Стоит лишь пролететь первым пулям, и только вопрос времени, когда солдат поддастся страху.

Вот ты где, стальная смерть, свистящая в воздухе!

Снаряды в отдалении ухают низко и беспорядочно, издавая глухой звук, который скорее чувствуешь, а не слышишь. Снаряды, взрывающиеся поближе, ревут высоко и чисто. Воют так, что шатаются зубы, и ты понимаешь: именно эти направляются к тебе. Они врезаются глубоко в землю, подбрасывая пылевую вуаль и ожидая следующего снаряда, чтобы вгрызться ещё глубже.

Тысячи снарядов, оставляющие огненный след в воздухе — кусочки металла размером не больше твоего пальца, но достаточно лишь одного, чтобы убить тебя. Достаточно лишь одного, чтобы превратить твоего сослуживца в дымящийся кусок мяса.

Смерть наступает быстро, за один удар сердца, и она не привередничает в своём выборе.

Солдаты, которых она забирает прежде, чем они успеют понять, что же ударило по ним — счастливчики. Большинство умирает в агонии; их кости крошатся, их органы превращаются в фарш, а кровь рекой вытекает на землю. В одиночестве и грязи они ожидают Смерти, что подкрадывается сзади и вытягивает своими ледяными руками последние капли их жизни.

Если рай существует, то это холодное место. Тёмное место. Одинокое место.

Я ошарашен.

Мои окоченелые пальцы сжимали спусковой крючок; руки мои тряслись, поскольку я отправлял во врага дождь горящей стали. Винтовка подпрыгивала, когда я стрелял из неё.

Вунк. Вунк. Вунк. Выстрелы шли ровнее ударов моего сердца.

Дух солдата не в его теле. Он в его оружии. Ствол греется, испуская свет, жар превращает страх в гнев.

Нахуй руководство и его ебучее подобие поддержки с воздуха!

Нахуй их костюмы и все планы, от которых толку ноль, как только дела начинают идти через жопу!

Нахуй артиллерию, которая чешет яйца на левом фланге!

Нахуй этого говнюка, который только что дал себя замочить!

И прежде всего, нахуй всё и всех, кто целится в меня! Воспользуйся своим гневом, словно стальным кулаком, и размозжи им морды.

Если что-то двигается, ёбни это!

Я должен убить их всех. Должен их всех обездвижить.

Крик прорвался сквозь мои стиснутые зубы.

Моя винтовка стреляет по 450 пуль калибра 20 мм в минуту, так что весь магазин может быстро прогореть. Но нет смысла сдерживаться. Не имеет значения, сколько патронов у тебя осталось, когда ты мёртв. Время для нового магазина.

— Перезаряжайся!

Солдат, которому я кричал, уже был мёртв. Мой приказ умер в воздухе, бессмысленный сигнал, ставший статической помехой. Я снова зажал свой спусковой крючок.

Мой приятель Йонабару схлопотал один из первых снарядов, что они выстрелили — одно из тех копий. Попало прямо в него, прорвалось прямо сквозь его Жилет. Верхушка вышла по ту сторону, покрытая кровью, маслом и какими-то неидентифицируемыми жидкостями. Его Жилет пустился в Пляску смерти где-то на десять секунд, после чего наконец прекратил двигаться.

Было бесполезно звать медика. У него была дыра в груди почти два сантиметра, и рана точно проходила сквозь него. Трение опалило рану с краёв, пуская безрадостные оранжевые огни, пляшущие вокруг отверстия. Всё это случилось в первую минуту после приказа атаковать.

Он относился к тем, кто любил злоупотреблять своим званием или раскрывать злодея, когда ты только прочёл первую главу. Но он не заслуживал смерти.

Мой взвод — 146 человек из 17-ой роты, 3-го Батальона, 12-го Полка, 301-ой Бронепехотной дивизии — был отправлен в виде подкрепления в северную часть острова Котоиуси. Они подняли нас на вертушке, чтобы мы устроили внезапную атаку по левому вражескому флангу сзади. Наша работа заключалась в истреблении всех бежавших, когда лобовой штурм непременно оттеснил бы их назад.

Непременно, как же.

Йонабару умер ещё до того, как началось сражение.

Мне было интересно, сильно ли он мучился.

К тому времени, как я разобрался в происходящем, мой взвод уже угодил прямо в центр битвы. Мы принимали выстрелы как от врагов, так и от собственных отрядов. Всё, что я слышал, было криками, плачем и «Блять!». Блять! Блять! Блять! Брань летела также плотно, как и пули. Наш командир отделения был мёртв. Наш сержант был мёртв. Шум пропеллера на вертушке сошёл на нет. Связь была отрезана. Наша рота была разорвана на ошмётки.

Единственная причина, по которой я был ещё жив, заключалась в том, что я прятался в укрытии, когда Йонабару полез на рожон.

Пока другие стояли на ногах и сражались, я прятался в панцире своего Жилета и дрожал, слово осиновый лист. Эти силовые костюмы сделаны из японской композитной брони, которая заставляла завидовать весь мир. Они покрывали тебя, словно влитые. Я понял, что если снаряд пройдёт через первый слой, он никогда не пройдёт через второй. Так что если я достаточно долго буду оставаться вне поля зрения, враг уже уйдёт, когда я выберусь. Правильно?

Я был испуган до усрача.

Как любой рекрут, только что покинувший учебный лагерь, я мог стрелять из винтовки или колобоя, но я всё ещё не знал, как делать это по-нормальному. Любой может зажать спусковой крючок. Бах! Но вот когда именно стрелять и куда стрелять, если ты окружён? Впервые я осознал, что не знаю самих основ военного дела.

Другое копьё промелькнуло рядом с моей головой.

Я почувствовал вкус крови во рту. Вкус железа. Доказательство того, что я всё ещё жив.

Мои ладони покрылись холодным, липким потом под перчатками. Вибрация Жилета сказала мне, что из батареи почти выжаты все соки. Я ощутил запах масла. Фильтр был на последнем издыхании, и смрад поля боя прорывался внутрь моего костюма. Запах вражеских трупов походил на запах опавших листьев.

Некоторое время я ничего не чувствовал ниже пояса. Должно было болеть, где они попали по мне, но боли не было. Я не знал, хорошо ли это или плохо. Боль говорит о том, что ты ещё не умер. По крайней мере мне не нужно беспокоиться о ссанье в моём костюме.

Закончились зажигательные гранаты. Осталось только тридцать шесть 20-миллиметровых снарядов. Магазин будет пуст через пять секунд. Моя ракетница — для которой каждому из нас на всё про всё выдавали по три ракеты — сдохла ещё до того, как я смог сделать хоть один проклятый выстрел. Моя камера, прицепленная на голове, потерялась, броня на моей левой руке была разбита в хлам, и даже на полном ходу мой Жилет выдавал лишь 40 процентов мощности. Удивительно, но колобой на моём левом плече выжил без единой царапины.

Колобой — оружие ближнего боя, в котором используются взрывные заряды для стрельбы победитовыми штырями[1]— годится лишь против недругов в зоне досягаемости руки. Пиропатроны, которыми он стреляет, величиной с человеческий кулак. При ударе под углом девяносто градусов единственное, что может выстоять против такого, это лобовая броня танка. Когда они впервые рассказали мне, что в его магазине имеется лишь двадцать снарядов, я не думал, что кто-то может прожить достаточно долго, чтобы использовать их все. Я ошибался.

В моём осталось всего четыре.

Я выстрелил шестнадцать раз, а промахнулся пятнадцать — может, шестнадцать.

Головной дисплей в моём костюме был покорёжен. Я ни черта не видел с той стороны, где он согнулся. Может, враг стоит прямо передо мной, и я никогда не узнаю об этом.

Говорят, деды, которые привыкли к Жилетам, могут определять ситуацию вокруг без использования камеры. Не полагайся в битве на одни лишь глаза. Ты должен чувствовать сотрясения, проходящие сквозь слои керамики и металла и достигающие твоего тела. Считывай нажатие на спусковой крючок. Чувствуй почву вокруг подошвы башмаков. Просмотри показатели калейдоскопа шкал и мгновенно определи по ним ситуацию на поле. Но я ничего такого не мог. Рекрут в своей первой битве знает одно лишь дерьмо.

Выдохни. Вдохни.

Мой костюм пропитался потом. Ужасный запах. Сопли текли из носа, но я не мог их подтереть.

Я проверил хронометр сбоку дисплея. Прошла шестьдесят одна минута с начала сражения. Что за чертовщина. Такое чувство, что я сражался несколько месяцев.

Я глянул налево, направо. Вверх, вниз. Я сжал кулак внутри одной из перчаток. Нельзя прикладывать слишком много сил, должен был я напоминать себе. Перестараешься, и прицел сместится ниже.

Нет времени проверять Доплер. Пора выстрелить и забыться.

Так так так так так!

Поднялось облако пыли.

Вражеские снаряды, похоже, с ветерком пронеслись над моей головой, но мои будто отклонились от курса после вылета из ствола, как если бы враг велел им это сделать. Наш сержант-инструктор по строевой подготовке сказал, что пушки иногда могут так угорать. Если спросите меня, то было вполне честно, что враг тоже услышит визг снарядов, несущихся на него. У каждого из нас должен быть свой черёд, когда мы ощутим дыхание Смерти позади себя, будь то друг или враг.

Но какой будет звук приближающейся Смерти для нечеловеческого врага? Они вообще чувствуют страх?

Наши враги — враги Объединённых Сил Обороны — монстры. Мимики — так мы их зовём.

В моём пистолете закончились пули.

Безобразный шарообразный силуэт материализовался в коричневом тумане. Он был короче человека. Наверно, по плечо солдату в Жилете. Если человек был тонким шестом, стоящим на конце, Мимик был толстой бочкой — бочкой с четырьмя конечностями и хвостом, как ни глянь. Что-то типа раздутого трупа утонувшей лягушки, как мы любили говорить. Если спросить лабораторных крыс об этом, они обычно склонялись к морской звезде, но это уже детали.

Они были меньшей целью, чем человек, и само собой, по ним было сложнее попасть. Несмотря на их размер, весили они больше нас. Если возьмёшь здоровенный бочонок, в котором американцы гонят бурбон, и заполнишь его мокрым песком, получишь точное представление об их весе. Не та масса, на какую могут надеяться млекопитающие, на 70 процентов состоящие из воды. Единственный взмах их конечности может разнести человека на тысячи мелких кусков. Их копья, метательные снаряды, выстреливаемые из отверстий на их теле, обладают мощью 40-миллиметровых снарядов.

Чтобы сражаться с ними, мы используем машины, которые делают нас сильнее. Мы забираемся в механизированные бронированные Жилеты — последнее и величайшее слово в науке. Мы соединяем себя со стальной гребенчатой кожей настолько плотно, что даже выстрел из дробовика в упор не оставит на нас и царапины. Вот как мы противостоим Мимикам, но мы всё равно в проигрыше.

Мимики не испытывают инстинктивного страха, какой ты можешь от себя ожидать, столкнувшись с медведем, защищающим своих медвежат, или встретившись взглядом с голодным львом. Мимики не ревут. Они не стараются запугать. Они не расправляют никакие крылья и не поднимаются на задние лапы, чтобы казаться более угрожающими. Они всего лишь охотятся с жёсткостью машины. Я чувствовал себя оленем в свете фар, застывшим на пути приближающегося грузовика. Я не мог понять, как я умудрился оказаться в такой ситуации.

У меня закончились пули.

Так долго, мам.

Я сдохну на ёбаном поле боя. На каком-то богом забытом острове, без друзей, без семьи, без подружки. В боли, в страхе, покрытый собственным дерьмом, что вылезло по причине этого страха. И я даже не могу поднять единственное оставшееся у меня оружие, чтобы дать отпор говнюку, несущемуся на меня. Было такое чувство, что весь мой внутренний огонь покинул меня с последними пущенными боеприпасами.

Мимик идёт за мной.

Я слышу, как Смерть дышит мне в ухо.

Его фигура выросла до громадных размеров на моём головной дисплее.

Теперь я видел его; его тело было заляпано кроваво-красным. Его коса, двухметровый мастодонт, была такой же яркой окраски. На самом деле, это больше походило на боевой топор, а не косу. В мире, где друзья и враги носят камуфляж одного пыльного цвета, этот посылал во всех направлениях латунно-красное свечение.

Смерть неслась вперёд даже быстрее, чем Мимик. Кармазинная нога совершила удар, и я отправился в полёт.

Моя броня сломлена. Я прекратил дышать. Небо обратилось землёй. Мой дисплей залился красными мигающими предупреждениями. Я отхаркивал кровь, что отвлекало от всех предупреждений.

Потом мой колобой начал стрелять. Толчок отбросил меня как минимум на десять метров в воздух. Куски брони на задней части моего Жилета разлетелись по земле. Я приземлился вверх дном.

Смерть взмахнула своим боевым топором.

Металл кричит, поскольку он пробил непробиваемое. Топор заныл, как товарный поезд, у которого врубили тормоза.

Я вижу, как панцирь Мимика несётся по воздуху.

Хватило всего одного удара, чтобы превратить Мимика в неподвижную кучу. Пепельный песок сочился из зияющей раны. Две половины создания дрожали и дёргались, каждая со своим странным ритмом. Существо, которое может быть едва поцарапано величайшими технологическими достижениями человечества, оказалось повержено варварским оружием, которому уже тысяча лет.

Смерть медленно развернулась лицом ко мне.

Посреди толкотни красных предупреждающих огней, наводнивших мой дисплей, мигнул единственный зелёный огонёк. Входящая дружественная передача. «…маленький… порядке?» Голос женщины. Невозможно разобрать его сквозь шум. Я не мог стоять. Жилет был изведён, так же и я. Это потребовало всего, что у меня оставалось, чтобы перевернуться обратно.

Присмотревшись лучше, я понял, что компанию мне составляет отнюдь не Ангел Смерти. Это был лишь ещё один солдат в Жилете. В Жилете не совсем таком, как мой собственный, поскольку он был снабжён массивным боевым топором на том месте, где должен располагаться уставной колобой. На знаке отличия на плече не указывался JP, вместо этого там значилось U.S. Взамен обычного пустынного камуфляжа из смеси песка с кофейным порошком костюм с ног до головы сверкал металлическим кармазином.

Боевая сука[2].

Знавал я истории. Фанатка войны, постоянно стремящаяся что-нибудь учинить, вне зависимости от того, куда это её приведёт. Говаривают, что ей и её отряду Специального назначения армии США приписывают половину всех подтверждённых убийств Мимиков. Может тот, кто видел столько сражений и выжил, чтобы рассказать о них, на самом деле был Ангелом Смерти.

Всё ещё неся боевой топор, пылающе-красный Жилет двинул ко мне. Его рука опустилась и нашарила разъём на моей плечевой пластине. Коммуникационный разъём.

— Есть кое-что, что я хотела знать.

Её кристально чистый голос заполнил мой костюм. Мягкий, лёгкий тон, плохо сочетающийся с двухметровым топором и резнёй, что она здесь учинила с его помощью.

— Это правда, что зелёный чай, который в Японии подают в конце трапезы, идёт бесплатно?

Кондуктивный песок, сыплющийся из павшего Мимика, плясал на ветру. Я слышал отдалённые крики снарядов, пролетающих мимо. Это было поле боя, выжженная пустошь, где погибли Йонабару, капитан Югэ и остальные из моего взвода. Лес стальных снарядов. Место, где твой костюм заполнен твоим же ссаньём и дерьмом. Где продираешься сквозь трясину из крови и грязи.

— Я попала в неприятное положение, веря всему, что читала. И я подумала, что будет безопаснее спросить местного, — продолжила она.

Вот он я, наполовину мёртвый, покрытый говном, а ты хочешь поговорить о чае?

Да кто вообще подходит к кому-то, бросает его на землю, а потом спрашивает про чай? Что творится в её конченых мозгах? Я хотел высказать ей всё, что думаю, но слова не шли. Я придумал слова, что хотел сказать, но мой рот забыл как работать — вместо них полезла литания из ругательств.

— Книги — они такие. Половину времени автор не знает, какого чёрта он вообще пишет — особенно эти военные авторы. А теперь, как насчёт того, чтобы ты убрал палец со спускового крючка и сделал хороший, глубокий вдох.

Хороший совет. Потребовалась минута, но я снова начал смотреть по прямой. Звучание женского голоса всегда успокаивало меня. Боль, с которой я вышел из сражения, направилась в мой живот. Жилет неправильно считывал судороги моих мышц, вызывая у костюма слабые спазмы. Я думал о танце костюма Йонабару, в который тот пустился перед смертью.

— Сильно болит?

— А что думаешь? — Мой ответ был не более чем дрожащим шёпотом.

Красный Жилет опустился передо мной на колени, проверяя разорванную броню над моим желудком. Я отважился на вопрос.

— Как идёт сражение?

— 301-ый уничтожен. Наша основная линия отступила к берегу, чтобы перегруппироваться.

— А что с твоим отрядом?

— Ни к чему волноваться за них.

— Ну… как я выгляжу?

— Пробито спереди, но задняя пластина остановила её. Сильно обуглено.

— Насколько сильно?

— Сильно.

— Ебать мой хуй, — я посмотрел в небо. — Похоже, начинает проясняться.

— Ага. Я люблю местное небо.

— С чего бы?

— Оно ясное. Не могу устоять перед островами с их чистыми небесами.

— Я умру?

— Ага, — сказала мне она.

Я почувствовал, как слёзы наворачиваются на моих глазах. Я был тогда признателен, что шлем скрывал моё лицо. Это оставляло мой позор личным делом.

Красный Жилет передвинулся, чтобы нежно убаюкать мою голову.

— Как тебя зовут? Не звание или личный номер. Твоё имя.

— Кейдзи. Кейдзи Кирия.

— Я — Рита Вратаски. Я останусь с тобой, пока ты не умрёшь.

Она не могла сказать ничего из того, что я бы предпочёл услышать, но я не собирался позволять ей смотреть на это.

— Ты тоже умрёшь, если останешься.

— У меня есть причина. Когда ты умрёшь, Кейдзи, я заберу батарею твоего Жилета.

— Холодно.

— Нет нужды бороться с этим. Расслабься. Отправляйся в путь.

Я услышал электронное хлюпанье — входящий сигнал связи в шлеме Риты. Это был голос мужчины. Связь между нашими Жилетами автоматически передавала голос мне.

— Собака Погибели, это Шеф Скотовод.

— Слушаю вас. — Универсально.

— Альфа-сервер и окрестности под контролем. По расчётам мы можем продержаться максимум тридцать минут. Время забрать ту пиццу.

— Собака Погибели на связи. Далее перемещаюсь бесшумно.

Красный Жилет поднялся, разорвав нашу коммуникационную связь. Сзади неё прогремел взрыв. Спиной я почувствовал, что затряслась земля. Бомбы с лазерным наведением падали с неба. Они врезались глубоко в землю, пробивали породу перед тем, как детонировать. Песчаная белая земля пучилась, словно передержанная лепёшка; её поверхность трескалась и изрыгала в воздух тёмную почву, что по цвету была, как кленовый сироп. Поток грязи захлестнул мою броню. Боевой топор Риты сверкнул на свету.

