Эта сказка началась с трёх пластилиновых фигурок, которые поселил на полочке в нашей комнате в общежитии мой будущий муж, тогда еще «просто гость» — один из многих, забегавших «на огонёк».

Синий заяц в длинном оранжевом жилете, летучая мышь, гордо восседающая на ночном горшке и крошечное встопорщенное создание, непонятного вида, выглядывающее из-под разбитого керамического колокольчика.

Они посматривали на меня из угла и буквально просились «в историю». И я не осталась равнодушна к этой немой, но красноречивой мольбе. Грызя гранит наук и щёлкая семечки, я придумала Нечаянный Лес и его обитателей. Так начиналась сказка. На то чтобы её завершить, ушло без малого восемь лет, так что, в конечном счёте, история Ночной Мыши — это ещё и летопись моей собственной юности.

С годами понимаешь, что «возраст» — фикция, значение имеют лишь вес и размер. Размер и вес. Просто в один прекрасный (ужасный!) день обнаруживаешь, что пара опрокинутых кресел уже не в состоянии изобразить карету, хижину или пещеру. Они бы и рады — но ты не влезешь.

Оказавшись на пикнике в лесу, примериваешься к чудесному раскидистому дереву и вместо привычного: «Не лезь, упадёшь», слышишь за спиной: «Куда? Ты же его сломаешь…» и понимаешь, что это, к сожалению, правда.

С годами тяжелеешь во всех отношениях. Откуда ни возьмись, прорезается «тяжёлый характер», самомнение (оно же «уверенность в себе») вырастает до гигантских размеров и дело сделано. Взрослый-невзрослый, но со временем становишься Большим (по крайней мере в собственных глазах), а большой (об этом ещё будет сказано в книге) — вовсе не то, что маленький…

Не думаю, что мне когда-нибудь всерьёз захочется стать моложе. Мои года — моя поклажа, и ею я дорожу. Но иногда ужасно хочется стать меньше и легче. Стремительно пробегать под столом вместо того, чтобы идти в обход, сидеть на тоненькой жёрдочке, легкомысленно мотая ногами над бездной, и знать, что ничего не обломится, потому что ты лёгок, как эльф или ребёнок.

Эта история — мой подарок всем тем, кто помнит, каково это — летать во сне.

Это сказка о мучительном и счастливом обретении лёгкости.

Каждый вечер над Нечаянным Лесом зажигались звёзды и выплывала из-за деревьев луна, полная — похожая на огромное бледно-зелёное яблоко, или тоненькая, словно кожура побелевшего в горячем чае лимона. Иногда она, спеша по своим небесным делам, пробегала по чёрному небу невидимкой. В такие ночи Нечаянный Лес словно играл в жмурки. Крепко зажмуривался и весело кричал в наступившую темноту — «ой-ёй-ёй, ничегошеньки не видать!»

Каждый вечер с Дальней Поляны и до самых звёзд раздавался громкий возмущённый писк Ночной Мыши и неодобрительное ворчанье Верёвочного Зайца. Верёвочный Заяц был молодец! Всем зайцам заяц. Давным-давно, в молодости ещё, он собирался стать моряком, да так и не сумел отыскать верной дороги к морю. Видно, не туда пошёл. В память о тех временах он разгуливал по лесу в полосатой тельняшке, поверх которой надевал оранжевую жилетку со множеством карманов, карманчиков и кармашков. Как и полагается старому моряку, Заяц постоянно таскал с собой маленькую трубочку из вишнёвого дерева, хотя не только не курил, даже запаха табака не переносил — слабость для бывалого морехода почти непростительная. Если бы не это, его можно было бы назвать настоящим «морским волком», но, с другой стороны… Согласитесь, довольно странно называть зайца — волком. Хотя бы даже и морским. Так что может оно и к лучшему, что он не курил.

Домик Верёвочного Зайца с аккуратными круглыми окошками-иллюминаторами стоял под самой высокой в лесу сосной. Заяц любовно называл её своей бизань-мачтой. Вся она была увешана верёвочными лестницами и канатами, точно новогодняя ёлка — праздничными гирляндами. Имелся здесь и маленький парус, растянутый между ветками, он страшно гудел ночами, когда его полоскало на ветру. А надо всем этим хозяйством на верхушке сосны гордо реяло знамя — серебряный след заячьей лапки на ярко-голубом полотне. Его подарила Верёвочному Зайцу приятельница-белка. Под этим высоким стягом он даже в обжитом, хоженом-перехоженом Нечаянном Лесу чувствовал себя путником-первопроходцем, идущим сквозь дикую чащу, где ещё никогда не ступала заячья лапа.

А в остальном — заяц как заяц. Вот только почему «верёвочный»? Что значит «почему»?! Да никто во всём Нечаянном Лесу не умел так ловко вязать беседочные, плоские, рифовые и всякие прочие хитроумные морские узлы! Чтобы не разучиться делать это хорошо, Заяц постоянно тренировался. В одном из бесчисленных карманов его оранжевой жилетки всегда лежала верёвочка или бечёвка. К вечеру каждого дня она бывала унизана неровными бусинами узлов самых разных видов и размеров.

Заяц любил вечерком присесть на низенькую табуретку около маленькой уютной печки и начать медленно, с достоинством распутывать свою рабочую верёвочку. Он был уверен, что нет лучшего способа завершить добросовестно прожитый день.

— Вот здесь на краю узелок получился не очень хорошо, — тихонько бубнил себе под нос старый длинноухий мечтатель, теребя серую верёвочку, — а всё потому, что я рассердился на этого невежду Петера… Но злость плохой советчик… А тут — просто загляденье. Что за прелесть всё-таки детки у Белохвостой Анели…. Не забыть бы в следующий раз принести им в подарок засахаренных орехов…

Днём ему мечталось о дальних странствиях, бурях и громах, но по вечерам Верёвочный Заяц превыше всего ценил уют и покой. Однако стоило ему присесть на любимую табуретку и погрузиться в неспешные размышления, как из детской выбегала Ночная Мышь и принималась скандалить.

— Я не хочу спать! Я не буду спать! — заявляла она и решительно топала маленькой лапой, — я Ночная Мышь, а не какая-нибудь! Почему я должна подчиняться правилам, придуманным для всяких дневных зверей?!

Ночная Мышь была сирота. Заяц подобрал её прошлой осенью — маленькую, замёрзшую и совершенно беспомощную. Всю зиму он был уверен, что его приёмная дочка — самое кроткое и послушное создание в лесу, но наступила весна, приближалось лето, и Мышь словно подменили. Теперь у Верёвочного Зайца не бывало спокойных вечеров. Ни одного тихого вечера за целый месяц. Вот и сегодня… Старый моряк тяжело вздохнул и оторвался от своего плетения.

— Да, дорогая, — согласился он с ней, — ты Ночная Мышь. Но ты ещё совсем маленькая Ночная Мышь и поэтому должна слушаться старших. Ночью в лесу охотятся филины и лисы. Уверяю тебя, встреча с ними не доставит тебе ни малейшего удовольствия.

Добрый и простодушный Заяц был никудышным воспитателем, вместо того чтобы испугаться, Мышь воодушевилась.

— Вот ещё! — фыркнула она, — это им она не доставит ни малейшего удовольствия!

Видели ли вы когда-нибудь ночных мышей? Наверняка! Летними вечерами их можно встретить не только в лесу, но и в городе, где они, неожиданно выпархивая из темноты, пугают припозднившихся прохожих. Люди называют этих мышей летучими, что не очень-то справедливо. Ведь не зовём же мы прочих мышек «бегающими» или «шныряющими»? К тому же, маленькая Ночная Мышь, об удивительных приключениях которой мы с тобой узнаем из этой книжки, летать ещё попросту не умела. А согласитесь, довольно глупо называть «летучей» совершенно нелетучую мышь! Пока что это была самая обыкновенная пешеходная Ночная Мышь. Своими плюшевыми крыльями чудесного дымчатого цвета она укрывалась, как одеялом, когда её наконец-то удавалось загнать в постель.

(Кстати, о книжках. Писать их так же интересно, как и читать. Никогда не знаешь, что произойдёт дальше. Я, как и положено проводнику, пойду первым, направляя и указывая путь, но обещаю, что не стану торопиться и забегать далеко вперёд. Мы будем двигаться вместе, от страницы к странице, от приключения к приключению).

— Это террор! — возмущённо пискнула Ночная Мышь. — Террор и насилие! (И откуда только она нахваталась эдаких слов?..)

Мышь собиралась продолжить гневную речь, но тут за окном тихонько звякнул колокольчик и низкий, ласковый голос забормотал:

— Дивный вечер… Гармония небес… Священный домашний очаг… Дорогие мои друзья… Дозволено ли будет мне навестить вас в вашем скромном приюте?

— Ну вот, — вздохнул Верёвочный Заяц, — так я и знал…

— Ой, — виновато пискнула Ночная Мышь, — я не хотела! — и быстренько убралась в угол комнаты, чтобы, в случае чего, спрятаться у себя в спаленке.

Дверь домика отворилась, и в образовавшуюся щель заглянули два огромных глаза, исполненных печали, и задушевный голос повторил свой вопрос:

— Конечно, Икка, конечно же, заходи, — нервно потёр переносицу Верёвочный Заяц. — Ты же знаешь, мы всегда рады тебя видеть!

— О, вы так добры! — с надрывом выдохнула Печальная Икка. По её щеке медленно скатилась тяжёлая прозрачная слеза и, с плеском упав на пол, образовала небольшую лужицу.

Печальная Икка была необычайно чувствительная особа. Но мало кто в Лесу мог оценить чувствительность и романтичность огромной серой коровы, поэтому подавляющее большинство знакомых считало Печальную Икку безобидной чудачкой.

Конечно же, корова, при всём своём желании не могла зайти в дом к Верёвочному Зайцу. Она бы в нём попросту не поместилась. Домик с круглыми окнами был слишком мал для приёма такого большого гостя. Но для любящей и чуткой души подобные мелочи неважны. Печальная Икка благодарно кивнула в ответ на приглашение войти, едва не задев при этом рогами подсвечник на серванте, и осталась стоять за дверью.

— Звукам несогласия и раздора внимала моя душа, — сообщила корова, с любопытством переводя взгляд с Зайца на Ночную Мышь. — Неужели опрокинулся свод небес? (Печальная Икка любила говорить красиво и непонятно).

— Да вот, — пожаловался Заяц, — Мышь отказывается ложиться спать. Говорит, она уже достаточно взрослая, чтобы сама решать.

— Да нет же, — жалобно шепнула из угла кроха, — я вовсе не то хотела сказать… — Но её протест утонул в трубном, трагическом мычании Печальной Икки.

— О, Мышь! — воззвала она голосом, исполненным глубокого, безграничного укора. — Как ты могла, о, Мышь?! Презрев заботу и попечение, явить коварную неблагодарность нашему бесценному Зайцу, отдавшему тебе… — Икка запнулась и всхлипнула, в её прекрасных васильковых глазах неотвратимо набухали новые слёзы, вдвое крупнее прежних.

— О нет! Только не это! — в ужасе пискнула Ночная Мышь, представив, что Икка сейчас разрыдается во весь голос и затопит их домик, как это уже не раз бывало. — Я больше не буду!

— Она больше не будет, — подтвердил Заяц, также не на шутку встревоженный мыслью о возможном потопе. Как и все обитатели Нечаянного Леса, он старался щадить возвышенные чувства Печальной Икки. Кроме того, он любил свой домик и предпочитал, чтобы солёная вода плескалась за бортом, а не посреди гостиной. Заяц уже начинал жалеть, что затеял весь этот разговор.

— Конечно-конечно! Мы вообще душа в душу живём! — затараторила Ночная Мышь, почувствовав поддержку. — И я уже отправляюсь спать. Спокойной ночи, Икка!

— Спокойной ночи, дорогое дитя, — нежно промычала Икка, — твоё кроткое послушание проливает бальзам на моё израненное сердце. Есть ли на свете более трогательное зрелище, чем картина искреннего примирения двух любящих сердец? — спросила она, отступив назад в темноту и аккуратно прикрывая за собою дверь.

Такое тихое и деликатное прощание называлось «уйти по-английски».

Икка прочитала о нём в каком-то романе и с тех пор неизменно, хотя и не всегда успешно, следовала этому изысканному чужеземному обычаю. Она была очень… очень романтическая корова.

— Спокойной ночи, Икка, — крикнул ей вслед Верёвочный Заяц и закрыл дверь на щеколду.

Ближе к полуночи, когда верёвочка была уже расплетена и смотана в маленький клубок, а на печке чуть слышно пыхтел медный чайник с длинным изогнутым носиком, кто-то тихонько поскрёбся в двери дома с круглыми окнами.

— А, это ты, соседка, — выглянув в темноту, заулыбался Заяц, — ну заходи, заходи.

И пошёл открывать дверь.

В комнату вкатилась маленькая кругленькая мышка в голубеньком платочке, под которым ходуном ходили её любопытные розовые ушки. Это была соседка Верёвочного Зайца. В Нечаянном Лесу её звали на десятки ладов — мышка-норушка, мышка-хохотушка, а также постирушка, заварушка, и всеобщая хлопотушка. Ну ещё бы ей не быть хлопотушкой, если в их гостеприимной норке под ногами вечно крутилась дюжина мышат — мал мала меньше, а господин Мауз (муж хозяйственной мышки), вернувшись с работы, требовал ужина, свежей газеты и тишины. Пока на всех приготовишь, за всеми присмотришь, всех приласкаешь — уже и день к вечеру. Но вечером, утихомирив своё беспокойное семейство, мышка обязательно выбиралась в гости к кому-нибудь из соседей, попивала там чаёк и вела долгие мудрёные разговоры о том, как лучше всего сушить грибы и с какими корешками нужно кипятить скатерть, перемазанную малиновым вареньем.

— Ну расскажи хоть ты мне, что на белом свете творится, — затараторила мышка, едва переступив порог. — Я к тебе на минуточку, ну буквально на одну чашечку чая, а потом домой. Дела, дела…

Покуда Заяц доставал из серванта большие фаянсовые чашки, расписанные синими цветами, и заваривал в них чай с чёрносмородиновым листом и цветами шиповника, мышка-хлопотушка старательно перечисляла ему свои заботы:

— Первенький простудился. Двоечка порвала школьную форму — придётся перешивать, близнецы пятый-шестой подрались с бельчатами. И только дюжинка спит себе тихонечко да соску сосёт — золотой ребенок. — Всех своих детей она давно наловчилась звать по номерам, потому что боялась запутаться. Господин Мауз настоял, чтобы всех мальчиков в их семействе звали Георгами, а всех девочек — Мартами. Ну, а «Георг-четвёртый» это уж как-то слишком… — решила про себя мышка-ещё-не-старушка, и когда звала детей, имена опускала.

— А что у тебя новенького? — поинтересовалась она, когда список её собственных радостей и забот подошёл к концу. — Как-то ты не очень хорошо выглядишь… — озабоченно заметила соседка, — усы потускнели, и мех не блестит… Надо себя беречь!

— Да вот, Мышь совершенно от лап отбилась, — пожаловался Заяц. — Кричит, топает… Ума не приложу, что с нею делать.

— Я бы сказала — выпороть! — решительно заявила добрейшая хлопотушка, из которой собственные дети верёвки вили, и укоризненно покачала головой. — Ай-яй-яй… негодная девчонка.

— Да нет, она хорошая… — заступился за свою подопечную Верёвочный Заяц. — Мне кажется, она просто пытается понять, кто она такая.

Мышка-домовушка скептически поджала губки.

— Во времена моей молодости, — заметила она, — это называлось беситься с жиру. Или маяться от безделья.

— Да, наверное, ты права, — сник Заяц, — ей не хватает дела… Своего дела. И я не знаю… Ну как тут быть?..

— Отдай-ка её ко мне в учёбу, — с энтузиазмом предложила домовитая соседка, — я её всему научу — шить, стирать, убирать, подрубать полотенца, мыть посуду — всему, что необходимо знать и уметь любой порядочной мышке!

— Стирать, конечно, хорошо, — промямлил Верёвочный Заяц, избегая смотреть соседке в глаза, — но, наверное, в жизни это не главное…

— Разумеется, не главное, — охотно согласилась мышка, — главное — научиться готовить. В нестираном бельишке можно, на худой конец, проходить несколько дней, а попробуй хотя бы день ничего не есть! И когда же ты, наконец, выберешься к нам в гости? Господин Мауз уже несколько раз спрашивал… Я бы угостила тебя оладьями с курагой — пальчики оближешь!

— Но я совсем другое хотел сказать! — нашёл в себе смелость возразить Верёвочный мечтатель. — Конечно, кулинарное искусство — это важно. Очень важно, — поторопился добавить он, заметив удивлённый взгляд соседки, — но ведь она — Ночная летучая Мышь… Прежде всего девочка должна научиться летать… Иначе она никогда не будет счастлива. Никогда.

Повисла пауза. Тикали часы, и тихонько гудело пламя в печи. Наконец мышка, которую сейчас никто бы не назвал хохотушкой, отставила чашку и очень серьёзно сказала:

— Но, Заяц, ведь ни ты, ни я, никто из наших знакомых не умеет летать! (И прекрасно обходимся… — добавила она про себя). Как же мы можем научить этому Ночную Мышь?

— Вот-вот, — горько вздохнул Заяц, — если бы я знал, как… Поэтому я и не сужу девочку строго. Ведь я ничем не могу ей помочь…

Такой поворот разговора был совершенно не по душе мышке-хлопотушке, и она засобиралась домой, тем более что было уже действительно поздно. Но последнее слово соседка всё-таки оставила за собой. Уже стоя на пороге, мышка-постирушка поправила свой платочек и наставительно заметила:

— Только вот что я тебе скажу, соседушка, доведётся ей летать или нет, — это ещё бабушка надвое сказала. Но никакие чудесные способности не избавят мышь от ежедневной стирки и уборки. Уж поверь моему опыту.

Заяц обещал поверить. И, вздохнув сотый раз за сегодняшний беспокойный вечер, отправился наконец спать.

Почему Нечаянный Лес назвали «Нечаянным» в точности не знал никто, но у всякого его жителя было по этому поводу своё особое мнение. Животные, чьи мнения совпадали, объединялись в партии.

Самые большие партии в Лесу были «чайники» и «речники». «Чайники» полагали, что на самом деле Лес должен называться «Не-чайным» — потому что в нём не растёт чай. И это была правда, чая в здешних краях отроду не водилось, разве что только ИВАН-ЧАЙ.

«Речники» же считали, что на месте Бобрового ручья когда-то текла речка Нечайка, прозванная так за то, что на её берегах жили зимородки, щурки и ласточки, кто угодно, но только НЕ ЧАЙКИ.

Время от времени «чайники» встречались с «речниками» и устраивали долгие многочасовые дискуссии.

— Кому он нужен, ваш чай?! — негодовали сторонники речки Нечайки.

— А чайки ваши — кому нужны? — не оставались в долгу любители благородного напитка.

Ночную Мышь чрезвычайно занимало, кто же из них прав. И как-то раз она спросила об этом Зайца.

— Видишь ли, — ответил Заяц, — вопрос, конечно, сложный. И я не знаю. Но мне почему-то кажется, что довольно глупо называть речку или лес по тому, чего НЕТ, когда столько всего ЕСТЬ.

— А наш-то Лес всё-таки назвали НЕчаянным, — резонно возразила Ночная Мышь.

— Да, конечно… Знаешь, — задумчиво продолжал Верёвочный философ, — сдаётся мне, дело в том, что когда в Лес пришли самые первые звери, он оказался гораздо лучше, гораздо богаче всего, что они только могли себе представить.

Редко кто переселяется от хорошей жизни. Возможно, они бежали от какого-нибудь бедствия, от засухи, наводнения или пожара. И вдруг, нежданно-негаданно — нечаянно — оказались в нашем Лесу. Нечаянный Лес! Вслушайся, пожалуйста, в это название — сколько в нём удивления и радости!

Ночная Мышь внимала, затаив дыхание. Когда Заяц умолк, она убеждённо сказала:

— А мне твоё объяснение нравится. Может быть, оно и не самое правильное… Зато — самое лучшее.

Когда-то, а по меркам Нечаянного Леса так и давным-давно, Печальная Икка, замечтавшись, споткнулась о коряжку и обронила глиняный колокольчик. Ну, обронила и обронила, да вот беда — он так неловко ударился о землю, что от гладкого красно-коричневого бока отлетел осколок. Колокольчик сразу лишился всей своей звонкости и «колокольчатости». Теперь вместо весёлого перезвона в нём раздавался глухой, невнятный перестук — «бум-дум-гум».

Несколько недель Икка была безутешна.

— Корова без колокольчика — всё равно, что лысая ёлка! Просто верх неприличия! — жаловалась она всем и каждому на свою беду и заливалась слезами. То здесь, то там в Нечаянном Лесу возникали мелкие лужицы и небольшие болотца. В одной такой лужице успела даже поселиться лягушка. Целую ночь она радостно распевала, радуясь обретённому (собственному!) болоту, но на следующий день Икка, оглушённая звонким кваком, отправилась плакать в другое место, болотце мгновенно пересохло и незадачливой квакушке пришлось подыскивать себе новое место жительства.

В конце концов, подружки-сойки подарили Икке новый колокольчик — вдвое звонче прежнего — медный, небьющийся и сияющий. Где они отыскали такую красоту, Бог весть, но романтическая корова надела его и зарыдала от счастья. Временами, когда на неё находила меланхолия, она, правда, любила пожаловаться, что новый медный звон недостаточно нежен и деликатен, но втайне Икка очень гордилась новым колокольчиком. Он так замечательно блестел на солнце!

А старый колоколец так и остался лежать под коряжкой, зарастая травою и мхом. И в один совсем непрекрасный день (никто точно не помнил, когда это произошло, но все сходились на том, что была то ли пятница, то ли суббота), из разбитого колокольца выбралось нечто, а вернее, некто: маленькое, востроглазенькое, с синей шёрсткой, сбившейся в иголочки, и длинными любопытными усиками. Оно пробежало по коряжке, деловито извлекло из-под неё маленькую медную пушечку и оглушительно выстрелило, прямо под ухом у задремавшей Печальной Икки. Так в Нечаянном Лесу появилось Мелкое-Вредоносное-Создание.

(Вот тебе урок — не разбрасывай вещи где попало, никогда ведь заранее не знаешь, что в такой брошенной вещи заведётся… Вдруг, откуда ни возьмись, выберется из брошенного носка эдакое, вредоносное… И что потом прикажешь с НИМ делать?)

Никто не знал, откуда оно, создание, взялось, и как его зовут, но все очень скоро поняли, что главная цель его жизни — устраивать окружающим неприятности и чинить всяческие каверзы. А поскольку было оно крошечное, юркое и смышлёное, то избежать его проделок не удалось никому.

Именно оно — Мелкое-Вредоносное-Создание смолой прилепило на затылок почтенному и подслеповатому филину петушиное перо. «Это было, конечно, очень забавно, но совсем невежливо по отношению к старику», — посмеиваясь, говорили потом в Лесу. И трещотку к хвосту трусоватого зайчишки привязало тоже оно. Бедняга бежал от неё, пока совершенно не выбился из сил, и только тогда, упав ничком, сообразил наконец, что два часа удирал сам от себя, и разревелся от обиды.

(Поговаривали: взрыв в кладовке у дядюшки Енота тоже учинило Создание, но я-то совершенно точно знаю, кто настоящий виновник… Там постарались двоюродные племянники дядюшки — им вздумалось заново изобрести порох. Изобрести-то они его изобрели, но кладовку пришлось отстраивать заново. Понятное дело, шалуны не возражали против подобного объяснения).

Всякий раз, сотворив очередную каверзу, Мелкое-Вредоносное-Создание выкатывало откуда-то (каждый раз из нового тайника) свою маленькую медную пушечку и принималось оглушительно палить. Одно время за пушечкой в лесу охотились никак не меньше, чем за Созданием, да никому так и не удалось обнаружить, где оно её прячет.

Мелкое-Вредоносное-Создание тратило много сил на то, чтобы привлечь всеобщее внимание, но не прошло и пары лет, как в Нечаянном Лесу к нему привыкли и замечать перестали. Только самые робкие звери вздрагивали теперь, когда оно стреляло из пушечки, остальные же продолжали спокойно заниматься своими делами. Хотя и вздыхали по привычке: «Ну когда же это Создание наконец уймётся…»

Мелкое-Вредоносное-Создание стало для Нечаянного Леса привычной напастью, вроде весенних паводков и летнего комариного зуденья. Шалости, которые повторяются изо дня в день, — это такая скука…

Только единожды ему удалось снова оказаться в центре внимания. И то не по своей воле. Как-то раз в Нечаянный Лес залетела Сорока, чтобы прочесть его обитателям лекцию о воспитании детей. С детьми в Нечаянном Лесу неплохо справлялись и без чужих советов, но на лекцию пришли все, даже бездетные и одинокие звери. Сороку уважали, она знала невероятное множество умных, загадочных, совершенно непроизносимых слов. Ее ходили слушать для общего развития.

(Что такое общее развитие?… Ну, как тебе сказать… Это такое развитие, что вообще-то никому не нужно… Но в общем — всеми приветствуется).

