В компьютерном зале стояла зловещая тишина. Не слышалось потрескивания диодов, не крутились диски, не выбрасывали бесконечные потоки данных принтеры.

Экраны мониторов, занимавшие всю стену от пола до потолка, либо были пусты, либо выдавали не поддающиеся расшифровке осколки многоцветных геометрических фигур. Постепенно и эти загадочные рисунки стали меркнуть и пропадать, а на их месте появлялась одна лишь чернота. Операторы сидели за клавиатурой, в бессильном отчаянии взирая на ряды пустых экранов. Семьдесят два часа назад они утеряли контакт с одной из системных программ, и развал шел медленно, но пугающе верно. Если дезинтеграция будет продолжаться, то менее чем через неделю вся система окажется бесполезной.

Если бы столь бесповоротно вышла из строя какая-нибудь другая из числа экспериментальных компьютерных систем-прототипов фирмы “Шеффилд Индастриз”, проект без дальнейших раздумий был бы аннулирован. Но в данный момент речь шла не о какой-то рядовой компьютерной системе. Речь шла о компьютерном прототипе искусственного интеллекта, о компьютере, чьи мыслительные способности состязались на равных с человеческим мозгом. Это было нечто большее, чем просто машина. Его ум, сердечность и необычное пристрастие к покупкам по телевидению вызывали к нему симпатии у всех технических работников. Звали его Эйнштейн, и был он непочтителен, неукротим и непобедим.

Но в настоящее время он был и очень болен.

Двое мужчин, блондин и брюнет, стояли в стороне от всех прочих. Блондин стиснул руки за спиной, явно пытаясь понять логику происходящего.

— Мы перепробовали все, — с трудом выговорил он, не скрывая отчаяния и крайней степени усталости. — Дюжиной различных методик мы попытались стимулировать его процессоры, но функциональные показатели все время ухудшаются. Если бы компьютер был человеком, я бы сказал… ну я бы сказал, что он впадает в коматозное состояние.

— Но ведь он не человек, — заявил брюнет, в напряженном голосе которого явно проглядывал акцент родной для него Англии. Он быстро набрал ряд цифр на портативной клавиатуре, и при этом красивое, узкое его лицо нахмурилось, отражая ход научных раздумий.

— Насколько я понимаю, существует еще один прототип. И потому советую данный эксперимент прекратить, сконцентрировав все усилия на другом, базой которого является тот из агрегатов, что еще функционирует.

— Я не могу просто так взять и прекратить деятельность Эйнштейна! — раздалось восклицание Криса Шеффилда. — Его создала моя жена. Практически он член семьи. Этот “еще один прототип”, ПСМК, как и Эйнштейн, не просто один из экспериментальных компьютеров, Синклер. И тот, и другой — это… — Тут он умолк, лихорадочно подыскивая подходящее название, которое истомленный бессонницей мозг был не в состоянии ему подсказать. — Полагаю, их можно назвать “наши друзья”.

Слегка удивившись, доктор Синклер вздернул брови, однако, свои соображения оставил при себе. Повернувшись к компьютерным мониторам, он просканировал весь комплекс бездействующих экранов с почти механической тщательностью.

— Мистер Шеффилд, мне жаль вашего, так сказать, друга, но эта система, по-моему, обречена. Мне и раньше приходилось работать с затухающими нейронными сетями, причем стоило оборваться внешним коммуникационным связям, как практически не оставалось возможностей их восстановить.

— Это так, но как насчет возможности восстановления коммуникационных связей внутренним порядком? — Крис буквально оттащил доктора в сторону, переходя на шепот. — Я информирован относительно основополагающе-революционных исследований, проводимых вами в области виртуальной реальности. Благодаря партнерству, существующему между вашей компанией и фирмой “Шеффилд Индастриз”, мы опережаем конкурентов на множество световых лет, и, как я понимаю, вы уже использовали ваш симулятор ВР для моделирования чего угодно, начиная от внутреннего устройства атома вплоть до структуры поверхности звезды. Но я не уверен, что вам уже приходилось иметь дело с проблемой столь всеобъемлюще-важной, как та, которой я собираюсь попросить вас заняться.

Крис поворотом головы указал на комплекс мониторов.

— Сознание Эйнштейна заблокировано где-то внутри системы. Мне бы хотелось, чтобы вы воспользовались вашим симулятором для моделирования его родной матрицы, чтобы нам можно было войти внутрь и отыскать его. Вы в состоянии это сделать?

Синклер еще никогда не пытался применить свой симулятор для репликации столь сверхсложного устройства. Проводя рукой по темным своим волосам, он задумался относительно объема предстоящих работ, их сложности и дерзновенности. Внезапно он ощутил, как его охватило пламя научного поиска, как он очутился во власти страстного порыва, на крыльях которого он всегда летел вперед, как только брался за нечто принципиально новое и интригующее. Он стал прикидывать в уме технические параметры предстоящих работ, отдавая себе отчет в том, что вот уже много месяцев не был до такой степени увлечен чем бы то ни было, с той самой поры как…

Рука его стала понемногу успокаиваться.

“Господи, да нельзя же все время думать только о ней! Ведь и другие технические специалисты ушли из компании в поисках более сочных пастбищ! Так что она ничем, решительно ничем, не отличается от всех прочих…”

— Синклер?

Доктор оторвался от блокнота и заметил, что Шеффилд озабоченно глядит на него.

— Я спросил, полагаете ли вы, что такое возможно?

— Конечно, возможно, — сердито ответил Синклер, хотя злость эта была направлена только на самого себя. — Я поручу фирме “Хеджес энд Паркер” смоделировать окружающую среду. Это кибертехники, создавшие в прошлом месяце симуляторы для экспедиции на Марс по заказу НАСА. Но мне понадобится партнер-кибернавт. Я свяжусь со своим постоянным помощником, доктором Миллер.

— Кайл Миллер? — переспросил Крис. — Той самой, которая в субботу вышла замуж?

Черт! Синклер совершенно позабыл про эту свадьбу. Он даже собирался на нее пойти, но был до такой степени занят, работая над симулятором, что совершенно про это забыл. Он опустил голову и стал тереть воспаленные глаза, подумав, что такого рода забывчивость стала проявляться чересчур часто. Партридж предупреждал его, что если он как можно скорее не уйдет хотя бы в краткосрочный отпуск, то…

— У нас есть еще один доброволец, — заявил Крис.

Синклер бросил на собеседника резкий взгляд.

— К сожалению, все не так просто. Мне нужен тот, кто понимал бы степень риска при работе с симулятором.

— У этого человека уже есть опыт служебных контактов между нашими компаниями, как, впрочем, и непосредственной работы с Эйнштейном.

Более десятка подчиненных Синклера имели непосредственный контакт с “Шеффилд Индастриз” — полноценные, надежные связи были одним из залогов успеха их совместного проекта. Лицо, знакомое с процедурой — и опасностями — нейрокибернетических контактов, как раз и было нужным Синклеру партнером.

— Прекрасно. Тогда переговорю с ним.

— С ней, — уточнил Крис. — Этот доброволец — женщина. Еще несколько месяцев назад она работала у вас, а потом перешла в фирму “Шеффилд” на должность инженера-программиста. Не уверен, что вы ее помните, но зовут ее…

— Джиллиан Полански.

— Вот именно, — медленно проговорил Крис, озадаченный явным отсутствием энтузиазма в голосе собеседника. — Вы дали ей великолепные рекомендации. Но, похоже, вы не рады тому, что она согласилась помочь.

— Да, не рад. Вхождение в симулятор — мероприятие опасное, а миз[1] Полански в высшей степени… неопытна.

— Неопытна или нет, однако, она самая лучшая — нет, практически единственная — кандидатура из имеющихся в наличии, — проговорил Крис, бросив взгляд на мертвый компьютерный дисплей. А пока он произносил эту фразу, на консоли погас очередной индикатор.

— Тем более, у нас в запасе совсем немного времени.

Совсем немного. Синклер знал, что Шеффилд в вопросах сроков был абсолютно точен. Если они вскоре не войдут в компьютерную матрицу, прототип, то есть Эйнштейн, погибнет безвозвратно. Но чтобы войти в матрицу, доктору потребуется симулятор, а чтобы воспользоваться симулятором, ему понадобится партнер-кибернавт. Рассуждая логически, он отдавал себе отчет в том, что им повезло, коль скоро нашелся квалифицированный кандидат-доброволец. Повезло безмерно.

Но радости от этого везения он не испытывал. Отвернувшись от Шеффилда, он сбросил маску бесстрастного равнодушия, и на лице его неожиданно проявилась безмерная боль. Зараза чертова, почему это обязательно должна быть Джилли?

“Мне совсем не страшно”, — мысленно уговаривала себя Джиллиан Полански, заходя в контрольное помещение, но ее самозабвенная решимость мигом пропала, как только девушка окинула взглядом сложный комплекс металлоконструкций, кабелей и компьютерных блоков, хитроумно прозванный симулятором. От фреоновых агрегатов поднималось туманное облако, а создаваемые ими сверхнизкие температуры нужны были для охлаждения сердца системы — колоссального видеопроцессора. Замысловато сконструированная машина выглядела, как нечто среднее между недостроенным небоскребом и средневековым орудием пыток. Или как наглядное воплощение кошмара, привидевшегося сумасшедшему ученому.

В центральной, “мертвой”, зоне сооружения были подвешены две капсулы связи с окружающей средой, где во время пребывания в симуляторе виртуальной реальности находились люди-кибернавты: техники прозвали эти емкости “яйцами”. Джилл знала, что стоит герметически закрыть металлическую дверь яйца, как она будет полностью отрезана от образов, звуков и даже запахов реального мира. Она там может часами орать во всю глотку, но снаружи ее никто не услышит.

Она проглотила вставший от страха ком в горле и крепче вцепилась в дата-перчатки. “Господи, да я же, наверное, с ума сошла, когда добровольно вызвалась участвовать в этом деле…”

— Тебе вовсе не обязательно во всем этом участвовать, — заявила Марша Вальдес, словно читая мысли подруги. — Пусть Вершитель Судеб поищет другую жертву!

Несмотря на все свои страхи, Джилл не смогла не улыбнуться, услышав данное Маршей прозвище творцу этой жути. Как и Джилл, Марша работала кибертехником в фирме “Шеффилд Индастриз”. Однако, в отличие от Джилл, Марша никогда не работала с Синклером. Она никогда не трудилась рука об руку со столь загадочным ученым, однако, давая ему прозвище, попала в самую точку.

— Я делаю это, Марша, не ради Синклера. Я делаю это ради Эйнштейна. С ним в контакт не способен вступить даже ПСМК. Кто-то должен войти внутрь и выяснить, что с ним произошло, а я наиболее для этого подготовлена.

Она выпрямилась во весь свой рост, составлявший пять футов семь дюймов, и начала подгонять кожаный ремешок уже надетого дисплей-шлема. Пальцы у нее тряслись. Черт, до чего же это на нее не похоже! Раздраженная, она передала дата-перчатки Марше и начала сначала.

— Эта штука сидит слишком туго, — посетовала она, поправляя ремешок и загоняя последнюю непокорную прядь светло-каштановых волос под шлем, плотно прилегающий к голове. В этом шлеме и черном облегающем комбинезоне “полного погружения” она ощущала себя сардиной, засунутой в слишком маленькую банку. Но не эта прилипшая к телу одежда была предметом ее беспокойства. По правде говоря, даже симулятор-монолит не являлся главной проблемой, заполнявшей ее мозг.

Прошло всего два месяца с того момента, как она ушла из фирмы доктора Синклера, перейдя на инженерную должность у Шеффилда. Работа оказалась интересной и содержательной, но она, похоже, не переставала думать о проекте симулятора — и о разработавшем его загадочном ученом.

“Осторожно, Джилл! Там драконы…”

— И все-таки я думаю, что ты совершаешь ошибку, — проговорила Марша, толкуя по-своему мысли подруги. — Я прекрасно тебя знаю, Джилл. Помню, как в университете ты бросалась в бой по любому поводу, даже заведомо проигрышному. При этом кое-какие из битв на территории кампуса ты даже выиграла. Но теперь дело обстоит по-другому. Эта штука, — указала она на гигантский агрегат, — может стать причиной твоей гибели.

Джиллиан одарила Маршу ослепительной улыбкой, готовая сделать что угодно, лишь бы рассеять страхи подруги. По факты — упрямая вещь. Она, как и Марша, великолепно отдавала себе отчет в том, что есть пусть даже незначительный, но вполне реальный шанс того, что нейрокибернетическая связь между симулятором и человеческим разумом может смять и скомкать сознание участника.

— Разорви тебя на части, Марш, ты действуешь мне на нервы, — заявила Джилл, маскируя расстроенные чувства очередной ослепительной улыбкой. — Сама увидишь, у меня все будет в полном порядке. Это будет… как сыр в масле!

— Надеюсь, что ты права, — заметила Марша, лишь слегка развеселившись от того, что Джилл воспользовалась одним из любимейших выражений Эйнштейна. — Послушай-ка, я работала с Э так же плотно, как ты. Этот маленький компьютер тоже значит для меня очень много, но если ты опасаешься, что не выдержишь, откажись вовремя. Откажись независимо от Синклера.

— Само собой, — заверила ее Джилл. — Но тут речь ее была прервана сигналом тревоги. По этому сигналу не участвующие в эксперименте обязаны покинуть помещение. — Прости, Марша, но кроме техников — и жертв — никто оставаться не имеет права.

Марша направилась к выходу, но по пути обернулась, желая, чтобы последнее слово осталось за ней.

— Ни за что не забывай о возможности выхода из эксперимента. Я тебе уже сказала — своя жизнь дороже. Вдобавок, ты мне будешь нужна, — проговорила она с улыбкой. — Сегодня вечером ко мне на вечеринку Кевин притащит весь инженерно-технический отдел, ты обязана помочь мне произвести на них надлежащее впечатление.

— Пусть Кевин сам ломает себе голову по этому поводу, — бросила Джилл с улыбкой ей вслед. С учетом того, что Кевин буквально свихнулся от своей испаноязычной подруги, Джилл нисколько не сомневалась в том, что он способен будет обратить внимание на кого бы то ни было, кроме Марши. Как, впрочем, и Марша будет смотреть на одного только Кевина. Похоже, у этих двоих все всерьез!

Джилл направилась к симулятору, но сосредоточиться на предстоящей работе так и не смогла. Провода и металлоконструкции плыли перед глазами, в то время, как она размышляла по поводу Марши и Кевина, а также особого характера возникших между ними отношений. Джилл была безумно рада за свою ближайшую подругу, но где-то в глубине души был уголок, леденевший каждый раз, когда она видела, как они глядят друг на друга, в то время, как глаза у них сияют от полноты любви.

Раздумьям ее, однако, мигом настал конец, как только она вслепую наткнулась на могучую мужскую грудь.

— О, Господи! — только и сумела выговорить она.

Тотчас же потеряв ориентировку, она за какую-то долю секунды только и сумела заметить лабораторный халат блистающей белизны, изысканный запах дорогого одеколона, а также ощутить уверенную силу схвативших ее рук, с ненавязчивой аккуратностью удержавших ее на ногах.

— Не надо падать, миз Полански! С вами все в порядке?

Звучный британский акцент его речи обволакивал ее, как яркое солнечное сияние. Она резко вздернула голову и встретилась взглядом с глубоко посаженными глазами, от пронзительного взора которых у нее всегда перехватывало дыхание. Темноволосый и загадочно-красивый, он мог легко быть по ошибке принят за какого-нибудь салонного идола, а то и за героя страстной мелодрамы восемнадцатого века, разыгравшейся посреди болот и пустошей. Байронический облик его уже заставил трепетать множество сердец в киберинженерном отделе, и сердца эти разбивались о его собственное сердце, твердое, как гранит.

— Со мной… все в порядке.

— Надо смотреть перед собой, — с легким упреком проговорил он.

“Мы встретились всего-навсего пять секунд назад, и он отдает уже мне распоряжения”. Ничего не изменилось. И все же… ей показалось, будто она заметила намек на довольную улыбку, промелькнувший где-то в уголках его сурового рта. И она готова была поклясться, что увидела, как совсем незаметно для неискушенного взгляда смягчился стальной взор его серых глаз. Она проглотила вставший в горле ком и почувствовала, как, невзирая на поддерживающие ее мужские руки, она вот-вот упадет.

— Доктор Синклер, я…

Речь ее прервал неожиданный оклик. Неохотно отведя взгляд, она посмотрела через плечо доктора Синклера. Через всю комнату к ней неслась Марша.

— Джилл, ты позабыла перчатки! — воскликнула Марша, размахивая массивной оранжевой парой. — Ты их лучше не теряй, а не то Властитель Судеб спустит с тебя шкуру живьем!

“Властитель Судеб!” — вся дрожа, повторила про себя Джилл. Она было открыла рот, чтобы объясниться, но Синклер уже больше не держал ее за руки и даже отступил в сторону. Она вновь поглядела ему прямо в глаза и обнаружила, что они стали холодными и далекими, как межзвездное пространство. Холод пробрал ее до костей. Теплота, которая, как ей казалось, присутствовала еще мгновение назад, пропала начисто, словно ее никогда и не было.

— На, бери, — проговорила Марша, подавая перчатки Джиллиан. Однако, обращаясь к Джилл, она не преминула окинуть взглядом темноволосого красавца ученого, стоявшего рядом с подругой. Влюбленность не помешала ей оценить мужскую привлекательность. — Кто этот старомодный кусок?

— Кусок чего? — переспросил Синклер, и при этих словах морщины прорезали ясный его лоб. — Да еще “старомодный”?

— Вы, что, не знаете, что такое “кусок”? — не веря услышанному, спросила Марша. И повернулась к Джилл, кивнув в сторону Синклера. — Дорогая, этого мужика надо силой втащить в двадцатый век. Обязательно приведи его вечером ко мне!

— Марша, я не думаю, что это светлая мы…

— Вечеринка начнется в восемь, — продолжала Марша, не обращая внимания на слова Джилл. Затем, в последний раз бросив призывный взгляд на доктора Синклера, она вышла из помещения.

Джиллиан понимала, что Марша вовсе не собиралась ставить ее в чертовски неловкое положение, но от этого щеки не становились менее красными.

— Прошу прощения за случившееся, доктор Синклер. Марша понятия не имеет, кто вы такой.

— Догадываюсь, — сухо отреагировал он. — И сомневаюсь, что она бы пригласила к себе на вечеринку “Вершителя Судеб”.

— Она не наградила бы вас этим прозвищем, если бы знала, какой вы на самом деле, — быстро произнесла Джилл, не успев осознать, как глупо прозвучало ею сказанное. Если бы Марша действительно знала, каков Синклер на самом деле, она бы придумала для него прозвище еще похуже. За пять месяцев совместной работы Джилл ни разу не видела, чтобы он смеялся, не услышала от него ни единого анекдота и не заметила ни малейшего намека на простые человеческие чувства. Даже те ученые и техники, что работали с ним многие годы, не могли сказать о нем ничего иного, кроме того, что под ледяным панцирем у него бьется сердце из самой закаленной нержавеющей стали.

А на долю Джилл досталось незаслуженно много холода…

О’кей, не исключено, что в значительной степени виновата она сама. В первый же день выхода на работу она установила, что отходы симулятора неправильно обрабатываются и в таком виде поступают в замкнутый цикл. Вопросы охраны окружающей среды всегда были ее коньком, и когда секретарь доктора Синклера заявил ей, что тот сегодня принять ее не может, Джилл попросту ворвалась к нему в кабинет без спроса. Его холодные серые глаза встретились взглядом с ее карими, пылавшими от гнева, и начало схватке было положено. На протяжении трех месяцев они спорили практически обо всем: от ответственности за сохранение среды обитания до вопросов техники безопасности, связанных с функционированием симулятора.

Они и пяти минут не могли находиться в одном помещении, чтобы не вступить в жаркий спор по поводу чего угодно. Джилл решила, что этот вечный бой имеет в своей основе подсознательную несовместимость их друг с другом. Или, по крайней мере, она так думала до тех пор, пока Гарри Гриффин не устроил прощальную вечеринку.

“Драконы”…

Синклер сверил часы, а потом быстро проследовал к симулятору, как бы не обращая ни малейшего внимания на Джилл.

— Заходите же, миз Полански, — бросил он по пути. — Мы понапрасну теряем время.

Джиллиан едва поспевала за ним, не уставая удивляться твердости его походки, безграничности его уверенности в правоте своих действий. Джилл, всю жизнь дрожавшая, как заяц, будучи не в силах одолеть естественные для человека страхи и панически боясь жизненных неудач, неумолимо тянулась к столь уверенной в себе личности подобно тому, как к магниту тянется сталь. Вдобавок, влечение это имело в своей основе еще более могучие побудительные факторы: эмоциональные всплески, которые то и дело мелькали в металлическо-жестком его взоре, краткие паузы в момент принятия решения, улыбки, редкие как полноценный бриллиант. Имея обыкновение то и дело попадать в заведомо проигрышные ситуации, Джилл не могла оставаться безразличной к человеку, по-видимому, постоянно ведущему войну с самим собой.

Но внешнее впечатление, как всегда, оказывалось обманчивым. Каждая ее попытка к дружескому сближению наталкивалась, в лучшем случае, на возобновление прежних споров, а в худшем — на холодное безразличие. Противоречивость его характера заставляла ее разрываться на части, как меняющие направление штормовые ветра, кульминацией чего явилась вечеринка у Гарри. Она уже успела потанцевать со многими из друзей-техников, как вдруг музыка стала медленной и интимной. Она уже намеревалась уйти и сесть, как вдруг неожиданно очутилась в объятиях доктора Синклера, танцевавшего под страстную музыку знойной песни.

