Я дал честное слово — никому и ни при каких обстоятельствах не сообщать тайну, ставшую мне известной. Я честный человек, и до сих пор всегда держал данное слово.

Но обстоятельства складываются так, что этого честного слова сдержать я не могу. Я чувствую, что во имя интересов человечества я должен сказать все. Обстоятельства сильнее меня, и они разрывают обязательство взятой с меня клятвы.

Пусть люди судят меня. Пусть осудят, если признают виновным! Я же, нарушая клятву, делаю только то, что велит мне моя совесть.

Во избежание всяческих недоразумений и нареканий, я считаю необходимым рассказать все, мною виденное, по возможности подробно, чтобы после не оставалось ничего недосказанного, никаких недомолвок: при нормальных условиях я мог бы со временем дополнить рассказ, пояснить то, что другим может показаться не совсем понятным, неясным. Теперь же…

История моя началась самым простым и прозаическим способом: я полунемец, полуангличанин, инженер по профессии, изобретатель по призванию. Специализировался я в велосипедном и автомобильном изысканиях. Нахожусь (или точнее находился) на службе у известной машиностроительной фирмы «Кэннинг» в Аделаиде в Австралии, причем добился ответственного поста конструктора с солидным жалованием и хорошей перспективой для будущего. Если бы удалось одно дело, затеянное этой фирмой, то, по всей вероятности, я сделался бы одним из ее директоров.

В чем заключается это дело?

Думаю, тут лучше всего будет перейти к повествованию о весьма странных событиях.

Началось вот с чего.

Однажды к одному из директоров-распорядителей нашей фирмы явился один молодой человек, месье Шарль Леонар.

— Покупаю у вас велосипед с электрическим мотором.

— Отлично!

— Предлагаю сделку!

— Какую?

— Что вы мне дадите, если я на этом вашем электрическом велосипеде в одиночку доберусь от Аделаиды до Саутпорта?

— До какого это Саутпорта? — насторожился директор.

— А того… что на противоположном берегу Австралии. Прямиком по пустыне!

— Вы шутите?! Такое предприятие абсолютно невозможно!

— А я утверждаю, что возможно, и берусь доказать. Если я доберусь до Саутпорта на вашем электрическом велосипеде, вы сможете рекламировать свои машины как лучшие в мире.

— Понятно!

— Поэтому вы уплатите мне тысячу фунтов стерлингов как побившему небывалый рекорд.

— Ладно! А если вы не доберетесь до Саутпорта?

— То не получу ни гроша! И вы не тратите ничего и ничем не рискуете: ведь велосипед я покупаю на собственные деньги, авансом у вас ничего не прошу. По рукам?

— По рукам! — ответил директор.

И раньше чем успел оглянуться, Леонар уже исчез.

После директор шутя рассказывал об этом визите:

— Парень или пошутил, или спятил! — пояснял он. — И я согласился на предложенную им сделку только потому, что таким путем мог от него отделаться, не обижая его. Само собой разумеется, пройти поперек австралийского материка, через пустыни, на велосипеде, да еще в одиночку, это все равно, что полететь на аэроплане на луну. Ничего из этого не выйдет!

— Какой-нибудь фокус!..

— Какой? Если этот сумасшедший вздумал бы снарядить экспедицию, то понадобился бы целый караван, и прогулка обошлась бы ему в добрый десяток тысяч фунтов стерлингов, а получить он может только одну тысячу фунтов, не более десятой доли издержек. Значит, тут подвоха нет.

Поговорили и позабыли.

Около месяца спустя директор получил официальную телеграмму от администрации Макдональд-станции. Эта правительственная станция австралийского телеграфа лежит в самом сердце материка, в невероятной глуши. Чтобы добраться до нее, надо пройти через дикие места и пустыни. А за ней еще более дикие и пустынные территории. Телеграмма однозначно удостоверяла: мистер Леонар прибыл на станцию на электрическом велосипеде фирмы «Кэннинг» и отправляется дальше.

Не приди телеграмма официальным путем, можно было бы заподозрить в этом какой-то фокус. Но тут не было никаких сомнений.

— Ухитрился-таки француз проделать путь до сердца материка! Поди, доберется и до Саутпорта! — говорили у нас.

— Нет, навряд ли! Ведь именно за Макдональд-станцией начинаются настоящая пустыня. Телеграфные посты расположены на расстоянии от сорока до пятидесяти миль один от другого. От станции до станции ходят курьеры раз в месяц, и то с величайшими трудностями. Когда на станции умирает кто-нибудь из служебного персонала, месяцами приходится ждать, пока на смену ему прибудет новый агент, потому что путешествовать там, точно по Сахаре… Ни воды, ни растительности, ни животных!.. Мертвая пустыня!.. Нет, куда же одинокому путнику на велосипеде преодолеть этот путь? А вдруг в дороге машина по какой-либо причине откажется работать? Он обречен на гибель, этот Шарль Леонар или как он там себя величает… Вот сами увидите, его дело кончено и мы о нем больше никогда и ничего не услышим!

Но директор, так скептически относившийся к рискованному предприятию молодого француза, жестоко ошибался. Через пятьдесят семь дней после отбытия Леонара из Аделаиды наша фирма получила от него телеграмму, извещавшую о его прибытии в Саутпорт. Он совершил то, что казалось невозможным: на мотоцикле нашей фирмы он пересек австралийский материк от Аделаиды до Саутпорта и установил рекорд мирового значения. Он прославил электрические велосипеды нашей фирмы на весь мир!

Естественно, когда Шарль Леонар (это было две недели спустя) прибыл пароходом в Аделаиду и пожаловал в контору «Кэннинг», ему была оказана радушная встреча.

Но как странно держался этот человек!

Казалось, его ничуть не интересуют ни банкноты (тысяча фунтов стерлингов, заработанные им в результате смелого предприятия), ни комплименты присутствующих.

— Хочу предложить вам еще одну сделку! — заявил он директору.

— Опять установление какого-нибудь рекорда! А?

— Нечто посерьезнее! Можете ли выслушать меня?

И Шарль Леонар исчез в кабинете директора, куда не допускали во время переговоров никого постороннего.

Полчаса спустя лакей передал и мне предложение пожаловать в директорский кабинет, чтобы там принять участие в экстренном совещании.

Тут я услышал показавшийся, признаюсь, мне самому маловероятным рассказ Шарля Леонара.

— После нескольких дней пути от Макдональд-станции, — рассказывал француз, — я попал в весьма затруднительные обстоятельства. Обыкновенно я следовал вдоль старой телеграфной линии от станции до станции, определяя путь по телеграфным столбам. Во время последней остановки меня предупредили, что следующий переход, один из самых больших, я не найду ни капли воды. И я взял с собой больший, чем обычно, запас воды, но зной был нестерпим и вся моя вода скоро вышла. Я рисковал подвергнуться всем невыразимым мучениям жажды. А впереди было еще много миль пути, и я сознавал, что силы мои быстро истощаются, что добраться до станции мне не удастся. Мое спасение заключалось в надежде отыскать где-нибудь в стороне от телеграфной линии хоть застоявшуюся лужу воды. Соображая по некоторым признакам (по присутствию птиц и насекомых), что я могу надеяться на успех поисков, я двинулся в пустыню.

Дальше я вкратце передаю содержание рассказа Леонара.

Несколько миль пришлось проехать, ничего не обнаружив. Но вот местность заметно оживилась. Леонар видел птиц, явно слетавшихся к одному пункту. Большинство составляли попугаи. Иные птицы описывали над тем же местом широкие круги, потом опускались стремительно вниз. Там должна была быть в изобилии вода.

И, действительно, еще несколько миль — и изнемогавший от смертельной жажды путник со своим стальным конем добрался до ущелья в скалах, где увидел спасительный источник.

Но вместе с водой взорам путешественника представилось и нечто иное, чего он менее всего мог ожидать: по берегам небольшого озерка или, может быть, просто застоявшейся лужи дождевой влаги валялось множество изуродованных человеческих трупов. Трупы эти принадлежали темнокожим аборигенам внутренних областей Австралии, австралоидам. Осмотр тел показал, что все трупы принадлежали исключительно воинам, вне всяких сомнений, павшим в жестоком бою.

При первом же взгляде Шарля Леонара поразили раны, бывшие на трупах. Казалось, эти раны нанесены каким-то неведомым человеку оружием невероятной, фантастической силы. Ни одного тела, более или менее сохранившегося в целости, вокруг не было. Казалось, вся эта местность уподобилась лавке мясника, который не только убивает скотину, но и четвертует туши. Тут валялось несколько явно одним ударом отрубленных голов, лежали два трупа, буквально перерубленные по поясу пополам, здесь валялась отсеченная у плеча рука, там пара ног, а в другом месте — тело высокого и сильного воина могучего сложения, разрубленное, как топором мясника, от темени до таза.

Всего трупов аборигенов Шарль Леонар насчитал восемнадцать. Несколько в стороне лежал и девятнадцатый труп, тело человека, устроившего здесь ужасную, не поддающуюся описанию бойню, искромсавшего в куски своих черных врагов.

Желал бы я знать, что почувствовал Шарль Леонар, увидев труп этого истребителя аборигенов!

Быть сыном двадцатого века, века электрических машин, кинематографа, радия, скорострельного оружия, динамита, аэропланов, находиться в сердце Австралии и увидеть в двух шагах от себя двойника средневековых рыцарей, человека, с ног до головы закованного в латы, вооруженного огромным так называемым двуручным мечом и кинжалом для добивания врагов, носившим у крестоносцев имя «Мизерикордиа»!

Но не это вооружение давно прошедших дней поразило француза: он положительно остолбенел, заметив, что лежавший пред ним труп латника обладал огромными размерами. Это был настоящий великан, высотой, по крайней мере, в полтора человеческих роста.

По некоторым признакам, о которых распространяться считаю излишним, Шарль Леонар заключил, что побоище между великаном-панцирником и темнокожими аборигенами разыгралось совсем недавно, всего несколько часов тому назад. Тела еще не подверглись разложению. В воздухе, казалось, еще держался приторный запах пролитой крови. Каким образом были убиты темнокожие, для француза было ясно: их отправил на тот свет колоссальный меч гиганта. Но как окончил свой век сам странный обитатель Центральной Австралии? С трудом Леонар снял с головы спящего вечным сном великана металлический шлем удивительно тонкой работы и увидел по-своему красивое загорелое лицо. У убитого были голубые глаза и светло-русые волосы, как у потомка англосаксонской расы.

Тут открылась причина смерти гиганта: на лице и на голове его виднелись следы жестоких ушибов и ран с раздробленными костями.

Имея в виду, что шлем панцирника не носил ни малейших следов повреждений, оставалось предположить, что неведомый воин подвергся нападению темнокожих аборигенов в то время, когда или не успел еще закончить свое вооружение, или, быть может, по неосторожности снял с головы стальной шлем. Аборигены, по всей вероятности, считаясь с невозможностью нанести вред врагу, защитившему все свое могучее тело панцирем, направили все удары на лицо и голову и достигли цели: воин погиб, хотя и не моментально. Он успел расправиться с нападавшими, истребив их всех при помощи своего массивного меча, но потом и сам изнемог и свалился на пропитанную кровью аборигенов землю на берегу озера.

Вот при осмотре вооружения павшего в бою с черными пигмеями великана и бросилось в глаза Шарлю Леонару нечто удивительное.

Когда он попробовал взять огромный двуручный меч гиганта, этот меч оказался неимоверной тяжести. Шарль Леонар, человек, отличавшийся атлетической мускулатурой, с трудом смог поднять меч, а не то чтобы орудовать им. И это, принимая во внимание величину меча, было вполне естественным.

Но зато, когда он взял в руки шлем, огромный металлический шлем, этот последний оказался легким, как перышко. Он весил не более полутора или двух фунтов!

Взял Леонар кривой кинжал гиганта и установил тот же факт, то есть невероятную легкость этого предмета, близкую к невесомости. Под руку ему подвернулся еще небольшой нож великана. Также фантастически, прямо-таки невероятно легкий.

Что сделал Леонар?

Он наполнил водой свой запасный резервуар, сунул в багаж кинжал, за пояс заткнул нож, уселся на своего стального коня и отправился в путь. Хотелось ему захватить и шлем великана, но он оказался слишком громоздким.

Другой на его месте, добравшись до ближайшего обитаемого цивилизованным человечеством пункта, надо полагать, проболтался бы так или иначе о виденном. Шарль Леонар никому не сказал ни единого слова. Он никому не показал ни ножа, ни кинжала. Он привез эти два предмета в Аделаиду и предъявил их директору нашей фабрики, рассказав ему вкратце свою фантастическую историю.

Директор как деловой человек быстро сообразил всю важность полученных сведений и сейчас же созвал технический совет из высших служащих нашего завода, чтобы коллективно обсудить происшедшее. Не трудно представить себе, что за сим последовало: прежде всего нож Леонара был подвергнут всесторонним исследованиям, которые поручили видным ученым. Кто именно производил эти исследования, для меня осталось неизвестным: проделывались они в величайшем секрете. Но мне известны результаты, и их я сообщу.

Как известно, удельный вес стали равняется семи. Удельный вес того странного металла, из которого был выделан нож, не на много превышал единицу, так что нож в воде хоть и медленно, но тонул, а стоило добавить в воду немного соли — нож плавал в этом растворе, как пробка.

И при этой фантастической легкости металл отличался прямо-таки невероятной крепостью, твердостью: кончиком ножа можно было без труда производить царапины на поверхности не только стекла, но и алмаза. Стекло резалось этим оружием как мягкое дерево. Пробовали выяснить действие различных кислот, оказалось, что металл обладает свойством сопротивляться всем известным реактивам. Испытание на плавкость показало, что даже из пламени гремучего газа металл выходит целым, не подвергаясь ни малейшему изменению.

Всем и каждому известны бытующие в мире легенды о существовании особо острых клинков. Говорят, что японские старинные мастера знали секрет изготовления таких мечей, что плывущий по слабому течению огурец, натыкаясь на лезвие, не останавливался, а распадался, разрезанный неподвижно стоящим клинком. Герой мусульманского мира, султан Египта Саладин, обладал будто бы кинжалом, выдерживавшим следующее испытание: положив кинжал лезвием горизонтально, с некоторой высоты пускали кусок тончайшей, легкой, как пушинка, газовой ткани. И, прикоснувшись налету к лезвию кинжала, ткань оказывалась разрубленной.

Проверить подобные легенды нет возможности: в руки ученых еще ни разу не попадалось отличающееся указанными свойствами оружие, так что позволительно сомневаться в его существовании.

Но доставленные Леонаром кинжал и нож отличались поистине чудесной остротой. Так, на моих глазах большая полоса закаленной стали, положенная на наковальню, была перерублена кинжалом с одного удара, словно ствол бузины. А при осмотре лезвия после этого на нем не оказалось ни малейшего следа. Мы брали колоду игральных карт и протыкали ее легким напором острия кинжала. Клинок входил в эту массу бумаги, как в тесто, словно не встречая ни малейшего сопротивления.

Исследование кинжала и ножа под микроскопом повергло всех в полное изумление. В обществе говорится: «это остро, как лезвие бритвы».

Но возьмите самую лучшую бритву, рассмотрите ее лезвие под микроскопом, вы увидите рваную зубчатую линию. Возьмите иголку, и под микроскопом вы увидите ее острее в виде тупого бугорчатого кончика крайне неправильной формы.

А когда я лично смотрел в микроскоп на кончик кинжала, он казался мне математически правильным. Единственное, с чем я рискнул бы сравнить его по тонкости и правильности, это с жалом осы, самым страшным оружием, которое создала природа. То же самое отметил я и при рассмотрении лезвия под микроскопом.

Оставалось подвергнуть странное, загадочное оружие испытанию на излом. Для этого, как известно, на современных металлургических заводах применяются особые и довольно сложные машины.

При этом испытании клинок ножа выдержал напряжение в два с лишним раза большее, чем выдерживает ковкое железо. Потом — «крак!» — клинок сломался. И тут мы опять наткнулись на одно явление, дававшее разгадку кое-чему, но одновременно вызывавшее целый ряд новых недоуменных вопросов.

Оказалось, что клинок состоял из…

Да, представьте себе!

Внутри было сухое, пористое, чрезвычайно легкое дерево, не отличавшееся особой крепостью. Этот, так сказать, корпус был, словно лигатурой, покрыт тончайшим слоем металла.

В общем, в разрезе излома поверхность загадочного металла не превышала 0,35 миллиметра. И с этой почти микроскопической поверхностью клинок выдерживал чудовищное давление, когда мы испытывали его на излом!

Это граничило с чудом!

Но наш век в чудеса плохо верит. Мы, техники, скептики по призванию, и всему ищем объяснения на научном основании. Разумеется, волшебства тут никакого не было. Просто-напросто мы имели дело с веществом, назовем его металлом, еще неведомого состава, «икс-металлом», отличающимся известными свойствами от других металлов. Вот и все.

Но именно это отличие являлось чрезвычайно важным во всех отношениях. Открытие такого материала, заслуживающее получить имя «нигилита» за свой крайне легкий вес, за свою близость к пресловутой «минус-материи», открывало грандиознейшие перспективы для цивилизованного мира, грозя совершенно пересоздать всю нашу металлическую индустрию, машиностроение, всю, можно сказать, современную жизнь.

Не думайте, пожалуйста, что я преувеличиваю, фантазирую!

Лучше дайте себе труд поразмыслить над возможными последствиями ознакомления человечества с нигилитом или икс-металлом. Представьте себе, что мы строим из нигилита военное судно. Нынешние дредноуты обладают броней колоссальной величины, а бронебойные и фугасные снаряды все же ухитряются пронизывать и разрывать эту броню. Наш дредноут из нигилита будет обладать броней в два-три дюйма, и этого будет достаточно, чтобы ядра беспомощно разбивались при ударе об эту броню, как разбивается бутылка тонкого стекла, брошенная о каменную стену!

Чего будут тогда стоить боевые суда всех других наций, не успевших запастись броненосцами из нигилита? Куда будут они годиться, эти суда?

На слом!

Да и то не найдется охотников их покупать, ибо сталь не будет уже нужна ни на что, выделка ее прекратится.

В Америке теперь уже строятся дома со стальными остовами в сорок восемь этажей. Будут, быть может, скоро строить и в шестьдесят этажей: крепость стали допускает это. Но здание с остовом из нигилита можно выстроить в три, в пять раз больше, выше, ибо оно будет в семь раз легче, во много раз крепче.

Теперь чудом инженерного искусства считаются мосты с пролетами в несколько сот метров. А что вы скажете о возможности сооружения моста в одну арку, например между Дувром и Кале, моста в тридцать и сорок верст длиной, сделанного из нигилита?

И так далее. Я думаю, что приведенных примеров более чем достаточно для пояснения сказанного мною о значении для всего мира открытого Шарлем Леонаром икс-металла, или нигилита. Добавьте только, что наша фирма, «Кэннинг и Компания», сразу оценила все значение известия, принесенного нам Шарлем Леонаром.

Через несколько недель после приезда Шарля Леонара в Аделаиду мы уже тронулись в путь. Мы образовали экспедицию для розысков тех стран, людей и мастерских, где добывается и выделывается нигилит.

Разумеется, экспедиция шла за счет богатейшей фирмы «Кэннинг и Компания». Я являлся техническим руководителем экспедиции как инженер. При успехе мне было обещано место директора фирмы и один процент чистой прибыли. Шарль Леонар был проводником: ему тоже был обещан пай нашего предприятия. Кроме нас двоих, и с экспедицией шли еще несколько агентов «Кэннинг и Ко»: некий Билль Снайдер, потом Нед Карпентер, четыре механика и два чернорабочих.

Мы продвигались в сердце австралийского материка. Было начало мая — лучшее время для путешествия по внутренним областям Австралии.

Нужно ли говорить, что мы были снабжены в изобилии всем необходимым для трудного путешествия?

В моем распоряжении находилась чековая книжка фирмы «Кэннинг и Ко», и я получил инструкции:

— Ничего не жалеть, лишь бы достигнуть цели.

Если бы я пожелал, фирма позволила бы мне набрать целый отряд, создать огромный караван.

Но я считал необходимым взять только ограниченное количество людей, зато таких, на верность, опытность, выносливость и храбрость которых я мог положиться.

Ведь самым важным в нашем деле было узнать секрет, а потом сохранить узнанное в полном секрете. Иначе фирма «Кэннинг» рисковала не сделаться монопольной обладательницей секрета.

Мы предполагали, по существу, произвести только предварительную разведку. Добравшись до места, где обитали люди, знающие способ выделки нигилита, мы должны были завязать с ними переговоры и немедленно поставить в известность об этом мистера Кэннинга-старшего. Передачу моего доклада Кэннингу должен был взять на себя человек, наиболее способный к странствованиям по пустыне на электрическом велосипеде, именно Шарль Леонар.

Зная, где именно искать нас, Кэннинг мог немедленно послать не только экспедицию, но и целую армию рабочих, инженеров и, если бы понадобилось, снабдить эту армию надлежащим конвоем хотя бы с кавалерией и артиллерией. Но посылать теперь на поиски нигилита такую армию, само по себе разумеется, было совершенно абсурдным: достаточно было нас самих.

Я не желаю утруждать читателя настоящих моих записок…

Впрочем, будут ли эти записки когда-либо и кем-либо в мире прочитаны? Попадут ли они в руки людей, которые смогут их прочесть?

Это далеко не пустой и праздный вопрос.

Но как-то невольно слова выливаются в шаблонные фразы. И так как я пишу мои записки именно в надежде, что они когда-нибудь и где-нибудь все же станут известными цивилизованному человечеству, то я имею право выражаться так, как нахожу нужным.

Итак, я не желаю утруждать внимание моих читателей передачей всех подробностей наших странствований к сердцу Австралии, а буду останавливаться исключительно на важнейших эпизодах. Равным образом, я считаю излишним слишком много места уделять повествованию о некоторых из участников нашей экспедиции: суть-то в том, что, как всегда бывает в жизни, большинство моих спутников играли роль статистов в театре, артистов без речей. Да к тому же иные из них очень скоро окончательно и бесповоротно сошли со сцены. Упомянуть их, помянуть добрым словом, — этим будет исчерпано все, будет исполнен долг.

Зато я считаю необходимым подробнее остановиться на одной фигуре, на характеристике одной личности. Разумеется, это был Шарль Леонар.

Странное впечатление производил на меня первое время этот человек!

Среднего роста, в меру мускулистый, подвижный, совсем еще молодой человек. Лицо по-своему красиво, с резкими чертами. Во внешности какое-то врожденное изящество. В разговоре какая-то даже странная легкость. Иногда способность заинтересоваться как будто пустяком и об этом пустяке проболтать очень долго. А чаще полное безразличие к поднимаемым в его присутствии, быть может, очень важным, принципиальным вопросам. И при этом такое впечатление, как будто ему просто-напросто не под силу разбираться в этих вопросах. Просто они, эти вопросы, не доступны его пониманию.

И вдруг одно слово, меткое, яркое, оригинальное, и усмешка, и искорка в глазах — и тогда окружающие видят, что волнующий их вопрос для Леонара вовсе не вопрос, что он им уже решен, что Леонару просто смешны наши усилия снова решать уже давно решенное.

Еще в дни подготовки нашей экспедиции мне несколько раз пришлось, наблюдая за Леонаром, замечать, что этот человек буквально играет с окружающими. И умеет обводить их, как говорится, вокруг пальца, морочить, двигать ими, как пешками, заставлять плясать под свою дудку. Но только тогда, когда это еще не надоело. А час спустя на лице Леонара ясно видишь выражение пресыщенности игрой. Одного он заставил высказать грубое невежество, сесть, как говорится, в лужу, другого неисповедимыми путями и способами принудил совершить крупную непростительную некорректность. Третьего, которого все окружающие считали за умницу, заставил высказаться, и все увидели, что у умницы только умная маска, а на самом деле он непроходимо глуп. Встретившись с каким-нибудь чванящимся субъектом, Шарль Леонар оживлялся, принимался за свою жертву — и от пышного хвоста индейского петуха начинали лететь перья, покуда сам чванливый петух, ощипанный начисто, не догадывался, что он, петух, сделался общим посмешищем, и тогда стремительно спасался бегством.

И при этом никто из окружающих ни в чем не мог ни упрекнуть, ни даже заподозрить Шарля Леонара в малейшей некорректности. Просто как-то само собой выходило, что в присутствии француза сразу срывались ловко прилаженные маски, линяли, пестрея краски маскарадных костюмов, падали перья.

А потом Шарлю надоедала игра с окружающими, одураченными им, и он бесцеремонно бросал их, предоставляя им собственными силами выкарабкиваться, выползать из той лужи, куда они уселись при его благосклонной помощи.

Мало-помалу мною овладевало странное чувство: я начал, казалось мне, понимать, что такое этот кажущийся чуть ли не ничтожеством француз с красивым бледным лицом, скучающим взором, с легкою речью и обворожительными манерами? И как-то раз, после очень рискованной штуки, проделанной Леонаром с одним американским «ровди», забиякой и дуэлянтом, которого француз в моем присутствии с самым невинным видом поставил буквально в невыносимое и, главное, безвыходное положение, я набрался духу и заговорил с Леонаром, сказав, что я начинаю бояться его, что, по моему мнению, он морочит всех нас, в том числе и меня самого.

— Вас, мистер Шварц? — лениво улыбнулся он. — О, нет! Вас я уже давно оставил в покое. Но, признаюсь, мне-таки пришлось повозиться с вами!..

— Со мной?

— Ну, да! Только не обижайтесь! Право же, я к вам чувствую симпатию. Мне просто хотелось разгадать вас, что я и сделал. Теперь я отлично знаю все ваши особенности, и мне прямо-таки нет смысла, как вы выражаетесь не совсем точно, морочить вас.

— А других?

— Других? Но, боже! У каждого, мистер Шварц, имеются свои маленькие странности. Меня так создала мать-природа, что я одержим невероятным любопытством, и где натыкаюсь на что-нибудь неясное для меня, не могу успокоиться, пока не доберусь до разгадки!

— Вывернув человека наизнанку? — довольно угрюмо спросил я.

— А что же прикажете делать, когда, именно только вывернув наизнанку, получаешь точное представление о сущности?

— Постойте, месье Леонар! Меня давно уже тяготит подозрение, что вы любите мистифицировать окружающих.

— Например?

— Например, вы как-то сказали, что были рядовым.

— Так! Дальше.

— Потом что вы были кочегаром и расклеивали где-то афиши.

— Дальше!

— Ну-с, а теперь из рассказов некоторых побывавших в Европе колонистов выяснилось…

— Что, собственно, выяснилось, мистер Шварц?

— Что вы воспитывались в каком-то аристократическом институте, что вы получили от вашего дядюшки, ямайского плантатора, семь или восемь миллионов наследства, что вы были блестящим кавалерийским офицером, достигли солидных чинов…

— Та-та-та! Все это тоже верно! Был майором, военным атташе, играл кое-какую роль в нашем генеральном штабе. Да! Но потом это мне надоело, я сбежал в Алжир, под чужим, конечно, именем, записался в иностранный легион. А потом сбежал и оттуда. Почему? Потому что нашел это все скучным, мистер Шварц!

Относительно миллионов, полученных мною от дядюшки, тоже правда: имел их и спустил, играя в карты, на скачках. Но правда и то, что, спустив эти миллионы, я от скуки попробовал служить при одном парижском шантане в качестве человека на все руки. А потом получил еще несколько миллионов от старой тети, герцогини Сэнт-Иври…

— Которая приходилась вам родной теткой?

— Что-то в этом роде. Ну и поступил кочегаром на шедший в Японию пароход… Собственно говоря, неправды про себя я не говорил, мистер Шварц.

— Но не полную правду!

— Совершенно верно!

— Ну, вот видите!

— Ничего не вижу!

— А меня одолевают сомнения. Знаете, по какому поводу?

— Нет! Скажите, буду знать!

— Да вот относительно вашей этой экскурсии в глубь Австралии.

— Формулируйте эти ваши сомнения. Не думаете ли вы, что вся моя поездка была мистификацией?

— Н-нет, но…

— Успокойтесь: может быть, я не все сказал что думаю, но это, согласитесь, мое право. Но то, что я сказал, все это правда. Ведь у вас же имеется налицо доказательство?

— Какое?

