«Конь на лошади». (Уникальное архивное фото командира 9-й роты)

Был в третьей роте десантного училища курсант по кличке Грек. Греческого в его облике было мало — рыжий и конопатый, с типично славянской физиономией. Знаменит Грек был совершенно непробиваемой головой. Занимаясь каратэ, он на «показухах» бил лбом кирпичи.

Однажды с ним произошел такой случай. Летом 1978 года в училище должен был приехать министр обороны Кубы Рауль Кастро. Он хотел посмотреть, как организован процесс обучения в училище для того, чтобы направить своих людей на учебу. Процесс обучения, он и есть процесс. Как его покажешь. Поэтому, по обыкновению, решили построить ряд показных занятий, в ходе которых показать, как настоящим образом учат военному делу. Одно из занятий должно было быть по физической подготовке, по наиболее зрелищной ее части, — рукопашному бою. Понятно, что для вящего эффекта все обставили с применением кучи всяких имитационных средств. По задумке: «Бой в Крыму, все в дыму…». Ну а в этом дыму лучшие рукопашники училища крошат друг другу морды. Групповая драка состоит из кучи маленьких сюжетов, в которых «каждый солдат должен знать свой маневр». Грек должен был биться с парнем, вооруженным саперной лопаткой. По идее парень должен был пару раз махнуть лопатой, пытаясь снести Греку голову. Но Грек, вовремя приседая и уклоняясь от удара, на третий раз должен был перехватить лопату поясным ремнем, снятым тут же с себя, и вырвать лопату у противника. А потом уже «отметелить» его в честном поединке «один на один». Но в ходе отработки вышло так, что противник Грека первый раз только замахнулся, испугав Грека, что было не по сце-нарию. Поэтому, когда Грек присел и выпрямился, он нанес ему удар лопатой в лоб. Причем он сам не ожидал такого расклада и бил, по его собственному утверждению, «со всей дури!». Однако, вопреки ожиданиям окружающих, половинка черепа курсанта не покатилась по зеленой травке, орошая ее смесью крови и мозгов. Грек, конечно, от неожиданности сел на задницу, но даже сознания не потерял.

Потряс головой, разбрызгивая капли крови, которая текла из раны на лбу. Потом поднялся и сам пошел в санчасть, зажав рану.

А в санчасти тогда работала медсестрой Света, молоденькая девушка, за свой рост и худобу прозванная нами Курсантка Спица, по аналогии с героиней фильма «Щит и меч».

Спица задумчиво пялилась в окно, когда в дверях показался Грек.

— Свет, мне бы тут… Ну это… Поранился я немного! — забубнил Грек.

— Да-да! — задумчиво произнесла Светка и, приходя в себя от каких-то мыслей, медленно обернулась с отсутствующей полуулыбкой.

О, Боже! На нее смотрела образина из фильма ужасов. Рыжий, веснушчатый Грек, и так не красавец, а тут все лицо залито кровью, и сам при этом улыбается железными фиксами. Такое зрелище и люди с нервами покрепче могут не выдержать, что же ждать от девушки… Ясный день, что она рухнула в обморок. И чтобы привести ее в чувство, пострадавшему пришлось давать ей нашатырь. Нет, скобы ему потом все же наложили, но шрам среди складок лба был не очень заметен. Так за Греком после этого случая утвердилась слава «медного лба».

Бокс в десантном училище был на особом положении. Не то чтобы все очень любили бокс и стремились им заниматься. Просто это было супершоу. Соревнования проходят дважды в год. На первенство училища и на кубок Долгова. Каждая рота выставляет команду. Причем отсутствие в какой-то весовой категории участника засчитывается как поражение. Поэтому в команду подтягивали и тех, кто хоть когда-то занимался боксом, и тех, кто кроме как на улице кулаками не махал. Кстати сказать, среди таких ребят было немало хороших бойцов. Их так и объявляли перед боем: «В красном углу ринга Василий Пупкин, уличный боец». Например, Саня Мельников, игравший в футбол за рязанский «Спартак», начиная со второго курса был чемпионом училища по боксу в весе до 81 килограммов. Свой титул он отдал на четвертом курсе нашему Сашке Матюку — чемпиону Белоруссии среди юношей. Да и вопрос, отдал ли? Просто судейство решило, что училищу нужен новый чемпион, а Матюк был тогда первокурсником.

Наша рота традиционно занимала первые места в крайних весовых категориях. Для этого Саню Качанова начинали кормить за месяц в булдыре кексом-сметанником, творогом, поить молоком и сметаной. При его росте 196 сантиметров вес зашкаливал за сотню от такой кормежки, и в его весовой категории соперников не находилось. Так он автоматически занимал первое место. Мухачом был сначала Женька Сергеев, по кличке Крыса. А после того, как он выпустился, стал курсант Евтушенко, которого по аналогии прозвали Крыса-2. Их, бедолаг, наоборот переставали кормить, водили в баню, чтобы максимально сбросить вес. Но если Женька действительно был бойцом по характеру, то второго «крыса» как-то отделал первокурсник.

Спортсменов своих холили и лелеяли, особенно перед соревнованиями. Но были и всеобщие любимчики. Болеть приходили чуть ли не всей ротой. Собиралась группа особо рьяных болельщиков, которые приносили из рот трубы и барабаны. Все это сопровождалось дикими воплями, топотом, свистом и ужасной какофонией. Болели до одури. Ваш покорный слуга, например, после соревнований постоянно лишался голоса и только сипел.

Борька Суслов до училища занимался боксом и выполнил второй разряд в Москве. А это немало. По хитрости своей натуры он не «лез в герои, пока не позовут», и до второго курса оставался в тени. Хотя, признаться, мне самому неясно, как это ему удалось.

В первом бою с ним должен был боксировать Грек, прозванный «медным лбом» за то, что бил своей головой кирпичи на показухах. Соперник, прямо скажем, тяжелый. Особой техники у него не было, но факт того, что в голову его не пробить, действовал удручающе на оппонентов.

Причем даже рефери, судивший от городского клуба «Спартак» наши соревнования, прекрасно знал это. Грек был тогда на четвертом курсе в зените своей медноголовой славы. На соревнования он пришел в атласных фирменных трусах и в фирменной майке и даже… в халате. Это был верх понтярства. Однако он знал себе цену. Где он все это раздобыл — неведомо. Когда он появился в таком прикиде, толпа сначала замерла от восхищения, а потом взорвалась восторженными воплями: «Гре-е-ек! У-у-у!!! А-а-а!!!», ну и прочее нечленораздельное завывание. Когда объявили Борьку, он скромно вышел на ринг в синих сатиновых трусах невиданного размера и какой-то занюханной майке. Толпа снова заорала: «Грек! Убей его!».

Боб впечатления явно не производил. Покосившись на соперника, Грек самодовольно ухмыльнулся железными фиксами и выдал: «Щас!».

Ударил гонг, и боксеры сошлись в центре ріг лга. Толпа всячески подбадривала своего любимца, призывая покончить с этим замухрышкой в первом раунде. Грек всем своим видом показывал, что это дело нескольких секунд. Однако время шло, а «замухрышка» по-прежнему ловко уходил от «греческих» атак и даже имел наглость контратаковать. Борька — левша, и это, безусловно, давало ему ряд преимуществ. Не понимая, почему этот наглый второкурсник все еще танцует на ринге, а не валяется поверженным под счет рефери, Грек все больше психовал и в конце первого раунда здорово нарвался на Борькин крюк левой. Однако скоро раунд завершился и боксеры, разошлись по углам. Толпа рычала и все еще подбадривала Грека, а он как-то вдруг перестал ухмыляться и о чем-то озабоченно говорил секунданту.

Второй раунд начался тоже под вой и вопли: «Грек! Мочи его!!! Убей!». Но Грек почему-то не торопился это делать и стал осторожничать. Однако в середине второго раунда Боб снова подловил его на контратаке, послав ему пушечный крюк в область виска. И тут произошло то, отчего все просто замерли. Этого не могло быть никогда, но вот оно все-таки случилось. Рефери открыл счет, глядя в мутные очи Грека. Досчитав до семи, он скомандовал: «Бокс!». И тогда Грек поднял руки, и бой продолжился. Зрители отказывались верить происходящему у них на глазах. Самое удивительное, что нокдаун засчитали человеку, который не вырубился даже от удара лопатой в лоб.

Особо рьяные поклонники «медноголового спортсмена» продолжали орать и советовать разделаться с Бобом. Но тем временем Борька начал проявлять активность, прекрасно зная, что достаточно «распечатать» соперника на нокдауне, а дальше уже само все покатится. Уже и не нужно той силы удара. Достаточно только резко и точно двинуть еще раз в голову. Что и произошло.

У Грека подкосились ноги, и он повис, опираясь руками на канаты.

И здесь в пронзительной тишине зала раздался чей-то совсем уж неуместный выкрик:

— Гр-е-е-к! Убей его!

Грек мутно посмотрел в зал и, выплюнув капу, сказал:

— Вот выйди, блин, и убей!

Тишина взорвалась от дружного хохота.

Боб выиграл этот бой «за явным преимуществом» и сразу попал в разряд училищных Героев и Кумиров. После боя к нему подошел Грек: «Слушай, ты мне еще в первом раунде двинул, что я поплыл. Это рефери не поверил и счета не открыл. Ты — молодец!».

Учились в нашем взводе два курсанта, которых кто-то из старшекурсников метко окрестил «мальчиками из школы СС». Не стану называть их фамилии. Назовем их Паша К. и Саша К. по кличке Купа. Оба были немаленького роста. Особенно отличался Купа, в котором было метр девяносто шесть активных мышц. С первого курса они сдружились, и везде их можно было увидеть только вместе. По бабам они не особо ударяли, но водочки откушать были совсем не дураки. И желательно на халяву. Ведь откуда у курсантов деньги? А для этого использовали тех же баб. Знакомились и напрашивались в гости. Где кушали и пили очень плотно.

Как-то загуляли они в Рязани и вернулись ночью «на бровях». Плюхнулись спать. Под утро Пашу стало мутить. Вставать было уже поздно, а блевать в проход между кроватями ему не хотелось, поскольку потом убирать придется. Да и заметно, если офицеры на подъем придут. Понятно, что курсант не компотом в столовой отравился.

Поискав глазами, куда бы деть содержимое своего желудка, Паша не нашел ничего более подходящего, нежели кровать своего друга. Приподняв край одеяла, под которым храпел Купа, он от души «метнул туда харчи». Отерев руку и рот о его же простыню, он спокойно повернулся и продолжил почивать. Через некоторое время Купа проснулся в «мокром неудобстве». Не могу сказать, что точно у него пронеслось в мозгу, но то, что он однозначно решил, что это его собственное деяние, могу утверждать. Быстро подскочив, он собрал простыню, одеяло и побежал в умывальник все это застирывать. К подъему он вернулся, предварительно развесив простыни на чердаке.

Весьма довольный своей проворностью он поделился с другом случившимся казусом. Паша искренне посочувствовал. И все бы так и осталось, если бы не наш замкомвзвода, Андрюха Румянков, который видел Пашу во время диверсии. Уж не знаю, какого хрена ему не спалось. Он и сдал с чистой душой Купе его корешка. Паша скрывался от разъяренного Купы почти до обеда. Но к обеду они уже снова спокойно общались. Во взводе четко действовало правило: «В кругу друзей е. алом не щелкают».

Советский воин бережет Родной страны покой и славу. Он на посту, и наш народ Гордится Армией по праву.

Наш первый взвод всегда отличался очень невысокой дисциплиной. На первом курсе одной из основных статей нарушений были нарушения Устава гарнизонной и караульной службы.

Помню, как в одном из наших первых караулов я стоял помощником начальника караула, а начкаром был Ванька Гриб с четвертого курса. И вошло ему в голову сходить, как того Устав требует, посты проверить. А поскольку я был одновременно и разводящим первого и второго постов, он взял меня с собой. Вышли на улицу и сразу к складам, где должен нести службу часовой второго поста курсант Александр К., уже известный вам по кличке Купа. Обошли всю территорию. Нет часового. Решили пойти в обратную сторону, предположив, что часовой движется с нами в одном направлении и с одинаковой скоростью, поэтому мы его догнать не можем, а за учебными корпусами не видим. Сделали круг. Нет часового.

Немало озадачившись этим событием, Ванька решил проверить первый пост — Боевое Знамя училища. Туда, кого попало, не ставят. Только лучших из лучших. Там службу должен был нести курсант Павел К. - отличник учебы и образец воинской дисциплины. Поднимаемся по лестнице. Ванька мне показывает, чтобы я не шумел, предполагая застукать часового за неположенными действиями. А у знамени все неположено. Одно только и разрешается, стоять, «как статуй лябастерный», ну и иногда честь прохожим отдавать. Но я-то, чтобы упредить товарищей, то слепком с печатями о фонарь громыхну, то ключи на кафельный пол уроню. Ну, думаю, упредил.

Подходим по коридору к знаменному залу, и тут я вижу, что Ванька столбенеет, словно Медузу Горгону увидел. Высовываю нос аккуратно из-за угла, мало ли что он там узрел. А у знамени — никого.

Зато справа, под батареей, завернувшись в необъятный караульный тулуп, дрыхнут, мерно посапывая, «Мальчики из школы СС», часовые первого и второго поста, Паша и Купа.

Третий пост караула училища считался самым лучшим из всех постов. Во-первых, он был дальше всех, поэтому проверять его ходили реже. Посмотрит дежурный с бугра на часового внизу и удовлетворенный вернётся в дежурку. Уж больно лениво тащиться вниз, а потом подниматься по лестнице обратно.

Под охраной и обороной часового третьего поста находился учебный корпус кафедры эксплуатации, склады ПДИ и автопарк. Дальше располагался спортгородок. А мимо поста проходила дорога, за которой рос кустарник и какие-то деревья. Чуть дальше протекала речка Трубеж. Дорога эта спускалась вниз от «Сучьего парка». Этот парк назван в народе был так не из-за сучков и веток, а из-за того, что там тусовались девушки «нетяжелого поведения». По дороге они иногда дефилировали в надежде на «случайное знакомство». Все было очень удобно.

Слева — спортивный городок десантного училища, где копят здоровье половозрелые и породистые «жеребцы». А справа от дороги — «райские кущи», где под каждым под кустом был готов… Нет, лучше так: «Где каждый кустик ночевать пустит». Во всяком случае, углубившись в эти «кущи», нужно было смотреть в оба, чтобы не наступить на чью-то голую задницу, взопревшую от возвратно-поступательных движений. Понятно, что часовой подвергался неслабому искусу. И не каждый мог превозмочь себя.

В конце лета первого курса наш взвод заступил в караул. Я был разводящим третьего поста. Во вторую смену заступил Купа. Спустя два часа, как и положено, пошли мы с Анд рюхой Тарасовым его менять. Обычно часовой к этому времени подходит к границе поста, ближе к лестнице, чтобы побыстрее смениться. В этот раз часового пришлось искать. Минут через десять поисков он обнаружился. Купа выскочил из-за угла, застегивая штаны и поправляя ремень: «Козле-вич, валите обратно в караулку. Я еще на одну смену останусь».

— «Купец», ты что, заболел? С чего это у тебя такое рвение? — поинтересовался я.

— Да какое рвение, бабу я снял. В вагончике она. Уже трахать начал, да вы приперлись, — посетовал Саня и, махнув рукой, поспешно удалился в вагончик. Собственно и не вагончик это был. Так… — остов старого автобуса, в котором иногда прятался от дождя наряд по парку.

Хмыкнув, мы пошли в караулку. Но на подходе к ней я увидел дежурного по училищу, который бодро приближался к караульному помещению. Зная, что далеко не все ходят проверять третий пост, я спокойно прошел в караулку. Но, к нашему огорчению, этот дежурный сразу собрался проверять третий пост, именно третий пост и никакой больше.

Выхода не было. Дернув Андрюху, я сказал, что с данной секунды его имя — «Быстроногий олень». И дабы оправдать его, он должен лететь стрелой на третий пост и, упредив дежурного, сменить нашего полового гиганта. Тарасу повторять не пришлось. Он стрелой пролетел мимо гостиницы и, рискуя свернуть себе шею, стал спускаться «тропою Хо Ши Мина». Была такая тропка на очень крутом склоне, из-за этой крутизны и самовольщики ею пользовались не часто. Уже подбегая к месту половых утех нерадивого стража Отчизны, Тарас заорал, задыхаясь: «Купа! Атас! Дежурный!».

Когда мы с дежурным спускались по лестнице, я уже наблюдал фигуру часового, прохаживающегося вдоль склада ПДИ. Только был это не Тарас. На границе поста нас бодро остановил окриком часовой: «Стой! Кто идет?»… Купа представился как «курсант Тарасов». Оказывается, он отправил Андрюху назад. По вводным, поступавшим от дежурного, Саня действовал четко. Отражал «нападения на пост», «тушил пожар», без запинки докладывал обязанности и отвечал на вопросы проверяющего. Дежурный остался доволен. Когда мы вернулись, он сделал запись об образцовом несении службы курсантом Тарасовым.

Сам Тарас в это время спокойно дрых в караульном помещении. Купа же отстоял без смены четыре часа. Но самое обидное было в том, что девке этой надоел так часто прерывающийся половой акт, и пока Купа зарабатывал Тарасу благодарность, она ушла домой. Поэтому остаток смены Купа нес с хреном наперевес.

Встречи со слушателями школы МВД для курсантов десантного училища обычно заканчивались весьма плачевно. Не в том смысле, что десантники были биты. Как раз наоборот.

В1976 году в Рязани была большая драка. Дрались курсанты второго курса десантного училища со слушателями школы МВД. Нет, не так. Две роты курсан-тов-десантников нещадно месили всю школу МВД, гоняя ее слушателей по всему центру Рязани. Дело было шумное. После этого десантников и эмвэдэшников построили на плацу десантного училища и мирили. И даже заставляли дружить.

На начальном этапе у участников замирения это особого энтузиазма не вызвало. Но позднее встречи со слушателями школы МВД для курсантов десантного училища обычно заканчивались весьма плачевно. Из-за того, что эмвэдэшники жутко спаивали десантников, считавших себя круче всех во всех отношениях. Отчасти это было действительно так. Но до «солдат правопорядка», в плане употребления внутрь горячительных напитков, лихим «голубым беретам» было далеко.

Как-то раз в воскресенье мы с нашим ротным каптером Кузей отправились в самовольную отлучку испить пивка на улице Рабочих. Это было замечательное место, находившееся в такой глухомани города Рязань, что туда ни один патруль никогда не заруливал. Не было в маршрутах патрулей комендатуры этого благословенного места. Именно здесь и паслись курсанты нашей роты. Тетя Валя, торговавшая пивом, узнавала нас, несмотря на традиционную спортивную форму одежды, и отпускала без очереди. На роптание местных алкашей она отвечала раздраженным окриком: «Заткнитесь! Смотрите, как ребята пьют! Не то что вы, возьмете кружку и сосете ее полдня». После этого она передавала нам в окно специально для нас заготовленное эмалированное ведро с пивом и необходимое количество кружек.

Как же после этого не считать себя круче, чем яйца, сваренные вкрутую?

Отметившись у тети Вали и выдув кружек по 8–9 каждый, мы расслабленно брели в альма-матер, но тут повстречались Они. Увидев нас, Они сразу радостно замахали руками и увлекли нас в кусты, где уже «был готов и стол и дом». На наше пиво легла не то перцовка, не то зубровка. Скорее это была последняя, поскольку утром у меня было такое чувство, что на голове начали расти рога, пробиваясь сквозь толщу лобовой кости. Но до утра было еще далеко. Покинув радушных будущих начальников исправительно-трудовых учреждений, мы с Кузей тяжело, но неуклонно приближались к родному училищу. Оставался последний рубеж — забор высотой три метра, который венчали заточенные металлические штыри, сантиметров тридцать длиной.

А между тем Кузя все дальше и дальше уезжал от меня в «Страну дураков», и мне все сложнее было докричаться до него. Забор он воспринял с идиотской улыбкой и наотрез отказался его штурмовать. Понятно, что просто перебросить его через забор моего здоровья было недостаточно. Предприняв несколько неудачных попыток затащить его на стоявшее рядом с забором дерево, я понял, что мне нужна помощь, тем более что силы стали покидать нашего хранителя ротного имущества, и он стал складываться кучей ветоши. Но и совместными усилиями затащить Кузю на забор мне и проходившим мимо курсантам нашего училища не удалось. Они были в увольнении и скоро оставили нас, спеша по своим делам.

Кое-как, с грехом пополам, я втащил Кузино тело на забор и заставил взяться руками за штыри. Кузя стоял с закрытыми глазами и радостно улыбался. Я уже подумал, что мне наконец удалось это, но, когда я перемахнул через забор и встал напротив Кузьмича с другой стороны забора, он расплылся в идиотской улыбке и отпустил руки, пропав из моего поля зрения. Перемахнув через забор, я увидел совсем не то, что ожидал. Вместо скрюченного трупа на земле лежал живой и довольный Кузя, раскинув руки и радостно глядя в голубое рязанское небо.

Пришлось все начать сызнова. В конце концов я перетащил его. Кузя стоял на выступе забора высотой около полутора метров, лицом ко мне и раскинув руки, как распятый на заборе, держался за штыри. Стоя на земле, я приготовился его ловить. Ожидая, что он все же будет прыгать, я хотел только подстраховать его. Но Кузя снова загадочно улыбнулся чему-то своему и, отпустив руки, рухнул кулем. После этого он наконец пришел в себя, заорав от боли: «О-о! Блин! Нога! О-о-о!». Я перепугался, решив, что он сломал ногу, и начал экстренно ее осматривать. Для начала я ощупал ее, проверяя, нет ли явного перелома. Поняв, что явного перелома нет, поскольку кости не торчали, и нога имела свою обычную конфигурацию, я решил, что это вывих или сильный ушиб.

Вывих вправлять на улице было неудобно, и я, взвалив на горб незадачливого «орла-десантника», потащил его в казарму, благо была она от нас в нескольких метрах. Раньше в этом здании была духовная семинария, и третий этаж, где находилось расположение нашей роты, по высоте равнялся шестому. Обливаясь потом, я преодолел с Кузьмичем на спине лестничные марши и, стоя в дверях, спросил у дневального: «Кто в роте?» — имея в виду офицеров. Услышав, что нет никого, я радостно поволок несчастного в казарму и уложил на кровать.

Здесь я стащил с него спортивные штаны и внимательнейшим образом осмотрел сустав, пытаясь понять, что же повреждено. Аккуратно ощупал колено, постоянно спрашивая, где больно.

— Здесь? — в ответ Кузя невнятно мычал и мотал головой, что должно было означать «нет».

— Здесь? — и история повторялась.

Закончив с коленом, я ощупал кости ниже колена и добрался до голеностопа. И снова на мои вопросы Кузя отвечал отрицательно. Так прошло минут двадцать. Я, по сути, прощупал всю ногу и не один раз, но никак не мог найти повреждение.

Когда мое терпение лопнуло, и, встряхнув Кузьмича за грудки, я спросил не голосом семейного врача, но санитара в буйном отделении: «Где у больного болит?». Кузя расплылся в улыбке и заговорщически сообщил: «На другой ноге!».

Наша учеба в училище уже подходила к концу. Как назло, летом нас вместе с десантниками выперли в лагеря. Обычно мы оставались в Рязани и несли службу. Это было классное время. В училище начальства оставался самый минимум, и наши офицеры этим тоже пользовались. А уж как мы отрывались, и вспоминать не стоит, чтобы не травить душу. Но Купа почуял свободу раньше времени и «влетел», посещая внеурочно отчий дом на Украине. После этого кислород перекрыли всем сразу, отправив в лагеря кормить селецких комаров. На Купу поначалу обиделись, но потом решили, что с кем не бывает.

Заканчивался июль, когда у моего друга из первой роты, Сани Солнышкина, должен был случиться день рождения. Саня к этому событию готовился обстоятельно. В Шехмино — ближайшей от лагеря деревне, где был магазин, купил целый ящик водки.

Отмечать решили на «складе боеприпасов» — был такой объект в инженерном городке, имитирующий означенный склад в натуральную величину. За обва-ловкой и между «хранилищами» можно было спрятать от досужего офицерского ока человек пятьдесят. Гостей было вдвое меньше.

Как обычно, разминаться начали, не дожидаясь готовности горячей закуски. Поэтому, когда подоспела картошечка с тушняком и грибами, народ уже частично находился «в образе». Когда же пришел Виталик, стоявший перед этим в наряде и только к семи вечера сменившийся, в закромах праздника не осталось и водки. Чувствуя вину перед обделенным гостем, «Светило» сказал: «Надо где-то срочно добыть водки. Это просто не по-товарищески. Виталик даже пяти капель не выпил!».

Сказано — сделано. Долго не раздумывая, решили мы бежать в Константиново, на родину Сергея Есенина. Село большое, туристы там частенько бывают. Или водку, или, на худой конец, самогон мы добудем. Одна проблема — между нами и Константиновым четыре километра по суше и около километра по воде. Константиново стоит на берегу Оки. Но разве это преграда для настоящих десантников?

Услышав, что мы собираемся за водкой, за нами увязался «младший брат» — Валера Люлюшин.

— Я тоже десантник, — кричал он. — Я спортсмен!

Ну, спортсмен, так спортсмен. И мы побежали. Поначалу, в состоянии алкогольной эйфории, это было легко. Но пьяная кровь в результате усиленной циркуляции вскоре резко подбросила кривую графика опьянения. Если бы мы не совершали резких движений, то все прошло бы более плавно. Сейчас же водка с ухмылкой ночного бандита заехала нам кувалдой по разудалым головам. Первому «захорошело» Валере, затем его стремительно догнал я. Саня, как самый большой, держался лучше. Устав от пробежки, мы пошли быстрым шагом. Пытаясь по полю срезать крюк, уперлись в какую-то канаву. Сил обходить уже не было, и я гордо сказал: «Я разведчик! Мы такие канавы вброд переходим». Что и было выполнено. Постояв на берегу, Люлю вдруг тоже осознал свое скрытое разведпредназначение и, буркнув, что он тоже разведчик, двинул за мной. Если бы не Саня, мы бы форсировали водную преграду не поперек, а вдоль. Выбрались на берег, вылили воду из сапог и потрусили к Оке. На берегу Валерке совсем стало «здорово», и он «отъехал в Страну дураков». Мы с Сашкой быстро разделись, спрятали целлофановый пакет с деньгами в плавки и собрались плыть, когда те же действия начал совершать Люлюшин, крича, что мы без него утонем. Потом он хватал нас и уговаривал вообще остаться. «А как же Виталик? — резонно спросил Саня. — Он что же, так и не выпьет за мой день рождения?» Люлю кричал, что в лагере у него «море водки» и он ее отдаст Виталику. Пьяный, пьяный, но, видимо, одна трезвая мысль у него в голове сидела. Это мысль об опасности нашего предприятия. У нас же таких мыслей не было в помине. Слегка двинув Валере в ухо, несильно, только так, чтобы он успокоился и расстелился на земле, мы привалили его нашими сапогами. Смешно, но он был настолько пьян, что не мог из-под них выбраться.

Вода была теплой. Мы плыли по черной воде к светящемуся огоньками противоположному берегу. Над головами светилось звездное летнее небо. Промежуточным пунктом была самоходная баржа, стоявшая на якоре у левого берега.

Подплыли, обошли вокруг. Нашли место, где зацепиться, и, подтянувшись, постепенно по якорной цепи выбрались на борт. Баржа была с углем, но в темноте мы сразу это не поняли. Как положено, при захвате судна, двинулись, один по правому, а другой по левому борту, и так вышли к рубке. Одновременно рванули двери и ворвались внутрь. Оставшийся на вахте матрос чуть не умер от неожиданного появления среди ночи двух полуголых парней, перемазанных углем.

— Мужик! Водка есть? — рявкнул Солнышкин.

В ответ мужик только судорожно тряс головой, что, видимо, должно было означать отсутствие водки.

— А лодка? — спросил я.

Тут до вахтенного наконец дошло, что убивать его никто не собирается, и он радостно и возбужденно заорал: «Да какая водка? Какая лодка? Сидел бы я тут, если бы лодка была? Наши все на берег сошли, а я дежурю. Нету водки, нету! Я бы сам! Я бы!..» — далее он запнулся и, уже трясясь всем телом, издавал только что-то вроде: «Гы-гы-гы!».

Солнышкин молча взял руку вахтенного и посмотрел на его часы. Они показывали примерно десять вечера.

— Понятно, — протянул Солнышкин. — Ну что делать будем?

— Ты знаешь, Саня, — ответил я, уже почти очухавшись от опьянения, — базара нет, до Константиново мы доплывем. И даже, может быть, и водку там найдем, но вот как мы поплывем обратно? Я с пузырем в руках километр никогда не плавал. Боюсь, не осилю. Бросить я ее, родимую, не брошу. Так ведь и потону… Как Чапай.

«Светило», он на то и «Светило», что воспринял мои доводы как убедительные. Прыгнули в воду. На борту стоял вахтенный и истово крестился. Когда доплыли, Люлю все еще мерно посапывал под нашими сапогами, так и не сумев преодолеть их вес и силу земного притяжения.

Однако, когда мы начали одеваться, он очнулся и глухо заворчал, как сторожевой пес. Он явно нас не узнавал. Видимо, приняв нас за воров, он кинулся в бой. Попытка убедить его, что мы — это мы, была безуспешной. Валера кричал, что Солнышкин — его лучший друг с детства, а Козлевича он тоже хорошо знает. При этом он размахивал руками и ногами и норовил заехать кому-нибудь из нас в «нюх». Одним словом, пришлось сменить убеждение на принуждение. Отвесив ему пару «отцовских звиздаплечин», удалось вернуть его в сознание.

Поддерживая «младшего брата», как раненого бойца, мы вышли на дорогу и неожиданно для себя натолкнулись на бойца, который возвращался в лагерь. Оку он перешел по плотине в нескольких километрах ниже по течению. О ней мы знали, но нам было «влом» тащиться до нее. Молодой солдатик поведал нам, что к нему приезжали родители, и вот теперь он спешит в казарму. Как положено в таких случаях, он тащил здоровую сумку всякой снеди и какой-то пакет. Посетовав на свою усталость, мы перепоручили его заботам курсанта Люлюшина, а сами взяли его ношу. Через какое-то время Солнышкин толкнул меня: «Козлевич, тут водка!». Пошарив еще по закромам родительской сумки, он сообщил: «И колбаса!».

Далее мы совершили бесчестный поступок, но во имя выполнения поставленной задачи, во имя Виталика, по нашему мнению, страдавшего без водки, невыпитой за здоровье Саши Солнышкина. И водка, и колбаса перекочевали в сапоги, которые я нес в руках.

Ближе к лагерю к Валере вернулась способность к самостоятельному передвижению, и Солнышкин вернул сумки солдату. Уже у штаба учебного центра мы решили расстаться и начали приводить себя в порядок. Когда Саня застегнул пуговицы кителя, Валера схватил пузырь самогона и решил ему помочь. Он сунул бутылку за пазуху имениннику, еще не застегнувшему ремень. Бутылка беспрепятственно пролетела за пазухой и с глухим звоном ударилась об асфальт. Вечерний воздух наполнился резким самогонным запахом. Я молча зажег спичку и поднес к растекающейся луже. Самогон горел синеватым пламенем.

— Хороша была самогонка, — вздохнул именинник.

Ругать и бить «разведчика и спортсмена» было бесполезно, да к тому же он все свое уже получил заранее.

Утром Виталик поведал мне, как среди ночи его разбудил Солнышкин и кормил колбасой, рассказывая наши приключения. И извинялся, что выпить Виталику так и не донесли. Виталику ничего не оставалось, как клятвенно заверить именинника в том, что «не очень-то и хотелось». Значительно больше в этот момент хотелось спать.

На третьем курсе в летнем отпуске с Бобом Сусловым полетели мы в Липецк, где, по нашему разумению, должен был жениться Кеша Кутеев. Кеша по кличке Кот был изгнан из нашего взвода на втором курсе за драку, отслужил срочную и вернулся в родной Липецк. Как потом выяснилось, женился не Кеша, а его друг. Кеша был свидетелем на свадьбе.

«Дали дрозда» мы очень знатно. В первый день потерял сознание Боб, а во второй — я. Все по-честному. Что творили, повествовать не стану. Только утром в понедельник мне было очень, очень нехорошо. Похмелье физическое усугублялось похмельем морального свойства. Прибыли в аэропорт Липецка. Боб усадил меня в буфет, купил бутылку пива, которую я тщетно пытался в себя затолкать. Не шло.

Сам он ушел обаять телку на регистрации, чтоб нам вылететь пораньше. Билеты у нас были только на вечерний рейс. Жалея меня, он старался доставить мое тело в столицу как можно быстрее. Чтобы вконец ее разжалобить, он продемонстрировал мое зомбиподоб-ное тело в буфете. Покачав головой, она усомнилась, пропустят ли меня в самолет. Ее сомнения окончательно рассеялись, когда он купил девахе «шампуси-ка» и шоколадку. Вскоре на регистрации она нагло завернула семейную пару, у которой ребенок не был вписан туда, куда надо. Вместо них вылетели мы.

В самолете нам достались места в хвосте Як-40. Там обитала стюардесса. Там же был туалет. Боб, увидев смазливую девицу, мигом «умелся» в хвост, где всячески охмурял совсем молоденькую девчушку, что-то нагло завирая про нашу крутость. Про то, что такие, как мы, освобождают воздушные суда от террористов и еще какую-то чушь. Мне же было совсем не до этого.

Когда она проносила мимо воду, я сгреб по л под носа стаканчиков. Второй поднос постигла та же участь. Чтобы донести напитки жаждущим пассажирам, сидящим в носовом отсеке, она просто отдала мне бутылку с водой. На начальном этапе я был ей премного благодарен. Но когда мой желудок наполнился, а самолет начал то проваливаться в воздушные ямы, то, наоборот, резко выбираться из них, коварные напитки, не успевая за маневрами самолета, то опускались на самое дно желудка, то подкатывали к горлу.

— Что-то вашему другу нехорошо, — сообщила Бобу девушка, проходя мимо меня. — Он что, самолет плохо переносит?

— Да мы же орлы-десантники. Мы и не такие перегрузки выдерживали, — дальше он начал заплетать девичий мозг косицами, привирая, «что к носу ближе».

И вот в самый кульминационный момент, когда, по словам Борьки, девица готова была отдаться прямо на чемоданах и прочем багаже, в проеме двери появился я.

— Вам плохо? — участливо спросила стюардесса.

Я, понимая, что совсем не вовремя, попытался улыбнуться. Но рвотные массы, уже скопившиеся во рту, брызнули через щелку в губах, образованную улыбкой. Мгновенно заткнув «пробоину» пальцем, я рванул дверь туалета на себя и издал рык, сопровождаемый фонтаном в тридцать три струи, не считая мелких брызг.

Ясно, что после такого моего выступления шансы Суслова соблазнить стюардессу вернулись в исходное положение.

Свадьба! И воображение рисует счастливую невесту в белом платье, излучающую счастье, которым она щедро делится с гостями. Это понятие из разряда воздушных. Но только в сознании того, кто на свадьбе ни разу не был. Тот же, кто хоть раз поприсутствовал во время этой безудержной пьянки на халяву, тот рисует себе картины более приземленные, с мордобоем и упившимися гостями. И это с участием обычных штатских лиц, которым никто не запрещает употреблять горячительные напитки хоть каждый день.

А теперь прикиньте, как протекает свадьба у курсантов военных училищ, чья свобода сильно ограничена и употребление спиртных напитков внутрь дисциплинарно наказуемо.

Водку здесь не пьют и не употребляют, а начинают жрать, как только появляется такая возможность. После этого крышу сносит, и участники этого действа начинают творить чудеса.

