все уже решено. Мы обедаем вместе каждый день, спим вместе, завтракаем вместе. А утром мне так хочется побыть одной.

Она только повернула руль, неужели от этого автомобиль может вынести с дороги? Секундное столкновение — и машина становится неуправляемой, ее бросает влево, вправо, а водитель уже ничего не может сделать. И столкновение-то ничтожное, всего лишь стоп-сигнал, царапина…

Впрочем, Лу даже не была уверена, что повернула руль влево. Может, все было наоборот, может быть, она повернула руль вправо, чтобы пропустить летящую на огромной скорости машину.

В результате ее задний фонарь оказался на пути этой машины.

И потом, она не была уверена в том, что вообще повернула руль. Ее подбросило, она запомнила какое-то движение своих рук на руле. Какое-то короткое движение, рывок — разве так поворачивают руль?

Ей хотелось кричать: я ничего не сделала! Я ехала домой, со скоростью пятьдесят километров в час, и что же — теперь, два часа спустя, я не могу спать, в голове мелькают чудовищные картины, ломит все тело. Я не сделала ничего плохого, только подскочила на сиденье — это ведь не преступление. На меня летели со всей скоростью, в меня чуть не врезались. Это мне следовало бы жаловаться.

В три часа она встала и выпила могадон. Она не собиралась прислушиваться всю ночь, не позвонят ли в дверь жандармы. Придут так придут, главное сейчас — уснуть.

Она зажгла лампу на кухне. В этот час она уже не боялась разбудить Ивона. Если он спросит, в чем дело, она скажет ему правду, что не могла заснуть и что передумала насчет завтрашнего дня. Вырвав листок бумаги из блокнота, она написала: "Три часа утра. Не могу сомкнуть глаз. Печеночный приступ или что-то в этом роде. Постараюсь отоспаться утром. Извини, что не поеду с тобой в Ле-Мюро". И приклеила листок кусочком скотча на зеркало над умывальником.

К счастью, завтра, в воскресенье, у них серьезная тренировка, чуть ли не соревнование с такими же фанатами, помешанными на гонках. Ивон не предложил Лу подняться на борт, она должна была присутствовать просто как зрительница.

Вставая с постели, он разбудил ее. Очнувшись после глубокого сна, Лу лежала с закрытыми глазами, притворяясь, что спит. Ему, как и ей, нравилось вставать одному, он пил кофе, брился, а потом приходил будить ее. Но сегодня он тихо закрыл дверь спальни.

Чуть позже она услышала, что он уходит, вызывает лифт. Внизу, под окнами, завелась машина — конечно, машина Ренана.

Лу не удалось снова заснуть. Есть ли надежда, что ее не найдут? Страх уже не так сковывал ее, как ночью, несколькими часами раньше. Скорей всего, по осколкам заднего фонаря можно установить марку машины. И то не факт. Как они могут знать наверняка? Разве у всех машин не более или менее одинаковые задние фонари? В любом случае одно дело — установить марку и совсем другое — найти саму машину, причастную к аварии. Нет, главное не в этом, главное — успел ли кто-нибудь записать номер "фиата". Если да, то у нее нет и дня — еще до вечера к ней явится полиция. Какого там дня — и двух часов нет. Вопрос надо поставить по-другому. Какова вероятность того, что заметили ее номер? В полночь, в тоннеле. Где не было пешеходов, очевидцев происшествия, которые могли бы записать номер беглеца.

Радар, все дело в нем. Если там в углу был радар и фиксировал проезжавшие машины — она влипла.

Ночной страх понемногу рассеялся. Если ее найдут, она все расскажет как есть: что ее охватила паника, потому она и сбежала, но, кроме этого, ей не в чем себя упрекнуть; она как раз собиралась пойти в ближайший комиссариат, чтобы сообщить о случившемся.

С тяжелой головой она встала и распахнула окна. Погода была чудесная. Августовское воскресенье. Тридцать первое августа.

На ночном столике Ивона остался номер "Парусов", раскрытый на статье "Как установить спинакер на выносном бушприте". На полу, перед дверью в спальню, лежала записка: "Спи, моя Лу, выспись как следует. Поправляйся. Вернусь после полудня".

Лу прижала записку к щеке. И все же порадовалась тому, что может спокойно собраться с мыслями.

Ей впервые пришло в голову, что, в сущности, проще всего было бы пойти в полицию. Как-нибудь вывернуться: "Я была потрясена, растерялась, иногда трудно понять, почему ты поступаешь так, а не иначе; вернувшись домой, я рухнула в постель, только сейчас начинаю приходить в себя".

Она пустила холодную воду, включила маленький приемник, который днем и ночью стоял на полке в ванной, и промыла глаза.

…О том, что ее брак с принцем Чарльзом фактически распался, стало известно в 1992 году, — говорил диктор. — Решение о расторжении брака было вынесено в августе девяносто шестого. Всем памятны последние фотографии принцессы на яхте ее друга, миллиардера Доди аль-Файеда.

Лу выпрямилась и вытерла лицо. Трагический финал печальной истории, — говорил голос по радио. Лу не шевелилась. — Восемь сорок пять. Специальный выпуск. Сегодня ночью в Париже погибла в автокатастрофе принцесса Диана. Чуть позже полуночи “мерседес", в котором находились принцесса Диана и ее друг Доди аль-Файед, врезался в опору тоннеля под мостом Альма. Подробности в репортаже Жан-Ива Арбеля.

Совершенно верно, — продолжил Жан-Ив Арбель, — вскоре после полуночи, точнее, в ноль часов двадцать минут автомобиль принцессы Дианы по неизвестным причинам потерял управление и на огромной скорости врезался в опору тоннеля. В машине находились французский водитель Анри Поль, принцесса Уэльская, ее друг, египетский миллионер Эмад, известный также как Доди аль-Файед, и их телохранитель Тревор Рис-Джонс. Доди аль-Файед и Анри Поль погибли на месте. Врачи оказались бессильны спасти принцессу Диану, она скончалась четыре часа спустя. Телохранитель — единственный, кто остался в живых, — госпитализирован в тяжелом состоянии. Вернемся к событиям этой ночи…

Водитель и три пассажира, повторяла Лу. Трое погибших и один серьезно ранен. Двое умерли мгновенно. Принцесса — через четыре часа.

…Не успела машина выехать со стоянки отеля “Ритц", — вещало радио, — как пассажиров узнали, и пять или шесть папарацци устремились за автомобилем на мотоциклах. Так началась эта гонка преследования. На площади Согласия фотографы поравнялись с "мерседесом".

Продолжая путь по набережной на правом берегу Сены, машина прибавила скорость. По предварительным данным, она шла на скорости не меньше ста сорока километров в час.

После километровой гонки "мерседес" достиг тоннеля под мостом Альма. Похоже, водитель слишком поздно заметил впереди автомобиль, который медленно въезжал в тоннель. Напомним, что на этом участке скоростной магистрали максимальная разрешенная скорость — пятьдесят километров в час. Вероятно, водитель "мерседеса" потерял управление, пытаясь объехать машину-помеху. По свидетельствам некоторых очевидцев, "мерседес" даже задел эту машину, после чего резко вывернул влево и врезался в столб…

Машина-помеха. Лу впервые слышала это выражение. Они не говорят, какая машина. Не сообщают ни цвет, ни марку.

…Очевидцев потрясло, с каким остервенением фотографы снимали происходящее. Около десятка автомобилистов находились в этот момент в тоннеле, и по их свидетельствам…

Около десятка автомобилистов, вслушивалась Лу. Там было около десятка автомобилистов.

Спасатели прежде всего извлекли из разбитого автомобиля тело принцессы. Врачи "скорой помощи" обнаружили черепно-мозговую травму, многочисленные раны и переломы, в том числе вдавленный перелом грудной клетки, — предполагают, что именно эта травма послужила причиной смерти леди Дай.

Дай, отметила Лу. Он говорит "Дайана", "леди Дай". В ресторанчике у Анжелы говорили "леди Ди", "Диана".

…Повреждение грудной клетки вызвало сильнейшее внутреннее кровоизлияние, — продолжало радио.

Лу посмотрела в зеркало. Под футболкой, в которой она спала по ночам, она видела собственную грудь, острые кончики сосков, выступающие из-под белой бумажной ткани. Видела широкие плечи, прекрасные круглые груди, красиво посаженные, эту грудную клетку, которая, казалось, готова к любым испытаниям, а на самом деле не прочнее спичечного домика. Она не поднимала взгляд выше, она не могла вынести вида ни лица, ни глаз. Разбитое лицо, белые глаза. Волосы, слипшиеся от крови.

…Министра внутренних дел и префекта полиции, — говорило радио. — Сегодня рано утром президент Ширак и его супруга воздали принцессе последние почести в больнице Питье-Сальпетриер, сразу вслед за ними прибыл премьер-министр господин Жоспен…

Лу сняла с полки транзистор и вернулась в спальню. Она закрыла окна и легла в кровать, не выключая радио.

…Сегодня не утихают обвинения в адрес фотографов-папарацци. Их считают непосредственными виновниками аварии. В самом деле, водитель был вынужден мчаться на бешеной скорости, подвергая опасности жизнь пассажиров, ради того чтобы избавиться от назойливых фотографов — этих ненасытных папарацци, которые изо дня в день преследовали леди Ди и, как не раз говорила она сама, отравляли ей жизнь.

Осы, осиное гнездо. Лу выходит из комиссариата, их там целая сотня, и все липнут к ней — жадные, настырные. Вспышки огромных фотокамер, буря света. Лу пытается спрятать лицо.

…Когда принцесса занималась на тренажерах в спортивном клубе, в арендованном для нее гимнастическом зале. Фотограф установил камеру на тренажере, при содействии…

Лу закрывает лицо левой рукой. Ее правую руку полицейский заломил за спину. Но фотограф отводит ее руку, все вспышки щелкают разом, она кричит…

…К другим событиям в мире. В Алжире…

Лу выключила звук. О полиции не может быть и речи. Она плохо представляет себе, что делать дальше, но в полицию она не пойдет. Нужно бежать, это ясно. Ускользнуть от этих стервятников папарацци, прежде чем они возьмут ее след.

Она резко перевернулась на живот и спрятала голову под подушку. Уехать — это прекрасно, но куда? Она могла бы поехать к матери, в Ла-Сьоту, но эта клуша захочет объяснений, будет без конца спрашивать: "А что Ивон? Он плохо с тобой обращался? Нет? А в чем же дело?.. А твоя работа, что ты решила насчет работы?.."

С Эмили будет еще хуже: "Мне-то можно сказать правду. Ты же знаешь, мне можно доверять…"

Нет. Не надо ни к кому ехать. Как только они определят марку машины-помехи, они установят имя владельца и в два счета отыщут Лу, если та отправится к матери или к единственной подруге. Если уезжать, то в никуда, раствориться в воздухе, изменить жизнь. Воскресенье, последний день месяца: скорее всего, на счету у нее ничего не осталось. Она могла бы получить какие-то гроши в банкомате. Тем лучше, она просто уедет и потом уже разберется, как быть.

Она уедет, иначе говоря, не станет чинить "фиат". И все улики будут налицо — вот они, в гараже. За невозможностью найти Лу, найдут ее машину, получат необходимые доказательства и узнают, кто был за рулем в двадцать минут первого на въезде в тоннель.

И раньше всех узнает Ивон, он первым увидит повреждения "фиата". Это случится сегодня же вечером или завтра, в понедельник. Лу исчезнет, Ивон начнет беспокоиться. Он спустится в гараж, рассмотрит "фиат" и все поймет. Из самых лучших побуждений он тут же сообщит куда следует.

Как быть? Не бросать же машину где-нибудь в чистом поле.

Она снова перевернулась в кровати. Открыла глаза. Куда безопаснее отремонтировать "фиат", а потом бежать.

Начнем сначала. Если радар сфотографировал номерной знак, я об этом узнаю через день. По идее, я бы уже сейчас это знала. Фото проявляется мгновенно. К этому времени негативы давно проявлены, все, что засняли радары в районе моста Альма, изучено под лупой. Ну вот. Подожду до завтра. Если завтра утром полиция за мной не придет, значит, номера у них нет. Нет ни фотографии, ни свидетеля. Даже если дознаются, на это уйдет несколько дней. У меня хватит времени отремонтировать "фиат". Если он будет как новенький, можно что-нибудь наплести: "Я вернулась домой в полночь, ехала другой дорогой, вовсе не через тоннель Альма…"

А вдруг зазвонит телефон? Лу бросило в пот, она скомкала простыню в ногах. Если зазвонит телефон, я не буду снимать трубку. Меня нет. Никого нет дома.

Да нет же, надо сделать как раз наоборот. Предположим, меня не могут застать по телефону: они придут за мной прямо домой. Откройте! Полиция… Я окажусь в ловушке. Нужно снимать трубку. По крайней мере, я буду знать, кто звонит, действительно ли это полиция, на самом ли деле меня засекли. Сбежать и тогда не поздно, сразу после звонка.