Поначалу, отдавая дань вежливости, она не решилась вырваться из его рук, но затем это чувство сменилось гораздо более сильными и могучими эмоциями. Британское сердце Синклера, возможно, и было куском льда, но танцевал он со страстью латиноамериканского любовника. Джилл безвольно следовала за ним в танце, отвечая на его страсть запретным, потаенным чувством, наконец-то сознательно отдавая себе отчет в том, что она до того безуспешно пыталась отрицать: что под неприступной внешностью прячется тот самый человек, к которому ее влекло с самой первой минуты встречи. Вздохнув, она подняла взор и смело встретилась с ним взглядом, эмоционально раскрываясь, чего она не позволяла себе уже много лет. И тут же замкнулась, натолкнувшись на холодную, находящуюся на грани жестокости заинтересованность во взгляде партнера. Он изучал ее реакции, словно по ходу очередного чертова эксперимента.

К счастью, в этот миг песня кончилась. И тогда она ушла с вечеринки, спасаясь в тихой гавани своего дома, чувствуя себя преданной как его клиническим любопытством, так и собственными вырвавшимися наружу эмоциями. И на следующий день она отправилась на работу, преисполненная решимости выбросить этот эпизод из головы, но стоило ей вновь встретиться с холодным взглядом серых глаз Синклера, как она в очередной раз ощутила их могучую притягательную силу — и заложенное в этом взгляде хладнокровное предательство. И чем больше она пыталась отбрасывать это от себя, тем крепче становилось это ощущение.

В жизни Синклера бывали времена, когда он отдал бы все на свете ради того, чтобы надеть на себя полный комплект рыцарских доспехов — пусть даже виртуальных. Мальчиком он читал все попадавшиеся ему под руки книги о короле Артуре и даже позволял себе шарить на пыльных полках дедовской библиотеки. Не раз он зарабатывал основательную порку тростью за то, что таскал с полок фолианты, оказывавшиеся безумно ценными, но и это его не останавливало. Чтение было величайшим из удовольствий, пока он жил у деда в элегантнейшем мавзолее, именовавшемся помещичьей усадьбой. А иногда — единственным удовольствием, с учетом того, что в огромном, уединенном имении он был единственным ребенком.

Он буквально глотал истории о рыцарях Круглого стола, воображая себя одним из них, скачущим бок о бок, побеждающим злодеев, поражающим драконов, спасающим благородных девиц, попавших в беду. Мечты были прекрасны, но каждая из них обошлась ему весьма дорого. Он действительно стал своего рода рыцарем, но титул оказался столь же пустым, как рыцарские доспехи, выставленные в выщербленных коридорах помещичьего дома. А попытка спасти благородную девицу, попавшую в беду, чуть не погубила его душу.

— Зараза чертова! — вновь выругался он, но на этот раз он уже не имел в виду созданную Паркером искусственную среду. Он поднял забрало — виртуальное забрало, ибо оно, как и все прочее, представляло собой всего-навсего проекцию через симулятор — и окинул взглядом находившуюся рядом с ним женщину.

— Миз Полански, в нашем распоряжении всего лишь час, так что не лучше ли начать…

Конец фразы завис в пустоте. Миз Полански исчезла. На ее месте находилась принцесса из сказки, в белом одеянии, с золотым обручем на голове. Пряди светло-каштановых волос струились по ее щекам, и от страстного желания погрузить в них ладони у Синклера закололо в кончиках пальцев. Благодаря глубокому вырезу чарующе виднелись полные груди, что заставляло его пытливый ум разрабатывать теории, не имевшие ни малейшего отношения к симулятору и стоящей перед ним, как перед ученым, задачи. Усилием воли, заставив себя поднять голову, он очутился в еще более тяжком положении, сосредоточив взгляд на беспредельно нежной, подобной цветочным лепесткам, коже и ощутив изначальную чувственность полных, сложенных сердечком губ. Губ, умеющих сотней способов любить мужчину и знающих, как заставлять его умолять о сто первом. Детские мечтания разом превратились во взрослые эротические фантазии.

— Зараза чертова! — в третий раз на протяжении минуты на одном дыхании выпалил он. — Миз Полански, вы выглядите, словно…

— Осталось пятьдесят минут, — проговорил бесстрастный голос.

Сделанное Паркером объявление переменило атмосферу. Синклер окаменел, внезапно осознав, что он чуть-чуть не свалял полнейшего дурака. Он отвернулся, внутренне проклиная себя за идиотское поведение, и лишний раз безжалостно напомнил себе, что этот мир и все, что в нем находится, — всего лишь иллюзия. Напоенный солнцем пасторальный пейзаж, окружавший его, был нереален. Сверхъестественная красота женщины, стоявшей сбоку от него, была нереальной. В определенном смысле он и сам был нереален.

Но укол сожаления, который он только что испытал, увы, был вполне реален.

— Пора приступать.

— Да, да… пора…

У нее перехватило дыхание. Ее охватила нерешительность. Он нахмурился, недоумевая, отчего бы ей стать нерешительной. Затем он вспомнил, что в симуляторе она находится впервые, и эта ситуация для нее, наверное, столь же необычна, как первый шаг Алисы в Зазеркалье. Он вновь окинул ее взглядом, страстно желая разглядеть под внешностью сказочной принцессы нервничающего кибертехника.

— Не беспокойтесь, миз Полански. Скорее всего, нам не попадется по пути огромный скачущий белый кролик с секундомером.

— Меня гораздо больше пугает Злая Волшебница, — ответила она с робкой улыбкой.

Одежда ее могла быть иллюзией, а вот улыбка — нет. Он ее и раньше видел: проанализировал, каталогизировал и сделал вывод, в какой степени она может оказаться полезной в его работе. Но он никогда еще не осознавал, как эта улыбка может подействовать на мужчину. Где-то в глубине души пробудилось скрытое, подавленное томление. Уже многие годы он так не реагировал на женщину — с тех пор, как Саманта…

Саманта!

Он резко дернулся, безжалостно разрывая тонкую нить, которая только-только начала их связывать.

— Начали! — командным голосом распорядился он. — Мы впустую тратим время. — И он широким шагом двинулся по полю, тяжелой поступью безразлично круша нежные, трепетные цветы. Виртуальные цветы, напомнил он себе. Это место — не что иное, как иллюзия, проекция, помогающая легче совершать плавание в глубинах компьютера. Жизнь и смерть — явления реального мира, наряду с такими понятиями, как долг и честь, наряду со всеми прочими истинами, в которые его научили верить.

Истины, как он установил из собственного опыта, столь же фальшивые, как яркие поддельные цветы у него под ногами.

Синклер и раньше во имя науки встречал опасность лицом к лицу. Когда ему было одиннадцать, он взорвал гордость деда — розарий в ходе эксперимента, целью которого было доказать наличие у удобрений способности к возгоранию. На первом курсе у него произошел несчастный случай с чересчур ретиво функционировавшим циклотроном, в результате которого он провалялся в больнице целый месяц. В избранном им роде деятельности смерть была запланированным риском, и Синклер был готов к подобной возможности, сознательно и тщательно продумав такого рода вероятность точно так же, как он продумывал и прочие свои дела. Он заранее составил завещание и обновлял его каждые три месяца. Он удостоверился в том, что техники и ассистенты знакомы с объемом и характером исследований, так что работа будет продолжаться. У него не было причин сожалеть о самой возможности смерти — за исключением весьма ненаучного желания продолжать жить.

Когда орк стал на него надвигаться, Синклер задумался обо всем, что он еще не сделал, о теориях, которые он еще не проверил на практике, о том, что он еще не сказал Партриджу, — единственному, о ком он позволял себе заботиться. Пришли в голову и другие мысли, как например о невинно соблазнительной улыбке миз Полански и потрясающей форме ее длинных ног, способной свести с ума. Нет, в данный конкретный момент он положительно умирать не собирался. Однако, бросив взгляд на массивные плечи орка и его демонически-яркие глаза, Иэн сделал вывод, что в данной ситуации от его желания мало что зависит.

— Паркер, что, никак не удается избавиться от этой твари? — крикнул он.

— Стараюсь, — ответил Феликс, причем по тону его голоса было ясно, что он выкладывается до предела. — Это далеко не просто.

“Это намного проще, чем стоять лицом к лицу с орком”.

— Ладно, только постарайся сделать все, что можно, — заявил он, молясь про себя, чтобы это паркеровское “все, что можно” помогло. И его собственное тоже. Потому что если он не остановит эту тварь раньше, чем Джиллиан выпутается из колючего кустарника и сойдет с силовой сетки, его голова окажется не единственной в коллекции чудовища.

— Зараза чертова, — прорычал он, надвигаясь на эту тварь с осторожностью пса, подбирающегося к раздраженному быку. Он вынул меч из ножен, приложил его к сердцу и дотронулся сталью до стали. На весу прикинул центровку оружия, тотчас же учтя вес и качество лезвия. Когда Иэн был еще ребенком, дед настоял на том, чтобы мальчик научился биться на палашах: эта традиция существовала в семействе Синклеров еще с начала семнадцатого века. Иэн всеми силами сопротивлялся этому точно так же, как он с ходу отвергал обучение чему бы то ни было в силу кажущихся бессмысленными традиций, лишь утяжеляющих бремя свалившегося на него наследия. Но в данный момент он был благодарен судьбе за то, что он прошел эту школу.

— Эй, ты, ходячий мусоровоз! — воскликнул он, точно бросая вызов противнику на поединке. — А ну-ка посмотрим, устоишь ли ты против честной английской стали!

Орк зарычал и ответил на вызов Иэна выпадом гигантской лапы. Иэн поднырнул, легко уйдя от медлительного монстра. На чудовище работала его масса, зато Иэн был скор и ловок, чем и собирался воспользоваться. Он сделал рывок вперед, который наверняка бы удостоился наивысшей похвалы со стороны учителя фехтования, наставлявшего его в детстве, и нанес рубящий удар по лапе орка повыше локтя.

Тварь жутко взвыла, отбросив Иэна назад одной лишь мощью звука.

— Иэн, берегитесь! — крикнула ему из-за спины Джиллиан.

Инстинктивно реагируя на реплику, он бросил взгляд через плечо. Джиллиан стояла в самой гуще кустарника, прямая, как стрела, смело вздернув голову в знак полнейшего пренебрежения опасностью. И все же за внешним ее бесстрашием во взгляде невероятно огромных глаз просматривалось напряженное опасение, а губы ее слегка подрагивали. Взгляд их встретился вновь, и колдовское пламя, словно поток расплавленного металла, слило их воедино. Она была прелестнейшей из всех, кого он знал, и выглядела как самая настоящая благородная дева в беде. Только в беде, по правде говоря, очутилась не она, а он.

Тягостное молчание разрушил Паркер.

— Доктор, что-то не так? Ваша температура подскочила на десять градусов!

“Милый Феликс, когда на тебя бросит взгляд такая женщина, посмотрим, какая у тебя будет температура!”

— Со мной все отлично, — бросил Синклер, неохотно отводя взгляд от Джилл.

Но пока он еще вполоборота глядел на нее, размахивавший лапой орк задел ему голову, и он кубарем покатился под уклон. Когда ему удалось остановиться, оказалось, что шлем слетел от сильного удара. Мучительная боль в затылке подсказывала ему, что вместе со шлемом чуть-чуть не слетела и его голова.

Он приподнялся, потирая ноющие виски, и попробовал, несмотря на раскалывающуюся от дикой боли голову, сосредоточиться на создавшейся ситуации. По крайней мере, виртуальный симулятор его работает успешно. Болевые ощущения оказались чертовски реальными.

И Синклер бросил взгляд вверх, ожидая увидеть, как орк грузно спускается с холма вслед за ним.

Но орк вслед за ним не шел. Кто-то отвлекал его, бросая отскакивавшие от его волосатой шкуры огромные камни. Кто-то, не имевший на себе виртуальных доспехов, кто-то, кто будет испытывать не только боль, если чудовище до нее доберется.

Иэн вскочил на ноги и, не обращая внимания на легкое растяжение мускулов, помчался вверх по склону.

— Джилл, Бога ради, прекратите!

Камень, приготовленный для броска, безвольно рухнул у самых ее ног.

— Вы живы! — воскликнула она, и сияющая улыбка осветила ее лицо. — Иэн, вы живы!

Он почувствовал, как внутри него заполыхал жар от этой улыбки, но он тотчас же погас, как только орк, до того сбитый с толку, пришел в себя и двинулся в направлении Джиллиан. Пришпиленная к месту колючками, она играла роль подсадной утки, приманивающей надвигающегося монстра. В реальной жизни тело ее было в безопасности, защищенное от физического воздействия оболочкой яйца кибернавта. Но мозг ее был привязан симулятором к виртуальному окружению, и Иэн знал, что если она в этом мире будет ранена, то сознание зеркально перенесет увечье в тот мир. Даже фатальное.

Он бежал к вершине, боясь потерять чудовище из виду. Задержался он на мгновение лишь для того, чтобы поднять упавший меч, но даже тогда не отвел взор от твари. Несмотря на всю свою неуклюжесть, она умудрилась довольно быстро приблизиться к Джиллиан.

Она же сжала руки в кулаки и встала в боксерскую позицию. “Она безумна!” — говорил Иэну внутренний голос. “Она неподражаема!” — шепотом возражал другой.

Кровь вскипела в жилах. Пробудились древние инстинкты, унаследованные от далеких предков, сражавшихся с варварами, королями и диктаторами, чтобы защитить тех, кто неспособен был защитить сам себя. Азенкур. Ватерлоо. Дюнкерк. Вспомнились места легендарных сражений, запечатлевшихся в исторической памяти и слишком долго пребывавших в пыли забвения, как давно прошедшая слава. Настало время заявить о своих наследственных правах.

Иэн занес меч и издал боевой клич, впечатавшийся в его сознание еще до рождения. Неожиданный возглас отвлек орка, чья покрытая белым пухом голова резким движением дернулась в сторону бросившего вызов рыцаря, оставив вне поля зрения Джиллиан. Чудовище уставилось на Иэна, а на губах его появилось некое издевательское подобие улыбки. И орк медленно сделал замах могучей рукой, чтобы точно нанести окончательный смертельный удар.

Но Иэн нанес удар первым. Не обращая внимания на опасность, он изо всех сил ринулся прямо в смертельные объятия великана и обеими руками вонзил меч прямо в сердце. Вой твари потряс весь белый свет. И когда лапы ее безвольно рухнули, то задели Иэну грудь, отчего тот пролетел несколько ярдов, кувыркаясь в воздухе. Чудовище же свалилось наземь, и вокруг разлилась ядовитая зеленая кровь.

Иэн осторожно привстал, посмеиваясь про себя над тем, какие неудобства доставило ему столь простое действие. Мускулы его тела жег адский огонь, но это не играло роли. Он победил. Он остановил сукиного сына прежде, чем тот успел до нее дотронуться. Она спасена.

Орк лежал бесформенной грудой, а меч Иэна торчал из его груди. Иэн отер лицо ладонью, а на сердце стало невероятно легко. Мысли затуманились и стали расплываться, как кино не в фокусе. Он смутно припоминал, что была какая-то важная причина, заставившая его пойти на бой с чудовищем. А какая именно, он не мог четко сформулировать.

— Доктор Синклер, ну скажите же что-нибудь!

Словно во сне, он повернулся к женщине, стоявшей перед ним на коленях. Это миз Полански, — услужливо подсказал ему разум. Красавица миз Полански. И в данный момент едва прикрытая одеждой миз Полански. Ее элегантный наряд, превратившийся в лоскуты, стал почти неузнаваем, а оставшаяся на ней полоска бархата вполне могла сойти за первую и одновременно последнюю в эпоху средневековья юбку “микро”.

— Почти весь мой наряд повис на колючках, — пояснила она, поймав направление его взгляда. И машинально подняла руку, чтобы откинуть с лица прядь спутанных волос, полных прицепившихся колючек. — Похоже, у меня жуткий вид.

Жуткий? Вид у нее был чертовски восхитительный. Каштановые волосы по-язычески обрамляли ее лицо, делая ее похожей на водяную нимфу — создание из легенды. Но все остальное было сугубо человеческим. Разодранное, превратившееся в лохмотья платье давало ему возможность в самом лучшем виде рассмотреть узкую талию, преисполненные грацией руки и пару ног, уходившую, как ему показалось, в бесконечность. Иэн проглотил вставший в горле ком. И в желудке тотчас же возникло жжение, не имевшее ни малейшего отношения к мускульному растяжению.

— Доктор Синклер? Иэн?

Еще никогда его имя не произносилось столь нежно. Он поднял взгляд и тотчас же заметил выражение отчаяния в огромных карих ее глазах. Лесная нимфа. Древесное создание. И ему вспомнилась одержанная им победа, битва, где он сражался ради ее спасения, но не это воспоминание давалось ему с таким трудом. И только тогда, когда его взор скользнул по ее губкам сердечком, ему припомнилось, что именно ему хотелось совершить еще давным-давно. Рот, способный ублажить мужчину сотней разных способов и заставляющий его просить о сто первом.

Не говоря ни слова, он потянулся к ней и принял в объятия, намереваясь попробовать хотя бы один.

— Ч-чт-то вы тут делаете? — запинаясь, спросила Джилл.

— Меня пригласили, — последовал бесхитростный ответ Синклера, а его сводящая с ума улыбка стала еще шире. Изящным движением он поднял с пола кошелек и вручил его Джилл жестом столь же галантным, как если бы он преподносил даме сорванные с клумбы ноготки. — Разве вы этого не помните, миз Полански?

Джилл прижала туго набитый кошелек к груди, точно щит. Она-то помнила все — и даже больше. И хотя он был одет подчеркнуто неофициально: на нем были черные джинсы и свободная темно-синяя рубашка, выгодно сочетающаяся с его смуглым, задумчивым лицом, — она не могла не вспомнить, как он выглядел в сверкающих доспехах. Воспоминания нахлынули на нее с неодолимой силой. Ей вспомнилось, как сильны его руки, как нежно-соблазнительны прикосновения его ладоней, как до невозможности гармонично двигались вместе их тела, какой от него исходил жар, каков он был на вкус…

— Помню, — проговорила она, но слово это прозвучало скорее, как хриплое карканье вороны, чем как уверенная констатация факта, чего она явно хотела. — Но вы почти не ходите в гости.

Он вонзил в нее свой серебряный взгляд.

— Сюда я пришел, — заявил он, — чтобы увидеться с вами.

— А-а… — едва выдавила из себя она, а кошелек снова упал на пол. Налившиеся свинцом руки не в состоянии были удержать что бы то ни было. Охваченная ужасом, она сообразила, что почти касается его коленями. “Он пришел, чтобы увидеться со мной…”

— Я пришел, чтобы увидеться с вами, — повторил он, нагибаясь за упавшим кошельком, — поскольку вы ушли из лаборатории прежде, чем мы сумели обсудить и занести в журнал происшедшее в симуляторе.

Обсудить и занести в журнал… Он пришел сюда, чтобы приобщить ее самое к результатам эксперимента. Этому человеку не хватило такта подождать до завтра! В бешенстве Джилл повернулась к нему спиной и зашагала через всю кухню, направляясь к двери, ведущей в комнаты. Но прежде, чем она до нее дошла, на пороге появилась Марша с Кевином на буксире.

— Джилл, кто-то звонил в парадную дверь, но ушел прежде… Доктор Синклер!

Все надежды, которые, похоже, вынашивала Джилл относительно пребывания Марши на ее стороне, пошли прахом, как только она увидела, какими глазами поглядела ее подруга на прибывшего в дом ученого. Кокетливо тряхнув прической и одарив гостя улыбкой в тысячу ватт, Марша сразу же приступила к флирту.

— Я так рада, что вы сумели выкроить время и прийти ко мне, — заявила она, приглашая ученого на кухню. — Кстати, прошу прощения за прозвище, которым я вас наградила. Я не хотела вас обидеть.

— А я и не обижаюсь, мисс Вальдес. И вообще, — добавил он, слегка улыбнувшись, — оно мне показалось в высшей степени подходящим.

“О, Господи, да у него, оказывается, есть чувство юмора!” — в отчаянии подумала Джилл.

— Доктор Синклер пришел ненадолго, — поторопилась заявить она. — Ему просто требуется определенная информация по поводу происшедшего в симуляторе, а также…

— В симуляторе виртуальной реальности? — восторженно переспросил Кевин, а глаза у него расширились до размеров блюдца. — Значит, вы и есть тот самый Синклер?

Иэн тихонько хмыкнул.

— Вершитель Судеб во плоти, — подтвердил он, глядя на выпучившего глаза инженера.

После этого все стало гораздо сложнее. Кевин, как и большинство сотрудников инженерного отдела, оказался верным поклонником доктора Иэна Синклера. Как только все вошли в комнату, гости Марши засыпали ученого вопросами профессионального характера и не скрывали откровенного им восхищения. Джилл полагала, что ученому от такого подчеркнутого внимания станет не по себе, но, к ее величайшему удивлению, он легко включился в общий разговор. Ему даже — что показалось Джилл невероятным — все это нравилось.

На каждый вопрос он дал ответ по существу и искренне благодарил за каждый комплимент. Открытость его была столь же безграничной, как и его эрудиция. К концу вечеринки все буквально ели у него из рук. Все, за исключением, само собой разумеется, Джилл.