— А привезенный мною кинжал и нож, выделанные из икс-металла. Уж не думаете ли вы, что это я самолично сфабриковал эти вещи?

— Ну, да, положим! А все же знаете ли…

— Стойте! Наконец вы припомните мой рассказ о вещах, найденных мною у трупа великана. Помните ли одну маленькую подробность?

— Какую?

— Я говорил же несколько раз, что на гребне шлема убитого великана я видел странную фигуру, изображение готовящегося прыгнуть на жертву крылатого тигра, типичнейшего бенгальского тигра! Помните?

— Ну, хорошо! Помню.

— Так вот, неужели вы думаете, мистер Шварц, что если бы я выдумал всю эту, вы совершенно правы, ужасно фантастическую историю со шляющимися в недрах Австралии гигантами в средневековом вооружении, у меня не хватило бы способности придумать для шлема великана иное, еще более фантастическое украшение, а не твердить, что на гребне сидела вычеканенная фигурка бенгальского тигра? Поверьте, я мог бы придумать нечто пофантастичнее! Нет, то, что я сказал, все это правда! И если мы только доберемся туда, куда мы идем, надеюсь, вы сами скоро убедитесь, что тут нет никакой мистификации. А есть что-то другое. Есть тайна. И пока я не разгадаю в чем дело, я не успокоюсь!

— Тайна изготовления нигилита?

— Ну, меня это менее всего интересует!

— Как? Ведь вам обещана премия в двести тысяч франков!..

— И потом пай завода в четверть миллиона фунтов стерлингов или шесть миллионов франков! — лениво усмехнулся Леонар. — Но ведь вы забыли, мой милый мистер Шварц, что я преблагополучно спустил уже добрых десять миллионов, и притом, уверяю вас, исключительно от скуки. И если я вернусь во Францию, то, очень может быть, узнаю, что за это время успели уже отправиться на тот свет еще какой-нибудь мой дядюшка или какая-нибудь благодетельная тетушка. Суть-то в том, что наш род, мистер Шварц, явно вымирает. Скоро, может быть, я останусь единственным представителем этого рода!.. А почему наш род вымирает, спрашиваю я вас? Не потому ли, что… что стало ужасно скучно жить на белом свете, что теперь, как говорится, Земля клином сошлась, нигде не отыщешь ничего решительно нового, вот разве в таких нелепейших местах, как у вас тут, в Австралии?!.

Дело, видите ли, в том, что этот наш род во все дни своего существования отличался любознательностью и был одержим духом бродяжничества. Когда-то моих предков очень заинтересовало, что делается во Франции, называвшейся тогда еще не Францией. Ну и они, мои предки, пришли во Францию откуда-то с Дальнего Севера. Их называли тогда попросту норманнами, что попросту означает, как вам известно, «северные люди». Ну, поселившись в том уголке Франции, который потом получил название Нормандии, те же мои любознательные и неугомонные предки все совались в разные места: лазили в Неаполь и в Сицилию, посещали вместе с крестоносцами Палестину, ненароком захватили Византию, завладели Англией. Впоследствии из Англии они не раз отправлялись узнавать, что делается в Америке, в Азии, — словом, проявляли исключительную любознательность и подвижность. Но теперь, собственно говоря, некуда уже двигаться: все исследовано, изучено, зарегистрировано, описано, сфотографировано. И потому моим предкам и их потомкам, право же, нечего делать на Земле, кроме как…

— Путешествовать в поисках икс-металлов или нигилита?..

— А может быть, и чего другого, дорогой мой мистер Шварц! — с загадочной улыбкой отозвался Леонар, раскуривая новую папиросу.

Об этом разговоре мне пришлось вспоминать впоследствии не раз, потому что только потом я понял все значение его, как только окончательно разобрался в том, что, собственно, такое представлял собой мой товарищ, месье Шарль Леонар…

Но вернемся к рассказу о нашем путешествии.

Как известно, в год начала нашей экспедиции, то есть в 1903 году, в глубь Австралии уже была проложена железнодорожная линия, доходившая тогда до округа Фарины. Естественно, что, отправляясь в путь, мы должны были беречь наши силы и время, поэтому мы не преминули воспользоваться возможностью сильно сократить путь при помощи железной дороги. Между прочим, отмечу, что еще в Аделаиде я предусмотрительно запасся несколькими отличными верблюдами, рассчитывая на них сделать известную часть пути от Фарины и пользоваться ими как вьючными животными.

Верблюд, носящий поэтическое название «корабля пустыни», ввезен австралийскими колонистами в Австралию еще в начале семидесятых годов XIX века, отлично акклиматизировался там и хотя не очень размножается, тем не менее пользование его услугами уже прочно вошло в обиход.

Обзаводясь, помимо лошадей, еще и верблюдами, я имел вот какую цель: мотоциклы фирмы «Кэннинг», которые я искренно считаю одними из лучших в мире, все же представляют собой машины с хрупким механизмом. Ведь икс-металл, или нигилит, еще не вошел в употребление, и машины приходится изготовлять из стали и бронзы. Правда, мы имеем множество очень твердых сплавов, как, например, ирридиевую сталь. Но до идеала все же далеко, и, кратко говоря, каждая современная машина подвергается риску поломки и страдает от неизбежного при работе изнашивания частей. Таким образом, чем дальше мы могли доставить взятые с собой мотоциклы, не пуская их в ход, тем дольше мы сохраняли их, и тем больше становились шансы на возможность пользоваться ими при проходе нашим караваном через совершенно неисследованные территории Австралии.

Итак, до Фарины наша экспедиция добралась с большим комфортом по железной дороге. Наше появление везде возбуждало известный интерес, но мы удовлетворяли любопытных, спрашивавших о цели нашего путешествия, сказкой о том, что будто бы фирма «Кэннинг» направила нас в глубь Австралии для расследования территорий, могущих оказаться ценными в металлургическом отношении.

От Фарины, завербовав с собой еще несколько темнокожих аборигенов, неутомимых ходоков и охотников, мы пошли к северо-западу, вдоль телеграфной линии, уже на конях и верблюдах.

На каждой станции, где мы останавливались, я по телеграфу связывался с дирекцией нашей фирмы, и ее инструкции, грозившие свести меня с ума, гласили все время одно и то же: «Немедленно продолжайте путь!»

Им, господам директорам, заседавшим в комфортабельных кабинетах в Аделаиде, было легко и просто отдавать такие приказания, но нам-то не так легко было выполнять их.

Выше я сказал, что в путь мы отправились в мае. Это начало зимнего сезона, самое удобное время для путешествий по внутренним безводным местностям Австралии, потому что зима тут состоит, собственно, из нескольких более или менее дождливых месяцев. Дождливый период сопровождается оживлением растительности. Когда имеется растительность, имеется та или иная дичь. Значит, можно кормить и животных, и людей.

Однако, по мере того, как мы подвигались к северу, мы проходили по все более и более бесплодным местам, по настоящим пустынями, где лишь изредка встречались маленькие оазисы.

При нормальных условиях наша экспедиция двигалась бы медленно, осторожно, выбирая наиболее удобные пути, останавливаясь в оазисах, чтобы дать отдохнуть людям и животным. Но мы не могли делать этого, ибо из Аделаиды нас подгоняли настойчивые приказы идти как можно скорее, ни перед чем не останавливаясь.

Однажды я телеграфировал, что люди выбиваются из сил, и получил ответ: «Не сообщайте о мелочах. Продвигайтесь вперед».

Я телеграфировал: «Лошади все погибли. Верблюды падают. Пратт болен».

Пратт был одним из наших механиков — славный, надежный парень. Его сломила привязавшаяся к нему лихорадка.

Через несколько часов я получил ответ: «Во что бы то ни стало — вперед».

И мы все шли и шли вперед. Наш путь отмечался трупами погибших вьючных животных. Да и личный состав экспедиции начал таять: Пратт совершенно выбился из сил и однажды, сойдя с верблюда, упал на песок и стал молить нас, чтобы мы пристрелили его, избавив этим от мучений.

Кончилось тем, что по-прежнему державшийся загадочно Шарль Леонар буквально на своих плечах тащил изнемогавшего механика, покуда мы добрались до ближайшей телеграфной станции, которая стояла в невероятной глуши и печальнейшем месте.

Там бедняга Пратт, несмотря на оказанную ему персоналом станции медицинскую помощь, испустил дух. А мы на другой день снова побрели по своему пути. Скоро за Праттом последовал другой механик, Ван-дер-Борн, за ним — мой соотечественник Мориц Рейнигер. А когда мы добрались до станции Макдональд, то из вышедших из Аделаиды белых в живых оставались только я, никогда не унывавший Шарль Леонар, потом, сильно исхудавший и еле державшийся на ногах Снайдер и совсем плохо чувствовавший себя Карпентер. Тут, несмотря на телеграмму Кэннинга с требованием не останавливаясь продолжать наш путь, я отказался повиноваться, ибо чувствовал, что и сам не в силах двигаться дальше. Мы пробыли на этой станции несколько дней, и это дало возможность всем нам оправиться. И тут же мне удалось узнать от персонала станции кое-что важное.

Заведующим маленькой школой для белых и черных детишек на станции Макдональд был почтенный реверенд Гоп, пожилой джентльмен, самоотверженно несший тяжкий крест миссионерства в этой безлюдной и дикой области. Старик этот, получивший солидное образование, до преклонных дней сохранил живость, наблюдательность, любознательность и мог смело назваться знатоком местности. Его кабинет был настоящим музеем, в котором имелись интереснейшие образцы австралийской флоры и фауны, равно как и интереснейшие коллекции по минералогии почти незнакомого цивилизованному человечеству края.

Разумеется, я избегал всякого намека на истинную цель нашего путешествия, на то, что мы находимся уже вблизи той местности, где Леонар, по его словам, наблюдал странную картину: видел трупы темнокожих аборигенов и великана в средневековом вооружении. Но я сумел навести мистера Гопа незаметно на желанную тему разговора. Я сообщил ему, что Леонар, проезжая в стороне от телеграфной линии, видел издали с вершин горного хребта местность, прорезанную потоками воды, по-видимому, богатую растительностью и пригодную для поселения.

— Ничего подобного вблизи тут нет! — ответил реверенд. — Нет, господа! Тут самая худшая часть пустыни на много сот километров вокруг! Мертвый край!

— Но ведь живут же как-то темнокожие в этой пустыне?!

— Прозябают, вымирают, а не живут.

— Не приходилось ли вам, мистер Гоп, слышать что-нибудь об окаменелостях, останках допотопных гигантских животных?

— Ни разу за все двадцать лет, что я живу здесь.

Тогда я заговорил, наводя разговор, на другую тему: о темнокожих, их нравах, обычаях, наконец, об их религии.

— Темнокожие аборигены Австралии — австралоиды, это племя, стоящее на самой низшей ступени развития! — отозвался мистер Гоп. — Религия? Но у них нет никакой религии, даже примитивной. Ну, разумеется, они верят в духов, страшно боятся грома и молнии, еще больше опасаются ночной тьмы.

— Верят ли в загробную жизнь?

— Есть зачатки веры в бессмертие души, которая будто бы после смерти переселяется в тело другого.

— Верят ли в духов, в призраки?

— Н-нет… постойте! Что-то есть. Есть у них какая-то курьезная легенда о «сияющих духах».

— Что такое?

— Конечно, это сказка. Но по их легенде, где-то имеется горная страна, населенная гигантскими существами, преследующими и без пощады истребляющими темнокожих при помощи какого-то волшебного оружия.

— И где находится эта страна?

— Ах, господи! Да ведь это же легенда, а для легенды разве требуется точность? Ну, положим, мне не раз приходилось слышать от некоторых аборигенов, что они боятся посещать местность, расположенную на северо-западе. Что за причина этой боязни, — мне не удалось узнать точно. Может быть, тут есть связь с вышеуказанной легендой, а проще — там находится центр пустыни, уже абсолютно мертвый край, и боязнь темнокожих заходить туда объясняется самыми естественным образом — опасностью посещения места, где нет ни капли воды, ни травинки и где царит смерть…

Разговор перешел на другие темы. И когда, поболтав, я уходил вместе с присутствовавшим при этом разговоре Шарлем Леонаром из кабинета мистера Гопа, француз вдруг весело засмеялся.

— Чего вы? — удивился я.

— Так, ничего! Ну, теперь вы верите мне? То есть перестали сомневаться в существовании края, где можно встретиться с гигантами?

— Я и раньше вам верил.

— Но теперь верите больше?

— Д-да, больше. Потому что…

— Потому что от постороннего человека услышали намек на существование гигантов. А не пришло вам в голову, мой милый мистер Шварц, что я раньше вас слышал ту же легенду аборигенов и именно на ней построил всю мою сказку о виденном?

Он лукаво прищурил глаза.

— Ради бога, Леонар! — невольно вскрикнул я. — Ради всех святых, не шутите вы такими вещами! Ведь, если вы мистифицируете нас…

— Ну-с?

— То шутка зашла слишком далеко! Вспомните, что мы уже похоронили на дороге четырех человек наших товарищей!

— Ба! — засмеялся Леонар. — Им просто сделалось неинтересно жить и они отправились на тот свет, посмотреть, нельзя ли там устроиться получше…

Он вдруг стал серьезным и, хлопнув меня по плечу, сказал:

— Нет, дружище! Я не шутил и не шучу, и не думаю шутить впредь. Успокойтесь: мы буквально на пороге той страны, которая нам нужна или… или не нужна вовсе! Стойте! Кажется, вы говорили, что рассчитываете завтра двинуться дальше? Ну, и отлично! Завтра вы, надеюсь, окончательно убедитесь, что я самый серьезный человек в мире. А сегодня не хотите ли вы немножко развлечься?

— Вы нашли какое-нибудь развлечение тут?

— О, мадонна! Человек с юмористической жилкой всегда что-нибудь придумает. Видите эти палочки?

И он показал мне пару солидных колышков с заостренными концами. Их он изготовил при мне из тонких стволов какого-то деревца, срубленного им еще на пути к станции Макдональд.

— Для чего вам эти колышки? — заинтересовался я.

— А вот, если хотите, пойдемте и увидите! Я хочу проделать один любопытный опыт.

Он увел меня в сторону от станции, километра на полтора. Там находилось довольно обширное болото с отвратительной соленой водой. В болоте, как я знал от персонала станции, водились довольно крупные крокодилы, выползавшие понежится на отлогие песчаные берега.

Увидев одного из таких крокодилов, Леонар принялся визжать, виртуозно подражая хрюканью поросенка. Едва заслышав визг, крокодил встрепенулся и быстро направился к французу. За спиной у Леонара висело отличное ружье, но он и не подумал им воспользоваться. На мой взгляд, игра становилась безумно опасной: крокодил с разинутой пастью готовился ринуться на моего товарища, а тот, медленно отступая, продолжал дразнить пресмыкающееся неистовым поросячьим визгом.

Миг — и случилось что-то странное: Леонар прыгнул, словно кошка, а крокодил, свернувшийся пружиной, бешено захлестал вокруг хвостом, колотя им по песку, закрутился, как волчок, потом побежал по направлению к воде, и там, на берегу, принялся отчаянно кувыркаться, зарываясь в песке.

— Что вы с ним сделали?! — вне себя вскрикнул я. — Почему он не может закрыть рта?

— Очень просто. Присмотритесь — и увидите!

И я увидел: Леонар сунул в разинутую пасть пресмыкающегося заостренный с двух концов колышек. Крокодил захлопнул челюсти, концы колышка впились в нёбо, и теперь колышек образовывал род распорки, мешавшей животному закрыть пасть. Гадина неистовствовала, стараясь избавиться от колышка, но, сжимая челюсти, достигала только того, что острые концы все глубже впивались в мускулы, разрывая тело. Пасть чудовища была залита кровью. Крокодил испускал странные глухие звуки.

Побарахтавшись в кучах песка, он ринулся в воду. Вода потоком хлынула в разинутую пасть, и тело крокодила погрузилось, чтобы всплыть пять минут спустя вверх брюхом.

Наблюдая за этим, Леонар вымолвил:

— Finis coronat opus! По-латыни это означает: конец — делу венец. Мой опыт удался! Пойдемте домой, мистер Шварц!

— Какой опыт? — заинтересовался я.

— А, видите ли, — я много раз читал, что в Америке краснокожие именно таким образом справляются с аллигаторами. Вот мне и захотелось проверить, возможно ли это.

— Но ведь крокодил мог убить вас ударом хвоста!

— Вероятно, — спокойно ответил француз, закуривая папиросу. — А если бы палка сломалась в его пасти, то он мог бы, пожалуй, просто съесть меня и вместе с моими гамашами, что было бы не совсем приятно…

И, что-то насвистывая, он направился к станции, не удостаивая взглядом тело крокодила, застрявшее в тростниках.

Идя сзади него, я невольно думал снова и снова о том, что этот человек сознательно играет своей жизнью, явно ничуть не дорожа ею.

Что это? Храбрость ли? Презрение ли к смерти? Или презрение к жизни, сделавшейся постылой и ненужной?

На другой день после этого мы снова тронулись в путь.

Надо признаться, наш караван, такой импозантный в день выхода из Фарины, теперь имел положительно жалкий вид: куда девались красавцы-верблюды со своими вьюками? Где были наши дорогие кони? И как нас самих поубавилось!

Верблюды и лошади полегли на нашем пути до станции Макдональд. Большинство нашего груза было брошено там же, в пустыне. Похоронены были в песках и многие наши спутники. Только мы четверо держались еще бодро. Но не было с нами нанятого в Фарине конвоя темнокожих аборигенов: утром в день отправления из Макдональда все черные дезертировали, исчезнув бесследно. Почему они бежали, я не имею ни малейшего представления. Может быть, они, шушукаясь с изредка наведывавшимися на станцию сородичами, услышали от них про близость той страны, в которой водятся страшные и беспощадные «сияющие духи». Может быть, у них были другие основания покинуть нас. Так или иначе, но теперь мы оказывались целиком предоставленными нашим собственным силам.

Перед отправлением в путь мы тщательно осмотрели наши мотоциклы с электрическими двигателями. Машины оказались в полной исправности: ведь до сих пор мы еще почти не пускали их в ход, везя их на спинах верблюдов. Только несколько десятков километров перед станцией Макдональд мы прошли на мотоциклах, но этот путь машины сделали шутя. Таким образом, рассуждая теоретически, мы четверо находились в лучшем положении, чем некогда Шарль Леонар: он тогда, в первую свою поездку, добрался сюда, до станции Макдональд, именно на мотоцикле, значительно потрепав его в пути. И, тем не менее, он и отсюда выбрался и достиг северного берега Австралии все на том же мотоцикле, не чиня его.

Наши же машины в середине пути, правильнее сказать, у той конечной станции, к которой мы стремились, оказывались новенькими. Значит, мы с большей уверенностью, чем Леонар, могли бы пуститься на мотоциклах в обратный путь.

Разумеется, пред тем как покинуть станцию Макдональд, мы строго разобрали весь наш багаж и захватили с собой только необходимое: лучшие из запасных инструментов, консервы, резервуары с водой.

На территории, которую мы рассчитывали посетить, в данное время держалась ровная и теплая погода, так что мы могли не обременять себя грузом запасной амуниции.

Весьма значительную часть нашего имущества, оружия и припасов мы оставили на станции Макдональд, в распоряжении любезного реверенда Гопа, предоставив ему право, если мы в течение трех месяцев не вернемся на станцию, распорядиться всем этим добром по своему усмотрению.

Почтенный пастор тщетно уговаривал нас отказаться от продолжения пути, доказывая, что экспедиция осуждена на гибель, причем ссылался на печальную участь, постигшую наших спутников. Но у меня в мозгу словно раскаленным железом была выжжена фраза телеграммы мистера Кэннинга, полученной на рассвете дня отправления: «Торопитесь!»

И мы торопились.

Путь от станции Макдональд был просто ужасен по своей монотонности. Ей-богу, не знаю ничего более скучного, более утомительного.

Телеграфная линия пролегала по слегка холмистой, абсолютно бесплодной местности. Только здесь и там на песках виднелись кусты «австралийской колючки» да словно закопченные камни. И местность была так однообразна, что, проехав милю, три, десять миль, мы могли подумать, будто не сделали еще ни единого шага, не продвинулись вперед ни на пядь.

И, однако, Шарль Леонар как будто что-то распознавал в этом аду. По крайней мере, он озабоченно поглядывал на телеграфные столбы, бормотал, качал головой. И вот на второй день путешествия он подъехал к одному столбу и, погладив его рукой, промолвил:

— Здесь.

В свою очередь я подъехал к столбу и увидел на его серой поверхности глубоко врезанные в толщу крепкого дерева буквы: «Ш» и «Л».

Это были инициалы моего товарища.

По его словам, выбравшись из пустыни с предметами, подобранными им на поле битвы между великаном-панцирником и черными пигмеями, Шарль Леонар на первом попавшемся телеграфном столбе вырезал ножом великана свои инициалы, обозначая таким образом место своего пребывания. На нескольких последующих столбах он сделал просто крестообразные зарубки, которые мы не замедлили отыскать.

От того места, где мы отыскали телеграфные столбы с зарубками Шарля Леонара, француз повел нас, руководствуясь своей изумительной способностью запоминать местность по неуловимым для других признакам, в сторону от телеграфной линии.

Нельзя сказать, чтобы путешествие это было веселым, но все мы четверо в данный период находились в приподнятом настроении, волновались, ожидая того, что вот наконец близится вожделенный момент, когда, быть может, мы-таки приблизимся к месту, где можно будет приподнять хоть краешек завесы, скрывающей тайну, хоть одним глазком заглянуть туда, куда еще не заглядывал ни один цивилизованный человек.

А временами, признаюсь, сомнения снова и снова овладевали мной, мне снова и снова начинало казаться, что все мы являемся жертвами колоссальной мистификации, проделываемой бог весть с какими намерениями этим дьяволом в образе человека, этим последним представителем норманнских разбойничьих родов, вымерших от скуки вследствие того, что людям с такой кровью конквистадоров уже нечего делать в современном мире…

А пока думы, сменяя одна другую, неслись пестрой вереницей в моем мозгу, наши мотоциклы делали свое дело и уносили нас все дальше и дальше от телеграфной литии, в неведомые, загадочные страны внутренней Австралии…

На ночь нам хотелось остановиться где-нибудь в таком месте, которое представляло бы для нас хоть известного рода естественную защиту. Но не так-то легко было отыскать подобное место в пустыне, среди песчаных, лишенных всяческой растительности холмов.

Так мы и переночевали под открытым небом.

Признаюсь, плохо и тревожно спал я в эту ночь: смутные грезы овладели моей душой, тревожили меня странные видения, иногда во сне мною овладевала несказанно острая тревога, и я просыпался весь в поту иногда с сильно бьющимся сердцем. И, открыв глаза, я видел Шарля Леонара. Француз, отличавшийся удивительной способностью — спать, когда это было возможно, целыми сутками, а при надобности не спать хотя бы целую неделю, — эту ночь ни на секунду не смыкал глаз.

Он сидел, завернувшись в свой походный плащ, у разведенного нами костра, глядя странно блестящими глазами на красноватый огонь, и курил папиросу за папиросой, пуская кольца.

— О чем вы думаете, Леонар? — спросил я его как-то.

— Ни о чем! — ответил он, пожимая плечами.

И потом, подумав, добавил:

— Вспоминаю о Галифаксе!

— Кто-нибудь из ваших родственников?

— Не совсем. Галифакс — это, видите ли, был мой конь. Я однажды пустил его на Лоншанских скачках. Ну, он взял первый приз, побив какой-то рекорд. А когда его проводили мимо трибун, и толпа сходила с ума от восторга, приветствуя победителя, и дамы махали платочками, мой Галифакс махнул хвостом, захрапел и…

— И что же?

— И свалился на бок.

— Почему?

— Потому что он был мертв. Вероятно, от скуки…

— Что вы хотите сказать этим, Леонар? Ради бога, что вы хотите этим сказать?

— Ах, да ровным счетом ничего! — угрюмо отозвался мой товарищ. — Спите себе, мистер Шварц.

И я больше не мог добиться от него ни слова.

Утром мы снова тронулись в путь, сделали несколько километром по невероятно трудной дороге. На горизонте появились очертания какой-то горной цепи. Показывая в ту сторону, Леонар вымолвил:

— Там. Видите? Это — горы!

— Ну, да! А что?

— А по словам почтенного реверенда, мистера Гопа, никаких гор тут нет…

Помолчав немного, Леонар довольно улыбнулся.

— Нам надо немного свернуть в сторону! — сказал он. — То место, где была битва между аборигенами и убитым ими великаном, находится совсем близко отсюда.

— Ну, что же?! Ведите нас, куда хотите! — ответил я.

Мотоциклы снова понеслись.

Еще полчаса, и мы приблизились к отдельной группе скал, поднимавшихся как бы в виде островка со дна небольшой котловины.

— Смотрите! — обратил мое внимание Шарль Леонар. — Вода!

В самом деле, у подножья черных угрюмых скал, лишенных растительности, тускло поблескивала, словно полоска стали, узенькая линия воды. Должно быть, в период дождей влага, поглощаемая песками пустыни, просачиваясь сквозь эти пески, достигала до ложбины и задерживалась во впадинах у скал, образуя болотца, пересыхающие только в периоды летнего зноя.

Шарль Леонар, показывая нам дорогу, первым спустился к болотцу.

Я шел следом за ним. — Ну, теперь вы мне верите? — усмехаясь, спросил он меня, показывая взглядом в ту сторону, где на берегу болотца, еще и сейчас валялись скелеты. Судя по малой величине костей, я мог без ошибки сказать, что это были скелеты именно австралоидов. — А где же…

Я не докончил начатую фразу, потому что мой взор упал на какую-то странную фигуру, валявшуюся поодаль. Мне в первый момент показалось, что это просто поверженная на чахлую траву статуя средневекового воина. Статуя из светлой бронзы или из отливающей желтым цветом стали.

Сделав два шага, я увидел полураскрытый в той же траве шлем великана и даже разглядел находившуюся на гребне шлема фигурку готовящегося к прыжку крылатого тигра.

— Это он! — воскликнул я.

— Он самый! — отозвался Леонар. — Только, думаю, от него не так много осталось: ведь прошло пять месяцев с того дня, как я побывал здесь, и труп его высох, или, вернее, разложился.

В самом деле, по мере того, как мы приближались к трупу гиганта, невыносимый запах тления становился все резче и резче. Собственно говоря, у меня хватило нервов только на то, чтобы поднять отделенный от корпуса шлем и потом, зажав нос, отскочить подальше от места, где валялся труп.

— Ну, что мы будем делать дальше? — заинтересовался я. — Ведь это только первый этап.

Шарль Леонар, подумав, отозвался:

— Теперь нам надо тщательно исследовать как данное место, своего рода островок в пустыне, так и его окрестности. Но прежде всего, нам надо… позавтракать. И, разумеется, подальше от этого кладбища!

Пять минут спустя, бродя у подножья скал в другой стороне, мы отыскали место, казавшееся удобным для бивуака: это было своего рода ущелье, врезавшееся в толщу скал. На дне ущелья росла травка и где-то весело журчала выбивавшаяся на поверхность вода, образовывавшая подобие маленького пруда.

— Идем туда! — крикнул я Леонару.

— Идем, так идем! — проворчал он. — Вопрос только, как мы выйдем оттуда!

— То есть? — изумился я.

— Очень просто! Войти туда — очень легко. Но, войдя, мы окажемся буквально, как в ловушке. Стоит одному смелому человеку занять позицию вот тут, залечь с хорошим репетирным ружьем или парой револьверов вот тут, и… и мы отсюда уже не выйдем, а нас придется выносить вперед ногами…

— Ну, тут на нас, кажется, нападать некому! — откликнулся Снайдер, который отличался исключительным пристрастием к воде, выпивал больше всех нас, взятых вместе, и потому сердечно радовался, как только видел где-нибудь пригодную для питья воду.

Леонар взглянул на Снайдера насмешливо, но ни слова не сказал.

И вот мы потихоньку спустились в ложбинку, сняли с наших стальных коней котомки с припасами и расположились на травке, чтобы предаться заслуженному отдыху.

Закусывая и выпивая, мы, разумеется, не спускали глаз со своих стальных коней. А Карпентер, так тот даже, собственно, и завтракал, сидя на мотоцикле.