В конце лекции, когда размякшие от обрушившейся на их головы премудрости слушатели всецело уверились, что с такими грандиозными познаниями, как у доктора Сороки, можно воспитать «по науке» даже личинку жука-короеда, кто-то из них вздохнул — вот бы нам Создание перевоспитать… — и рассказал историю Мелкого-Вредоносного от первой трещины на колокольчике до последней шалости.

Сорока разволновалась так, что даже перья на голове у неё стали дыбом. Она воскликнула «расизм!» и добавила что-то про дискриминацию (слушатели прилежно записали).

— Вы все невзлюбили бедное создание только потому, что у него синяя шёрстка. А ребёнку нужно самовыражение. Самовыражение и простор для творчества!

Ухватившись за эти мудрёные слова, доктор Сорока так разошлась, что прочитала ещё целую лекцию, обогатив Нечаянный Лес пятью новыми словами на «изм», смысл которых никто не понял даже приблизительно. Аплодировали ей стоя, а она скромно раскланивалась, покачиваясь на ветке, и шептала охрипшим голосом:

— He стоит благодарности, друзья мои, не стоит благодарности…

Дед Ёж проворчал:

— В мои-то годы шалунам сначала давали взбучку, а уже потом смотрели, синее у них брюшко или, к примеру, оранжевое…

Но его никто не услышал. (Старый Ёж был глуховат, и сорочье красноречие на него не действовало).

В тот вечер не было в Нечаянном Лесу норы или гнезда, где не обсуждали бы, как перевоспитать Мелкое-Вредоносное-Создание при помощи современных методов. Но поутру Сорока улетела, лекция забылась, а Создание как шалило, так и продолжало шалить, не обращая никакого внимания на то, что к нему теперь относятся с пониманием.

И все в Лесу сошлись на том, что оно, Создание, неисправимо и перевоспитанию не подлежит.

На следующее утро после того, как Икка едва не затопила домик с круглыми окнами, была суббота. И, наказав приёмной дочке никуда не отлучаться с Дальней Поляны, Верёвочный Заяц отправился за покупками в Базарный Овраг. Когда он вернулся домой, было уже за полдень. Летнее солнышко припекало вовсю. Мышь сидела на пригорочке около дома на перевёрнутом кверху дном Ночном Горшке, весело болтала лапками и плела венок из одуванчиков. Замечательное полуденное занятие.

Но при чём тут горшок, спросите вы? А при том. Это была не просто посудина, которая, так уж повелось, полагается каждому ребёнку, а Самый Любимый Горшок Ночной Мыши. Отправляясь погулять недалеко от дома, она всегда волокла его за собою следом или катила впереди. Зачем?

Ну, во-первых, он был большой — просто огромный, а крошке-мышке очень лестно владеть горшком, где она могла спрятаться целиком. (К слову сказать, Мышь была совершенно уверена, что Заяц назвал горшок Ночным именно в её честь, а как же иначе?!)

Во-вторых, он бы медный, блестящий, звонкий, не хуже нового колокольчика Печальной Икки. Как же эдакое чудо и не прихватить с собой?! Раз в неделю горшок для пущего блеска приходилось натирать песком, и Мышь — (а по правде говоря, она была порядочная лентяйка), эту работу выполняла с величайшей тщательностью.

В-третьих, на боку прекрасного горшка была выбита корона и какие-то хитрые вензеля, и кроха Мышь восседала на нем, точно на троне.

А в-четвёртых, было просто ужасно здорово сидеть на краешке собственного горшка, болтать лапками, щуриться от солнечного и медного блеска и напевать песенку. Например, такую:

Мышь очень любила свой горшок. Но Верёвочного Зайца она любила гораздо сильнее любого горшка в мире. Стоило ему показаться из лесу, она тотчас побежала к нему. Кроха, не раздумывая, бросила недоплетённый венок, горшок и всё-всё на свете, чтобы только помочь Зайцу управиться с покупками.

Верёвочный мечтатель был так растроган её порывом, что даже выронил несколько свёртков. Он ведь много лет жил один, называл себя «старый ворчун-холостяк» и привык к тому, что дома его никто не ждёт. А тут такое… Несётся кубарем и пищит-верещит, словно он не на полчасика отлучился на базар, а четыре года путешествовал в дальних странах. Заяц никак не мог привыкнуть к такой перемене и находил подобную непривычность просто замечательной («восхитительной!», как сказала бы Печальная Икка).

Они вместе занесли покупки в домик с круглыми окошками и вывалили их на стол. Мышь собиралась вернуться к оставленному на ручке Ночного Горшка солнечно-жёлтому венку, но Верёвочный Заяц окликнул её:

— Постой, Мышь, а отчего же ты не спросишь — нет ли у меня для тебя подарка?..

— А у тебя есть для меня подарок?! — немедленно заволновалась его приёмная дочка. — Правда? А что, разве у меня сегодня день рождения? Или Новый Год? Или у тебя сегодня день рождения? — она старательно перебрала все варианты и, не найдя подходящего, уставилась на Зайца круглыми глазами-бусинами.

— Да нет, — улыбнулся он в усы. — Ничего похожего… Просто сегодня такой хороший день, и я подумал — отчего бы не купить одной знакомой симпатичной Мышке какой-нибудь маленький подарочек… Просто так. Безо всяких поводов.

Мышь задумалась и неожиданно серьёзно спросила:

— Заяц, послушай, а тебе кто-нибудь говорил, какой ты замечательный?.. Ну хотя бы раз?

— Да что ты… — протянул он смущённо, — не помню… Нет, наверное.

— Значит, они все ничегошеньки в тебе не понимают!

— Э… может быть, может быть, но это ведь, в конце концов, совершенно неважно, — застенчиво запыхтел Заяц и отложил из груды покупок два маленьких свёртка и большую картонную коробку, перевязанную лентой:

— Вот, возьми.

— Три подарка?! Целых три подарка! — не веря своим глазам, прошептала Мышь, и тут же принялась шуршать обёрточной бумагой. Начала она, разумеется, с самой большой коробки. В ней оказалась шляпа. Славная летняя шляпа, пронзительно жёлтая, точно одуванчик или лютик, и с такими широкими полями, что надев её, Ночная Мышь сама сразу же стала необычайно похожа на пышный цветок на коротенькой ножке. По бокам шляпы крепились две длинные широкие ленты, их можно было завязывать под подбородком изящным бантом, чтобы шляпу не унесло ветром, — очень полезное приспособление для стремительного юного существа, похожего на маленький ураган.

— Ох, Заяц, — выдохнула заворожённая такой красотой Мышь, — можно, я ничего не буду говорить?.. Даже спасибо. У меня сегодня избыток чувств… Так это вроде бы называется?..

В одном свёртке обнаружился маленький цветастый фартучек. Мышь покрутила его в лапках так и сяк и с подозрением поинтересовалась:

— А это ещё зачем?..

— Видишь ли, Мышь, — начал Заяц речь, которую мысленно репетировал по дороге домой, — мне кажется, что тебе пора заняться каким-нибудь делом…

— Я пойду в школу?!

— Нет — то есть да, то есть нет… — запутался сбитый с толку длинноухий оратор, — то есть, я хочу сказать, что когда-нибудь ты безусловно пойдёшь в школу, но сейчас ты ещё слишком мала.

Мышь обиженно нахмурилась, скорчила рожицу и выпалила:

— Ты всегда будешь так говорить! Я всегда буду для тебя слишком мала, даже если стану такой же старой, как дед Ёж — старой, седой и глухой! А всё потому, что я Мышь, а ты Заяц. Ты большой, а я маленькая… — плаксиво затянула она свою вечную жалобу на вселенскую несправедливость.

— Да нет же, я вовсе не то имел в виду, — забормотал Заяц, — но в школу всё равно берут только по осени, а у нас, сама видишь, лето… И наша многоуважаемая соседушка предложила с тобой позаниматься. Конечно, если ты захочешь… Она берётся за месяц-другой сделать из тебя образцовую мышь, такую, что и пол сумеет подмести и ватрушек напечь…

— Ватрушек… — задумчиво протянула лакомка…

— Ватрушек, пудингов, пирогов, — с облегчением подхватил Заяц, — всё что захочешь. — Представляешь, какие пиршества мы сможем устраивать, когда ты у меня станешь такой же примерной хозяюшкой?! Сам-то я старый ворчун-холостяк, куда мне… — и он виновато развёл лапами.

— Хорошо, Заяц, — серьёзно ответила кроха. — Но только ради тебя. Я постараюсь. Я постараюсь быть примерной Мышью, — шляпа на её голове решительно качнулась. К другому свёртку непоседа потянулась уже без особого интереса. Она была несколько подавлена размахом поставленной перед ней задачи. Стать образцовой хозяйственной Мышью — это вам не шутки!

В свёртке оказалась книжка скучного серого цвета с тоскливой надписью на обложке.

«Те-о-ри-я и прак-ти-ка по-лё-та, курс для на-чи-на-ю-щих галок. Том пер-вый». — Мышь по слогам прочитала название про себя, потом громко произнесла вслух, но понятнее от этого оно не стало. Тогда она подняла на Зайца любопытные глазёнки и спросила:

— И это, что, тоже мне?.. — в голосе её звучало неприкрытое изумление.

— Видишь ли, мне кажется, тебе пора учиться летать… Все-таки ты Ночная, летучая Мышь… У них в магазине не было подходящего пособия, и я взял это. В конце концов, мышь или галка… летают-то все одинаково… Понимаешь?

— Нет. Не понимаю, — сказала она и озадаченно встопорщила крылья. — Хозяйственной Мышью я должна стать, чтобы мы с тобою могли устраивать праздники, но зачем мне учиться летать? Какой от этого толк?

— Что значит, «какой толк», — изумился в свою очередь Заяц, — глупое существо, да если бы я мог научиться летать…

— Но всё-таки — зачем? — не отставала Мышь.

— Ну… ты могла бы мигом взлетать на нашу бизань-мачту…

Неудачный пример. Заяц и сам сразу же это понял.

— Я и так взлетаю на неё мигом, — немедленно заявила Мышь, — хочешь, покажу?! — И не дожидаясь ответа, выскочила из домика. Заяц выбежал за ней, но успел увидеть лишь мелькнувшее в ветвях жёлтое пятно, а через мгновение голова Ночной Мыши уже вынырнула из зелени около самого флага. — Вот видишь! — ликующе донеслось с высоты.

— Вижу, — вздохнул Заяц и закричал: — спускайся немедленно! То есть, что я говорю… наоборот, спускайся медленно! Очень медленно, осторожно, а то ещё, не дай Бог, упадешь.

— Не-а! — бесшабашно донеслось с высоты, — и пару секунд спустя запыхавшаяся Мышь спрыгивала с одного из бесчисленных канатов.

— Видишь, я прекрасно обхожусь без всякого летанья!

— Обходишься, — согласился Заяц, — но…

— Какое еще «но»?..

— Наверное, я не смогу тебе сейчас объяснить, — беспомощно почесал кончик носа Верёвочный мечтатель, — просто не смогу. Я понимаю, что ты не понимаешь… И наверное, довольно жестоко требовать от тебя того, что ты не понимаешь… Но разве я когда-нибудь хотел тебе плохого?.. Может, попробуешь, начнёшь заниматься по книжке, ради меня… А я чем смогу, попытаюсь тебе помочь. Если, конечно, в помощи такого бескрылого существа будет хоть какой-нибудь практический смысл…

Ночная Мышь глянула на него исподлобья. Ей совершенно не хотелось читать книжку в скучной обложке.

«Зарядка для мышц плечевого пояса» — звучит не слишком вдохновляюще, даже на мой вкус.

О, Ночная Мышь прекрасно знала, что такое зарядка… Меньше, чем зарядку она любила только купание в солёных слезах Печальной Икки и овсяную кашу без сахара. Но Заяц смотрел на неё так жалобно и… он купил ей такую великолепную шляпу… День был солнечный, ясный, и его совершенно не хотелось омрачать раздорами. Мышь поднялась на цыпочки и шепнула Зайцу прямо в мохнатое ухо.

— Ради тебя, ворчун-холостяк, я готова выучиться даже прыгать с парашютом, хотя не знаю, что это такое, и ума не приложу, когда и зачем такое умение может понадобиться. Но сейчас я хочу, наконец, доплести венок, пока он окончательно не завял!

И не дожидаясь ответа, кроха помчалась к брошенному посреди поляны Ночному Горшку, на ручке которого сиротливо качался неоконченный венок. Мышь боялась, что Заяц ещё о чем-нибудь её попросит, а она и в третий раз не сумеет ему отказать.

Но у Зайца в тот день больше не было просьб, он принялся разбирать оставшиеся покупки. Однако, прежде чем начать раскладывать содержимое свёртков по полочкам, кладовкам и сундукам, он достал из кармана заветную верёвочку и растроганно пробормотал, завязывая сложный многопетельный узел:

— Золотой ребёнок…

Услышь его Ночная Мышь, она бы непременно закатила скандал:

«Кто здесь ребёнок? Я не ребёнок! Я совершенно взрослая и самостоятельная Мышь!»

Но сейчас Заяц мог безнаказанно шептать всё что угодно: у его воспитанницы были дела поважнее, она вплетала в венок тоненькие берёзовые веточки.

Заканчивать венок — дело непростое. Двумя лапками тут никак не управишься. Мышь пыхтела, бурчала, напевала песенку, словом, помогала себе как только могла, зато и плетение вышло на славу. Закончив его, она даже присвистнула от удовольствия:

— Ай да Мышь, ай да молодец!

И только сейчас услышала эти странные звуки — «цоп-цоп-цоп». Кроха чутко дрогнула серыми ушами. Так точно! Кто-то скрёбся и пыхтел рядом. Она вскарабкалась на горшок, поднялась на цыпочки и огляделась. Никого. Звук повторился. Мышь прислушалась и (о, ужас!) сообразила, что таинственный «кто-то» скребётся не просто рядом, а прямо под ней. Звук доносился из-под стоящего кверху дном горшка.

Ой-ёй-ёй! Мышь немедленно спрыгнула с него и отскочила в сторону. Цопанье смолкло, раздалось шипенье. На всякий случай Ночная Мышь отступила.

— Подумать только, это всё происходит под горшком — под моим горшком! — дрожащим голоском возмутилась она, а возмутившись, перепугалась до смерти.

Горшок был большой — кроха и забиралась-то на него в два приёма, цепляясь за ручку — он был лишь немногим ниже её. Горшок стоял на земле кверху дном с самого утра. Мышь зажмурилась и представила, как Страшное-Землеройное-Существо копошится в горшке (её горшке!), пытаясь выбраться на поверхность. Огромное. Чёрное. С во-о-от такими зубами и чешуёй! Оно скребётся и пыхтит, выползая из-под земли…

— Ой! — прошептала впечатлительная кроха, закончив фантазировать, и села на землю. Ворчанье под горшком усилилось. Мышь замерла.

— Я теб-бя не б-боюсь, — заявила она горшку дрожащим голосом.

Пыхтение сменил частый раздражённый стук.

— Чего стучишь — выходи! — крикнула воинственная малютка и, подумав, добавила, — тварь лупоглазая! — ей было очень страшно, а от страха Мышь всегда начинала ругаться нехорошими словами. К счастью, знала она их не слишком много.

(Так оно, как правило, и бывает — тот, кто громче всех ругается, тот сильнее всего боится).

«Кто-то» в горшке яростно заскрёбся.

— Ах так! — пискнула раззадорившаяся кроха и зажмурившись во второй раз (чтобы было не так страшно), подбежала к горшку и что есть мочи его толкнула. На этом приступ безумной храбрости прошёл, Мышь испуганно юркнула в траву и спряталась под новую шляпу.

— Меня нет! — тихонько пискнула она, уткнувшись носом в землю, и слушая, как выведенный из равновесия горшок, перевернувшись, съезжает с кочки. Когда он остановился, воцарилась тишина. Ночная Мышь лежала, затаив дыхание. Неожиданно кто-то обиженно пискнул у неё над ухом.

— Она ещё издевается!

Огромное зубастое чудовище не могло говорить этим тоненьким писклявым голоском, и осмелевшая Мышь подняла голову. Прямо перед ней на кочке сидел крошечный серый птенец, похожий на маленький пушистый клубок, и обиженно пыхтел.

— Я сижу, стучу, а она — песни поёт, — ни к кому не обращаясь, заявил он, — а потом ещё обзывается и издевается…

— Я не… — начала оправдываться Мышь, но птенец тут же её перебил:

— Всё бы вам, большим, нас, маленьких, обижать! Думаешь, если вымахала такая громадина, так всё можно?!

Мышь озадаченно молчала — громадиной её назвали первый раз в жизни. Раньше приёмная дочка Верёвочного Зайца была уверена, что именно она маленькое обижаемое существо, а тут выходило вовсе даже наоборот… В этой истории вообще было слишком много непонятного.

— Постой-постой! А как ты туда попал? Что ты вообще делал в моём горшке?! — запоздало полюбопытствовала Ночная Мышь.

— В её горшке — ну надо же! — фыркнул птенец, но тут же совсем другим, тоненьким голоском пожаловался, — это всё Мелкое-Вредоносное… Оно обещало показать мне бабочку! А затолкало в эту… лоханку… — птенец неприязненно покосился на откатившийся в сторону горшок, — а само убежало…

— Это не лоханка! — возмутилась Мышь, — это Ночной Горшок. Заяц назвал его в мою честь! Я Ночная Мышь, а это Ночной Горшок.

Но птенец не слушал её. Он был слишком увлечён описанием своих злоключений.

— Я стучал-стучал… Стучал-стучал…

— Ну, извини, — чистосердечно покаялась Мышь, — я ведь не нарочно. Как тебя зовут?

— Я — Птах! — гордо сообщил птенец, встопорщив пушок, которому ещё только предстояло стать перьями.

— А я — Мышь, — сказала воспитанница Верёвочного Зайца и, подумав, добавила, — Ночная.

— Очень приятно, — любезно отозвался птенец, — но правильно говорить всё-таки не «ночная», а «летучая» мышь.

— Не-а… — возразила ему маленькая спорщица, — летать-то я и не умею…

— Собственно говоря, я тоже… — признался Птах и посмотрел на небо. — Ой, мне наверное пора домой.

— Проводить тебя? — на всякий случай вежливо поинтересовалась Мышь, рассчитывая услышать в ответ вежливое «нет, спасибо, я сам».

— Проводить — скажешь тоже… — не то жалобно, не то обиженно пискнул Птах, — меня надо отнести… — и простодушно признался: — я ведь маленький…

— Да уж… — Мышь озадаченно покачала головой, а потом осторожно сняла с себя новую шляпу.

— Это тебя устроит?

— Вполне, — кивнул малыш, и добавил, совсем как взрослый: — тем более, что в моём положении выбирать особенно не приходится.

Несколько мгновений спустя можно было наблюдать удивительную картину — позабыв про горшок и венок, Мышь шествовала к краю поляны, неся на вытянутых лапах свою новую шляпу. В шляпе, словно в гнезде, восседал птенец и, вращая головой, давал Ночной Мыши ценные указания по доставке себя в родительский дом.

Всю следующую неделю ночная непоседа изо всех сил старалась вести себя, как образцово-показательная Мышь, и последствия были самые разрушительные. Нельзя сказать, что она была недостаточно прилежна. Напротив! Госпожа Мауз, в доме которой Мышь проводила теперь целые дни, призналась Зайцу, что она не ожидала от маленькой непоседы такого рвения. Пожалуй, она чересчур старается! — недовольно качала головой мышка-норушка. А надо вам сказать, чтобы такая хлопотушка и хохотушка сказала о ком-нибудь «чересчур старается», необходимы веские причины. Госпоже Мауз было, конечно, не привыкать к разным неожиданностям… Когда в доме дюжина детей, что-нибудь всегда идёт кувырком, но Ночная Мышь умудрялась отличиться даже там, где, казалось, ну никак нельзя было напортачить.

Сперва госпожа Мауз, памятуя о беспокойном характере Ночной Мыши, пыталась приохотить её к рукоделию. Рукокрылая мастерица быстро сообразила, что к чему, и стежки у неё сразу же стали выходить ровные — просто загляденье. Хохотушка-ещё-не-старушка даже поставила Мышь в пример одной из своих дочек, то ли пятой, то ли шестой Марте по счёту:

— Гляди, как малютка старается, не то, что ты, лентяйка!

Но стоило на минутку (буквально на минуточку!) оставить Мышь одну, как эта торопыга, увлечённо действуя иголкой, сама не заметила, как крепко пришила к новенькой курточке старый дырявый носок. Ну пришила и пришила — это было бы ещё полбеды, но Ночная Мышь тут же принялась исправлять ошибку, орудуя огромными портновскими ножницами. В результате на одёжке появилась огромная уродливая дырища и, покрутив испорченную вещицу в руках, даже мышка-мастерица была вынуждена признать — тут уже ничто не поможет. Курточка испорчена окончательно.

Столь же увлечённо Ночная Мышь занималась домоводством. Но когда она попыталась навести порядок в домике с круглыми окнами — тайком, чтобы удивить Верёвочного Зайца, то сюрприз и впрямь получился на славу.

Шагнув через порог, Заяц чуть не поперхнулся от неожиданности. По столовой летели пыль, пепел и пух вперемешку с осколками стекла. А запыхавшаяся, взъерошенная Мышь пыталась загнать весь этот кавардак в угол, как загоняют в голубятню непослушных голубей. Она размахивала веником и совком и громко кричала «кыш»! Но мусор не желал собираться в углу, он поднимался к потолку, лез в нос и в уши и забивался в глаза, отчего маленькая хозяйка громко фыркала и чихала. Она боролась с беспорядком из последних сил, но тот явно брал верх. Заяц явился как раз вовремя, чтобы спасти Мышь от неминуемого поражения. Вместе им кое-как удалось укротить весь этот шум-гам-тарарам и вернуть домику прежний уютный и мирный вид.

И даже с кулинарией (ею маленькая лакомка, на радость Зайцу, и впрямь увлеклась не на шутку), вечно что-то выходило не так. После того, как Ночная Мышь перемазала сдобным тестом всю кухню, соседка-норушка пошла на попятную.

— Надо начать с чего-нибудь попроще, — решила она. — Научу-ка я её для начала заваривать кофе с пенкой. Ароматный душистый кофе с ванилью и пряными травками.

Сказано — сделано. Не с первого, но с пятого раза кофе у Ночной Мыши получился на славу: пенка над ним так и клубилась невесомым облачком и слабый цветочный аромат очень удачно оттенял горьковатый запах.

Ликуя по поводу своей первой гастрономической победы, щедрая Мышь угостила кофеем собственного изготовления всех, кто был в доме. И уже через минуту семейство Маузов принялось весело пускать пузыри… Да-да пузыри! И не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле слова! Оказывается, Мышь по ошибке всыпала в кофе вместо ванили щепотку стирального порошка.

— Я не нарочно! — чуть не плача, оправдывалась бедняжка вечером перед Зайцем, — она сказала: белый, ароматный, в шкафчике, в углу… Но, как выяснилось позднее, это был не тот шкафчик и даже не тот угол!

— Зато видел бы ты, какой огромный пузырь выдул от удивления господин Мауз!.. — мечтательно протянула Мышь, забыв на мгновенье о собственных напастях. — Вот такой! — кроха широко развела лапки. — Жалко только, что он очень быстро лопнул…

Теперь каждое утро, прежде чем позавтракать и убежать к соседке-норушке, примерная Мышь делала «зарядку для крыла» по серенькой книжке, подаренной Верёвочным Зайцем. Сама делала! Безо всякого надзора и напоминаний. Сказать по правде, ей даже начала нравиться зарядка, хотя в этом она бы ни за что и никому не призналась! Было так увлекательно: вскочить рано поутру (обычно Мышь просыпалась на рассвете и долго маялась, чем бы себя занять, пока Заяц ещё спит), выбраться потихоньку на поляну с книгой под мышкой, тихонько ойкнуть, наступив босой лапкой на мокрую от росы траву, и, раскрыв учебник на странице с мудрёным заголовком «Разработка плечевого сустава у птенцов первого месяца обучения», начать самоотверженно пыхтеть над нарисованными на картинке упражнениями.

— Значит, так… Сначала — десять махов правым крылом, — шептала Мышь, и, высунув розовый язычок, старательно считала, — один, два, три…

Вообще-то в книжке под упражнением стояла пометка «25 раз», но Мышь не умела считать до двадцати пяти, она умела считать только до десяти, и сколько умела, столько и считала.

За «правыми махами» следовали «левые махи», «махи перекрёстные» и «махи горизонтальные», а потом на крылечко выходил Заяц, щурился, глядя на весёлое утреннее солнышко, и кричал:

— Мы-ы-ышь! Завтрак стынет!

И Ночная Мышь торопилась завтракать. А уж аппетит у неё после эдаких махов-замахов был просто человеческий! «Зверский аппетит» — всё-таки что-то гораздо более скромное…

Толку, правда, от занятий было пока немного. Как трудолюбиво Мышь ни размахивала крыльями, подняться над землёй хотя бы на сантиметр ей пока ещё не удалось. Впрочем, она нисколько не огорчалась. Полёты — это была заячья блажь, а кроха-егоза и на земле чувствовала себя совсем неплохо. Она уже успела придумать, каким образом можно распорядиться окрепшими крыльями в самом ближайшем будущем. В середине лета, когда, как обещал Заяц, во всём Лесу станет жарко, словно в натопленном домике — она будет ими обмахиваться. Мышь тренировалась. Получалось неплохо. Крыло, оказывается, могло служить не только мягким плюшевым покрывалом, но и неутомимым веером-вентилятором. Когда поутру Мышь размахивала им над мокрой травой, роса во все стороны так и летела!