Она сидела в дальнем углу и с трудом жевала остывшую пиццу в полнейшем смятении чувств. Она уже много месяцев была знакома с доктором Синклером, и он за это время не выказал и одной десятой той живости, которую продемонстрировал сегодня. Для нее все происходящее было в диковинку. Кубики льда были более горячими, чем тот доктор Синклер, которого она знала. Она задумалась, а нет ли у него брата-близнеца, веселого и общительного мужчины, занявшего на время место загадочного ученого. Или, быть может, именно к ней лично всегда обращены холод и бесчувственность…

Но он же ее поцеловал…

Нет, он ее не целовал, прозвучало суровое напоминание. Он поцеловал женщину в киберпространстве, проекцию, фантом. Он ни разу не держал ее в объятиях, ни разу не доводил ее до экстаза своими прикосновениями, никогда не завоевывал ее соблазнительно-счастливыми ласками. И, что еще хуже, ему хочется расчленить это псевдособытие ради регистрации результатов эксперимента и низвести бурные ее ощущения до уровня лабораторных записей. Что ж, возможно, ему и удается одурачить других, делая вид, что он вполне воспитанная и заботливая личность, но она-то знала, как обстоит дело. И если он полагает, будто она сама поднесет ему на блюдечке собственную душу, точно дрессированная морская свинка, то получит он нечто совершенно неожи…

— Миз Полански? С вами все в порядке?

Джилл разлепила веки и посмотрела прямо в расплавленное серебро глаз храброго рыцаря, спасшего его от орка. Она напомнила себе, что рыцарь-то был не настоящий, и не настоящей была деланная озабоченность у него во взгляде.

— Я чувствую себя великолепно, — решительно заявила она. — А разве может быть иначе?

— Понятия не имею, но вы уже целую минуту держите перед собой этот кусок пиццы. — Он наклонился поближе и нежно улыбнулся. — Мы уже начали беспокоиться.

— Беспокоиться? — переспросила Джилл, захваченная врасплох мягкостью его юмора и добрым выражением его лица. Она всегда представляла его себе твердым и несгибаемым мужчиной — либо как ученого в оболочке из стали, либо в роли рыцаря, закованного в броню. Мягкость в его образ не вписывалась. И все же, впервые поглядев на него без гнева, она заметила смешинки в уголках глаз и то, как поднимались вверх губы, складываясь в улыбку. Опыт пребывания в симуляторе уже дал ей возможность узнать, что такое его поцелуй, но она только теперь неожиданно для себя задумалась, что такое смеяться с ним вместе.

“Ты права, Джилл. Это еще одна эмоция, подлежащая аналитическому исследованию”.

Она отвернулась от Синклера и стала искать взглядом Маршу.

— Я… немного устала. Думаю… что отправляюсь домой.

— Я вас подвезу, — заявил Синклер, явно не обращая внимания на то, что она смотрит в сторону.

— Это не обязательно. Я живу всего в нескольких кварталах отсюда, поближе к пляжу. Дойду пешком.

— Тогда я тоже пройдусь вместе с вами, — решительным тоном произнес Синклер, забирая недоеденную пиццу у нее из рук.

Недолгое прикосновение его пальцев, твердое, теплое, безусловно неметаллическое, заставило ее осознать, как недалека была она от того, чтобы позволить себе ощутить нечто большее, чем просто увлечение. Идти наедине с ним на пустынный пляж с мудрым решением даже рядом не лежало, и все же она сама обнаружила, до чего же слаб ее протест.

— Ну, если вы и вправду хотите…

— Хочу, и совершенно определенно, — заявил он, помогая ей встать на ноги. — Это даст нам возможность обсудить, что же именно произошло сегодня в симуляторе.

Джилл соскочила с дивана и потрясенно, с открытым ртом посмотрела на Иэна.

— Вы, должно быть, шутите?

— Никоим образом, — заверил ее Иэн, удивляясь, как это она способна шутить по поводу вполне логичной просьбы. Возможно, он неясно выразился. — Изо всех событий, пережитых нами в виртуальном мире, поцелуй воспроизвести легче всего. Видите ли…

— Уж конечно вижу, — проговорила она, уперши руки в бока. — Я пригласила вас на чай — просто чай — а вы пытаетесь заполучить десерт сверх программы…

— Какой еще десерт? — спросил Иэн, теперь уже полностью сбитый с толку. — Вы не предлагали мне десерт.

— Черт тому свидетель, не предлагала, — согласилась Джилл, и ее карие глаза расширились от гнева. — А я-то гадала, почему это вдруг вы так заинтересовались моей деятельностью в области охраны окружающей среды. Теперь мне ясно. Вы решили, что, умаслив меня и пропев дифирамбы вашему симулятору, вы сможете заполучить меня по-быстрому. Так вот, я не из тех женщин, доктор Синклер. — Тут она направилась к столику и схватила обе чашки — в форме морской коровы и в форме панды — зажав их обеими руками, словно желая уберечь от его прикосновений. — Если вы так жаждете воспроизвести наши ощущения, то почему бы вам не пойти поцеловаться с доктором Миллер?

Язвительные замечания по поводу доктора Миллер наконец-то открыли глаза Иэну, что именно она думает, — однако, каким образом на базе его вполне логичных соображений она пришла к подобным выводам, находилось вне пределов его разумения.

— Миз Полански, да неужели вам пришло в голову, что я жажду вас поцеловать?

Вместо того, чтобы успокоиться, Джилл после этой реплики еще более расстроилась. Не говоря ни слова, она повернулась к гостю спиной и направилась в кухню.

“Зараза чертова, ну что я сказал такого?” — недоумевал Иэн, поднимаясь с дивана и следуя за Джиллиан. Он остановился на пороге и начал наблюдать за тем, как она осторожно поставила чашки в форме животных в раковину и пустила воду. Непонятным ему самому образом взгляд его устремился на ее руки и стал бессознательно изучать подсознательно грациозные ее движения, вбирать в себя внимание и заботу, с которыми она относилась даже к этим глупым игрушкам. Это было так на нее похоже: с глубочайшим уважением относиться даже к самым мелким и неважным проявлениям бытия. Чашки, морские коровы, приблудные кошки — все они могли рассчитывать на заботу и внимание с ее стороны. Но это не распространялось на ученых, обладающих добрыми намерениями, но не умеющих правильно выражать свои мысли.

Он прокашлялся и вдруг почувствовал себя неловко, точно подросток.

— Миз Полански, я не умею говорить красиво. Мастером красноречия я никогда не был. И если я вас чем-то обидел, то мне на самом деле жаль…

— Это неправда.

Какое-то мгновение он полагал, что она имеет ввиду его извинения.

— Прошу прощения?

— Это неправда, — тихо повторила она, продолжая мыть чашки. — Не знаю, чего вы обо мне наслышались, но то, что вы обо мне думаете, неправда.

Поскольку Джиллиан склонилась над раковиной, Синклер не видел выражения ее лица. Но безвольно опущенные плечи сказали ему больше, чем могли сказать слова. Иэн знал, что он не из тех, кто проникается сочувствием к кому попало по любому поводу, но безнадежность и одиночество, читавшиеся в позе Джиллиан, глубоко его тронули. Значительную часть своей жизни он прожил один и знал, какое это тяжкое душевное бремя. По до этой минуты он и не предполагал, что открытая в общении с людьми, пользующаяся всеобщим вниманием Джиллиан может страдать от одиночества и неуверенности в себе.

— Миз Полански, — заговорил он, как и она, приглушенным голосом, — единственное, о чем я сейчас думаю, — это о том, что не имею ни малейшего понятия, что именно вы хотели сказать. Что для сегодняшнего вечера, — добавил он с горькой усмешкой, — является скорее правилом, чем исключением.

Она бросила на него взгляд через плечо, и взгляд ее был пуглив, как у осторожной оленихи. Он вспомнил последние мгновения, проведенные ими в киберпространстве, когда она поравнялась с ним в разорванном платье, со множеством колючек в волосах, пахнущая мохом и глиной. Он тогда воспринял ее как лесную нимфу, сказочное создание, живое и огненное, как неуловимую мечту. А теперь, уже в этом повседневном мире мыльного порошка и кофейных чашек, он вновь поймал себя на том, что смотрит прямо в глаза этой самой лесной нимфы — или, точнее, в глаза, которые можно было бы счесть глазами лесной нимфы, если бы они не были затуманены подозрительностью и недоверием.

Что-то екнуло у него под сердцем. Несмотря на общественный ныл и готовность смело выступить на защиту, с ее точки зрения, правого дела, Джиллиан Полански была столь же тонка и нежна, как кружева с изнанки. Синклер не раз видел, как жесток может быть мир к существам хрупким и неординарным, но он никогда еще не видел более трагического выражения глаз, не встречался с человеком, чья душа до такой степени боится, как бы не выявилась ее истинная натура. Он задумался, кто же выучил ее быть до такой степени осторожной, и тут на него нахлынула такая могучая волна гнева, что он чуть не вздрогнул.

— Извините, — с хрипотцой проговорил он, даже не зная, за чье он извиняется зло. — У меня и в мыслях не было сделать вам больно.

Взгляд ее на некоторое время задержался на нем. Затем рот ее сложился в робкую полуулыбку, от которой сердце его словно связали в узел.

— Примите и мои извинения. Мне не следовало делать поспешные выводы, будто вы что-то от меня хотите. — И она вновь повернулась к раковине, дополаскивая чашки. — То есть, я хотела сказать, что всем известно, что вас интересует только наука.

“Не всегда, миз Полански”. В роли Вершителя Судеб он завоевал репутацию безразличного стоика. Но под бесстрашной оболочкой билось сердце нормального мужчины с горячей кровью и жаркими желаниями, как и у остальных особей рода человеческого. Другое дело, теперь он намеренно уводил в тень эту часть своей личности, ибо когда он позволил сердцу взять верх над разумом, это чуть не погубило всю его жизнь. И все же его физическая суть рвалась к самоутверждению, как правило, в самые неподходящие для этого моменты. Например, во время медленного танца на вечеринке у Гриффита. Или сейчас. Как он ни старался, но никак не мог отвести взгляд с ротика сердечком и думать о его обладательнице миз Полански нечто весьма ненаучное.

Когда они вышли из симулятора, шок возвращения в реальный мир вычеркнул из памяти подробности поцелуя. Событие это припоминалось им визуально, как немое кино, ибо в банке его памяти отсутствовали дополнительные компоненты, как-то звук, ощущение и вкус. Ему и раньше доводилось частично терять киберпространственные ощущения, но еще ни разу эта потеря не воспринималась им столь остро.

До этого момента он не задавался вопросом, какие именно мотивы побуждали его воссоздать поцелуй. Но глядя на ее мягкие, призывные губы, он почувствовал себя весьма неловко, заподозрив, что в его соображениях таилось нечто подспудное. А после того, что он мгновением ранее заметил в ее глазах, ему бы не хотелось давать ей дополнительный повод не доверять кому бы то ни было. Возможно, то, что она встретила его отповедью, — к лучшему.

— О’кей, — внезапно заявила она.

— О’кей по поводу чего?

— О’кей, я вас поцелую.

Иэн потрясенно поглядел на нее. На какой-то миг ему представилось, что он опять попал в симулятор, а Паркер навел на него реалии, пока он не следил за ним.

— Но вы только что сказали…

— Мне известно, что я только что сказала, — перебила она, вытирая руки полотенцем. — Но до меня дошло, что вы были правы, когда сказали, что это важно для науки. И потом, если я не сделаю этого, то буду все время ломать себе голову над тем, было ли то, что я испытывала в симуляторе… ну, в общем, я все время буду ломать себе голову. И в конце концов, — добавила она, пожимая плечами, — ведь речь идет всего лишь о каком-то вшивом поцелуе.

Вшивом поцелуе?

Вшивом? В памяти Иэна поцелуй запечатлелся как нечто туманное, но в одном Иэн был уверен: столь уничижительного определения этот поцелуй не заслуживал. Он припомнил, как наслаждался поцелуем он. Он припомнил, как наслаждалась поцелуем она. Закончившийся катастрофой брак с Самантой в значительной степени подорвал его веру в себя — как в ученого, так и в мужчину, но ничто ни в этом, ни в виртуальном мире не переубедит его, что поцелуй, которым он одарил в киберпространстве Джиллиан Полански, был первоклассным во всех отношениях.

Его охватила решимость, которой он не ощущал в себе уже много лет. Быстрый, точно мысль, он выбросил вперед руку, схватил Джиллиан за кисть и подтянул девушку к себе. Он внимательно и с чувством удовлетворения глядел прямо в широко раскрытые ее глаза, где застыло чудеснейшее выражение полнейшего потрясения, затем направился к кухонной двери, волоча девушку за собой.

— Эй, — закричала она, как только у нее, наконец, прорезался голос. — Что это вам вдруг взбрело в голову?

— Отправиться с вами в гостиную, — проговорил он просто и бесхитростно. — С точки зрения логики, это самое подходящее место для того, чтобы воспроизвести событие, имевшее место в киберпространстве. — Но логика была для него лишь полупричиной. В симуляторе или вне его, он намеревался так поцеловать миз Полански, чтобы ноги у нее подкосились и перестали ее держать.

А тогда пусть только попробует назвать этот поцелуй “вшивым!”

Марша по телефону утверждала рьяно и настойчиво:

— Слушай, знаю, до чего все это неожиданно — в смысле то, что Синклер с кем-то живет, — но трубку снял Кевин и сказал мне, что человек на другом конце провода безусловно женщина.

Марша смолкла в ожидании ответа Джилл, но Джилл не отвечала. Не могла. Язык ее, казалось, окаменел наряду с сердцем и прочими частями тела. Только что Иэн держал ее в объятиях, делая радуги в ней огромнее и ярче, чем что бы то ни было, испытанное ею в симуляторе. Он целовал ее — не виртуальным поцелуем рыцаря из книжки, но поцелуем мужчины, переполненным совершенно реальными мужскими влечениями и желаниями.

И, само собой разумеется, мужской лживостью.

— Джилли? — озабоченно переспросила подруга. — Послушай-ка, если между вами что-то произошло… ну, может быть, эта женщина — его мать или сестра.

— У него нет родственников, — тупо проговорила она, припоминая, как Иэн рассказывал ей, что был единственным ребенком и воспитывался у дедушки.

Она положила трубку, чувствуя, как в ней рождается болезненная пустота, как появляется свободное пространство на месте прежних мечтаний. Цвета внутри превратились в дешевый, пестрый мусор, как украшения после праздника. Ей было знакомо это ощущение — она видела соответствующее выражение на лице матери слишком много раз. Но теперь впервые оно было ее собственным, и было невообразимо больно.

— Надо справиться! — резким шепотом произнесла она, повторяя слова, ставшие ее личной манерой. А справиться в данном случае, по ее мнению, означало показать двуличному доктору, что она по этому поводу думает. Сжав руки в кулаки, она зашагала в гостиную — и замерла на пороге кухни.

Иэн не сдвинулся с места. Он все еще сидел на диване, где она его оставила, — с опущенной головой, со стиснутыми руками на коленях. Но хотя тело его не сдвинулось ни на дюйм, мыслями он был за миллион миль отсюда. Ссутулившийся, он, казалось, был закутан в горечь, а глаза его глядели в пустоту личного, собственного ада. Это трагическое одиночество тронуло одинокую ее душу, и внутри родилась боль, не имевшая ничего общего с гневом или растерянностью. Ей захотелось принять его в объятия и держать — только держать — до тех пор, пока боль в его глазах не исчезнет.

“А после этого он отправится домой, в объятия другой женщины…”

Она уперлась спиной в косяк, физически нуждаясь в опоре.

— Иэн? — заговорила она и затем передала ему то, что сообщила Марша.

Она ожидала, что он пуститься в объяснения или что, по меньшей мере, у него появится виноватый вид. Но вместо этого он покачал головой, демонстрируя не больше раскаяния, чем мальчик, пойманный с поличным, когда он лез в банку с вареньем.

— Черт! — проговорил он, обращаясь скорее не к ней, а к самому себе. — Я же пообещал, что приду домой рано.

Он поднялся с дивана и подошел к ней, обманчиво-лениво опершись о косяк.

— Но в таком случае, — тихо продолжал он, — следует не забывать, что обещания даются для того, чтобы было что нарушить. Не так ли, миз Полански?

“Да!” — готово было закричать ее тело. Напряженный взгляд Синклера зажег у нее огонь под кожей, заставляя ее думать о каждом дюйме самой себя и о каждом дюйме его естества. Ниже пояса вскипало желание, отбирая у нее силы и разум. Она хотела утонуть в его могучих объятиях и позволить ему создавать внутри себя радуги, пока в ее душе не останется ни одного серого уголка. Так какая разница, живет ли он с кем-нибудь еще? Если ему все равно, так какое дело до этого ей? Почему хотя бы раз в жизни ей не взять, что хочется, и наплевать на последствия?

“Пообещай мне, Джилли. Пообещай…”

Голос матери вернулся к ней из прошлых лет — ее любящей, но безответственной матери, никогда не желавшей никого обидеть, но по ходу дела обидевшей слишком многих. Мечтательница, всегда искавшая своего рыцаря в сияющих доспехах, Гретхен волокла за собой дочь после очередной неудачной любви в новую любовь, все время веря, что ее возлюбленный оставит жену, или перестанет работать в отъезд, или великодушно согласится воспитывать ребенка от другого. Непостоянство стиля жизни дало о себе знать, и Гретхен умерла слишком молодой от простуды, которую она не удосужилась лечить и которая, соответственно, переросла в пневмонию.

Вечером перед смертью Гретхен вырвала у дочери обещание. Она заставила Джилл поклясться, что та никогда не согласится на половинчатую любовь со стороны мужчины. Десятилетняя Джилл дала клятву, не понимая ее смысла, но все время помня о ней. И взрослая Джиллиан помнила, как всякий раз, когда очередная любовь матери приходила к концу, ее юная дочь начинала готовить, убирать и вести хозяйство, поддерживая в доме порядок, пока Гретхен, жался себя, не преодолеет очередное чувство. Даже безо всякого обещания Джилл не смогла бы согласиться получать лишь какую-то долю мужской страсти независимо от того, как бы она ее жаждала.

Или как она жаждала его.

Она выдавила из себя не соответствующую настроению улыбку и встретила жаркий взгляд Иэна улыбкой неопределенной и ни к чему не обязывающей.

— Нет нужды нарушать данное вами обещание, доктор. В конце концов, эксперимент мы завершили.

Темные брови Иэна поползли вверх.

— Эксперимент?

— Да, поцелуй. Мы воссоздали событие, происшедшее в киберпространстве, так что вам оставаться незачем. — Не давая ему возможности ответить, она оторвалась от косяка и проследовала к раздвижным стеклянным дверям гостиной, выглянув на освещенный дворик и опустевший пляж.

— Будьте осторожны на обратном пути. Думаю, что приближается прилив.

— Плевал я на прилив. — Он быстрым шагом прошел через всю комнату, ухватил ее за локоть и развернул к себе. — Этот поцелуй был больше, чем просто эксперимент, и ты это знаешь.

Ей еще ни разу не доводилось видеть, как он сердится. Черт, ей вообще ни разу не доводилось видеть, как он вообще проявляет свои чувства. Эмоции Синклера были всегда до такой степени глубоко скрыты, что большинство его коллег не поверили бы, что они вообще существуют. Джилл была одной из немногих, кто подозревал, что за внешней его сдержанностью прячется не только лед, но она и представить себе не могла, до какой степени его мощь, глубинная его энергия способны лишить ее душевного покоя.

Он был великолепен. Могучие и изощренные страсти прочитывались на его лице, оживляя прекрасные черты. Брови его сошлись в бурном гневе, придавая ему вид античного божества, готового живьем спустить с нее шкуру одним ударом грома. И все же под оболочкой безумной ярости проступала его ранимость, стремление уберечь себя, находившее у нее еще больший отклик, чем только сила. В ней зрело желание цвета киновари — страстный порыв из глубины души устранить неуверенность, прочитывающуюся в его глазах. “Господи, — безвольно осознавала она, — да ему даже не требуется меня целовать, чтобы проявились цвета!”

Проще всего было бы уступить собственным эмоциям и пасть в его объятия. Но она знала, что на каком-то уровне он уже связан обязательствами перед кем-то еще. Любовь по остаточному принципу уже разрушила жизнь ее прекрасной, но слабовольной матери, а также разрушило начало ее жизни. “Пообещай мне, Джилли!”

Джилл не любила лгать, но когда это было необходимо, умела делать это весьма ловко.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — твердо заявила она, придавая лицу выражение неподдельного удивления. — Но я была бы вам весьма благодарна, если бы вы удалились. Немедленно.

Его не надо было просить об этом дважды. Он отпустил ее, точно получил пощечину, и сделал шаг назад, оставляя между ними расстояние гораздо больше вытянутой руки. Но он так и не сводил взгляда с ее лица, а она тем временем следила за тем, как у него появляется знакомое выражение сурового безразличия, вырастает холодный фасад. Ей казалось, будто она наблюдает за превращением его в камень.

— Ошибка, — сухо проговорил он. — Больше я ее не повторю.

Толчком он растворил стеклянную дверь и вышел в ночь, где его темная фигура быстро покинула круг света от фонаря и пропала в непроницаемом мраке. А она долго стояла у окна, глядя на оставшиеся от него следы на песке. “Не дури! — увещевал ее здравый смысл. — Мужик отправился домой к другой бабе!” Но, тем не менее, это не мешало ей тосковать по теплоте его рук.

— Еще раз говорю тебе, Марша, со мною все в порядке, — произнесла Джилл в трубку. Вздыхая от досады, она положила трубку своего рабочего телефона, одновременно тронутая и рассерженная настойчивой заботливостью подруги. Стоило Джилл прийти утром на работу, Марша стала ей названивать через равные промежутки времени. Явно неудовлетворенная схематичным рассказом Джилл о случившемся накануне между нею и доктором Синклером, Марша требовала подробностей. “Я же рассказала ей, как мы пили чай, а потом он ушел, — размышляла Джилл, глядя на молчащий телефон. — Ведь это же правда — в значительной степени. Почему же Марша этому не верит?”