Она снова включила радио. Анри Поль не был постоянным шофером Доди, он работал в "Ритце"; "мерседес" был взят напрокат; постоянный водитель уехал первым, совершая обманный маневр. Телохранитель госпитализирован в тяжелом состоянии и не может говорить. Отделение сердечно-сосудистой хирургии больницы Питье-Сальпетриер — одно из лучших в Европе. Семь фотографов из агентств задержаны на месте происшествия и помещены в камеру предварительного заключения до выяснения обстоятельств. Королевская семья находится в это воскресенье в своем замке Балморал, в Шотландии. Королева "потрясена". Приезд в Париж принца Чарльза ожидается в ближайшие часы.

В половине одиннадцатого Лу встала и выпила полчашки молока. Хотелось есть и тошнило. Квартира была затоплена солнечным светом. Она сползла на плиточный пол кухни, скрючилась, обхватив колени руками. Она не собиралась сдаваться. Что-то нужно придумать. Их ничто не остановит, этих торговцев ворованными картинками, они фотографируют вас, когда вы лежите в кровати, когда принимаете ванну, когда стоите в нижнем белье в примерочной, они купят ваших коллег, и те подтвердят, что вы и впрямь очень странная девушка. Мари-Ho не замедлит добавить: она-то уже давно поняла, что вас просто выводят из себя худенькие блондинки, вы же кругленькая брюнетка… Вашу матушку они тоже найдут — нехитрое дело, — и что она скажет, эта сорока? Что до двенадцати-тринадцати лет вы были прелестным ребенком, нежным, послушным, доверчивым, но потом — откуда что взялось: скрытная, замкнутая… Матушка будет говорить без умолку, раз уж в кои-то веки ее слушают: "А еще — не надо записывать, это я так, чтобы вы поняли, — однажды мне позвонили из больницы в Марселе, попросили приехать за ней. Меня как обухом ударило, прибегаю, а она вся бледная, еле стоит на ногах. И что же, вы не поверите, она так и не рассказала мне, — мне, своей матери! — что с ней случилось, как она попала в эту больницу".

Ад. Твои маленькие тайны выставлены напоказ, как барахло на базаре, — копайся всякий кому не лень. И ты тоже выставлена напоказ — полураздетая, не знающая, куда девать руки, толстая и белая от страха.

И это не просто тяжелое время, вопрос трех-четырех месяцев. Это на всю жизнь. Все рухнет, ничто не будет как прежде. От такого клейма не избавишься до конца дней. Сколько ни проживи, ты всегда будешь той, из-за кого погибла принцесса Диана. Врач, булочник, муж, мои еще не рожденные дети — им непременно и с удовольствием расскажут, кто их мать, — все будут показывать на меня, тыкать пальцем: это из-за нее погибла леди Ди, это она спровоцировала аварию и преспокойно уехала.

Лу не позволит общественным обвинителям поймать ее в ловушку. Она не дастся.

Нужно продержаться еще сутки. Она встала, приняла две таблетки могадона и снова легла. Через двадцать четыре часа все станет по-другому. Внизу, в гараже, никакой машины. И меня самой уже не будет в этом доме. Что такое двадцать четыре часа? Двадцать четыре раза по часу?..

Когда Ивон встал, она сделала вид, что спит. Перед уходом он подошел к ней и поцеловал в затылок.

— Хороший прогноз, — прошептал он.

— Там солнце? — спросила Лу, уткнувшись лицом в подушку.

— Я говорю про воскресенье, — сказал Ивон, — на Ла-Манше обещают ветер, будет здорово. До вечера.

Лу услышала, как хлопнула входная дверь. Она встала, поразмышляла, стоит ли убирать постель, все-таки убрала. Было полдевятого.

Вечером она не вернется в Вирофле, независимо от того, получится найти подходящее место на Сене или нет. Она вынула из тайника дорожную сумку. Погода была совсем летней. Она твердо решила уехать как можно быстрее и не оглядываться напоследок. Это только вещи, только мебель, твердила она себе всю ночь напролет и сейчас опять повторяла то же самое.

Она не стала слушать радио. Там могли прозвучать слова, которые она не в силах услышать, и, кроме того, она должна быть предельно собранной. Но она также знала, что не сможет долго выносить тишину.

Она надела одежду, висевшую на спинке стула, ту же, что была на ней вчера: серо-бежевые штаны, котоновую черную рубашку с короткими рукавами.

Одеваясь, она спрашивала себя, не опасно ли ехать туда на "фиате". Могут увидеть, как она рыщет по берегам Сены. И даже если сегодня это не будет выглядеть подозрительно, то потом, когда объявят розыск, многие вспомнят: слушай-ка, а не тот ли "фиат-уно" мы видели в пятницу, он еле полз вдоль реки?..

Я что-нибудь придумаю, сказала себе Лу. Решено. Она оставит машину в Сен-Жермен-ан-Лэ или в Пуасси, возле вокзала, на целый день. На железнодорожных вокзалах есть прокат велосипедов. Она поедет на велосипеде. Порез на пальце будет ей мешать, ну и пусть. Никто не обратит внимания на девушку с велосипедом на берегу Сены прекрасным сентябрьским днем.

Она засунула в сумку мишленовский путеводитель по пригородам Парижа, проверила, на месте ли запас наличных денег, и замерла. Она давно решила уехать, не оставив никакой записки, но сейчас, когда пора было выходить, это показалось ей неосмотрительным. Ивон может подумать, что с ней случилось какое-то несчастье, начать ее искать. Это уж явно лишнее, ее и так ищут.

Она взяла на кухне блокнот и ручку и присела за стол в столовой. Несколько секунд она туда-сюда раскачивалась на стуле. Сейчас не стоило быть нежной. Решившись, она быстро написала: "Не ищи меня".

Потом добавила: "Пожалуйста". Она быстро встала, вырвала страницу, положила ее на стол, на самом виду, возле блокнота.

Взяла обе свои сумки, вынула из сумочки ключи и открыла дверь на лестничную площадку.

— Луиза Леруа? — произнес из темноты мужской голос.

Зажегся свет, и Лу увидела перед собой узкое и острое — точно лезвие бритвы — лицо механика из автомастерской в Сен-Сире.

Она захлопнула за собой дверь.

— Что вам надо? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Что мне надо? — переспросил он. — Ты не узнаешь меня?

— Я вас прекрасно узнала, — сказала она, пытаясь выгадать минуту, чтобы собраться с мыслями. — Почему вы разговариваете со мной на "ты"?

— Не обращай внимания, — ответил он, — я со всеми так разговариваю. Что мне надо… Ты не догадываешься?

— Не имею ни малейшего представления, — сказала она. — Дайте мне пройти, я тороплюсь на работу.

Механик показал взглядом на дорожную сумку в руке Лу.

— Заметно, — проговорил он, — торопишься смыться? Я тоже должен был быть на работе. Но иногда что-то нарушает наши планы. Такое случается.

Лу развернулась и начала трезвонить в дверь.

— Я позову мужа, — пригрозила она.

Механик только усмехнулся.

— Твоего мужа нет дома, — сказал он. — Я видел, что в половине девятого он уехал, как всегда, на своей "ямахе". Впрочем, он тебе не муж. Я навел справки. Я знаю часы работы его лавки, с девяти до девятнадцати, я туда даже наведался, "Ботик", в Монруже. Давай войдем, это хорошая мысль. Надо поговорить.

Боясь, что их кто-нибудь услышит, Лу открыла дверь. Руки у нее дрожали. Механик вошел за ней, закрыл дверь. От него пахло кожей, потом и табаком.

Лу подошла к столу, обернулась и встретила взгляд механика. Она готова была поклясться, что у него с собой нож.

— Не дергайся, — сказал он, — я не сделаю тебе ничего плохого. Но вот в чем штука: я знаю, кто был за рулем машины-помехи, которую ищут все полицейские, в ночь с тридцатого на тридцать первое августа на въезде в тоннель Альма. Полагаю, об этом мало кому известно. И нахожу это несправедливым, потому что на свете очень много людей, которым хотелось бы это узнать.

— А при чем здесь я? — спросила Лу.

— Дай мне договорить, — продолжал механик. — Не впадай в панику, я не прошу тебя заявлять в полицию, я и сам не люблю легавых. Нет, я просто хочу, чтобы ты пошла со мной к одному человеку из "Пари-матч" и все рассказала, в обмен на миллион франков, которые мы поделим, ты и я, перед тем как окончательно распрощаться. Три четверти мне, потому что это я придумал, и четверть тебе, чтобы ты смогла нормально устроиться где-нибудь в другом месте.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Лу быстрее, чем следовало бы. — Я не имею к этой аварии никакого отношения.

— Из-за тебя мы попусту теряем время, — с расстановкой произнес механик. — Ты можешь объяснить, где грохнула задний левый фонарь тридцать первого в первом часу ночи? И где поцарапала кузов?

— Я обнаружила свою машину в таком состоянии в понедельник утром, — сказала Лу. — Кто-то въехал в нее ночью. Я оставила ее на улице.

— Ну конечно, — начал он. — Машина, которую ты всегда оставляешь в гараже, внизу…

— В ночь аварии я была дома, — перебила она, — здесь. По субботам я не работаю, я отдыхаю.

— Обычно не работаешь, — уточнил он. — Не старайся, я все знаю. Это не совсем правда, что ты не работаешь по субботам. Ты работаешь через субботу, большей частью по утрам, а иногда всю субботу целиком, в те дни, когда Анжела открывает ресторан вечером, для всяких торжеств. И как раз в субботу, тридцатого, в ресторане отмечали день рождения. Было тридцать пять человек.

— Ничего не понимаю, — пробормотала Лу. — Это какая-то ошибка.

Она увидела, как сузились глаза Индейца.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, мы заявим копам, что у "фиата-уно" номер 1904 VK 92 в понедельник первого сентября был вдребезги разбит задний левый фонарь и поцарапана левая сторона кузова. Все. Я не собираюсь сидеть тут целый день. Да, я сообщу также, что хозяйка "фиата", Луиза Ориган, в автомастерской назвалась чужим именем.

Лу не нашлась что сказать. Она посмотрела на записку, оставленную на середине стола, и перевернула листок.

— К тому же у меня в руках бесценная бумага, — продолжал Индеец. — Бумага, которая послужит доказательством. У моего босса есть тетрадь на спирали, в которую он записывает все машины, которыми мы занимаемся, марку, номер, владельца. Отдельная страница на каждый день.

Он похлопал ладонью по своей куртке из коричневой кожи, где-то возле сердца.

— Тут как раз страница за первое сентября, где записано все, что многих интересует: "фиат-уно", номер 1904 VK 92, заменить задний левый фонарь, перекрасить левую сторону кузова, Луиза Леруа…

— Я предпочитаю все-таки пойти к копам, — сказала Лу.

— Ну и славно, — сказал Индеец, — хватит валять дурака. Думаешь, я любезно подвезу тебя до ближайшего комиссариата? Думаешь, что все решаешь ты? Ошибаешься. Через пару дней ты у меня станешь паинькой, дорогуша. Незачем дарить информацию, которая стоит таких денег.

— Я не хочу встречаться с журналистом, — сказала Лу, — не хочу, чтобы меня фотографировали.

— А ты полагаешь, что копы защитят тебя от журналистов? — спросил Индеец. — Ошибаешься. Если ты обо всем расскажешь полиции, тебя не только осудят за побег и неоказание помощи пострадавшим при автоаварии, а это тянет на несколько лет, но делу дадут максимум огласки. Копы себе в этом не откажут. Им тоже нужны деньги, а ты как думала? Пресса будет ходить за тобой до конца твоих дней. Еще бы: девчонка, которая стала причиной смерти леди Ди! За тобой будет ходить вся пресса, пресса всего мира. Тогда как у меня ты засветишься всего один раз, и баста. Расскажешь, как было дело, и мы смываемся. Устроишься на новом месте, где тебя знать не знают. Да, у меня есть один канал, чтобы получить новый паспорт, — дороговато, конечно, но зато очень быстро и надежно.

— Мне надо подумать, — сказала Лу.

Она села за стол, откинулась на спинку стула, свесив руки. Она чувствовала себя разбитой, в голове было пусто.

— Думай, — сказал Индеец. — Я не тороплюсь.

Он прислонился к окну, не сводя с нее глаз.

— Ваш план не сработает, — сказала Лу, избегая его взгляда. — Вы же понимаете, что все линии "Пари-матч" прослушиваются. Полиция поймает журналиста, и мы окажемся за решеткой, я за… а вы за похищение, насильственные действия…

— Не думай, что имеешь дело с салагой, — сказал механик. — Я все учел. Ты права, конечно, ты выдашь свою сенсацию не по телефону. Мы назначим встречу, ты, я и журналист, в каком-нибудь тихом местечке. Ты расскажешь свою историю. Имя называть не нужно, просто скажешь: Луиза Леруа, или как там ты хочешь. Он, наверно, запишет твой рассказ и сделает несколько фотографий.

Лу покачала головой, она по-прежнему смотрела в стол перед собой.

— Все, — сказал Индеец, отходя от окна. — Хватит думать, пошли. Сматываемся, вместе с твоим фиатишкой.