Дым рассеялся.

Я видел извивающуюся массу в центре громадного кратера, оставленного взрывом: враг. Красные световые точки пробудились на моём экране радара, так много, что каждая точка задевала другую.

Я подумал, что увидел кивок Риты. Она помчалась вперёд, проносясь по полю боя. Её топор поднялся и упал. Каждый раз, когда он сверкал, чешуя Мимика подлетала вверх. Песок, что сыпался из их ран, спиралью тянулся за вихрями, создаваемыми её лезвием. Она резала их с такой же лёгкостью, как лазер режет масло. Она двигалась вокруг, защищая меня. Рита и я прошли через одинаковую тренировку, но она была подобна Джаггернауту, пока я лежал на земле; дурацкая игрушка, израсходовавшая свои батарейки. Никто не заставлял меня находиться здесь. Я притащился на это захолустное поле боя, и я не сделал ни для кого ни черта хорошего. Лучше бы меня подстрелили вместе с Йонабару. По крайней мере, тогда я бы не подверг опасности другого солдата, пытающегося защитить меня.

Я решил не умирать, пока в моём колобое оставалось три заряда.

Я поднял ногу. Положил руку на одно колено.

Я встал.

Я закричал. Я заставлял себя продолжать.

Красный Жилет повернулся ко мне.

Я слышал какой-то шум в наушниках, но я не мог разобрать, что она пыталась сказать.

Один Мимик выделялся из кучи остальных. Он не отличался от них внешне. Просто ещё одна распухшая, раздутая лягушка. Но было что-то такое, что выделяло его. Быть может, близость смерти обострила мои ощущения, но каким-то образом я знал, что именно с этим мне нужно сразиться.

И вот что я сделал. Я прыгнул на Мимика, и он накинулся на меня, размахивая хвостом. Я почувствовал, что моё тело полегчало. Одна из моих рук оказалась отрезана. Правая рука — оставляя колобой на левой в целости. Повезло мне. Я нажал на спусковой крючок.

Заряд выстрелил под идеальным углом в девяносто градусов.

Ещё один выстрел. В панцире существа появилась дыра.

Ещё один выстрел. Я вырубился.

Книжка в мягкой обложке, что я раньше читал, лежала рядом с подушкой.

Это был детективный роман про американского сыщика, который якобы являлся какого-то рода экспертом по вопросам Востока. Я оставил свой палец на сцене, в которой все ключевые игроки встретились на ужине в японском ресторане в Нью-Йорке. Клиент сыщика, итальянец, пытается заказать эспрессо по окончанию их трапезы, но сыщик его останавливает. Он начинает о том, как в японских ресторанах тебе приносят зелёный чай после ужина, так что не нужно ничего заказывать. Затем он совсем отклонился от темы и заговорил о том, насколько хорошо зелёный чай идёт с соевым соусом, и, о боже, почему в Индии приправляют чай молоком? Он наконец собрал всех причастных к этому делу в одном месте, и он высказывает поток слов о чём угодно, но не о решении загадки.

Я протёр глаза.

Проведя рукой по рубашке, я почувствовал сквозь одежду живот. Я смог накачать там кубики, которых там не было ещё полгода назад. Ни следа от раны, ни обожжённой плоти. Моя правая рука там, где должна быть. Одни только хорошие новости. До чего паршивый сон.

Должно быть, я заснул, читая эту книгу. Я должен был догадаться, что что-то пошло не так, когда Буйная Топорита принялась толкать пустые разговоры о детективных романах. Американские войска Специального Назначения, которые пересекли Тихий океан только чтобы ощутить вкус крови, не располагают временем для чтения бестселлеров. Если у них есть лишнее время, они, вероятно, потратят его на подстройку своих Жилетов.

Какое начало дня. Сегодня я должен впервые ощутить реальный вкус битвы. Почему мне не могло присниться, как выношу нескольких плохишей и получаю повышение на одно или два звания?

На койке сверху меня радио с убитыми низкими частотами выкрикивало музыку — какой-то доисторический рок, настолько древний, что мой старик не узнал бы. Я слышал басовую партию, раскачивающую нутро, бессвязный речитатив, идущий со всех направлений, а поверх этого всего перенасыщенный кофеином голос диджея, чирикающий о прогнозе погоды. Я чувствовал, как каждое слово пронзает мой череп. На островах ясно и солнечно, как и вчера, берегитесь УФ-лучей после полудня. Берегитесь солнечных ожогов!

Казармы представляли собой не более чем четыре пластины из огнеупорной древесины, приставленные друг к другу. Постер с бронзовокожей крошкой в бикини свисал с одной из стен. Кто-то заменил её голову на фотку премьер-министра, вырванную из газеты. Голова крошки в бикини вяло ухмылялась из своего нового дома на теле бодибилдера с ещё одного постера неподалёку. Голова бодибилдера пропала без вести.

Я потянулся на своей койке. Сваренный алюминиевый каркас завизжал в протесте.

— Кейдзи, подпиши это, — Йонабару вытянул шею через край верхней койки. Он выглядел отлично для парня, которого я только что видел проткнутым. Говорят, люди, которые умерли во сне, должны жить вечно.

Дзин Йонабару записался за три года до меня. На три года больше утрясал жир, на три года больше упаковывал себя мышцами. Когда он был гражданским, то был тощим, как каланча. Теперь он вытесан из камня. Он солдат, и выглядит соответствующе.

— Что это?

— Признание. О котором я тебе говорил.

— Я подписал это вчера.

— Правда? Странно. — Я слышал, как он надо мной роется в листах. — Нет, тут нет. Ну, подпиши для меня ещё одну, лады?

— Ты пытаешься смошенничать за счёт меня?

— Только если вернёшься в мешке для тел. К тому же умереть ты можешь лишь однажды, так что никакой разницы, сколько копий ты подпишешь?

У солдат ОСО на линии фронта была традиция. За день до операции они проникали в военный магазин и стаскивали немного пойла. Пей и пьяней, завтра мы умрём. Укол, который они делают тебе до начала сражения, расщепляет весь ацетальдегид в крови. Но если тебя поймают, тобой займутся ещё до дисциплинарного комитета — может, отдадут под военный суд, если ты совсем уж обделался — после переучёта имущества по окончанию сражения, когда все возвращаются на базу. Разумеется, довольно сложно предать военному суду труп. Вот почему мы все оставляли записки до начала битвы, в которых объясняли, что кража была нашей идеей. И правда, когда начиналось расследование, оказывалось так сложно повесить обвинение, когда затеявший всё это дал себя убить. Это была отработанная система. Люди, управляющие военным магазином, те ещё хитрецы. Они обязательно оставляли на виду несколько бутылок, которые никак нельзя было пропустить. Можно подумать, что они могли бы просто придти и раздать несколько напитков в ночь перед битвой — с точки зрения морали, если ничего кроме этого — но нет, каждый раз была одна и та же песня с танцами. Хорошие идеи не имеют шансов против хорошей бюрократии.

Я взял листок у Йонабару.

— Забавно. Я думал, буду сильнее нервничать.

— Так скоро? Прибереги на другой день, чувак.

— Что ты имеешь в виду? Мы приоденемся после полудня.

— Ты спятил? Как долго ты планируешь носить эту штуку?

— Если я не буду носить его сегодня, то когда ещё?

— Как насчёт завтра, когда мы выдвигаемся?

Я чуть не упал с кровати. На миг мои глаза задержались на солдате, лежащем на соседней от меня койке. Он листал порно-журнал. Потом я уставился в лицо Йонабару.

— Что ты имеешь в виду под завтра? Они отсрочили атаку?

— Нет, чувак. Всегда было завтра. Но наша секретная миссия добычи бухла начинается сегодня вечером в девятнадцать сто. Мы нажрёмся до чёртиков и проснёмся утром с адским похмельем. План, который даже штаб-квартира не сможет похерить.

Стой. Мы вломились в военный магазин прошлой ночью. Я помню всё до мелочей. Я нервничал, потому что это была моя первая битва, так что я решил свалить немного раньше. Я вернулся к своей койке и начал читать тот детектив. Я даже помнил, как помогал шатающемуся Йонабару забраться на кровать, когда тот пришёл с попойки, вдоволь нарезвившись с дамами.

Если только — если только мне и это не приснилось.

Йонабару ухмыльнулся.

— Не очень хорошо выглядишь, Кейдзи.

Я взял роман с кровати. Я прихватил его с собой, чтобы читать в свободное время, но я был так занят строевой подготовкой, что он продолжал валяться на дне моей сумки. Я помню, как думал о том, насколько это иронично, не найти времени на чтение до того дня, когда я вроде как могу умереть. Я открыл книгу на последней прочитанной странице. Американский сыщик, который якобы являлся экспертом по вопросам Востока, обсуждал тонкости зелёного чая, как я и помнил. Если сегодня был день перед битвой, когда я читал книгу? Тут даже не пахло здравым смыслом.

— Слушай. По завтрашней операции ничего такого.

Я моргнул.

— Ничего такого, да?

— Просто одержи победу, не выстрелив никому в спину, и с тобой всё будет отлично.

Я хрюкнул в ответ.

Йонабару сложил руку в форме пистолета и направил указательный палец себе в голову.

— Я серьёзно. Если переволнуешься, превратишься в тыкву — потеряешь свой разум до того, как им выпадет шанс вынести тебе мозги.

Парень, которого я заменил, немного тронулся, и они убрали его с линии фронта. Говорят, он начал ловить сообщения о том, что человечество обречено. Не то дерьмо, которое хочется слушать пилотам тяжеловооружённых Жилетов ОСО. Может, это и не приносило столько же вреда, сколько приносит сам враг, но в этом всё равно не было ничего хорошего. В битве, помимо того, что ты должен быть здоров душой и телом, ты ещё и должен выполнять свой долг. Я только прибыл на линию фронта, даже не видел никаких боевых действий, и у меня уже начались галлюцинации. Кто знает, что за сигнальная лампочка перегорела в моей голове.

— Спросишь меня, если кто-нибудь пройдёт битву и не будет после этого слегка дурачиться, у этого кого-то шарики за ролики заехали, — ухмыльнулся Йонабару.

— Эй, не пугай свежее мясо, — запротестовал я. Я, в общем-то, не был напуган, но во мне росло замешательство.

— Только посмотри на Феррела! Единственный способ совладать с этим, это отбросить всё, что делает из тебя человека. Такой чувствительный, беспокойный индивидуал, как я, не подходит для сражений, и это истина.

— Я не вижу ничего неправильного в сержанте.

— Это не вопрос о правильном и неправильном. А вопрос о сердце из вольфрама и мышцах, которые настолько велики, что пережимают приток крови к мозгам.

— Я бы не заходил так далеко.

— Затем ты будешь втирать нам, что Буйная Топорита — это ещё один пехотинец, как все мы.

— Ага, ну, что касается неё… — и болтовня так и продолжалась, туда, сюда, обратно, как мы всегда делали. Наше поливание грязью Риты достигло своего пика, когда появился сержант.

Сержант Феррел Бартоломе был шире в поперечнике, чем кто-либо ещё в нашем взводе. Он пережил множество сражений, он был больше, чем солдат, он был клеем, который удерживает нашу роту вместе. Говорили, что если засунуть его в центрифугу, получишь 70 процентов старшего брата, 20 процентов беспощадного инструктора по строевой подготовке и 10 процентов армированного углеволокна. Он сердито зыркнул на меня, потом посмотрел на Йонабару, который собирал в кучу наши признания. Его сердитый взгляд стал ещё более сердитым.

— Ты — солдат, кто вломился в магазин?

— Ага, это я, — мой друг признался без следа сожаления.

Мужчины на окружающих кроватях поныряли под свои покрывала со скоростью тараканов, разбегающихся от света, побросав порно-журналы и игровые карты. Они увидели взгляд на лице сержанта.

Я прочистил своё горло.

— Охрана, эээ… столкнулась с какой-то проблемой?

Лоб Феррела сморщился, как будто он балансировал стопкой бронированных пластин на голове. Я испытал сильное чувство дежа вю. Всё это случилось в моём сне! Что-то пошло не так, что-то несвязанное с нами, в то же время Йонабару и его приятели вломились в военный магазин. Охрана подняла тревогу, и кража проявилась раньше назначенного.

— Где ты это услышал?

— Просто, эээ, удачная догадка.

Йонабару наклонился с края своей койки.

— Что за проблема?

— Кто-то наступил по колено в поросячье говно. Может, в этот раз это не имеет к вам отношения, но как бы там ни было, в ноль-девять-сто вы соберётесь у Тренировочного поля № 1 с обмундированием по типу 4 для занятия физической подготовкой. Передайте остальным тугодумам, которых вы называете взводом.

— Да вы издеваетесь! У нас сражение завтра, а вы отправляете нас на физподготовку?

— Это приказ, капрал.

— Сэр, прибыть на тренировочное поле № 1 к ноль-девять-сто с полным комплектом обмундирования типа 4, сэр! Но, эээ, одна вещь, сержант. Мы годами совершали этот рейдерский налёт за бухлом. Зачем драконить нас сейчас?

— Ты правда хочешь знать? — Феррел закатил глаза. Я тяжело сглотнул.

— Не, я уже знаю ответ, — ухмыльнулся Йонабару. Он будто постоянно ухмылялся. — Это потому что структура командования тут разнесена к ебеням.

— Ты сам это узнаешь.

— Стойте, сержант!

Феррел сделал три уставных шага и остановился.

— Да ладно, даже не подскажешь? — позвал Йонабару, спрятавшись за металлический каркас кровати со стопкой признаний.

— Генерал с его штанами единственный, кто пыхтит над дрянным подобием охраны, что у нас есть на базе, так что не смотри на меня, и не смотри на капитана. И вообще, ты мог просто заткнуться и для разнообразия сделать, что тебе велят.

Я вздохнул.

— Он ведь не корзины нас заставит плести?

Йонабару тряхнул головой.

— Может, мы устроим групповые обнимашки. Ёбаная срака.

Я знал, где это закончится. Мне приснилось и это.

После их поражения полтора года назад в битве на берегу Окинавы, японские войска сделали это вопросом чести — захватить мелкий остров рядом с полуостровом Босо, место под названием Котоиуси. С такого плацдарма Мимикам было рукой подать до Токио. Императорский дворец и центральное правительство отступило и расположилось в Нагано, но было невозможно переместить экономический двигатель, который представлял собой крупнейший город Японии.

Министерство обороны знало, что будущее Японии зависит от исхода этой операции, так что в дополнение к двадцати пяти тысячам Жилетов на эту маленькую базу, что находилась на Цветочном пути, идущем к полуострову Босо, был направлен бесконечный поток нетерпеливых генералов. Они даже позволили американцам, Силам Специального Назначения, вступить в игру, хотя до этого не позвали их на вечеринку в Окинаве.

Вероятно, американцам насрать, превратится ли Токио в дымящуюся пустошь или нет, но отдавать в лапы Мимиков промышленную область, ответственную за производство легчайшей, крепчайшей композитной брони, было неприемлемо. Семьдесят процентов деталей, которые идут на ультрасовременные Жилеты, доставляются из Китая, но костюмы всё ещё не получалось изготавливать без японской технологии. Так что убедить американцев придти было нетрудно.

Подковырка была в том, что с иностранными войсками усилилась охрана. Внезапно стали проверять такие вещи, как пропажа алкоголя, на что охрана раньше закрывала глаза. Когда верхушка обнаружила, что происходит, они там знатно обоссались.

— И кого благодарить? Кто же это так подъебал?

— Это не мы. Я знал, что американцы будут следить за своими бесценными батальонами, словно ястребы. Мы были осторожны, как целки на выпускном балу.

Йонабару издал преувеличенный стон.

— Ай, мой живот… Сержант! Мой живот так сильно заболел! Думаю, это аппендицит. Или, может, у меня опять спазмы из-за этих тренировок. Точно, дело именно в этом!

— Я сомневаюсь, что он пройдёт к ночи, так что пей больше воды. Это не продлится до завтра, понял?

— Ох, чувак. Реально больно.

— Кирия. Проследи, чтоб он выпил воды.

— Сэр.

Игнорируя продолжительное выступление Йонабару, Феррел вышел из бараков. Как только он перестал быть зрителем, Йонабару уселся и показал грубый жест по направлению к двери.

— Настоящая заноза в жопе. Не понимает нормальной шутки, если к ней не прилагается ебучая инструкция. Да ни за что в жизни я не буду таким, когда состарюсь. Я прав?

— Наверно.

— Блять, блять, блять. Сегодняшний день скатился в дерьмо.

Всё это проигрывалось так, как я запомнил.

17-ая Бронепехотная проведёт следующие три часа за физподготовкой. Измотанные, мы будет слушать какого-то уполномоченного офицера с грудью, утыканной медалями, который будет читать нам нравоучения в течение ещё получаса, после чего нас отпустят. Я всё ещё слышал в своей голове, как он угрожает выдрать волосы на наших задницах пальцами, закованными в Жилет.

С каждой минутой мой сон всё меньше и меньше походил на сон.

Есть упражнение под названием изо-отжим. Ты поднимаешь своё тело, как во время обычного отжимания, потом удерживаешь такую позицию.

Это гораздо труднее, чем звучит. Ты чувствуешь, как дрожат руки и абдоминальные мышцы, и в конце концов теряешь чувство времени. После того, как сосчитаешь что-то типа тысячи овец, прыгающих через изгородь, ты будешь вымаливать разрешение заняться обычным отжиманием, чем угодно, но не этим. Твои руки не созданы для того, чтобы быть столпами. Тамошние мышцы и суставы привыкли сгибаться и гнуться. Сгибаться и гнуться. Звучит хорошо, когда думаешь об этом. Но стоит подумать об этом, и почувствуешь себя ещё хуже. Ты — столп, слышишь меня? Столп! Хороший, прочный столп!

Мышцы вовсе не самое важное для пилотирования Жилета. Будь у человека хватка на тридцать или семьдесят кило, как только он надевает Жилет, его ладонь получает силу в 370 кило. Что необходимо пилоту Жилета, так это выносливость и контроль — способность сохранять одну позицию, не дёргая мышцами.

Изо-отжим как раз для этого. Поза, сидя у стены, тоже не так плоха.

Некоторые заявляли, что изо-отжим стал излюбленной формой наказания в старых Силах Самообороны Японии после того, как там запретили телесные наказания. Я с трудом верил, что эта практика просуществовала достаточно долго, чтобы её переняли в Дивизии бронепехоты — ССЯ объединились с ОСО до того, как я родился. Но кто бы не придумал это, я надеюсь, он умер медленной, мучительной смертью.

— Девяносто восемь!

— ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ! — завопили все мы.

— Девяносто девять!

— ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ!

Уставившись в пол, мы отчаянно лаяли в такт сержанту-инструктору, пот тёк в наши глаза.

— Восемьсот!

— ВОСЕМЬСОТ!

Отъебись!