Прошло несколько недель. Однажды Мышь проснулась раньше обычного. Солнце ещё не взошло, и за окном всё было зябко и серо. Мало кто в такой час добровольно вылезет из под тёплого одеяла. Сна у крохи не было уже ни в одном беспокойном глазу, и она решила, что лучше выбраться на поляну и помахать крыльями, чем непрерывно ёрзать в постели, ожидая, когда же, наконец, объявится солнце.

В предрассветном выходе на зарядку было что-то от приключения, а, надо вам сказать, что маленькая непоседа любила приключения почти так же сильно, как мятные конфетки от кашля. Тихонечко, чтобы не потревожить Зайца, она пробралась через столовую, вышла на крылечко. И замерла.

Над Нечаянным Лесом серой призрачной пеленой стелился утренний туман. В нём тонула вершина бизань-мачты и края Дальней Поляны. В тумане их домик казался не то затерянным островом, не то кораблём, готовым пуститься в дальнее плаванье по бескрайнему серому морю. Мышь вцепилась в дверную ручку, боясь сделать лишний шаг. Она вдруг очень испугалась, что стоит ей ступить в серую мутную мглу, и домик со смешными круглыми окнами уплывёт от неё, пропадёт в тумане, скроется в дымном мареве навсегда. И никогда, никогда больше она не увидит ни Верёвочного Зайца, ни свою новую шляпу, ни любимую чашку с отбитым краем.

Страх этот длился недолго, не больше мгновения. Стоило где-то неподалеку забренчать колокольчику Печальной Икки, как он исчез без следа. И хотя саму романтическую корову ещё не было видно в тумане, Мышь сразу почувствовала себя гораздо уверенней. Было ясно, что поляна, где пасётся такое основательное существо, как Печальная Икка, не может, просто не имеет права ни с того ни с сего уплыть в никуда.

Серая мгла медленно, но верно таяла в розовом утреннем свете. В ней появлялись проталины и оконца, и скоро только лёгкая дымка плыла над мокрой тёплой землёй. Тогда-то Мышь и услышала у себя над головой странный шорох, обернулась, прищурилась и загляделась, засмотрелась ввысь, забыв обо всём на свете.

Над Нечаянным Лесом низко, почти касаясь кончиками крыльев вершин деревьев, летели одна за другой большие серые птицы. Было очень тихо. Словно кто-то выключил все звуки кроме мерного шелеста крыльев. Серые птицы летели сквозь розовую дымку навстречу восходящему солнцу, скользили по воздуху, легко, точно опавшие листья по осеннему ручью. Это было не беспорядочное перепархивание с ветки на ветку, с цветка на цветок — на него Мышь вдоволь насмотрелась в суматошные весенние деньки, когда всё пернатое население Нечаянного Леса кинулось обустраивать гнёзда. Это был Настоящий Полёт.

Ночная Мышь смотрела, как последняя серая тень исчезает за вершинами деревьев, и боялась расплакаться, такой счастливой она себя чувствовала. Книжку она давно уже выпустила, и та, упав на крыльцо, беспорядочно шелестела страницами. Но Мышь забыла о книжке и упражнениях, полезных для плечевого сустава. Она вся была там, в вышине… Смотрела и не могла насмотреться.

Внезапно её осенила мысль, что если она прямо сейчас взберётся на бизань-мачту, то, быть может, ей удастся ещё раз увидеть этих чудесных, невозможных, удивительных птиц, прежде чем они окончательно скроются в дали. Мышь помчалась к сосне, покатилась кубарем по поляне, не разбирая тропинок и кочек, и прямо с разбегу влетела в тёплый дымчато-серый бок, который она приняла за последнее облачко осевшего на поляне тумана.

— Ой, — вскрикнула Ночная Мышь, потирая кончик носа, пострадавший от столкновения больше прочих частей её небольшого тела.

— Простите? — укоризненно поинтересовалась Печальная Икка, медленно поворачивая голову. — Будет ли мне дозволено поинтересоваться… О, Мышь? Это ты? (Печальная Икка была не только романтична, но и весьма близорука, чего отчаянно стыдилась).

— Да, это я, — коротко ответила Мышь, оббегая Икку справа. — Привет, Икка!

— С добрым утром, дорогая моя Мышь, — растроганно промычала корова. — Не правда ли, оно дивное, дивное, дивное… Но куда ты спешишь?.. Поспешишь… Зверей насмешишь… — глубокомысленно произнесла Икка.

— Туда, — не уточняя, махнула лапой маленькая непоседа и, захлёбываясь от волнения словами, спросила: — ты видела, ты видела, Икка? Они летели! — И не дожидаясь ответа, покатилась дальше к сосне.

Печальная Икка проводила юную подружку озадаченным взглядом.

— Они летели, — медленно повторила она, пережёвывая слова и пробуя их на вкус. — Однако, что же тут удивительного, милая моя?… Они всегда летают… Вероятно, это были цапли… или аисты… и прочие журавли…

Но Мышь была уже далеко и не слышала этих рассуждений.

Она карабкалась по бизань-мачте, отчаянно боясь опоздать. Ей казалось, что она никогда больше не будет счастлива, если не увидит ещё раз (сейчас же! немедленно!) мерного и неторопливого взмаха серых крыльев.

И её самоотверженность была вознаграждена. Первый птичий клин скрылся в дали, но едва Мышь добралась до вершины сосны, откуда-то справа поднялась следующая стая и тоже полетела на восход. Мышь замерла, затаив дыхание. Они летели близко, так близко, что ей казалось (и наверняка, так оно и было), что она может сосчитать все перья на прекрасных серебряных крыльях. Они были рядом — протяни крыло и коснись. Они были рядом и одновременно очень далеко. Бесконечно далеко. Птицы летели — свободно, величественно, красиво, а Мышь сидела на ветке, как на жёрдочке и боялась даже пошевелиться лишний раз, чтобы не упасть с высоты.

А внизу на поляне, купая морду в мокрой траве, бродила Печальная Икка и громко думала вслух:

— Да-да-да, надо полагать это были журавли… Именно журавли… Они летят из Африки. Знаешь ли ты, что такое Африка, моя дорогая?… Африка — родина Берёзового Слона…

Трудно сказать, откуда романтическая корова почерпнула эти сведения. Вероятно, дело было в том, что из туманных глубин Нечаянного Леса жаркая Африка казалась землёй далёкой, таинственной и прекрасной. Достойной стать обителью Берёзового Слона.

Рассвело. Разбуженные громким мычаньем Печальной Икки, птахи оживлённо щебетали, перелетая с ветки на ветку, а маленькая Мышь всё сидела на вершине сосны и как зачарованная глядела в золотое марево, в котором таяла последняя серая птица.

Если прежде Ночная Мышь тренировалась только по утрам, то теперь это стало её главным и единственным занятием. Тогда, в туманное утро, спустившись с сосны, она очень серьёзно заявила Зайцу за завтраком:

— Я буду летать. Непременно буду, — и взялась за лётный труд со всем прилежанием, на какое только была способна.

Сперва Верёвочный мечтатель нарадоваться не мог на такое рвение. Но уже через несколько дней он не на шутку забеспокоился. Мышь бродила вокруг дома кругами нервная, взъерошенная и раздражённая, у неё испортился характер и совершенно пропал аппетит. Она махала, махала крыльями с утра до вечера, но взлететь так и не могла.

Ничего-ничегошеньки у неё не выходило, и потому Ночная Мышь чувствовала себя совершенно несчастной, и Верёвочный Заяц чувствовал себя несчастным вместе с ней. Тоскливыми были теперь их вечера. Заяц, вздыхая, часами плёл невесёлые узелки, а упрямая кроха ожесточенно листала потрёпанную лётную книжку и бурчала, убеждая кого-то:

— А всё равно я буду летать… Всё равно буду!..

Неожиданно ей пришло в голову, что она неправильно тренируется.

— Кто же учится летать на земле? — спросила себя Мышь, — учиться летать надо в воздухе!

Сказано — сделано. Теперь она каждый день взбиралась на нижнюю ветку бизань-мачты, крепко зажмуривалась и прыгала вниз, лихорадочно размахивая крыльями. Но увы — и новый метод не принёс сколько-нибудь заметных результатов, если, конечно, не считать заметным результатом то, что вся она ходила теперь в царапинах и синяках. Хорошо ещё Верёвочный Заяц не видел этих «полётов». Он бы наверняка с ума сошёл от беспокойства за свою подопечную.

День сменялся днём. Но Ночная Мышь не замечала их бега. Ей не было дела до того, что зацвела земляника и полетели первые одуванчики, она могла думать только о своих неудачах. Даже во сне она постоянно видела, как кубарем катится с бизань-мачты и никак не может удержаться в воздухе…

После одной такой тренировки исцарапанная и уставшая Ночная Мышь, понурившись, сидела под сосною и считала новые царапины и синяки. Их выходило девять, и Мышь раздумывала, нельзя ли посчитать один большой синяк на правом боку за два, тогда число боевых ран, полученных в неравной борьбе с земным притяжением, стало бы равным десяти. Прекрасное круглое число! Вдруг она услышала над головою знакомый, желанный звук — звук биения крыльев. Неужели серые птицы вернулись?! Кроха немедленно задрала голову. Нет, конечно же, не они…

Но в любом случае, существо, кружившее над Дальней Поляной, выглядело столь необычно и внушительно, что, засмотревшись на него, Ночная Мышь на несколько мгновений забыла о своих горестях. Это была большая птица, невероятно пёстрой окраски, какую нашей крохе ещё ни разу не доводилось видеть в Нечаянном Лесу. Рядом с нею даже щёголь-удод показался бы тусклой незатейливой птахой. Эдаким серым воробышком. На голове у фантастического создания покачивался хохолок из голубых перьев, а на груди что-то поблёскивало.

Заметив, что на неё смотрят, птица сделала ещё несколько кругов, позволяя вдоволь налюбоваться собою, и опустилась рядом с Ночной Мышью.

— Нравится? — спросила пришелица, очевидно имея в виду себя.

— Очень! — искренне ответила Мышь, — а что у вас так блестит?

— А это… — гостья старательно расправила пёрышки на груди. — Зуб мудрости. Золотой.

— Ух ты, — восхитилась любопытная Мышь. — Такой маленький и такой мудрый? — Она спросила об этом безо всякой задней мысли, но птица так на неё посмотрела, что приёмная дочка Верёвочного Зайца сразу поняла, что сморозила ужасную глупость.

— Мудрость у меня здесь, — коснулась гостья кончиком крыла чёрного высокого лба, — а зуб, чтобы все видели. И понимали — знать, мудра птица, если на собственный золотой зуб заработала. Вещая Птица Людмила — прошу любить и жаловать. — И она так резко махнула головой, что с неё слетел красивый хохолок, и стало видно, что под ним обычные чёрные перья — ничего особенного.

— Очень приятно, а я Мышь, — сказала Ночная Мышь, зачарованно глядя, как голубенький пучок перьев катится по траве.

— Ты что, парика никогда не видела? — удивилась Птица Людмила, ловко пристраивая украшение назад на голову.

— Никогда, — призналась Мышь. — Мы тут как-то обходимся.

— Дикий-дикий Лес, — вздохнула гостья, — задворки цивилизации… Лес третьего мира… так сказать… То ли дело у нас…

— А что у вас? — немедленно поинтересовалась непоседа, — все с париками?

Но Вещая Птица Людмила не услышала её вопроса. Она оживлённо оглядывалась, приговаривая: «Так-так-так», словно строгая учительница, которая собирается поставить двойки целому классу, и наконец поинтересовалась:

— И чей это лес?..

— Наш… — не поняла вопроса Ночная Мышь.

— То есть, твой?

— Мой, Зайца, Икки, госпожи Мауз, — старательно перечисляла Ночная Мышь, — а ещё там за ручьём бобры живут, их я по именам не знаю… Нас здесь много.

— Не понимаю… — покачала головой Вещая Птица, — мудрость моя безгранична, но я не понимаю… Вот это дерево, оно чьё?..

— Кажется, ничьё… — неуверенно произнесла Ночная непоседа.

— Так не бывает, — не допускающим возражений тоном заявила Людмила. — Всё на свете должно иметь хозяина, а как же иначе?..

— Ну, не знаю… — задумалась Мышь, — вот наш домик — он наш… Заяц его построил, а дерево само по себе… Наверное, тот, кто его вырастил, ему и хозяин… Но я не знаю, кто его вырастил. Мне кажется, что оно как Лес… Само… Может быть, вы знаете?..

— Глупости! — отрезала Людмила — Какое мне дело до того, кто его вырастил! Дерево — это собственность. Раз ничьё — будет моё.

— Пожалуйста, — пожала плечами Ночная Мышь, — только если вы собираетесь здесь жить, то на том краю поляны деревья гораздо лучше. А тут и сыро, и ветер северный. (По правде говоря, дальний край поляны ничем не отличался от ближнего, но Мышь почему-то не хотела, чтобы Вещая Людмила свила своё гнездо рядом с их домиком. Она обещала стать беспокойной соседкой).

— Там? И тоже ничьи? — заинтересовалась странная гостья, — удивительный Лес… дикие звери…

— Совершенно ничьи, — подтвердила Мышь.

— Уже лечу, лечу… — затарахтела Вещая Людмила, — надо спешить, а то оглянуться не успеешь — налетят, захватят, присвоят… Хочешь жить — умей вер-ртеться… Птица птице — кор-ршун… — Не прощаясь, она подпрыгнула, ловко перевернулась в воздухе и быстро-быстро полетела к дальнему краю поляны, куда ей указала кроха.

Ночная Мышь, которой не терпелось стать Мышью Летучей, с завистью посмотрела ей в след.

Как ты помнишь, свои утренние пробежки Печальная Икка называла «моционом» — это слово казалось ей удивительно нежным и бодрящим. Когда кто-нибудь из приятелей окликал её:

— Доброе утро, Икка, куда спешишь?..

Она глубоко вздыхала и произносила с большим чувством:

— Я совершаю моцион…

В то утро она, как обычно, трусила по лесной дорожке и думала о разных приятных вещах — о своём моционе, о новом средстве для полировки рогов и копыт, и конечно же, о Берёзовом Слоне. Он должен был появиться в Нечаянном Лесу со дня на день. (Икка ожидала его появления уже не первый год, но удивительным образом не испытывала ни малейшего разочарования оттого, что её ожидания не спешили сбываться).

Думала она и о том, что на Дальней Поляне, в стороне, противоположной той, где стоял домик с круглыми окнами, уже, должно быть, зацвела сладкая травка, которую можно жевать целыми часами… Ах, в мире существует столько приятных вещей для того, чтобы думать о них ранним июньским утром!

Надо вам сказать, что Дальняя Поляна была лишь немногим меньше Большой Поляны, так что с одного её края другой еле виднелся. В той стороне, куда направилась романтическая корова, было разбросано множество небольших холмиков, пригорков и бугорков, поросших деревьями и кустарником. На одном из этих пригорков и произрастала та самая травка.

Как я уже говорила, Печальная Икка была близорука и весьма рассеянна, поэтому низенькую ограду, нежданно-негаданно выросшую у неё на пути она заметила слишком поздно. Раздался громкий треск, и озадаченная Икка остановилась.

— Положительно, ещё несколько дней назад никаких препятствий здесь не было… — корова помнила это совершенно точно. Уж кого-кого, а всех обитателей Дальней Поляны она знала превосходно. Неужели сюда перебрались новые жители? Икка принялась тихонечко пятиться назад.

«Ай-яй-яй, как неудобно… — тоскливо подумала она, — как му-у-учительно неловко всё получилось…»

На глазах у неё немедленно набухли две огромные слезы, и вместо того, чтобы тихонечко удрать с места происшествия (как непременно поступила бы на её месте Ночная Мышь), Икка шагнула в сторонку, прислонилась к ближайшему дереву и разрыдалась. Но выплакаться от души ей не удалось. Всякому известно, что это занятие требует покоя и сосредоточенности, а нашей романтической корове досталось какое-то на редкость угловатое дерево, оно так и норовило впиться ей в плечо или под лопатку чем-то острым. Ну как, скажите на милость, можно плакать в таких неподходящих условиях?

Икка отодвинулась от дерева и с укоризной на него посмотрела. А посмотрев, увидела такое, что мигом заставило её позабыть о разрушенной ограде. К дереву тремя здоровенными гвоздями была приколочена дощечка, на которой большими буквами было написано — МОЁ! и виднелась какая-то закорючка вместо подписи. Икка огляделась и удивилась ещё больше. Оказывается, все деревья внутри загадочной ограды были украшены (а точнее — изуродованы) такими же точно дощечками, а на склоне, поросшем любимой Иккиной травкой, — романтическая корова даже отсюда чувствовала её сладкий запах, торчала табличка с суровым предупреждением:

— Мо-о-о-ё?.. — озадаченно протянула Икка, — но почему, собственно, «моё»?.. И почему-у «не ходить»?..

Она задала этот вопрос в никуда, но неожиданно сразу получила на него ответ.

— Потому что — моё! — заверещал кто-то у неё над ухом. — Собственность! Дур-ра! Разбойница! Разор-рительница!

Печальная Икка обернулась. Грозное пёстрое существо летело на неё, топорща перья и клюв, и гневно потрясая голубым хохолком. Икка попятилась, доламывая остатки ограды.

— Простите… — мычала она, — великоду-у-шно простите…

— Простить?! Штр-раф!! — надрывалась Вещая Птица.

— Вы здесь живёте? Очень приятно познакомиться, — тоскливо вздыхала испуганная корова, отступая в глубь леса, — скажите, а травка вам тоже нужна?..

— Какая еще трр-равка? — подозрительно уставилась на неё Вещая Птица Людмила (конечно, это была она), продолжая причитать над остатками ограды, — разор-рили, разломали…

— Вот там, — робко указала Икка на заветный склон.

— Разумеется! — насупилась Людмила. — Ясно же написано — «моё»!

— Ах, так вы тоже вкушаете от зелени трав?!.. — искренне обрадовалась Икка обретённой единомышленнице, — в таком случае, позвольте преподнести вам мои самые сердечные поздравления. Ах, здесь такая травка, такая травка… Нотка крапивной горечи в одуванчиковом цвете… Это ведь так изысканно… Изумительное, просто небесное сочетание, вы не находите?

Печальная Икка совершенно успокоилась. Зато Людмила неожиданно разозлилась пуще прежнего.

— Дур-ра! — снова заверещала она, — одни только глупые коровы жрр-рут зелёную жвачку, у нас, вещих птиц, другие представления о хор-рошем вкусе…

Печальная Икка чуть не обиделась на дважды повторённое «дура», но заветная травка была так близко… И вместо того, чтобы оглушительно замычать от обиды, она лишь тихонько моляще спросила:

— Тогда можно, я попасусь здесь? Тихонечко… Обещаю, я нисколько вас не обеспокою… Я даже на миг не потревожу вашего покоя, уверяю вас… Заверяю в своём самом сердечном расположении… Видите ли, я всегда здесь завтракаю в это время года…

— Ишь чего! — немедленно заволновалась Вещая Птица, — пасёшься-перепасёшься! На всех вас травы не напасёшься, дармоеды! Кыш! Кыш! — грозно зашумела она на Печальную Икку, и та покорно потрусила назад в лес, вздыхая о превратностях судьбы и раздумывая над тем, где бы подкрепиться после всех этих волнений. А Вещая Птица Людмила продолжала надрываться ей вслед:

— Я на тебя управу найду! Р-разбойница! Дар-рмоедка! Под моими деревьями пастись — задарма! Ну и нравы… Хор-роши!

Так в Нечаянном Лесу завелись новые порядки.

Очень скоро птица с пёстрыми крыльями и довольно нахальными манерами обустроилась на новом месте, словно век здесь жила. Уже на следующий день после изгнания Печальной Икки по всему Нечаянному Лесу были развешаны объявления:

Внизу маленькими буквами было приписано «Оплата сеансов — по договорённости!»

На дереве, в дупле которого обосновалась пророчица, появилась красивая чёрная табличка. На ней золотыми буквами было написано «Mr. Smith». Когда Людмилу спрашивали, кто этот «мистер Смит», она закатывала глаза и восклицала с глубочайшим изумлением:

— Как! Неужели вы не знаете мистера Смита? Но ведь он общеизвестен!

После такого заявления у любопытных пропадало всякое желание расспрашивать о таинственном Смите, и в конце концов в Нечаянном Лесу решили, что он, должно быть, какой-нибудь старый почтенный родственник Вещей Птицы. Вероятно, дедушка.

Вечером того же дня, когда были развешаны («опубликованы» — как любила говорить сама Людмила) объявления, на Дальнюю Поляну потянулись первые зеваки. В Нечаянном Лесу так редко происходило что-нибудь «всемирно известное».

…Раньше всех прилетели шумные подружки-галки Галя и Валя. Они всегда и всюду поспевали первыми и никому не позволяли опередить себя. Треща и перебивая друг друга, они шумно жаловались на глупых детей и непослушных мужей или «ох нет, совсем наоборот, милочка, вечно вы всё перепутаете!» и наперебой просили совета. Галки ловили каждое слово прорицательницы и так доверчиво заглядывали ей в рот, словно были не почтенными замужними дамами, а голодными, неоперившимися птенцами.

Вслед за галками подтянулись и другие желающие посмотреть на первый сеанс знаменитой пророчицы. О да, Людмила была великолепна! Она так величественно потрясала хохолком, так широко и шумно взмахивала разноцветными крыльями, что и ты бы, мой храбрый и рассудительный читатель, наверняка поверил, что ей, именно ей и никому иному, известны все тайны прошлого и будущего, поверил, прежде чем Вещая Птица произнесла хотя бы слово. Что же говорить о галках? Они были просто потрясены мудростью и величием Людмилы.

Перебрав колоду старых игральных карт и поковырявшись в оплывшей восковой свече, Вещая Птица громко щёлкнула клювом, взмахнула золотым зубом и гордо возвестила присутствующим:

— Мне всё ясно. Всё совершенно ясно.

Под деревом тотчас смолкли разговоры и перешёптывания.

— Вы, — небрежно махнула предсказательница крылом в сторону Гали, — чувствительная, благородная птица с золотым сердцем.

Галка скромно потупилась.

— Но муж вас не понимает и не ценит — золотой ключик к вашему золотому сердцу ему ещё только предстоит найти. Валет пик недвусмысленно указывает на это обстоятельство. Да, да недвусмысленно, — внушительно повторила Вещая Птица приглянувшееся ей словечко.

— Ах, как это верно… — вздохнула Галя, — не ценит… Я всегда говорила…

— Впрочем, всё у вас будет хорошо, — милостиво добавила Людмила. — Только не забывайте своевременно выносить сор из гнезда. Мусор — вот злейший враг вашего семейного счастья. Выметите его прочь, и тогда, если только в окно к вам не влетит чёрный орел… Впрочем, — запнулась предсказательница, — у вас здесь и окон-то наверняка нет… В общем, всё наладится, — бодро закончила она и махнула крылом, — вы будете счастливы.

— Д-да? — испуганно переспросила Галя, заворожённая образом чёрного орла.

— Именно так. Верьте мне. Но чтобы пророчество исполнилось, в доме у вас не должно остаться ни соринки!

Вещая Птица ничем не рисковала, ставя такое условие, — в гнезде, где пищит и теснится пятеро галчат, весь мусор извести невозможно. Сколько ни старайся.

«Что ж, — думала Вещая Птица, выпроваживая надоевшую посетительницу с ветки, — если у этой недотёпы дела пойдут на лад, я напомню всем, что это я предсказала. Если же с ней приключится какая-нибудь напасть, пусть на себя пеняет — на весь лес ославлю как нер-ряху и гр-рязнулю. А чистота… Чистота в гнезде ещё никому не вр-редила…»

— Ах, как я мудра… — тихонечко бормотала про себя Людмила, раскланиваясь и охорашиваясь перед зрителями, — это просто что-то необыкновенное…

Столь же внушительно и подробно была предсказана и судьба второй галки. Ей надлежало бояться таинственного «казённого дома»[2] и приниматься за важные дела только в облачную погоду — чем пасмурнее, тем лучше. Узнав о себе, что она нежная и заботливая мать, а во всех семейных разладах повинны дети и отсутствие облаков, Валя немедля заявила об исключительной проницательности Вещей Людмилы.

Но всё-таки улетала она в тревоге.

— Ах милочка, — жаловалась Валя подружке, — мы с вами приняты в стольких домах… Откуда, скажите на милость, я узнаю, какой из них тот самый «казённый»?..

В тот вечер в Нечаянном Лесу только и разговоров было, что о необычном сеансе. Узнать своё будущее захотелось всем, без исключения. (Ну… почти что без исключения. Госпожа Мауз сказала, например, что с неё хватает сегодняшних неприятностей и забивать голову ещё и завтрашними напастями она не собирается. А господин Мауз выразился короче: «Шарлатанка. Обыкновенная шарлатанка». Но тех, кто думал так, было немного).