Лу словно бы ожила.

— Мы не можем ехать на этой машине, — сказала она, — от нее нужно избавиться, и как можно быстрее.

— Избавиться, избавиться, — повторил Индеец. — Я согласен, сейчас не время подставляться. Но эта тачка тоже ценится на вес золота, мы не можем сбагрить ее. Мы ее аккуратненько спрячем, мне она может понадобиться — как вещественное доказательство. Допустим, журналист будет сомневаться, потребует фактов. Или, положим, тебе удастся от меня сбежать, и я тут же напишу копам: хотите знать, где "фиат"? Ничего проще…

Лу выпрямилась и посмотрела ему в глаза:

— Я предлагаю вам сделать по-другому. Вы откажетесь от своего плана, а я… я буду вашей.

Индеец расхохотался. Во дает! Он покачал головой:

— Ты ошиблась, цыпочка! Не хочу показаться тебе высокомерным, но надо совсем меня не знать, чтобы попытаться взять этим. Давай, давай, поторапливайся. Еще одно, прежде чем смыться, — записка. Пару слов на прощание.

Он перевернул листок из блокнота и прочел то, что Лу пыталась утаить от него.

— Прекрасно, — сказал он, положив листок на видное место, на стол. — Я собирался заставить тебя написать твоему мужику, чтобы он не очень беспокоился, но вижу, ты догадалась сама. Не буду тебе диктовать ничего другого.

— Я забыла подписаться, — сказала Лу, пододвинув к себе листок, и дописала: "Луиза". Не успела она положить ручку, как он ударил ее кулаком в плечо так, что она чуть не упала со стула.

— Ты издеваешься надо мной, — прошипел Индеец. — Твои уловки шиты белыми нитками. Ты все перепишешь и подпишешься: Лу, а не Луиза. Я навел справки, говорю же тебе.

Он схватил бумагу.

— Давай, — велел он, — живо. Не тяни время.

— Вы не видите, что меня трясет? — сказала Лу. — Если хотите, чтобы мы все сделали быстро, не пугайте меня.

— Давай, — сказал Индеец чуть мягче. — Пиши то же самое.

Лу переписала намеренно жестокие слова — обоюдоострые, от которых было больно ей самой. Индеец сравнил оба листка.

— Ты не изменила почерк, — заметил он, — это хорошо.

Он смял первый листок и засунул в карман джинсов.

— Сиди, — сказал он. — Я посмотрю, что за барахло ты взяла с собой.

Он поставил на стол ее дорожную сумку, открыл, посмотрел, что внутри, вытащил косметичку и изучил ее содержимое. Не говоря ни слова, вынул оттуда маленькие ножницы и тоже сунул к себе в карман. Закрыл косметичку, убрал ее обратно, застегнул сумку.

— Пошли, — сказал он.

Лу встала. Ее сумка-торбочка так и висела у нее на плече, все те десять минут, что она пыталась договориться с Индейцем. Он отобрал и ее, дернув за узкий ремешок. Лу не ожидала этого, он застал ее врасплох.

— Эту сумку я тоже возьму, — заявил Индеец. — Кое-что оттуда мне скоро понадобится: ключи от твоего "фиата", от гаража, пульт для ворот…

— Там есть вещи, которые мне нужны, — сказала Лу, — особенно если придется уехать за границу: мое удостоверение личности, бумажник.

— После разберемся, — сказал механик.

Он протянул Лу открытую торбочку:

— Вынь мне для начала ключи от гаража и машины. И от квартиры, естественно.

Лу повиновалась. Индеец повесил торбочку себе на плечо, левой рукой взял дорожную сумку. Перед дверью он замедлил шаг.

— Спокойно пойдешь со мной до гаража, — предупредил он. — И если мы кого-то встретим, ты не пикнешь. Только попробуй заорать! Если мне придется бежать, если меня сцапают, знаешь, что я скажу копам? Я скажу: я как раз уговаривал ее пойти в полицию. Ей есть что рассказать, а у меня есть бумага, которая вас наверняка заинтересует.

Он пропустил Лу вперед и держал ее за руку, пока закрывал дверь.

В лифте он сразу нажал на кнопку "подвал", словно знал дом как свои пять пальцев. Лу старалась не упустить ни одного его движения. Они вышли в темный коридор с гаражными отсеками. Индеец не стал нашаривать выключатель, казалось, он все здесь давно изучил.

В гараже он зажег свет, взял Лу за локоть и подвел к багажнику.

— Наверно, тебе это не очень понравится, — сказал он, — но ехать придется здесь.

Он открыл багажник.

Лу шагнула назад:

— Вы не можете запереть меня там!

— Всего на пару часов, — ответил Индеец. — Его рука держала локоть Лу словно тиски.

— Но я не понимаю зачем, — закричала Лу. — Давайте я сяду назад. Если вы хотите, чтобы меня не было видно, я… я лягу на пол…

— Ты слишком много споришь, — сказал Индеец.

Он вынул из кармана что-то вроде ремешка — видно было плохо, он все делал быстро — и связал ей запястья. Лу понимала, что, если она закричит, он убьет ее. Потом он два раза обернул ей лицо какой-то косынкой и завязал узел. Движения его были быстрыми и точными. Без особых церемоний он затолкал Лу в багажник, немного сдвинул ткань, чтобы освободить нос, и захлопнул крышку.

Лу заплакала навзрыд. У нее болело правое бедро, наверно, падая она ударилась о край багажника. Она услышала, как завелся двигатель; машина тронулась, вырулила и стала набирать скорость.

Она долго плакала в темноте. Щеки были мокры от слез. Она крепилась изо всех сил, когда обнаружила на своей лестничной площадке механика из мастерской, и потом, когда поняла, что ему от нее нужно, — именно от этого она всячески пыталась увернуться последние три недели. Но когда ее схватили, связали, и, как сверток, швырнули в багажник, она сдалась. Ей вспомнилась старая истина: мужчина и женщина могут быть наравне до тех пор, пока мужчина не поднимет на женщину руку. Правило, знакомое сызмала, — ей казалось, она уже вытравила его из памяти.

Она пошевелила подбородком, насколько это было возможно, и после долгих усилий чуть ослабила узел.

Машина двигалась ровно, наверно, они уже выехали из города и катили куда-то в сторону полей и лесов. Понемногу Лу успокоилась.

Когда он закинул ее в багажник, она упала на спину, ноги оказались притянуты к животу, колени прижаты друг к другу. Крышка захлопнулась, и она очутилась в ящике, как будто подогнанном под ее размеры. Этот багажник, который раньше казался таким большим, багажник ее машины, был ей едва впору, по длине, ширине, высоте, и то если подобрать ноги. Она лежала в такой позе, потому что никак иначе лежать не могла. Она попробовала перевернуться, но ничего не вышло. Невозможно было лечь на бок, свернувшись калачиком, ни вытянуться, ни распрямить спину. Спина упиралась в пол багажника, но поскольку места было мало, пришлось согнуть шею и приподнять голову.

Хорошо хоть косынка завязана впереди, около рта. С узлом на затылке лежать было бы еще неудобней. Очевидно, Индеец все продумал, все просчитал: ее рост метр семьдесят три, вес шестьдесят шесть килограммов, размеры багажника "фиата-уно", как лучше завязать косынку…

Все не так ужасно, сказала себе Лу. Я могу дышать, мне не так уж и плохо. Шума меньше, чем она себе представляла, он не оглушал ее. Даже хорошо, что багажник тесный. На поворотах она упиралась в стенки то ногами, то головой. В "мерседесе" было бы куда хуже, говорила она. В огромном багажнике меня бы мотало туда-сюда, било бы о стенки — я точно свихнулась бы.

Ее беспокоило только, что придется пролежать так несколько часов, не меняя положения. Каждая выбоина отдавалась в ее теле; прижавшись спиной к железному полу, она чувствовала каждую неровность дороги, каждый камешек на шоссе. Ничего, повторяла она. Все нормально.

Время, которое она провела в багажнике, казалось ей бесконечным, трудно было понять, сколько часов прошло — два или шесть. Проносились в памяти какие-то обрывки рассказов о людях, побывавших в плену или долгое время находившихся под завалом. Когда ты один в темноте и невозможно узнать, который теперь час, надо попытаться сохранить представление о времени, включить свои внутренние часы, определиться во времени суток, потом в календаре, потом… Пятница, девятнадцатое сентября, — начала Лу. Он заявился ко мне около девяти, мы вышли из дома примерно через полчаса. Сейчас, наверно, почти полдень. Пятница, девятнадцатое сентября, середина дня, где-то так.

Она вспомнила еще, что расчеты всегда оказывались неверны. Освободившись из заточения, люди удивлялись своей ошибке — в действительности времени прошло гораздо больше или гораздо меньше, чем им казалось.

Она попыталась определить и свое местонахождение — по звукам, которые доносились снаружи. Это оказалось еще труднее — она слышала только ближайшие звуки: шорох колес по асфальту, стук мелких камешков по машине. Вот если бы двигатель перестал работать и автомобиль надолго остановился, догадаться было бы проще. Но водитель не собирался останавливаться. Лу не могла даже различить на слух, одни ли они на дороге или в потоке других машин на забитом шоссе.

У нее болели колени — ноги приходилось держать согнутыми; болел затылок и плечи. Это не так страшно, снова подумала она. Моей жизни ничто не угрожает. Этот человек не может просто избавиться от меня: не убьет же он курицу, несущую золотые яйца. Я нужна ему, я должна постоянно помнить об этом. Я — его деньги.

Но перед глазами тут же возникала картина: она стоит перед журналистом, охотником за сенсациями, он заставляет ее говорить, повторять, перечислять подробности, фотографирует ее. Она этого не хотела.

Она этого не хотела. Она не будет говорить. Вот как она поступит — дождется встречи с журналистом и объяснит ему: "Мне нечего вам рассказать, я ничего не видела, этот человек шантажирует меня ради денег, и ему наплевать, что я не имею к этой аварии никакого отношения; он похитил меня, но с таким же успехом мог похитить кого угодно…"

И что тогда? Шантажист может съехать с катушек, разозлиться и наброситься на Лу и на журналиста. Или сбежит, поняв, что его план провалился.

Так он тебе и сбежит. Эта скотина все обдумал и, конечно, не растеряется. С него станется привлечь журналиста на свою сторону, и Лу окажется лицом к лицу с двумя тварями вместо одной. "Строит из себя невинную, — скажет Индеец. — Естественно. На ее месте вы бы делали то же самое. Она три недели молчала, она, понимаете ли, не хочет ничего говорить. Как вы думаете — почему? Потому что ей есть что скрывать, кой-какие грешки… Вот что я вам предлагаю: проверим, все очень просто, и вы увидите, кто говорит правду".

В эту минуту "фиат" сбросил скорость. Секунда, еще одна — и двигатель затих.

Лу вся сжалась от страха. Она услышала, как дверца открылась и закрылась, щелкнул замок. А потом ничего.

Никогда еще ей не было так страшно. Она подумала: машина в огне, услышала треск пламени. В нос ударил запах бензина.

Проходили минуты или часы. Она как-то обмякла, может быть, потеряла сознание. Очнулась она от легкого прикосновения и долго не понимала, что это: ее обдувал ветерок.

Где-то в отдалении послышался гул двигателя. Она вздохнула с облегчением — гул приближался. Вскоре машина остановилась, двигатель заглушили. Прошла еще одна бесконечная минута, потом хлопнула дверца, и багажник распахнулся. Перед ней стоял Индеец; Лу закрыла глаза.

— Давай, — сказал механик, — небольшой передых.

Лу открыла глаза. Она увидела над собой листву, лиственный свод, где-то далеко. Пахло лесом, землей. Можно было наконец разогнуть ноги. Индеец снял с ее рук ремень, а заодно снял и часы — их он сунул к себе в карман. Развязал платок.

— Выходим, — сказал он.

Когда Лу села, у нее вновь заболело бедро. Кружилась голова. "Фиат" стоял на какой-то поляне, в лесу. Рядом стояла еще какая-то машина темно-синего цвета. Солнце проглядывало сквозь ветки деревьев. Слышалось только, как ветер гулял между веток и пели птицы.

— Где мы? — спросила она.

— В Гренландии, разве не узнаешь? — ответил Индеец. — Вылезай, я остановился из-за тебя, чтобы ты могла размять ноги. Поторапливайся. У тебя пять минут, не больше.

Лу кое-как вылезла из багажника, ступила на землю и рухнула. Ноги ее не держали.

— Это пройдет, — невозмутимо сказал Индеец.

Лу вытянула сначала одну ногу, затем другую. Ноги слушались.

— Суставы одеревенели, — сказал он, — вот и все.

— Откуда вы знаете? — спросила она, пытаясь выпрямиться. Она не хотела лежать у ног этого человека. — Вас тоже запирали в багажник?

— Не твое дело, — ответил Индеец. — Хочешь есть, пить?

— Нет, — проговорила Лу. — Все, я больше не выдержу.

— Советую тебе походить немного, — сказал он, — мы пока не приехали. Тебе придется еще сколько-то времени побыть взаперти.