Наши тени под палящим солнцем очерчивались отчётливыми контурами. Флаг ротыторчал на поле и развевался высоко над нами. Ветер, что носился по тренировочному участку, разил солью и оставлял на нашей коже солоноватый налёт.

Там, замерев в центре того колоссального тренировочного поля, 141 человек из 17-ой роты Бронепехотной Дивизии выполняли свой изо-отжим. Три командира взводов стояли так же неподвижно, как и их люди, по одному перед каждым взводом. Наш капитан наблюдал с кислой миной на лице за сценой из тени палатки бараков. Сидящий рядом с ним был бригадным генералом из Общевойскового штаба. Генерала, открывшего рот и начавшего толкать свой фарс, вероятно, оторвали от распития зелёного чая в офисе с кондиционером. Хуесос.

Генерал являлся существом с небес. Существом, восседающим на позолоченной троне, что выше меня, выше Йонабару, выше Феррела, выше лейтенанта, отвечающего за наш взвод, капитана, отвечающего за нашу роту, подполковника, отвечающего за наш батальон; выше полковника, отвечающего за наш полк, даже выше командира базы. Генералы являлись богами Цветочного пути и всех, кто тренировался, спал и срал внутри этих стен. Такие высокие, они казались далёкими и нереальными.

Генералы не воруют бухло. Они рано ложатся, рано встают, всегда чистят зубы после каждой трапезы, никогда не пропускают утреннее бритьё — проклятые мессии. Генералы вступают в битву, встречая смерть с высоко поднятым подбородком, сохраняя безграничное спокойствие. Чёрт, всё, что им для этого нужно, это отсиживаться в Нагано, рисуя свои боевые планы. Один их приказ, и нас, смертных на линии фронта, передвинут, словно пешки на шахматной доске, навстречу нашей скверной судьбе. Я бы хотел увидеть, чтобы хоть один из них вывалялся здесь вместе с нами в грязи. У нас тут свои правила внизу. Видимо, поэтому они держатся стороной. Чёрт, если бы один из них появился тут, я бы проследил, чтобы шальная пуля отправила его в список павших в бою. Это мелкая, проклятая мысль, бегающая у меня в голове, каждой из которых хватило бы, чтобы передать меня расстрельной команде.

Шишка в палатке был не единственным, кто наблюдал за нашей пыткой.

Парни из 4-ой роты реально повеселились. Немногим ранее мы побили их в местном матче по регби более чем на тридцать очков, так что, думаю, для них это своего рода извращённая расплата. Бухло, что мы стащили, предназначалось и для них, так что эта демонстрация единения трогала до слёз. Что за кучка задниц. Если они угодят в неприятности на Котоиуси, чёрта с два я стану их вызволять.

Отряд спецназа США и какой-то журналист, приставленный к ним, собрались вокруг поля, чтобы наблюдать за нами с безопасного расстояния. Может, они не делали изо-отжим там, откуда явились, но какой бы ни была причина, они тыкали в нас своими толстыми пальцами и смеялись. Бриз, идущий со стороны воды, подхватывал их голоса и сваливал их на нас. Даже с такого расстояния комментарии звучали громко и скрипуче. Словно скрипят ногти по классной доске. Ох, чувак. Это камера? Он серьёзно делает фотографии? Ну, ладно, вот что, долбоёб. Ты следующий в моём списке павших в бою.

Боль и усталость мучили моё тело. Кровь текла медленно, словно свинец.

Это уже наскучило. Считая мой сон, это был второй раз, когда я терплю эту особую сессию физподготовки. Не просто физподготовка, изо-отжим. На тренировках нас учили, что даже когда тебе мучительно больно — особенно когда тебе больно — лучшее, что можно сделать, это найти, на что отвлечься, что-то другое, на чём можно сфокусироваться вместо жжения в мышцах и стекающем со лба поту. Стараясь не двигать головой, я осмотрелся вокруг краем одного глаза.

Американский журналист делал фотографии, пропуск посетителя свисал с его шеи. Скажи чиз! Он был мускулистый малый. Можно было поставить его в один ряд с любым из спецназа США и никогда не заметить разницы. На поле боя он выглядел как дома, чего не скажешь обо мне, это уж точно.

Я чувствовал такую же ауру вокруг парней из спецназа, как от сержанта Феррела. Боль и страдание были старыми друзьями для людей типа них. Они шли навстречу опасности, улыбались и спрашивали, почему их так долго сюда доставляли. Они были совершенно на ином уровне, по сравнению с таким рекрутом, как я.

Посреди тестостероновой выставки торчала одинокая женщина, словно болезненная негритянка. Она была мелкой штучкой, стоявшей сама по себе на небольшой дистанции от остального отряда. От вида её, стоявшей в стороне от её перекачанного отряда, во мне будто что-то бацнуло.

Энн из Зелёных Мезонинов идёт на войну[3].

Я прикидываю, что эта книга была бы ответвлением, разворачивающимся где-то в Первую Мировую войну. Монголия захватывает территорию, и там красуется Энн, элегантно подбирающая одной рукой пулемёт. Её волосы цвета проржавевшей стали, с оттенком тускло-красного. Некоторые рыжеволосые вызывают на уме вид крови, огня, доблестных деяний. Не она. Если бы не песочного цвета рубаха, что она носила, она бы смотрелась, как какой-то ребёнок, явившийся на базу для учебной практики и умудрившийся потеряться.

Остальные рассеялись вокруг этой девушки, по росту которая едва была им по грудь, словно запуганные средневековые крестьяне, вылупившиеся на знать.

Внезапно меня поразило. Это Рита!

Должна ей быть. Это единственный способ объяснить, как эта женщина, которая не стала бы меньше походить на пилота Жилета, даже одев вечернее платье, оказалась в компании спецназовцев. Большинство женщин в костюмах выглядели, как некая помесь гориллы и более злобной гориллы. Лишь единицы могли прорваться на линию фронта в составе бронепехоты.

Рита Вратаски являлась самым известным солдатом в мире. Когда я подписывался на вступление в ОСО, невозможно было прожить и дня, чтобы не увидеть в новостях, как её воспевают. Истории носили название «Легендарный коммандос», «Воплощение валькирии», подобные вещи. Я даже слышал, что Голливуд собрался снимать про неё кино, но я уже находился в ОСО к моменту его выхода, так что никогда его не видел.

Где-то половину убийств Мимиков, которые когда-либо совершило человечество, можно приписать к битвам, в которых сражался её отряд. Менее чем за три года они истребили так много Мимиков, сколько ОСО целиком осилили за двадцать лет до этого. Рита была спасителем, спустившимся свыше, чтобы перевернуть эту бесконечную, проигрышную битву с ног на голову.

Это то, что они говорили.

Мы все понимали, что она являлась частью некоего пропагандистского отряда, который они использовали для вторжения на вражескую территорию. Фронт для какого-то секретного оружия или новой стратегии, которые действительно заслуживали доверия. Шестьдесят процентов солдат были мужчинами. Эта цифра подскакивает до 85 процентов, когда начинаешь говорить о пилотах Жилетов, которые выступают на линию фронта. После двадцати лет сражений с врагом, сущность которого мы так и не узнали, теряя день за днём территорию, мы, пехотинцы, не нуждаемся в ещё одном укомплектованном мышцами спасителе, который хрюкает и потеет, и у которого котлета вместо мозгов, как и у нас самих. Ага, если бы это я давал ценные указания из общевойскового штаба, я бы тоже выбрал женщину.

Где бы ни развернулся спецназ США, значительно возрастала мораль. ОСО прижали к стенке, но они наконец начали выбираться из тупиковой ситуации. Закончив войну в Северной Америке, они перенеслись в Европу, а потом в Северную Африку. Теперь они явились в Японию, где враг постучался в дверь на главном острове Хонсю.

Американцы звали Риту Боевой сукой или иногда просто Королевой-сукой. Когда никто не слушал, мы звали её Буйной Топоритой.

Жилет Риты был красный, как восходящее солнце. Она показывала кукиш белым халатам, которые проводили бессонные месяцы, улучшая полимерную краску Жилетов, чтобы поглощать все возможные сигналы радара. Её же костюм был латунно-красным — нет, даже более того, он светился. В темноте она отражала малейший свет, тлея кармазином. Она спятила? Возможно.

Спину своего костюма, говорят, она разукрасила кровью своего отряда. Когда ты так выделяешься на поле боя, ты не просто привлечёшь на себя часть вражеского огня. Другие говорили, что она не остановится ни перед чем, чтобы её отряд эффектно выглядел, и что она однажды даже укрылась за соратником. Если у неё болела голова, она слетала с катушек и убивала без разбора как друзей, так и врагов. И ни один враг вокруг не смог больше, чем едва поцарапать её Жилет. Она могла забежать в любое пекло и вернуться невредимой. У них имелся в запасе миллион историй.

У простого солдата было много свободного времени, он слушал подобные разговоры, передавал другим, приукрашивал их — это просто такие вещи, которые необходимы, чтобы отвлечь мысли от мёртвых товарищей. Рита являлась пилотом Жилета, что ел и спал на той же базе, что и я, но я ещё ни разу не видел её лицо до этого момента. Мы могли бы возмутиться от особого к ней отношения, если бы у нас имелась возможность подумать об этом.

Я не мог отвести взгляд от её коротких волос — как они скакали на ветру. В её чертах виднелся грациозный баланс. Можно было бы даже назвать её красивой. У неё был тонкий нос, острый подбородок. Её шея была длинная и белая, хотя большинство пилотов Жилетов вообще не имели шеи. Её грудь была абсолютно плоской, что не сходилось с изображениями славянок, которые виднелись на плакатах, прилепленных на каждой стене в казармах. Не то чтобы это меня волновало.

Любой, кто посмотрел на неё и подумал об имени Боевая сука, должен проверить свою голову. Она ближе к щенку, чем к суке. Полагаю, что даже в выводке питбуля найдётся место для одной лапочки.

Если у меня во сне этот красный Жилет распахнётся, и она выберется наружу, я насру в койку. Я видел её лицо и Жилет кучу раз в новостной ленте, но они никогда не заботились о том, чтобы ты понял, какой она на самом деле человек. Я всегда представлял Риту Вратаски высокой и безжалостной, со сногсшибательным телом и атмосферой тотальной уверенности в себе.

Потом наши глаза встретились.

Я немедленно посмотрел в сторону, но было уже слишком поздно. Она зашагала ко мне. Она двигалась уверенно, одна нога твёрдо ступала на землю, прежде чем двигалась другая — неумолимая, непреклонная сила. Но её шаги были маленькими, и в конечном счёте это вылилось в беспокойную, тревожную походку. Я не уверен, что видел когда-нибудь, как кто-то идёт похожим образом.

Да ладно, не делай этого со мной. Я даже не могу двигаться. Дай парню передохнуть и исчезни, ну же. Давай. Вали!

Рита остановилась.

Мышцы на моей руке начали дрожать. Затем она целеустремлённо ушла прочь. Каким-то образом она услышала мою мольбу, совершая поворот на девяносто градусов прямо передо мной и направляясь к бригадному генералу, который сидел в палатке. Она небрежно отдала честь. Не настолько неряшливо, чтобы оскорбить, но и не настолько чопорно, чтобы можно было услышать хруст. Подходящее приветствие для Боевой суки.

Бригадный генерал окинул Риту сомневающимся взглядом. Рита была сержант-майором. В военной иерархии разница между бригадным генералом и сержант-майором была где-то такой же, как разница между обедом из четырёх блюд в ресторане для снобов и буфетом самообслуживания. Рекруты типа меня определённо были фастфудом, дополненным здоровенной порцией картошки-фри. Но всё не так-то просто. Никогда не было. Рита относилась к армии США, краеугольному камню предстоящей операции, и к числу наиболее важных солдат на лике планеты. Не принимая во внимание звания, сложно сказать, кто именно из них наделён большей властью.

Рита молчаливо стояла. Бригадный генерал должен заговорить первым.

— Да, сержант?

— Сэр, возможно ли мне присоединиться к физподготовке, сэр.

Тот же высокий голос из моего сна, звучащий, как идеально интонированный Бурст.

— Вас завтра ожидает крупная операция.

— Как и их, сэр. Мой отряд никогда не участвовал в такой форме физподготовки, сэр. Я уверена, что моё участие может быть жизненно необходимым для проверки координации и выполнения завтрашней совместной операции.

Генерал потерял дар речи. Спецназовцы США вокруг поля начали галдеть и подбадривать её.

— Запрашиваю разрешения принять участие в физподготовке, сэр, — сказала она.

— Разрешаю.

— Сэр, спасибо, сэр!

Она выдала молниеносный салют. Сделав поворот кругом, она проскользнула сквозь ряды мужчин, пристально уставившихся в землю.

Она выбрала место рядом со мной и начала свой изо-отжим. Я чувствовал жар, доносившийся от её тела сквозь прохладный воздух между нами.

Я не двигался. Рита не двигалась. Солнце зависло высоко в небе, заливая нас своими лучами и медленно поджаривая нашу кожу. Капля пота образовалась у меня под мышкой, затем медленно проложила себе путь к земле. Пот начал собираться бусинками и на коже Риты. Блять! Я чувствовал себя цыплёнком, которого засунули в ту же духовку, куда и рождественскую индейку.

Губы Риты проделали еле уловимое движение. Тихий голос, какой мог услышать только я.

— У меня что-то на лице?

— Что?

— Ты смотрел на меня довольно долго.

— Я? Нет.

— Я думала, может, у меня лазерный прицел на лбу.

— Прости. Нету — ничего такого.

— Ох. Ладно.

— Тупорылый Кирия! Ты опустился! — загавкал лейтенант. Я быстро распрямил руку обратно в нужную позицию. Рядом со мной Рита Вратаски с равнодушным лицом того, кто никогда в жизни не испытывал необходимости с кем-то контактировать, продолжала свой изо-отжим.

Физподготовка закончилась менее чем через час. Генерал, с привкусом желчи во рту, вернулся к баракам без дальнейших инструкций. После полудня 17-ая рота провела продуктивный предбоевой день.

Всё выходило не совсем так, как я запомнил. В моём сне я никогда не встречался взглядом с Ритой, и она не присоединялась к физподготовке. Может, я преувеличиваю, но я бы сказал, что она сделала это, лишь бы выбесить генерала. В итоге, эта переродившаяся Валькирия с военной точностью вставила клинья в исполнение дисциплинарной тренировки и без проблем ретировалась. И опять же, её антенна могла поймать нечто, пробудившее в ней желание узнать, что это вообще за штука такая, этот изо-отжим. Может, ей просто стало любопытно.

Хотя одно было наверняка. Рита Вратаски не была сукой, какой все её малевали.

— Что было прошлой ночью, да? Пришлось попотеть из-за этого дерьма.

— И не говори.

— С такими рефлексами эта девка, должно быть, прячет в своём маленьком теле рессору. Я прям чувствую это своим прессом.

— Она слышит, что ты тут толкуешь, лучше будь осторожнее.

— Кто не любит комплименты? Я просто грю, что она была хороша, — говоря это, Йонабару вытягивал свои бёдра.

Глядеть, как кто-то двигается, словно находясь в Жилете, весьма забавно. Словно каждодневный жест был наделён достаточной силой, чтобы поднять дом.

Наш взвод располагался на северном окончании острова Котоиуси, ожидая начала внезапной атаки, а Жилеты находились в режиме сна. Экран где-то полметра в высоту торчал перед нами, проецируя изображение местности позади. Это то, что они называют активным камуфляжем. Он должен был делать нас невидимым для врага, смотрящего прямо на нас. Разумеется, мы могли просто обойтись краской. Ландшафт был превращён бомбами в зону забвения, так что в каком бы направлении ты ни смотрел, всё, что ты увидишь, будет одинаковой обуглившейся землёй.

Большую часть времени Мимики рыскали в пещерах, которые искривлялись глубоко под морским дном. Перед наземным штурмом мы стреляли противобункерными авиабомбами, которые пробивают землю, прежде чем взорваться. На, выжрите. Каждая из этих малышек стоит больше, чем я заработаю за всю жизнь. Но у Мимиков имелась необъяснимая способность уклоняться от бомб. Этого было достаточно, чтобы ты задумался, а не раздобыли ли они заранее копию наших планов. На бумаге у нас могло быть превосходство в воздухе, но в любом случае для нас дело заканчивалось затяжной наземной войной.

Поскольку наш взвод являлся частью войск для внезапной атаки, мы не были укомплектованы крупнокалиберным пушечным оружием, каждое из которых было размером с небольшой автомобиль, будучи полностью собранным. То, что у нас имелось, это 20-миллиметровые винтовки, зажигательные гранаты, колобои и ракетницы, загруженные тремя снарядами. Так как это взвод Феррела, мы все были связаны с ним линией коммуникации. Я глянул на головной дисплей своего Жилета. Было двадцать восемь градусов по Цельсию. Давление 1014 миллибаров. Главная ударная сила сделает свой ход в любую минуту.

Прошлой ночью, после того бесконечного часа физподготовки, я решил пойти на вечеринку. Это не было тем, что я помнил из своего сна, но я не горел особым желанием перечитывать ту книгу. Правда, та часть, когда я помогал приковылявшему в казармы Йонабару залезть на койку, осталась такой же.

Нынешние разговоры во взводе были о том, что подружка Йонабару тоже была пилотом Жилета. За исключением спецназа, мужчины и женщины сражались в раздельных взводах, так что мы в любом случае никак не пересеклись бы с ней на поле боя.

— Если — я грю это просто так — но если кто-нибудь из вас будет убит… — решился я.

— Я буду дерьмово себя чувствовать.

— Но вы всё равно друг с другом видитесь.

— Небеса это не какой-то швейцарский банк. Ты не можешь хомячить деньги на каком-то секретном счёте и потом снять их. Ты должен делать что можешь, пока не отправишься в бой. Это первое правило военной службы.

— Ага, полагаю, так и есть.

— Но я грю тебе, тебе пора бы уже присунуть какой-нибудь киске. Carpe diem[4], брат.

— Carpe что-то там.

— Что насчёт Буйной Топориты? Вы ведь базарили во время физподготовки? Ты должен вдуть ей, я знаю, ты можешь.

— Даже не думай об этом.

— Мелкие девки, как она — сдаётся мне, она росомаха в постели. Чем они меньше, тем лучше ебутся, знаешь ли.

— Прояви немного уважения.

— Секс не имеет никакого отношения к уважению. Начиная низшим батраком и заканчивая Его Величеством генералом, каждый хочет немного подолбиться. Я лишь говорю, что именно так мы эволюционировали…

— Завали уже ебальник, — сказал я.

— Обязательно такое говорить мне перед сержантом? Я уязвлён. У меня очень чувствительная натура. Я просто говорю о всяком трешаке, чтобы отвлечься. Как и любой другой.

— Он прав, — кто-то ещё присоединился к разговору через канал связи.

— Эй, у меня нет права голоса?

Словно это был повод, который ждал весь взвод. Все разом заговорили.

— Я собираюсь отдать свой голос за Йонабару.

— Я это замутил, чтобы фильтровать ваши шутки, так что хватит понапрасну сотрясать воздух.

— Будто бы Кирия собирается поднажать в своих тренировках, раз не хочет, чтобы Йонабару смог так просто над ним угарать.