Потому что она до чертиков хорошо тебя знает, подсказывал ей внутренний голос.

Озабоченность Марши и внутренний голос Джилл были не единственными негативными факторами. Джилл представлялось, будто все на свете сговорились, задавшись целью опровергнуть тот бесспорный факт, что ей лично дела нет до Иэна Синклера. Этой ночью ее необычно раздражало тиканье будильника рядом с кроватью, и из-за этого она проерзала и провертелась на постели вплоть до рассвета. А наутро, когда она сыпала Мерлину в миску сухой кошачий корм, ей вдруг стало ясно, до какой степени изысканное “мяу” пушистого перса на слух напоминает имя “Иэн”.

Будучи ученым, она понимала, что обращает внимание на явный сговор между котом и часами лишь потому, что подсознание пытается вывести что-то на поверхность. Она также понимала, что скорее проглотит толченое стекло, чем признается самой себе, что это за “что-то”. В конце концов, она была бы самой большой на свете дурой, если бы возжелала мужчину, связанного с кем-то еще.

Иэн Синклер был ей безразличен. Он ей даже не нравился. Он нагл, двуличен и…

И его поцелуи жгут, как огонь.

Тихо стеная, Джилл положила руки на стол, скрестила их и опустила голову. Сегодня она имеет полное право не встречаться с Иэном, но на следующий день им вместе идти в симулятор. Сидя в рабочем кабинете наедине с собой, она без труда могла уговорить себя, что ей все равно. Но стоит с ним увидеться, заговорить, очутиться в этой проклятой машине… вряд ли тогда она сможет успешно солгать во второй раз. Ну, а если он ее опять поцелует…

— Зараза чертова! — пробормотала она, уткнувшись в сгиб локтя.

Ход мыслей ее, однако, прервал тихий звонок. Опять Марша, решила она, протягивая руку к трубке телефона. И тут она сообразила, что звук исходит не от аппарата, а от компьютерного терминала на столе.

Джилл полагала, что она в кабинете одна, но брошенный ею взгляд на ПК убедил ее в том, что одиночество ее было весьма относительным. Контрольные лампочки мигали в хаотическом беспорядке, в то время как на мониторе появились “обои”: сотня прелестных лошадок неслась во весь опор к невидимой финишной черте. Джиллиан улыбнулась, поскольку знала, что этот рисунок на мониторе является сигналом вызова со стороны очень близкого друга, хотя совсем не человеческой породы.

— Здравствуй, РОЗИ!

РОЗИ, рабочий образец запрограммированного интеллекта, представляла собой клон не в меру болтливого старшего брата — Эйнштейна. Совокупно у них имелось достаточно гигабайт, чтобы обрабатывать данные по парочке континентов, но изначальная доброта и довольно специфический словарный запас делали их скорее похожими на расшалившихся ребятишек, чем на суперкомпьютеры. И все же определенные, как бы “врожденные” аномалии программирования как у РОЗИ, так и у Эйнштейна, порождали кое-какие “проблемы”. Джилл, разбиравшаяся в человеческих пороках гораздо лучше, чем многие, была в состоянии помочь им справиться с затруднениями, не проявляя при этом обидной снисходительности.

— Ну, РОЗИ, ты хорошо себя вела, пока меня не было?

— В общем и целом, — проговорила она, что на жаргоне означало “плохо”. — Не нравится мне мой новый техник. Она заявляет, будто я бросаю вызов теории вероятности, — пояснила РОЗИ, и компьютерный голос машины зазвучал, воспроизводя интонации человека, отчаянно пытающегося защитить свою правоту. — А я вовсе не бросаю вызов теории вероятности. Я играю в азартные игры. Джилл откровенно улыбалась, слушая, как РОЗИ выражает явную нелюбовь к “политически грамотному” технику, дающему научное описание страсти машины к играм, связанным с риском.

— Интересно, а как бы твой техник обозвал манию Эйнштейна совершать покупки по телевидению? Наверное, вызовом системе кредитных карточек VISA?

Джилл понадеялась, что младший компьютер хорошо воспримет шутку, но вместо этого экран залился серым, а небольшая видеокамера, смонтированная на терминале, склонилась вниз в отчаянии.

— Мне так недостает Эйнштейна! — жалобно заявила машина. — По большому!

“Черт! Я же до такой степени погрузилась в собственные проблемы, что позабыла о компьютерных бедах!” Эйнштейн был не только лучшим другом и соучастником-творцом РОЗИ, но и единственным на свете компьютером идентичного поколения. Без него РОЗИ была до такой степени одинока, как никогда не была Джилл, даже будучи заброшена в детстве. Даже ее сердечные горести в связи с Иэном не имели ничего общего с тем, что испытывала РОЗИ. Джиллиан протянула руку и погладила верх терминала, как она утешила бы потерявшегося ребенка.

— Не беспокойся, РОЗИ! Мы с доктором Синклером завтра опять отправимся в симулятор. Обещаю, мы для тебя найдем Эйнштейна.

— Мне нравится доктор Синклер.

“Свой человек!”

— Он компетентный ученый, — кратко высказалась Джиллиан.

Объектив камеры РОЗИ слегка зажужжал, настраиваясь на крупный план лица Джилл.

— Ух, до чего же тебя жжет! Он тебе не нравится? А почему?

— Послушай, РОЗИ, вот уж это не твое…

— Потому, что он поцеловал тебя в симуляторе?

От удивления Джилл разинула рот.

— Откуда… откуда ты это знаешь?

— Из анализа видеоленты, — заявила РОЗИ, камера которой поднималась и опускалась, подражая человеческому пожатию плечами. — Доктор Синклер всегда фиксирует происходящее в симуляторе — это часть экспериментальных данных. Я подключилась и наблюдала. Блеск!

“О, Господи”, — подумала Джилл, трясясь от ужаса. Фиксация в памяти, как Иэн целуется в киберпространстве, была и без того вещью малоприятной, а тут, вдобавок, оказывается, еще и имеется видеозапись, гуляющая, где попало!

— Где сейчас эта видеолента?

Всегда готовая к услугам РОЗИ тотчас же выдала ответ.

— Как правило, ленты сразу же направляются во внешнее хранилище, где их держат для последующего анализа.

Пусть это свершится в отдаленном будущем, мысленно взмолилась Джилл. Скажем, после смерти и достойных похорон.

— Значит, эта лента сейчас именно там? Во внешнем хранилище?

— Не совсем…

Волосы на затылке у Джилл встали дыбом. “Мне это не по душе. Смею заверить, мне это совсем не по душе”. Она подалась к терминалу РОЗИ:

— Что значит “не совсем”?

— Ее сейчас показывают в главном конференц-зале. Нескольким десяткам сотрудников инженерной группы, работающей с симулятором. — РОЗИ смолкла, точно вдруг осознав, что выдает ящик динамита с уже зажженным бикфордовым шнуром. — Но там все в порядке. Это идея доктора Синклера. Он сейчас там и дает пояснения событиям на видеоленте.

“Я идиотка, — подумала Джилл, заходя первой в кабинет Иэна. Она прошагала по ковру до самого окна и стала глядеть на серый промышленный пейзаж, слишком рассерженная, чтобы говорить, со слезами ярости на глазах. — И я-то верила, будто хоть что-то для него значу! Не так уж много, но хоть что-то!”

Она услышала, как за ней затворилась дверь.

— Миз Полански, не соблаговолите ли присесть?

“Как смеет он быть столь утонченно-вежливым в такую минуту?”

— Предпочитаю стоять, — выпалила она, даже не обернувшись.

Она слышала, — нет, ощущала, как он движется позади. Зрение, слух, осязание — все эти чувства превратились в ничто по сравнению с ощущением его присутствия, таинственно-жутким и нежеланным чувством, которое, казалось, подспудно их связывало. Даже не видя его перед собой, она знала, когда он двинулся по направлению к ней. Даже не слыша его, она знала, когда он заколебался и остановился. Она глубоко вздохнула и сосредоточилась на промышленном пейзаже, открывавшемся в окне, преисполненная решимостью держать в узде разгулявшиеся эмоции.

— Я не собираюсь пробыть тут долго. Я пришла лишь по вашему распоряжению.

— Распоряжению? — удивленно переспросил Иэн. — Мне просто хотелось поговорить с вами наедине. Мне бы не хотелось обсуждать наши личные дела на глазах у всего отдела.

— Личные? Вы показали им видеоленту с нашим поцелуем! Что может быть более личным?

— Я бы не хотел, чтобы наш разговор превратился в спор…

— Что ж, весьма печально, доктор, поскольку именно спор вам в данный момент гарантирован абсолютно! — Взбешенная Джилл резко обернулась, чтобы смотреть ему прямо в глаза. “Огромная ошибка!” — сообразила она. Иэн сидел на краю стола, скрестив руки на груди, а серебристые глаза его изучали ее напряженно и безжалостно. Она тотчас же вспомнила, как ночью он, прислонясь к косяку кухонной двери, наблюдал за ней, вызывая щекочущее жжение в тех местах, которые не имели ни малейшего отношения к доктору Синклеру.

Она вновь обернулась к окну, из которого открывался не слишком приглядный вид.

— Вам незачем было показывать пленку всему отделу.

— Вы правы.

Она, обернувшись, бросила на него удивленный взгляд.

— Как это?

Он улыбнулся, прочитав на ее лице выражение тревожной неуверенности, и слегка виноватая улыбка, появлявшаяся весьма редко, странным образом сделала его еще более привлекательным.

— Я вовсе не собирался показывать им поцелуй и намеревался остановить пленку, не доходя до этого места, но… отвлекся.

— Чем?

— Вами, миз Полански. Или, точнее, вашим виртуальным образом. Я увидел, какое выражение было у вас на лице, когда вы решили, что орк превратит меня в кусок мяса. Оно было таким… одухотворенным.

Одухотворенным? Какое-то время она не понимала. И вдруг вспомнила эту леденящую кровь схватку и то, как она была напугана, опасаясь за безопасность Иэна. Она следила за дуэлью с ужасающим монстром, не переводя дыхания. На протяжении нескольких минут она прожила целую жизнь, перенасыщенную эмоциями, и если хоть одна десятая того, что она тогда пережила, отразилась на ее лице…

— Я была озабочена…

— Вы были, черт побери, не просто озабочены! — возразил он убийственно ласково.

Иэн слез со стола и направился к ней, не сводя с нее взгляда. Глаза его вбирали ее глаза с безжалостно-интимной откровенностью, и этот натиск был столь же решителен, как и схватка с орком. И столь же результативен, подумала она, чувствуя, как слабеет ее сопротивление.

— Вы ошибаетесь. Симулятор демонстрирует лишь проекцию выражения лица. Он несовершенен.

— Да, несовершенен, — согласился он, не сводя с нее глаз, — но точность его калибровки достигает 98 %. В любом случае ваше выражение лица — это не единственный надежный показатель. Я дополнительно полагаюсь на наши два поцелуя: как реальный, так и симулированный. А данные, собранные воедино, — продолжал он, переходя на шепот, — дают основания сделать один лишь достоверный вывод.

Ей не надо было спрашивать, в чем заключался этот вывод. Он горел в глубинах его серебристых глаз и в без труда завораживающей ее улыбке, что пряталась в уголках рта. Того самого рта, подумала она, который был возвращен к жизни воспоминаниями о ее поцелуях и который ей чертовски хотелось поцеловать еще раз. Для начала. Она проглотила вставший в горле ком, чтобы вымести метлой сор опасных образов, угнездившихся в сознании. “О, Господи, да ведь он же живет с другой женщиной!”

— Мне пора возвращаться к работе.

— Останься, — взмолился он нежным, преисполненным желания голосом. — Прошу тебя, останься!

Эта откровенная просьба пронзила ей сердце, как стрела. Она заметила, как отяжелел его подбородок, и знала, что в нем сейчас идет внутренняя борьба, происходит попытка овладеть собственными эмоциями. За бесстрастным обличьем Иэна Синклера пряталось невероятное смятение, такое же, как и у нее, полнейшая эмоциональная неразбериха, которая в одинаковой степени могла поранить как его, так и ее. Черт, да почему бы ему просто не быть одним из множества красивых, самоуверенных сукиных сынов? Почему он должен быть таким нерешительным, таким ранимым, таким… человечным?

Размышления эти были прерваны громким стуком в дверь кабинета. Джилл дернулась на звук и увидела, как дверь отворилась, и внутрь вошел угловатый Сэди Хеджес. Киберинженер был до такой степени погружен в содержание принесенных распечаток, что даже не заметил, что его не пригласили войти.

— Док, у меня есть ряд вопросов по поводу интерфейса между генераторами изображения и новой топологической средой, которую мы на завтра устанавливаем с Феликсом… — Тут слова эти увязли в глубоком молчании, когда Сэди увидел, что Джилл и Иэн стоят друг против друга на расстоянии всего нескольких дюймов. Но первоначальное удивление длилось не более мгновения, и на его место мигом пришла всепонимающая улыбка. Быстроте реакции Сэди всегда можно было только позавидовать.

— Прошу прощения, я зайду попозже.

— Нет! — вырвалось у Джилл. Приход Сэди разрушил заклятие, лежащее на ней и Иэне и дал ей шанс — быть может, единственный — бежать. Не осмеливаясь глядеть на него, она резким движением направилась к двери. Она понимала, что такой выход достоин лишь труса, но, как ей представлялось, выбирать было не из чего. Если она не уйдет сейчас, то нарушит обещание, данное матери — и по ходу дела разрушит собственное сердце.

Она была уже в дверях, когда он ее окликнул:

— Миз Полански?

Она замерла, будучи не в силах сопротивляться.

— Да?

— Мне просто хотелось бы вам напомнить, что завтра днем мы встречаемся в симуляторе.

Джилл небрежно кивнула — на большее она при данных обстоятельствах была не способна — и вышла из кабинета. Лишившись возможности читать его эмоции, она была не вполне уверена, что означает сделанное им заявление: обещание или угрозу.

— Полагаю, что вам следует постараться сотрудничать со мной, Инглиш, — произнес нацист с угрожающей ухмылкой. — Иначе все может стать… малоприятным.

Иэн едва сдерживался, чтобы могучим ударом не врезать кулаком прямо по центру ухмыляющейся рожи. “Это всего лишь проекция!” — уговаривал он себя. Но независимо от того, был ли этот образ виртуальным, смириться с тем, что над тобой издевается самоуверенный хам, было весьма трудно.

— А я и стараюсь сотрудничать, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Я стараюсь сотрудничать уже целых десять минут с того самого момента, как вы затащили меня в эту Богом проклятую дыру!

И вновь Иэн осмотрелся, куда он попал. Свет от бронзовой настольной лампы был до того слаб, что, сидя за столом, Иэн мог разглядеть мерцание уличных фонарей в промежутках между неплотно прилегающими друг к другу планками жалюзи на зарешеченном окне. Было темно, невыносимо душно и жарко, и весь антураж напоминал ему облик тюремной камеры. Синклер догадывался, что сходство преднамеренное.

— Скажите же, наконец, что вам хочется узнать, и выпустите меня отсюда. Мне некогда терять время.

В хитроватый взгляд нациста закралось подозрение, и глаза его сощурились.

— И куда же вы спешите? У вас намечена встреча? Не собираетесь ли вы, к примеру, купить некие письма?

— Письма? Какое мне дело до чьей-то паршивой переписки?

Офицер СС подался вперед и вперил в Синклера монокль.

— Не шутите со мной. Все в Касабланке хотят заполучить эти письма.

— А я вот не хочу! — выпалил Иэн, запуская пальцы в прическу. Раздражение его все возрастало. Эта имитация превращалась в кошмар. Он не мог позволить себе растрачивать драгоценные минуты, парируя замаскированные угрозы виртуального нациста. И все же, по крайней мере, на данный момент, у него не было выбора. Несмотря на враждебность офицера, существовал шанс, что он может хотя бы что-то знать об Эйнштейне. А даже если тот ничего не знает, существовал автоматический пистолет, невинно лежащий между ними на столе и находящийся как раз в пределах досягаемости наглых пальцев немца.

Иэн знал, что Сэди в состоянии быстро убрать его отсюда, но, увы, недостаточно быстро, чтобы избежать пули. Придется подождать, пока допрашивающий офицер не устанет или пока не убедится, что Иэн говорит правду. Но судя по угрожающему выражению лица собеседника, вряд ли тот в данный момент готов был подойти к любой из этих двух стадий допроса.

Иэн оттянул воротник элегантной вечерней шелковой сорочки, ослабив узел белого галстука-бабочки и расстегнув верхние пуговицы. Раздражение его становилось столь же трудно переносимым, как и духота. Он бросил взгляд на золотые часы, наблюдая за тем, как с тиканьем уносятся драгоценные минуты. “Во всей этой неразберихе хорошо одно: то, что Джиллиан не имеет к ней ни малейшего отношения и, по крайней мере, находится в безопасности…”

В комнату постучали.

Офицер схватился за оружие и дал знак солдату у дверей. Часовой кивнул, затем чуть приоткрыл дверь, чтобы поглядеть, кто там. И громко выругался, как только дверь широко распахнулась прямо перед лицом солдата.

— С дороги, паршивая обезьяна!

“Не может быть!”

Может! Джилл промаршировала в комнату, словно за ней следовала колонна союзных солдат. Она не обращала внимания ни на наличествующий в помещении арсенал, ни на нацистов, а проследовала прямо к Иэну.

— Ни за что не поверишь, сколько здесь комнат и что в большинстве из них происходит. У Сэди весьма богатое воображение.

В данный момент для Синклера воображение Сэди не стоило и ломаного гроша. Иэн поднялся со стула, разрываемый между восхищением ее смелостью и страхом перед опасностью, порожденной этой самой смелостью. Взяв Джилл за локоть, он встал между нею и вооруженным офицером.

— Я же просил не идти за мной!

— Знаю. По ты же одновременно сказал, что мы должны держаться вместе. Это одно из основных правил поведения в симуляторе, не так ли?

— Но не тогда, когда дело касается нацистов! — Он подтянул ее поближе и перешел на слышный ею одной неодобрительный шепот: — Черт побери, Джилли, ты что, не в состоянии выполнить простейший приказ? Эти люди сошли с ума. Они все время говорят насчет этих писем…

— Писем о транзите? — уточнила она.

Нацистский офицер перевел на Джилл злорадный взгляд, до того обращенный на Иэна.

— Так вы знаете об этих письмах, фройляйн?

— А как же! Они у Боги. То есть, у Рика. — Джилл перевела взгляд на Иэна и прочла в его глазах явную озабоченность. — Не беспокойся. Этот фильм я видела тысячу раз. И знаю, у кого письма.

Офицер заговорил по-немецки быстро и безостановочно, обращаясь к своим подчиненным. Затем вновь обратился к Иэну:

— Мои люди говорят, что герр Рик выехал в аэропорт. Мы проследуем за ним и проверим истинность слов этой женщины. Если она сказала правду, то заранее извиняюсь за причиненные неудобства. Но если она лжет… — Он многозначительно умолк и вместе с подчиненными направился к двери. — Кстати, мои люди получили указания держать вас под наблюдением — само собой разумеется, для вашей же безопасности. Ведь столько неприятностей может случиться в таком опасном городе, как Касабланка!

— Готова поспорить, девять десятых этих неприятностей создает он сам, — пробормотала Джилл, в то время, как штурмовики выходили из комнаты. — Касабланка — место, на деле более опасное, чем на экране. И все-таки тут интересно и весело!

— Интересно и весело? — уставился Иэн на свою спутницу, борясь с желанием придушить ее тут же на месте. — Ты безрассудно нарушаешь мои прямые распоряжения и ставишь под угрозу успех нашей миссии, после чего заявляешь, что тебе интересно и весело?

Улыбка на лице Джилл тотчас увяла.

— Я боялась за тебя.

— Что ж, миз Полански, в ваши служебные обязанности это не входит, — резко проговорил он. Высвободив руку, он подошел к зеркалу и начал поправлять бабочку. — Вы потратили впустую драгоценные минуты, которые можно было использовать для поисков Эйнштейна.

— Да, а вас в течение этих драгоценных минут чуть не убили! — воскликнула она. — Тебе следовало бы поблагодарить меня, а не ругать! Почему ты сердишься?

“Действительно, почему?” — задал он вопрос собственному отражению. Он бесился с того самого момента, как Джилл вошла в комнату и очутилась под прицелом оружия штурмовиков. Но в глубине души он понимал, что в гораздо большей степени, чем она, виноват он сам. Руководил миссией он. И именно ему следовало позаботиться о безопасности Джилл. Но вместо этого он поставил ее в такие условия, где ее жизни угрожала непосредственная опасность.

“Если с нею что-нибудь случится, я разломаю эту проклятую машину на мелкие кусочки!”

Сила чувства потрясла его. Если до этого он знал, что испытывает к ней мощное физическое влечение, то теперь… теперь это странное, могучее стремление уберечь ее, буквально охватившее все его существо, оказалось для него чем-то новым и неизведанным, никогда не возникавшим по отношению к Саманте. Проявлять такое чувство к женщине, которую едва знаешь, не что иное, как очевидная бессмыслица.

Смутившись, он стал рассматривать отражение Джилл в зеркале, таким образом незаметно наблюдая за ней. Она стояла, стиснув ладони в знак готовности защитить себя, а ее гордо расправленные плечи против обыкновения ссутулились, точно ее постигла неудача. Среди теней, в тонах сепии она была прелестна, точно китайская кукла, и на вид столь же хрупка. Испытывая чувство вины, он отдавал себе отчет в том, что вред ей способны были причинить не только нацистские пули — больше всего вредил ей он сам. Ну и защитник!

