— Тринадцать — это вроде как уже серьезно. То есть я теперь, значит, тинейджер, — заявила Брук Паттерсон, глядя в зеркальце своего шкафчика и нанося на пухлые губки блеск с ароматом клубники. — В двенадцать ты еще малявка. Не обижайся, Луиза.

— Никто и не обижается. Да наверное, я и в самом деле еще малявка. Я пока не хочу выбрасывать домик для Барби, — пошутила Луиза. Вроде бы пошутила. — Ты, конечно, не будешь теперь со мной дружить, раз тебе уже тринадцать, а я, как и была, малявка, — сказала она, крутя прядь волос, выбившуюся из темно-каштанового хвостика.

Луиза с тревогой посмотрела на подругу, одетую в серовато-лиловую футболку с большим круглым вырезом и вышитой на кармашке маленькой фигуркой лося, в темную полотняную мини-юбку, черные леггинсы и светло-коричневые угги (хотя за окном было больше 20 градусов). В вестибюле хлопали дверцы шкафчиков, громко звали учеников учителя, скрипели на болотного цвета линолеуме подошвы кроссовок.

Луизе не хотелось, чтобы ее лучшая подруга взрослела одна, без нее, и все же из года в год Брук непременно обгоняла, и так с самого раннего детства, когда их родители (которые тоже были лучшими друзьями) пришли с ними в семейную группу в спортивный зал местного отделения Христианской Молодежной Ассоциации. По крайней мере, обгоняла на три месяца. Луиза и в самом деле иногда еще играла со старыми куклами, которых она прятала в глубине своего обширного стенного шкафа, в видавшем виды мамином черном чемодане. Хотя теперь она играла с ними в более взрослые игры — например, куклы разгадывали загадки, и Барби целовала победителей.

— Да ладно, это всего лишь число, — вздохнула Брук, явно кривя душой.

— Вот именно, — согласилась Луиза, — к тому же тринадцать число несчастливое. Даже лифт не останавливается на тринадцатом этаже. Так что если твою жизнь сравнить со зданием, то ты можешь еще поторчать на двенадцатом вместе со мной. А потом выйдешь сразу на четырнадцатом.

— При чем тут лифт? Что ты такое говоришь, Лу? — спросила Брук, в последний раз подставив к зеркалу глянцевые губки. — Завидуешь?

— Да, — призналась Луиза, и обе рассмеялись.

— В любом случае, моя вечеринка должна быть грандиозной. Исторического значения. Она должна войти в летопись средней школы Фэрвью как самый потрясный праздник в честь тринадцатилетия. За все время ее существования.

— Нужно устроить тематическую вечеринку! — воскликнула вдруг Луиза.

И тут же, опустив глаза на свои розовые «конверсы», подумала, не слишком ли по-детски прозвучало ее предложение. Типа, только какая-нибудь двенадцатилетка могла бы до такого додуматься.

— Классно! — взвизгнула Брук.

— Пусть это будет модный вечер, — усмехнулась Луиза. — Ты можешь написать в приглашениях, чтобы девочки пришли в платьях, а мальчики — в костюмах и при галстуках. Или хотя бы при галстуках.

— Отлично! Прямо как на бал.

— Точно! — Луиза любила подобные идеи.

— Может быть, ты найдешь и мне что-нибудь на своей распродаже для Модниц? — нерешительно спросила Брук.

— Может быть…

Впервые после приключений Луизы на «Титанике» в обличье мисс Бакстер ее лучшая подруга, всегда покупавшая одежду только в торговом центре или в универмаге, вдруг проявила интерес к винтажной распродаже. Почти наверняка Брук решила, будто Луиза чересчур увлеклась своими новыми игрушками, и хотела пойти с ней на всякий случай, чтобы не терять из виду. Разумеется, Брук не поверила в совершенно фантастическую историю о том, как Луиза провела несколько дней на борту печально известного лайнера в обличье своей двоюродной бабушки Элис, прекрасной и очень богатой актрисы. Брук была на той распродаже вместе с Луизой, и ей показалось, что подруга просто потеряла сознание из-за жары. Даже когда Луиза предъявила ей найденную в Интернете старую, нечеткую газетную фотографию, датированную двенадцатым апреля 1912 года, на которой она оказалась снята на палубе «Титаника», Брук не восприняла ее всерьез. Луиза сама понимала, что снимок мелкий, нечеткий, расплывчатый, но она-то не сомневалась в том, что на снимке рядом с Джейкобом и Мадлен Астор стоит она, хотя объяснить этот факт не могла. Так или иначе, для нее фотография все же была доказательством. Она не сошла с ума. Ведь не сошла же?

После скептической реакции Брук Луиза больше никому не показывала ту загадочную фотографию, даже родителям. Они все равно бы ей не поверили, а если бы и поверили, то ей вовсе не хотелось провести остаток седьмого класса в какой-нибудь лаборатории с подключенными к голове электродами ради научного эксперимента. Интуитивно она понимала, что ей не следует распространяться и о встрече с двумя колдуньями, с которыми она познакомилась на той же фантастической распродаже. Особенно если она хочет попасть на вторую распродажу — а она очень этого хотела, поскольку у Марлы с Глендой коллекция была как ни у кого. И уж конечно, она не отказалась бы еще от одного путешествия во времени.

— Посмотрим, когда получу — и получу ли — новое приглашение, — ответила в конце концов Луиза, скрестив за спиной пальцы, потому что, строго говоря, она соврала.

Очередное приглашение лежало на тумбочке еще в тот вечер, когда она пришла в себя после галлюцинаций, вызванных приступом тяжелого пищевого отравления из-за просроченного крабового крема, которым ее угостила Марла (по крайней мере, к такому логическому выводу пришли ее родители). Луиза немного боялась теперь идти в тот магазин, но в то же время надеялась, что с ней снова что-нибудь произойдет и она, может быть, найдет подлинный килт[3] Вивьен Вествуд[4], или платье в стиле фламенко от Balenciaga[5], или еще что-нибудь, не менее потрясающее и редкое.

Луиза отдавала себе отчет в том, что впервые умышленно что-то утаила от Брук, и от этого ей было немного не по себе и одновременно не давало покоя какое-то особенное чувство. Впервые в ее жизни происходило что-то, что касалось только ее. Похоже, ей хотелось, чтобы все так и продолжалось, во всяком случае еще некоторое время. На самом деле Брук не очень-то интересовалась винтажем. К тому же на этот раз избранной была она, Луиза.

— О’кей, отлично! — ответила Брук, проводя розовыми наманикюренными пальчиками по своим волнистым золотистым волосам.

Да, ко всему прочему у нее были еще и золотистые волосы.

Обычно избранной была Брук Круглая отличница, она ходила практически во все школьные кружки, кроме математического и шахматного клуба, но при этом была скромной девочкой, так что ее любили все без исключения: и мальчики, и девочки, и учителя, и родители. Брук, с ее волнистыми золотистыми волосами (которые чудесным образом сияли даже хмурой коннектикутской зимой) и ясным взглядом голубых глаз, не знала никакой «подростковой неуклюжести», по деликатному выражению Луизиной мамы, которое применительно к Луизе означало «несколько по-настоящему злосчастных и противных лет».

Луизе казалось, что она безнадежно застряла в этом возрасте. Какой бы кондиционер для выпрямления волос или сыворотку она ни применяла, все было напрасно и не спасало от хлорки, из-за которой после двух часов ежедневных тренировок в бассейне с тренером Мерфи ее каштановые кудряшки тускнели и бледнели. Она подозревала также, что эти изнурительные занятия каким-то образом влияли на тот факт, что ее лифчик самого маленького размера все еще был немного пустоват, а месячные, которых она отчаянно ждала лишь для того, чтобы доказать себе, что она нормальная, почти тринадцатилетняя взрослая девушка, все не приходили. Вдобавок ко всему до того момента, когда она избавится от брекетов, оставалось целых три месяца, две недели и шесть дней. Хотя не сказать чтобы она только и делала, что считала дни.

— О’кей, я опаздываю на физкультуру.

Прозвенел звонок, и Брук захлопнула свой шкафчик Луиза улыбнулась: как это похоже на ее подругу — целых пятнадцать минут тщательно расчесывать волосы и наносить блеск на губы, а потом нестись играть в мяч.

— Встретимся в автобусе!

— Ох, не напоминай, — простонала Луиза.

Поездки в автобусе в последнее время буквально отравляли ей жизнь, так как Билли Робертсон в этом году взял за правило дразнить ее по дороге, изводя в основном насмешками над ее любовью к винтажу. Он называл ее уникальные наряды «допотопным и жалким старьем». Брук со знанием дела уверяла, что это его способ заигрывать. Но Луизе, не имеющей опыта в таких делах, казалось, что он над ней просто издевается.

Сегодня в особенности напоминание об автобусе не вызывало у нее положительных эмоций. За ланчем она съела запретную палочку «Твикса», тем более желанную теперь, когда ортодонт категорически запретил ей шоколад и карамель, и у нее слева сдвинулся верхний брекет. Губа распухла, как у бурундука, а во рту теперь, до следующего похода к врачу, был воск.

К тому же она сейчас почти наверняка столкнется с Тоддом Берковичем. С тех пор как она побывала в роли мисс Бакстер, произошло нечто странное. Луиза стала… ну, вроде как неравнодушна к нему. В сущности, Тодд не изменился — ходил все такой же лохматый, носил те же мешковатые штаны, так же был зациклен на скейтборде, но в отношении к нему Луизы что-то явно изменилось. Ей неприятно было признаться в этом даже самой себе, но теперь, если он находился где-то рядом, ей хотелось хорошо выглядеть. Всю первую половину учебы в средней школе она буквально бегала от него. Потребовалось путешествие в 1912 год и знакомство с липким, гадким богатеньким Бенджамином Гуггенхаймом, чтобы понять, что Тодд, хотя и не вполне соответствует ее идеалу, тем не менее классный парень.

Она вспомнила, как они танцевали на дискотеке вскоре после ее приключения на «Титанике». По правде говоря, они не танцевали, а просто кружились под музыку, едва переставляя ноги. Луиза только позже поняла, что не дышала все эти три минуты, а когда диджей внезапно включал песню Бейонсе[6], Луиза так сильно потела, что пришлось незаметно отодвинуться от Тодда, чтобы незаметно вытереть руки о легкую шелковую ткань розового винтажного платья от Люсиль (того, что она надевала на корабле). Короче, Тодд Беркович теперь мог заставить ее нервничать! Это неожиданное открытие привело ее в бешенство. Вначале ей было страшно надевать розовое платье, потому что она боялась, что снова окажется на «Титанике», но обошлось. Наверное, оно уже выполнило свое предназначение.

Хотя Тодд пригласил ее на дискотеку заранее и они пришли вместе, Луиза почти весь вечер тусовалась с Брук и другими девочками из ее класса, которые пришли одни или оставили своих кавалеров ради кувшина с пуншем, возле которого тоже царило веселье. И хотя, казалось бы, они с Тоддом должны были танцевать друг с другом, это не помешало ему пройтись в медленном танце с Тифф Фридман, пока Луиза наливала себе второй стакан переслащенного фруктового пунша. А она-то воображала, что если идешь с кем-то на танцы, значит ты не должен танцевать с другими. Видимо, она ошибалась.

С того вечера они с Тоддом встречались в школе немного чаще, но в этом не было ничего общего со старыми фильмами, которые смотрела Луиза. Одно дело, когда парень дает тебе конверт для письма, и совсем другое, если тебе дарят кольцо и тогда и ты, и все остальные понимают, что все изменилось. А у них ничего подобного не было.

Фыркающий смех Тодда в коридоре вернул ее к реальности. Луиза со своей распухшей щекой спряталась за легкую бежевую дверцу шкафчика, и Тодд прошел мимо, с разлохмаченными волосами, почти закрывающими глаза, в серой трикотажной «кенгурушке» и в «ньюбэлансах»[7], смеясь и обмениваясь шуточками с Тифф Фридман. В одной руке он держал побитый скейтборд, в другой — несколько учебников. Учебников Тифф?!

Тифф Фридман, приехавшая из Калифорнии, всегда носила свободные крестьянские блузы, джинсы-клеш и сандалии от Birkenstocks. Даже зимой, только с шерстяными носками. Ей, наверное, нравились турпоходы и джаз. Волосы у нее были прямые, без кудряшек, светло-русые с медовым оттенком, никогда не знавшие раскаленного выпрямляющего железа, не то что у Луизы, пересушенные, с секущимися кончиками. Что и говорить, она была хороша естественной красотой. Этакая современная Джонни Митчелл, одна из маминых любимых исполнительниц народных песен семидесятых годов. По мнению Луизы, у Тифф было все то, чего не хватало ей самой, и от одной этой мысли она почувствовала себя ужасно несчастной. Схватив коричневый бумажный пакет и учебник математики, разрисованный эскизами моделей одежды, Луиза поспешно сунула их в обшарпанную лиловую сумку и метнулась в противоположном направлении.

Если отец приезжал к обеду вовремя, она знала, что что-то случилось. Мама у них и так всегда о чем-нибудь беспокоилась, а в тот день была явно не в себе и громыхала посудой в их огромной, как пещера, кухне, заканчивая готовить какое-то очередное пресное, переваренное и перепаренное варево. Она страшно нервничала из-за того, что мистер Ламберт пришел домой пораньше. Ламберты жили в большом скрипучем доме в тюдоровском стиле, слишком большом для трех человек Зато в его пустующих спальнях и на черной лестнице, по которой раньше, наверное, ходили слуги, можно было отлично играть в прятки. Всю Луизину жизнь большинство ее детских праздников заканчивались именно какими-нибудь «прятками».

— Накрывай на стол, дорогая. Отец приехал, — объявила миссис Ламберт, констатируя и без того очевидный факт.

Луиза взяла в буфете три белые тарелки веджвудского фарфора[8] из парадного сервиза и осторожно поставила их на угол длинного обеденного стола красного дерева. Отец работал в Нью-Йорке в юридической конторе, где всегда задерживался допоздна. Когда же ему удавалось уйти с работы пораньше, то обычно, прежде чем сесть в электричку на станции «Метро-Север», он звонил им с Центрального вокзала, и потом они вместе шли обедать в его и Луизин любимый тайский ресторан. Отец любил стряпню своей жены не больше, чем Луиза, то есть вообще не любил. Миссис Ламберт, выросшая в Англии, с горничными, няньками и кухаркой, и поэтому не умевшая поначалу даже включить плиту, славилась у них дома тем, что могла приготовить самое элементарное блюдо так, что его невозможно было ни съесть, ни догадаться, что это такое.

— Привет, цыпленок, — поздоровался с дочерью мистер Ламберт, рассеянно целуя ее влажную кудрявую макушку. — Спущусь через минуту.

Луиза с любопытством взглянула на него — те же очки в тонкой металлической оправе, те же короткие, с проседью волосы, тот же костюм от «Brooks Brothers»[9] — и, раскладывая столовое серебро (вилки слева, ножи с ложками справа), попыталась понять, что же именно в отце изменилось.

Мама, с идеально уложенными светло-пепельными волосами и в кремовом кашемировом свитере, несла в правой руке, рискуя уронить, керамическое блюдо с чем-то дымящимся (запах не способствовал раскрытию этой тайны), а в левой — бокал белого вина. В будние дни она пила редко, так что либо на то была особая причина, либо родители собирались обрушить на дочь какую-нибудь сногсшибательную новость. К примеру, что они разводятся или переезжают в Австралию. Луиза быстро помолилась про себя в пользу второго варианта.

Папа вошел в красную парадную венецианскую столовую, где на стенах висели в ряд написанные маслом унылые портреты Луизиных предков в аляповатых рамах, в том числе портрет ее двоюродной бабушки Элис Бакстер, в которой было совершенно невозможно узнать юную красавицу, чью фотографию Луиза видела на «Титанике». Отец был в старой серо-фиолетовой футболке с буквами «NYU»[10] на груди (с каких это пор им позволительно так одеваться к обеду?) и держал в руке стакан янтарного цвета жидкости с позвякивающим в нем льдом.

— Давайте сразу покончим с этим, — объявил мистер Ламберт, делая большой глоток коктейля. — Сегодня были увольнения, фирма теперь вдвое меньше прежнего. Будем просто считать, что этим летом я смогу гораздо больше общаться с моими любимыми девочками.

— О, дорогой, — ответила миссис Ламберт, так яростно теребя на шее нитку жемчуга, что Луиза испугалась, как бы та не порвалась и не пришлось собирать жемчужины с пола. — Что ж, думаю, за неделю ты легко найдешь новую работу, верно, дорогой? — спросила она в тягучей английской манере и опустилась на стул красного дерева с высокой спинкой.

— Если ты подскажешь мне фирму, которая при нашей экономической ситуации набирает юристов, то я охотно явлюсь туда с портфелем и резюме. А пока что у меня единственное желание — немного отдохнуть. Так что тут у нас на обед? — спросил он тоном, означавшим, что эта специфическая тема закрыта.

Миссис Ламберт элегантным движением расправила на коленях льняную салфетку.

— Но нам нужно отремонтировать крышу, и мы только что купили новый «ВОЛЬВО»…

— Пожалуйста, не сейчас, дорогая. Ладно, что тут у нас? Тунцово-лапшовый сюрприз? Опять английская классика!

Он подхватил комок сероватой лапши и, когда та с неожиданным чмоканьем шлепнулась ему на тарелку, украдкой обменялся с дочерью смущенными взглядами. Его жена машинально протянула ему бутылку солодового уксуса, который служил ей неизменной приправой абсолютно ко всем блюдам.

— Знаешь, пока у меня простой, запишусь-ка я на кулинарные курсы. Буду Мистером Мамочкой.

Миссис Ламберт в ужасе расширила глаза.

— Класс! — воскликнула Луиза.

Ей было жаль отца, но в то же время она очень обрадовалась тому, что они наконец-то будут проводить вместе больше времени и даже, возможно, станут есть по-человечески. Проблем с деньгами раньше у них никогда не было. Должны же быть у родителей какие-то сбережения, верно?

— А мистер Паттерсон? — спросила Луиза, вспомнив, что папа Брук работал в той же фирме. — Его тоже уволили?

— Нет, он в другой половине, — ответил папа, и по его спокойному лицу пробежала тень. — На темной стороне, — добавил он, изобразив жуткий хохот.

Луиза засмеялась и принялась ковыряться в желатинообразной лапше, но на душе у нее тоже стало тревожно из-за этой неожиданной перемены, обрушившейся на их семью. Луиза взглянула на маму в надежде прочесть по ее лицу, что все будет хорошо. Но миссис Ламберт смотрела перед собой в пространство, словно она унеслась мыслями куда-то за миллион миль, подальше от домашних забот.

— Что это? — спросила Брук на следующий день после школы, потянув двумя пальцами, словно он был заразным, переливчатый шелк пестрого шарфа, последнее приобретение Луизы в «Армии спасения».

Как ни старалась Брук проявлять интерес к коллекции Луизы, винтаж явно был не в ее вкусе. Брук, по-видимому, и сама понимала, что в некотором смысле не способна разделять это увлечение своей лучшей подруги.

— Потрясающий, да? Похож на Пуччи[11] шестидесятых или что-то в этом роде. Я купила его за три доллара на прошлой неделе, — взахлеб рассказывала Луиза, гордая своей находкой.

Обычно в двух местных дисконтных магазинах, известных как «Добрая воля» и «Армия спасения», единственными марками, которые могли произвести на вас впечатление, были что-нибудь вроде «Ann Taylor» и «Talbots»[12]. На этот раз Луизе в самом деле повезло.

— Он… любопытный, — сказала наконец Брук, легкомысленно бросая шарф на спинку вращающегося стула Луизы.

В круглом аквариуме на столе лениво, кругами передвигалась большая золотая рыбка Марлон. Обстановка Луизиной комнаты состояла из плохо сочетавшихся между собой предметов старины и недавно купленного в «IKEA» книжного шкафа высотой в шесть футов, уже переполненного романами типа «Маленькие женщины»[13] и «Складка времени»[14], а также стопками журналов мод, которые она давно изучила, но не была готова выбросить. Одежда Луизы была разбросана по всем пригодным для этой цели поверхностям. Чтобы выбрать, во что одеться на следующий день, ей нужно было примерить несколько вариантов, и нередко отвергнутые вещи валялись на мебели или коврике с восточным узором.

— Спасибо, это звучит почти как комплимент, — съехидничала Луиза, наблюдая за попыткой Брук полюбоваться на себя в высоком зеркале, которое лишь с большой натяжкой можно было назвать зеркалом, потому что оно сплошь было заклеено вырезками из глянцевых журналов и черно-белыми фотографиями Кэтрин Хепберн, Кэри Гранта и прочих звезд черно-белых голливудских фильмов.

Порой Луизе хотелось с кем-нибудь поговорить о своей страсти к винтажной моде, чтобы было с кем разделить восторг перед Кристианом Диором и Ивом Сен-Лораном. Чтобы кто-то еще, кроме нее, знал, что Эмилио Пуччи — это итальянский модельер, который создавал яркие платья с геометрическим рисунком и шарфы, а не разводил декоративных собачек или что-нибудь в том же роде.

К сожалению, вероятность найти в средней школе пригорода Нью-Йорка ценителя винтажных модельеров была не больше, чем отыскать имя Джастина Бибера[15] в списке английской литературы восьмого периода[16]. Такого не бывает. Зато Луиза обнаружила несколько хороших блогов, таких как «Что я ношу» и «Новичок в мире моды», куда добросовестно заглядывала, так что совсем одинокой она себя не чувствовала. Значит, она не одна и где-то есть похожие на нее девочки…

Брук присела на край ее кровати под пологом.

— Мне жаль, что у твоего папы неприятности, — тихо проговорила она тоном, какой у нее появлялся, когда случалось что-нибудь ужасное, как, например, когда она сообщила Луизе, что Тодд на дискотеке танцевал с Тифф.

Как будто если сказать об этом тихонько, будет не так больно. А в итоге Луиза тогда подумала, что ослышалась, и Брук пришлось повторить ей этот кошмар трижды, прежде чем до Луизы дошло. Да, это оказалось больно. Очень.

— Спасибо, — ответила готовая защищаться Луиза.

Она лежала, растянувшись на своей взрослой кровати, и быстро листала последний выпуск «Teen Vogue»[17].

— Но он ведь не умер, просто временно остался без работы. Найдет другую.

В этом журнале недавно появилась новая колонка, в которой отслеживалось передвижение по стране одной девушки. Эта путешественница останавливалась в каждом секонд-хенде, попадавшемся на ее пути, и фотографировалась в новом/старом наряде. Луиза отдала бы все на свете за то, чтобы принять участие в подобной одиссее. Разве в этом журнале когда-нибудь поверили бы, что она плыла на «Титанике», хотя распечатка черно-белого снимка была тому доказательством?

— Конечно, — поспешно ответила Брук, поигрывая распустившейся ниткой на Луизином лоскутном одеяле. — Просто я хотела сказать, что неприятно потерять работу при таком экономическом положении, но ведь он один из лучших юристов в Коннектикуте. Я уверена, его возьмут в другую фирму.

Похоже, Брук повторяла то, что говорили вчера за обедом ее родители. Неужели все сейчас только и делают, что обсуждают дела в их семье? Как будто они больны и нуждаются в сочувствии. Господи, мама бы оскорбилась.

— Ну а от поездки в Париж ты разве не в восторге? — бодро спросила Брук, стараясь сменить тему.

Каждое лето, в июне, седьмой класс с французским языком ездил во Францию под руководством чрезвычайно энергичной преподавательницы французского языка, мадам Трюффо. Как ей удавалось убедить попечительский совет позволить ей сопровождать группу трудно контролируемых и чересчур возбудимых двенадцатилетних детей с весьма скудным запасом французских слов через Атлантический океан, для всех оставалось загадкой. Однако эта группа по результатам учебного года оказалась на высоте, а главное, французский класс был в их школе значительно более популярен, чем испанский и (боже упаси!) латинский.

— Я даже не знаю, поеду ли я вообще. Решим сегодня вечером, у нас будет семейный совет, — ответила Луиза.

Когда ты всего лишь ребенок и твои родители собирают семейный совет, ты понимаешь, что дело плохо. Вероятность того, что они станут распространяться о том, как интересно Луиза проведет время во Франции, практически отсутствовала.

— Лу, ты должна поехать. Ради меня. И как же Тодд? Неужели ты допустишь, чтобы он пересекал государственные границы, сидя рядом с Тифф! — выпалила Брук, вскакивая с кровати.

В автобусе, по дороге домой, Луиза во всех подробностях описала ей сцену, которую наблюдала после обеда в вестибюле. Это было возмутительное событие, особенно после того, как Тифф танцевала и заигрывала с Тоддом, хотя она наверняка знала, что у Луизы с Тоддом… собственно говоря, Луиза и сама толком не знала, что там у них, так что ей определенно незачем было соперничать в этом деле. Потому что Тифф Фридман была теперь ее врагом.

— Думаешь, я не понимаю? — спросила Луиза трагическим тоном.

Париж был городом ее мечты с тех пор, как она увидела свою первую сумочку «Hermes Birkin»[18] на страницах маминого журнала «British Vogue»[19]. Ее французский был неплох благодаря бесконечному количеству зарубежных фильмов, которые она смотрела, пытаясь подражать стилю Брижит Бардо и Анны Карина, двух любимых ее актрис 60-х годов. Tres chic[20].

Но теперь из-за экономического кризиса ее надежды прогуляться по магазинам в Париже сводились к нулю. Это просто был какой-то мировой заговор против нее.

— Удачи тебе. Мне к обеду надо быть дома, только помни: ты должна поехать в Париж, — повторила Брук (можно подумать, это зависело от Луизы!). — Позвони мне после и расскажи все.

— Позвоню, — вздохнула Луиза, вставая и сооружая на голове экзотический тюрбан из нового шарфа, подделки под Пуччи.

Она послала лучшей подруге два воздушных поцелуя. Так, как прощаются за рубежом или, по крайней мере, в зарубежных фильмах.

Семейные советы у Ламбертов проходили в парадной гостиной, куда обычно Луизе даже ногой ступить не дозволялось, потому что там были старинные драпировки цвета слоновой кости и везде, где только можно, стояли бесценные старинные вазы или стеклянные чаши художественного литья. Эта комната походила на некий странный музей, куда никто не входил и куда два раза в год родители приглашали на коктейльную вечеринку отцовских сотрудников из его юридической конторы. С визитами сотрудников, как догадывалась Луиза, было покончено.

Луизе дважды пришлось присутствовать на этих советах: первый раз — когда умер дедушка, и второй — когда ее серый кот Богарт (названный в честь Хэмфри Богарта, звезды ее и маминого любимого фильма 40-х годов «Касабланка») попал под почтовый грузовичок. Неудивительно, что у нее сердце в пятки ушло, когда она узнала, что намечается очередной совет. Почему бы им не выложить плохие новости за завтраком, как делают нормальные родители, чтобы не ждать этого весь долгий день? Они относились к этим своим советам уж слишком серьезно. Луиза даже удивилась, увидев, что мать не надела кашемировый свитер и жемчуг и сидит выпрямившись на краешке своего кресла с набивным жестким сиденьем, пристально глядя на желтый планшетник, на котором меняются минуты. «Вечер. 7:30. Луиза Ламберт быстро входит в гостиную».

— У вас нет денег, чтобы оплатить мне поездку с классом в Париж, — упреждающе заявила Луиза, плюхаясь на неудобный белый диван и с вызывающим видом отправляя в рот ложку полурастаявшего мороженого «Бен и Джерри». — И давайте покончим с этим.

Родители были захвачены врасплох — кажется, она нарушила их сценарий. Мать с подозрением взглянула на прозрачную пластиковую бутылку с темной коричневой жидкостью. Луиза была почти уверена, что сегодня она не рассердится за «клуб-колу».

— Хмм, да. К несчастью, похоже, это тот самый случай, — неуверенно пробормотал отец, поглаживая короткие серебристые волосы. — Понимаешь, мы всегда поддерживали твою внеурочную деятельность. Но, сказать по правде, по милости «ПОО Гладстон, Брейден» мы сейчас не можем позволить себе дополнительных расходов.

Он с саркастическим видом поднял бокал и сделал большой глоток ставшего теперь обычным предобеденного коктейля.