Женился Леха П. по кличке Рашпиль. Два «тощих гада», Геша и Юрик, которым на двоих бутылка водки — просто смертельная доза, ужрались раньше всех. Геник, быстро срубившись, был уложен временно на брачное ложе с какой-то тоже не в меру упившейся гостьей. Спустя какое-то время они буквально нашли друг друга, и предались там плотским утехам, видимо, решив на себе опробовать надежность и удобства приготовленного сексодрома. К тому времени гости уже пришли в нужную кондицию и пустились в пляс. Места в совковой квартире было мало, и поэтому решили пока использовать под «дансинг-холл» супружескую спальню. Какова же была «радость» гостей и новобрачных, когда, включив свет, они увидели мелькающую в возвратно-поступательном движении тощую Гешкину задницу.

Но самое замечательное, что факт разоблачения не смутил любовников. Через какое-то время они поднялись, привели в порядок свою одежду и… присоединились к танцующим.

Конечно, и остальные были хороши. Лестница от третьего этажа до первого была заблевана сантиметровым слоем. Поэтому, когда Геник, проникшийся к своей новой возлюбленной нежными чувствами, решил вывести ее на свежий воздух, он сделал это нетривиально. Взяв подругу на руки, он решил сойти с ней во двор и ступил буквально на скользкий путь. Ноги ушли вперед и вверх. Герой-любовник шлепнулся задом в склизкую жижу и умчался вниз по ступенькам, разбрызгивая в стороны рвотные массы.

Очевидцы в последующем наблюдали такую картину. Согнувшись пополам, его подруга активно метала харч в лунном свете. А ее кавалер, держась за березу рукой, жалобно орал в темное рязанское небо: «Кто ты?». И сам тут же гордо отвечал: «Я великий Орфей!». А в это время его Муза выдавала такие звуки, которые реальному Орфею и не снились. Периодически утробные звуки прерывались. Геша целовал свою Эвридику взасос…

На другой свадьбе отличился наш товарищ по кличке Старый. Все развивалось по тому же сценарию, но данная хрущоба не была столь вместительна. Или, может быть, родители невесты более строго берегли брачное ложе молодых.

Так или иначе, но нашему другу совершенно негде было удовлетворить свою похоть совместно с только что приглянувшейся подружкой.

Но подружка оказалась «девкой не промах». Она, видимо, знала здесь все ходы и выходы и увлекла нашего героя-любовника в полуподвальное помещение подъезда, где располагался «Красный уголок».

Почему он не запирался на ключ, никто не знает, а может, подруга знала потаенное место, где прятали ключ? Память моя уже не может восстановить таких нюансов, да и не в них дело. Дело в том, что в скорости наши сладострастники принялись вовсю раскачивать казенную мебель, а именно стол, где расположились «Блудница Вавилонская», задрав ноги к облезлому потолку. И это под «святыми образами» членов Политбюро. Наверное, осуждение их было столь велико, что в кульминационной ситуации ножки стола сложились, и тишину разорвал душераздирающий вопль Старого. В процессе падения стола детородный орган выскочил из девичьего лона и… ну, нужно же было ему куда-то деться, и он угодил… под крышку падающего стола, на котором возлежала пассия.

Свершилась вторая часть поговорки, характеризующей бурный половой акт: «Или п…зда вдребезги, или х…й пополам». Кровищи было столько, что, когда в казарме Старый вывесил на батарею свои окровавленные подштанники, проверяющий из Учебного отдела училища резонно поинтересовался:

— Это кому тут у вас целку сломали?

Если бы он видел походку Старого, то, наверное, не спрашивал бы.

Девятая рота десантного училища отличалась от остальных тем, что каждый взвод ее был курсом. Но никаких «неуставных взаимоотношений» в роте не было. Помню, с прибытием в роту после курса молодого бойца нас собрал старшина роты Володя Титов, учившийся тогда на четвертом курсе. Он быстро и понятно разъяснил ситуацию: «Ребята, старший курс бояться не нужно. Его надо просто уважать. Понятно, что пока вы учитесь на первом курсе, за вашим взводом будет закреплен туалет, умывальник и курилка — самые грязные объекты роты, которые вы обязаны будете убирать каждую субботу во время парково-хозяйственного дня. Но на втором курсе за вами будут закреплены другие помещения, а ваши традиционно отойдут первому курсу. Таким образом, каждый убирает свою долю дерьма в свое время. Согласитесь, что было бы неверно, если бы завтрашний офицер — курсант четвертого курса мыл туалет».

С этой логикой трудно было спорить, да никто и не пытался.

По субботам каждый взвод убирал свои объекты, и даже четвертый курс наводил порядок в классе тактики. Мы же, разделив территорию, умывальник, курилку и туалет между четырьмя отделениями, по очереди приводили их в порядок. Порядок принимал старшина лично у каждого отделения. Но никто и никогда не сдал ему объект с первого раза. Тит, а все его так и звали, за глаза, конечно, приходил, например, в вылизанный до блеска туалет и придирчиво осматривал буквально все. После этого он обязательно находил изъян, пусть это было даже малюсенькое пятнышко на панели туалетной кабинки. Выявив его, Володя указывал на него командиру отделения и с укоризной в голосе говорил: «Кака!». Если с ним пытались спорить, а такое бывало на начальном этапе, он соскребал это пятнышко ногтем и, поднеся под нос сержанту-спорщику, снова говорил: «Кака!». Это могло означать только одно — перемыть!

Сержант бодрил свое отделение и спустя некоторое время, после повторного наведения порядка, бежал докладывать. Но дотошный Тит находил новый изъян и снова звучало его невозмутимое: «Кака!». И все повторялось вновь. Курсанты, готовившиеся пойти в увольнение, психовали и скребли писсуары до блеска, поминая недобрым словом старшину, который, по обыкновению, у первого курса принимал объект перед самым построением увольняемых.

Но скоро мы просекли эту тенденцию и разработали контрмеры. Наведя порядок на объекте в общем, мы специально клали на видное место «бычок», куда-нибудь в угол бросали сгоревшую спичку, но так, чтобы она не сразу бросалась в глаза, и еще где-то, в укромном месте, бросали какую-нибудь бумажку или нитку. Тит почти сразу натыкался на «бычок» и возмущенно кричал свое: «Кака!». «Бычок» при нем же убирали и говорили, что теперь порядок. Но Тит снова находил спичку и бумажку. Возмущался нашей нерадивостью и уходил. Перекурив какое-то время, мы снова клали какой-то мусор, но уже в другие места. Все повторялось в деталях. Только возмущение старшины удваивалось. Посидев в курилке еще какое-то время, но ближе к построению, командир отделения снова уходил за старшиной.

Тит возвращался готовый к бою, но в этот раз все крупные недостатки удалялись, на объекте наводился вполне приемлемый порядок. Тит дотошно засовывал нос в различные потаенные уголки туалета или умывальника, но там было девственно чисто.

«Ну вот, — облегченно вздыхал он, — ведь можете, когда захотите!». И принимал объект.

Мы не менее облегченно вздыхали и шли на построение, сэкономив при этом кучу сил и нервов.

Казарма девятой роты находилась в старом корпусе на третьем этаже. Восстановленное своими силами помещение было довольно просторным. В казарме у нас даже были свои спортзал, бильярдная, актовый зал и класс тактики. Одна проблема — сантехнические коммуникации были старые, и поэтому канализация периодически засорялась. Утром в умывальнике, когда засорялся слив, стояла лужа. Курсанты шлепали по ней в сапогах, торопливо умываясь, и спешили на утренний осмотр. В это время заниматься сливом было бесполезно, но, когда рота уходила на завтрак, за работу принимались дневальные.

Кто хоть раз занимался чисткой канализации, может представить, насколько это трудное, грязное и малопривлекательное занятие. Боб Суслов, заступивший вчера в наряд по роте, в соответствии с давно устоявшимся распределением объектов, как первокурсник, отвечал за туалет, умывальник и курилку.

Оставшись один перед этим морем разливанным, он мучительно соображал, как бы так ликвидировать засор и при этом не копаться руками в этой грязной луже. На улице рота дружно ударила сапогами о плац, и запевалы затянули: «Ой при лужку, при лужке…».

Делать было нечего, нужно было срочно приступать к осушению этого болота. Боб вздохнул и снял китель. Он уже было взял в руки ржавый кусок проволоки, но тут ему на глаза попался большой лист фанеры. Его то ли припасли для каких-то ремонтно-оформительских работ, то ли он остался после недавнего оформления новых стендов в ленинской комнате. Спецназ, он на то и спецназ, чтобы думать неординарно. Боб мигом сообразил, как это может ему пригодиться.

Вскоре лист плавал в луже, прямо над сливным отверстием. Боб встал на него ногами. Лист утонул. Боб резко подпрыгнул и что есть силы ударил ногами в тут же всплывший лист при приземлении. Мириады брызг оросили стены и потолок, но Суслова это не смутило. Взявшись руками за край умывальника, чтобы не упасть, Боб прыгнул еще и еще. Логика его действий была проста. Лист фанеры выполнял роль гигантского вантуза. Когда на него опускалось семьдесят с лишним килограммов тренированного Борькиного тела, получался мощный гидравлический удар, который должен был протолкнуть засор и ликвидировать лужу.

Расчеты Суслова оправдались. После очередного прыжка вода стремительно ушла в слив. Боб довольный собой и своей находчивостью быстренько смыл из шланга оставшиеся подтеки грязи, влажной тряпкой вытер пол и занялся кранами в умывальнике, которые, по словам старшины, должны были сиять, «как котовы яйца». Но вскоре его занятие было прервано. Появился дежурный по роте батальона обеспечения учебного процесса, который жил под девятой ротой. С собой он привел мокрого и грязного дневального своего наряда.

— Вы что тут, совсем ох…ели? — без обиняков спросил сержант.

— А в чем, собственно, дело, — поинтересовался курсант, стоявший дежурным.

И дежурный с дневальным поведали в чем. В то же самое время, когда Боб упражнялся в практическом применении школьного курса физики, на втором этаже в умывальнике убирался дневальный БОУПа. Когда Боб впервые подпрыгнул, дневальный с интересом посмотрел наверх: «Что-то там опять эта 9-я рота придумала». Тут же послышался второй удар, и труба слива, соединяющаяся со стояком как раз на потолке умывальника БОУПа, содрогнулась.

Боб наверху продолжал прыгать, а дневальный, как зачарованный, смотрел, как содрогается толстая чугунная труба. Но любопытство его вскоре было наказано. После очередного прыжка труба раскололась и мимо дневального со свистом пролетел кусок мусора, являвшийся причиной засора. Мощно врезавшись в стену, он сполз на пол, оставляя на белом кафеле стены грязный зловонный след. Любопытного же дневального с ног до головы обдало скопившейся в нашем умывальнике водой.

Мишка Вороницкий, учившийся в четвертом взводе девятой роты, был внуком самой настоящей деревенской ворожеи, или знахарки, по-другому. Что бабка его покойная творить умела, я даже не представляю. Но то, что Мишка самостоятельно заговаривал кровь, идущую из раны, это я лично наблюдал. Потрясающе, что кровь, первоначально лившаяся струей, по мере того как Ворон бубнил что-то себе под нос, сначала перестала течь, а после и вовсе свернулась.

— Ворон, что это такое ты бормотал? — спросил я.

— Да так, ерунду всякую. Что-то типа: «Икота икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого».

Удовлетворившись ответом, я больше не приставал. При этом всеми этими навыками Мишка овладел, что называется, факультативно, посещая бабулю изредка, в курсантские отпуска.

Научила она его и разными травами пользоваться. Знал он кучу всяких рецептов народной медицины. И вот однажды четвертый взвод вместе со всей ротой прибыл из зимнего отпуска. Ясное дело, многие из дому навезли всякой домашней снеди. Дабы избежать возможных отравлений продуктами, хранящимися в обычных солдатских тумбочках, ротный приказал «все, что привезли, допить и доесть», пригрозив выбросить на утро все найденные во время «шмона» скоропортящиеся продукты.

Ворон дружил с Гришкой Бородиным, который проживал в Свердловске. Мама ему, дабы сынок в дороге не отощал, натолкала целую сумку еды, которой бы хватило для прокорма взвода голодных десантников. Дорога действительно дальняя, поскольку ехал Гришка поездом.

По понятным причинам значительная часть дорожного провианта осталась нетронутой.

Ее-то и умяли Гришка с Мишкой. Вот только котлетки, домашние… Видимо, они «устали» больше Гришки от дальней дороги и «слегка загрустили». От жадности и в надежде на то, что в десантном пузе перевариваются даже гвозди, друзья «приговорили» и их после непродолжительных колебаний.

Утром оба проглота, сидя на ротном очке, сразу осознали справедливость блатной поговорки: «Жадность фраера сгубила». Струя била с такой силой, что даже приподнимала над «горшком».

— Брызги шампанского, — констатировал Гриха, глядя в очко.

— В тридцать три струи, не считая мелких брызг, — добавил Ворон.

И на занятиях, и после обеда, и после ужина «двое из ларца» примерно раз в час посещали места общественного пользования и уже даже стали как-то привыкать к интерьеру и запаху.

— Нет, я так больше не могу, — сказал Ворон. — Надо бы народного средства принять. Бабуся рекомендовала. Безотказно действует корень, называемый в народе «медвежьи ушки». Надо истолочь его в порошок и принять на кончике чайной ложки.

Гришка, то ли из-за недоверия к народной медицине, то ли из личной упертости, сказал, что он и сам не дурак и знает не менее радикальное средство. Надо просто пить крепкий чай с ржаной корочкой, и все само пройдет.

Победила народная медицина. Ворон учащенные посещения туалета прекратил сразу. А вот Гриха «летал» туда еще три дня. После этого, качаемый от слабости, он подошел к Ворону и сдался: «Ну ладно, где там твои “медвежьи ушки”?».

Видимо, в обиде за проявленное недоверие Мишка выдал другу порцию, раз в семь-десять превышавшую необходимую. Типа, кушай на здоровье, будешь знать, как народную медицину игнорировать.

Снадобье подействовало мгновенно. Урчание в гри-хином животе прекратилось, и он, счастливый, от души наелся на ужине, больше не боясь резких позывов в туалет. Вечер прошел нормально. Утром тоже было «все путем». Посещать туалет Гришка бросил начисто.

На четвертый день он подошел к Ворону и испуганно зашипел: «Что ты мне дал, знахарь, гребаный?». Ворон в ответ лишь гадко ухмыльнулся, что в переводе означало: «Попомнишь еще народную медицину!». День на шестой, страдая и тужась, Гришка опорожнился. При этом, как он сам говорил, «что-то громоздкое и тяжелое с металлическим стуком ударилось об унитаз».

В десантном училище зимние офицерские шапки воровали со страшной силой. Обычно это делали курсанты старших курсов, у кого шапка имела не вполне свежий вид, а его иметь хотелось.

Первому курсу училища для защиты от этой беды выдавали зимние шапки двух видов. Одну — солдатскую, для повседневной носки. Другую — офицерскую, для особых случаев. «Траки» (так мы называли курсантов общего десантного факультета за получаемое образование инженера по эксплуатации бронетанковой техники) так и ходили в этих солдатских шапках весь первый курс. Лишь со второго курса они переодевались в офицерские.

В девятой роте все одевались одинаково, потому и первокурсники с самого начала носили цигейковые офицерские шапки. Но по неопытности курсанты-первокурсники факультета специальной разведки могли свою шапку сдать в раздевалку клуба, оставить на мгновение без присмотра в столовой, а также совершить другие неразумные поступки, которые неизбежно влекли за собой потерю головного убора. Тут-то и наступала пора первокурсникам девятой роты носить солдатские зимние шапки. Сам факт этого был унизителен. Ведь мы сами в душе презирали первокурсни-ков-десантов за эти колючие и несимпатичные головные уборы. Поэтому те, кто «прощелкал» свою шапку, прилагали фантастические усилия по поиску адекватной замены.

Было это отнюдь нелегко, поскольку первокурсники общего факультета ходили в солдатских шапках, а начиная со второго курса и на общем факультете «лохов» не было. Курсанты четвертого взвода девятой роты, назовем их Иванов, Петров и Сидоров, дабы не бросать тень на уже вполне солидных людей, оказались в описанной ситуации.

Мало того, что им самим до умопомрачения хотелось снова ходить в цигейковых шапках, а не в этом колючем недоразумении, а тут и старшина довольно жестко поставил задачу: «К субботе шапки добыть, дабы своим позорным видом не портить воинский строй роты. В противном случае заступите в наряд по роте вместо увольнения в город. Не хватало еще, чтобы и в городе Рязани наши курсанты ходили как непонятно кто!». После такого недвусмысленного стимулирования наши «герои» начали лихорадочно соображать, где можно разжиться нужными головными уборами. Пробовали спереть у сотоварищей десантного факультета со старших курсов, но чуть все вместе не огребли за это.

Ходили и в библиотеку, в надежде, что кто-нибудь выйдет покурить и шапочку забудет. Ан, нет! Ученые все. Бились, бились, маялись, маялись, а результата-то нет. А суббота — вот она уже, на подходе. И старшина волком смотрит. Не ровен час, в наряд засунет. Оставалось одно — добывать утраченный головной убор на стороне. И придумали. Недалеко от десантного училища находится училище связи. Там-то и решили поживиться. Сначала, как и положено спецназу, провели доразведку и выяснили, когда курсанты из училища в город выходят, но не толпой, а поодиночке. Потом разработали план проведения засады по всем правилам. Один смотрит в щелку ворот и сообщает о приближении объекта — наблюдатель. Один, что поздоровее, у двери на подходе — подгруппа нападения. Ну и один в подгруппе захвата — «самый шустрый индеец — Быстроногий Олень».

Первая засада прошла удачно. Только дверь КПП отворилась, и на пороге появился курсант-связист, Петров ему со всей дури в морду — тресь! Бедолага — с копыт. Сам — в одну сторону, а шапка — в другую. Быстроногий Олень на подхвате. Схватил и деру. За ним наблюдатель. А уж тылы прикрывал громила — Петров. На другой день снова пошли, и снова все успешно. А вот на третьей засаде промашка вышла.

Иванов у ворот отмашку дал. Петров отработанным движением, не глядя, сразил появившийся в дверях объект. Но когда Олень-Сидоров за шапкой нагнулся… О ужас! На снегу лежала полковничья папаха.

Эту курсантскую байку рассказал мне Игорь Когут, выпускник Киевского ВОКУ.

Был у них в училище полковник, назовем его Чер-вонопопенко. Уже давно немолодой и с большими странностями. Типа деревенского дурня. Во всяком случае, о нем ходили по училищу анекдоты. Вот один из них.

В один прекрасный или, скорее, не прекрасный день в училище объявили «Арктику» — запрет всех увольнений. Но вольный курсантский дух стремился в город, и тогда было принято решение на выходе из казармы дежурить офицерам, чтобы контролировать вход-выход.

А в одной из рот решили по поводу дня рождения их товарища не по-детски «зажечь». Но как добыть и пронести в казарму «горючее», тем более что рота располагалась на третьем этаже. Долго совещались и придумали — связать простыни и на них опустить гонца. Тот должен, уже самостоятельно, перелезть через забор и приобрести нужное количество спиртного. После этого пробраться обратно и, подергав за конец простыни, дать знать, что он прибыл. Далее обвязаться простыней и вместе с «пойлом» вознестись в родные пенаты. Так и сделали. Но не учли, что простыня может привлечь «вражеское» внимание. Этим врагом и оказался Червонопопенко.

Дед пораскинул мозгами и догадался, что простыни так просто из окна не свешиваются. Уселся в связанную петлю и дернул конец. Мол, прибыл, тащите. Сверху обрадовались скорому возвращению гонца и принялись рьяно тянуть наверх полковника, не подозревая, кого они тащат. Однако, когда до окна оставалось метра полтора, кто-то выглянул что-то спросить у гонца и обомлел, увидев папаху и полковничьи погоны.

— Стойте, — крикнул он, — гляньте вниз.

Несколько человек по очереди, свесившись из окна, выглянули и вернулись в исходное положение.

— Блин, что делать?

— А что там, — недоумевал один из тех, кто удерживал конец простыни.

— У нас на веревке какой-то «полкан».

— Да ну?

— Вот те и да ну. Хочешь, сам взгляни.

Недоверчивый глянул вниз повнимательнее и признал Червонопопенко:

— Да это же дед!

— Слушайте, что мы маемся. Давайте бросим конец, я уже держать устал, — предложил второй курсант, удерживающий конец простыни.

— Так убьется же.

— Да ну и хрен с ним, мы что, его просили к нам в простынь садиться.

Курсанты, перемигнувшись, уже говорили громче, чтобы висевший за окном полковник их слышал.

— Все, больше не могу, — выкрикнул кто-то, и простыня резко опустилась на полметра.

И тут с улицы донеслось жалобное:

— Сынки, Богом молю, не отпускайте простынь! Я больше не буду. Я об этом никому не скажу. Только опустите на землю.

Само собой, его спустили вниз с условием, что он сразу уйдет и мешать доставке алкоголя не станет. Полковник оказался человеком слова.

Эту историю рассказал мне бывший начальник штаба Крымской бригады Виталий Григорьевич Солоненко. Вот как она прозвучала:

«В пору моей учебы в Киевском ВОКУ там довольно серьезное внимание уделяли спорту. Я и в СВУ был неплохим спортсменом, а здесь уже совершенствовался вовсю. По многим видам я имел довольно хорошие показатели. И бегал, и плавал довольно быстро, подтягивался раз семьдесят. На первом курсе мы бегали стометровку в военной форме одежды со старта лежа. Показать 14,8 секунды — было довольно приличным. За нашими действиями наблюдал преподаватель кафедры физической подготовки и спорта подполковник Сахновский. Лет ему тогда уже было под пятьдесят.

Посмотрев на наши упражнения, он подошел ко мне и сказал, что 14,8 — не показатель. Он прямо сейчас со старта лежа запросто не выбежит из 12 секунд.

Естественно, я не поверил. Сахновский хитро улыбнулся и, достав из своего огромного старого портфеля, с которым он никогда не расставался, секундомер, сказал: «Засекай». Бежал он, прямо надо сказать, так себе. В таком темпе я мог бегать целый день и не потеть. Но на секундомере, когда я засек его на финише, было 11,8 секунды.

Я был потрясен. Видя это, он сказал: «Что, хочешь еще раз проверить?». Я согласно кивнул. Но и во второй раз все было точно также. Я был потрясен, а Сахновский, посмеиваясь, удалился. Лишь намного позднее я узнал, что у него в портфеле лежит целая коллекция секундомеров, настроенная соответственно на разные дистанции. Он сотку мог вообще пешком идти и не вышел бы из пятнадцати секунд.

Вообще, он был аферист редкий. В свои сорок девять лет умудрился присвоить себе мастера спорта по баскетболу. Хотя, к чести сказать, мужик был очень здоровый.

Если кто-нибудь из вас в пятьдесят лет будет подтягиваться раз пятьдесят, то я вас поздравляю.

Однажды, когда я уже учился курсе на третьем и входил в состав сборной училища, нашей команде предстояло участвовать в соревнованиях на первенство частей Киевского гарнизона. Нужно было бежать пять километров в Васильевском лесу. Самым сложным там был конец дистанции, когда метров триста нужно было молотить в гору. Самым серьезным конкурентом была команда КВИАУ, поскольку в ее состав входил чемпион Европы по бегу Байдюк. В нашу команду, помимо меня, входили такие ребята, как будущий командующий Сухопутными Войсками Украины Дьячук, будущий начальник Киевского СВУ Кравчук и будущий министр обороны Украины Ра-децкий. Приехали мы на БТР-152.

Побежали. Байдюк, естественно, впереди. И вдруг на финише выясняется, что раньше его метров на двести финишировал курсант Киевского ВОКУ Ра-децкий. Все, и Байдюк в первую очередь, были в шоке. Он-то точно знал, что на всей дистанции его никто не обгонял.

А получилось следующее. Сахновский запустил со старта друга Радецкого, курсанта по фамилии Демба. Оба они были поразительно здоровые ребята. Но Демба не бежал всю дистанцию. С последней контрольной точки он ушел. А на финише Радецкий, который сидел в кустах, метрах в трехстах-четырехстах, выскочил и финишировал первым. Пробежав остаток дистанции в полную силу, он финишировал достаточно вспотевшим. Когда проверили, на всех контрольных точках бегун под этим номером отметился.

О «жульстве», конечно, догадывались, но доказать ничего было нельзя. Больше всех шумела представительница КВИАУ, мастер спорта международного класса по стрельбе из пистолета Терпегорьева. Возмущенная толпа, возглавляемая Терпегорьевой, стремительно приближалась к нам.

Сахновский негромко скомандовал, чтобы мы заняли места в машине. Потом рявкнул водителю «Заводи!» и сам вылез на броню. Зажав в кулаке папаху, он обратился к возмущенной толпе:

— Люди! Слушайте меня! Вы кому больше верите? Мне, герою войны и полковнику, «Шефу Сахновско-му» или этой проститутке Терпегорьевой? Да у меня в училище любой боец со старта лежа в сапогах на пять километров Байдюка сделает!

Что там началось, словами не описать. Вот тогда я и понял, для чего мы приехали на бронетранспортере. Главное было, чтобы двигатель не подвел».

Преподаватель огневой подготовки училища полковник Никитин был мастером спорта по стрельбе из пистолета. С пистолетом Макарова он проделывал чудеса. Как-то на занятиях с иностранцами один конголезец посетовал, что пистолет у него плохой.

— Дай-ка сюда, — попросил Никитин. На глазах у всех он зарядил новую обойму и тут же послал в мишень три пули, которые кучно легли в десятку.

— Плохой? — удивленно спросил Никитин и, не дав ответить слушателю, послал пару пуль в десятку. Но как! Полковник вывернул руку и держал пистолет боком.

— Плохой? — снова поинтересовался он у смущенного конголезца. И снова послал пару пуль в десятку, но теперь вывернув руку так, что рукоять пистолета смотрела в небо.

— Плохой, — неопределенно хмыкнул Никитин и навскидку сбил одинокую стеблину, торчащую из снега, метрах в десяти. После этого спокойно вернул пистолет чернокожему слушателю.

— Главное, товарищи курсанты, — напутствовал он нас, когда мы несли с ним службу в патруле, — постоянно тренировать руку. Я вот, например, когда выступал на соревнованиях, специально для этого из свинца отлил пистолет, который был значительно тяжелее Макарова, и постоянно тренировался удерживать его ровную мушку в его прицеле. Причем этому посвящал буквально все свободное время.

— Так уж и все? — усомнился кто-то из нас. — А как же бабы?

Никитин был известный ходок и только женат был пять раз. Данного своего увлечения, как нормальный мужик, не стеснялся, а скорее гордился. Поэтому он спокойно парировал выпад курсанта:

— Бабы — это святое. Как только приезжаем в другой город на соревнования, я обязательно кого-нибудь сниму и в номер. Ну а там любовь-морковь. Минут через двадцать мы уже в постели кувыркаемся. Уес-тествлю милую так, что лежит она бездыханная. А я тем временем свинцовый пистолет из тумбочки достану и стою — руку тренирую. Смотрю — зашевелилась. Я — пистолет в тумбочку и все по новой, пока она не отрубится. Тогда я снова за пистолет. Так что я не преувеличиваю, когда говорю, что посвящал этому все свободное время.

То, что полковник Никитин не врал, мы видели в тире.

Когда человек поступает в какое-либо высшее учебное заведение, то, помимо результатов сдачи вступительных экзаменов, учитываются все его возможные таланты. И спортивные достижения, и умение петь, плясать и рисовать. Последнее, по сравнению с песнями и плясками, даже предпочтительнее. Ведь в любом учебном заведении какая никакая, а стенная газетенка имеется. В десантном училище каждая рота имела свою ротную газету. Кроме нее выпускалась сатирическая, а при наличии в роте умелого фотографа, то и фотогазета.

Зная это, я при поступлении в училище сразу честно признался о наличии у меня неких художественных способностей. Уж не знаю, как это помогло при зачислении, но результат был положительным. Вскоре я надел на плечи голубые погоны с двумя желтыми полосами по краям и буквой «К» в середине. Однако, прослужив почти два года рядовым в Кировабадской дивизии, я четко усвоил, что художественные способности должны проявляться по мере надобности. Надобности себе любимому, конечно. К мысли этой меня привел жизненный опыт.

Так, например, за первые полгода службы я оформил около двадцати дембельских альбомов. Оно, конечно, неплохо. Сиди себе в тепле, малюй дурацкие картинки, в то время как все остальные занимаются чем-нибудь далеко нетворческим и неинтеллектуальным. Хотя и меня дембеля не забывали «припахивать», чтобы «нюх не терял».

Но от этих альбомов к концу службы меня просто тошнило. А десантники в свободном падении, которых я рисовал на первой странице, по ночам вокруг меня летали стаями.

Поэтому, когда сразу после прибытия в роту наш взводный Володя Павлов приказал мне в мое свободное время изготовить плакаты с условиями упражнений учебных стрельб для проведения занятий по огневой подготовке, я с готовностью это исполнил. Правда, написал я все это на белом листе… желтой тушью. Как вы думаете, можно ли что-то прочесть на таком плакате метров с пяти?

Увидев результат, взводный ко мне больше с подобными глупостями не приставал.

Правда, курсанты четвертого курса, шефствовавшие над каким-то детским садиком, где они трахали юных воспитательниц, решили привлечь меня для изображения плаката, посвященного Дню знаний. По задумке, надо было изобразить ученицу первого класса с бантом. И я изобразил. Нет, все было хорошо и платье, и бант, и даже портфель. Вот только ученице было лет восемнадцать-двадцать, и вид она имела такой, что ей не в школе, а на панели самое место.

«Завер», увидевший это произведение, заключил: «Блин, девочка с персиками!». Видимо, намекая на пышный бюст и иные округлости, украшающие женщину. Больше мне, названному Заверюхиным «внучатым племянником Сурикова», ничего не поручали до конца первого курса. На втором курсе я сознательно запорол стенгазету роты, куда меня избрали в редколлегию. После этого я спокойно учился и рисовал то, что мне хотелось и когда хотелось, иногда выполняя поручения моего взводного или ротного, когда обстоятельства вынуждали к этому.

Еще до моего поступления в училище девятая рота входила в состав третьего батальона. Кроме нее в батальоне было еще две роты — седьмая и восьмая. Это были роты десантников. Комбат, понятное дело, тоже был из крылатой гвардии. Фамилия его была Акулов. Само собой, девятая рота была пасынком в этой семье. Но и курсанты в роте были — палец в рот не клади. В результате возникло противостояние. Акулов использовал служебное положение, а курки-спецназовцы отрабатывали свои пакости, отвечая комбату. То в стенной газете вдруг появится политическая сатира, где орел-десантник поднимает на штык «Акулу империализма». Но если приглядеться, то акула-то — вылитый комбат Акулов. То на дверь его кабинета суперцементом приклеят порнофотографию, вырезанную из вражеского, чуждого нашему образу жизни, журнала. А на фото этом в цвете, из женского ануса торчит огурец, а из влагалища — банан. А чтобы не сразу отдиралось — сверху лачком. Как это удалось сделать, чтобы свидетелей не было, если кабинет комбата находился в расположении десантной роты, недалеко от тумбочки дневального, остается тайной.

А тут повадился комбат, начинавший с возрастом жирком покрываться, на зарядку на велосипеде ездить. Сразу две задачи решал. И в училище не пешком, и тренировка попутная. Приедет, у казармы поставит, а сам по этажам. Проверяет, все ли на зарядку вышли. «Сачков» отлавливает. И почему-то вечно его в девятую роту тянет, как медом здесь намазано. А утром, перед завтраком, «показательная казнь». Вывод из строя с объявлением взыскания. И знали все прекрасно, что «сачков» и в девятой, и в седьмой или восьмой — одинаково. Но утром перед строем только спецназовцы стоят. Будто хуже всех. Обидно! Но девятая рота на то и спецназ, чтобы из любого безвыходного положения найти минимум два выхода…

Недолго Акулов на своем велике катался. Выходит раз из казармы, глядь, а велосипеда-то и нет. Туда-сюда, а нет, как нет. Комбат и батальон строил и стыдил, и вознаграждение нашедшему сулил. Нет велосипеда. Как в землю канул.

И встало все на свои места. Пешком идти далеко. Стал комбат, как и раньше, на зарядку время от времени приходить. Про велосипед свой забыл уже. А тут заходит в девятую роту, а там дневальный на велосипеде по расположению катается.

Сердце у комбата екнуло. «Мой!» — кричит. И руками за руль. А дневальный с третьего курса, парень тертый.

— Да что это вы, товарищ полковник? Наш это велосипед, ротный. Мы его на свои деньги купили. Всей ротой скидывались, — и руки комбатовы от руля отцепляет.

— К-как это, не мой? — комбат от такой наглости даже заикаться начал, чего с ним в жизни не бывало.

— А не ваш! — на своем стоит дневальный. — Ваш когда пропал? Полгода назад! А этот мы три дня назад купили.

— Как же так? Он же не новый!

— А мы его с рук у знакомого парня приобрели.

Так и не отдал комбату велосипед. Наглость — второе счастье!

Полковник Митрофанов был старшим преподавателем тактико-специальной подготовки в нашем училище. В период чехословацких событий он командовал десантной ротой и стоял где-то под Брно. Но никаких из ряда вон выходящих событий там с ним не приключилось, и самым ярким его воспоминанием о том периоде было то, как он исхитрился помыть всю свою роту, используя для этого одну двухсотлитровую бочку, где-то найденную его бойцами. Бани не было.

Вообще он был очень по-хорошему неспокойный человек, с пытливым умом. Постоянно придумывал какие-то приспособления для подрыва зарядов, способы маскировки и тому подобные штуки. Но больше был знаменит не этим. До преподавания он некоторое время командовал нашей ротой. Поэтому постоянно пытался вмешиваться в нашу повседневную жизнь, считая, что нынешний комроты явно что-то делает не так. Само собой, что в результате этих действий командиры рот, которых на моем веку сменилось трое, его не жаловали. Но Митька гнул свое.

Курсанты его тоже недолюбливали и всячески передразнивали, запоминая его перлы и очень похоже пародируя. «Митькины» выражения были притчей во языцех и передавались курсантами из поколения в поколение. Во всяком случае, мне их, правда, в несколько искаженном виде, пересказывали молодые выпускники, которые Митрофанова и в глаза не видели.

Была у него, например, такая захмычка. Говоря что-то, он обычно засовывал руки в карманы и так поддергивал бриджи вверх, очень смешно при этом поочередно дергая коленями. Потом вынимал руки и сразу двумя поправлял волосы, снова поочередно дергая ногами, как будто очень хотел по малой нужде. При этом он говорил, гнусавя, какому-нибудь нарушителю: «Това-арищ дорого-ой! Прекрати-и-те мне-е!».

Очень смешно учил нас запоминать разведпризнаки иностранной техники, например американской. Английского он не знал и поэтому говорил так: «Запомните! На борту звезда белая и надпись: «УС АРМУ» (имелась в виду надпись: «US ARMY»).

Несмотря на это, преподаватель он был прекрасный. Мы частенько ругали его, полагая, что занятия можно было бы вести иначе. И тоже были правы.

Как-то на тактике, уже на четвертом курсе, мы отрабатывали тему: «Тактико-специальное занятие». Отвечал Паша Костин, будущий золотой медалист. Но к занятию не подготовился: то ли пробухал где-то, то ли протрахался. Мямлил что-то невнятное. Слушать этот бред в течение нескольких часов было выше наших сил, и Олег Шейко что-то вякнул по этому поводу. Митрофанов его одернул и спросил:

— А вы что, товарищ курсант, эту тему лучше знаете?

Шея ответил, что такое занятие проводится вообще не так. При этом Шея прошелся и по качеству преподавания самим Митрофановым. Митрофанов покраснел и спросил, кто еще так думает. Олега поддержал только я. Остальные хоть и думали так же, но перед выпуском с Митькой отношения предпочитали не портить. Митька сделал просто. Он поручил нам к следующему занятию подготовиться и провести комплексное ТСЗ. Что мы с блеском и выполнили через несколько дней при помощи наших товарищей, которые нам подыгрывали за солдат. Митрофанов, несмотря на нашу довольно резкую критику в его адрес, признал, что занятие организовано на высоком методическом уровне, и похвалил. Правда, поставил четверку. Но это было не принципиально. Мужик он оказался справедливый.