Лу с трудом сдержала слезы. Она встала на колени, потом на ноги, держась руками за багажник. Повязка на ее левом пальце была в крови. Она медленно сделала несколько шагов. Как мало нужно, чтобы превратить человека в развалину, подумала она. В калеку.

Сколько же раз она видела фильмы, где пленники выпрыгивали из своих нор, как чертики из бутылки, тремя мастерскими ударами сбивали с ног тюремщиков и те, словно кегли, валились на землю один за другим. Индеец не спускал с нее глаз и курил, облокотившись на "фиат".

Он посмотрел на часы, раздавил сигарету и хлопнул в ладоши.

— Все, перемена закончилась, — объявил он.

Лу вернулась к нему, не сказав ни слова. У нее не было сил посмотреть ему в лицо.

— Нет, — сказал он, когда она подошла к "фиату", — теперь у тебя будет другая карета, принцесса.

Он открыл багажник темно-синей машины:

— Тебе тут будет лучше. Это "пежо", в нем больше места.

Видно было, что багажником много пользовались. В нем валялась старая канистра, обрывки картона, пожелтевшие газеты.

Лу не решалась залезть туда.

— Ты сама залезешь или тебе помочь? — резко сказал Индеец.

Она с трудом вскарабкалась внутрь.

— Дай руки, — потребовал он и, увидев повязку на пальце, спросил: — Что это у тебя?

— Вам это правда интересно? — ответила она.

Он снова стянул ей руки, завязал платок. Она испугалась, что крышка багажника ударит по голове, и забилась в самую глубину. Пахло бензином и грязью. Индеец поднял руку и сказал:

— Мне надо кое-что сделать, это не займет много времени. — И захлопнул крышку.

Лу услышала, как он завел "фиат" и уехал. Здесь можно свернуться калачиком, все остальное не имеет значения. Она потерлась щекой о пластмассовую канистру под головой, пытаясь ослабить косынку на лице. Мысленно она видела, как "фиат" медленно тонет в мутной воде. Ей было все равно.

Она мельком подумала об Ивоне, словно вспоминая о давно ушедшей жизни, далеком прошлом. Ивон ничем не мог ей помочь. Она сама решила уехать.

Нельзя бежать, повторяла она себе, но остановиться не могла. Пробежала одну улицу, другую, более широкую, и только увидев прохожих, заставила себя перейти на обычный шаг. Было тепло. Должно быть, уже двенадцать. На часы она посмотрит потом, а сейчас нужно идти вперед.

Она дошла до ярко освещенной улицы и зашагала по ней — прямо, все время прямо, не имея ни малейшего представления о том, где она находится и куда идет, и спустя пять — десять минут увидела то, что надеялась увидеть, выскочив из гостиницы, — станцию метро. Увидела, что двери еще не закрыты, и быстро нырнула внутрь.

Она ринулась по ступенькам — один пролет, еще один, — повернула в переход и остановилась у турникета. Привычным движением открыла сумочку, вынула кошелек. Билетики, которые она носила с собой, лежали на своем месте, она достала один и сунула его в турникет.

Кто-то рядом с ней делал то же самое, Лу не взглянула в его сторону.

Тоннель. Десять метров, и попадаешь на платформу. С обеих сторон висели привычные белые и синие указатели станций в том и другом направлении. Скользнув глазами по названиям, Лу выбрала ту линию, которая длиннее.

На платформе было пятнадцать — двадцать пассажиров. Лу прочитала название станции: "Обервилье-Пантен-Катршемен". А теперь — который час, сказала себе она. Она нашла часы в глубине своей сумки. Двадцать минут двенадцатого. Подошел поезд, она вошла в вагон, по-прежнему держа часы в руке.

Понятно, что нужно делать, — спрятаться, на много дней и много ночей. Из таблички в центре вагона с названиями станций она узнала, что едет к Иври или Вильжюифу. Да, здесь вилка, вспомнила она, линия разветвляется. Ей было все равно, куда идет поезд, в Иври или Вильжюиф. Она просто сойдет как можно дальше, на конечной станции. Времени достаточно.

Одна мысль не давала ей покоя: не забыла ли она какой-нибудь мелочи, которая выдаст ее с головой. Прижав к себе сумочку, положив дорожную сумку на колени, она перебирала в памяти те полчаса или час, что провела в гостинице.

В какой гостинице — она не знала; на какой улице — тоже не знала, и это ее отчасти успокаивало, как будто незнание того, где произошел этот ужас, делало ее к нему непричастной, стирало начисто ее присутствие там — я не знаю, я там не была — и поможет со временем стереть из памяти все воспоминания. Не понимаю, о чем речь, понятия не имею.

Если она и вправду не оставила за собой ничего, что могло бы выдать ее, если нет никаких улик, то кому придет в голову, что она имеет какое-то отношение к человеку, который утонул в ванне, судя по всему — покончил с собой, к этому утопленнику или к статной блондинке, разбившейся в "мерседесе". Немыслимо: она, Луиза Леруа, Луизон, без работы, без денег, без жилья, причастна к таким событиям? Немыслимо.

Поезд остановился. Подняв глаза, Лу увидела на стене название станции "Восточный вокзал-Верден". В два прыжка она оказалась на платформе. Конечно же вокзал! Сесть на поезд, уехать. Если сейчас нет поездов, переночую на вокзале. Рядом с вокзалом. В привокзальной гостинице. А завтра сяду в первый же поезд.

Чтобы выйти к вокзалу, нужно было подняться наверх, по эскалаторам, через оранжевые тоннели. Стены были облицованы оранжевой плиткой, до того яркой, что Лу на какую-то секунду засомневалась, не ошиблась ли она и не попала ли в какой-нибудь торговый центр или кинотеатр. Никогда она не видела в метро такого оттенка.

Она вышла на свежий воздух, к зданию вокзала. Вошла в зал и невольно ускорила шаг. Чтобы попасть на перрон, надо было пройти около ста метров, у всех на виду, при полном свете.

Но не раздалось ни одного свистка, никто не устремился за Лу. Среди людей, бродивших по вокзалу, многие были без вещей и никуда не спешили, но немало было и таких, как Лу, — на перепутье.

Ее затрясло. Озябла, сказала она про себя. Хочу есть.

Она прошла до конца длинный и узкий зал, вышла в более просторный — а дальше темнота и перрон. Кажется, никто не провожал ее взглядом. Она поискала в сумке ветровку, похолодев при мысли, что ее там нет. Но она была на месте, скомканная, превратившаяся в жалкую тряпку, от нее пахло бензином и тоской. Лу с облегчением надела ее, придерживая коленями обе сумки.

Она подошла к огромному табло с расписанием отбывающих поездов. Утренний поезд в Базель в 6.40, в Вену в 7.49, в Бонн в 6.55 и единственный ночной поезд, который уже подали на перрон, в Страсбург, в 0.21.

Базель, Бонн, Вена — эти поезда не для нее. Другая страна, граница, паспортный контроль, нет.

А вот Страсбург — это да, это легко. Она вдруг задумалась, на месте ли деньги, которые она день за днем складывала в кошелек в последние недели той, прежней жизни. Она открыла торбочку. Три тысячи с чем-то, все на месте. Скот, бандит, шантажист — но не вор.

Поезд Париж—Страсбург шел через Коммерси, Туль, Нанси-город, Люневиль, Сарбур, Саверн и дальше уже в Страсбург. Так было написано на табло. Почему Нанси-город, а не Туль-город или Страсбург-город, Лу разберется потом. Сейчас в голове ее сидел другой вопрос, она не знала, где выйти, в Нанси или в Страсбурге, — неосознанно она выбирала большие города и отвергала другие.

В поезде будет время подумать. Она купила в единственной открытой кассе билет до Страсбурга в одну сторону, второй класс, да, нет, сидячее место. Лучше для некурящих. И, если есть, расписание, пожалуйста.

Еще она купила в автомате "Оранжину" и мадленки из Коммерси. Не иначе как потому, что прочитала на табло "Коммерси", сказала она себе. Она никогда не покупала мадленки — вот еще, зачем они ей. Впрочем, она к ним и не притронулась, засунула в сумку вместе с банкой "Оранжины".

Без трех минут двенадцать. До отхода поезда оставалось достаточно времени, больше двадцати минут. Лу бросила взгляд на рисунки-указатели: метро, автобус, такси, справочная, туалеты. А туалеты в полночь открыты?

— Закроются в час, — сказала служащая. — Как и все на вокзале. Два франка. В час закрывается все.

Это была какая-то блеклая блондинка, с подстриженными ежиком волосами, которая как будто окунулась в хлорку, судя по виду и запаху. Что-то вроде безжалостной медсестры — она наверняка унюхает запах дыма. Черт с ней, подумала Лу. Два разных вида дыма она различить не сможет.

Лу закрылась, опустила крышку унитаза и села на нее. В глубине своей большой сумки, перевернув вверх дном все вещи, нашла сигареты и зажигалку Индейца. Закурила, затянулась, и ее чуть не вывернуло наизнанку. Успокойся, урезонила она себя. Ты куришь не его сигарету. До этой сигареты он не дотрагивался, это просто "Житан", обыкновенные "Житан". Но затянуться второй раз не смогла. Она положила на пол зажженную сигарету, вынула из сумки листок из гаража и поднесла к нему зажигалку. Листок, вырванный из толстой тетради на спирали. Порвать на мелкие кусочки. Но она остановила свой порыв. Надо прочитать, что там написано. Простой шариковой ручкой крупно и жирно выведено: "Фиат-уно" № 1904 VK 92, Луиза Леруа. Перекраска левой стороны кузова (царапина 2 метра). Замена заднего фонаря.

Лу встала, развернулась, подняла крышку унитаза, подожгла бумагу и держала листок над водой до тех пор, пока огонь не лизнул ей пальцы. Она спустила воду, подождала, спустила еще раз.

Она пошла к выходу, все еще с зажженной сигаретой в руках, ожидая, что сейчас ей напомнят о правилах поведения. Но мадам Хлорка ожесточенно надраивала умывальник, повернувшись спиной, и просто ответила: "До свидания".

Лу отошла на десять метров и раздавила сигарету. На вокзале появились пассажиры другого сорта, с сумками в руках, и решительным шагом направились к поезду Париж—Страсбург. Она влилась в толпу и вошла в свой вагон, второй класс, для некурящих, единственный в поезде, состоявшем в основном из спальных вагонов.

Это был вагон старого образца, с купе. Лу позаботилась о том, чтобы разместиться в пустом купе, но едва она села, как к ней присоединился еще один пассажир, какой-то брюнет, который поприветствовал ее начальственным кивком головы. Жгучий брюнет.

Ей захотелось пересесть, но она запретила себе даже думать об этом. Она считала минуты до того, как поезд тронется, и уже боялась этого пассажира, еще немного, и она выскочила бы из поезда, но куда ей было идти? Лу забилась в угол, около окна. Даже когда в купе никого нет, хочется забиться в угол. Она посмотрела в окно: темный перрон в черной ночи.

Сейчас начнутся бесконечные вопросы. В Нанси, к матери — сразу пришло в голову Лу. У меня в Нанси живет мать, я езжу туда каждое воскресенье. На этом спокойной ночи, месье, я так хочу спать, что валюсь с ног. Спасибо, вам тоже.

Но мужчина молчал. Вид у него был совсем не сонный, он достал газету из небольшого портфеля и развернул ее перед собой. Классика жанра, подумала Лу. Так даже лучше.

Брюнет испанского типа в поезде на Страсбург, и думает, я ничего не замечу. Поезд тронулся, Лу прижала к себе обе сумки, как мамаша своих детей, откинула голову назад и закрыла глаза. Тяжело бодрствовать четыре часа, притворяясь спящей, сидеть не шелохнувшись, с закрытыми глазами. Может быть, холод не даст заснуть.

Она выпрямилась, сняла куртку, положила ее в сумку и вновь содрогнулась от страха. Сверху, рядом с мадленками, она увидела бумажник Индейца. Если сосед вдруг скажет: "Таможенная служба Франции, предъявите багаж", — готово, ее песенка спета. Или таможня Германии, Бельгии — все равно.

Насколько можно небрежнее она встала, сказала: "Простите", изобразив что-то вроде улыбки, и пошла в конец коридора. Снова закрылась. Дикость какая-то, подумала она, беглец чувствует себя на свободе, только запершись в туалете.

Она потратила не больше минуты на то, чтобы изучить содержимое бумажника. Купюры, много купюр — она не стала считать. Из документов — лишь водительские права на имя Пьера-Мари Мерсье, и у Лу тут же возникло убеждение, что имя это не настоящее. На правах была фотография Индейца, но слишком новая для старых прав, слишком белая и слишком черная. И кроме того, в любом случае Индеец не мог быть Пьером-Мари. Его не могли так звать. Тем более Пьер-Мари Мерсье.

Лу вынула водительские права неизвестного покойника из потускневшей пластиковой обложки, нагнулась над унитазом и разорвала их на крошечные кусочки. Она чуть не заплакала, разрывая на четыре части фотографию. К счастью, сказала она себе, прошли те времена, когда вода сливалась прямо на рельсы. Даже в вагоне старого образца. Все, покончено с этим острым взглядом, с этой маской ирокеза. Конец, подчистую.