— Однако, дорогая, как только снова встанем на ноги, мы всей семьей отправимся в приятное путешествие по Европе, — добавила мать, быстро подсовывая под бокал мистера Ламберта серебряный поднос, пока бокал не оказался на краю дубового стола и не оставил на нем мокрого пятна. — Это будет замечательно, верно?

«Неужели они не понимают, что это совсем не одно и то же?»

— Здорово, — тупо ответила Луиза. — Я могу идти?

— Я надеюсь, ты все понимаешь. Мне жаль, цыпленок.

Отец выглядел искренне огорченным. Он снял квадратные очки в тонкой металлической оправе и потер глаза.

— Правда жаль.

— Я знаю, — кивнула Луиза.

У нее горело лицо. Да, она знала. Ей не хотелось выглядеть испорченным ребенком, но и не подумать, что это нечестно, она тоже не могла. Пока ее одноклассники будут гулять по Парижу, смеяться, придумывать разные только им одним понятные приколы, она будет сидеть одна в своей комнате, сходя с ума от скуки, и думать о свежеиспеченных круассанах, которых ей не суждено попробовать. Чем больше она об этом думала, тем сильнее душил ее ком в горле.

— Но по крайней мере, выглядим мы еще неплохо, — пошутил отец.

Луиза даже не улыбнулась. «Кого это он имеет в виду?» — подумала она, сердито заправляя за ухо выбившуюся кудряшку.

Со стуком поставив на стеклянный кофейный столик креманку с недоеденным мороженым, она выбежала из комнаты, чтобы не расплакаться. Ей необходимо было немедленно позвонить подруге.

— Я не еду, — прорыдала Луиза в свой старомодный телефон в виде красных губ, со свирепым видом шагая по комнате, насколько позволял спутанный шнур.

— Нет! — вскрикнула Брук.

Луиза отвела от уха трубку. Ой. Жалко, что в этой древней штуковине нет громкой связи.

— Знаю. Они обещали, что мы съездим в Европу всей семьей, когда папа найдет другую работу, — сказала она и замолчала, все еще не в состоянии понять, как родители порой могут быть такими бестолковыми.

— Нет! — раздался прямо в ухе вопль Брук. — Это нечестно.

— Я так им и сказала, — печально подтвердила Луиза.

Обе с минуту помолчали, переваривая дурные новости.

— И все это время я могла изучать испанский, — добавила она, подумав о том, сколько бесконечных часов она билась над французскими неправильными глаголами и зубрила слова, и все впустую.

— Что ж, думаю, нет худа без добра, — дипломатически рассудила ее подруга. — Я хочу сказать, что тебе, по крайней мере, не придется выдерживать семичасовой полет, когда Билли Робертсон всю дорогу будет пинать сзади спинку твоего сиденья.

— Да уж, — пробормотала Луиза.

Хоть какой-то плюс. По правде говоря, она бы с радостью согласилась на упомянутый семичасовой перелет, ведь это означало бы, что она тоже едет.

— Ладно, ты там без меня не очень-то веселись.

Наступила длинная пауза. Говорить было больше не о чем. На этот раз красноречие изменило Брук.

— Класс, внимание, — сказала мисс Моррис так, будто эти слова могли стать для нее последними. — Сегодня мы с вами отправимся во Францию.

Луиза окинула взглядом исторический кабинет и безмолвные, равнодушные лица. Если с медицинской точки зрения возможно спать с открытыми глазами, то 75 % учеников уже наверняка погружались в стадию быстрого сна. Вполне возможно, мисс Моррис была единственным человеком на планете, который мог предложить путешествие во Францию и при этом не получить в ответ абсолютно никакой реакции. Даже не увидеть недоумевающих лиц. Вероятно, она запланировала этот урок в связи с экскурсией француженки мадам Трюффо, но, разумеется, это было не то путешествие, о котором мечтала Луиза.

Как она отметила, разглядывая темно-синий пиджак из вареной шерсти и юбку-карандаш до колен — этакое подобие неудобного костюма, — которые их седовласая историчка носила, не снимая, в любое время года. Тенденции современной моды явно не имели никакого влияния на мисс Моррис, и, к несчастью для Луизы, эта учительница была единственным, кроме нее самой, человеком в средней школе города Фэрвью, предпочитавшим винтаж, хотя и не умела его носить.

Луиза опустила глаза на пустую страницу своего отрывного блокнота и начала делать набросок старинных туфель на высоком каблуке, с крупными бриллиантовыми пряжками. Похоже… французские. Она не была в этом уверена, так что надо было бы уточнить это в книге о винтаже, когда она придет домой.

— Если вы думаете, что мы сейчас в ужасном экономическом тупике… — Мисс Моррис не договорила, повернувшись к доске, чтобы стереть остатки вчерашних записей.

Во всей школе практически она одна отказывалась пользоваться белой доской и упорно продолжала писать мелом на зеленой своим мелким, почти неразборчивым почерком.

Щелк, щелк, щелк.

«Да, думаю», — мысленно сказала себе Луиза, слушая громкое щелканье секундной стрелки школьных часов, которая едва ползла.

— …То вы, значит, не выполнили домашнее задание и не прочли главу о Французской революции, — сухо продолжила учительница.

Упс! Обычно Луиза всегда выполняла задания, но вчера вечером она была немного… огорчена. Она уснула уже за полночь, пока не просмотрела в Интернете все виды Парижа — Эйфелеву башню, Лувр, сады Тюильри, Елисейские Поля, — поскольку Франция на экране компьютера была такой же близкой, как близка была Луиза к тому, чтобы туда поехать.

— В восемнадцатом веке французский народ повсеместно страдал от голода и недоедания. Непомерно высокий размер национального долга, который только усугубляла несправедливая система налогообложения, тяжким грузом ложился на плечи тех, кто меньше всего мог им противостоять. Простой рабочий люд боролся за выживание, в то время как придворная знать ни в чем себе не отказывала и купалась в роскоши за позолоченными дверьми своих дворцов.

Луизе не хотелось думать о причинах какой-то революции, которую пережил чужой народ сотни лет тому назад. Она думала о той катастрофической экономической ситуации, в которой оказалась их семья. Что тут можно поделать, когда отец без работы? Когда дошло до того, что она не может поехать в Париж вместе с классом. От одной лишь мысли об этом у нее защипало в глазах. Она упускала первый удобный случай, суливший массу удивительных событий, которые могли произойти в ее настоящей жизни. Луиза посмотрела вокруг и увидела, что ее мучитель Билли положил голову на раскрытый учебник и дремлет. Надежды на то, что в городе Фэрвью могут произойти какие-либо удивительные события, казались абсолютно неосуществимыми.

— В тысяча семьсот восемьдесят девятом году семь тысяч женщин-работниц двинулись к Версалю и привезли туда пушки, требуя от короля, чтобы он обратил внимание на их нужды. Чтобы не подвергать опасности жизнь королевы Франции Марии Антуанетты и ее семейства, их вывезли под покровом ночи из дворца. Но через некоторое время королевскую семью все же судили и заключили в тюрьму под строгую охрану. В конце концов Марию Антуанетту казнили на гильотине на глазах у жаждавшей крови толпы. Ее отрубленную голову выставили на обозрение восторженно вопящей публике, — продолжала мисс Моррис все так же невыразительно и монотонно.

Что-что? Луиза украдкой посмотрела по сторонам, чтобы проверить, уловил ли кто-нибудь еще слова учительницы. На нескольких удивленных лицах прежде сонных одноклассников она заметила оживление.

— Королева Мария Антуанетта была родом из Австрии, но вышла замуж за короля Людовика XVI, став в руках своей матери главным орудием в переговорах с Францией, а впоследствии став символом невоздержанности и легкомыслия обреченной французской монархии. Ее убийцы были достаточно великодушны, чтобы не прошествовать с ее окровавленной головой, насаженной на пику, по парижским улицам, как они поступили с головой ее любимой подруги принцессы де Ламбаль. Голову бедной принцессы выставили в витрине парикмахерской, чтобы каждый, и особенно Мария Антуанетта, мог ее опознать.

Теперь все глаза были устремлены на престарелую учительницу, которая казалась еще более крошечной, когда стояла за внушительным дубовым столом и сухо повествовала о самых страшных из известных Луизе убийств. Даже Билли Робертсон проснулся и подался вперед, стараясь не пропустить ни слова.

— Тело бывшей королевы Франции сбросили в безымянную могилу, а ее некогда прекрасную голову, отделенную от изящного, стройного тела, похоронили рядом с ее супругом Людовиком Шестнадцатым, который был казнен не менее жестоко на несколько месяцев раньше.

У Луизы от изумления раскрылся рот. Ничего себе.

ДЗИ-И-ИНННЬ. Прозвенел звонок, но никто не шелохнулся. Мисс Моррис наконец-то удалось завладеть вниманием учеников.

— Знаешь, сколько я ждала этой поездки в Париж? — спросила Луиза, ставя на пустой поднос клубничный йогурт пониженной жирности «Ферма Стоунибрук»[21]. — С шестого класса, — ответила она на свой вопрос, опережая Брук.

— Ты что, на диете? — Брук подняла брови и принялась накладывать себе сладкого картофеля фри, выглядевшего так, будто его целую вечность держали под инфракрасной лампой. Раньше они считали, что сладкий картофель — самое полезное блюдо фастфуда, где сохраняются витамины. — Не обижайся, Луиза, но мы закончили шестой класс всего год назад.

— Брук, у меня депрессия. Когда депрессия, есть не хочется.

Брук закатила глаза и взяла еще картошки — для Луизы.

— В каком идиотском журнале ты это прочла? Опять читаешь старые «Космо»[22]? — пошутила она.

В переполненной столовой, которая в необеденные часы становилась аудиторией, все кипело и бурлило от выплеснувшейся энергии учеников. Луиза едва слышала подругу, хотя та стояла к ней вплотную. В этом чрезмерно освещенном помещении было тесно от огромного количества прямоугольных и круглых столов, и, чтобы пройти из одного конца в другой, приходилось лавировать между ними, словно в лабиринте. Над дверью висел сине-золотой плакат с талисманом школы выдрой Оззи[23], напоминая о необходимости повторного использования молочных пакетов. Сквозь толпу Луиза мельком увидела Тодда и Тифф, они стояли рядом у дальней стены в очереди за горячим ланчем и смеялись. Когда Тифф кокетливо откинула за спину свои белокурые волосы, Луизе пришлось отвести глаза. Все ясно. А она-то думала, что Тодд рад танцевать с ней, но, наверное, она разонравилась ему уже тогда.

— С одиннадцати лет, похоже, это было единственное, к чему я так стремилась, — продолжала она мелодраматическим тоном, не давая Брук сменить тему. — И теперь мне придется ходить в школу, когда в классе почти никого не останется. Возможно, мы даже на ланч будем ходить вдвоем с мисс Моррис. Можешь себе представить что-нибудь хуже?

— Нет, — честно ответила Брук.

Луизу затошнило, то ли оттого, что в столовой сильнее обычного пахло аммиаком, содержащимся в чистящих средствах, чесноком и подгоревшей картошкой, то ли оттого, что она была так расстроена. Луиза и Брук двинулись вдоль длинного стола, лавируя между красными круглыми табуретками, и сели на свое обычное место у окна, стараясь держаться подальше от лужицы итальянской салатной заправки пониженной жирности — кто-нибудь ведь вляпается!

— К тому же я уверена, что Тифф поедет, — продолжала Брук, смахивая со стола крошки смятой бумажной салфеткой.

Уборщики начинали наводить порядок только после ланча, к тому времени столы становились жирными и липкими.

— Пожалуйста, не мучай меня так, — взмолилась Луиза, обмакивая оранжевую картофельную палочку с подноса Брук в плошку с кетчупом.

Прекрасно, от жареной картошки ей и впрямь стало немного лучше.

— Прости, может, она еще подхватит грипп, — ответила Брук, резко меняя тон, чтобы поддержать подругу. — Или получит пищевое отравление, — продолжала она, брезгливо глядя на свой коричневый пластиковый поднос, на котором стояла обычная для школы Фэрвью несъедобная пища. — Этого здесь вполне можно ожидать.

— Точно, — вздохнув, согласилась Луиза.

— Во всяком случае, подумай о таком варианте. Носи всю неделю свои сногсшибательные винтажные туалеты, все, что захочешь, и не бойся — я не сделаю тебе ни одного ехидного замечания. И вообще, может случиться еще что-нибудь похуже.

— Как это? — с сомнением спросила Луиза, укоризненно нацелив на подругу пережаренную картофельную пику.

— Вдруг кто-нибудь умрет? — выдала наконец Брук, криво улыбнувшись.

— Спасибо, — сухо сказала Луиза.

— Привет, тут кто-нибудь сидит? — Тодд бросил на пол свой обшарпанный скейтборд и бухнулся рядом с Луизой на свободный пластиковый табурет.

У него поднос был полнехонек: два гамбургера, картошка, шоколадный бисквит, шоколадное молоко — типичный мальчишеский ланч. У Луизы слегка екнуло в груди, когда рукав хлопчатобумажной спортивной рубашки Тодда коснулся ее голого запястья.

— Разве ты не собираешься обедать с Тифф? — спросила она, быстро убирая руку.

Брук с силой надавила ногой на Луизин парусиновый сникерс.

— Ой, — тихонько вскрикнула Луиза.

Тодд в замешательстве посмотрел на нее.

— Что такое? — спросил он, по-видимому совершенно растерявшись.

— Не обращай внимания, — тихо ответила она.

Может быть, у нее легкая паранойя?

— Итак, Париж… Там, наверное, будет клево, а? — сказал Тодд.

Ничего более неуместного он не смог бы сказать при всем желании.

— Я не еду, — выпалила Луиза и больно прикусила нижнюю губу.

— Вот облом, — пробормотал он, беря пригоршню картошки.

Луиза немедленно принялась дотошно анализировать это слово. На самом ли деле он огорчился или просто так ляпнул? Она наблюдала, как он с жадностью, самозабвенно поглощал горячую еду, как это могут делать только мальчишки. Сама она ни за что не смогла бы заставить себя съесть школьный гамбургер. На него и смотреть-то было противно, не то что есть. В школе она была вегетарианкой.

— Мэтт! — завопил Тодд, вскакивая с места. — Эй, ты видел, какой олли[24] я сделал сегодня возле трибун? — Он сунул в рот остаток бургера, попрощался с полным ртом: — Пока! — схватил свою доску и умчался, оставив Луизу и Брук за столом со своим недоеденным ланчем.

Они что, обязаны за ним убирать?

— Да, облом, — ответила Луиза.

Она была в полном замешательстве. Наверное, это слишком нереально — считать, что они с Тоддом могли бы быть кем-то еще, кроме того, кем они уже были. А кем они были?

Если бы не склонность Луизы к мелодрамам, ей пришлось бы признать, что на самом деле она ждала с нетерпением не только поездки в Париж, но и распродажи винтажа для Странствующих Модниц. Распродажа должна была состояться в ближайший уик-энд, и более подходящий момент трудно было придумать. Может быть, ей все же удастся попутешествовать, если уж не в другую страну, так хоть в другую эпоху. В общем-то, ей понравилось быть Элис Бакстер, жалко только, что на «Титанике». Если вдуматься, этот ее перелет в прошлое был потрясающим. Луизе очень хотелось, чтобы в магазине оказалось еще одно волшебное платье. Но она старалась поменьше об этом думать. Ей становилось не по себе при мысли о том, что можно снова попасть в опасное положение, но желание вырваться из рутины ее теперешней жизни пересиливало страх.

В приглашении говорилось, что на этот раз распродажа состоится не на Чепел-стрит, как в прошлый раз, и Луиза решила, что теперь ее приглашают в клуб, потому что она стала одной из них. Что ж, такое объяснение было не хуже других. Новое место, разумеется, добавляло загадочности этому приключению. Вы не можете просто мимоходом, когда вам вздумается, зайти туда и купить винтажную стеганую сумочку от Шанель; для этого вас сначала должны выбрать. Спринг-стрит был еще одним незнакомым адресом в ее городишке, а ведь Луизе казалось, что она знает здесь каждый дюйм. Она внесла координаты в свой айфон и подождала, когда появится маршрут. Но на дисплее высветилась только надпись «объект не найден». Если верить ее навигатору, такого адреса в Фэрвью, штат Коннектикут, не существовало.

Луиза вскочила на свой розовый трехскоростной велосипед и уже с дороги оглянулась на дом, в котором выросла. Большой, в тюдоровском стиле, с ухоженной лужайкой, он выглядел великолепно на фоне холма. Глядя со стороны, никто бы не догадался о смятении и тревоге, с недавних пор поселившихся в его каменных стенах. Единственным намеком на то, что с ним что-то слегка неладно, было несколько тонких сломанных досок, болтавшихся на гвоздях на остроконечной крыше.

Луиза помахала пожилой соседке, миссис Уид, обрезавшей розы, что она делала каждую субботу после обеда, и покатила по окаймленным деревьями знакомым улицам в центр, к почтовому отделению. Проезжая по родному городу с развевающимися на ветру привязанными к рулю ленточками, она ощутила какое-то неприятное чувство, смесь тоски и беспокойства.

О чем бы она ни вспоминала, все так или иначе было связано с этими улицами, домами, людьми и вызывало ощущение комфорта и в то же время — клаустрофобии.

Оказалось, что Спринг-стрит отличалась от других улиц не только указателем, написанным от руки черными буквами на деревянном столбе, которого Луиза раньше никогда не видела, но и тем, что от него начиналась мощенная булыжником дорожка. В ее городе почти все дороги были асфальтовые и с тротуарами. А эта будто бы шла сразу в глубь веков. Луиза подтянула рукава темно-синей кофты и решительно покатила дальше по неровной, тряской дороге.

Высокие толстые дубы заслоняли улицу от яркого послеполуденного солнца, и чем дальше она ехала, тем темнее и уже становилась дорога. Луиза гордилась хорошим знанием города, и ее удивило, что такая своеобразная улочка, всего в пятнадцати минутах езды от ее дома, ускользнула от ее внимания. Может быть, ее город вовсе не так мал, как она думала?

Она остановилась напротив первого почтового ящика под номером 37 (что противоречило всякой логике), написанным плохой зеленой краской, и перепроверила приглашение. Все верно.

Луиза свернула в неровный, в ухабах, проезд и увидела маленький каменный домик Ей показалось, что для вновь открывшегося магазина это очень странное место. Но она напомнила себе, что имеет дело с двумя весьма необычными особами.

Неожиданно, перед самым порогом, заднее колесо велосипеда застряло между двумя камнями, и Луиза свалилась на бок на заросшую лужайку, а сверху на нее рухнул велосипед. Упс! Вот тебе и гламурный подъезд.

Она выбралась из-под розовой металлической рамы, отряхнула грязь с поцарапанного колена и посмотрела по сторонам — не видел ли ее кто-нибудь в этот неловкий момент. Но она была в переулке одна. Стараясь не обращать внимания на пульсацию в левом виске, Луиза осторожно поднялась по не совсем крепким ступеням к сводчатой двери красного дерева. Подняв тяжелое латунное кольцо, она на секунду почувствовала сильное волнение и внезапный страх перед неизвестностью, от которого сердце запрыгало в груди. Она еще раз заглянула в бирюзовое приглашение, чтобы убедиться в том, что попала в нужное место. Луиза решила пойти на эту распродажу одна, чтобы доказать себе, что она в некотором роде независима, но теперь ей ужасно захотелось, чтобы рядом, как и в прошлый раз, была ее лучшая подруга. И зачем только она опять это делает? Ведь этот эксперимент едва не погубил ее в прошлый раз! Но не успела она повернуться и укатить обратно, как звякнул колокольчик и тяжелая дверь распахнулась перед ней. Луиза машинально шагнула в темноту.

— Марла! Это потрясающе! Вернулась наша любимая модница!

— Я же говорила, Гленда, что она придет!

Едва Луиза успела поздороваться, как обе дамы бросились к ней и повлекли за собой в тускло освещенное помещение. Две пары зеленых глаз сияли восторгом. Широкие деревянные половицы были усыпаны блестками и оторванными пуговицами, которые, стоило Луизе переступить через порог, захрустели под ее ярко-розовыми конверсами.

— Надеюсь, не слишком далеко от центра? Рада, что ты нас нашла, — защебетала Гленда, гладя Луизу по кудрявой голове, словно непослушную кошку. — Ничего не забыла? — хихикнула она, вытаскивая длинную травинку из Луизиного взъерошенного хвостика.

Про что Луиза и в самом деле почти забыла, так это про пугающе огромный рост Гленды, которая казалась еще выше в поношенных черных кожаных эдвардианских ботинках на прямом каблуке. Ее роскошные рыжие волосы не могли обуздать черепаховые гребни, которые, как антеннки, торчали у нее на затылке, едва не задевая низкий бревенчатый потолок.

— Откуда взялся этот дом? — спросила Луиза в благоговейном страхе. — Мой телефон не нашел его на карте.

— С чего бы твой телефон стал пользоваться картой? — озадаченно спросила Марла, сдвигая на переносицу очки, от которых ее глаза казались еще больше. — Да он всегда тут стоял. Полагаю, иногда просто нужно, чтобы кто-нибудь указал на знак, — сказала она, стягивая с Луизиных плеч старую, но все же не похожую на винтажную, кофту цвета индиго и вешая ее на вращающуюся одежную стойку.

Марла с Луизой были теперь одного роста. Не то Марла съежилась, не то Луиза подросла. Наверняка Луиза сказать не могла, но прыщ на носу теперь был на одном уровне с ее собственным. (Носом, а не прыщом.)

— А я… А я получу ее обратно? — спросила Луиза.

Это была ее любимая кофта, она подходила ко всему, к тому же на ней были такие прикольные пуговки, похожие на переливчатые жемчужинки.

— Конечно, дорогая. Мы всегда знаем, где у нас что находится, — ответила Гленда, надевая длинное пальто с рисунком под леопарда, которое она сдернула с той же вешалки. — В точности там, где я оставила!

Луизе в это верилось с трудом.

Этот однокомнатный каменный дом, чудесным образом переоборудованный в безалаберный магазин одежды, был гораздо больше, чем казался снаружи. Каждый квадратный дюйм его пространства был забит сокровищами винтажа. Там были даже ботинки на кнопках и туфли на высоком каблуке с Т-образными ремешками, сваленные в высокую кучу у очага. С центральной балки до опасно низкой высоты свешивалась люстра цветного венецианского стекла, отбрасывавшая искрящийся свет лишь на небольшое расстояние, в то время как остальное пространство магазина оставалось слабо освещенным и мрачным. В комнате стоял запах кедра и нафталина, совсем как в мамином стенном шкафу.

Луиза подумала, что если бы Марла с Глендой нашли себе постоянное помещение, то это избавило бы их от множества хлопот, но они не могли сопротивляться своей любви к атмосфере загадочности, которая окружала всю их продукцию. Луиза узнала знакомый ей по прошлой распродаже большой шкаф цвета слоновой кости, стоявший в дальнем углу. Это в нем она обнаружила свое розовое платье. Она подумала, что теперь самое время спросить о том, что же именно произошло с ней в прошлый раз, на Чепел-стрит, 220, когда она его примеряла.

— Вы знаете актрису мисс Бакстер? — собралась с духом Луиза, не зная, как получше сформулировать свой вопрос, чтобы ее не приняли за совсем уж чокнутую.

— Элис Бакстер? — подняв брови, спросила Гленда. — Возможно. Но мы никогда не обсуждаем наших клиентов, солнышко.

— Да, мы подписываем конфиденциальное соглашение со всеми, кто приходит в наш магазин. Оно у меня где-то здесь, — заявила Марла, бросаясь к своему столу и принимаясь рыться в беспорядочной куче бумаг. — На самом деле, если я его когда-нибудь найду, думаю, нам и с вами пора его подписать.

— Вы были когда-нибудь на «Титанике»? — напрямик спросила Луиза.

Марла с Глендой обменялись ошеломленными взглядами и расхохотались.

— А сколько, по-твоему, нам лет? — спросила Гленда. — Ты наверняка знаешь, что «Титаник» совершал свое плавание в тысяча девятьсот двенадцатом году, — продолжала она, окинув Луизу таким взглядом, что это сразу отбило охоту задавать следующий вопрос.

— Лучше посмотри вокруг. У нас для тебя такой выбор потрясающих нарядов, — заметила Марла, отказываясь от поисков пропавшего документа и ловко переводя разговор на другую тему.

— Может быть, немного музыки, чтобы настроиться на покупку? — спросила Гленда, ставя пластинку на старомодную «Виктролу»[25], стоявшую в углу.

Комната наполнилась дрожащими звуками джазового пианино.

— О-о-ох, мое любимое! — Марла с Глендой схватились за руки и принялись кружиться в танце, раскачивая стоящие штабелями шляпные коробки в красно-белую полоску и висящие плотными рядами пальто, смеясь и взметая вверх пыль и блестки. Конечно же, они не нуждались в том, чтобы Луиза их развлекала.

Проходя вглубь комнаты, Луиза едва не споткнулась о низкую викторианскую кушетку, заваленную модельными платьями всех цветов радуги из разных десятилетий. Она сразу узнала розовое с зеленым узором платье-рубашку Лили Пулитцер[26].

Затем она подняла черное облегающее мини-платье от Аззедина Алайи[27], всё на молниях, которые, похоже, выполняли только одну функцию — чтобы ими любовались. Аззедин Алайя был одним из самых известных кутюрье 80-х годов — он одевал всех ярких знаменитостей и супермоделей того десятилетия.

Среди них были такие потрясающие модели, как Наоми Кэмпбелл, Синди Кроуфорд и Стефани Сеймур. Что, если Луиза его примерит и перенесется, либо телепортируется, либо еще каким-то образом вернется в Нью-Йорк 80-х? Может быть, она торговала дизайнерскими изделиями или была певицей вроде Мадонны (которую Алайя тоже превосходно одевал). Кто знает, может быть, именно Мадонной она и была, подумала Луиза, выстраивая в уме целую историю. Ее портрет могли вывесить в центре в «Мадд-Клубе»[28] рядом с такими современными художниками, как Жан Мишель Баския и Энди Уорхол. Кроме того, это были 80-е, десятилетие излишеств. Шопинг! Суши! Гигантские жуткие мобильники! Вот как раз излишества сейчас Луизе наверняка бы не помешали.

Пока Марла с Глендой двигались в своем джиттербаге[29] в другой конец магазина, Луиза под прикрытием шляпных коробок сдернула с себя белый в розовых цветочках сарафан от Бетси Джонсон[30], который она удачно купила за восемь долларов в интернет-магазине, и натянула на себя крохотное черное платье из черного стретча. Она только по-быстрому его примерит. Луиза зажмурилась и вытянула в стороны руки в ожидании знакомого головокружения.

Но очевидно, не судьба ей было куда-то перенестись. Наверное, она в самом деле все придумала. Открыв глаза, она увидела, что стоит там, где и стояла, — на распродаже для модниц, а рядом, уставившись на нее, стоят две грустные продавщицы.

— Разве тебе не известно, что магазинные кражи считаются в этом штате государственным преступлением? — угрожающе спросила Марла, поигрывая амулетом в виде пуделя, висящим на толстой золотой цепочке.

Эти необычные колье были на шее у обеих женщин еще на предыдущей распродаже.

— Верно, Гленда? Или это другой штат? — спросила она, обращаясь к своей компаньонке, и пожала плечами.

— Я бы за него заплатила, — сконфуженно пробормотала Луиза.

— Ну, дорогая, разве кто-то говорит о деньгах? Ты ведь не думала, что мы позволили бы тебе уйти отсюда в этой шикарной вещице? — спросила Гленда, с недоверием взглянув на Луизу из-за шляпных коробок.

Пластинка с джазовой музыкой, как по мановению волшебной палочки, со скрежетом остановилась, и Луиза почувствовала, что даже эта тишина ее осуждает.

Луиза покраснела и опустила глаза. Ей пришлось признать, что она очень похожа на молодую Джулию Робертс в старой романтической комедии «Красотка».

— Этот маленький Аззедин — гений, но он никогда не знал, когда остановиться, правда?

— Возможно, когда немного подрастешь, моя дорогая, — уже спокойнее сказала Марла, убирая с глаз несколько блеклых коричневых прядок, и подала Луизе шелковое, изысканно вышитое кимоно, предлагая ей в него завернуться.