В последующем время показало, что навыки, привитые им, остались на долгие годы и стоили дорогого.

Борясь с нарушениями воинской дисциплины, он постоянно приходил к нам в роту для контроля в дневное и ночное время. Даже самые ярые самовольщики предпочитали не покидать ночью расположения, если Митрофанов заступал дежурным. Перехитрить же Митрофанова в нашу курсантскую молодость считалось особым шиком, поскольку сделать это было довольно трудно. Но можно.

Как-то, зная, что Митька заступил в наряд по училищу, придумали такую пакость. Понимая, что в роту он придет обязательно, в старую солдатскую шапку положили пятикилограммовое ядро и оставили лежать на центральном проходе. Как и ожидалось, Митрофанов прибыл в роту и по-хозяйски стал проверять порядок в расположении, распекая дежурного за бардак. Увидев валяющуюся шапку, он даже обрадовался. Как же! Такая причина. Отчитывая дежурного, он, проходя, не удержался и, что было силы, пнул шапку. Все, кто присутствовал при этом, до нанесения удара внутренне затаились, ожидая, попадется «старый разведчик Митяй» на эту довольно грубую приманку или нет. От мощного удара ядро выкатилось из шапки и с шумом покатилось по центральному проходу. «Го-о-ол!» — заорал кто-то. Хохот перекрыл стоны и матюги Митрофанова. Посрамленный, хромая, он удалился. К чести его, надо сказать, что никаких санкций в отношении дежурного или еще кого-то он не предпринял.

Уже на госэкзаменах ему было поручено провести расследование по факту грубого нарушения воинской дисциплины, совершенного курсантом Козловым С.В., который в рукопашной схватке, будучи в нетрезвом состоянии, одолел гарнизонный патруль в полном составе, включая начальника патруля, старшего лейтенанта училища связи. Как уж Митрофанов извернулся, не знаю. Знаю только, что в результате Митькиного расследования оказались виноваты все, кроме вашего покорного слуги. Когда все улеглось,

Митрофанов доверительно спросил, по обыкновению гнусавя:

— Слушай, Козлов! Я того, из школы МВД, видел. Ведь это жуткое дело. Чем это ты его? У него же лица нет.

— Головой, товарищ полковник. Руки-то мне держали, — честно признался я.

— Понятно, — удовлетворенно буркнул Митрофанов. Больше вопросов у него не было.

Многие смотрели фильм «В зоне особого внимания». Наиболее скептический зритель бурчит: «Ну наворотили! И учения выиграли, и зэков поймали. Кино да и только!». Однако жизнь порой закручивает сюжет не хуже.

Летом 1980 года наш взвод возвратился с войсковой стажировки. Та половина взвода, что прибыла из Кировограда, приехала рано утром. Поэтому, не теряя времени, мы рванули в баню, где хорошенько попарились, а потом и пивком это дело отметили. Шли в казарму довольные собой, наивно полагая, что сегодня пойдем в город, в увольнение, проведать подружек. Рота находилась в лагерях, и мы рассчитывали на значительную свободу перемещений. Но только дудки! В казарме нас поджидал «товарищ Облом» в лице командира роты, преподавателя по тактике и нашего взводного.

За что мы любим нашу Армию? Правильно! За неожиданности.

Весть о том, что мы немедленно уходим на учения, с выдвижением по ходу выполнения учебных задач в лагеря, нас сразила наповал. Через час с рюкзаками, в которых было все, от имитационных средств до постельного белья и учебников, мы карабкались в кузов ГАЗ-66.

Бздынь бросал нас группами, на которые поделился взвод, с шоссе, идущего через Солотчу.

Наша группа, которой командовал Женька Ермилов, рванула в район разведки через заболоченную чащу. И хотя намаялись мы, проходя через заболоченные участки, а местами и нормальные топи, вышли в район даже раньше срока. При этом нас никто не обнаружил. Зато мы, поколдовав над картой, довольно быстро сообразили, где может находиться объект разведки — все тот же автомобиль нашего преподавателя. Имея в запасе прорву времени, мы перекусили и залегли спать. Все бы хорошо, но солотчинский комар — явление чудовищное — отчаянно не давал нам спать. Поскольку к этим учениям мы специально не готовились, никаких антикомариных средств у нас не было. Спасались под плащ-палатками, задыхаясь от духоты. Как только терпеть больше мочи не было, высовывали нос наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Этих мгновений комарам было достаточно, чтобы они роем влетали под плащ-палатки и приступали к своему позднему ужину, основным блюдом которого были мы. После этого очередная порция комариного меню вскакивала и с матюгами разгоняла едоков все той же палаткой. Закончив свой дикий танец, разведчик падал на землю и укрывался плащ-палаткой так, чтобы исключить проникновение паразитов внутрь. Отдых, конечно, сомнительный, но все же лежать, даже так, лучше, чем идти «в даль светлую».

Но задача — есть задача. Поднялись часа в три ночи и пошли на объект. Машину нашли быстро. Бздынь и водитель спали сном праведников. Очень нам хотелось, пользуясь этим, вытащить их из машины и привязать к дереву, чтобы комариков потешить. Однако желания наши с возможностями расходились. Ограничились только тем, что в выхлопную трубу затолкали тряпку. Проснутся — «водиле» все не так скучно будет. «Срисовали» координаты, написали мелом на борту машины, что объект уничтожен группой такой-то, и ушли в район организации дневки.

Дневку планировалось организовать в районе деревни Ульевая. Маленькая деревушка, наполовину заброшенные дома, в Солотчинской глуши. Наученные предыдущим отдыхом в компании с комарами, решили мы выбрать место для сна поспокойнее.

В деревне на окраине стоял дом, а рядом с ним старый скотный сарай. На чердаке лежало сено, и, поскольку сарай был высокий, комаров оттуда сдувало ветерком. Милое дело. Хозяйка — старенькая бабушка, как раз вышла корову доить.

Заручившись ее согласием на непродолжительный отдых на чердаке коровника, мы быстро забрались туда и устроились спать. Это было совсем другое дело. На пахучем сене, без кусачего, зудящего над ухом гнуса спалось просто замечательно.

Задача была выполнена и наступила расслабуха — враг разведчика. Спали без задних ног. Сквозь сон послышался рокот движка ГАЗ-66, а потом и высокий голос Бздыня:

— Бабушка! Доброе утро!

— Доброе утро, сынок!

— Вы, случайно, не видали здесь солдатиков? Человек семь. С оружием и радиостанциями.

— Да как же. Видела. Вон они, у меня на сеновале спят.

— Спасибо бабуся, — крикнул повеселевший Иван Фомич.

Спустя некоторое время послышались шаги поднимающегося по внешней лестнице человека, и вскоре в проеме окна, как на экране телевизора, показался собственной персоной наш преподаватель тактики Иван Фомич Селуков, по кличке Бздынь.

— Ну-у-у! — радостно, протянул он. — Как в кинофильме «Звезда»! Е- твою мать!

Поскольку реакции с нашей стороны не последовало, он спокойно добавил:

— Ну, спите, спите. А я пока пошел сарай поджигать!

Провал был очевиден, и нам ничего не оставалось, как сдаться на милость победителя. Ко всем неприятностям добавилось и то, что, собравшись у окна, чтобы вылезти наружу, мы создали перегруз уже довольно старых и подгнивших досок пола чердака. В результате они подломились, и я с удивлением увидел, как проваливается вниз Андрюха Тарасов. Ужасу в его глазах добавило и то, что рухнул он не на грешную землю, а на молодого и резвого бычка, который испугался не меньше своего неожиданного наездника. В навоз попадали радиостанции, автоматы, рюкзаки.

Построились перед сараем. Вид у нас был пораженческий.

— Ну что, орелики? — довольно начал Бздынь. — Группа обнаружена, преследуется противником…

Мы бежали по проселочной лесной дороге. Ноги утопали в рыхлом песке, что значительно затрудняло бег. Сзади на машине ехал Бздынь и покрикивал на нас. Уже за деревней на мосту встретили черную «Волгу», у которой стояли четыре молодых крепких парня.

— Ребята, как к переправе выехать? Что-то заплутали мы, — обратились они к нам.

Бздынь вышел из машины и, достав карту, подробно рассказал и показал, как им проехать к переправе. Выходило, что ехать им в обратную сторону. Посмеиваясь над нами, они предложили подвезти. В ответ мы их незлобно послали.

Не обидевшись, со смешками, они рванули вперед, оставив перед нами облако пыли. Пользуясь этим, мы крикнули Бздыню, что разведчики по дорогам не бегают и свернули вправо, в лес. Вскоре вышли на пункт сбора, где собрались все наши, и разбили лагерь.

Через некоторое время мы заметили, что встреченная нами «Волга» на полной скорости несется по лесному проселку в обратном направлении.

— Что это они разъездились? — буркнул Федор Свинарев.

— На такой скорости, по проселку… Так можно и где-нибудь в яму влететь, — поддержал его Женька.

Но вскоре нам стало не до «Волги». За нарушение приказа и вход в деревню взводный нам назначил какое-то наказание, уж не помню какое. Мы позавтракали и уже было собрались выполнять трудповинность, как последовал приказ всем строиться.

Приехавший ротный, по кличке Конь, объявил новость:

— «Волга», что вы у Ульевой видели, это — бандиты. Где-то под Тамбовом подломили церковь.

— Во-о-от! — по обыкновению протянул Конь и, шмыгнув носом, продолжил: — Машину они в Москве из гаража министерства обороны угнали. Нам милиционеры сейчас рассказали. Во-о-от! Их уже вторые сутки ловят. На переправе их милиция и ждала, а они развернулись и ходу. Во-о-от! На проселке свернули в лес, да застряли. А в багажнике полно икон. Они, сучье племя, — выругался ротный, — облили все бензином и подожгли. Уголовники! Е. и иху мать! Конченные люди!

Конь помолчал. Потом, будто очнувшись, добавил:

— А иконы, шестнадцатый, семнадцатый век. Они практически бесценны!

Мы стояли, переваривая информацию, еще не понимая, как она коснется нас. Тем временем Конь, пошмыгав носом, продолжил:

— Милиция просила помочь в их поимке. Будем блокировать дорогу, чтобы они не прошли в другой квадрат. У кого есть патроны? Боевые!

Конь прекрасно знал, что многие имели заначки с боевых стрельб и обычно брали с собой на учения, на случай возможной охоты. Насобирали ему «с миру по нитке» — целый магазин.

«Вооруженный и очень опасный», он патрулировал дорогу на машине, а мы, примкнув штыки, сидели на дороге. Для острастки у нас были «холостые». Это против-то вооруженных пистолетами бан-дюков.

Сидели друг от друга на расстоянии метров сто. Жара и гудящие оводы с комарами делали свое дело. Народ кемарил вовсю. Поздно вечером нас сняли.

Как потом выяснилось, из этой четверки взяли троих. Четвертый ушел. Вышел в наш лагерь. У дневальных, охранявших ружпарки рот, живших в палатках, где оружия и боеприпасов хранилось на роту, спросил, как к Оке выйти, к пристани. Те, ничего не подозревая, направили его в лагерь Коломенского артиллерийского училища. Куда он благополучно прибыл, сел на «Комету» и был таков.

После менты рассказали, что ловить их стали случайно, когда они возвращались в Москву. На черной «Волге» с министерскими номерами их не тормозили. Кроме того, у них стояла какая-то система, не позволявшая радару засечь скорость.

Из-за своей уверенности или даже наглости они шли мимо поста ГАИ, не сбавляя скорости. Гаишник, замеривший скорость, удивился, что его прибор не показывает ее. Тогда он на всякий случай решил тормознуть сомнительную машину.

Бандиты остановились, и водитель спокойно прошел на пост. Это отвлекло милиционеров от машины, а бандиты тем временем, посадив кого-то из своих за руль, рванули с места.

Тут все и началось.

На следующем посту им устроили встречу, поставив два милицейских «Жигуленка» на дороге. Но на подъезде к этому блоку они прямо из машины, не сбрасывая скорости, открыли огонь. Менты попадали на землю, а водила, судя по всему, — очень опытный каскадер, поставил «Волгу» на два колеса и проскочил между ментовскими «тачками».

Но какими бы лихими не были эти парни, с отлаженной системой Советского государства бороться им было не под силу.

В конце концов их загнали в Солотчинские леса, где мы их и встретили.

Андрюшка Будаков поступил в девятую роту с гражданки. Рассказами о спецназе сманил его Мишка Будилов, сам поступавший в роту четыре раза и изгнанный в середине первого курса. Нет, не за дисциплину, и не за неуспеваемость. Это был тот редкий случай, когда сержанта выгнали за… излишнее служебное рвение. Что называется — достал. Ну, да не о нем речь.

На кой хрен сдался Андрюхе спецназ, история умалчивает. Романтика — вот, наверное, что лежало в основе его стремления стать диверсантом. Его бы светлую голову, да в мирных целях. Там, среди популяции «яйцеголовых», он бы со своими «национальными особенностями» не очень и выделялся.

А особенности были. Еще в «абитуре», заметив за ним некую хитрозадость, я спросил, не пытаясь угадать: «Андрюха, а у тебя в роду маланцев не было?». Андрюха вздохнул и без какого-либо смущения сказал, что я прав. Но проницательность моя сработала лишь частично. Еврейские корни Андрюха имел только наполовину. Вторая половина у него была украинская. А ведь не зря говорят: «Когда хохол родился — еврей заплакал». Видимо, в этом и заключалась суть его натуры.

Воинский коллектив, особенно курсантский, — большая семья. Не все и не всегда в ней бывает мирно да полюбовно, но то, что все поровну, это однозначно. Поэтому было особенно странно, когда Андюха, сходив в «булдырь», приносил на самоподготовку сто граммов конфет «домино» и, никому не предлагая, поедал их в одиночку. При этом, когда его угощали остальные, он не отказывался. То, как он поедал эти конфеты, — отдельная история. У Андрюхи был перочинный нож, отточенный до остроты бритвы. Им-то он и нарезал буквально на микроны конфеты. А потом, не отвлекаясь от чтения, отправлял эти фракции в рот. Процесс поедания одной конфеты занимал не менее получаса. Такое смакование нам было непонятно, что само по себе вызывало раздражение. Имели место и другие заморочки на эту же жлобскую тему. Наконец, Андрюхе устроили бойкот. Было разбирательство на уровне взводного, и ему высказали все, что считали неприемлемым в его поведении. Андрюха все «понял». После этого он покупал два кулька конфет. Одним он угощал сокурсников, а другой по-прежнему нарезал на фракции. Поняли это и мы, но особо его не трогали. Закрывали глаза на то, как он, сидя в сушилке на штабеле валенок, от которых несло застарелым запахом несвежих портянок, читал какую-нибудь книжку, отсасывая из банки сгущенки, в которой было сделано два прокола. С появлением свидетелей банка стремительно пряталась все в те же валенки, а Андрюха принимал совершенно безмятежный вид. Все только ухмылялись презрительно и молча проходили мимо.

Но, наверное, больше всех нервировало это Борьку Суслова. Может быть, потому что по своей натуре он был пройдоха, каких мало. Как-то с Будаковым купили они вскладчину полкило печенья и банку сгущенного молока и начали их поедать. Гурман Будаков аккуратно обмакивал в сгущенку кусок печенья, а потом, смакуя, рассасывал во рту печенье вместе со сгущенкой. Боб, у которого была иная задача, макал в банку целое печенье и накручивал на него вязкую сгущенку. После трех таких заходов содержимое банки сократилось вдвое. Будаков запротестовал, требуя справедливости в дележе, но все напрасно. Потом он очень переживал, а Боб, довольный собой, рассказывал, как он «обожрал» скаредного Будакова.

Время шло и потихоньку нивелировало наши взаимоотношения. К четвертому курсу нам уже казалось, что Андрюха исправился. Если бы не одно происшествие. Как-то незаметно стали исчезать шерстяные носки. Нет, не новые. А старые, изношенные до дыр на учениях или полевых выходах. Причем дыры были площадью с третью часть всего носка. Можете представить, как «озонируют» воздух носки после недельной носки в полевых условиях.

Скажете, кому они нужны? Мы полагали так же. И именно потому, что подлежали они выбросу в мусор, эти пропажи не сразу привлекли внимание их владельцев. Мало ли? Дневальный с мусором выбросил, или уборщики замели утром. Но вскоре стало ясно, куда делась пропажа. Не то чтобы их искали. Просто в один из вечеров Анрюлик был застигнут совсем не за спецназовским занятием. Он мотал клубок шерсти. Два больших аккуратно смотанных клубка уже лежали в полиэтиленовом пакете. В конце концов Будаков раскололся. Мысль его была предельно проста: «Чего добру пропадать? Распущу-ка я носочки на ниточки да смотаю в клубочки. В стране тотального дефицита нет ничего, в том числе и шерсти для вязания. Отправлю их супружнице моей. Та — девка рукодельная, свяжет мне свитерок да вышлет, чтобы на учениях не мерзнуть».

Охреневшие от признания мы стояли, не зная, что сказать. Наконец я нашелся:

— Андрюха, так ведь шерсть-то грязная и вонючая. Как свитер-то носить?

Андрюха, видимо, предвидел этот вопрос и мигом парировал:

— Так ведь и постирать свитерок можно. Дальше говорить было бессмысленно. Зачем задавать вопрос, как будет любимая супруга вязать Анрюлику свитерок? В противогазе?

Наверное, ответ был и на это. Заставить удивляться курсанта четвертого курса довольно трудно, но Будакову это удалось.

Событие не давало покоя и обсуждалось в курилке. После обеда следующего дня мы с Борькой Сусловым удрали с самоподготовки и, закрывшись в одном из классов кафедры иностранных языков, приступили к творчеству, финалом которого была стенгазета, названная нами «Пиявка». Имелась в виду не болотная пиявка, а такой щелбан, отпускаемый оттягиваемым средним пальцем. Чтобы никто не перепутал, был изображен несчастный в процессе получения этого «удовольствия». Ясно, что газета была посвящена нашему однокашнику — любителю шерстяных вещей ручной вязки.

Первая карикатура, которую Боб нарисовал левой рукой (он был левша и рисовал только левой, хотя писал правой), была посвящена собственно Андрею. На рисунке он стоял на четырех костях у перевернутого мусорного ящика роты и выбирал из кучи мусора рваные носки. Ядовито желтым цветом Боб изобразил поднимающееся зловонье. Выше пунктиром была обозначена траектория полета мухи, которая, попав в ядовитые пары, замертво валилась на пол. Место пересечения траектории и зловоний было отмечено красным кружком, который был перечеркнут крестом — «точка смерти».

На втором рисунке была изображена Будаковская супруга, вяжущая ему носки в противогазе. На полу лежал зловонный клубок, рядом с которым сидел совершенно охреневший кот с глазами «в кучу».

Карикатуры я снабдил какими-то гаденькими стишками.

Получилось очень ядовито. Под стать сырью вязальщицы. Довольные собой, мы вывесили газету в расположении роты примерно за полчаса до возвращения курсантов с самоподготовки.

Вскоре послышался гул голосов и топот армейских сапог, поднимающихся по лестнице. Дверь стремительно распахнулась, и в роту влетела толпа. Надо сказать, что сатирические газеты роты отличались высоким качеством сатиры. Их любили даже нарушители, в газетах изображенные.

Поэтому с затаенным дыханием мы с Борькой ожидали реакции зрителей. Надо сказать, «без ложной скромности», премьера прошла «на ура!». Народ давился со смеху. Вскоре прибежал и Андрюха, по обыкновению, задержавшийся в булдыре. Пользуясь старшинством, он начал пробираться к газете, еще не зная, что сегодня главный герой — он. Народ услужливо расступался. Мы злорадно наблюдали это. Как только он достиг цели и понял, что «попал», Будаков попытался выскользнуть из круга. Но хохочущая толпа не давал ему прохода. Наконец он вырвался и позорно бежал.

Дневальных с первого курса я заинструктировал «до слез», что если ночью Будаков снимет газету, то жизнь их до моего выпуска из училища будет чернее ваксы. Поэтому дневальные ночью стерегли наше произведение искусства, не смыкая глаз. А когда Андрюха в ночи попытался совершить диверсию, он был обнаружен, и два первокурсника, обнажив штыки, плечом к плечу отстояли газету. Угрозы Будакова не имели действия, поскольку дневальные предпочли из двух зол выбрать меньшее. В роту стали приходить курсанты и других рот. Газета стала приобретать всеучилищную известность, но на третий день после зарядки я вдруг не обнаружил нашу «нетленку» на ее прежнем месте. Дневальный испуганно пояснил, что ее забрал Невмержицкий. Вскоре он вызвал и меня.

Николай Иванович Невмержицкий, которого за глаза мы звали просто Коля, командовал нашим взводом почти четыре года и знал нас наизусть.

— Как тебе не стыдно травить своего товарища? — грозно спросил он меня. Будаков стоял рядом.

— Что значит травить, — поинтересовался я. — Стенгазета направлена на то, чтобы выявлять и пресекать позорные явления нашей жизни. Ведь я же не обижаюсь и не считаю травлей, когда меня изображают залетевшим по пьянке в комендатуру.

— Ну, так ведь ты и правда напился и залетел, — все еще не просекая ситуацию, сказал Невмержицкий.

— Ну, так ведь и все, что здесь изображено и написано, тоже правда, — парировал я.

И тут до Коли дошло:

— Будаков, ты что, и вправду грязные носки собирал?

В ответ Будаков ответил:

— Мне жаль, что я предал этот факт огласке!

Секунд тридцать взводный смотрел на него, а потом резко встал и сказал:

— Козлов, повесь газету на место!

Что я с радостью и выполнил.

Недели через две газета вновь пропала и уже совершенно бесследно. Только в Афгане Леха Рожков признался, что она лежит у него дома. Он, оказывается, собирал все сатирические газеты роты.

Воздушно-десантное училище, называемое сейчас институтом, до сих пор не испытывает трудностей с желающими обучаться в стенах этой прославленной кузницы офицерских кадров. А во времена, когда у руля ВДВ стоял прославленный «Дядя Вася», Василий Филиппович Маргелов, конкурс туда был, как в МГУ. Однако большая часть абитуриентов, а при удачном для них стечении обстоятельств курсантов первого курса, стремилась в училище не столько для того, чтобы постигнуть «науку побеждать» в Суворовском смысле. Ими скорее двигало желание постигнуть науку побеждать в уличной драке. Карате, которое было панацеей от дворовых обидчиков, вот, что было побудительным мотивом для поступления. Поэтому все круто разочаровывались, узнавая, что карате занимаются не все повально, а лишь те, кого примут в секцию, которая занималась в спецклассе.

Спецкласс — это особое место. Там стояли манекены с датчиками, как в уязвимых местах тела человека. От удара по ним манекен складывался пополам. Стояли макивары. Стены были покрыты кровавыми картинами рукопашной схватки, в которой верх одерживал советский десантник. На самом деле всей этой фигней никто никогда не пользовался во время реальных занятий. Нужно это было только для «показухи» каким-нибудь лохам-начальникам или таким же лохам из состава иностранных делегаций, посещавших наше училище.

Но, несмотря на это, манекены железно работали как приманка для молодых и рьяных. Сразу после прибытия из Селецких лагерей, где молодые «курки» проходили курс молодого бойца и «высирали мамины пирожки», толпы желающих осаждали спецкласс.

Но попасть туда было не так просто. Здесь проверялись гибкость, координация движений и ловкость желающих. Потом кандидатов проверяли на стойкость в спаррингах друг с другом. И лишь самые умелые и стойкие, с разбитыми, но счастливыми мордами зачислялись в спецкласс. Далее отсеивались уже в процессе занятий. Основная масса, желавших научиться хорошо драться, овладевала этим навыком года через полтора-два. И лишь самые стойкие и фанатично преданные карате занимались до выпуска, а многие из них посвятили себя этому виду спорта и в последующей жизни.

Но таких были единицы. Еще меньше было людей, которые вдруг, курсе на третьем, решали заняться изучением искусства мордобоя. Это было как-то нелогично. Да и не солидно как-то, когда первокурсник в спарринге метелит старшего товарища.

Но, видимо, все это не останавливало нашего друга, Валеру Люлюшина. Зимним рязанским вечером мы с Сашкой Солнышкиным, по кличке Светило, бодрым солдатским шагом спешили на КПП, где ждали наши очередные пассии с машиной. И вдруг наш путь пересекла тень в спортивном костюме, в которой мы узнали Валерку. Он был младше нас на курс и учился на третьем курсе. Тень мелась в сторону булдыря. «Валера! Ты что так поздно в булдырь?» — окликнул его Светило. Приостановившись и проехавшись по наледи асфальта, Валера гордо сообщил, что он и не в булдырь вовсе, а в… спецкласс! Теперь пришла наша очередь держать равновесие.

— Люлю! Да ты что, умом рехнулся? На третьем курсе надо не карате начинать заниматься, а водку пить и по бабам бегать. Вот как мы с Козлевичем.

— Да вы с Козлевичем этого никогда и не прекращали, — парировал Валера.

— Зато я тем, чем ты только собрался заняться, отзанимался в первые два года учебы, — гордо сообщил я…

— Выперли? — догадался Люлю.

— Генерал запретил после драки с ментами, — мрачно ответил я.

— Ну вот, а меня не выпрут!

— Тебя не выпрут! Тебя из спецкласса вперед ногами вынесут, — хмыкнул Сашка. — Пошли лучше по бабам.

— Не вынесут! Меня Гешка Васильев обещал научить.

— Ну, ну! — недоверчиво буркнули мы и побежали дальше. Валера же скрылся в арке учебного корпуса.

Время, потраченное нами, того стоило. Но чем лучше вечером, тем хуже утром. Заявились мы в казарму под утро, не проспавшиеся и не выспавшиеся. В столовой встретились и, обдавая проходящих сокурсников мощным перегаром, договорились сразу после занятий сбегать по пиву.

— Да, а Валера-то не страдает. Вчера, как «честная Маша», после отбоя в постельку. Сегодня, как огурец, — позавидовал Солнышкин.

— Да что-то огурца нашего я не вижу, — усмехнулся я.

— Слушай! А где Люлюшин? — поинтересовался я у проходившего мимо курсанта пятой роты.

— Как это где? — удивился тот. — В санчасти.

Мы удивленно посмотрели друг на друга. Курсант уже собирался бежать — пятая рота закончила завтрак и выходила из столовой.

— Стой, — схватил его за рукав Солнышкин. — Что он там делает?

— Блин, ты че? Сам не понимаешь? Что в санчасти делают? Лежит он там, — и курсант попытался освободить руку. Но Саня, парень, почти двух метров роста, и сделать это нелегко.

— Не трепыхайся, успеешь. Он что, заболел?

— Ага, головой!

— То есть?

— Да вчера в спецклассе под раздачу попал.

Еще до занятий мы успели навестить «болезного». Он лежал на кровати. Вся верхняя часть головы была забинтована, и только один глаз сверкал из белоснежных повязок.

— Ну че, каратист? — усмехнулся Светило. — Допрыгался?

— Да, понимаешь, Гешка решил мне показать, как бьют «хвост крокодила»… — начал оправдываться Л юлю.

— Понимаю, — вступил я. — Вижу, что показал. Ты хоть что-то увидеть успел?

— Смутно, — закрыл глаз Валера.

— То-то! Говорили тебе, чтобы с нами шел. Всему свое время.

— Да-а! — потянул Солнышкин, когда мы вышли из санчасти. — А мы-то с тобой поживее выглядим.

— Вывод — не стоит менять образ жизни, — ответил я.

Следуя этому программному заявлению, мы закончили училище и продолжили службу в войсках. А Валера Люлюшин больше не появлялся в спецклассе никогда. Всему свое время!

Прописка офицера — это не совсем то, что предполагают сугубо штатские лица. Отметка в паспорте здесь ни при чем, да и нет его у господ офицеров. Под пропиской понимается мероприятие, направленное на знакомство и сближение вновь прибывшего офицера со старожилами. Зная это правило, мы с Федькой Сви-наревым «накрыли поляну» офицерам на стажировке, чтобы «плавно влиться в коллектив», и все прошло как надо. И даже тогда, когда мы в последний день перед отъездом залетели комбригу, комбат нас «отмазал». Поэтому, прибыв в Лагодехи, я сразу после определения, где мне жить, поинтересовался: «Когда закрывают магазин?».

Гришка с Мишкой переглянулись, загадочно улыбнулись и, буркнув что-то вроде: «Да успеешь!», продолжили выяснять училищные новости. Время подходило к 18.00, а конца расспросам не было. Я осторожно намекнул «старшим товарищам», что неплохо было бы организовать сегодня «прописку», для чего оповестить «господ офицеров». Но получил все тот же ответ, правда, с пояснением, что уже и так все знают. Я пожал плечами. Когда на часах было 18.30, я уже выразил крайнюю озабоченность и сказал, что скоро закроется магазин, а у меня еще ничего не куплено. «У нас они закрываются позже», — успокоил меня Ворон.

Минут через пятнадцать-двадцать они с Григорием решили, что уже пора. При этом добросовестно поинтересовались, есть ли у меня деньги. Когда узнали размер суммы, то сказали, что на эти деньги здесь можно пить целый месяц. Я усомнился, но вслух ничего не стал говорить, вспомнив, что в училище ни тот, ни другой ярыми пьяницами никогда не числились. Пришли в общагу, где я бросил вещи. Там уже сидел Васька — сокурсник Ворона и Гришки. Вообще-то настоящее имя Васи было Вова. Это фамилия у него была Васильев. Но настолько к нему прилипла кличка Вася, что даже его родители, само собой, тоже Васильевы, звали иногда Вову Васей. Васька холостяковал и жил в общаге, а кроме того, еще с училища налегал на пиво и другие алкогольные напитки, поэтому в данном вопросе к нему обратились как к специалисту.

— Васька, у вас ведро есть? — спросил Гришка.

— Найдем, — не отвлекаясь от «кубика-Рубика», буркнул Василий.

— А что, полы мыть будем? — недоуменно поинтересовался я, поглядев на грязный, затоптанный пол в большой комнате.

— Может, и будете, — ответил уклончиво Ворон, — только потом.

Тем временем Васька собрал свой кубик и, порывшись на антресоли, достал на удивление чистое эмалированное ведро с крышкой.

— Закусь-то какая-нибудь имеется? — спросил Гришка.

Васька мигнул в очередной раз, тик у него такой был, и сообщил, что от «партизан» осталось около ящика консервированной гречневой каши, а для подтверждения своих слов пнул стоящий в углу картонный ящик. Гришка удовлетворенно кивнул.

— Ну, пошли, что ли, — буркнул Васька мне. — Ведро не забудь.

Я послушно взял емкость и уже на улице, не удержавшись, спросил:

— Васька, блин, ведро-то зачем?

Васька даже остановился и удивленно спросил:

— Так мы за чем идем?

— Я думал за бухлом, — ответил я.

— Ну? — уставился на меня Васильев.

— Хрен ли «ну», сумка нужна! Или вы водку в ведрах носите? — возмутился я.

— Темнота! — вздохнул Васька и начал открывать мне глаза на жизнь: — Ты куда служить приехал? Ты приехал в Грузию! Мало того, в Кахетию, в Алазан-скую долину. Вино такое пил?

— Ну, пил, так ведь оно в бутылках.

— Это там, — Васька махнул рукой в сторону Кавказского хребта, за которым была Россия, — оно в бутылках, а здесь — в бочках, чанах и бутылях, в зависимости от времени года.

Тем временем мы подошли к небольшому домику и вошли без стука во двор. Видно было, что Васька здесь не первый раз. В дверь он постучал, а потом, не дожидаясь ответа, вошел в дом.

В нос ударил запах каких-то специй и кисловатых солений. В прихожую вышел седой старик.

— Здравствуйте, дядя Вася! — приветствовал Вова своего частичного тезку. — Вот, товарища привел. Служить у нас будет. Хотим вина у вас взять.

— А что же не взять? Вино хорошее. Какого хотите, белого или красного? — улыбнулся старик.

— Попробовать надо, — сказал Васька. Чувствовался опыт.

— И то верно, пойдемте, — дед поманил нас за собой.

Мы вышли в отдельную полуподвальную комнату.

Здесь на стеллажах стояло вино. Разное. Красное, белое, разлитое в мутного стекла большущие бутыли, оно пылилось на стеллажах и производило первоначально убогое впечатление. Я даже, был момент, пожалел, что просто не купил водки. Магазин-то нашел бы как-нибудь. Но тут дед достал длинную трубку и опустил ее конец в один из бутылей. Как заправский шофер, отливающий бензин, он отсосал из бутыли, и в стакан через трубку полилось ярко бордовое вино.

Дед наполнил два стакана и протянул их нам:

— Пробуйте!

Если вы думаете, что он наливал для пробы в небольшие стаканчики, то ошибаетесь. Это были высокие трехсотграммовые стаканы.

Васька со знанием дела посмотрел вино на свет. Посмотрел и я. Вино на свету искрилось и отливало чистым рубином. Пригубили. Во рту разлился терпкий вкус очень хорошего вина, с небольшой долей сладости. Я вопросительно посмотрел на Васильева.

— Что смотришь, пей! — сказал Васька и подал пример, осушив стакан. Я решил не отставать от старших товарищей. Выпили, поставили стаканы, а дед Вася уже налил из другой бутыли. Маханули по второму стакану. Это было менее сладкое, немного с вяжущим привкусом. А дед налил по третьему, но уже белого вина. Покосившись на Ваську, я шепнул: «Мы сейчас так напробуемся, что и покупать ничего не надо». Васька в ответ только ухмыльнулся в процессе пития. Прозрачная капля выкатилась из-под его русых усов и скатилась за воротник. Проводив ее взглядом, я повторил подвиг товарища. А в голове уже потихоньку зашумело.

Дед испытывающе взглянул на нас:

— Ну, какое брать будете?

Васька посмотрел на меня и вопросительно кивнул. Я пожал плечами и, подумав, решил: «Второе».

— Молодец! — похвалил дед. — Правильный выбор сделал. Первое — для женщин. Третье — тоже неплохое, но самое лучшее, что я тебе сегодня дал пробовать, — второе. Сколько?

— Как всегда, — отреагировал Васька и, забрав у меня ведро, подал его деду. Пока тот наливал, Васек шепнул: — Давай деньги.

— Сколько, — также шепотом спросил я.

— Как сколько? Пятнадцать! Полтора рубля — литр. А что, дорого?

— Дорого? Вася, ты совсем охренел в своей Грузии. Ты что, забыл, что в России за пятнашку даже «чер-вивки плодово-выгодной» столько не возьмешь.

Тем временем дед подал нам ведро, а Васька отдал деньги. Поблагодарив, мы вышли. У меня в руках было ведро, полное прекрасного сухого вина. И отдали мы за него всего пятнадцать рублей — стоимость двух бутылок водки не самого лучшего разряда. Это в голове не укладывалось, особенно если учесть, что совершенно бесплатно мы попробовали каждый по литру.

— Это ты молодец, что вино угадал, — сказал по дороге Васька. — Теперь тебя дед заприметил и будет только хорошее вино давать пробовать. Он, морда полицейская, нашим солдатам тоже продает, но подешевле и в разы похуже.

— Вась, а почему полицейская морда, — спросил я. — Вроде дед-то добрый.

— Так раскулаченный он. Советская власть его сюда выслала, а когда война началась, он из армии к немцам драпанул и полицаем заделался.

— Во, гад! — искренне возмутился я. — На фиг же мы к нему ходим?

— Так отсидел он в наших лагерях на всю катушку. Мы его как-то, по незнанию, с Днем Победы поздравили, так он чуть не подавился. А когда отошел, рассказал свою историю и даже фото показал, где он молодой в полицейской форме.