— Миз Полански, я… кхе-кхе… я думаю…

— Я знаю, что вы думаете, — объявила она, неслышно подходя к двери. — Больше я не буду ставить наше задание под угрозу. Начиная с этого момента, я занимаюсь поисками Эйнштейна. Точка. А если нацисты решат вновь подвергнуть вас допросу, доктор… что ж, я буду более, чем счастлива стоять в стороне и наблюдать за тем, как они будут вас расстреливать!

“Бог, безусловно, обладает чувством юмора! — подумала Джилл, пробираясь сквозь ярко разодетую публику, битком набившую “Американское кафе” Рика. — Я очутилась здесь, в обстановке одного из самых романтичных фильмов всех времен, а со мной мужчина, эмоциональная сфера которого по уровню развития стоит не выше, чем у ракообразных! В один прекрасный день я рассмеюсь от всей души, когда об этом вспомню”.

Но в данный момент ей было не до смеха. Она проглотила вставший в горле ком и захлопала ресницами, пытаясь смахнуть слезы.

“Это все из-за идиотского виртуального табачного дыма, — уговаривала она себя. — К Иэну это не имеет ни малейшего отношения. Мне наплевать, что он обо мне думает. Я буду последней дурой, если стану обращать на это внимание…”

— Миз Полански, не торопитесь!

Джилл замерла. В конце концов, из двух зол это — меньшее. Если она не остановится, он может ошибочно подумать, будто она убегает.

— Не задерживайте меня, доктор. Я пытаюсь выйти на Эйнштейна.

— Сомневаюсь, что вы до него доберетесь, проталкиваясь через толпу подобно буйволу.

— Очаровательное сравнение! — едко заметила она.

— Я вовсе не хотел… а-а, зараза чертова!

Он запустил ладонь в волосы, ероша темные кудри и портя безупречную прическу. Сердце у Джилл ушло в пятки. Иэн был одет в тот же самый — безупречный, сшитый по заказу — белый вечерний костюм с галстуком-бабочкой, который сделал сыгранного Богартом антигероя, умудренного нелегким опытом и циничного, кумиром миллионов женщин, от одного вида которого у них замирают сердца. Но искушенный Богарт в десять раз менее привлекателен для нее, чем Иэн с взъерошенными волосами и слегка сбившимся в сторону галстуком.

“Черт, почему я не могу долго злиться на этого человека?..”

— Я просто хотел сказать, что нам не следует привлекать к себе внимания, — продолжал он, подойдя к ней поближе. — Где-то в этом секторе находится ключ к местонахождению пропавшего компьютера. Но надо, чтобы программа шла своим чередом, и тогда все несообразности сами выйдут на поверхность.

Само собой разумеется, он был прав. Если Эйнштейн даст о себе знать именно в этом секторе, то сигнал будет тем или иным образом выделяться на фоне окружающей обстановки, полностью в нее не вписываясь.

— Хорошо, но я не вижу, как мы можем слиться с окружающей средой. У вас есть соображения по этому поводу?

— Только одно.

И прежде, чем она сообразила, что он собирается делать, он протянул руку, обнял ее за талию и ловким движением повел ее в танце.

Ни за что! Хотя ситуация и была виртуальной, но реакция Джилл на прикосновение доктора была вполне настоящей. Воспоминания о том, как Иэн уже дотрагивался до нее, тотчас же повергли ее в панику.

— Эй, что это вдруг вам взбрело в голову?

— Протанцевать с вами фокстрот, — ответил Иэн с дьявольской улыбкой на устах. — Я веду вас правильно?

— Да. Нет. Хватит! — воскликнула она, пытаясь вырваться из его объятий. Она уперлась руками ему в грудь и попробовала оттолкнуть его. С таким же успехом она могла бы попытаться сдвинуть с места кирпичную стену. — Отпустите меня, Иэн! Я не хочу танцевать с вами.

Улыбка на лице Синклера пропала, а на ее месте возникла ухмылка до того циничная, что на какое-то мгновение Джилл даже показалось, будто она танцует с многоопытным Риком.

— Для меня это не новость, миз Полански. Однако, на поиски Эйнштейна у нас остается всего тридцать две минуты. Полагаю, что мы должны с толком потратить это время.

Танцевали они молча. Звучала веселая музыка сороковых годов, музыка, сочиненная для того, чтобы мир забыл, что война уже на пороге, но Джилл музыки не слышала. Она вела в это время собственную войну. Здравый смысл предупреждал ее, что Синклер — человек наглый и лживый, в высшей степени способный ухаживать за ней, одновременно живя с другой женщиной. Таких она уже навидалась — мать ее обладала непревзойденным талантом нарываться именно на подобных личностей. По если разум был настороже, то тело влекло ее в другую сторону.

Танцевать с Синклером в виртуальном мире было столь же завораживающе-соблазнительно, как в мире реальном. Подобно камню, который долбит капля за каплей, она была не в состоянии сопротивляться. Она ощущала силу его пальцев, соприкасающихся с ее ладонью и посылающих фейерверки по руке, а оттуда — и по всему телу. Она чувствовала, как другая его рука нежно, но настойчиво прижимается к ее спине, направляя ее в танце с почти что дьявольской легкостью. Нетрудно было вообразить, как он нежно и сильно будет направлять ее в сторону иного рода занятий…

И тут она сбилась с ритма.

— Джилл?

— Со мной все в порядке, — торопливо произнесла она. — Я просто тревожусь… из-за Эйнштейна. У нас… так мало времени.

Синклер внимательно поглядел ей прямо в глаза — напряженно и страстно. На какой-то миг она ощутила, как нечто колдовское начинает связывать их воедино, как рождается странное, необъяснимое взаимопонимание, делающее их единым целым, несмотря на все разногласия. Потрясенная, она заглянула в самую глубину его глаз и увидела, что под внешностью циника скрывается совсем иной мужчина — с нежным, потаенным сердцем.

“Вот что увидела Ильза в глазах Рика! Только вопрос: это настоящее или очередная наводка из “Касабланки”?”

— Вам он, должно быть, очень близок и дорог!

Она не сразу сообразила, что речь идет об Эйнштейне.

— Да, да, совершенно верно, — быстро проговорила она, опуская глаза, чтобы Иэн не увидел мелькнувшего в ее взгляде разочарования. — Он гораздо больше, чем просто суперкомпьютер. Он мил и добр… и немножко с сумасшедшинкой. В восторге от всего, что связано с Ямайкой, в частности, от ямайской музыки — у него даже висит на стене фотография команды по бобслею с автографами спортсменов. Но самое главное его увлечение — телемагазин, — продолжала она с насмешливым выражением лица. — Здесь он буквально удержу не знает. Как-то раз была юбилейная передача фирмы “Стар Трек”, так он заказал все до единого выставленные предметы, причем в трех экземплярах!

— Судя по всему, он весьма далек от совершенства, — заметил доктор.

— Именно несовершенство делает его любимым!

Синклер вздернул брови с хитрой ухмылкой.

— Мне остается только пожелать, чтобы мои несовершенства тоже сделали меня любимым.

Джилл вся собралась.

— Я и не знала, что вы способны признаваться в собственных несовершенствах.

— Я не до такой степени тщеславен, — ответил он, и выражение его лица мигом стало серьезным. — Извините, что накричал на вас за то, что вы пришли на выручку. Из тех, кого я знаю, очень немногие осмелились бы пойти на такой риск, а еще меньше людей сделали бы это ради меня. Вы повели себя отважно и благородно. Я был неправ, обругав вас. Я и тогда это понимал.

— Зачем же вы это сделали? — тихо спросила она.

Он вновь улыбнулся, но теперь уже без всякого цинизма.

— Что ж, миз Полански, думаю, что, в свою очередь, тревожился из-за вас.

Не у одного только Синклера была дубленая шкура: на протяжении длительного срока Джилл выковывала свою собственную броню. Хотя у нее была масса друзей и знакомых, близко к сердцу она допускала очень немногих. И для Синклера путь к ее душе был наглухо закрыт, ибо пускать его внутрь она вообще не собиралась. Но как только она увидела у него на лице чуть ли не первую честную улыбку, то осознала, что он уже каким-то образом преодолел барьер. Когда это случилось? Когда он высвобождал ее из колючих зарослей? Когда он испытывал истинное наслаждение, гладя ее кота? Когда от его поцелуев рождались радуги?..

Впрочем, когда это случилось, неважно. Важно было выбросить его из сердца как можно скорее.

— Доктор Синклер, я…

— Я знаю, что вы собираетесь сказать. Что мы всегда несогласны друг с другом, что между нами нет ничего общего, что мы не в состоянии, заговорив друг с другом, удержаться от спора. Все это мне известно. — Он перестал танцевать, хотя музыка еще играла, и не обращал внимания на окружавшую их толпу. Сделав шаг назад, он взял ее за руки и поглядел на сплетенные пальцы, испытывая одновременно чувство неловкости и глубочайшей почтительности.

— Истина заключается в том, что я до предела восхищаюсь вами. И мне бы очень хотелось, чтобы мы стали друзьями.

Эти простые слова, проникающие в самое сердце, оказались столь же сокрушительными, как его ласки. Она полагала, что он — железный человек, уверенно наслаждающийся своим положением и своей властью, наглый до предела. Как Рик из “Касабланки”, он изолировал себя от остального мира, живя по собственным законам, отметая от себя отвлекающие факторы вроде боли, радости, любви.

“Я восхищаюсь вами”, — сказал он. Простые слова, но, как ей показалось, она не слышала большей похвалы. Внезапно она стала кем-то особенным, несмотря на заурядную внешность, и весьма неординарное воспитание. Ей никогда не приходило в голову, что такого простого человека, как она, Иэн захочет иметь своим другом. Ей никогда не приходило в голову, что ему может быть нужна именно она.

“Ты, — проскрипел в душе жук-точильщик, — и еще одна женщина, которая делит с ним постель”.

Она отдернула руки, словно от огня.

— Мы никогда не сможем стать друзьями, — хрипло проговорила она. — Никогда.

Разочарование в его взгляде резануло ее по сердцу.

— А почему? — со всей решимостью произнес он.

“Потому, что ты любишь другую!” — хотелось воскликнуть Джилл, но тут она обнаружила, что не в состоянии облечь эту горькую истину в слова.

— Потому… потому, что я об этом пожалею. Может быть, не сегодня и не завтра, но скоро и на всю оставшуюся… О, Господи, да я уже заговорила, как в кино!

Яркие радуги окаменели и застыли, как окружавший ее черно-белый мир. Словно зверек, пытающийся выбраться из западни, она собралась с силами и вырвалась из его рук, а потом, проскользнув между двумя ближайшими танцующими парами, скрылась в спасительной толпе. Она слышала, как он окликает ее по имени, но не обернулась. Вместо этого она стала прорываться через море спрессованных посетителей, роняя слезы, не имеющие ни малейшего отношения к табачному дыму в ночном клубе. Не обращая ни на что внимания, она проталкивалась через толпу, не замечая ничего вокруг себя, пока не выбралась из давки.

И в первый раз увидела клубный оркестр.

Музыка была из сороковых. Белые, как шампанское, костюмы были из сороковых. Трубы и кларнеты были из сороковых. Но ямайские шляпы и длинные патлы были явно из девяностых.

— Эйнштейн! — пробормотала Джилл, глядя на оркестр. — Это наверняка послание от Эйнштейна! — Она воспряла духом. Впервые с того момента, как она вошла в виртуальное пространство, он дал о себе знать, и это означало, что суперкомпьютер жив. По крайней мере, она на это надеялась.

Джиллиан осторожно подошла к эстраде. “Вести себя надо ненавязчиво, — говорила себе она. — В конце концов, они могут не захотеть разговаривать с незнакомым че…”

— Это ты Джиллиан Полански? — спросил главный.

“Ошиблась в очередной раз!”

— Да, Джилл — это я. Вам известно, что случилось с Эйнштейном? Не могли бы вы сказать мне, где он сейчас находится?

Оркестрант грустно покачал головой. Заплясали толстые, аккуратные пряди.

— Ах, красавица, да я бы рад был сказать! Но в этом месяце он лишь частично участвовал в реализации пространственной программы, сама ведь знаешь. Моя рабочая память мала для такой информации. Но одно я знаю: малыш Эйнштейн в большой беде!

— Беде какого рода? — послышался позади красивый голос, говорящий с британским акцентом.

Джилл с удивлением обернулась и обнаружила, что доктор стоит рядом.

— Как вам удалось пробиться сквозь толпу?

Строгое выражение на лице Синклера слегка смягчилось.

— Не вы одна в состоянии действовать наподобие водяного буйвола. Ну, а теперь, — проговорил он, обращаясь к главному из оркестрантов, — объясните, в чем заключается беда, в которую попал Эйнштейн?

— Огромная беда, сэр. Большая, как кит, — предупредил главный. — Эйнштейн запрограммировал меня сказать вам, чтобы вы за ним не ходили. Слишком опасно: для него, для вас и для вашей прелестной леди. Лучше оставьте его в покое.

— Но мы уже прошли такой длинный путь! — воскликнула Джилл. — Вы не можете не сказать нам, как его найти!

— Я уже сказал, что не знаю, где он. Теперь моя информация подошла к концу, и я прощаюсь с вами обоими. — И с этими малоутешительными словами он, приподняв красочную шляпу, вернулся к оркестру.

— Но кроме вас нам не к кому обратиться! — отчаянным шепотом проговорила Джилл. Получалось, что долгий пройденный путь завел их в тупик. Только на этот раз появился проблеск надежды. Она поглядела на Иэна, даже не пытаясь скрыть охватившего ее разочарования.

— Мы ведь не сдадимся?

— Как мне представляется, ни в коем случае! — заверил он. Резко подавшись вперед, он схватил за руку главного из оркестрантов.

— Послушай-ка! Эту проклятую машину создал я, и потому я знаю, что каждая топологически вторичная программа имеет исходную точку. Ты, может быть, действительно не знаешь, где Эйнштейн сию минуту, но ты прекрасно можешь мне сказать, где он находился, когда подключил тебя.

— Ну, не надо быть таким злым и настырным! — заныл оркестрант. — Моя стартовая команда пришла из аэропорта. Теперь, сэр, простите, но мне пора играть.

— Конечно, — проговорил Иэн, отпуская руку музыканта. И повернулся к Джилл, ожидая увидеть на ее лице улыбку. Но вместо этого он увидел, что рот у нее был плотно сжат, а на лбу прорисовывались легкие морщинки — Джилл озабоченно размышляла. У Синклера появилось острое, в высшей степени ненаучное желание убрать эти морщинки поцелуем.

“Господи, да ведь эту женщину воротит от одной лишь мысли, что мы можем стать друзьями!”

— Иэн, аэропорт находится довольно далеко от города. Мы не успеем попасть туда вовремя.

Она встретилась с ним взглядом, и ее прекрасные, выразительные глаза были преисполнены сострадания — к кому угодно, только не к нему. Он подавил накатившееся было на него разочарование, напоминая себе, что в его упорядоченной, рациональной жизни состраданию места нет.

— Не так давно мы с Сэди занимались исследованиями в области практического перемещения лиц в пределах виртуального окружения. Теоретически все должно получиться.

— Теоретически?

— Ну, дело в том, что испытаний в прямом смысле еще не было. И существует опасность дематериализации в одном из твердых объектов среды. Но если вы готовы рискнуть, то я готов попробовать. — Он протянул ей руку ладонью вверх. — Играем одной командой, миз Полански?

Какое-то мгновение она просто не сводила глаз с протянутой руки. Затем на губах ее промелькнула едва заметная улыбка, и она поглядела ему прямо в глаза взглядом, отважным до отчаяния, заставив его уважать себя больше, чем какую бы то ни было из знакомых ему женщин.

— Только попробуйте удержать меня, доктор! — с вызовом проговорила она, беря его за руку. — Только попробуйте!

— Сама себе не верю, что позволила тебе втравить меня во все это, — заявила Джилл, рассматривая собственное изображение в зеркале во всю стену.

— А почему? — поинтересовалась Марша, подойдя к подруге. — Выражаясь словами Билли Кристала, ты “выглядишь чудесно”.

Чудесно было не первым, пришедшим Джилл в голову, эпитетом. Ведь платье, которое дала ей на вечер Марша, было потрясающе красивым — черный бархатный чехол без бретелек, обтягивающий тело, как перчатка. И Джилл не могла не согласиться с тем, что Марша уложила ей волосы так, что облик ее переставал быть обыденным. По под платьем и высокой прической пребывала все та же простая, обыкновенная девушка — Джилл Полански. Она чувствовала себя гадким утенком, за исключением того, что она была уверена в том, что никогда не превратиться в лебедя. Она чувствовала себя… обманщицей.

— Не знаю, Марш, — проговорила она, наклоняясь, чтобы расправить черные шелковые чулки. — Это просто не я.

— Ну, ты или не ты, но Вершитель Судеб просто обязан полюбить тебя в этом платье, — заявила практичная подруга. — А когда он обнаружит, что на тебе подвязки…

— Он этого ни за что не обнаружит, — пообещала Джилл, вновь поглядев на себя в зеркало и чувствуя себя все менее уверенной в себе. — Может быть, эта идея была не из лучших.

— Уж поверь, эта идея — наилучшая из всех тех, что когда-либо приходили мне в голову, — доверительно сообщила Марша. — Ну, а где же твои туфли?

— Рядом со шкафом. Но, серьезно…

— Серьезно? — переспросила Марша, беря со столика замшевые туфли с блестками на высоких каблуках. — А если серьезно, то я не видела тебя такой… заводной с того дня, как мы устроили налет на здание биологической лаборатории, чтобы освободить подопытных белых мышей. — Она вернулась к зеркалу и подала обувь подруге, озабоченно хмурясь. — Не понимаю, Джилл. Ты превеликое множество раз ходила на свидания. Почему ты так нервничаешь перед сегодняшним?

“Потому что я влюблена!” — повторяла она про себя, боясь довериться даже Марше и сообщить ей эту страшную и радостную тайну. Она была влюблена — влюблена самозабвенно, страстно, до боли — в мужчину, которому смысл этих слов был заведомо чужд. Слово “безнадежно” и то не вполне подходило к данной ситуации.

— Он какой-то зажатый, — продолжала Марша, явно не замечая молчания подруги. — Ты боишься, что он будет не очень хорош в постели?

— Что? Нет, конечно, нет! Господи, да это не имеет никакого отношения к…

— Тогда, значит, ты опасаешься, что сама будешь не вполне соответствовать? — храбро спросила Марша. — Потому что, если это так, то ты неправа. Иногда требуется время, чтобы отработать механику — ну, типа того, кто предпочитает быть наверху и совать… но я уверена, достаточно будет всего лишь нескольких раз…

— Марша, — умоляющим голосом простонала Джилл, покраснев до корней волос. Образ Иэна в каждой из упомянутых Маршей позиций вмиг впечатался в ее сознании, увеличивая растерянность. — Мы не… то есть, доктор Синклер и я — не…

— Не занимаетесь глупостями? — закончила за нее фразу Марша с хитрой ухмылкой. — Знаю. Но с учетом количества виртуальных и реальных поцелуев, которые имели место при ваших встречах, полагаю, что это лишь вопрос времени. Как бы то ни было, я положила тебе в сумочку презерватив — ну, если вы вдвоем захотите — ой, ради Бога, Джилл, не смотри так, словно тебе сказали какую-то гадость! Будто ты девственница или что-то в этом роде!

Ну, биологически она уже женщина, подумала Джилл, багровея еще сильнее. У нее была недолгая связь в колледже с одним из единомышленников в деле защиты окружающей среды. По эти немногие, часто неудовлетворительные физические контакты так и не дали ей понять, чего же в сексуальном плане хотят мужчины. Она понятия не имела, что именно заводит мужчин, и знала только то, что сама, похоже, ничем таким не обладает.

В дверь позвонили, отчего у Джилл выветрились все мысли и ощущения, за исключением страха.

— Сеанс начинается! — провозгласила Марша, выталкивая подругу из спальни в направлении двери. — Теперь запомни: я покормлю Мерлина и запрусь здесь. Так что развлекайся!

Развлекаться? Джилл подозревала, что пророк Даниил развлекался гораздо больше, видя перед собой ров со львами. На миг она задумалась, а не послать ли к дверям Маршу, чтобы та передала, что она заболела, умерла или с нею случилось что-то еще, но были три весьма основательных причины, по которым этого делать было нельзя. Первая заключалась в том, что Марша, сваха в душе, будет против. Во-вторых, Иэн скорее всего не поверит, что она умерла — особенно после того, как она днем появлялась в лаборатории для проработки последнего эпизода в симуляторе. А третья, самая мерзкая из всех трех, сводилась к тому, что, несмотря на все свои опасения, она и помыслить не могла, что не увидится с ним.

Она распахнула дверь, заранее улыбаясь тому, кто, как она полагала, пришел к ней, — и, удивленно потупила взор, увидев что человек, стоявший на пороге, был вовсе не Иэн.

— Кто вы?

— Роджерс, мэм, — проговорил незнакомец, гораздо ниже ростом и шире в плечах. — Я шофер доктора Синклера. Он работает над уравнениями симулятора и попросил меня забрать вас и привезти к нему в имение.

— Шофер? — удивленно переспросила Джилл. А затем, по мере того, как до нее доходил смысл сказанного, добавила, сглатывая ком в горле: — Имение?