Поколебавшись, Луиза накинула на себя эту бледно-бирюзовую хламиду. Она что, проснется и будет гейшей в Японии? Что за магия была в этом магазине? Может быть, вся эпопея с «Титаником» ей просто-напросто приснилась? Она почувствовала себя маленькой глупышкой, которая втайне надеялась, что достаточно примерить платье, чтобы влезть в личную жизнь другого человека.

— Как насчет этого изумительного платья? — спросила Гленда, протягивая ужасное темно-бордовое платье из мятого бархата с буфами, которое выглядело так, будто его надевали на ярмарку в эпоху Возрождения.

— Думаю, я пас, — ответила Луиза, слегка обеспокоенная тем, что ее стилистки становились столь же строгими, как и ее мать.

Разве не она выбирает себе приключение? Да и будет ли оно вообще?

— Не слишком ли мы стали придирчивы, принцесса? — заметила Гленда, бросая платье на пол.

— Простите, наверное, у меня плохое настроение. Мой папа потерял работу, мы с матерью крупно поссорились, к тому же я не смогу поехать в Париж с моим французским классом. Это нечестно. Я уже никогда не смогу куда-нибудь поехать.

— Ну, это не совсем так, не правда ли, дорогая? — спросила Марла.

Луиза поняла, что ее «это нечестно» стало у нее новым заклинанием.

— На самом деле должна сказать, что ты уже недавно путешествовала немного дольше и дальше большинства юных леди, — хихикнула Гленда.

А-а, значит, они знали, что она была на «Титанике»!

— Не будем об этом забывать и подыщем тебе что-нибудь особенное. Как однажды сказала моя дорогая подруга Коко Шанель: «Есть люди, у которых есть деньги, а есть богатые люди». Если бы ты просто ценила все, что имеешь в какой-то момент, то понимала бы, что ты богата, дорогая.

— Думаю, именно сейчас я предпочла бы деньги, — обреченно изрекла Луиза.

Быть богатой, что бы это ни значило, не обязательно гарантировало ей билет в Париж и обратно. Что на данный момент, кажется, стало единственной целью ее жизни.

— И разве Коко Шанель не умерла почти пятьдесят лет назад? — спросила Луиза, озадаченная тем, каким образом Гленда и символ дизайнерской моды Коко могли быть близкими подругами.

— Божественный зеленый соус? — перебила ее Марла, грациозно лавируя в забитой одеждой комнате с подносом, на котором стояли тарелка с салатом из овощей и жутковатая на вид миска с чем-то похожим на плесень. — Фамильный рецепт. Взбивала специально для тебя! — воскликнула она, остановившись перед Луизой.

«В прошлом году?» Луизу так и подмывало задать этот вопрос. Жуткое на вид месиво было украшено вялой морковкой и стеблями сельдерея. Луиза сразу вспомнила, как она в прошлый раз пробовала что-то из кулинарных шедевров Марлы, и вежливо отказалась. А впрочем, что, если эта еда и вправду была отравленной, раз она вызвала такие жизненные сны о «Титанике»? Прежде чем она успела передумать, Марла обиженно ответила: «Как знаешь!» — и, вывалив нетронутую закуску в красно-белую полосатую шляпную коробку, быстро накрыла ее крышкой.

— Так вот, могу поспорить, что в своих книгах о винтаже ты ничего подобного не видела, — предупредила Гленда, отталкивая с дороги крутящуюся стойку, набитую бальными платьями с юбками из тафты пастельных цветов, чтобы показать запертый застекленный шкаф, стоящий в дальнем углу комнаты.

В этом высоком светлом футляре красовалось единственное светло-голубое бальное платье, которое, казалось, висело в воздухе. Тусклый луч послеполуденного солнца, просочившийся сквозь маленькое окошко коттеджа, явился идеальной подсветкой, придававшей этому платью почти мистический вид. У Луизы перехватило дыхание.

— Наверняка даже Метрополитен[31] не отказался бы заполучить эту вещь, — прошептала Гленда.

Платье было сшито из нежного светло-голубого атласа, цвета коробочки «Тиффани»[32]. Отделанный рюшами лиф, роскошная длинная юбка с кринолином, украшенная двумя декоративными драпировками, как на театральном занавесе, с золотыми кистями. Глубокий вырез сердечком был отделан белым кружевом и ярко-синей тесьмой, которыми был также обшит низ длинного, до пола, платья. Кружево ручной работы украшало и идеально ровные сборчатые рукава три четверти, прихваченные голубой лентой с крупным бриллиантом. По подолу шел аккуратный ряд бледно-розовых декоративных шелковых бантиков. Роскошное платье, казалось, парило в пространстве.

— Оно почти такое же старое, как и ты, — обращаясь к Гленде, пропищала Марла.

Гленда подняла тонкую бровь.

— Ха-ха, — уныло изрекла она, даже не улыбнувшись.

— Чья это модель? — спросила Луиза, все еще сдерживая дыхание.

Ничего похожего на это платье она никогда не видела и, почувствовав себя профаном, умирала от желания это узнать.

— Это… — начала Гленда и, выдержав эффектную паузу, закончила: — Подлинная Роза Бертен[33].

— Роза… кто? — спросила Луиза, удивляясь, что даже не слышала такой фамилии. А она-то думала, что более-менее знает всех великих кутюрье.

— Ох уж эти нынешние детки, — ответила Гленда, сморщив нос.

— Что может быть идеальнее для дня рождения Брук? — воскликнула Марла, не ответив на ее вопрос.

— Откуда вы знаете? — спросила Луиза, которую по-прежнему нервировала сверхъестественная способность Гленды и Марлы в точности угадывать цель ее поисков.

Разве она уже сказала им про затею с костюмированной вечеринкой? И о том, что это день рождения Брук? Вряд ли.

— Кажется, оно и в самом деле идеальное, — неуверенно проговорила Луиза, приближаясь к платью, чтобы получше его рассмотреть. — Но где вы его откопали? Так и кажется, что ему место в музее, а не в магазине винтажа.

— Будь оно в музее, неужели тебе предложили бы его примерить? — спросила Гленда. — В таких местах у них масса всяких правил.

— А вдруг я его порву? Оно такое тонкое.

— Вопросы, вопросы! Нет чтобы просто сказать «спасибо», — перебила ее Марла, неодобрительно цокая языком.

— Хотя для него еще не совсем настало время. Ты не согласна, Марла? — сказала Гленда, понизив голос и бросив на свою сообщницу острый взгляд. — Как говорится, все решает время.

— Ты права, кажется, в последние дни я и впрямь теряю нить времени, — быстро ответила Марла, снова хватаясь за стойку с бальными платьями пастельных оттенков. — Моя дорогая, ты не против, если мы дадим тебе его примерить на следующей распродаже?

Луиза осторожно провела рукой по нежной бледно-голубой ткани; у нее появилось ощущение, что она, того и гляди, рассыплется под ее пальцами. Сколько же лет этой вещи? Собственно говоря, она знала, что такого рода платья слишком старые, чтобы считаться винтажем. Оно наверняка антикварное, а значит, невероятно дорогое.

Тифф Фридман сроду ничего такого шикарного не носила. Тодд снова обратит внимание на Луизу, а может быть, даже в нее влюбится, когда увидит в этом роскошном наряде. Ради одного восхитительного вечера она могла притвориться богатой и позволить себе такое дорогое, будто специально для нее сшитое платье.

— Ну пожалуйста, — принялась умолять Луиза. — Мне так хочется его примерить.

Женщины обменялись нервными взглядами, но не успели они ответить, как в парадную дверь громко постучали. Под трезвон колокольчиков в облаке пыли в домик влетела рассерженная Брук.

— Брук? Что ты тут делаешь? — спросила в изумлении Луиза, пятясь в глубину помещения. У нее было такое чувство, будто столкнулись две совершенно разные стороны ее жизни.

— Лу, как ты могла скрыть от меня, что идешь на распродажу? Можно подумать, что ты ведешь какую-то тайную жизнь или что-то в этом роде. А я-то думала, мы подруги, — выпалила Брук, вскидывая руки в полном смятении.

— Мы и есть…

— Мне пришлось у твоей матери выспрашивать, где ты, — печально добавила Брук, словно речь шла о самом последнем предательстве. — Я думала, мы ничего не скрываем друг от друга. Да, конечно, я не понимаю твоей страсти к бэушной одежде…

Луиза заметила, что Гленда невольно помрачнела.

— Мы предпочитаем термин «винтаж», солнышко. «Бэушная» звучит как-то… вульгарно.

— О’кей. — Брук, все еще так и стоявшая на пороге, закатила глаза. — Пусть к винтажной. Но я хочу, чтобы меня держали в курсе!

— О, дорогая, — пробормотала Марла, быстро запихивая на место стойку с открытыми вечерними платьями, чтобы заслонить застекленный шкаф.

— Я просто… — заикаясь, начала Луиза, не уверенная в том, что сумеет увести разговор в сторону.

— Брук, дорогая моя. До чего мы рады снова тебя видеть! — воскликнула Гленда неестественно бодрым тоном, быстро пересекая комнату и покровительственным жестом обнимая за плечи расстроенную девочку.

— Видишь ли, Луиза не сказала, что вдет к нам, потому что ей хотелось удивить тебя на вечеринке своим новым платьем, — добавила Марла, гладя Брук по белокурой головке.

— Постой, что это на тебе? И в этом наряде ты собираешься явиться на мой день рождения? — спросила Брук, таращась на подругу.

Луиза опустила глаза на свой наряд — наполовину японский, наполовину в стиле восьмидесятых — и окончательно смутилась. Она и забыла, что это причудливое сочетание кимоно с мини-платьем могло производить ошеломляющее впечатление.

— Нет, конечно, — ответила она, краснея.

— А на тебе-то что, черт возьми? — громко спросила Гленда, отступая назад, чтобы окинуть критическим взглядом розовую хлопчатобумажную кенгурушку от «Juicy Couture»[34] и черные леггинсы, которые считались в Фэрвью вполне нормальной, даже модной одеждой, в которой будто бы ходили пришельцы с планеты «Бабл-Гам»[35].

Гленда даже передернулась, когда провела длинными крючковатыми пальцами по велюровой ткани. Потом она взглянула на вшитую в воротник бирку.

— «Juicy Couture»? Ха! Я вам сейчас покажу, что значит настоящий кутюр! — воскликнула она, театрально тряхнув своими взъерошенными рыжими волосами.

— По-моему, у нас есть кое-что от одного маленького модельера по имени Карл Лагерфельд, это будет потрясающе на тебе смотреться.

— Не сомневаюсь, — равнодушно пожала плечами Брук, бросив на Луизу острый взгляд.

Пока Марла с Глендой вели Брук в дальний конец магазина, чтобы показать ей обширный ассортимент одежды Карла Лагерфельда, Луиза на цыпочках скользнула за стойку к заветной витрине и медленно раскрыла застекленную дверцу. Затаив дыхание, она ждала, что вот-вот сработает сигнализация или на голову с потолка свалится сетка-ловушка, но ничего подобного не произошло. Ей хотелось во что бы то ни стало примерить это великолепное старинное платье, потому что другой такой возможности ей наверняка не представится.

Она сбросила с себя бирюзовое шелковое кимоно и с трудом освободилась от обтягивающего платья, пока не хватились хозяйки. Ее тянуло к этому шкафу с такой силой, как будто ее звала сама ткань. Искусная вышивка — конечно, ручной работы — была выполнена с таким мастерством, что захватывало дух.

Луиза сняла со стойки это роскошное голубое, цвета яйца малиновки, платье, и по рукам пробежал холодок. Это покалывающее ощущение было знакомо Луизе еще с прошлого раза, когда она обнаружила переливчато-розовое платье, которое перенесло ее на «Титаник». Ей показалось, будто все это уже было.

— Луиза, дорогая! Брук нашла для тебя потрясающий наряд! — раздался скрипучий голос с другого конца забитой платьями комнаты. — А видела ли ты на камине восхитительные красные танкетки «Феррагамо»[36], которые мы тебе приготовили? Классика! И как раз твой размер! Где ты, дорогая?

— Я сейчас! — крикнула Луиза как можно спокойнее.

Она шагнула в кринолин, натянула нежный зеленовато-голубой атласный лиф, левая рука легко скользнула в присборенный шелковый рукав… Платье подошло ей почти идеально. Потрясающе!

— Лу, ты должна их примерить! — услышала она голос Брук и чьи-то приближающиеся шаги.

— Выходи, выходи, где бы ты ни была[37], — пропела Марла, а шаги между тем становились все громче и ближе.

Луизу вот-вот обнаружат, и тогда уж ей точно попадет.

Не теряя ни секунды, она просунула и вторую руку в рукав, и тотчас ее ослепило яркой вспышкой бело-голубого света. Луиза рухнула на пол, словно наряженная марионетка, которой внезапно перерезали нитки.

Когда Луиза пришла в себя, ей показалось, что ее заперли в гробу. Воздух был застоявшийся, спертый, а она скорчилась в каком-то закутке с деревянными стенами, где было тихо, как в могиле. Голова раскалывалась, все тело ныло так, словно ее несколько часов продержали в таком виде в морозилке. Куда она попала на этот раз?

Не успела она найти ответ на этот вопрос, как вдруг в глаза хлынул поток солнечного света. Ого! Луиза потерла заспанные глаза.

— Габриэлла, дорогая моя, что за странный тайничок ты себе нашла!

«Габ… кто?» Крошечный белый пушистый комочек подпрыгнул и, приземлившись на Луизиных юбках, принялся лаять и лизать ей руки.

— Если бы не мой милый Бисквит, я бы ни за что тебя не нашла. Славный песик, — ворковала хорошенькая белокурая девушка, поднимая этот белый шарик и осыпая поцелуями щенячий нос.

Из-за ограниченного пространства девушка показалась Луизе очень маленькой; у нее были румяные щеки, алебастрово-белая кожа, пухлая нижняя губа и широко распахнутые голубовато-серые глаза.

Луиза посмотрела по сторонам, стараясь сориентироваться. Она сидела на корточках поверх груды шелковых платьев, кажется внутри гардероба. Что-то острое вонзалось ей в спину. Нащупав этот предмет, она обнаружила, что сидит на туфле лимонно-желтого цвета с высоким каблуком и пряжкой, инкрустированной бриллиантами.

Внезапно она поняла, что, судя по этому каблуку, она, вероятно, попала в другой век В ее памяти возник набросок из блокнота, который она сделала на днях на уроке истории мисс Моррис. Она могла поклясться, что изобразила тогда именно такую туфлю. И вот эта туфля в ее руках! Жаль, что она забыла поискать ее в тот вечер в своей книге о винтаже.

— Где я? — пробормотала в недоумении Луиза.

Собственный голос показался ей чужим.

— Voila![38] — воскликнула девушка, помогая Луизе выбраться из гардеробной и на подкашивающихся ногах сделать шаг в изумительно отделанную комнату.

Небесно-голубые стены украшала мозаика в виде золотых листьев. Люстра из бронзы и стекла с оплывающими в ней свечами лила с потолка искрящийся свет. Вся комната была заставлена вазами с розовыми и фиолетовыми полевыми цветами, в тон узору на ковре ручной работы и тонких муслиновых шторах, трепетавших в высоких, до самого потолка, раскрытых окнах.

Луиза поморгала, пока глаза привыкали к свету. Платье-то и в самом деле сработало! «Интересно, знает ли кто-нибудь, где я?» — подумала она.

— Твои волосы! — воскликнула Луиза, удивленно взирая на светлые волосы девушки, взбитые в гигантскую пышную прическу, которая возвышалась у нее над головой на добрых двенадцать дюймов. Из этого гнезда торчали два белых страусиных пера, еще на несколько футов увеличивавших прическу. Это было странное, но эффектное сооружение, но если не считать навороченных волос, то сама по себе девушка была невысокой, почти одного роста с Луизой. Она также с удовлетворением отметила, что под слоями белого муслинового платья с высокой талией та, похоже, была тощей и плоскогрудой, как и она сама.

— По-твоему, слишком высоко? — спросила девушка высоким пронзительным голосом и хихикнула. — А по-моему, Леонард замечательно поработал!

— Нет-нет, изумительно, — поспешно ответила Луиза. — Просто раньше я ни у кого не видела такой прически.

— В таком случае подойди к зеркалу, — рассмеялась та. — Кажется, ты слишком долго просидела в гардеробной. Пойдем в сад пить апельсиновый чай с круассанами. Девушки ждут нас.

Луиза мысленно вернулась к путешествию на «Титанике», где она была в роли мисс Бакстер, и подумала, что ей, наверное, лучше подойти к зеркалу, когда она будет одна. По прошлому опыту она знала: чтобы ее разоблачить, достаточно, чтобы любой человек увидел ее отражение в зеркале.

— Хм. О’кей. Сад — это чудесно, — согласилась Луиза, смутившись более, чем когда-либо.

— О Габриэлла, дорогая, твое платье ужасно измялось. Почему бы тебе не переодеться в одно из этих?

Девушка протянула Луизе бледно-лиловое платье для чая из тонкого шифона и жатого муслина, со свободными складками, которое она вытащила из кучи платьев, лежавших на полу гардероба.

Девушка явно принимала ее за какую-то Габриэллу. Кем бы та ни была. Луиза опустила глаза на свое голубое платье, которое действительно изрядно измялось, и поняла, что на ней совершенно точная копия того, что она тайком надела на распродаже. Платье наверняка было то же самое, если не считать того, что оно было новое и после сидения в гардеробной все помялось, а турнюр[39] перекосился.

— Как раз то, что надо. Тот старый стиль был все-таки очень чопорный. Мне начинают надоедать все эти церемонии. Я собираюсь запретить в Малом Трианоне[40] корсеты, — сказала эта общительная девушка, закатывая глаза, как какая-нибудь девчонка-подросток двадцать первого века.

Погодите… Какой еще Трианон? В самом деле, куда она попала? Но где бы она ни была, похоже, ее ждало гораздо более потрясающее приключение, чем какая-то поездка классом во Францию, подумала Луиза, разглядывая комнату с прелестными креслами, обитыми розовым шелком, скамеечками для ног и столами с мраморными крышками. Посреди комнаты стоял большой позолоченный клавесин, а рядом с ним — пюпитр с нотами, как будто кто-то только что закончил урок музыки.

— Иди переодевайся, я подожду, — распорядилась девушка, помогая Луизе стянуть голубое платье.

Она указала смущенной Луизе, оставшейся теперь в одном плотном старинном белье, на раздвижную ширму, расписанную вручную затейливым цветочным орнаментом с птичками-колибри.

Луизе не хотелось расставаться с волшебным платьем, но, как видно, выбирать ей не приходилось. Что-то в твердом тоне девушки подсказывало, что та не привыкла к возражениям. В голове у Луизы мгновенно созрел план: она решила, что спрячет голубое платье в гардеробной за другими платьями, чтобы всегда знать, где оно. И в любое время сможет вернуться в свою жизнь в Коннектикуте, потому что это платье волшебное. Надо надеяться, что оно не утратит здесь своих свойств, с тревогой подумала Луиза. На этот раз она оказалась еще дальше от дома.

— Этот дворец такой прекрасный, — прокомментировала она из-за перегородки, с трудом расшнуровывая корсаж кремового цвета и надеясь выяснить, где она находится.

— Дворец? Мы в моей потешной деревне, глупышка, — снова хихикнула девушка. — Ты скоро? Тебе пора выйти на воздух. От этих корсетов кровь приливает к голове. Как бы я хотела, чтобы мы всегда ходили в чайных платьях!

Подумав хорошенько, Луиза решила, что если этот дворец потешный, то ей вряд ли захочется домой. Она за всю свою жизнь не видела такой изысканной комнаты, где даже дверные ручки выглядели так, будто они сделаны из золота. Наверное, эта девушка ужасно богата.

Когда Луиза была маленькой, она однажды нарисовала детальный план игрового домика своей мечты. Там был садик с розами, потайные ходы, пруд с горкой и чайная комната. Она показала свои чертежи дедушке, и тот сказал, что он немедленно позовет кого-нибудь, чтобы его построить. Луиза не понимала, что он просто пошутил, и вправду поверила. Очевидно, когда эта девушка попросила построить ей домик для игр, к ней прислушались. Они всерьез отнеслись к ее просьбе, хотя она была всего лишь подростком, и построили ей самый сказочный игровой дом, даже более роскошный, чем жилые дома у большинства людей, в то время как Луиза строила в своем большом шкафу крепости из простыней и картонных коробок и угощала своих кукол Барби воображаемым чаем.

— Ваше высочество? — В комнату, отводя в сторону глаза и делая реверанс, вошла женщина в серебристо-алой форме и белом хрустящем переднике, вероятно служанка.

— Да? — небрежно откликнулась девушка.

Ваше высочество! Должно быть, это какая-то принцесса, а значит, Луиза состоит в дружбе с особой королевской крови. Обалдеть!

— Чай подан.

— Pardonnez-moi[41]. Письмо из Австрии от вашей матушки.

В комнату вошла еще одна служанка в алой форме и с легким реверансом протянула девушке с пышной прической серебряный поднос, на котором лежал плотный белый конверт, и та схватила его и небрежно разорвала. Она села на бледно-розовый диванчик и стала внимательно читать, медленно водя пальцем от буквы к букве, как будто чтение для нее было непростым занятием. Когда принцесса постепенно добралась до конца страницы, Луиза заметила в уголках ее серо-голубых глаз слезы. Внезапно принцесса в ярости швырнула письмо на пол и выбежала из комнаты.

Что случилось? Луиза украдкой подняла с ковра бумагу. Она быстро пробежала глазами письмо — очевидно, от матери принцессы, — написанное четким каллиграфическим почерком.

Ничего себе, вот уж точно не самое заботливое и чуткое послание от «любящей» матери. От этой юной девушки ждали, чтобы она задавала тон… в Версале, всего лишь одеваясь должным образом? Луизу слегка передернуло, когда это дошло до нее. Луизе, может быть, и доставалось иногда от матери за винтажную одежду, но это письмо просто дышало гневом! Но почему мать этой девушки пишет ей письмо? Неужели она не живет вместе с дочерью? Погодите-ка, а разве мисс Моррис не рассказывала о Версале? Луиза принялась вспоминать. Эта девушка казалась слишком юной, чтобы жить вдали от своей семьи, хотя, возможно, для нее это к лучшему, потому что ее мамаша, кажется, больше похожа на злую мачеху.

Луиза осторожно положила письмо на розовый бархатный диванчик и покинула комнату, чтобы попытаться найти принцессу. Может быть, ей удастся ее успокоить. Когда Луиза вышла в большой зал, выложенный черно-белой плиткой, у нее перехватило дыхание. Взгляд ее сразу уперся в позолоченное сводчатое зеркало, висевшее на противоположной стене над столом тикового дерева. Она не хотела в него смотреть, однако ничего не могла с собой поделать. Ее тянуло к нему, точно магнитом. И она медленно пересекла зал, чтобы посмотреть на свое отражение.

Хотя она того и ожидала, впечатление от увиденного оказалось крайне раздражающим. Из зеркала на нее смотрела двенадцатилетняя девочка, завитая, с высокой прической, в лиловом платье с широкой юбкой. Вид знакомого лица с брекетами во рту, которое пристально взирало на нее из тусклого зеркала, одновременно и успокаивал, и наводил тоску. Она еще не успела соскучиться по себе прежней, поэтому тут же спохватилась и, поглядев по сторонам, удостоверилась в том, что ее никто не видел.

Спасаясь бегством от своего отражения, Луиза выскочила из большой французской двери и оказалась в прекрасном саду, который словно сошел со страниц детской сказки. Там стоял круглый стол с изысканными фарфоровыми тарелками, чайными чашками розового цвета и изящным бело-голубым кувшином, полным свежесрезанных белых лилий и благоухающей фиолетовой сирени. Белая льняная скатерть была уставлена блюдами с булочками и горшочками с ярко-красным вареньем.

Вокруг сладкого малинового желе вились маленькие желтые пчелки.

За столом уже сидели две дамы. Одна из них казалась Луизиной ровесницей, у нее были бледная кожа, нежно-голубые глаза и светлые золотистые волосы, уложенные в менее эффектный вариант прически принцессы, которую частично прикрывала широкополая соломенная шляпа. На ней было такое же, как у Луизы, муслиновое платье, только бледно-зеленое. Другая женщина, гораздо старше первой, с тусклыми каштановыми волосами и холодными глазами стального цвета, была одета в более официальное чопорное бежевое платье с длинными рукавами. Она была грузная, а ее втиснутые в рукава запястья напоминали сосиски в шелковой оболочке. По-видимому, она была кем-то вроде компаньонки.

Луиза непроизвольным движением похлопала себя по голове, ощутив что-то вроде зуда, и с удивлением обнаружила у себя на макушке плотный ворох свалявшихся волос. Она просунула в него пальцы и вытащила застрявшую в нем хворостинку. Может быть, ей полагалось там быть? Почувствовав под рукой грубые спутанные волосы, Луиза подумала, что ей лучше не знать, когда эта Габриэлла в последний раз мыла голову.

— Ее нашел Бисквит! В гардеробной! — воскликнула принцесса, подходя к столу и вытирая со щеки последнюю слезинку; она небрежно бросила собачонку рядом с двумя другими, бело-коричневыми, которые с лаем резвились на лужайке. — Славно поиграли, правда? До чего же я люблю хорошие развлечения! Давайте еще поиграем после чая.

К поляне приковылял одинокий козленок, и принцесса, хихикая, скормила ему кусочек торта, который он жадно проглотил и слизал остатки с ее руки.

— Чудесно, — кивнула в знак согласия светловолосая девушка и захлопала в ладоши.

Луиза улыбнулась, стараясь вести себя так, словно ничего необычного не случилось. Как будто именно здесь ей и полагалось находиться. Эти девушки вполне могли сойти за учениц средней школы, однако они все еще любили играть в прятки и сидеть за чаем в саду огромного потешного дворца, любуясь на нарядных животных[42], которые паслись неподалеку на фоне идиллического пейзажа. Может быть, останься она здесь навсегда, ей не пришлось бы взрослеть. Она могла побыть еще ребенком. Даже когда ей исполнится тринадцать.

Они подождали, пока сядет принцесса, и только тогда начали разливать дымящийся чай и разбирать пирожные.

— В жизни не видела более прекрасного места для игр! — воскликнула Луиза, намазывая маслом круассан из слоеного теста.

— Да уж, что может быть чудесней? — вздохнула принцесса. — Как бы я хотела всегда жить здесь! Не хочу возвращаться в Версаль. Людовик знает, чего мне стоят все эти формальности и этикет, потому и сделал мне этот подарок В Малом Трианоне я бываю самой собой!

Луиза посмотрела по сторонам. Стол стоял на лужайке в огромном саду, а рядом, по краю большого тихого озера, к которому с одной стороны примыкал деревянный мостик, буйно цвели кусты шиповника и лилии. Коровы с овцами свободно бродили вокруг и громко жевали дикорастущую траву. Среди цветущих апельсиновых деревьев росли где придется кусты роз, но почему-то выглядело все это идеально. По ту сторону дороги женщина в длинном сером муслиновом платье и с серебристым металлическим подойником в руке вела корову на поводке из голубой шелковой ленты, завязанной бантом на шее у животного. Можно было подумать, что они сидят где-нибудь в английской глубинке, однако из письма Луиза поняла, что это Франция. Казалось, что этот чересчур совершенный деревенский пейзаж кем-то выдуман, что такого просто не может быть в реальной жизни.

Луиза поймала взгляд молодого привлекательного садовника с пышной волнистой светло-каштановой шевелюрой, одетого в темные бриджи и приталенную куртку, который в стороне от поляны обрезал большими садовыми ножницами розовые кусты. Он покраснел и быстро отвернулся, как будто не хотел встречаться с ней глазами. Может быть, эта Габриэлла дурнушка или косоглазая?

— Кто это? — кивнув на него, прошептала она.

Может быть, он уже флиртовал с одной из этих девушек.

Хихиканье смолкло, за столом установилась полная тишина.

— Кто? — спросила наконец принцесса так, будто в нескольких шагах от них никого не было.

— Вон тот молодой человек, — пояснила Луиза, — тот, что подстригает розы.

Стало еще тише. Луиза почувствовала, как у нее горят щеки, оттого что девушки с любопытством уставились на нее. Потом они разразились хохотом, будто она только что отпустила невероятно прикольную шуточку.

— Ну и умора!