— Все равно — гад!

— Но вино-то у него классное?

— Вино классное, — в голове приятно шумело.

— Вот! И живет он к нам ближе всех остальных. А чачурка у него какая! — Васька мечтательно закатил глаза.

За разговором пришли. В общаге уже собралась группа офицеров. На сковороде была разогрета каша с тушняком. На старом классном столе, накрытом газетами, стояла вся наличная посуда: стаканы, кружки. Виночерпий, взяв одну кружку, разливал остальным.

Я представился, познакомился и не заметил, как ведро опустело. Офицеры тем временем, одни уходили, другие приходили. Появилась гитара. Кто-то что-то наигрывал.

— Ну, что? Дорогу запомнил? — спросил Васька. — Дуй за вторым.

Дед ничуть не удивился моему приходу и уже без проб выдал второе ведро. Я нес его аккуратно, стараясь не расплескать живительную влагу. На часах было около девяти вечера. «Понятно, — подумал я, — почему здесь «магазины» позже закрываются».

В 1981 году в Закавказском военном округе проводили сборы офицеров спецразведки по горной подготовке. Задача — дать азы этого предмета с тем, чтобы офицеры в последующем могли и сами проводить с солдатами занятия. Место сбора — горное местечко Шови. Чистейший воздух, минеральная вода бьет прямо из горы. Хочешь — пей, хочешь — ноги мой. Офицеры есть офицеры. Вечером отметили прибытие. Не пил только Сердюк-младший. Он приехал в курсантский отпуск к брату, начальнику физподготовки и спорта бригады, а старшой решил взять его в горы. Офицеры пытались уговорить курсанта Института им. Лесгафта предать здоровый образ жизни, но тот стоял твердо.

— Отстаньте от него, — сказал Сердюк-старший, — он постоянно спортом занимается, режим поддерживает. Не будет он.

— Ну, нет, так нет, — отстали.

На следующий день инструкторы горной подготовки, мастера своего дела, решили без каких-либо особых сложностей вздрюкнуть обучаемых, чтобы те сразу поняли: «Горы — это не шутки!». Для этого был совершен подъем на три с половиной тысячи. Для подъема выбрали довольно длинный «тягун», градусов в тридцать. Когда вышли на вершину, за спиной осталось около тридцати километров пути. Шли груженые, поэтому, когда объявили построение, с удовольствием остановились.

— Ну, как? Тяжко после вчерашнего? — поинтересовался инструктор.

— Да нормально, — загудели офицеры в ответ.

— А вам что, плохо? — вдруг обратился инструктор к Ворону.

— Мне? — изумился Мишка. — Кто вам сказал?

Он хотел было еще что-то сказать, но не успел. Из-за него вывалился Сердюк-младший и упал без чувств. Засуетились, стащили рюкзак, расстегнули ворот, стали бить по щекам. Вроде стал оживать.

— Да это у него от избытка свежего воздуха, — пошутил старший лейтенант Пятковский, по кличке Проклятый. — Питерский он, и учится там же. Где он мог столько кислорода сразу принять? Вот и поплохело парню. Вы его к выхлопной трубе бы поднесли. Пусть отдышится.

Сердюк ошалело тряс головой: «Что это со мной?».

— На высоте более полутора тысяч метров существует дефицит кислорода 10 %. При подъеме выше воздух становится еще более разреженным, — пояснил инструктор. — Вот у вас и случился легкий обморок.

Молодой офицер был подавлен. Обморок! С ним? Прекрасным спортсменом, имеющим разряды по многим видам?.. В голове не укладывалось.

На обратном пути Проклятый попытался ему объяснить ситуацию со своей, «проклятой», точки зрения:

— Ты понимаешь, все оттого, что сердце твое нетренированное.

— Да как же это? Я каждый день десятку минимум пробегаю.

— И все? — удивился Витька. — Ты понимаешь, ты же не пьешь.

— Не пью, — согласился курсант.

— И не куришь, — продолжал Проклятый.

— Не курю, — не отрицал Сердюк.

— Ну вот, а мы и то и другое делаем! И организм у нас постоянно нагрузки испытывает. Сигаретку выкурил — вроде как сто метров пробежал. Стакан залудил — это как марш-бросок. Вот и выходит, что мы чаще сердечко-то свое тренируем. Ведь посмотри, никто, кроме тебя, не рубанулся. А все от этого. Вчера-то ты один пить отказался…

Вечером, когда разливали по первой, Сердюк-младший одним из первых подставил свою кружку.

Чтобы здоровье тренировать, значит.

В первый мой лейтенантский отпуск меня вытурили в феврале, когда со дня окончания отпуска после выпуска едва прошло три месяца. За столь короткий промежуток времени я и осмотреться-то толком не смог, поэтому многих особенностей службы в Закавказье знать не мог. В частности, я даже не представлял, насколько сложно улететь в Москву из Тбилиси.

Закупив двадцатилитровую канистру коньяку в Шамхоре, где служил раньше солдатом, я прибыл в аэропорт столицы Грузии, считая, что к отпуску готов. Однако в кассе выяснилось, что билеты есть только на рейс дней через десять. Тем не менее я взял этот билет, пытаясь улететь, «приходя на подсадку». Это когда кто-то из пассажиров опаздывает, и тебя могут посадить на свободное место, тут же переоформив билет. Первый День прошел даром.

На подсадку в первую очередь попадали пассажиры, улетавшие по телеграммам. На похороны, к тяжело больным и т. д. Проводя перерывы между рейсами в ресторане, я надежды не терял. Переночевал в гостинице. Второй день прошел аналогично.

Бредя в свой номер с тяжеленным чемоданом, в котором кроме канистры с коньяком была только смена белья, и находясь в упадке сил и духа, я натолкнулся на какой-то экипаж. Будучи зол и нетрезв, я возопил к летчикам: «Мужики, вы не из Москвы? Заберите меня отсюда!».

Самое странное, что экипаж Ан-12 был из Москвы и забрать меня был совсем не против:

— Приходи завтра к девяти сюда же.

Без десяти девять я был на месте, «как штык». Летчики не обманули и провели меня «задами», минуя всякий контроль. Второй пилот объявил стоимость проезда и маршрут. Деньги я отдал сразу. Маршрут был долог, но финальной точкой была вожделенная Москва. Да и делать было нечего. Еще пару тройку дней такого ожидания и от моих сбережений ничего бы не осталось. Можно было бы ехать обратно в Лаго-дехи и проситься «поставить на довольствие» в офицерской столовой.

Прибыли в Москву за полночь, облетев перед этим Батуми, Саратов и Воронеж. Где-то что-то грузили, где-то что-то выгружали. Уставшие летчики гостеприимно пригласили переночевать у них в гостинице для экипажей, прибывающих поздно. Меня это устраивало. Сели поужинать. Тут-то и извлек я канистру с коньяком. Пилоты от такого количества выпивки просто обалдели. Отхлебнули мы не слабо. Когда они узнали, что с меня «правак» взял деньги, они возмутились и пообещали набить ему лицо. Заснули друзьями.

Дальше был отпуск, сумбурный, суматошный, но все же отпуск. Недели за две до его окончания познакомился я с двумя девицами. И так это мы славно предавались любви, и так это славно девицам понравилось, что перед отъездом они озабоченно спросили, когда я снова в Москву приеду. Правда была горькой. Следующий отпуск ожидался только в будущем году, может быть, летом. Такой разлуки мои пассии перенести не могли и сказали, что вызовут меня телеграммой. У них, мол, знакомый военком. Договорились, что будет это в мае, когда у меня и моего отца день рождения. Ему исполнялось пятьдесят, а мне двадцать пять. Поговорили и забыли.

Я улетел и в суматохе боевой подготовки просто забыл про девичьи обещания, собственно, не особо в них и веря.

В одну из суббот мая меня разыскал посыльный. Лица на нем не было:

— Товарищ лейтенант, срочно бегите в штаб!

— А что случилось? — поинтересовался я.

— Там все узнаете!

В штабе Жора Нилов, начальник отделения кадров, вручил мне телеграмму и отпускной билет.

Офигев от такого расклада, я развернул телеграмму и прочел: «Срочно вылетай. Родители попали в автокатастрофу».

— Вот-те нате, хрен в томате. Где это они так сподобились? У бати и машины-то нет, — шел я, озадаченный этими новостями, и все не мог поверить.

— Что-то тут не то. Перечитал еще раз.

— Заверено военным комиссаром. Интересно, кто телеграмму-то дал? Света. Оба-на! — все встало на свои места. Девки не подвели. Тут же приобрел очередную канистру коньяку и поехал в Тбилиси. В этот раз улетел буквально вторым рейсом. Не буду описывать, как все мы радовались, когда я появился в Москве.

Главное было в том, что теперь был ясен, как день, способ экстренной покупки билетов в аэропорту. В последующем я делал все очень просто. Приходил на Ла-годехскую почту и просил у девушек несколько чистых бланков, на которых приходят телеграммы. Далее шел к моим друзьям в отделение ЗАС, где стоял буквопечатающий аппарат, такой же, как и на почте для приема телеграмм. Ребята быстренько набивали мне нужный текст. Дома я его наклеивал на чистый бланк и ставил такие же закорючки, какие ставили на почте. Оставалось поставить печать. С готовой телеграммой я шел снова на почту.

— Девчонки, телеграмма пришла, а печать поставить забыли.

Когда девицы читали текст, они принимали очень озабоченное выражение лица и ставили на бланк мыслимые и немыслимые штампы. После показа такой телеграммы в специальной кассе аэропорта Тбилиси мне не то что находили билет, странно, что с меня вообще деньги брали.

История эта произошла в Горном учебном центре, расположенном недалеко от Кировакана. Сюда мы прибыли на месяц для отработки программы горной подготовки. Офицеры жили в щитовых бараках. Солдаты же расположились в лагерных палатках. В первый же день после обеда я отправился проверить порядок в палатках. Предчувствия меня не обманули. Внутри царил беспорядок. Вызвав сержантов, я дал им сроку тридцать минут, навести порядок и доложить, и вернулся к себе. Уходя, пообещал, что если задача не будет выполнена, то сегодня еще до ужина рота будет учиться наводить порядок на одной из близлежащих вершин.

Придя в нашу комнату, я рассказал Васе Шараев-скому и Мишке Вороницкому о поставленной задаче. Оба сразу оживились и стали ждать доклада. Но спустя полчаса никто не пришел. Не пришел никто и спустя еще десять минут. Видимо, сержанты решили проигнорировать молодого лейтенанта. К тому моменту я в части не прослужил и полугода.

Подождав немного, мы все вместе пошли в роту. Как и предполагал, порядок не был наведен. Исключением была моя третья группа, которая уже за этот короткий срок общения со мной поняла, что лучше делать то, что говорит командир, сразу. Однако, не делая исключений, я объявил построение. Форма одежды повседневная. При себе иметь автоматы, рюкзаки, противогазы, надувные матрацы «Дождь» и… матрац, одеяло, подушку и постельные принадлежности в скатку. Через пять минут рота построилась со всеми пожитками, а Шарик, который тогда был за ротного, объявил, что рота меняет свое расположение, и указал на ближайшую вершину. Побежали.

Сначала рота веселилась. Хихикая друг над другом, спустились по дороге к подножью. Но когда начался подъем, смешки закончились. Карабкаться на гору, держа на плече скатку из матраца и других постельных принадлежностей, довольно нелегко. На вершине дул приличный ветер. В марте в горах не жарко, если, конечно, не бегать. Васька не знал всех нюансов моих коварных замыслов и потому разрешил мне командовать. Рота построилась со всем скарбом, а я определил места расположения групп. Также объяснил, что сначала каждый должен надуть «Дождь». После этого на него стелится матрац, одеяло, подушка. Подушки и линии одеяла выравниваются по нитке. На одеялах отбиваются канты. Сержанты отнеслись к задаче с известной долей скепсиса, потому и работа проходила без энтузиазма. Отличилась третья группа. Все было сделано быстро и четко.

— Ну, что ж, — сказал я на очередном построении, — видимо, дурная голова ногам покоя не дает. Третья группа свободна. Выдвинуться в расположение, навести в палатках порядок, после этого — личное время. Остальным свернуть матрацы и за мной бегом марш.

Это был хитрый ход. Увидев, как моя группа, свернувшись, поспешила в лагерь, многие поняли, что лучше не саботировать, а исполнить то, что от них требуют офицеры. Поэтому, когда мы оказались на очередной вершине, дело пошло лучше. Убыл в расположение второй взвод. Хитрый Васька вмешался и, дабы не бегать и нам вниз вверх, уже гонял бойцов, стоя на вершине. При этом за основу был взят временной норматив, на основе результатов третьей группы. Но в своем стремлении покинуть неуютную вершину бойцы устанавливали все новые рекорды, и они автоматом становились эталоном. Уже ушла в расположение и четвертая группа. Потом Васька отпустил первое отделение первой группы. Но второе отделение продолжало бегать. Все дело было в его командире, младшем сержанте Сардарове. Он специально делал все не спеша и без старания. Тогда я подсказал Ваське коварный ход.

После очередной заправки на горе Шарик осмотрел результаты работы бойцов, хмыкнул и сказал: «Все свободны!». Сардаров, как и предполагалось, самодовольно ухмыльнулся, считая, что победил все же он, и начал сворачивать матрац. Но когда все построились в готовности двинуться в лагерь, Васька, подражая Мюллеру из «Семнадцати мгновений» неожиданно негромко, но твердо сказал: «А вас, Сардаров, я попрошу остаться». Бедолага сразу сник. Норматив он выполнил сразу, но для закрепления сбегал туда обратно еще пару раз.

После этого больше замечаний к порядку в палатках не было.

С начальником политотдела 12-й бригады спецназа, подполковником Владимиром Павловичем Именни-ком, я столкнулся буквально на второй день свой офицерской службы. Был нещадно «задран» за то, что не представился ему по прибытии в часть.

Офицер он был довольно жесткий и в части, где командовал весьма слабовольный подполковник Фи-сюк, гнул свою линию. Но пишу я о нем не из-за его волевых качеств. Причина в том, что он был очень необычным замполитом. Начнем с того, что окончил он Рязанское десантное училище, а в замполиты попал из освобожденных комсомольских вожаков. Десантное воспитание наложило неизгладимый отпечаток на всю его «политическую» деятельность. Чтобы сразу было понятно, в кабинете его стояла двухпудовая гиря, с которой он занимался в свободные минуты. На ней белой краской было написано: «ППР» — партийно-политическая работа.

Невысокий, плотносбитый, с круглой головой и такими же круглыми, но чуть поменьше головы, кулаками, на одном из которых коряво было наколото «Вова», а на другом «Валя» и сердце, пронзенное стрелой, он производил впечатление, скорее, уличного хулигана в возрасте. Если бы не военная форма. Методы его воздействия на подчиненных были не похожи на то, что нам рассказывали в училище о работе «инженеров человеческих душ». Например, обнаружив в ленинской комнате пыль, он пальцем на ней писал нецензурное слово из трех букв, знакомое всем с детства, и уходил. Замполит роты, где это имело место быть, в последующие дни имел жалкий вид.

Воспитательная работа, которую он проводил с личным составом, тоже кардинальным образом отличалась от требований Главного политического управления СА и ВМФ.

Рассказывал Вася Шараевский, как будучи начальником караула ему довелось наблюдать его методы убеждения в действии. Вечером предыдущего дня на гауптвахту посадили двух старослужащих, которые были уличены в унижении и издевательствах по отношению к сослуживцам младшего призыва.

Утром появился Именник. Не заходя в караулку, он сразу проследовал на гауптвахту, где от Василия потребовал открыть первую камеру, что и было исполнено. Держа руки за спиной и, по обыкновению, облизывая пересыхающие губы, начальник политотдела вошел в камеру.

Нарушитель, несмотря на то что был крепче, моложе и выше ростом, невольно попятился, когда встретился с ним взглядом.

— Ну! Что? Сволочь! Над молодыми! Издеваешься? — отрывисто заговорил Именник.

В ответ солдат что-то замямлил, но выразить мысль до конца не успел. Короткий крюк свалил его с ног. «Нокаут», — констатировал про себя Шараевский.

НачПО, не глядя на результат, коротко бросил: «Отлить!». И приказал открыть второго, сидящего в соседней камере.

Ужас нарушителя, когда распахнулась дверь и в проеме появился «замполит — отец родной», был неописуем…

Как-то на аудиенции с Именником один из здоровенных сержантов, грузин, также нарушивший воинскую дисциплину, попытался использовать в разговоре неуважительный тон:

— Да, что ты мне здэс гоныш, падпалковнык? Да я…

Досказать он не успел. Владимир Павлович, вставая из положения сидя, так двинул ему в челюсть снизу, что тот пролетел около двух метров и вынес спиной тяжелую двойную дверь кабинета вместе с рамой. Потом сам ее и ремонтировал.

Закавказье — район очень своеобразный, имеющий массу национальных особенностей. Например, недопустима ругань в отношении матери. Именник, чтобы избежать этого, говорил: «Я ваш папа!». За что и получил кличку — Папа Именник.

Мои отношения с ним сначала складывались очень непросто. Имел он меня поначалу, как «Сидорова козла», в соответствии со своей и моей фамилией. Однако спустя год он, как-то отчитывая меня за «веселые и безобидные шалости» в отношении командира, неожиданно спросил:

— Ты хоть понимаешь, что в управлении части только один я — за тебя?

Я удивился и спросил, почему.

— Уважаю людей, просто работающих, а не рассказывающих об этом на каждом углу. Не для того, чтобы начальству понравиться, а ради дела.

Наверное, и сам он был таким же.

Мой друг по лейтенантской молодости Саня Косинцев командовал взводом спецрадиосвязи. Это он готовил радистов в группы спецназначения. Известно, что хороший радист должен обладать хорошим музыкальным слухом. Здесь зависимость прямо пропорциональная — чем лучше слух, тем лучше радист. Поскольку личный состав призывался главным образом из республик Закавказья, то как-то само собой получилось, что у Косинцева служили почти одни армяне. У них генетически очень хороший слух. Радисты из них хорошие, а вот солдаты, как из говна — пуля. Саня с ними сильно мучился. Но случались моменты, когда он мог отвести душу.

В силу крепости родственных связей, имеющих место среди жителей Кавказа, родственники обязательно приезжали проведать свое чадо, призванное служить в Красную Армию. При этом приезжали на нескольких машинах, привозя с собой всех, кого только можно, включая полусумасшедшую бабушку и парализованного дедушку. Видимо, полагая, что сам факт их приезда должен быть праздником для воинской части, приезжали они не только в выходные дни, но и в будни. Еще до обеда повисали они на воротах КПП, пытаясь в щелку разглядеть свое ненаглядное дитя. Наряд по КПП, конечно, звонил в роту и сообщал, что к Оганесяну из взвода связи родители приехали. Если мог, Оганесян на перерыве прибегал на КПП, спешно целовал родственников и снова убегал «учиться военному делу».

В обед он снова прибегал, сообщал фамилию взводного и опять убегал, поскольку этот самый взводный жестко контролировал его присутствие на занятиях и других мероприятиях, определенных воинским распорядком. После обеда по дороге домой Саню ловили родственники и начинали уговаривать отпустить «Нащ Овик к бабушке. Бабущка ста-арий. В гостиница сиди-ит». Косинцев был непреклонен: «Кто? Оганесян? Да он же разгильдяй, каких мало! В увольнение? Забудьте. Ему вообще место на гауптвахте!». Родственники после таких откровений падали в обморок, а Шура шел домой спать.

После обеда он снова попадал в засаду из родственников своего солдата. Тут начинали его уговаривать и предлагать взятки. Шура картинно зверел:

— Взятку? Мне, русскому офицеру?

Родственники пугались, переходили на шепот:

— Какой взятка? Какой? Ти нэ панимаэшь, это уважение!

— Нет! — рявкал на родственников Косинцев и исчезал на территории части.

После ужина он отпускал солдата ненадолго на КПП к родственникам пообщаться. Родственники, доведенные его непреклонностью до отчаяния, снова ловили Саню на КПП и снова начинались уговоры. При этом уже упор делался на то, что «пусть только товарищ лейтенант отпустит Овик. Ми ему обязател-но все расскажим, как тепер слюжит нада». Саня, немного поломавшись, доставал из кармана увольнительную на Оганесяна. При этом вернуться ему надо было в часть к вечерней поверке, то есть примерно к половине десятого. И это в то время, когда на часах было уже полвосьмого. Родственники снова начинали уговоры «строгого начальника». Саня сопротивлялся, но согласно сценарию в конце концов сдавался, говоря традиционно: «Сердце у меня материнское!». На основании новой увольнительной солдату предписывалось придти в часть к утреннему осмотру.

Завершив «разводку» родственников, как теперь говорят, Саня не спеша шел домой. Дома он засекал время и говорил:

— Максимум пятнадцать минут!

Я спорил:

— Не успеет! Двадцать.

— Пусть только попробует.

Минут через десять раздавался стук в дверь.

— Иди, открой, — посылал меня мой друг. Я подходил и через дверь спрашивал:

— Кто?

— Лейтенант Косинцев здесь живет?

— Саня, к тебе!

На пороге обычно стоял пакет, из-под которого видны были только солдатские ноги.

Выходил «строгий лейтенант»:

— Что тебе, Оганесян?

— Это, тут папа просиль передать, — мямлил солдат.

— Что, опять взятка? — картинно возмущался Косинцев.

— Нэт, не взятка. Так, туда-сюда, покущать.

— Что здесь? — рявкал строго мой друг.

— Я не знаю, мама заворачиваль, — пугался солдат.

— Ну, ладно, — великодушно вздыхал Саня, забирая пакет, — матерей надо уважать.

Обычно при вскрытии пакета мы обнаруживали пару жареных кур, армянский лаваш, «зелень-ме-лень», «сыр-пендыр», бастурму и непременно пару бутылок классного армянского коньяка типа «Ахта-мар», «Двин» или «Наири». «Арарат» был в самом дешевом раскладе. Коньяк был действительно экстракласса. То, что сейчас лежит на полках наших магазинов и называется «армянским коньяком», на самом деле армянским коньяком не является. Даже близко не стоял.

Саня обычно вожделенно хлопал в ладоши и, потирая их, провозглашал:

— Вечер армянской кухни объявляю открытым!

Лагодехи — маленький городок, расположенный в Восточной Грузии, точнее, в Кахетии. А еще точнее, в Алазанской долине. Когда едешь на автобусе из Тбилиси, на подъезде к конечному пункту все чаще встречаются такие греющие душу названия населенных пунктов, как Цинандали, Вазисубани, Гореджи, Гелати. Местечко находится в предгорий отрога Главного Кавказского хребта с мелодичным названием «Кавкасиони» и, по сути, расположено на склоне.

Над ним нависают горы, поросшие лесом, за ними видны заснеженные вершины. Красота, от которой захватывает дух. Воздух — хоть на хлеб намазывай. Кажется, жил бы здесь и жил. Но проходит месяца два-три и от первого впечатления не остается и следа. Все описанное выше становится рутинно привычным. Зато отсутствие элементарно приемлемых бытовых условий и доступного женского пола начинает давить на психику. После службы единственное развлечение — вино, а для более продвинутых любителей — чача. Но ведь просто пить скучно. Энергия молодого организма требует выхода. У меня и моего друга Сани Косинцева она вырывалась наружу в виде шалостей, проказ и откровенно хулиганских выходок.

Приняв на грудь литра по два домашнего Кахетинского, от которого повышается веселость, нам хотелось общения не только друг с другом. Но к часу ночи люди обычно спят. Поэтому мы устраивали «построение бригады», которое проходило под окнами командира, подполковника Фисюка. Встав на разных концах пятиэтажки, мы вытягивались в струнку, и потом, обычно я, как на построении бригады, подавал во весь голос команду: «Бригада-а! Равня-а-йсь! Смрна-а! Для встречи справа-а! На краул!».

Далее начиналось движение навстречу друг другу четким строевым шагом, с выносом ноги на уровень пояса. Каждый при этом губами выдувал «Встречный марш». Приблизившись к другу на определенные уставом «два-три шага», я начинал доклад:

— Товарищ генерал-лейтенант! Бригада для строевого смотра построена! Командир бригады подполковник Фисюк.

Далее Саня поворачивался и шел мимо воображаемого строя четким строевым шагом. Следом шел я, вбивая свои хромачи в асфальт двора. Остановившись, Шура поворачивался «к строю бригады», а на самом деле к окнам комбрига, и здоровался:

— Здравствуйте, товарищи разведчики!

В ответ, уже оба, мы горланили:

— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!

— Поздравляю вас с началом итоговой проверки!

— Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра!

И под это раскатистое «ура!» мы удалялись в нашу общагу допивать.

Утро начиналось включением гимна: «Кавалергарда век недолог!». После этого мы шли на зарядку с личным составом.

Ясный день, что утром на нас «мирные жители» смотрели «волком».

Особо доставалось соседям, семье замполита роты, Виктора Леуша. Слышимость была такой, будто и стен-то не было. Нередко Витя приходил к нам часов в двенадцать ночи и приносил пять рублей, с просьбой купить еще вина или чачи, но песен больше не исполнять. И Сашка, и я играли на гитаре и попеть дуэтом любили. Особенно классно получался романс: «Пара гнедых». Спьяну мы ассоциировали себя с это несчастной парой и выли самозабвенно, до слезы.

Если же Витька мужественно сносил наши винные сессии, мы стучали в стену и спрашивали: «Витя! Ты спишь?». И, не дождавшись ответа, орали: «Ну спи, Витя, спи!».

В общем «шалили весело и безобидно».

Самое интересное, что командир бригады все это мужественно переносил. Только года через полтора, когда мы исполнили под окнами комбрига песню из «Бременских музыкантов»: «Весь мир у нас в руках, мы — звезды континентов», и в конце, как положено по сценарию, жутко завизжали в час ночи, комбриг на построении изрек, по обыкновению скрестив руки в районе гениталий и дернув вверх плечами:

— Кхе! Кхм! Я понимаю, скучно. Но существуют же нормы социалистического общежития! Вот что, вы ночью вчера орали, товарищ Козлов?

После этого объявил мне трое суток ареста, с отбыванием на гарнизонной гауптвахте города Тбилиси. Думаю, что и эта выходка могла бы сойти с рук, если бы на наш коллективный крик комбриг не выглянул в окно. Офигев от безнаказанности, мы дружно помахали ему руками, а потом вдобавок хором крикнули его любимое выражение: «Ну, просто диву даешься!». После этого он долго не употреблял его. А однажды, видимо, когда терпение лопнуло, сказал: «А я в этой бригаде уже ничему диву не даюсь!».

Уже по прошествии времени, когда я стал старше и сам имел в подчинении и солдат, и офицеров, я все пытался увидеть среди них кого-нибудь, кто напоминал бы по замашкам меня в молодости. Но вскоре понял, что таких балбесов и придурков, какими были мы с Косинцевым, училища просто перестали выпускать.

Губа. Гауптвахта. Наверное, нет ни одного военного, который бы не сталкивался, хотя бы косвенно, с этим учреждением для отбывания наказания провинившимися военнослужащими.

В моей судьбе это место лишения свободы было эпохальным. Судите сами.

В военное училище я уезжал, едва покинув полковую гауптвахту. В день моего рождения пришел вызов в Рязанское Высшее воздушно-десантное училище. К этому времени мы со товарищи уже добро приняли шамхорского коньяку, и новость нас только подстегнула к новым тостам, а потом и подвигам. Именно они и завершились посадкой. Однако комсомольское собрание все же решило отправить меня на учебу.

В училище я дважды сиживал по пять дней, главным образом в зимнем отпуске, что сильно травмировало мою психику. Вышагивать по плацу «губы» в то время, когда твои товарищи «пьют пиво и ласкают дев игривых», надо сказать, удовольствие не из первых.

Однако и учебу в училище я завершил арестом и отбыванием двух дней в камере гарнизонной комендатуры. Все банально: пьянка и драка с патрулем, который я победил в полном составе. Но во время отхода поскользнулся и упал. Тут меня лежачего и настигли милицейские мордовороты…

И вот первая (к счастью, и последняя) посадка в качестве офицера. На руки выдан продаттестат, выписана записка об аресте на трое суток. Друзья напутствуют: «Как приедешь в Тбилиси, сразу жми к помощнику военного коменданта и передавай от нас привет. Он тебя отмажет. Поставит штамп, что ты сидел, а сам погуляешь». Погулять, это мы завсегда готовы. Что-то и в Москве я давненько не был.

Но тут вышел сбой. Помощник военного коменданта только развел руками: «Извини, брат. При всем уважении к Косте и Мишке, ничем помочь не могу. Новый начальник губы такая сука. Стучит прямо коменданту. С ним договориться никто не может. Может у тебя получится».

Не получилось. Начгуб, как и обещали, оказался редкой сволочью. Но и мы не пальцем деланные. Нет, так нет. На носу майские праздники, на которые всегда бывает амнистия. Поэтому на майские выйду в любом случае. А поскольку до них почти неделя, поеду-ка я в Первопрестольную.

Прибыл в аэропорт и сразу в кассу, где люди по телеграммам летят. Ну, там всякие трагические и экстренные случаи. На это полное право имею — телеграмму, состряпанную по всем правилам. Комар носа не подточит. Но это отдельная история. Спустя два часа я в воздухе. А вечером уже с друзьями и подругами в ресторане «Узбекистан». Три дня в угаре…

Но все хорошее быстро проходит. Три дня пролетели мухой, и вот пора сдаваться.

Туалет аэропорта Тбилиси. Военная форма от трехдневного лежания в сумке помялась. Тем жальче вид. Утром, как штык, у комендатуры. Кемарю после сладострастной и абсолютно бессонной ночи на скамейке у комендатуры. Меня замечает военный комендант, пожилой полковник, грузин.

— Кто такой? Почему такой мятый?

— Да я, товарищ полковник, третьи сутки к вам на «губу» сесть не могу, на вокзалах ночую. Вот и помялся.

— Откуда?

— Из Лагодехи.

— Ва! Как из Лагодехи? Я из Кварели! Пачему нэ можешь сэст? Сейчас, как земляка посажу.

Все, дело сделано. Валяюсь на кровати в офицерской камере. Благоразумно накупил журналов и книг. Но перво-наперво — спать. Из трех суток московской самоволки спал, может быть, часа четыре. Жалко было время терять. Наслаждался благами цивилизации, впитывая их в себя жадно, как губка. Ну, и конечно, секс, секс, секс. Все, проваливаюсь в объятия Морфея.

Просыпаюсь от каких-то криков и топанья. Даже не сразу понимаю, где это я. Все. Понял, это на плацу «губы» идут строевые занятия. На часах половина второго. Скоро обед. Ладно, пойду умоюсь. Разделся по пояс, вышел во двор, к умывальнику. Моюсь, фыркаю. Вдруг сзади слышу возмущенные вопли:

— Это кто? Это что такое? Кто разрешил?

Понятно, это начальник гауптвахты, старлей краснопогонный орет. Эка его плющит. Совсем зашелся, как бы родимчик не хватил. Ладно, что переживать-то? Сейчас уйду, тем более что мой туалет завершен. Из офицеров сижу я один. Ниже этажом еще несколько прапоров отбывают срок. Начгуба боятся, как огня. Считают, что я дразню гусей. Хе, хе, хе! Они еще не видели, как это делается по-настоящему!

Утро следующего дня. Построение всей гарнизонной гауптвахты. Мама, дорогая! Сколько же здесь народу. Только солдат и сержантов человек сто тридцать. Прапоров около десяти. Утром ко мне добавился еще один старлей из двухгодичников. Тихий, интеллигентный грузин. За что его? Даже представить не могу.

Развод. Мы со старлеем в первой шеренге. За нами в двух шагах прапора, за прапорами еще в шести шагах — сержанты. И от них в нескольких шагах — строй рядовых. Начгуб чувствует себя если не античным богом, то уж не меньше чем полубогом по отношению к нам, смертным. Меня это начинает раздражать. И ладно бы выкобенивался перед солдатами и сержантами. Нет, он не делает разницы между ними и прапорщиками и офицерами.

О! Он ко мне с претензиями. М-да! Дурачок. Лучше бы тебе меня не трогать. Нет, подходит и что-то мне про распорядок бредит. Какой, на хрен, распорядок. Я здесь отдыхаю, отсыпаюсь. Можно сказать, отдыхаю перед суровыми буднями боевой учебы. Именно это я ему и говорю. Старлей, тощий, болезненного вида, с желтым лицом. От бешенства вся моча и желчь ударили в голову, поэтому стал цвета горчичника. Потом глаза начинают пучиться и лезут из орбит. Одновременно, как у хамелеона, окрас лица меняется на бурый. Интересно как! У нас даже комбриг так не может. Вот и голос появился. Орет что-то про устав и про то, что он мне добавит суток.

Шепчу ему: «Иди сюда!». Не идет, боится и продолжает взвизгивать на расстоянии. Дурачок. Придется обращаться к тебе отсюда. Снова шепчу, но довольно громко, поэтому слышит шеренга прапоров и даже некоторые сержанты.

— Послушай, старлей. Ничего ты мне не сделаешь. Амнистия завтра. Я отсюда в любом случае выйду. А адрес твой домашний мне уже известен. Так что перед отъездом я тебя у подъезда подожду. Поговорим как старые приятели. Я-то в Лагодехи уеду, а ты, может быть, и в госпиталь. Так что лучше потерпи, пока я выйду, и не выеживайся.

В строю прапорщиков и сержантов смешок. Старлей в шоке. Он с такой наглостью еще не сталкивался. Но слова мои ему в душу запали. Побубнил и ушел. Остаток срока я провел безоблачно.

Прибыл в часть, доложил комбригу.

— Где вы были, товарищ лейтенант?

— Там, куда вы меня отправили, товарищ подполковник. На гауптвахте.

— Так я вас на трое суток сажал. Вам что, там добавили?

— Ну что вы, товарищ подполковник. Вы же знаете, я — образец воинской дисциплины. Просто три дня мест не было. Пришлось на вокзале ночевать, чтоб волю командирскую исполнить и подвергнуть себя аресту. Спасибо коменданту. Он кварельский, как земляка посадил.

Комбриг недоверчиво смотрит на меня. Но у меня на лице преданность и искреннее раскаяние в содеянном.

— Ну что, хорошо на гауптвахте?

Опускаю понуро голову:

— Плохо, товарищ подполковник. Очень плохо.

Фисюк добреет, видимо, и вправду поверил, что меня этой мерой пронял.

— Будешь себя плохо вести, снова посажу.

— Не надо, товарищ подполковник, — со слезой в голосе выдавливаю я.

— Ну ладно, иди в строй.

— Есть! — радостно гаркаю я, еле сдерживаясь, чтобы не заржать в голос.

Вечером того же дня под балконом комбрига мы метелим каких-то заезжих грузинов. Они сдуру не разобрались и попытались меня ударить, посчитав слишком пьяным и потому безобидным. От неминучей гибели их спасает начальник штаба, вышедший на балкон.

Комбриг тоскливо смотрит в окно.

В один из осенних дней 1983 года меня встретил у дома Костя Невзоров.

— Козлевич, привет! Ты слышал, к вам в роту новый командир прибыл?

— Нет, конечно. А кто такой?

— Мой однокашник, красный дипломник, Саня Лихидченко.

— Ну и как мужик?

— Да нормальный. Наш с тобой ровесник.

— Понял! — сказал я, поблагодарил Константина за полезную информацию и поднялся к себе.

После обеда в роте со мной действительно встретился незнакомый капитан. Представился, предложил общаться «на ты» и через несколько минут очень доброжелательно пригласил пообщаться в каптерке роты.

Посмотрев на меня внимательно, он прямо спросил: «Серега, скажи, пожалуйста, почему командование бригады о тебе такого нелестного мнения?».

Мне стесняться было нечего, и я рассказал все, как было. Саня внимательно слушал, а потом сказал:

— Ну, ладно, я все понял. Такое бывает по молодости. Я сам куролесил, пока молодым был. Такое творил, не приведи, Господи! Потом стал старше, женился, остепенился.