— И все же, мисс, я полагаю, что вы должны позволить Роджерсу отвезти вас домой, — заявила Партридж, глядя через окно на подъехавшее такси. — Или, по крайней мере, подождать, пока не спустится доктор.

— Я не могу ждать. Мне надо… работать, — ответила Джилл, внутренне содрогаясь по поводу вымышленного ею оправдания. Позвонить по телефону срочного вызова такси было проявлением трусости с ее стороны, но ей надо было убираться как можно скорее. Она помнила, что дала обещание Иэну, но это было до того…

— Прошу вас передать доктору мои извинения и поблагодарить его от моего имени за приглашение на обед. Это было весьма любезно с его стороны.

В озабоченном взгляде Партридж проскользнула веселая хитринка.

— Не думаю, что он это сделал из любезности.

Джилл отвернулась, будучи не в состоянии выдерживать проницательный взгляд Партридж. “Уж поверьте, если бы вы знали правду, то и близко не подпустили бы меня к “своему мальчику”!” В объятиях Иэна она почувствовала бы себя Золушкой на балу, но пора возвращаться к реальности. А когда она потупила взор, то обнаружила, что далеко не хрустальные башмачки ее все на месте. “Мечты, мечты! — подумала она, туго затягивая пояс дождевика. — Глупые, пустые мечты”. И направилась к выходу.

— Партридж, прошу вас, скажите доктору, что я… что я завтра днем увижусь с ним в симуляторе.

Она заторопилась к такси, так и не обернувшись, желая как можно скорее отъехать от дома Иэна… чтобы быть как можно дальше от самого Иэна. Ему будет больно от неожиданного ее бегства, но это пройдет. Она совсем не была уверена в себе. Ей надо было побыть наедине, подумать о будущем — практически возможном для нее будущем, где не было места суровым, добросердечным, неотразимо сексуальным ученым, завлекающим женщин и влюбляющим их в себя, забыв сообщить, что являются членами королевской фамилии инкогнито.

И она укрылась во тьме машины. Ноги ее терлись о скользкую кожу сиденья, отполированную тысячами неизвестных пассажиров. Через плечо она оглянулась на дом Иэна — сверкающую Страну чудес, — ошеломленная до такой степени, что даже не затворила за собой дверцу. “Господи, да я так бы просидела тут до скончания века!”

— Простите! Я, наверное, не расслышала.

— Прелестным леди не идет хмуриться, — умудренно произнес водитель.

Джилл открыла было рот, чтобы ответить, но тут прозвучал знакомый баритон:

— Вполне с вами согласен.

Не может быть! Но стоило Иэну втиснуться, сложившись чуть ли не пополам, на заднее сидение, как она поняла, что может.

— Иэн! Как же… Я ведь предупредила Партридж…

— Вы предупредили Партридж, что уезжаете, и попросили сообщить об этом мне. Вы просто не знали, что она в этих целях пользуется интеркомом. Теперь не делайте больше глупостей и возвращайтесь в дом.

“Чтобы вновь испытать поцелуи, от которых лишаешься разума? Не пойдет!”

— Я еду к себе домой.

— Отлично, — коротко ответил он с натянутой улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, и захлопнул за собой дверцу. — Тогда я еду с вами.

— Черта лысого вы со мной пое… — начала было Джилл, но Иэн перебил ее:

— Не будете ли вы любезны высказать все это завтра? В обществе Феликса, Сэди и прочих сотрудников отдела?

Она знала, что это невозможно и что он это понимает. Она припомнила, как сотрудники перешептывались и хихикали, когда они увидели на видеоленте их киберпоцелуй, — можно себе представить, какие сплетни пойдут, когда их отношения станут реальными.

— Все в порядке, — сказала она насторожившемуся, проницательному водителю. — Только джентельмен поедет с вами назад.

Джентельмен только улыбнулся.

Джилл назвала шоферу адрес, и такси тронулось. Девушка забилась в самый дальний угол сиденья, желая обеспечить как можно большее расстояние между собой и Иэном. Это оказалось непросто. Заднее сиденье машины было, во-первых, не таким уж большим, и значительную площадь его занял Иэн. Как бы Джилл ни вертелась, но ей все равно приходилось задевать колено Иэна собственным. От контакта сразу же пробегала искра. “Черт бы его побрал! Зачем он вообще со мной поехал?”

“… И почему я ему разрешила?”

Машина свернула с ярко освещенной подъездной аллеи на пустое загородное шоссе. Тьма залила машину, как чернила — чернильницу, и все же Джилл ощущала на себе пронизывающий взгляд Иэна, следящий за ней, испепеляющий ее. Она нервно заерзала, но от этого нога ее еще плотнее соприкоснулась с ногой Иэна. Под облегающими джинсами прощупывались каменные мускулы икр, сконцентрированная энергия пантеры, готовящейся к прыжку. “Господи!”

— Простите, что я уехала, не предупредив вас, — совершенно искренне проговорила она. — Я… я просто вспомнила, что не закончила одно дело.

Иэн недоверчиво ухмыльнулся.

— Да, мне об этом сказала Партридж. Я этому не поверил тогда, не поверю и сейчас. Вы не просто уехали, вы сбежали.

— И вовсе я не сбежала! — выпалила она. Но, само собой, он все понял, как есть. Отступление показалось ей лучше, чем рассказать правду о себе. И тогда, и теперь.

— Послушайте, я не обязана перед вами отчитываться. Я вообще ни черта вам не должна объяс…

Фраза оборвалась на полуслове, ибо, жестикулируя, она смахнула с колен сумочку. Содержимое высыпалось на сиденье в узкое пространство между ними. “Великолепно, — подумала она, запихивая просыпавшиеся вещи в сумочку. — Хорошо хоть то, что хуже быть уже не может!”

Увы, она ошибалась. Иэн протянул руку, чтобы ей помочь, и вобрал в горсть кое-что из вывалившихся предметов. Темнота не позволяла их разглядеть, но что представлял собой пакетик из фольги, было ясно и наощупь.

— Что за чертов…

— Это все Марша, — едва дыша, выдавила из себя Джилл и выхватила у Иэна презерватив, чтобы засунуть его обратно в сумочку. — Я не хотела… то есть, я не собиралась… давайте сделаем вид, будто этого вечера вовсе не было.

— Такого я сделать не могу, миз Полански. И, кроме того, — с убийственной мягкостью в голосе добавил он, — не хочу.

“Я тоже, — беспомощно подумала она, — но у меня нет другого выхода”. Отношения с Иэном способны лишь разбить ей сердце. Он был прав: она хотела сбежать. Но вместо того, чтобы от него отдалиться, она была к нему теперь ближе, чем когда бы то ни было. Небольшое заднее сиденье было заполнено им: его телом, его запахом, исходившим от него жаром — и она от этого задыхалась. Она еще никогда так остро не ощущала мужскую сексуальность. Или собственную. Она проглотила вставший в горле ком, отчаянно стремясь накинуть узду на вышедшие из повиновения эмоции.

— Думаю, что для всех будет лучше, если мы вообще перестанем видеться.

— Это не ответ. — Иэн схватил Джилл за запястье и с силой притянул к себе — одновременно и нежно и грубо. — Что такое, Джилли? Что я такого сделал, из-за чего вы вдруг решили удрать?

Смущение в его голосе разрывало ей сердце.

— Поймите, Иэн, дело вовсе не в этом. А в том, что… — Тут она осеклась, потому что машина проезжала под уличным фонарем, и ей удалось заметить в зеркале заднего обзора удивленный взгляд шофера. Да что ж это такое, неужели хоть раз в жизни они не могут поспорить наедине? И она заговорила шепотом: — Я уехала потому…

— Отчего вы шепчете?

Джилл чуть-чуть придвинулась.

— Я шепчу потому…

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил сугубый практик. — У вас ларингит?

— У меня нет — а-а-а! — В отчаянии Джилл прижалась к Иэну и прошептала прямо в ухо: — У меня нет ларингита! Мне просто не хотелось обсуждать наши личные дела при любопытном водителе. Вы сейчас хорошо меня слышите?

После многозначительной паузы он проговорил:

— Да.

Дело было не в том, что он сказал, — дело было в том, как он это сказал: словно ему не хватало воздуха, чтобы выговорить даже такое короткое слово. Тут до Джилл дошло, как близко они сидят и как ее тело во всю ширину прижимается к его крепкой, как стена груди. Их разделяли слои одежды, но вжавшаяся в его мускулы ее грудь делала их нагими, а ощущения от касания — сладостно-нежными. “Так чувствуют себя обнаженные…”

— Возможно, я придумала не наилучший вариант, — дрожа, шептала она, понимая, что и ей не хватает дыхания.

— Чушь! — отрезал он. — Мы ученые. И наши тела контролирует наш разум, а не наоборот. Продолжайте, прошу вас.

“Ладно, если он в состоянии это вынести, то смогу и я”. Преисполнившись решимости, она настроила себя на то, чтобы не чувствовать огненных лент, вязавших ей руки и ноги, а также другие места, где их тела соприкасались. Она подтянулась к самому его уху, стараясь не обращать внимания на то, как исходящий от него чудесный запах щекотал ей ноздри.

— Я ушла потому, что в моем прошлом есть такое, о чем вы не знаете. Наше происхождение до такой степени различно…

Он повернул голову и потерся подбородком о ее затылок, дотрагиваясь до самых чувствительных мест.

— Мне хотелось бы без обиняков заявить, в чем конкретно между нами разница. Я… — заговорила было она, но тут такси наехало на открытый люк, подбросив Джилл. Она бы ударилась головой о переднее сиденье, если бы Иэн не изловил ее и не потянул назад.

— Зараза чертова! — обругал он водителя. — Вы что, не видите, куда едете?

— Пардон, синьор, — виновато пробормотал шофер.

Джилл ничего этого не слышала. Прижатая к широкой груди Иэна, она почувствовала себя под надежной защитой — и до смешного довольной. До нее едва дошло, что поза ее переменилась, что в итоге она очутилась на коленях у Иэна, а правая рука его лежала у нее на чулке чуть повыше нижнего края платья. Темнота и движение машины создавали странную, неповторимую атмосферу, словно они с Иэном были в отдельном пространстве, не соприкасающемся с остальной вселенной — вселенной, где ей было тепло, уютно и где ее холили и лелеяли. Это была фантазия, иллюзия, столь же фальшивая, как и топологические наложения в симуляторе. Но она не могла не уткнуться в Иэна носом и не вбирать в себя исходивший от него чистый, невероятно мужской запах.

— Джилли! — пробормотал Иэн, зарываясь ей в волосы.

Загрубевшие его пальцы гладили ей бедро, посылая дрожь наслаждения по всему пространству ее сверхчувствительной кожи. Внутри нее разгоралась страсть. Она уже ощутила ласку в начале вечера, но то, что было тогда, и близко не напоминало то, что было теперь. Теперь все происходило медленно и горячо, словно он намеревался заниматься любовью с каждой частью ее тела по отдельности. С каждой. Она простонала, зная, что не вправе такого желать, понимая, что это для нее отрава.

— Иэн, нам нельзя…

Гортанный смех его вызвал у нее сладчайшую дрожь в позвоночнике.

— Ребенком я жил в замке, принадлежавшем нашему роду на протяжении множества столетий. Там было холодно и сыро, и он был до такой степени переполнен символами побед моих предков, что там не оставалось места, где можно было бы просто жить. И я так долго прожил среди мертвых, что позабыл, как это — быть живым. — Иэн прижался к Джилл еще сильнее, соблазнительно лизнув мочку уха. — А точнее, это продолжалось до того момента, как ко мне в кабинет ворвался некий огненный шар и не устроил мне веселую жизнь по поводу отсутствия на производстве замкнутого цикла переработки экологически вредных веществ.

Глаза Джилл широко раскрылись от удивления.

— Но это же был мой первый рабочий день!

И она почувствовала, как зарывшийся ей в волосы рот расплылся в улыбке.

— И с той поры быть рядом с вами стало пыткой. Знаете, сколько времени я мечтал вас поцеловать? Знаете, сколько времени я мечтал до вас дотронуться вот так, как сейчас?

Рука его забралась между ее ног. Желание взорвалось внутри нее, как вспышка сверхновой звезды.

— Вам не надо… — начала было она, глядя на силуэт водителя. — Нам не надо…

Его обволакивающий, как мягкая кожа, голос был столь же соблазнителен, как и его прикосновение.

— Позвольте мне, Джилли. Хотя бы раз позвольте мне дотронуться до вас именно так, как я желал, именно так, как я мечтал…

Слова его подкреплялись движением его руки, которая поднималась все выше, пока не добралась до участка обнаженного тела над чулками, прикрепленными к подтяжкам. Она застонала, вжимая рот ему в плечо, чтобы заглушить звуки. ‘ Он хотел меня с самого начала, — подумала она, ощущая, как в ней рождается ослепительное, одновременно горькое и сладкое томление. — Он хочет ту, за кого он меня принимает”.

Она с ума сошла, позволяя ему делать это, и не только из-за присутствия водителя. Их страсть не меняла ни ее, ни его прошлого. Это была иллюзия — обволакивающая, горячая, грешно-чудесная иллюзия, столь же нереальная, как и киберпространство. Ей следовало покончить с этим — прямо сейчас. Но когда его пальцы стали бегать по обнаженной коже внутренней части бедер, до нее дошло, что она не сможет собрать волю в кулак и прекратить происходящее, даже если бы она этого пожелала. Прикосновения Иэна и для нее были фантазией наяву.

Она отдавала себя. Инстинктивно она налегла на его руку, избирая общий для них любовный ритм. Его крепкие пальцы действовали, как по волшебству, доводя ее до беспорядочной дрожи. И когда он вобрал ее в ладонь, она уткнулась ему в затылок, застонав, как только на нее накатилась приливная волна наслаждения.

— Хочу тебя! — чуть ли не выкрикнул он. — Хочу тебя горячей, голой и лежащей подо мной! Скажи, что ты тоже этого хочешь!

Хочет? Да она обмирает в ожидании этого! Она обезумела от желания, горя готовностью получить от него всенаполняющую ласку, на которую способен только он. Выше талии она была самая настоящая леди. Ниже талии она двигалась в такт его невероятным касаниям, бешеная, как сука во время течки. Большее было невообразимо. Остановиться она уже не могла.

— Скажи! — требовательно проговорил он, и голос его дрожал от страсти. Он наклонился еще ближе, и губы его находились выше ее губ лишь на несколько мучительных дюймов. — Мне все равно, правда это будет или нет. Скажи, что хочешь меня.

Правда или нет?

Да как он может сомневаться? Тело ее говорило, до какой степени она его хочет, как она его любит. Ее любовь к нему была единственной для нее истиной. И единственным, в чем она не позволяла себе признаться. Достичь такой близости, а затем увидеть, как гаснет страсть в его взоре, когда она расскажет о себе правду… вот это действительно ее убьет.

— Иэн, я не могу…

Такси резко остановилось. Повернув голову, Джилл увидела фонарь перед своим домом. Конец поездке. И фантазиям.

Позднее она так и не смогла понять, как это Иэну удалось так быстро разъединиться и как ему удалось устроить ее на другом конце сиденья и скромненько накрыть ей ноги ее же плащом, прежде чем таксист успел выключить счетчик и обернуться.

— Мы приехали, сеньорита. А сеньор поедет назад?

— Да, — заявил Иэн, прежде чем успела ответить она. — Поедет.

Он открыл дверцу и выпустил ее, и ни в его прикосновениях, ни в выражении его лица уже не было тепла. Маска вернулась на место, появился стальной фасад, заставляющий людей воспринимать его как человека холодного и отстраненного. Но Джилл знала, что под этой бесстрастной внешностью бьется страстное, ранимое сердце. Сердце, способное разорваться, как и ее собственное.

Ничего постоянного между ними быть не может. Она это знала. Но она также знала, что она обязана сказать ему правду, почему это именно так. Он спас ее от орка и от нациста, а только что — от понимающей ухмылки сующего нос не в свое дело таксиста. Она не могла позволить ему уехать с убеждением, будто она убегала именно от него, будто именно он вынудил ее уехать. Она вплела пальцы в его ладонь, лежавшую на ручке дверцы.

— Иэн, то, что ты хотел, чтобы я сказала в машине, — сущая правда.

Какое-то время ничего не происходило. Затем он оторвал руку, повернул ее ладонью вверх и сам сплел с нею пальцы. Взгляды их сомкнулись, и настал драгоценный миг, когда во всей вселенной существовало одно лишь их прерывистое дыхание и ритмичное биение их сердец.

— Можете ехать, — проговорил таксисту Иэн, не отводя глаз от Джилл. — Сеньор остается.

Она зашла в полумрак своей гостиной, где прорисовывались знакомые очертания предметов обстановки и где через стеклянную дверь тускло просвечивала бледная Луна. Этот дом был для нее спасительной гаванью, островком мира в безумной, хаотичной вселенной. Но мир тотчас же исчез, как только она услышала шаги позади себя.

— Свет зажечь? — тихо спросил он.

— Не надо, — ответила она. В темноте было легче, было проще рассказать правду о своем происхождении. Она скрестила руки на груди, поверх облегающего дождевика — уловка, которая должна была сработать. Все еще глядя в сторону, она заговорила, надеясь, что из ее уст польется складная речь. Но ей удалось выдавить из себя одну лишь фразу:

— Может быть, чаю?

Ей показалось, что он улыбнулся.

— Только не сейчас.

“Дура, конечно же, ему сейчас не до чаю!” Лицо ее исказила гримаса, и ей стало больно, ибо она осознала, до чего неловко прозвучал вопрос. Но она могла вести себя только неловко. Она еще никогда не приглашала мужчину в дом для того, чтобы… В общем, она еще никогда не приглашала мужчину в дом. В фильмах и книгах все это выглядело легко и естественно, как свалиться с бревна. Но она никогда не чувствовала себя до такой степени неестественно. Она смущалась от неловкости и понятия не имела, как вести себя дальше.

— Тогда, может быть, кофе?

— Хочу, чтобы ты расслабилась, — сказал он и встал сзади. — Мы здесь одни. Тут нет камер симулятора, нет кибертехников, нет орков, нацистов или таксистов. Только ты и я. И, по правде говоря, — признался он, даря ей жаркий поцелуй в затылок, — я точно так же не знаю, что делать дальше, как и ты.

“Ну, да, конечно!”

— Но ведь ты был шесть лет женат!

— Я знаю о сексе. — Голос его вдруг посуровел, и в словах его явственно прозвучала горечь. — Саманта была ненасытна и жаждала физических радостей. Беда заключалась в том, что ей было безразлично, от кого их получать. Мужчины для нее были взаимозаменяемы. Включая мужа.

Слова звучали как бы издалека, из пустого пространства, где Иэн был один. Она повернулась к нему лицом и увидела, как в его взгляде отражается вечное одиночество. Впервые она осознала, почему он так далек, почему он построил вокруг себя стену из цифр и фактов, оберегая собственное сердце. Она мягко улыбнулась, не боясь строгого выражения его лица, потому что теперь она знала, что любит скрывающегося за этим фасадом человека.

— Она была неправа, доктор. Другого такого, как ты, нет на свете.

Лицо Иэна разгладилось. При серебристом свете Луны Джилл увидела, как смягчились его черты, как появилась драгоценная нежность, столь редко проявляющаяся открыто. Дыхание у Джилл перехватило, как только она заметила, что любимый ею человек, глядя на нее, более не отгорожен барьерами, так долго их разделявшими.

— Ты сама особенная, — проговорил он с такой нежностью, от которой по всему телу пробежала дрожь. — Но, как ты думаешь, не пора ли нам расстаться с этим проклятым дождевиком?

— Не так уж он и плох, — заявила она, еле скрывая улыбку. — Мне его подарила бабушка.

— Что ж, она тебя явно не облагодетельствовала, — заметил Иэн, помогая ей из него вылезти. Затем он бросил это одеяние на диван, радуясь, что на ней больше нет этого уродства. Джилли — мастер подбирать бесхозную одежду, как и бездомных кошек, подумал он и обернулся, после чего у него моментально перехватило дыхание.

Она стояла у окна, заливаемая лучами месяца, как серебряным потоком. Казалось, она соткана из света, бестелесная мечта, слияние ночи и волшебства, ожившая фантазия. И при всем при этом она была реальна, более, чем реальна. В такси он догадался, на что будет похожа ее любовь: на сладкий кусочек неба, растапливающий лед его замерзшей души. Попробовать его на вкус — еще далеко не все.

— Джилли, — нежно произнес он, наполовину опасаясь, что она исчезнет, как пропадали без следа многие его мечты, — от платья ты тоже можешь избавиться.

Она стояла совершенно неподвижно. Какое-то время ему казалось, что он ее чересчур торопит: ведь для них обоих все это было в новинку. Затем она завела руку за спину и расстегнула “молнию”. Несколько мгновений лиф из мягкого материала, точно щит, прикрывал ей грудь. А потом с едва слышным вздохом она ослабила мертвую хватку и позволила бархатной тьме рухнуть к ее ногам.

Она была видением. Ее высокие, резко очерченные груди оказались полнее, чем он это себе представлял, — с темными, торчащими сосками, которые, казалось, молили, чтобы до них дотронулись. Верхняя часть тела сужалась до невероятно тонкой талии, а затем следовали гостеприимные бедра, рождавшие в голове сотни соблазнительных картин. Взор его прошелся вверх-вниз по ее стройным ногам, по черным кружевным трусикам, открывавшим почти все, что им бы следовало скрывать. У нее была фигура куртизанки, а не кибертехника, и ее неосознанная эротическая чувственность вызвала у него немедленный, болезненно-жесткий ответ.