— У Габриэллы всегда было поразительное чувство юмора, — заметил кто-то из девушек.

Луиза опустила голову Она ничего не понимала.

— Габриэлла, будь добра, передай сахар принцессе де Ламбаль, — сказала принцесса, успокоившись и меняя тему разговора.

Она протянула Луизе изящную белую фарфоровую сахарницу с торчащей из нее миниатюрной ложечкой из чистого серебра. «Погодите, еще одно знакомое имя?»

Луиза посмотрела на другую сидевшую за столом девушку, потом на женщину, но не увидела никаких намеков на то, что кому-то из них понадобился сахар. Кто же из них эта самая принцесса — Коричневое Платье или Зеленое? Габриэлла наверняка знала ответ, но Луиза не имела об этом ни малейшего понятия.

Поколебавшись несколько секунд, она подала сахар Коричневому Платью, чья чопорная осанка и надменная манера держаться казались более царственными, и та, слегка сконфузившись, протянула ее через стол Зеленому Платью. Опа! Зеленое Платье, то есть принцесса де Ламбаль, положила в чай ложку сахара и посмотрела на Луизу.

— Теперь у нас все делается кружным путем, не так ли?

Коричневое Платье окинула Луизу долгим озадаченным взглядом. Луизе показалось, что та видит ее насквозь. Она отхлебнула сладкого апельсинового напитка и, стараясь не замечать пристального взгляда пожилой женщины, принялась с сосредоточенным видом размазывать по хлебу варенье, словно на свете не было более важного занятия. Намазать его оказалось несколько труднее, чем она ожидала. Следовало быть гораздо более внимательной.

Неожиданно послышался топот копыт и собачий лай. В садовые ворота ворвалась свора гончих, вслед за которой появились пятеро всадников в темно-синих камзолах с красно-белой отделкой и золотыми пуговицами.

Бисквит и остальные карликовые собачки дико завизжали и бросились под стол, надеясь спрятаться под длинными женскими платьями. Девушки захихикали, залились румянцем, как обычные восьмиклассницы, которые вваливаются в столовую после игры в лакросс[43]. Мужчины показались Луизе старыми и далеко не такими симпатичными, как ее новый предмет обожания, который все еще был неподалеку и теперь, стоя на коленях, пропалывал от сорняков цветочные клумбы, в то время как она продолжала краем глаза следить за ним.

— Дорогая моя женушка! — сиплым гнусавым голосом выкрикнул самый грозный из них, снимая треуголку с большим белым пером, под которым обнаружилась весьма стилизованная прическа с буклями по бокам и тугим хвостиком на затылке, скрепленным черной шелковой лентой.

«Пожалуйста, — молча взмолилась Луиза. — Пусть только это относится не к Габриэлле».

И была немало удивлена, когда принцесса приветливо откликнулась:

— Oui, mon cherie?[44]

Ничего себе! Эта красивая девушка-подросток уже замужем. К тому же за этим чучелом?

— Сочту за честь видеть вас сегодня во дворце в половине восьмого вечера. Мы принимаем высокопоставленных военных чинов из Швеции, и было бы лучше, чтобы вы смогли сделать это вместе со мной.

Он просил, но было ясно, что ей придется туда явиться, потому что он сказал это приблизительно таким же тоном, каким принцесса просила Луизу сменить платье. И хотя приказ был в виде просьбы, выбора у нее, конечно, не оставалось.

— Разумеется, буду счастлива, — ответила принцесса без всякого выражения. За этим столом она была единственной, кого не взволновало эффектное появление мужчин. — Будем с нетерпением ждать вашего возвращения. Приятной охоты.

Коричневое Платье и принцесса де Ламбаль, похоже, были слишком заняты, чтобы заметить перемену в поведении принцессы. Они кокетливо прятались за веерами и хлопали ресницами, стараясь обратить на себя внимание других всадников.

— Отлично, тогда до встречи, — ответил муж принцессы, с трудом переводя дыхание.

Он неуклюже нахлобучил на голову шляпу, едва не свалившись при этом с пегого коня. С сомкнутых губ принцессы сорвался негромкий смешок.

Луиза прикусила губу, удивляясь странностям французского королевского семейства, с которым ей предстояло обедать.

На этой неловкой ноте он вместе с остальными охотниками скрылся в лесу, сопровождаемый облаком пыли и собачьим лаем.

— Полагаю, придется подготовиться к приему гостей. Отложим наши игры до завтра, — мрачно объявила принцесса, словно ей нужно было приготовиться к похоронам, а не к приему послов.

Солнце сияло высоко в безоблачном небе, и, судя по всему, день был в самом разгаре. Разве церемония назначена не на вечер? Сколько же нужно времени, чтобы подготовиться?

— Позвольте вас сопровождать, — с готовностью откликнулась принцесса де Ламбаль, вставая из-за стола.

По-видимому, она радовалась любой возможности сделать приятное принцессе. Под широкими полями ее шляпы Луиза разглядела раскрасневшиеся щеки и легкую улыбку. Принцесса де Ламбаль расправила развевающееся зеленое шифоновое платье, и обе девушки взялись за руки, как лучшие подруги.

— Merci beaucoup[45], моя милая. Габриэлла, мадам Аделаида, увидимся вечером в половине восьмого. Прошу, не опаздывайте, — сказала она на прощание Луизе и другой женщине, которая, очевидно, и была Аделаидой.

Луиза уже предвкушала изысканный прием с участием королевской семьи и почетных иностранных гостей. Интересно, как это у них проходит? За каких-то несколько часов и, вполне возможно, столетий ее жизнь внезапно приняла восхитительный оборот.

Девушки покинули сад, а Бисквит и остальные собачки преданно засеменили следом. До Луизы дошло, что она осталась за столом наедине с другой женщиной, которая при ближайшем рассмотрении показалась ей достаточно немолодой, чтобы годиться ей в матери. Она смотрела на Луизу так, будто у той что-то застряло между зубами.

— Наверное, мне тоже пора идти, — заявила наконец Луиза, чувствуя себя неуютно под пронизывающим взглядом молчаливой компаньонки.

Она принялась собирать тарелки с объедками — привычка, въевшаяся в другой жизни, где матери всегда рассчитывали на помощь детей, — но вдруг остановилась, заметив изумленный взгляд Аделаиды. Луиза осторожно разобрала посудную стопку, сообразив, что во дворце наверняка есть люди, в чьи обязанности это входит.

И как по сигналу, из дома вышла женщина в переднике (та, что объявила о начале чаепития) с большим серебряным подносом и переброшенным через руку белым накрахмаленным полотенцем, в сопровождении трех других женщин в одинаковой серебристо-алой форме.

Кем бы ни была эта Габриэлла, но посудой она наверняка не ведала. Поэтому Луиза должна была запомнить, что ей не следует больше заниматься ни посудой, ни прочими хозяйственными делами. Отлично, уж к этому-то она могла привыкнуть.

— Мы пойдем вместе, у нас смежные комнаты. Исключительно из этих соображений.

Черт! Похоже, ей не удастся избавиться от этой дамы. С другой стороны, рассудила Луиза, это даже кстати, что кто-то проводит ее до комнаты Габриэллы, ведь она понятия не имеет, как туда попасть. Судя по огромным размерам парка, на это можно потратить весь день, а пропускать прием ей не хотелось.

— Дофина всегда прекрасно выглядит, не правда ли? — спросила мадам Аделаида, когда они вышли из чугунных с позолотой ворот, оставив позади Трианон.

Теперь они шли по великолепному парку.

Дофина? Кто это или что это? Оставалось предположить, что речь шла о принцессе.

— О да, — восторженно согласилась Луиза.

— Как жаль, что это не может продолжаться вечно, — с загадочным видом заметила Аделаида и украдкой взглянула на Луизу, словно следила за впечатлением, какое оставят ее слова.

— Да, — снова согласилась Луиза за неимением лучшего ответа.

Что бы это значило? На самом деле Луизе не хотелось вести с этой женщиной светскую беседу. Она боялась сказать что-нибудь не то и к тому же хотела получше рассмотреть роскошный парк, где воздух был напоен ароматами сирени и жимолости.

Луиза никогда не видела такого парка. У него был более упорядоченный вид, чем в Малом Трианоне, где все веяло простотой и естественностью. Ровными рядами стояли подстриженные деревья четких геометрических форм. Луиза со своей спутницей не спеша шагала по широкой, посыпанной белым галечником аллее, вдоль огромной аккуратно подстриженной лужайки, мимо мраморных ваз и статуй, высеченных настолько искусно, что казалось, им место в музее, а не на садовой дорожке. Вдоль дорожки кое-где под деревьями стояли кремовые мраморные скамейки, чтобы можно было посидеть в тени и полюбоваться на клумбы с цветущими розами на берегу зеркального пруда. Щебетали птицы, шелестела вода в бесчисленных фонтанах. В кустах послышался легкий шорох, и Луизе показалось, что по ту сторону подстриженного кустарника мелькнуло лицо того самого садовника. Она ни за что не будет больше обращать на него внимание. Может быть, он поймет, что на самом деле Луиза не Габриэлла.

Наконец они дошли до двух прямоугольных бассейнов, огромных, больше любого олимпийского плавательного бассейна (хотя эти, очевидно, служили скорее для украшения и в них никто не плавал). По углам каждого бассейна стояли бронзовые статуи в виде каких-то мифологических фигур. Послеполуденное солнце отражалось от воды и почти ослепляло. Луиза прикрыла рукой глаза и медленно посмотрела вверх, чтобы восхититься самым потрясающим из всех дворцов, какие когда-либо представали ее взору.

Она услышала, как ее спутница шумно перевела дух, очевидно, тоже ошеломленная этой красотой, хотя, не в пример Луизе, она уже видела этот дворец не меньше тысячи раз.

— Версаль, — восторженно проговорила Аделаида. — До чего же невероятное зрелище!

«Где я раньше слышала это слово?» — снова подумала Луиза. Что и говорить, более внушительного и величественного здания она никогда не встречала. Этому грандиозному замку из известняка, простиравшемуся в обе стороны от парадного входа, казалось, не было конца. По верхнему и нижнему этажам тянулись массивные золотые сводчатые окна с большими балконами, прикрытыми с флангов фигурными мраморными колоннами и классическими статуями. По периметру здания стояли по стойке «смирно» часовые в униформе.

Луиза смотрела во все глаза, разинув рот, словно не в силах надышаться всей этой красой и великолепием.

— О да, — ответила она наконец. — В самом деле потрясающая прогулка.

Пока они шли по огромному мраморному холлу, Луиза старалась рассмотреть фрески на потолке и висящие на стенах огромные полотна в золотых рамах и в то же время не отстать от Аделаиды, которая быстрым шагом пересекла большой зал и свернула в боковое крыло. В этом зале, возле этих картин Луиза почувствовала себя так, словно она шла по музею Метрополитен в Нью-Йорке. Потом вдруг мадам Аделаида извинилась, сказав, что, кажется, забыла в Малом Трианоне свои любимые шелковые перчатки. Видимо, эти перчатки были какие-то особенные, раз ей не лень было опять почти час тащиться за ними.

До начала приема Луиза решила обследовать дворец. Разве можно было хотя бы бегло не ознакомиться с ним, если уж она там оказалась? Она повернула в сторону, противоположную той, куда ушла ее компаньонка, и зашагала по широкому пустынному сводчатому коридору, с удовольствием стуча по черно-белым мраморным плиткам каблуками старомодных фиолетовых домашних туфель. По одну сторону коридора тянулась вереница грандиозных, высотой в двадцать футов, арочных окон, выходивших на террасу, откуда открывался отличный вид на парк.

Вдруг она едва не споткнулась о маленьких собачек, которые, скользя на гладком мраморе, с громким лаем и отчаянным упорством преследовали белую пушистую персидскую кошку, удиравшую от них по коридору. Луиза зажала нос. Ее начинало слегка тошнить от запаха, который стоял по всему дворцу, — смесь талька, апельсиновых цветов и собачьих экскрементов. Это был самый роскошный и в то же время самый грязный из всех дворцов, которые ей доводилось посещать.

Она заглянула в первую дверь справа, потому что кто-то по легкомыслию оставил ее приоткрытой. Дверь была такая высокая, что Луиза с трудом дотянулась до позолоченной ручки. Она начинала чувствовать себя Алисой в Стране чудес. Комната была вся в обоях с цветочным рисунком — вьющийся виноград, лилии и павлиньи перья на них перекликались с вышивкой на обивке мебели и портьерах. На каминной полке с изысканной облицовкой стоял бюст принцессы, а над ним висел портрет незнакомого Луизе мужчины с прической как у Джорджа Вашингтона, в красно-синей форме с золотыми пуговицами. С расписного потолка свешивались на длинных тяжелых золоченых цепях две хрустальные люстры. У одной стены, рядом с маленькой, едва заметной на цветных обоях дверью стоял застекленный шкафчик красного дерева, где лежали драгоценности. Если бы в этом дворце играли в прятки, Луиза запомнила бы эту дверцу на всякий случай.

Она удивилась, увидев дофину (что, по ее мнению, означало «принцесса»), которая стояла посреди этой роскошной комнаты на отполированном деревянном полу босая и в одной тоненькой шелковой комбинации персикового цвета. Она обхватила руками свое худенькое тело, а вокруг нее хлопотали по меньшей мере десять женщин, в том числе принцесса де Ламбаль, которую Луиза сразу узнала по зеленому, цвета мяты, платью, а не по круглому ангелоподобному личику, которое раньше трудно было разглядеть под ее соломенной шляпой. В отличие от дофины все остальные женщины были полностью одеты, на них были длинные платья с широкими юбками-кринолинами и прилегающими корсажами. Хотя дофина стояла в одной сорочке, ее светлые пепельные волосы были уже взбиты в башенную композицию, украшенную перьями и гребнями с искрящимися в них драгоценными камнями, а на щеках горели два ярко-красных пятна от румян. Луиза боялась, как бы не чихнуть, потому что в носу у нее щекотало от непреодолимого запаха пудры и цветочных ароматов. Одна из женщин натянула на дофину замысловатый корсет, другая туго зашнуровала его у нее на спине. Похоже, каждая помощница исполняла в этой процедуре свою особую роль. Все их движения были предельно отточенными, и действовали они так слаженно, словно изо дня в день совершали этот ритуал. Принцесса де Ламбаль держала наготове роскошное красное платье в ожидании одобрения со стороны дофины. Луиза вспомнила свой недавний странный сон, в котором старомодно одетые женщины обряжали ее в прекрасное голубое шелковое платье. Уж слишком много общего было в этих двух сценах. Может быть, тот безумный сон предвещал ей это путешествие во времени!

— Excusez-moi[46].

Луиза вернулась к реальности, когда высокая пожилая женщина в темной бархатной накидке и черной шляпе с пером отстранила ее, не глядя, и вошла в комнату, не потрудившись закрыть за собой высокие французские двери.

Все мгновенно замерли. Принцесса легким наклоном головы приветствовала даму, которая неторопливо сняла свою накидку. Затем принцесса де Ламбаль повесила темно-красное платье с необъятным кринолином на вешалку с мягкой прокладкой и с почтительным кивком передала его пожилой женщине, пока дрожащая от холода, по-прежнему полуголая дофина беспомощно наблюдала за ними. Наконец, с нарочитой неторопливостью стянув с рук длинные коричневые кожаные перчатки для верховой езды, высокая пожилая дама в черной шляпе с пером помогла принцессе втиснуться в громоздкое платье с жестким корсетом и застегнула его на спине. После чего принцесса де Ламбаль прикрепила к платью длинный красный шелковый шлейф. Это казалось уже перебором. Неудивительно, что приготовления к обеду начались в середине дня. В зависимости от того, перед кем должна была появиться дофина, процесс одевания мог растянуться на весь день.

— Все в курсе, когда я умываюсь и какие накладываю румяна, — тихо сказала дофина.

Никто не отозвался.

Тоскливое чувство вдруг овладело Луизой. Ей казалось странным, что принцесса, которая живет в настоящем дворце и имеет потрясающий дом для игр, может чувствовать себя неуютно, но она и представить себе не могла, каково это — каждый день одеваться прилюдно и даже не иметь права снять с вешалки собственное платье. Из письма ее матери было ясно, что эта беспомощность объяснялась придворными традициями и этикетом. Несмотря на присутствие в комнате людей, принцесса выглядела покорной и совсем одинокой.

— Не соблаговолит ли кто-нибудь закрыть дверь? Страшно сквозит, — сердито приказала принцесса.

Высокая, инкрустированная слоновой костью дверь резко захлопнулась перед носом Луизы. Девочка поднялась на цыпочки и провела кончиками пальцев по золотой узорчатой гравировке на верхней панели. Дойдя до середины, она поняла, что это не просто рисунок, а монограмма. Луиза отступила назад, чтобы разглядеть ее издалека, и увидела буквы  и , затейливо переплетенные между собой. Они тоже что-то ей напоминали. Эти покои принадлежат какой-то М. А.? Версаль, дворец, французские слова… Стоп! Эти покои в Версале, и они принадлежат М. А.?!

Луиза знала лишь одну женщину, жившую в Версале. Ту печально известную историческую личность, о которой на днях пыталась рассказывать ученикам их смешная учительница истории мисс Моррис. Но этого не может быть. Этот дворец такой красивый, такой безупречный, а дофина, с которой Луиза пила чай, никакая не взрослая женщина. Наверняка она старше Луизы всего на пару лет, и, значит, ей не больше четырнадцати. Разве будущая королева Франции, жена короля Людовика XVI, могла быть… подростком?

Господи! Да ведь это наверняка Мария Антуанетта. И сейчас голова все еще у нее на плечах.

Луиза попятилась от двери, за которой, всего в нескольких шагах от нее, возможно, самая известная в истории Франции женщина мерзла в одной нижней рубашке и корсете, ожидая, когда на нее наденут платье. При открытых дверях!

Потрясенная, Луиза бросилась в свои апартаменты, стуча диковинными каблуками по полу, отчего по всему пустынному коридору разносилось жуткое эхо. Неужели это в самом деле она? Входила ли Луиза, вернее, Габриэлла в круг Марии Антуанетты? Но эта Мария Антуанетта не походила на ту, какой Луиза ее себе представила со слов мисс Моррис. Эта была обычной юной девушкой с прелестным щенком на руках, которая любила играть в прятки и устраивать чаепития в своем дворце. Кажется, она в чем-то была похожа на Луизу. Девочка сразу вспомнила страшный рассказ о Французской революции и о смерти королевской семьи, потрясший их на уроке. А этот Версаль, прекрасный, почти идеальный, вызывал совершенно противоположные чувства. Нелепость какая-то. Казалось, что здесь не может произойти ничего страшного.

Поворачивая блестящую круглую ручку на двери своей комнаты, Луиза молилась про себя, чтобы там не оказалось толпы, чтобы одевать Габриэллу. Она не знала, что делать. Она, конечно, могла бы справиться с корсетом, но это было бы непросто. А как причесываться? Сама она могла только сделать хвост!

Луиза осторожно вошла в комнату с розовыми в золотой цветочек обоями и с белыми панелями и обнаружила там двух служанок в одинаковой красно-бело-синей форме (более царственной расцветки и более официальной, чем у прислуги в Малом Трианоне), которые в ожидании Луизы, то есть Габриэллы, наводили порядок в комнате. Они были там не одни. Дама в светло-коричневом платье с длинными рукавами, уже знакомая ей по чаепитию в саду, весь день не сводившая с нее презрительного взгляда… что-то искала в гардеробной Габриэллы! Она что, хотела ее ограбить?

— Прошу прощения, — кашлянув, сказала Луиза.

Аделаида резко повернулась, очевидно от неожиданности, что было странно, потому что она была в комнате Габриэллы.

— Вы что-то ищете?

Горничные, занятые глажкой шлейфа великолепного изумрудного атласного платья и, казалось, не обращавшие на их беседу никакого внимания, окинули Луизу быстрым любопытствующим взглядом и тут же вернулись к своему занятию. Тоже мне стражи.

Незваная гостья быстро захлопнула резную дверцу и, восстановив спокойствие, с многозначительным видом двинулась на Луизу.

— Excusez-moi, я подумала, что, возможно, вы позаимствовали мои любимые вечерние шелковые перчатки. Я нигде не могу их найти. Видимо, я ошиблась, — ответила, оправдываясь, Аделаида.

— Полагаю, так оно и есть, — неуверенно заметила Луиза.

Почему-то ей показалось, что эта женщина солгала. Но почему? Что она надеялась найти в гардеробной у Габриэллы? Так или иначе, поведение Аделаиды говорило само за себя, и у Луизы создалось впечатление, что та искала отнюдь не перчатки.

— Вам пора подготовиться к вечеру, — поучительным тоном подсказала Аделаида, окинув Луизу быстрым внимательным взглядом. — Солнце скоро сядет, а вы даже не причесаны.

Почему Луиза чувствовала себя так, словно попала в ловушку, как в «Плохих девчонках»[47]? Надменная дама сделала легкий реверанс и, не оглядываясь, вышла из комнаты.

Как только незваная гостья покинула комнату, к Луизе устремились служанки с ворохом прекрасных вещиц ручной работы и какой-то по виду средневековой косметикой. Луиза не успела глазом моргнуть, как с нее, словно с какого-нибудь манекена, сняли лиловое чайное платье и накинули легкий белый пеньюар. Одна из горничных, одного с Луизой роста, но грудастая, как взрослая женщина, встала на деревянную скамеечку и принялась орудовать горячими щипцами (наверное, нагретыми над огнем, поскольку электричества в то время еще не было), укладывая башню из Луизиных кудряшек. Другая, худая и долговязая, покрыла эту башню жирной помадой и обильно посыпала белой пудрой, от которой пахло блинной мукой (возможно, это мука и была). Хотелось бы знать, какой высоты получилась прическа? Луиза подумала, что она, наверное, стала похожа на Мардж Симпсон[48] после происшествия с кексами. Потом горничные воткнули в прическу не меньше сотни шпилек с бриллиантовыми головками, которые вынимали из карманов своих передников.

— А-а-а-апчхи! — громко чихнула Луиза и при этом едва не обожгла лоб о раскаленные докрасна щипцы.

Та горничная, что посыпала ее пудрой, от которой так хотелось чихать, взяла с туалетного столика гигантского размера золотистый горшок с румянами и щеточку, сделанную, похоже, из конского волоса, и нарисовала на уже напудренных щеках Луизы два, как ей показалось, идеальных круга. Девочка начинала проникаться уверенностью, что, по-видимому, принцип «меньше — значит больше» был новомодной идеей.

После того как с прической и макияжем было покончено, горничные ненадолго оставили Луизу в покое, чтобы подобрать приличествующий случаю туалет, и Луиза получила возможность немного осмотреться. Мебели в ее комнате было не много, и каждое кресло с витиеватой резьбой, каждая скамеечка для ног были обиты той же розовой парчой с золотым рисунком, что и стены, и та же ткань была на портьерах, закрывающих высокие окна. Возле дальней стены стоял туалетный столик, а на нем — большая раскрытая шкатулка черного дерева для драгоценностей, чье содержимое было разбросано на стеклянной крышке столика и на кровати с куполообразным балдахином, стоявшей на низкой платформе и накрытой той же узорной тканью.

Над камином висел портрет женщины в белом муслиновом платье с глубоким треугольным вырезом и плоеным корсажем, которая сидела за столом в непринужденной позе, скрестив на груди руки, и мило улыбалась. Соломенная шляпа с загнутыми вниз полями и прикрепленным к ним букетиком полевых цветов, с голубой лентой на тулье частично прикрывала темно-каштановые волосы, волнистыми прядями обрамлявшие ее лицо. А его безупречный молочно-белый цвет подчеркивали удивительные фиалковые глаза (ведь в те времена наверняка не было цветных контактных линз). Кажется, это был портрет Габриэллы! Луиза не на шутку разволновалась: если портрет не врал, она стала настоящей красавицей.

Не успела она насладиться своей только что обретенной красотой, как две горничные подошли к ней с корсетом. Если на борту «Титаника» в 1912 году Луизе показались неудобными наряды мисс Бакстер, то этот корсет в сравнении с ними был просто пыточным средством. Казалось, чем дальше в историю, тем большую боль и неудобства приходилось терпеть женщинам. К тому времени, когда горничные зашнуровали на спине у Луизы корсет из китового уса (он в самом деле был из китового уса — она спросила), одетый поверх тонкой сорочки, в глазах у нее уже мелькали звезды, и не в лучшем смысле этого слова. Потом ее обмотали чем-то, так что бедра стали шире чуть ли не вдвое, чтобы складки платья легли должным образом. Зачем нужно было так сдавливать ее в корсете, чтобы в результате превратить в тыкву, было выше ее понимания.

Она подумала, что в этом платье ничего не стоит свалиться в обморок К ее огорчению и расстройству, обе горничные едва не прыснули со смеху. Как будто это было смешно, что она задыхается и ради осиной талии может потерять сознание. Если же за все эти мучения существовала какая-то награда, то она наверняка явилась в виде самого потрясающего зеленого вечернего платья, какое Луиза когда-либо видела. Это платье из благородной шелковой ткани изумрудного цвета состояло из трех отдельных частей: облегающего корсажа, огромной юбки с кринолином и длинного широкого шлейфа. Платье украшали присборенные золотые шелковые ленточки, переплетенные вокруг лифа. Оборки на рукавах были расшиты веточками с крошечными цветочками из шелка и тафты и мелкими листиками цвета нефрита, причем вышивка, разумеется, была ручной работы.

Главная часть платья медленно, как занавес на театральной премьере, опустилась на затянутую в корсет Луизу. Когда она почувствовала под рукой эту роскошную ткань и узорную вышивку, то все накопившиеся за двенадцать лет сомнения, которые вечно ее терзали и звучали в ушах, будто злобная мантра, — слишком тощая, слишком плоскогрудая, слишком низенькая, слишком странная, — все развеялись. Начиналась новая жизнь. Впервые со времени приключений в облике мисс Бакстер Луиза почувствовала себя актрисой. Она взглянула на портрет более чем в натуральную величину, с которого на нее смотрела Габриэлла, и поняла, что ее защищает эта чужая, незнакомая женщина и они связаны. По какой-то причине ее выбрали на эту роль.

Теперь она была готова к приему.

После третьей неудачной попытки выйти из комнаты Луиза наконец догадалась, что нужно повернуться боком, чтобы ее шелковая юбка с фижмами вписалась в дверной проем. Горничные приглушенно хихикали у нее за спиной, не торопясь прийти на помощь.

В громадной сводчатой галерее стоял глухой гул от сотен толпившихся там официально одетых гостей в разноцветных вариантах Луизиного изысканного, искусно сшитого туалета. Солнце садилось, и оранжевый сумеречный свет лениво пробивался сквозь высокие оконные панели. В ослепительно сверкающих стеклянных люстрах, которые висели в ряд на цепях, обтянутых красным бархатом, пламенели сотни оплывающих восковых свечей.

Мужчины были в темных, застегивавшихся под коленом панталонах и ярко-белых шелковых чулках. На всех были черные или темно-синие камзолы до колен, жилеты того же цвета, что и камзолы, со сложной вышивкой на груди, и льняные рубашки с рюшами, а волосы, стянутые на затылке черной шелковой лентой, — или, может быть, парики — были напудрены. Все были в кожаных туфлях на прямых каблуках, которые застегивались на пряжку или завязывались бантом. Однако выглядели они почти невзрачно рядом со своими спутницами, чьи дорогие, украшенные драгоценностями фиолетовые, сапфирово-голубые или рубиново-красные юбки-пузыри и экстравагантные прически занимали в этом великолепном коридоре большую часть пространства.

Луиза влилась в поток занятой разговорами публики. Ведь кто-нибудь да должен был знать, куда они все идут. Ее расшитая серебром туфля зацепилась за шлейф шедшей впереди женщины, и та резко обернулась и зло на посмотрела на Луизу.

— Смотрите под ноги, — грассируя, произнесла она раздраженно.

С этим у Луизы будут сложности, так как в обычной жизни она вечно спотыкалась, а тут еще надо было беспокоиться о том, чтобы не наступать на многочисленные шелковые хвосты, которые волочились, похоже, позади каждой женщины.

— Моя дорогая Габриэлла, — окликнул ее сзади звенящий голос, и чья-то рука в розовой атласной перчатке грациозным движением подхватила Луизу под руку.