— Сэр! Я думаю, что мне нужно перезапустить мой Жилет, сэр! Я не хочу, чтобы он сломался во время битвы!

— Ай, чувак. Я готов убить за сигарету. Должно быть, оставил в другом Жилете.

— Я думал, ты бросил курить.

— Эй, кончайте! Я пытаюсь немного поспать!

Вот так оно и шло. Туда, сюда, обратно по каналу связи, словно это был чат в интернете. Всё, что мог сделать Феррел, это вздыхать и мотать своей одетой в Жилет головой.

Когда ты напряжён настолько, что даже ногти не покусать, подумай о чём-то радостном, и это поможет сбросить напряжение. Они учили нас во время тренировок и этому. Само собой, у них тут собрана орава животных, и единственная вещь, о которой они могут думать, это секс. Была только одна девка, о которой я мог думать, моя сладкая, маленькая библиотекарша, лицо которой я уже почти не мог себе представить. Кто знает, что она делает. Прошло уже полгода, как она вышла замуж. Наверно, её уже обрюхатили. Я ушёл в армию сразу же, как закончил старшую школу, и она разбила мне сердце. Не думаю, что эти две вещи связаны. Но кто знает?

Я записался в армию, думая, что смогу привнести какой-то смысл в этой ёбаный мир, если поставлю свою жизнь на кон в битве и посмотрю, какая судьба мне уготована. Мда, какой же я был зелёный. Если я сейчас был зелёным чаем, то в те времена я должен был быть зелёным лаймом. Как выяснилось, моей жизни даже не хватит, чтобы купить одну из тех дорогущих бомб, и такой расклад карт судьбы был без ладу и складу.

— Вот херня. Если мы не будем рыть траншеи, мы можем хотя бы сесть?

— Не сможем спрятаться, если будем копать траншеи.

— Этот активный камуфляж полное дерьмо. Кто вообще ляпнул, что они не зырят лучше, чем мы? Они вообще не должны видеть боевую вертушку, но они сшибают их в небе, словно шарики в парке развлечений. Это обеспечит нам в Окинаве тот ещё адок.

— Если столкнёмся с врагом, я точно проведу им проверку зрения.

— Я всё равно говорю, что траншеи — это величайшее изобретение человека. Я всей горой за траншеи.

— Можешь копать траншеи сколько угодно, как только вернёмся. Вот мои приказы.

— Разве не так они пытают пленников?

— Моя пенсия тому человеку, который придумает способ, как вас… — дерьмо, началось! Смотрите, чтоб вам не оторвало яйца, господа! — закричал Феррел.

Гомон битвы заполнил воздух. Я чувствовал тряску от взрыва далёких снарядов.

Я переключил внимание на Йонабару. После случившегося во время физподготовки, может, мой сон был всего лишь сном, но если бы Йонабару умер рядом со мной в начале битвы, я никогда бы себя не простил. Я проиграл в голове события из сна. Копьё пришло с двух часов. Оно пролетело прямо сквозь камуфляжный экран, превращая его в лохмотья, спустя минуту после начала сражения, плюс-минус.

Я напряг своё тело, ожидая быть сшибленным в любой момент.

Мои руки тряслись. Немного зачесалась спина. Складки моего внутреннего костюма надавили на меня.

Чего они ждут?

Первый снаряд не поразил Йонабару.

Вместо этого выстрел, который должен был убить его, был сделан по мне. У меня не было времени, чтобы сдвинуться хоть на миллиметр. Я никогда не забуду вид вражеского копья, летящего прямо в меня.

Книга в мягком переплёте, которую я читал, лежала рядом с подушкой.

Это был детективный роман про американского сыщика, который якобы являлся какого-то рода экспертом по вопросам Востока. Я остановил указательный палец на сцене, в которой все ключевые персонажи собрались вместе на ужин в японском ресторане в Нью-Йорке.

Не поднимаясь, я осторожно осмотрел казарму. Ничего не изменилось. На теле красотки в купальнике до сих пор красовалась голова премьер-министра. Радио с охрипшими басами выскрипывало музыку с верхней койки; певец с того света предостерегал нас не плакать из-за потерянной любви. Подождав с целью убедиться, что далее девушка-диджей своим подростковым голосом будет сообщать прогноз погоды, я сел.

Я переместил свой вес, сев у края кровати.

Я ущипнул себя за руку изо всех сил. Место, где я ущипнул, сильно покраснело. Оно болело, как последняя сука. Слёзы размыли моё зрение.

— Кейдзи, подпиши это.

Йонабару вытянул шею за край верхней койки.

— …

— Что случилось? Всё ещё спишь?

— Не. Тебе нужна моя подпись? Конечно.

Йонабару исчез из поля зрения.

— Не возражаешь, если я спрошу кое-что немного странное.

— Что? Мне просто нужно, чтобы ты подписал по пунктиру, — его голос донёсся сверху каркаса кровати. — Больше ничего не надо писать. Это вовсе не смешно, рисовать на обратной стороне лейтенанта или кого ещё.

— С чего мне делать это?

— Не знаю. Это то, что я сделал, когда впервые расписывался.

— Только не начинай нас сравнивать — а, забудь. То, что я хотел спросить, это завтрашняя атака, хорошо?

— Конечно. Это не те вещи, какие они будут менять в последний момент.

— Ты никогда не слышал о том, как кто-нибудь проживает какой-нибудь день снова и снова?

Была выдержана пауза, прежде чем он ответил.

— Ты уверен, что проснулся? День после вчера — это сегодня. День после сегодня — это завтра. Если бы всё работало не так, у нас не было бы Рождества и дня Святого Валентина. Нам были бы кранты. Или нет.

— Ага. Точно.

— Слушай. С завтрашней операцией ничего такого.

— …Точно.

— Будешь столько волноваться, превратишься в тыкву — у тебя поедет крыша ещё до того, как им предоставится шанс вынести тебе мозги.

Я безучастно уставился на алюминиевые трубы, составляющие каркас кровати.

Когда я был ребёнком, война с Мимиками уже началась. Вместо игр в ковбоев и индейцев или полицейских и воров мы сражались с пришельцами, используя игрушечные пистолеты, стреляющие пластиковыми пульками. Когда ими попадало по тебе, немного жгло, но не более. Даже с близкого расстояния они едва ли могли причинить урон. Я всегда был героем, принимающим на себя урон ради победы команды. Я отважно бросался на линию огня, поглощая одну пулу за другой. Я совершал небольшой прыжок с каждым удачным попаданием, подкрепляя его импровизированным танцем. В этом я был действительно хорош. Вдохновлённые смертью героя его товарищи начинали массированную контратаку. С его благородной жертвой он обеспечил человечеству спасение. Будет объявлена победа, и дети, которые были плохими парнями, вернутся на сторону людей и вместе с ними отпразднуют победу. Тут таких игр не было.

Изображать героя, которого истребили в битве, это одна вещь. Но смерть героя на реальной войне совсем другое дело. По мере взросления я понял разницу, и я знал, что не хочу умирать. Даже во сне.

От некоторых кошмаров ты не можешь пробудиться, сколько бы раз ты ни пробовал. Вот я был заперт в кошмаре, и не важно, сколько раз просыпался, я всё равно оставался в его ловушке. Худшее, что я понял, я был пойман в некую петлю, из которой не мог вырваться. Я придушил внутри себя панику.

Но в самом ли деле это случалось со мной снова?

Тот же день, который я уже дважды прожил, вновь развернулся передо мной. Или же это всё было простым кошмаром. Разумеется, вещи будут происходить так, как я запомнил их. Это всё было в моей голове, так почему бы и нет?

Это было нелепо. Я шлёпнул матрац.

Я увидел во сне это чёрное остриё, летящее на меня? Было ли копьё, что разнесло мою нагрудную пластину и пронзило мою грудную клетку, лишь в моей голове? Неужели я навоображал кровь и отхаркивающиеся куски лёгких?

Позволь рассказать тебе, что происходит, когда тебе разносят лёгкие. Ты захлёбываешься, не в воде, но в воздухе. Вдыхай так сильно, как хочешь, повреждённые лёгкие не могут передать кислород, необходимый твоему телу, в кровоток. Все вокруг тебя, все твои друзья вдыхают и выдыхают, не задумываясь об этом ни секунды, пока ты один единственный захлёбываешься в море воздуха. Я никогда не знал об этом, пока это не приключилось со мной. Я определённо не выдумал это. Это произошло на самом деле.

Не важно, сказал бы я кому-нибудь об этом, поверил бы кто-нибудь мне. Это всё равно будет правдой. Ощущение, запечатлённое в моём разуме, было достаточным тому доказательством. Боль, что пронзает твоё тело, подобно удару молнии, чертовски тяжёлые ноги, словно их набили мешками с песком, ужас, что настолько велик, что сдавливает сердце — это не могло быть плодом воображения и сном. Я не был уверен как, но я был убит. Дважды. В этом нет сомнений.

Я не против того, чтобы послушать Йонабару, который рассказывал какую-то историю, уже слышанную мной ранее. Чёрт, я делал это десять раз, сотню раз, чем больше, тем лучше. Наша ежедневная рутина была наполнена одним и тем же дерьмом. Но отправляться обратно в битву? Нет, спасибо.

Если бы я остался, я бы умер. Умру ли я до или после Йонабару, это вообще неважно. Мне никак не выжить в перестрелке. Я должен убираться. Я должен быть где угодно, но не здесь.

Даже у святых есть предел терпения, а я не был святым. Я никогда не был тем, кто слепо верит в Бога, Будду или какое-то ещё подобное дерьмо. Но если кто-то там сверху предоставил мне третий шанс, я не собираюсь попусту терять его. Если продолжу сидеть здесь и таращиться на верхнюю койку, единственное будущее, которое меня ожидает, это мешок для тел. Если я не хочу умереть, я должен принять меры. Сперва делай, потом думай. Как раз так они учили нас на тренировках.

Если сегодня было повторением вчера, Феррел появится с минуты на минуту. Когда он появился впервые, я срал, во второй раз я болтал с Йонабару. После этого нас погнали на возмутительную физподготовку, и вернулись мы с неё выдохшиеся. Это заставило меня задуматься. Каждый из 17-ой Бронепехотной должен быть на этой физподготовке. И не только это, все остальные на базе, располагающие свободным временем, тоже соберутся вокруг поля, чтобы посмотреть. Я не мог просить лучшего шанса, чтобы улизнуть с базы. Принимая во внимание, насколько уставшим я был бы после тренировки, это единственный шанс в моём распоряжении.

Если я наврежу себе, вероятно, это сработает. Они не станут отправлять раненого солдата на физподготовку. Мне нужно получить такую рану, какая будет выглядеть достаточно тяжёлой, чтобы быть освобождённым от тренировки, но не настолько тяжёлой, чтобы вывести меня из строя. Человек даже с небольшой раной на скальпе будет фонтаном изливать кровь, словно заколотая свинья. Это было одним из первых вещей, которым нас учили на первой помощи. В то время мне стало интересно, какая годная первая помощь или что ещё может оказаться уместной после того, как копьё Мимика отрежет тебе голову и запустит её в полёт, но полагаю, никогда не узнаешь заранее, когда может пригодиться то или иное знание. Мне надо было быстрее начинать.

Блять! У меня был в повторении целый день, но мне не хватало времени, когда оно нужно. Этот тупоголовый сержант на пути сюда. Двигайся! Двигайся!

— Что это за шум снизу? — мимоходом спросил Йонабару.

— Выйду-ка я на минутку.

— Выйдешь? Слышь! Мне нужна твоя подпись!

Я нырнул в пространство между койками, даже не удосужившись завязать свои ботинки. Ударяя ногами бетон, я повернулся прямо перед тем, как въехать в плакат с девушкой в купальном костюме. Я пронёсся стрелой мимо парня, лежащего на своей койке с порно-журналом.

Я не направлялся куда-то конкретно. Прямо в тот момент моей главной задачей было избежать встречи с Феррелом. Я должен был убраться куда-то подальше от глаз, где смогу нанести себе рану, потом, будучи в крови, объявиться ко времени окончания разговора между Йонабару и Феррелом. Для плана, что я сварганил на лету, это было не так уж плохо.

Дерьмо. Я должен был прихватить с собой боевой нож, что я держал под подушкой. Он бесполезен против Мимиков, но когда речь идёт об открытии консервов или прорубании дерева или ткани, уважающий себя солдат без такого обойтись не мог. Я резал себя этим ножом тысячу раз во время обучения. У меня не будет никаких проблем, если нанесу с его помощью рану головы.

Я вышел из бараков и хотел держать как можно большее расстояние между собой и главным штабом. Я сбавил скорость, огибая угол здания.

Там была женщина. Ужасное стечение обстоятельств.

Она хрипела, толкая телегу, загруженную картошкой. Я знал её: Рэйчел Кисараги, гражданская, назначенная в Столовую № 2. Белоснежная бандана, аккуратно сложенная в треугольник, покрывала её чёрные, вьющиеся волосы. У неё была здоровая, загорелая кожа и грудь большего, чем средний, размера. Её талия была узкой. Из трёх типов женщин, какими славилась человеческая раса — хорошенькие, невзрачные и гориллоподобные, каких лучше сразу отправлять в армию — я бы отнёс её в категорию хорошеньких, и глазом не моргнув.

На войне, что длилась уже двадцать лет, попросту было недостаточно денег, чтобы весь военный вспомогательный персонал являлся правительственными работниками. Даже на базе на линии фронта они выполняли так много небоевых ролей, сколько могли. Палата уже обсуждала возможность передачи военного транспорта в небоевых зонах в частное ведомство. Люди шутили, что такими темпами совсем скоро они переложат военную функцию на гражданских, а военных распустят к чертям.

Я слышал, что Рэйчел была больше диетологом, чем коком. Единственная причина, по которой я узнал её, заключалась в том, что Йонабару гонялся за ней, пока не подцепил свою нынешнюю тёлку. Очевидно, она не любила парней, которые слишком спешат, что сразу отсеивало Йонабару.

Я ухмыльнулся от этой мысли, и гора картошки налетела на меня. Я отчаянно выдвинул в сторону правую ногу, пытаясь сохранить баланс, но поскользнулся на одной картофелине и раскорячился на заднице. Лавина картофана отмутузила моё лицо, одна за другой, словно пылкие удары боксёра-новичка, прокладывающего себе путь на мировой чемпионат в тяжёлом весе. Металлическая тележка совершила завершающий удар, направив его прямо мне в висок.

Я свалился на землю с грохотом, который по громкости мог бы соперничать с зажигательной гранатой. Некоторое время я даже не мог вдохнуть.

— Ты в порядке?

Я простонал. По крайней мере было непохоже, что хоть одна картошка попала по Рэйчел.

— Ду-думаю, да.

— Прости за это. Я толком не вижу, куда иду, когда толкаю эту штуку.

— Да не, это не твоя вина. Я выпрыгнул прямо перед тобой.

— Эй, я тебя не знаю? — Рэйчел окинула зелёными глазами распластавшегося меня.

Застенчивая ухмылка растеклась на моём лице.

— Похоже, мы опять столкнулись друг с другом…

— Я знала! Ты новый рекрут в 17-ой!

— Ага. Прости за все доставленные неприятности, — сказал я. Картофан скатился с моего брюха.

Уставив руки в боки, Рэйчел оценила урон. Её тонкие брови осели.

— Не мог разбросать их ещё дальше?

— Прости.

— Это они виноваты, что они такие круглые, — она слегка выгнула спину дугой, и её грудь стала выпирать вперёд. Это было сложно игнорировать.

— Наверно.

— Ты когда-нибудь видел такую круглую картошку?

Я не видел. В том числе среди клубней, разбросанных по полу.

— Чтобы их собрать, много времени не уйдёт, если поможешь.

— Нет — в смысле, ага.

— Ну, так что?

Часы тикали. Если сейчас я не свалю, завтра буду мёртв. У меня не было времени, чтобы торчать тут и собирать картошку — или заниматься чем-нибудь ещё в таком духе. Но вмешалось кое-что ещё, влечение, что я испытывал к этой девушке с того момента, как я впервые встретил её прямо после моего назначения на базу.

Я уселся на землю, зашатался и стал изображать, словно мне больно.

Я уже собирался дать ей свой ответ, когда услышал звук точно выверенных шагов, приближающихся сзади.

— Что ты делаешь? — раздалось рычание, будто бы принадлежавшее сторожевой собаке у Врат Ада. Феррел.

Он появился из-за угла бараков и сейчас с неодобрением рассматривал картофель, разлетевшийся по бетонной дорожке.

— Я-я толкала свою тележку и…

— Это ты напортачил, Кирия?

— Сэр, да, сэр! — я вскочил на ноги. Меня атаковал приступ головокружения. Он забегал глазами и остановил взгляд на мне.

— С-сэр?

— Ты ранен. Дай взглянуть.

— Ничего. Я в порядке.

Феррел подошёл ближе и прикоснулся к моей голове, прямо по линии волос.

Резкая боль разлетелась по моему скальпу. Его сосископодобные пальцы вскрыли рану. Тёплая кровь забила струёй из моего лба в такт незримой рок-группы. Поток лениво пошёл сбоку от носа, коснулся края рта, потом ненадолго повис на кончике подбородка, после чего начал капать без остановки. Роза из свежей крови расцвела на бетоне. Резкий запах железа заполнил мои ноздри. Рэйчел ахнула.

— Хрмм. Хорошее, чистое входное отверстие раны. Чем ты ударился?

Рэйчел сделала шаг.

— Моя тележка упала. Прошу прощения.

— Так всё было?

— Вообще, это я налетел на неё, но да, как-то так.

— Точно. Что ж, не так плохо, как выглядит. Ты будешь в порядке, — сказал Феррел, весело шлёпнув меня по затылку. Кровь брызнула с моего лба, запачкав мою рубашку. Оставив меня, где я был, он протопал к углу бараков и закричал так громко, что напугал цикад на стенах.

— Йонабару! Тащи свой сральник сюда!

— Где-то понадобились солдаты? Я тут, чтобы… О. Доброе утро, Рэйчел. Сержант, ещё один прекрасный день в войсках, я полагаю? Настолько прекрасный, что на асфальте проросла картошка.

— Заткни свою пасть и тащи сюда кого-нибудь из своих людей, чтобы прибрать тут.

— Кто, я?

— Ну, не он же будет тут прибираться? — Феррел кивнул в мою сторону.

Йонабару изумился с открытым ртом.

— Чувак, тебя чем огрело? Ты выглядишь так, словно тебя заперли в клетке с трёхсотфунтовым ирландцем.

Потом сержанту:

— Стойте, это значит, Кейдзи тот, кто всё это устроил?

Потом опять мне:

— Чертовски хреновый способ начать день, поставить парней на уши таким образом.

— Что такое, ты не хочешь помочь?

— Не говори глупостей! Для тебя я подберу всё что угодно. Картошку, тыкву, мины…

— Довольно. Есть в этом вшивом подобии взвода кто-нибудь, кто не засунул бошку в жопу?