Суть в том, что все мы отлично сознавали — потеря мотоцикла в этой отрезанной от мира области явится смертным приговором, и, естественно, пуще глаза берегли наши машины.

— Было бы не дурно выпить! — вымолвил Карпентер. — Если бы мы догадались захватить сюда бутылочку шампан… Ах!

Он не успел докончить своей фразы и шлепнулся на землю, сбитый с мотоцикла каким-то со свистом пролетевшим по воздуху и щелкнувшим его по пробковому шлему предметом. В то же мгновенье я почувствовал сильный удар в спину, так что у меня даже дыхание захватило, а сидевший рядом со мной Снайдер вскочил, вскинул руки, пробормотал что-то невнятно и потом свалился на траву. И я видел, что из его груди вдруг почему-то словно остроконечная палка вылезла, а потом изо рта потоком хлынула кровь.

— Назад! Назад! Под скалы! — закричал Шарль Леонар.

Теперь я не смог бы припомнить, как все это вышло, как мы, покинув бездыханное тело бедняка Снайдера там же, на берегу пруда, добрались до скал и спрятались в углублении, напоминавшем пещеру.

— Что случилось? Что случилось? — лепетал я.

— Аборигены напали! — отозвался Леонар. И с этими словами вдруг одним прыжком вылетел снова на полянку, вскинул свое ружье. Два выстрела. Оглушительный, адский вой, два темных тела, кувыркаясь, скатились со скалы и кульками шлепнулись рядом с телом Снайдера. А Леонар, быстрый, как молния, уже снова стоял возле меня, держа в руках дымящееся ружье, и другой рукой придерживая мотоцикл Снайдера: француз ухитрился притащить машину под прикрытие скал.

Казалось, вокруг нас собралось несколько сот дьяволов, и притом из какой-то адской консерватории: все вокруг буквально звенело от неистовых криков высоких, пронзительных голосов. А в воздухе мелькали свистящие пернатые стрелы. Но нам эти стрелы не причиняли ни малейшего вреда, потому что мы были хорошо укрыты за камнями.

— Недурно для начала! — весело сказал Шарль Леонар. — Я говорил, что войти сюда — легко и просто, а вот выйти… Мы сидим, мои друзья, в форменной мышеловке. Кстати, Шварц! Что с вами? Или у вас язык отнялся? Ведь вы-то отделались дешево, даже дешевле Карпентера, который поплатился только раздробленным от удара бумеранга пробковым шлемом стоимостью в семь шиллингов пять пенсов. Посаженная ему на лоб шишка багрового цвета, хотя и порядочных размеров, в расчет не принимается. А вы, Шварц, говорю, отделались дешевле… Постойте! Я сейчас доскажу свою мысль.

И снова Леонар выскочил из нашего убежища, прыгая как лягушка, подобрался к краю ложбины и парой выстрелов уложил двух темнокожих, подползавших к нам, а затем, как ни в чем не бывало, вернулся и договорил:

— Вы держитесь так, Шварц, будто копье просадило насквозь не мех с водой, бывший у вас за плечами, а вашу собственную грудную клетку! Исправьте ошибку, прошу вас!

В самом деле, он был прав: сняв с плеч мех с водой, я убедился, что метательное копье, долженствовавшее положить конец дням моей жизни, не причинило мне, в сущности, ни малейшего физического вреда: оно проткнуло лишь мех с двух сторон, словно шилом, потом уперлось в широкий ремень, стягивавший мех. Разумеется, вода вытекла, но в этот момент смертельной опасности я даже не почувствовал, что облит с плеч и до ног…

И теперь могу сказать, положа руку на сердце: без всяких сомнений, не будь с нами Шарля Леонара с его действительно безумной храбростью, с его презрением к смерти (или к жизни) — мы с Карпентером, понятно, были бы убиты этими проклятыми дикарями, были бы зарезаны, как бараны.

Правда, оправившись после первого испуга, мы взялись за оружие, благо с нами были великолепные дальнобойные револьверы, я, как и Карпентер, знал, как обращаться с этим отличным оружием. Но что мы могли сделать против врагов, прятавшихся за камнями и оттуда осыпавших нас стрелами и копьями?

Только Шарль Леонар, этот природный солдат, ухитрялся каким-то чудом подстеречь, когда черные черви переползали от одного камня к другому, и, быстрый, как молния, набрасывался на них, поражал и снова скрывался раньше, чем их товарищи успевали прийти на помощь.

Секунду спустя то место, где стоял Леонар, было буквально засыпано обломками камней, стрелами, копьями, бумерангами, но именно секунду спустя. То есть тогда, когда сам Леонар уже находился в другом месте!

Таких вылазок Леонар проделал штук пять. Мало-помалу он перетащил к нам, в безопасное убежище, все наши котомки, оставленные в момент нападения на нас возле пруда.

— Собственно говоря, — вымолвил он, притащив последнюю часть спасенного багажа и усаживаясь рядом со мной, — собственно говоря, вы крайне не любезны сегодня, мистер Шварц!

— Я? Я не любезен с вами? Вы с ума сошли, Леонар?!

— Ну, да! Ведь вы могли бы, кажется, сообразить, что подобные упражнения, которые пришлось мне проделывать, отлично развивают аппетит. Ей-богу, я давно не чувствовал такого желания заказать порядочный завтрак, как именно сейчас! И вы могли бы, покуда я возился с этими, открыть какую-нибудь коробку, разбить жестянку с маринованным омаром или сосисками, чтобы я, в свою очередь, мог между делом проглотить кусок!

И Леонар, не обращая внимания на раздававшийся в двух шагах от нас вой беснующихся дикарей, принялся мастерить себе бутерброд и вытаскивать из жестянки куски розовато мяса маринованного омара.

Я глядел на него, и какое-то отупение овладевало мной, и мне казалось, что все это происходит не наяву, а в кошмарном сне…

Позавтракав, Леонар еще раз предпринял вылазку, которая только каким-то чудом не закончилась его гибелью: прыгая, он поскользнулся и упал. И именно в это мгновение несколько метко брошенных бумерангов со свистом пронеслись над ним. Если бы он держался на ногах, у него оказалась бы разбитой добрая половина костей.

Вскочив, он разрядил весь магазин своего револьвера в нападавших, потом отпрянул к нам.

— Вы счастливо отделались, Леонар! — сказал я ему.

— Почему? — усмехнулся он. — Не потому ли, что меня не ухлопали бумеранги дикарей? Да? Ну, это еще бабушка надвое сказала, что такое счастье: спасти жизнь или… или отправиться курьерскими поездом в преисподнюю, мой милый мистер Шварц! Во всяком случае, вы слишком рано поздравляете меня: правда, мне удалось уложить несколько человек, но они окончательно осатанели. Я положительно не понимаю, что с ними. Лезут под пули, как обезумевшие. Проявляют мужество абсолютно невероятное. Надо заметить, что вообще они храбростью не отличаются и после первого отбитого нападения обыкновенно обращаются в позорное бегство. Боюсь, что мы имеем дело не с простыми австралийскими аборигенами, а с «братьями смерти».

— Что такое? Вы верите в существование этой секты? — изумился я.

— Отчего нет? — пожал плечами француз. — На свете есть много такого, мистер Шварц, что считается сказкой и что на самом деле имеет реальные основания. Например, ведь весь цивилизованный мир считает сказкой легенду об обитаемости внутренних территорий Австралии. А мы нашли тут этого закованного в латы великана. Нельзя же предположить, что он тут один?! Где-то вблизи должны быть и другие, ему подобные.

О «братьях смерти» среди австралийских аборигенов, правда, имеются лишь очень смутные сведения, что-то очень фантастическое. Потрудитесь припомнить!

«Братья смерти» поклялись истребить злых волшебников, живущих в стране Огненных гор. Волшебники неуязвимы, кроме головы, или, правильнее, глаз. Поэтому при схватках с ними «братья смерти» обыкновенно погибают. Но иногда им удается стрелой или копьем попасть в глаз волшебника. Да, кстати, у волшебников только один глаз в виде узкой, темной дыры во лбу. Ну-с, и тогда волшебник погибает…

Разве это не напоминает вам о добрых старых временах, о средневековых воинах, оказывавшихся почти неуязвимыми именно благодаря латам? И разве мы не читали в старых хрониках о том, что иногда лучникам удавалось убивать латников стрелами, попадая в отверстия для глаз в шлемах?

Вспомнив все это, сопоставьте с тем, что я вам рассказывал о битве аборигенов с тем великаном, труп которого валяется у первого болота, и вы… Стойте! Что такое происходит?

В самом деле, происходило что-то особенное.

В вой дикарей теперь вплелись звуки других громких голосов. Сами аборигены визжали невероятным образом, выкрикивали какие-то отдельные слова. Иногда я ясно различал словно звон колокола, или, правильнее, гул китайского гонга: как будто что-то тяжелое ударялось о металлическую поверхность, заставляя стонать металл.

— Там идет всеобщая потасовка! — вскочил Леонар.

В это мгновение темное тело свалилось со скал к нашим ногам. Это был труп аборигена, перерубленного пополам. Следом за этим трупом скатилось что-то шарообразное, лохматое. Я взглянул и отшатнулся: мои глаза увидели отрубленную голову. Может быть, в этой голове еще сохранились искорки жизни? По крайней мере, мне показалось, что глаза ворочаются, веки мигают…

И еще труп свалился к нам, в ложбину, и еще…

Голоса слабели, умолкали. Вернее сказать, один голос обрывался вслед за другим, словно чья-то могучая рука обрезала одну нить за другой. Вот звучит только три голоса. Вот слышно только два. Вот оборвался один из них. Остался последний…

Этот голос принадлежал обезьяноподобному темнокожему, загнанному неведомыми противниками на край стены скал над ложбиной. Он метался, прыгал, падал, опять поднимался. Отступление ему было отрезано: сзади — обрыв и мы. Впереди — враги, покончившие с товарищами последнего нашего врага.

— Любопытно было бы поглядеть, кто это в самом деле скандалит там! — проворчал Леонар, сжимая в руке револьвер.

Его слова еще звучали в моих ушах, когда на краю стены появилась фантастическая, призрачная фигура. Это был гигант-воин в латах, с шлемом на голове, с огромным мечом в руках. Мерными шагами приблизился он к аборигену, не обращая внимания на то, что тот осыпал его тяжеловесными камнями из пращи, разбивавшимися о кирасу, потом взмахнул длинным мечом. Металл блеснул, как молния, вой оборвался. Обезглавленное тело скатилось к нашим ногам.

— Чужеземцы! — прозвучал ясный и звучный голос.

— Чужеземцы! Вы можете выйти из вашего убежища!

Этот гигант в средневековом вооружении, стоявший над нами, говорил по-английски!

И он обращался к нам. Он знал, что мы находимся в ловушке. Он видел нас…

Трудно представить себе впечатление, произведенное на нас появлением закованного в блестящую броню великана.

Экспансивный Карпентер вскрикнул, подпрыгнул на месте, потом попятился, словно увидев призрак. Я сидел, широко раскрыв рот. Только один Шарль Леонар, словно его ничуть не удивило появление гиганта, откликнулся спокойным голосом:

— Добрый день, сэр! Как поживаете? Чудная погода сегодня! Немножко жарко, не правда ли? И что, собственно говоря, вам от нас угодно?

— Чтобы вы вышли из вашего убежища!

— А если мы не выйдем?

— То мы спустимся вниз, чтобы убить вас! — хладнокровно ответил гигант.

— Гм. Положим, что это не так просто, сэр… Но я желал бы знать, что будет, если мы подчинимся вашему любезному предложению и вылезем отсюда?

— Вы сдадитесь мне и моим товарищами без всяких условий.

— А затем?

— Дальнейшее от меня не зависит.

— Но, например, будет ли нам сохранена жизнь, или вы желаете попросту с комфортом покончить с нами?

— Мы отведем вас…

— Куда?

— Туда, где верховный совет решит вашу участь. Если бы вы были темнокожими, то мы попросту перебили бы вас тут, как только что перебили почти двадцать человек. Но вы кажетесь мне существами другой породы, и наши инструкции не предусмотрели возможности подобного случая. А все, что не предусмотрено инструкциями, подлежит обсуждению «верховного совета».

— Так. А где помещается этот ваш верховный совет?

— В стране, откуда никто не возвращается. Но решайте скорее, сдаетесь ли вы!

— Пять минут, сэр! Мы должны посоветоваться друг с другом.

— Хорошо. Через пять минут мы убьем вас!

— Не торопитесь, сэр!

Наше совещание было недолгим.

В сущности один Карпентер стоял за то, чтобы оказать сопротивление гиганту и его товарищам.

По всем признакам гигантов в этом месте не могло быть много. Двое или трое. Можно было предполагать, что они стоят тут в качестве передового пикета. Принимая во внимание, что с аборигенами они расправлялись исключительно при помощи своих великолепных мечей, надо было ожидать, что и с нами они попробуют, полагаясь на свою силу и неуязвимость, расправиться рукопашным боем. Но в нашем распоряжении были и репетирные ружья с коническими пулями, и дальнобойные револьверы с динамитными патронами. Как ни крепок икс-металл, вне всяких сомнений, на близком расстоянии наши пули должны были пробить броню великанов. Значит, мы имели все шансы на то, что справимся с ними.

Таково было мнение Карпентера.

Соглашаясь с тем, что мы, вероятно, победим великанов, я, с другой стороны, был против сражения с ними. Ведь мы прибыли сюда именно ради того, чтобы наладить отношения с существами, знающими секрет выделывания нигилита. Да, нехорошо было бы начинать эти отношения с убийства нескольких гигантов! Сдаваясь, разумеется, мы очень рискуем. Может быть, в самом деле, нас уничтожат, если не эти гиганты, сражавшиеся здесь, то другие, по приговору таинственного «верховного совета», заседающего в стране, откуда никто не возвращался.

Но ведь есть шансы на то, что мы сумеем избежать этой участи, действительно, завяжем знакомство с гигантами, может быть, осуществим поставленную нам задачу, то есть открытие способа изготовления и обработки нигилита.

— Так я думаю и так предлагаю действовать! — закончил я свою речь. — Теперь очередь говорить за вами, Леонар!

Француз, успевший тем временем закурить новую папироску, отозвался весело:

— Ужасно любопытно все же посмотреть на страну, из которой никто не возвращается! Если бы, например, я знал, что существует так называемый потусторонний мир, если бы я верил в бессмертие души, то, по всей вероятности, я давно бы раздобыл себе билет на тот свет. Почему же не воспользоваться случаем познакомиться со страной этих высокорослых господ? Я голосую за то, чтобы подчиниться требованию и сдаться!

— Мы сдаемся! — крикнул я стоявшему в выжидательной позе великану.

— Так поднимайтесь сюда!

Захватив с собой весь наш багаж и наши мотоциклы, мы поднялись из ложбины и оказались лицом к лицу с тремя закованными с ног до головы в латы воинами.

Признаюсь, жутко было глядеть на эти три живые статуи. Жутко было сознавать, что они, гиганты, смотрят на нас, можно сказать, наблюдают за нами с высоты своего величия, не показывая нам своих лиц… Один Бог только знает, что у них на уме. Кто поручится за то, что они не передумают представить нас на суд пресловутого верховного совета и не решат нашу участь тут же?

Расправиться с нами ведь недолго! На каждого из нас один взмах острого блестящего меча, и довольно…

Увидев наш багаж, гиганты заговорили друг с другом на непонятном для меня языке.

— Так я и знал! — шепнул мне Леонар. — Они с нами говорят недурно по-английски, но с акцентом, как чужестранцы. Может быть, научились от какого-нибудь беглого каторжника или лесного бродяги, попавшего в эти несчастные края? Но между собой они объясняются по-индусски, на древнейшем наречии, весьма близком к чистому санскриту. Я знаю непальское, знаю бенгальское наречие и потому кое-что могу разобрать. Но, разумеется, нам нечего посвящать их в то, что мы понимаем их: это может сослужить нам хорошую службу.

Тем временем гиганты принялись осматривать наш багаж.

Консервы, амуниция, инструменты геодезические и механические не произвели на них особого впечатления. Но при виде мотоциклов они оживились.

— Почему вы привезли с собой поломанные колесницы? — осведомился тот гигант, с которым мы вели первоначальные переговоры.

Признаюсь, я не совсем понял его вопрос. Он стал мне ясен только тогда, когда Шарль Леонар ответил:

— Вы напрасно думаете, сэр, что это половинки экипажей. Это, с вашего позволения, самостоятельные экипажи.

— А где же те животные, которые впрягаются в эти странные половинки колесниц? — явно недоверчивым тоном переспросил панцирник.

— Мы умеем ездить на этих «половинках» без помощи животных. Желаете, я могу показать, как это делается!

И, не дожидаясь ответа, Леонар оседлал своего стального коня, нажал на педали и понесся, делая круг возле остолбеневших великанов. Объехав их, он прибавил ходу и стрелой помчался в сторону. Великаны зашевелились, словно заподозрив, что Леонар обманул их и теперь уходит из плена. Но француз и не думал о бегстве: он повернул назад и в мгновение ока оказался рядом с нами.

— Вы умеете делать эти странные экипажи? — осведомился первый гигант, обменявшись несколькими фразами со своими товарищами.

Очередь отвечать дошла до меня.

— Да! — отозвался я решительно, не задумываясь над вопросом, как в этой глуши я раздобуду материал, потребный для изготовления пневматиков.

Еще посоветовавшись со спутниками, первый великан стал допрашивать нас о том, каким образом мы попали сюда, что нас сюда привело.

Я вкратце, но правдиво изложил цель нашего путешествия, сказав, что мы интересуемся исключительно икс-металлом или нигилитом и рассчитываем завязать прочные мирные отношения со страной, где умеют добывать и выделывать этот металл.

Покуда я говорил, один из гигантов тщательно обследовал лежавший в двух шагах от нас труп дикаря, убитого пулей из револьвера Леонара.

— Вы, чужеземцы, убили этого черного земляного червя? — спросил он. — Я вижу только одну рану у него на голове. Но я не вижу стрелы, которая пронзила его череп и вошла в мозг. Разве она так мала? И где тот лук, с тетивы которого сорвалась эта стрела?

Переглянувшись со мной, Леонар показал гигантам револьверный патрон в никелевой оболочке, а следом протянул им револьвер.

— Это заменяет нам лук! — сказал он, улыбнувшись. И потом показал на наши мотоциклы, добавив:

— Как эти «половинки» заменяют нам ваших лошадей, если вы только их имеете, быков, ослов и прочее.

С любопытством и, кажется, с недоверием гиганты смотрели на блестящий револьвер. Тогда Шарль Леонар, увидевший, как с вершины скалы сорвался и полетел маленький австралийский попугай, выстрелил. Птица комком упала на землю.

Я наблюдал за гигантами. Грохот выстрела не испугал их, но явно произвел впечатление.

— Вот, джентльмены, — продолжал Леонар, указывая на убитого попугая, — хотя вы и были уверены, что справитесь с нами столь же легко, как с аборигенами, по всей вероятности, на самом деле, при столкновении с нами вас ожидала та же участь, какая постигла птицу. Наши стрелы, уверен, нашли бы дорогу сквозь ваши панцири! Хотите, мы можем испытать силу револьверов?

— Это каким образом? — заинтересовались гиганты.

— Ведь неподалеку отсюда лежит и сейчас труп одного из ваших товарищей, убитого пять месяцев назад…

— Черные черви застигли его, когда он снял шлем, чтобы утолить жажду!

— Так я и предполагал! — кивнул головой Леонар. — Во всяком случае, говорю я, его труп лежит там, и вы не убрали его вооружения, не предали тело земле.

— В вооружении мы не нуждаемся, — отозвался кто-то из гигантов, — а труп оставлен без погребения в назидание!

— Это каким же образом?

— Этот молодой воин нарушил строжайшие инструкции «верховного совета», сняв с головы шлем в то время, когда стоял на часах. Он погиб по собственной вине, и потому труп его не предан сожжению, как велит наша религия, а брошен в пустыне на добычу птицам и шакалам!

Посовещавшись, гиганты согласились на то, чтобы произвести опыт стрельбы из револьвера по латам из нигилита. Один из них придал трупу сидячее положение, по-видимому, не обращая внимания на то обстоятельство, что от трупа распространялся невыносимый смрад. Шарль Леонар дважды выстрелил из револьвера в грудь трупа, и динамитные патроны сделали свое дело, пробив латы. Правда, пули только проникли сквозь латы в грудь трупа и расплющились, встретив щитки, прикрывавшие спину. Но не оставалось ни малейшего сомнения: на близком расстоянии наши револьверы дали бы нам возможность перебить гигантов-латников, не подвергая самих себя серьезной опасности.

Опыт произвел весьма внушительное впечатление.

— Вы можете изготовить такое оружие? — спросил меня старший воин.

— Оружие, то есть револьверы — без всяких сомнений, ибо тот металл, из которого изготовлено ваше вооружение, как нельзя более пригоден для этого. Но порох я могу изготовить в том только случае, если у вас есть сера.

— Что такое сера?

Карпентер, имевший с собой коробочку серных спичек, зажег одну из них и поднес к носу гиганта.

Тот, понюхав, отозвался:

— Если вы серой называете желтое вещество, горящее синим пламенем, то в нем недостатка у нас нет. У нас горы этого вещества.

— Тем лучше для вас! — вмешался в разговор Леонар. — Но мне становится здесь ужасно скучно. Не отправимся ли мы в ту «страну, откуда никто не возвращается», где заседает «верховный совет»?

— Твое желание, чужеземец, будет исполнено! — в тон ему отозвался старший гигант. И через четверть часа, возобновив запасы воды, мы тронулись в путь.

Господи боже мой!

Я постранствовал немало на своем веку, но никогда ничего подобного этому путешествию мне не приходилось проделывать.

Нас было семеро: я, Нед Карпентер, Шарль Леонар и трое гигантов-индусов. Четвертый или куда-то уходил, когда нас взяли в плен, или держался в резерве в скалах, но присоединился к нам, как только мы тронулись в путь. Отрядом командовал наш первый знакомый. Как мы узнали от него самого, его звали Малеком.

Куда мы шли? В Вулоджистан. Так звалась таинственная страна в сердце Австралии, заселенная этим загадочным племенем.

Обитатели этой страны называли себя кратко «вулодами». По словам Шарля Леонара, это слово попросту означало «люд» или «люди». Вулоджистан значит «страна, заселенная людьми».

Но раньше, чем добраться до этой страны, мы должны были пройти длинный и неимоверно утомительный путь по пустыне.

Что за места, что за мертвый край лежал тут на сотни миль кругом?!

Я видел Сахару, видел Ливийскую пустыню. Они ничто в сравнения с окрестностями Вулоджистана: там даже в самых диких местах все же попадается хотя бы чахлая растительность в виде колючих кустов и сухой травки пустыни, там водятся змеи, ящерицы, жуки.

Ничего подобного нет в сердце Австралии: сотни миль тянутся каменистые поля, прорезанные трещинами, мертвые, как будто мертва сама земля.

Едва ли ошибусь, сказав, что эта местность в сравнительно недавний, но, разумеется, доисторический период была местом действий бушевавших здесь вулканических сил. Из какого-то огромного вулкана, по сравнению с которым все существующие вулканы должны казаться пригорками или кочками на болоте, вылились целые моря расплавленной лавы, которая и залила необозримые пространства, застыв с течением времени. Потом по этой местности, и, может быть, не один раз, гуляли волны землетрясений, коверкая застывшую кору лавы, нагромождая местами кучи обломков лавовых пластов, а местами образовывая настоящие пропасти.

Нигде ни былинки, ни деревца. Нигде ни единой капли воды. И с утра до ночи по безоблачному небу катится шар солнца, посылающий на мертвую землю мириады лучей, словно тучи раскаленных стрел.

Правда, за дни наших странствований по этой пустыне раза два шел обильный дождь. Но изрезанная трещинами почва, словно губка, моментально всасывала всю эту влагу, поглощая ее бесследно. Через час после дождя скалы были сухими, и даже те немногие лужицы, которые образовывались во впадинах и ложбинах, в складках слоев лавы высыхали.

И вот мы шли по этой пустыне полных шесть дней.

Наши мотоциклы действовали великолепно, превзойдя все ожидания. В день мы шли не менее двенадцати часов. В час мы делали приблизительно десять английских миль или немного меньше. Значит, в общем, преодолели свыше шестисот английских миль. Вероятно, по прямой линии путь уменьшился бы на сотню миль, но не больше.

И вот всю эту дорогу, по сто с лишним английских миль в день, наши спутники-гиганты прошли пешком.

Все время они бежали, не останавливаясь, не задыхаясь от усталости. И при этом на своих могучих плечах они тащили весьма солидный багаж.

Какие легкие, какие мускулы должны были иметь эти существа! Разве что они нашли способ и собственные тела пропитывать икс-металлом…

Достаточно вам сказать, что мы, ехавшие на мотоциклах, должны были сберечь таким образом свои силы, но мы изнемогали. Нед Карпентер свалился раньше других, и уже на четвертый день пути не мог держаться в седле своего мотоцикла. Мы устроили маленькое приспособление, при помощи которого Нед сидел, будучи привязанным к подобию кресла со спинкой. И один из гигантов вел его мотоцикл, не снимая со своих плеч и собственного багажа, состоявшего из вооружения, съестных припасов и запасов воды.

Я изнемог на пятый день и весь шестой день пути не ехал, а тащился. Один только Шарль Леонар, казалось, еще сохранил часть своих сил и не прибегал к помощи индусов.

Как во сне, прошли эти дни в ужасной пустыне. К полудню шестого дня мы увидели, словно выросшую среди моря лавы, стену гор. Это и была граница таинственного Вулоджистана.

Приблизившись к этим горам, я несколько оживился: так или иначе, но мы приблизились к цели нашего путешествия и стояли на пороге волшебного царства. Может быть, сейчас мы увидим хоть часть его чудес…

Но наше желание немедленно проникнуть в Вулоджистан не исполнилось: к ночи мы остановились у подошвы гор, бока которых казались словно обрубленными и, пожалуй, отполированными. По скале вилась, поднимаясь вверх, узенькая тропка, часто нырявшая в глубь толщи скал и потом выползавшая на свет божий. Мы прошли ничтожную часть подъема, когда Малек отдал приказ остановиться на какой-то площадке и затрубить в большой рог, явно извещая обитателей Вулоджистана о нашем прибытии.

— Он не решается прямо вести нас в свои апартаменты! — шепнул мне на ухо не унывавший Шарль Леонар. — Но сейчас мы увидим кое-что новое.

В самом деле, немного времени спустя откуда-то, может быть, из убегавшего в недра гор прохода, на площадку спустились люди. К моему несказанному удивлению, я сразу увидел, что это были самые обыкновенные человеческие существа, казавшиеся чуть ли не пигмеями по сравнению с нашими спутниками. Их было четверо, они не были вооружены. Их одеяние отличалось простотой: оно состояло из подобия римских туник, прикрывавших только верхнюю часть туловища, оставляя обнаженными мускулистые руки и словно из бронзы отлитые ноги. Добавлю еще, что у этих людей были черные, блестящие глаза, орлиные носы, темные курчавые волосы, пышные черные бороды.

Обменявшись несколькими словами с нашими спутниками, они исчезли. За ними последовали двое из наших знакомых. С нами остались Малек и какой-то молодой и невероятно молчаливый воин.

Изможденные, несомненно, близкие к гибели, мы находились в состоянии полного отупения. Карпентер, повалившись наземь, впал в забытье. Иногда он стонал, скрежетал зубами, явно бредил. Я лежал рядом с ним, думая только об одном, что кончилось странствование по Мертвой Стране и конец моим мучениям. И мне было все равно: жить или умереть! Я не испытывал уже ни малейшего страха за свою участь и был глубоко равнодушен к тому, что могла показать нам чудесная страна «вулодов»…

Из этого странного забытья меня вывело встревоженное восклицание Шарля Леонара.

— Что с вами, друг? — спросил я его.

— Настоящая беда! — отозвался он гневно.

— В чем дело? Чего вы ищете?

— Я… я потерял мою серебряную зубочистку!

Я не выдержал и расхохотался.

Нет, этот безумец оставался верным самому себе!

Он и в этот момент, когда мы стояли на пороге Неведомого Царства, не придавал ничему ни малейшего значения, но горевал о потере ни на что по существу не нужной вещицы…

— Может быть, зубочистка вам дорога, как память?