Она повернулась и увидела принцессу де Ламбаль, приветливо улыбавшуюся ей своими светло-голубыми глазами. Та переоделась в темно-розовое платье с изящной кружевной отделкой того же цвета, которая выглядывала из-под облегающего корсажа; ее шею дважды обвивала нить жемчуга в один ряд. В светлых взбитых волосах принцессы, обрамляющих ее нежное лицо с узким подбородком, сверкали заколки с драгоценными камнями. Она была очень красива.

— Не правда ли, восхитительный вечер? — спросила она, хотя для Версаля вечер был вполне обыкновенный.

— Да, конечно, — ответила Луиза, не в силах скрыть широкую улыбку, которая, казалось, прилипла к ее лицу.

Она безуспешно пыталась делать вид, что совсем не взволнована и что для нее это никакое не событие, а очередной бал, как для этой девушки. Нет, еще какое событие, подумала Луиза, глядя на окружающих ее людей, которые, судя по всему, и были высокопоставленными иностранцами, и на дам европейского света, шествовавших со снисходительным видом в общей толпе. В ее учебниках по истории кое-кому из этих людей, наверное, посвящены целые главы! Вот бы убедить кого-нибудь из них написать за нее контрольную…

— Вы выглядите, как всегда, замечательно! — воскликнула принцесса де Ламбаль.

На сей раз Луиза в это поверила.

Девушки рука об руку вошли в зал, который, по-видимому, и был королевской столовой, где уже собралось множество посетителей.

— Кто все эти люди? — не удержалась от вопроса Луиза.

— Большинство живет здесь, но Версаль, как вам известно, открыт для всех, — ответила принцесса, казалось поразившись тому, что Луиза, то есть Габриэлла, вдруг поинтересовалась дворцовой публикой. — Разумеется, чтобы их впустили сюда, они должны быть в шляпе и при шпаге.

— Вот как? — удивилась Луиза. — То есть да, конечно. Я об этом знала.

Она думала, что дворец был особым, закрытым местом. А оказалось, что здесь собралась чуть ли не половина Франции. Она не могла себе представить, чтобы в Белом доме жило несколько тысяч людей или чтобы туда на обед мог попасть какой-нибудь турист, даже при шляпе и шпаге. Особенно при шпаге.

Обеденный зал также выглядел довольно странно. Это была огромная комната с блестящими, натертыми воском полами, с темно-красными стенами и золотым потолком с лепниной и искусно выполненной фресковой живописью. Похоже, по версальской традиции члены королевской семьи обедали прилюдно. В дальнем конце комнаты, на обеденном столе, накрытом длинной белой скатертью, стояли два витиеватых канделябра, посеребренные тарелки и блюда с мясными деликатесами. Мария Антуанетта и тучный, непривлекательный Людовик XVI, которых Луиза уже знала, сидели бок о бок в одинаковых креслах и разглядывали зал. Другую сторону стола занимали придворные дамы, сидевшие на полукруглых темно-бордовых бархатных табуретках, отделанных золотыми кистями. Остальная публика стояла сзади, в нескольких шагах от них. Луиза принялась на виду у всего стола смущенно жевать подрумяненный, посыпанный кунжутом рогалик Она не могла себе представить, как можно есть, когда сидишь словно на сцене и все на тебя смотрят. Может быть, поэтому Мария Антуанетта и была такой худенькой. Может быть, ей было неловко есть перед всеми.

Луиза посмотрела на Людовика — тот с жадностью обгладывал куриную ногу, и жир капал у него с подбородка, в то время как дофина (как все ее называли) сидела чинно и время от времени рукой в белой перчатке подносила ко рту ложку бульона. Ее аккуратно сложенная салфетка лежала нетронутой рядом с тарелкой. Людовик же, напротив, остановился лишь для того, чтобы положить в рот вареное яйцо и выпить красного вина из кубка, поданного придворным, причем вино потекло у него по подбородку. Казалось, он даже не замечал, что на него глазели люди, стоявшие в нескольких шагах. Бывали ли у супругов хотя бы краткие минуты уединения? Или такого понятия, как личная жизнь, у них не существовало? Луиза не думала, что президент и первая леди государства были бы в восторге от подобной публичности.

Возле стола стояли несколько дам в разного цвета атласных платьях и неподвижно, словно мраморные статуи, ждали, когда Мария Антуанетта изъявит желание, чтобы кто-нибудь из них подал ей следующую вилку или стакан воды, что она делала редко. Луиза заметила, что супруги за весь обед едва ли словом перекинулись. Они только смотрели прямо перед собой, как манекены в витрине «Блумингдейла»[49] или какого-нибудь модного универмага, в то время как их разглядывала зачарованная публика.

Принцесса де Ламбаль, стоявшая рядом с Луизой, не сводила восторженных глаз с Марии Антуанетты, когда та, как мышонок, откусывала крошечный кусочек молодой зеленой спаржи. Это было уже чересчур. Луизе захотелось выйти на воздух.

— Не занять ли нам наши места? — спросила принцесса, указывая на два свободных стула напротив дофины.

Глядя на широко распахнутые невинные голубые глаза лучшей подруги Марии Антуанетты, Луиза вдруг с ужасом вспомнила, как мисс Моррис, стоя за учительским столом, рассказывала о страшном конце принцессы де Ламбаль, когда ее прекрасную голову пронесли на пике по улицам Парижа. «Но сначала отрубленную голову принцессы де Ламбаль выставили в витрине парикмахерской на всеобщее обозрение, чтобы каждый, и в особенности Мария Антуанетта, знал, что произошло», — возник в памяти монотонный голос учительницы.

— Я выйду в сад, — шепнула в ответ Луиза дрогнувшим голосом.

Принцесса извинилась и прошла к своему стулу, где грациозно села, осторожно расправив пышные темно-розовые атласные юбки.

Луизу бросило в дрожь. Принцесса де Ламбаль, в сущности, напоминала ее одноклассниц, старавшихся понравиться популярной в школе девочке. Луиза вдруг содрогнулась, сообразив, что если Габриэлла также была одной из близких подруг Марии Антуанетты, то, может быть, и она скоро окажется в опасности и ее голову тоже насадят на копье!

Луизе во что бы то ни стало нужно было успеть вернуться домой, в Коннектикут, к своей прежней жизни, пока не поздно. Если бы она сделала домашнее задание по истории, то, конечно, знала бы, когда именно произошла Французская революция. И почему она не понимала, что следовало быть внимательнее на уроках мисс Моррис — скучных, но, безусловно, крайне важных, а теперь еще и ставших жизненно важными?

Вот уж поистине драматический способ усваивать знания! Луизе нужно было что-нибудь придумать, поработать головой… пока она еще на плечах.

Луиза быстро вышла из ярко освещенного дворца, вприпрыжку сбежала по низкой белой лестнице, где играли красноватые блики вечернего света, и направилась вглубь сада. Солнце почти село, и обычно людные дорожки были почти пусты. Она потянулась было к голове, чтобы по привычке покрутить прядку, но на голове была напудренная и напомаженная башня.

Луиза свернула на узкую дорожку, где теплые лучи заходящего солнца скользили по светлым камешкам, которые приятно похрустывали под ее каблуками, и неожиданно лицом к лицу столкнулась с садовником, тем самым, кто привлек ее внимание. Молодой человек был по-прежнему в униформе, а его треуголка лежала на траве у его ног. Он стоял, прислонясь к толстому дереву, и смеялся, не отрывая глаз от газеты. Когда он улыбался, его кофейно-карие глаза сияли. На левой щеке у него Луиза заметила симпатичную ямочку.

— Что вы читаете? — с улыбкой спросила она, когда справилась с волнением.

У нее было свойство робеть и смущаться в присутствии симпатичных парней, потому она постаралась побыстрей вспомнить портрет красавицы Габриэллы и сразу почувствовала себя увереннее. Ведь именно ею она сейчас и была. Во всяком случае, внешне. Она шлепнула по газете, которую он держал.

— Ни… ничего! — с запинкой выговорил он и быстро спрятал за спину газетный листок.

— Что там такого смешного? — снова спросила она, теперь уже просто из любопытства, так как заигрывать ей показалось неприличным.

— Ничего, мадемуазель, — повторил он, опустив загорелое лицо, вспыхнувшее румянцем, и по-прежнему избегая ее взгляда.

И тут до Луизы дошло, что он… боится ее! Не ее, а Габриэллу, за которую она себя выдавала. Как бы, не раскрывая карт, намекнуть ему, что она на самом деле вовсе не та, за кого он ее принимает?

— Я не такая, как другие, — наконец обтекаемо изрекла она. — Можете мне доверять.

Он не ответил. Оглушительно стрекотали сверчки.

— Как вас зовут? — спросила она, надеясь выжать из него хотя бы слово.

— Пьер, — тихо ответил он.

— А меня… Габриэлла, — сказала она, и впервые за все это безумное путешествие ей захотелось снова стать Луизой.

В голову пришла странная мысль, что, будь она самой собой, она могла бы понравиться Пьеру.

Когда взволнованный парень поднял голову и впервые посмотрел прямо на нее, Луиза заметила, что глаза у него в едва заметную зеленую крапинку. И почувствовала, как у нее запылало лицо. От смущения она сделала единственное, что пришло ей в голову, — неожиданно вырвала у него из рук газету.

Луиза развернула помятый листок и увидела там рисунок женщины, похожей на Марию Антуанетту. Она была размалевана, как клоун, а из высокой, как башня, прически торчал корабль. Под рисунком была подпись: «Мадам Дефицит». Что это означало? Луиза догадывалась, что смысл был не очень-то приятным, как в злой записке, которую передавали друг другу у кого-то за спиной на уроке математики. Луиза подумала, что если бы Мария Антуанетта увидела эту карикатуру, то садовника расстреляли бы или того хуже…

Неудивительно, что он испугался! Судя по всему, Габриэлла была одной из ближайших подруг принцессы. Но что это за газета? Наверное, во Франции в восемнадцатом веке это было что-то вроде «Нэшнл инкуайер» или «Ю-эс уикли»[50].

— Не знаю, пойму ли я ее, — наконец призналась Луиза.

Садовник вздохнул с облегчением.

— А хотелось бы.

Пьер снова напрягся.

— Пожалуйста, доверьтесь мне, — воззвала к нему Луиза. — Что происходит за стенами дворца? Счастлив ли французский народ?

У нее появилось ощущение, что из урока истории она уже знает ответ на этот вопрос.

— Счастлив? — спросил он в замешательстве, как будто такого понятия, как «счастье», в ту пору еще не существовало.

— Они… довольны? — снова спросила Луиза. — Пожалуйста, скажите мне правду.

Пьер молчал, не зная, что ответить.

— Они страдают. Им не хватает еды. Люди голодают, — тихо, но сильно волнуясь, ответил он. — Часто бывают бунты из-за цен на зерно. Только, пожалуйста, никому об этом не говорите. Иначе я лишусь работы, а мне нужны деньги, чтобы содержать семью.

Вот это да: парень всего на несколько лет старше Луизы, а уже содержит семью, а не наоборот. Она вдруг затосковала по родителям и почувствовала себя немного виноватой за то, что в последние несколько дней вела себя дома как избалованный ребенок.

— Мне жаль. Как бы я хотела помочь! — искренне воскликнула она. — И может быть, сумею. Мария Антуанетта должна знать о том, что творится за пределами Версаля. Она здесь оторвана от жизни. Возможно, если бы она знала, то убедила бы короля помочь…

Луиза нечаянно прикоснулась к руке Пьера. Она ощутила, как ее тело пронзил короткий электрический разряд, и быстро отдернула руку. Пьер слегка вздрогнул.

Прежде чем она успела прочувствовать и оценить напряженность этого острого мгновения, Пьер поспешно выхватил у нее из рук газету, подхватил шляпу и метнулся в только что подстриженные кусты, даже не оглянувшись и не попрощавшись. Очевидно, он тоже был потрясен, но явно не в лучшем смысле этого слова.

Погруженная в свои мысли Луиза возвращалась в Версаль по освещенной луной дорожке. Дворец уже был залит светом и гудел, как растревоженный улей. Может быть, она сумеет использовать влияние Габриэллы на Марию Антуанетту, чтобы помочь французскому народу, и тогда, возможно, удастся избежать кровавой революции. Но как?

С террасы слышался гомон гостей, смех, звуки клавесина. Вздохнув, насколько ей позволял корсет, Луиза тихонько помолилась о том, чтобы справиться с этой задачей. К тому времени ощущение сходства с Габриэллой уже начинало ей изменять.

За все ее двенадцать лет Луизе не доводилось присутствовать на более безнравственном и разнузданном празднестве. В сравнении с ним даже атмосфера в ресторане первого класса на «Титанике» казалась чопорной.

Ее мама наверняка этого не одобрила бы, подумала она и вежливо отказалась от шампанского, поданного ей в хрустальном бокале, как только она вошла в высокую застекленную арочную дверь.

Крупье в униформах за карточными столами сдавали карты; играли в рулетку, в покер и в кости. Триумфальные возгласы победителей почти заглушал расположившийся в дальнем углу зала оркестр. Официант лил пенистое шампанское сверху в пирамиду из хрустальных бокалов, стоящую в центре длинного обеденного стола. Стол ломился от сладостей — конфет, пирожных, печенья с глазурью всех цветов радуги, которое гости жадно хватали руками. Крошки сыпались на дорогую обивку и на драгоценные цветные ковры, где их растаптывали башмаки с бриллиантовыми пряжками. Господи, да ее мать умерла бы при виде этих разодетых взрослых, которые вели себя как подростки без присмотра!

Луиза сразу заметила Марию Антуанетту, она выглядела потрясающе и вся светилась в новом платье цвета слоновой кости с золотой отделкой (любопытно, сколько раз в день она меняет туалеты? Луиза насчитала три!). Дофина флиртовала и хихикала, как ученица средней школы на вечеринке. Но держалась она как истинная хозяйка дома, когда плавно, будто на коньках, передвигалась по комнате, а ее идеальная осанка и горделиво посаженная голова не оставляли сомнений в том, что это ее праздник Благодаря ее приятным, естественным манерам все чувствовали себя желанными гостями, когда она обходила их, изредка останавливаясь, чтобы попробовать пару десертов. Она, несомненно, была сейчас в своей стихии — неотразимая дочь своего времени.

Супруг же ее, судя по всему, был гораздо менее значимой фигурой. Вместо того чтобы танцевать и играть в азартные игры, Людовик XVI сидел за столом в окружении хмурых людей и похвалялся какой-то стальной штуковиной, похожей на замок с ключом, которую он взволнованно крутил в руках.

— Он одержим этими замками. — Луиза вздрогнула, так как не заметила подошедшую к ней Аделаиду. — Дофина находит все это довольно скучным, и я ее в том не виню. А вы?

Луиза отрицательно покачала головой — вся эта сцена показалась ей полнейшим бредом.

— Не присесть ли нам? Туфли ужасно жмут, — вздохнула Аделаида, останавливаясь рядом со стулом, обитым красным бархатом, и они сели за стол.

— Кто та дама? — спросила Луиза, незаметно указав на женщину с черными, как вороново крыло, волосами и особенно глубоким вырезом алого платья, почти сплошь усыпанного бриллиантами и рубинами.

Дама сидела в вызывающей позе на ручке кресла с высокой спинкой, а на плече ее притулился настоящий сине-зеленый попугай. Царственно разодетый пожилой мужчина, сидящий в этом кресле, взял две кости, и, прежде чем он бросил их на зеленую фетровую поверхность стола, она послала им воздушный поцелуй. Все зааплодировали, когда кости упали в выигрышной позиции.

— Ха, — фыркнула Аделаида. — Разумеется, мадам Дюбарри.

— Дю… что? — спросила, сконфузившись, Луиза.

Потом она вспомнила, что ей следовало держаться с достоинством.

— Дюбарри. Любовница короля Людовика Пятнадцатого, — подняв брови, закончила Аделаида. — Вы не знали? Лично я считаю эту связь крайне непристойной.

— Неужели? — снова спросила Луиза, пытаясь понять, что это значит Как бы его возлюбленная, но не всерьез? — Я хочу сказать, да, конечно знаю. Просто с этой птицей на плече она выглядит как-то иначе, или еще почему-то…

Мадам Дюбарри что-то шептала на ухо королю и щекотала его щеку длинным черным страусовым пером. Сидящие за столом либо делали вид, что ничего не происходит, либо, как и Луиза с Аделаидой, откровенно сплетничали. Все это было более чем странно. Луиза была уверена, что мадам Дюбарри бросила на них недобрый взгляд, по-видимому поняв, как они на нее глазеют. Упс!

До того как попасть в Версаль, Луиза воображала, что придворная знать вела себя чинно и вежливо. И была потрясена, обнаружив, что ее ежевечерние обеды в родительском доме проходят строже, чем парадный прием в этом дворце. Скатерть была залита красным вином. Везде валялись покерные фишки и игральные карты, а пушистые кошки доедали с тарелок остатки яств. Луиза подняла руку и увидела прилипшие к рукаву жирные крошки. Может, именно отсюда пошло правило не класть локти на стол, подумала она, стряхивая маслянистый комочек, оставивший влажное пятно на изумрудном атласном рукаве. Фу! Аделаида заметила брезгливое выражение лица Луизы и рассмеялась.

Мария Антуанетта была всего на несколько лет старше Луизы, но теперь ей показалось, что их разделяют десятки лет. Ей вдруг захотелось вернуться в Малый Трианон и поиграть в прятки. Или оказаться снова в Коннектикуте и составлять список игр для дня рождения Брук.

С верхнего яруса вазы она взяла миндальное печенье и откусила кусок, надломив хрупкую корочку и ощутив во рту вкус пикантного лимонного крема. Завтра она встретится с Марией Антуанеттой и попытается помочь Пьеру и остальным французам, решила она, снова откусывая божественное печенье. Не прихватить ли ей с собой в Коннектикут фунтов десять этой вкуснятины или лучше оставить в прошлом? Надо бы спросить об этом у Марты с Глендой и надеяться на лучшее. Эти французские кондитерские штучки слишком хороши, чтобы от них отказываться, — где еще представится такая возможность? Всю остальную часть стола занимали громадные башни из конфет и блюда земляники в густых топленых сливках. Версаль был неподходящим местом для тех, кто хотел похудеть.

— О, вы должны это попробовать, — посоветовала Луиза Аделаиде, беря липкое пирожное с малиновой прослойкой, невзирая на то что ее корсет из китового уса решительно этому противился.

— Спасибо. — Рука в перчатке цвета слоновой кости протянулась к раскрытой ладони Луизы. Мария Антуанетта надкусила пирожное. — Чудесный вечер, не так ли? — подмигнув, спросила она. — Уверена, что шведы прекрасно проводят время. Пойдемте смотреть фейерверк, веселье только начинается!

Мария Антуанетта повела Луизу с Аделаидой и еще нескольких своих подруг на просторную ухоженную лужайку, со смехом волоча по грязи и росистой траве жемчужно-белый шелковый шлейф. Луиза поняла, что дофина не станет переживать, если платье будет загублено, потому что утром ее будет ждать новый, еще более потрясающий туалет.

— Давайте поиграем, — решила Мария Антуанетта и весело захлопала в ладоши. — Вы прячьтесь, а мы с графом Ферзеном будет вас искать, — распорядилась она, указывая на высокого блондина в военной форме. — Считаю до десяти. Один, два, три…

Луиза улыбнулась. Они с Брук, когда были помладше, всегда играли в прятки. Дом Ламбертов со множеством укромных уголков и глубоких шкафов как нельзя лучше подходил для этой цели. Женщины сбросили туфли на высоких каблуках и побежали прятаться. Луиза, снова почувствовав себя свободным и счастливым ребенком, помчалась к засаженному розами саду. Она неслась в чулках по сырой траве и понимала, что ей совсем не хочется возвращаться к прежней жизни, где она снова станет двенадцатилетней девочкой. Где нельзя будет носиться по траве, не задумываясь о том, что выглядишь при этом как малое дитя.

И тут она увидела его и остановилась. Пьер продирался сквозь кусты роз и, глядя в небо, насвистывал какую-то незнакомую мелодию. В первый момент он, похоже, испугался, а потом едва заметно улыбнулся.

— Bonsoir[51], — сказал он, рыцарским жестом снимая шляпу.

— Добрый вечер, — смущенно ответила Луиза. — Рада снова вас видеть. Сад такой прелестный.

— Спасибо, — кивнул он, отбрасывая со лба волнистую каштановую прядь, казалось искренне польщенный комплиментом. — Извините, что в прошлый раз убежал.

— Все нормально. Я думала, это я что-то не так сказала.

Она постаралась незаметно поправить перекосившийся кринолин.

— Нет, конечно, нет, — быстро ответил он.

— Мне хотелось бы больше узнать о вашей семье. Кто они такие? — Луиза почувствовала себя немного виноватой из-за того, что позволила себе увлечься изысканными пирожными.

— Мой отец сапожник. А мать, как может, заботится о моих братьях и сестрах — нас у нее шестеро, — но в последнее время жизнь стала очень тяжелой. Кажется, куда ни глянь, все страдают от голода. Хотя вам здесь этого не понять.

— Я знаю, Версаль подобен мечте. В моей семье сейчас тоже туго с деньгами, — сказала Луиза, имея в виду оставшегося без работы отца, хотя догадывалась, что уровень финансовых трудностей не шел ни в какое сравнение с тем, что испытывал Пьер.

— Спасибо, с вами очень легко разговаривать. Я не думал, что вы такая.

— Хм, спасибо, — ответила она, не зная, считать это комплиментом или нет.

Луиза опустила глаза на свое блестящее зеленое платье, и ее охватило смешанное чувство уверенности в себе и сожаления. Она сейчас не была самой собой. Все казалось таким нереальным. Может быть, чересчур нереальным. Она играла роль модной девицы, приближенной королевского семейства, что само по себе было забавно, однако ей хотелось воспринимать это как свою реальную жизнь. Странно, но ей вдруг захотелось попасть в какое-нибудь по-настоящему нелепое или неловкое положение, чтобы проверить себя и убедиться в том, что весь этот невероятный сценарий не является плодом ее воображения. Долго ждать ей не пришлось.

— Прекрасный вечер, правда?

Пьер посмотрел ей в глаза и наклонился, как будто собирался ее поцеловать, но, прежде чем это произошло, они вздрогнули от загремевших со всех сторон пушечных залпов. Господи, неужели началась революция?

— Ложись! — крикнула Луиза, бросаясь на землю.

Она посмотрела сквозь щель между пальцами и увидела низвергавшиеся ливнем огни фейерверка. Луиза неуклюже поднялась с травы и отряхнула платье. Пьер начал распрямляться — грохот разрывов вернул его к действительности.

Вот так всегда. Стоило наконец ее жизни уподобиться фильму, самому настоящему фильму, как какой-то фейерверк разом уничтожил ее надежду на первый поцелуй! Ей не следовало быть настолько глупой, чтобы желать более «реального» приключения.

Но все равно Луиза почти поцеловалась с этим прекрасным французским парнем. Она в этом не сомневалась. В Фэрвью никто этому не поверит, да она и сама до конца не верила. Да-а, он в самом деле шикарный, этот француз из былых времен. Нет, как видно, такие встречи не бывают случайными. Да, это вроде как дальняя связь. Очень дальняя связь, доскайповой эры. С дистанцией в двести пятьдесят лет.

Последняя вспышка ярко-синих и белых искр сверху вниз осветила небо, и в саду снова стало тихо.

— Постойте, слышите? — спросил Пьер, кладя руку Луизе на плечо, отчего сердце в груди затрепыхалось, как целый рой бабочек.

— Что слышу?

Со стороны живой изгороди что-то громко зашуршало.

— Да, теперь слышу, — согласилась Луиза.

— Думаете, нас ищут? Думаете, о нас знают? — спросил Пьер громким шепотом, нервно вытирая руки об униформу.

Он явно испугался. Но из-за чего?

— Знают о нас? — недоуменно переспросила Луиза.

Неужели его смущало, что его увидят рядом с ней?

Шорох приближался, кто-то или что-то быстро двигалось в их сторону.

— Надо спрятаться.

Пьер схватил Луизу за руку, и они нырнули за высокий розовый куст. О! С шипами и колючками.

Шуршание листвы сменилось знакомым визгливым хихиканьем.

— Мария Антуанетта? — к удивлению Пьера, тихонько прошептала Луиза.

Потрясенная, она, раскрыв рот, следила за тем, как дофина и красавец в военной форме, граф Фрезен, который был наверняка лет на десять младше и в миллион раз красивее Людовика, взявшись за руки, пробежали мимо них вглубь сада. Господи, неужели она и вправду их видела?

Как только они исчезли из виду, Луиза от облегчения нервно рассмеялась.

— По-моему, мы засекли излюбленное место свиданий. Глядишь, так мы и еще кого-нибудь в этой изгороди обнаружим, — пошутила она, скрытая розовыми кустами.

— Не знаю, но я должен идти.

Глаза у Пьера беспокойно бегали из стороны в сторону, как будто кто-то вот-вот должен был выскочить из темноты. Луизе даже стало обидно.

— Спасибо, — тихо сказал он, опустив глаза в густых ресницах.

И, не сказав больше ни слова, он во второй раз за этот день сбежал в черную как смоль ночь, оставив Луизу одну в колючих розовых кустах.

Луизу неожиданно разбудил негромкий, но отчетливый стук в дверь. Удивленная, она приподняла розовую маску для сна и с трудом разлепила один глаз. Как она умудрилась в конце концов уснуть — после того, как снова и снова прокручивала в голове вчерашние события, к тому же лежа в неудобной позе со скрюченной шеей на трех подушках, призванных поддерживать ее гигантскую прическу, — было выше ее понимания. Теперь ей наверняка грозило по меньшей мере растяжение шейных мышц.

В комнату прошмыгнула Мария Антуанетта, бодрая, свежая, как утренняя роза, в новом платье розоватого оттенка, и, раздвинув тяжелые гардины из декоративной ткани, впустила в комнату безудержный поток солнечного света.

— Боже мой, Габриэлла, — пропела она.

Хоть кто-то здесь был в хорошем настроении. В памяти Луизы возникла Мария Антуанетта, с хихиканьем бегущая по залитому лунным светом саду вместе с симпатичным шведским офицером, явно не имевшим ничего общего с ее неуклюжим туповатым муженьком, — все это никак не укладывалось у нее в голове.

— Ты что, забыла? Мы сегодня едем в Париж. Нам нужно посетить магазин Розы Бертен, чтобы купить новые платья. Ты же обещала!

«Обещала? Что ж, о’кей!»

Париж? Магазины? Этого было больше чем достаточно, чтобы Луиза забыла про боль в шее и спрыгнула с огромной кровати под балдахином. Похоже, она все-таки увидит Париж! Но неужели, подумала Луиза, она попала в Париж, когда еще не было Луи Виттона? Она надеялась, что нет, и была уверена, что первый Луи Виттон основал компанию в середине 1800-х годов[52]. Вот было бы круто вернуться с настоящим кофром с монограммой «ЛВ»! Если бы она так же хорошо помнила даты Французской революции, то получала бы на уроках истории оценки получше.

— Моя дорогая матушка прислала мне сегодня из Австрии еще одно приятное письмецо, — сказала Мария Антуанетта, извлекая из-под корсажа розового платья свернутый листок кремового цвета. — Можно, я прочту тебе немножко?

Дофина помолчала.

— Мне продолжать?

Наступила неловкая пауза.

— Прошу прощения. — Луиза покачала головой, не веря своим ушам. Она не знала, что еще сказать. Она представить себе не могла, что можно получить такое письмо от матери, и потому слегка обняла Марию Антуанетту за плечи и улыбнулась. — Не думайте об этом. Поехали в магазин!

Поговорить с дофиной о семье Пьера и вообще обо всем Луиза решила на обратном пути из Парижа. Ей показалось, что сейчас не время было затевать такой разговор.

— Прекрасно. Я понимаю, она хочет лишь упрочить союз между нашими странами, что, разумеется, нельзя гарантировать, пока я не рожу первого ребенка.

Легкая тень скользнула по лицу Марии Антуанетты, и тут же она вновь просияла, как солнце после короткого послеполуденного ливня.

— Даже она не сможет омрачить такой день, как сегодня! Я буду ждать тебя в Северном саду, у фонтана с Нептуном. Пожалуйста, поспеши, милочка, карета готова.