— Обижаете, сержант. Смотрите. Я приведу главных работяг из 17-ой.

— Кирия! Хватит стоять там, как пугало, и тащи свой сральник в лазарет! Ты освобождён от сегодняшней физподготовки!

— Физподготовка? Кто сказал про физподготовку?

— Я сказал. Кто-то наступил по колено в свинячье дерьмо прошлой ночью в гарнизонной магазине. Может, это не имеет к вам никакого отношения, но как бы то ни было, в ноль-девять-сто вы соберётесь на тренировочном поле № 1 в полном снаряжении типа 4 для физической подготовки.

— Да вы издеваетесь! Завтра у нас сражение, а вы шлёте нас на физподготовку?

— Это приказ, капрал.

— Сэр, в ноль-девять-сто мы прибудем на тренировочное поле № 1 в полном снаряжении, сэр! Но одна вещь, сержант. Мы совершали эти рейды за бухлом многие годы. С чего так драконить нас именно сейчас?

— Ты правда хочешь знать? — Феррел забегал глазами.

Оставив разговор, что я уже слышал, я сбежал в лазарет.

Я стоял у ворот, что отделяли базу от внешнего мира. Охранник, проверявший мой ID, с сомнением приподнял брови.

На базе был повышен уровень безопасности, благодаря визиту американской команды. Хотя японские войска отвечали за общую безопасность базы, баланс сил с США не допускал вмешательства во что-либо, находящееся под их юрисдикцией. К счастью, охрана американцев была не особо заинтересована в ком-то, кто не принадлежал им.

Без отпускного билета от командующего офицера Кейдзи Кирия не мог покинуть базу. Но солдаты США могли приходить и уходить, как им угодно, и всё, что им было нужно, это завести ID. Все используют одни ворота, так что если я попаду на американского охранника, он мог выпустить меня, не задавая вопросов. Они заботились лишь о том, как бы не допустить нежелательных личностей к их драгоценному отряду спецназа. Рекрут, пытающийся уйти в самоволку, не должен привлечь их внимание.

Должно быть, охранник мало видел японские идентификационные карты, поскольку он пялился на мою довольно долго. Машина, проверяющая ID, просто отмечает, кто проходит через ворота. Ни к чему паниковать. С чего бы им менять систему за день до атаки? Мышцы на моём животе напряглись. Охранник смотрел то на меня, то на карту, сравнивая размытую фотографию с моим лицом.

Рана на моём виске горела. Хирурги, что занимались мной в лазарете, наложили мне три шва без обезболивающих. Теперь эти швы посылали жгучие разряды по всему моему телу. Кости в моём колене заскрипели.

Я был безоружный. Я оставил свой нож в тепле под подушкой. Если бы он был со мной, я мог бы схватить этого парня в полунельсон и — если подумать, так я ничего не добился бы. Я выпрямил спину. Надо оставаться спокойным. Если он уставится на тебя, уставься на него.

Подавляя зевоту, охранник нажал кнопку, чтобы открыть ворота. Дверь на свободу со скрипом отворилась.

Я медленно развернулся, чтобы посмотреть назад, когда проскальзывал мимо жёлтого шлагбаума. Там, вдалеке, находилось тренировочное поле. Морской бриз, отяжеленный запахом океана, задул по полю по направлению к воротам. По другую сторону ограды солдаты размером с муравьёв выполняли миниатюрные приседания. Они были солдатами, с которыми я ел и тренировался. Они были моими друзьями из 17-ой. Я проглотил чувство ностальгии, что нарастало во мне. Я неспешно зашагал, влажный ветер дул мне в лицо. Продолжай идти, пока не скроешься с глаз охраны. Не беги. Ещё чуть дальше. Сверни за угол. Я пустился в спринт.

Как только побежал, я уже не остановился.

От базы было пятнадцать кликов[5]до Татэямы, местного района развлечений. Даже если я пойду окольным путём, максимум выйдет двадцать кликов. Как только я оказался бы там, я сменил бы одежду и обеспечил бы себя всеми необходимыми припасами. Я не мог рисковать с поездами и магистралями, но как только я доберусь до Тибы, я буду чувствовать себя, как дома. Ни армия, ни полиция не суют нос в эти подземные аллеи, превратившиеся в развалины.

Было где-то восемь часов до сбора отряда в 1830. Вот когда они по идее поймут, что я ушёл в самоволку. Я не знал, вышлют ли они за мной машины или вертушки, но к закату я планировал стать ещё одним лицом в толпе. Я помнил пешую тренировку, которую мы проходили на горе Фудзи. Шестикилометровые марши в полном обмундировании. Пересечь полуостров Босо за полдня не составит проблемы. К началу завтрашней битвы я унесусь прочь от тех дней, что повторяют сами себя, заканчиваясь, в итоге, жестокой смертью.

Солнце висело высоко в небе, окуная меня в слепящий свет. 57-миллиметровые автоматические орудия, укрытые белым брезентом, устанавливались через стометровые интервалы вдоль волнолома. Красно-коричневые жилки ржавчины искажали старинные стальные пластины на их основании. Пушки были установлены по всей линии побережья, когда Мимики достигли главного острова.

Будучи ребёнком, когда я впервые положил глаз на эти стволы, я думал, что это наикрутейшие штуки, какие только видел. Чёрная лакировка их стали придавала необъяснимое чувство уверенности в себе. Теперь, когда я увидел настоящий бой, то знал с холодной уверенностью, что оружие типа этого не сможет отразить атаку Мимиков. Эти пушки двигались, словно динозавры. Можно было даже не надеяться попасть из них по Мимику. Вот такой прикол.

У них до сих пор была сервисная бригада, назначенная сюда, которая являлась и проверяла их раз в неделю. Бюрократия любит растраты.

Может, человечество проиграет.

Нежданно-негаданно меня посетила такая мысль, но я не смог отделаться от неё.

Когда я сказал своим родителям, что меня взяли в армию, они захотели, чтобы я вступил в Береговую охрану. Они сказали, что у меня будет шанс посражаться, не вступая в бой. Что я буду выполнять жизненно важную задачу по охране городов, где жили и работали люди.

Но я не хотел сражаться с Мимиками, чтобы спасти человечество. Я досыта насмотрелся этого в кино. Я мог искать это в своей душе, пока моё тело не рассыплется в прах, но я никогда не отыщу там желание вершить такие великие дела, как спасение человеческой расы. Вместо этого я нашёл проволочную головоломку, которую нельзя решить, сколько раз ни пытайся. Кусок головоломки, который никуда не подходил, и его зарыли в кучу прочих кусков. Это бесило меня.

Я был слаб. Я даже не мог заставить женщину, что любил — библиотекаршу — посмотреть мне в глаза. Я думал, что непреодолимо изменяющаяся военная обстановка изменит меня, выкует из меня что-то, что работает. Я могу дурачить себя верой в то, что на поле боя найду последний кусок головоломки, необходимый, чтобы завершить Кейдзи Кирию. Но я никогда не хотел быть героем, любимым миллионами. Ни на минуту. Если бы я мог убедить нескольких имевшихся у меня друзей в том, что я мог сделать что-то в этом мире, мог оставить свой след, каким бы малым он ни был, этого было бы достаточно.

И поглядите, что из меня вышло.

Что дала мне полугодовалая тренировка? Теперь я обладал горстью навыков, которые ни хрена не стоят в реальном бою, и кубики на прессе. Я всё ещё был слаб, а мир продолжал ебать мозги. Мама, папа, простите. Потребовалось столько времени, чтобы я понял очевидное. Ирония в том, что я должен был сбежать из армии, прежде чем разобраться в этом.

Пляж был запущен. Должно быть, Береговая охрана последние шесть месяцев занималась эвакуацией этого места.

После небольшой пробежки длительностью меньше часа я стал держаться волнолома. Я покрыл где-то восемь километров, проделав примерно полпути до Татэямы. Моя рубаха песочного цвета потемнела от пота. Марля, намотанная на мою голову, вот-вот готовилась слететь. Нежный морской бриз — отдушина после того горячего ветра, гуляющего по базе — ласкал заднюю сторону моей шеи. Если бы это место не предназначалось для пулемётов, реквизитов, спёртых из какого-то давно забытого аниме, вторгающегося в реальный мир, это было бы настоящей картиной тропического курорта.

Пляж был усыпан оболочками сигнальных ракет — их грубая разновидность, которые собираешь вместе и запускаешь из пластиковой трубы. Никто не окажется настолько сумасшедшим, чтобы подходить близко к военной базе и запускать фейерверк. Должно быть, их установили какие-то ублюдки, жаждущие наживы и пытающиеся предупредить Мимиков об атаке на полуостров Босо. Где-то там существовали антивоенные активисты, убеждённые в том, что Мимики являются разумными существами, и они пытались открыть с ними линию связи. Разве демократия — это не здорово?

Благодаря глобальному потеплению, вся эта полоса пляжа уходила под воду, когда близился прилив. К закату эти ёбаные трубки будут смыты в море и преданы забвению. Никто даже не узнает. Я пнул одну из расплавленных трубок изо всех сил.

— Ну, и что это? Сорудат?

Я прокрутился на месте.

Прошло уже какое-то время с тех пор, как я слышал японскую речь, да ещё какой-то местный диалект. Я был настолько потерян в своих мыслях, что не понял, как кто-то подошёл сзади.

Две фигуры, пожилой мужчина и маленькая девочка, стояли на насыпи. Из кожи старика получился бы хороший рассол, если поместить её в банку в такой солнечный день, как сегодня. В левой руке он сжимал трёхзубое металлическое копьё, пришедшее прямо из сказки. Что он делает с трезубцем? Девочка — выглядела она как раз на тот возраст, который соответствовал начальной школе — крепко стискивала его правую руку. Наполовину спрятавшись за ногой мужчины, девочка без стеснения глядела на меня из-под соломенной шляпки. Лицо под шляпкой было слишком белым для той, кто долгое время жарился под солнцем.

— Твой лицо незнаком.

— Я с базы Цветочного пути. — Проклятье! Язык мой — враг мой.

— А.

— Что, эээ, привело вас двоих сюда?

— В море много рыбы, который хотеть быть пойманным. Вся семья ушёл в Токио.

— Что случилось с Береговой охраной?

— Начали кричать, что мы идём в Окинаву. Почему, они все взяли и ушли. Если армия умный, пусть разберётся с теми хрипунами для нас, и мы вздохнём спокойно, эт`точно.

— Ага, — хрипуны, очевидно, было местным сленгом, обозначающим Мимиков. Обычным людям никогда не выпал бы шанс увидеть Мимика своими глазами. В лучшем случае они краем глаза заметят гниющий труп, прибитый к берегу, или попавший в рыболовную сеть и сдохший в ней. Но когда кондукционный песок вымывается океаном, всё, что от них остаётся, это пустая оболочка. Вот почему многие люди думали, что Мимики — это какой-то тип амфибий, которые сбрасывают кожу.

Я понял только 70 процентов из сказанного мужчиной, но я услышал достаточно, чтобы понять, что Береговая охрана свалила из этого места. Наше поражение на Окинаве, должно быть, было более серьёзным, чем я думал. Весьма плохо для них, отозвать наши комбинированные войска со всей линии Утибо. Все были переброшены с упором на большие города и промышленные зоны.

Старик улыбнулся и кивнул. Девочка наблюдала за ним широкими, словно блюдца, глазами, лицезрея довольно редкое явление. Он видел надежду в войсках ОСО, дислоцированных на базе Цветочного пути. Не то чтобы я подписывался защищать его или кого-то ещё. Но всё равно, я почувствовал себя от этого дурно.

— У тебя есть курево, сынок? Как ваеные ушли, не могу найти просто ни одну.

— Простите. Я не курю.

— Тогда ты не волноваться надо, — старик уставился на море.

Не так много солдат в Бронепехоте страдало от никотиновой аддикции. Вероятно, потому, что ты не смог бы прикурить во время битвы, когда это наиболее необходимо.

Я стоял молча. Я не хотел сказать или сделать что-то глупое. Я не мог позволить ему догадаться, что я дезертир. Дезертиров расстреливают. В том, чтобы убежать от Мимиков и быть убитым армией, не было особого смысла.

Девочка дёрнула мужчину за руку.

— Она устаёт реально просто. Хотя хороши глаза. Родись она мальчиком, была бы годным рыбаком.

— Ага.

— Ещё одна вещь, жде я пойду. Не видал ничего такого. Побежал, как мог быстро от дома, нашёл здесь тебя. Как ты это понимаешь? Что-то с хрипунами? — он поднял руку.

Мои глаза проследили за шишковатой веткой, какой был его палец. Вода стала зелёной. Не изумрудно-зелёной, какую видишь на берегу какого-нибудь островка на юге Тихого океана, а пенистой, мутно-зелёной, как если бы супертанкер, заполненный мороженным с зелёным чаем выбросился на мель и слил свой груз в бухту. Дохлая рыба качалась на волнах, вместе с ярким пятном серебра.

Я узнал этот зелёный. Я видел его на мониторах во время обучения. Мимики ели почву, прям как земляные черви. Но в отличие от червей, почва, что они пропускали через себя и затем выделяли, была ядовита для других форм жизни. Место, где кормились Мимики, погибало и превращалось в пустыню. Море становилось молочно-зелёным.

— Совсем похоже не на красный прилив, что глядеть тогда.

Оглушительный крик заполнил воздух. В моей голове заиграл знакомый мотив.

Со всё ещё сросшимися бровями голова старика прочертила в воздухе дугу, устремившись в небо. Разлетевшиеся куски его челюсти и шеи раскрасили соломенную шляпу девочки в яркий красный. Она не поняла, что произошло. Копьё выходит из тела Мимика на скорости двенадцать метров в секунду. Череп старика отправился в полёт ещё до того, как звук копья достиг нас. Она медленно подняла глаза.

Следующий снаряд рассёк воздух. До того, как её большие, тёмные глаза смогли увидеть сражённого дедушку, копьё пронзило девочку, ни из милосердия, ни из злобы.

Её маленькое тело было уничтожено.

Сотрясённое ударом безголовое тело старика качнулось. Половина его тела была выкрашена в насыщенный багряный. Соломенная шляпка завертелась на ветру. Моё тело отпрянуло. Я не мог пошевелиться.

На краю воды стояла разбухшая лягушка.

Это побережье несомненно находилось в пределах охраны ОСО. Я не слышал доклады о том, что какая-нибудь патрульная лодка пущена на дно. База впереди тоже была рабочей. Здесь не могло быть никаких Мимиков. Заявление, которое явно оспорили бы два трупа, лежащие возле меня, если бы они могли. Но они были мертвы, глаза меня не обманывали. И я, их единственная надежда, только что дезертировал из единственного военного подразделения в округе, способного отразить это вторжение.

Я был безоружен. Мой нож, мой пистолет, мой Жилет — всё это осталось на базе. Когда я прошёл через ворота час назад, я оставил позади всякую надежду на защиту. Тридцать метров к ближайшему 57-миллиметровому стволу. В пределах досягаемости на бегу. Я знал, как из него стрелять, но ещё был брезент, с которым тоже нужно было разобраться. У меня не будет времени, чтобы снять его. Вставить мою идентификационную карту в платформу, ввести пропускной код, вставить тридцатикилометровую патронную ленту, освободить блокирующий вращение рычаг (или ствол не будет двигаться, и я не смогу целиться), залезть на сиденье, провернуть проржавевшую ручку — в пизду. Стреляй, падла! Стреляй!

Я знал силу Мимика. Они весили в несколько раз больше полностью снаряжённого пилота Жилета. В структурном плане у них было много схожего с морскими звёздами. Был эндоскелет прямо под кожей, и требовались 50-миллиметровые бронебойные снаряды или что получше, чтобы пробить его. И они не стали бы сдерживаться лишь потому, что человек был без оружия. Они пропахают тебя так, как почвофреза пропахивает сусликовую нору.

— Ёбаный в рот.

Первое копьё пронзило мне бедро.

Второе открыло зияющую рану на моей спине.

Я был слишком занят, пытаясь унять булькающие органы, подступившие к горлу, чтобы заметить третье.

Я вырубился.

Книга в мягком переплёте, что я читал, лежала рядом с моей подушкой. Йонабару пересчитал листы с признаниями на верхней койке.

— Кейдзи, подпиши это.

— Капрал, у тебя же есть личное оружие?

— Ага.

— Я могу его увидеть?

— С каких это пор ты повёрнут на стволах?

— Дело не совсем в этом.

Его рука исчезла на верхней койке. Когда вернулась, то сжимала блестящий кусок чёрного металла.

— Он заряжен, так что смотри, куда тычешь.

— Ага, ладно.

— Если получишь капрала, сможешь тащить в свою кровать личные игрушки, и никто слова не скажет. Хотя игрушечная пушка типа этой всё равно бесполезна против Мимика. Единственными штуками, нужными пилоту Жилета, являются его 20 мм и ракетница, заряжаемая тремя ракетами. Бананы, что он пакует для перекуса, не в счёт. Так ты, наконец, подпишешь?

Я был слишком занят, снимая пистолет с предохранителя, чтобы ответить.

Я обхватил ртом ствол, представил, как 9-миллиметровая пуля медленно двигается в патроннике, готовясь вырваться из холодной, жёсткой стали.

И нажал на спусковой крючок.

Книга в мягком переплёте, что я читал, лежала рядом с подушкой. Я вздохнул.

— Кейдзи, подпиши это, — Йонабару вытянул шею с верхней койки.

— Сэр, есть, сэр.

— Слушай. Ничего такого с завтрашней операцией. Если будешь слишком об этом переживать, превратишься в тыкву — растеряешь рассудок ещё до того, как им предоставится шанс вынести тебе мозги.

— Я ни из-за чего не переживаю.

— Слышь, чувак, тут нечего стыдиться. Каждый нервничает в первый раз. Это как перепих. Пока не сделаешь это дело, не сможешь выкинуть его из головы. Всё, что можешь делать, это гонять лысого.

— Я не согласен.

— Слышь, ты базаришь с челом, который сечёт фишку.

— Что если — чисто гипотетически — ты будешь повторять свой первый раз снова и снова?

— Откуда ты взял это дерьмо?

— Я просто говорю гипотетически. Словно заново расставлять фигуры на шахматной доске. Ты делаешь ход, а потом всё возвращается к началу.

— Зависит от… — Всё ещё свисая с верхней койки, его лицо засветилось. — От того, говоришь ли ты про еблю или про сражение?

— Никакой ебли.

— Ну, если меня попросят вернуться и снова сразиться за Окинаву, я скажу им, пусть засунут это себе в жопу. Они могли бы передать меня расстрельной команде, если бы захотели, но я не вернусь назад.

Что если у тебя не было бы выбора? Что если ты был бы вынужден переживать свою казнь снова и снова?

В конце дня каждый человек должен подтирать свою собственную задницу. Тут нет никого, кто принял бы решение за тебя. И в какой бы ситуации ты ни был, это лишь ещё один фактор, который тебе следует учитывать. Что не говорит о том, что у каждого такой же размах в выборе, как у всех остальных. Если где-то там есть друг, на которого можно положиться в трудную минуту, то обязательно должен быть другой тип, который навалит кучку говна. Иногда ты забегаешь в тупик. Но ты по своей воле проходишь каждый шаг по этой дороге, ведущей тебя туда. Даже когда тебя хотят вздёрнуть на виселице, у тебя есть выбор, встретить свою смерть с достоинством или уйти в загробный мир с криками и пинками.