— Миз Полански, — хрипло произнес он, пытаясь овладеть отчаянным, подспудным желанием. — Мой симулятор не сумел оценить вас по достоинству!

Он начал стягивать с себя свитер, но нежный голос остановил его:

— Не надо. Позвольте мне.

И она подошла к нему, стараясь не выглядеть чересчур торопливой, хотя, на самом деле она спешила до предела. Ей страшно хотелось до него дотронуться, от этого у нее подкашивались колени, однако, вдруг получится не так? Она была уверена в том, что любовь ее способна удовлетворить эмоциональные его потребности, но как насчет физиологических? Тут она была не совсем уверена… Она подошла вплотную и взяла свитер за низ, тут же поразившись, до какой степени мягкий, наполненный теплом Иэна материал стал подпитывать костер ее собственного желания. Инстинктивно она подтянула свитер к лицу и потерлась о него щекой.

Тут он выругался грубой, площадной бранью. И добавил:

— Да сними же ты его! Прямо сейчас!

Следуя его приказу, она потянула с него свитер через голову, но когда захотела его сбросить, то обнаружила, что он накинул снятый кусок ей поверх шеи и получившейся петлей стал подтягивать ее к себе.

— Ты сводишь меня с ума больше, чем любая из женщин на свете, — заявил он, покрывая уголки ее рта медленными, чарующими поцелуями. — А почему?

“Потому что я люблю тебя!” Но вслух она эту фразу произнести не осмелилась — еще не была к этому готова.

— Мы провели массу времени в симуляторе. Может быть, ты влюбился в фантазию, а не в меня.

— Господи, да неужели ты так думаешь? — Он позволил свитеру упасть и принял Джилл в свои объятия, с силой притискивая к себе. — Ты знаешь, почему в киберпространстве я чувствую себя, как дома? Да потому, что всю свою жизнь я провел в виртуальных реальностях. Я вырос в распроклятом замке с дедом, который столь старательно хотел не посрамить мертвых, что у него не было времени для живых. Я женился на женщине, которой хотелось, чтобы я играл роль аристократа с гордым профилем и плейбоя одновременно, и которая ушла, как только поняла, что я не собираюсь жертвовать своими научными занятиями ради ее мечтаний об икре бочками.

— Зато теперь я стал Вершителем Судеб, — продолжал он, усмехнувшись, хотя в голосе его не появилось ни тени юмора. — Я неприступный ученый со шкурой из стали и калькулятором вместо сердца.

— Шкура у тебя вовсе не стальная, — гортанным голосом заявила она, вдавливаясь в обнаженную грудь.

— Только для тебя, — пробормотал он, наградив ее почтительным поцелуем в макушку. — Ты особенная: ты умеешь проявлять в людях хорошее независимо от того, хочется им или нет. — Он поднял голову и окинул взглядом экологические реликвии на стенах. — Думаю, что это потому, что тебе чертовски небезразличен мир и его обитатели. И по какой-то невразумительной, зато благословенной причине тебе стал небезразличен и я.

— Не думаю, чтобы была какая-то конкретная причина, — дрожа, призналась она. Страсть к нему охватывала ее на всех уровнях: эмоциональном, духовном, физическом… очень и очень физическом. Руки его жгли огнем ее кожу, мяли чувствительную плоть ее грудей и ягодиц, давили и распаляли жаром такие места, о существовании которых она и не догадывалась. Постанывая, она уткнулась лицом в мягкую кожу его груди, возбужденная его запахом и вкусом, возбужденная множеством других вещей. Он гнал ее галопом к самому обрыву страсти, но она не могла себе позволить туда свалиться, по крайней мере, сейчас.

— Мне кое-что надо тебе рассказать.

— Мои уши наготове, — пробормотал он и сделал движение, характерное для фильмов, которое детям до восемнадцати лет смотреть воспрещается, и доказавшее, что наготове у него далеко не только уши.

— Иэн, не надо! Иэн… — кричала она, разрываемая между наслаждением и страхом. Собрав в кулак последние остатки воли, она вырвалась из сладкого, как мед, костра его объятий и отодвинулась на расстояние вытянутой руки. — Мне надо тебе кое-что рассказать. Нечто очень важное.

— И, надеюсь, недлинное, — добавил он, бесстыдно пялясь на ее груди.

“Неисправим, — подумала она. — За такое любят еще больше”.

— Иэн, такое надо говорить сразу. Я… у меня нет отца.

— Отлично, у тебя нет отца. Давай теперь, наконец, займемся…

— Иэн, да ты меня не слушаешь! — Она отвернулась и подошла к окну, и там, глядя на океан, решилась высказать всю правду. — Моя мать не была замужем за моим отцом. Черт, да она даже не знает, кто он. Как-то раз она мне сказала, что это может быть один из трех… или вышибала из Омахи, подвезший ее на мотоцикле. В общем, картина ясна. Мама не была слишком разборчивой, когда дело касалось мужчин, и совершила множество ошибок. А я — одна из тех ошибок, с которыми ей приходилось жить.

Иэн не сказал ничего. Да и что он мог сказать? Таких слов не существовало. Он — барон, а она — результат маминой небрежности.

— Ведь это все меняет, не так ли? — спросила она несчастным голосом.

В два прыжка он подскочил к ней и развернул к себе, схватил за плечи и стал трясти от отчаяния.

— Послушай-ка, я не вполне понимаю, что должна была бы означать для меня эта информация, но должен тебе сказать, что мне до предела безразлично, из какой ты семьи и кто твои родители.

— Тебе это безразлично?

— Ты мне небезразлична, — страстно заявил он. — И если бы я не был таким тупоумным, то сказал бы об этом еще днем, когда этот нацистский сукин сын направил пистолет тебе прямо в сердце. Я бы разобрал эту проклятую машину на мелкие кусочки, если бы с тобою…

Более ему не удалось произнести ни слова. Она обхватила его за плечи и закрыла ему рот рвущим за душу поцелуем. Это была страсть, которая, как он полагал, существует только в книгах, мечтах и в имитированном мире симулятора. Но женщина в его объятиях была реальна. Страстный рот, расточавший горячие, голодные ласки, был реален. Слова любви и обещания, которые она шептала ему на ухо, были реальны.

— Скажи мне, что я не в симуляторе, — едва выдохнул он, погрузивши лицо в душистый шелк ее волос.

— Ты не в симуляторе, — заверила она его, покрывая шею сладкими поцелуями.

Он провел руками по ее обнаженной спине, постанывая от наслаждения.

— Скажи, что я не сплю.

— Ты не спишь, — сказала она и занялась поясом его джинсов. — Есть еще вопросы, доктор?

— Только один, — проговорил он с дьявольской улыбкой. — Куда подевалась твоя сумочка?

Ничего не переменилось. Солнечные лучи, потоком устремившиеся через стеклянную дверь, были такими же яркими, как и мгновение назад. Часы на камине тикали точно так же, отмеряя минуты. Ничего не переменилось, и в то же время переменилось все. Внезапно Джилл показалось, будто она очутилась в симуляторе, где воссоздана матричная копия ее гостиной, воспроизведено внешнее правдоподобие. Правила тут, однако, иные. Дважды два в этом мире равняется пяти. Два сердца в совокупности составляют ноль. А мужчина, любовь которого, казалось, была столь же бесспорной реальностью, как сила тяготения, стал чужим, надевшим на себя лицо Иэна.

Любить Иэна и быть им любимой означало для нее такую полноту жизни, которую нельзя было ничем измерить, заполняло внутренние пустоты смехом и лаской. Но, очевидно, любовь эта была всего лишь иллюзией, творением карнавального фокусника. Иэн оставался титулованным владельцем поместья. Она оставалась непредвиденным результатом кратковременной, бессмысленной связи.

— Мне все ясно.

— Нет, тебе ничего не ясно. По голосу слышу, что тебе ничего не ясно. — Иэн встал с дивана и начал мерять шагами ковер, и ярость движений выдавала душевную боль. — К тебе лично это никакого отношения не имеет. Зато имеет отношение к сущности любви, как таковой. Предположение, будто бы два совершенно сформировавшихся и привыкших к одиночеству индивидуума проведут вместе всю оставшуюся жизнь, нереалистично. Я опираюсь на статистику: из каждых двух браков один кончается разводом.

— Но другой-то не кончается, — тихо возразила она.

— М-м-да, кхе-кхе… это верно, но какой из браков попадает в какую из категорий, непредсказуемо. Ни один ученый не будет в здравом уме ставить опыт при наличии аналогичной вероятности успеха. Брак в современном обществе — это… — Он застыл перед стеклянной дверью, ероша густые, мокрые волосы и подыскивая слова. — Брак просто нелогичен.

Нелогичен. Этот научный термин огрел ее, словно хлыстом. Она подняла голову, желая увидеть профиль Иэна, чтобы разглядеть в нем черты мужчины, которого она любила. Но вместо этого перед взором ее предстал холодный, замкнутый, лишенный эмоций Вершитель Судеб.

— По правде говоря, чудо уже одно то, что два человека способны жить вместе, — продолжал он. — А я в чудеса не верю.

Джилл закрыла глаза и услышала голос матери.

“Обещай!” — прошептала она.

Джилл вздрогнула, почувствовав, как леденящая рука реальности отталкивает золотую мечту. Слишком четко отпечаталось у нее в памяти, что с ее матерью сделали “логичные” отношения. “Никогда не соглашайся на любовь наполовину!”

Раскрыв глаза, Джилл бросила взгляд на суровый профиль Иэна. Даже теперь она ощущала, как его раздирает внутренняя боль, как не порвалась чудесная, жуткая связь, соединившая их сердца непонятным ей способом. Она знала, что будет любить этого внешне сурового, а в душе нежного мужчину, пока не умрет. Она также знала, что для него это ничегошеньки не меняет.

Медленно она приподнялась с дивана, а потом встала на ноги.

— Уже поздно. Мне кажется, нам уже пора ехать в лабораторию…

— Трахал я в зад эту долбаную лабораторию! — заявил Иэн. Резким движением он повернулся к ней лицом и направился в ее сторону, темной тенью перечеркивая залитое солнцем пространство. — Хочу быть уверен, что ты меня понимаешь.

— Великолепно понимаю, — холодно проговорила она. — Тебе хочется, чтобы я стала твоей любовницей.

Слово это остановило его на полпути.

— О, Господи, Джилл, да я ничего подобного не имел в виду! Я предлагаю тебе зрелые, честные отношения…

— То, что мне предлагаешь ты, — проговорила она, горделиво вздергивая подбородок, — ничем не отличается от того, что мужчины предлагали моей матери.

Иэн замер. Рот вытянулся в тонкую, едва заметную линию, а в глазах появился тот самый леденящий душу холодный металлический блеск. И тут этот стальной взгляд встретился в упор с решительным взглядом ее карих глаз, изрыгающим пламя. Они стояли друг против друга в абсолютном молчании, как две диаметрально противоположных силы, отделенные друг от друга несколькими футами пространства и целым световым годом философии. Напряженность нарастала.

В тишину ворвался дверной звонок.

— Что за… — начала было Джилл.

— Роджерс, — пояснил Иэн. — Я вызвал его еще тогда, когда полагал, что ты в лабораторию не поедешь. Но он должен был заехать за мной только… О, Господи! — проговорил он, бросив взгляд на каминные часы. — Уже так поздно?

И Иэн направился к двери. Джилл смотрела, как он уходит, уговаривая себя, будто ей приятно видеть его спину, но сердце подсказывало ей совсем другое. Затем сердечная боль уступила место панике, как только до нее дошло, что Иэн выходит через парадную дверь полуодетый. Как бы она ни была зла и сердита, нельзя было позволить ему появляться в лаборатории в таком виде. Техники задразнят его до скончания веков.

— Иэн, погоди! — крикнула она и понеслась вдогонку. — Надень хотя бы свитер!

— Джилли!

Тон этот был ей знаком. От него сопротивление плавилось, как масло. И она безвольно направилась на кухню, чтобы оттуда пройти в гараж.

— Я сейчас принесу свитер. Он в машине, — пробормотала она, уже приготовившись идти за ним.

Далеко она не ушла. Сзади к ней подскочил Иэн и обнял.

— К черту, Джилли, — прохрипел он ей прямо в ухо, — ты опять от меня убегаешь!

— Другого выхода нет. Если я останусь с тобой, это меня убьет.

— А если я потеряю тебя, это убьет меня. — Он прижал ее к себе, уткнувшись лицом в чувственный изгиб ее затылка. — Поговори со мною, Джилл. Больше мне…

Звонок раздался снова.

— Зараза чертова! — Иэн с неохотой отпустил Джилл и вновь направился к двери.

— Твой свитер!

Он оглянулся и одарил ее улыбкой победителя.

— Не надо, любимая. Я попросил Роджерса привезти одежду на смену.

Еще бы, подумала она. Вершителя Судеб нельзя застать врасплох. Он запланировал и заранее продумал все свои шаги тщательно и логично.

— Ты всегда готов к любой ситуации, не так ли?

Улыбка его стала мягче. На мгновение из глаз пропал металлический блеск, и вновь проявился настоящий, ранимый мужчина, прячущийся за щитом абсолютной уверенности в себе.

— К тебе я не был готов, Джилли, — нежно произнес он. — Ты застала меня врасплох.

“Себя тоже”, — подумала она, наблюдая за тем, как он уходит.

После его отъезда она поднялась наверх, пытаясь сосредоточиться на симуляторе и поисковой миссии. Она сделала три шага вверх и тут же осела на лестничную дорожку, совершенно лишенная сил. Когда-то этот уютный дом был спасительной гаванью, где можно было укрыться от бурного влечения к Иэну. По после прошлой ночи не было ни единого квадратного дюйма, на котором бы не отпечатались воспоминания о его присутствии. Даже эта лестница напоминала ей о том, как они в первый раз занялись любовью, и в результате она отдала ему свое сердце. В тот миг она навсегда вручила ему себя душой и телом. И подумала, что его чувства к ней точно такие же.

— Обладать и держать при себе, пока это удобно, — проговорила она вслух, смахивая с глаз навернувшиеся слезы. Мать была права: не прошло и полсуток, как у нее разорвалось сердце.

Как только они найдут Эйнштейна, она подаст заявление об уходе, чтобы оказаться как можно дальше и от доктора, и от его симулятора. С точки зрения карьеры это был не самый умный поступок, но это было единственное, что приходило ей в голову. Ей надо было выпутываться, прежде чем эта любовь наполовину разрушит до основания цельность ее натуры. Прежде, чем его разумные доводы и неотразимые поцелуи убедят ее остаться.

Прежде, чем плодом их страсти станет еще один нежеланный ребенок.

Иэн застыл, словно его катапультировали в один из кошмаров детства. Мрачные коридоры-склепы родового замка породили в сознании подростка стада ужасов: начиная от каннибалов-привидений и безголовых призраков вплоть до черта с вываливающимся изо рта пурпурным языком и пылающими глазами, который живет в темноте под кроватью. Наука и духовная зрелость взяли верх над детскими поверьями, но где-то в сознании сохранился потаенный уголок, где отложились память о чудовищах и воспоминания о леденящих душу ужасах, овладевающих сознанием одинокого мальчика с богатым воображением в глухие ночные часы.

Но этот кошмар был далеко не воображаемым. Несмотря на имитированную топологию, опасность была более, чем реальной. Не обращая внимания на холод в животе и надвинувшийся страх, Иэн сделал несколько шагов в направлении кучи мусора.

— Сэди, проверь, что это такое. Напоминает обрывки данных или бродячие вирусы, но я никогда еще не видел, чтобы они роились. Попытаюсь потрогать хотя бы один…

— Нет! — воскликнула Джилл, таща его за руку назад. — Эти создания питаются Эйнштейном. Что если они станут питаться тобой?

— Я гораздо более слабый источник энергии. Вряд ли они мною заинтересуются, — заверил он ее, высвобождаясь от вцепившейся в него руки, но задерживая ее в своей гораздо дольше, чем это было необходимо. “Ребенок. О, Господи, да задумывался ли он хоть раз над тем, что с нею произойдет, если появится незаконнорожденный ребенок?”

Что ж, в данный момент задумываться над этим было некогда. Иэн подошел к куче щебня со всеми предосторожностями охотника, лишний раз испытывая благодарность к деду, выучившему его всем приемам столь благородного спорта. “Никогда не отводи глаз от будущей добычи. Никогда не выказывай страха. Его можно учуять”. Он поддел ботинком одно из этих созданий и дал ему легкий пинок. Оно даже не повернулось в его сторону, а просто вернулось на прежнее место.

Обрадовавшись, он нагнулся и выхватил из кучи еще одно. От зализанно-гладкой его поверхности исходила необычная вибрация, чуть не доведшая Иэна до тошноты, но он крепко держал в руках эту тварь, а затем изо всех сил швырнул на почтительное расстояние. Тварь не сопротивляясь, полетела туда, куда он ее кинул. По-видимому, разум этих созданий находился на весьма низком уровне — эта тварь даже не попыталась вернуться к источнику питания.

И опять Иэн поглядел вверх.

— Контроль, сколько у меня еще остается времени?

— Двадцать минут, — послышался в ответ голос Сэди.

“Всего лишь двадцать минут”, — подумал он, печально глядя на рой тварей, обсевших Эйнштейна. Их были десятки. За столь короткий отрезок времени убрать их он не сможет.

Тут рядом раздался настороживший его шорох. Он поглядел вниз и увидел Джилл, вставшую рядом с ним на колени и схватившуюся за одну из тварей. По выражению ее лица он мог судить, что ей эти существа были столь же отвратительны, как и ему.

— Тебе нужна помощь, — бесхитростно проговорила она.

— Джилл, уходи отсюда! — распорядился он, потрясенный тем, что она находится в до такой степени опасной близости с этими кошмарными существами. — Эти твари способны на непредсказуемые мутации. Их приходится отбрасывать с невероятной силой, чтобы траектория полета исключала их возврат. И мы понятия не имеем, не произойдет ли вдруг с кем-то из них метаморфоза перехода от питания электронной энергией к паразитированию на человеческой. Это слишком опасно. Это…

— Скажите все это тому, кто боится за свою шкуру, доктор, — заявила она, вцепившись в край очередной твари. — А я остаюсь. — Теперь выбирайте: будете просто стоять и терять драгоценное время или будете помогать мне освобождать Э от этих электронных эквивалентов токсичных отходов?

При такой постановке вопроса выбора у него не оставалось.

Они трудились рука об руку, срывая с Эйнштейна паразитов слой за слоем. Дважды Джилл устраивала себе краткий перерыв, чуть не задыхаясь от отвратительного запаха и противных ощущений от прикосновения к этим Богом проклятым созданиям. Она вытирала руки о комбинезон, думая, сумеет ли она хоть когда-нибудь стереть с себя эту грязь. И лишь непрекращающееся жужжание РОЗИ заставляло их не бросать работу. Лишь непрекращающееся жужжание РОЗИ и самоотверженность Иэна.

Ученый твердо шел к намеченной цели, убирая чудовищные создания с почти механической точностью. Но Джилл видела по его лицу, как на него накатывают волны тошноты. “Он ненавидит этих противных тварей точно так же, как и я, и даже больше”.

— Я о нем позабочусь, — внезапно выпалил он.

— О ком?

— О нашем ребенке, если он у нас будет. Я обеспечу ему… или ей… финансовую и морально-эмоциональную поддержку. — Тут он умолк на мгновение, стирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Я никогда не отвернусь ни от нашего ребенка… ни от тебя.

Он пытался сделать доброе дело, и она это понимала. Но вместо этого он своими словами лишь поворачивал нож, пронзающий ее сердце.

— Иэн, детям нужна не только финансовая или морально-эмоциональная поддержка. Им нужна уверенность в своем положении. Им нужно знать, что любящие их люди всегда находятся рядом, в распоряжении их — и друг друга. Им нужна… любящая семья.

— Брак этого не гарантирует, — резко парировал он.

— Не гарантирует, — согласилась она, — но отсутствие брака гарантирует обратное почти наверняка.

Он попытался на это ответить, но так и не сумел сформулировать реплику. На него вдруг накатила волна тошноты, заставившая потерять равновесие и рухнуть на поверхность.

— Иэн! — Джилл мгновенно очутилась рядом. И стала то толчками, то рывками оттаскивать его к ближайшему прямоугольнику. Почти лишившись сил, Иэн оперся спиной о его поверхность и закрыл глаза.

— Все эти вещи действуют на тебя гораздо хуже, чем на меня.

— Нет, мне нельзя бросать дело на полпути…

— Не только можно, но должно, — строго заявила она. — Это приказ, доктор.

Он принялся было спорить, но тут здравый смысл взял верх.

— Ладно, — смирился он, а рот его сложился в горькую улыбку. — Зато в следующий раз орка будешь брать на себя ты.

Джилл отвернулась, чтобы не дать ему увидеть, как боль перекашивает ей лицо. Ведь следующего раза не будет!

И она вернулась к куче щебня, где занялась яростным разбрасыванием тварей по сторонам. Для нее все происходящее было наполнено высшим смыслом. И вскоре под сильно поредевшими слоями тварей она увидела очертания Эйнштейна. Стало ясно, что, предчувствуя нападение, он реструктивировал свой информационный скелет, приняв человеческий облик и полагая при этом, что непохожесть его на компьютер отпугнет хищников. Но если замысел его был именно таков, то он ударил, как бумеранг. Твари все равно напали на Эйнштейна, лишая его электронной мощи, подобно тому, как высасывают кровь летучие мыши отряда вампиров. Эйнштейн лежал на поверхности лицом вниз, а синие и золотые диагонали, пронизывающие кожу, стали болезненно-тусклыми. Даже слабенький энергетический пульс перестал биться.