И, словно актрисы, ждавшие за кулисами выхода на сцену, две личные горничные Габриэллы — одна толстая коротышка, другая долговязая, решительно вступили в спальню с ворохом платьев и корсетов, чтобы подготовить Луизу к ее первой поездке в Париж.

Хотя внутри карета, как и вся прочая собственность Марии Антуанетты, была более чем роскошной, с сиденьями из переливчатого синего бархата с золотой отделкой, поездка тем не менее оказалась тяжелым испытанием, так как колеса то и дело со скрипом застревали в неровностях ухабистых сельских дорог, и тогда девушек бросало из стороны в сторону, как корабль в бушующем море. Мария Антуанетта вынуждена была приоткрыть окно кареты и слегка высунуть наружу голову, чтобы верх ее двухфутовой пышной прически не бился о крышу экипажа. Пытаясь отвлечься от вызывающей тошноту езды, Луиза решила переключиться на свое хобби — моду.

— Когда Роза Бертен в последний раз шила вам платье? — спросила она, вспомнив вдруг, что именно этого модельера упоминали на распродаже Марла с Глендой.

Именно ее руками было создано Луизино восхитительное голубое платье… и вот она скоро с ней познакомится… лично!

— Вчера, наверное, — рассеянно ответила Мария Антуанетта. — Она дважды в неделю приезжает ко мне с новыми идеями, тканями и эскизами. Если удается, я провожу с ней весь день. Роза гораздо более интересный человек, чем любой из этих тупых сановников, которых король заставляет меня развлекать.

— Удивительно, — вздохнула Луиза, поняв, что, возможно, нашла родственную душу, которая одержима модой еще в большей степени, чем она сама. — Я имею в виду, да, конечно, — разве это не удивительно?

— Вот именно, не правда ли? — изумилась Мария Антуанетта и полностью переключила внимание на Луизу. — Все вы, мои приближенные, только и знаете, что покупать у нее платья впрок Скоро Париж станет центром моды, и мы с Розой будем тому причиной. Вся Европа будет смотреть на нас, чтобы быть в курсе моды.

Так вот, оказывается, когда Париж стал законодателем мод. И Луизе суждено быть свидетелем того, как все это начиналось!

— Я уверена, что вы правы в отношении эпицентра моды, — восторженно заметила она. — А как вы познакомились с Розой? — Луиза снова забыла, что она Габриэлла.

— Разумеется, ко мне ее привела принцесса де Ламбаль. Я сразу поняла, как она талантлива. С тех пор, как ты знаешь, дорогая, она работает на меня.

Они долго тащились по лесной чаще и невозделанной холмистой местности со случайными, крытыми соломой домишками. Весь этот пейзаж уже начинал сливаться в одно пятно, когда они наконец почувствовали под колесами экипажа ровную булыжную мостовую. Подумать только, Луиза в Париже!

— Останови здесь, — приказала кучеру Мария Антуанетта, энергично постучав в окно кареты огромным светло-желтым кольцом с бриллиантами. — После такой долгой езды полезно немного прогуляться. Как считаешь, Габриэлла?

Луиза молча кивнула. Она отчаянно боролась с тошнотой от езды в машине, точнее, в карете, запряженной лошадьми. Таблеточка драмамина[53] вроде той, что мать иногда ей давала в особенно длинных автомобильных поездках, пришлась бы сейчас кстати.

Когда они в своих изысканных нарядах выбрались из кареты, первое, что поразило Луизу, было зловоние. В воздухе стоял густой резкий запах, исходивший, похоже, от гниющих продуктов и потных, немытых человеческих тел. Чтобы сдержать тошноту, ей пришлось прикрыть рот надушенным носовым платком, который она благоразумно сунула в юбки. Почему в этом городе такой… отвратительный запах?

К тому же там было очень шумно. Уличные торговцы хлебом, устрицами, метлами орали во все горло, предлагая свой товар и пытаясь перекричать грохот повозок, которые лошади тащили по запруженным булыжным мостовым.

— Обувь чистим, чистим обувь, подходи! — пронзительно выкрикивал на другой стороне узкой улицы человек в залатанном сюртуке, со щеткой и прочими принадлежностями в руках.

У Луизы мелькнула мысль о семье Пьера, и она неожиданно поняла, почему он боялся потерять во дворце работу садовника. По-видимому, жизнь по эту сторону высоких позолоченных чугунных ворот была нелегкой.

Париж, мягко выражаясь, был совсем не такой, каким она его себе представляла. Во всех французских фильмах, которые видела Луиза, он был прекрасен, словно открытка, и чрезвычайно романтичен. Она думала, что по его улицам ходят модно одетые люди в шарфах «Гермес» и с длинными булками, торчащими из сумок «Биркин», и пьют из маленьких чашечек кофе в элегантных кафе. Теперь же она поняла, что Париж прошлого совсем не походил на киношный.

Высокий каблук атласной туфельки Луизы застрял между камнями на мостовой, и она, чтобы не упасть на скользких от грязи булыжниках и не свалиться в открытую сточную канаву с вонючей водой, ухватилась за Марию Антуанетту. На углах толпились с протянутыми руками маленькие большеглазые ребятишки в потрепанной одежде, выпрашивая монетку или кусок хлеба. Луиза заметила, что их слуги не дают детям подойти к ним. Словно они изо всех сил старались оградить Марию Антуанетту от нищенствующего народа, да и она сама, казалось, не желала замечать то, что было у нее перед глазами.

Луиза принялась искать пришитый к подкладке своей тяжелой бордовой накидки кошелек с мелочью, огорченная и, после версальских роскошеств, не готовая к виду страданий.

— Остановитесь, — твердо сказал ей дюжий слуга. — Вы ведь знаете: если вы подадите хоть что-то, они бросятся на нас всей толпой. Идите спокойно и улыбайтесь. Берите пример с дофины.

Пристыженная Луиза, опустив голову, пошла дальше мимо серых от копоти каменных домов.

— Когда вы подарите нам наследника престола? — раздался из толпы гневный голос.

Луиза взглянула на Марию Антуанетту, которая вздрогнула от этого вопроса, верней, от требования. Наследника? Народ ждал от нее сына. Она была всего на несколько лет старше Луизы, а ее ненавидят за то, что у нее нет ребенка?!

Луизе было горько от ужасающего положения парижан, которые, безусловно, страдали, но не менее горько было осознавать, какой груз ответственности за свой народ лежит на хрупких плечах этой юной девушки. Однако дофина, похоже, мгновенно пришла в себя. Она расправила складки роскошной накидки из кобальтово-синего бархата и гордо зашагала по грязным парижским улицам к магазину Розы Бертен.

Вскоре они прибыли на рю Сент-Оноре[54]. Бутик, о котором ей говорила Мария Антуанетта, известный под названием «Великий Могол», было трудно не заметить благодаря нескольким огромным витринам с выставленными в них прекрасными платьями, украшениями и кружевными накидками, которые, очевидно, и принесли Розе Бертен мировую известность. Сопоставление этого фантастического магазина с той жуткой бедностью, которую она только что видела всего в нескольких шагах от витрин, озадачило Луизу. Привратник в униформе провел их внутрь и широким театральным жестом принял у них накидки.

Мария Антуанетта тихонько вздохнула с облегчением, да и Луиза призналась себе, что ее тотчас успокоила знакомая атмосфера с ее обилием роскошных платьев. После запаха рыбы и помойки их окружил аромат цветочных духов и пудры. Пахло как в Версале.

— Моя дорогая дофина, как любезно с вашей стороны приехать в Париж, чтобы посетить мое скромное ателье, — провозгласила Роза, приседая в легком почтительном реверансе. — И вас, герцогиня де Полиньяк, я очень рада снова видеть у себя. Надеюсь, поездка была не слишком утомительной.

Луиза огляделась вокруг и подняла брови, изумленная тщательно продуманным интерьером. Скромное ателье? Этот магазин своими высокими сводчатыми потолками, табуретками, обитыми розовой парчой с золотым тиснением, диванчиками, стоящими под роскошными пейзажами в витиеватых рамах, и круглыми мраморными столиками с белыми лилиями в высоких вазах напомнил ей комнату для примерки в дальнем конце дворца. Посреди зала стоял манекен, обмотанный красным шелком с пришпиленным к нему объемным турнюром, — похоже, Розу прервали во время работы, когда она собирала свое последнее творение. Скромностью это место определенно не отличалось. Когда Луиза сравнила роскошь этого магазина с тем, что она только что видела на парижских улицах, ей стало немного не по себе.

Роза Бертен, крестная мать французской высокой моды, оказалась тучной женщиной с грубоватым лицом. Она была похожа скорее на крестьянку — настолько ее внешность не соответствовала ее изысканным моделям.

И выглядела намного старше, чем ожидала Луиза. На Розу работали несколько помощниц, которые приветствовали Марию Антуанетту и Габриэллу легким реверансом. Они были молоды, красивы и все в одинаковых изящных розовых платьях. Судя по всему, девушки служили живой рекламой бренда Розы Бертен, которому сама она не соответствовала, во всяком случае внешне.

— Я люблю Париж. Мне просто необходимо как можно чаще сбегать из Версаля, чтобы почувствовать город и пообщаться с людьми, — болтала Мария Антуанетта, вынимая из бархатной коробочки украшенный сапфирами гребень и втыкая его в свои серебристые волосы.

Луиза не думала, что поспешное продвижение сквозь толпу голодных, озлобленных парижан в модный бутик можно назвать общением с людьми, но пока ничего такого говорить не собиралась. Она также не могла понять, как эта юная, прекрасная дофина не замечает страданий простых французов. Быть может, если Луиза каким-то образом сумеет все ей объяснить и подсказать, что к их положению необходимо относиться так же серьезно, как она относится к выбору своих платьев, тогда она, вернее, Габриэлла поможет изменить историю.

— Нас вчера посетила очаровательная мадемуазель де Мирекур[55], — заметила Роза Бертен, подбирая украшения и блестящие аксессуары, чтобы показать их дофине.

— О, и что же она вам заказала? — подняв бровь, спросила Мария Антуанетта.

— Я шью для нее новый туалет, — объявила Роза Бертен, демонстрируя легкое, воздушное, зеленовато-голубое платье. — Он похож на тот, что вы заказывали в прошлом месяце.

— Хорошо, — ответила Мария Антуанетта, явно успокоенная тем, что платья такого фасона первой начала носить она.

— Вы должны взглянуть на эту прекрасную синель[56]. Разумеется, вы первая, кто ее видит По-моему, при вашей молочно-белой коже она будет смотреться на вас изумительно, — нараспев протянула Роза, когда одна из помощниц вытащила из-под длинного прилавка красного дерева рулон тонкой ткани цвета лютиков, какие цвели в парке Марии Антуанетты.

— Превосходно! А отделочная тесьма для нее есть? — спросила та, восторженно захлопав в ладоши.

— Разумеется.

Другая стильно одетая помощница встала на деревянную подставку и достала с верхней полки толстую бобину шелковой тесьмы того же оттенка.

— Я хочу, чтобы вы начали его шить немедленно. А ты, Габриэлла? — обращаясь к Луизе, спросила Мария Антуанетта.

— Да, конечно, — мгновенно отреагировала Луиза.

Она была не из тех, кто отказывается от бесплатного платья от-кутюр.

— Возможно, вам больше понравится вот этот оттенок? — быстро и как бы между прочим заметила Роза, давая знак помощнице достать другой рулон, красновато-коричневого оттенка.

— Но я хочу этот, — настаивала Луиза, пришедшая в восторг от желтого шелка.

Коричневый был какой-то… неинтересный.

— Дорогая моя, но ваш цвет скорее коричневый, верно? — резко сказала Роза. — Я никогда не ошибаюсь, можете мне поверить.

И она окинула Луизу изучающим взглядом. Может быть, Габриэлле и в самом деле желтый цвет был не к лицу? Луиза заметила, как помощницы обменялись встревоженными взглядами. И тут до нее дошло, что ей не положено носить одинаковые с дофиной вещи. Это наверняка не полагалось по протоколу.

— Думаю, вы правы. Коричневый тоже замечательный, — поспешно исправилась Луиза, притрагиваясь к рулону красновато-коричневой шелковой ткани.

Мария Антуанетта улыбнулась.

— Я так и думала, что ты ее выберешь. По-моему, тебе очень идет этот цвет.

— Зачем вам так много нарядов? — не удержавшись, вслух удивилась Луиза во время долгого обратного пути по тряской дороге.

Обитая внутри плюшем карета была доверху полна коробок Девушкам едва нашлось место среди этих красивых упаковок, в которых лежали новые платья, туфли и ткани. Покупок было так много, что несколько сундуков пришлось закрепить веревками на крыше кареты. Оставалось только надеяться, что экипаж не опрокинется.

Деньги в этой сделке не участвовали, поскольку от дофины просто требовалось вписать свое имя в толстый гроссбух в кожаном переплете, где Роза Бертен вела свои счета. «Кто же все-таки платит за эти туалеты? — подумала Луиза. — И во сколько обойдется такое транжирство?» Юная дофина была похожа на школьницу, получившую неограниченный доступ к родительской платиновой карте «American Express». Луиза вспомнила лекцию мисс Моррис об исторически достоверной несправедливой системе налогообложения во Франции, где за излишества монархии вынуждены были платить самые бедные граждане. Такие, как семья Пьера. Это было ужасно нечестно, и Луиза уже начинала жалеть, что тоже заказала себе платье.

Мария Антуанетта подняла бровь и окинула ее таким взглядом, будто эта мысль никогда не приходила ей в голову и такой вопрос она слышит впервые.

— Хотя бы затем, что я могу себе это позволить, — в конце концов ответила она, с хихиканьем выводя кончиком пальца сердечко на запотевшем стекле кареты. — Я просто ужасно боюсь скуки.

— Но вы можете заняться чем-то еще. Например, рисованием, либо чтением, либо танцами.

Луиза просто обязана была подсказать ей другое увлечение, пока та не разорила всю страну.

— Полагаю, наряды — это единственное, в чем я действительно свободна. Я не могу решать ни за кого мне выйти замуж, ни где мне жить, ни что делать, зато я вольна решать, что мне носить, какую сделать прическу и какие надеть драгоценности. Единственное, что я по-настоящему вольна сделать, — так это выбрать цвет ткани для моего нового платья. Это что, глупо? — спросила дофина, вытирая стекло маленькой ладошкой.

— Думаю, нет, — тихо ответила Луиза.

Получалось, что вся жизнь Марии Антуанетты была расписана за нее без ее согласия, а она лишь ехала по проторенной кем-то за нее колее. Возможно, у Луизы не было даже близко столько денег, но, во всяком случае, выбора у нее было больше.

— Посмотри на всех этих придворных дам, которые хотят мне подражать. Революция в мире моды началась с меня. Ведь это тоже власть над людьми, не так ли?

Луиза опустила глаза на свое атласное платье цвета лайма, несомненно, менее великолепная копия того, что Мария Антуанетта надевала неделю или месяц тому назад. Она согласилась, что для молодой женщины, которая во всем остальном должна подчиняться матери, супругу и его отцу, королю Франции, это был в каком-то смысле выход. Дофина вела себя в точности как Брук, которая радовалась тому, что стоило ей надеть какой-нибудь особенный топик в полоску а-ля «Ella Moss»[57], как примерно спустя неделю вся школа ходила в полосатых майках. А уж Мария Антуанетта, конечно, была самой популярной в школе, то есть в Версале.

Революция в мире моды началась, безусловно, с нее, однако Луиза понимала, что если Мария Антуанетта будет продолжать так швырять деньги и выставлять напоказ свое богатство, то и другая революция тоже начнется с нее. Жестокая и кровавая революция, которая будет означать конец не только монархии, но и самой дофины, и ее подруг, и их семей. Может быть, и Габриэллы. По мере того как Луиза разглядывала сквозь запотевшее окошко кареты серенькие пейзажи, восторг по поводу ее первого шопинга в Париже сменялся беспокойством, и наконец она решила, что на всякий случай нужно достать из тайника в гардеробной голубое платье. Она не хотела застрять в прошлом.

— Что ты думаешь об этой вещице?

После нескольких долгих часов обратного пути, когда лошади тащились почти со скоростью пешехода, оттого что после их вылазки в город вес кареты удвоился, девушки наконец прибыли в Малый Трианон и начали примерять свои новые потрясающие приобретения. Сейчас Мария Антуанетта демонстрировала фиолетовую шляпу Аделаиде, которая с волнением ждала их возвращения, Луиза же в это время благоразумно приступила к поискам в гардеробной голубого платья Странствующей Модницы.

Аделаида рассматривала покупки, казалось, с таким пристрастием, словно собиралась делать инвентаризацию.

— О, вы и это платье купили? — спрашивала она, сосредоточенно перебирая пальцами замысловатую кружевную отделку и тщательно, неторопливо изучая на ощупь качество, будто какой-нибудь шпион или студентка Института моды. — Ах, какие перламутровые пуговки — умереть можно! — вздохнула она, беря в руки длинные вечерние перчатки цвета слоновой кости.

По правде говоря, своим интересом к деталям она была похожа на Луизу.

— Ну почему же вы не сказали мне, что собираетесь в Париж, — попеняла им Аделаида.

Но Луизе тем временем стало не до нее, так как она никак не могла отыскать платье в своем тайнике.

— Мадам, вы не знаете, где голубое платье? То, что было на мне вчера? — спросила она, откладывая в сторону несколько пышных нижних юбок. — Могу поклясться, что я оставила его здесь, в этом гардеробе.

— До чего оно мне надоело, это платье, — ответила Мария Антуанетта, не скрывая зевоты. — Ты только в моем присутствии была в нем два раза, не меньше! Габриэлла, я хочу, чтобы ты была более внимательна. Я очень даже замечаю подобную неаккуратность.

— Хорошо, я прошу прощения, но где оно?

Отбросив всякое притворство, Луиза рылась в гардеробной среди розовых, зеленых и белых платьев. Они были там всех оттенков, кроме того особенного, голубого, цвета яйца малиновки!

— Но, Габриэлла, дорогая, разве я только что не заказала тебе еще более прекрасное платье? Не будь такой сентиментальной. Если хочешь, я лично закажу Розе Бертен еще одно красно-коричневое. Для наших прогулок в саду.

— Прошу прощения, но при всем моем уважении, — начала Луиза, стараясь не терять самообладания, так как дофина могла подумать, что Габриэлла что-то от нее скрывает или, того хуже, бросает ей вызов. — Мне необходимо его найти. Это было особенное платье. Я им безумно дорожу.

Аделаида подняла бровь, по-видимому удивленная тем, что Габриэлла посмела перечить Марии Антуанетте. А что, если…

— Постойте, не вы ли его взяли? — Луиза переключила внимание на пожилую женщину, которую, похоже, особенно интересовали наряды Габриэллы, тем более что та всего лишь вчера рылась у нее в гардеробной.

— Что вы, что вы, с чего вы решили, что я его взяла? — покраснев и отведя глаза, пробормотала Аделаида.

Луизе поневоле подумалось, что вид у нее виноватый. Но зачем ей понадобилось старое платье? Разве у нее своих нет? Или она завидует Габриэлле? У них ведь даже разный размер.

— Дорогая моя герцогиня де Полиньяк, теперь невозможно узнать, где твое особенное платье. Оно исчезло. Возможно, его украли слуги. В Версале живут тысячи людей. Откуда мне знать, у кого оно, — сердито заметила Мария Антуанетта, явно начиная раздражаться.

Луиза знала, что когда мать называет ее полным именем, то это не сулит ей ничего хорошего. Она поняла, что если будет снова приставать с вопросами, то может попасть в большую беду.

— Ненавижу коричневый, — мрачно проворчала она про себя. — Гадость какая-то.

Только так она и могла выразить свои чувства, возмущенная тем, что Мария Антуанетта не станет ей помогать искать платье, потому что оно надевалось… два раза! Что тут скажешь? Неужели придется остаться навсегда в восемнадцатом веке из-за того, что ее платье надоело дофине?! Его нужно было найти немедленно.

Под предлогом, что опаздывает на какую-то встречу во дворце, Аделаида торопливо выскользнула из Трианона. Может быть, как начинала подозревать Луиза, чтобы спрятать украденное платье? Марии Антуанетте, очевидно, не хотелось оставаться одной, поэтому, несмотря на досаду, она попросила Луизу не уходить и поиграть вместе с ней с собачками. Луиза теперь уже понимала, что если Мария Антуанетта о чем-то ласково просит, то это вовсе не просьба. Это приказ. Дофина привыкла получать то, что хочет.

Дофина кружилась по комнате в новом — желтом, как солнце, — платье и обмахивалась веером того же цвета, совершенно не считаясь с настроением Луизы. И совсем не думала о том, что, пока она прячется от жизни в своем потешном дворце и примеряет платья, во Франции назревает грандиозное восстание, которое всколыхнет почти всю страну.

— Поешь клубнички, — хихикнула она, беря сочную, красную, только что сорванную ягоду из доверху полной вазы. Ягоды были как на подбор. — Обычно ты веселее. Габриэлла, что на тебя нашло в последнее время? Если ты будешь без конца обо всем волноваться, у тебя испортится цвет лица.

— Спасибо, не хочется, — ответила Луиза на предложение поесть клубники, печально закрывая тяжелую, орехового дерева дверь в гардеробную. — Мне трудно веселиться, когда столько людей страдает.

«И когда мы в буквальном смысле можем потерять голову», — мрачно подумала она про себя.

— Но разве ты не понимаешь, что так было всегда? Я могла бы поспорить, что, родись я через несколько сотен лет, одни по-прежнему будут страдать, а другие по-прежнему будут устраивать приемы. Лично я предпочла бы оказаться среди тех, кто устраивает приемы, — заявила Мария Антуанетта, лаская крошечную собачонку, которая играла с бобиной тесьмы, вывалившейся из одной из сумок с покупками.

Луиза вдруг почувствовала себя большой лицемеркой. Дофина была права. Конечно, и в современном мире есть бедность и страдания, хотя Луиза не видела ничего такого у себя в родном городе. К тому же это голубое платье ей понадобилось для костюмированной вечеринки Брук, которой она, признаться, по-прежнему ждала больше всего на свете. Если, конечно, она найдет дорогу назад.

Луиза поклялась, что если вырвется отсюда, то впредь будет более чуткой и внимательной. Ее отец потерял работу, и Луизе пришлось отказаться от поездки, но ее матери никогда не приходилось думать, чем накормить семью в следующий раз. (Пусть даже она и кормила их очередной размазней или безвкусной запеканкой.) Тем не менее не у всех в мире девочек, ее сверстниц, еда в доме была каждый день. Луизе это было известно из вечерних новостей, и сейчас она поняла, что сама создала для себя свой Версаль. Наверное, так делало большинство людей.

— Я просто не хочу задумываться о таких вещах, это слишком ужасно, — добавила Мария Антуанетта, тыльной стороной своей крошечной ручки вытирая подбородок, испачканный ягодным соком.

— Но вы должны! — возразила Луиза. Она непременно хотела достучаться до своей новой подруги. — У вас есть власть, чтобы все изменить. Однажды вы станете королевой Франции…

— Давай-ка поедим миндального печенья. Это фисташковое просто божественное, верно? — перебила ее дофина, деликатно откусывая кусочек от светло-зеленого печенья.

В этом дворце на столе всегда было что-нибудь вкусненькое, стоило только руку протянуть.

— Вы не можете жить одними развлечениями. Поверьте мне. — Луиза положила ладонь ей на руку. — Те люди на улице были голодными.

— Дорогая моя Габриэлла, откуда тебе знать, что я могу и чего не могу? — Мария Антуанетта беззаботно рассмеялась и бросила недоеденное печенье на белую льняную скатерть. — Пусть едят пирожные, — тихонько пропела она.

— Прошу прощения? — не поняла Луиза. — Что вы хотите сказать?

Если у людей не было даже хлеба, то откуда им было взять пирожные?

— Ничего, глупышка, я вообще ничего не говорила, — пожав плечами, ответила Мария Антуанетта, будто это был плод буйного воображения ее наперсницы.

С этими словами она подхватила миниатюрного мопса и с надменным видом удалилась через стеклянную французскую дверь порезвиться в саду, словно ей ни до чего на свете не было дела.

Луиза выскочила из дворца и, миновав ворота, поспешила к Версалю через регулярный парк. На фоне послеполуденного солнца плыла темная грозовая туча, придавая этому огромному саду мрачный и жутковатый вид. У Луизы возникло ощущение, что меняется все, а не только погода. Она хотела разыскать Пьера. Только он один мог ей поверить и помочь вернуться домой. Каким угодно способом. Он должен был ей помочь в поисках голубого платья.

— Excusez-moi, вы не видели Пьера? — обратилась она к старому, в морщинах, помощнику садовника, который рыхлил почву на новой клумбе.

— Я не знаю никакого Пьера, — спокойно ответил он, не поднимая головы.

Она задала тот же вопрос женщине, которая складывала в передник розы.

— Пьер? Не думаю, чтобы в этом парке работал какой-нибудь Пьер.

Неужели тот парень существовал лишь в ее воображении? Он что, какой-нибудь шпион или его уволили из-за того, что их видели вместе? Чепуха какая-то, а тут еще небо окончательно затянуло тучами и пошел мелкий дождь…

— Пьер больше не работает в Версале, — объявил кто-то за ее спиной мрачным низким баритоном.

Луиза обернулась и увидела человека с рябым лицом и хмурым, недобрым взглядом — по-видимому, главного садовника, — который стоял, скрестив на груди руки, и смотрел на Луизу.

— Он не работает здесь с сегодняшнего утра. За распространение сведений, порочащих имя дофины. Могу ли я чем-то помочь?

— Нет, все в порядке, — пробормотала Луиза, и на глаза у нее навернулись слезы, оттого что его уволили и оттого что она вдруг осознала, что потеряла след единственного человека, который мог бы ей поверить.

Она опустила голову, чтобы этот садовник не заметил ее слез, и побежала в сторону дворца.

В спешке она свернула в незнакомом месте, угодив в лабиринт, стенами которого служили подстриженные кусты, и вскоре почувствовала себя крысой, попавшей в ловушку. Она поворачивала то за один угол, то за другой, но зеленые стены не расступались, и от паники у Луизы перехватило горло, а в левом виске застучало так, словно начинался приступ мигрени. Что, если она никогда не найдет дорогу домой? Ей так отчаянно хотелось еще раз сбежать от своей жизни в Коннектикуте, но теперь уже ничто в Фервью не казалось ей таким ужасным.

Луиза остановилась, чтобы перевести дух, но восстановить дыхание в корсете из китового уса, который сдавливал грудь под ее платьем цвета лайма, было почти невозможно. Луизе стало нехорошо, и она, чтобы не упасть, оперлась о зеленую стену высотой футов в десять. Темные тучи продолжали угрожающе клубиться, издалека доносились раскаты грома. Приближалась гроза.

Впереди мелькнули две темные фигуры в широкополых шляпах с перьями. Может быть, они выведут ее из этого бесконечного лабиринта? Луиза еще раз повернула за угол, но они шли слишком быстро, и она поняла, что сейчас их потеряет.

— Постойте, пожалуйста, помогите! — крикнула Луиза, но удар грома прямо у нее над головой заглушил ее слова.

Люди в плащах даже не оглянулись, словно ее там и не было. Луиза побежала за ними, путаясь в тяжелых юбках, затем свернула за другой угол высокой изгороди и оказалась на роскошной лужайке перед Версалем, одна под дождем, сыпавшим с хмурого, затянутого тучами неба.

Подхватив юбки, Луиза взлетела по белым мраморным ступеням огромного дворца и притормозила, лишь поняв, что оказалась в вытянутом зале с множеством зеркал.

Великолепие этого помещения ошеломляло. Зал сверкал тремя рядами серебряных люстр с множеством свечей, яркий свет которых отражался в оконных стеклах и зеркалах. Луиза насчитала семнадцать зеркальных арок, расположенных напротив семнадцати высоких арочных окон, выходящих в парк. Бронзовые херувимы держали хрустальные канделябры, как некое световое подношение. Пилястры темно-бордового с белыми прожилками мрамора поднимались к потолку, покрытому живописными панно с изображением различных сражений, отчего создавалось впечатление, что в этом дворце живут влиятельные и очень богатые люди.