Она порылась в сумке, рассмотрела все вещи Индейца, которые забрала с собой. Ключи тоже могут послужить уликой, ключи от "пежо" и от той хаты. И черные часы. И пачка "Житан", и зажигалка — на них уйма отпечатков пальцев.

Она прошла еще два вагона, пока не дошла до спальных мест. В середине коридора она приоткрыла окно и вышвырнула ключи в темноту. Самая главная улика. Вроде никого рядом нет, все, наверно, спят. Лу выбросила также обложку от водительских прав, часы, сигареты, зажигалку. Она замерзла и почти услышала рядом голос испанца с газетой: "Что, дышим воздухом? Любуемся пейзажем?"

Покоя не будет, говорила она себе, все время начеку, вечное подполье. Без конца просчитывать, предупреждать опасность и опережать ее. Всегда наготове, днем и ночью. Из последних сил.

Она вернулась в свое купе, избегая встречаться взглядом с соседом, который по-прежнему делал вид, что читает газету, и снова пристроилась спать, как мамаша с детьми. Нет, это ясно как день, его не могли звать Пьер-Мари. Такое имя могли носить Ивон или Ренан, в их семействе сплошные Жан-Мари и Эрве-Мари, есть и дедушка Мари-Пьер, и дядя Мари-Армель.

Парень, которому нечего было терять, — только это Лу и знает о нем. И который решился потерять все, до последнего. Отрезать себе путь назад — это единственное, чем он тешил себя.

Сколько ему лет? Трудно сказать. Где-то за сорок, не меньше, хотя выглядел он моложе. Наверно, потому, что был худой, мускулистый, хоть сила и не бросалась в глаза.

Злой? Да нет, скорее холодный, чем злой. Скорее желчный.

Лу почувствовала движение воздуха на руке и открыла глаза. Испанец стоял над ней.

— Я хотел только узнать по вашим часам, сколько времени, — сказал он. — Не беспокойтесь, я уже увидел. Мои часы остановились, а мне надо выйти в Нанси. Я, похоже, заснул. Но все хорошо, сейчас половина четвертого, мы еще не проехали Туль. Простите, я вас разбудил.

Он снова сел. Лу проспала три часа кряду, не заметив, что дорожная сумка соскользнула на пол. Она проснулась только в Коммерси.

Когда поезд остановился в Туле, она встала. С огромным трудом заставила себя, проходя мимо, сказать испанцу: "Счастливо доехать". Она ожидала услышать что-нибудь вроде: "Для вас путешествие закончилось, мадемуазель", но нет: "Спасибо, — ответил мужчина, — вам повезло, вы уже приехали".

Лу увидела, что еще двое пассажиров, как и она, выходят в Туле. Как называются здешние жители, тульянцы? Она знала, который час — без четверти четыре, но все-таки подняла глаза, посмотрела на вокзальные часы, висевшие над закрытыми кассами, и со всей отчетливостью поняла: в это время невозможно выйти в незнакомом городе и остаться незамеченной.

Она приглядела себе скамейку в углу. Но свет стал гаснуть, послышался звон ключей, очевидно, вокзал закрывался. Она вышла в ночь. Нужно найти комнату, где-нибудь скрыться, запереть за собой дверь.

Рядом с автостоянкой на привокзальной площади она не заметила ни одной гостиницы. Несколько минут она шла куда глаза глядят, миновала отель "Европа", явно закрытый, и начала уже думать, что ей так и придется бродить до утра, как вдруг обнаружила более гостеприимное заведение. "Комнаты в любое время" — написано было на картонке, висевшей на гвозде около двери.

Она нажала на звонок, дверь открыл старик в серовато-голубом пепельном костюме, с голубовато-серыми пепельными волосами.

— У вас написано "комнаты в любое время", — пробормотала Лу.

— Прекрасно, — любезнейшим тоном ответил старик, — в любое время означает именно без десяти четыре. Вы одна?

— Да, — ответила Лу.

— Я хотел спросить, вы одна сошли с этого поезда? — уточнил хозяин комнат.

— Нет, — сказала Лу.

— Тогда оставим дверь открытой еще на пять минут, — сказал старик. — Одноместный номер с горячей водой вам подойдет? Вы предпочитаете с душем? С ванной?

— Нет, ванны не надо, — нервно сказала Лу. — С горячей водой, прекрасно. Там есть радио?

— Во всех номерах есть радио и телевизор, — сказал старик, протягивая руку за сумкой. — Я провожу вас.

— Нет, — сказала Лу, отшатнувшись, — не поднимайтесь, видите, у меня нет другого багажа.

Старик протянул ей ключи.

— Номер двадцать один, третий этаж, — сказал он. — Спокойной ночи, мадам.

Лу поискала частоту "Франс-Инфо" на радиоприемнике, стоявшем на ночном столике, и попала на нее как раз в тот момент, когда заканчивался четырехчасовой выпуск новостей. Сегодня воскресенье, вспомнила она. Впрочем, воскресенье не воскресенье, после полуночи новости выходят каждые полчаса. Она подождет половины пятого.

Она пошла в туалет почистить зубы, мысленно подсчитывая: и шести часов не прошло с тех пор, как она приняла ванну.

Вид эмали и кранов был для нее почти невыносим, она быстро закончила с умыванием и легла в кровать, в футболке, оставив свет и радио, которое заливалось песнями в двадцати сантиметрах от ее правого уха.

Она проснулась без малого в семь, свет по-прежнему горел, по радио уже не пели, а говорили, все так же над самым ухом. Она послушала с полчаса.

В Иерусалиме сохраняется напряженная обстановка после нападения в пятницу на еврейских поселенцев. Израильское правительство пока никак не отреагировало на происшедшее. В Польше проходят парламентские выборы. Похоже, ни одна из крупных политических партий не сможет набрать большинства голосов. Голосуют также в Сербии, выбирают нового президента вместо Слободана Милошевича, который не имел права выставить свою кандидатуру в третий раз. В Сербии также должны переизбрать депутатов законодательного собрания: и вот здесь у партии Милошевича неплохие шансы на победу. В это воскресенье отмечают День культурного наследия. Вход во все государственные музеи бесплатный, разрешено посещать даже те памятники культуры, которые обычно закрыты для публики.

Иерусалим: сохраняется напряженная обстановка, ситуация остается взрывоопасной. Проходят выборы в Польше, в Сербии…

Ничего о… Ни слова о… Лу представила себе, какой шум сейчас поднимается на кривой безымянной улице, полицейские машины, беготня туда-сюда, соседи снуют, расспрашивают друг друга, страж порядка оттесняет их: проходите, проходите.

Воскресенье. Ей оставалось лишь затаиться в своей норе. Лу погасила свет и выключила радио. Она не думала, что снова заснет, но проснулась, когда комнату заливал солнечный свет, просачивавшийся сквозь задернутые занавески, и увидела, что уже больше одиннадцати.

Комната молодой девушки, с белой лепниной и голубыми обоями. Где это?

В Туле. Лу прямо в кровати съела мадленки из Коммерси, выпила теплую "Оранжину". Сказать, что у нее полно времени, — значит ничего не сказать. Ей совершенно нечего делать — даже не так, в ее интересах не двигаться, не высовываться, ни с кем не разговаривать.

Однако и сидеть целый день взаперти тоже нельзя. Этим она разом выдаст себя.

Времени пропасть, никаких дел, размышляла Лу, но не разбежишься. Возможности сужены до предела. Нельзя пойти прогуляться, как простому туристу в конце сентября, нельзя зайти пообедать, даже наскоро, в какую-нибудь забегаловку. Но нельзя и слишком отличаться от других, например, провести день на вокзале или посмотреть три раза подряд один и тот же фильм, сидя на одном и том же месте в кинотеатре.

Во всяком случае, Лу начнет с того, что уйдет из гостиницы. Она не собирается проводить здесь две ночи подряд.

Что она будет делать дальше, что с ней станется, как принято говорить, — ну, этот вопрос может и подождать. Были вопросы менее глобальные, но тоже важные: что у меня есть? Сколько у меня денег?

Лу достала обе сумки и, сев по-турецки на пол, вытряхнула на паркет свой кошелек и бумажник этого человека, о котором она ничего не знала. В одном три тысячи франков с чем-то, в другом — чуть меньше десяти тысяч; у нее редко бывала при себе такая наличность.

Она поколебалась, но потом положила все деньги в свой кошелек. А бумажник незнакомца она выкинет, и как можно быстрее.

Лу перешла к содержимому своих сумок. Начала с дорожной. Грязная одежда: ее она больше никогда не наденет. Нужно купить новую, — Лу посмотрела на часы: завтра. Кляп, который часами затыкал ей рот, — от него она тоже избавится. Она увидела, развернув платок, что это был всего лишь большой квадратный кусок набивного хлопка, каких немало продается в "Монопри", новый — то есть он раньше был новым, до четверга. Нет, до пятницы. Это в пятницу все рухнуло. Похищение длилось меньше двух дней. Без радио, без расписания работы магазинов и других временных отметок, задающих ритм современной жизни, Лу сказала бы, что прошло две недели.

Надо еще выкинуть мишленовский путеводитель: теперь он ей не нужен. Ремень. Мерзость. Захлебнувшийся фен. В смысле — сломанный, поправилась Лу.

Пока все, что она разобрала, шло на выброс.

Косметичка ей еще понадобится. Она вернула на место маникюрные ножницы. Швейцарский нож — поколебавшись, она все же положила его рядом с косметичкой: надо оставить. Имущество совсем небольшое, займет немного места. Косметичка и швейцарский нож.

Теперь торбочка. С ощущением, что она вскрывает древнюю могилу, Лу перебирала разные штучки из своей прежней жизни: солнечные очки, плетеный браслет, наполовину использованная упаковка бумажных платков, флакон туалетной воды с пульверизатором. Тут были и ключи от квартиры в Вирофле, но не было… Лу быстро вытряхнула на пол все содержимое: не было ее бумажника с документами.

Он испарился, и это значило, что у нее больше нет ни удостоверения личности, ни кредитной карты. На остальное ей было наплевать — удостоверение избирателя, удостоверение донора, где указана ее группа крови, две-три дисконтные карты — на химчистку, бассейн, музыкальный магазин.

Наплевать ли? Вовсе нет. Потому что эти ненужные бумажки свидетельствовали о ней так же непреложно, как удостоверение личности и кредитная карта — документы, которые поначалу казались ей единственно важными.

Однако, важное или нет, где все это? Лу откинулась назад и вытянулась на полу.

Либо она не заглянула в один из карманов, документы остались там, и теперь ее ищут все полицейские, какие только есть во Франции. Это была ошибка, случайных промах, кошмарная глупость, о которой она не переставала думать с тех пор, как села в метро на станции "Обервилье-Пантен", но без таких ошибок никогда не обходится. Либо этот парень, о котором она почти ничего не знала, где-нибудь спрятал ее документы, предпочитая не носить их с собой в те достаточно опасные часы до, во время и после встречи с репортером из "Пари-матч". Возможно, он собирался вернуть их Лу, когда они разойдутся каждый своей дорогой.

Одно из двух. Или тот человек оставил ее бумажник в своей халупе на седьмом этаже, предполагая напоследок наведаться туда; раньше или позже документы найдут и выйдут прямо на Лу. Или он сбагрил его куда-нибудь, зарыл, например, в глухом лесу, куда вряд ли ступит чья-либо нога.

Лу села, обхватив руками колени. В конце концов, это даже хорошо, что при ней нет никаких документов. Надо взглянуть правде в глаза: она не может оставаться Луизой Ориган, жить так, как жила прежде. Она должна стать другим человеком, начать новую жизнь. Собственно, она уже начала. Уже вступила в эту новую жизнь.

Вступила на новую дорогу, которой совсем не знала, — вот в чем парадокс. Ладно, пора двигаться, сказала себе Лу. Скоро все станет ясно.

Она расплатилась за комнату наличными, стараясь не показывать, как набит ее кошелек. В глубине души она понимала, что в ее интересах сохранить бумажник того человека, о котором она ничего не знала, даже имени. У нее будет два кошелька, один для текущих расходов и другой — как чулок для заначки. Итак, три, решила она, я оставляю три вещи: нож, бумажник и косметичку.

В Туле стояла хорошая погода, градусов двадцать, не меньше; легкие облачка не предвещали ничего дурного. Лу вошла в старый город, миновав крепостные стены, и прогулялась по маленьким улочкам. Мец, Туль и Верден, повторяла она про себя, что это? Может быть, три битвы? Воспоминания из начальной школы.

Она прошла мимо красивой церкви темно-серого цвета. Справа от ступеней стоял контейнер, куда благотворительные общества предлагают класть старые вещи. Выглядит вовсе не зловеще, сказала себе Лу, но ведь башни, где оставляли брошенных младенцев, тоже не выглядели зловещими. Не додумав эту мысль, она сделала вид, что специально принесла сюда целую сумку одежды, подошла к контейнеру и разом избавилась от ненавистного шмотья и оттого, что выглядело как обыкновенный квадрат ткани из набивного хлопка.