О Людмиле говорили. Людмилу обсуждали на все лады. Местный поэт собирался посвятить ей стихотворение. Он даже название придумал «Песня о Вещей Людмиле», но дальше названия дело не пошло. Так, всего за несколько часов, никому не известная птица с синим хохолком стала самой популярной персоной в Нечаянном Лесу.

Нечаянный Лес был не на шутку взбудоражен появлением пророчицы, но двоим его обитателям не было никакого дела до Людмилы и её предсказаний. Жильцы из домика с круглыми окнами-иллюминаторами не заметили перемен, происходящих вокруг.

Верёвочный Заяц промочил лапы, простыл и последние несколько дней безвылазно сидел дома. Как раз для такого случая у него была припасена пара тёплых колючих шерстяных носков и старинный пиратский роман в тиснёном кожаном переплёте. И вот Заяц сидел у очага, прихлёбывал чай с малиновым вареньем и чёрносмородиновым листом, рассеянно теребил заветную бечёвочку и шелестел страницами.

Ax, какой это был роман! Лучше просто не бывает! На каждой его странице встречалось не меньше дюжины замечательных морских словечек. Каждое из них Заяц пробовал на вкус: «Сирокко», «бром-стеньга», — повторял он, задумчиво шевеля кончиками ушей, и в этих звуках ему чудился шум прибоя и дыханье крепкого солёного ветра.

Прочитав пару страниц, немолодой длинноухий мечтатель откидывался в кресле, закрывал глаза и видел себя ловким беспечным юнгой, что карабкается на мачту в самый разгар свирепого шторма.

— Шхуна, — шептал Заяц, — Саргассы, Баб-эль-Мандебский пролив…

Что до Ночной Мыши, то она, разумеется, обязательно наведалась бы к Вещей Птице, чтобы разузнать — суждено ли ей вообще когда-нибудь взлететь или же она обречена провести всю свою жизнь бегая, ползая и карабкаясь. Но Мышь была слишком погружена в себя и ничего вокруг не замечала. И хотя объявления, возвещающие о «великой пророчице», висели по всему Лесу, она не обратила на них никакого внимания. Конечно, если бы ей довелось забрести на другой конец Дальней Поляны, она обязательно обратила бы внимание на непривычное оживление в обычно пустынном месте. Но в эти дни Мышь наносила визиты в другой стороне леса.

Каждое утро она торжественно водружала на голову свою ослепительную жёлтую шляпу и отправлялась в гости к маленькому Птаху. Заяц кричал ей вслед: «Возвращайся к ужину», запирал дверь и до самого вечера оставался в крошечном домике один на один со всеми пиратами Карибского моря.

Маленький Птах, был, к слову сказать, уже вовсе не так мал. За месяц он основательно подрос, и на смену нежному серому пуху на крыльях понемногу росли пёстренькие перья. Птах был единственным птенцом в гнезде. Родители души в нём не чаяли. И всё-таки ему бывало скучно сидеть целыми днями одному, и он радовался, когда Мышь приходила к нему в гости.

Несколько дней назад он с гордым и таинственным видом сообщил ей:

— Смотри-ка, как я могу! — и перепорхнул с ветки на ветку так легко, словно это было самое пустяковое дело.

Мышь немедленно преисполнилась почтительного восхищения:

— Ух ты… Здорово! Ты молодец, Птах! Послушай, а может, ты и меня научишь?

— Тебя? — искренне удивился птенец, — а разве ты не умеешь? Это ведь так просто…

Но его подружка, всегда весёлая и оживлённая, глянула так грустно, что он не решился продолжить.

— Меня, именно меня, — настаивала Мышь. — Птах, миленький, научи меня летать, пожалуйста! У меня самой ничегошеньки не выходит, — Мышь потрясла пособием для галок первого года обучения. — Я учусь-учусь, а оно не учится, — вздохнула она, — но ведь книжка — это всего лишь книжка. А Заяц ничем не может мне помочь. И никто не может, не хочет… Разве что ты, а?..

— Да я что, я не против, — сконфуженно защебетал Птах, — только я ведь сам толком ничего не знаю… Оно само. Я сегодня проснулся и понял, что знаю, как надо летать. Приснилось… А объяснить «как» и «почему», я, наверное, не смогу… — последние слова он произнёс совсем тихо, словно извиняясь.

Мордочка Ночной Мыши даже вытянулась от огорчения.

— Что же мне делать? — грустно спросила она. — Видимо, я как-то не так сплю… Или не там… Может быть, в дупле или в гнезде было бы иначе. Наш домик — он замечательный, но… в таком домике просто невозможно увидеть летучий сон! Вот баночку варенья из одуванчиков — пожалуйста, или цветущую клеверную полянку… Неужели я никогда… — голос у малютки дрогнул.

— Ну, что ты, что ты, Мышь! — заволновался Птах. — Ты такая… такая целеустремлённая, да ты ещё всех переплюнешь, то есть, я хотел сказать, перелетаешь. Я ведь не отказываюсь. Только не так уж много я знаю, к сожалению, — вздохнул птенец. — Но что знаю, то расскажу… А чего не знаю… мы спросим у папы! Папа наверняка знает всё!

С того самого дня Мышь каждое утро спешила на занятия к своему маленькому другу. Ох, и странные это были уроки! Мышь подпрыгивала вверх, поджимала лапы и принималась лихорадочно бить крыльями, пытаясь удержаться в воздухе хотя бы несколько мгновений, а Птах сидел в сторонке и объяснял, что, по его мнению, она делает не так.

Выслушав его замечания, Мышь предпринимала следующую попытку. Птах выискивал новые недочёты, и всё повторялось вновь.

А когда прилежная Мышь чувствовала, что от тоненьких, но повелительных окриков «спину ровнее!», «левое крыло поднять!», «уши прижать!» у неё голова начинает идти кругом, они устраивали перерыв и шли собирать землянику.

Птах кружил над поляной, высматривая в зелёной траве красные ягодки, а сладкоежка из домика с круглыми окнами собирала их в туесок из берёзовой коры. После обеда маленькие друзья усаживались где-нибудь в тени и, перемазавшись ягодным соком с ног до головы, принимались мечтать о том, какие чудесные дальние прогулки они станут устраивать, когда Птах ещё чуть-чуть подрастёт, а Мышь наконец-то выучится летать.

В один из ближайших дней (это было примерно через неделю после того, как в лесу водворилась Вещая Птица), Ночная Мышь выбежала из дома с круглыми окнами позже обычного. Так уж получилось, что Верёвочный Заяц наконец дочитал свой пиратский роман, и, с сожалением захлопнув пухлый потрёпанный том, решил, что пора выздоравливать.

За то время, что старый мечтатель предавался насморку и дальним странствиям, углы гостиной успели зарасти паутиной, а маленькие окошки основательно запылились, так что всё утро Заяц и его подопечная потратили на генеральную уборку, немного напоминавшую генеральное сражение.

Удивительно, но факт, отлично известный учёным и домохозяйкам, — беспорядок и в галактике, и в кладовке мгновенно накапливается сам, а вот на то, чтобы привести в порядок хотя бы один крошечный кусочек Вселенной, приходится потратить множество времени и сил.

Когда Ночная Мышь собралась, наконец, в гости к Птаху, солнце уже припекало вовсю, но кроху это не остановило. Она поправила на голове свою прекрасную жёлтую шляпу и бодро зашагала к овражку, где гнездилась семья Птаха и вся их пёстрая и шумная родня.

Туда, к ельнику вела широкая удобная тропа. Но едва выбравшись на неё, Мышь тут же прыгнула назад в густую траву. По дорожке навстречу ей трусила Печальная Икка. А она, замечтавшись, вполне могла наступить на любого из своих многочисленных знакомых. Икка была такая большая и такая рассеянная.

«Конечно, огромное утешение знать, что на тебя наступили нечаянно, безо всякого злого умысла, но всё-таки это не слишком приятно», — думали друзья романтической коровы и старались под ноги ей не попадаться. Вот и благоразумная Мышь сперва укрылась под колючим кустом бузины и только потом поздоровалась:

— Добрый день, Икка!

— Добрый… — близоруко прищурилась корова. — Здравствуй, моё дорогое дитя!

— Как ваше здоровье? Как поживаете? Куда это вы так спешите? — Мышь старалась быть вежливой и поэтому единым залпом выдала три самых вежливых вопроса, которые знала.

— Я тороплюсь плакать! — величественно обронила романтическая корова, мотнула головой (что, по-видимому, должно было означать «прощай!») и не спеша потрусила дальше.

Мышь озадаченно повела ушами. Подобная краткость была ну совсем не в характере красноречивой и многословной Печальной Икки. Но времени задуматься об этой странности у маленькой непоседы не было. Она и так уже опаздывала на урок.

Птах в этот день был также необычайно задумчив и немногословен и даже замечания отпускал рассеянно, словно нехотя. Когда же, не удержавшись в воздухе, его приятельница плюхнулась на траву в третий раз, птенец вздохнул и тихонечко пискнул:

— Мышь, а Мышь?..

— Что? — спросила Ночная непоседа, поднимаясь с земли и отряхиваясь от забившихся под шляпу травинок. — Карамельки у меня, к сожалению, уже кончились, извини…

Но Птах так яростно замотал головой, что ей стало ясно — дело тут не в карамельках.

— Пообещай, что сделаешь, — неожиданно попросил птенец.

— Обещаю, — незамедлительно отозвалась Мышь, — а что сделаю?

— Отведи меня к порочице… То есть, я хотел сказать, к пророчице, — поправился Птах, — мама одного меня не пускает, говорит, что я ещё маленький. А ты — большая. С тобой можно.

— Подожди, подожди, какая еще поророчица, — удивилась Мышь, — и кого это она порочит?

— Неужели ты ничего не слышала, — не поверил птенец, — у нас весь овраг только о ней и говорит. Вещая Птица с Дальней Поляны.

— А, Вещая Птица, — разочарованно протянула летунья-неудачница, — эта… синяя… с хохолком…

— Вот-вот, — обрадовался Птах, — говорят, она необыкновенная и всё обо всех знает.

— Может быть, — не стала спорить с ним подружка, — интересно, а знает ли она о коробочке цукатов… я тайком распечатала её в кладовке на прошлой неделе?… — Мышь задумалась. — Нет, я возражаю! Так нельзя. Я и сама-то всего о себе не знаю. И ей не советую. Подумаешь — хохолок…

Птах грустно вздохнул. Мышь смягчилась:

— Но если ты так хочешь на неё посмотреть…

— Очень хочу! — простодушно признался Птах, ведь он был ещё совсем кроха, маленький, но очень самостоятельный птенец, у него лишь две недели назад начали пробиваться первые перья. — И знаешь, Мышь… если она такая вещая, то должна знать, почему у тебя не получается взлететь…

— Идём, — подскочила на месте Ночная Мышь, — чего же мы тогда ждём? Идём немедленно! И пусть она только попробует не вещать!

— Вот-вот — пусть только попробует! — грозно подтвердил Птах и, не удержав равновесия, перевернулся в воздухе.

Печальная Икка вовсе не утратила расположение к своей маленькой подружке и любовь к долгим задушевным разговорам. Но так получилось, что сегодня она спешила по чрезвычайно важному делу, спешила и, как всегда, опаздывала. Мечтательные прогулки отнимают столько времени и сил! Не успеешь и оглянуться, а солнце уже подбирается к полудню.

Только очень чёрствые, ничего не понимающие звери, могли посчитать романтическую Икку бездельницей. Дел у неё было невпроворот, и все они подчинялись самому строгому распорядку. Ровно в полдень, когда Птица Людмила объявляла перерыв на обед и прекращала пророчествовать и вещать, Печальная Икка устраивала неподалёку от пригорка со страшным газонным предупреждением сеансы живительного гигиенического плача.

(Часто думают, что слово «гигиенический» имеет какое-то отношение к гиенам, но, по правде говоря, это не совсем так. Вернее — совсем не так. Гиены — совершенно негигиеничные существа. Насколько мне известно, они никогда не чистят зубы, не моют лапы перед едой и пьют исключительно некипячёную воду. Да и вообще, обитают в Африке, что во всех отношениях далеко и от Нечаянного Леса, и от нас с вами. А «гигиенический» означает всего-навсего полезный для здоровья. Так вот, у Печальной Икки после плакательных сеансов здоровье становилось заметно крепче).

Повсхлипывав часок-другой неподалёку от «вещего пригорка», романтическая корова спокойно отправлялась пастись в каком-нибудь другом месте и ела там с большим аппетитом. Но прежде непременно следовало проплакаться от души. Безутешное горе было для Икки самой лучшей приправой к завтраку, обеду и ужину, и она бывала просто сама не своя, когда не находила подходящего повода пролить перед едой щедрую коровью слезу. Надо ли говорить, что окрестности дерева, где обосновалась Вещая Птица Людмила, служили для Икки неиссякаемым источником неподдельного огорчения. Достаточно было взобраться на соседний пригорок, глянуть на призывно зеленеющую травку и неумолимые чёрные буквы МОЁ — и на глаза тут же наворачивались тяжёлые, прозрачные слёзы. Каждая слезинка с яблоко величиной.

Разумеется, Икка была слишком деликатна, чтобы выражать свои чувства в толпе посетителей, осаждавших дерево Вещей Птицы. Ну, против одного-двух зрителей она бы, возможно, не возражала… Но вокруг Людмилы обычно толпилось не меньше дюжины зевак и прочей странной (на взгляд романтической коровы) публики. (Себя Икка, разумеется, считала самой обыкновенной коровой).

Вот и приходилось нашей плакальщице выбирать те редкие минуты, когда «вещий пригорок» пустел — Людмила удалялась обедать, а зрители разбредались перекусить захваченными из дому бутербродами и обменяться впечатлениями. А сегодня она опаздывала. Солнце давно и уверенно стояло в зените, и романтическая корова предчувствовала, что прослезиться в уединении у неё, пожалуй, не получится.

«Ну и пусть!» — неожиданно подумала Икка, на которую напал приступ необъяснимого упрямства. Когда с ней приключалась такая напасть, она забывала и о тонкости, и о деликатности и превращалась из романтической особы в обыкновенную упрямую скотину.

— Буду плакать, где хочу и сколько хочу, — пробормотала Икка. — И никто мне не запретит.

— М-м-мо-ё, — обиженно промычала она, вспомнив недавнее унижение. — Поду-м-м-ма-ешь… Зато слёзы м-м-мои! Где хочу, там и мы-ы-ы-чу! А если это кому-му-му-то не нравится — их дело… — продолжала изливать душу корова, ломясь через заросли.

До Людмилиного дерева оставалось всего несколько шагов. Икка неторопливо взобралась на полюбившийся пригорок и с облегчением опустилась в мягкую душистую траву, устроилась поудобней, глубоко вздохнула и проникновенным взором глянула по сторонам.

Но, удивительное дело, — плакать ей не хотелось.

«Наверное, я больна…» — встревоженно подумала Икка, прислушиваясь к собственным ощущениям. Ощущения были самые приятные. Сладко и дремотно пахло чабрецом и душицей, мирно гудели толстые шмели, стрекотали кузнечики, проплыло, покачиваясь, облако, похожее на свинью. Как ни странно, эта идиллическая картина не смогла исторгнуть из глаз Печальной Икки ни слезинки. Напротив, она поймала себя на том, что начала напевать бессмысленные, дурашливые куплеты. Что-то вроде:

Словно Икка была не взрослой романтической коровой, а глупым деревенским телёнком. Стыд и срам. И даже мысль о травке внизу не навевала привычной печали. Напротив, первый раз за эти дни Икка сообразила, что ей, пожалуй, не повредит на время воздержаться от сладкого.

«Моей фигуре, — (а наша корова была очень высокого мнения о своей фигуре) — это безусловно пойдёт на пользу», — подумала Икка и удивилась, отчего такая простая мысль не пришла ей в голову раньше.

Надо же, ни единого повода для слёз!

«Нет, всё-таки я больна…» — решила корова и осторожно коснулась копытом лба, чтобы понять, нет ли у неё температуры. Ведь каждому известно — не бывает всё вокруг хорошо! Но всё вокруг действительно было хорошо.

И только прочувствовав прелесть и уют этого летнего дня, Икка неожиданно осознала, что за всеми слезами, хлопотами и обидами она вот уже целую неделю ни разу не вспомнила о Берёзовом Слоне, не наведалась в берёзовую рощу на рассвете. Это открытие её потрясло. Она повела головой, словно отгоняя наваждение, и огляделась ещё раз. Летний полдень был до краёв полон довольством и счастьем, но чем дольше вглядывалась в него Икка, тем меньше смысла видела в этой беззащитной и беспорядочной красоте.

Первый раз в жизни Печальная Икка была совершенно счастлива и довольна собою и миром. И это довольство неожиданно наполнило её душу такой чёрной тоской, что она, не стесняясь, разревелась во весь голос, точно маленькая девочка, которой забыли рассказать счастливый конец самой страшной сказки. Долгожданные тёплые слёзы покатились по серым бархатным щекам. Икка плакала. Она плакала потому, что всё было хорошо, и потому, что всего хорошего, что было в Нечаянном Лесу, так недостаточно, невозможно мало для того, чтобы хоть на миг забыть о Берёзовом Слоне. А ведь он (Икка знала это совершенно точно!) уже давно тронулся в путь к тем, кто его ждёт. Слёзы бежали ручейками, соединяясь в могучие потоки. Романтическая корова рыдала, зарывшись мордой в траву, о самом невообразимом, и потому самом необходимом. Плакала о чуде, которое могло вернуть значение и смысл и этому облаку, и этим шмелям, и всем тем (а таких в Нечаянном Лесу было немало), кто совершенно точно знал, что ничего невообразимо-прекрасного не существует.

Когда Мышь и Птах добрались до дерева, откуда после обеда собиралась вещать Людмила, под ним толпилось уже немало зверей и птиц. Тут и жёлудю негде было упасть. Не говоря уж о яблоке.

Но что за интерес видеть перед собою множество разноцветных, поросших шерстью и перьями спин — разумеется, наши приятели тут же пробрались в самые первые ряды.

Птах попросту перелетел над головами зрителей и как ни в чём не бывало приземлился на ограду, окружавшую теперь весь пригорок. Мышь быстренько пробралась к своему дружку. Она так мило размахивала своей жёлтой шляпой и лепетала «ой, простите, ой, извините», что даже самые хмурые звери улыбались, пропуская вперёд потешную малышку.

— Однако здесь сыровато, — пожаловалась Ночная Мышь, усаживаясь рядом с Птахом на торчащий из земли корень, похожий на огромную мозолистую лапу. — Я себе все пятки замочила, смотри, — и Мышь с удовольствием продемонстрировала окружающим мокрую розовую пятку. Пятки были главной гордостью маленькой непоседы (разумеется, не считая шляпы). Грязь к ним не липла, и в какие бы передряги ни попадала приёмная дочка Верёвочного Зайца, пяточки у неё всегда были на загляденье — розовые и блестящие, даже если вся она была перемазана с головы до лап.

Но Птах не стал смотреть на предъявленную пятку и грозно зацыкал на свою подружку:

— Тсс… Там… — и махнул крылом в сторону дупла, откуда уже вещала Птица Людмила.

— Ну что, граждане, — зевнула пророчица, убедившись, что никаких важных особ на поляне сегодня нет, — объявляю сеанс открытым… Кто первый?..

— Я! — удивляясь собственной смелости, выпалил Птах.

— Мы, — подтвердила Мышь.

Сзади недовольно зашумели те, кто пришёл на поляну раньше них, Мышь опасливо оглянулась и шепнула им, извиняясь:

— Мы маленькие, мы быстренько…

И действительно, оказалось быстренько. Даже слишком.

— А, это ты… — зевнула ещё раз Вещая Птица, безо всякого интереса разглядывая кроху в огромной шляпе. — Никчёмное маленькое существо, не имеющее никакого представления о частной собственности… Не надо быть магистром предсказаний, чтобы убедиться, что ничего путного из тебя не выйдет… Не стоит зр-ря и кар-рты трепать…

Людмила возвысила голос:

— Что хорошего, скажите, можно ожидать от этого существа? — спросила она слушателей.

(Такие вопросы, когда ответ известен заранее, называются ещё «риторическими»).

Слушатели вопроса не поняли, но на всякий случай отодвинулись от Ночной Мыши подальше и согласно закивали.

— Вот видишь, — развела крыльями Людмила.

— Но скажите хотя бы, когда я смогу взлететь?! — с отчаяньем спросила Мышь, чувствуя, что вот-вот разревётся от обиды не хуже Печальной Икки.

— Когда рак свистнет. Нищим летать ни к чему, — сухо ответила Людмила и повернулась к обомлевшему Птаху, взиравшему на неё со страхом и обожанием. Ловким движением она выхватила у него из клюва маленькую золотую монетку.

— Ну-с… А теперь посмотрим на вас, юноша… Посмотрим… посмотрим… — приговаривала она, заглядывая в глаза сникшему птенцу, который уже и не рад был, что затеял этот поход.

Выдержав паузу, Людмила небрежно уронила:

— Что ж, вы мне нравитесь… — Птах воспрянул.

А Людмила уже вовсю вещала слушателям:

— Линия клюва несомненно указывает на твёрдый и решительный характер, — птенец приосанился, — цвет глаз в сочетании с формой крыльев говорит о недюжинном таланте, — маленький сладкоежка старательно взъерошил перья и вытянул шею, чтобы казаться выше.

— Вас ждут великие дела, молодой человек, — торжественно закончила Людмила, — прилетайте ко мне как-нибудь вечерком, я составлю ваш персональный гор-роскоп, — тут Вещая Птица сделала эффектную паузу, — бесплатно!

Зрители зашумели.

А Птах, забывший от восторга о строжайшем родительском запрете покидать гнездо без присмотра старших, обещал, что обязательно прилетит, непременно прилетит, вот прямо завтра и прилетит к уважаемой госпоже пророчице. Он так энергично кивал в подтверждение своих слов, что чуть было не свалился с ограды.

Только двое слушателей не разделяли всеобщего восторга — мрачная Ночная Мышь и рассеянный Барсук, потому что его на солнышке совсем разморило. Он долго переминался с лапы на лапу, не решаясь присесть (все остальные, не считая птиц, уже рассевшихся по веткам, слушали пророчицу стоя), но, в конце концов, решил — в ногах правды нет, пусть молодые стоят — и с облегчением опустился на траву. Устроился поудобнее, но лишь для того, чтобы тут же подскочить с криком:

— Послушайте, да ведь мы в луже сидим!

И впрямь, заслушавшись речей пророчицы, звери не обратили внимания на то, что воды на поляне заметно прибыло. У многих основательно подмокла оставленная в траве поклажа, не говоря уже о лапах и хвостах.

— Спасайся, кто может! — воззвал польщённый всеобщим вниманием Барсук, вскарабкался на ближайшую кочку и устроился на ней, поджав лапы.

Эти слова послужили сигналом к началу паники. Поляна тут же запищала, зарычала, завопила на десятки голосов — громче всех надрывались как обычно те, кого это меньше всего касалось — птицы. Они тут же устроили в ветвях маленький птичий базар, повторяя на десятки голосов:

— Потоп, погром, тарарам…:

— Ничего не понимаю, — заметил обстоятельный Бобр, глядя на безмятежное синее небо, — дождя не было с прошлого четверга, откуда же взяться лужам?..

— Да ещё и солёным, — удивилась белочка, попробовав влагу на вкус и аккуратно подбирая свой рыжий пушистый хвост.

— Солёные… — задумчиво протянул кто-то из стоявших у самого дерева, и все, кто был на поляне, не сговариваясь, выдохнули:

— Икка, это ты?!

Из-за кустарника на ближайшем пригорке поднялась величественная серая тень.

— Да, это я, — кротко, но с достоинством произнесла Икка, обводя окружающих добрым близоруким взглядом. — А в чём, собственно говоря, дело?

— Да вот, притопила ты нас немного, — миролюбиво ответил Бобр, он как все старожилы Нечаянного Леса с большим уважением относился к странностям романтической коровы.

— Простите, дорогой друг, — послушно склонила голову Икка и глубоко вздохнула, готовясь принести длинные прочувствованные извинения всем присутствующим.

Но договорить ей не дали.

— Безобр-разие! — завопила Людмила, — снова ты! Р-разбойница… Ты кого топишь?! Ты меня утопить вздумала! Вр-редительница… Подр-рывной элемент! Гнать — гнать таких надо из всякого пор-рядочного Леса!

Романтичная плакальщица задрала голову и угрожающе замычала. Впервые жители Нечаянного Леса видели робкую Икку в таком гневе.

— Где хочу, там и мычу, — заявила она, — захочу, буду здесь каждый день плакать, му-му-мучительница! — обернулась она в сторону остолбеневшей Людмилы, и водопад солёных слез обрушился на поляну.

Звери спасались бегством. Птицы резво сновали у них над головами, восклицая:

— Вы видели?! Нет, вы видели когда-нибудь подобное?