Для человека в особом положении, такого как Луиза, Зеркальный зал был ловушкой, местом, где спрятаться почти невозможно. После того как на «Титанике» зловещий мистер Хастингс увидел в зеркале ее настоящее лицо и после того как сама она недавно посмотрелась в зеркало в Малом Трианоне, она точно знала, что здесь ее могут раскрыть. Ко всему прочему, Зеркальный зал тянулся почти через весь дворец. Чтобы избежать его, Луизе пришлось бы сделать большой крюк по садовой террасе, а там сейчас лил сильный дождь. Луиза не знала, что случится от дождя с ее волосами, напомаженными и напудренными, но дома у нее от дождя волосы вились и их было не расчесать.

Оказавшись перед выбором между спешкой и тщеславием, она решила рискнуть последним. Зал каким-то чудом оказался в это время совершенно безлюдным, и она, опустив голову, быстро, как только могла, зашагала вперед, молясь, чтобы никто не заметил миллиона ее отражений в огромных сводчатых зеркалах, которыми был облицован этот казавшийся бесконечным коридор. Она осторожно ступила в это длинное величественное помещение и раскрыла от удивления рот, когда снова увидела свое истинное лицо, — из зеркала на нее смотрела двенадцатилетняя кареглазая девчонка с пышной, высоченной, до неба, прической Габриэллы. Луиза улучила момент и покружилась, чтобы полюбоваться своим модным зеленым атласным бальным платьем с кринолином. Она улыбнулась своему отражению, и ее брекеты блеснули, казалось, сразу во всех окнах и зеркалах. Луиза быстро закрыла рот, еще ниже опустила голову и помчалась по навощенному полу.

Не успев дойти и до половины этого роскошного зала, она краем глаза заметила, что ей навстречу идут принцесса де Ламбаль и Аделаида. Нельзя было допустить, чтобы они ее здесь увидели! Луиза перешла на шаг и, когда они встретились, наклонила голову, отчаянно надеясь, что они не узнают одну из своих ближайших компаньонок.

— Добрый день, моя дорогая Габриэлла, — протянула принцесса де Ламбаль.

Луиза слегка присела в реверансе и вопреки здравому смыслу вынуждена была поднять глаза. Принцесса де Ламбаль, не остановившись, весело побежала за собачкой с длинными висячими ушами, а вот Аделаида, Луизина подозреваемая номер один в краже платья, застыла на месте и, разинув рот, уставилась на нее. Луиза была разоблачена!

Она старалась не смотреть в зеркало, как стараются не смотреть на аварию на обочине скоростной трассы, потому что это ужасно, но что-то внутри тебя все-таки заставляет это сделать. Она едва не вскрикнула от того, что там увидела.

В зеркале была не Аделаида.

Перед ней стояла другая девочка лет двенадцати, тоже с брекетами на зубах, и она, раскрыв рот и вытаращив глаза, смотрела на Луизу.

Господи!

У Луизы отвисла челюсть.

Остолбенев на мгновение, девочка быстро отвела взгляд и бросилась бежать из Зеркального зала. Ее старомодные туфли на каблуках стучали по паркету.

Луиза сбросила свои желтые туфли с бриллиантовыми пряжками и ринулась за ней следом, уже не думая, видит ли ее кто-нибудь. Ей необходимо было догнать эту девочку и узнать, что происходит!

— Габриэлла! Аделаида! — своим мелодичным голосом закричала им вслед встревоженная принцесса де Ламбаль. — Что на вас нашло, что случилось?

Луиза даже не притормозила, чтобы ответить. Если то, что она только что видела, не было галлюцинацией, вызванной неумеренным потреблением миндального печенья, значит она только что встретила еще одну Странствующую Модницу. Во Франции в восемнадцатом веке. Может ли это быть?

Девочка ждала ее на другом конце зала. Она спряталась за высокой дверью гостиной и выглянула, когда Луиза пробегала мимо.

— Слушай, кто твой любимый модельер? — спросила она громким шепотом.

— Сейчас Ив Сен-Лоран, — не задумываясь, ответила сраженная наповал Луиза. — О, я хотела сказать…

Она замолчала, собираясь с мыслями. Почему ее об этом спрашивают? Повисла пауза.

— Не может быть! Ты член клуба.

Луиза видела перед собой пожилую женщину. Внешне все выглядело по-прежнему, в точности так, как если бы она вела беседу с Аделаидой. Но это была не Аделаида.

— Что ты только что сказала? — спросила застигнутая врасплох Луиза.

— Ты Странствующая Модница. Я сразу поняла, что ты не такая, как все. И все же не могу поверить, что Марла с Глендой позволили нам тут встретиться. Это против правил.

«Марла с Глендой»? Эта девочка знает Марлу с Глендой?

— Откуда ты их знаешь? — выпалила ошеломленная Луиза.

— Оттуда, что я тоже Странствующая Модница, — пояснила девочка так, будто это было само собой. — Но мне даже в голову не могло прийти, что они позволяют такое, — продолжала она, в негодовании вскидывая вверх руки.

— Ну… ну, мне-то они не позволяли, — пробормотала Луиза, поняв, что ей может здорово попасть, когда она в следующий раз увидит двух очень доверчивых и очень вспыльчивых владелиц магазина. — Честно говоря, я сама примерила платье, пока они не видели.

Аделаида, вернее, девочка окинула ее суровым взглядом.

— Как я уже сказала, это против правил.

— Каких правил?

От всей этой беседы у Луизы голова шла кругом. Ее не волновало, что она устраивает сцену, потому что у нее была куча вопросов.

— Ш-ш-ш, — сердито прошептала девочка. — Нельзя, чтобы нас услышали. Никто, кроме нас, не должен об этом знать. Но сама посуди: убирать со стола грязную посуду, заигрывать с садовником, оконфузить меня перед принцессой де Ламбаль… Я бы сказала, ты чуть все не испортила.

— Как я должна себя вести? Я даже не знаю, где я и кто я, — защищалась Луиза. — Эта девушка действительно Мария Антуанетта? И кто все-таки ты?

— Конечно, это Мария Антуанетта. А я — Стелла. Но здесь, естественно, тебе следует звать меня Аделаидой.

— Сколько тебе на самом деле лет? — спросила Луиза.

— Тринадцать. Я из Манхэттена. А тебе?

— Двенадцать. Я из Фэрвью, Коннектикут. Но мой папа работал в Нью-Йорке… — быстро ответила Луиза, стремясь поскорее покончить с пустяками и спросить наконец о главном, то есть о том, как ей попасть обратно в двадцать первый век.

— Так что в эту эпоху я схожу за шестнадцатилетнюю, — продолжила Стелла, прервав на середине Луизину мысль.

— Я не знала, что они так отличались от нас.

«Это что, вроде как в пересчете на собачьи годы?»

— Естественно, — кивнула Стелла, поднимая брови.

Может быть, этой девочке и нравится винтаж, но она не такая уж крутая.

— Как ты стала Странствующей Модницей? — спросила Луиза.

Неужели Стелла тоже получила таинственное приглашение на модную распродажу?

— У меня это в крови, — гордо объявила Стелла. — Коко Шанель — моя двоюродная прабабушка.

— Обалдеть! — воскликнула Луиза, которой и хотелось бы притвориться безразличной, но это было выше ее сил.

Эта девочка была внучатой племянницей самой известной королевы моды XX века! С Коко Шанель никто до сих пор не мог сравниться.

— Невероятная сила старого платья… Ты же знаешь, что энергия не исчезает, и, надевая старую одежду, мы принимаем на себя прошлое тех, кто носил ее раньше.

Я просто воспринимаю эту энергию, — заявила Стелла таким тоном, будто, вопреки доказательству обратного, Луиза эту энергию не воспринимала. — В твоей семье это тоже есть, верно?

— Не думаю, — покачала головой Луиза, вспомнив, как настроена ее мать против всего «бывшего в употреблении». А отец, вероятно, даже не знал, что означает слово «винтаж». Хотя, с другой стороны, у нее была тетя Элис Бакстер, знаменитая актриса, о чьем существовании Луиза узнала на борту «Титаника», и к тому же ее тетя любила красивые платья. Вероятно, и у Луизы это было в крови. — Ну, я точно не знаю. А сколько нас в клубе?

— Может быть, пять? Десять? — неуверенно ответила Аделаида, вернее, Стелла. Луиза никак не могла свыкнуться с мыслью, что это не взрослая женщина, а ее сверстница, которую она видела в зеркале. — Вообще-то, на самом деле я не знаю. Ты первая, кого я встретила, я даже чуть не подумала, что это мое отражение.

— Я тоже, — согласилась Луиза. — Неужели это правда? — Она больно ущипнула себя за руку.

— Не знаю, но похоже, что правда, верно?

— Да. Так что, наверное, это не важно.

— За эти наряды можно умереть, правда? — шепнула Стелла, показывая на проходившую мимо женщину в оранжевом платье искусной работы, на шелковой ткани которого были вышиты зеленовато-синие грозди винограда. Поверх пышной прически красовалась плоская шляпа с воткнутым в нее букетиком живых сине-зеленых цветочков. — Меня просто убивает, что теперь никто не делает ничего подобного. Нет такого искусства, которое видно в каждой пуговке, в каждой детали отделки. А их влияние сохранилось на сотни лет. Джон Гальяно[58] разработал целую коллекцию на основе этого периода.

И в это мгновение Луиза узнала быстрый взгляд современной тринадцатилетней фанатки старой моды, упакованной в древний наряд.

— Но эти корсеты просто мучение, — громким шепотом проговорила Луиза, взявшись за бока. — Я уже трижды едва не потеряла сознание.

— Неужели? — Стелла фыркнула и засмеялась совсем как Брук, невольно смягчив свой надменный ледяной взгляд.

И снова Луиза узнала выражение лица своей сверстницы. Может, они когда-нибудь станут подругами?

— Пойдем со мной. — Стелла взяла Луизу под руку, и они медленным шагом пошли по следующему залу. — Скажи, как я выгляжу? — вдруг попросила она. — Я же себя не вижу. В зеркалах я вижу себя настоящую. Оказывается, Аделаида — дочь короля Людовика Пятнадцатого!

— Ух ты… — Луиза ахнула.

Но как сказать новой подруге, что та превратилась в старую тучную женщину с вечно сердитым взглядом?

— По-моему, Аделаида — сказочное имя, и, может быть, я ею останусь.

— Честно?

— Конечно!

— Что ж, — начала Луиза, стараясь быть как можно деликатнее. — Ты… как бы это сказать… выглядишь старше своих лет.

— Старше? Я старая? — Стелла остановилась и уставилась на Луизу.

— Не то слово.

— У меня есть морщины?

— Не уверена. — Луиза дипломатично пожала плечами.

— Не уверена? Ты ведь смотришь на меня!

— Пожалуй, ты… э-э… немного непривлекательная. Но это не важно, Стелла. В реальной жизни ты очень даже хорошенькая!

— Я старая и непривлекательная? Черт! Почему Марла с Глендой меня сюда отправили? Это что, идиотская шутка?

— И… — Луиза передернулась, вдохнув запах давно немытого тела, — от тебя, похоже, пахнет.

— Что?! — Стелла внезапно схватила Луизу за руку так крепко, что ногти ее вонзилась в кожу. — Какой стыд!

— Но ведь на самом-то деле это не ты, — стала успокаивать ее Луиза. — Кроме того, я уже по опыту знаю, что в эту эпоху от всех пахнет.

— Но ты-то молодая и красивая. Это нечестно!

— Это не я, — возразила Луиза, проводя рукой по шву своей широкой шелковой юбки. — Это Габриэлла.

— Зато, смотри, мое платье красивее. — Стелла показала на свой изысканный туалет цвета мяты. — И со мной все любезны.

— Правильно. Радуйся тому, что имеешь. Твое положение выше моего. Ты же дочь короля. Выходит, нельзя судить о леди по ее платью.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Может быть, Марла с Глендой пытаются преподать нам урок. Например, мне нужно быть более уверенной в себе, а тебе, вероятно, нужно понять, что внешность — это еще не все.

— Ладно, я хочу назад в свою жизнь. Я выхожу из игры. Ненавижу имя Аделаида, — решила Стелла, в ярости шагая взад и вперед.

— Не бросай меня! — воскликнула Луиза, мертвой хваткой вцепившись в Аделаидину руку в перчатке. — Кажется, мое голубое платье кто-то украл. Мне нужна твоя помощь.

— Вечером я скажу все, что тебе надо знать, а потом я должна буду вернуться, — прошептала Стелла как раз в ту секунду, когда принцесса де Ламбаль догнала их и бросила на них озадаченный взгляд.

— Что-нибудь случилось? — спросила сбитая с толку блондинка.

— Нет, конечно. Все в порядке. До вечера, Габриэлла, — протараторила Стелла.

С этими словами она снова вошла в роль принцессы и, сделав на прощание Луизе легкий реверанс, выплыла с принцессой из зала с таким видом, словно для нее это был обычный день в Версале.

Луиза вернулась в комнаты Габриэллы и с облегчением прислонилась к тяжелой позолоченной двери. Ей нужно было хоть минуту побыть одной, чтобы привести мысли в порядок. Но не прошло и секунды, как она поняла, что не одна здесь.

— Как вы сюда попали? — вздрогнув, спросила она.

Гленда в темной фиолетовой бархатной накидке с подкладкой кроваво-красного шелка стояла, опираясь на столбик широченной кровати. Длинным сине-зеленым павлиньим пером Гленда почесывала за ушком пушистого серого котенка. Марла была одета в длинное, до пола, платье с корсетом глубокого черного цвета, отделанное по лифу рубиновыми пуговицами. И бросала в рот одну за одной виноградины, которые отщипывала от кисти, лежащей на серебряном блюде на столике с золоченой резьбой.

— Что это еще за приветствие такое? — возмутилась Гленда, сверкнув глазами на Луизу.

— Ты не рада нам? — печально спросила Марла. — Видишь ли, мы решили немного попутешествовать, — добавила она, теребя старинную подвеску с пуделем, которую она, похоже, носила на шее не снимая.

— Поверьте, я всегда рада вас видеть! — выпалила Луиза. — Будьте добры, посоветуйте, как мне заставить дофину понять серьезность того, что происходит за воротами дворца? Может быть, мы сумеем остановить революцию, если только убедим ее обратить внимание на бедность и страдания, которые происходят прямо у нее на глазах?

— Порой труднее увидеть именно то, что у тебя перед носом, — загадочно ответила Марла.

— Как же я тогда смогу ей это объяснить? — спросила Луиза дрогнувшим голосом. — Если мы ничего не предпримем, французский народ будет страдать от голода, а вся королевская семья погибнет!

— Вмешательство в историю — довольно опасное занятие! — воскликнула Гленда, а котенок, которого она щекотала, громко мяукнул.

— Не будь такой впечатлительной, дорогая. О, у тебя потрясающее платье. Гленда, нам пора собрать новый каталог… — Переведя разговор на другую тему, Марла пощупала зеленовато-коричневую атласную ткань Луизиного платья. — Тебе должно быть уже известно, что прошлое изменить нельзя.

— Почему вы не рассказывали мне про Стеллу и других Модниц? — неожиданно воскликнула Луиза, уставив руки в боки.

— Она хочет, чтобы ей все рассказали, причем немедленно. Но какой в этом интерес? — спросила Гленда своим низким сиплым голосом, от которого перепуганный котенок спрыгнул с расшитого золотом покрывала.

— Мы думали, что дали тебе в письме достаточно информации. Разумеется, кое-что ты должна узнать сама. Так люди и взрослеют. — Марла снова положила в рот фиолетовую ягоду. — Человек меняется, — добавила она, рукавом вытирая сок с подбородка.

— Сколько нас, Модниц? Когда с ними можно познакомиться? — нетерпеливо спросила Луиза и плюхнулась в кресло.

И с чего бы ей вдруг стало казаться, что ей сообщили всего процента два необходимой информации?

— Всему свое время. Хотя на этот раз вышло совсем не то, что мы планировали, — сказала Гленда, резким движением вставая с кровати.

— Простите меня, — сказала Луиза. — Мне нужно было спросить разрешения, прежде чем примерять платье. Но мне вдруг показалось, что оно просто создано для меня. Наверное, мне было суждено отправиться в это путешествие.

— Что ж, милочка, конечно, приятно почувствовать вдруг, что ты не такая, как все, а относишься к избранным. Но между прочим, ты бросила бедную Брук А она считалась твоей лучшей подругой, — осторожно напомнила ей Марла.

При мысли о том, что она забыла о Брук, Луиза едва не расплакалась.

— С этой девочкой произошло что-то удивительное. Когда мы заставили ее снять тот кошмарный костюм и одели подобающим образом, то готовы были сделать ее нашим почетным членом, — заявила Гленда, вынимая из эбонитовой шкатулки Габриэллы, стоявшей на туалетном столике, один из ее потрясающих браслетов с сапфирами и бриллиантами.

— Я соскучилась по Брук Хочу обратно в свою жизнь.

— Теперь ты входишь в крут самых избранных. В него не каждый может попасть, — продолжила Марла, явно игнорируя просьбу Луизы. — Может быть, когда ты вернешься, мы однажды закатим для всех наших Модниц потрясающую вечеринку. Тогда вы, девчонки, сможете поболтать. Ведь ты всегда хотела общаться с девочками, которые понимают разницу между Версаче и Живанши. И кто еще может одолжить тебе мини-платье от Пуччи для очередной вечеринки?

Это было именно то, чего хотела Луиза, но это также означало, что она сомневалась, насколько в эту компанию впишется Брук Если Луиза когда-нибудь вернется в Фэрвью, то все уже будет по-другому. Ей не хотелось взрослеть врозь с лучшей подругой, но, возможно, так и должно быть. Уже одна мысль об этом причиняла боль.

— Разумеется, это означает, что вначале ты должна вернуться, — вполголоса напомнила ей Марла, как будто она нуждалась в напоминаниях. — А Франция, похоже, действительно на пороге революции.

— Дорогая моя, у нас связаны руки. На этот раз ты по-настоящему влипла, — заявила Гленда.

— Сбежать тайком. Мы отвернулись на минутку, и фьють! — Марла щелкнула пальцами.

— Да ладно, Марла, она уже почти подросток Они, бывает, и из дома могут сбежать.

— И Мария Антуанетта, вероятно, влияет на нее не лучшим образом, — заключила Марла, осуждающе присвистнув.

— Но ведь ты находчивая девочка. Раз сумела до сих пор обходиться здесь без нашей помощи, то наверняка сможешь и вернуться назад. Будем надеяться, ты начнешь иначе оценивать свою жизнь, — пророческим тоном заметила Гленда.

— Прошлое может многому научить, дорогая. Ну вот, я уже становлюсь похожа на заезженную пластинку. — Марла проглотила очередную виноградину, и в тот же миг верхняя рубиновая пуговица оторвалась от ее лифа и пролетела через всю комнату, как ракета. — Упс! — воскликнула Марла, и щеки у нее стали того же густо-красного цвета, что и улетевшая пуговица.

— В конце концов, возможно, твои новые проблемы вроде той, что твой отец потерял работу, вовсе не новы. Финансовый кризис? Думаешь, в предреволюционной Франции не было финансового кризиса? В наши дни даже по улицам Парижа не пройдешь без того, чтобы кто-то не попытался сорвать рубины прямо с твоего корсажа, — сказала Гленда, бросив на Марлу острый взгляд.

— Думаю, с тех пор, как в последний раз его надевала, я набрала пару кило, — покачала головой Марла.

— Теперь у тебя появились проблемы, я бы сказала, более серьезные по сравнению с тем, что ты не попала на экскурсию в Европу, — добавила Гленда, зловеще проведя по горлу длинным красным ногтем.

Жест был понятным и без слов. Но сейчас он обрел совершенно новый, ужасающе реальный смысл.

Неожиданно в дверь спальни негромко, но отчетливо постучали.

— Не можете ли вы, дорогие мои спрятаться, черт возьми? — спросила Луиза в панике, поднимая покрывало тяжелого красного атласа.

— Неужели ты нас стесняешься? — пробормотала Гленда. — Ну и детки пошли…

Когда Луиза, расправив платье в тщетной попытке успокоиться, повернулась, чтобы открыть дверь, она ощутила сильный запах французских мускусных духов и, обернувшись, увидела, что ее гиды по межгалактическому туру исчезли в огромном фиолетовом облаке с ароматом фиалок. Она покачала головой, озадаченная их театральным уходом.

Не успела она дотянуться до дверной ручки, как две личные горничные Габриэллы, мисс Жердь и мисс Тумба, как окрестила их про себя Луиза, торжественно внесли великолепное ярко-розовое платье с темно-розовой гофрированной отделкой. Зачем они утруждали себя стуком, осталось для нее загадкой.

— Пора переодеваться к ужину, — объявила мисс Жердь, хлопнув в ладоши.

У Луизы сразу пропал аппетит. Она думала только о том, как ей найти Стеллу и, пока еще не поздно, вернуться в двадцать первый век.

Мисс Тумба с неуклюжим реверансом подала Луизе свернутый листок почтовой бумаги цвета слоновой кости, который вынула из выреза на своей необъятной груди.

Записка была без подписи, но написать ее мог лишь один человек. Кажется, Стелла сама ее нашла. Луиза улыбнулась и положила бумагу на край стола. Именно такую записку она и надеялась получить.

Обед в тот вечер проходил в новом, недавно построенном крыле дворца, за длинным столом, установленным в центре огромного, пышно украшенного зала. Темнота, когда Луиза смогла бы наконец толком поговорить со Стеллой, никак не наступала. Беседа с Марлой и Глендой оставила ощущение разочарования. Почему они не могли ей сказать все прямо, вместо того чтобы придумывать бесконечные головоломки, которые не имели к ней никакого отношения?

Нервничая, она едва дотронулась до своего желе, принесенного одним из лакеев, которых тут была целая армия. Похоже, в Версале нашли работу не меньше тысячи человек. Только что поданное блюдо представляло собой янтарного цвета шарики желе с кусочками мелко рубленного мяса и овощей. Даже ее мать не сумела бы приготовить такую гадость, подумала Луиза, касаясь ложечкой дрожащего шарика. После всех восхитительных лакомств, которые Луиза к тому времени успела попробовать здесь, она даже удивилась тому, что обед не отличался изысканностью.

Она сидела рядом с принцессой де Ламбаль, единственной, кто ей был знаком за столом, а та любезно поддерживала беседу с другими гостями и деликатно расправлялась с поданным мясом. У Марии Антуанетты разболелась голова, объяснила принцесса, и она ужинает у себя. Отсутствовала и Аделаида, и всякий раз, когда в зал входил новый гость, Луиза вытягивала шею. Но приходил кто угодно, только не та, которая на самом деле была Стеллой. Где же она?

Вскоре со стола убрали посуду, раздались тягучие звуки клавесина, и неулыбчивые официанты торжественно внесли блюда с десертами.

Луизе уже поднадоели все эти излишества, и сладости, и платья. Впрочем, возможно, интерес к платьям не пропал. К моде она относилась по-прежнему благоговейно. Но сейчас она была способна думать лишь о встрече со Стеллой, где бы та ни находилась. Луиза была готова вернуться домой.

— Excusez-moi, можно ли пригласить вас на этот танец? — спросил усатый мужчина в расшитом фраке принцессу де Ламбаль, коснувшись ее плеча.

— Да, — ответила та и, слегка покраснев, приняла протянутую ей руку, позволяя повести себя в зал, уже заполненный танцующими.

Луиза, не теряя времени, воспользовалась возможностью улизнуть, так как такие застолья, судя по всему, устраивались в Версале ежедневно и никто ни на кого не обращал особенного внимания. Она вышла на террасу.

Было темно, и зеркальные пруды перед дворцом красиво серебрились при лунном свете.

Вскоре она поняла, что стоит там не одна. Рука в черной перчатке неожиданно крепко взяла ее за локоть.

— Иди за мной, — прошептали у нее за спиной.

Луиза, вздрогнув, обернулась и увидела неясные очертания бледного женского лица под темным бархатным капюшоном. Прежде чем она успела его рассмотреть, женщина повернулась и быстро зашагала по сумрачной садовой тропинке.

— Э-э, Стелла, там немного жутковато. Нельзя ли поговорить здесь, где светло от свечей?

Фигура в плаще жестом приказала Луизе следовать за ней.

— Как хочешь, — вздохнула Луиза, стараясь сохранять спокойствие, и нерешительно шагнула в темноту за своей провожатой.

Наконец они вышли на середину лужайки, и девушка остановилась и откинула капюшон. Это была не Стелла!

— Я хочу, чтобы ты знала: мне пришлось отправить Аделаиду в Вену по делам. По-моему, она за мной шпионила, — спокойно заявила Мария Антуанетта, придерживая на плечах темный бархатный капюшон.

— Что-что вы сделали? — спросила совершенно потрясенная Луиза, поняв, что единственное звено, связывавшее ее с реальной жизнью, исчезло. — Но… но зачем?

— Она так странно себя вела в последнее время. Как будто совершенно чужой человек! Подробно выспрашивала о каждой рюшке на моих платьях. Я знаю, она обо всем докладывала моей матери. Всякие мелочи в ее письмах доказывали мне, что она приставила ко мне кого-то из моих приближенных. Я никогда не доверяла Аделаиде, а я хочу быть уверенной, что если я кого-то к себе приблизила, то этому человеку можно доверять. Могу ли я верить тебе, Габриэлла? Теперь ты у меня самая близкая подруга… Ведь так?

Вопрос почти угрозой повис в прохладном вечернем воздухе.

— Конечно, — неуверенно ответила Луиза. Она судорожно соображала. Стелла могла знать, куда подевалось голубое платье, и теперь ее нет! — Но мне нужно найти Аделаиду. Я абсолютно уверена, что это чудовищная ошибка.

— Это бесполезно, — сказала Мария Антуанетта, равнодушно пожав плечами. — К этому часу она должна быть почти на границе.

— Простите, извините меня, пожалуйста, мне… мне нужно идти.

Перебежав огромную лужайку, Луиза снова ринулась во дворец. Ей непременно нужно было разыскать Стеллу. А она даже не имела понятия, с чего начать! Что, если они обе теперь навсегда застряли в прошлом? Она притормозила и спросила у одного из верных стражей, стоявших на лестнице, не видел ли он, как мадам Аделаида отъезжала в карете. Он ничего не ответил и лишь уставился на нее холодным неподвижным взглядом.

Луиза помчалась дальше и ворвалась в третью комнату слева — спальню Стеллы, вернее, Аделаиды. Две горничные молча снимали простыни.

— Аделаида здесь? — запыхавшись, спросила Луиза.

— Нет, мадемуазель, ей пришлось срочно выехать в Австрию. Какой-то дипломатический вопрос государственной важности.

Она опоздала.

— Когда она уехала? — в отчаянии спросила Луиза.

— Перед ужином. Но она оставила вам вот эту записку. Горничная протянула ей лежавшее на прикроватной тумбочке запечатанное письмо, на котором изысканным почерком было выведено: «Герцогине де Полиньяк». Луиза дрожащими пальцами тут же его вскрыла.

Записка была написана небрежным почерком подростка, не имевшим ничего общего с безупречной каллиграфией на кремовом конверте. Наверняка Стелла писала в спешке. В нижнем углу расплылось темное чернильное пятно.

Но как без голубого платья попасть на другую сторону? Почему Стелла не прислала платье вместо дурацкой записки? Луиза схватилась за голову и села в изножье огромной кровати. И что значит «перевести назад часы»? Часы ничего не изменят! Девочка обвела глазами комнату, и ее взгляд упал на золотые часы под стеклянным колпаком, стоящие в дальнем конце комнаты на каминной полке. Не в них ли ключ к разгадке? Луиза подбежала к камину и осторожно приподняла часы, надеясь найти под ними другую записку. Записки не было. Луиза медленно опустилась на пол в своем широком розовом кринолине, чувствуя, что надежды больше нет.

И тут она заметила в глубине камина голубое пятно цвета яйца малиновки. Не веря глазам, она отодвинула решетку и увидела свое пропавшее платье, скатанное в комок Луиза готова была его расцеловать! Стелла его нашла! Одна Странствующая Модница помогла другой.

Держа в руках волшебное голубое платье, Луиза вдруг растерялась, не зная, что делать. Добилась ли она вообще чего-либо в этом путешествии? Она не думала, что способна пробудить у Марии Антуанетты интерес к жестокой реальности, в которой пребывал ее народ, к тому же чем дольше она будет здесь оставаться, тем это будет для нее рискованнее. Наверное, Стелла была права в том, что революция неизбежна и необходима, что французский народ нуждается в переменах.