Заодно уж она рассталась и с мишленовским путеводителем — сунула его в водосточный люк, двумя улицами дальше, даже не посмотрев по сторонам.

Туль оказался очень маленьким городом. Ощущение было такое, что на нее направлен гигантский прожектор и она движется в круге света, как полуголые девушки на арене цирка. Трудно будет найти работу в таком небольшом городке. Она обойдет по очереди все рестораны и магазины, ее очень быстро запомнят — "да-да, темненькая такая, и, похоже, нетвердо знает, как ее зовут".

Ясно — отсюда надо уезжать. Осталось решить, в какую сторону. Лу колебалась: двигаться дальше в Нанси или вернуться в Париж.

Из расписания она узнала, что поезд в Нанси отправляется в 15.53, парижский — в 14.57. Она выбрала Париж. Так она выиграет целый час. Зачем выиграет, у кого выиграет, станет ясно в последующие дни.

Она открыла для себя и другой парадокс, известный всем беглецам: прятаться лучше в знакомых местах — теперь она была этом уверена.

В поезде она проглотила несколько очень тонких и очень сладких ломтиков пирога — все, что осталось из еды в баре. Она не могла заставить себя сесть где-нибудь и пообедать и сомневалась, будет ли это еще когда-нибудь в ее жизни. А в тюрьме едят за столом? Лу, конечно, знала, как и все, что заключенным приносят поднос с едой. И как они едят? Держат поднос на коленях, присев на койку? Или в углу стоит стол?

В 15.12 поезд остановился в Коммерси. Около 16.00 Лу воспользовалась тем, что никто на нее не смотрит, и выбросила отвратительный кожаный ремень, плотно свернув его, в маленькую съемную урну под окном, возле сиденья. В 17.59 она была в Париже.

Шесть часов вечера, а светло, как днем. Не выходя на улицу, Лу нырнула в метро. На станции "Восточный вокзал" выбор не так уж и велик: всего три линии. Она не поедет в сторону Иври или Вильжюифа, не сядет на разветвляющуюся линию, по которой ехала вчера и выскочила на "Восточном вокзале". Слишком похоже на возвращение в прошлое. Порой мечтаешь об этом, но сейчас ни за что на свете Лу не согласилась бы вернуться во вчерашний вечер. Она выбрала "четверку" — линию в сторону "Орлеанских ворот", — подальше, подальше от "Обервилье-Пантена".

Она вышла из метро на конечной, радуясь, что так быстро выбралась из Парижа. Ей нужно срочно избавиться от сломанного фена: во-первых, это серьезная улика, а во-вторых, из него продолжала сочиться вода — на дорожной сумке расплывалось влажное пятно, зловещее и предательское, как те нестираемые пятна, о которых говорится в сказках. Как поступить с феном? Напрашивалось единственное решение: просто-напросто вышвырнуть на помойку. И желательно, чтобы эта помойка была не в Париже.

Логики тут не было, она и сама это понимала. Вряд ли они уже установили орудие преступления, еще менее вероятно, чтобы подмоченный фен искали по всему городу. Впрочем, Лу даже не знала, где это случилось, где фен нахлебался воды, — в Париже или нет. И все-таки лучше выбросить его где-нибудь в пригороде. Ей это придаст уверенности. Может быть, оттого, что у Парижа есть четкие границы, тогда как пригород — понятие растяжимое.

Она перешла через мост над кольцевой дорогой и оказалась в неизвестном месте. Но хоть не в Орлеане, уже хорошо. Потом, миновав указатель на Монруж, поняла, что идет прямо к "Ботику", пристанищу тех, кто помешан на парусах и мачтах, — магазинчику, где работал Ивон.

Она повернула на девяносто градусов и двинулась на восток по внешней стороне кольцевой дороги. По улице Барбеса, потом по длинному шоссе Вайан-Кутюрье, вверх, вниз. Архитектура этого местечка наглядно демонстрировала заранее проигранное сражение между цепью маленьких предместий, с налетом беспорядочного и добродушного урбанизма, и мегаполисом, которому настолько тесно в его границах, что он выступает за них и заглатывает соседние территории. Со стороны Парижа здесь были только новехонькие отели и офисы разных компаний, чьи аббревиатуры все до единой начинались на букву "S". Пригород сопротивлялся, защищая свою честь. Особняки 1900-х годов держались по-стариковски стойко, выделяясь на общем фоне своим тускло-красным или палевым цветом. Через каждые тридцать метров располагались допотопные забегаловки, сообщавшие не в меру большими буквами свое название и гастрономическую специализацию: "Ретро", "Гасконец".

Народу по пути встречалось немного: мусульманские женщины в белых платках, в черных платках, негритянки в тюрбанах, окруженные детьми. Она шла дальше и по табличкам с названиями улиц, на которых теперь значилось название городка Жантийи, поняла, что попала в другой пригород. Жантийи был весь на холмах. Улица Жана Жореса круто шла вверх; на середине подъема Лу заметила зеленый контейнер с надписью: "Упаковки и небольшие электробытовые приборы". Лучше не придумаешь. Она поспешно отделалась от своего фена — мог же он просто перегореть и окончить свой век на здешней специализированной свалке, — и решила провести ночь в городке Жантийи, который как будто отнесся к ней вполне доброжелательно. Затем сказала себе, что именно так поступают пироманы: бросив зажженную спичку, остаются поблизости, чтобы наблюдать за тем, что будет дальше. И пошла вперед — на восток, по-прежнему на восток — до соседнего пригорода, который, как она узнала, прочитав надпись в алюминиевой раме, назывался Кремлен-Бисетр.

Она добралась туда в половине восьмого. Дневной свет сменялся зеленоватыми сумерками. Лу не помнила, чтобы она когда-нибудь видела такой закат, золотисто-зеленый. Она походила, осматриваясь, какое-то время, обошла сквер Жюля Геда, площадь Воина, улицу Дантона в поисках ночлега. В конце концов зашла в кафе на улице 14 Июля и спросила, действительно ли в Кремлен-Бисетре нет гостиниц.

— Да они теперь все на кольцевой дороге, — ответил хозяин кафе, — ближайшие у Итальянских ворот. Там есть "Ибис", "Кампаниль"…

— В самом Кремлене осталась только одна гостиница на улице Салангро, — вмешался официант. Но он не стал бы рекомендовать ее, потому что она не ахти какая.

Через две минуты Лу была на улице Салангро. Не ахти какая гостиница называлась "Центральная". Хотелось спросить, центром чего она является. "Все удобства" — было написано на табличке около стеклянной двери — надпись, призванная опровергнуть впечатление, возникавшее при взгляде сквозь стекло.

У стойки, если можно назвать стойкой клетушку с окном, в которой молодая женщина с чуть раскосыми глазами коротала время за телевизором, Лу предоставили широкий выбор разнообразных комнат; она решила взять одноместный номер с умывальником за сто шестьдесят франков и заплатила еще двадцать за дополнительную услугу — телевизор.

Все удобства, повторила она раз двадцать, оказавшись в маленькой темной комнатке. "Телевизор вам сейчас принесут", — сказала молодая азиатка, дежурившая у стойки. Это "сейчас" не означало ровным счетом ничего, и Лу провела добрых десять минут, лежа на кровати и размышляя, как лучше поступить — попросить, чтобы телевизор принесли побыстрее, или, наоборот, промолчать, чтобы никто не заметил, с какой жадностью она стремится получить его — точно наркоман свою дозу.

Наконец, всего-то в три минуты девятого, она нажала на кнопку "пуск/стоп". В программе "Двадцать часов на Втором канале" продолжали говорить о серьезных мировых проблемах, в данном случае о выборах в Восточной Европе. Было еще слишком рано подводить итоги выборов в Польше, но католики, ведомые "Солидарностью", по всей видимости, должны были победить. Что касается Сербии, нужно ждать еще несколько дней, прежде чем появятся цифры.

Она посмотрела репортаж о демонстрациях в Венеции и Милане, в которых приняли участие более миллиона человек, выступающих против сепаратистских планов "Лиги Севера". В первый раз Лу услышала название Падания. Никогда еще она не смотрела так внимательно выпуск новостей, все подряд, включая репортаж об экскурсии на старинную шоколадную фабрику Менье в Нуазьеле. Культурное наследие — это ведь не только замки и соборы. Выпуск заканчивался потрясающими кадрами начала парусной гонки Уитбред, в Саутгемптоне. Лу вспомнила, что, сложись все по-другому, она бы сейчас была там.

"Приятного вечера", — сказал ведущий с уверенностью прилежного ученика, сдавшего свой устный экзамен на отлично. Куда уж приятнее! Лу не стала выключать телевизор, но продолжение программы смотрела одним глазом, да и слушала вполуха.

Где-то она прочла или услышала, что огромное количество преступлений так никогда и не получают огласки. О них не говорят ни слова в прессе — либо потому, что не позволяет полиция, предотвращая возможную утечку, либо потому, что об этом просят родственники и добиваются своего.

В моем же случае, сказала себе Лу, которая вот уже несколько недель не верила в свою добрую звезду, штука в том, что эта история слишком свежа. Прошло меньше суток. Они еще не установили личность этого неизвестного, найденного мертвым в гостиничном номере; у них нет материала даже для пятисекундного эфира; прежде чем дать делу огласку, они постараются разузнать о нем побольше.

Ближе к часу ночи она посмотрит последний выпуск на Первом канале. А пока что найдет программу передач и где-нибудь перекусит. Она взяла дорожную сумку, открыла ее, поколебалась немного и в конце концов три четверти своей наличности переложила обратно в большой бумажник, сунула его в косметичку, вместе со швейцарским ножом, выключила телевизор и вышла из комнаты с торбочкой на плече.

Смеркалось. На улице ей не встретилось ни одной женщины. Лу не хотела слишком выделяться, она зашла в первую попавшуюся забегаловку, крохотную, с режущей глаза неоновой вывеской. Чуть позже она заметила, что других женщин среди посетителей нет, и пока усатый мужчина в черной рубашке стругал тушу неведомого животного, поджаривавшегося на вертикальном шампуре, думала только об одном: хорошо, что она не пышная блондинка. Хотя брюнетка — это тоже неплохо, кричали ей со всех сторон черные глаза.

Шаурму она съела на ходу, на улице. Она не решилась даже присесть на скамейку и пошла обратно к гостинице. Изменить жизнь, изменить жизнь, твердила она себе. Подумать только, есть люди, которые мечтают об этом.

Она решила не искать газету, предпочла не просить телепрограмму у женщины за стойкой, которой, кстати, там уже не было, поднялась в свою комнату, выпила воды из-под крана и устроилась на своем посту на кровати, перед телевизором.

Напряженная обстановка сохранялась на всех каналах без исключения. На Пятом Носферату преследовал Изабель Аджани; на Втором некая Тереза неустанно твердила о том, чего ей стоило пережить войну; на Третьем умирал судья; на Первом терминатор мочил все, что движется. Следующий фильм назывался "Восемь миллионов способов умереть". Это было уже слишком, и Лу сбежала на Шестой, где какая-то молодая швейцарка нанялась гувернанткой в богатую семью из Сайгона.

Периодически она переключалась на Первый или Второй канал, чтобы проверить, не начался ли выпуск новостей.

Где-то после полуночи она сделала над собой усилие и посмотрела сколько-то из восьми миллионов способов уйти из жизни. Чтобы скоротать сорок пять минут до ночных новостей на Первом. Было слишком поздно для того, чтобы делать звук громче, поэтому она села прямо перед телевизором, на единственный в комнате стул, и обратилась в слух, как духовник на исповеди.

Она знала, как бы она сама отреагировала, если бы услышала о таинственной смерти неизвестного в отеле. Сведение счетов, подумала бы она. Хулиганские разборки. А еще вероятнее — самоубийство.

Ничего, по-прежнему ничего. Конечно, по большому счету, это не делает погоды в мире, сказала себе Лу, укладываясь в кровать. Повторяла еще раз и еще: в мире есть более важные вещи, и вообще, что это меняет?

И однако не могла заснуть. Ну же, говорила она, у тебя есть кровать, настоящая кровать, твоя кровать, есть комната, которая закрывается на ключ. Она долго плакала, не сдерживая слез. Выплачусь, думала она, станет легче. И ей действительно стало легче.

Рано утром ее разбудил шум воды и хлопанье дверей — для гостиниц "со всеми удобствами" вполне характерные звуки. Ей нужно многое сделать в этот понедельник. По порядку: найти лейкопластырь в аптеке и кого-нибудь, кто посмотрел бы ее порезанный палец, купить во что переодеться с головы до ног, выбрать в каком-нибудь другом пригороде место для ночлега, прочитать пару газет, для того, разумеется, чтобы следить за ходом событий, а также ради объявлений. Потому что надо найти работу.