Только Бобр — в Лесу его звали просто Боб, блаженствовал:

— Вот это да, вот это по-нашему, — бормотал он, шлёпая по лужам. Воды на поляне всё прибывало и прибывало… — помирились бы вы с ней, голубушка, — бросил он на прощанье Людмиле, у которой от злости все разноцветные перья стали дыбом, — ведь не ровён час и впрямь затопит, — и добавил мечтательно:

— Вот раздолье-то будет…

— Мир-риться? — встрепенулась Людмила. — Ни за что! Я ей устрою! Я ей покажу! — скрежетала она, глядя, как разбегаются зрители. — Ты у меня об этом ещё пожалеешь! — грозила она Икке.

— Мучительница! — однообразно, но твёрдо отвечала ей Икка, ни на миг не прекращая лить слёзы, — ты мм-му-му-му-чительница, а я — му-му-ченица…

Бабах! Неожиданно прогремело где-то справа. Ну конечно же, Мелкое-Вредоносное-Создание не могло остаться в стороне от такого веселья.

Бабах! Пушечка прицельно била по самым глубоким лужам, и фонтаны брызг окатывали убегающих зверей с головы до пят.

Буме! Задремавшего Барсука смыло с кочки, и он шлёпнулся прямо в грязь.

Тарарах! Близорукий лось в очках, залепленных брызгами и грязью, врезался в дерево.

Бабах! Бабах! Бабах! Фонтаны брызг взлетали, казалось, до самого неба, заслоняя собою верхушки деревьев.

В другое время Мышь непременно осталась бы посмотреть, чем окончится эта увлекательная баталия. Но сейчас ей всё было не в радость. Мокрая и озябшая, она уныло брела по Дальней Поляне. А над её головой, оживлённо щебеча, кружил Птах:

— Ты слышала, нет, ты слышала?! Меня ждут великие дела, — и он задирал клюв.

После визита к Вещей Людмиле приёмная дочка Верёвочного Зайца совершенно упала духом и опустила крылья. Она пропустила несколько занятий у Птаха (тот даже не заметил!). А когда Мышь всё-таки выбралась к нему в гости, птенец был настолько рассеян и невнимателен и так торопился поскорее закончить урок, что маленькая неудачница совсем захандрила.

А что такое хандра? Хандра — это когда хочется бросить всё, залезть под стол, накрыться с головой одеялом и долго, проникновенно плакать обо всём сразу. Например, о том, что скоро осень. Даже если на дворе самый разгар лета.

«Никто не верит в то, что я когда-нибудь сумею взлететь… — думала Мышь, выбираясь из овражка, — вот и Птах тоже… Наверное он прав. Никчёмное я существо! Бесполезное, никому не нужное создание!»

Несколько дней опечаленная кроха вообще не выходила из дома, но делать зарядку для крыльев по-прежнему продолжала. Не столько потому, что верила в то, что это поможет — она вообще ни во что хорошее уже не верила, сколько просто по привычке. Упражнения Мышь выполняла по утрам, а после целый день сидела в уголке за печкой и бормотала себе под нос жалостную песенку, которую сочинила, удирая от потока Иккиных слёз.

Во всей песенке не было ни единой строки правды. Но такая уж штука хандра… На последних словах этой безрадостной придумки голосок Ночной непоседы начинал дрожать, и заканчивалась песенка громким душераздирающим всхлипом, достойным самой Печальной Икки. Мышь даже забыла вовремя натереть песком свой любимый Ночной Горшок, вот как глубоко было её горе! Она перестала петь, смеяться, проказничать…

Верёвочный Заяц перепугался не на шутку. Он решил, что малютка заболела, и немедленно призвал соседку-норушку как главного и общепризнанного знатока всех детских хворей. Мышка-ещё-не-старушка вылечила на своём веку столько разных болячек, что разбиралась в них не хуже дипломированного врача. Уж она-то знала, когда следует приложить к груди горячий капустный лист, смазанный мёдом, а когда выпить ложку ревенёвого сока или крапивного чая. А ещё, что гораздо важнее, добросердечная хлопотушка верно угадывала, когда не нужны никакие чудодейственные средства, кроме одного — приласкать плачущего малыша и нежно шепнуть в розовое ушко: «Ляг — поспи, и всё пройдёт»…

Когда Заяц постучался к ней в окошко, госпожа Мауз задала ему несколько коротких точных вопросов и засобиралась в домик с круглыми окнами.

— Я думаю, это глисты, — уверенно заявила она соседу, появляясь на пороге, — когда у семёрочки были глисты, она вела себя точно так же, бедняжка. — Правда, троечка вела себя так, когда у неё приключилась несчастная любовь… — продолжала рассуждать Мышка, деловито семеня за соседом, — но для несчастной любви определённо ещё не время… — значит глисты, несомненно, это они…

Прежде всего заботливая хлопотушка попросила больную показать язык. Мышь зевнула. Язык показался. Он был розовый, длинный и как нельзя лучше подходил для того, чтобы дразниться и слизывать пенки с только что сваренного варенья. Затем соседка поинтересовалась, не болит ли у малышки живот. Малышка грозно нахмурилась и сказала, что она уже большая и ничего у неё не болит. После этого под крыло мнимой больной сунули большой холодный градусник, а мышка-вовсе-не-хохотушка увела Зайца-мечтателя в уголок — посоветоваться. Заяц переволновался и первый раз в жизни неправильно завязал прямой узел.

— Ну, — беспокойно шевеля ушами, спросил он, — она поправится?

— Поправится… выправится… Ох не знаю! — заворчала соседка-норушка, поправляя на голове хорошенький вязаный платочек. — Чесноком я бы её все-таки накормила… Да только не в этом дело. Заморочил ты девчонке голову со своими полётами. Вот теперь и расхлёбывай. Здоровая она, а чахнет с горя. Чем тут помочь, ума не приложу… — добрая мышка беспокоилась не на шутку, — и хулиганить, говоришь, перестала?..

— Совершенно, — подтвердил её худшие опасения Заяц, — спать укладывается без пререканий. Такая послушная стала…

— Ай-яй-яй… — закручинилась соседка, — совсем плохо… Что же делать, что же делать?..

— Да, так я и думала, — безо всякой радости подтвердила мышка-норушка мгновенье спустя, — температуры тоже нет. Что ж, ешьте чеснок. Хуже от него, во всяком случае, ещё никому не было, — и расписываясь в своём лекарском бессилии, соседка щедро высыпала на стол дюжину крепких перламутровых головок.

Когда она ушла, Заяц присел на скамеечку рядом со своей питомицей, потрепал её нежные, поникшие крылья и горько вздохнул:

— Ох, Мышь, лучше бы у тебя была температура…

Если ребёнок тоскует, ребёнка надо развлекать, решил Заяц и старательно принялся за новое и непривычное занятие. Для начала он предложил своей приёмной дочке наведаться в гости к соседке-норушке. Но Мышь так грустно промолвила:

— Мне что-то не хочется, сходи сам, — что Заяц не нашёл в себе сил ей возразить.

Бедный длинноухий мечтатель не умел быть ни занимательным, ни забавным. Сперва, чтобы развлечь Мышь, он попробовал сочинить длинную и весёлую историю о пиратах (Мышь обожала истории). Сначала всё шло как по маслу. Маленькая непоседа слушала его, тихонько попискивая от удовольствия. А Заяц, гордо топорща усы, как настоящий моряк, придумывал для своих героев новые, раз от раза всё более головокружительные, приключения.

Но уже через полчаса и рассказчик, и его прилежная слушательница сидели обнявшись и в два голоса оплакивали участь последнего оставшегося в живых капитана Дивного Дика по прозвищу Бычий Пёс. Дик и его корабль мёрзли у берегов Гренландии, и шансов на спасение у бедняги не было никаких. Длинноухий мечтатель в тельняшке слишком ответственно подошёл к делу: за три четверти часа он успел утопить шестерых героев, ещё двое пиратов сгорело вместе со своими кораблями, а один подорвался на пороховой бочке. Дик был десятым и последним. Но слезами горю не поможешь, и в конце концов его всё-таки пришлось заморозить, превратив корабль в сверкающий айсберг. Это, наверное, было чудо как красиво, но нисколько не утешительно.

— Так завершилось последнее путешествие Дивного Дика… — закончил Заяц дрожащим голосом, и Мышь разревелась в три ручья. Весь день она ходила с красными глазами, всхлипывая и сморкаясь в огромный клетчатый платок, а за ужином наотрез отказалась от сладкого.

На другой день Верёвочный мечтатель попытался занять безрадостную кроху рисованием. Для начала он сам взялся за карандаши, чтобы нарисовать лошадку. (Ему, как и многим взрослым, казалось, что нарисованная лошадка — это именно то, что нужно несчастной детской душе). Но существо, которое он, в конце концов, изобразил на листке бумаги, оказалось таким страшилищем, что горе-художник сам испугался и быстренько разорвал рисунок. Мышь задумчиво смотрела на то, как он рвёт несчастную бумажку в мелкие клочки, но ничего не сказала.

Тогда Заяц решил нарисовать что-нибудь совсем простое и безобидное — например, букетик полевых цветов. Но цветочки у него вышли все как один увядшие и поникшие, а букет выглядел так, словно его долго и безуспешно жевала Печальная Икка. Кроха с вялым интересом наблюдала за его художествами, прихлёбывая чай и гоняя мух. Было совершенно ясно — радоваться она не собирается. Ни за что и никогда.

Лишь поздним вечером выбившийся из сил Заяц нашёл в себе решимость признаться: от его усилий нет никакого проку. А значит, остаётся лишь одно, Последнее Средство. Только оно может воскресить захандрившую кроху. При одной мысли об этом Зайцу становилось не по себе, а по спине ползли противные холодные мурашки. Но что не сделаешь для любимой Мыши?.. Надо — стало быть, надо.

— По-моему, кому-то пора отправляться спать, — заявил он самым бодрым голосом, чтобы скрыть своё нешуточное беспокойство, — а ну, марш в постель.

Мышь безропотно отправилась к себе в комнату. Ни словечка не возразила, бедняжка, ни разу не топнула лапой. У Зайца дрогнуло сердце, когда он увидел её поникшую фигурку в огромной, как парус, ночной рубашке на пороге детской.

— Спокойной ночи, Заяц, — уныло и послушно сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил длинноухий мечтатель, стараясь, чтобы голос его звучал «как всегда».

Самая тяжёлая и мучительная битва на свете — это борьба с собственными сомнениями и страхами.

Прошло полтора часа, как Заяц принял решение идти, но он всё ещё не мог заставить себя тронуться в путь. Только когда настенные часы приготовились отбивать полночь, Верёвочный мечтатель наконец решился.

Убедившись, что кроха сладко посапывает в своей кроватке, Заяц стал тщательно и неторопливо собираться в долгий ночной поход через лес. Лапы у него при этом слегка дрожали. Он достал из кладовки старенький фонарь и вставил в него новую свечу, сунул в карман моток крепкой верёвки, повесил на шею компас и, оглядев себя в зеркальном стекле серванта, решил, что совершенно готов к предстоящему переходу. Вот только идти ему не хотелось…

Отступившие было страхи набросились на длинноухого с новой силой. Заяц не боялся ни шторма, ни урагана, но (и у старых моряков бывают свои слабости) он до смерти страшился ночного леса. На один миг Верёвочный Заяц даже задумался малодушно, а не отложить ли поход… Ну хотя бы до завтра — авось ночь выдастся не такая тёмная… Но тут же застыдился подобных мыслей.

«Стареешь, длинноухий, сам знаешь, ни одна ночь не бывает достаточно хороша для похода через Нечаянный Лес… — укорил себя бравый моряк, застёгивая оранжевую жилетку и подальше убирая любимую трубочку. — Если со мной что-то случится, норушка присмотрит за девочкой», — подбодрил он себя, и шагнул за порог в самую темень — точно в чернильницу нырнул.

Тут же скрипнула дверь, ведущая в комнату Ночной Мыши, и малютка выглянула в столовую. Никого. Негодованию её не было границ.

— Ну вот, я так и знала… — гневно шептала Мышь, стаскивая с себя ночную рубашку и ища верёвочку, чтобы подпоясать спадающие штанишки. — Я так и знала, что этим всё кончится! Его нельзя оставлять без присмотра! Стоило мне только на минуточку прилечь, стоило мне только на секундочку задремать… И вот результат! Куда, ну куда его понесло на ночь глядя?! — поинтересовалась она у своего отражения в круглом окне, натягивая жёлтую шляпу как можно глубже на уши. — Разве в его возрасте можно ночью гулять по Лесу одному?! — возмущалась кроха.

Она засунула за пояс тяжеленный пестик для растирания пряностей и теперь чувствовала себя гораздо уверенней. Оконное отражение молчало. Ему, отражению, было все равно.

Мышь приоткрыла дверь и, зажмурившись (чтобы было не так страшно), выскочила на крыльцо, а там, открыв глаза, с удивлением обнаружила, что прекрасно ориентируется во мраке. Видела она всего ничего — не дальше кончика собственного носа, но при этом отчётливо представляла, где впереди начинается кустарник и в какую сторону нужно идти, чтобы уткнуться, в конце концов, прямо в бизань-мачту. На миг рукокрылая непоседа замерла, наслаждаясь новым и непривычным «ночным чувством», но тут где-то вдалеке мелькнул огонёк фонаря, который нёс Верёвочный Заяц, и Мышь, ни о чём больше не думая, устремилась за ним.

Ох, и натерпелись же оба наших путешественника страху в эту ненастную ночь! Ветер шумел в кустах, словно неосторожный хищник. Гнилушки светились из темноты жадными зелёными глазами неведомых тварей. И даже старые, хорошо знакомые пни, точно сговорившись, напоминали о всяких кошмарах — мыслимых и немыслимых. Но вздыхая, а временами и замирая от ужаса, Заяц всё-таки пробирался вперёд и только вперёд, а Мышь следовала за ним. Ей было легче, чем Зайцу, кроха так боялась потерять из виду фонарик, что просто не успевала испугаться чего-то ещё.

Короткими перебежками Заяц и его подопечная миновали край молодого березняка и вышли к Бобровому ручью. Отсюда было рукой подать до дерева, где поселилась птица с голубым хохолком. Сегодня ночью в дупле «мистера Смита» было весело и шумно. Там играла громкая музыка, и раздавался оживлённый птичий щебет. Вещая Птица Людмила устроила вечеринку. Поэтому все деревья на её пригорке были иллюминированы маленькими электрическими лампочками-свечками, похожими на те, что бывают в новогодних гирляндах.

«Смеются…» — с тоской подумала Мышь, замирая на брёвнышке посреди ручья. Ей же было совсем не до смеха, прямо за бобровой плотинкой начиналась «самая чаща», куда приёмная дочка Верёвочного Зайца и днём-то никогда не наведывалась, не то что ночью. Но отступать было уже поздно. Да кроха и не умела отступать. Она вздохнула ещё раз, спрыгнула на берег и нырнула в чащу, вслед за бегущим впереди огоньком.

Здесь, в сердцевине Нечаянного Леса на каждом шагу попадались поваленные стволы деревьев. Перебираясь через них, Мышь совсем выбилась из сил, да и Зайцу приходилось несладко. Иногда ему начинало казаться, что он заблудился, но компас утверждал, что это не так, а Верёвочный романтик, как всякий моряк, доверял компасу.

В конце концов, каким-то чудом они всё-таки вышли к укромной поляне, притаившейся глубоко в чаще. Посередине поляны росло Дерево. Именно так, Дерево — с большой буквы. На него, право слово, стоило посмотреть. Это было, пожалуй, самое огромное и самое древнее дерево в Нечаянном Лесу. Его толстые корни уходили, вероятно, к центру земли, а ветви вздымались, словно тысяча рук, одновременно протянутых к небу. В середине дерева чернело Дупло, ещё более тёмное и зловещее, чем ночной мрак.

Дерево с Дуплом было главной целью путешествия, предпринятого Зайцем, и он направился прямо к нему. Мышь предпочла затаиться поодаль и посмотреть, что будет дальше.

Поправляя на ходу оранжевую жилетку, которая за время пути растеряла содержимое доброй половины карманчиков, Верёвочный мечтатель шёл на Дерево, словно сказочный рыцарь на дракона. Он размахивал фонариком и кричал что есть мочи:

— Эй вы там! Выходите-вылетайте! — ему было очень страшно, как это обычно и бывает с героями…

(Многие считают, что настоящие герои никого и ничего не боятся. Но быть бесстрашным — ещё не подвиг. Кошки не боятся мышей, а многие девочки наоборот. Однако никто не скажет из-за этого, что кошка — настоящий герой. Подвиг на пинается с победы над собственным страхом. Для африканского охотника подвиг — не испугаться льва, для маленькой девочки подвиг — не испугаться мышки. Потому я и говорю, что Заяц поступил, как настоящий герой. Он был до смерти перепуган, но несмотря на это продолжал идти вперёд).

Лес откликнулся на его зов шелестом мягких кожистых крыльев. Ночная Мышь задохнулась от удивления, она первый раз видела столько своих сородичей вблизи. Серые, чёрные, тёмно-коричневые летучие мыши кружили над поляной, словно охапка подброшенных в воздух замшевых перчаток. Их перемещения на первый взгляд казались резкими и беспорядочными, но на самом деле они двигались слаженно и по-своему красиво. Время от времени, то одна, то другая летучая мышь описывала низкий круг над поляной и, пролетая над головой Верёвочного Зайца, осторожно касалась своими крыльями кончиков его ушей. Заяц вздрагивал и смущённо хихикал — он боялся щекотки. А летуньи вовсе не имели в виду ничего плохого, им просто было любопытно посмотреть вблизи на чужака-чудака, который в кои-то веки наведался к ним в гости. Над поляной плотной осязаемой пеленой повис звук мягко хлопающих крыльев, еле слышное попискивание и свист.

Перекрикивая его, Верёвочный мечтатель потребовал:

— Я хочу говорить с главным! — и выжидающе уставился в шелестящий мрак.

В этот миг шум и шорох неожиданно смолкли, из-за облака выглянула луна, а мыши чинно, словно по команде, повисли на ветвях Дерева вниз головой, и одна из них — самая большая и важная, ответила чуть шепелявя:

— Шамый главный здесь я, путник. Меня жовут Ажажель.

— Очень приятно, — ответил храбрый путешественник, нервно теребя бесполезный в ту минуту компас, — а я Заяц, Верёвочный Заяц! — голос его чуть заметно дрожал.

— Што привело тебя к нам? — поинтересовался Ажажель. — У нас нет никаких дел с дневным народом. Ты знаешь это?

— Никаких — каких — аких… — эхом подтвердили остальные мыши.

— Я знаю, ваша тёмность, — вежливо поклонился Заяц, — но речь не обо мне, а о моей приёмной дочурке…

Сбиваясь и путаясь в словах, Верёвочный мечтатель рассказал, что подобрал прошлой осенью в Лесу маленькую Мышь (вероятно, ваша тёмность, она выпала из Дупла). Поведал о том, как выходил и вырастил кроху, и о том, как болеет она теперь от огорчений и разочарования.

— Вероятно, малышке пора вернуться к своему народу, — закончил он, тяжело вздыхая при мысли о предстоящей разлуке. — Вы сможете выучить её летать скорее, чем я.

Летучие мыши зашумели, но Ажажель повелительно взмахнул крылом, и вновь воцарилась тишина.

— А с чего ты взял, что мы станем её учить? — процедил предводитель ночного народа.

— Но разве… — растерялся Заяц, ему даже в голову не мог прийти такой поворот разговора, — я думал… Она же ваша…

— Мы выслушали тебя, — оборвал его Ажажель, — и отвечаем «нет».

— Что, «нет»? — не понял Заяц-моряк, — почему «нет»?

— Ты зря подобрал девчонку, — снизошёл до объяснения Ажажель, — раз уж её бросили, стало быть, она ещё тогда была никудышной. И то, что ты рассказал, лишь подтверждает правильность такого… э… диагноза.

Мыши согласно зашумели.

— Великому ночному народу она не нужна, — завершил свою мысль вожак, — слабые должны погибать вовремя. Если она не погибла, тем хуже для неё. Нас это больше не касается.

— Но, может быть… — взмолился Заяц.

— Никаких «может быть» не может быть, когда речь идёт о благе народа, — туманно, но категорически отрезал Ажажель. — Отбросы нам не нужны.

Этой обиды Ночная Мышь снести уже не смогла. Она не слишком ясно понимала, что такое «отбросы», но представляла (и была недалека от истины) что-то вроде очень грязных носков, которые, снимая, отбрасывают как можно дальше. А кому, скажите на милость, приятно почувствовать себя старым грязным носком?

— Сам ты отброс! — заверещала она, кубарем выкатываясь на поляну, и тут же, не переводя дыхания, набросилась на остолбеневшего от неожиданности Зайца:

— А ты?! Перестань, перестань немедленно унижаться перед этим летающим зонтиком!

— Мышь, что ты здесь делаешь?.. — только и мог вымолвить ошеломлённый приёмный отец.

— Грибы собираю! — крикнула Ночная Мышь в бессильной ярости маленького слабого существа и, обернувшись к презрительно хмурящемуся Ажажелю, выпалила на одном дыхании:

— И не нужен мне ваш народ, ни вот столечко не нужен, да подавитесь вы своим величием, задаваки! Заяц всё равно в тысячу раз лучше! — и, вспомнив «нехорошие слова», хулигански добавила уже непосредственно вожаку:

— А тебе, лупоглазый, я вообще уши оборву!

— Не слушайте её, — попытался перебить свою разбушевавшуюся воспитанницу кроткий и деликатный Заяц, — она сама не понимает, что говорит. — Но его тихий голос утонул в поднявшемся шуме и гаме.

— Тебе, приземлённая немочь, только и остаётся кричать да верещать, — надменно осклабился вожак. — Но, кричи не кричи, а дотянуться до моих ушей с земли тебе будет затруднительно.

Он сорвался с ветки и полетел над поляной.

— Ну, и как же ты думаешь меня достать? — издевательски прозвучало из темноты.

Кое-кто из висящих по веткам мышей угодливо засмеялся. А кроха из домика с круглыми окнами, не раздумывая, выхватила из-за пояса тяжёлый медный пестик и что есть силы метнула его туда, откуда слышался голос.

Надо вам сказать, что кидаться тяжёлыми предметами Мышь не только любила, но и умела. Пестик просвистел в воздухе не хуже пушечного ядра. Раздался глухой удар, хриплый короткий крик и полёт заносчивого Ажажеля стал походить на неловкое и мучительное падение.

— Дотянулась! — крикнула Мышь, ликуя, — да здравствует зарядка! А теперь побежали… — тихонько шепнула она вконец растерявшемуся Зайцу, и они бросились назад в чащу.

Их никто не преследовал. Летучим мышам было не до того. Они кружили над поверженным и стонущим вожаком, обсуждая, кто же теперь возглавит великий ночной народ. Ажажель жалобно попискивал с земли, умоляя о помощи и сочувствии, но никому не было дела до его причитаний. Упавший предводитель стал отбросом. А отбросы великому ночному народу были не нужны.

Всего этого Мышь и Заяц предвидеть, разумеется, не могли, и потому они бежали по ночному Лесу так быстро, как только позволяли их усталые натруженные лапы, и остановились только у Бобрового ручья. Музыка в доме Вещей Людмилы продолжала играть как ни в чём не бывало.

— Всё равно я тебя люблю… — сказала Ночная Мышь, прижимая к груди свою драгоценную шляпу, и добавила, подумав, — а пестика жалко…

— Угу… — только и смог вымолвить старый моряк, переводя дыхание, и они отправились на поиски переправы.

Да, чего уж там, беспокойная выдалась ночка, а на смену ей спешил не менее суматошный день. Впрочем, начало его было самое обыкновенное и даже скучное — в шесть часов утра в спальне у мышки-норушки привычно и жалобно зазвенел будильник. Ровно полчаса спустя, поправив на голове котелок и поцеловав на прощанье жену, господин Мауз покинул норку и отправился на работу.

(Просто поразительно, как некоторые звери умудряются безо всяких усилий повторять одни и те же действия изо дня в день — и ни разу не ошибиться? Господин Мауз каждое утро, не глядя, целовал жену и надевал на голову маленькую круглую шляпу. А ведь что ему стоило, хоть разок, забывшись, поцеловать по ошибке котелок и усадить госпожу Мауз себе на макушку? Но он ни разу, представьте себе, ни разу в жизни, не перепутал жену с котелком! Ну разве это не удивительно?!)

У строгого главы весёлого мышиного семейства была одна-единственная слабость. (Больше ему, с таким количеством детей, было не по карману). Господин Мауз любил читать объявления. Он мог часами стоять около дерева, обклеенного разнокалиберными листочками, добросовестно изучая всевозможные деловые предложения: «продаётся…», «куплю…» и даже «отдам в хорошие руки жука-короеда». Гм… Да…

Однако при всём том он никогда и никуда не опаздывал. Правда, чтобы попасть на работу вовремя, господину Маузу приходилось выходить из дому гораздо раньше прочих деловых зверей. Случалось, он уходил ещё затемно и неторопливо брёл от одного объявления к другому в то время, как большая часть обитателей Нечаянного Леса ещё только чистила зубы и садилась завтракать.

Вот и сегодня, едва выйдя из норки, господин Мауз заметил на соседском заборе свеженький белый листок и тотчас поспешил к нему, резво помахивая маленькой тросточкой.

Но увы — это было не объявление…

«Или всё-таки объявление…» — чем дальше, тем больше недоумевал он, вчитываясь в крупные неряшливые буквы, которые нехотя складывались в загадочные слова:

Ни адреса для ответа, ни даже подписи на листке не было.