— Кой черт! — выругался он. — Просто, я привык к ней, и больше ничего. Как только я увижу господ, образующих «верховный совет», то подам прошение о том, чтобы эти старцы позаботились выделкой для меня новой зубочистки из их прославленного нигилита. Иначе я сбегу от них завтра же!

Через полчаса откуда-то снова появились четверо невооруженных малорослых людей, которых мы уже видели. Они принесли, оказывается, несколько металлических плит из нигилита и в один миг соорудили из этих плит подобие дома. Мы все трое туда влезли и там провели остаток ночи.

Малек и другой гигант сторожили нас, оставаясь на открытом воздухе. Ночью разразилась ужасная гроза. Дождь лил потоками, молнии сверкали с ослепительным блеском, озаряя угрюмые скалы. Но мы только переворачивались с боку на бок и засыпали под грохот залпов небесной артиллерии…

Утром Малек разбудил нас.

Выбравшись из нашего импровизированного шалаша, мы увидели вчерашних чернобородых. Они, не говоря ни слова, обыскали нас, отобрав у нас все, что только еще оставалось в нашем распоряжении, включая и мои часы и даже запас папирос Леонара. Затем нам на головы накинули черные капюшоны, не позволявшие ничего видеть, и повели куда-то. Мы поднимались, потом спускались, чтобы через минуту вновь начать подъем.

И вот нас остановили. Мы находились в огромной пещере, озаренной ровным и тихим светом висевших по стенам ламп странной конструкции. Перед нами стоял чрезвычайно почтенной наружности седовласый старец с длинной библейской бородой.

На чистейшем английском языке он заявил нам:

— Сейчас вы, чужеземцы, должны будете пройти через Ворота Мира в нашу страну. Вечный и единый Санниаси заповедал:

— Да очистится омовением каждый, кто проходит через эти ворота!

Идите же и совершите омовение.

И он отвел нас в большое помещение в недрах той же скалы. Там я увидел большой бассейн, куда низвергалась мощной струей вода изо рта какого-то мраморного чудовища.

По краям бассейна, явно предназначенного для купанья, стояли, словно сторожа бассейн, другие статуи великолепной работы. Все они изображали старцев в античных тогах с митрами на головах.

— Если эти джентльмены не собираются утопить нас в бассейне, то я отлично здесь выкупаюсь! — заявил Леонар, — и в мгновение ока, оказавшись в костюме нашего праотца Адама, плюхнулся в бассейн. Я последовал его примеру. Даже Карпентер, который за ночь, отлежавшись, несколько оправился, и тот разделся и полез в воду.

Эта вода была не только теплой, а прямо-таки горячей, я думаю, не менее тридцати пяти градусов. Кроме того, она явно была насыщена какими-то снадобьями, чудесно действовавшими на наши измученные тела. Едва я очутился в воде, как почувствовал прилив сил. Весь мой организм, казалось, возрождался. Мне хотелось говорить, кричать, смеяться. Я ожил и позабыл о том, что вчера еще мечтал о смерти как избавительнице от мучений.

То же превращение испытывал и Леонар.

Он чувствовал себя, как дома. Не довольствуясь простым купанием, он нырял, разбрызгивал воду, швырял ее пригоршнями в белые лица мраморных старцев, потом забрался на голову чудовища, изливавшего из своей пасти воду в бассейн, и оттуда снова бросился в водоем, сделав удивительное сальто-мортале, которому позавидовал бы любой цирковой артист.

Выкупавшись и отлично освежившись, мы тщетно ждали, что нам подадут простыни, полотенца или что-либо подобное. Напрасно неунывающий Шарль Леонар свистел, визжал, кудахтал, аукал — никто не показывался, чтобы снабдить нас простынями. Пришлось ограничиться тем, что обсыхать в этом теплом воздухе, наполнявшем купальную камеру, и одеваться в наши собственные костюмы. К великой радости Леонара, в карманах его платья оказался отобранный у него раньше табак.

Однако едва мы были готовы, как в купальной появился какой-то прислужник, который знаками показал нам, что мы должны следовать за ним.

В той же большой пещере, которую мы видели раньше, нам на головы набросили капюшоны. Кто-то взял меня под руку. Чей-то голос произнес громко и важно:

— Мы идем через Ворота Мира, по Мосту Испытаний над Адским Потоком в Страну Санниаси. Приготовьтесь душой и телом!

И нас повели куда-то.

По мере того, как мы шли, чрезвычайно быстро повышалась температура. Я начинал задыхаться. Голова кружилась, сердце билось неровно.

— Мы стоим у Адских Врат! — прозвучал тот же голос.

— Доехали, значит! — расслышал я насмешливое замечание Шарля Леонара.

И в то же мгновение капюшон был сорван с меня. Я глянул и… обомлел! Ни разу в жизни я не видел и не испытывал ничего подобного! Все окружающее было донельзя фантастическим и вместе с тем до ужаса реальным.

Вероятно, именно это соединение фантастического, невероятного с реальным и производило колоссальное, подавляющее и ошеломляющее впечатление.

Нас окружала полумгла, окутывали какие-то клубящиеся и плывущие прядями облака. Я находился на узком карнизе, повисшем над пропастью. По дну этой пропасти бурно, с клокотаньем, катился огненный поток, вскипали и лопались гигантские пузыри лавы или чего-то в этом роде, испуская одуряющие пары. От потока вверх летели огненные брызги, и поднимался сухой жар. Над огненными волнами поминутно чертили зигзаги молнии зеленоватого цвета, и под нашими ногами рокотал гром. А кругом громоздились скалы причудливейших очертаний, озаренные зловещим светом со дна огненного потока.

Да, теперь я видел, где именно мы находились!

Мы стояли у тонкого, словно из листа бумаги изготовленного, мостика над потоком. Как широк был поток, где было его начало, куда вел мостик и где был его конец, я не видел, ибо все вокруг было затянуто клубящимся розоватым туманом.

Вообще говоря, я не страдаю головокружением. Но сейчас у меня закружилась голова с такой силой, что я зашатался. Бездна влекла меня к себе.

— Гм! Пейзаж из феерии «Орфей, или путешествие в Ад». Было бы недурно иметь с собой «Кодак»! — услышал я сзади насмешливый голос Шарля Леонара.

Француз стоял, заложив руки в карманы штанов, и с любопытством созерцал фантастическую картину.

Его слова как-то сразу отрезвили меня. Даже мое головокружение мое, и то, казалось, ослабело.

Я оглянулся и увидел, что с каждым из нас троих рядом стоял человек в длинной тунике. Не нахожу другого названия для этих людей, как жрецы.

Покуда я глядел на них, где-то вблизи раздался оглушительный громовой удар.

— Жертва. Агни требует жертвы! — воздев руки кверху, провозгласил тот жрец, который стоял рядом со мной.

Из окружавшей нас туманной мглы выделился один человек. По наружности это был совсем еще юноша, крепкий и мускулистый рабочий в одной рубашке. Он пробежал мимо меня по карнизу, потом по самому краю нигилитового мостика и с криком экстаза остановился посреди мостика. В это мгновение снизу, из потока, взвился огненный столб и охватил юношу, словно окутал его огненными волнами. Бедняга взмахнул руками и ринулся с мостика в огненные волны потока.

И бездна поглотила его, и тело его еще при падении, на лету, мгновенно почерневшее, обуглившееся, исчезло в огненных волнах, а у меня в ушах еще звенел душераздирающий предсмертный вопль сгорающего заживо существа.

Опять прогрохотал гром.

— Жертва принята. Агни удовлетворен! — произнес тот же жрец. А потом, обратившись ко мне, добавил:

— Идите, чужестранцы!

И мы беспрепятственно прошли по мостику, и пламя из бездны не поднялось вверх и не сожгло, не испепелило нас…

Посредине мостика мной снова овладела неодолимая слабость. Ноги отказывались двигаться.

Я не двигался, покуда не услышал насмешливого крика Шарля Леонара:

— Какого же дьявола вы тут ожидаете, мой милый Шварц? Богиня Санниа с нами, и Агни уже насытился… Вперед!

И я побрел по мостику, колыхавшемуся под моими ногами. И с каждым шагом вперед вокруг становилось прохладнее. Должно быть, хорош был я, когда мы перебрались через Адский Поток?!

По крайней мере, у шедшего последним Неда Карпентера, когда я взглянул ему в лицо, было такое выражение, как будто он только что побывал в желудке крокодила и, вылезши оттуда, еще не совсем соображает, где он находится… Только Леонар насвистывал, как ни в чем не бывало, и уже курил папироску.

По ту сторону мостика была стена, внутрь которой врывался узкий темный проход. Десять или двенадцать шагов, и мы очутились в новой пещере, а за нею…

Я невольно зажмурился, потому что ослепительно яркие лучи южного солнца потоками ударили мне в лицо.

Мы стояли на террасе, повисшей над огромной равниной. И тут под нашими ногами, насколько охватывал взор, все цвело и зеленело. И здесь, и там голубели пространства воды, то в виде озер, то в виде рек или каналов в мраморных берегах. Местность была, надо полагать, очень густо заселена: повсюду высились здания причудливой, фантастической архитектуры совершенно незнакомого мне стиля. Могу отметить только присутствие чрезвычайно тонких, словно созданных из мраморных кружев, башенок, уходивших ввысь, равно как и обилие куполообразных зданий.

— Это Вулоджистан! — услышал я голос сопровождавшего меня жреца. — Это — страна людей. Хотите, спрашивайте, я буду давать вам ответы!

— Ладно. Спросим! — улыбнулся Леонар. — Во-первых, каким образом пламя поднялось из огненного потока и пожрало того парня, а нас не тронуло?

— Это — тайна. Мистерия. Ты понимаешь, что такое мистерия, чужеземец?

Леонар состроил идиотское лицо и глупым голосом спросил:

— Мистерия? Гм! Убей меня Бог, если я понимаю это слово. Тайна? Кажется, это так: когда ты задаешь вопрос, на который тебе не хотят дать ответа, то говорят: это тайна!

— Правильно! — одобрил предложивший посвятить нас в обстоятельства жизни вулодов молодой жрец, не подозревая, что француз морочит ему голову.

— Как научились вы говорить по-английски? — снова задал вопрос Леонар.

— Тайна! — последовал ответ. — По-нашему, это называется «мара».

— А что это значит? — опять глупым голосом осведомился Леонар.

— «Мара» означает все, что свято, священно. Все, что доступно пониманию только избранных и посвященных.

— А нельзя ли мне поступить в эти избранные и посвященные. Похлопочите, милый человек! — дернул за рукав жреца разошедшийся француз.

Но жрец, вообразив, что ему приходится иметь дело чуть ли не с идиотом, отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и предложил мне задавать вопросы. Я не считал возможным следовать тактике Леонара, которую считал по меньшей мере рискованной, а приступил к систематическому опросу и получил ряд ответов, которые обрисовали нам довольно импозантную картину Вулоджистана, его историю, отчасти строй этого странного государства, отчасти нравы и обычаи. С помощью этих данных я смог составить некоторое представление об этике и религии вулодов. Думаю, что мне не следует ограничиваться простой передачей рассказа жреца: так как впоследствии, живя в Вулоджистане и наблюдая его жизнь, мы могли значительно пополнить краткое повествование, услышанное на пороге страны… Пусть цивилизованный мир знает, что делается там, в сердце Австралии, и пусть люди, не вулоды, а просто люди, которые не отгораживаются от прочих, не прячутся за пустынями, за неприступными скалами, судят и разбирают все, сказанное мной.

Общая обитаемая и обрабатываемая поверхность Вулоджистана равняется девяноста четырем квадратным километрам. Из них около пятидесяти квадратных километров отведено под поля, дающие продукты сельского хозяйства. На этом пространстве живут ровно пятьдесят тысячи человек. Ни единым человеком больше и ни единым меньше — фиксированная цифра, которую прошу запомнить.

Во главе населения стоит Санниаси, неограниченный господин и повелитель, полумистическое существо. За ним в иерархическом порядке следуют семь главных жрецов, или министров, семьдесят семь жрецов низшего ранга, они же учителя, семьсот семьдесят семь воинов и семь тысяч семьсот семьдесят семь работников. Остальное — это просто обыватели. На каждого человека приходится тысяча квадратных метров обрабатываемой почвы. Ровно столько, сколько хватает, чтобы вдоволь прокормить одного человека.

Почва Вулоджистана своими естественными ресурсами может прокормить максимум пятьдесят тысяч человеческих существ. Для большего количества людей нет ни хлеба, ни места для существования. Поэтому они переселяются в страну Небытия. Как регулируется этот сложный процесс, я расскажу позже.

Вулоды думают, что человек имеет право жить только до тех пор, пока он не становится стариком. Старость начинается, когда подкрадывается пятидесятый год. Поэтому каждый доживает до празднования своего сорок девятого дня рождения, а потом отправляется в лучшие миры.

Жизнь отрегулирована строго выработанными правилами и законами, предусматривающими каждую мелочь. Единственное наказание по кодексу Вулодожистана — смерть.

Страшно представить, за какие мелочи и совершенно невинные вещи вулоды приговаривают друг друга к смерти.

За малейший промах, за естественную ошибку, за проявление человеческой слабости человек объявляется «макази» и немедленно предается смерти.

Чрезвычайно характерно, что если «макази» объявляется муж, то жена добровольно следует за ним в могилу. Смерть отца, жениха, брата, матери, сестры не влечет для оставшихся никаких последствий.

Насколько я могу судить, вся эта хитрая механика направлена исключительно к тому, чтобы не допустить населению Вулоджистана перерасти строго определенную цифру, то есть превысить священное число пятьдесят тысяч.

Право обвинять людей и требовать признания их «макази», то есть обреченными на смерть, принадлежит только семи министрам. Сами же они подвержены суду только «верховного жреца», или «первосвященника», носящего имя Санниаси. Это нечто вроде далай-ламы Тибета, существо непогрешимое, дающее законы, но само стоящее выше всех законов.

От дней бесконечной древности и вплоть почти до нашей эпохи вулоды не имели ни малейшего представления о том, что земной шар велик и что существуют другие им, вулодам, подобные существа.

Когда-то, может быть, несколько десятилетий назад, а может быть, и несколько столетий, к границам Вулоджистана в первый раз добрались австралийские аборигены. Народ заволновался. Должно быть, потянуло выйти из своего клочка, из своей норы, на широкий свет. Но тогдашний Санниаси весьма мудро объявил, что эти аборигены не люди, а «ниобы» — порождение Ада. И бедных темнокожих отправили на тот свет. С тех пор с ними расправлялись точно таким же образом, причем сторожевым постам вменено было под страхом быть объявленными «макази», попросту истреблять дикарей, отнюдь не распространяя сведений об этом в народной среде.

Лет около тридцати или тридцати пяти тому назад совершенно непонятным путем к границам Вулоджистана добралось человеческое существо другой породы. Это был англичанин, по-видимому, полуобразованный человек. Он был изолирован от простого народа, с ним говорили только одни главные жрецы. Он прожил в неволе, надо полагать, много лет, за это время изучил язык вулодов и в свою очередь научил многих избранных английскому языку.

Он же сообщил вождям вулодов сведения о внешнем мире. Все эти сведения, как и сам язык англичанина, были объявлены «мару».

Эти сведения грозили нанести смертельный удар всей космогонии вулодов, уничтожить, быть может, даже их религию.

В чем она состоит?

Я изложу ее вкратце.

Предвечный бог Индра сотворил Землю, то есть Вулоджистан, и одновременно семь миллионов душ. Потом пару душ обратил в мужчину и женщину, в первых обитателей Земли, и отдал им Вулоджистан. От этих Адама и Евы получилось потомство, которое скоро достигло числа пятьдесят тысяч человек. До достижения этого предела вулоды были бессмертны. Раз предел был достигнут, то начали умирать все лишние. Для каждого новорожденного человеческого существа из запаса в семь миллионов душ берется одна душа. Когда весь запас будет исчерпан, придет конец мира. Но до этого еще далеко.

В чем конец мира?

А в том, что все оставшиеся по истощении семимиллионного запаса душ в живых обитатели Вулоджистана вновь обретут бессмертие. Одновременно прекратится рождение. Таким образом на Земле, то есть в Вулоджистане, будет ровно пятьдесят человек обоего пола. И все будут юны и прекрасны, как боги, и не будут знать ни печали, ни воздыханий, ни болезней, ни страданий, а будут блаженствовать.

Жрецы высчитали, что до наступления этого блаженного срока осталось на круг около двухсот лет. Можно ускорить это наступление райской жизни очищением Земли от ныне живущих существ.

Вот почему каждого, начинающего дряхлеть объявляют «макази» и убивают. При этом предполагается, что Индра сам торопится послать на Землю взамен умершего очередную свободную еще душу из семимиллионного запаса.

Вулоды признают два божественных начала, одно доброе, творческое, олицетворяющееся в боге Индре, другое злое, разрушительно, в образе Агни.

Чтобы защищать вулодов от Агни, Индра создал еще божество, покровительствующее вулодам. Это Санниа. Чудовище с телом тигра, головой прекрасной женщины и крыльями дракона. Санниа не всемогуща, как Индра, но может влиять на Индру своими просьбами.

Обитает дух Санниа в огненном потоке, изливающемся из недр Земли, и время от времени требует от вулодов человеческой жертвы. Получив жертву, пожрав ее в огне, Санниа успокаивается и предстательствует за вулодов перед Индрой.

Четыре раза в год Санниа в своем настоящем виде, то есть живого чудовища, показывается людям и требует от них жертвы. Явление происходит в определенные сроки в особом храме, украшенном бесчисленными изображениями Санниа из мрамора, из гранита, из разных знакомых вулодам металлов, в том числе, понятно, и из нигилита.

Храм Санниа стоит в самом центре Вулоджистана и имеет форму гигантской пирамиды из разноцветных камней. Высота пирамиды двести метров. Нижняя грань пирамиды равна ста двадцати метрам. В общем, эта пирамида Вулодов значительно больше, чем пресловутая пирамида Хеопса в Египте. На вершине пирамиды находится гигантская статуя, изображающая богиню в виде тигра с лицом женщины и крыльями дракона.

Вулоды, то есть, конечно, простые обыватели, искренно верят, что внутри пирамиды помещается не много и не мало, а ровно семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят семь отдельных комнат, каждая размером в двадцать семь кубических метров. Как они ухитряются влезть в пирамиду — это мистерия. «Мара», или «табу»… Верят, и баста…

В самом нижнем этаже пирамиды помещаются священные покои бессмертного Санниаси, то есть первосвященника.

Само по себе разумеется, и Санниаси смертен, но жрецы заменяют умершего другим подходящим человеком, и так как Санниаси предполагается способным принимать вид любого человеческого существа, а, кроме того, простой народ никогда не видит его вблизи, то Санниаси оказывается в глазах всего населения действительно бессмертным.

Вокруг пирамиды расположены чудные сады, где находятся жилища семи главных жрецов и где обитают разного рода прислужники при храме, храмовые девы. Во дворцах главных жрецов собраны неисчислимые сокровища вулодского искусства, накопленные веками.

Второе кольцо вокруг пирамиды заселено семьюдесятью семью второстепенными жрецами и их семьями. Третье кольцо отдано семистам семидесяти семи воинам и их семьям.

Все жрецы, как и сам Санниаси, все рабочие и простые обыватели — обыкновенного человеческого роста. Все воины — великаны. Их рост приблизительно в полтора раза больше среднего человеческого роста.

Они образуют особую замкнутую касту. По всей вероятности, сама эта каста создана в дни древности путем искусственного подбора исключительно рослых людей. Кроме того, как я убедился из разговоров со жрецами, последние знают секрет, как можно вырастить из нормального ребенка настоящего гиганта.

Теперь перейдем к некоторым географическими и геологическими особенностями Вулоджистана. Во-первых, эта страна совершенно изолирована от внешнего мира кольцом гор. Кажется, попросту — вулоды живут в кратере погасшего вулкана.

В этой стране имеется немало источников, но все они выносят на поверхность Земли только горячую воду. Помимо этого, вода в них очень соленая, которая отлаживается на поверхности Земли пластами соли.

Хотя культура вулодов достигла очень высокой степени развития, но они все еще не научились дистиллировать соленую воду и делать ее пригодной для употребления. Питьевую воду брали из громадных цистерн, содержавших колоссальные запасы дождевой воды. Дожди в этой области идут периодически, в зимние месяцы. Летом иногда целое полугодие не выпадает ни единой капли дождя. А ведь в Вулоджистане живут полсотни тысяч жителей. Кроме использования пресной воды для питья, конечно, очень значительная часть влаги требуется на орошение полей и садов. Можете поэтому судить, каковы должны быть резервуары Вулоджистана!

На самом деле, это чудовищной величины, поистине циклопические постройки. Легенда относит их сооружение ко дням появления в Вулоджистане первых обитателей, но нет ни малейшего сомнения, что создавались эти гигантские постройки в течение многих столетий, и притом тогда, когда культура достигла уже весьма высокого уровня.

Мне хотелось бы рассказать очень многое о том, как те же вулоды чрезвычайно искусно пользуются теплотой, выделяемой водами горячих минеральных ключей, например, для выращивания плодов и фруктов, и для различных хозяйственных надобностей. Но для этого потребовался бы целый трактат, а у меня нет времени. Я должен спешить и потому вынужден останавливаться исключительно на важнейших явлениях, и особенно на событиях, связанных с нашими пребыванием в Вулоджистане.

Да, вспомнил!

Мало-помалу, знакомясь с вулодами, я узнал историю того первого человека цивилизованной расы, который принес в Вулоджистан вести о существовании внешнего мира.

Кажется, его звали Сэм, Сэмуэль Дрейк. Он едва ли был образованным человеком, но, во всяком случае, мог много рассказать вулодами, или, точнее, их вождям о том, что творится за пределами Вулоджистана.

Его пощадили, его не объявили «макази», а дали ему возможность прожить в Вулоджистане немало лет. Ему дали в жены дочь одного из жрецов, и, по-видимому, жизнь его складывалась сравнительно сносно. Но только до известного времени…

Трудно сказать точно, как все это было: нам не удавалось получать от вулодов определенных сведений. Правду знали, по-видимому, лишь «избранные», да и то не все. Народ же был попросту одурачен.

Англичанин был доставлен в Вулоджистан воинами передовых постов, которые были «выдрессированы» жрецами и умели держать язык за зубами. Народ ничего не знал о том, как, когда и откуда явился Дрейк. В одно из празднеств жрецы, скрывавшие Дрейка, объявили народу, что в ближайшем будущем появится человек другой расы, его, дескать, посылают с неба небожители, а через несколько дней вывели этого мнимого выходца напоказ. «Предсказание» исполнилось, и этим авторитет жрецов еще больше и прочнее утвердится. Дрейк создал свою семью: у него было, кажется, четверо сыновей и дочерей. По-видимому, он тяготился жизнью среди вулодов и влиял в этом отношении на детей и жену. Молодое поколение стало выказывать сомнения в праве жрецов устраивать по своему усмотрению казнь вулодов. Последствия сего можно было предвидеть: дети Дрейка и его жена за какие-то погрешности были объявлены «макази» и преданы смерти.

Сам Дрейк запротестовал против этой расправы. Объявить и его «макази» не считалось возможным. Но жрецы заставили его исчезнуть, убив тайно, а народу объявили, что Дрейк вернулся на небо.

Может быть, мои строки дойдут до живого мира, попадутся на глаза кому-нибудь из родственников Сэмуэля Дрейка, которого они считают погибшим в песках Австралии. Среди вещей, оставшихся после Дрейка, я видел несколько предметов одежды с адресами ливерпульских портных. На крышке серебряных часов Сэмуэля Дрейка имеется надпись:

«Дорогому моему сыну Сэмуэлю от любящего его отца Джона Дрейка в день его именин. 1865 года, 16 мая. Ливерпуль».

Отсюда я заключаю, что Дрейк был родом из Ливерпуля.

Больше никаких сведений о нем в моем распоряжении не имеется.

В течение первых нескольких дней нашего пребывания в Вулоджистане жрецы подвергали нас допросам. Они желали знать и то и се, как и почему.

После нескольких вопросов, обращенных ко мне, я мог составить себе приблизительное понятие о том, что, собственно, хотят от меня узнать.

Дело в том, что, очевидно, со дня появления в Вулоджистане Сэма Дрейка над правителями этой страны довлел страх нашествия чужеземцев. Иностранцы самим своим появлением в Вулоджистане разрушили бы все сказочное устройство этого государства, хитрую политику правительства, показав, что есть другая жизнь, иные формы жизни и другие идеалы.

Под напором новых идей рухнула бы старая религия.

Мне кажется, сама по себе эта религия, вся сплошь сотканная из кровавых мистерий и наивных измышлений, не была особенно внушительной для Санниаси и его агентов, главных жрецов. Для того чтобы верить в эти сказки, они были слишком умны, слишком образованы. А главное, они сами стояли слишком близко к той кухне, где стряпались всяческие пророчества, где выделывались бесчисленные чудеса и фабриковались всевозможные «требования божества».

Но религия в руках жрецов являлась могущественнейшим и незаменимыми средством управления населением Вулоджистана. Она была орудием. Явись чужеземцы — к черту полетит «кази» и «макази». К дьяволу на рога пойдет весь абсолютный авторитет шайки шарлатанов, умевших столько столетий и тысячелетий строить на этом авторитете неограниченное владычество над страной!

Вот опасения прихода иностранцев, вторжения их в Вулоджистан и заставляли Санниаси и его генеральный штаб в лице жрецов добиваться познания тех сил и средств, которыми располагает внешний мир. Интересовали их по существу строго определенные вещи:

Могут ли, например, англичане, обладатели Австралии, прознав про Вулоджистан и его обитателей, послать сюда экспедицию? Может ли эта экспедиция добраться до Вулоджистана? Может ли она силой проникнуть за заколдованную черту, сквозь кольцо гор? Окажутся ли действительными в борьбе с англичанами те средства, которыми обладают вулоды?

Вне всяких сомнений, известная часть необходимых для Санниаси и его присных сведений имелась уже в распоряжении этих господ: недаром же Сэм Дрейк прожил столько лет среди вулодов!

Нам всем троим порознь жрецы предлагали вопросы для проверки как показаний Дрейка, так и наших собственных.

О том, что цивилизованное человечество обладает ружьями и пушками, против снарядов которых не могут помочь никакие латы или кольчуги, вулоды знали по показаниям Дрейка. Но сам-то англичанин, по всем признакам, попал в Вулоджистан совершенно безоружным, и вулоды не могли знать про оружие по опыту. С другой стороны, Дрейк или не умел ничего делать, или не хотел: он не мог показать вулодам, как именно изготовляется огнестрельное оружие, как выделывается порох или динамит. Теперь эти господа добивались от меня всех нужных сведений. Они хотели знать, какими средствами передвижения обладает современное человечество. Они желали, чтобы я демонстрировал эти средства, и поэтому как-то публично был произведен довольно курьезный эксперимент — состязание между велосипедистом и двуногим рысаком. Я был велосипедистом на своем мотоцикле, с которого был снят мотор. Двуногим рысаком — какой-то молодой воин из числа семисот семидесяти семи.

Испытание производилось только в присутствии жрецов и стражи и закончилось моей победой, но, признаюсь, недешево она мне досталась, ибо у молодого воина были ноги из стали и легкие из каучука. Он летел вихрем, и мне приходилось напрягать все свои силы, чтобы перегнать его, и то только на два или три корпуса.

Как только закончилось это испытание, приставленный ко мне жрец, носивший имя Алледин, засыпал меня вопросами, возможно ли изготовить велосипеды или мотоциклы, пригодные для того, чтобы на них ездили не простые смертные, а сами солдаты и офицеры армии вулодов?

Во мне зародилось подозрение, потом превратившееся в полную уверенность:

— Вулоды хотят установить отношения с внешним миром. Но горе этому внешнему миру! Они хотят идти не к миру, а против мира. Они, полагаясь на обладание тайного изготовления нигилита, мечтают о покорении мира и истреблении всего живущего на земном шаре человечества. Мысль, знаю, безумная, фантастичная. Но…

Но ведь в распоряжении вулодов имеется этот проклятый икс-металл, этот нигилит!

На моих глазах в присутствии жрецов Вулоджистана производились опыты: меня заставляли стрелять по маленьким пластинкам нигилита из винчестера коническими пулями.