Но у меня не оказалось такого выбора. Прямо за Татэямой должен быть гигантский водопад, грань всего этого проклятого мира, и я никогда этого не знал. День за днём я слоняюсь туда-сюда между базой и полем боя, на котором меня раздавливают, словно ползущее по земле насекомое. Пока дует ветер, я рождаюсь заново и умираю. Я не могу ничего взять с собой в следующую жизнь. Единственными вверенными мне вещами были моё одиночество, страх, что никто не мог понять, и ощущение пальца на спусковом крючке.

Этот ёбаный мир с ёбаными правилами. Так что ебись оно конём.

Я взял ручку рядом с подушкой и написал число 5 на тыльной стороне левой руки. Моя битва начнётся с этого числа.

Давай посмотрим, сколько я смогу взять с собой. И что если мир сваливает на меня кучу дерьма? Я покопаюсь в нём в поисках зёрнышка. Я увернусь от вражеских пуль, и они пролетят на волосок от меня. Я разнесу Мимиков единственным выстрелом. Если Рита Вратаски была богиней на поле боя, я буду наблюдать и учиться, пока не смогу догнать её по убийствам. В моём распоряжении было всё время мира.

Ничего лучше не оставалось.

Кто знает? Может, что-то изменится. Или может, я найду способ ухватить этот ебучий мир и нассать ему в глаз.

Для меня это будет самое то.

— Если кошка может поймать мышь, — однажды сказал китайский император, — то это хорошая кошка.

Рита Вратаски была очень хорошей кошкой. Она совершила свою часть убийств и была должным образом вознаграждена. Я, с другой стороны, был котом с грязного переулка, равнодушно плутающим по полю боя и ждущим, когда с него сдерут кожу, выпотрошат и сделают из него теннисную ракетку. Руководство позаботилось, чтобы Рита оставалась обстоятельно ухоженной, но им было совершенно поебать на остальных пехотинцев.

Физподготовка длилась три изнурительных часа, и, чёрт побери, можно не сомневаться, что в неё были включены те ебучие изо-отжимы. Я был настолько занят обдумыванием дальнейших действий, что вовсе не уделял внимание тому, что творится здесь и сейчас. Спустя полчаса американские спецназовцы насмотрелись на наши пытки и вернулись в казармы. Я старался не смотреть на Риту, и она ушла с остальными, а это означало, что я здесь всерьёз и надолго. Это словно программа с шаблоном если\когда: Если метка Рита-присоединяется-к-физтренировке=истина, тогда закончить.

Альтернативный шаблон: Ебучий-изо-отжим.

Может, это доказательство того, что я мог изменить случившееся. Если бы я глазел на Риту, она присоединилась бы к ФП, и они бы закончили её через час. Руководство устроило это занятие без достаточных на то оснований; они могли закончить его точно так же.

Если моя догадка верна, мой прецедент не был обязательно безнадёжным. Окно возможности могло проявиться в завтрашней битве. Вероятность этого могла быть 0,1 процента или даже 0,01 процента, но если я мог улучшить свои боевые навыки хоть ненамного — даже если это окно должно было приоткрыться на миллиметр — я должен найти способ широко его распахнуть. Если бы я смог научиться перепрыгивать через любую преграду во время этой короткой гонки со смертью, навязанной мне, может, однажды я проснулся бы в мире, где существует завтра.

В следующий раз я обязательно буду таращиться на Риту во время ФП. Я немного сожалел, что втягиваю в это её, кто по сути являлся случайным свидетелем моего соло-выступления. Но особого выбора не было. У меня нет времени, чтобы тратить его на укрепление мышц, которые не получится прихватить с собой в следующую петлю. Это время лучше потратить на программирование моего мозга на битву.

Когда тренировка, наконец, подошла к концу, люди на поле, коллективно бурчащие жалобы, сбежали в казармы, чтобы спастись от солнечного жара. Я направился к сержанту Феррелу, который присел, чтобы перевязать шнурки. Он был куда длиннее, чем любой из нас, так что я решил, что он лучше всего подходит для начала моего боевого обучения. Он был не только наиболее живучим членом взвода. Мне пришло в голову, что 20 процентов от инструктора строевой подготовки, что в нём имелись, могут оказаться полезными.

Волны жара мерцали над его ёжиком. Даже после трёх часов ФП он выглядел так, как будто мог прямо сейчас участвовать в троеборье и придти к финишу первым, даже не вспотев. У него был необычный шрам у основания толстой шеи — подарок с тех времён, когда они выводили паразитов без Жилетов, и им имплантировали чипы, повышающие скорость реакции. Прошло какое-то время с тех пор, как они должны были прибегать к чему-то настолько грубому. Этот шрам был медалью за отвагу — двадцать лет жёсткой службы и сохранившаяся способность надирать зад.

— Заработал волдыри? — внимание Феррела не переключалось с ботинок. Он говорил на Бурсте с закрученным языком, что характерно для бразильцев.

— Нет.

— Душа в пятки ушла?

— Я бы соврал, если бы сказал, что мне не страшно, но я не планирую убегать, если вы это имели в виду.

— Для новичка, освоившего самый базис, ты неплохо приспособился.

— Вы всё ещё продолжаете тренировку, сержант?

— Пытаюсь.

— Не возражаете, если я потренируюсь с вами?

— Ты пытаешься типа пошутить, рядовой?

— Ничего смешного в желании убивать, сэр.

— Что ж, в твоей башке есть что-то смешное, если ты хочешь запихать себя в этот проклятый Жилет за день до того, как мы отправимся умирать. Хочешь уработаться до пота, иди найди студентку и поупражняйся с её бёдрами, — глаза Феррела оставались на его шнурках. — Свободен.

— Сержант? При всём уважении, я не видел, чтобы вы бегали за дамами.

Феррел наконец поднял глаза. Его глаза казались стволами 20-миллиметровой винтовки, посылающими в меня залп из бункеров, установленных глубоко в его загорелом, кожистом лице. Я пёкся под слепящим солнцем.

— По твоим словам, ты думаешь, что я какой-то гомик, который предпочтёт затянуть себя ремнями в провонявшем потом Жилете, нежели оказаться между женских ног? Это ты пытаешься сказать?

— Э-э-э-это не то, что я имел в виду, сэр!

— Ладно тогда. Присаживайся, — он провёл рукой по своим волосам и хлопнул по земле.

Я сел, и порыв морского ветра задул между нами.

— Я был на Исигаки, знаешь ли, — начал Феррел. — Прошло уже лет десять. Жилеты тогда были адской дешёвкой. Это было место возле развилины — прям где-то здесь — где плиты не сходятся плотно. Они протирали тебе кожу. А места, что покрывались струпьями во время тренировки, снова натирались бы, окажись ты в бою. Болело так сильно, что некоторые парни отказывались ползти по земле. Они вставали и шли прямо в центр перебранки. Ты мог кричать им, что там их убьют, но всё равно было несколько таких, кто поднимался. Ещё они могли расхаживать с нарисованными на груди мишенями, — Феррел засвистел, изображая падающий снаряд. — Шлёп! И пропала целая пачка мужиков.

В Ферреле текла смесь из японской и бразильской крови, но прибыл он из Южной Америки. Половина того континента была разорена Мимиками. Здесь, в Японии, где хай-тек дешевле хорошей еды, наши Жилеты были прецизионной машинерией. Да и было множество стран, в которых только и могли, что отправлять свои войска с противогазами, со старыми, добрыми ракетницами и с молитвой. Забудь про артиллерию и поддержку с воздуха. Любая победа, что они одерживали, длилась недолго. Наноботы, выделяющиеся из трупов Мимиков, пожирали лёгкие любых оставленных там солдат. И понемногу земля, что люди некогда звали домом, покрывалась безжизненной пустыней.

Феррел происходил из фермерской семьи. Когда их посевы стали умирать, они решили бросить свою землю и перебраться на один из островов на юге, безопасный рай, защищённый чудесами технологий. Семьи людей, служащих в ОСО, обладали приоритетом в очереди на иммиграцию. Вот так Феррел и вступил в японские войска.

Эти «солдаты иммиграции», как они были известны, обычное дело в Бронепехоте.

— Ты когда-нибудь слышал выражение кириобоэру?

— Что? — спросил я, вздрогнув от японского.

— Это старое изречение самураев, которое означает «Порази своего врага и учись».

Я тряхнул головой.

— Вроде бы не слышал.

— Цукахара, Бокудэн, Ито, Миямото Мусаси — все известные самураи тех времён. Мы сейчас говорим о времени пятьсот лет назад.

— Думаю, я как-то читал комикс про Мусаси.

— Чёртовы дети. Не отличат Бокудена от Бетмена. — Феррел раздражённо вздохнул. Я чистокровный японец, но он знал о культуре моей страны больше меня. — Самураи были воинами, что посвятили свою жизнь сражениям, прям как ты и я. Как думаешь, скольких людей за всю жизнь убили самураи, каких я только что назвал?

— Не в курсе. Если их имена до сих пор на слуху спустя пятьсот лет, может… десять или двадцать?

— Даже не близко. Записи тех времён похожи на небрежные наброски, но число лежит где-то между тремя и пятью сотнями. У каждого. У них не было пистолетов. У них не было бомб. Каждого человека, что они убили, они рубили в бою лицом, блять, к лицу. Я бы сказал, что этого хватило бы на медаль или две.

— Как они этого добились?

— Отправляй одного человека на тот свет каждую неделю, потом делай это в течение десятков лет, и получишь свои пять сотен. Вот почему они известны, как мастера меча. Они не убивали лишь однажды и довольствовались результатом. Они продолжали. И они становились лучше.

— Звучит, словно видеоигра. Чем больше убьёшь, тем сильнее станешь — так? Дерьмо, мне столько нужно наверстать.

— Учти, что их оппонентами были не тренировочные манекены или маленькие цифровые человечки. Это были живые, дышащие люди, кого они рубили. Как скот. Мужчины с мечами. Мужчины, сражающиеся за свою жизнь с такими же, как они. Если они хотели жить, они должны были поймать врага врасплох, ставить ловушки, а иногда убегать, поджав хвост.

Не то, что первое приходит на ум, когда думаешь о мастерах меча.

— Изучай, что может тебя убить и как можно убить врага; единственный способ научиться этому — это делать это. Какой-нибудь пацан, которого учили махать мечом в додзё, не будет иметь и шанса против человека, который был проверен в бою. Они знали это и продолжали следовать своему пути. Вот как они смогли навалить кучу из пятисот трупов. Один взмах за раз.

— Кири-обоэру.

— Вот именно.

— Тогда почему они парят нас этими тренировками?

— А, прямо к сути. Такие мозги, ты слишком умён, чтобы быть солдатом.

— Да мне всё равно, сержант.

— Если ты в самом деле хочешь сражаться с Мимиками, тебе нужны вертолёты или танки. Но вертолёты стоят денег, и требуются деньги, чтобы обучить пилота. А от танков вовсе не будет проку на этом ландшафте — слишком много гор и рек. Но Япония полна людей. Так что они закутывают их в Жилеты и отправляют на линию фронта. Делают из лимона лимонад.

Полюбуйтесь, что стало с лимоном.

— Всё то дерьмо, что они вколачивают в тебя во время обучения — лишь жалкий минимум. Они набирают кучу рекрутов, которые не могут отличить дырку в жопе от локтя, и учат их не переходить дорогу на красный. Посмотрите налево, посмотрите направо и опустите головы, когда обстановка станет жаркой. Большинство неудачливых говнюков забывает всё это, когда положение становится дерьмовым, и они валятся штабелями. Но если ты везучий, ты сможешь пережить это и, быть может, даже чему-то научишься. Почувствуй первый вкус битвы и вынеси из неё урок, в тебе даже может найтись что-то такое, что ты зовёшь солдатом, — Феррел прервался. — Что смешного?

— Чё? — ухмылка проползла по моему лицу, пока он говорил, и я даже не заметил.

— Когда я вижу, как кто-то ухмыляется подобным образом перед сражением, я начинаю волноваться, всё ли в порядке с его головой.

Я думал о своей первой битве, когда Буйная Топорита пыталась помочь мне, когда мои заляпанные грязью внутренности сгорели дотла, когда отчаяние и страх струились по моему лицу. Кейдзи Кирия был одним из невезучих говнюков. Дважды.

В третий раз, когда я убежал, моя удача была не такой, какую можно назвать хорошей. Но по какой-то причине мир давал мне другой шанс, заставляя прокладывать путь к выживанию. Не за счёт удачи, а своими собственными силами.

Если бы я мог подавить желание сбежать, я бы посвятил весь день перед битвой тренировке. А что могло быть лучше этого? Я учился почти автоматически, один взмах за раз. Это отняло у тех мечников десятки лет, у меня же в распоряжении всего день.

Феррел встал и хлестанул меня по затылку, резко остановив поезд моих мыслей.

— Нет особого смысла беспокоиться об этом теперь. Почему бы тебе не подыскать себе студентку?

— Я в порядке, сержант. Я просто думал… — Феррел посмотрел в сторону. Я продолжил. — Если я переживу завтрашнюю битву, за ней ведь последует другая? И если я переживу её, я направлюсь к следующей. Если в каждой из них я отточу свои навыки, а между битвами буду практиковаться в симуляторах, мои шансы на выживание будут расти и расти. Так?

— Что ж, если хочешь настолько дотошно это проанализировать…

— Ведь привычка тренироваться не повредит?

— Ты не так просто сдаёшься, да?

— Да.

Феррел тряхнул головой.

— Если честно, я представлял тебя кем-то другим. Может, я слишком стар для этого.

— Насколько другим?

— Слушай, есть три типа людей в ОСО: торчки, одуревшие настолько, что вряд ли выживут; люди, вступившие в армию ради талонов на еду; и люди, которые шли себе, где-то оступились и в следующий миг оказались здесь.

— Полагаю, вы запихали меня в третью группу.

— Так и сделал.

— А в какой группе вы, сержант?

Он пожал плечами.

— Одеться в тип 1. Встретимся здесь через пятнадцать минут.

— Сэр… эээ, полное боевое снаряжение?

— Пилоты Жилетов не могут практиковаться без своего оборудования. Не волнуйся, я не буду использовать боевые. А теперь одеться!

— Сэр, есть, сэр!

Я отдал честь, и я добился того, чего хотел.

Человеческое тело — забавная машина. Когда ты хочешь чем-то двинуть — скажем, рукой — мозг фактически посылает два сигнала одновременно: «Больше мощности!» и «Меньше мощности!». Операционная система, что управляет телом, автоматически сдерживает немного мощности, чтобы избежать перенапряжения, и чтобы тело не разорвалось на куски. Не каждая машина обладает такой встроенной способностью обеспечивать безопасность. Ты можешь направить машину в стену, зажать педаль газа до упора, и машина будет вминать себя в стену, пока не сгорит двигатель или не закончится бензин.

Боевые искусства используют каждый грамм силы, что остался у тела в закромах. Во время тренировки в боевых искусствах ты наносишь удар и одновременно кричишь. Твоя команда «Кричи громче!» помогает перекрыть команду «Меньше мощности!». С практикой ты можешь регулировать количество энергии, какую сдерживает твоё тело. По сути, ты учишься направлять энергию тела на уничтожение себя.

Солдат и Жилет работают в такой же манере. Как и человеческое тело обладает механизмом сдерживания силы, Жилет оснащён системой для сохранения баланса использования энергии. С 370 килограммами силы в хватке Жилет мог запросто смять ствол винтовки, не говоря уже о человеческих костях. Чтобы предотвратить подобные несчастные случаи, Жилеты спроектированы так, что могли автоматически регулировать подаваемую мощность и даже активно бороться с инерцией, чтобы поддерживать надлежащий баланс прилагаемой силы. Технари называли эту систему авто-балансёром. Авто-балансёр замедляет действия оператора Жилета на долю секунды. Этот временной интервал настолько мимолётен, что большинство людей даже не замечают этого. Но на поле боя этот интервал мог прочертить границу между жизнью и смертью.

В трёх полномасштабных сражениях по десять тысяч Жилетов в каждом только одному солдату может не повезти столкнуться с проблемой авто-балансёра, и если в авто-балансёре приключится небольшая заминка как раз в тот момент, когда на тебя несётся Мимик, то всё будет кончено. Это мизерный шанс, но никто не хотел оказаться этим невезучим говнюков, который вытянул короткую соломину. Вот почему перед началом каждого сражения ветераны типа Феррела вырубали авто-балансёр. Они никогда не учили нас этому во время тренировок. Я должен был научиться ходить заново, с выключенным авто-балансёром. Феррел сказал, что я должен уметь ходить, не думая.

Потребовалось семь попыток, чтобы пройти по прямой.

Двое караульных стояло на дороге, ведущей к секции базы, что была под юрисдикцией США. Они были здоровенными, каждый мужчина держал мощную винтовку в руках, больших, как мои бёдра.

Телосложение делало их похожими на изображение костюмов на дисплее. Им не нужно было ничего говорить прохожим, чтобы те поняли, кто тут главный. С неба могли посыпаться кассетные бомбы, и эти парни остались бы на своих постах, не моргнув, пока не получили бы прямой приказ действовать иначе.

Если будешь смотреть на них краем глаза и направишься к главным воротам, окажешься на пути, каким я пошёл, когда пытался уйти в самоволку во время третьей петли. Убежать будет просто. С тем, что узнал, я, вероятно, мог бы избежать засады Мимиков и добраться до города Тиба. Но сегодня в моей голове была другая цель.

Было 10:29. я стоял в слепой зоне караульных. С моим восьмидесятисантиметровым шагом охранники располагались как раз в пятнадцати секундах от меня.

Над головой пролетела чайка. Отдалённый крик моря смешался со звуками базы. Моя тень была мелким водоёмом, скопившемся у моих ног. На пути больше никого не оставалось.

Мимо проехала американская автоцистерна. Стража отдала честь.

У меня не было времени, чтобы выверять свои шаги.

Три, два, один.

Грузовик приблизился к развилке на дороге. Пожилая уборщица со шваброй вышла впереди грузовика. Проскрипели тормоза. Двигатель заглох. Караульные повернулись в сторону движухи, их внимание отвлеклось всего на несколько ценных мгновений.

Я прошёл мимо.

Я чувствовал жар, исходивший от их накачанных тел. Я не сомневался, что с такими мышцами они могли поднять меня за задницу и выдрать хребет. На миг я почувствовал иррациональное желание наброситься на них.

Конечно, с виду меня могло хоть ветром сдуть, но нельзя судить о книге по обложке. Хочешь со мной разобраться? Кто хочет кусок маленького азиатского рекрута?

Пригодятся ли навыки, что я приобрёл во время пилотирования Жилета, в бою лицом к лицу против другого человека? Стал ли я сколько-нибудь сильнее, сколько-нибудь лучше? Зачем ждать Мимиков, почему не проверить себя на этих славных образцах?