Особой спешки не было, но она все же подсчитала свои расходы. Ночевка в отелях по двести франков, хоть сколько-то на еду — за день получается по меньшей мере двести пятьдесят франков, то есть десяти тысяч ей хватит на сорок дней. Еще одежда, непредвиденные расходы, без которых не обойдется; и еще плата за квартиру, вдруг вспомнила Лу, надевая туфли. Плата за квартиру в Вирофле, мне надо заплатить за нее в начале октября, если я не хочу, чтобы в агентстве подумали, будто я исчезла, испарилась, уехала тайком; после двух телефонных звонков в пустоту и одного неотвеченного письма они разорвут мой арендный договор, выставят во двор мебель и все мое барахло, а значит, весь квартал узнает, что я куда-то пропала. Четыре тысячи франков за квартиру придется внести через несколько дней: остается всего месяц финансового благополучия. Месяц, иначе говоря — только-только, чтобы найти работу.

В восемь часов открыты были только аптеки, булочные и кафе. Службы первой необходимости, сказала себе Лу. Она показала палец седеющему аптекарю, и, естественно:

— Как это вас угораздило? — спросил фармацевт, промывая рану и не особенно церемонясь.

— Ножом, — сказала Лу, — я чистила каштаны.

Аптекарь нахмурил брови:

— Каштаны, в сентябре?

— Корсиканские каштаны, они рано появляются, — сказала Лу, с благодарностью думая, что в жизни предостаточно несуразностей.

Она вышла из аптеки с упаковкой перевязочных средств и адресом ближайшего магазина "Монопри", в Вильжюифе, чувствуя спиной упорный и недоверчивый взгляд, словно ожог между лопатками. Лу всегда предпочитала покупать одежду в больших магазинах, а не в маленьких модных лавках с неизбежным возгласом единственной продавщицы: "На вас сидит просто идеально!" Но до открытия магазинов, больших или маленьких, у нее достаточно времени, эти службы второй необходимости открываются не раньше девяти, даже половины десятого. Она купила "Паризьен" в киоске на улице Генерала Леклерка и устроилась в дальнем зале соседнего кафе, на вывеске коего значилось имя того же прославленного вояки.

Ей потребовалось немало мужества, чтобы открыть газету. Она вдруг поняла, что в телевизионных новостях редко говорят о преступлениях и самоубийствах. Либо потому, что полиция не разрешает снимать, либо потому, что пресса считает это своим исключительным правом: о подобных происшествиях, утверждает она, лучше читать на бумаге, чем видеть их на экране. Короче, тому, что не удостоилось внимания Первого или Второго канала, "Паризьен" вполне мог посвятить полполосы.

Лу теперь безумно боялась газет. Но она удвоила свою решимость и открыла сразу страницу "Происшествия". Там сообщали о похоронах Анри Поля в Лорьяне, о денежных растратах Ксавье Дюгуэна в Эсонне, о потушенном уже почти год назад пожаре в тоннеле под Ла-Маншем. И ничего о собственно парижских происшествиях. На четырнадцатой странице одна колонка была посвящена трем убийствам и нескольким насильственным смертям. Преподаватель английского языка двадцати восьми лет был найден мертвым с многочисленными ножевыми ранениями у себя дома, в Кулёвре (Алье). На мужчину и женщину, возвращавшихся к себе в Мез (Эро), напали один или два мотоциклиста. В наши времена уже небезопасно находиться дома или возвращаться домой, автоматически отметила Лу. Альпинист сорвался с высоты пятьсот метров в горном массиве Экрен. Вооруженный огнестрельным оружием безумец окопался в своем доме в Сен-Манде с утра пятницы. Утро пятницы, произнесла про себя Лу, я как раз выходила из своей квар…

При виде официанта она вздрогнула от неожиданности. Должно быть, он уже секунд пятнадцать-двадцать наблюдал за ней, она же с головой погрузилась в описание этих жутких событий и не слышала ничего вокруг.

— Мне кофе со сливками и круассан, — сказала Лу, раздумывая, сможет ли она когда-нибудь произносить эти невинные слова, не умирая со страху.

Она вернулась к хронике происшествий, перечитала страницу, перешла к разделу "Город" и рубрике "Кварталы Парижа". О чем тут только не писали, но ни слова о… нет, прервала себя Лу, я не скажу "о том, что меня интересует". Скорее "о том, что не интересует меня совершенно". Об истории, похожей на кино, да, именно, что-то подобное я видела в кино, уж и не помню когда.

Ее путь лежал в сторону Вильжюифа. Кофе и круассан она проглотила в минуту, у нее даже не было времени пробежать глазами объявления о вакансиях. Теперь, сказала она себе, все в моей жизни зависит от случая. Нет, поправилась она, случай занимает в ней ровно такое же место, как и в прошлом году. Изменилось лишь то, что сейчас решаешь не ты, а он.

У человека, который работает в кафе "Генерал Леклерк" официантом, есть свои привычки. Например, по вечерам в субботу он встречается с друзьями в ночном клубе в Марэ. Тридцать первого августа в известный час он тоже был в тоннеле Альма, только ехал с запада на восток. Он во все глаза смотрел на "мерседес", летящий по встречной полосе, и видел лицо женщины, сидевшей за рулем машины-помехи. Он описал ее следователям, да, молодая, вроде бы брюнетка или шатенка, нет, больше ему нечего добавить. И вот сегодня, в понедельник, он вновь увидел это лицо. В кафе, где он работает шесть дней в неделю, он подошел к посетительнице, чтобы принять заказ, она не отрывалась от газеты, он ждал, пока она поднимет голову, смотрел на нее сбоку, и — чудо! — он ее узнал.

Лу обернулась. В толпе служащих, идущих в сторону метро, не было ни одного человека, мало-мальски похожего на официанта из кафе. Кажется, никто не следил за ней. Сколько пройдет времени, пока ей на плечо не опустится тяжелая рука: мадемуазель Ориган? Сколько еще времени — месяцы, годы — это будет мерещиться ей каждую минуту?

На улице Жана Жореса — на улице Жана Жореса в Вильжюифе — магазин "Монопри" был еще закрыт. Лу посмотрела расписание на двери. Пятнадцать минут десятого, ждать еще полчаса. Прямо напротив увидела объявление: "Монопри" набирает продавщиц, кассирш, менеджеров. Направляйте резюме в дирекцию магазина".

Она развернула "Паризьен" на странице "Объявления — работа". То же самое. "Пришлите резюме и фотографию в приемную "Лезур", авеню Оперы…", "Направляйте вашу краткую биографию в отдел кадров…". Конечно. Фамилия, имя, адрес. Адрес. Мы вам напишем… Номер карточки социального страхования, опыт работы, адрес предыдущей работы… Сведения о судимостях…

Есть еще нелегальная работа, сказала себе Лу. Куча людей так и работает. Мелкие магазинчики и их мелкие договоренности с полицией сразу выросли в ее глазах.

За утро она постучалась примерно в двадцать мест. Гардероб она обновила, но относительно работы положение никак не изменилось. В магазине "Лавлинь" в Вильжюифе она купила темно-коричневый кашемировый свитер под горло, стопроцентная синтетика, и в первый раз задала вопрос: "Вам не нужна продавщица?" В "Ку-де-Фоли" ей ответили:

— Нам не требуются, но продавщиц ищут все большие магазины. Кстати, возможно, даже и в "Монопри" на улице Жана Жореса…

В "Дженифер" где она нашла белые джинсы на каждый день, сразу же надела их на себя и заодно воспользовалась примерочной, чтобы облачиться в подделку под кашемир, продавщица посоветовала ей искать работу в Париже.

— Там заработки больше и хозяева не такие уроды. Уверяю вас, если бы владельцем здесь не был мой муж… — Она не договорила фразу до конца.

В тунисском магазине на авеню Мориса Тореза в Иври, настоящей тунисской лавочке с продавцом-тунисцем, где торговали пластмассовой посудой made in Tunisia и шмотками, без особых формальностей привезенными из Туниса, — вещами вполне одноразовыми, хозяин объяснил ей, что здесь работают семьями, что у него есть две дочери и их мать, то есть его жена, и еще мать его жены.

В двух шагах от мельницы Иври, в "Биржит", где все продавалось со скидкой, о чем покупателей извещали огромные желтые ярлыки, мужчина в черном — весь в коже и весь в черном, — рассказал ей, ни на минуту не прекращая складывать футболки, что у него была продавщица, ее звали Биржит, он дал своей лавке ее имя, и не только имя, чего бы он только не отдал этой девушке, но она предпочла ему… ну, он, конечно, не собирается рассказывать всю свою жизнь, но эти продавщицы, с ними покончено, он слишком к ним привязывается, слишком сильно и слишком быстро, а кроме того, дела идут не совсем хорошо, особенно после 93-го года, да и до 93-го тоже, а что касается Биржит, я бы на ней женился, понимаете, я был готов на ней жениться, но у меня даже времени не было на… Лу купила комплект из четырех пар трусиков за десять франков, лишь бы прервать этот поток.

Днем она решила изменить тактику и обошла рестораны, кафе и закусочные. Сверху, с холмов Иври, она заметила низину, манившую голубой дымкой, спустилась, перешла один из мостов-близнецов, носящих имя Нельсона Манделы, откуда видно было место слияния Сены с другой, такой же широкой рекой — Лу без особой уверенности нарекла ее Марной, — и оказалась в Шарантоне.

Она попала в другой мир. Слева и справа от дороги тянулась бесконечная стройка. Здесь дюжинами возводились жилые комплексы, тут — "Дом на холмах", там — "Прекрасная деревушка", из желтого, белого или розоватого камня.

Наконец она выбралась на давно достроенный широкий проспект, классическую парижскую улицу с обычным набором баров и ресторанов. Она предложила свои услуги в "Божоле", в "Зеленом бамбуке", в "Альянсе", в "Париже". "Оставьте ваш адрес", — сказали ей в "Бальто", и она не смогла сдержаться: "А вы бы оставили на моем месте?" Надежда мелькнула только в "Опушке", да и то всего на минуту. Это заведение было определенно побогаче предыдущих, да и сам квартал тоже, за "Опушкой" виднелся парк, деревья, лужайки. "Работа? — переспросила дама неопределенного возраста в костюме рубинового цвета. — В принципе, это возможно".

Это невозможно, повторяла про себя Лу, у нее такой взгляд, словно она меня раздевает. Так оно и было. "Что касается одежды, — сказала дама, — понадобится что-то более кокетливое, понимаете, о чем я? Что-то более женственное", — и Лу решила отложить поиски на следующий день, на сегодня с нее довольно.

Нельзя сказать, что положение совсем отчаянное, по крайней мере с финансовой точки зрения. "Последний день, — кричал с карусели Пьеро, — последний день лета, не пропустите, не пропустите!" Небольшое ярмарочное гулянье около церкви притягивало взгляд и слух. Лу съела порцию жареной картошки в какой-то пивной; метров через двести, в баре "Эколь", медленно-медленно выпила лимонадного пива. Погода была хорошей, в такие дни она обычно устраивалась на террасе. Но теперь в ее жизни не было ничего обычного, нормального, само самой разумеющегося, и Лу спряталась от посторонних взглядов в дальнем помещении. Там она оказалась в одиночестве. Никогда в жизни я не была так одинока, вынуждена была она добавить, и потом — ну же, шевелись, действуй. На стене висел план городка, она поднялась, чтобы рассмотреть его вблизи, и увидела, что парк с высокими деревьями — не что иное, как Венсенский лес. Она никогда не бывала там, но слова бандерши в рубиновом костюме навели ее на мысль, что ближе к вечеру в этом месте должно быть большое скопление полицейских; она решила отложить лесную прогулку на следующий день.

Она пошла дальше в поисках пристанища на ночь. В новой части Шарантона из гостиниц ей попались лишь "Ибис" и "Новотель".

— Маленький недорогой отель? — переспросила какая-то дама в возрасте. — Но в Шарантоне не осталось ничего дешевого. Все теперь дорого, из-за леса.

В конце концов на самой окраине, на авеню Маршала де Латра, служившей местной окружной дорогой, Лу обнаружила третьеразрядный отель. Она попросила номер подешевле, увидела, что за такую цену не предполагается наличия окон, и вышла из номера, даже не оставив там вещи. В шесть часов вечера, в последний день лета, слишком рано усаживаться в темноте перед телевизором. И кроме того, дневные газеты уже поступили в киоски, она достаточно откладывала, нужно заставить себя прочитать хотя бы одну.

Повернув обратно в сторону Сены, к уцелевшей части старого Шарантона, она прошла мимо прачечной, выглядевшей, вопреки обыкновению, не слишком угрюмо, и решила зайти туда на минутку. Я начинаю учиться убивать время, как иммигранты, осознала она. Это я-то, без пяти минут эмигрантка! Впрочем, эмигранты, иммигранты — не все ли равно; вопрос лишь в том, с какой стороны смотреть: те, кого называют иммигрантами, сами себя, наверно, считают эмигрантами.

Когда, с "Монд" в руках, она вернулась в прачечную, то поняла, почему ее так сюда тянуло. Из-за публики, состоящей в это время исключительно из негритянок, казавшихся сестрами, высоких веселых красавиц в кричащей одежде.