Как помнят мои читатели, нечто подобное уже проделывалось еще на передовых постах, когда Леонар демонстрировал перед взявшими нас в плен гигантами силу нашего оружия. Тогда пули револьверов и ружей пробивали латы убитого гиганта. Но, как я имел случай убедиться, эти латы были чрезвычайно тонкими. Те же воины вулодов могли без малейших затруднений носить латы в два и в три раза толще.

И вот вулоды заставили меня стрелять по пластинкам нигилита, из которых предполагалось изготовить латы нового образца. И мои конические пули отскакивали от этих лат, как горох от стены, расплющивались о них, словно комочки грязи…

Так как в Вулоджистане было всего пятьдесят тысяч жителей, считая и женщин, и детей, и стариков, они могли выставить в лучшем случае армию в пять тысяч человек. Но разве шутка — такая армия, неуязвимая для ружейного огня, слепо повинующаяся приказаниям своих вождей, не рассуждая идущая в бой?

А кто же мог помешать вулодам применить старый, уже другим племенем испытанный (и испытанный с успехом) прием?

Припомните янычаров, создавших военное могущество царства Османов!

Система проста: завоевывается местность, истребляется почти все население, способное оказывать активное сопротивление. В живых оставляются чернорабочие, обращенные в рабов, и подростки. Последних умело дрессируют и из них создают войско. С этим войском завоевывают следующий очередной клочок земли, и там повторяют ту же операцию.

Припомните, что, применяя именно эту систему, турки едва не завладели всей Европой.

Но я забегаю вперед. Не лучше ли возвратиться к повествованию о первых днях нашего пребывания в Вулоджистане и рассказывать в исторической последовательности обо всем, что мы там видели и переживали?

На другой или на третий день после моего состязания на скорость с одним из воинов вулодов мы присутствовали при одной чрезвычайно важной церемонии, да не только присутствовали, но и сами играли в ней определенную роль.

Из предшествующих объяснений с нашими проводниками-жрецами, главным образом, с Алледином, приставленным ко мне, мы знали, что наша участь до сих пор остается еще нерешенной. О нашем прибытии, о всех результатах наших опросов поставлен в известность «совет семи» и сам всемогущий и вечный Санниаси. Может быть, Санниаси уже вынес свой приговор. Но объявлен этот приговор будет нам только в день «кази-макази».

— Так что, — спросил я однажды Алледина, — нас могут осудить на смерть, признав «макази», подлежащими уничтожению?

— Ты сказал, чужестранец! — кивнул головой утвердительно молодой жрец.

— Но, может быть, нас и пощадят, признав нас «кази»?

— Ты сказал! — снова кивнул он головой.

И вот этот день скоро настал.

Признаюсь, с замирающим сердцем шел я за моим проводником, ведшим меня в какое-то особое место по полутемными коридорами. Мы вошли в пещеру, иначе нельзя было назвать помещение, куда мы попали, таким огромным показалось оно мне. В полумгле смутно вырисовывались колонны и статуи, а стены терялись в темноте. Сразу вспыхнуло несколько светильников. Казалось, огонь загорелся по волшебству в нескольких десятках хрустальных ваз, стоявших на мраморных пьедесталах. Какими образом это было проделано, я и сейчас не знаю, но Шарль Леонар, стоявший позади меня, откликнулся насмешливо:

— Фокус номер один. Недурно для начала!

Минуту спустя блеснула молния, раздался громовой удар, и в то же мгновение нашим взорам представилось фантастическое зрелище: мы стояли в центре, а вокруг нас поднимались разноцветные колонны самых причудливых очертаний из мрамора, гранита, лабрадора, алебастра, янтаря, перламутра, золота, серебра, светлой и темной бронзы. Между колоннами находилось множество статуй: крылатые гении, уродливые идолы, полузвери, полулюди, химеры, драконы — все, что только может представить себе человеческая фантазия.

Но не это разнообразие и причудливость форм поразили меня: колонн и статуй было неисчислимое количество. В буквальном смысле слова — миллионы…

Впереди, с боков, позади нас глаз видел все новые и новые ряды колонн, постаментов, статуй. Словно по волшебству, все пространство оказалось заполненным этими изделиями искуснейших мастеров-вулодов… Но где же находились мы? Возможны ли пещеры глубиной и шириной в десятки километров?

— Номер второй! — насмешливо крикнул неугомонный француз. — Подземное царство, или… или оптический кабинет! Видел уже, и не один раз, на ярмарках и на выставках… Нельзя ли освежить программу?

Едва он смолк, как опять раздался громовой удар и буквально в двух шагах от того места, где мы находились, словно из воздуха, выросло нечто странное, нечто призрачное. Это была статуя сидящего на беломраморном троне длиннобородого старца патриархального вида, мастерски изваянная, надо полагать, тоже из мрамора. Первое время я думал, что это, оптический обман. Мелькнула мысль, что это не реальная статуя, а проектирующееся на стене изображение. Но минуту спустя, шагнув в сторону и убедившись, что с изменением точки зрения изменяются и очертания статуи старца, я понял, что она реальная, а не отображение.

— Санниаси, бессмертный, всемогущий, вездесущий вождь Вулоджистана и повелитель вулодов. Преклонитесь, вулоды, пред вашим первосвященником! — прозвучал повелительный голос издали, и вулоды, выступившие из-за колонн и расположившиеся тут и там отдельными группами, преклонились перед своим далай-ламой.

Приняв во внимание то, что преклоняться предписывалось только вулодам, мы сочли излишним следовать их примеру и только с любопытством смотрели на происходящее вокруг нас.

Откуда-то, должно быть, из боковой двери, жрецы и прислужники подводили к подножию статуи нескольких человек. Там были по большей части рабочие, но среди них, как мне показалось, я заметил высокую знакомую фигуру Малека, того молодого воина вулодов, который вел с нами переговоры при взятии в плен.

Когда к престолу таинственного мраморного Санниаси подвели стоявшего впереди других рабочих средних лет мужчину, с боку выступил старый жрец и ровным, спокойным, монотонным голосом стал излагать в коротких отрывистых фразах содержание предъявленных рабочему обвинений.

— Гм!.. Старичок, кажется, исполняет обязанности мирового судьи! — насмешливо заметил Шарль Леонар. — Жрец жалуется на рабочего, заявляя, что тот испортил материал, вытесывая из мрамора какую-то статую. Ищет, вероятно, возмещения убытков…

И в этот момент статуя Санниаси, не шевелясь, открыла уста и произнесла звучным и ясным голосом одно только слово, но это слово наполнило меня ужасом:

— Макази!

Это был смертный приговор несчастному скульптору.

Тот зашатался и упал бы на пол, если бы подбежавшие прислужники не подхватили его. Осужденного увели куда-то, или, вернее, уволокли, потому что он не был в состоянии идти.

— Благодарю покорно! — пробормотал Шарль Леонар. — Говорящая статуя изрекает смертные приговоры с такой легкостью, как мы говорим «здравствуйте» и «прощайте»…

За осужденным рабочим пришла очередь того самого юноши-воина, который состязался со мной на скорость. Насколько я понял, ему вменялось в вину именно его поражение. Он должен был перегнать меня, одного из лучших велосипедистов мира, бегая быстрее, чем я ехал.

Юноша был несколько бледен, но спокоен.

— Кази! — изрекла статуя Санниаси. Молодой воин покраснел, глаза его блеснули, но ни звука не вырвалось из его груди. Он глубоко склонился перед статуей и спокойно отошел в сторону.

Не помню точно, мне кажется, что в тот день была решена участь приблизительно десяти или двенадцати обитателей Вулоджистана, в том числе и двух или трех женщин.

Одни слышали «кази» и уходили в сторону с просветленными лицами. Другим говорилось проклятое слово «макази», и их уводили куда-то жрецы, я думал — в застенки для казни.

«Кази» по большей части произносилось по отношению к молодым людям. Два человека, возраст которых, на мой взгляд, определялся приблизительно в сорок два-сорок три года, услышали смертный приговор. Один из них отнесся к смертному приговору совершенно пассивно, но второй — громко зарыдал, потом истерически захохотал. И, глядя на его лицо, я понял, что он сошел с ума от страха. Его утащили жрецы. Затем прозвучало имя:

— Малек!

Это был вызов статного молодого воина, нашего знакомого.

Он твердым, ровным шагом приблизился к трону Санниаси и остановился, не преклоняя колени перед первосвященником.

Я ожидал, что жрец, игравший роль прокурора, объявит вину Малека, но жрец молчал, и молчал сам Малек.

Потом опять открылись уста Санниаси и прозвучало роковое «макази», слово, осуждающее воина на смерть.

Малек поклонился Санниаси и тем же ровным и спокойными шагом направился к выходу. Жрецы не окружили его и даже не сопровождали.

Не успел я опомниться от изумления и волнения, вызванного чувством симпатии к злополучному Малеку, как прозвучало мое собственное имя:

— Артур Шварц!

Алледин подтолкнул меня, и я остановился перед троном беспощадного Санниаси.

— Кази! — произнесла статуя.

Я был признан заслуживающим не смерти, а жизни… Надолго ли?

— Эдуард Карпентер!

Бедняга Карпентер, полупомешавшийся от страха, забормотал что-то, простирая дрожащие руки к статуе Санниаси.

— Кази!

И жрецы оттащили ко мне Карпентера, дрожавшего всем телом.

— Шарль Леонар!

— К вашим услугами, месье! Только, виноват, одно мгновение…

Шутивший со смертью француз за моей спиной достал из кармана табак и папиросную бумагу, свернул папироску и, пошарив в карманах, как будто ища спичек, не нашел их, а потому при вызове шагнул несколько в сторону, к вазе, испускавшей ровный язык белого пламени, и преспокойно закурил папиросу от священного огня. Затем невозмутимо он обратился к Санниаси и вымолвил чрезвычайно учтиво:

— Я слушаю вас, милостивый государь!

— К…кази! — произнесла статуя.

При произнесении приговора статуя Санниаси все время производила движения правой рукой. Когда он говорил «макази» — рука делала грозный жест, словно поражая осужденного. Произнося «кази», Санниаси протягивал руку вперед, словно благословляя отпущенного с миром.

Когда Шарль Леонар стоял в весьма непринужденной позе перед статуей Санниаси, произошло нечто, заставившее меня побледнеть от испуга: Санниаси вымолвил несколько неуверенно «кази» и протянул руку по направлению к французу. Леонар схватил эту руку и крепко сжал ее своими железными пальцами.

— Мерси, месье! Вы очень, очень любезны!

Я видел, как гримаса боли исказила каменные черты статуи, как болезненно искривились мраморные уста и широко раскрылись глаза, а все тело мнимой статуи, на самом деле живого Санниаси, задрожало. Это была не статуя. Это был сам первосвященник вулодов! И Шарль Леонар едва не раздавил ему пальцы!

Здорово тряхнув еще раз руку корчившегося от боли первосвященника Вулоджистана, Леонар отошел и присоединился к нам.

— Что вы сделали, Леонар? — едва имел силы пролепетать я.

— Я? Разве я сделал что-нибудь особенное? — изумился он, прикидываясь простаком, чуть ли не кретином, — старичок протянул мне руку, и было бы невежливым не пожать ее… Вот и все!

Тем временем, словно мираж, исчезли колонны и статуи, испарился куда-то и сам Санниаси, погасли фантастические лампы в хрустальных вазах на мраморных постаментах.

— Чужестранцы! — сказал Алледин. — Пора покинуть святилище.

— Представление окончено! — в тон ему отозвался неисправимый Леонар.

И мы вышли из храма на открытое место.

Когда я оглянулся, Карпентер, робкий, запуганный почти до потери сознания, спотыкаясь, брел за мной, цепляясь за полу моего пиджака.

Но Шарля Леонара с нами не было. Он где-то отстал, или…

— Где же наш третий товарищ? — с тревогой осведомился я у сопровождавшего нас Алледина.

— Он пошел своим путем! — отозвался жрец. И потом, явно уловив в звуках моего голоса тревогу за судьбу Шарля Леонара, добавил:

— Тебе нечего опасаться за участь твоего спутника. Ведь Санниаси объявил его «кази». Приговор не может быть изменен, иначе как самим Санниаси, а дни «кази-макази» повторяются лишь в определенные периоды. До следующего дня «кази-макази» жизнь каждого из вас гарантирована…

— Даже от несчастных случаев? — криво улыбнулся я.

— От случаев — нет. От смерти от руки жрецов — да, — со своеобразным достоинством ответил Алледин.

— За что осужден на смерть Малек?

— Тайна! «Мару»!

— Ты не хочешь сказать?

— Я не имею права открывать тайну!

— Но ты можешь отвечать на вопросы! Не связано ли его осуждение с нашим появлением в Вулоджистане?

Поколебавшись, Алледин сказал:

— Говорить я не имею права. Но…

— Но кивком головы ты подтверждаешь, что связь между нашим появлением и смертным приговором Малеку имеется? Спасибо! Тайна уже известна нам, так что, собственно говоря, тебе нечего уже заботиться о ее соблюдении. А мы беспокоимся за участь воина, которого привыкли уважать и ценить. Так не оставляй же нас в недоумении и скажи, что случилось, чем провинился злополучный Малек!

— Санниаси лично нашел, что Малек допустил неправильные действия.

— В чем именно?

— Он стоял с тремя другими воинами на форпостах в пустыне, чтобы истреблять «ниобов», черных земляных червей, принимающих образ и подобие людей…

— То есть австралийских дикарей?

— Ты сказал! Ну, и когда вы были взяты в плен, Малек доставил вас сюда, в горы, взяв с собой и всех остальных воинов. А Санниаси думает, что он должен был оставить на форпостах, по крайней мере, одного, а то и двух спутников.

— Чем руководствовался Малек?

— Вы, чужеземцы, показали ему и его товарищам действие огнестрельного оружия. Воины посовещались и признали, что если до форпостов доберутся подобные вам люди с таким же оружием…

— То есть с револьверами и ружьями?

— Да. То тогда одиночному часовому может грозить опасность не только пасть под выстрелами, что было бы не особенно большой виной, а опасность попасть в плен и пытками или хитростью быть принужденным открыть иностранцам тайну существования Вулоджистана.

— А если бы воины оставались вдвоем?

— Один из них мог бы спастись и вовремя дать знать Санниаси о случившемся, чтобы Санниаси мог принять меры! Но если бы Малек оставил на форпостах двух воинов, то не мог бы доставить вас, пленных. Убивая кого-либо из вас, он преступал инструкции. Словом, он предпочел снять весь пост, оставив форпост в пустыне без охраны, и Санниаси за это осудил его на смерть!

— А если бы Малек оставил одного воина, то Санниаси мог бы осудить Малека на смерть именно за это решение?

— Мог бы!

— И это вы, вулоды, называете справедливостью, правосудием?

— Санниаси справедлив! — видимо, несколько смущенно пробормотал жрец. — Он знает, что он делает! Его деяния согласуются с волей Санниа и Индры…

— Или с его собственным расположением духа. Но я не допущу смерти Малека!

— Ты? — удивился молодой жрец.

— Ну, да! Мне нравится этот ваш воин, я нахожу, что он действовал совершенно резонно, и я не позволю, чтобы какой-то прячущийся от всех старик…

— Остановись! Ты говоришь о вездесущем и всеведущем Санниаси!

— Начхать я хотел на этого вездесущего, в которого не верю! А если он слышит мои слова, тем лучше! Пусть знает то, что ему знать необходимо! Довольно играть в прятки, господа вулоды! Ты, Алледин, состоишь членом верховного совета?

— Ты сказал!

— Да. А я тебе еще говорю: ты же состоишь и членом тайного совета, который заседает под председательством вашего Санниаси для решения важнейших вопросов по ночам!

— Кто… кто тебе эту тайну открыл? — побледнев, пробормотал жрец, теряясь и проговариваясь.

— Мои собственные глаза. Наука, которая называется логикой, друг мой! И способность соображать кое-что, не веря в сказки! Но это в сторону! Итак, я вам, вулодам, нужен!

— Ты, господин?

— Да. Я вам нужен для того, чтобы вы научились изготовлять велосипеды, ружья, револьверы, пушки, бронированные автомобили. Пожалуйста, не вздумай опровергать сказанное! Я не поверю, потому что знаю ваши мечты, ваши грандиозные планы! Ну, так вот же: или Малек будет жить, или… Или я размозжу себе голову, но не скажу вам ни единого слова, как что делается… Понял?

— Ты не знаешь, чего ты требуешь, господин! — дрожащим голосом пробормотал жрец. — Право, ты не знаешь, чего ты требуешь!

Алледин все твердил мне на мое требование об отмене смертного приговора Малеку:

— Это невозможно, это немыслимо, чужеземец! Ты не знаешь сам, чего ты требуешь!

Но я упорно стоял на своем и видел, как мало-помалу отвоевываю территорию.

Мой наставник и руководитель начал говорить, что снятие «макази» оскорбит все население, что сам Малек откажется от помилования. Потом речь пошла уже не о том, что Малека нельзя, немыслимо помиловать, а о том, что его невозможно снова объявить «кази».

И я понял, что тут я дошел до границы, перешагнуть которую мне не удастся.

Но если нельзя перешагнуть препятствие, то, вероятно, его можно обойти.

И я предложил следующую комбинацию:

— Малек остается «макази». Это означает, что он не должен жить. Как это понимать? Я понимаю так: не должен жить среди объявленных «макази». Но может жить вне их общества.

Почему нет?

Разве свет клином сошелся? Разве у тех же вулодов нет массы мест вне их родового гнезда, за стенами кратера? Разве они не являются обладателями нескольких маленьких оазисов в пустыне, где расположены отдельные форпосты?

Пусть один из этих маленьких оазисов обратят в подобие «русской страны изгнания» — угрюмую Сибирь — и отправят туда Малека с обязательством никогда не возвращаться в центральный поселок, не вступать в отношения с остальными вулодами.

— Но он сам не согласится на это! — упорствовал Алледин. — Это ведь опозорит его в его собственных глазах!

— Ладно! А правда ли, что ни один вулод не имеет права ослушаться приказания Санниаси?

— Разумеется! Ослушание немыслимо. Ведь Санниаси передает людям волю самого божества…

— Ну, так пускай же Санниаси и передаст Малеку такую волю Индры, Агни, Санниа или кого угодно:

— Малек изгоняется, а в наказание за его прегрешения он осуждается на жизнь в отдаленном оазисе, а не на смерть. Подчинится ли Малек этой воле божества?

— Подчинится, но…

— Стоп! У Малека есть невеста.

— Да! Это одна из молодых жриц богини Санниа, красавица Равиенна.

— Если бы Малек умер, должна ли была бы Равиенна умереть?

— Нет. Они страстно любят друг друга, но они еще не стали мужем и женой. Равиенна — невеста и потому свободна остаться живой.

— Но что она сделает, если Малек умрет?

— Она принесет себя в жертву богине Санниа.

— А если Малек будет только изгнан?

— Она… она, надо полагать, последует за ним в изгнание. Она его любит до безумия…

— Ну, так вот что: пусть же Санниаси изъявит всенародно волю божества, чтобы Малек был только изгнан и чтобы до его смерти с ним вместе в оазисе жили несколько человек рабочих со своими женами и детишками. Постой, Алледин! Я еще не все сказал. Когда Санниаси будет выбирать для отправления в изгнание людей, пусть его перст отмечает имена тех, кто не иначе как в ближайшем будущем подвергся бы обречению на смерть…

Жрец хотел что-то возразить, но сдержался, поклонился мне и сказал вежливо:

— Ты гость наш, и я думаю, Санниаси признает возможным сделать приятное тебе. Я иду!

И он ушел объясняться с вулоджистанским далай-ламой, или, вернее, с главными жрецами: я подозреваю, что сам Санниаси отнюдь не был всемогущим и что настоящими распорядителями судеб Вулоджистана и всех пятидесяти тысяч вулодов были именно товарищи Алледина, семеро главных жрецов, а Санниаси являлся только куклой, пляшущей под их искусную дудку…

Но это меня не касалось. Мне хотелось только спасти Малека и нескольких рабочих.

Да, я учитывал то обстоятельство, что в первое время Малек, воспитанный в традиции беспрекословного подчинения судьбе, да и не только подчинения, а принятия с восторгом вести о необходимости принести себя в жертву кровожадному культу вулодов, будет чрезвычайно огорчен и подавлен отменой смертного приговора и заменой его изгнанием. Он будет чувствовать себя опозоренным и начнет искренно думать, что смерть была бы лучше, чем позор отщепенства.

Но только первое время. И пусть в эти дни он будет проклинать меня.

Зато потом, когда развеется кошмар, когда уйдет этот проклятый гипноз, навеянный на него близостью к Санниаси и его присными, инстинкт жизни, сильный в каждом существе, возьмет свои права, и тогда, быть может, Малек иначе посмотрит на все происшедшее…

Теперь мне оставалось только постараться воздействовать на его невесту, прекрасную Равиенну. Последние дни мы все трое, то есть я, Шарль Леонар и Карпентер, имели известную свободу действий. Нам было только воспрещено входить в непосредственное общение с рабочими и простыми обывателями Вулоджистана, и нас расселили в разных местах. Да если бы позволение это и имелось, едва ли было бы возможно такое общение, ибо только жрецы и воины обладали знанием английского языка. Остальные говорили только по-вулодски, то есть на архаическом языке индусов. Из нас троих только один Шарль Леонар мог бы объясняться с ними, но он скрывал свои знания языка, преследуя какую-то очень важную цель.

Вспоминая, что я несколько раз раньше видел Малека в компании с удивительно красивой молодой девушкой, которая издали меня дружелюбно приветствовала, я сообразил, что эта красавица должна была оказаться невестой воина, той самой Равиенной, которая была мне нужна. Поэтому я немедленно отправился на ее розыски, и мне посчастливилось встретить Равиенну в нескольких шагах от одного из домиков, отведенных мне и моим товарищами в качестве временного жилья.

— Привет тебе, красавица! — сказали я девушке.

— Благодарю тебя, чужестранец! Привет и тебе! — ответила она на довольно недурном английском языке.

— Я слышал, что твой избранник объявлен «макази»?

Лицо красавицы побледнело, глаза померкли.

— Через четырнадцать дней, в день, посвященный почитанию богине Санниа, Малек принесет себя в жертву! — дрогнувшим голосом ответила она.

— А что будешь делать тогда ты? — допытывался я.

— Я? — как будто даже изумилась вулодка. — Я, конечно, последую за ним.

— Но ведь ты же еще не жена ему?

— Но я поклялась принадлежать ему в жизни и смерти! Смерть не разлучит нас, а соединит!

— А не было бы лучшим, если бы вас соединила не смерть, а жизнь?

Прекрасное лицо опять побледнело, на пушистых ресницах проступили слезы.

Тревожно оглянувшись вокруг и убедившись, что нас никто не подслушивает, Равиенна быстро шепнула:

— Но ведь спасения нет и быть не может!

— А если бы я устроил так, чтобы смертный кубок не коснулся уст любимого тобой человека?

Девушка схватила меня за руку.

— Ты можешь сделать это? О, боги! Так сделай же!

— А если это можно сделать только при условии объявления Малека отверженным? Если Санниаси изгонит его из этого края?

Заблестевшие очи померкли, но секунду спустя вновь засияли.

— Пусть так! — зашептала вулодка. — В стране изгнания Малек будет всецело моим! Я заставлю его забыть позор изгнания. Или… или мы умрем оба!

— Так надейся же! Я попытаюсь спасти вас! — сказал я.

В это время вблизи послышались шаги, и красавица метнулась от меня стрелой. Но я никогда не забуду взгляда, которым она одарила меня. И я думаю, что в этот момент бедное существо было очень близко к тому, чтобы счесть меня за небожителя…

Час спустя я увиделся с Алледином.

— Ты требуешь слишком многого, чужестранец, — сказал он, весело улыбаясь, — но Санниаси благ и добр: он милостиво согласился на снятие «макази» с Малека!

— И согласился на поставленные мною условия?

— Никто в мире не может диктовать условий всемогущему Санниаси! Но он по собственному почину идет навстречу твоим желаниям. Он находит, что ссылка Малека и нескольких виновных в мелких прегрешениях рабочих в один из маленьких оазисов в пустыне согласуется с волей богини Санниа… Эти люди будут охранять оазис от черных земляных червей, а может быть, им удастся оживить почву, которая замерла несколько столетий назад, и таким образом они принесут не вред, а пользу Вулоджистану!

— Ну, и отлично! — отозвался я. — Теперь я к вашим услугам и согласен приступить к работам по изготовлению велосипедов, ружей, пушек, всего, что вы с Санниаси только пожелаете. Но мне нужно знать, как вы добываете нигилит! Можешь ли ты показать мне его производство?

— Почему же нет? Это не секрет! — ответил Алледин. — Идем!

И мы отправились знакомиться с производством чудесного икс-металла.

Приблизительно в трех километрах от центрального храма в виде пирамиды находилась конусообразная гора высотой в двести или двести пятьдесят метров. Вершина этой горы была гладко срезана, словно спилена. Еще издали, приближаясь к горе, я увидел, что по ее склонам копошились люди, производившие какие-то работы. Одни тащили тяжести наверх, поднимая их при помощи сложной системы воротов и блоков, другие бережно спускали вниз, к подножию горы какие-то предметы. И там, у подножия конуса, находилось оригинальной архитектуры здание с крышей, которая, словно щетиной, была покрыта бесконечным множеством статуй самых разнообразных форм и величин. Я счел это здание за храм, но потом, видя, как внутрь его втаскивают то статуи, то предметы вооружения вулоджистанских воинов, то мебель и орудия труда, я решил, что это просто-напросто мастерская.

Спрашивать Алледина было некогда, ибо тем временем мы приблизились к цели путешествия, к самой вершине конусообразной горы.

За полсотни сажень до вершины я явственно ощутил совершенно мне незнакомый запах. В нем не было ничего неприятного, но я чувствовал, что мое дыхание становится несколько затрудненными. Явно к атмосферному воздуху тут примешивался какой-то мне незнакомый газ, может быть, даже вредный для человека.

— Что это такое? — осведомился я у сопровождавшего меня жреца.

— Пары «вала». Того самого металла, который ты называешь нигилитом!

— Так, значит, здесь вы выплавляете нигилит?

— Мы выплавляем? Нет! Мы только собираем его! Это дар богини Санниа своим почитателям! Нигилит изготовляется самой богиней или подвластными ей духам недр Земли! Гляди! Вот лаборатория богини!

Мы стояли на краю форменного кратера вулкана. В самом кратере бурлила какая-то расплавленная красная масса, вскипавшая, пузырящаяся, то вздымающаяся почти до самого края кратера, словно намеревающаяся выплеснуть из гигантской чаши на поля и сады Вулоджистана, то снова медленно опадавшая, почти уходящая в недра матери-земли. Над этой чрезвычайно подвижной массой вскипали гигантские пузыри, словно волдыри, и лопались, и тогда огненные брызги летели вверх.

Вокруг все было насыщено розоватым туманом, скрадывавшим очертания, придававшим всем предметам фантастическую и мрачную окраску.

К моему удивлению, я увидел, что над кипящей и бурлящей лавой со стен кратера свисало множество более или менее длинных металлических мостков, на которых находились группы людей. Это были сплошь рабочие. Им было, надо полагать, невыносимо жарко, и потому все они были нагими.

Сотни разнообразнейших предметов висели над лавой на цепях или металлических канатах, и рабочие, обливаясь с ног до головы потом, занимались какими-то странными, на первый взгляд, манипуляциями: они то опускали предметы вслед за опадавшей лавой, то поднимали их, когда лава начинала сама подниматься, и при этом водили из стороны в сторону.

Присмотревшись, я обнаружил, что весь этот маневр сводится к тому, чтобы опустить данные инструменты как можно ближе к вскипающим на поверхности лавы пузырями, причем рабочие старались не давать предметам и лаве соприкасаться. При мне какая-то группа рабочих не доглядела, и одна большая статуя, изображавшая крылатую статую Победы, была облита лавой. В группе рабочих, допустивших эту оплошность, послышался словно стон.

— Макази! — прошептал стоявший рядом со мной Алледин.

— Поясни, друг, в чем тут дело! — обратился я к жрецу.