Стражник справа повернулся.

Оставайся спокойным. Держи темп ровным. Он поворачивается налево. Когда он закончит, ты проскользнёшь в его слепую зону за другим часовым. К тому моменту, как он обернётся в поисках Кейдзи Кирии, я буду частью пейзажа.

— Ты что-нибудь заметил?

— Тихо. Капитан смотрит, и он не выглядит счастливым.

— Пошёл нахуй.

И вот так я проник на территорию США.

Моей целью был изготовленный в Америке Жилет. После нескольких повторений временной петли я пришёл к заключению, что мне необходимо новое оружие — что-то, чего не было у нас в японских войсках. Стандартные 20-миллиметровые винтовки не очень эффективны против Мимиков. Они следовали тонкому компромиссу между числом снарядов, какое может нести солдат, скоростью стрельбы, необходимой для поражения быстро двигающейся цели, и приемлемым уровнем отдачи. Они были более мощные, чем оружие, что им постоянно выдавали. Но если ты действительно хотел пробить тот эндоскелет, 50мм — единственный приемлемый вариант.

Базовая стратегия ОСО заключалась в применении хвалёной бронепехоты, стреляющей 20-миллиметровыми снарядами, чтобы достаточно замедлить врага, с которым потом разберётся артиллерия и танки. На практике поддержка никогда не являлась быстро и не была достаточно эффективной. Задача разбираться с Мимиками валилась на нас.

Оружием на крайний случай для старожил, и которое я использовал сам, был колобой, прицепленный на моё левое плечо. С таким малышом можно проделать в Мимике дыру и перекрутить его внутренности. Ракетница тоже могла оказаться полезной, но довольно сложно произвести точное попадание, а ещё чаще у тебя не оказывалось в запасе ракет, когда они действительно были необходимы. Поскольку я приучался к сражению, то больше полагался на мощь 57-миллиметрового колобоя.

Но у колобоя был один существенный недостаток: его магазин вмещал лишь двадцать зарядов. В отличие от наших винтовок, в нём магазин заменить вообще невозможно. Как только ты истрачивал двадцатый заряд, твоя песенка была спета. В лучшем случае солдат наделывал двадцать дыр в чём-нибудь. Как только заряды колобоя кончались, ты даже не мог использовать его, чтобы забить кол в сердце вампира. Люди, которые проектировали Жилеты, попросту не приняли во внимание вероятность того, что кто-то выживет достаточно долго в бою лицом к лицу с Мимиком, чтобы использовать больше, чем двадцать зарядов.

В пизду.

Я кучу раз умер из-за нехватки зарядов. Ещё один тупик. Единственный способ избежать этого — найти оружие ближнего боя, у которого не кончаются боеприпасы. Я видел одно, однажды, в битве, в которой началась вся эта временная петля.

Боевой топор. Рита Вратаски, Валькирия, одетая в кармазинный Жилет, и её топор. Быть может, его стоило бы называть куском победита в форме топора. У боевого топора никогда не заканчиваются боеприпасы. Можешь продолжать его использовать, даже если он погнётся. Он выдавал весьма неплохой удар. Это было превосходное оружие ближнего боя.

Но как был убеждён мир, Кейдзи Кирия был новобранцем, которому только предстояло увидеть свой первый бой. Если бы я попросил их заменить мой стандартный колобой на иное оружие просто потому, что он мне не нравился, они чёрта с два меня послушали бы. Йонабару посмеётся надо мной, а Феррел врежет по морде. Когда я заговорил прямо с командиром взвода, он полностью меня проигнорировал. Я самостоятельно отправился на добычу оружия, какое мне было необходимо.

Я направился в казармы отдела снабжения, который сопровождал спецназ США. Спустя пять минут после проникновения в американскую часть базы я дошёл до точки, охраняемой всего одним солдатом. Она вертела в руке гаечный ключ.

В воздухе витал резкий запах масла, разбавляющий морской солоноватый привкус. Постоянно присутствующий гудёж людей, суетящихся около базы, пошёл на убыль. В темноте казарм стальное оружие, какое человечество использует для поражения врага, наслаждалось своим непродолжительным привалом.

Женщиной с ключом была Шаста Рейл, гражданский техник. Её жалование находилось как минимум на уровне старшего лейтенанта. Куда больше моего, как ни глянь. Я тайком глянул её бумаги: рост — 152 сантиметра; вес — 37 килограмм; острота зрения — 20/300; любимая еда — торт с маракуйей. В ней текла кровь американских индейцев, и её чёрные волосы были собраны сзади в конский хвост.

Если Рита была рысью на охоте, то Шаста ничего не подозревающим кроликом. Она больше подходила для домашней обстановки, где она бы свернулась калачиком на диванчике, смотрела видюхи и набивала рот леденцами, а не для какой-то военной базы, где она вымазывалась в масле и смазке.

Я сказал настолько мягко, насколько мог.

— Здравствуй.

Шаста подпрыгнула от звука моего голоса. Проклятье. Недостаточно мягко.

Её толстые очки упали на каменный пол. Смотреть за тем, как она ищет очки — словно наблюдать за плещущимся в воде квадриплегиком. Вместо того, чтобы отложить разводной ключ и вести поиск обеими руками, она безрезультатно шарила только одной. Не то, что ожидаешь от топового выпускника МТИ[6], разработавшего один из наиболее продвинутых военных Жилетов на своём высоком посту в оборонном секторе, и как бонус, примкнувшего к ОСО в качестве первоклассного техника. И как ещё один бонус, приписанного к особому латунно-красному Жилету.

Я наклонился и подобрал её очки — в пору назвать их парой увеличительных линз, которые присобачили на сопли друг к другу.

— Ты обронила их, — сказал я, держа их так, что она, как я надеялся, могла их заметить.

— Спасибо, кто бы ты ни был.

— Не стоит благодарностей.

Шаста осмотрела меня. Скляночные линзы превращали её глаза в жареные яйца.

— А ты?..

— Кейдзи Кирия.

— Спасибо, Кейдзи Кирия. Я Шаста Рэйл, — Я умышленно оставил в стороне своё звание и взвод. Голова Шасты опустилась. — Я понимаю, что эти казармы могут выглядеть обычными и заурядными — ну, так и есть, но не в том суть. А суть в том, здесь хранится очень чувствительная военная технология. Только люди с надлежащим разрешением допускаются сюда.

— Знаю. Я туда и не хочу.

— О. Хорошо! Я рада, что мы это прояснили.

— Вообще-то, — сказал я, сделав шаг вперёд. — Я пришёл увидеть тебя.

— Меня? Я-я польщена, но боюсь, что не могу — в смысле, ты на вид очень милый и всё такое, просто я не думаю, что это к месту, и ещё нужно сделать приготовления для завтра, и…

— Ещё даже не полдень.

— На это потребуется весь остаток дня!

— Если хотя бы выслушаешь…

— Знаю, это выглядит так, словно я вытаскиваю и обратно вставляю эту единственную деталь — ну, да, так и делаю, но я действительно занята. Действительно! — её конский хвост подскакивал, когда она сама себе кивала, подчёркивая свою искренность.

Она накрутила себе чего-то лишнего. Надо направить дело в нужное русло…

— Значит, внешний блок памяти на этом костюме повреждён?

— Так и есть, но — как ты узнал об этом?

— Эй, мы оба знаем, что внешний блок памяти по сути бесполезен в битве. Но поскольку эти заказные чипы содержат чувствительную военную технологию, ты должна заполнять гору бумажек, чтобы запросить одну такую хреновину, я прав? Тот лысый сучара в арсенале клеится к тебе, и сколько бы раз ты ни говорила, что тебе не интересно, ситуация не становится сколь-нибудь светлее. Уже почти дошло до того, что ты готова стырить один такой модуль из Жилетов японской армии.

— Красть один из… Я никогда о таком не помышляла!

— Нет?

— Конечно, нет! Ну, такая мысль могла у меня промелькнуть один или два раза, но я никогда не делала этого! Я что ли выгляжу, как та, кто… — её глаза расширились, когда она увидела содержимое запечатанного пластикового пакета, что я достал из кармана.

Хитрая ухмылка расползлась на моём лице.

— Что если кто-то другой украл его для тебя?

— Можно его взять? Пожалуйста!

— Как быстро мы сменили песню!

Я поднял пакет с чипом высоко над головой. Шаста качнулась, пытаясь схватить его, но ей с её 158 сантиметрами не очень повезло. От масла, забрызгавшего её одежду, мои ноздри запылали.

— Хватит дразнить меня и отдай уже его мне.

Прыг, прыг.

— Ты не знаешь, через что я должен был пройти, чтобы раздобыть его.

— Я прошу тебя. Пожалуйста.

Прыг.

— Я отдам его тебе, но мне нужно кое-что взамен.

— Кое-что… взамен?

Глоть.

Она прижала разводной ключ к груди, расправляя выпуклости на груди, которые были скрыты под одеждой. Она точно привыкла играть роль жертвы после нескольких лет, проведённых среди животных из спецназа. Если её так легко спровоцировать, то я даже не стал бы их винить.

Я помахал пластиковым пакетом в сторону гигантского боевого топора, свисающего с клетки в задней части казарм, и указал туда пальцем. Похоже, Шаста не поняла, на что я смотрю. Её глаза настороженно метались по комнате.

— Я пришёл, чтобы одолжить это, — я ткнул пальцем прямо в топор.

— Если только моё зрение не стало ещё хуже, чем я думала, это боевой топор Риты.

— Бинго.

— Так… ты тоже в Бронепехоте?

— Японская армия.

— Такое мне непросто сказать — не хочу быть грубой — но попытка подражать Рите только сделает тебе хуже.

— Это значит, ты не дашь мне его погонять?

— Если ты в самом деле думаешь, что он тебе нужен, я дам. Это просто кусок металла — у нас куча запасных деталей. Когда Рита впервые спросила меня о таком, я вырезала их из крыльев списанной бомбы.

— Тогда с чего так ломаешься?

— Ну, если говорить откровенно, потому что ты будешь убит.

— С ним или без него я однажды умру.

— Я не смогу тебя переубедить?

— Вряд ли.

Шаста замолчала. Ключ свисал из её руки, словно старые лохмотья, а её глаза потеряли фокусировку. Пучок неопрятных волос, запачканных потом и смазкой, прилип к её лбу.

— До этого меня направили в Северную Африку, — сказала она. — Лучший солдат из лучшего взвода спросил меня о той же вещи, что и ты. Я пыталась предупредить его, но там, где замешаны политики, вещи всегда очень сложные, так что я дала ему то, что он просил.

— И он умер?

— Нет, он выжил. Кое-как. Но его боевые дни закончились. Если бы я только смогла остановить его…

— Ты не должна себя винить. Не ты в ответе за атаку Мимиков.

— Дело вон в чём, он получил ранение не во время сражения с Мимиками. Ты знаешь, что такое инерция?

— Я получил аттестат о школьном образовании.

— Каждый из этих боевых топоров весит 200 килограмм. 370-килограммовая хватка Жилета, конечно, может держать его, но даже с повышенной силой это ужасающий уровень инерции. Он сломал спину, махая топором. Если ты взмахнёшь 200-ми килограммами с усиленной мощью Жилета, ты буквально разорвёшь себя на куски.

Я точно знал, что она имела в виду — инерция, о которой она говорила, была именно тем, что я искал. Требуется нечто массивное, чтобы раскрошить эндоскелет Мимика одним ударом. А разговор о том, что в процессе мог помереть я сам, был излишним.

— Ну, я уверена, ты думаешь, что ты хорош, но Рита не обычный солдат, — Шаста сделала последнюю попытку отговорить меня.

— Знаю.

— Она экстраординарная, правда. Она никогда не использует свой авто-балансёр. И я не про то, что отключает его перед битвой. Её Жилет им даже не оснащён. Она единственный член нашего отряда без него. В элитном отряде она больше, чем элита.

— Я прекратил использовать авто-балансёр давным давно. Я никогда не думал о том, чтобы полностью его удалить. Я должен сделать это. Меньше веса.

— О, так ты следующая Рита, я полагаю?

— Нет. Я не смогу подпевать Рите Вратаски.

— Ты знаешь, что она сказала мне, когда мы впервые встретились? Она сказала, что рада жить в мире, наполненном войной. Ты можешь сказать подобное о себе? — Шаста оценивала меня сквозь толстые линзы. Я знал, что она имела в виду под этим. Я посмотрел в ответ, не проронив ни слова.

— Почему ты так зациклился на её боевом топоре? — спросила она.

— Не сказал бы, что зациклился на нём. Я просто пытаюсь найти что-нибудь более эффективное, чем колобой. Я возьму копьё или катлас, если у тебя такие есть. Что-нибудь, что я смогу использовать больше двадцати раз.

— Вот что она сказала, когда впервые попросила вырезать ей топор, — Шаста ослабила хватку на разводном ключе.

— Любое сравнение с Боевой сукой так почётно.

— Знаешь, ты очень… — её голос прервался.

— Я очень что?

— Необычный.

— Может и так.

— Просто помни, что это не очень простое в использовании оружие.

— У меня целая куча времени для практики.

Шаста улыбнулась.

— Я встречала солдат, которые думали, что смогут подражать Рите, и проваливались, и я встречала тех, кто признавал, насколько она одарённая, и никогда не пытались угнаться за ней. Но ты первый человек, которого я встретила, который понимает разницу между собой и Ритой, но при этом всё равно готов идти вперёд.

Чем больше я понимал войну, тем больше я понимал, насколько одарённой была Рита. Во второй раз через временную петлю, когда Рита присоединилась к нам во время ФП, я только и глазел на неё, потому что не придумал ничего лучше. Теперь, когда по прошествии достаточного количества петель я мог называть себя настоящим пилотом Жилета, пропасть между ней и мной будто стала больше. Если бы у меня не было, в буквальном смысле, бесконечного количества времени, я был бы вынужден сдаться.

С потрясающим прыжком Шаста выхватила кремниевый чип из моей руки.

— Забирай. Позволь дать тебе несколько бумажек для топора, прежде чем уйдёшь.

— Спасибо.

Она собралась уйти за бумагами, потом остановилась.

— Могу я кое-что спросить?

— Валяй.

— Почему у тебя на руке написано сорок семь?

Я не знал, что ей сказать. Я не мог на ходу придумать какую-нибудь правдоподобную причину, по которой солдат должен писать число на руке.

— Ох, это… В смысле, надеюсь, я не сказала что-нибудь, что не следовало?

Я тряхнул головой.

— Ты знаешь, как люди зачёркивают дни в календаре? Это что-то типа этого.

— Если это достаточно важно, чтобы писать на руке, то должно быть чем-то, что ты не хочешь забыть. Может, сорок семь дней до отправки домой? Или до дня рождения твоей девушки?

— Если мне пришлось бы давать этому название, я бы сказал, что это количество дней, прошедших с моей смерти.

Шаста больше ничего не сказала.

У меня был мой боевой топор.

0600: Подьём.

0603: Игнорировать Йонабару.

0610: Украсть кремниевый чип из арсенала.

0630: Съесть завтрак.

0730: Отрабатывать базовые движения тела.

0900: Мысленно представлять себе тренировку во время ёбаной ФП.

1030: Позаимствовать боевой топор у Шасты.

1130: Съесть обед.

1300: Тренироваться с поправкой на ошибки предыдущей битвы. (В Жилете.)

1500: Встретиться с Феррелом для тренировочного поединка. (в Жилете)

1745: Съесть ужин.

1830: Посетить собрание взвода.

1900: Пойти на вечеринку Йонабару.

2000: Проверить Жилет.

2200: Пойти в кровать.

0112: Помочь Йонабару забраться на его койку.

Как-то так я проводил свой день.

Всё, кроме тренировок, превратилось в рутину. Я проскальзывал мимо часовых так много раз, что мог бы сделать это с закрытыми глазами. Я начинал беспокоиться, что быстрее стану матёрым вором, нежели профессиональным солдатом. Не сказал бы, что способность воровать что угодно очень полезна в мире, который обнуляет сам себя по окончанию каждого дня.

Ежедневная рутина не сильно менялась от одного витка к другому. Если бы я отклонился реально сильно от заведённого порядка, то мог бы привести к иным событиям, но если я бы ничего не делал, пластинка бы играла себе и дальше без изменений. Выглядело это так, словно каждый продолжал действовать по одному и тому же сценарию, выдаваемому днём ранее, и к импровизации относились с неодобрением.

Было 1136, и я ел обед в Столовой № 2. Буфетчица подала мне то же количество супа с луком в то же время и в той же тарелке. Я двинул рукой, чтобы её не запачкал суп, расплескавшийся по той же дуге. Пропустив мимо ушей зов друзей, заполонивших всю столовую, я сел на то же место.

Рита сидела в трёх рядах передо мной, спиной ко мне, и ела. Я не выбрал это время для обеда, потому что оно совпадало с ней; просто так получилось. Без какой-то особой причины я привык наблюдать за тем, как она ест, под одним и тем же углом каждый день.

Столовая № 2 не была таким местом, в каком обычно ожидаешь увидеть сержант-майора, типа Риты, за едой. Не то чтобы еда была плохая. Вообще-то, она была весьма неплохой. Просто сложно представить себе в этом месте кого-то, кто просыпается каждое утро в частной офицерской комнате отдыха, и у которого на побегушках половина базы. Я даже слышал, что американские спецназовцы взяли с собой своего собственного кока, что только углубляло таинственность её личности. Если бы она проглотила живую крысу, то и тогда не казалась бы большей змеей в нашем террариуме. И наш спаситель ел в одиночестве. Никто не пытался заговорить с ней, и места вокруг неё всегда пустовали.

Со всей её доблестью в бою Рита Вратаски ела, словно ребёнок. Она слизывала суп с уголков рта и рисовала на еде палочками. Очевидно, палочки для еды были чем-то новым для неё. В 1143 она уронила на тарелку фасолину. Она прокатилась, набрала скорость, отскочила сперва на лоток, а потом на стол. Фасолина пролетела в воздухе, крутясь по часовой стрелке и несясь к бетонному полу. Каждый раз Рита с молниеносной скоростью вытягивала левую руку, хватала фасолину в воздухе и запихивала себе в рот. Всё за 0,11 секунды. Если бы она жила во времена Дикого Запада, я представляю, как она бы обставила Билли Кида[7]. Будь она самураем, она смогла бы читать каждый взмах катаны Кодзиро Сасаки[8]. Даже когда она ела, Боевая сука оставалась Боевой сукой.

Сегодня, как и в любой другой день, она пыталась съесть умэбоси[9]. Должно быть, она путала их с обычными сушёными фруктами. После двух или трёх попыток подхватить её палочками она запихала её в рот целиком.

Ваше здоровье.

Рита согнулась пополам так, словно ей в живот угодил 57-миллиметровый снаряд. Её спина дёрнулась. Её волосы ржавого цвета словно были готовы встать торчком. Но она не выплюнула её. До чего упрямая. Она проглотила её целиком вместе с косточкой. Потом Рита выпила залпом целый стакан воды.