«Очень странно», — подумал господин Мауз и прочитал удивительное объявление ещё раз. Он был неторопливым и очень обстоятельным джентльменом[3] и не стеснялся признаться, когда что-то не понимал. Например, как сейчас. Лишь перечитав надпись на листке в третий раз, он, наконец, понял, что имел в виду автор загадочного послания, и его серые усы возмущённо встопорщились.

— Ну, и чего вы об этом скажете, сосед? — раздался у него за спиной скрипучий голос.

Это был господин Пацюк — рыхлый, медлительный и ленивый любитель порыться в чужих кладовках. Его неряшливое жилище находилось неподалеку от опрятной норки мышиного семейства.

— Безобразие! — гневно отчеканил господин Мауз.

— Вот-вот, и я о том же говорю, — оживился сосед, — ходють тут всякие, звенят…

— Вот что я об этом думаю, — господин Мауз решительно сорвал листок с забора и разорвал его.

— Да, именно так я и думаю, — подтвердил он, с отвращением глядя на белые клочки бумаги, и откланявшись оторопевшему Пацюку, поспешил прочь.

— А всё-таки в этом есть толк, — укоризненно заметил ему вслед толстяк, лениво почёсывая грязно-серое брюшко. — Понаехало тут всяких… А через них порядочной крысе и жизни нет. Вот возьмите, к примеру, меня…

Но господин Мауз не обернулся и не выразил ни малейшего желания взять с собою господина Пацюка даже в качестве примера, и тот остался стоять около забора, вздыхая и ворча:

— Мычат, опять же, не по-нашенски… И звенят…

К полудню Нечаянный Лес напоминал потревоженный муравейник, который разворошили палкой — все бегали, суетились, спорили до хрипоты, и никто ничего не понимал. Объявление, сорванное господином Маузом, оказалось не единственным. Белые бумажные листки такого же или сходного содержания были развешаны по всей середине леса — от Дальней Поляны и до Ореховой Лощины, причём встречались порой в самых неожиданных местах. Один такой листок был аккуратно прикреплён к старому сапогу, венчавшему огромную кучу мусора рядом с барсучьим домом, а другой висел на коряжке, одиноко торчащей посреди болотца, где прочесть его могла бы разве что пара лягушек.

Звери и птицы толпились около странных объявлений, всплёскивали лапами и крыльями, негодующе и одобряюще махали хвостами и приговаривали на разные лады:

— Ну и ну…

Наверное, единственным живым существом, до поры до времени не замечавшим всей этой суеты, была сама романтическая корова. Как мы уже упоминали, она была чрезвычайно, исключительно близорука, а кроме того (в отличие от господина Мауза) совершенно не интересовалась объявлениями.

Икка бродила своими излюбленными тропами — беспечная и рассеянная как всегда, а остальные обитатели леса перемигивались и перешёптывались у неё за спиной и замолкали, когда она оказывалась рядом. Романтическая корова ничего не замечала.

Зато Вещая Птица не скрывала ликования. Чтобы успеть рассказать всем и каждому о своём отношении к Икке, она даже отменила приём.

— Ну, что я вам говорила?! — вещала (а вернее, верещала) Людмила. — Не я одна, а все лучшие звери нашего леса страдают от наглой бесцеремонности этой… туши.

— Первый раз слышу, чтобы лучшие звери действовали впотьмах и тайком, точно мелкие ночные воришки, — проворчал дедушка Ёж, но его, как обычно, никто не услышал…

— Уж не ты ли сама всё это затеяла? — спросил он, повышая голос. — Раньше-то у нас эдакого не водилось…

— Нет-нет-нет, — что есть силы замахала крыльями пророчица. — Я не имею к этим посланиям ни малейшего отношения. У меня алиби[4]. Да, да — алиби, — с удовольствием повторила она загадочное иностранное слово, давая слушателям возможность его оценить.

— Как известно, вчера я устраивала вечеринку. Давала приём, так сказать. Для близких друзей, как водится. Мы веселились до рассвета. Все мои гости могут подтвердить — я была дома. Правда?

— Правда, правда! — преданно закивали Галя и Валя.

— Вот! — подвела черту Вещая Птица, гордо потрясая хохолком.

— Но кто?.. Кто-то же сделал это, — чей-то писклявый голосок наконец осмелился задать вопрос, волновавший всех.

— Ах, я и сама хотела бы знать, кто, — взмахнула крыльями Людмила, и золотой зуб на её груди закачался, словно маятник. — Но эта… туша, она же буквально затиранила вас всех! Ну кто рискнёт выступить в одиночку против огромного кровожадного чудовища! Она ведёт себя… возмутительно!

Плачет, жуёт… Подмывает устои… Если хотите знать моё мнение, животным такого размера вообще не место в приличном Лесу!

— А как же медведь? — удивился тот же любознательный голосок.

— Ну, это же совсем другое дело! — воскликнула Людмила. — Коровы — не медведи, а медведи — это вам не коровы. Если бы медведи были коровами, то и коровы стали бы медведями… И тогда медвежьи коровы, а вернее, коровьи медведи…

От этой медвежье-коровьей карусели головы у всех пошли кругом, и лесные жители уже сами плохо понимали, с чем соглашаются и о чём спорят. А Людмила всё говорила, говорила и говорила и в конце концов даже те звери, которые, по их собственным словам, «ничего против Икки не имели», начали задумываться, а нет ли в словах пророчицы правды.

— Икка, да… — пробормотал кто-то в толпе, — и Берёзовый Слон…

— Какой Слон?! — насторожилась Людмила.

Несколько голосов, перебивая и дополняя друг друга, охотно поведали ей историю долгого ожидания.

— Вот видите! — всплеснула крыльями Вещая Птица, — сама громадина и ещё Слона приведёт! Вдвоём они от нашего Леса ничего не оставят, всё вытопчут!

— Да нет… — засомневался кто-то в толпе. — Слон — он не такой… Он хороший…

— Наука доказала, никаких Берёзовых Слонов не существует, — немедленно заткнула оппонента[5] Людмила, — защитим любимый Лес от вытаптывания!

— Вы уж, голубушка, выберите что-то одно, — заметил дед Ёж, — если Берёзового Слона не существует, то к чему от него защищаться? — Но его, как обычно, никто не услышал.

Раззадоренная Людмилой толпа зверей и птиц разошлась до полной невменяемости:

— Долой Берёзового Слона! — кричали одни.

— Коровам и Слонам не место в Лесу! — вторили им другие.

— Корова, не стой на пути прогресса!

— Наука доказала!

— Прочь! Прочь!

А над всем этим безумием торжествующе кружила Людмила и хриплым голосом провозглашала:

— Вы правы, друзья мои! Ах, как вы пр-рравы! Никто не заметил, когда на поляне появилась Икка, несколько мгновений она непонимающе таращилась на беснующуюся толпу, но услышав очередное: «Долой Берёзового Слона!», опрометью бросилась прочь.

После обеда, когда жители Нечаянного Леса на разные лады обсуждали загадочные листки, ставни дома с круглыми окнами были ещё закрыты. Его обитатели приходили в себя после ночного путешествия. Мышь спала чутко и тревожно и видела ужасные сны. Ей снилось, что она превратилась в огромный оранжевый апельсин и катится по Лесу с жалобами и причитаниями:

— Посмотри на меня! — плакался апельсин своему другу Птаху, — я была такая несчастная оттого, что не умею летать, а теперь мне только и остаётся, что кататься и валяться… Да и то всякий норовит пнуть… И всё-таки я довольна!.. Почти…

— И чем же ты так довольна? — спрашивал Птах.

— Да вот, катаюсь и думаю — а ведь могло быть ещё хуже…

— Ну… — неожиданно низким голосом сказал Птах, — ну и ну-у-у…

Мышь так и не узнала, что же он хотел ей возразить, потому что в этот самый миг зазвонил колоколец у входной двери и недопроснувшаяся кроха кубарем скатилась с кровати.

— Ух, — выдохнула она, шлёпнувшись на холодный пол, — и кого это к нам принесло? В такую рань…

По правде говоря, солнце стояло уже в зените, но приёмная дочка Верёвочного Зайца полагала, что существо, которое всю ночь бегало по лесу и швырялось тяжеленными пестиками, может не вставать с постели до самого ужина. Судя по тихому сопению, доносившемуся из-за стены, Заяц целиком и полностью разделял подобную точку зрения.

— Му! — требовательно повторила нежданная посетительница, и Мышь, зевая и путаясь в ночной рубашке, необъятной, как парус, побрела открывать дверь.

— Ну а вы что думаете? — безо всяких предисловий грозно и жалобно вопросила Икка, размахивая каким-то грязным и помятым листком.

Ночная Мышь собиралась открыть дверь и вежливо сказать романтической корове:

— Здравствуй Икка, как мы рады тебя видеть! — но Иккины слова сбили её с толку, и она выпалила совершенно другое:

— Мы не думаем, мы спим. Ты вечером приходи, тогда мы с Зайцем, наверное, что-нибудь надумаем.

— Понятно, — зловещим трагическим шёпотом сказала романтическая корова и швырнула грязную бумажку под ноги Ночной Мыши, — вы тоже… вы с ними… вы заодно. — Икка бросила последний — укоряющий — взгляд на домик с круглыми окнами и потрусила прочь тихо, но внятно бормоча:

— Что ж, я никогда никому… Стало быть, не судьба… Прощайте… Вы меня больше не увидите… Никогда, — твёрдо добавила она, обернувшись. — Никогда. — Глаза у Печальной Икки были сухие.

Мышь наблюдала этот странный манёвр с крыльца и озадаченно качала головой. Такая сцена была несколько чересчур… Даже для романтической коровы. Что-то здесь не так. Но крохе до смерти хотелось спать, и у неё не было ни сил, ни желания раздумывать над непонятной выходкой Икки, поэтому она вернулась в свою спаленку и нырнула под тёплое клетчатое одеяло — оно ещё не успело остыть. Засыпая, Мышь вспомнила оброненную коровой бумажку:

«Надо будет её убрать, — зевая, подумала Ночная непоседа. — Обязательно уберу… Вот прямо сейчас встану и уберу…»

Мышь поджала лапки и перевернулась на другой бок — теперь ей снилось, что в огромный оранжевый апельсин превратилась романтическая корова. Икка медленно катилась по Лесу, вопрошая друзей и знакомых:

— Ну, и как же я теперь буду плакать?.. Окончательно и бесповоротно Ночная Мышь проснулась только часа через два. А проснувшись, немедленно вспомнила странные речи Печальной Икки и обещание, что они никогда её больше не увидят. Нельзя сказать, чтобы кроху сильно напугала эта угроза.

«Интересно, Иккино „никогда“, это сколько? — подумала Мышь. — Если я обещаю Зайцу, что никогда не буду тайком пробовать варенье из банок в кладовке, это значит „не раньше обеда“, если я даю обещание утром, и „до самого вечера“, если я обещаюсь сразу после обеда. Но всё-таки я не Икка, а Икка — не я, — продолжала рассуждать маленькая мыслительница. — Иккино „никогда“ должно быть ого-го каким большим… Может быть, мы её целую неделю не увидим…»

Сама собой вспомнилась и брошенная романтической коровой бумажка, которую следовало прибрать до того, как Заяц проснётся, и Мышь шагнула к двери. После долгого сладкого сна её чуть-чуть покачивало, точно матроса на палубе.

Мятый листок по-прежнему валялся на крыльце. Мышь присела на ступеньку и подтянула его к себе.

— Ну-с, посмотрим, что тут у нас пишут! — громко сказала она, вспомнив, что так всегда поступал господин Мауз, открывая вечернюю газету, и принялась водить маленьким чёрным коготком по кривым, неряшливым строчкам.

— КО-РО-ВЫ, — прочитала она по складам, — ПРОЧЬ ИЗ НА-ШЕ-ГО ЛЕ-СА!

Пять минут спустя негодующая кроха в сбитой набекрень жёлтой шляпе вприпрыжку неслась к оврагу, где обитали Птах и его родня. Пуговицы на сарафанчике она застёгивала уже на бегу.

— Их лес… Скажите, пожалуйста! — пыхтела она, взбираясь на пригорок. — А в моём лесу коровам самое место… Пишут ещё… Бумагу переводят… Писатели…

Птах сидел на пеньке неподалёку от родительского гнезда. Вид у него был задумчивый и даже рассеянный, словно он пытался решить в уме очень сложную задачку. Но это не помешало ему по-настоящему обрадоваться, когда он увидел свою запыхавшуюся подружку.

— Ты прости, — смущённо защебетал он, слетая на землю, — я к тебе давно не залетал… Я был…

Но Мышь решительно перебила его, взмахнув злополучной бумажкой:

— Ты это видел?!

— Видел, — поскучнев, признался Птах, — по всему Лесу висят.

— Так этого оставить нельзя, — решительно заявила Мышь. — Икка наш друг и вообще!

Не совсем понятно, что означало «вообще», но вид у крохи был самый воинственный.

— Брось, Мышь, ну что мы можем сделать… — попытался урезонить её Птах.

— Мы его выследим! Мы его выведем на чистую воду… Я ему покажу, как обижать наших коров… — с угрозой произнесла Ночная Мышь.

— Кому покажешь? — испуганно вздрогнул птенец.

— Ему-не-знаю-кому, — мрачно ответила крылатая мстительница.

— Итак, что мы знаем? — спросила она себя, снимая шляпу, чтобы удобнее было чесать правое ухо.

— Ничего… — буркнул Птах и отважился привести последний, как ему казалось, неотразимый довод. — Послушай, а как же тренировки?.. Мы ведь уже добились значительных успехов…

— Ага, — согласилась с ним подружка, — я теперь значительно успешнее шлёпаюсь на землю, у меня даже синяков не остаётся…

— Я как раз хотел предложить тебе новое упражнение… — продолжал гнуть свою линию птенец. Папа говорит — оно «в высшей степени полезное».

— Спасибо, Птах, — крайне серьёзно отозвалась Ночная Мышь. — Но я правда не могу… Когда в Лесу такое творится. Икка ходит — бедная… А я, значит, тренироваться буду?

— Но ты же хочешь летать? — поинтересовался Птах, — или не хочешь?..

— Ох, ну что ты говоришь… — вздохнула кроха из домика с круглыми окнами, — конечно хочу… Только всё должно быть по справедливости, а не только по моему хотенью… А по справедливости надо сначала поймать того, кто обижает Икку, а уж потом крыльями махать. Ох, как мы его отколотим, — воодушевилась воинственная Мышь, — как мы его отлупим, отдубасим и отколошматим…

— Как скажешь… — покорно вздохнул Птах.

— Итак, что же мы знаем? — повторила Мышь, рисуя палочкой на земле непонятные загогулины. — Кто у нас в лесу не любит Печальную Икку? Вещая Птица — раз, Мелкое-Вредоносное — два! Так?

— Ну, да, — вяло согласился птенец.

— Но у Людмилы вчера всю ночь веселились гости. Так?

— А ты откуда знаешь? — встрепенулся птенец.

— Я всё знаю, — отмахнулась Мышь, — потом расскажу… Стало быть, остаётся Вредоносное…

— Но ведь Вредоносное не умеет писать! — пискнул Птах.

— Откуда, — возразила Мышь, — откуда мы это знаем?! Кто в Нечаянном Лесу вообще может сказать, что ему известно что-нибудь о Мелком-Вредоносном?! Вот ты, — ткнула она крылом в сторону Птаха, — что ты о нём знаешь?

— Ну… — задумался птенец, — оно бегает… Стреляет…

— И всё! — закончила за него приятельница, — и это всё, что мы о нём знаем. А что оно делает по ночам?.. Может быть, как раз пишет?…

На это птенцу решительно нечего было возразить.

— Значит так, — командирским голосом подытожила Ночная Мышь, возвращая шляпу на голову, — сегодня ночью идём в разведку. Ты со мной?

— С тобой… — без особой радости подтвердил Птах и добавил тихонечко, чтобы не обидеть подружку:

— Куда ж я от тебя денусь…

Верёвочный Заяц проспал целый день до самого вечера, но всё-таки чувствовал себя разбитым после ночного бега, и, поужинав, тотчас отправился обратно в постель. Бедняга был до того измотан, что даже не стал распутывать верёвочку со вчерашними узелками, чего не случалось с ним уже много лет. У длинноухого мечтателя ломило спину, а лапы были сбиты почти до крови — ведь назад они неслись, не разбирая дороги.

Кутаясь в тёплый клетчатый плед, Заяц с грустью думал, что он не так уж молод, и всё бы ничего, да вот только жизнь прошла, а поплавать на корабле так и не удалось…

Правда, у него есть Мышь… Но она, по всему видно, мечтает — о-хо-хо… совсем не о море…

Лучшим лекарством и от печальных мыслей, и от разбитых лап был сон. Верёвочный Заяц никогда не видел во сне апельсинов, коров и банок с малиновым вареньем. Ему снилось только море. Море, которого он ни разу в жизни не видел.

Поздно вечером, когда на небо огромной жёлтой улиткой выползла полная луна, Заяц давно уже спал крепким военно-морским сном. А Мышь?.. Мышь собиралась в разведку. Наученная горьким опытом предыдущей ночи, она решила оставить дома большую жёлтую шляпу. Уж больно много с нею было хлопот.

Медных пестиков в доме, к сожалению, больше не было. Но кроха вспомнила рассказ Зайца о том, как однажды он спасся от лисы, швырнув ей в морду пригоршню молотого перца, и на всякий случай рассовала по карманам пакетики с пряностями, а за пазуху сунула серебряную перечницу. Она была холодная, округлая и приятно увесистая на ощупь. Кроме того, она захватила с собою ещё пару горстей гнилушек на случай, если придётся что-нибудь пометить или осветить. (Как известно, гнилушки светятся в темноте ровным зеленоватым светом). На этом сборы были окончены.

Встреча с Птахом была назначена в полночь под бизань-мачтой. По правде говоря, Мышь сомневалась, что её маленький приятель прилетит, — всё-таки гнездо не домик, из него не так-то просто выбраться незамеченным.

Но когда Ночная непоседа подкралась к сосне, птенец уже был там и нетерпеливо скакал по выступающим из земли корням. Над головой у него, поскрипывая, качались и кружились верёвочные лестницы и канаты, похожие на щупальца огромного осьминога, и тихонько гудел спрятанный в ветвях парус.

— Я тебя уже битый час жду! — возмущённо засвистел Птах. — Тоже мне, разведчик называется, в разведчике главное — точность!

— У нас часы остановились, — тихонько буркнула Мышь, ей было обидно, что настоящим разведчиком показал себя кто-то другой. Пусть даже и Птах.

Большим животным (и не только животным) часто кажется, что уж им-то известно всё, и потому они пренебрежительно поглядывают на малышей. Дескать, ну что эдакая кроха — от горшка два вершка — может знать?

Считается даже, что быть большим и сильным и быть правым — это практически одно и то же. Глупейшее заблуждение! Ну что известно слону о жизни муравья? Ровным счетом ничего. Но значит ли это, что Муравьёв на свете не существует, раз их нельзя обнаружить с высоты жизненного опыта слона?..

Большие ловко управляются со множеством громоздких и бесполезных вещей, а малым мира сего хорошо знакомы мириады крохотных существ и микроскопических предметов. Единственную снежинку, зацепившуюся за рукав, можно разглядывать так же долго, как огромную снежную гору. Всё зависит от точки зрения.

Большие звери Нечаянного Леса много лет строили догадки: где же скрывается Мелкое-Вредоносное-Создание (ведь они смотрели на него свысока, а много ли свысока разглядишь?..) Но для Птаха и Ночной Мыши, крох-невеличек, в этом не было никакого секрета. Мышь совершенно точно знала, что оно, Создание, уже давно забросило свой колоколец, и теперь живёт в одном из старых пней неподалеку от молодого орешника. А Птах знал даже, под каким именно пнём обитает Мелкое-Вредоносное. Так что в разведку наши друзья шли вовсе не наугад.

Несколько минут они молча и сосредоточенно продирались сквозь кустарник — это был самый короткий путь. Первым не выдержал Птах.

— Послушай, — пискнул он, — а ты действительно считаешь… ну… что всё это очень плохо?..

— Что всё? — уточнила Мышь.

— Ну… то, что написано в этих листках.

— Да, — с необычной для неё лаконичностью ответила Мышь, но птенец не унимался.

— Обычно коровы не живут в лесу, — продолжал он, старательно делая ударение на слове «обычно». — Может быть, Икке на самом деле лучше жить… э-э-э… в каком-нибудь другом месте.

— Вот как?! А может, ещё лучше, чтобы и я на свет не рождалась?! — гневно поинтересовалась Мышь и остановилась, требуя немедленного ответа.

— Ну, что ты?! — заволновался Птах. — Как тебе такое даже в голову могло прийти?.. Ты такая… Ты просто замечательная…

— Да, я замечательная, — не стала спорить маленькая воительница за справедливость. — Замечательная, но не обычная. Обычные ночные мыши — летают, а обычные зайцы читают книги о вкусной и здоровой капусте! — голосом, дрожащим от негодования выпалила Мышь, — так что если тебе нужны обычные и нормальные друзья, то извини… — она отвернулась, возмущённо топнула лапой и поспешила прочь от птенца. Безмерно огорчённый Птах летел за ней следом и причитал:

— Ну что ты, ну что ты, Мышь… Я вовсе не это имел в виду… — но подружка перестала дуться на него лишь полчаса спустя, когда они достигли орешника.

— Здесь, — пискнул птенец, — вот около этой коряги оно меня тогда и уговорило пойти… посмотреть… А само сунуло под горшок и убежало… — голосок Птаха дрогнул, видимо, память о минутах, проведённых под Ночным Горшком, была ещё слишком свежа.

— Хорошо, — прошептала Мышь, — будем ждать здесь.

— А может, оно уже того… убежало?.. — засомневался Птах, — как-то уж больно тихо кругом…

— Тсс… Ты просто не умеешь слушать. Оно там. Я слышу.

Друзья замерли под ореховым кустом, тесно прижавшись друг к другу, чтобы немного согреться. Летние ночи в Нечаянном Лесу были довольно зябкие. К счастью, ждать им пришлось недолго, а то они бы наверняка расчихались, потому что успели промочить в ночной росе не только лапы, но и крылья. А этого (любая мама подтвердит) более чем достаточно, чтобы как следует простудиться.

Кукушка завела в глубине леса свои бесконечные «ку-ку», но не успела она откуковать, как из-под коряжки высунулся длинный любопытный нос Мелкого-Вредоносного. А за ним появилось и всё остальное: беспокойные глаза, лохматая спинка и синий хвост. Луна к тому времени скрылась за облаками, и темень была такая, что хоть глаз выколи, но Мышь уловила движение воздуха и своим новым, прошлой ночью открывшимся чутьём, поняла — оно!

Выскочив и оглядевшись по сторонам, Вредоносное взъерошило свою и без того торчащую дыбом синюю шёрстку и побежало по тропинке в ту сторону, откуда только что пришли Мышь и Птах, на спине у него что-то блеснуло и раздался тихий мелодичный звучок, словно Создание, вслед за Иккой, обзавелось собственным колокольчиком, только серебряным, а не медным. Оно пробежало буквально в паре шагов от наших друзей, но те замерли и затаили дыхание, так что Мел кое-Вредоносное ничего не заметило.

— За мной, — взмахом крыла велела Мышь и, подбирая крылья, побежала по тропе следом за Созданием. Птах бесшумно летел за ней.

— Цоп-цоп-цоп, — слышала маленькая разведчица впереди и поспешала вслед за этим звуком. Птах ничего не видел и не слышал, но целиком полагался на свою подружку.

Рядом с Дальней Поляной тропа раздваивалась. Правая дорожка убегала к домику с круглыми окнами и дальше к норке семейства Маузов, а левая вела к дому Вещей Птицы Людмилы. Мелкое-Вредоносное на мгновение замерло около развилки, а затем решительно повернуло налево.

— Ага! — возликовала Мышь — ночной следопыт, — вот оно, стало быть, что! Вот кто научил Мелкое-Вредоносное плохому. Ну погоди, мымра золотозубая, — тихонько бормотала кроха себе под нос, — мы тебя выведем на чистую воду…

Мышь была готова праздновать победу, но тут Мелкое-Вредоносное-Создание исчезло.

Только что маленькая рукокрылая разведчица слышала впереди торопливое «цоп-цоп-цоп» и вдруг — тишина… Ни травинки не шелохнулось по бокам тропы, но Создание точно в воздухе растворилось. На всякий случай Мышь принюхалась. Увы… Как и всякая летняя ночь, эта была полна ароматов и благоуханий, но запаха Мелкого-Вредоносного среди них не было.

Забыв обо всём, Мышь пробежала вперед, туда, где мгновение назад слышались звуки быстрых и осторожных шагов. Никого. Тропа была совершенно пуста, а между тем до дерева, к которому была приколочена табличка «Mr. Smith», оставалось ещё добрых десять минут ходу.

Обескураженная и расстроенная Мышь не таясь (от кого теперь таиться?) плюхнулась на землю — ей всегда лучше думалось сидя. Птах приземлился рядом с ней.

— Ну что? — тихонько поинтересовался он.