Я сидел и поддакивал, а нового ротного распирало все больше:

— Вот и ты, послужишь с мое, тоже остепенишься.

— Саня, так у меня по службе нареканий-то нет. Если не считать суд чести за то, что я морду солдату набил. Он, подлец, посмел руку на офицера поднять, — возразил я.

— Но ведь во внеслужебное время вы чудите?! — то ли спросил, то ли утвердительно сказал Лихидченко.

— Бывает, — не стал спорить я. — Но ведь это мое личное время.

— Ну вот, а когда станешь старше, женишься, семейные проблемы появятся. Не до этого будет, — снова завел свою шарманку ротный. — Вот когда я молодой, как ты был… А вот теперь, когда я такой старый, как я… А вот когда ты станешь старше… — и так далее.

Наконец мне это надоело, и я спросил:

— Саша, а с какого ты года?

— Да уж постарше тебя, — степенно заметил Ли-хидченко.

— Я и не сомневаюсь, просто интересно.

— Я с 1957 года, — солидно сообщил ротный.

— А месяц какой?

— Я родился в марте.

— Ну, конечно, старше, — спокойно сказал я, — поскольку я только в мае.

Возникла пауза. Новый ротный мучительно соображал, как выйти из дурацкой ситуации, в которую он сам себя загнал рассказами о своем старшинстве. Наконец он сказал неуверенно:

— А ты хорошо сохранился для нашего возраста.

— Я знаю, — ответил я, усмехнувшись, и спросил. — А знаешь почему?

— Почему? — искренне поинтересовался ротный.

— Потому что водку пью и не женат до сих пор.

Больше мы к этому вопросу не возвращались.

Эту историю рассказал Боб Месяцев, находясь в очередном отпуске. На тот период он уже два года командовал группой в Забайкальской бригаде.

Незадолго до отпуска Боб попал на партизанские сборы. Это мероприятие, которое ежегодно проводит каждая бригада, призывая на переподготовку, а часто просто на подготовку специалистов для использования в военное время. Не стану в очередной раз ерничать по поводу эффективности такой подготовки. Скажу лишь, что для офицеров это в определенной степени и «геморрой», и возможность расслабиться. «Геморрой» — поскольку этим воинским коллективом без понимания внутридушевных рычагов управления командовать нельзя. Не зря это войско называют партизанами. С другой стороны, требования к результату весьма слабые, поэтому и выкладываться нет особой нужды. Ключевое мероприятие — совершение прыжков с парашютом. Если процентов 60–70 прыгнет, очень хорошо. Ну, и самое главное — чтобы не было ЧП. Основные трудности, как правило, вначале, по истечении недели-двух ситуация стабилизируется. Командует этими сборами один из командиров батальона резерва. В этот раз был назначен подполковник, назовем его Сидоров Николай Петрович, служивший в ЗабВО уже четвертый год и сполна познавший тяготы и лишения службы в удаленном гарнизоне. Он и предложил офицерам отметить завершение первой партизанской недели. Повод достойный, поскольку основные трудности, связанные с оргпериодом, были позади. Короткое, но жаркое забайкальское лето было в разгаре, поэтому, пользуясь возможностью, решили организовать шашлыки на природе — в сопках. Зарезали барана, купили водки, ну и далее все, как полагается.

Однако вскоре, по обыкновению, водка закончилась. За подкреплением отправили Гришу Быкова, у которого был мотоцикл с коляской. Загружая «боеприпасы» в коляску, Гриша встретился с женой комбата, которую все звали Лапуля. Имя это закрепилось за ней, так как супруг ее только так и называл. Она же звала благоверного только по имени и отчеству и на «вы».

Лапуля была женщиной довольно привлекательной, чуть старше тридцати.

— Гриша, куда это ты собрался? — спросила она.

— Да вот, водка закончилась, мужики послали, — простодушно ответил Гриша.

— А не видел ли ты Николая Петровича? — продолжала Лапуля.

— Как же не видел, видел. С нами он, водку пьет, — не задумываясь, выдал Григорий.

— А что у вас за мероприятие? — вкрадчиво выведывала Лапуля.

— Да вот первую неделю партизанских сборов решили отметить, барана зарезали, шашлык-машлык…

— Ой, Гриша! Я тоже хочу шашлык-машлык. Возьми меня с собой, — попросилась Лапуля.

— Да садись вон на заднее сиденье, и поехали, а то уже темнеет, — ляпнул Гриша, совершенно не задумываясь о последствиях.

Так Лапуля оказалась в мужской компании, которая уже была изрядно разогрета алкоголем.

И ладно бы это было где-нибудь в благополучном, в отношении женского пола, регионе. Но это было Забайкалье, где холостой Боб женщин нюхал только в очереди в магазине. И те были женами сослуживцев. То есть — табу. Но тут водка сделала свое дело. И когда комбат отошел отлить, Боб довольно громко сказал Лапуле, сидящей рядом у костра: «Мадам, пойдемте в стог!». И хотя в округе в радиусе около тысячи километров не было ни одного стога, суть предложения была предельно ясна. Однако Боб, в силу затуманенных алкоголем мозгов, не учел, что комбат, чтобы отлить, просто выходил из круга света, падавшего от костра. А для этого достаточно было сделать шагов пять. Поэтому про стог он все слышал и, поспешив застегнуть штаны, вернулся и бросился на обидчика с кулаками. Но Боря до училища занимался водным поло, а в училище очень активно качался. Помню, как он, бросив на пол две двухпудовые гири, сокрушался, что они очень легкие, и всерьез задумался над тем, где бы достать гири килограммов по пятьдесят. Поэтому комбат моментально огреб. Их растащили. Но дух в нем бойцовский был неиссякаем. Сидя по разные стороны костра, они возбужденно сопели и прожигали друг друга глазами. «Ну, че, козел?» — задирался Боб. И все начиналось снова. В результате комбату досталось здорово. В конце концов Григорий благоразумно погрузил Лапулю, комбата и увез.

Утром трезвеющий ум стал восстанавливать случившееся. При этом все было, как в сказке. То есть чем дальше, тем страшнее. Когда Боб сообразил, что он, лейтенант Месяцев, набил морду подполковнику, похмелье усилилось. Хуже всего было то, что лейтенант Месяцев совсем недавно получил серьезное взыскание от командования бригады, а на носу было получение очередного звания. Осознание того, что очередную звездочку на погоны могут задержать, нахлынуло тошнотой. Надо было что-то делать.

Перво-наперво он скрутил голову бутылке водки и наполнил стакан, соображая, как бы это подкатиться к Сидорову и принести свои извинения. Не успел он выпить, как дверь в комнату открылась, и вошел сам Сидоров. Молча поставил на стол еще один стакан. Боб налил. Выпили. Закусили чем-то.

Пережевывая закусь, Боб подумал, что вот он, самый подходящий момент, и, проглотив, начал: «Товарищ подполковник, вы уж извините за вчерашнее. Как-то неудобно получилось». На что Сидоров, которому стало намного лучше, раскрасневшись, ответил: «Ну, что ты. По-моему все прошло просто замечательно. Истинно в русском духе — выпили, подрались. Мне кажется, шашлыки нужно повторить. Наливай!».

Офицерский коллектив в Лагодехи был довольно дружным. Достаточно сказать, что ветераны 12-й бригады ежегодно собираются в Москве в день части повспоминать, поностальгировать. Это сейчас, по прошествии многих лет. Что же говорить про пору нашей офицерской молодости? Собирались во дворе спонтанно. Поводом могло быть что угодно, включая просто хорошее настроение. Мы, холостяки, вытаскивали во двор стол и выставляли в открытое окно магнитофон. Наши женатые друзья напрягали свои половины, и те быстренько что-то «строгали» на закусь. Мы же бегали за вином, прекрасным, самым натуральным Кахетинским. Дальше все шло по всем знакомому сценарию: выпили, закусили, потанцевали, попели. Расходились всегда дружно, ссор на своем веку я не помню. Все были свои. Но вспоминается один из ряда вон выходящий случай.

В тот воскресный день я ходил в местный кинотеатр с поэтическим названием «Гызыпхули», что в переводе означает — весна. Когда вернулся, мне поведали о событиях, имевших место, пока холостяцкая общага пустовала. Мои соседи тоже болтались, кто где.

В то лето Витька Боев, бывший заместитель командира кабульской роты, кавалер ордена «Красное знамя», на которого все молодые офицеры, и ваш покорный слуга в том числе, смотрели, как на Бога, лег в госпиталь. Его квартира, где осталась его супруга с дочерью, находилась в пятиэтажке. Их подъезд был в десяти метрах от крыльца нашей общаги. Видимо, вычислив, что муж в госпитале, какой-то абориген попытался познакомиться с Боевской женой. Для этого он бесцеремонно позвонил в дверь и попытался войти. Но Любка оправдывала фамилию супруга и была действительно девка боевая. Она вытолкала джигита на улицу и обратилась за помощью к проходившему мимо прапорщику Широкову. Тот как-то уговорил сексуально озабоченного горца покинуть городок офицеров. Любка потом рассказывала, что побежала сразу к нам, как наиболее боеготовой части мужского населения городка, но у нас никого не было.

Узнав об инциденте, очень я сожалел о своем отсутствии. Ведь была упущена такая возможность проявить благородство и вступиться за честь жены афганского героя, а заодно и поразмяться. Обсуждение происшествия плавно перетекло в застолье. Уже давно стемнело. На небе зажглись яркие южные звезды. Там они почему-то кажутся ближе.

За столом собралось человек десять офицеров и их жен. Я что-то играл и пел под гитару, когда сидевшая рядом Боева тихонько толкнула меня в бок и шепнула: «Это он!».

Я даже сразу и не понял, кто. Об этом и спросил.

— Да тот, что сегодня приставал, — шепнула Любка.

— Где?

— Вон у дерева стоит.

Действительно, я и не заметил, как кто-то подошел к вишне, росшей под нашим окном. Он стоял в тени и слушал. Я закончил петь и резко окликнул его:

— Эй, ты! Тебе что здесь надо?

— Я так, послушать подошел.

— А ну пошел вон отсюда!

Все остальные, не слышавшие про сегодняшнее происшествие, начали меня успокаивать.

— Да что ты, Козлевич, пусть слушает, жалко тебе, что ли?

— Блин, да это он сегодня к Боевой ломился! — пояснил я остальным. — А ну пошел, пока я тебя отсюда на пинках не вынес!

Личность у дерева отлипла от ствола и нехотя, показывая свою независимость, стала удаляться. Отойдя метров на пять, он прошипел: «Еще встретимся!».

Это меня окончательно достало.

— Зачем же так долго ждать, — рявкнул я и мигом сорвался со скамейки. За мной последовал парторг бригады Валера Демкин. Неизвестный попытался спастись бегством, но я настиг его. Не ввязываясь в драку и не отвечая на пинки, которые я на бегу ему отвесил, неизвестный рванул к туалетам, но там его ждал сетчатый забор. На хвосте у него висел Валера, и нарушитель спокойствия, спасаясь, просто снес пролет из сетки. На его счастье кусок был в нескольких местах просто привязан старой проволокой.

Изгнание нарушителя отметили и довольные собой разошлись.

Спустя дня три мне в окно постучал Ворон: «Коз-левич, выходи! Тут твой крестник заявился. Видно, заскучал».

Я мигом оказался во дворе.

— Погоди, он не один, — сказал Мишка, по обыкновению, ковыряясь в носу. — Сейчас мы с Гришкой отсечем им пути отхода, а ты минут через пять подтягивайся.

Так мы и сделали. Встретились за туалетами, где недавно совершал кульбиты наш ночной гость. Недалеко от него стояло три здоровых грузина. Крестник же оказался худощав и чуть выше меня.

— Меня ты спрашивал? — без обиняков начал я.

— Три дня назад мне здесь кто-то дал пи. дюлей. Не знаешь, кто? — спросил «крестник» и покосился на Ворона и Гриху, с отсутствующим видом стоявших неподалеку от его прикрытия.

— Как же не знать? Я и дал тебе этих самых, а что, мало? — поинтересовался я.

Парень такого расклада явно не ожидал. Он полагал, что его должны пугаться, но не вышло.

— Один на один? — спросил он, предлагая выяснить наши отношения.

— Да базара нет. Тебе явно мало, — усмехнулся я и предложил отойти в строящийся дом.

Оппонент покосился на своих сопровождающих. Те стояли недвижимо.

— Сейчас, — бросил он и подошел к ним.

Посовещавшись о чем-то, он вернулся.

Судя по его словам, у них вдруг образовались срочные дела, потому сегодня никак не получится.

Я откровенно рассмеялся:

— Что же ты время посвободнее не выбрал? Как освободишься, заходи. Всегда рад набить тебе морду. Только пинками, как в прошлый раз, не обойдешься.

«Крестник» отошел и издалека прокричал:

— Я тебя поймаю! Я — чечен! Как поймаю, резать буду!

После этого поспешно скрылся.

Услышав про «резать буду», я несколько напрягся и решил быть повнимательнее. Кто их знает, этих «горячих парней с Кавказа»?

Как-то с этим чеченом мы встретились. Он шел по дорожке с одной стороны арыка, я — с другой. Встретиться должны были на мостике, через этот самый арык. Я набычился и шел в готовности отреагировать на любое его резкое движение ударом правой. Смотрел себе под ноги, чтобы поднять глаза в момент выхода на мостик. Но, когда пришла пора, с другой стороны на встречу никто не вышел. Зато перед мостиком справа качалась дверца калитки в проходные дворы.

С чеченом все ясно, подумал я. Больше он мне на глаза не попадался. Наверное, пощадил.

Всем была хороша Грузия. И природа там была дивная, и воздух, и вино, поистине несравненное. Одно было плохо. И это спустя несколько месяцев перечеркивало все блага. Это одно заключалось в больших проблемах при необходимости молодому здоровому организму удовлетворить свои естественные половые потребности. А если этот молодой и здоровый организм еще и служит в спецназе, то совсем дело гиблое. Несколько месяцев такой жизни, и наступает половое бессилие. Это когда утром нет сил половой член двумя руками заправить в штаны. В этой ситуации организмы готовы уестествить все, что шевелится. А если не шевелится, то расшевелить и уестествить. И в поиске этого шевелящегося организмы пребывали перманентно все внеслужебное время. Судьба вознаграждает ищущих и дерзких. Потому ваш покорный слуга был несколько удачливее других. И на скудном грузинском горизонте половой жизни у меня все же с той или иной степенью постоянства возникали различные пассии.

Место для утех было одно — наша общага. Поэтому надо было еще изловчиться и выбрать момент, когда моего друга и соратника Сани Косинцева не было дома. Бывало это и днем, и ночью, когда он заступал в наряд. Утром, чтобы не скомпрометировать особу, надо было выпроводить ее до того, как кто-либо проснется и соберется на зарядку. Провожать было нельзя, чтобы кто-то случайно нас не увидел вместе. Хотя, казалось бы, кому какая разница? ан, нет! Бдительность превыше всего. То есть проблем было немало. Однако долгое время профессиональные навыки позволяли совершать половые вылазки и диверсии незаметно для бдительного противника, живущего напротив. Напротив нашей общаги всеми окнами к нашему крыльцу стоял пятиэтажный дом офицерского состава, сокращенно просто ДОС. И жителям, и жительницам его было совсем не безразлично, как проводят время холостяки. И вот однажды вышел прокол. С девушкой мы так увлеклись, что заснули только под утро. Ну и, как это обычно бывает, проспали безопасное время для расставания. Как я ни пытался вывести ее из нашего домика незаметно, в конце концов она нос к носу столкнулась с начальником штаба бригады.

Ну и что? — спросите вы. А то, что на очередном служебном совещании офицеров бригады командир части с трибуны громогласно заявил: «А от лейтенанта Козлова утром девушки выходят! Ног свести не могут!». Далее последовала многозначительная пауза, сделанная для того, чтобы предать сказанному особую весомость и возможность офицерам прочувствовать степень падения лейтенанта. Однако в создавшейся тишине кто-то понимающе произнес: «Знать, е. хорошо». Не увидев автора, Фисюк заорал: «Я вам пое…у! Я вам пое…у!». Возмущению моему не было предела, поскольку тема личной жизни лейтенанта Козлова была развита, и ей посвятили не менее часа из трехчасового совещания.

И все же я смог ему ответить так, чтобы больше вопросов мне на подобные темы не задавал. Однажды в выходной Косинцев стоял в карауле, а мы с подругой, пользуясь пустой хатой, целый день предавались акробатическому сексу. Чтобы никуда не выходить и не отвлекаться от основного занятия, мы взяли с собой вина и необходимую еду. Была одна проблема. Подруге надо было куда-то ехать часов в пять-шесть вечера. Однако мы так увлеклись, что про все забыли. Ближе к указанному времени ее начали искать, но тщетно. И тогда кто-то из бдительных жильцов сказал ее брату, что вроде бы видели ее у нашей общаги в моей компании. Брат начал стучать в окно. Ему, понятное дело, никто не открыл. Когда он ушел, подруга быстро собралась и ушла, но брата, видимо, не встретила. Я же, устав от трудов праведных, влупил пару стаканов вина и, как был, нагишом завалился спать. Вскоре вновь нарисовался брат и так усердствовал у нашего окна, что его разбил, но я крепко спал. Заглянув в комнату, он увидел мою одинокую голую задницу и разочарованный вернулся восвояси, где и встретил сестрицу. Но любопытные дети офицеров и прапорщиков с интересом рассматривали мои обнаженные ягодицы, сменяя друг друга. Мало того, они еще и поделились впечатлениями со своими мамами, а те с благоверными супругами. Дошла весть и до командира. Ждать пятницы он не мог и поэтому утром в понедельник на построении офицеров решил меня отчитать за аморальное поведение. Вот-де, мол, вот некоторые совсем потеряли всякий стыд. А на улице гуляют малые дети. А вот лейтенант Козлов, извините, с голой задницей валяется!

И тут я не утерпел.

— Товарищ полковник, а нельзя ли уточнить, где именно валяется лейтенант Козлов в таком безобразно-аморальном виде?

— Кхм! Как это где? На кровати, — не сразу врубился Фисюк.

— На своей?

— А на чьей же?

— А как, спрашивается, ваши дети могли видеть это?

Фисюк понял, что попался, но делать было нечего:

— Кхм! Так они же в окно видели.

— Товарищ полковник, вчера некто разбил наше окно, но оно было занавешено. Тем не менее названные дети отодвигали занавеску и заглядывали к нам в комнату. У себя дома я могу ходить, сидеть, лежать в каком угодно виде, и никого, ни вас, ни ваших детей, это касаться не должно. А чтобы ваши дети не получили тяжелую моральную травму, научите их, что заглядывать в чужие окна неприлично. Хотя, я думаю, что до сего момента и вам это было невдомек.

Фисюк был готов задушить меня, но сказать было нечего.

Грузия — благословенный край. Рассказывают, что когда Бог раздавал землю, пьяный грузин спал в тени тутовника. Проспавшись, пришел просить землю себе, а у Бога она вся вышла. Подумал Бог и отдал кусок земли, которую для себя припас. Но не рассказывают, что Богу плотские утехи ни к чему, потому в Грузии с этим проблемы. А поскольку выпускникам военных училищ до божественности было ой как далеко, испытывали они сильные мучения, вызываемые зовом плоти. Плоть настойчиво терзала молодые организмы и просила ее куда-нибудь пристроить. Но… некуда. Женский вопрос в Грузии, особенно в таких отдаленных ее уголках, как Лагодехи, стоял очень остро. Что только не выдумывали холостяки. Весьма слабым подспорьем была турбаза, через которую транзитом проезжали не только туристы, но и туристки. Офицеров туда не пускали. Местные джигиты пользовались этим заповедником сами. Да и останавливались группы туристов там только на одни сутки. Оставались местные жительницы. Но знакомство с грузинкой, конечно, в принципе возможно. Но сопряжено с кучей трудностей. Во-первых, надо, чтобы тебя представили, как будто это не Грузия, а Туманный Альбион. Во-вторых, ваши взаимоотношения, возможно, и перетекут в плоскость половых взаимоотношений, но 90 % из 100 %, что за этим последует ваша пышная, грузинская свадьба. Что же делать, если жениться совсем не хочется? Остается надеяться на случай.

Именно он и подвернулся Женьке Богомолову, по кличке Глухой. В Калиновку — южную окраину Лагодехи, где проживали бывшие казаки, отправленные туда для охраны южных рубежей Империи еще Екатериной Великой, приехала блудная дочь неких родителей. Появилась, так сказать, «Из дальних странствий возвратясь», где, судя по замашкам, время проводила очень весело. Женька познакомился с ней в какой-то компании, и сразу же они выработали единый курс в ближайшую постель. Около недели Глухой не ходил, а парил над землей. Вот что делает со здоровым молодым мужиком нормальная половая жизнь! Однако к концу недели он затосковал, а спустя еще день пришел поделиться своими сомнениями.

Продемонстрировав мне свой детородный орган, с которого свисала мутная серо-зеленая капля, Глухой с тревогой спросил: «Козлевич, что это?».

Наморщив лоб с видом знатока, я повторил диагноз, поставленный мне военным венерологом на первом курсе: «Не волнуйтесь, милейший. Ничего необычного. Это скорее всего — триппер или сифилис». Как и я в младые годы, Глухой как был со спущенными штанами, так и сел. Я же мелодично пропел: «Я веселый гонококк! Прыг, скок! Прыг, скок!».

Далее я его успокоил, сказав, что это на 99 % все же банальный «трипак». Одна проблема, надо узнать, не «букет» ли это. Поскольку к «веселому гонококку» могли приобщиться и такие пакостные товарищи, как трихомонады и другие нехорошие компаньоны. Если триппер лечится элементарно, то все эти простейшие выводятся очень с большим трудом. Поэтому я наладил его для сдачи анализа в местную больничку. Спустя день мой диагноз подтвердился, облегчив жизнь тем, что «букета» обнаружено не было.

— Не боись, Женька! Мы этих гонококков за пять дней изведем, — уверил я Глухого, сидевшего с тоскливым видом. Как это обычно бывает, на голову подруги, его «наградившей», сыпались всевозможные кары и проклятья. Когда пламенная речь подошла к логическому завершению, должен же был Глухой выговориться, я рассказал, что и как мы будем делать.

— По одному уколу канамицина в день. На шестой день провоцируемся.

— Это как? — заинтересовался Женька.

— Главным образом пивом, друг мой, — сообщил я. — Можно, конечно, и других горячительных напитков на это дело побрызгать, но не обязательно.

Женька преданно кивнул, а я продолжил:

— Во время лечения никаких злоупотреблений и «других излишеств нехороших» быть не должно.

На том и порешили. Женька исправно приходил в обед и снимал штаны, а я его колол в «верхний наружный квадрант ягодицы».

Утром шестого дня была суббота. Глухой, переполняемый чувством благодарности, выкатил десять литров пива и пять литров коньяка. Коньяк предназначался мне «как сельскому дохтуру», которому платят натуральным продуктом. Я сперва воспротивился, сказав, что «дело-то житейское». С кем не бывает? Но потом, решив, что все равно коньяк у Женьки «халявный», а пить будем вместе, согласился принять.

Провокация прошла «на ура». Из названных напитков осталось только литра три коньяка. Утром в воскресенье Глухой прибежал радостный. Утреннее мочеиспускание прошло успешно. Заглотив коньячку для улучшения самочувствия, Женька убежал счастливый. Вечером я наблюдал своего недавнего пациента, «навострившего куда-то лыжи».

— Глухомань, чтоб ты был здоров! Ты куда это намылился? — строго поинтересовался я, помня недавние заклинания и проклятия, и клятвы в выборе партнеров и дальнейшей борьбе за чистоту отношений, которые Женька приносил самому себе в процессе лечения.

В ответ Глухой потупился и, ковыряя носком туфли песок, начал оправдываться. Суть оправданий сводилась к тому, что подруга его тоже излечилась и теперь готова к дальнейшим акробатическим этюдам в постели.

— Ну-ну! Смотри! Больше лечить не стану, — припугнул я, глядя вслед счастливой походке младшего товарища.

— Природа! Ее не обманешь, — вздохнул я.

Служил в Батумской «мандариновой» дивизии офицер по кличке Француз. История ныне умалчивает происхождение этого прозвища. Да и речь пойдет не об этом. Жил Француз в двухкомнатной квартире вместе с женой и ее родителями, имея при этом собственных отпрысков. Наверное, не стоит рассказывать обо всех «прелестях» такого сосуществования.

Тесть — «подкаблучник», даже и не пытался подавать голос против собственной супруги. Теща же, объединившись с дочерью в борьбе против зятя, портила жизнь Французу беспредельно.

Но «беспредел», даже у зэков, породивших этот термин, не приветствуется, поскольку чреват взрывом недовольства. Однако Французова теща «на киче не парилась», поэтому таких тонкостей человеческой психологии не знала. А зря. В один из дней, когда чаша «французского» терпения была переполнена, он пошел к себе в роту, взял в ружейной комнате автомат, два магазина патронов из караульного ящика и пошел на разборку домой, пока дети были в школе и детском саду.

Дабы отсечь все сомнения у домашних он дал очередь в потолок. Естественно, на стрельбу сбежались домочадцы, где и были построены у стенки. Далее следовала короткая, но выразительная речь, смысл которой можно выразить одним словом: «Достали!!!». После этого Француз цыкнул на скулящих баб и тестя и приказал готовиться к смерти, поскольку ему теперь все одно пропадать. Все трое повалились на пол и стали умолять простить их и не губить их разнесчастные жизни. Но Француз был неумолим. Тогда взмолился тесть: «Сынок! Не губи! Я ведь тоже мужик, я ведь страдал, как и ты!».

— Ладно, — сжалился Француз над тестем, — ты отползай в сторону. И повел стволом автомата. Тестю дважды повторять приглашение не пришлось.

Тетки, видимо, еще надеявшиеся на то, что всех-то не убьют, взвыли в голос и стали молить о пощаде с утроенным энтузиазмом. Смысл их речи, если отмести визги, слезы и сопли, сводился к следующему: «Не губи, кормилец! С сегодняшнего дня не то что вякать поперек, даже и думать об этом страшно будет. Один ты у нас самый главный. Ноги твои будем мыть в четыре руки, а воду из тазика тут же пить станем! Не губи, отец родной!». Француз даже заслушался, явственно представляя радужные перспективы. После этого сел на табурет и стал проводить среди тещи и жены воспитательную работу. Те же со всем соглашались, вырывали из головы своей волосья и голову посыпали пеплом из печи. Тем временем вероломный тесть тайком выбрался из квартиры и рванул в часть, где и сообщил дежурному по полку о том, что вооруженный террорист захватил заложников и удерживает их по такому-то адресу.

Это сейчас подобные сообщения — серые будни, а в конце семидесятых это было «из ряда вон».

Француз же, завершив воспитание домашних, смилостивился. Назначив им испытательный срок, он пообещал при малейшем неисполнении договоренностей привести «приговор в исполнение». После с чувством выполненного долга вернулся в роту, где сдал автомат и патроны. Уже сидя в курилке, он увидел, как мимо с нечеловеческой скоростью пробегает резервная смена караула во главе с дежурным по полку. Немало озадачившись таким поведением сослуживцев, он поинтересовался у дежурного, что вызвало такую поспешность.

Поначалу дежурный лишь отмахнулся от него. Полагая, что времени на ответ у него просто нет, он хотел двигаться дальше. Но вдруг до него дошло, что человек, сидевший в курилке, и террорист, которого они бегут обезвреживать, — одно лицо.

— Слушай, ты что разве не дома? — спросил дежурный.

Француз посмотрел на часы и ответил, что до обеда еще два часа, поэтому он, как образец служебного рвения, нигде, кроме как с личным составом в это время находиться не может. В настоящее время объявлен перерыв в занятиях. Вот докурит и пойдет дальше учить подчиненных «военному делу настоящим образом».

Дежурный даже растерялся. Получалось, что Француз никуда из части не уходил. Но с другой стороны, дежурный прекрасно помнил насмерть перепуганного тестя, прибежавшего в часть в пижаме, майке и домашних тапочках. Тестя, который, заикаясь, еле смог сказать, что происходит. Подумав немного, дежурный отпустил резервную группу караула обратно в караульное помещение. После этого предложил Французу сходить к нему домой. Но Француз наотрез отказался, мотивируя это тем, что на носу итоговая проверка, а он хочет, чтобы его подразделение получило оценку «отлично». Так и ушел дежурный с неразрешенным вопросом, занозой засевшем в его мозгу.

Об инциденте тем не менее стало известно и замполиту полка, и командиру. В конце концов, следы от пуль в потолке красноречиво говорили сами за себя. Француза вызвал комполка, где «террорист» чистосердечно рассказал о том, что стало причиной такого его проступка. Командир полка, тоже женатый человек, прекрасно понял своего подчиненного. Во всяком случае, Француз ограничился выговором, который вскоре с него сняли. Жена же с тещей после этого стали буквально шелковыми.

Командир полка, спустя некоторое время, по поводу случившегося сказал: «Поневоле иногда задумаешься, стоило ли демократизировать семейные отношения?».

Жизнь военных городков характерна особенно крепкими дружескими взаимоотношениями. Многие вспоминают их с особой теплотой до глубокой старости. Бывает, что судьба разбрасывает офицеров по нашей необъятной Родине. Но все равно друзья выбирают время для встреч. Такая дружба длится годами.

Но те же военные городки характерны и тем, что называется: «Живем одной большой и дружной семьей. В первом подъезде триппер поймали — все лечимся». Молодым здоровым девкам, женам защитников Отечества, от безделья и скуки хочется праздника. Вот оно и получается как-то само собой. В конце концов все тайное становится явным.

Ныне покойный Григорий Б. был весьма неординарен в мышлении и поступках. А прямотой своей смущал многих. Ветераны спецназа, служившие с ним в ЗабВО, вспоминают такой случай.

Было это на какой-то всенародный праздник, кажется, на Первое мая. Семьи офицеров и прапорщиков жили в щитовом доме барачного типа. В этот день, по обыкновению, семьи и холостяки собирались группами за праздничным столом. С увеличением принятого алкоголя душа все более желала общения и стремилась любить весь мир. Но начиналось все торжественно. Вставали, произносили тосты за праздник, международную солидарность и борьбу за мир во всем мире. Слышимость в щитовом домике была, как в Вороньей слободке Ильфа и Петрова, поэтому некоторые тосты поддерживались, что называется, всенародно.

После нескольких тостов в компании, где праздновал Григорий Б. со своей супругой, он сам попросил слова. Голос у него был громкий, а случайная пауза между тостами во всем доме заставила прислушаться и всех остальных. Ибо было к чему. Откашлявшись, Гриша начал.

— Уважаемые товарищи! Друзья! Я хочу поднять свой бокал за этот прекрасный весенний праздник. За День Международной солидарности трудящихся всех стран! Пожелать всем нам мира и благополучия! — за столом с пониманием и одобрением зажужжали и закивали, полагая, что это все, но Григорий продолжил: — Но день этот знаменателен для меня вдвойне. Сегодня, в этот прекрасный весенний день, я узнал, что моя жена — б…ядь!

За столом возникло замешательство. Настороженно прислушались и в других комнатах. А Гриша продолжил: «Да, б…ядь! А кто же ее еб…т? Мой лучший друг Зяма!».

Зловещую тишину, которая возникла после этого заявления, нарушил стук падающего стула, топот убегающих ног и Гришкины вопли: «Убью! Сука!».

В начале 1980 года в Лагодехи начали формировать 173-й отдельный отряд спецназначения. Создавали его по образу и подобию ныне известного «мусульманского батальона» с той лишь разницей, что базой были танковые и мотострелковые соединения Закавказского военного округа. В отличие от прообраза, в отряде были и русские офицеры: Узоров, Вечтомов, Сюльгин.

И если Миша Сюльгин был командиром первой роты и очень правильным офицером, то первые двое прибыли из Батумской дивизии, где прославились своими похождениями. В отряде были они командирами групп, а по-пехотному — просто взводными.

Жизнь в Лагодехи была захолустно скучна и требовала встряски. Видимо, специально для этого Господь и направил туда эту пару. К ним примкнули близкие по духу и пока бессемейные, Му талибов и Ильясов. Бессемейными Узоров и Муталибов были условно, поскольку не успели еще привезти своих жен и детей к новому месту службы. Пользуясь случаем, «вышивали» они в Лагодехи мелким бисером.

И вот в один из дней, когда денежные суммы иссякли, коллективный мозг начал лихорадочно соображать, где добыть денег, или уж если не добыть, то найти какую-нибудь халяву. История умалчивает, кому первому пришла в голову мысль, но дело теперь даже не в этом. Вскоре все обсуждали новость и вырабатывали план предстоящих действий. Суть новости заключалась в том, что в Калиновке — примыкающем к Лагодехи селе — появилась девка. В общем, и не девка она была. И, наверное, уже давно. Настолько давно, что забыла подробности перехода из одного качества в другое. Звали ее Тина. Была она полукровка. Кто-то из родителей был грузин, а кто-то русский, из местных. Эта Тина несколько лет назад уехала в Россию, где довольно весело проводила время, в результате чего у нее появился бэби. Его она оставила у родителей и поехала дальше «колобродить». И неизвестно, когда бы это все закончилось, если бы родители не настояли на ее возвращении, пригрозив, что перестанут заниматься ее ребенком.

Прибыв на историческую родину, она затосковала. В этой ситуации замужество было оптимальным выходом. Поэтому приходивших в дом мужиков родители и потенциальная невеста кормили и поили, что называется, «в полный рост», по принципу: «А вдруг?». Этим и решили воспользоваться защитники Отечества. При этом решили организовать не просто смотрины, а натуральное сватовство. Выбор пал на Вечтомова. Он, по сути, один был абсолютно свободен. У Мишки Ильясова была невеста.

Итак, узнали адрес и внаглую пошли свататься. Коллективно вспомнили какие-то слова про товар и купца, красну девицу и молодца. Еще какие-то соответствующие случаю прибаутки. Вошли и с порога начали. Родители сначала даже растерялись, но когда до них дошло, что к чему, далее пошло все, как у Высоцкого: «В замок врезаются ключи и вынимаются харчи, и с тягой ладится в печи, и с поддувалом…».

В общем гульнули, как надо. При этом стало ясно, что для того, чтобы этой халявой пользоваться несколько дней, нужно оставить в заложниках жениха. Тем более что напился он до изумления и был нетранспортабелен.

Так продолжалось несколько дней, и приятели уже решили, что пора «делать ноги». Но… своих на поле брани не бросают. Решили пообщаться с Вечтомом о побеге. Однако хитрые родители невесты, да и сама невеста, держали Мишку постоянно на грани пьяного обморока, вина и чачи для этого не жалея. Кроме того, холили его и лелеяли всячески, что Мишке даже понравилось. Так что в один из редких мигов просветления на предложение «прекратить этот балаган» и сматываться, пока под венец не угодил, Мишка сказал, что он и всерьез желает жениться.

Отговаривать было бесполезно. Как выяснилось, будущая теща довольно быстро просекла вероломные планы друзей жениха и сделала все, чтобы жених из охотника превратился в дичь.

В результате халява затянулась и завершилась лишь шумной попойкой, называемой почему-то свадьбой. Особо активно поили друзей жениха.

Вот так на халяву и была создана еще одна ячейка социалистического общества.

Историю эту поведал Дмитрий Дойхен. По-моему, в студенческую пору довелось ему участвовать в строительстве БАМа. Строили этот «комсомольский» объект, главным образом, зэки и военные. Там он и услышал эту байку, которая случилась в городке военных строителей.

В ту пору уже завезли туда и семьи и обустраивали какой-то быт. И даже создали детский сад.

Наступал очередной «решающий», или «определяющий», или еще какой-то «…ющий год пятилетки». В детский сад завезли и установили елку. Воспитательницы нарядили ее. Заранее отработаны все номера утренника. И даже заказан у замполита Дед Мороз. Его должен изображать прапорщик Наливайко.