— Нигилит выделяется из лавы в виде паров, которые могут оседать, как оседает роса на растениях, на всяком предмете, находящемся над лавой. Мы изготовляем все потребные для нас предметы из легкого дерева, из железа, из мрамора или из бронзы и опускаем над лавой. Вот в сущности и все.

Наибольшее количество паров выделяется именно из лопающихся пузырей. Поэтому рабочие должны держать предметы, которые подлежат покрытию нигилитом, именно над пузырями. Когда нам нужно получить не самый предмет, а только сам нигилит, то над лавой свешивают особые доски, и нигилит отлагается на них тонкими плоскими слоями.

Рабочие чрезвычайно утомляются тут: проработав всего десять минут, самый крепкий человек изнемогает. Поэтому они непрерывно сменяют друг друга. После десяти минут дается часовой отдых. В день полагается работать только семь раз по десять минут, и на «огненные работы», как называется добывание нигилита, люди назначаются только на семь лет. После этого срока человек свободен от какой бы то ни было работы на всю жизнь. Но немногие пользуются этой свободой, ибо на второй или на третий год обыкновенно рабочий умирает, иссохнув, как щепка!

— Мало, поди, находится охотников браться за эту дьявольскую работу?!

— Напротив! Люди ждут очереди попасть сюда годами, добиваются этой работы, как высшего счастья!

— Но почему же?

— Да ведь эта же работа в честь богини Санниа! Ну, и кроме того… Скажи, ты не ощущаешь ничего особенного?

Я был вынужден сознаться, что по мере того, как мои легкие пропитывались испарениями из кратера вулкана, мной овладевало странное приподнятое настроение. Трудно описать это состояние. Скажу только, что весь мой организм словно перерождался с чудесной быстротой. Мне хотелось кричать, смеяться, петь, прыгать. Казалось, за спиной у меня вырастают могучие крылья, и само тело становится легким, как воздух. Мне стоит только взмахнуть руками, и я поплыву по воздуху, словно птица…

— Пора уходить! — потащил меня вниз Алледин. — Ты еще не привык к действию паров нигилита, и это может окончиться длительными обмороком. Теперь ты понимаешь, почему люди считают за счастье, когда им позволяют послужить богине, совершая «огненную работу»!

Да, я понимал!

В парах нигилита было нечто одуряющее, было какое-то вещество, близкое к гашишу. Кто дышал этими парами, тот переживал чрезвычайный подъем энергии, близкое к экстазу состояние.

Естественно, что такие переживания не могли дешево обходиться для человеческого организма, а вели к его быстрому разрушению.

Но разве есть в мире такая промышленность, которая не требовала бы жертв от рабочих?!

Я могу насчитать полсотни отраслей промышленности, где рабочие вымирают то от болезни дыхательных органов, то от отравления организма ядовитыми парами. Пойдите на стекольные фабрики, посетите ткацкие, спичечные заводы, погуляйте по мастерским роговых изделий, зайдите на кожевенный двор и тогда вы поймете, о чем я говорю!

И добавьте: там, в мире, рабочие от работы не испытывают физического наслаждения, не переживают экстаза!

Но оставим это!

Итак, я теперь знал, где и как добывается нигилит, тот чудесный материал, обладание которым дало бы неисчислимые блага человечеству…

Теперь оставалось узнать, как он обрабатывается. Можно ли его плавить, точить, паять и так далее, и какие инструменты применяются вулодами для этого?

Но когда я задал соответствующий вопрос моему спутнику, то получил от него категорический ответ:

— Это тайна. И ты никогда не узнаешь ее, потому что ее могут знать только семеро главных жрецов!

— Неужели же они, семь человек, только одни и заняты всяческими работами?

— Им помогают, конечно, рабочие. Но рабочие ничего не знают, кроме чисто механических операций.

— А где ведутся эти окончательные работы?

Алледин показал мне на то самое здание, которое я сначала принял за храм, а потом счел за мастерскую.

— Но я могу получить доступ туда? — спросил я.

— Нет! Никогда! — ответил он тоном, не допускающим возражений.

Мне ничего больше не оставалось, как на время, по крайней мере, для видимости, подчиниться запрету, но потом постараться проникнуть эту самую главную тайну, ибо что означает обладание нигилитом, если не знать, как его обрабатывать?

Отчасти я полагался на Шарля Леонара, который лучше меня умел шнырять по всем закоулкам.

Добавлю, однако, что эта тайна, собственно, единственная из всех тайн Вулоджистана, так и осталась неразгаданной нами…

Обстоятельства сложились так, и в этом нет нашей вины. Впрочем, если бы мы раскрыли и эту тайну, кто знает, какую пользу могло бы принести это знание человечеству, если принять во внимание…

Но прочь, прочь мрачные мысли! Может быть, еще все уладится, все пойдет на лад и кончится счастливо для нас и для человечества!

Итак, я продолжаю свое повествование.

В тот же день приставленный ко мне Алледин отвел в мое распоряжение место, выбранное мной для сооружения предположенных мной мастерских и пригнал целую армию рабочих всех категорий. Я приступил к сложным работам. Первым делом надо было позаботиться о сооружении двигателей. Для этого я использовал силу падения воды одного маленького, но мощного водопада, вырывавшегося из недр гор и падавшего в долину. Потом надо было запастись порохом. Для пороха нужна сера, она имелась, уголь — его можно было добыть без труда. Вопрос, имелась ли селитра, тоже нашел удовлетворительное разрешение. Когда у нас появился порох, все горные работы, и без того шедшие очень быстро, ибо вулоды работали великолепными, хотя, конечно, и примитивными инструментами из нигилита, пошли еще быстрее. Одновременно с созданием построек для мастерских я занимался изготовлением сложных станков, пригодных для многих работ. Станки эти сооружались из железа, которое покрывалось слоями нигилита.

В работе мне помогал Нед Карпентер, который за это время совершенно прижился в Вулоджистане и был очень доволен собственной участью. Как-то однажды он пришел на работу в сопровождении молодой, хорошенькой женщины, с которой обращался, на мой взгляд, несколько излишне фамильярно.

— Что это за женщина? — спросил его я.

— Надайа! — крикнул он женщине. — Поди сюда, моя душа! Познакомься с мистером Шварцем! Надайа — моя жена, мистер Шварц! Как же, как же! Нас повенчали уже неделю назад. Она славная хозяйка, моя женушка, и мы заживем душа в душу!

— Вы женились, Нед? — в полном изумлении пробормотал я.

— Разумеется, сэр! Самым законным порядком! Сначала какой-то мистер жрец бормотал над нами все, что полагается, а потом нас записали в книги и выдали нам номерки… Посмотрите!

И он протянул мне какой-то жетон, на котором были изображены две сплетшиеся руки.

Тут я припомнил, что легкомысленный Шарль Леонар много раз заявлял мне, что и он скоро женится, только хочет жениться, не на простой вулодке, хотя бы касты из воинов или даже жрецов, а на одной из двадцати восьми храмовых жриц, посвятивших свою юность служению богине Санниа.

Я принимал все это за шутку, но теперь поверил.

— Женитесь и вы, мистер Шварц! — приставал ко мне Карпентер. — Нет, право, почему вам оставаться бобылем?! Господи Боже мой! Да тут столько писаных красавиц!.. Выбирайте любую, вам отдадут ее без всяких разговоров… А что касается самих девушек, то есть на счет того, захотят ли сами девушки, то, мистер Шварц, будьте уверены: только пальцем махните, сотня прибежит! Надоели им, надо полагать, их собственные вулоды хуже горькой редьки, и они на нас смотрят, как на божков…

Я насилу отделался от бесцеремонного Карпентера. Его слова расстроили меня, разбередив старую, сочившуюся несколько лет кровью рану в моем сердце…

Дело в том, что в дни моей молодости я любил одну девушку. Это было там, на родине, в Германия. Она была дочерью одного англичанина, женившегося на немке. Алиса, так звали эту девушку, была хороша и добра, как ангел, и бедна, как… как не знаю, что.

И я был беден, и мне приходилось изо всех сил бороться за кусок черствого хлеба…

Но я выбивался в люди. Я рассчитывал, что еще полгода, самое большое — год, и я смогу сделать предложение Алисе, вырвать ее из когтей отца, которого я считал если не негодяем, то совершенно беспутным пьяницей и паразитом.

И вот меня подстерегло страшное горе: Алиса исчезла.

Я узнал, что ее отец буквально продал ее. Она была так хороша и так беззащитна!

Я кинулся на поиски, но единственное, что я узнал, Алиса была увезена куда-то за границу, в другую часть света. Она пропала без вести…

Но что вспоминать об этом?

Чтобы отделаться от мыслей, навеянных на меня разговором с Карпентером, я отправился поболтать с Шарлем Леонаром.

Французу, как и нам, нашлось дело у вулодов.

Что именно делал Шарль Леонар, я точно не знал. Но скоро узнал…

Еще приближаясь к зданию, которое походило на наш ипподром, я услышал крики команды, топот ног, отбивающих такт.

Потом все умолкло, и до меня донесся голос француза:

— Теперь, милостивые государи, маленькое упражнение. Давагаси! Попробуй расшибить меня кулаком! Да, пожалуйста, не стесняйся!

Секунду спустя словно стон вырвался из десяти грудей.

Я вбежал в помещение, где проделывались какие-то таинственные упражнения и предполагалось расшибить голову француза увесистыми кулаками какого-то Давагаси. И я увидел странную картину: молодой, атлетически сложенный воин, по-видимому, противник Шарля Леонара, лежал, почти уткнувшись лицом в песок арены, а сам Леонар выкручивал его руку. А зрители этой странной картины, молодые вулоды из касты воинов, смотрели с изумлением на поражение своего гиганта-соплеменника французом, который казался пигмеем по сравнению с ними.

— Что вы делаете, Леонар? — крикнул я.

— А, это вы, Шварц? Добрый день! Что я делаю?

Только что вывихнул руку этому парню.

— Зачем?

— Даю маленькую лекцию, и больше ничего, мой милый Шварц! Может быть, и вы хотите попробовать счастье в борьбе со мной?

Разумеется, я не имел ни малейшего желания воспользоваться предложением Шарля Леонара и испытать на себе, как приятно, когда тебе производят вывих руки или перелом ребер.

Француз не очень огорчился моими отказом, и весело крикнул молодым воинами вулодов:

— Ну, чья очередь теперь?

— Моя! — отозвался какой-то юноша.

— Так начинаем!

— Берегитесь, чужестранец! Со мной вам будет потруднее справиться, чем с моими товарищем!

— Попробую! — откликнулся Леонар.

Новый противник француза подкрадывался к нему по-кошачьи, потом пошел на Леонара и одновременно нанес моему приятелю удар, которым мог бы уложить быка.

Я невольно вскрикнул: мне показалось, что Леонар, получивший удар прямо в висок, покатился безжизненными трупом.

Но через секунду я убедился, что Леонар просто-напросто отскочил от своего противника.

Что же было с вулодом?

О, с ним случилось нечто совершенно неожиданное!

Взмахнув огромным кулаком с невероятной силой, они нанес удар по воздуху, и, естественно, на мгновение потерял устойчивое равновесие своего могучего тела. А Леонар подстерег именно это роковое мгновение и совершенно легкими толчком в поясницу послал гиганта пахать носом песок арены.

Ошеломленный, одуревший гигант лежал, уткнувшись лицом в песок, и, когда поднялся, надо было видеть его бараньи глаза!..

Третий вулод, попытавшийся вступить в состязание с Леонаром, попытался задушить француза в своих медвежьих лапах, но сейчас же поплатился за дерзость: вскрикнул сдавленным голосом, раскинул могучие руки, шатаясь, сделал два или три шага и потом, совсем обессилев, опустился на песок. Его лицо было бледно, глаза мутны, на лбу выступил пот, а на губах показалась пена.

— Вы убили его, Леонар! — крикнул я встревоженно.

— Пустяки! Просто у него занялся дух. Ну, может быть, ему придется дня три растирать себе живот и ставить горчичники на спину, но, уверяю вас, он этим и отделается!

— Но что вы делаете с ними? Как вы ухитряетесь колотить их?

— Джиу-джитсу, мой милый. Джиу-джитсу, и больше ничего!

— Что за зверь это?

— И вовсе не зверь, а японский способ борьбы.

— Вы знаете японский способ борьбы?

— О, мой бог! Мало ли что я знаю, мистер Шварц?! Каждый человек должен что-нибудь знать! Но то, что я вам показал, в сущности, это чистые пустяки. Я ведь не мог прибегать к приемам высшего порядка.

Например, не мог же я применит способ, как убивать человека, слегка нажав пальцем на один мускул. Или как перешибают, скажем, голенную кость легким ударом ребра ладони… Впрочем, в день богини Санниа, кажется, мне придется-таки изувечить парочку этих милых парней! Жрецы обещали, что для этого эксперимента они предоставят мне нескольких «макази».

— И вы будете перебивать их ребра или голени?

— А что? Да ведь все равно же это будут «макази»! Как только я с ними расправлюсь, их ввергнут в геенну огненную, и их страдания прекратятся!

— О, Леонар, Леонар! Опомнитесь!

— Да ну? Вас, кажется, обуревает сентиментальность, Шварц? Вы относитесь отрицательно к этим фокусам?

— Хороши фокусы над живыми людьми! — с горечью вымолвил я.

— Если это вас так огорчает, то, пожалуй, я откажусь от производства опытов! — равнодушно отозвался француз. — Но, Шварц, делаю это только в угоду вам, а отнюдь не во имя каких-то принципов. Тем более, что, согласитесь сами, тут вся жизнь построена совершенно не на тех основаниях, на которых она построена у нас. Приглядитесь и вы увидите, что между мной и вулодами есть одна очень важная точка соприкосновения. Какая именно? Ну, я думаю, что и им ужасно надоело жить. Поэтому они удивительно легко, да не только легко, а прямо с удовольствием расстаются с жизнью и отправляются в гости к своей богине.

— Им вбивают в голову презрение к жизни, а вы…

— А я сам себе вбил в голову то же самое! — подхватил мои слова француз. — Но тут идет речь не о причинах явления, а о самом явлении… Но бросим этот разговор. Ребята! Сегодняшний сеанс уже закончен. Кто пожелает, чтобы я ему вывихнул руку или ногу, прошу пожаловать завтра! А теперь до приятного свидания!

Вулоды, к которым была обращена эта речь, поторопились покинуть ристалище. Уходя, они увели двух своих товарищей, пострадавших при схватке с непобедимым французом, и унесли третьего.

— Ну, говорите, Шварц! — обратился ко мне Леонар, когда мы остались одни.

Я в кратких словах передал ему все, что разузнал о строе жизни в Вулоджистане, о нигилите, способе его добывания, — словом, обо всем. Признаюсь, больше всего Леонара заинтересовал мой рассказ об участи объявленного «макази» Малека и его невесты.

— Клянусь, Шварц, в ваших жилах течет-таки кровь средневековых рыцарей! — похлопал он меня по-приятельски по плечу. — И вы сентименталист первой руки, право! Но ваш поступок имеет оттенок романтизма, и это мне нравится. Кстати, я и сам по существу должен был бы заниматься сейчас поэзией: писать стишки «к ней», «к луне» и так далее!

— Почему?

— Увы, я влюблен, мой дорогой Шварц! Я безумно влюблен!

— Вы, Леонар?

У француза в голосе звучали предательские нотки. Он, должно быть, трясся от сдерживаемого хохота. В нем дрожала каждая жилка, в глазах вспыхивали и гасли искорки.

— О, да, я влюблен! — становясь в театральную позу, твердил он фальшивым голосом. — Она… Ну, та, которая покорила мое сердце, это не смертная женщина, небесное создание, идеал красоты, цветок из райского сада, пестрый мотылек с поэтической душой!

— Перестаньте, Леонар!

— Хорошо, я перестану, если вам этого хочется! — согласился он покорно.

Но и это было притворством. Он был не человеком, а дьяволом. И он все время играл.

Помолчав минуту, он продолжал:

— Собственно говоря, нам осталось два пути, Шварц!

— Вы это о чем?

— А о способах выполнения нашей задачи! Предварительные отношения с вулодами нами завязаны. Теперь надо идти дальше. Вы не слепы и не глухи. Вы должны понимать, что можно тут сделать. Ясно, что мы не можем рассчитывать на какое-нибудь соглашение с Санниаси и его шайкой. Сюда, в Вулоджистан, надо прислать целую армию, конечно, с пушками, пулеметами, с бронированными автомобилями, со всякой чертовщиной. Армии придется осаждать Вулоджистан, прокладывать себе дорогу сквозь толщу скал, — словом, совершить гигантское предприятие, которое, разумеется, под силу не какой-нибудь хотя бы и чертовски богатой частной компании, как ваш «Кэннинг и Компания», а разве только целому государству. Да и то, надо признаться, что по естественным условиям местности, пустыня, скалы, нигилит и так далее, даже сама Англия при нынешнем состоянии мировой техники еще не может проникнуть в Вулоджистан.

Ей придется подождать, покуда она соорудит целый воздушный флот. С воздушными крейсерами и броненосцами, отчего нет? Этот флот явится сюда, не обращая внимания на пустыню, обстреляет Вулоджистан, швыряя динамитные бомбы с высоты, уничтожит добрую половину наших милых вулодов, наведет на остальных панику, и тогда добьется обладания страной. Но все это музыка далекого будущего…

— Но вы сказали, что есть и другие способы!

— Не способы, а один способ! Впрочем… Впрочем, я еще не пришел к окончательным выводам. Я работаю, работаю. Но я еще на полдороге. К счастью, мне ведь удается слышать многое, чего вы слышать не можете: я понимаю речи вулодов, которые, не подозревая этого, болтают при мне, не опасаясь… Кое-что я уже наметил и даже пытаюсь действовать в известном направлении. Но покуда об этом ни слова. Слишком рано.

Скажу только, мой милый Шварц: обратите ваше благосклонное внимание на одно обстоятельство: тут жизнь существует не только на Земле или внутри зданий, но и под землей и в стенах. Поймите, в самих стенах. Тут изрыто все, буквально все. И везде и всюду — тайные ходы, переходы, подъемные мосты, перекидывающиеся через пропасти, потоки, могущие быть направленными не по руслу а, скажем, по садовой дорожке.

Вы видите эту колонну? Ну, она внутри пуста, как ствол тростника. Там имеется винтовая лестница. И она ведет на самый верх. И в теле статуи Победы может помещаться часовой, наблюдающий за порядком на площади.

Мы стоим на полу. А там внизу? Там — подвал. Под ним — другой подвал.

Заприте меня в этой комнате, и через час я выйду возле вашей мастерской. И выйду из брюха крылатого сфинкса, стоящего там. Понимаете, Шварц? Зарубите это у себя на носу и молчите. Но вы уже уходите? До свиданья, дружище! Помните же: надо ждать. Я тоже работаю, и, может быть, что-нибудь выйдет. Но, повторяю, я только на полдороге, хотя, признаться, сделал уже дьявольски много. И, знаете ли, что мне помогает в этом деле? То, что я влюблен, безумно влюблен! Моя милая вулодочка с голубыми глазами и льняными кудрями, прекрасная, как ангел небесный, ужасно облегчает мне мою задачу. Она любит меня, эта милая девочка, и ей так хочется поболтать со мной, а это так трудно. Ну, и она поневоле показывает мне кое-что, кое-какие пути и кое-какие секреты этой шайки шарлатанов.

— Не сверните себе шею в этой авантюре! — угрюмо вымолвил я и, пожав руку Леонара, побрел к себе домой, где меня ждали мастера вулодов.

По дороге мне пришлось задержаться: со мной встретился Малек.

— Чужеземец! — вымолвил он, подходя ко мне. — Скажи, чем я оскорбил тебя?

— Ты — меня? — изумился я.

— Да. Скажи, чем, я навлек на себя твою ненависть? За что ты обрек меня на невыносимый позор? Ты снял с меня клеймо «макази», но я обращаюсь в изгнанника…

Я не знал, что ответить этому славному малому.

Постояв немного, он глубоко вздохнул, понурив голову, и побрел пробормотав:

— Впрочем, ты хотел мне добра! Я не виню тебя! Пусть боги будут так же милостивы к тебе, как они немилостивы ко мне!

Я долго смотрел вслед молодому воину.

Уже тогда, когда я был у порога моего жилища, откуда-то из кустов вынырнула прекрасная Равиенна.

Девушка змейкой скользнула мимо меня, но на лету успела шепнуть мне два слова пламенной благодарности и поцеловать мою руку, которую я не успел вовремя отдернуть.

Слава богу!

По крайней мере, одно существо в этом мрачном царстве изуверов и их жертв чувствовало себя счастливым, избавившись от смерти с моей помощью!

С этого времени и вплоть до нового дня «кази-макази» или, правильнее сказать, до «дня богини Санниа», когда должны были совершиться казни всех признанных «макази» в последнюю аудиенцию Санниаси, я работал без устали и без отдыха, и мне было почти некогда делать наблюдения над жизнью вулодов. Но все же кое-какие полезные сведения я приобрел. Прежде всего, я втихомолку занимался опытами с нигилитом. Точнее выразиться, я пробовал обрабатывать нигилит нигилитом же и выяснил, что старый нигилит оказывается значительно крепче, чем нигилит, так сказать, молодой. Таким образом я, мне кажется, отчасти разрешил загадку, раскрыл так ревниво оберегаемую вулодами тайну их мастерских.

Но, когда настал этот роковой день, признаюсь, все вылетело у меня из головы.

Ровно две недели спустя после того, как мы были объявлены «кази», то есть заслуживающими быть оставленными в живых, а многие из вулодов всех категорий — «макази», то есть подлежащими смертной казни, состоялся кровавый праздник.

Вулоды называют эти праздники «днями богини Санниа». Я же назвал бы их лучше и определеннее днями душегубства, днями массового кровожадного, зверского помешательства.

Судите сами.

С утра весь город вулодов был украшен цветами, и все население облеклось в праздничные одежды.

Около полудня все население стеклось к храму Санниа, беспощадной богини Адского Потока. Нас троих привели туда же и впустили внутрь храма, поместив в какой-то ложе. Через минуту толпы вулодов заполнили внутренность огромного храма, заняв места на ступенях колоссального амфитеатра.

Когда все разместились, загрохотал гром, засверкали молнии, или, правильнее сказать, последовал ряд вспышек магния, знакомого жрецам Вулоджистана не хуже, чем нашим фотографам; над ареной заклубился густой дым, поднимавшийся из почвы. Дым рассеялся, и я увидел, что в центре арены пола уже не было. Он был сдвинут в сторону. И теперь передо мной была пропасть, русло огненного потока лавы. Только здесь и там над потоком висели выдвижные мостики.

Загремели трубы, загрохотали большие барабаны, и жрецы привели к мостикам около двух десятков человек, среди которых я сразу опознал всех тех злополучных вулодов, коих постигло признание «макази».

По данному одним из жрецов сигналу эти несчастные взошли на мостики, и один вслед за другим стали сбрасываться в Адский Поток, мгновенно пожиравший их тела.

Иные просто сбрасывались с высоты в поток лавы, другие делали сальто-мортале. Одни погибали молча, другие, свергаясь в пропасть, радостно кричали что-то, посылали, по-видимому, приветствия остающимся в живых.

Толпа отзывалась на эти крики бурными аплодисментами, словно тут не погибали ужасной смертью люди, а исполнялись замысловатые номера циркового представления.

Гармония, впрочем, была нарушена двумя жертвами.

Первый диссонанс внес тот самый рабочий «макази», который помешался еще при осуждении. Он бессмысленно смеялся и нестройным голосом пел песни, но не хотел прыгать в огненную бездну. Тогда один из жрецов сильным толчком в грудь сбил его с ног. Сумасшедший упал на помост. Тот же жрец сбросил его в бездну ударом ноги в бок. И я от души пожалел, что безумный не увлек за собой в бездну своего палача.

Минуту спустя подошла очередь броситься в бездну молодой и красивой девушке. Она неверными шагами прошла по мосту до края, остановилась, дико вскрикнула и, закрыв лицо руками, попятилась. Жрецы как-то прозевали это, и их жертва проскользнула назад в толпу, где были ее родственники, ее друзья. Я ждал, что они, эти близкие осужденной ни за что на гибель девушки, сомкнутся вокруг нее, спасут ее. Но как жестоко ошибался я! Как плохо знал я этот проклятый род человеческий! Десятки рук протянулись к искавшей спасения девушке. Миг — ее подняли на воздух и, словно котенка, швырнули в поток лавы…

А кругом ревела толпа, выражая свое негодование, свое презрение к существу, отказавшемуся подчиниться бессмысленному, преступному приговору проклятых фарисеев, жрецов, этих лицемерных палачей!

— Скажите, о, скажите мне, что это все — одна декорация! — со стоном схватил я за руку Леонара.

Но тот угрюмо ответил мне:

— К сожалению, нет, не декорация! Люди действительно погибают на наших глазах. Но мы ничем не можем помешать им.

— Это ужасно! Это отвратительно! — твердил я.

— Да, не из приятных зрелищ, — пожал плечами Леонар. — Но что же делать? Сидите смирно, Шварц! Все кончено! Сейчас начнется другой, и, должно быть, более интересным номер.

В самом деле, как только погиб последний из «макази», жрецы объявили, что сейчас богиня Санниа во плоти покажется своим верноподданным.

Мгновенье спустя от находившейся прямо против нас стены храма над огненным потоком словно отвалилась круглая шайба и повисла над лавой на петлях. Из образовавшегося в, стене отверстия с молниеносной быстротой выдвинулся мостик. И я увидел существо, лежавшее на этом мостике. Господи!

За что Ты прогневался на меня? Почему Ты не дал мне ослепнуть раньше?

Зачем Ты привел меня в это проклятое тобой место, в этот Ад земной!

Я увидел ясно то существо, которое возлежало на мостике над бездной. До половины — человек, вторая половина — тело животного. Голова, лицо, плечи, руки, грудь — прелестной женщины. Остальное — тело тигрицы.

Но не это поразило меня. Не это, словно мечом, вонзилось в мое сердце!

Нет!

Я узнал это бледное, но прекрасное лицо. Я знал эти чистые голубые глаза, эти алые уста, эти тонкие, нежные белые руки.

Это была Алиса Барлоу, моя пропавшая без вести невеста.

Дрожащими руками выхватил я из кармана мой бинокль и впился взором в это фантастическое видение.

Но нет, ошибки не было, не могло быть! Это была Алиса, или… или ее призрак?

— Ловко сделано! — не замечая моего волнения, пробормотал Леонар. — Такой номер имел бы громадный успех на любом театре. Но что с вами, Шварц? Отчего вы стонете?

— Вы думаете, это мистификация?

— Разумеется! Разве вы не видели на наших сценах живых сирен? В сирены годятся только хорошо сложенные женщины, обе ножки которых прячут в мешок, изображающий чешуйчатый хвост сирены. А тут ноги и часть туловища этой милой дамы спрятаны в половинке чучела бенгальского тигра, а к плечикам приделаны крылья.

У меня отлегло от сердца.

Но минуту спустя произошло нечто, что совершенно смутило меня.

Дело в том, что снизу, из потока лавы, вырвался клуб огнистого дыма и полуженщина, полутигрица поднялась; я видел, как исчезли черты милого лица, как чудная женская головка превратилась в голову тигра. Животное, хлеща себя по бокам длинным гибким хвостом, разинуло пасть, облизываясь красным языком, зарычало и прыгнуло назад. Шайба с грохотом захлопнулась вслед за настоящей тигрицей.

— Это не она! Это не Алиса! — в отчаянии кричал я. — Это какое-то чудовище! Ради бога, скажите мне, что все это значит, Леонар? Ведь я видел, я узнал ее! Это была Алиса!

— Какая Алиса?

— Моя… моя невеста, пропавшая без вести три года назад! Клянусь, я не могу ошибаться!

— Почему нет? Каждому человеку свойственно ошибаться, дорогой друг! Но я, пожалуй, могу допустить мысль, что эта девушка действительно попала сюда. Я и раньше питал кое-какие подозрения, порожденные разговорами с моей невестой. Эту дурочку, конечно, морочат, как и всех окружающих, как пытаются морочить и нас с вами, Шварц, разными фокусами. Мастера, большие мастера в этом деле господа жрецы Вулоджистана!