— Ничего, — почесала за ухом Мышь, — ничегошеньки ничего…

— И всё-таки мы сделали шаг вперед, — бодро произнесла Мышь.

— И даже не один… — пробормотал Птах, оглядываясь на тёмный и враждебный ночной Лес. Теперь самое время сделать шаг назад. Домой…

— Во-первых, — загнула Мышь палец на правой ноге, — мы узнали, что между Мелким-Вредоносным и Людмилой существует какая-то связь. Заметь, оно побежало именно по этой тропе… Наверняка не случайно!

— Брось, — попытался урезонить увлёкшуюся приятельницу Птах, — откуда ты знаешь. Может, оно каждый вечер здесь бегает… Воздухом дышит…

Но крылатую искательницу приключений не так-то просто было переубедить.

— Тем более, — торжествующе сказала она, — тем более, если оно бегает здесь каждую ночь! Воздух везде одинаковый. Стало быть, у него есть причины бегать в той части Леса, где живёт золотозубая воображала. Представляешь, оно бегает мимо этого дерева каждую ночь и ни разу Людмиле не навредило?! Да если бы я была мелким и вредоносным… я бы ей такое устроила…

— Ну, не знаю… — протянул Птах. Ему было всё равно, права или заблуждается его подружка, птенцу очень хотелось домой.

— А я — знаю! — бодро отозвалась Мышь, — мы просто пошли неправильным путём…

— Вот и я говорю, — обрадовался птенец, — полетели… то есть я хотел сказать побежали… домой. Утро вечера мудренее.

— А теперь мы пойдём правильным путем, — решительно закончила свою мысль Мышь, не обращая никакого внимания на слова своего пернатого друга (о, Мышь умела, когда ей было нужно, сделаться глухой как пень). Мы будем следить за Печальной Иккой.

— Но почему?! — отчаявшись добиться ответа, почти закричал птенец, — почему сегодня и непременно ночью?! Почему мы не можем начать следить за нею, например, завтра с утра?.. А ещё лучше — после обеда… Ведь Икка такая большая… Она никуда не денется…

— Не беспокойся, — любезно уточнила Мышь, — завтра с утра мы тоже будем следить за Иккой… До тех пор, пока не поймём — всё.

Сказать по правде, маленькой искательнице приключений не так хотелось разыскивать Икку, как не хотелось возвращаться домой. Насколько неуютно и тревожно чувствовал себя в ночном лесу Птах, настолько ей здесь было весело и привольно. Темноты она не боялась ничуть (рыбы же не боятся воды) — это была её родная стихия, а для Птаха у неё нашлась целая дюжина других (убедительнейших, как ей казалось) разъяснений.

— Кто-то хочет навредить Икке, понимаешь? Может быть, это Людмила или Мелкое-Вредоносное, или кто-то ещё, сама не знаю, кто…

— Назовём его Икс, — вставил эрудированный Птах.

— Вот ещё, — возразила Мышь, — больно много чести называть его Икс. Пусть лучше будет — «вредина неизвестная». Коротко и ясно.

— Это и значит Икс, — чувствуя своё несомненное превосходство, объяснил Птах.

— В самом деле? — поразилась Мышь, — а я и не знала. Послушай, а это здорово — «ты Икс»… или «от Икса и слышу» — гораздо лучше, чем просто «вредина»… Хорошо, пусть будет «неизвестное Икс»…

— Э-э… — пробормотал птенец, чувствуя, что его опять поняли как-то неправильно, но рукокрылая искательница приключений уже не слушала.

— Оно хочет навредить Икке. Это совершенно ясно. Чтобы по-настоящему досадить, одних бумажек мало. Иксе придётся подкрасться к ней поближе. И как только оно подберётся к нашей корове… — вот тут-то мы его и зацапаем! — с энтузиазмом закончила Мышь и смущённо добавила, — и потом Икка, она такая… романтическая. (Пытаясь передать романтичность Икки, Мышь так широко размахнулась крыльями, что чуть не потеряла равновесие. Подобно многим обитателям Нечаянного Леса, кроха была уверена, что «романтический» означает «толстый и красивый»). Такая… основательная… Уж ей-то, во всяком случае, не удастся незаметно исчезнуть прямо из-под нашего носа!

Против этого возразить было нечего.

— Вот только где она теперь может быть?.. — пригорюнилась Мышь, — Пасётся ли она по ночам? Или спит?..

— Или плачет… — предположил Птенец.

— Точно! — с уважением глянула на него подружка, — и как это я сразу не догадалась… Ну конечно же, она плачет! Оплакивает дерево пророчицы, как и грозилась. Лети вперёд! — велела она Птаху. — А я тихонечко подкрадусь…

Предосторожности оказались излишни. Под Людмилиным деревом романтической коровы не оказалось. Зато там тихонько плескался маленький пруд с горько-солёной водой. Романтическая корова не зря трудилась предыдущие дни и ночи. Пока воды было немного, пара ведёрок, не больше, но со временем солёная лужица, пожалуй, и впрямь могла подмыть корни дерева с золочёной табличкой.

— Ого! — присвистнула Ночная Мышь, осторожно пробуя воду лапкой. — А ещё говорят, что Икка лентяйка… Гляди, скоро здесь можно будет купаться. Это лучше, чем плескаться в ручье, там вода холодная, щекотно и лягушки дразнятся…

— Купаться в воде? — удивился Птах, — ты шутишь? Вообще-то, купаются в песке…

— В песке? — в свою очередь изумилась непоседа из домика с круглыми окнами, — ну не знаю… Можно, конечно, и в песке… Но настоящие пираты и искатели приключений купаются в воде, это я тебе точно говорю, — уверенно закончила она.

— Вполне возможно, — не стал спорить птенец, — но это наверняка потому, что у них нет подходящего песка. Я как-то раз приземлился в лужу… Ничего хорошего… В песке купаться гораздо приятней!

— Конечно-конечно, — задумчиво согласилась с ним подружка, — но где же Икка?..

Словно в ответ на её вопрос слева донёсся звон колокольчика.

— Ага! Всё-таки она тут была! — обрадовалась маленькая сыщица, — видишь, и трава примята… Наплакалась и побежала пастись. После того, как вдоволь наплачешься, всегда есть хочется, — со знанием дела пояснила Мышь. — Вперёд! За ней! — и друзья поспешили на звон колокольчика.

Смирившись с тем, что домой он сегодня ночью не попадёт, Птах перестал жаловаться на жизнь. Ему, пожалуй, начинало нравиться это приключение. Сперва, промочив крылья, он ещё вздыхал о своём тёплом (и таком сухом!) гнезде, но Мышь не обращала на его вздохи никакого внимания, и вскоре Птах замолчал.

— Ну почему?.. — шепчет корова, спеша через тёмный лес. Две потешные маленькие тени крадутся за ней по пятам, но что ей до теней?

— Ну почему?… — спрашивает она у деревьев, прямых и торжественных, словно ночная стража луны, глянувшей из облаков, — ведь он же никогда, никому…

Точно в забытьи повторяет она жестокие бессмысленные слова:

— Бесполезный Берёзовый Слон… Как доказала наука… Жирная безмозглая скотина, стоящая на пути прогресса… Ах!

Звёзды висят на рогах у коровы точно диковинные подвески, и луна качается между рогами…

— Но если он бесполезен, то кто же тогда полезен?! — спрашивает она у троп-полуночниц и бродячих ночных трав, — если он бесполезен — всё бесполезно! А ведь он никогда, никому… — повторяет она снова и снова. — Ведь он… им… подарки приносил…

— А как, скажите, я могу стоять на пути у прогресса?.. — вопрошает корова свою подружку луну. — Это же ум-му… уму непостижимо. Я никогда и ни у кого не стояла на пути… Я вообще останавливаюсь только для того, чтобы прилечь… Может быть, они хотели сказать — «лежит на пути у прогресса?…» Ну хорошо, в следующий раз я подвинусь, если этот прогресс такой неуклюжий, что вдвоём на одной тропе с ним иначе не разминуться… Но Слон?! Как они могли сказать такое о нём…

Отцветающая черёмуха сыплется на корову печальным белым дождём.

«А что, если он теперь обидится и не придёт?!» — думает Икка, глядя, как кружатся в воздухе невесомые лепестки.

— Нет! Всё, что угодно, только не это!

Романтическая корова бежит к берёзовой роще по траве, мокрой от слёз и росы.

— Послушай… — шепчет она, вторя зелёному шуму листвы, — я знаю… они не хотели… Ну, пожалуйста… только не обижайся… Это я одна во всём виновата. Я сама…

Луна заливает рощу сияющим белым светом и даже колокольчик на корове начинает отливать серебром.

— А они… они просто не понимают… — бормочет корова. — Ты не полезный… Ты — необходимый… — и в шуме ветвей и медовом запахе почек угадывает, что прощена.

— Ты вернёшься и всё будет хорошо… — лепечет она, опускаясь на землю и закрывая глаза. Корова устала. Она спит. Ей снится поляна, золотистая от одуванчиков, и звук далёкой свирели, похожий на детскую сказку.

— Кажется, она спит, — шёпотом заметил Птах, глядя на привольно раскинувшуюся под берёзами Икку.

— Это хорошо, а то я совсем убегалась, — выдохнула Мышь, — уж-жасно неудобно, когда крылья постоянно путаются в ногах, — пожаловалась она.

— Так, значит, мы ещё не домой?.. — уныло поинтересовался приободрившийся было Птах.

— Что ты, что ты, какое домой! — с неподдельным удивлением замахала крыльями маленькая сыщица. — Самое интересное только начинается.

В лунном свете Икка была чудо как хороша. Не было в этот миг коровы на земле красивее её.

— И почему они все так не любят Икку? — тихонько вздохнула Мышь, — она такая хорошая… Особенно, когда спит…

— Я думаю, потому что она не такая, как все, — авторитетно ответил птенец, ему тоже нравилась спящая корова, но от мысли о том, что придётся до утра сидеть в тёмной и мокрой засаде, начинали зябнуть крылья. — Вела бы она себя, как все нормальные звери, её бы никто не трогал.

— Все нормальные и ненормальные в Нечаянном Лесу как только себя ни ведут, — возразила маленькая мыслительница, — что же делать «нормальной» Икке? Порхать с цветочка на цветочек, как нормальная бабочка?.. Или рыть подземные ходы, как нормальный крот?..

Птах тихонько хихикнул, представив порхающую Икку.

— Как ведут себя обычные, «правильные» коровы, мы всё равно не знаем, — продолжала его подружка. — Может, они кровожадные, как волки. Может быть, нам ещё повезло, что Икка такая…

— Мой папа говорит, что нет, — с достоинством возразил Птах. Он не сдавался, — ну сама посуди, если бы все принялись вот так бродить и плакать…

Что получилось бы? Каждый должен поступать так, чтобы другие брали с него пример. Об этом даже в книжках пишут. Вот.

— В книжках каких только глупостей не напишут, — отмахнулась Мышь, — посмотрела бы я, как ты станешь брать пример с дедушки Ежа… Или с гусеницы… — добавила она, подумав.

— Почему же непременно с гусеницы, — обиделся Птах.

— А что?.. Она не бегает, не плачет, она только ползает и лопает, лопает, лопает… Представляешь, если бы все так… От Нечаянного Леса за неделю бы только пеньки остались… Нет уж, — решительно закончила Мышь, — если мы все, такие разные, станем делать что-то одно, это будет большая глупость.

Птенец задумался.

— Но ведь обманывать, например… — неуверенно чирикнул он, — это же для всех нехорошо.

— А разве Икка кому-нибудь врала?! — возмутилась его подружка, — она плакала. Это разные вещи.

— Ну… — начал было Птах, но закончить мысль ему не дали.

— Tccc… — страшным шёпотом цыкнула Мышь. — Начинается! — и она ткнула крылом в направлении спящей Икки, возле неё наблюдалось какое-то странное шевеление.

Больше всего это походило на маленький стожок сена, он неторопливо перемещался в сторону спящей коровы — так, во всяком случае сперва, показалось озадаченному птенцу.

Мышь с её замечательной способностью различать предметы в абсолютной темноте заметила больше — стожок неведомым образом волочило за собой Мелкое-Вредоносное-Создание. Как ему удалось сдвинуть с места такую огромную кучу травы, было совершенно непонятно, но факт оставался фактом — оба они — и Создание, и стожок медленно, но верно подбирались к Икке.

— Ага! — взволнованно зашептала Мышь, становясь на цыпочки, чтобы лучше видеть, — смотри! Я всё-таки была права. Сейчас оно сделает какую-нибудь пакость!

Но минута шла за минутой, а никаких гадостей, вредностей и даже обычных шалостей всё не происходило. И то сказать, нелегко одновременно волочь здоровенную охапку травы и устраивать кому-нибудь пакость. В конце концов, решив, по-видимому, что стожок доставлен по назначению, Мелкое-Вредоносное ловко вскарабкалось на самый его верх и несколько мгновений шуршало травой.

— Сейчас начнётся, — шепнула Мышь, лихорадочно соображая, куда в случае чего бежать, — вперёд, спасать романтическую корову, или назад, — звать на помощь кого-нибудь из взрослых. (Птенцу такого рода сомнения были чужды, он в любое мгновение был готов сорваться и лететь. Прочь. Домой). Сейчас начнётся…

Но ничего так и не началось. Немного пошебуршав в траве, Мелкое-Вредоносное спрыгнуло со стожка и, как ни в чём не бывало, побежало обратно в Лес. Следующие несколько минут прошли в томительном ожидании. Ничего не происходило.

— Что бы это всё могло значить? — шёпотом спросила Мышь.

— Не знаю, — так же тихо ответил Птах. От беспокойства он изо всех сил топорщил перья, и это делало его похожим на маленького испуганного ёжика.

— Давай подождём, — с опаской предложила Мышь.

— Давай, — охотно согласился птенец.

Они прождали час, а скорее всего, и дольше, ведь очень трудно уследить за временем, когда стоишь по колено в холодной росе. Небо на востоке мало-помалу бледнело, приближался рассвет. Маленьким разведчикам, продрогшим к этому времени до самых костей, стало понятно, что Мелкое-Вредоносное действительно не собирается возвращаться сюда этой ночью, а значит, надо побыстрее, до того, как проснётся Икка, разобраться с загадочной кучей травы.

— А вдруг это и есть та самая пакость?.. — неуверенно пискнул Птах, когда друзья рискнули, наконец, выбраться из укрытия.

— Не похоже, — принюхиваясь, ответила Мышь, — трава себе и трава… Только свёрнута валиком. Может быть, конечно, она ядовитая… — с надеждой протянула рукокрылая сыщица…

— Конечно, всё может быть… — с сомнением покачал головой Птах, — но как ты себе представляешь — отравить корову? Да она на этой траве собаку съела…

— Что ты говоришь?! Неужели? — немедленно восхитилась Мышь. — Ай да Икка! Собаки, они ведь как волки, только со странностями?.. Если, конечно, я ничего не путаю… — на всякий случай уточнила любознательная кроха.

— Ну не совсем… — пробормотал честный птенец. — Я просто хотел сказать, что Икка наверняка очень хорошо разбирается в травах. Ведь она столько лет их ест и вообще… — Птенец взлетел на стожок и уже совсем другим голосом закончил, — а вообще-то здесь есть записка…

— Ага! — гордо воскликнула Мышь, словно это была её собственная находка. — Записка! Записочка! А ну-ка, тащи её сюда!

Птах послушно слетел вниз с бумажкой в клюве.

Записка была написана мелким круглым почерком, совершенно не похожим на вчерашний — злобный и корявый.

— Ик-ка я те-бя лб-лю, — запинаясь, прочитала по слогам маленькая грамотейка из домика с круглыми окнами и нахмурилась. — Это что ещё за новое ругательство, — сурово спросила она, — кто ему позволил лбить нашу Икку?!

— Не «лбить», а «любить» — укоризненно поправил её приятель и прочитал с выражением:

«Икка, я тебя люблю. Ешь на здоровье. Это тебе».

— Ox… — только и смогла выдохнуть Ночная Мышь… Ей было ужасно стыдно за непрочитанную букву и не только…

«Зачем я всё это затеяла? — грустно подумала кроха. — Бегаю, суечусь… Может быть, всего-то и нужно было сказать: „Икка, мы тебя любим“ и накормить её яблочным пирогом? А мы в каких-то дурацких разведчиков играем. И какой я ей после этого друг?..»

От скошенной травы приятно пахло мятой и чабрецом и Мышь живо представила себе, как Мелкое-Вредоносное-Создание ночь напролёт бегает по Лесу с крошечной серебряной косой (теперь понятно, что поблёскивало и позвякивало в лунном свете), чтобы накосить самой вкусной травы в подарок несчастной Икке. А она, Мышь, шныряет по кустам и думает только о том, какое это новое замечательное приключение — сбежать из дома на целую ночь…

Ей было очень стыдно, настолько, что она даже Птаху постеснялась признаться. Напротив, она изо всех сил принялась изображать, какая она бодрая и энергичная. (Так оно обычно и бывает — когда кто-то из кожи вон лезет, чтобы убедить окружающих, что он ого-го, какой! Ему или очень стыдно, или очень страшно).

— Вот видишь, я всё-таки была права, — бодро и энергично произнесла Мышь, засовывая записку обратно в стожок, — Мелкое-Вредоносное действительно пишет по ночам!

И прежде чем Птах нашёлся, что ответить, быстро распорядилась:

— А теперь по домам!

Перед художником, задумавшим написать картину «Утро в Нечаянном Лесу», встала бы непростая задача. Утро здесь начиналось не с первым солнечным лучом, а гораздо раньше — с первой птичьей трели, а вернее, с первой птичьей перебранки. При этом самих крылатых спорщиков и спорщиц было не разглядеть за густой листвой, а как отобразить на картине невидимую глазу перепалку, весь тот щебет и свист, который люди несведущие называют птичьими песнями? Как передать в линиях и красках гомон и переполох, царящий в лесу на рассвете? Наверное, поэтому картина «Утро в Нечаянном Лесу» так никогда и не была написана…

На этот раз зачинщицами спора стали Галя и Валя. Неразлучные подружки никак не могли прийти к согласию относительно того, как всё-таки поступить с Печальной Иккой.

Валя была совершенно согласна с неизвестным автором вчерашних листков.

— Гнать, гнать таких в три шеи, — повторяла она, энергично кивая блестящей чёрной головой. — Коровы должны жить в хлеву.

— Но, послушайте, моя дорогая, разве вы сами согласились бы жить в хлеву?! — горячилась Галя.

— Что за глупости вы спрашиваете, милочка, — обиделась Валя. — Я ведь, слава Богу, ещё не корова. С какой стати мне жить в хлеву?..

— А кто сказал, что коровам нравится жить в хлеву? Возможно, будь вы коровой…

— Что значит «будь я коровой»?! — заверещала оскорблённая до глубины души Валя. — Да как вы смеете, моя дорогая… Ну посудите сами, — оглянулась она, ища поддержки у невидимых, но внимательных слушателей, — как я могу оказаться коровой?!

— Попробуйте хотя бы вообразить, — настаивала Галя, — каково это — жить в тёмном грязном хлеву…

— Не желаю я ничего воображать! — захлебнулась от возмущения Валя. — Я не какая-нибудь воображала! Вы, пожалуйста, не путайте нас, цивилизованных птиц, с какими-то там коровами… Им на роду написано жить в хлеву. Это каждый птенец знает! А раз уж им положено жить в хлеву, то, стало быть, им это нравится! А если не нравится, то это неправильные коровы! — торжествующе закончила она. — Их надо гнать и гнать… Для их же собственной пользы!

На соседних деревьях одобрительно загалдели и возмущённо загомонили слушатели.

— Злая вы, — грустно и устало вздохнула Галя, поправляя пёрышки на правом крыле.

— Ну знаете ли… Я?? Злая?? — негодованию Вали не было предела. — А вы, значит, добрая?… От слова удобрение… — фыркнула она, взлетая, и неразлучные подружки расстались ярыми противницами. Такое, впрочем, случалось с ними не в первый раз.

Даже в этой пёстрой и шумной компании появление Вещей Людмилы произвело фурор. Пророчица вылетела из Леса взъерошенная, со сбитым на бок голубым хохолком, крича во весь голос.

— Вор-ры! Обобр-рали! Обокр-рали! Выкосили!

— Что выкосили? Когда?? Кого?? — понеслись со всех сторон нетерпеливые расспросы, но Людмила, словно бы и не слыша их, продолжала причитать:

— Трава моя, тр-равушка… Тр-равушка-мур-равушка… Всю, как есть, извела! Держи вор-ра! Я ей это так не оставлю. Смотрр-рите, птицы добрые! Смотрите! — завопила она наконец что есть мочи и, призывно махнув правым крылом, полетела назад в Лес. Самые любопытные немедленно сорвались следом за ней. Впереди галдящей стаи летели Галя и Валя. Они сосредоточенно работали крыльями, бок о бок, чтобы первыми успеть на место происшествия, но при этом старательно делали вид, что не замечают друг друга.

Десять минут спустя любопытные галки уже рассаживались напротив дома пророчицы, оживлённо вертя головами и щёлкая клювами. Тут было на что посмотреть! Холмик, на котором возвышалось дерево с табличкой «Mr. Smith», был лыс и гол! Вся зелень, до последней травинки, исчезла.

— Вот! Полюбуйтесь! — с горьким удовлетворением развела крыльями Вещая Птица Людмила, — словно кор-рова языком слизала… Корова! — повторила она грозно. — Ей это так не пройдёт.

— Что же вы с нею сделаете, глубокоуважаемая пророчица? — замирая от любопытства, прошептала Валя.

— Я подам на неё в суд.

— Ах… — птицы вздрогнули и зашептались. — Подаст! В суд!

Для Нечаянного Леса это было редким, неслыханным происшествием. Вообще-то, судья в Нечаянном Лесу был — Крот. Его выбрали на эту должность давным-давно, и никто уже не помнил, зачем. Сперва судьёй хотели сделать Бобра, но сороки — они частенько наведывались из Нечаянного Леса в Большой Город и потому считались птицами, повидавшими свет, — дружно запротестовали. По их словам, настоящий судья обязательно должен носить на глазах повязку (как при игре в жмурки), а иначе не считается.

Бобр жить с завязанными глазами отказался наотрез. Поэтому выбрали Крота, тому было всё равно. Выбрали и не прогадали — новый вершитель правосудия все дела норовил уладить миром (его в лесу так и звали — мировой судья[6]). А потом, пойди разыщи Крота под землёй… Иной раз приходилось половину Леса перерыть, прежде чем дело доходило до суда.

Обычно, с недельку поковырявшись в земле бок о бок, противники мирились сами. Последний раз Крота вытаскивали на белый свет года три, а то и четыре назад. А для лесных жителей год — всё равно, что целая вечность. Многие уже и не помнили, каково это — судиться.

Отпричитав своё над исчезнувшей травой, Людмила энергично взялась за дело. Её гонцы разлетелись в разные стороны, и к полудню все обитатели Нечаянного Леса знали, что пророчица будет судиться с Печальной Иккой.

Крота отыскали на земляничном склоне. Он повздыхал, поохал и назначил заседание на вечер.

Уже после обеда к холму Вещей Птицы (именно там, на месте преступления, по её настоянию, должен был проходить суд) потянулись первые любопытные.

А к вечеру в окрестностях Дальней Поляны яблоку негде было упасть. Самые предусмотрительные захватили с собой бутерброды и в ожидании суда устроили что-то вроде весёлого пикника.

Последней около дома пророчицы появилась Икка, послушно волоча за собой увядающий снопик сена — «вещественные доказательства», как назвала его Людмила. Взгляд у коровы был задумчивый и отрешённый, на Вещую Птицу, кружившую над её головой, она не обращала ни малейшего внимания.

Теперь, наконец, все были в сборе. В тот самый миг, когда солнце коснулось вершин деревьев, земля у подножия холма, где полукругом расположились звери и птицы, вздыбилась и пошла трещинами, а затем из неё быстро-быстро, точно гриб после дождя, вырос крошечный холмик из чёрной влажной земли, а из него, в свою очередь, выбрался господин Крот. Он принюхался, прислушался и убедившись, что попал туда, куда нужно, пронзительно пискнул:

— Объявляю заседание открытым! Лечь. Суд идёт.

— Чего это он?! — удивилась Мышь, плюхаясь на землю вместе со всеми остальными (они с Верёвочным Зайцем прибыли к месту судилища одни из первых, благо, идти было недалеко).

— Видишь ли, дорогая, это такой обычай, — ответил длинноухий педант[7], старательно укладываясь на траву и завязывая очередной узелок. — Ложась на землю, мы выражаем своё уважение суду.

— Так вот почему ты сказал, что мне не стоит надевать нарядную шляпу… — запыхтела Мышь, устраиваясь поудобней, а мгновенье спустя поинтересовалась:

— Послушай, а мы не могли бы уважить суд как-нибудь иначе? Например, встав на задние лапы или подпрыгивая, а? Здесь просто ужас как неудобно лежать…

— Видишь ли, дорогая, наш глубокоуважаемый судья… не слишком высокого роста…

Оглядевшись по сторонам, Мышь была вынуждена согласиться с этим осторожным определением. Господин Крот был чуть-чуть крупнее господина Мауза, а меньше господина Мауза среди присутствующих были только она, Птах, да ещё, пожалуй, госпожа Мауз (детишек своих они на этот раз оставили дома).