Наступило 30 января. Все шло по плану. Только Деда Мороза не было. Но детям вешали лапшу про Лапландию, из которой далеко добираться. Про плохую погоду и непроходимые леса Забайкалья. На самом деле Наливайко в таком образе должен был обойти не только детей, но и ряд других организаций. Понятное дело, что Деда Мороза на сухую никто не отпускал. Да и сам Дед не отказывался. На то он и Наливайко. Наконец навострил он лыжи в означенный детский сад. Пришел. То-то радости было.

По сценарию надо Снегурочку звать. А с ней тоже какая-то беда приключилась, то ли волки унесли, то ли они же на ней куда-то уехали. Стали дети Снегурочку звать. А она все не идет. Дед же от трудов праведных и здравиц, ранее произнесенных, подустал. Присел под елочку. А дети все не уймутся, чтоб им неладно было. Все Снегурку зовут.

Решил им тогда Дед Мороз помочь:

— Не так вы, дети, мою внучку зовете! Ее свистом звать надо. Вот я вам сейчас покажу. А то вы свистеть-то, поди, и не умеете!

Собрались дети и смотрят на Деда Мороза, открыв рты. А Дед набрал воздуха, засунул в рот два пальца, да как «свистнет» — всем, чем раньше закусывал…

Лучше бы дети сами Снегурочку дозывались.

С Янисом Кушкисом мы познакомились в Афганистане и как-то сразу сдружились. Нельзя сказать, что стали мы «не разлей вода». Собственно, для этого и возможности такой не было. Он служил в Кабуле, а я в Кандагаре. Но бывает некое родство душ, которое сразу чувствуется и сближает порой почти незнакомых людей. Спецназ войско небольшое. Поэтому заочно мы слышали друг о друге. В силу некой неординарности и моей, и его натуры о нас ходили всякие слухи. Мне, в частности, рассказывали такую историю о Яне в период его службы в Чучковской бригаде.

Янис был истинным фанатом спецназа. Был очень сильным рукопашником. Мыслил неординарно. Этому способствовало творческое начало его натуры. Он довольно хорошо рисовал. Комнату свою в общежитии оформил весьма оригинально. Но для завершения картины не хватало одного, но очень важного штриха. Ян очень хотел сделать светильник в виде человеческого черепа. Но тут получилась загвоздка. Черепов в Советском Союзе в широкой продаже не было. Учебные пособия поставлялись в учебные заведения по заявке или еще как-то. Но Чучковская бригада специального назначения среди таких учебных заведений не значилась. Ян готов был заплатить хорошие деньги, но было некому. В конце концов идея с черепом превратилась в идею-фикс.

Дни летели, проходили месяцы. Пришло время отпуска. Янис уехал в родную Латвию. И уже перед отъездом обратно в часть, собирая в лесу грибы, он буквально натолкнулся на отсеченную человеческую голову. Находка ужасная. И любой другой человек рванул бы с этого места, только его и видели. Но не офицер советского спецназа, и уж тем более не Янис, который сразу смекнул, что «мечты сбываются». Безусловно, голова эта была следствием какого-то преступления. Но и у примерного советского гражданина хватило бы ума не нести свою находку в милицию, дабы не создавать проблем с найденной головой для своей собственной. Убедившись, что вокруг никого нет, Ян положил голову в полиэтиленовый пакет, присыпал ее грибами, чтобы никто не задавал дурацких вопросов, и двинул домой. Понятное дело, родители вряд ли могли по достоинству оценить находку своего сына, поэтому Янис не хвастался перед ними. Напротив, он припрятал свой трофей во дворе. И только когда уезжал в часть, прихватил его. Лететь нужно было на самолете, где ручная кладь подвергалась проверке, а чемоданы просвечивали. Однако сотрудников аэропорта не смутило наличие человеческой головы, возникшей на экране при просвечивании чемодана пассажира Кушкиса. А может быть, они приняли ее за футбольный мяч. Но, скорее всего, им и в голову не приходило, что среди пассажиров есть настоящие «охотники за головами». Поэтому досмотр Ян прошел беспрепятственно. О переезде на поезде от Москвы к месту службы в таком случае и говорить не стоит.

Офицеры — жители «общаги» — были на службе. И это было на руку. Находка, несмотря на несколько полиэтиленовых пакетов, уже изрядно подпахивала. Для того чтобы освободить череп от мышц и хрящей, лучше всего его сварить. Потом все само отвалится, только ножом малость поработать, и череп готов. Янис подобрал подходящую по размеру кастрюлю с крышкой. Положил туда голову и поставил варить на общей кухне, на малом огне. Четырех часов вполне бы хватило. Сам ушел в комнату заниматься своими делами. Завтра нужно было идти на службу. Поэтому стоило погладить форму, почистить сапоги.

Спустя некоторое время довольно противный запах распространился по общежитию. Но Яна это не беспокоило. Все были в части, и к их приходу уже все было бы кончено.

Но на беду в общаге отсыпался после наряда Шура Дрозд. Сложения он был скромного, и нельзя сказать, что обладал «железной волей», несмотря на то что закончил девятую роту РВДУ. Проснувшись, он побрел на кухню, откуда распространялся весьма странный запах. Заинтересованный содержимым варева он весьма опрометчиво заглянул в кастрюлю. Когда облако пара рассеялось, среди остатков волос и пленки жира на Шуру взглянули вареные глаза на местами обнажившемся черепе. Дрозд упал в обморок.

Когда мы познакомились ближе, я спросил, правда ли это. И Янис, усмехнувшись, подтвердил, поведав подробности.

В июне восемьдесят третьего меня из двенадцатой бригады перевели в 173-й отдельный отряд спецназначения. Перевели за строптивость и антагонистические противоречия с нашим новым комбатом, майором Портнягиным, бывшим замполитом, возомнившим себя рейнджером. Когда наши служебные взаимоотношения стали соответствовать ленинскому определению революционной ситуации, мы с ним объяснились, и вот вам результат…

Часть, куда я попал служить, отличалась от всех прочих частей специального назначения тем, что она была укомплектована боевой техникой и процентов на девяносто девять офицерами пехотных и танковых подразделений. Это была ссылка. Никогда не отличавшийся высокой воинской дисциплиной здесь я решил откровенно «забить» на службу. Тем более что тогда в отряде командиры групп имели средний стаж офицерской службы лет по восемь-десять и служить уже абсолютно не рвались. Занятия за них, а, соответственно, теперь и за меня, с личным составом проводили сержанты. Мы же, определив пункт сбора после занятий, спокойно шли пить пиво.

Неделя прошла плодотворно. Близилась суббота, которая обещала быть не менее интересной.

Напомню, что в армии суббота — это парково-хозяйственный день. В спецназе, где никогда не было боевой техники, он посвящен наведению порядка в казармах и на прилегающей территории, а также выполнению других хозработ по плану старшины, который и занимался с нашим личным составом. Нет, день, как и положено, начинался с построения, но после него офицеры, которым делать было просто нечего, разбивались на группы по интересам и шли кто пить пиво, кто писать пулю, а кто совмещать и то и другое. Суббота в спецназе — это как во всем цивилизованном мире, начало уикэнда.

Но это только в нормальном спецназе. В отряде, где по штату имелась боевая техника, суббота была посвящена ее обслуживанию, и офицеру положено было при этом присутствовать. Быть, так сказать, организатором и вдохновителем этого процесса. Откуда было это знать мне, рафинированному спецназеру, имеющему диплом референта-переводчика с английского.

Только я собрался после построения совершенно, как мне предполагалось, законно выпить три литра запланированного пива, как меня окликнул комбат и без обиняков предложил мне посетить парк боевых машин, где заняться приемкой вверенных мне трех БМП-1. Это был «облом». На КПП стояли старшие товарищи и делали недвусмысленные знаки, предлагая посвятить субботу ранее намеченному. Комбат же, видимо, заметив их, стал более жестко ставить задачу, определяя все, вплоть до времени доклада об исполнении. Надо было принимать радикальные меры, и я включил «на полную» систему «Дурак».

— Товарищ капитан, мне на технику никак нельзя, — заявил я совершенно серьезно.

— Это почему? — искренне изумился комбат.

— У меня на запах бензина аллергия, — меня несло, как Остапа Бендера.

— А БМП-1 заправляются соляркой, — сказал комбат, еще ничего не подозревавший. Это было для меня новостью, но отступать было поздно.

— А от паров соляры у меня наступает остановка дыхания, — продолжал заливать я.

Видимо, начиная догадываться, что его дурят, комбат сказал, добавив металла в голосе:

— Возьмите с собой пару дюжих сержантов. Они, в случае чего, вас откачают и при надобности на броню подсадят.

— Что вы? Что вы? — замахал я руками. Я как брони коснусь, так сразу в обморок падаю. Сержанты могут не откачать. В этом случае только пивом отпаивают.

Комбат наконец понял, что я откровенно над ним издеваюсь, прошипел: «Ну, как знаете». И удалился. Я же отправился по ранее намеченному маршруту.

Если кто-то полагает, что мне все это сошло с рук, то он заблуждается. Комбат, безусловно, доложил комбригу, и меня начали поминать на всех совещаниях, что вот-де, мол, у лейтенанта Козлова аллергия на боевую технику.

Меня это не особо трогало, тем более что в начале июля я уехал в отпуск.

Дома я рассказал эту историю отцу, который сам был в то время командиром воинской части. Он выслушал меня, а потом «вдул»:

— Ты там придуриваешься, а если завтра война? А ты своей техники не знаешь! Ну и что из того, что в училище не учил? Должен освоить!

Я подумал, что он прав. Спустя некоторое время после отпуска наш отряд в полном составе отправился в Армению в горный учебный центр Алагяз, который находился у подножья горы Арагац. Отряд должен был отрабатывать вождение и стрельбу из боевых машин в горных условиях.

Проникшись наставлением отца, я напросился на вождение. К технике у меня действительно стойкая неприязнь, я — единственный из всего выпуска Рязанского училища, кто даже водительских прав не получил. Тут же обучение теории вождения длилось не более пяти минут, после чего я уселся за штурвал БМП. Порядок вождения автомобиля и «бэмпэшки» кардинально отличаются. Если при трогании с места автомобиля сцепление надо отпускать плавно, то при трогании с места боевой машины сцепление надо бросать. Я же на спуске с горы двигался на полувыжатом сцеплении, вследствие чего спустя некоторое время появился характерный запах горящего главного фрикциона. Учуявший его зампотех второй роты, проводивший занятие, взвыл от горя: «Сука! Мать твою!..

Я только на этой машине фрикцион поменял! Чтобы я тебя больше у машин близко не видел!».

Так произошел «облом» с изучением матчасти и вождением, но я не унывал. Впереди были боевые стрельбы.

В этот раз я подошел к вопросу основательно и попросил лучшего моего наводчика-оператора Серегу Мальцева научить меня управляться с грозным вооружением БМП-1.

Серега в свое время закончил учебку командиром отделения и был парнем очень толковым, недаром в военном билете в графе «национальность» значилось «еврей». Но родом он был откуда-то с Урала, и общение с русским пролетариатом не прошло бесследно. Пьяница он был запойный. За любовь к товарищу Бахусу его сняли с должности и разжаловали. Но мастерство не пропьешь. Серега очень толково и методически грамотно все мне объяснил, затем мы потренировались вхолостую, и я пошел на огневой рубеж.

По условиям упражнения нужно было с места поразить на вершине холма мишень, имитирующую танк. На это давалось три штатных выстрела из орудия «Гром». После этого огнем пулемета поразить с ходу и с коротких остановок мишени, имитирующие РПТР, пулемет и, кажется, группу пехоты. Я зарядил оружие машины и доложил по радио о готовности руководителю стрельбы. На горе появился «танк». Прицелившись, я выстрелил и тут же зарядил оружие. Кажется, попал, выстрелил и снова зарядил. Кажется, опять попадание.

Я увлекся, появился азарт, но «танк», к сожалению, больше не поднялся. «Вперед!» — скомандовал я, и машина тронулась. В прицеле замелькали то небо, то земля. Вдруг слышу в шлемофоне голос механика-водителя: «Товарищ лейтенант! Цель!». По его подсказке ору: «Короткая!». Машина клюет носом и замирает.

Навожу «кристаллом» на цель спаренный пулемет и жму на электроспуск правой рукой. Для тех, кто не знает, поясню. Электроспуск орудия находится на правой рукоятке привода, а пулемета — на левой. Увлекшись, я перепутал. Раздался выстрел орудия, который удивил меня сначала не менее тех, кто наблюдал выполнение упражнений. Стрельба велась боевыми выстрелами. В прицел я увидел, как в возникшем взрыве что-то, кувыркаясь, улетело в сторону. Безусловно, я попал. Как потом выяснилось, неопознанный мной в полете предмет был новым подъемником мишени. Говорят, вопль жалости оператора стрельбища переплюнул матюки нашего зам-потеха. Из-за поднятой взрывом пыли стрелять дальше было невозможно. Машина, как и положено, дошла до конца маршрута, где в шлемофоны поступила команда «Разряжай!», которую я беспрекословно выполнил, предварительно задрав ствол орудия вверх.

Далее машина, поворачивая направо, должна была вернуться на исходную позицию. Моя же задача состояла в том, чтобы во время разворота машины поворачивать башню так, чтобы орудие постоянно было направлено в сторону мишеней. Но что-то случилось. Пройдя немного влево, башня остановилась, и, как я ни пытался повернуть ее, ничего у меня не выходило.

Как потом мне объяснили, на этой машине было неисправно реле РП-5, отвечающее за то, чтобы орудие фиксировалось в каком-то определенном положении. Ствол орудия моей машины опустился после разря-жания и при развороте влево уперся в прожектор «Луна». Шлемофон взвыл голосом комбата, требуя повернуть орудие назад. Я отвечал, что ничего не выходит.

На командном пункте началась паника. Шутка ли, машина, орудие которой направлено на пункт управления, а в башне сидит явный недоумок, мчится на них. Народ с исходного рубежа как волной смыло, когда я все-таки догадался попробовать развернуть пушку вправо, и это у меня получилось. У всех было такое впечатление, что я начал целиться на ходу, а уверенности в том, что я действительно разрядил пулемет, ни у кого не было.

Наконец я прибыл на исходный рубеж и, выбравшись из башни, побежал докладывать. Но кому? Ни комбата, ни его окружения нигде не было. Подойдя поближе, я увидел его, осторожно выглядывающего из-за здания пункта управления стрельбой. Это меня окончательно развеселило, и вместо доклада я, улыбаясь во весь рот, спросил: «Ну, как я стрелял?». Комбату, видимо, тоже было не до устава, поэтому он выдавил из себя: «Пошел на х…! Чтобы у машин я тебя больше не видел!».

Так мудрая судьба определила, что кому. Позже, в Афганистане, я, конечно, научился стрелять из БМП-2, но водить ее даже не пытался, твердо уверовав, что это не мое.

Пролетело два с лишним года, и в июне восемьдесят шестого ко мне приехал заменщик, выпускник моего же факультета Генка Огида. Как и положено, за те несколько дней, пока собирался и ждал борта на Союз, я постарался максимально поделиться опытом с ним. Почему-то тактические аспекты нашей деятельности он слушал невнимательно, видимо, полагая, что на курсах «Героев Советского Союза» в Чирчике и в училище его научили достаточно. К моему немалому удивлению, он попросил показать ему парк боевых машин. И сколько я не отговаривал его, аргументируя тем, что воевать-то он все равно будет в пешем порядке, он меня не послушал. Через пару дней после его прибытия я, не увидев его на утреннем построении офицеров отряда, поинтересовался у ротного, где мой заменщик. И он мрачно сообщил, что в санчасти. Я рванул в медроту.

На койке с забинтованной головой лежал и глупо улыбался Генка.

Оказалось, что вчера они выехали на стрельбище, которое находилось километрах в двенадцати от бригады, для того чтобы отстрелять дневную, а затем и ночную стрельбу. Около шести вечера Генка упросил ротного разрешить ему покататься на БМП. Ни он, ни недавно переведенный к нам в отряд ротный не знали, что дорогу, идущую в Пакистан, охраняли подразделения Истмата — афганского «Батьки Махно». Их сторожевые посты начинались сразу за стрельбищем, а после семнадцати часов начинался комендантский час, и они долбили все, что движется. Генка выскочил как раз перед их постом. Истматовцы, как и положено, влупили перед ним предупредительную очередь трассерами из ДШК. От неожиданности Генка дал по тормозам. Машина резко остановилась и клюнула вперед. Генка по инерции вылетел на по л корпуса из люка и ударился лбом о «ребристый». После этого машина качнулась назад, и он, свалившись обратно в люк, разбил затылок о его край.

Уезжая в Союз, я подарил ему трофейный корейский мотоциклетный шлем, еще раз напомнив, что техника — это не наше. Кстати, зря он не слушал то, что я ему рассказывал по тактике. Спустя несколько месяцев он нарушил незыблемую заповедь и полез на гору, не дождавшись доклада от головного дозора, и, как шедший во главе группы, получил разрывную пулю в грудь. К счастью, остался жив.

Так что, воистину «кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево».

До Грузии я спирт пить не умел, да и не стремился. Но время идет, а грузинская чача способна постепенно приучить к алкогольному экстриму кого угодно.

Как-то зашел я на склад парашютно-десантного имущества, где сдавал ротные парашюты после укладки. В маленькой каморке сидели три прапора ПДС и злоупотребляли. На столе стояла бутыль с алкоголем. Закусывали гурийской капустой, салом и хлебом.

— Будешь? — в лоб спросил наш бывший старшина Витька Буженко.

— Наливай, — пожал я плечами. Витька хитро ухмыльнулся и начал лить в стакан прозрачную жидкость. По тому, как он испытывающе посматривал на меня, я понял, что напиток экстремальный. Когда в стакане было граммов сто, я махнул рукой:

— Хватит!

Так же хитро улыбаясь, Витька подал стакан. Я выдохнул и в растяжку, не спеша, выпил. Тут же взял со стола капусту с хлебом и закусил на выдохе.

Прапора молча и уважительно посмотрели на меня, мол, могем. Прожевав, я поинтересовался:

— Спирт, что ли, получили?

— Да нет, спирт мы выпили еще осенью. А теперь надо регламентные работы приборов проводить, а пробирать уже нечем. Вот Витька Кононенко выгнал чачу двойной перегонки. Проверяем, подойдет или нет? Как ты думаешь? — пояснил Буженко.

— Налей еще, не распробовал на предмет регламентных работ, — слукавил я.

Налили, выпил. Удовлетворенно кивнул:

— Подойдет. Градусов восемьдесят в ней точно есть.

А меньше чем через год нас заслали в Афган. Восьмого марта идем знакомиться и дружить с офицерами ДШБ. У нас еще от Союза водка осталась. Выпили, закусили.

— Ну что, теперь перейдем к нашим напиткам, — предложил командир второй роты Игорь Запорожан.

Достали флягу со спиртом. «Банковать» сел помощник начштаба батальона, Валера Козлов — старый старлей. Буроватый оттенок не только носа, но и всего лица не давал возможности усомниться в его происхождении. По закону спирта он спрашивал, кому сколько лить, как разбавлять.

Дошла очередь до меня. Валера начал лить спирт в кружку, при этом вопросительно посматривал на меня. Я спокойно дождался, пока в кружке не будет граммов сто, и только после этого остановил банкующего. Валера хмыкнул и спросил, как разбавить. «Разбавлять не надо», — гордо сказал я и, взяв кружку, в растяжку выпил спирт. Тут же, как учили, закусил тушенкой с хлебом и гордо посмотрел на всех. Валера с любопытством взглянул на меня, но ничего не сказал, а только ухмыльнулся в усы.

Когда дошла очередь до него, он, глядя мне в глаза, налил полкружки «шила», а затем не спеша, в растяжку, начал пить. И все бы ничего. Но остатки спирта он задержал во рту и прополоскал им горло. Потом спокойно проглотил и занюхал корочкой хлеба.

Это был высший пилотаж. Водкой прополоскать я бы еще смог, но спиртом…

По мере исполнения фокуса я физически ощутил, как сокращаюсь в размерах. Когда же началось полоскание, я стал маленьким-маленьким — не больше наперстка.

А внутренний голос говорил: «Господи! Козлевич, с кем ты связался, перед кем ты тут выпендривался? Да ты же просто пацан с грязным пузом!».

Валера же, поняв мое душевное смятение, пояснил:

— Достигается тренировкой!

Был в истории нашего отряда период, о котором особенно не вспоминают. Ближе к концу второго года зараза мародерства зацепила и наших солдат. Обидно им было, что с войны они не вылезают, а денег, кроме своей получки, не имеют. В то же время бригада выходила раз в полтора-два месяца. При этом и успехов каких-то не добивалась, но после выхода наградные подавались списками, а денег у дембелей, «зачищавших зеленку», было, как «у дурака фантиков».

Если на начальном этапе у наших солдат с пехотой были очень натянутые отношения, то к описываемому периоду они нормализовались. Произошел обмен опытом, и, как это часто бывает, ученики превзошли учителей.

Комбат, капитан Мурсалов, даже прозвал наш отряд батальоном имени Кио.

На наш вопрос, при чем здесь Кио, известный фокусник и иллюзионист, комбат ответил:

— А имени кого вы прикажете назвать наш отряд? Судите сами. Едет по дороге автобус с мирными жителями Афганистана. В автобусе играет магнитофон или приемник, кто-то смотрит на часы, долго ли еще ехать? Кто-то пересчитывает деньги, хватит ли ему их, чтобы купить что-то на рынке для своей семьи. Тут в небе появляются советские вертолеты, в которых летят наши бойцы из батальона Кио.

Автобус останавливается. Вертушки садятся. Воины-интернационалисты досматривают автобус, не везет ли он оружия.

После этого вертолет с нашими улетает, а автобус продолжает путь. Только уже не играет музыка — нет магнитофона. Не узнать, сколько времени — нет часов и считать нечего. Денег нет — можно ехать назад.

Но и это еще не все. На аэродроме можно обыскивать наших фокусников прямо у вертолета, и вы ничего не найдете. Таких фокусов и Кио не изобразит.

В послесловие к этому черному юмору скажу, что офицерам отряда стоило немало усилий, чтобы искоренить эту заразу. Не буду уверять, что это удалось на сто процентов, но то, что перед моей заменой это имело эпизодический характер, — это точно.

Володя Гусев был в училище старшиной роты, поэтому имел возможность не сильно напрягаться в учебе, а больше времени посвящать любимому спорту. К выпуску он получил звание мастера спорта по военному троеборью, которое включало в себя бег, метание гранаты и стрельбу из автомата. Все это он делал хорошо и с удовольствием, но граната была его «коронкой». Беда в том, что совсем не был коронкой персидский язык, который он изучал в училище.

Через несколько месяцев после окончания училища Вовка попал к нам в Кандагар на должность переводчика первой роты. Его однокашники, изучавшие другой язык, попали на должность командира группы, которая выше должности переводчика. Однако Вовка не унывал и сразу начал «учиться военному делу настоящим образом».

Для этого он напросился со мной на выход, предупредив сразу:

— Серега, я пока в этой войне ни бельмеса, но если нужно будет догнать кого или там гранату куда-то далеко и точно метнуть, то я завсегда готов.

Я хмыкнул и пообещал иметь в виду его таланты.

Честно говоря, я не совсем понимал, за кем Володя может бегать и куда метать гранату. В моей годовалой практике в этом нужды ни разу не было. В большей степени я рассчитывал на его талант переводчика. Тем более что не так давно к нам в Кандагар на стажировку приехали курсанты ВИИЯ, специализировавшиеся на языке пушту. Гусев познакомился с ними и даже чему-то научился. Это вселяло надежду, поскольку основной язык в провинции был пушту, а не фарси, который Гусев изучал в училище. Пленные духи и местные жители при опросе имели железную возможность не вступать в переговоры, отвечая одной фразой: «Фарси на фамади». Новые Вовкины знания начисто лишали духов возможности уклониться от ответа, ссылаясь на незнание языка.

Двинулись в путь. Вовка шел рядом и внимательно следил за моими действиями, если что-то было не понятно, спрашивал. Учился, одним словом.

Прибыли на место под утро. Место было мне знакомо — там почти год назад я завалил свой первый караван. Судя по следам на дороге, дорога эта по-прежнему использовалась активно. Это говорило о реальной возможности повторить прошлогодний успех. На дневку разместились прямо на вершине горы. Как-никак, а отметка 1379 метров давала возможность усомниться в том, что кто-то случайно забредет туда. Расположились в наших старых окопчиках.

Все было тихо и спокойно, но около четырех часов по полудню наблюдатель доложил, что к нам на гору поднимается человек. Я приказал всем оставаться на своих местах и не шевелиться. Так меньше возможности быть обнаруженным. Был еще шанс, что он не собирается покорять вершину, где мы и расположились. Но мои надежды рухнули. Дух лез на гору и причем именно на нас с Володей. Мы притаились, стараясь подпустить его поближе и взять без шума, раз уж сам пришел. Но когда до нас оставалось метров тридцать, в окопчике радистов кто-то не выдержал напряжения и шевельнулся. Это мимолетное движение сразу привлекло внимание незваного гостя. Он застыл, пытаясь понять, что его напрягло. Внимательно осматривая склон перед собой, он внезапно встретился со мной глазами. Еще секунду он стоял, соображая, как ему быть дальше. Видимо, поняв, что другого выхода нет, он развернулся резко и рванул под гору. Мы с Вовкой мигом вскочили.

— Что делать, Серега? — сучил ногами Гусев, подобно легавой, которая завидела зайца.

— Что? Что? Догоняй! Ты же у нас мастер спорта! Мне с моей желтушной печенью сейчас не до бега, — отозвался я.

Повторять не пришлось. Вовка рванул вниз. Но уж больно резвый дух оказался. К началу Вовкиного движения он был уже под горой и стремительно поворачивал в сторону дороги, ведущей в «зеленку». Я подумал и на перехват послал одного из своих бойцов. Но когда он спустился вниз, ему удалось только поравняться с Гусевым. Душок тем временем уже пересек дорогу и спрыгнул в сухое русло, которое шло вдоль дороги. Наши отставали от него метров на пятьсот. До «зеленки» было километра четыре. Поэтому я понял, что еще немного и уже духи будут гнать от «зеленки» Гусева и моего разведчика.

— Пулемет! — потребовал я.

Принесли ПКМ. Выставив прицел 1500 метров, я взял упреждение и дал перед духом предупредительную очередь. Фонтанчики легли перед ним метрах в десяти. Он заметался по руслу, пытаясь прижаться к склону берега. Но с горы я его видел прекрасно и положил еще одну очередь, чтобы рассеять его сомнения в отношении возможности скрыться. Дух пару раз прыгнул из стороны в сторону и спрятался под обрывом, видимо, надеясь остаться незамеченным. Но не тут-то было. Гусев и Давронов обнаружили его сразу. За свою пробежку они выписали ему пару хороших затрещин и пинками погнали обратно.

На горе его обыскали. В кармане какая-то банка с горючим порошком, зеркало. Возможно, были документы и оружие, но он их где-то сбросил. Гусев же по неопытности не искал. Но и того, что имелось, а также то, что он лез на гору, где делать просто нечего, а потом проявленная прыть — все это косвенно указывало на то, что это, скорее всего, сигнальщик, который должен был подать сигнал каравану на начало или на запрет движения. Нужно было срочно допросить его.

— Ну что, Питон, — обратился я к Гусеву, прозванному так за свой высокий рост, — давай, допрашивай.

Вовчик оживился и задал традиционный вопрос:

— Фарси фамади?

— Нэ попэжу — ответил на пушту пленный.

— Понятно, — ухмыльнулся Питон и хитро подмигнул мне. После этого он достал из кармана аккуратно сложенный листок и развернул его.

Что-то спросил. Дух удивился, но ответил. Снова спросил. Дух снова ответил, причем уже охотнее и вроде даже повеселел.

— Чего он говорит? — нетерпеливо спросил я.

— Погоди, — вежливо, но с признаками недовольства ответил Гусев, всем видом показывая, что он занят важным делом, а я ему мешаю.

Я подождал, пока Питон спросит его еще чего-нибудь. Он спросил. Потом свернул листок и убрал в карман.

— Ну и че он сказал? — настороженно спросил я, уже чувствуя какой-то подвох.

Вова помялся и рассказал, что мужик этот из такого-то села, что у него жена и двое детей, что зовут его так-то, а также, что он крестьянин.

— Слушай, Питон, мне до фени, как его зовут и сколько у него детей. Спроси его, зачем он лез к нам на гору. Что за горючий порошок у него и зачем? Почему убегал?

— Не могу, — посетовал Вовчик, — тут про это ничего не написано.

И показал мне листок, с которого он читал вопросы. Вот их перечень: «Как тебя зовут? Где ты живешь? Чем занимаешься? Есть ли у тебя семья?».

Я тупо повертел Вовкин листок:

— Слушай, Питон, а ты не мог у переводчиков более нужные вопросы переписать?

Вова потупился.

— За каким хреном мне нужно все это знать? Ну ладно, имя, ну ладно, место жительства, ну ладно, род занятий. Но скажи, зачем на допросе задавать вопрос о семье?

Ответ меня сразил:

— Чтобы наладить эмоциональный контакт с допрашиваемым.

— Хорошо, — взвился я, — есть контакт, а дальше что?

Вова снова потупился. Допрос зашел в тупик. Но тут подошел сержант Шилов:

— Товарищ старший лейтенант. Дайте, я его допрошу.

— Шилов, ты что, по-афгански понимаешь? — обалдело спросил я.

— Немного, — скромно помявшись, ответил Шилов. — Можно мы с ним отойдем?

— Ну, отойди.

Через некоторое время я решил посмотреть, как продвигается допрос, и застал такую картину. Над сидящим пленным склонился Шилов и грозно спрашивал:

— Фарси фамади?

— Нэ понежу, — отвечал пленный.

Мощный кулак Шилова опустился на голову пленного:

— А теперь, фамади?

В моем мозгу тоскливо пронеслось: «Переводчики, мать их…».

Летом 1984 г. отряд под командованием Д.Е. Лютого впервые начал работать в русле реки Аргастан. Это был духовский заповедник. Здесь не то что советского солдата никто никогда не видел, а и афганские сар-бозы были в этих краях редкостью. Стоял там афганский пограничный батальон. Но главным образом охранял он сам себя. Хотя разведданными они обладали очень ценными.

Правил в этом довольно большом районе местный землевладелец Аладат. Суд вершил местный казн — Наузи. Причем законы были весьма суровы. За недоимки отрубали пальцы и даже руки. Аладат чувствовал себя наместником Аллаха на земле и никого и ничего не боялся. Это его и сгубило. Случайно столкнулся он с нашим отрядом, который вели афганские погранцы, и в результате короткого боя был убит.

Днем позже наши же замочили Наузи по наводке пограничников. А у комбата погранцов с этими двумя были свои личные счеты.

Вообще мужик он был героический. Звали его Бариалай. В свое время Аладат взял его в плен, и Наузи приговорил его к смерти. Но Бариалай незадолго до казни смог бежать. С тех пор он считал обоих своими кровниками. По афганским законам не очень хорошо, когда кто-то вместо тебя мочит твоего кровного врага. Но здесь случай особый.

Поэтому Бариалай подарил Диме Лютому одного из пленных по имени Гапар. Пленный этот был подручным палача и любовником Наузи. У них там, в Афгане, это никого не шокирует. Поскольку он был лицом приближенным, мы надеялись, что он может много интересного рассказать. У нас в отряде он сидел в «зиндане» — обыкновенной яме, глубиной метра два с половиной. В этом же «зиндане» отбывали наказание провинившиеся солдаты отряда.

На допрос Гапара приводил часовой. Кстати, говорить Гапар не хотел. Постоянно вешал нам какую-то лапшу на уши. Как мы его не «кололи», он молчал, ссылаясь на то, что он не понимает на фарси, или на то, что ничего не знает.

И вот однажды приводит его на очередной допрос часовой. Мы начали допрос, но вместо ответа Гапар запел, глупо улыбаясь:

— Жили у бабуси два веселых гуся.

Оказывается, часовой незаметно щелкнул пальцами и шепнул: «Гапар, песню!».

После этого на вопрос, кто он, Гапар четко по-русски ответил:

— Гапар — пи…орас!

А в конце уже от себя добавил:

— Дембель давай!

Как выяснилось, научили его всему наши же бойцы, арестованные за какие-то нарушения дисциплины. Пока мы с ним цацкались, а он нам вешал на уши: «Моя-твоя не понимай», бойцы двинули ему несколько раз по почкам, и у Гапара вдруг открылась склонность к языкам.

Видя такое дело, Мишка Вороницкий, наш начальник разведки, уже изрядно уставший от безрезультатных допросов, попросил переводчика:

— Рахимка, спроси, а не хочет ли он за свою информацию получить мешок пи…дюлей?

Рахимка добросовестно перевел. Гапар оживился, но попросил объяснить, что это такое, чего ему целый мешок предлагают.

Тогда Ворон, у которого удар правой, как у лошади копытом, двинул любознательному пленному в живот. Несчастный охнул и сполз на пол по стене, беззвучно глотая воздух.

Когда он более или менее очухался, Рахимка перевел ему, что это был всего один «пи. дюль», а ему предлагают этого добра целый мешок.

Гапар оказался быстро соображающим парнем, поэтому благоразумно отказался и предложил рассказать все забесплатно.

Собрав довольно большой материал по складам Аладата, Ворон доложил агентурщикам о новом источнике. Этих уговаривать не пришлось, и утром следующего дня они уже были у нас в штабе. Напустили таинственности, попросили нас всех выйти. Мол, они его сами расколют и узнают то, что нам этот душок еще не сказал.

Мы вышли, покурили, потрепались о том, о сем. Минут через тридцать вышел старший агентурной группы и возмущенно спросил:

— Вы кого нам дали? Он несет какую-то чушь. Говорит, что бедный крестьянин.

Ворон мигом смекнул, что, увидев незнакомых мужиков в костюмах, Гапар принял их за больших начальников и решил попробовать, навешав им лапши, выйти на свободу. Поэтому он сказал:

— Да вы, наверное, спрашивать не умеете, можно мы поприсутствуем на допросе?

Начальник агентурщиков разрешил. Вошли, сели. «Агентура» снова вопросы задает, а Гапар снова «Ваньку валяет». Гости уже на нас волком смотрят.

И тут Ворон, глядя в окно, вдруг неожиданно спрашивает:

— Ой, куда это интересно наш комбат так спешит?

Все невольно обернулись к окну, а Ворон показал из-под стола Гапару свой внушительных размеров кулак. И попросил Рахимку задать снова последний вопрос. Этого было достаточно, чтобы пленный вошел в память. Дальше он «пел соловьем».

Ворон, провожая агентурщиков до машины, сказал:

— Я же говорил, что вы спрашивать не умеете? Пленный вас просто не понимает.

Больше всего был поражен их переводчик, очень крутой специалист, владеющий не только фарси, но и пушту, и дари.

Весной 1985 года в Лошкаргах прибыл штаб 22-й бригады, отряд спецрадиосвязи и 370-й ооСпН. В Шар-джое разместился 186-й отряд. Эге! Да у нас тут Бригада! — подумали спецназеры в Кандагаре.

Но на начальном этапе все это прибывшее войско приходилось самих учить. Включая командование бригады, опыта боевого никто из них не имел. Посему мы в Кандагаре воевали по-старому. Собственно, даже забывая, что мы теперь часть соединения.

Однажды, когда я дежурил по ЦБУ, со мной связалась группа третьей роты, которой командовал Мишка Узоров. Мишка посетовал, что его обнаружили и планомерно начинают окружать. При этом духов подтягивается все больше и больше. Сам я не имел права поднять авиацию для помощи группе и постарался найти комбата. Когда пришел Тахир Мурсалов, Мишкину группу уже окружили более трехсот моджахедов, и война там шла не понарошку. Тахир поднял вертушки, и они несколько облегчили жизнь нашим, но духи уже приблизились почти вплотную, и работать авиации было затруднительно. К тому же начало стремительно темнеть. Но ситуация была под контролем и события развивались по нашему, а не по ду-ховскому сценарию.