Но что касается превращения девушки в бенгальскую тигрицу, то, Шварц, обратите ваше внимание на следующее обстоятельство: превращение произошло под покровом темноты, так сказать. Когда дымное облако скрыло на мгновение девушку от наших взоров, крак! — и девушку заменили настоящим тигром. Проделано это артистически, но все же это только фокус! Не смотрите на меня, Шварц, такими дикими глазами! Дело осложняется, признаюсь. Вы, должно быть, ошалеете, и мне придется думать о том, как бы вас повенчать. Да еще с кем? С ее божественностью, самой богиней Санниа!

Но стоп, стоп, мой друг Шварц!

Теперь многое и очень многое становится мне понятным!

Так вот почему ежедневно кто-нибудь объявляется «макази»!

У жрецов имеется один, может быть, два, может быть, десяток тигров-людоедов. Сами вулоды — вегетарианцы: насколько мы с вами знаем, во всем Вулоджистане нет ни единого животного. Ни коров, ни лошадей, ни собак. Птицы объявлены «табу», их убивать запрещено. А тигров вегетарианцами никак не сделаешь. Они требуют мяса, непременно свежего и сочного мяса. И господа шарлатаны в жреческих тогах являются поставщиками мяса для тигров, но какого мяса — человеческого.

— Пфуй, какая гадость! Нет, надо что-нибудь придумать, и я придумаю, или… или пусть меня слопают эти самые тигры!

— Но подождите, Шварц! Теперь начинается новый номер программы. Посмотрим, посмотрим! Ага! Мы увидим атлетические упражнения моих молодых питомцев!

В самом деле, пол над огненным потоком снова сомкнулся, на арену выступили молодые вулоды из касты воинов, которые и принялись за разнообразнейшие физические упражнения, как то: бег взапуски, прыганье, метание копий, примерный бой на мечах и так далее.

По временам лилась кровь, но это не привлекало ничьего внимания.

За вулодами пришла очередь Леонара.

Увлеченный созерцанием атлетической борьбы вулодов, я как-то не обращал внимания на остальное. Как-то случайно подняв глаза, я задрожал всем телом: опять над ареной, с боку ее, на постаменте полулежала та же самая сказочная фигура — полуженщины-полутигрицы. В бинокль я видел, какими до безумия печальными, тоскующими глазами глядела «богиня Санниа» на атлетов, на Леонара. Почти не сознавая, что делаю, я перепрыгнул барьер, отделявший меня от арены, на которой уже возился Леонар, показывая пораженным вулодам действительно удивительные вещи: он двумя пальцами скручивал довольно толстую железную пластинку в трубку, он, казалось, легким ударом ребра ладони сшибал стальные штанги, словно тростинки, и так далее. Но не это влекло меня.

Я хотел пробраться как можно ближе к полуженщине-полутигрице. И это мне удалось.

И когда я стоял возле постамента, на котором возлежала «богиня Санниа», я услышал жалобно молящий девический голос, прошептавший мне по-английски слова:

— Чужеземец! Именем Неба умоляю тебя, помоги мне! Спаси меня, кто бы ты ни был! Я бедная девушка, которую заставляют играть роль кровожадной богини. Но я не хочу, не хочу…

В это время Алледин прибежал ко мне и поторопился увести меня с арены, на которой показывал свои фокусы Леонар.

Я шел за жрецом, спотыкаясь, чувствуя, что мое сердце готово разорваться.

А толпа вулодов криками удивления и восторга выражала свое одобрение выходкам Леонара, который совершенно вошел в роль циркового атлета…

Со времени праздника богини Санниа прошло около полугода, а мы все еще оставались в Вулоджистане.

Мне очень редко приходилось видеться и говорить с Шарлем Леонаром, и, право, временами я совершенно отказывался понимать его поведение.

Он и всегда отличался странностями, а теперь, казалось мне, чудил больше, чем когда-либо.

— Я болен, я очень болен! — уверял он меня при встрече, хотя я ясно видел, что он здоров и силен. — Вы не верите мне, Шварц? О, как огорчает меня это недоверие. Но я в самом деле болен, и ваши же друзья-жрецы пичкают меня лекарствами, производя надо мной всяческие эксперименты, покуда остающиеся без результатов. Спросите у них, правду ли говорю я! Однажды я даже лежал в их больничке, так сказать, под наблюдением. Видите, насколько все это серьезно?

— Но в чем же выражается ваша болезнь?

— Неврастения, мой дорогой друг. Удивительно интересная форма неврастении, которая, как вам известно, чрезвычайно любит фантазировать. Например, я страдаю бессонницей ночью, а днем сваливаюсь и засыпаю на два или три часа. Потом, я не могу провести двух ночей подряд в одном и том же месте. Нет, право же!

Что вы смотрите на меня таким странным взглядом? Вы вспомните цыган? Разве они не одержимы страстью кочевать, странствовать в течение всей их жизни?

Ну, и я подвержен теперь той же страсти к бродяжничеству. Бедные жрецы выбились из сил, стремясь при помощи лекарств, массажа, кровопусканий и прочей медицинской ахинеи побороть эту страсть к бродяжничеству, но болезнь моя упорна, друг мой Шварц! И я все странствую, странствую…

— Вы попросту морочите всем головы, Леонар! — бесцеремонно отозвался я. — Не знаю, для какого черта только придумали вы эту, именно эту, комедию!

— Когда бродяжничаешь да при этом смотришь на все окружающее внимательно, мой милый Шварц, то всегда узнаешь что-нибудь новое. Или, по крайней мере, то, что новым является для тебя. Ну а узнав кое-что, начинаешь комбинировать. И, в конце концов, из этих комбинаций может вырасти… маринованный гриб или… или то, что называется, мой друг Шварц, освобождением!

— Освобождением? — вне себя воскликнул я. — О Леонар! Ради всего святого, не шутите этими вещами!

— Что с вами, Шварц? — удивился француз. — Разве и вы мечтаете о том, чтобы освободиться, уйти отсюда? Вот уж никогда не предполагал, что вы так соскучились здесь! Ведь вы, кажется, хорошо чувствуете себя в ваших мастерских, среди изготовленных вами машин и станков, командуя целой армией рабочих, повинующихся вам беспрекословно и не помышляющих ни о пресловутой «восьмерке» — восьмичасовом рабочем дне, ни о прибавке вознаграждения, ни о праздновании Первого мая, ни о стачках и забастовках…

— Скажите, о, скажите же, Леонар: вы придумали что-нибудь? Я измучен! Я истосковался в этой тюрьме, среди этих кровожадных тиранов и их жертв. Я только тогда вздохну свободно, когда уйду далеко отсюда!..

— И когда богиня Санниа, или, правильнее, та голубоглазая английская мисс, которая в совершенстве играет роль богини, станет миссис Шварц?

— Откуда вы знаете?..

— О Господи! Правда, вы не пожелали почему-то поделиться со мной вашим секретом. Но, Шварц, я же вам говорю, что бродяжничество, бессонница — все это удивительно расширяет кругозор…

— Стоп! Я сегодня пришел к вам, чтобы рассказать вам кое-что. Но раньше, чем рассказать, я хочу проделать один опыт. Можете ли вы запереть свои двери и никого не впускать в течение, скажем, двух часов?

— Разумеется! Сейчас — обеденный перерыв, и я частенько запираюсь на два часа, чтобы без помехи проделывать свои вычисления и делать чертежи. А что вы хотите сделать?

— Я? Представьте, я тоже намерен проделать кое-какие вычисления и набросать парочку чертежей…

Француз, сделавшийся серьезным, замкнул двери моего жилища, потом вытащил из кармана листок папиросной бумаги, Я подумал, что он собирается снова устроить какой-нибудь фокус. Но, взглянув на листок, он спрятал его в карман, принялся обходить мое жилище размеренными шагами, в то же время внимательно осматривая стены.

В одной из внутренних комнат моего дома он остановился пред большим шкафом, в котором я хранил данную мне жрецами одежду и кое-какие инструменты.

— Не можете ли на минуту очистить шкаф от всего этого хлама? — спросил он меня.

— Вы не в прятки ли хотите играть? Думаете, что в шкафу можно спрятаться?

— А почему нет? Игра в прятки, милый друг, — одна из лучших игр, которые только придуманы человечеством. Но шкаф уже свободен? Так! Дайте-ка мне этот топор! Раз, два…

Леонар двумя ударами прорубил тонкую деревянную стенку шкафа. Обнаружилась каменная стена моего жилища.

Дом стоял на скате пригорка, был, можно сказать, врезан одной стороной в толщу скал, так что задние стены представлялись попросту откосом скал.

— Или я ни на что не гожусь, — бормотал Леонар, — или это находится именно здесь. Дайте-ка мне лом, Шварц!

— Вы хотите выбить нишу в скале? — удивился я.

— Нечто в этом роде. Отойдите-ка в сторону! Я начинаю!

Два, три, десять ударов в стену. Леонар бил и вверху, и внизу, и с боку. И вот слух уловил особенность звуков, получавшихся при ударе в известных местах.

— Там — пустота, Леонар! — воскликнул я.

— Разве? — отозвался он насмешливо, нанося свирепый удар ломом по стене. Осколки камня брызнули во все стороны, лом пробил отверстие, и я увидел, что там, за разбитой стеной, находится подобие погреба или пещеры.

— Но, ради бога, как вы, Леонар, узнали, что к моему жилищу ведет какой-то подземный ход? — спросил я.

— Отчасти — моя страстная любовь к Ариадне научила меня многому, отчасти, повторяю, моя неврастения, создавшая во мне страсть к бродяжничеству… Видите, Ариадна… Но я, кажется, говорил уже вам, что мою невесту, одну из жриц богини Санниа, зовут так?

Собственно, по-вулодски ее имя Аридниа. Но это не совсем благозвучно, и я перекрестил Ариднию в Ариадну.

Ну, таки вот избранница моего сердца обитает в храме богини Санниа, и только один день в неделю, и то не больше как на три часа может отлучаться из храма.

А если люди страстно любят друг друга, то могут ли они примириться с перспективой в течение целой недели не видеться?

Ну, Ариадна сказала мне, как я могу в известные часы пробираться по подземными, конечно, секретными ходам, поблизости к обиталищу, если не самой богини, то ее жрицы-весталки. Там, собственно, имеются семь дев, обреченных на безбрачие. Но, Шварц, если бы вы только знали, с какой охотой все они, эти весталки по принуждению, улепетнули бы из своего заточения и обзавелись бы возлюбленными?

Представьте, они покровительствуют моим отношениями с Ариадной. Может быть, питают надежду, что я приведу когда-нибудь с собой женихов и для них самих…

Словом, я получил доступ в храм богини Санниа.

Могу теперь поделиться с вами массой сведений.

Во-первых, это не храм, а самый настоящий театр с массой бутафорских принадлежностей и приспособлений, делающих честь господам вулодам, или, правильнее, касте жрецов.

Но вместо того чтобы болтать, предлагаю вам, пользуясь свободным временем, сделать небольшую подземную прогулку. Я покажу вам, надеюсь, кое-что поинтереснее.

— А если нас откроют во время нашей прогулки?

— Убьют, конечно! — засмеялся весело Леонар. — Но нам не надо только допускать больших неосторожностей, и дело будет в шляпе. Стойте! Я не сказал вам, как я открыл, что ваше жилище может сообщаться с подземными помещениями храма.

Суть в том, что вся почва Вулоджистана — это полное подобие пчелиного сота. И даже с медом, по крайней мере, в некоторых ячейках. Я говорю хотя бы о ячейках, занятых семью весталками и двадцатью одной кандидаткой в жрицы. Это целый летучий эскадрон настоящих красавиц…

Ну, шляясь по ночам по этим подземным коридорам и расспрашивая мою Ариадну о ходах и выходах, я узнал много интересного. Между прочим, я установил, что в старые годы каста жрецов была гораздо многочисленнее, что самих посвященных было не семьдесят семь, как теперь, а около трехсот. И все они принимали активное участие в, так сказать, подземной жизни. Тогда подземелья использовались куда шире, чем теперь, когда посвященных насчитывается только семьдесят семь.

Суть, видите, в том, что тут однажды, а может быть, и не однажды свирепствовала какая-то эпидемия, и множество жрецов вымерло. Мне кажется, я даже угадываю причины, породившие эту эпидемию. Разумеется, причины самые прозаические, и прежде всего неопрятность, нечистоплотность этих господ.

Ну-с, так вот, с тех пор число посвященных уменьшено донельзя, да и огромное большинство посвященных только в известных случаях спускается вниз. Таким образом масса прежде утилизировавшихся подземных помещений теперь заброшена, в них никто и никогда не заглядывает. Их перестали своевременно ремонтировать, поддерживать в порядке. А в результате известная часть коридоров и малых пещер находится в невозможном состоянии: потолки обрушились, стены обвалились, проходы завалены. Во многих местах я буквально только проползал, а кое-где не мог вовсе проникнуть.

Но, знаете ли вы, Шварц, что и в самой жизни вулодов наблюдается нечто аналогичное.

Вы не разговариваете с рабочими. У вас нет времени на болтовню? А я ведь считаюсь за идиота, за кретина!

Я все болтаю, болтаю…

Конечно, к рабочим меня не подпускают. Зато я болтаю с вулодами касты воинов. И кое-что я сделал! Прежде всего, изучил весь подземный город. Один ход, по моему мнению, примыкал к вашему жилищу. Я явился, чтобы проверить это предположение, и, как видите, доказал, что не ошибался…

— Постойте, Леонар! Вы поманили меня надеждой на освобождение. Но скажите же, каким путем оно возможно?

— Я и сам пока это еще как следует не выяснил. Но я ищу, я ищу… Подождите до следующего очередного праздника в честь богини Санниа. Может быть, вы что-нибудь увидите. А пока предпримем маленькую увеселительную экскурсию по подземному муравейнику!

Я последовал приглашению Леонара, и мы около часу пробродили по подземным галереям.

Признаюсь, не будь со мной верного и опытного руководителя в лице Леонара, отличавшегося прямо-таки сверхъестественной способностью всюду ориентироваться и с первого же раза запоминать ходы, мне никогда не удалось бы выбраться из этого форменного лабиринта, в котором заблудился бы и сам Минотавр.

Мы то поднимались, то спускались, то шли под высокими сводами, то проползали по каким-то узеньким щелям. Иной раз мы могли дышать свободно совершенно чистым воздухом, через минуту буквально задыхались от зловония, чувствовали себя одурманенными, близкими к гибели.

И вот мы добрались до какого-то тупичка.

— Дальше нет ходу! — сказал я.

— Разумеется, нет, — ответил хладнокровно Леонар. — Но отсюда, вон, сквозь эти щели в толще скалы, можно видеть кое-что прелюбопытное! Присмотритесь и скажите, не видите ли вы, Шварц, чего-нибудь знакомого?

Я присмотрелся и с трудом удержался от восклицания удивления.

Суть в том, что я сейчас сквозь довольно широкую щель мог наблюдать хорошо знакомую мне картину — ложе Адского Потока, Врата Мира, знаменитый Мостик Испытания.

А, главное, я мог наблюдать сам поток.

И, представьте себе мое удивление, ничего адского в нем не было. Это был самый обыкновенный, правда, несколько бурный поток. Текла в его ложе отнюдь не лава, а самая обыкновенная вода.

— Ну, что? Как вам нравится? — тронул меня за локоть Шарль. — Подождите немного! Сейчас тут начинается репетиция.

В самом деле, я видел, как по Мостику Испытаний с деловитым видом перебегали туда и сюда толпы вулодов из касты храмовых рабочих. Они перетаскивали с места на место разнообразнейшие предметы, какие-то машины.

— Устанавливают своеобразный волшебный фонарь. Видите? — шептал француз.

Я поглядел в указанную им сторону и увидел там группу жрецов, занимавшихся установкою гигантского прожектора.

— Смотрите же, смотрите! — говорил мне Леонар. — Сейчас они прорепетируют всю сцену! Прожектор будет давать фантастическое «адское» освещение всего пейзажа. Вон находятся мехи, при помощи которых из труб будет валить клубами дым. А вон чисто театрального устройства машина, воспроизводящая гром. А вон из этого отверстия вырывается в надлежащий момент пламя, чтобы пожрать жертву, требуемую злокозненным Агни, то есть самими почтенными жрецами.

— Но, Леонар, ведь жертва действительно свергается в волны потока!

— Так что же из этого? Жертва падает, при падении погружается в воду, понятно, теряет сознание. Всплывает она вон там, за углом. Там вы можете видеть специальное приспособление для вылавливания сетями этих жертв. А знаете ли вы, что потом происходит с ними?

Их относят в особое помещение, чтобы потом швырнуть в клетку бенгальских тигров!

Не содрогайтесь, пожалуйста!

Всего тигров у жрецов имеется семь штук взрослых и дюжина тигрят. Препорядочная семейка!

Они выдрессированы на диво, но… но с аппетитом пожирают злополучных «макази».

Не могу разгадать, каким образом вулоды обзавелись тиграми чистейшей бенгальской породы. Может быть, это было в незапамятные времена, когда сами вулоды приплыли к берегам Австралии и привезли с собой парочку королевских тигров, так что нынешние тигры являются попросту потомками прежних. Но факт налицо: тигры имеются, некоторые особи их породы играют, как мы знаем, известную роль в религиозным культе вулодов.

Вообще, надо вам сказать, это целая гора хитросплетений, это Монблан хитроумной лжи, а все направлено, как вы уже однажды сами изволили выразиться, к тому, чтобы держать в полном повиновении стадо баранов, называемое народом.

Но подождите, господа жрецы, господа фокусники и шарлатаны! Может быть, конец вашего царствования гораздо ближе, чем вы думаете! Но идемте дальше, Шварц! Мне все же хочется повидаться с моей прелестной невестой Ариадной, которую я страстно люблю!

— Вы в самом деле любите молодую вулодку?

Леонар закатил глаза, прижал руку к сердцу.

— О, как я люблю тебя, райское создание! — принялся он декламировать.

— Вы обманываете девушку! — сказал я. — Морочите ей голову. Вы просто-напросто сделали ее орудием своих дьявольских планов, ничуть не любя ее!

— А если и так? — засмеялся он вызывающе.

— Это бесчестно!

— Разве? А честно, Шварц, со стороны вулодов взять нас в плен, держать в тюрьме и… и готовить нас в качестве лакомого блюда для бенгальских тигров?

Успокойте вашу взволнованную совесть!

Ну, разумеется, я не влюблен в мою весталочку, хотя она — премилое существо. Я, признаюсь, морочу ей хорошенькую головку. Но это не разобьет ее сердечка. Тем больше, когда придет час освобождения, я постараюсь захватить Ариадну в далекие края, где она, выйдя из тюрьмы, увидит множество себе подобных и без труда найдет какого-нибудь парня, которого полюбит всерьез.

Но идемте же! Сейчас вы увидите мою невесту.

Действительно, через несколько минут, выбравшись в какой-то широкий пустынный коридор, мы встретили статную, красивую девушку в живописном, блестящем костюме жриц Вулоджистана. Это и была Ариадна, прибежавшая сюда на тайное свидание с Леонаром с риском подвергнуться за это смертной казни.

При виде девушки Леонар припал на одно колено, простирая к Ариадне руки. Ариадна, в свою очередь, разыграла маленькую комедию, как будто совсем не ожидала, что встретит здесь Леонара. Она делала вид, что испугана, оскорблена, негодует, но все это, как я заметил, было не больше, как девичьей шалостью. Действительно, можно было от тоски с ума сойти в этом мертвом царстве, среди чудовищных статуй и мумиеобразных старцев-жрецов. Действительно, каждое еще живое существо могло наделать каких угодно эксцентричностей, лишь бы скрасить тоску пребывания в подземном лабиринте!

Влюбленные, не обращая внимания на мою близость, осыпали друг друга ласками, шептались. Я не подслушивал их речей, но до моего слуха доносились слова Ариадны:

— И ты сделаешь меня королевой? Да? О боги! Это будет восхитительно!.. А сама Санниа? Что будет с нею? Она и днем, и ночью мечтает о твоем товарище, который строит машины…

Речь шла обо мне и об Алисе. Может быть, Алиса узнала меня? Она мечтает о том часе, когда я приду, чтобы освободить ее?

Минуту спустя Ариадна с кокетливой улыбкой вырвалась из объятий Леонара, послала мне воздушный поцелуй и исчезла за поворотом коридора.

— Пора уходить и нам! — потянул меня за рукав Леонар.

— Скажите, что вы узнали об… Алисе! — молил его я.

— Очень немного! — отозвался он. — Девушка действительно попала сюда совсем еще недавно. По-видимому, раньше она побывала в руках темнокожих аборигенов в качестве пленницы. Собственно говоря, все объясняется, разумеется, самым естественным образом. Должно быть, она жила на какой-нибудь уединенной станции, подвергшейся нападению аборигенов, и там попала в плен. Затем сами туземцы, кажется, это были те самые полумифические «братья смерти», обрекающие себя на борьбу с пришельцами, нарвались на передовые посты вулодов, были поголовно истреблены, а девушка доставлена сюда и теперь принуждена при церемониях в честь богини Санниа разыгрывать роль богини. Но мужайтесь, Шварц! Может быть, мы вырвем ее из рук шарлатанов, жрецов и отдадим вам.

— Что значат вопросы Ариадны, сделаете ли вы ее королевой, Леонар?

— Глупости! У девочки просто закружилась голова. У нее имеется явная склонность к необузданной фантазии, ну, она и выдумывает всяческую ерунду…

— Вы что-то скрываете от меня!

— Очень многое, — сухо ответил француз. — И знаете, почему? Потому что вы — слишком принципиальный человек. Вы можете мне испортить великолепную игру, в которой ставкой служит наша жизнь!

Да! И жизнь и свобода!.. Но идемте же!

Стойте! Заглянем еще в этот тупичок. Отсюда иной раз тоже можно наблюдать преинтересные картины. Ба, кстати! Не узнаете ли вы этого субъекта?

— Малек! — вырвалось у меня невольное восклицание.

Да, сквозь отверстие в стене я видел часть какой-то подземной мастерской, слабо освещенной факелами из нафты, и там, посреди многочисленных рабочих — статного рослого красавца-вулода, моим заступничеством избавленного от смертной казни. Теперь он был уже не в латах, а в костюме рабочего, но на его лице я не мог прочесть выражения горести и тоски. Напротив! Его взор с любовью следил за мелькавшей здесь и там стройною женской фигурой. То была его Равиенна…

— Как видите, Леонар, жрецы надули-таки вас! — сказал мне Леонар. — Они уверили вас, что они отправили Малека и Равиенну в изгнание, в какой-то оазис, а вместо того запрятали их в подземелье… Но подождем, подождем, господа! Последнее слово еще не произнесено…

Француз отвел меня в мое жилище и потом покинул меня, отказавшись отвечать на вопросы, которыми я его осыпал.

— Ждите праздника в честь богини Санниа! — твердил он упрямо, посмеиваясь.

И я не знал, шутит он или говорит правду.

Время до праздника в честь Санниа прошло для меня в беспрерывной работе. Если бы я знал, что эти мои строки наверняка дойдут до внешнего мира, может быть, я описал бы ход работ подробнее, ибо с технической точки зрения там было много любопытного. Но… еще раз — я должен спешить, спешить.

В общем, я добился того, что мог фабриковать все, что желали получить от меня вулоды, то есть велосипеды, хотя и не с дутыми, а с плотными шинами. Шины я выделывал из материала, сходного с каучуком. Материал этот вулоды называют «кхава». Получается он из сока одной разновидности австралийской акации. Сок этот обрабатывают следующим образом…

Но я опять увлекаюсь мелочами, а впереди у меня есть еще так много, о чем рассказать, а времени в моем распоряжении так мало!

Словом, я принялся изготовлять велосипеды. Их требовалась тысяча штук, и изготовляли их из нигилита. Они должны были служить вулодам для странствований по пустыне в их предполагаемом походе на мир.

Само по себе разумеется, велосипеды эти были гигантских размеров, соответственно росту воинов Вулоджистана, и в то же время были легки, как перышко.

Затем я приступил одновременно к изготовлению ружей, точнее сказать, магазинов по модели Винчестера и револьверов системы Маузера.

Порох я изготовлял в массах, и при произведенных мной испытаниях этот порох оказался весьма недурным.

Я уверен, что, повозившись, добился бы изготовления бездымного пороха, но вулоды довольствовались простым.

Литье пушек я откладывал до того времени, когда будут сооружены новые специальные мастерские и установлены изобретенные мной особые сверлильные и строгальные станки.

В моей работе мне очень помогал Нед Карпентер, который чувствовал себя в своей стихии, потолстел, приобрел замашки старшего мастера и покрикивал на подчиненных ему вулодов, а иногда награждал их и подзатыльниками.

С Леонаром мы виделись очень мало: он тоже был занят по горло, и, как я узнал, его занятия состояли в преподавании воинам Вулоджистана военных наук, как-то: фортификация, рытья траншей, минных работ, наступления сомкнутым и рассыпанным строем, глазомерной съемки и т. д.

По всем сведениями, получавшимся мной, вулоды не на шутку готовились в свой фантастический поход на мир и намеревались отправить первую армию через несколько месяцев. Мы же должны были остаться в Вулоджистане по-прежнему в качестве инструкторов, чтобы обучать новые и новые отряды, готовить оружие и боевые припасы. Словом, мы были обречены навеки оставаться пленниками вулодов.

Но не об этом мечтал неукротимый Шарль Леонар!

День богини начался, как начинались с давних времен подобные дни. Разница с прошлым была, может быть, только в одном: за последнее время жрецам, я слышал это от моего любезного руководителя, Алледина, кажется, умнейшего из вулодов, их Меттерниха, приходилось все чаще и чаще считаться с проявлениями греховности их паствы. В чем было дело, точно не знал никто, но число ослушаний и проступков росло, и соответственно этому росло количество объявлений «макази».

В общем, ко дню богини Санниа, когда должно было совершиться массовое принесение в жертву ослушников, включая женщин и детей, насчитывалось около двухсот человек — небывалое количество.

В назначенный час их всех привели толпой в храм богини Санниа. Обычным порядком проделывались все фокусы, обязательные церемонии, и все шло гладко, но только до известного момента, именно до тех пор, пока не настало время сбрасывать осужденных в фальсифицированный Адский Поток.

По ритуалу, каждому казнимому жрецы предлагали традиционный вопрос:

— Приготовился ли ты идти к всемогущей богине Санниа?

На это давался ответ:

— Да!

Затем следовал второй вопрос:

— Идешь ли ты в лоно богини?

И опять должен был следовать ответ:

— Да!

И вот к краю пропасти подошел первый очередной осужденный. Это был средних лет, чрезвычайно мускулистый рабочий с бронзовым лицом, по-обезьяньи длинными крепкими руками и кривыми ногами.

Он остановился перед жрецом.

— Приготовился ли ты идти к богине Санниа? — прозвучал вопрос жреца, развеянным взором оглядывавшего целую толпу «макази».

— Нет! — прозвучал резко и грубо ответ рабочего.

Это было до того неожиданно, что Жрец совершенно машинально произнес и второй вопрос:

— Идешь ли ты в лоно богини?

— Сам иди к черту! — ответил рабочий, и его кулак нанес страшный удар в висок жреца. Последний рухнул на помост и скатился в Адский Поток.

— Макэль! Макэль! — неслись отовсюду испуганные крики. — Мятеж! Бунт!

Один из немногих присутствовавших воинов, сообразив наконец, в чем дело, кинулся на зачинщика мятежа, того самого рабочего, который только что ударом железного кулака отправил на лоно богини Санниа одного из народных мучителей, но рабочий выхватил из складок своего одеяния длинный и острый нигилитовый меч и со страшной силой вонзил его в незащищенное латами из нигилита горло воина. Последний выронил свой меч и упал, как пораженный громом.

А тем временем везде и всюду в храме поднимались фигуры рабочих и невольников, со сверкающими мечами и копьями в руках. Жрецы падали один за другим, сраженные насмерть.

Побоище разыгрывалось с невероятной быстротой.

Едва я успел подумать, что мятежники все же вскоре окажутся перебитыми спешившими с разных концов вооруженными латниками, как вдруг загремели ружейные и револьверные выстрелы, засвистели пули, поражая воинов и жрецов.

Я не мог опомниться от изумления, не мог сообразить, как могло выйти что-либо подобное? Ведь наши собственные ружья и револьверы служили нам моделями в мастерских, а решительно все изготовленное мной оружие хранилось в цейхгаузах и выдавалось только на время производства воинских упражнений, а потом отбиралось у воинов и у тех рабочих, которые тоже за последнее время образовывали особый отдельный отряд.