— Эйнштейн! — окликнула она компьютер в человеческом обличье, тряся его за плечо. — Вставай!

Ответа не последовало.

Она стала трясти Эйнштейна еще сильнее.

— Мы освободили тебя от этих чертовых тварей. Мы тебя спасли. А теперь делай свое дело и поднимайся!

— Джилл! — Иэн встал рядом с ней на колени, протянул руку и стал осторожно отцеплять девушку от Эйнштейна, ослабляя мертвую хватку. — Не думаю, что твоя тактика сработает.

— А по-моему, получится. Ведь он просто без сознания.

— Он не просто без сознания, — возразил Иэн таким нежным голосом, которого она у него никогда не слышала. Он не сводил глаз с ее рук, разминая тыльную сторону ее пальцев своими. — Знаю, что он для тебя значит, однако… бывают случаи, когда не видишь события в истинном свете, как ни старайся и какие усилия ни предпринимай.

Джилл замерла и высвободилась из его рук.

— Ты считаешь, что он мертв. Что ж, ты неправ. Он где-то здесь. Я это чувствую.

— В наличии может быть его электронный резонанс, точно так же, как можно улавливать волны, исходящие от головного мозга больного в коматозном состоянии, но это все. Они иссушили его, Джилли. Он более не существует. Тебе придется смириться с этим.

Смириться. Всю свою жизнь она вынуждена была мириться с происходящим. В частности, с тем неоспоримым фактом, что ее матери было наплевать на всех, кроме себя самой. Реальностью было то, что ухажеры ее матери отвергали любовь, исходившую из сердца ребенка, и никогда не отвечали на нее. И Джилл понимала, что любовь Иэна была не тем чувством, на основе которого можно созидать будущее. “Решай все проблемы самостоятельно, — любила она поучать сама себя. — Перешагни через разочарование и иди дальше”.

Но не теперь.

— Иэн, помоги. У меня одной не получится.

Она следила за его взглядом. Даже в виртуальной реальности в нем прочитывалась внутренняя борьба, схватка логики ученого с человеческим состраданием. Он запустил ладонь к себе в волосы, и статическое электричество имитированного пространства заставило пальцы искрить живым огнем.

— Джилли, я…

Но тут он умолк, переключив внимание на то, что происходило слева от Джилл. Девушка обратила взор в направлении взгляда Синклера и заметила, что РОЗИ ушла с безопасной позиции и стала крутиться над головой Эйнштейна.

— РОЗИ, назад! Твари все еще…

Слова предупреждения оказались напрасны. Огненный шар РОЗИ вспыхнул наподобие сверхновой, так что Джилл вынуждена была из-за безумно яркого света прикрыть глаза ладонью.

— Что она де…

— Меняет форму, — пояснил Иэн не без зависти. — У нее происходит реконфигурация имитированного облика в замкнутой топологии. Теоретически такое мне известно, но для практического осуществления подобной метаморфозы требуется мощная направленная энергия и огромная сила воли.

Было ли это чудом или нет, но на глазах у потрясенной Джилл происходила трансформация РОЗИ. Пока Джилл наблюдала, огненный шар вытянулся и расширился, крутясь, как миниатюрный смерч. Постепенно из смерча стало прорисовываться человекоподобное тело, стала проявляться хрупкая, похожая на фею брюнетка, на коже которой пульсировали розовые и серебряные прожилки. Сформировавшись в нескольких дюймах над поверхностью, она опустилась и встала на колени перед безжизненным телом Эйнштейна. Она положила руки ему на плечи, как это только что сделала Джилл. Но вместо того, чтобы трясти Эйнштейна, она стала наливаться энергией.

— РОЗИ, — прошептала Джилл, не зная, как обращаться к мифическому существу, возникшему перед ней.

РОЗИ подняла голову и встретилась с Джилли взглядом. Глаза компьютера излучали чистый свет, как сердце ядерного реактора или звезда. Вслух ничего сказано не было, но Джилл ощутила, как послание РОЗИ обожгло ей мозг. “Мой мир, мое дело”. И когда отзвук этих слов стих, последовало: “Моя любовь”.

Иэн, должно быть, тоже услышал сообщение РОЗИ, поскольку они с Джилл вскочили на ноги одновременно. И отошли назад, наблюдая за тем, как РОЗИ переливает свою энергию в Эйнштейна, возвращая его к жизни. Это было свидетельством любви, не знающей границ, достаточно сильной, чтобы не считаться с отсутствием электронных импульсов, что в любой реальности означает смерть.

— В ней не заложено возможностей совершать такое, — пробормотал Иэн. — Это запредельно.

“Возможности порождает любовь”, — подумала Джилл. Она попыталась сказать об этом Иэну, но язык перестал ее слушаться. Она стала терять связь с данной реальностью, несмотря на то, что лимит пребывания в симуляторе еще не истек. По-видимому, либо физические перегрузки, либо продолжительный контакт с носителями лучевой энергии повлияли на ее состояние. Она попыталась сосредоточиться, насколько это было возможно, и с огромным трудом дотянулась до рукава Синклера.

— Иэн…

И тут она замерла. Через плечо она увидела, как в направлении незащищенной головы доктора движется самая крупная из кошмарных тварей. И несмотря на затуманенность сознания, Джилл поняла, до какой степени смертельно опасны намерения этого создания. В любую минуту может произойти метаморфоза перехода от питания электронной энергией к паразитированию на человеческой…

Предупредить Иэна она физически не успевала, зато сделала наилучшее в данной ситуации — завопила во весь голос и толкнула Иэна, причем сама упала на спину. Крик Джилл насторожил Феликса и Сэди, и те занялись вводом в действие процедуры возврата. Улыбнувшись с облегчением, она увидела, как злобная тварь скользнула в пустоту на месте, где только что находилось тело Синклера.

Резкий щелчок и запах серы предупредили ее о новой опасности. Она поглядела вбок и слишком поздно поняла, что упала на кобальтовую линию силовой сетки, которая как раз начала наполняться энергией на нужды их возврата.

— Джилл! — Она обернулась в ту сторону, откуда донесся этот слабый оклик, и увидела, как призрак Иэна пытается до нее добраться. На перепутье между двумя реальностями он заметил опасность, но был бессилен спасти Джилл. Она увидела выражение ужаса у него на лице, но сама страха не испытывала. “Он спасен, — подумала она, зная, что все остальное для нее неважно — то, что вообще вряд ли когда-нибудь будет важно. Похоже, несмотря ни на что, я все же спасла тебя, доктор!”

А затем ее поразила вся мощь симулятора, и больше она ничего не помнила.

— …Сделали все, что в наших силах, для ее оживления, — проговорил доктор Хассам, руководитель противокоматозной бригады, изучая данные на мониторах палаты интенсивной терапии. — Все возможности исчерпаны.

Иэн едва его слышал. Он глядел на хрупкое, неподвижное существо в постели, физическую оболочку женщины, которую он любил. Десятки трубочек и проводов соединяли миниатюрное тельце с аппаратурой жизнеобеспечения. В таком состоянии она находилась уже сутки, и каждая минута воспринималась им как деревянный кол, пронзающий его сердце.

— Наверняка у вас в запасе должно быть что-то еще, — хриплым голосом заявил он. — Какое-нибудь лекарство. Какая-нибудь методика.

— К данному случаю это неприменимо, — с грустью признал Хассам. — Похоже, что ее разум разорвал все связи с телесной оболочкой. Откровенно говоря, то, что она еще жива, — просто чудо.

Чудо, мрачно проговорил про себя Иэн. Какого рода долбаное чудо заставляет ни в чем не повинную женщину валяться в постели, как пустой пакет из-под жареной кукурузы? Он вцепился в металлическую решетку, окружающую ее постель, и ему вдруг чертовски захотелось иметь столько сил, чтобы голыми руками разломать ее на мельчайшие кусочки. Джилл очутилась здесь из-за него, из-за того, что она пренебрегла собственной безопасностью ради его спасения от опасной твари. А согласно компетентному заявлению доктора Хассама, медицина ничем ей помочь не может.

Он вцепился в металл еще сильнее. Она совершила это, чтобы его спасти. И хотя она сама этого не знала, она одновременно спасла всех будущих кибернавтов. Вследствие случившегося с ней Феликс оказался в состоянии сформулировать проблему, связанную с силовыми линиями, и переконфигурировать их так, чтобы они стали безвредными. Самопожертвование Джилл сделало симулятор Иэна безопасным для всех и принесет ему международное признание.

Признание, которое он охотно послал бы ко всем чертям, если бы это вернуло ему Джилл.

Слишком отчетливо припоминал он спор в симуляторе, когда она заявила ему, что больше не может находиться рядом с ним. Тогда он был уверен, что тем или иным способом сумеет убедить ее остаться с ним. Но теперь, глядя на безмолвную оболочку, он подумал, а не нашла ли она надежный способ оставить его навсегда.

— Доктор Синклер?

Иэн повернулся и увидел молодую медсестру, просунувшую голову в дверь.

— Да? — со вздохом проговорил Иэн, скорее инстинктивно, чем заинтересованно. Преподанные Партридж уроки хорошего тона не прошли бесследно.

— Только что звонили из вашей лаборатории. Просили передать вам, что прототип введен в сеть, а дефектные данные из системы вычищены. — Она на миг умолкла и виновато улыбнулась. — Я не уверена, что все это значит, но они сказали, что для вас это важно.

Они ошибаются. Мне наплевать с высокой колокольни на всю эту систему. Он кивнул в знак благодарности и повернулся к той единственной, на которую он бы никогда не наплевал с высокой колокольни. “Я не могу позволить тебе уйти, Джилли. Уйти вот так”.

— Может быть, мы смогли бы стимулировать ее тело. Помочь сознанию восстановить забытые связи.

— Да, другим больным это помогало, — согласился Хассам, — но для данной пациентки такого рода программа не сработает. Слишком велики потери. Это запредельно.

Это запредельно. Иэн припомнил, как сказал Джиллиан в симуляторе то же самое, когда увидел, как РОЗИ перекачивает собственную энергию в безжизненное тело Эйнштейна. Во многих отношениях электронная психология человека весьма сходна с компьютерной. Органы чувств — это точки ввода-вывода. Нервы — это цепочки дата-чипов.

С вошедшей в легенду безжалостной тщательностью и проницательностью он стал продумывать, как можно использовать существующие аналогии. Если РОЗИ сумела оживить Э, то есть шанс использования им подобной методики для оживления Джилл.

— В больнице есть библиотека? — вдруг спросил Иэн.

— В общем-то есть, — ответил удивленный доктор Хассам. — Но я не понимаю…

— Поймете, — резко перебил его Иэн, дернувшись по направлению к двери. — Я собираюсь прочитать ей все паршивые книги из вашей библиотеки. А затем я примусь за газеты и за “Нэшнл энквайэрер”, если дело дойдет и до этого. Я до такой степени напичкаю ее информацией, что она оживет от одной лишь перегрузки.

— Если она вас услышит, — предупредил доктор Хассам.

— Меня она услышит, — уверенно проговорил Иэн, проходя в дверь. Конца фразы он вслух не произнес.

“Меня она услышит, потому что другого выхода у нее не останется”.

Он зачитывал ей журнальные статьи. Читал газеты. Читал ей научные журналы, любовные романы в мягкой обложке и даже зачитывал бланки тотализатора. Когда в глазах появлялась резь, а текст начинал плыть, он рассказывал ей про свое детство, про то, как он рос в замке, про сказочное богатство и одиночество, которое хуже нищеты. Когда же у него садился голос, то он на подмену приглашал друзей и товарищей по работе, чтобы те по очереди дежурили у постели больной. Партридж нагружала ее исключительно скверной поэзией прошлого века. Марша истово рассказывала ей последние сплетни про отдел. Феликс читал лекции на тему “Драконов и темниц”. Сэди, ценитель изысканной кулинарии, приносил и совал Джилл под нос всевозможную вкуснятину, чтобы пробудить обоняние. Даже Эйнштейн и РОЗИ участвовали в этом деле, заваливая Джилл предельно полной и абсолютно бессмысленной информацией на тему азартных игр и телемагазина.

Иэн непрестанно и неутомимо обстреливал информацией органы чувств Джилл. Но явно безрезультатно. На протяжении первых двух недель сверхбдительные мониторы не зафиксировали ни одного всплеска сознания. Через три недели стало казаться, что Джилл фактически движется к катастрофе.

На двадцать вторую ночь коматозного состояния Иэн сидел один у постели Джилл и читал ей вслух “Рождественскую песнь в прозе” Диккенса. Повесть эту Иэн очень любил, но на этот раз ему показались неуместными образы привидений и смерти. Он поглядел на неподвижную фигурку Джилл, опутанную трубками и проводами, дышащую через сложный щелкающий механизм. “Так вот во что ты превратилась, моя дорогая? В привидение?”

В сознании Синклера проносились многочисленные тревожные образы. Несколько дней назад из Небраски прибыли дедушка и бабушка Джилл. Приятные, достойные люди, они были потрясены одной только мыслью, что в теле их внучки искусственно поддерживается жизнь в то время, как нет надежды на выздоровление. Иэн рассказал им о своей гипотезе и добился их согласия на то, чтобы Джилл продолжали держать на жизнеобеспечивающей аппаратуре. Но поскольку время шло, а положительных результатов не предвиделось, они стали склоняться к тому, чтобы пересмотреть свое прежнее решение. Сегодня они говорили с доктором Хассамом относительно процедуры медицинского “отключения”. Иэн знал, что время на исходе.

Он сидел в тихой по-ночному больнице, прислушиваясь к тому, как аппарат искусственного дыхания преобразует тишину в конкретные, членимые звуки. Как профессионал, Иэн всю свою сознательную жизнь доверял машинам, доверял логичным, поддающимся цифровой проверке законам, управляющим реальностью. Даже его симулятор, творивший альтернативные реальности, базировался на этих незыблемых законах. Но его любовь к Джилл пробила во всех этих незыблемых законах брешь в форме сердца. И через эту брешь просматривалась иная реальность: яркий, светлый мир, превращающий его безопасное, логичное существование в скучную, серую тень бытия.

— Я не могу вновь стать тем, кем я был, — изливал он душу, казалось бы, лишенной слуха матери. — И без тебя я не в состоянии жить дальше. Черт побери, Джилли, ты мне необходима!

В горле у него пересохло, и все же он продолжал говорить, а слова потоком лились из самых глубин сердца.

— Всю жизнь я пребывал во лжи. Мальчиком меня готовили на роль наследника титула Синклеров. Но я по существу им не стал. Когда я женился, то внешне выглядел высокоученым мужем светской дамы международного уровня. И это тоже был не я. Даже в роли ученого я — еще не весь я. Я так долго прятался за различными масками, что даже теперь не знаю, кто же я на самом деле. Но когда я гляжу в твои глаза, то вижу человека, каким я хочу быть, — человека, каким я могу быть. С твоей помощью.

Он склонился к неподвижному телу, желая получить ответ. Но, как обычно, так ничего и не увидел. “А чего ты ожидал? — логично спрашивали трезвые демоны сознания. — Согласно всем законам бытия, она мертва уже несколько недель. Хватит делать из себя законченного идиота. Отпусти ее”.

— Нет! — воскликнул он, собрав все оставшиеся силы. — Обещаю, что никогда не отпущу! — Пренебрегая всеми общепринятыми методиками, он схватил ее за плечи и стал трясти. — Ты когда-то сказала, что чувствуешь, что Эйнштейн все еще жив. Что ж, теперь я чувствую, что жива и ты. Ты где-то здесь, Джилли, и я хочу, чтобы ты вернулась. Я возьму приступом жемчужные врата рая, если ты сейчас пребываешь именно там. Я тебя не отдам, слышишь? — И он встряхнул ее до того яростно, что отсоединились провода. — А ну, вставай, зараза! Возвращайся ко мне!

То, что произошло в течение последующих секунд, происходило до того быстро, что ему даже не был понятен смысл происходящего. Внезапно комната наполнилась медицинским персоналом, сгрудившимся вокруг неподвижного тела Джиллиан, точно пчелы, роящиеся вокруг улья. Дежурный врач оттянул Иэна от Джилл, но тот успел заметить, что одна из медсестер отсоединяет трубку аппарата искусственного дыхания.

— Нет! — завопил он, изо всех сил отбиваясь от дежурного врача. — Ее нельзя снимать с жизнеобеспечения! Она же умрет!

— Она умрет, если мы этого не сделаем, — объяснял дежурный врач, выволакивая Иэна из палаты. — Она задохнется, если трубка останется на месте. Горло ее отторгает.

— Горло? — переспросил Иэн, потрясенный смыслом, кроющимся в бесхитростной фразе врача. — Значит, она дышит самостоятельно?

— Судя по всему, это так, — улыбаясь, ответил дежурный врач. Все в больнице знали, как Иэн ведет крестовый поход за возвращение Джилл. — Она одна на миллион. Настоящее чудо.

Иэн, безмерно усталый, обмяк, прислонившись спиной к стене. Она будет жить. Она, в конце концов, вернется к нему.

— Вы правы, — обратился он к дежурному врачу с подобием улыбки на устах. — Она настоящее долбаное чудо.

Это была одна из самых необычных свадеб, когда-либо имевших место за каменными стенами старинного флоридского сада. Белая эстрада и складные стулья для гостей были самыми обычными, обычным был и огромный тент, натянутый сбоку. По ярды проводов, натянутых, точно струны, через ветви дубов и пальм были явно необычными. Да и десятки видеокамер, огромная спутниковая тарелка, микрофоны, размещенные в стратегических точках, динамики, силовые реле…

— Господи, — проговорил дедушка Джилл, заглянув за ограждение на эстраду, — да оборудования здесь хватит, чтобы запустить ракету на Луну!

— Да нет, дедушка, — объявила она ему с хитрой улыбкой. — Иэн со своей командой устроил все это, чтобы на свадьбе присутствовали два компьютера.

— Интересно, — заметил дедушка и покачал головой, точно желая дать понять, что в Небраске такое заведомо невозможно. — Ты хочешь именно этого, Джилли?

— Больше всего на свете, — заверила она его, беря под руку. Любить и быть любимой Иэном — этого для нее оказалось достаточно, чтобы прошла вся боль внутри, чтобы забылись болезненные годы детства и юности. Но одно воспоминание осталось — осталась надежда, которую мать питала по поводу судьбы дочери. “Обещай мне, Джилли…”

— Мне бы хотелось… мне бы хотелось, чтобы все это увидела мама.

Дедушка взял Джилли за руку и стиснул ее в знак утешения.

— Мне почему-то кажется, что она все это видит.

Джилл только приготовилась ответить, как воздух стал наполняться звуками “Свадебного марша”. Марша просунула голову через ограждение.

— Эй, ребята, пора начинать представление!

Дедушка расплылся в самой что ни на есть патриархальной улыбке и повел Джилл по газону мимо небольшой группы собравшихся. Феликс и Сэди пихали друг друга в бок локтями и улыбались, как Чеширские коты, а Партридж и бабушка Джилли деловито стирали с лица слезы счастья. Но Джилл видела перед собой только высокого мужчину, с темными, как ночь, волосами, который стоял перед самой эстрадой, чья нежная улыбка была ярче тысячи солнц.

— Эй, поглядите-ка сюда! — вдруг воскликнул Феликс.

Взоры всех присутствующих обратились к небу. Джилл застыла от удивления, когда увидела, как небеса прорезала сверкающая радуга. Потрясенная, она обернулась, поглядела на Иэна, чтобы увидеть, как он реагирует на столь невероятное зрелище, и поймала его на том, что он ей хитровато подмигивает.

— Так это сделал ты? Но каким образом…

— Помогли прототипы. Мы задали угловое положение солнца, атмосферное давление, скорость ветра и так далее. Затем мы засеяли облака — и скрестили пальцы. — Улыбка его становилась все шире по ходу рассказа: — Нет ничего загадочного в конденсации водяных паров, миз Полански!

А чувства — не оправдание для неаккуратности, как он намекал в Касабланке, припомнила Джилл. Она сделала несколько последних шагов к алтарю, восстанавливая в мыслях казалось бы непроходимый путь, который они прошли, чтобы очутиться здесь. Они с Иэном пришли из разных миров, но, стоя рядом с ним, она ощутила плодотворность их единения, невидимую силу, сведшую их сердца как единое целое в то время, как разум каждого из них этому противился.

— Я тебя люблю, — прошептала она.

— Я тебя люблю, — прошептал он в ответ. А затем, поскольку некая часть его навсегда сохранила черты дорогого, нетерпеливого Вершителя Судеб, он спросил священника: — Кстати, нельзя ли сразу перейти к поцелуйной церемонии?

Разразился громовой хохот. Звук этот был передан по проводам, расчленен и передан через спутниковую тарелку на огромный компьютерный комплекс фирмы “Шеффилд Индастриз” прямо в административное здание. Оттуда через сенсорные вводы сигналы поступили в гигантскую компьютерную сеть и были приняты двумя приглашенными на свадьбу, которые физически не могли присутствовать лично, но зато жадно внимали каждую подробность происходящего. Они сидели в смежных секторах, и их матрицы переплетались в то время, как они “наблюдали” за тем, как Джилл и Иэн обменивались брачными клятвами.

РОЗИ произвела на свет компьютерный эквивалент вздоха, идущего из самых глубин сердца.

— Разве это не романтично?

— Наверное, — хмуро ответил Эйнштейн. — Но я тем не менее полагаю, что напрасно они не послушались моего совета и не пригласили ямайский оркестр.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

В настоящее время в Великобритании и США принято нейтральное обращение к женщине “миз”, не зависящее от ее брачного статуса (т. е. “мисс” или “миссис”).