Бой шел уже часа три, когда Тахир вспомнил: «Блин, забыли на “Пламя” доложить», «Пламя» — это был позывной центра боевого управления бригады. Связались. На ЦБУ был заместитель командира бригады подполковник Мосолитин. Мурсалов доложил, что: «Группа с 16.30 ведет бой в таком-то районе. Выполнены такие-то мероприятия. Планируются такие-то. Потерь нет». После некоторого молчания в телефонах послышался голос Мосолитина: «Передайте командиру группы, чтобы занял круговую оборону!». Мы все просто опешили. А Тахир закричал: «А ты что, м. дак, думаешь, без твоей команды они до сих пор в колонну по одному стоят?».

Будучи лейтенантом в Грузии я даже и не предполагал, что стану когда-нибудь членом КПСС. Слава Богу, что из комсомола не выперли. Но продвигаться по службе, не вступив в партию, было нельзя. Было такое негласное указание, роту офицеру не давать, пока не вступит в члены или хотя бы не станет кандидатом в члены КПСС.

Но жизнь вносит свои коррективы, и то, что в мирной жизни кажется значимым, на войне, куда я попал в начале 1984 года, не имеет той цены. Но, наоборот, выходит на первый план то, что реально имеет и смысл, и ценность. Поэтому в апреле месяце, когда я завалил свой первый, но самый большой караван, меня, как героя, приняли кандидатом в члены КПСС. На войне с этим делом было проще, да и кандидатский стаж здесь был не год, а вполовину короче. Надо было только продержаться. Но не сдюжил я и дал одному подонку в морду. Был у нас такой капитан Шкаленко, которого все почему-то называли Шакаленко. На войну не ходил, ибо должность имел совершенно в Афганистане не нужную — начальник отделения, отвечавшего за РЛС, установленную на ЗСУ23 X 4 «Шилка». Поскольку духи не имели ни вертушек, ни самолетов, РЛС на «Шилке» была не нужна, и ее снимали, от греха подальше, поскольку стоила она кучу народных денег. Вот и оправдывал Коля свою измененную фамилию, болтаясь «на придурках» в штабе. А получил он от меня за то, что чуть было не спровоцировал драку между нашими и бригадными офицерами и прапорами. Сидел он в женском модуле на дне рождения одной из девчат вместе с другими гостями. А одного нашего молодого прапора пригласили на тот же день рождения. Увидев его, он начал подбивать бригадных, которые были уже навеселе, чтобы они выпроводили якобы незваного гостя. Ну и чуть было не началась драка. Вот и провел я среди Коли разъяснительную работу. Он, долго не раздумывая, побежал и настучал утром замполиту. А тот сразу собрание с повесткой «О недостойном поведении».

Собрались и начали обсуждать. По всему выходит, гнать Козлова из кандидатов, прекратить кандидатский стаж. Но мужики-то все свои. Встал Мишка Узоров и говорит: «Мы Козлевича из партии выгоним, а кто воевать-то будет? Кто лучше него сейчас воюет?». И сам отвечает: «Никто!». Почесали репу мужики и… решили продлить испытательный срок, поскольку с момента моего вступления в кандидаты уже почти полгода прошло. Продлили, хоть и по всем партийным правилам не положено это. Но сделали в порядке исключения.

А еще через полгода я двух бригадных начальников отметелил.

А было дело так. Я, посидев у девчонок в модуле, вдруг ощутил непреодолимое стремление посетить туалет. По дороге вдруг заметил, как заместитель по тылу 70-й бригады и начопер, оба на хорошей поддаче, дрючат нашего солдата из штаба.

Подошел, спросил, в чем дело? Солдат пояснил, что и сам не понимает, чего от него эти двое хотят. А у тех «шар хорошо занавешен». Они меня увидели и про солдата забыли.

— Ты кто такой? — кричит начопер.

— Офицер, — отвечаю.

— А почему в гражданке?

— У меня личное время.

— У нас здесь комендантский час.

Я от этого вообще обалдел. А они разошлись и кричат, что я арестован и сейчас буду доставлен на гауптвахту. Но шел-то я по очень важному делу. О том и сообщил. Говорю, мужики, мне бы в туалет, а то сейчас большая беда может приключиться, прямо здесь. А потом я с вами куда угодно.

— Нет, — кричат, — ты арестованный и поэтому гадить будешь на губе.

А я чую, что за разговорами страшный миг все ближе. Послал их попросту и пошел. Так нет, догонять кинулись. Тут я им и навалял. Начопера в бассейн забросил, а зампотылу руку вывихнул. Их счастье, что в тапках был «Ни шагу назад».

Пока они там вопили, я — в туалет, а оттуда — к себе. Переоделся и снова к бабам. Через полчаса появилась эта парочка с фингалами и в бинтах. Обидчика ищут. Меня в спортивном костюме не признали. Но замполиту нашему сказали, что это спецназовец их отоварил. А тот сразу понял, что кроме меня некому.

Снова собрание. И… снова мне стаж продлили.

Еще через почти полгода звонит в батальон начальник политотдела и начинает драть нового замполита.

— Вы знаете, что у Козлова кандидатский стаж кончается?

— Знаю.

— А почему документы на прием еще не готовы?

— Готовим.

— Сколько вы их еще готовить будете? Ждете, пока он еще кому-нибудь морду набьет. Он у вас и так в Афганистане третий кандидатский срок ходит. В Союзе такого срока никто не проходил. Срочно собрать документы и направить вместе с Козловым в Лошкаргах!

Там у нас штаб бригады стоял. Так и приняли.

Когда КПСС развалилась, я свой партбилет и личную карточку коммуниста сохранил. И не потому, что верный ленинец, а совсем даже наоборот. Просто ни у кого в документах такого кандидатского стажа не значится. Уникальные они.

То, что в спецназ попадали самые обычные парни, а не какие-то супермены, я уже писал. Просто раньше к их подготовке перед отправкой в Афганистан относились более серьезно, да и то не всегда.

Мой приятель и сослуживец Леха Рожков рассказывал такую историю. Как-то на привале он вдруг случайно услышал сетования молодого солдата: «Плохо в армии. Печенье невкусное. Сахар несладкий».

В ходе марша Леха не придал особого значения словам недавно прибывшего в отряд воина. Когда группа под твоим руководством скрытно выходит к охраняемой духами дороге, чтобы внезапно ударить по транспорту с оружием, не до этого.

«Да и что, собственно, нового сказал солдат. Эка новость. В армии плохо. Понятно, что не у родной мамы. Печенье невкусное. Ну, в общем, тоже не открытие Америки. Галеты из сухого пайка действительно по вкусу напоминают картон. Но и тут все объяснимо. Галеты в пайке вместо хлеба, а не печенье к чаю, — так машинально размышлял Леха, карабкаясь на очередную скалу. — Но почему сахар не сладкий? Это утверждение весьма странно».

На следующем привале Леха даже достал кусок «рафинада» и разжевал его вместе с галетиной. Употребление в пищу углеводистых продуктов позволяет частично удовлетворять потребность организма в воде за счет внутренних ресурсов. Сделал маленький глоток, чтобы смыть сладкий вкус от сахара.

— Странно. Нормальный сахар. Вполне сладкий.

Группа поднялась и вновь двинулась в путь, но вопрос, засевший в Лехиной голове, не давал теперь ему покоя. Нет, конечно, выбирая место засады и располагая огневые средства так, чтобы ни одна гадина из засады не уползла, Леха забывал сетования солдата. Но как только садился перекусить сам или замечал, как кто-то из бойцов на дневке выскребает банку куском галеты, вопрос занозой возникал в мозгу.

Наконец Леха решил просто понаблюдать за бойцом с феноменальными вкусовыми ощущениями.

И вот тут-то все и встало на свои места. Солдат по недоученности (видимо, в Чирчике им из экономии не выдавали сухие пайки «эталон № 5») принял за сахар кубики сухого топлива, упакованного в целлофан, и с тоской в глазах грыз его, поминая недобрым словом армию.

Саня Шипунов рассказывал, что был у них в роте сапер, которого все назвали странной кличкой Епта. Сам из очень интеллигентной семьи, рафинированный горожанин, он был инородным телом в среде солдат спецназа. И потому подвергался всяческим шуткам и розыгрышам. Солдат он был никудышный и такой же сапер.

Под стать ему была и собака Альма. Зная это, командование роты, дабы избежать лишних потерь, на разминирование и на боевые действия с группами спецназа его не посылало.

Так он и жил, занимаясь какими-то хозработами, ходил в наряд и выполнял все рутинные работы, которые возникали в подразделении. И даже привык к этому своему положению. Несмотря на насмешки сослуживцев, чувствовал себя, я полагаю, весьма комфортно. Но все хорошее когда-то заканчивается.

Однажды, с началом крупной операции, потребовалось выставить максимальное количество саперов. Поэтому дошла очередь и до Епты. Новость о том, что ему надо собираться на войну, обрушилась громом на его голову. Епта затосковал. Но тоскуй, не тоскуй, а собираться надо.

Уже перед самым выходом Епта, с оружием и рюкзаком, сидел грустный, рядом лежала Альма. Ковыряя ботинком афганскую землю, ни к кому конкретно не обращаясь, но в то же время чтобы слышали все, Епта бубнил: «Послали мины искать. Ну да! Найдем мы с моей Альмой мину… Одну!».

Командир группы третьей роты Шура Паршин был личностью неординарной и склонной к эпатажу. Например, зимой на войну он ходил всегда в длиннющем красно-белом «спартаковском» шарфе. Любил он давать различные прозвища бойцам.

Перед выходом он строил солдат и говорил:

— Сегодня вы — мои верные каманчи! Запомнили?

— Да!!!

— Громче, скажите, кто вы?

— Мы — каманчи! — радостно орали бойцы.

— А какой боевой клич у каманчей?

В ответ группа начинала вопить на все лады, изображая клич кровожадных индейцев.

Это снимало психологическое напряжение перед выходом, который мог оказаться для любого последним. Создавало чувство группы.

Но был в третьей роте период, когда из-за неосторожного обращения с оружием погибло и пострадало подряд несколько человек.

Разозленный Шура пришел в роту и, построив солдат, сказал:

— От вас смердит мертвечиной! Нет, с этого дня вы не каманчи, вы даже не трусливые сиу. Вы тупые банд ер логи, которые не умеют обращаться с оружием. Вы, я даже не знаю, кто.

И тут он в сердцах выдал: «Вы куканы!».

— Вы поняли, кто вы теперь? Куканы!

После этого как-то пришлось ходить на войну с сан-инструктором-грузином, который всегда ходил с Паршиным.

Когда уже возвращались в батальон, услышал я, как он рассказывал с характерным грузинским акцентом кому-то из моих сержантов:

— А старший лейтенант Паршин говорит: «Кука-ни-и-иі Бандерлоги-и-и!». А ми отвечаем: «Ми-и-и!».

Самое интересное, что прозвище Кукан закрепилось за бойцами сто семьдесят третьего отряда. До сих пор так называют их офицеры и так называют бойцы сами себя. При этом, в зависимости от ситуации, это слово может иметь как высшую степень похвалы, так и быть последним оскорблением. Но, безусловно, это слово определяет принадлежность бойцов к прославленному подразделению.

Историю эту рассказал мне Саня Шипунов, служивший сержантом в роте минирования нашего отряда.

В начале 1986 года духи активизировали обстрел территории семидесятой бригады, где стоял и наш отряд. Появились первые жертвы. Чтобы избежать потерь, командир отряда капитан Бохан приказал отрыть окопы для укрытия личного состава во время обстрела. Отрыли эти окопы и саперы, и связисты, расположение которых находилось рядом. Там служил прапорщик, азербайджанец. Сам на войну не ходил — боялся, но тем не менее был весьма заносчивым и вредным. Туалет от расположения находился относительно далеко. Во всяком случае, окопы родной группы были ближе. Вот и облюбовал этот прапорщик для оправления один из них. А утром, проверяя деяния своей задницы, вызывал солдат и заставлял убирать. А радисты, ребята были очень толковые. Выследили они его, а потом предупредили, что, если не прекратит пакостить, пожалеет. Но прапор в ответ разорался и пообещал пожаловаться, что ему угрожают.

Пришли радисты к Сане и рассказали о своих проблемах. Саня тогда уже второй год дослуживал, опыта, как у минера, хоть отбавляй. Порекомендовал он им на него мину сигнальную поставить. Сам ставить отказался из-за сложных отношений со своим взводным. Когда мина сработает, крайнего искать все равно начнут. И сделают им обязательно сержанта Шипуно-ва. Поэтому он рассказал, где мину взять, и показал, как ее поставить, но сам от участия отказался.

Радисты все сделали сами и с нетерпением ждали вечера. Прошел ужин. Поступила команда «отбой», а прапор вроде как и не собирался никуда. Но природа берет свое. Через некоторое время натянул он штаны и потрусил на улицу, к заветному окопчику. Прыг в окопчик, а там растяжка. Мина сработала. Сначала свист, а потом в небо примерно 15–20 ракет. От неожиданности прапор даже штаны снять не успел, так что окопчик чистым остался. И, надо отметить, больше он в него не гадил.

Правда, Сане Шипунову все равно вдули, считая, что кроме него это сделать было некому.

Поведение человека в экстремальной ситуации зависит главным образом от его психотипа и характера ситуации. То есть возникновение опасности внезапное или ожидаемое. Проявления реакции человека зачастую довольно курьезны.

В самом начале боевой деятельности нашей роты в Афганистане мы совершали боевой выход в район населенного пункта Шерджанака. Тогда мы даже не догадывались о всей «прелести» этого местечка. Как потом выяснилось, этот кишлак являлся одним из ключевых пунктов на северном маршруте центрального направления, и духи его стерегли пуще глаза. Но тогда мы решили оседлать небольшое, но весьма удобное для засады ущелье перед кишлаком. Ротный с первой и третьей группами сел на северный бугор, а я со свой группой — на край хребта, выходившего к ущелью с юга. Уже не помню, почему они провозились, но до рассвета позиции не заняли. Под утро ротный послал Лэху Рожкова, одного (!), на разведку местности, чтобы наконец выбрать позиции. Лэха добросовестно отправился на выполнение задачи. Но духи ведь тоже не дураки. Они прекрасно понимали, что место это весьма уязвимо, поэтому тоже отправили разведку и тоже в составе одного духа. На тропинке они столкнулись нос к носу. Как вы думаете, что сделал Лэха, увидев своего первого духа? Нет, не зарезал. И не застрелил. И не задушил. Он… послал его на х…й. Дух наверняка не понял, но обиделся и прыгнул за камень, а оттуда открыл огонь. Но Лэха быстро пришел в себя и накрыл его гранатой.

Понятно, что такая реакция — результат неопытности и неожиданности. А вот пример реакции, когда человек сознательно шел на смертельный риск.

В конце 1984 года мой товарищ Олег Шейко действовал недалеко от той же Шерджанаки, на том же северном маршруте. Он недавно прибыл из Союза и тоже не имел еще достаточного опыта. Потому и выбрал для засады самое удобное в тактическом смысле место. С маршрута на севере уходила в горы дорога, а перед ущельем находилась невысокая горка. Однако она блокировала и ту дорогу, что сворачивала в ущелье, и ту, что шла далее на Шерджанаку. Ясный день, что духи прекрасно понимали, что гора эта — лакомый кусок для группы спецназ. Потому и пристреляли ее из двух ДШК, расположенных на входе в ущелье. Гора была лысой, как задница младенца. Поэтому, когда рассвело и присутствие группы было незамедлительно обнаружено, ее начали очень плотно обстреливать из крупнокалиберных пулеметов. Деться было некуда. А тем временем под прикрытием огня пулеметов из ущелья вышла группа моджахедов, численностью человек сорок, и чуть ли не строевым шагом направилась к злополучной горе. Ситуация была критической. Несмотря на то что Олегу удалось связаться с ЦБУ, а оттуда дали команду на взлет дежурной пары Ми-24, до ее прибытия в район было не менее получаса. При таком раскладе очень вероятно, что, прилетев, вертушкам некого было бы уже прикрывать. Надо было срочно давить ДШК. Единственное средство, имевшееся в распоряжении командира группы, — это АТС-17. Но, тоже по невыясненным причинам, его к утру еще не развернули, а расчет вместе со своим грозным, но зачехленным оружием прятался за камнями.

— Колос! — позвал Шейко командира отделения гранатометчиков сержанта Колосовского.

— Я, — отозвался сержант.

— Разворачивай АТС!

— Так ведь головы не поднять, — посетовал Коло-совский. И это было сущей правдой.

— Но ведь надо, Колос! — отозвался командир, понимая, что агээсники — это его единственный шанс спасти группу.

И тогда, собравшись духом, Колосовский героически поднялся на колени и под огнем начал расчехлять и разворачивать АТС-17. Но весь прикол в том, что во время сего героического действа он… пел. Понятно, что не «калинку-малинку» и не про «холодный айсберг в океане». Он пел «Интернационал». И вовсе не потому, что был твердым ленинцем и старым большевиком. Просто в этой экстремальной ситуации «Интернационал» был чем-то сродни молитве. А поскольку комсомольцы исповедовали иную религию, нежели православие, он и запел то, что в кино пели на расстреле герои, на примере которых он и воспитывался.

Понятное дело, что, когда ему удалось развернуть свою «машинку», мало места стало на позициях ДШК. Вскоре оба они заткнулись, а душки, оказавшиеся без прикрытия на открытом месте, поспешили отойти.

Вот такие курьезы.

Была у нас в батальоне единственная девушка, машинистка секретного делопроизводства Вика. Девушка она была совсем нехрупкая и обладала убийственной волейбольной подачей. Когда она выпрыгивала над сеткой, мужики разбегались…

Туалет в Кандагаре представлял собой морской контейнер, установленный над выгребной ямой. В полу прорубили отверстия. А помещение разделили на «мальчиков» и «девочек». Провели свет, и получился нормальный туалет типа сортир.

Однако «озабоченные» бойцы били лампочки и иногда устраивали засады в этом не очень подходящем для любви месте.

Однажды Вика сидела в компании офицеров, отмечая чей-то день рождения. После энного количества браги физиология направила ее «на горшок». Исполнив свой долг перед организмом, Вика поднялась «с очка», а в это же время из соседней кабинки к ней, гаденько хихикая, направился какой-то воин-интернационалист.

Несмотря на добрую дозу браги, Вика не утратила своей реакции и несколько раз от всей души врезала потенциальному насильнику. Поняв, что силы неравны, он поспешил ретироваться, оставив в руках «жертвы» окровавленный бушлат. Она потом сетовала на то, что мало дала — одной рукой приходилось поддерживать спадающие джинсы.

Спустя примерно год история повторилась. Только в этом случае насильник попытался напасть на Биту, которая работала медсестрой в медроте. К его несчастью, она восемь лет играла нападающей в сборной города по гандболу.

Придя, она пожаловалась своей подруге, которая уже заканчивала второй год своего интернационального срока.

В это время уже в Кандагаре обосновался военный прокурор. Вот к нему-то и направились девушки. Сначала говорила подруга. Прокурор, вытерпев словесный натиск, все же попросил изложить суть происшествия «потерпевшую».

— Ну, он ко мне руки протянул.

— А вы?

— А я сначала ударила его коленом в пах, потом локтем в лицо, а потом кулаком, а потом схватила…

— Хватит, хватит! — остановил ее прокурор. — В общем, он от вас еле вырвался?..

Как бы то ни было, но после этого случая у женского туалета был выставлен пост.

Странное дело, но в семидесятой мотострелецкой бригаде это явление не носило одиночный, случайный характер, как у нас в отряде. Но для доукомплектования к нам из пехоты перевели прапоров. Ребята были еще те. И вот один из них, Мануэлян, оказался голубым. Выяснив эти особенности его сексуальной ориентации, его перевели в пехоту, типа в ссылку. Но, как выяснилось, в дружную семью других, подобных ему. Упаси Господи, не подумайте, что я обвиняю всех солдат и офицеров, служивших в этом соединении. Просто они там были. Например, вскоре выяснилось, что один из докторов медроты, майор Куценко, взялся врачевать одного болезного солдатика. И все бы ничего, но уж терапия была больно нетрадиционной. Видимо, для лечения теплом своей души майор клал его с собой в постель.

Вскоре аналогичные наклонности обнаружились у двух штабных офицеров. Их застал в разгар утех не вовремя вернувшийся офицер, проживавший с ними в одной комнате.

Но круче всех был начальник отделения кадров и строевого майор Зайцев. Его в отпуске тщетно пыталась охмурить одна из прапорщиц, отправившаяся с ним вместе в круиз. Все выяснилось, когда в штаб с жалобой на майора обратился солдат. Суть претензии заключалась в том, что майор предложил заняться с солдатом оральным сексом. А за проявленное солдатом мужество и героизм (риск лишиться мужского достоинства все же имел место) майор ему обещал отправить представление на медаль «За боевые заслуги». Но подлый майор, исполнив минет, ни на медаль «За боевые заслуги», ни даже на значок «За половые потуги» представления не отправил. Солдат просил вое-становить справедливость. Состоялось разбирательство, Зайцев вынужден был давать объяснения в письменном виде. Там, в частности, он оправдывался тем, что «действительно брал член в рот, но солдата до оргазма не доводил».

Странное дело, но даже при действовавшей в то время 122 статье УК РСФСР «За мужеложество», этим «сизарям» абсолютно ничего не было.

В 1984 году в одной из мотострелких рот семидесятой бригады выявились преступные действия командира роты, Валеры Кузьмина. Ему инкриминировали грабеж мирного населения и убийства. Сначала приговорили к расстрелу, затем он лет шесть отсидел в камере смертников, а после был освобожден.

Но суть не в том. В ходе расследования выяснилось, что для прикрытия его противоправной деятельности он «отстегивал» различные суммы командованию и политотделу соединения. В частности, он сообщил, что такого-то числа в батальон прилетал на вертолете парторг бригады подполковник Волков, которому Валера передал пятьдесят тысяч афгани. Началось расследование факта взятки.

Интересно объяснение Волкова, который признал, что деньги от Кузьмина он получил: «Но при перелете обратно деньги, находившиеся в целлофановом пакете, выдуло через открытую дверь». Удивительно другое — что даже при наличии такого, явно украденного у Челентано в кинокартине «Блеф» объяснения, Волков — «ум, честь и совесть нашей эпохи» — остался на своей должности.

В начале 1985 года я возвращался из своего первого отпуска в Афганистан. Честно говоря, ситуация в Союзе, где мне не с кем было перекинуться парой слов так, чтобы меня поняли, меня так достала, что в Афган мне не просто хотелось, я туда рвался. Нет, конечно, все в Союзе проявляли особое уважение, но рассказать, что там действительно происходит, без опасности выглядеть трепачом, было сложно. А не сделав этого, не добьешься понимания со стороны собеседника. Поэтому, несмотря на то что мне еще полагался отпуск по болезни продолжительностью три недели, я решил его не использовать и вернуться «на ридну Афганщину». Перед отъездом один из друзей отца подарил мне неплохой нож ручной работы. Правда, малость перекаленный. Но работа была вполне приличная, а ножны кожаные с восточной инкрустацией. Нож для разведчика — вещь необходимая, поэтому я принял подарок с благодарностью, не забыв, по обычаю, отдать за нож «железную деньгу».

Перед вылетом из Ташкента имевшуюся наличность растратил «в пьянках-гулянках». Оставалось рублей пять.

Раннее утро в Тузеле. Толпа хмурых и непохмелен-ных мужиков. Изредка встречаются и гражданки, летящие с нами. Кто-то, благоразумный, припрятав на утро бутылку пива, дует ее из горла. Кто-то соображает, поправляя голову втроем. Стоим в очереди на таможню. Очередь двигается слабо. Таможенники, хоть и «шманают» отлетающих, но выгоду свою не упустят. В Афгане, где объявлен «сухой» закон, водка стоит от 15 до 50 чеков. А вывозить можно не более литра водки и двух литров вина. Но все стараются провезти больше нормы. Для этого спирт маскируют под компоты с фруктами, закатывают огурцы в банки с водкой или самогоном.

Кого-то ловят, кто-то проскакивает. При выявлении очередного нарушителя «лишняя» водка принципиально, чтоб не досталась врагу, передается обратно в очередь, где ее и «приговаривают» сотоварищи.

Я тоже везу не литр водки, а три. Друзья написали, что мой орден «Красное знамя», ходивший, как беременная женщина девять месяцев, наконец прибыл. Обмыть его — дело святое.

На вопрос таможенника честно признаюсь, что везу лишнюю водку, но объясняю для чего. Таможенник понимающе кивает и водку оставляет. Далее задает дежурный вопрос о наличии холодного оружия. В другой ситуации можно было бы и слукавить, но после такого взаимопонимания честно показываю подарок.

— Надо позвать пограничника, — говорит таможенник, — если он разрешит, я не против.

Но пограничник, увидев нож, даже и разговаривать не стал. Судя по всему, он собирал подобные трофеи и прикинул, что нож этот будет неплохо смотреться в его коллекции.

Ни объяснения, что я — офицер спецназа, и мне нож нужен для работы, ни то, что это подарок друга отца, на погранца не действовали.

— Будем оформлять акт изъятия, — сухо сказал он.

Зло меня взяло на этот беспредел.

— Зачем же бумагу пачкать, — сказал я и, поднапрягшись, сломал нож о колено, держа лезвие в кожаных ножнах, чтобы не порезаться. Средний кусок клинка со звоном вылетел на кафель пола.

Что тут началось! Пограничник орал, как потерпевший. Меня отстранили от вылета, влепили в паспорт штамп: «Уклонялся от вылета», который ставили тем, кто «синячил» до бесчувствия в Ташкенте, чтобы как угодно оттянуть дату возвращения в Афган. Паспорт изъяли и обещали вернуть только спустя три дня в ОКПП Ташкент.

Это была засада. При минимуме денег надо было где-то жить и что-то есть. Но, понимая ситуацию, совершенно незнакомые мужики из очереди скинулись у кого сколько осталось советских денег. С ними я и дотянул до злополучного дня возвращения паспорта.

Делать было нечего, и я скитался у аэровокзала, убивая время. Стайки цыганок давно срисовали меня, и наконец одна из них подкатила с неизменным:

— Маладой, красивый! Давай погадаю!

К цыганкам у меня никакого доверия не было никогда. В другой ситуации я бы, не тратя время, просто бы послал ее. Но тут-то и задача состояла в том, чтобы время убить. «Чем я рискую? — подумал я. — Денег я ей все равно не дам. Пусть тарахтит что-нибудь, все не так скучно».

Цыганка оживилась и начала с того, чтобы я ни в коем случае денег ей не давал. Ее требования не шли вразрез с моими желаниями.

— Достань денежку!

Я повиновался и достал копеек десять.

— Теперь заверни их в бумажку.

Очевидно, имелась в виду не туалетная бумага, а бумажные деньги. Я усмехнулся и завернул в пятерку, попавшуюся у меня в кармане.

— А теперь в бумажку другого цвета.

Я завернул в трешку.

— А теперь снова в бумажку другого цвета.

Я уже понял, куда она клонит, но нарочно достал из кармана рубль.

— Нет! Нет! — запротестовала гадалка. — Желтый цвет нехороший. Давай другой.

Другим, понятно, был червонец. Я ухмыльнулся, понимая, что деньги у меня в руках и пока опасности нет, и выполнил ее требования.

Она что-то побубнила, а потом попросила на минутку подержать деньги.

Это был самый тонкий момент. Идти на ее требования было нельзя, но, понимая, что я физически сильнее и бегаю быстрее, я рискнул. Уж такова моя натура.

Цыганка взяла деньги сразу двумя руками, начала ими трясти, приговаривая: «Пусть все твои беды и печали исчезнут, как эти деньги!». Оба-на! И на раскрытых ладонях не оказалось ничего.

— Все, — радостно сообщила гадалка и собралась было идти.

Но не тут-то было. Я, долго не раздумывая, схватил ее за ворот одной рукой и дернул на себя. Цыганка, приблизившись, яростно зашипела: «Отпусти, а то х…й стоять не будет!».

Я откровенно захохотал. Это у меня-то, который по полдня мается, не зная, куда его приткнуть!

Я перехватил ее ворот второй рукой и взял на удушение, как воротом кимоно. Цыганка начала синеть.

— Падла! Ты кого обуваешь? Мне завтра в Афган, а ты у меня последние бабки тыришь! — вызверился я.

Набежавшие ее товарки попытались меня от нее оттащить, но двум, самым бойким, я отвесил по мощному пенделю, и охоты вмешиваться у них поубавилось. А подруга их постепенно становилась лиловой и начала оседать на руках. Отпустив ее немного, я сказал, чтобы до нее дошло:

— Сука, не отдашь деньги, размажу об асфальт.

При этом встряхнул ее так, что сомнений в моих словах, если и были, не осталось. Подошла еще какая-то цыганка зрелого возраста, спросила, в чем дело. Не отпуская мошенницу, я в двух словах объяснил, кто я и что сейчас будет, если деньги не вернутся ко мне. Подошедшая что-то сказала моей пленнице. Та, насколько могла, хрипло ответила, когда я отпустил ее еще раз, дав им пообщаться.

— Пусти ее, — властно сказала пришедшая. Она, по всему, была у них за главную.

— Хрен! — парировал я. — Пусть деньги вернет.

— Отпусти, она вернет, — сказала старшая.

Я отпустил, но в готовности вырубить их обоих и всех, кто только приблизится. Мошенница подошла ко мне, резко выбросила руку и, вырвав несколько моих волос, развернула перед моим лицом ладонь, на которой лежали мои деньги. Мы обменялись злобными взглядами, и я ушел.

Времени было еще около часа. Я побрел на другую аллею, но и здесь были цыгане.

— Маладой, красивый! Давай… — договорить она не успела. В ответ я выдал такой набор нецензурных выражений, что ее как ветром сдуло.

Паспорт мне вернули, а на следующий день я благополучно вылетел в Кандагар на самолете «Аэрофлота», доставлявшем призывников. Когда заходили на круг над аэропортом Кандагар, я прилип к иллюминатору и радостно рассматривал сверху палатки родного батальона.

— Наконец-то я дома! — вырвалось у меня.

Стоявшая в проходе стюардесса только покрутила пальцем у виска:

— Вот ненормальный! Кандагар домом называет.

— Дура! — огрызнулся я беззлобно. — Что ты понимаешь?

— Ненормальный, — снова повторила стюардесса и удалилась по проходу в пилотскую кабину.

Серега Габов любил пошутить. Причем делал он это с абсолютно серьезной миной, что придавало его шуткам особый шарм.

Пересыльный пункт г. Ташкент. В комнате, не раздеваясь, на солдатских кроватях лежат несколько офицеров в тоскливом ожидании вылета в Афган. Последние советские деньги спущены в ташкентских кабаках. Завтра вылет, но все равно скучно.

В коридоре возникает оживленный гомон. Какая-то подвыпившая компания приближается к комнате и вскоре вваливается в помещение.

Веселье и радость. Отпускники. Какого хрена они приперлись на пересылку? A-а! Понятно. Первый отпуск. Ничего не знают еще. На самолет билеты взяли только на завтра и решили переночевать на пересылке. Ташкентских шлюх опасаются. Деньги берегут. Но понтов-то… Прямо на х/б у некоторых навинчены ордена «За службу Родине» и медали ЗБЗ — «За боевые заслуги». О-о-о! У пожилого прапора — почетный знак ЦК ВЛКСМ.

Достали водку, закусь. Предложили выпить. Не жлобы. Но по аккуратной повседневной форме, в которую обычно одевался Серега, они его приняли за новенького, впервые летящего в Афганистан. Выпили и, как и положено, пошли страшные истории из афганской жизни. Каждый взахлеб рассказывает, красуется и… привирает, конечно.

Сереге на все это смотреть смешно, но терпит. До поры. Ждет, когда подставятся. И вот оно.

Один из офицеров рассказывает, как попали в засаду в «зеленой зоне» Кандагара. Сами они из какого-то тылового подразделения Шиндантской дивизии.

Катались в колоннах, но не так, чтобы очень часто. А кандагарская «зеленка» место на весь Афган известное. Малоприятное, прямо скажем, место. Техники там духи пожгли — не сосчитать. И все из засад.

А старлей уже в раж вошел:

— И вот въезжаем в эту гребаную «зеленку». Вроде сначала все нормально. Да тут как жахнет слева. РПГ! Один, второй, третий. Мы, блин, ходу, на отрыв. Пехота обеспечения залегла, головы поднять не может…

И тут вступает Серега:

— Что значит на отрыв? Что значит поднять не может? Вы что, ребяты, боевой устав не читали? Нужно было развернуться в цепь и под прикрытием боевых машин атаковать противника. Броском овладеть его позициями и обеспечить движение колонны.

Все на мгновение превращаются в статуи. Потом начинается наезд:

— Да ты че? Какой устав? Какая цепь?

— Капитан! Это же КАНДАГАРСКАЯ «ЗЕЛЕНКА»!!!

— Да какая разница, кандагарская или еще что. Я знаю одно, в уставе ясно написано…

— Какой устав? Забудь про него. Это же Афган. Здесь война совсем другая.

— Война, она и в Африке — война. А устав, между прочим, тоже кровью написан. Нам в училище преподаватель по тактике так говорил. Не дурак он был.

— Он-то может и не дурак, да у тебя с головой полный трындец.

— Не надо! Я, между прочим, училище с красным дипломом окончил.

— Слушай, ты, отличник боевой и политической, когда у тебя над башкой пули засвистят, про свой устав быстро забудешь.

— Да ладно, хватит. Я понял теперь, почему победить не можем душманов. Вот если бы все по уставу…

— О-о-о! Капитан, да ты и впрямь — тяжелый случай. Тебя, я думаю, в первом бою и убьют.

— Смелого пуля боится.

— Ага, а в пьяного хрен попадешь. Ладно, мужики, чего нервы трепать. Не видите? Парень-то упертый. Наливайте.

— Иди, капитан, выпей за то, чтобы за тебя третьим тостом не пили.

Всю эту картину наблюдает кто-то из наших офицеров и еле сдерживается, чтобы не захохотать в голос. Но честно держит морду кирпичом.

Серега подходит к столу берет бутылку и наливает в стакан водки себе и товарищу, а после обращается к нему, игнорируя удивленных его наглостью собеседников:

— Ну что, выпьем за замену!

Кто-то от удивления даже поперхнулся.

— Какую замену?

— За нашу с Петровичем, которая будет через четыре месяца.

Выпивает водку врастяжку, а потом небрежно набрасывает на плечи китель с орденскими колодками, которые окончательно проясняют ситуацию.

Конец фильма.

В 1996 году в Союзе началось развертывание соединений спецназначения. В этот период для комплектования бригад офицерами катастрофически не хватало «родных» и поэтому в избытке брали «приемных».

Так попали многие молодые пехотные офицеры, служившие в 14-й армии в Тирасполе в 10-ю бригаду. Ко мне в роту направили молодого лейтенанта Галкина. Служил он первые месяцы и старался. Спустя некоторое время он подошел ко мне и отпросился съездить в Тирасполь, забрать оставленные там вещи. Я отпустил.

К указанному сроку прибыл он оттуда с большой канистрой молдавского вина. О времени и месте дегустации взводный уведомил меня одним из первых. Но в суматохе ротных дел я как-то забыл про это знаменательное событие и вспомнил о нем только утром, когда шел в роту, а навстречу мне вышел наш старшина, Петя Прутик, с матрацем на плече. Естественно, я поинтересовался, куда это старшина тащит ротное имущество. А в ответ я услышал вот что.

Канистру приговорили в общежитии с такими же молодыми офицерами. Потом «жалкий жребий» их увлек в ресторан «Одиссей», где они «не хило зажгли».