— Ну и что? — продолжала расспросы неугомонная кроха, — при чём здесь это?

— Стало быть, если мы встанем на задние лапы, и, тем более, подпрыгнем то окажется, что мы смотрим на судью свысока… А это нехорошо.

— Глупости какие, — фыркнула Ночная Мышь. — Ну и долго нам теперь так валяться?

— Не очень, — успокоил её Заяц, — думаю, двух-трёх минут будет достаточно.

Мышь хотела спросить что-то ещё, но мировой судья господин Крот повернулся в их сторону и произнёс неприятным голосом:

— Просьба соблюдать тишину.

Суд начался.

От злости Людмиле изменило её обычное красноречие. Вместо того, чтобы красиво и непонятно вещать, пророчица шипела и фыркала, как закипающий чайник, и говорила, точно плевалась.

— Ограбили! Стыд и ср-рам! Была трава и нет тр-равы. Пропала моя травушка. Прилетаю к этой… (Вещая Птица мотнула головой в сторону Печальной Икки), а у неё стог сена под брюхом. Чья трава? Вестимо, моя… А она жр-рёт… Вор-ровка! Спр-раведливости требую, спр-раведливости! Пр-руд наплакали! Траву извели… Р-разве это жизнь?!

— Да… Сложное дело… — задумчиво произнёс господин Крот.

— Пр-ростое! — немедленно возразила Людмила, но судья, не обращая на неё внимания, продолжил рассуждать вслух.

— Если это преступление, то должен быть пострадавший. Кто пострадавший?

— Я, — с готовностью отозвалась Вещая Птица, вертясь на ветке и нервно теребя хохолок. — Я пострадавшая! Мою траву извели.

— Траву, конечно, жалко… — задумчиво продолжал Крот, — но, с другой стороны, скоро осень… Она бы и так пропала… Новая по весне вырастет… Вы подождите.

— Я-то подожду… А справедливость? — зашлась от негодования Людмила. — Где справедливость?!

— Так вам нужна эта трава? — участливо спросил Крот, — жить без неё не можете? Тогда это, конечно, нехорошо…

— Что значит, нужна или не нужна? — возмутилась Вещая Птица, — это моя трава, вот, видите? — и она в подтверждение своих слов ткнула в табличку, где было написано МОЁ. В любом цивилизованном лесу знают: моё — это моё! не очень-то вы пострадали от её исчезновения. А раз нет пострадавшего, — нет и преступления… Так получается?… Хотя брать чужое всё-таки нехорошо…

— Вот-вот, нехор-рошо… Пр-реступно!

— Но с другой стороны, трава, вероятно, должна принадлежать или тому, кто её посадил, или тому, кто в ней нуждается, а иначе тоже будет не очень-то справедливо… — продолжал рассуждать Крот.

— А что ты обо всём этом думаешь, Икка? — обратился он к романтической корове. Ему пришлось повторить несколько раз, потому что Икка пребывала в глубокой задумчивости и никого не слышала.

— Я думала, она ищет сердечного примирения… — отозвалась наконец корова, — по её щеке уже бежала первая слезинка, предвещавшая скорый водопад.

— Я ещё когда на рассвете проснулась, подумала, вот дивный день для всеобщего примирения! Смотрю — стог, в стоге записка: Икка, я тебя люблю, ешь на здоровье. Конечно же, я сразу узнала эту травку… Такой нежной мятки больше нигде во всём Лесу нет, и земляничный лист… Я думала, она помириться хочет! Я от чистого сердца ела! А она…

— Бр-ред! — немедленно взвилась Людмила, — вр-раки! Мир-риться? С тобой, вр-редительница? Ни за что!

— Очень интересно, — задумчиво сказал судья, — и где же эта записка?

Икка озадаченно ткнулась мордой в стожок.

— Кажется… кажется я её съела. У-у-дивительно… — неуверенно промычала она.

— Вот видите, видите! — злорадно заверещала Людмила.

— Не вижу, — уточнил Крот, — слышу.

— Так вы будете её судить? — напустилась на него Людмила.

— Я здесь, голубушка, не для того, чтобы судить, — с достоинством ответил Крот, — я мировой судья. Помирились бы вы, милые, и дело с концом…

— Ер-рунда! Требую правосудия! — не желала успокаиваться Людмила.

— Ну что ж, — вздохнул Крот, — если требуете, тогда пожалуйста… — Ваши доказательства?

— Какие ещё доказательства?! — взвилась Птица.

— Какие у вас доказательства, что это именно ваша трава?

— Но ведь корова сама призналась, что это моя трава… — удивилась пророчица.

— Мало ли что сказала Икка, она могла и ошибиться.

— Я могла ошибиться?.. — возмутилась теперь уже корова, — да я каждую травинку в Лесу…

— Помолчи, Икка, — перебил её Крот и повернулся к Людмиле, — Икка могла ошибиться, — с нажимом повторил он. — К тому же Икка призналась только в том, что нашла эту траву. Вы сами видели, как она её рвала?..

— Н-нет… — была вынуждена признать Людмила.

— Вы можете доказать, что это именно ваша трава? Какие-нибудь особые приметы?

— Ну какие у травы могут быть приметы… — окончательно растерялась пророчица, — мокрая, зелёная…

— Доказательств нет, — подытожил Крот, — сомнения толкуются в пользу обвиняемого, — уточнил он. — Икка невиновна!

Романтическая корова раскланялась.

— Вы очень-очень добры, — пробормотала она сквозь слёзы и разрыдалась.

— Погодите, погодите, — старалась перекричать шум и гам Вещая Птица Людмила, — а что с прудом? Ведь это она его наплакала! Это все видели.

— Ну что вы, право… — окончательно погрустнел Крот, — а если бы вас дождиком чуток подтопило, вы бы тоже стали судиться?

— Дождь — явление природы! — запальчиво возразила пророчица.

— Икка тоже явление природы… — задумчиво ответил Крот и нырнул под землю. — Заседание окончено.

— Ура! — закричала Мышь и бросилась обнимать Икку. Она смогла дотянуться только до копыта романтической коровы, но всё равно это выглядело очень трогательно. За свой порыв кроха была вознаграждена тёплым солёным душем — от счастья Икка лила слёзы еще обильней, чем с горя.

— Ура! — пискнул Птах и взлетел над головой Печальной Икки.

— Конечно, и разумеется — ура! — подтвердил Верёвочный Заяц, теребя бечёвку с завязанными на ней узелками.

— Ура! — закричали, наконец, из дальних рядов, до них всеобщее веселье докатилось с некоторым опозданием.

— Ура!

— Ура!

— Бабах!

Хлопок прозвучал так неожиданно, что никто даже не успел испугаться.

— Вот это я понимаю, взрыв восторга, — пискнула Ночная Мышь, которую упругой воздушной волной забросило в кусты. На зубах у неё скрипел песок, а мордашка была перемазана в пыли. — Вот это я понимаю… — шепнула она, выглядывая из зарослей. — Ой! Ничегошеньки не понимаю…

На месте, где несколько мгновений назад плескалась скромная лужица слёз Печальной Икки, теперь бурлило, набирая силу, целое море… На другом его берегу мелькнул в зарослях маленький синий хвост, но мало кто в тот миг глазел по сторонам.

Звери с криком и писком лезли на деревья и холмы, спасаясь от подступающей воды. Птицы кружили в воздухе и гомонили на разные лады. Неразбериха была полная. Мышь едва-едва смогла докричаться до Зайца, беспомощно озиравшегося по сторонам в поисках верёвочки с узелками, которую буквально вырвало у него из лап. Вдвоём они взобрались на ближайший холм и, прижавшись друг к другу, смотрели на то, что творилось внизу на поляне. Заяц дрожал, а Мышь тихонько стучала зубами от холода и страха.

Совершеннейший хаос и неразбериха длились недолго, не больше нескольких минут, но всем собравшимся на слушанье дела Печальной Икки, они, минуты, показались целыми столетиями…

Неожиданно шум, гам и тарарам смолкли, точно по мановению волшебной палочки, и над поляной пронёсся всеобщий вздох:

— Ах!..

Волнение вод прекратилось, перед изумлёнными обитателями Нечаянного Леса простиралась блестящая, словно серебряный поднос, водная гладь, и не было ей ни конца ни края. Печальная Икка, словно одинокий утёс стояла там, где застал её оправдательный приговор, вода доходила ей как раз до кончика хвоста.

— Какое оно… — благоговейно прошептала Мышь, заворожённо глядя в серебристую переменчивую даль. Ей было уже совершенно всё равно, что майка у неё вся в грязи, а нос исцарапан.

Первым пришёл в себя Бобр. Как-никак, он привык иметь дело с водой. Бобр осторожно спустился с холма, принюхался и лизнул набежавшую волну.

— Солёная! — гордо оповестил он всех и задумчиво прибавил, — вот ты какое… море… Эй, Верёвочный, это уже по твоей части!

Зайца не надо было звать дважды. Задыхаясь от счастья, он сбежал с холма. В глазах у него стояли слёзы.

— Море… Маленькое… Настоящее море… — только и мог выговорить он, макая свои тонкие белые лапы в тёплую солёную воду. — Наше море…

Тут, наконец, пришла в себя и пророчица Людмила. Так уж получилось, что холм, где росло дерево с табличкой «Mr. Smith», со всех сторон окружала вода, подступая к самому дереву. Но удивительное дело — золотозубая Птица и не думала возмущаться. Напротив.

— Мор-ре! Это пр-ррекрасно! — пылко воскликнула она, вертясь на своей любимой ветке, распростёртой прямо над водой. — Мы создадим кур-рорт! Р-разбогатеем! Озолотимся!

На берегу заволновались. Мало кто знал, что такое «кур-рорт», но азарт Людмилы захватывал.

— Солёные купанья… бодрящий воздух, — продолжала заливаться пророчица.

— Не выйдет, — перебил её Бобр, и снова попробовал воду на вкус. — Я так думаю, это всё Иккина заслуга. Солёных ручьёв у нас отродясь не было, только пресные. Это всё Икка наплакала, оттого и солоно пока. А перестанет она плакать и за пару-тройку деньков всё ваше море опреснеет и останется большая лужа… А где лужа, там комары, лягушки, камыш… Никакой здесь будет не «кур-рорт», а самое настоящее болото.

— Но я не хочу, чтобы под моим домом было болото! — переполошилась Людмила. — Я хочу кур-рорт! Дорогая Икка, — обратилась она к романтической корове новым медоточивым голосом, — вас ведь не затруднит поплакать ещё немного… Для общего блага, так сказать… Для всеобщего благоденствия… Давайте забудем обиды. Пр-ризнаю — я была не пр-ррава. Жр-рите… Э… Ешьте на здоровье вашу траву и мою траву… Только плачьте, плачьте, пожалуйста…

— Я… — медленно подбирая слова, начала было отвечать корова, но договорить ей не дали.

Бабах! — грохнуло на соседнем холме, и на солнце блеснула маленькая пушечка.

Фьють! — просвистело прямо над ухом романтической коровы ядро, и она от неожиданности присела в воду, и на всякий случай закрыла глаза.

Крак! — ветка, на которой восседала Людмила, переломилась, и она, не успев сообразить, что к чему, полетела вместе с ней в воду.

— Мелкое-Вредоносное! — пронёсся по поляне громкий негодующий крик.

Кое-кто из самых скорых на расправу уже бежал к холму, на ходу грозясь поймать и проучить, наконец этого маленького стервеца. Но куда там, его уж и след простыл. Только мелькнул в траве длинный нос и взъерошенный синий загривок, и нет его. Ищи-свищи.

Что с пророчицей? Десятки испуганных глаз уставились на то место, где Вещая Птица скрылась под водой. Прошло мгновенье, другое… Бобр уже приготовился нырять на помощь незадачливой предсказательнице, но тут над водной поверхностью взметнулся фонтан брызг.

— Жива… — облегчённо выдохнули лесные жители.

В первое мгновенье ничего нельзя было разглядеть за бешеным шлёпаньем крыльев по воде, но было ясно, что утонуть пророчице не грозит, она уверенно плыла к дереву. К своему дереву. Минуту спустя она уже карабкалась по выступающему из воды корневищу, помогая себе мокрыми и оттого совершенно бесполезными крыльями.

И тут все в очередной раз ахнули. Удивительный хохолок болтался на воде, словно огромный голубой одуванчик, пышная окраска слиняла и потекла. Перед потрясёнными жителями леса сидела самая обыкновенная мокрая ворона и ругалась на чём свет стоит:

— Кошмар-р, безобр-разие… мр-рак…

— Ха-ха-ха, — оглушительно захохотал Бобр, — вот вам и неведомая миру птица… Вот вам и чудо в перьях… Да у нас таких чудес в каждом перелеске по десятку.

— Попр-рошу-попр-рошу… — тут же вступилась за честь вороньего племени серая Карла, — мы птицы порядочные, нам чужого не надо. Не то, что эта… Вор-рона в павлиньих перьях… Позор-рище!

— Ха-ха-ха, — смеялись звери и птицы. И даже те, в ком ещё оставалась толика почтения к самозваной пророчице, не могли сдержать улыбок, уж больно несуразно выглядела полинявшая Людмила. И даже золотой зуб, который по-прежнему болтался у неё на груди, положения не спасал.

Расходились зрители уже в сумерках, весело переговариваясь и перешучиваясь. Да чего уж там, суд удался на славу. Правда, многим, в том числе Верёвочному Зайцу, Икке и чете Маузов пришлось идти в обход нежданно-негаданно обретённого моря, но никто не жаловался. Ночная Мышь бежала вприпрыжку рядом с Иккой, о том, чтобы не видеться «никогда» было забыто, но кроха никак не могла решиться — сказать или не сказать о том, что случилось ночью? Она уж совсем было собралась, но тут Икка заговорила сама.

— Я всё думаю и думаю о записке…

— Да?.. — на всякий случай переспросила Мышь.

— Кажется, я знаю, кто её написал… Ну, конечно…

— Неужели ты сама догадалась? — разочарованно выдохнула кроха, но Икка её не услышала.

— Это мог быть только он…

— Да кто же, кто? — Мышь уже почти приплясывала от нетерпения. Ей страх как хотелось, чтобы Икка ошиблась, а она могла торжествующе крикнуть: ничего подобного! И выложить всё, что ей удалось проведать.

— Ну конечно же, это был Берёзовый Слон, — мечтательно выдохнула Икка. — Кто же ещё?..

Она была совершенно счастлива.

Слова разоблачения колом встали в горле её спутницы. От неожиданности Ночная Мышь громко икнула, закашлялась, потом замедлила шаг, глубоко-глубоко вдохнула и смирилась с неизбежным.

— Конечно, это был он, — сказала Мышь. — Кто же ещё…

Тёплым августовским вечером на исходе лета Мышь бродила по Дальней Поляне и собирала букет из последних летних цветов. Есть какая-то печальная красота в слове «исход». Лето уходило из Нечаянного Леса пышно и торопливо, словно дорогой гость, который, раздав последние подарки, неловко топчется в прихожей — хорошо тут у вас и рад бы задержаться, да дела, дела… Лето торопилось уйти, осень спешила вступить в права. Самой грустной приметой наступающего сентября стала для рукокрылой крохи новость о скором отлёте Птаха и его семьи в тёплые края. Сегодня птенец прилетел попрощаться.

— Я вот улетаю… — пискнул он виновато, переступая с ноги на ногу.

— А я вот — остаюсь… — грустно ответила ему Мышь, — и тут уж ничего не поделаешь, как ни старайся…

— Но следующей весной я обязательно вернусь.

— Конечно вернёшься, — согласилась с ним подружка, — только это будешь уже не ты… И я буду не я…

— Ну почему же? — удивился и огорчился Птах. — Разумеется, это буду я.

— Ну что ты… — качнулась жёлтая шляпа, — знаешь, сколько всего произойдёт с нами за эти полгода… Конечно, мы встретимся снова, только это будут уже совсем другие мы… Но, может быть, — голос у Крохи немного повеселел, — они будут даже лучше, чем мы нынешние и прежние…

— Ну, конечно! — горячо согласился с ней птенец, — я, например, просто чувствую, что с каждым днём становлюсь всё лучше и лучше. Даже страшно бывает… Иногда.

— А я чувствую, что осень… — медленно проговорила Мышь.

— В будущем году мы обязательно вместе полетим за земляникой!

— Возможно… — не стала спорить с ним подружка. — Только я всё думаю и думаю… Наверное, это не главное… ну, там, махать крыльями… поджимать лапы… Когда я смотрю, как плывут по небу облака… Как кружится в воздухе лист… Я думаю… мне кажется, что настоящий полёт начинается с чего-то совсем другого… Вот мой Заяц, например, — он летает, хотя и сам не догадывается. А Людмила — нет. Она машет крыльями, она ползает по воздуху… Но это не полёт. Это не тот полёт… — у маленькой мыслительницы было сегодня чрезвычайно задумчивое настроение. А разок задумавшись, она уже не могла и не хотела остановиться. — А ещё иногда мне кажется, что меня уже ничто не может ни обрадовать, ни удивить, — неожиданно добавила она и вздохнула, — наверное, я взрослею…

— Это… замечательно… гх… — как-то неловко кашлянул Птах. — Потому что я хотел… В общем… Э… Даже не знаю, как и начать… Те листки… Их расклеивал… я. Ну вот… сказал.

— Что-о-о??! — с Ночной Мыши словно ветром сдуло её хвалёную невозмутимость. — Ты?? Почему?!

— Ну… так уж получилось… — окончательно сникнув, пробормотал Птах.

— Тоже мне, ответ! — грозно насупилась Мышь. — А ну, выкладывай всё, а то как вздую… (Кстати, птенец был уже ненамного меньше своей подруги, и к тому же в любую минуту мог улететь, но угроза всё равно прозвучала убедительно).

— Понимаешь, Людмила меня совсем заморочила, — смущённо зашептал Птах, торопясь оправдаться. — Супер-птенец, необыкновенный талант… Мол, вырастешь, станешь ого-го…

— Про ого-го и я тебе могла бы сказать, — перебила его кроха.

— Но ведь не говорила же… А она говорила… И про то, что мы птицы — высшие существа, а все прочие не в счёт, особенно коровы… А потом сказала, что надо пройти испытание… Облететь ночью весь Лес и расклеить бумажки… Это и было испытание. Я ведь их толком даже и не читал. Не до того было… Страшно было. Но я всё-таки полетел. Гордился потом собой…

— Гордился? — ядовито переспросила Мышь.

— Недолго. Про тебя вспомнил и подумал, неужели Мышь тоже не в счёт?? А Икка… Она была такая несчастная… Ну дурак я, дурак! — повинился Птах. — Но ты не думай, я понял… Я всё правильно понял… И больше к ней ни ногой! К пророчице, то есть. Она звала, но я не полетел! Вот…

— Ну что же теперь… — после секундной заминки отозвалась Мышь, — в конце концов, каждый может оказаться в дураках… — И я тоже могу, — великодушно добавила она. — Я на тебя не сержусь. Икка уже всё позабыла… — Тут любопытство пересилило желание наставлять, и она выпалила, — и всё-таки, хоть убей, не пойму, зачем ты развешивал эти мерзкие бумажонки на болоте? Там-то кому читать?!

— Я их где попало вешал, — потупившись, объяснил Птах, — в темноте же не видно…

— Понятно… Но запомни, пожалуйста, на будущее, — строго, словно учительница, продолжила Мышь. — Если тебя кто-то долго и упорно хвалит, будь осторожен! Запомни, Птах, жизнь слишком непростая штука, чтобы кто-то стал говорить тебе много хороших слов задарма… Кроме меня, разумеется, — подумав, уточнила маленькая мыслительница.

— Запомню! Обязательно запомню, — пообещал птенец и присвистнул, глянув на темнеющее небо, — Ой! Вот теперь мне, и правда, пора. До свиданья, Мышь! — крикнул он, поднимаясь в воздух.

— До свиданья! — ответила она с земли и, вспомнив любимое напутствие моряков из книжек Верёвочного Зайца, сорвала с головы свою прекрасную жёлтую шляпу и закричала, что есть мочи, — попутного ветра! Попутного ветра!

Так она стояла и махала, махала шляпой ему вслед, пока он не скрылся за вершинами деревьев, в груди у неё теснились тысячи добрых слов, которые она хотела, но не успела сказать своему пернатому другу. Впервые Мышь задумалась о том, что лето слишком коротко для того, чтобы успеть одарить хорошими словами всех, кого любишь. Задыхаясь от нового знания, такого же пронзительного и прекрасного, как августовский закат, она побежала к домику с круглыми окнами и с порога выпалила в открытую дверь:

— Заяц, ты — самый лучший!

Удивлённый таким приветствием, он поднялся ей навстречу из кресла. Мышь взмахнула букетом и осыпала опешившего Верёвочного мечтателя цветами с головы до пят.

Утро первого сентябрьского дня было таким же благостным и золотистым, как любое летнее утро. Только мерный стук падающих желудей и осторожные шепотки облетающих листьев напоминали о том, что наступает осень.

Икка, окончательно уверившаяся в том, что траву для неё собирал сам Берёзовый Слон, днями напролёт лила слёзы на берегу Маленького Моря, занявшего (а вернее, залившего) большую часть Дальней Поляны. Море синело и солонело на радость всем обитателям Нечаянного Леса, хотя их радость составляла только ничтожную долю от счастья, переполнявшего Верёвочного Зайца.

Когда-то давным-давно он так и не дошёл до моря, и вот теперь, в зрелые годы, море само пришло к нему. Маленькие ласковые волны шуршали и пенились в каких-то семнадцати шагах от порога домика с круглыми окнами. За время, прошедшее после суда, закончившегося потопом, Заяц смастерил маленькую лодочку и каждое утро выгребал на ней в Маленькое Море. Он отплывал подальше от берега и, блаженно щурясь под мягкими утренними лучами, принимался мечтать о том, что когда-нибудь — совсем скоро он выйдет в море на большом корабле. У Зайца всё было рассчитано! Бобр обещал помочь с деревом, а госпожа Мауз бралась сшить паруса, так что уже в конце грядущей весны можно будет отправляться в первое плаванье, подняв на мачте стяг — серебряный след заячьей лапки на ярко-голубом полотне.

Заяц радовался жизни. А Ночная Мышь радовалась за Зайца. На радостях она собралась наконец почистить Ночной Горшок, чего уже давненько не делала. Она выкатила его из дому и сосредоточенно принялась за дело. Час спустя горшок сиял и блестел, точно новенькая монета, и солнечные лучи так и отскакивали от его пузатых боков.

Сама кроха при этом оказалась с ног до головы перемазана песком и золой, но это её ничуть не смущало. Она привычно умостилась на краешке горшка, поджав лапы, и думала свои нехитрые думы.

«Наверное, надо просто делать то, что ты должен делать, а что получится — то получится. Вот Заяц всю жизнь стремился к морю… И ведь он попал туда в конце-то концов… Я буду жить, махать крыльями, падать, набивать синяки и шишки, и когда-нибудь это случится.

Мне кажется, я наконец-то поняла, в чём тут секрет… Полёт нельзя заслужить, нельзя вымучить из себя, полёт нельзя купить или украсть, но и заработать тоже нельзя… Как бы ты ни старался, всего будет недостаточно. Но если изо дня в день делать всё, что только возможно, то когда-нибудь это произойдёт… Ты не можешь заслужить полёт, но полёт может с тобою случиться, надо только перестать ждать, — подытожила Мышь и сама удивилась, как легко улеглись в её маленькую голову такие сложные мысли. — Кажется, я всё-таки очень умна, — решила Мышь, — жаль только, что никто об этом до сих пор не догадался. Подсказать им, что ли…»

За спиной у неё что-то громыхнуло, она почувствовала толчок и, чтобы удержать равновесие на краю горшка, вцепилась в него и изо всех сил замахала крыльями.

— Ну и кто это здесь толкается? — недовольно буркнула она, поворачивая голову к неведомому обидчику, и сердце у неё в груди оборвалось. Земля стремительно удалялась от сверкающего горшка всё дальше и дальше. Мелькнула в рыжей листве пушечка Мелкого-Вредоносного — из её дула поднимался сизый дымок, блеснул на солнце колокольчик Печальной Икки и крылечко домика с круглыми окнами…

Она летела! От неожиданности лапы у крохи разжались и горшок камнем рухнул вниз. А она летела! Ночной горшок гулко стукнулся о землю и покатился вниз с холма, подскакивая и звеня. Но Мышь не обратила на это никакого внимания. Распахнув глаза и крылья навстречу выходящему из-за деревьев солнцу она летела!

С перепачканной физиономией и вдохновенной улыбкой, трепыхаясь и трепеща, она влетела в первый осенний день.

Моцион (от лат. motio — движение) — ходьба, прогулка для укрепления здоровья или для отдыха.

Казённый дом — тюрьма, место заключения.

Джентльмен — воспитанный, благородный человек.

Алиби — доказательство непричастности кого-то к какому-то действию или событию.

Оппонент — тот, кто возражает кому-либо, оспаривает чьи-то мнения.

Мировой судья мог единолично рассматривать дела о мелких правонарушениях.

Педант — тот, кто излишне строг в выполнении всех формальных требований.