Лу провела там сорок минут, хотя чтение "Монд" не отняло у нее много времени: во всех газетах она мигом пробегала хронику и смотрела в рубрике "За рубежом", пишут ли еще о леди Ди. Вернее сказать, она провела там столько времени, сколько потребовалось стиральной машине, чтобы завершить программу №3 "Экономичная стирка". Лу казалось, что здесь она в надежном укрытии — среди смеха и гвалта черных Юнон, и еще, наверно, из-за шума стиральных машин. Пока стирались ее футболка и джинсы — когда отжим закончится, это будут уже другие вещи, не те, что она надела на себя в гостинице на севере Парижа (гостиница на севере, гостиница из фильма, шум стиральной машины, несуществующая гостиница), — Лу убедилась, что газета больше ни словом не упоминает о принцессе в тоннеле Альма — барабан все еще крутился — и по-прежнему ни слова об утопленнике из Обервилье или о "фиате", вытащенном из воды, — барабан крутился с беспощадной неторопливостью стенных часов.

Следующий день был совсем летним. Лучезарный день, искрившийся синевой словно в насмешку над произвольностью и условностью календаря. Выйдя из своего темного номера, Лу на секунду представила себе, что оказалась в другом полушарии, в другом времени года. Всего на секунду, не больше: она запрещала себе мечтать, ей и так с огромным трудом давались попытки вернуть свою жизнь в нормальную колею.

Она прошла через Венсенский лес по песчаной аллее вдоль берега озера. Было очень странно слышать гул машин и не видеть их, вышагивая среди романтических островков и плакучих ив.

Вся в поту, она добралась до Сен-Манде. Из натурального кашемира ее свитер или нет, для него было явно рано. Лу вспомнила, что настоящий кашемир делали из шерсти гималайских коз. Ты прекрасно знаешь, что твой свитер — не натуральный. Возможно, но я все равно зажариваюсь. Наверно, это из-за названия. Название ведь много значит. Думаешь о кашемире, и тебе становится жарко.

И как нельзя более кстати на авеню Генерала де Голля, на стене перед входом в небольшую модную лавочку, в ряд были вывешены летние платья, под общей вывеской "Специальное предложение". Уже многие годы Лу не носила платьев, но сто франков за джинсовый наряд — это действительно дешево. К тому же оно прекрасно сшито, рассуждала Лу, разглядывая на себе в примерочной платье подходящей длины, с юбкой клиньями, с короткими рукавами и воротником-стойкой, на пуговицах сверху донизу по типу сутаны.

— Ну как? — спросила продавщица из-за занавески.

— Вроде бы неплохо, — сказала Лу, выходя из примерочной.

— Неплохо! — воскликнула разодетая дама лет шестидесяти, всплеснув руками. — Вы хотите сказать, великолепно!

Звучало это искренне.

— Смотрите, как платье вас меняет, — взволновалась продавщица. — Вы стали совсем другой.

Из зеркала на Лу смотрела незнакомая девушка — высокая, с тонкой талией, с узкими бедрами. Ей вспомнилось, как мать говорила ей, сокрушенно покачивая головой: одежда и прическа — это пятьдесят процентов внешнего вида, надеюсь, когда-нибудь ты вспомнишь мои слова.

Наверно, я не носила платьев со времен первого причастия, сказала себе Лу. Юбка, развевающаяся не в такт шагам, мягкие волны у ног напомнили ей о давно забытых радостях. Внезапно она решила зайти в парикмахерскую, на той же стороне улицы. Культу красоты служили три женщины, блондинки в белых брюках и халатиках, все они были заняты своей работой, стояли перед зеркалами за спинами клиенток, но встречал пришедших мужчина. Он был небольшого роста, в провансальской рубашке с узором на черном фоне.

— Химию? — спросил он, увидев ее взъерошенные кудри.

— Как раз наоборот, — сказала Лу. — У меня волосы сами вьются, так было всегда, и мне надоело. Хочу распрямить волосы и стать блондинкой.

Самая светленькая из трех женщин подошла к ней, чтобы глянуть опытным глазом. Лу провела левой рукой по лбу, показав, какой длины должна быть челка.

— Понимаю, — кивнула парикмахерша, — как у леди Ди.

— Нет, нет, — поспешно сказала Лу.

— Да, — повторила дама. — То, что вы показываете, это стрижка леди Ди, сейчас все просят такую, вам очень пойдет. Давайте вымоем голову, нет, вот сюда. Из вас мы сделаем более пепельную блондинку, не такого соломенного цвета, как у Дианы. Блондинкой нужно становится постепенно, чтобы вашему окружению и вам самим легче было привыкнуть. Успеете еще стать блондинкой цвета Мэрилин Монро, — добавила она тоном, который говорил: это стоит того.

Пятьдесят процентов, это как минимум, повторяла себе Лу в последующие часы, поглядывая на свое отражение в витринах. С этой прической и еще в платье я изменилась даже на шестьдесят, шестьдесят пять процентов.

Она почувствовала себя еще более одинокой, бесконечно оторванной от привычной жизни. Следующим шагом будет амнезия, сказала она, понимая, что вот-вот переступит эту грань.

Амнезия или раздвоение личности? Одна, та, что живет днем, — обо всем забывает. За несколько недель она все забыла. Другая помнит. Та, ночная, что лежит с открытыми в темноте глазами. Посмотрим, сказала про себя Лу. Может быть, эти двое сумеют понять друг друга.

В Венсене она купила "Фигаро" и "Либерасьон". В Сербии партия Милошевича уверенно шла к победе на выборах. Банк "Лионский кредит" постепенно улаживал свои финансовые проблемы. Покончено с издевательствами над новичками в Школе искусств и ремесел. Сеголен Руаяль³ бросает грозные взгляды, школяры только пожимают плечами.

Ни слова о погибших в тоннеле Альма и о трупе в Обервилье. Ни слова, по-прежнему ни слова.

Лу впервые в жизни съела шведский сэндвич, с зернистым хлебом. Мне захотелось его попробовать из-за нового цвета волос, предположила она. Под солнечными лучами она прошла весь Монтрёй, не упуская случая полюбоваться светленькой девушкой, которая так уверенно шагала вперед своей дорогой.

Через два дня она пришла в Бекон-ле-Брюйер. Двигаясь против часовой стрелки, она обогнула пол-Парижа, ночевала в Роменвиле, в Клиши, загорела, сбросила добрых два килограмма, слегка успокоилась и сотни раз успела задать вопрос: "Вам не нужна продавщица (кассирша, официантка)?"

Хорошая погода установилась окончательно. Снова можно было видеть загорелые плечи. По правде говоря, Лу не была расположена идти пешком ни через Пантен, ни через Обервилье. На метро ехать тоже не хотелось, в Пре-Сен-Жерве она села на автобус, идущий по кольцу, и вышла только после Сен-Дени, в Сент-Уэне.

И снова пошла пешком, от двери к двери, снова искала работу и урывками читала газеты. И наконец в четверг, в половине двенадцатого, несолоно хлебавши, не зная, куда податься и что делать дальше, она села на скамейку в парке Бекона и почувствовала, что у нее нет больше сил. Она откинула голову назад, на спинку скамейки. Солнце жарило по-настоящему. Она закрыла глаза.

Вокруг щебетали птицы и дети. Пахло каштанами, собаками и старым песком. Звонила ли Анжела в Вирофле, беспокоясь, куда она пропала? Заходил ли к ней Ивон? Возможно. Может быть, они посчитали, что нет необходимости обращаться в полицию: вряд ли там рьяно возьмутся за поиски взрослой девушки в здравом уме, которая вольна делать все, что ей вздумается. Ивон, конечно, ничего не сказал о короткой записке, оставленной на столе, — ему не слишком приятно вспоминать о ней. Но, рассуждая логически, из этой записки он должен быть заключить, что Лу не бежала со всех ног от какой-то опасности.

Подождем, решили они. "Она вернется", — говорила Анжела. "Может, и нет, — думал Ивон. — Она что-то скрывала". "Ей необходим был отпуск, она ужасно вымоталась", — вспоминала Анжела.

Если только они увиделись. Потому что Ивон мог очень болезненно воспринять ее отъезд, мог озлобиться, смотреть бирюком и ни с кем не разговаривать, даже с самим собой.

Ай, вскрикнула Лу, прерывая свои размышления. Малыш на трехколесном велосипеде с довольным видом глядел на пробоину, которую проделал его бампер у тетеньки в ноге. Лу схватила его за руку. Он ее укусил. И тут же голова его дернулась от сильной затрещины. "Ах ты, ах ты…" — заорала огромная бледная женщина, ее волосы были спрятаны под косынкой, завязанной на затылке.

— Не бейте, не надо, — сказала Лу.

— Еще чего! — взревела женщина. — Паршивец такой!

К ним подошли еще десять малышей и уставились на кровь, стекавшую по ноге Лу.

— Живо домой! — закричала толстая дама. Она взяла Лу за локоть и помогла ей подняться. — Пойдемте ко мне, я обработаю вашу рану, — распорядилась она.

Возражать было бесполезно. Ну и хорошо, Лу уже надоело управляться одной. Хоть бы кто-нибудь взял ее за руку и сказал: "Сюда". Больше ей ничего и не нужно.

Вся орава устремилась в подъезд обветшалого здания, рядом со сквером.

— Это все ваши дети? — спросила Лу.

— Есть мои, есть чужие, — сказала дама. — Этот — мой, самый ужасный, — уточнила она, поддав коленом мальчику с велосипедом, а мальчик в ответ пнул ее ногой.

— Сколько ему? — из вежливости спросила Лу.

— Не помню, — проворчала женщина. — Знаю только, что не дорос до школы, иначе, не сомневайтесь, я бы тут же его сбагрила.

Лу увидела, что на самом деле все дети были очень маленькими, не старше двух-трех лет.

Войдя вместе с ними в квартиру, она чуть не оглохла — такой стоял ор. Два крупных младенца, вцепившись в прутья кровати, визжали безостановочно.

— Заткнитесь, — с чувством сказала великанша. — Все будем кушать через пять минут.

Лу чуть не взвилась от боли, когда женщина приложила к ране ватку со спиртом.

— Так надо, — уверила она.

У Лу закружилась голова. Она опустилась на пол, покрытый линолеумом, черные точки замелькали в глазах.

Когда она очнулась, ее окружали дети.

— Я принесу вам кофе, — донесся из кухни лишенный какого-либо сочувствия крик.

— Я не пила такого кофе уже бог знает сколько времени, — проговорила Лу, сидя на полу и держа в руках горячую чашку.

— Будете обедать с нами, — объявила сердобольная женщина. — Помогите мне, так будет быстрее. Как вас зовут?

— Патрисия, — сказала Лу. — А вас?

— Айша, — ответила та, приветливо наклонив голову.

Через десять минут Айша наполнила жареной картошкой большую эмалированную миску, ничуть не беспокоясь о том, сколь опасна жарка в трехкомнатной квартире, где вертятся десять — пятнадцать ребятишек. Когда детки уселись на пол в комнате, которая служила и для игр, и для еды, и для всего на свете, она раздала каждому по тарелке с картошкой. То же самое она дала Лу, без всяких приборов. И младенцам, которые блаженно задвигали челюстями в своих кроватках-клетках.

Лу чувствовала себя точно такой же, как эта мелюзга, не достигшая трех лет, ей тоже нравилось есть картошку руками, ей было почти хорошо.

— Трудно, наверно, управляться с такой оравой, — сказала она, чтобы что-то сказать.

— Иногда хочется сделать из них котлету, — подтвердила Айша.

— Мир устроен неправильно, — на всякий случай сказала Лу, — у вас слишком много работы, а я безуспешно пытаюсь ее найти.

Через минуту они договорились. Лу будет получать триста франков в день. Приходить будет в девять утра, когда детей уже привели, а уходить в четыре, до того, как детей забирают домой.

— Понимаешь, — объяснила Айша, — они своих детей доверяют только мне.

Лу понимала другое: что об этой работе никто не узнает, что ее резюме и ее имя нужны Айше как прошлогодний снег и что начинать можно прямо сейчас.

— Иногда, — сказала Айша, — ты будешь оставаться с ними одна на три-четыре часа, дома или в парке.

— Хорошо, — ответила Лу. — Для меня важны только две вещи. Мне нужна зарплата каждый вечер. И еще, если кто-нибудь чем-то заинтересуется, соседи, например, то я здесь временно, просто подруга.

Айша не нуждалась в подробных объяснениях.

Лу провела с ней всю вторую половину дня. Был тихий час. Айша расстелила в ряд поролоновые матрасы, закрыла ставни. Вопрос о сне даже не обсуждался, Айша и сама спала целый час вместе с ребятней.

Лу уложили на большую кровать, рядом с Айшей, храпевшей почище любого матроса, в невероятно загроможденной спальне, где пахло мятой и жасмином. Она заснула как младенец.

Киш лоррен — традиционный лотарингский пирог со шкварками и омлетом. (Здесь и далее — прим. перев.)

Маме (англ.).

Сеголен Руаяль — французский политический деятель, в правительстве Л.Жоспена занималась вопросами школьного образования.