Галл, а именно так называли моего взводного сослуживцы, как-то быстро «уехал в Страну дураков». Но и собутыльники тоже были хороши. Наиболее крепкий, в физическом смысле, Федька Фарахутди-нов подхватил Галкина под мышку и вывел на автобусную остановку. Здесь он встретил другого офицера нашей части, который был также нетрезв. Капитан ждал автобус.

— Ты домой? — спросил Федор.

— Домой.

— Посади человека в автобус, — попросил Федька.

— Нет проблем, — согласился капитан.

Но по тому, как капитан легко согласился, даже не спросив, куда ехать пьяному в хлам Галкину, Федор усомнился в результате. Поэтому решил уточнить: «Ты же его не в какой попало. Ты его в пятый автобус посади». Капитан все так же не возражал: «В пятый, так в пятый».

У Федьки отлегло, и он вернулся в ресторан. А капитан, добросовестно отсчитал четыре автобуса и посадил его в пятый. Только номер его был… «1». Потому и доставил он пьяного Галла не на бульвар Старшинова в Феодосии, где находилась офицерская общага, а на конечную остановку «единицы», к кафе «Турист», на окраину города.

Выйдя на улицу, где было довольно сыро и зябко, Галл начал соображать, где это он. Но местность в темноте не мог узнать. Тогда он решил остановить машину, чтобы добраться домой. И машины тормозили, но везти лейтенанта почему-то отказывались. Хотя причина была более чем прозаической — далеко. Ведь Галл, опьяненный алкоголем, забыл, что он служит в Феодосии. Поэтому всех водителей просил подбросить до… Тирасполя. Согласитесь, действительно далеко. Лишь одна машина согласилась принять его на борт. Это был милицейский «попугай». Он и доставил незадачливого лейтенанта в милицию.

Здесь Галла «нехило торкнуло». Он вспомнил, что он — не кто-нибудь, а орел-десантник, спецназовец. Потому он собрался бежать из застенков. Для этого решил сигануть в окно, но окна были маленькие, а рамы крепкие. Во всяком случае, крепче офицерской головы.

Менты, опасаясь, что лейтенант так и вовсе себя убьет, решили связать его. Чтобы не простудился, положили на матрац. Но не тут-то было. Придя в себя, Галкин осознал себя во вражеском плену. Врагов он был готов рвать зубами. А поскольку дотянуться мог только до края матраца, он рвал его в бессильной злобе и рычал: «Врешь, не возьмешь!», выплевывая вырванную вату.

Утро вечера мудренее. Наконец все прояснилось. Но… теперь был нанесен материальный ущерб «родной милиции». Парень Галл был молодой и здоровый, а потому успел, до того как силы его оставили, отъесть около четверти матраца. Позвонили в роту старшине, чтобы принес другой. Вот за этим занятием я и встретил прапорщика Прутика.

Прибывший Галкин ходил, опустив глаза, боясь возмездия. Но я, вспоминая свои лейтенантские годы, только посмеялся и приказал принести в роту новый матрац. Что и было сделано. А через пару месяцев лейтенант Галкин убыл в Афганистан исполнять интернациональный долг. И говорят, делал это неплохо.

Служил в десятой роте Крымской бригады командир группы Саня Асламов. Прибыл он к нам из пехоты, окончив незадолго до этого Благовещенское общевойсковое училище. Парень он был неплохой, неглупый, но и выпить совсем не дурак. Причем последнее превалировало.

Случай, который я описываю, имеет отношение уже к тому печальному периоду, когда началось деление Вооруженных сил СССР. Офицеры, по несколько человек в месяц, подавали рапорта на увольнение из армии. Дисциплина в среде офицеров упала, даже более чем в среде солдат и сержантов. Не отличаясь и ранее трезвым образом жизни, Саня откровенно бухал. Как-то, выдвигаясь в общественном транспорте на работу, в состоянии сильной алкогольной абстиненции он терзался единственной мыслью, где поправить голову. Несмотря на то что Союза уже не было, алкогольных напитков в свободной продаже также еще не появилось. Оставалось ждать, когда откроется кафе «Ассоль», где подавали пиво. Но сил терпеть уже почти не было. «Отец Кондратий» обнимал все крепче. Ему помогали пассажиры в час пик. Сердце билось через раз, и холодный, противный, липкий пот заливал испариной лоб.

Автобус наконец достиг конечного пункта, и Саня, вывалившись из его чрева, с жадностью хлебнул свежего воздуха. Круги перед глазами прошли, но возник мираж. Саня даже подумал, что началась белая горячка. Прямо по ходу движения, метрах в ста, стояла стопка ящиков. Ящиков с пивом!!! Вид этого был настолько нереален, что Саня зажмурился.

Однако, когда открыл глаза, ни ящики, ни тетка в грязном белом халате, торговавшая пивом, никуда не делись. Обычное опасение, что вдруг мне не достанется, слабо дернулось и затухло. К тетке подходили по одному, брали бутылку и пропадали. Очереди, по сути, не было. Не спеша и даже торжественно Саня подошел к продавщице. Мираж не рассеялся.

Саня недоверчиво спросил:

— Пиво?

Продавщица зябко поежилась и недовольно буркнула:

— Не кефир же! Сам не видишь?

Осознав, что он спасен, Асламов снял фуражку и, кланяясь, произнес:

— Люди в белых халатах! Низко вам поклониться хочу!

Эта история, несмотря на всю ее кажущуюся нереальность, действительно произошла в 10-й бригаде спецназначения в 1991 году. Первым рассказал мне об этих событиях сержант Карасев, служивший в моем отряде в роте связи. Парень весьма толковый, образованный и уважаемый, он был лучшим радистом бригады. Да и на Вооруженных силах за год до этого занял второе место. Поэтому я и прислушался к его рассказу.

— Товарищ майор, Вы слышали, в бригаде нечистая завелась? — спросил меня как-то Саня.

— Саша! Ты вроде бы взрослый мальчик, а во всякие сказки веришь, — отмахнулся я.

— Да точно! Вы что, ничего не знаете? — настаивал Карасев. — Обратили внимание, что на всех машинах автороты теперь иконки в кабинах?

Это была сущая правда, а, кроме того, и водители, не скрывая, носили крестики. Я-то счел это проявлением слабой требовательности со стороны командования автороты и бригады. Но оказалось, что это было официально разрешено, и чтобы избавиться от нечисти, командование вызывало из Старого Крыма священников.

А началось все с того, что в автопарке, в одном из боксов автороты солдаты стали замечать, что вроде кто-то ходит, залезает в машины, даже слышали, как хлопала дверца кабины дальней машины, но никого не видели. Сначала этому не придавали особого значения, но вскоре кто-то сказал, что это, наверное, «Барабашка» балует. В то время как раз прошла передача о том, как в комнате, где жили три девушки, завелся домовой, с которым они перестукивались и потому назвали «Барабашка». Так получилось, что имя стало нарицательным. Но советские солдаты — не девицы и перестукиваться не стали. Они начали всячески оскорблять неизвестного и вызывали выйти в чисто поле разобраться. И так они достали этого «Барабашку», что в один прекрасный или, скорее, ужасный миг гаечный ключ, лежавший на крыле машины, полетел в обидчика и ударился в стену рядом с его головой. Не упал, а именно полетел, поскольку от места, где лежал ключ, до стены было метра два. Причем ударился с такой силой, что отколол кусок известняка.

Все свидетели этого события мигом покинули злосчастный бокс.

Но и в последующем там творились жуткие вещи. Вскоре после этого, потеряв управление, перевернулась машина с бельем. Пострадал солдат, сидевший в кузове. Еще через месяц на ровном участке перевернулась машина с личным составом, возвращавшимся с учений. Слава Богу! Никто не пострадал.

Водители-дембеля откровенно отказывались ездить, объясняя это происками «Барабашки». Понятное дело, что им никто не верил.

А между тем на необычные явления стали обращать внимания и другие солдаты и сержанты.

Тот же Саня Карасев рассказывал, как будучи разводящим выставлял на пост нашего часового взамен часового старого караула:

«Пришли с разводящим старого караула на пост. Уже темно было. Подходим к часовому, а он — «ни стой, кто идет!», ни «здрасте». Подошли ближе. Весь бледный стоит и колотится. Его сержант на него давай орать. Ты что, мол, устав забыл? А часовой в ответ: «Товарищ сержант! Тут такое творится…». А сержант — уже дембель: «Да что тут может твориться? Хватит мне всякую чушь рассказывать!». И тут мы все почувствовали. Нет, не увидели, а именно почувствовали, как к нам из темноты приближается нечто. Даже мороз по коже, и волосы на затылке зашевелились. А сержант тот во время разговора ключи на стропе крутил. Чувствуем, это нечто уже совсем рядом.

Сержант замолчал, но ключи по инерции крутит. И вдруг эти ключи в воздухе зависли, будто поймал их кто-то, но никого не видно. Стоим, ошалело на эти ключи пялимся. Секунд пятнадцать-двадцать они висели, а потом их будто кто-то отпустил. И чувствуем, удаляется оно. Я часового выставлять, а он чуть не в слезы — не останусь. Уговорил, оставил. А когда через два часа пришел, тот рассказал, что, как только мы ушли, будто кто-то бегать начал и за ворота дергать, да с такой силой, что тяжеленные металлические ворота ходуном ходили».

Слухи о непонятном явлении дошли и до офицеров. Реагировали по-разному. Но был в бригаде старлей, Юра Петров, который очень живо интересовался паранормальными явлениями. Он-то и отправился на переговоры с «Барабашкой». Взял две проволочные рамки в руки и предварительно договорился с оппонентом, что если на его вопрос ответ положительный — рамки скрещиваются, а если отрицательный — остаются неподвижными. В ходе переговоров выяснилось, что это дух солдата батальона связи, год назад погибшего при странных обстоятельствах. По каким причинам он не был принят на Небеса, осталось тайной, но дух сознался, что обе аварии — это результат его работы. А также он пообещал, что этим не закончится, пока служат его обидчики.

Неизвестно, сколько бы это все продолжалось, но ситуацию разрешил случай.

Командир бригады полковник Рендель купил машину. Поскольку зарегистрировать ее еще не успел, решил, от греха, поставить ее в особо секретный бокс роты минирования. Его под охрану сдавал подполковник Кучерук. Вместе загнали машину, закрыли, опечатали и сдали под охрану. Но утром, когда вскрыли, машина заводиться отказалась. Открыли капот, а там вся проводка оборвана и перепутана. Начали пытать часового, и тот поведал, что, когда они ушли, в боксе кто-то будто по машинам бегал. Конечно, до командира и раньше доходили слухи о странном явлении, но, по понятным причинам, он этому значения не придавал. Однако теперь он стал личным свидетелем загадочного явления.

После этого вызвали двух священников из Старого Крыма, которые и освятили злополучный бокс. Солдатам раздали кресты и иконки. И даже начальник политотдела не противился этому.

Петров после этого снова ходил в этот бокс со своими рамками и общался с духом погибшего. На вопросы Петрова тот ответил, что после проделанных священниками действий сила его ослабла.

Однако парень оказался оптимистом и пообещал, что, как только сила его восстановится, о нем снова вспомнят.

В середине восьмидесятых Черноморский флот проводил очередные учения. От Очаковской бригады действовал второй отряд подводного минирования. В их задачу входило скрытное проникновение в акваторию порта и установка под водой специальных мин и зарядов, имитирующих уничтожение тех или иных кораблей. Как всегда, ПДСС оказались бессильны. Водолазы выполнили свою задачу. Одним из подводных диверсантов был сам командир отряда, капитан 2-го ранга… — попросту Палыч. Молдаванин по национальности, он был довольно простодушен, но необычайно физически силен и решителен в поступках. Забрать его должны были после выполнения задачи рано утром в районе Графской пристани. Это самое шикарное место в Севастополе. Но, как это частенько бывало, кто-то кому-то что-то не доложил, кто-то что-то забыл. Одним словом, штаб эвакуацию Палыча «протабанил», и машина за водолазом не пришла.

Палыч с напарником, посидев в воде, решили вылезти на берег. Там все же теплее. Чтобы удобнее было ждать, они сели на набережную, свесив ноги.

Может ли кто представить себе такую картину? Город Русской Славы начинает пробуждаться. В море гудят буксиры. На набережной появляется народ. А на Графской пристани в гидрокостюме мокрого типа «Каллипсо», положив нога на ногу, сидят два человека. Ласты лежат рядом.

Вскоре появился патруль. Мичман, начальник патруля, послал матроса для того, чтобы тот привел к нему непонятных водолазов. Матрос подошел к Палычу и сообщил ему приказ начальника патруля.

На что Палыч спросил воинское звание начальника. А когда узнал, что тот всего лишь мичман, рявкнул, что он — капитан второго ранга, поэтому пусть начальник сам идет к нему. Матрос послушно вернулся к своему начальнику и доложил, что «они — офицер и явиться не будут».

Патруль в полном составе, развернувшись в цепь, стал подходить к непонятным субъектам, нарушающим своим видом утреннюю идиллию просыпающегося города. Увидев в их действиях агрессию, Палыч достал водолазный нож, который по своим размерам может легко конкурировать со спартанским мечом, очертил ногой линию в радиусе от себя три метра и сказал, что если кто-то пересечет эту границу, то он за себя не отвечает. Патруль рисковать не хотел. Противостояние нарастало.

Начальник патруля позвонил в комендатуру, сообщил об инциденте и попросил подкрепление. В комендатуре отреагировали. Тревожная группа убыла к месту. Одновременно дежурный, сообразив, что что-то здесь не то, стал звонить в штаб флота. В конце концов дозвонились в разведотдел, и там кто-то, хлопнув себя по лбу, вспомнил, что нужно было еще рано утром выслать на Графскую машину.

Когда офицер штаба прибыл на автомобиле на Графскую пристань, он застал такую картину. Толпа патрульных и их начальников в радиусе трех метров окружала Палыча, который гордо восседал на набережной, скрестив руки и оглядывая недобрым взглядом «комендачей».

Ни один не рискнул пересечь невидимую черту.

Палыч был настоящим профессионалом и «фанатом» спецназа. Он обладал феноменальной силой и таким же громовым голосом. Плавать он мог часами.

Однажды, когда корабль бригады стоял в нескольких кабельтовых от берега, Палыч решил очередной раз поупражняться — он постоянно старался поддерживать форму. Тут на пустынном обрыве появилась группа гражданских лиц и что-то стала кричать, явно пытаясь связаться с кораблем. Палыч в это время нарезал уже, наверное, десятый круг вокруг корабля. Что хотели люди на обрыве, было непонятно. Голоса слышались слабо. С корабля пытались тоже кричать, но и на берегу, наверняка, их слышали плохо.

Это препирательство длилось уже минут десять, когда Палычу все это надоело. Он приостановил свои тренировки, вынул загубник и гаркнул во всю свою луженую глотку: «Какого х… надо?». Вопрос, видимо, достиг берега, потому что там народ быстро засобирался и, понурившись, покинул обрыв.

Однажды со своими подчиненными Палыч отрабатывал выход на берег группы в надводном варианте. Группа к берегу идет в связке, чтобы никто не отстал и не потерялся в темноте. Но это был учебный выход, и с катера прыгали днем. До берега было около мили. Время выхода на берег и время десантирования с катера фиксировалось.

Как только группа оказалась в воде, Палыч скомандовал «Вперед!» и сам показал пример. Он молотил с такой силой, что бойцы не поспевали за ним и практически шли на буксире (они были в связке).

Вытащив группу на берег, он спросил время, за которое они приплыли к берегу. Когда узнал, то огорчился, сказал: «Старею!», сплюнул и отошел. Бойцы обалдело сидели на берегу и все еще долго не могли придти в себя.

Палыч был весьма решительным человеком. Однажды на совещании офицеров командир бригады капитан 1-го ранга Ларин поднял вопрос о психологической готовности личного состава к выполнению боевой задачи. Рассуждая на эту тему, он задал провокационный вопрос:

— А кто из вас, товарищи офицеры, мог бы убить человека?

Поскольку среди присутствующих желающих сразу не нашлось, Ларин сказал:

— Перебороть себя в этом плане довольно сложно. Вот видите, даже среди офицеров нет таких, кто, не раздумывая…

Он не успел закончить. Палыч, до этого читавший какую-то книгу, закрыл и отложил ее в сторону:

— Товарищ командир! Я могу! Скажите только кого и отдайте письменный приказ.

Видимо, его решительность читалась во всем, и моряки откровенно побаивались его. Да и вида он был страшноватого. Однажды, когда, согласно задаче очередных учений, группа, которой командовал Палыч, должна была высадиться на охраняемый берег, произошел такой казус.

Группа скрытно вышла из воды, но по берегу ходил солдат, и обойти его было никак невозможно. Рельеф берега не позволял. Тогда Палыч решил пленить его. Он скрытно подобрался к бойцу. Обхватив его за шею сзади левой рукой и зажав рот правой, он хотел сказать солдату, чтобы тот не дергался. Чтобы успокоить солдата, он заглянул ему в глаза. Но ничего доброго сказать не успел. От неожиданности, а скорее всего от вида лица Палыча, которое вдобавок ко всему было обтянуто обтюратором и покраснело, а глаза налились и навыкате сверкали белками в свете луны, боец потерял сознание.

Мама Лешки Буднева всегда мечтала, чтобы сын ее стал флотским офицером. Жили они в Севастополе, где все население города исповедует культ моряка, а уж флотский офицер на уровне небожителя. Лешкина мама — женщина весьма целеустремленная, и уж если решила, то от своего не отступит. Но и сам Леха желал того же. Поэтому поступил в Севастопольское военноморское училище. Но в процессе учебы где-то он пересекся с флотскими спецназерами и далее желал только одного — попасть в 17-ю бригаду спецназ Черноморского флота, дислоцированную в Очакове. На выпуске его мечта сбылась. Сбылась мечта и мамы: наконец сын стал флотским офицером. И возможно скоро, на День флота, она увидит его в белоснежной форме, на зависть соседям.

Попав в бригаду, Лешка сразу начал пытливо постигать спецназовскую науку, которую в училище не преподавали. Спустя несколько месяцев начались очередные учения бригады против сил Флота. Лехина группа работала с частичной легализацией в гражданской форме. Вели разведку, а базу группа оборудовала в Крымских горах вблизи Севастополя. Поэтому, когда учения закончились, Леха не мог не забежать домой проведать маму. Но лучше бы он этого не делал.

Вместо бравого флотского офицера в элегантной форме мама увидела грязного, обросшего типа в гражданке с какой-то котомкой за плечами. Ханыга ханыгой.

— Леша! Тебя что, из Флота уволили? — испуганно воскликнула мама.

А когда Леха торопливо сказал ей, что он на службе, у него учения, мама впала в легкий транс.

— Разве об этом я мечтала, — плакала она, когда Леха, пожевав что-то на ходу, убежал к своим.

История эта была рассказана Костей Крутцовым, с которым мы жили в одном номере в Одессе, когда нас пригласили на презентацию Клуба ветеранов спецразведки флота. Костю за нечеловеческое физическое здоровье в 17-й бригаде называли Водяной лошадью. Он мог часами плавать в воде и в снаряжении, и без него. Но не только это легло в основу прозвища. Удар у него был, как у лошади копытом. И вот, по словам Кости, прибыл в бригаду новый офицер — начальник 8-го отделения, главный хранитель всех секретов части. Служил он где-то на суше до этого. Наверное, не стоит рассказывать, как любят флотские разыгрывать «сухопутных». Но тут и сам прибывший поспешил «подставиться».

Как-то на занятиях в спортивном зале он подошел к Косте и спросил, занимаются ли они карате. Ну как же можно пропустить такой случай? И Костя изобразил полное недоумение. Конечно, он про карате слышал и даже видел, как это делается в китайских боевиках. «Но вот чтобы самому… Это ведь какое мастерство надо иметь… Да и специально учиться нужно».

Вновь прибывший капитан тут же заглотил наживку: «Ну что ж. В этом я могу вам помочь, поскольку я сам занимался и продолжаю занятия».

Костя скроил такое выражение лица, будто бы ему сообщили, что перед ним единственный наследник внезапно умершего Рокфеллера. И тут же, «не отходя от кассы», он стал брать уроки.

Новоявленный «сенсей» вошел в раж. А способный ученик все выспрашивал и выспрашивал тайны восточного мастерства мордобоя.

— А как защититься, если тебя бьют кулаком в лицо? А ногой в пах?

Вокруг уже образовалось кольцо любопытных. Кто же не хотел поглядеть, как Костя «дурака валяет»? Вдохновленный ростом аудитории, капитан все показывал, не скрывая от новых сослуживцев своих навыков. А они были очевидны. Парень действительно где-то немного занимался. Владел терминологией. Кое-что умел показать. Но вот мастерства практического боя у него не было. Тем не менее и Костя, и многие офицеры, и мичманы охотно включились в эту игру в поддавки. Они принимали участие в практических кумите, предлагаемых «сенсеем». Охотно валились на пол от его ударов, говоря, что так их и убить могут. А «сенсей» все более входил в роль и надувал щеки. Шутка ли. Он учит навыкам рукопашного боя самих спецназовцев флота! Если он их учит, то кто же он? Конечно, Великий Мастер!!! Ученики же его на занятиях обменивались красноречивыми взглядами, сохраняя выдержку, и откровенно издевались и хохотали над ним, когда Мастер уходил с занятий.

Но тут случился облом. На остров вернулся откуда-то Леха Буднев, который о розыгрыше был не в курсе. В кают-компании кто-то завел разговор о Великом Мастере, но Леха не прочувствовал скрытой иронии, а, наоборот, заинтересовался. Вечером он был в зале. Появился «сенсей» и начал демонстрировать очередной прием. При этом его противники снова охотно валились на пол. Поскольку Леха — человек пытливого ума, он усомнился в действенности проводимых приемов, о чем заявил немедленно. Как мог это стерпеть Великий Мастер? Возник короткий спор. Никакие намеки, которые делали его товарищи, Леха не понял, что называется «закусил». В конце концов Мастер предложил выйти Лехе против него. Это была его роковая ошибка. Первым же ударом Леха на несколько минут вырубил капитана, чем несказанно огорчил и Костю, и всех участников розыгрыша. В этом был только один плюс. Капитан, когда его привели в чувство, наконец спустился на землю, «щек больше не надувал», а ходил такой тихий и пришибленный.

Парадные коробки выстраиваются вдоль традиционной белой линии на Красной площади города Ташкента. Объявленная подготовка к военному параду седьмого ноября может сорваться, поскольку не назначен Командующий парадом, а заместитель Командующего ТуркВО тяжело болен. Решение Командующего ТуркВО генерал-полковника Белоножко необычно: командовать парадом назначается генерал-майор артиллерии Турды Нурмугамбетович Турсунбаев[1]. Он идет вдоль строя, отдавая короткие распоряжения, к которым сам не привык и которые выдают в нем несостоявшегося строевого командира. Занять столь высокую должность ему помогли национальная политика, проводимая в СССР и предполагавшая выращивание нацкадров, и довольно хорошие навыки в управлении огнем артиллерии.

— Пара-ад, равня-я-йсь!!! Смирна-а!!! Равнение на средину!

Бравурные звуки встречного марша и выкрики доклада командующему:

— Тэрщь Команующе! Вайска Тишкетски-ий гани-зоным по случай… и в ознаменаваниями …ной годовщинам Великий Актиября настроенным. Кома-дующе парыдым генерал-майор артиллерии Турсунбаев Турды.

В ответ вместо приветствия раздается недовольное ворчание Командующего:

— Товарищ Турсунбаев! Вы, пожалуйста, не называйте своего имени после фамилии, а действуйте строго в соответствии с уставом. Да и приставку «артиллерии» не произносите. Прошу повторить все сначала.

— Пара-ад, равня-я-йсь!!! Смирна!!! Равнение на средину!

Бравурные звуки встречного марша и повторный доклад:

— Тэрщь Команующе! Вайска Тишкетски-ий гани-зоным по случай… и в ознаменаваниями …ной годовщинам Великий Актиября пастроеным. Комадующе парыдым генерал-майор артиллерии Турды Турсун-баев.

Командующий зол, но пытается сохранять видимость спокойствия.

— Товарищ Турсунбаев, — в голосе появляются металлические оттенки, — я же просил вас не называть своего имени. Также я просил не называть после вашего звания слова «артиллерии». Согласно устава ваше звание — генерал-майор. Вам все ясно?

— Тык точно, тырщь Камадующе!

— Тогда повторите все снова!

— Есть!

Снова звучит встречный марш и доклад:

— Тэрщь Команующе! Вайска Тишкетски-ий гани-зоным по случай… и в ознаменаваниями …ной годовщинам Великий Актиября пастроеным. Комадующе парыдым генерал-майор артиллерии Турсунбаев Тур-ды.

Командующий очень зол, на грани бешенства.

— Товарищ Турсунбаев, я прошу вас докладывать в соответствии с требованиями устава. Примерно так…

Далее Белоножко произносит менторским тоном врастяжку, как бы диктуя:

— Това-арищ Командующий! Войска Ташкентского гарнизона в ознаменование…ой годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции для парада построены. Командующий парадом генерал майор Турсунбаев… — и вдруг неожиданно для себя Белоножко выдает: — Турды!

— Ось щас бы пердунца с горилкой, — мечтательно протянул Витька Бучек, замполит нашего отряда.

Вообще он прекрасно говорил по-русски, да, собственно, только по-русски и говорил. Но, будучи родом из Черновцов, также прекрасно розмов ля л на ридной мове. С нами он так начинал говорить, когда хотел повалять дурака.

— Пердунца? А что это, — недоуменно спросил я.

— Пердунець! — Витька мечтательно закатил глаза. — Ето такэ!!! Ето тильки на Украине.

Витька на некоторое время застыл, при этом глаза его еще не вернулись в исходное положение.

— Бучек, кончай придуриваться! Скажи, что за пердунец.

— Нэ пердунец, а пердунець! Як ты можешь пога-ныть такэ святэ слово?

— Да что тут святого, и что это? — начал злиться я, а Бучек продолжал.

— Ты знаешь, що на Украине сало, мамо и Родина одынаково пышуться з вэлыкои буквы?

— Ты уже говорил, но ведь я тебя пытаю за пердунець, — я уже тоже начал переходить на мову.

— Пердунець… — и Витька снова закатил глаза.

Я уже хотел было взорваться, но Бучек, прочувствовав ситуацию, вернул глаза на место и продолжил:

— Ну як бы тэбе попонятнее объяснить? Ну, это як у вас, москалей, чорна икра.

Тут я и вовсе озадачился:

— Да что же это в конце-то концов?

— Ну, деликатэс такый.

Видя, что я по-прежнему в недоумении, Витька начал задавать наводящие вопросы:

— Ну, ты в поезде ездил?

— Само собой.

— Ну, видел, наверное, як на столике на газете разворачивают яйки, цыбулю, варэну картоплю, чорный хлиб и сало? А потом это всэ запивают доброй горилкой.

— Конечно, видел и даже сам запивал.

— Ось, а ты кажешь, ще нэ знаешь, що цэ такэ пер-дунець! Пердунець — така добра закуска.

— Так что, это и есть пердунец?

— Ну!

— А почему такое странное название?

— Тю, а ты що, нэ зразумив? Ось ты прэдставь, що ты наився черного хлиба с яйкамы, налупывся кар-топли з цэбулей да з салом. Що ты после этого робышь? Ну, догадався? Потому и пердунець!!!

В Лагодехи период уборки урожая был очень тяжелым для здоровья господ офицеров. Дело в том, что по просьбе председателя колхоза часть направляла для помощи в уборке урожая своих солдат.

Возглавлял их офицер. Как правило, это были молодые офицеры, еще не знавшие, что их ждет. А ждало их тяжелое испытание. Оправдывая утверждение, что «народ и армия едины», грузинские колхозники начинали проявлять «уважение» к прибывшему командиру сразу, как только он разводил своих подчиненных на работы. Под раскидистой шелковицей накрывали стол, и начиналось с самого утра жуткое пьянство. Это в нашем, российском понимании. В понимании местных жителей — «просто, туда-сюда, по-кушат, немножко випит».

Поскольку продолжалось это целый рабочий день, то к окончанию сельхозработ «командир — отец родной» был совсем уж никакой. «Тело Героя» грузили в машину и доставляли к месту проживания верные подчиненные. Я лично сей участи избежал, но не помню ни одного, кто бы смог вернуться с этой экзекуции на своих двоих.

Мишка Илясов не был молодым лейтенантом. Попал он на эту повинность, наверное, потому, что в батальоне молодых лейтенантов не было вообще…

Вечером во двор их общаги въехал военный ЗИЛ-137. Дверь кабины распахнулась, и на руки подчиненных вывалилось Мишкино изнуренное на сельхозработах тело. Подобно тому, как в заключительных кадрах фильмов киностудии имени Довженко тяжело раненного героя долго несут на руках, а потом хоронят на высоком бугре, Мишку солдаты торжественно пронесли в общагу.

Все это наблюдали дети, игравшие во дворе. Виденное произвело на них столь глубокое впечатление, что характер их игр временно изменился. Во всяком случае, стал шире. Появилась игра «В пьяницу и солдат». Одному из участников вручалась банка с водой. Он из нее долго пил, сколько мог, а затем падал замертво. Остальные участники долго носили его по Двору.

Увидев как-то это, я долго корил Илясова:

— Мишка! Раньше дети играли в Чапаева, в Буде-ного, а теперь, благодаря тебе, в кого? В пьяницу!

— Ну, в тебя-то дети не играют, — обиженно буркнул Мишка.

Однако к своей гордости могу сказать, что также был предметом детского подражания, все в тех же Ла-годехи, когда забил свой первый караван. Жены моих друзей рассказывали, что дети офицеров чуть ли не до драки спорили, кто будет лейтенантом Козловым.

Мой друг, Карен Таривердиев, после вывода войск из Германии попал служить в Чучковскую бригаду спецназначения, что стояла в Рязанской области. Что это за место, надо рассказывать отдельно. Я, находившись в отпуске, решил приехать к нему вместе с женой на день рождения.

Сели в поезд и поехали. Думали, недалеко, но прибыли только рано утром. Прямо с перрона на нас глянула российская глубинка во всей своей красе. Перед лабазом дореволюционной постройки раскинулась бескрайняя лужа, в которой нежилась свинья. Похрюкивая, она щурила на нас свои маленькие глазки. У вокзала собралась кучка народа, видимо, соображая, как добираться домой. Как выяснилось, автобусы здесь не ходили. Спустя несколько минут я понял почему. Я спросил, как добраться в бригаду, и мне показали на военный «уазик», который стоял неподалеку. Зачем приезжала машина замкомбрига, я не уточнял. Солдат с готовностью согласился нас довезти. Мы проехали относительно ровный участок у вокзала и въехали в первую яму. Это началась дорога. Весь участок ее, проходивший по ПГТ Чучково, состоял из них. Дорога между аэропортом и городом Кандагар, изрытая воронками, поскольку минировалась с завидным постоянством, мне показалась настоящим «хайвэем» по сравнению с ярким представителем российских бед № 1. Три километра от Чучково до части были вполне приличными.

Карен нас встретил радостно. Он жил на первом этаже старого дома. В подвале стояла вода, и из года в год, как в нормальном болоте, там выводились все новые популяции комаров. Естественно, что по квартире его они летали стаями. Окна закрывать было бесполезно. Его младшая дочь Ленка ходила по квартире в трусах, вся искусанная и непонятно ругалась на кровососущих: «Ука! Ля!». Увидев нас, тут же забавно пожаловалась: «Ука ляка! Ука Лена попа ам!», продемонстрировав при этом искусанную попку.

И Карик, и его супруга не вникали в этимологию этого детского ругательства. Я же, увидев, как Карен охотится за комарами с газетой, внезапно понял суть этого загадочного выражения. Промахнувшись в очередной раз или попав по комару, Карик произносил одно и то же, но в разной интонации: «Сука! Бля!».

В Феодосии мы с женой жили в семейном общежитии. Комнатка была 18 квадратных метров. Поэтому, когда родился сын, кровать его поставили у нас в изголовье. Это было, с одной стороны, удобно, поскольку при необходимости можно было дотянуться рукой, а, с другой стороны, ее и ставить-то было некуда.

Дело молодое, и любовью мы супругой занимались с завидным постоянством и многообразием исполнения. Но пока «вышеозначенный», как мы называли нашего сына, не заснет, не до любви. Поэтому размеренная половая жизнь начала давать сбои. Пока дождешься, пока сын засопит, уже и сам, намаявшись за день, сопишь.

В воскресенье утром я проснулся рано и толкнул тихонько жену. Она с пониманием откликнулась, пока «вышеозначенный» спал. И скоро мы уже во всю прыть скакали на диване, несясь к оргазму. Когда до цели было рукой подать, примерно на этом же расстоянии от нас поднялся на четвереньки наш сонный сын и, повернув к нам недовольное личико, отчетливо произнес: «Прекратите! Вы мне мешаете спать!».

И несмотря на то что он тут же упал и снова засопел, сил продолжить начатое ранее не было ни у меня, ни у жены. Оба беззвучно давились от хохота.

В Лагодехи наша холостяцкая общага стояла по соседству с финским домиком, где проживала семья старшего лейтенанта Невзорова. С Костей мы как-то сразу подружились, периодически ходили вместе пить пиво. Знали мы и супругу его Любаню, и совсем маленького сына Костю, которого называли Констан-тинычем. Очень серьезный был парень.

Как-то я пришел домой в обеденный перерыв. Еще на подходе слышу, как Любка Невзорова надрывается в тщетных поисках своего сына: «Костя! Костя!».

Поднялся на наше высокое крыльцо и вдруг вижу, что за ним стоит предмет поисков мадам Невзоровой.

Он о чем-то озабоченно толкует с соседской девчонкой. Лезу за ключами, а сам наблюдаю за Константи-нычем. Хоть бы ухом повел. Обычно я стараюсь в чужие дела не вмешиваться, но тут не удержался: «Костя, тебя же мама зовет!».

Константиныч спокойно поднял голову, глянул на меня недовольно и выдал: «А я не слышу!».

После этого спокойно продолжил беседу.

В пору службы моей в Крыму был в моем отряде командир десятой роты Володя Барсуков. Сам рыжий, он имел таких же рыжих сына и дочь. Эти «славные детишки» периодически выдавали что-то неординарное. Особенно радовал Вася.

Боевая подготовка в отряде шла довольно интенсивно: учения и полевые выходы сменяли друг друга. Вернувшись с одного из таких выходов, усталый Володя наконец добрел до двери своей квартиры. Ключи, чтобы ненароком не потерять, с собой не брал. Да и незачем — жена с детьми обычно сидела дома.

Позвонил. За дверью послышались детские шаги.

— Кто там?! — спросил Вася из-за двери.

— Вася, это я, твой папа, открой мне дверь, — радостно сообщил Барсук.

Однако вместо заветного поворота ключа Володя услышал удаляющиеся шаги и спустя некоторое время звонкий Васин голос на кухне.

— Мама! Там папа пришел, просит открыть дверь.

— Ну и что тебя смущает? — поинтересовалась Вовкина супруга.

— Ну, дверь-то открыть или нет?

— Ну, конечно же, Вася! Это же твой папа.

Снова послышались детские шаги. Изрядно уставший и замерзший от езды в кузове Вовка уже стал терять терпение, когда из-за двери раздался Васин вопрос:

— Папа?

— Да, Вася! Да!

— А что ты нам принес?

— Вася! Я ничего не принес, я домой пришел! Открывай, паршивец, дверь!

Снова раздались удаляющиеся шаги. Вовка уже потерял всякое терпение и хотел было начать долбить кулаком, чтобы жена сама оторвалась от кухонных забот и соизволила лично открыть уставшему мужу дверь. Но любопытство пересилило, и он решил малость подождать.

Терпение его было вознаграждено, когда он услышал:

— Мама! Там папа пришел и ничего нам не принес! Пускать его или нет?