Мое изумление возросло до последней степени, когда после первого нестройного залпа вдруг пророкотал оглушительный гром, всегда предвещавший появление верховного владыки вулодов, Санниаси.

Стена разверзлась, показался, словно висящий в воздухе, золотой трон Санниаси, на троне…

Шарль Леонар!

И у него на голове была сияющая алмазами драгоценная митра, в зубах — дымящаяся папироса, под мышкой он держал массивный, усыпанный алмазами и рубинами жезл — символ неограниченной власти над Вулоджистаном, а в руках великолепный штуцер.

— Смирно! — заорал он неистовым голосом. — Я, Санниаси, ваш глава и повелитель, повелеваю вам прекратить скандал!

Все замерло. Потом десятитысячная толпа разразилась бурными криками восторга. Люди вскакивали со своих мест, простирали руки к новоявленному Санниаси, орали:

— Санниаси! Новый Санниаси! Милосердный и великий Санниаси!

В это время кто-то выпалил по показавшемуся из бокового прохода жрецу. Пуля просвистела мимо моего уха. Затем… Затем что-то щелкнуло меня по затылку, и я упал, теряя сознание.

— Ну, как вы поживаете, Шварц? — услышал я участливый и вместе с тем чуть насмешливый голос Шарля Леонара.

Я с трудом открыл глаза и огляделся вокруг. Все, что я видел, было совершенно незнакомо мне.

Я находился в обширных, богато убранных покоях с резным потолком, с задрапированными шелковыми и парчовыми тканями стенами, с множеством мозаичных картин фантастического содержания и еще более фантастическими статуями.

— Пожалуйста, не притворяйтесь, что вы убиты, Шварц! — продолжал тем же насмешливым голосом Шарль Леонар, бесцеремонно усаживаясь рядом со мной. — Вы получили здоровую шишку на затылке, и это правда. Пуля ударилась о стену и, падая, щелкнула по вашему черепу. Но этот череп сделан из отличной немецкой кости, и, кроме шишки, никаких следов. Вам решительно нет ни малейшей надобности притворяться убитым. Тем более, что тут есть уже одна персона, разумеется, женского пола, которая истомилась, не веря, что вы живы…

— Алиса! — прошептал я.

— Я здесь, дорогой Артур! — отозвался взволнованный голос, и надо мной склонилось прелестное юное лицо любимой мной девушки.

Разумеется, я пожелал узнать, что случилось. Объяснения мне давал сам Шарль Леонар, или новый Санниаси.

— Ничего особенного не случилось! — говорил он спокойно и ироническим тоном. — Маленький скандал и больше ничего. Мы устроили по всем правилам сценического искусства пронунчиаменто, или маленькую революцию. Прежний Санниаси свергнут с престола, а так как нелепо оставлять престол свободным, ибо сейчас же нарождаются претенденты, то я попросту объявил себя Санниаси, и народ признал меня своим владыкой.

— Но переворот был подготовлен? Вы устроили заговор?

— О, совсем маленький заговорчик! Я, видите ли, учитывал психологию людей, бил на известные стороны. Главным образом, я утилизировал тлевшее под пеплом чувство недовольства рабочих этими беспрерывными казнями под предлогом «макази». Покуда вулоды не знали о существовании внешнего мира, они мирились с институтом «макази». Но я шепнул одному, другому из осужденных «макази», что, собственно, умирать прежде времени нет никакого резона, ибо есть, и кроме Вулоджистана, еще достаточно уголков на Земле, куда отлично могли бы переселяться те, которым тут не хватает места. Ну, добрые люди ловили мои слова на лету, питались ими, как манной небесной, запоминали, распространяли между своими. И они проявили удивительную выдержку: в заговоре участвовали сплошь все рабочие и половина «запасных обывателей», а как вы знаете — жрецы и воины, их верные слуги, ни о чем и не подозревали до последнего момента. Только усилившееся число объявлений «макази», вызывавшееся ростом мелких проступков, указывало на то, что население находится в тревожном настроении, волнуется, нервничает. Жрецы рассчитывали успокоить население смертными казнями, но, разумеется, только подливали масла в огонь.

— Много жертв?

— О, наоборот, совсем мало. Гораздо, неизмеримо меньше, чем можно было ожидать: два десятка воинов, отказавшихся сложить оружие и признать меня за Санниаси, ну, половина жрецов из непримиримых. Вот и все!

— Но как же так вышло?

— Нашему делу помогло вмешательство вашего приятеля, мистера Алледина. Да, кстати: как вы думаете, много ли времени вы, Шварц, пролежали пластом?

— Не знаю! Час? Или, может быть, полтора?

— Почти полсуток! По правде, признаться, я уже начинал работать над программой торжественных похорон моего лучшего друга, погибшего за дело свободы. Я даже набросал конспект надгробной речи, которой почтил бы ваш прах…

Но шутки в сторону! Сердечно рад, что вы раздумали отправляться на лоно Санниаси или куда там еще и вернулись к жизни. Во-первых, вы будете мне здесь очень и очень нужны. Моя супруга, королева Вулоджистана, известная вам прекрасная Ариадна, и та осведомлялась, как я смогу обойтись при управлении Вулоджистаном без вашей помощи… Кстати: вы когда-то спрашивали, что значат слова Ариадны, требовавшей от меня торжественной клятвы, что я ее сделаю королевой?

Надеюсь, теперь ее слова вам уже понятны?

Надо вам сказать, что милая девочка пошла на удочку: ей чрезвычайно понравилась вскользь высказанная мной идея — сделать ее, Ариадну, королевой, для чего, само по себе разумеется, я сам должен был стать повелителем Вулоджистана.

Теперь Ариадна страшно занята: она готовится к торжествам коронации и придумывает себе соответствующий костюм.

По совести скажу, что в революции она сыграла очень видную роль. Это была, так сказать, моя главная точка опоры…

Ну, что же? Из девочки выйдет королева хоть куда…

— Но, Шарль, вы не досказали, как все произошло, и что делал Алледин! Неужели и он участвовал в заговоре?

— О, нет! Но он очень умный человек, и этим все сказано.

Мы организовали заговор таким образом.

Днем общего восстания должен быть день богини Санниа, потому что именно тогда только можно захватить сразу всех жрецов и главнейших военачальников касты воинов в самом храме, а не разыскивать их и брать поодиночке в их норах. Я заранее обучил многих рабочих управляться с огнестрельным оружием, ибо без него, разумеется, латники расправились бы со всеми нами в полчаса. Когда началась длящаяся часами церемония, часть оставшихся вне храма рабочих вместе с женщинами разграбили цейхгауз и притащили ружья и револьверы в храм. Стража, как и полагается, зевала, не подозревая о возможности вспышки восстания, да еще где! Ведь в святилище раньше входили со страхом и трепетом…

Ну, я взял на себя арест Санниаси. Почтеннейший джентльмен, как я и предполагал, оказался форменным живым автоматом: он от старости давно уже выжил из ума, и если бы жрецы не подсказывали ему его речей, то он не знал бы, что «кази», а что «макази». Я его арестовал без всякого труда, но, признаюсь, один из часовых и парочка жрецов, подвернувшихся мне под руку в тайных коридорах подземного храма, больше никуда не годятся. Разве только вы, Шварц, сделаете из них хорошие чучела.

— Вы их убили?

— Что-то в этом роде… Но слушайте дальше!

Когда я в качестве наследника сверженного Санниаси взывал к прекращению побоища, далеко не все было покончено и, вероятно, побоище продолжалось бы. Разумеется, мы одержали бы, в конце концов, верх, но успех грозил достаться нам ценой крови. И, конечно, мы были бы вынуждены поголовно истребить всех жрецов и всех воинов. Вы же знаете, что это очень храбрые люди, они не сдаются, а умирают, словно древние спартанцы…

Но Алледин сообразил все это, выскочил из какой-то норы, стал на балконе рядом со мной и принялся трубить в священный рог Санниаси, который пускается в ход в исключительно важных случаях. Звуки рога требуют под страхом смертной казни полного молчания для выслушивания возвещаемой устами жрецов воли богини Санниа.

Толпа притихла, оружие опустилось, а Алледин поторопился признать меня истинным Санниаси и в пламенной речи воззвал к народу, призывая его повиноваться мне, новому Санниаси…

Словом, Алледин — мой союзник и друг, мой первый министр. Да, кстати! Должен объявить вам новость, которая едва ли покажется вам приятной: часть жрецов заперлась в одном здании возле вулкана, ну, там, где обрабатывается нигилит, и, когда мы попробовали штурмовать здание, проклятые фанатики взорвались при помощи какого-то снадобья.

Словом, здание со всеми машинами для обработки нигилита погибло. Это печально!

— Все-таки, я думаю, я сумею хоть отчасти обрабатывать нигилит! — отозвался я.

— Тем лучше! Значит, потеря не так велика, как я думал. Но довольно болтать, Шварц! Не забывайте, пожалуйста, что я король! Я — неограниченный повелитель всех вулодов мужского и женского пола. С правом жизни и смерти над всеми, в том числе и над вами. На этом основании я заявляю вам: потрудитесь отлежаться и поскорее выздоравливайте, чтобы помогать мне. В противном случае я объявлю вас «макази» и отправлю в лоно богини Санниа!

Но я думаю, что уход вашей невесты заменит вам всяческие лекарства, и потому спокоен за вашу участь.

Сам же я отправлюсь на экстренное заседание законодательного собрания для немедленной выработки Органического статуса, или Основных законов.

Вы увидите, какую восхитительную Конституцию я выработаю для обожающих меня моих верноподданных! Прелесть! Я думаю сначала применить так называемую систему просвещенного деспотизма. Когда самосознание у вулодов разовьется, я, разумеется, пойду навстречу духу времени и модернизирую Конституцию в соответствии с развитием моего верного народа. И так далее.

Словом, впереди масса ужасно интересной работы.

По крайней мере, я искренно надеюсь, что вся эта комедия с Конституцией и прочим не осточертеет мне через несколько дней.

Но там дальше видно будет!

Покуда же отлеживайтесь, поправляйтесь, ешьте, пейте, побольше спите, поменьше волнуйтесь!..

В сущности вы, Шварц, должны, чувствовать себя счастливым: вы нашли любимого человека, которого считали навеки потерянным; из простых смертных вы стали министром общественных работ и сенатором Вулоджистана. Да, да!

Я учредил уже сенат из семидесяти семи сенаторов, и вы стоите в списке в качестве несменяемого президента, а Карпентер — ваш заместитель.

Об остальном будет время переговорить после.

— Стойте, Шарль! — закричал я.

— Называйте меня Санниаси, мой друг! — улыбнулся он и, поклонившись Алисе, исчез… законодательствовать.

И опять я не знал, что такое этот человек. И я не знал, издевается ли он над вулодами, надо мной или…

Или над самим собой.

Будь проклят тот час, когда я связал свою судьбу с судьбой Шарля Леонара! Будь проклята моя слабость, заставлявшая меня подчиниться ему, делать все, что он хотел! Если бы он был нормальным человеком, то, думаю, из этого не вышло бы ничего особенно дурного. Но ведь он был помешанным. Вне всяких сомнений, это было так!

Дьявольски умным, адски хитрым, но помешанным был этот странный человек, этот потомок берсеркеров и конквистадоров, со стальными мускулами и отравленной ядом атавизма кровью в жилах!

И как мастерски он заставлял всех подчиняться ему и как морочил он всех!.. Нет, в его душе сидел настоящий дьявол, издевавшийся над всем и над всеми!..

И что толку жаловаться? Я должен спешить, чтобы закончить мое повествование. Может быть, мне осталось жить всего несколько часов. Может быть, я не успею даже досказать все, что считаю необходимым.

Когда я оправился, жизнь Вулоджистана уже вошла в нормальную колею.

Признаюсь, Леонару удалось нанести страшный, едва ли не смертельный удар всему строю жизни вулодов.

Первым делом он познакомил все население от мала и до велика, включая и воинов, и женщин, со всеми фокусами жрецов, со всеми этими феерическими освещениями, подделками Адского Потока, со способом производить бутафорский гром и бутафорскую же молнию при помощи вспышек магния.

Народ вулодов узнал, как убивали его детей, чтобы человеческим мясом кормить ручных тигров.

Тысячи любопытных днем и ночью, по очереди, осматривали все механизмы, все машины, при помощи которых жрецы в течение многих столетий, быть может, тысячелетий, нагло морочили людей, проделывая свои мошеннические «чудеса» с превращениями, исчезновениями и т. д.

Святая святых вулодского культа, центральный храм в пирамиде, был открыт для всех желающих, и толпы вулодов кочевали по многочисленным камерам храма, по подземным коридорам.

Особенное негодование вулодов вызывало ознакомление с мошенничеством, проделывавшимся при обращении невинного подземного ручья в страшный Адский Поток.

Если бы Леонар не объявил неприкосновенной жизнь уцелевших при революции жрецов, то народ растерзал бы их всех. Пришлось поставить сильную стражу, которая на первых порах и охраняла жрецов и их семьи. Но одну неприятность жрецам все-таки пришлось испытать: их заставили работать наравне со всеми смертными. Их женщины перестали рядиться в пестрые ткани, покрытия, словно чешуей, драгоценными камнями. Теперь им давалось из государственных депозитов такое же одеяние, какое получали жены рабочих и рабов.

Вообще все привилегии, все титулы и чины были отменены, за исключением немногих должностных. Механизм управления, построенный на выборном начале, отличался демократизмом и крайней простотой. Везде и всюду Леонар провел идею самоуправления; участия в решении государственных дел всего населения. Это было совсем не трудно, имея в виду приблизительно одинаковый уровень образования всех вулодов и их незначительное число.

Сам Леонар отменил все государственные церемонии, не пользовался ни единым из приемов старых Санниаси, а жил как самый простой обыватель, даже как будто щеголяя своей простотой.

Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что тут он погрешил против оригинальности и сильно подражал примеру Наполеона Бонапарта в первые годы карьеры этого великого авантюриста.

Зато в пользу красавицы Ариадны, первой королевы Вулоджистана было сделано исключение: ей предоставили право рядиться с умопомрачающей роскошью, что она и проделывала, бедняжка, без зазрения совести, потешая этим Шарля.

Словом, государственный переворот в Вулоджистане оказывался чрезвычайно удачным, и всем оставалось только радоваться. Но я по лицам многих замечал, что особой радости никто не испытывает. Люди ходили, словно во сне, робкие, растерянные. Они зачастую производили впечатление, как будто потеряли нечто драгоценное и ищут потерянное, и не находят, и сами не знают, что, собственно, потеряно…

— Смотрите, Леонар! — говорил я французу. — Вы одним смелым ударом уничтожили религию этого народа. А что вы дали вместо разрушенных верований? Чем вы заменили старых развенчанных идолов? Народ попросту тоскует…

— Глупости! Просто не создалась еще привычка обходиться без комедий… Но за этим дело не станет! — отвечал он.

— Неужели же вы, Леонар, в самом деле, рассчитываете окончить свою жизнь в Вулоджистане? — задал я как-то вопрос французу.

По-видимому, мой вопрос не был для него неожиданным.

Он посмотрел пытливым взором мне в глаза.

— Вы тоскуете по родине, Шварц? — спросил он глухим голосом.

— Не по родине в прямом смысле слова, но по жизни среди людей, а не вулодов! — ответил я откровенно.

— А разве вулоды не люди?

— Может и так, но они живут в стороне от остального мира. Вулоджистан — тюрьма. Огромная тюрьма, помещения которой снабжены не только комфортом, но даже и роскошью. Но тюрьма все же остается тюрьмой, и я мечтаю о том часе, когда я отсюда вырвусь! А вы?

— Я? Я тоже кое о чем мечтаю, дорогой мой Шварц. Но мои мечты немножко пошире, чем ваши.

— Объяснитесь!

— Очень охотно! Видите ли, если вы мечтаете об уходе из нашей тюрьмы для себя лично, то я мечтаю о том, чтобы дать выход из тюрьмы для всех, кто только пожелает!

Вы удивлены?

Напрасно!

Вспомните, что мной в качестве диктатора отменена смертная казнь. Вулоды — люди, как люди. Природа дала всем живым существам заповедь плодиться и размножаться. Смертность тут крайне низка. Рождаемость выше среднеевропейской. Значит, население скоро возрастет до такой степени, что страна не будет в состоянии прокармливать известную часть. Вулоды познают все ужасы голодания, по крайней мере, отдельные слои общества.

В создании этого явления виноват я, как отменивший законы жрецов, при помощи которых наши приятели умело регулировали численный состав населения.

Ну и я чувствую себя нравственно обязанным создать, так сказать, нормальный клапан. Я хочу сблизить Вулоджистан с остальным миром. Я хочу открыть дорогу для всех, чтобы излишек населения мог беспрепятственно уходить из Вулоджистана.

Это дело, которое требует времени. Конечно, пресловутый нигилит здесь сыграет свою роль. Но, повторяю, нужно время…

— А не мечтаете ли вы о чем-то другом, Леонар?

— О чем именно? — насторожился он.

— Вы — Санниаси! Ваш предшественник ведь самым серьезным образом собирался послать рати вулодов на борьбу с человечеством, по крайней мере, на первых порах, на завоевание Австралии. Спросите об этих планах Алледина.

— Знаю! План не так безумен, как это кажется с первого взгляда. Но при чем тут я?

— Может быть. Не будем об этом спорить, ибо не в этом суть. Но, положа руку на сердце, скажите: вы-то лично не мечтаете о том же самом?

— Я? О завоевании Австралии?

— Ну, да! Вы дьявольски честолюбивы!

— Ничуть!

— Ну, изменим формулировку! Вы одержимы. Вы не можете жить без того, чтобы не вертеть окружающими, как пешками. Не забили ли вы себе в голову, что было бы любопытно стать сначала повелителем Вулоджистана, а потом, со временем, императором Австралии, Полинезии, Новой Зеландии и положить начало новой династии…

Леонар несколько принужденно рассмеялся.

— Вы начинаете проявлять развитие способности воображения! Отчасти вы проявляете способность угадывать чужие мысли. Но только отчасти, Шварц! Признаюсь, был момента, когда перспектива стать императором Австралии нравилась мне, тешила меня. Но…

— Но что же?

— Мне очень скоро надоедает все. Мне, признаться, уже надоело возиться даже с управлением делами Вулоджистана. Какого черта нужно мне еще больше путать себя в мелкие дрязги, завоевывая Австралию? Ведь ничего нового мне уже не испытать!..

Нет, нет, Шварц! Вы можете успокоиться: я не возьмусь за роль завоевателя. Скучно это! Повторяю, я только открою двери тюрьмы вулодов и для вулодов, и для нас троих! И в этом деле я нуждаюсь в вашей помощи. Если же вы откажете мне в ней, то с Богом!

Наши верные мотоциклы в полной исправности. Я отправлю с вами отряд молодых воинов, чтобы они облегчили ваш путь до телеграфной линии. Словом, вы с вашей женой доберетесь до цивилизованных областей — с трудом, конечно, но и с некоторым комфортом. Попрошу вас только об одном: дайте мне честное слово, что в течение трех лет вы не раскроете перед миром тайны существования Вулоджистана! Я имею основания желать сохранения этого секрета! Подумайте, решите и сообщите мне о том, как вы решите.

Но от себя скажу: не покидайте меня, Шварц! Ну, да, я постоянно дурачусь. Ну, да, я люблю морочить людей и никак не могу отстать от этой глупой привычки, сделавшейся моей второй натурой. И я люблю двигать людьми, как пешками. Но, Шварц, я к вам привязался, я вас полюбил, и мне было бы ужасно скучно, если бы вы, в сущности единственный понимающий меня тут человек, покинули меня именно теперь. Не уходите сейчас, Шварц. Потом мы уйдем все вместе!

И я, поддавшись влиянию этих речей сумасшедшего Леонара, поддаваясь тому очарованию, которым он обладал, я остался в Вулоджистане.

Время летело, а Леонар все еще никак не мог собраться покинуть Вулоджистана. Да и сейчас не могу сказать, желал ли он, в самом деле, расстаться с вулодами?

А тем временем назревали весьма важные события.

Дело в том, что зима оказалась чрезвычайно сухой, дождей выпадало поразительно мало, наши резервуары оказались полупустыми, запасов свежей, более или менее чистой воды явно не хватало для потребления, и пришлось пить запасную воду, то есть простоявшую в резервуарах несколько лет. В первый же раз, когда я увидел эту воду, то понял, какая опасность надвигается на Вулоджистан: потребление кишевшей всевозможными зародышами, насыщенной органическими веществами испорченной воды неминуемо должно было вызвать сильные заболевания, быть может, настоящую эпидемию.

Разумеется, и раньше бывало нечто подобное. Но тогда во всей силе действовал закон «кази-макази», жрецы без церемоний отправляли на тот свет всех опасных больных сотнями. Этот чересчур энергичный способ «очистки» имел то положительное значение, что эпидемия, говоря вообще, не могла распространяться.

Теперь, разумеется, мы не могли поступать по подобному варварскому рецепту. Нам надлежало позаботиться о снабжении населения хорошей питьевой водой. При наличности тех технических средств, которыми мы обладали, эта задача могла быть разрешена удовлетворительно. Немедленно я приступил к сооружению огромного дистиллятора, и, покуда дистиллятор строился, предписал потребление только кипяченой воды. К моему глубокому удивленно, эта мера вызвала всеобщее неудовольствие, особенно среди стариков и женщин.

— Это глупости! — твердили вулоды. — Мы всегда пили воду из резервуаров, и ведь с нами ничего не было… Кипяченая вода совсем не вкусна. Она вредит здоровью. Да, да, она ужасно вредит здоровью… Вот вы увидите: люди начнут болеть и умирать. А почему? Потому, что нас заставляют пить какую-то кипяченую воду.

На беду, в самом деле, эпидемия уже таилась среди населения и не замедлила вспыхнуть в довольно острой форме.

Напрасны были все объяснения, все уговоры. Вулоды теперь твердо уверовали, что эпидемия причинена именно потреблением горячей, кипяченой воды. В один прекраснейший день мой почти готовый центральный дистиллятор взлетел на воздух: оставшиеся не разысканными преступники взорвали его.

И все население явно ликовало.

А болезнь ходила и косила жертвы.

Очень скоро до меня дошла весть, что население прямо обвиняет меня и Карпентера в том, что мы будто бы подсыпаем отраву в воду. В воздухе запахло грозой.

Одновременно словно из-под земли выросли тучи призраков: напуганное смертностью население само порождало фантастические сказки, одна мрачнее другой, одна страшнее другой.

Кто-то видел в подземных коридорах храма Санниа окровавленные призраки убитых нами во время переворота жрецов.

Жрецы шли в святилище, распевая старинные молитвословия.

Кто-то другой наблюдал, как на восходе солнца плакала отлитая из нигилита огромная статуя богини Санниа, стоявшая на вершине пирамиды.

Третий слышал таинственные голоса, звучавшие из кратера вулкана и угрожавшие гибелью всем без исключения вулодам за то, что они изменили богине Санниа, стали безбожниками.

Дошло до того, что стали говорить о необходимости принести богине очистительную жертву. Надо было возобновить человеческие жертвоприношения. Тогда Санниа умилостивится и вымолит пощаду для своих раскаявшихся поклонников у разгневанного Индры…

Мне казалось, что во всем этом не обходится без участия опальных, разжалованных жрецов. Но уличить их было невозможно. Никаких явных следов их агитации, их интриги!

— Берегитесь, Шарль! — как-то сказал я Леонару. — Мы танцуем над кратером вулкана!

— Ну, что же? Так танцевать куда интереснее, чем в каком-нибудь бальном зале! — ответил он. — Успокойтесь, Артур. Вы признанный пессимист, и на все смотрите сквозь черные очки. Все обойдется, уверяю вас, самым благополучным манером. Как ни крути, но прогресс все же появляется. Молодое поколение вулодов уже никто не заставит верить в существование богини Санниа, потому что люди видели весь механизм этого культа.

— А старики?

— Поворчат, побрюзжат и уймутся. К тому же я на чеку и в случае надобности не задумаюсь дать кровавый урок безумцам для их же пользы. Но ничего не будет, не может быть. Мой престиж стоит слишком высоко!

Бедняга Леонар! Он жестоко ошибался. От его престижа не оставалось давно уже и следа, и он сам был виноват в этом, потому что держался проще самого последнего из вулодов, а люди привыкли к тому, чтобы в лице Санниаси видеть божество…

И вот гроза разразилась раньше, чем мы догадались о ее близости.

Как-то состоялось экстренное собрание сенаторов для обсуждения намеченного мной проекта борьбы с эпидемией.

Едва Леонар открыл заседание, как один из сенаторов, человек, которого я и раньше считал за барана, поднялся и заявил, что всякая борьба с болезнью является смертным грехом.

— Санниа карает нас, и мы должны безропотно подчиниться ее приговору, потому что мы оскорбили покровительницу Вулоджистана.

— Что вы говорите? — прикрикнул на него я.

— Что я говорю? — отозвался он пронзительным голосом. — Я не говорю! Я кричу! Я кричу: да сгинут враги богини! Бей их!

И он кинулся на меня. Леонар сбил его с ног страшным ударом кулака, раздробившим череп фанатику. Но уже все сенаторы были приведены в ярость. Словно обезумев, они бросались на остававшихся еще верными Леонару немногих людей и убивали их, раздирали их окровавленные тела на части.

Мы отчаянно защищались, но что могли сделать мы, борясь против толпы, которая, презирая смерть, лезла на нас?

Мы были окружены, сбиты с ног, связаны по рукам и ногам, отнесены в подземную тюрьму.

А кругом все ликовали и бесновались.

Прежний Санниа, совсем выживший из ума старик, которого Леонар пощадил в день переворота, появился во дворце, окруженный, словно из-под земли выросшими «семью избранными» и семьюдесятью семью жрецами. Толпы народа тащили на носилках украшенную цветами статую богини Санниа и девушки, и женщины плясали вокруг статуи, исполняя мистический священный танец. Гремели трубы, рокотали барабаны… Да, богиня Санниа воскресла!

Это было ночью.

— Проснитесь, чужеземцы! — услышал я шепот.

Слабый луч ручного фонаря блеснул мне в глаза.

С трудом узнал я того, кто тайком пришел в нашу подземную тюрьму. Это был Малек, воин, некогда спасенный от смерти моим заступничеством.

— Сейчас закончился суд над вами! — продолжал он шептать скороговоркой. — Вы все осуждены на смерть. Ваши жены тоже. Жрецы порешили принести всех вас в жертву богине Санниа. Единственное спасение — бежать, и при этом бежать немедленно!

— Но разве бегство еще возможно? — спросил я.

— Надо попытаться! Поднимайтесь! Я помогу вам. Мотоциклы тоже готовы! Идите или будет поздно!

— Нас шестеро, а мотоциклов только четыре!

— Жена Карпентера ведь не с вами? Да ей и не угрожает ни малейшая опасность: она только что обручилась с братом Алледина. Но торопитесь, торопитесь! Иначе будет поздно!

И благородный Малек увел нас из тюрьмы. И он проводил нас до выхода из тайного, только ему и Равиенне известного старинного тоннеля. Там мы распрощались с двумя существами, любившими нас.

Мы были свободны! Мы были в пустыне! Мотоциклы оказались в полной исправности. Воды вдоволь, припасов достаточно, оружие с нами.

В путь! За нами по пятам гонится смерть! Догонит ли?

На этом месте обрываются записки Артура Шварца, инженера.

Несколько месяцев спустя агенты государственной телеграфной линии, проходящей через внутренние области Австралии, наткнулись в пустыне на четыре иссохших человеческих трупа. Возле трупов валялись занесенные песком четыре мотоцикла.

Это были трупы Шарля Леонара, Ариадны, инженера Шварца и Алисы.

При трупах было найдено кое-что из оружия, но ни единого предмета из пресловутого нигилита.

Икс-металл так и остается неизвестным для человечества.

А жизнь идет своим чередом. Она идет и в таинственной, загадочной стране, существующей в недоступных пока для человечества внутренних областях Австралии, там, где географы рисуют белое пятно и пишут: «Не исследовано».

И, кто знает, может быть, мир когда-нибудь еще услышит о вулодах?