Луиза услышала повизгивание собаки, которая неслась по просторному мраморному коридору Мгновение спустя Бисквит, толкнув головой дверь спальни, подбежал к Луизе, прыгнул на платье, которое было у нее в руках, и вцепился в шелковую ткань.

— Лежать, — засмеялась она, пытаясь вытащить платье из крошечных, но на удивление сильных зубов.

Бисквит сжал их еще крепче, и Луизе пришлось вступить в схватку с избалованным песиком.

— Отпусти, — как можно любезнее шепотом попросила Луиза.

Пес в ответ зарычал.

— Бисквит! — позвал из коридора высокий знакомый голос. — Где ты, мой драгоценный?

Белый пушистый песик навострил уши, замер и посмотрел на дверь, дав Луизе секунду, которой хватило, чтобы освободить платье. Теперь она в самом деле была готова вернуться.

— Бисквит!

Голос принцессы приближался, и пес с громким лаем бросился к двери.

Луиза быстро сняла розовое платье, в спешке разорвав нежную ткань, и быстро шагнула в голубой кринолин. Едва она успела натянуть на себя узкий лиф, как золотая дверная ручка повернулась и в спальню вошла Мария Антуанетта, еще не снявшая темный бархатный плащ.

— Вот ты где, маленький…

Луиза увидела перед собой удивленные голубые глаза дофины и тут почувствовала, как паркетный пол разверзся под ней и ее мгновенно понесло вниз и вниз в ворохе нижних юбок.

Пока Луиза падала, перед глазами у нее проносились образы, как кадры замедленной съемки в 3D фильме: Мария Антуанетта, в поту, слабая, лежит в кровати, держа на руках орущего инфанта, а вокруг стоит целая толпа; и другая толпа — разгневанных женщин с мясницкими ножами перед Версалем; взрослая испуганная Мария Антуанетта бежит через потайную дверь своей спальни; печальная королева Франции, исхудавшая, измученная, в простом платье из мешковины, сидит в тюремной камере на тощем матрасе; прекрасная голова принцессы де Ламбаль, отделенная от тела; немолодая хрупкая женщина, в которой почти не узнать Марию Антуанетту, в тонкой белой ночной рубашке поднимается по деревянным ступеням туда, где ее ждет смерть. И под конец Луиза увидела объятый пламенем Версаль, вспышки выстрелов из разбитых огромных окон и рушащийся мраморный фасад, превратившийся в груду пепла и обгоревших камней.

Прежде чем Луиза пришла в себя, ей показалось, что сейчас она умрет от боли в сердце. Упал нож гильотины, и Луиза услышала его свист и почувствовала движение воздуха. Она хотела крикнуть, но тут открыла глаза.

Когда Луиза проснулась, она лежала, уткнувшись лицом в край кринолина, и у нее бешено колотилось сердце. Она чихнула оттого, что колючая ткань щекотала нос, и услышала знакомые приглушенные голоса. Что случилось? Сколько она здесь пролежала?

В голове у нее стучало, и она вытерла влажную полоску на левой щеке. Значит, она плакала во сне? Луиза лежала на низкой викторианской кушетке; неудобный каркас кринолина впивался в поясницу. Опустив глаза, она увидела, что одета в старинное голубое платье, слегка поблекшее и поношенное, и тотчас на нее нахлынул поток воспоминаний о том, что она только что пережила.

— Эй, кто-нибудь! — нерешительно позвала она.

Голос у нее был слабый, но звучал все же как обычно. Говорила она явно по-английски, а не по-французски и почти не сомневалась в том, что снова стала сама собой.

— Где вторая туфля? — услышала она в ответ. — А, знаю, где-то на камине! Они будут потрясающе на ней смотреться!

Луиза неуверенно приподнялась и попыталась сориентироваться. Оказывается, она возвратилась в каменный коттедж с его крутящимися стойками, забитыми платьями и меховыми пальто, с его наклонными башнями полосатых коробок.

— Я здесь! — крикнула она.

Они что, забыли о ее существовании? Не успела она это подумать, как обе продавщицы возникли перед ней.

— Наша Модница наконец-то проснулась! — воскликнула Гленда и подмигнула, глядя сверху вниз на Луизу. Она протянула ей пару ярко-красных босоножек на танкетке от «Феррагамо». — Мы подумали, они идеально тебе подойдут. Конечно, не с голубым платьем. — Гленда осуждающе покачала головой, имея в виду Луизино платье, которое было модным в восемнадцатом веке. — Сегодня это сочли бы faux-pas[59].

— Почему бы тебе снова не надеть это? — предложила Марла, подавая Луизе ее темно-синюю кофту и бело-розовое платье в цветочек от Бетси Джонсон, с травяным пятном — результат ее падения на лужайке перед магазином. Ни юбок с кринолинами, ни стягивающих живот корсетов ей не предлагали, и в ту минуту Луиза окончательно поняла, что она снова там, где ей и положено быть, то есть в двадцать первом веке.

— Что произошло? — спросила она, не в силах поверить в безумное приключение, которое только что пережила. Она с улыбкой прижала к груди любимую кофту от «Anthropologie», словно плюшевого медвежонка, — настолько ей было легко и радостно от возвращения в реальную жизнь.

— Похоже, ты кувыркнулась со своим велосипедом перед самой нашей дверью. И стукнулась головой.

— Скоро будешь как новенькая, — обнадеживающе заявила Марла.

— Пищевое отравление, сотрясение… — принялась поддразнивать ее Брук, садясь на викторианскую софу поверх пышных юбок голубого атласа. Луиза почти забыла, что ее подруга тоже пришла на распродажу. — По-моему, твое пристрастие к винтажу становится немного опасным, — хихикнула она.

— Ерунда! — воскликнула Гленда.

— Прости меня. — Луиза взяла Брук за руку. — Мне следовало сказать тебе, что я иду на распродажу для Странствующих Модниц. Мы всегда ходим по магазинам вместе, а тут я нарушила наш договор.

Луиза опустила глаза, почувствовав, что вот-вот расплачется. Она даже не представляла себе, как это ее огорчало, пока она не высказала этого вслух.

— Не волнуйся, — ответила Брук. — Кроме того, я, кажется, тоже начинаю понемногу осваивать винтажный стиль. — Она успокаивающе сжала руку Луизы и высвободила свою, со сверкающим на пальце огромным желтым кольцом. — Как тебе оно? Не слишком?

Перед мысленным взором Луизы вдруг возник образ Марии Антуанетты с гигантской напудренной прической, и ей пришлось снова лечь. Она подумала, что эти викторианские кушетки неспроста называли расслабляющими.

— Нет, оно идеально. Я просто никогда ничего подобного не видела, — ответила она и подумала, что оно ей очень что-то напоминает. У нее как-то странно чесалась голова, и она от удивления открыла рот, когда вытащила из своих взъерошенных курчавых волос крошечную шпильку с драгоценными камнями. Этот миниатюрный сверкающий бриллиант ей явно не принадлежал. Это была одна из вещиц Габриэллы.

— Жаль, что ты не встретилась с одной классной девочкой, которая была здесь. У вас нашлось бы много общего, — заметила Брук, осторожно снимая ослепительно сверкнувшее кольцо и бросая его на кушетку. — Она одержима винтажем почти так же, как ты. Из вас, наверное, вышли бы хорошие подруги, — немного печально заметила она.

— Да уж, уверена, вам со Стеллой нашлось бы о чем поговорить, — сказала Марла, бросив на Луизу острый взгляд, и продолжила собирать с грубого дощатого пола одежду.

Луизе показалось, что в огромном ворохе в руках Марлы мелькнуло рыжевато-коричневое атласное платье Аделаиды.

Постойте! Неужели Стелла была здесь, а она ее упустила?!

Она взглянула на подругу, которая весело набирала сообщение в своем сотовом, и поняла, что Брук вполне довольна реальной жизнью. У нее, не в пример Луизе, не было внутреннего ощущения, будто она что-то упустила. Того страстного желания другой жизни, другого времени, другой истории. В этом отношении они всегда будут разными.

— Как с ней связаться? У вас есть ее электронный адрес? Или фамилия? Она есть в «Фейсбуке»?

Луизе необходимо было снова встретиться со Стеллой. Она единственная знала, что пришлось пережить Луизе. И Луиза хотела о многом с ней поговорить.

— Что еще за «Фейсбук»? — спросила Гленда, глядя на нее с озадаченным видом. — И разве мы похожи на людей, которые что-то знают про электронные адреса? — Она показала на измученную Марлу.

Та собрала наконец одежду и стала запихивать ее за горшок с ростком бамбука.

— Наверное, нам тоже пора! — воскликнула Луиза, как только переоделась в свой привычный удобный сарафан с цветочками, темно-синюю кофту и любимые розовые конверсы.

Очевидно, ей самой придется устанавливать подлинную личность своей соратницы — Странствующей Модницы, путешествующей во времени. К счастью, она отлично умела пользоваться поисковиком. Уж Стеллу-то она как-нибудь разыщет.

— Позволь упаковать тебе платье, — предложила Гленда и выхватила из рук Луизы нежное голубое платье, затем со знанием дела свернула его в большой узел и подвесила на бамбуковую палку, отломив ее от стоявшего в углу растения.

— «Шикарный бродяжка», — весело объявила она. — Наша новая марка!

— Вы хотите сказать, что я могу взять его с собой? — спросила Луиза, не решаясь коснуться платья. — Ведь оно ужасно дорогое.

— Мы знаем, что ты будешь прекрасно о нем заботиться. Лучшего дома и лучшего шкафа для него не найти, — сказала Гленда с гордой улыбкой.

— Спасибо, — ответила Луиза, счастливая оттого, что возвращается в свою прежнюю жизнь, да еще и с изумительным старинным платьем, которое она добавит к своей коллекции.

— Немного угощения на дорожку? — Марла протянула девочкам блюдо с домашним печеньем, возникшее как будто из воздуха (или, возможно, из раскрытой шляпной коробки), предлагая им самим выбирать.

— Мне кажется, я уже съела достаточно сладкого, — отказалась Луиза, вспомнив об излишествах, только что вызвавших у нее спазмы желудка, когда Брук весело схватила с подноса шоколадное печенье. — Похоже, от всех сладостей, что я ела в последнее время, у меня были одни неприятности.

Луиза могла бы поклясться, что две дамы тихонько хихикнули.

— Что ж, очень надеемся, что ты все же получила какое-то удовольствие! Пожалуйста, загляни к нам как-нибудь в ближайшее время, ты ведь знаешь, что у нас всегда есть новые поступления. И передай от нас привет своей дорогой мамаше!

— Не беспокойтесь, я, конечно, вернусь. Я хочу сказать — мы вернемся.

Луиза улыбнулась подруге, уже не чувствуя в виске тупой пульсирующей боли.

Она была счастлива, что возвращается в Фэрвью вместе со своей лучшей подругой. Девочки вприпрыжку выбежали из магазина на свежий весенний воздух. Луиза схватила свой уже потрепанный, но, к счастью, целый велосипед, лежавший рядом со сверкающим десятискоростным велосипедом Брук, и они обе покатили домой, а за их спинами голубым шлейфом развевалось на ветру Луизино платье.

Сотрясение у Луизы на самом деле оказалось довольно легким. Миссис Ламберт достаточно было одного взгляда на красную шишку, красовавшуюся на лбу дочери, чтобы немедленно вызвать доктора Джейкобса. Педиатр прибыл, и, судя по бирюзовой тенниске и клетчатым хлопчатобумажным брюкам, ему позвонили во время его воскресной партии в гольф. Он велел Луизе провести остаток дня в постели. После того, что с ней только что произошло, спорить она не собиралась. К тому же это давало ей возможность заняться поисками. Она раскрыла свой ноутбук, прикрывшись бабушкиным лоскутным одеялом, чтобы мать не застукала ее в ту пору, когда ей полагалось спать. Луизе нужно было срочно найти все, что только можно, о Марии Антуанетте и о Французской революции.

У Луизы даже волоски на руках встали дыбом. Это было точь-в-точь описание ее сна, когда ей приснилось, как несколько женщин привели ее в дом в лесу и нарядили в прекрасное голубое платье, а ее собственную одежду уничтожили. Как будто она сама пережила ужас Марии Антуанетты и полное неизвестности путешествие из австрийского детства в будущую жизнь во Франции. Луиза стала читать дальше:

Это объясняло язвительность матери, и Луиза видела, как ее письма огорчали Марию Антуанетту. Очевидно, за ней и в самом деле кто-то шпионил, хотя это была не Аделаида! Но что же случилось с Аделаидой?

Луиза не смогла сдержать улыбку. Она не очень хорошо знала Стеллу, но, судя по описанию, та явно была похожа на принцессу. Потом Луиза снова занялась поиском, потому что хотела знать все до конца, как бы тяжело это ни было. Она набрала: «Мария Антуанетта, Французская революция, гильотина».

Луиза понимала, что революция была необходима, что люди не могли больше жить в условиях ужасающей нищеты, но она все еще не могла выбросить из головы образ смеющейся девушки-подростка, примерявшей платья и забавлявшейся со своим щенком. Ей очень хотелось, чтобы все было иначе, но тут уж ничего нельзя было поделать. Потом Луиза набрала в поисковике: «Габриэлла де Полиньяк». Ей хотелось знать, что случилось с близкой подругой королевы. Теперь те события касались и ее тоже.

Луиза чуть не расплакалась. Учебники истории за седьмой класс были написаны ужасно казенным языком, но теперь она начинала видеть за сухими фактами человеческую судьбу. Как бы она сама справилась с такой ответственностью в четырнадцать лет? Ей хотелось бы думать, что она была бы более разумной и чуткой, чем Мария Антуанетта, но на самом деле кто может знать, если тебя в столь юном возрасте оторвали от семьи и от всего, к чему ты привыкла? Затем насильно выдали замуж за чужого человека, которого ты даже не видела, а все эти новые платья и лакомства постоянно отвлекают от того, что происходит за позолоченными воротами дворца.

Луиза постепенно пришла к мысли, что если она не может ничего изменить в том, что произошло много лет назад, то можно попытаться изменить свое поведение в этом веке. Она выдвинула ящичек тумбочки возле кровати, чтобы написать родителям записку с извинениями за то, что разозлилась, когда они не смогли отправить ее за границу, потому что папа потерял работу. Писчая бумага с монограммой лежала у нее под блокнотом с зарисовками, и у нее от удивления расширились глаза, когда она увидела свой последний набросок, сделанный этим утром. Голубое платье цвета яйца малиновки, приснившееся ей накануне, нарисованное цветным карандашом в верхней части страницы, было почти точной копией того, которое она примеряла в магазине и которое сейчас висело в ее просторном шкафу. То самое платье, что перенесло ее в Версаль.

Под блокнотом Луиза увидела новое приглашение на следующую распродажу, которое Гленда, по-видимому, незаметно сунула в узел с голубым платьем, пока Луиза на нее не смотрела. Девочка развернула плотный желтый листок.

В конверт с традиционной кроваво-красной печатью был вложен еще один маленький свернутый листок пергаментной бумаги лимонного цвета, который Луиза прочла с большим волнением.

Луиза улыбнулась, поняв, что теперь ее официально приняли в клуб. Пожалуй, именно на это она и надеялась и теперь не могла дождаться встречи с девочками, которые, как и она, встали на тропу невероятных приключений. Она быстро задвинула ящик и поспешила вниз, чтобы извиниться перед родителями.

В следующую субботу вечером Луиза шла на день рождения Брук, как опытная актриса или как аристократка, которая привыкла выходить к публике уверенной стремительной походкой. Все-таки она чему-то да научилась за время своих путешествий. После обеда из десяти блюд на «Титанике» и торжественного приема в Версале праздничная вечеринка у Паттерсонов ее не пугала. Хотя она немного нервничала в ожидании новой встречи с Тоддом, но это волнение было приятным.

В тот день они с Брук украсили нижний этаж серебряным серпантином и развесили там картонные звезды, оклеенные фольгой. Родители Брук взяли напрокат серебряный шар, который теперь висел под потолком, и его зеркала отбрасывали по всей тускло освещенной гостиной миллион маленьких искрящихся отражений. Они составили список игр и самой веселой танцевальной музыки и скачали Брук на айфон несколько медленных песен, одна из которых сейчас ненавязчиво звучала в глубине комнаты.

Луиза решила не надевать волшебное голубое платье, так как перспектива снова втискивать свои плечи пловчихи в это обтягивающее платье ее абсолютно не привлекала. Она не хотела лишиться сознания и свалиться в чашу с пуншем, да и Брук дала ей понять, что под модной тематической вечеринкой она не подразумевала костюмированную вечеринку семнадцатого века. Они сообща выбрали для Луизы менее театральное, но все же хорошенькое сиреневое шифоновое платье-трапецию, и Луиза затянула на затылке выпрямленные при помощи утюга волосы, которые совсем не казались кудрявыми теперь, когда над ними никто не корпел. Она сбрызнула себя мамиными духами «Шанель № 5», и лишь изысканный аромат французских цветочных духов напоминал ей о путешествии, из которого она только что вернулась.

Тодд с группой парней стоял возле стола для пинг-понга; его галстук в сине-белую полоску был завязан свободным узлом поверх голубой рубашки навыпуск, а мешковатые брюки защитного цвета, как всегда, сползли, и из-под них выглядывали клетчатые трусы-боксеры. Он разговаривал со своим другом Мэттом Уотерсом, однако помахал Луизе и, похоже, искренне ей обрадовался. Он даже что-то ей сказал, но тут кто-то на полную громкость врубил колонки «Bose»[60].

— Что? — крикнула Луиза.

Она собиралась к ним подойти, когда ее остановила Брук, схватив сзади за плечо. Брук выглядела великолепно в нарядном коктейльном платье с золотыми блестками от «BCBG»[61] и отлично подобранными к нему туфлями с золотыми ремешками. Ее белокурые волосы были стянуты на макушке в хвостик. А благодаря тональному крему «МАС» она буквально светилась.

— Я хочу познакомить тебя с моим двоюродным братом, — пояснила она, хватая ее за руку. — Луиза, это Питер. Его семья недавно переехала сюда из Бостона.

Луиза подняла глаза, и у нее возникло какое-то странное ощущение. Что-то жутко знакомое было в этом парне с волнистыми каштановыми волосами и четко очерченными скулами.

— Мне кажется, вы поладите. — Брук показала на его темно-серый костюм-тройку и шутливо вытянула из кармана его жилета старомодные часы. — Разве их еще носят? — спросила она, качая головой.

— Не думаю, — ответил он, быстро засовывая обратно потускневшие часы. — Но мне нравится.

— Привет, — с запинкой выговорила Луиза, мгновенно забыв о своей уверенности. Она принялась нервно крутить указательным пальцем прядь выпрямленных волос. — Шикарные часы. Я тоже люблю все старинное.

— Представь себе, я уже сказала ему об этом, — перебила ее Брук. — Вам, ребята, найдется о чем поговорить. В смысле, о старых вещах. Питер пойдет в Фэрвью в восьмой класс. Уверена, у вас впереди еще масса времени, чтобы поболтать.

— Да, в понедельник я иду в школу, так что это здорово, что я здесь с кем-нибудь познакомлюсь, — сказал он, пристально глядя на Луизу кофейно-карими глазами в зеленую крапинку. — Трудно прийти куда-то и самому во всем разбираться.

— Пойдем, я хочу тебя еще кое с кем познакомить, — приказала Брук.

— Я уверен, мою кузину знают все самые интересные люди.

Питер шутя обнял Брук и через плечо улыбнулся Луизе, и тут она увидела на его левой щеке ямочку.

— Надеюсь, я там тебя встречу, — сказала она, когда они отошли в сторону, и почувствовала, что у нее слегка трясутся колени.

Когда Питер улыбался, у него на щеках появлялись точно такие же очаровательные ямочки, как у французского садовника Пьера, предмета ее обожания из восемнадцатого века. Неужели…

— Где меня встретишь? — спросил Тодд.

Луиза вздрогнула и, обернувшись, увидела, что он с глупой улыбкой на лице стоит у нее за спиной и держит в руках два красных пластиковых стакана.

— Нигде. — Луиза покраснела от смущения.

— Это уж совсем никуда не годится, — пошутил Тодд. — Лимонад? — предложил он ей один из стаканов.

— Конечно, спасибо, — сказала она, делая большой глоток Луиза с удовольствием отметила, что Тифф нигде не было видно.

— Слушай, я хотел с тобой поговорить. Я, кажется, придумал, как тебе поехать в Париж Я могу принести огромный чемодан, сделать в нем дырки для воздуха…

Луиза расхохоталась.

— Ладно-ладно. Уверена, что когда-нибудь туда попаду. Кроме того, я с радостью побуду немного дома. У меня такое чувство, будто я уже напутешествовалась.

— Это я просто так Или мы могли бы как-нибудь вечером пойти поесть французских чипсов. Без разницы, верно?

Он шутя ткнул ее в плечо и вернулся к столу, чтобы еще поиграть в пинг-понг.

— Спасибо за предложение! — крикнула она ему вслед, подумав, что, возможно, это невнятное бормотание Тодда означало приглашение на свидание.

Луиза одиноко стояла со стаканчиком лимонада в руке и искала в толпе Питера, но тот, должно быть, уже ушел. Она решила подождать до понедельника, чтобы точно узнать, действительно ли у них так много общего. Какое-то волнующее чувство подсказывало ей, что, может быть, и много.

Луиза не могла уснуть. Назначенное Тоддом свидание уже не так ее волновало после встречи с Питером и того странного ощущения, будто это уже было. К тому же перед ее глазами до сих пор стояли жуткие сцены с Марией Антуанеттой и королевским семейством, которые она нашла в Интернете.

Луиза поднялась и проскользнула в свой шкаф, стараясь не разбудить мать, которая спала очень чутко. В своем уютном, любимом уголке она отыскала обшарпанный чемодан ее матери с ярлыком в виде флага Великобритании. Чемодан громко стукнул о дощатый пол, и Луиза затаила дыхание, однако в доме по-прежнему было тихо. Она бесшумно подняла тяжелую крышку и достала свою любимую Барби, благоразумно завернутую в бумажную салфетку и одетую в бледно-розовое бальное платье с рюшками. Белокурые волосы куклы были коротко подстрижены в стиле «панк-рок». Когда-то Луиза заботливо уложила ее на самом почетном месте — рядом с любимыми садовыми ножницами матери. К сожалению, у Барби потерялась одна розовая пластмассовая туфелька. Чтобы найти пропажу, Луиза засунула руку глубже и вместо туфельки нащупала на дне какой-то холодный металлический предмет.

Она осторожно потянула вверх длинную потускневшую золотую цепочку и тихо ахнула, когда увидела висящий на ее массивных звеньях овальный брелок с изображением черного пуделя. Это была точная копия подвесок, что носили Марла с Глендой! Почему она оказалась в старом мамином чемодане?

Луиза принялась выбрасывать из него все подряд: Барби «Малибу», Кена, тисненую бумагу, теннисные ракетки Барби — пока все не оказалось на полу. Подкладка у чемодана была из коричневого коленкора. Мать наверняка убила бы ее за это, но Луиза разорвала коленкор, уверенная, что под ним что-то есть, хотя понятия не имела, что ищет. Под коленкором ничего не было, и Луиза разочарованно вздохнула, но вдруг ее палец нащупал гладкую поверхность, и Луиза увидела маленькую черно-белую фотографию, приклеенную к коленкору с обратной стороны.

На фотографии была миссис Ламберт примерно в том же возрасте, что и Луиза, одетая в длинное старомодное белое платье с кружевами и с зонтиком в руке. Она улыбалась, глядя в камеру, а на шее у нее висела та самая подвеска с пуделем, которую сейчас держала Луиза. Но ведь мать никогда не носила старинных платьев! Ей не нравилось Луизино увлечение винтажем. Луиза прищурилась и вгляделась внимательней. Странно, но на заднем плане поблекшего от времени снимка она увидела запряженную лошадьми карету. Разве в мамином детстве еще ездили на лошадях?

— Луиза, чем ты занимаешься в такой час? Что тут у тебя падает?

Луиза вздрогнула от голоса матери, которая звала ее из-за двери спальни. И тут же вспомнила, как Стелла спросила: «Разве у тебя в роду этого нет?»

В груди екнуло. Значит, она избрана неслучайно. Стелла права. Это у нее в крови. Может быть, ее выбрали раньше, чем она купила первое винтажное платье. Значит, это ее судьба. И скоро она выяснит, что все это значит.

Итальянский дом моды.

Эльза Скиапарелли (1890–1973) — итальянский модельер, создатель стиля прет-а-порте.

Килт — шотландская клетчатая юбка в складку.

Вивьен Вествуд (р. 1941) — английский дизайнер, основательница стиля «панк».

Испанский дом моды.

Бейонсе (р. 1981) — американская певица в стиле «ритм и блюз», продюсер, актриса, танцовщица.

«НьюБэланс» — американская марка кроссовок.

Английский фарфор, считающийся эталоном качества и эстетики.

Одна из старейших американских марок мужской одежды.

New-York University — Нью-Йоркский университет.

Эмилио Пуччи (1914–1992) — итальянский модельер.

Две компании — монополисты на рынке рабочей одежды.

Роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт.

Научно-фантастический роман американской писательницы Мадлен Л’Энгл.

Джастин Бибер (р. 1994) — молодой талантливый канадский певец.

Стандартная периодизация английской литературы; восьмой период — модернизм.

«Вог для юных» — журнал мод для подростков.

Самые продаваемые в мире женские сумки французского Дома моды «Hermes».

Британская версия журнала «Вог».

Tres chic (фр.) — очень шикарные.

Американская фирма — производитель йогуртов.

Модный журнал «Космополитен».

Выдра Оззи — персонаж популярной детской книжки.

Один из базовых трюков в скейтбординге 1-го уровня сложности — прыжок в воздух вместе с доской.

Название патефона, появившегося в 1906 году.

Лили Пулитцер (р. 1931) — американский модельер.

Аззедин Алайя (р. 1939) — французский кутюрье тунисского происхождения.

Ночной клуб в центре Манхэттена.

Региональный вариант свинга, характерный для Западного побережья.

Бетси, Джонсон (р. 1942) — американский модельер женской одежды.

Метрополитен — музей искусств в Нью-Йорке.

Голубые коробочки для ювелирных изделий торгового дома «Тиффани».

Роза Бертен (1747–1813) — французская модистка, портниха Марии Антуанетты.

Популярный американский производитель одежды.

Название альбома популярной рок-группы.

«Феррагамо» — американская марка обуви, часто на танкетке или с открытым носком.

Первые слова песни из кинофильма «Шагай веселее, Дживс!» (1937).

Вот так! (фр.).

Каркас в задней части юбки для придания ей пышности.

Малый Трианон — небольшой замок в Версале.

Прошу прощения (фр.).

Коров в Малом Трианоне каждый день мыли и повязывали им банты, перед тем как выпустить пастись к прудам.

Командная игра с резиновым мячом и снарядом, представляющим собой нечто среднее между клюшкой и ракеткой.

Да, милый? (фр.).

Большое спасибо (фр.).

Прошу прощения (фр.).

Популярный американский фильм о подростках (2004 г.).

Главный персонаж американского мультсериала «Симпсоны».

Один из крупнейших нью-йоркских универмагов.

Американские еженедельники, специализирующиеся на публикации сенсационных новостей и сплетен.

Добрый вечер (фр.).

Французский модный дом, специализирующийся на производстве сумок и чемоданов; основан в 1854 году.

Препарат против укачивания.

Улица Сент-Оноре, одна из древнейших в Париже.

Герцогиня, известная как автор воспоминаний о Марии Антуанетте.

Синель — тонкая ворсистая ткань из шенильной пряжи.

Популярная в Америке торговая марка, которую можно узнать по полоскам, присутствующим практически во всех коллекциях.

Джон Гальяно (р. 1960) — английский модельер, известный своими авангардными коллекциями, созданными по мотивам Французской революции.

Faux-pas (фр.) — здесь: ляпсус.

Товарный знак американской аудиотехники, аббревиатура от «Better sound through research» — «Через технику к лучшему звуку».

Товарный знак французского модельера Макса Азрия, аббревиатура от «Bon chic bon genre» — «Хороший вкус, элегантный стиль».