Она должна была быть где-то в возрасте 22-ух лет, но никогда не удалось бы догадаться об этом, глядя со стороны. Песочная военная униформа не подчёркивала её прелести, но если одеть её в то, что носят разукрашенные городские девки, она была бы довольно милой. По крайней мере, мне нравилось так думать.

Что не так с этой едой? На вкус она, как бумага.

— Развлекаешься? — голос пришёл сверху меня.

Удерживая палочки для еды без единого движения мускулом, я посмотрел краем глаза. Доисторическое лицо выглядывало из-под ёжика, который висел где-то на высоте двух метров над землёй. Чертами он больше походил на динозавра, чем на человека. Несомненно, в его родословной затесался велоцираптор. Мой боевой дух скатился вниз, когда я увидал тату на его плече: волк с короной. Он был из 4-й роты, у которой был на нас зуб за проигрыш в регби. Я продолжил нести еду ко рту, делая это с машинной размеренностью.

Он приподнял брови — эти густые поросли, от которых удавилась бы от зависти любая гусеница.

— Я спросил, развлекаешься?

— Как я могу не развлекаться в такой хорошей компании?

— Тогда почему ты глотаешь свою жратву так, словно нашёл её на щётке в сортире?

Солдат, рассевшихся за громоздкими столами в столовой, было совсем ничего. Запах чего-то сладкого доносился с кухни. Искусственный свет потолочных флюоресцентных ламп подкрашивал жареные креветки, наваленные на наши тяжёлые тарелки.

Если нужно было разбить еду в ОСО на категории хорошей и плохой, эта определённо хорошая. В конце концов, в ОСО солдат занимался лишь тремя вещами: ел, спал и сражался. Если бы еда не была хорошей, прибавилось бы моральных проблем. И согласно Йонарабу, еда с базы Цветочного пути лучше, чем с большинства других баз.

В первый раз, когда я попробовал её, то подумал, что она великолепна. Это было пять субъективных месяцев назад, может, больше. Где-то через месяц внутри временной петли я начал обильно приправлять свою еду. Умышленно добавляя несочетающиеся приправы, удалось создать достаточно ужасный вкус, чтобы еда не казалась той же самой. А теперь даже это перестало работать. Вообще без разницы, ешь ли ты еду, приготовленную шеф-поваром, или фастфуд, через восемь дней она будет казаться одинаковой. Вероятно, потому что так оно и есть. С этой точки зрения мне было сложно думать о еде, как о чём-то большем, нежели простом источнике энергии.

— Если своим выражением лица я отвлёк тебя от обеда, тогда прошу прощения, — нет нужды начинать драку.

— Стой. Ты пытаешься мне впарить, что это я виноват?

— У меня нет на это времени.

Я начал сгребать остатки еды на тарелке себе в рот. Он шлёпнул ладонью, что размером была, как бейсбольная перчатка, по столу. Луковый суп пролился на мою рубаху, оставив пятно там, где не смогла буфетчица со всем её старанием. Насколько бы серьёзным ни было пятно, завтра оно исчезнет, и мне даже не понадобится его отмывать.

— Пехотинцы из 4-ой ротыне стоят времени могучей 17-ой, да?

Я понял, что нечаянно выбрал очень неприятный вариант. Эта петля отклонилась от заведённого пути, в самом-то деле. Я случайно убил Феррела под конец предыдущего витка, и это полностью пустило дело под откос. С моей точки зрения прошло всего пять часов с тех пор, как он умер в луже крови. Разумеется, я тоже погиб в бою, но это было ожидаемо. Феррел умер, пытаясь защитить конченого новобранца. Это был лишь стимул, необходимый моей мигрени, чтобы пуститься в галоп.

Я планировал успокоить свой разум, в привычной манере глазея на Риту, но моё непотребное настроение, должно быть, оказалось более очевидным, чем я сам понимал. Несомненно, это было достаточно скверным, чтобы привести к тому, чего не происходило ни в один из предыдущих витков.

Я взял свой поднос и встал.

Тело мужчины было горой мышц, преграждающей мне путь. Люди, жаждущие увидеть драку, начали собираться вокруг. Было 1148. Если я потеряю здесь время, это полностью собьёт моё расписание. Даже если я располагал всем временем мира, это не означало, что я мог попусту его тратить. Каждый потерянный час означал, что я становился на час слабее, и это могло сказаться на поле боя.

— Чё, зассал, куриное дерьмо? — его голос прогремел на всю столовую.

Рита повернулась и посмотрела на меня. Очевидно, она поняла, что новобранец, таращившийся на неё во время ФП, ел в той же столовой. Что-то подсказало мне, что если бы я снова на неё посмотрел, она бы помогла мне таким же образом, как во время ФП — как и во время моей первой битвы. Рита не относилась к тем, кто повернётся спиной к угодившим в неприятности. Её человечность начинала проступать наружу. Мне стало интересно, какую роль она отыграет. Может, она заговорит о зелёном чае, чтобы охладить этих парней. От такой мысли я посмеялся про себя.

— Что смешного?

Ой.

— К тебе это не относится.

Мой взгляд ушёл от Риты. Кейдзи Кирия, стоящий в столовой в тот день, не был новобранцем. Мой внешний вид мог не измениться, но внутри я был подлинным ветераном, прошедшим семьдесят девять сражений. Я мог уладить со своими собственными проблемами. Я втянул её однажды во время ФП и ещё раз, косвенно, когда я красноречиво проложил себе путь к одному из её запасных топоров. У меня не было нужды втягивать её в третий раз, только чтобы пережить обед.

— Ты, блять, охуел? — он не собирался на этом заканчивать.

— Прости, но у меня в самом деле нет времени, чтобы заниматься всякой ерундой.

— У тя чё свисает между ног? Пара мячей для пинг-понга?

— Никогда не проверял. А ты?

— Уёбок!

— Достаточно! — пылкий голос вмешался в наш конфликт. Это была не Рита.

Спасение пришло с неожиданной стороны. Я повернулся, чтобы посмотреть на бронзовокожую женщину, стоявшую рядом со столом. Её стянутые передником груди нагло заполонили 60 процентов моего поля зрения. Она стояла между нами, держа дымящуюся жареную креветку длинными палочками для еды. Это была Рэйчел Кисараги.

— Мне тут драки не нужны. Это обеденный зал, не боксёрский ринг.

— Просто пытался научить этого рекрута манерам.

— Ну, уроки закончены.

— Эй, это ведь ты жаловалась, что он так обездоленно выглядит за твоей едой.

— Всё равно.

Рэйчел взглянула на меня. Она не показала ни малейшей нотки гнева, когда я опрокинул её тележку с картошкой, так что я, должно быть, произвёл на неё впечатление. Часть её, вероятно, хотела осложнить жизнь любому, связанному с Дзином Йонабару, которого считали самым надоедливым человеком на базе. Не то чтобы я винил её. Я наставил ей палок в колёса, разбросав картошку, а теперь ещё и это. Ответственность за последствия лежит на мне.

На базе, окрашенной кофейными разводами пустынных тонов, женщина, типа Рэйчел, поневоле привлекала внимание одного-другого воздыхателя, но я никогда не понимал, насколько популярной она была. Это тип полез на меня с дракой не из-за какой-то там вражды между нашими ротами. Он делал это показухи ради.

— Всё в порядке. Мне не нужно было ничего говорить, — Рэйчел повернулась к маячившему гиганту и отмахнула меня рукой, показав жест из-за спины. — Вот. Держи креветку. За счёт заведения.

— Прибереги её для пингвинов.

Рэйчел насупилась.

— Не следует ли этому последышу зарубить кое-что себе на носу? — он выставил одну здоровенную, мясистую руку через плечо Рэйчел и послал удар.

Я инстинктивно среагировал. Субъективные месяцы в Жилете приучили меня всего твёрдо стоять на ногах. Моя правая нога провернулась по часовой стрелке, левая против, и я принял боевую стойку. Я парировал его выпад левой рукой и поднял правой рукой обеденный лоток, чтобы не дать тарелкам упасть. Мой центр тяжести не сместился с середины тела. Рэйчел уронила жареную креветку. Я ухватил её во время её элегантного плавания по воздуху до того, как хвостом она коснулась пола.

Парирование нарушило равновесие парня. Он сделал два шатких шага вперёд, потом третий, а потом шлёпнулся в обед солдата, сидящего перед ним. Еда и тарелки разлетелись в стороны с эффектным грохотом. Я встал, удерживая свой лоток в одной руке.

— Ты обронила, — я подал Рэйчел жареную креветку. Зрители взорвались аплодисментами.

— Ёбаный кусок дерьма! — парень уже поднялся, его кулак летел в меня. Он был упрям. У меня было несколько мгновений на то, чтобы прийти к решению: увернуться от удара, предпринять контратаку или убежать, поджав хвост.

Говоря об опыте, прямой удар человека, тренировавшегося в качестве пилота Жилета, несомненно обладал некоторой силой, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что мог Мимик. Шлепок этого неудачника может оказаться достаточно сильным, чтобы причинить боль, но не смертельную рану, если только он не запредельный везунчик. Я наблюдал за тем, как он вкладывал в свой взмах каждую унцию своей силы. Его кулак проплыл прямо рядом с кончиком моего носа. Он пренебрегал движениями ног, оставляя брешь. Я не воспользовался этим.

Это был мой первый шанс убить тебя.

Он восстановился после неудачного удара, яростно продув ноздри и принялся припрыгивать, словно боксёр.

— Сука, харе уворачиваться, дерись как мужик!

Ещё не хватило?

Разница между нашими навыками была глубже, чем Марианская впадина, но, полагаю, той демонстрации было недостаточно, чтобы утопить его в сомнениях. Бедный ублюдок.

Он пошёл с левым хуком. Я двинулся на полшага назад.

Вшух.

Ещё удар. Я ступил назад. Я мог убить его уже дважды. Вот и третий шанс. Четвёртый. Он оставлял так много брешей в защите, что замучаешься их считать. Я мог уложить его на лопатки уже десять раз за прошедшую минуту. К счастью для него, моя работа не заключалась в том, чтобы отправлять боеспособных пилотов Жилетов в лазарет, независимо от того, насколько горячи они были на голову. Моя работа заключалась в том, чтобы отправлять Мимиков в специально зарезервированный для них уголок в Аду.

Толпа вскрикивала при каждом ударе, что он посылал в пустоту.

— Давай, ты даже не поцарапал его!

— Харе скакать вокруг и прими удар!

— Врежь ему! Врежь ему! Врежь ему!

— Поглядывайте за дверьми, не хочу, чтобы кто-то вмешался! Я поставил на здоровяка десять баксов! — незамедлительно следом: — Двадцать на тощего!

Эй, это я! Подумал я, увернувшись от очередного удара. Потом кто-то другой выкрикнул: «Где моя жареная креветка? Я потерял мою жареную креветку!»

Чем громче орала толпа, тем с большим старанием он наносил удары, и тем проще было их избегать.

Феррел говаривал: «Дроби каждую секунду». Когда я впервые услышал это, я не понял значения этого выражения. Секунда была секундой. Тут нечего растягивать или разбивать на части.

Но оказалось так, что ты можешь дробить восприятие времени на всё более мелкие и мелкие кусочки. Если щёлкнешь переключателем у себя в затылке, увидишь, как секунда проходит, словно кадры в фильме. Как только ты понимаешь, что произойдёт спустя десяток кадров, ты можешь предпринять какие угодно действия, чтобы вынести из сложившейся ситуации максимальное преимущество. Всё на уровне подсознания. В битве особо можно не париться с теми, кто не понимает, как дробить время.

Уворачиваться от его атак было просто. Но я не хотел наделать ещё больше ненужных действий. Я уже оказался в куче неприятностей, пытаясь следовать своему графику, но если я продолжу в том же духе, в столовую скоро заявится вся 17-ая. Мне нужно было уладить с этой неурядицей до того, как они появятся.

Я решил, что если приму один из его ударов, потеряю минимум времени. Что я не учёл, так это Рэйчел, подступившую в попытке остановить его. Она отклонила траекторию его правого удара достаточно сильно, и кулак вместо того, чтобы скользнуть по моей щеке, плашмя въехал в мой подбородок. Волна жара распространилась от моих зубов до спинки носа. Блюда на моём лотке заплясали в воздухе. А в углу зрения была Рита, покидающая столовую. Я вынесу из этой боли урок для следующего раза. Я потерял сознание и заплутал в мутных сновидениях…

Когда я очнулся, то понял, что лежу на нескольких стульях, из которых составили импровизированную кровать. Что-то сырое лежало на моей голове — женский платок. В воздухе повис размытый цитрусовый аромат.

— Очнулся?

Я был на кухне. Надо мной рокотал промышленный вентилятор, гонявший пар из комнаты. Неподалёку кипела оливково-зелёная жидкость, залитая в громадные котелки, похожие на те, в каких злобные аборигены варили первооткрывателей вместе с их пробковыми шляпами, только больше. На стене висело меню на следующую неделю. Над меню, составленным от руки, виднелась оторванная с плаката мужская голова.

Поглядев на его отбеленные зубы одно мгновение, которое показалось вечностью, я наконец узнал её. Это была голова бодибилдера с плаката из нашей казармы. Мне стало интересно, как это она умудрилась перебраться со стены в мужской казарме на свою новую стену, где теперь могла проводить дни, со знанием дела улыбаясь женщине, работавшей на кухне.

Рэйчел чистила картошку, бросая каждую спирально закрученную кожицу в здоровенную корзину, что по размерам соответствовала тому котлу. Это была та самая картошка, которая прокатилась по моей голове во время четвёртой петли. Я съел проклятую толчонку, что она готовила, уже семьдесят девять раз. Кроме Рэйчел на кухне не было других работников. Должно быть, она готовила еду для всех этих людей в одиночку.

Присев, я несколько раз клацнул челюстью, чтобы проверить её состояние. Тот удар пришёлся по мне под прямым углом. Не похоже, что вещи пошли так, как им следует. Рэйчел обратила на меня внимание.

— Прости за это. На самом деле он не такой плохой парень.

— Знаю.

Она улыбнулась.

— Ты более зрелый, чем кажешься.

— Недостаточно зрелый, чтобы держаться подальше от неприятностей, — ответил я, пожав плечами.

Люди всегда немного нервозные за день до битвы.

И парни всегда ищут возможности покрасоваться перед сногсшибательной девкой вроде Рэйчел. Ситуация явно сложилась не в мою пользу, хотя я уверен, какое бы лицо я ни сделал, это никак бы мне не помогло в такой ситуации.

— Ты кто, пацифист? Редкая порода в наших краях.

— Люблю беречь свой пыл для поля боя.

— Это всё объясняет.

— Объясняет что?

— Почему ты сдерживался. Очевидно же, ты дерёшься лучше, — Рэйчел интенсивно поедала меня взглядом. База Цветочного пути была построена три года назад. Если она прибыла на базу сразу после того, как получила лицензию диетолога, это делает её старше меня минимум на четыре года. Но она точно не выглядела на столько лет. И дело было не в том, что она прилагала огромные усилия, чтобы выглядеть моложе. Сияние её бронзовой кожи и тёплая улыбка были вполне себе естественными. Она напоминала мне библиотекаршу, на которую я запал в старшей школе. Та же улыбка, что украла моё сердце и заставила неспешно расхаживать по библиотеке тем жарким, давнишним летом.

— Наши жизни должны быть увековечены в камне. Бумага слишком недолговечна — слишком просто переписать, — подобные мысли появились у меня в голове много позже.

— Странные вещи говоришь.

— Может быть.

— Ты встречаешься с кем-нибудь?

Я взглянул на неё. Зелёные глаза.

— Нет.

— Этой ночью я свободна, — затем она в спешке добавила. — Не пойми неправильно. Я не говорю такие вещи всем подряд.

Это я знал. Она отмела Йонабару достаточно быстро. В течение недели я слышал одну жалобу за другой о самой горячей женщине, чьи колени были сцеплены здоровенным висячим замком. «В наши дни это какой-то шарж», сказал он мне. И у меня было ощущение, что повела она с ним так не только из-за того, каким он был.

— Сколько времени? — у меня всё ещё оставался график, которого следует придерживаться.

— Почти три часа. Ты вырубился где-то на три часа.

1500. Я должен был тренироваться с Феррелом. Я должен был правильно выполнить то движение из предыдущего витка — то, которое убило Феррела и лейтенанта. Они погибли, защищая меня, потому что я принялся выкобениваться. Я до сих пор видел перед глазами трепетавшую на ветру, обгоревшую, почерневшую семейную фотографию, которой Феррел украсил внутреннюю часть Жилета. Снимок улыбающегося под ярким бразильским солнцем сержанта в окружении братьев и сестёр въелся в мой разум.

Я не обладал никакими экстраординарными талантами, которые возвышали меня над сослуживцами. Я был просто солдатом. Что-то мог сделать, а что-то не мог. Если бы я практиковался, со временем мог бы изменить баланс, переложив часть того, что я «не могу», на чашку весов «я могу». Я не позволю своей самоуверенности убивать людей, которые раз за разом спасали мою жизнь.

При других обстоятельствах я бы принял её приглашение.

— Прости, но я не тот парень, которого ты ищешь.

Я развернулся и побежал к тренировочному полю, где ждал сержант Феррел, пропахший потом и накаченный адреналином.

— Козёл!

Я не стал останавливаться, чтобы ответить на комплимент.

Попытка № 99:

Убит в бою через сорок пять минут после начала сражения.

Попытка № 110:

Они прорвались через нашу линию. Йонабару — слабое звено.

— Кейдзи… тот детектив. Это тот парень, который ел пудинг…

Он умер с такими словами.

Убит в бою через пятьдесят семь минут после начала сражения.

Попытка № 123:

Мигрень, что началась где-то после пятидесятого витка, стала только хуже. Не знаю, что за причина за этим кроется. Обезболивающие, что выдали мне доктора, вообще не помогали. К счастью, перспектива мучиться от головных болей в течение каждой последующей битвы не сильно сказывалась на моём боевом духе.

Убит в бою через шестьдесят одну минуту после начала сражения.

Попытка № 154

Потерял сознание спустя восемьдесят минут после начала сражения. Я не умер, но всё равно угодил в петлю. Как угодно. Если так оно и есть, то так тому и быть.

Попытка № 158

Я наконец освоил победитовый боевой топор. Я мог пробить эндоскелет Мимика с поворотом запястья.

Чтобы победить крепких врагов, человечество разработало лезвия, которые вибрируют на ультравысокой частоте, колобои, выстреливающие стержни на скорости пятнадцать сотен метров в секунду, и взрывное оружие ближнего боя, использующее кумулятивный эффект Монро. Но у оружия со снарядами эти самые снаряды в итоге заканчиваются. Их заклинивает. Они ломаются. Если воткнёшь тонкое лезвие под неправильным углом, оно разлетится. И потому Рита Вратаски вновь ввела в боевой арсенал простой, но очень эффективный топор.

Это было элегантным решением. Каждый килограммометр в секунду, генерируемый приводами Жилета, преобразовывался в чистую разрушительную силу. Топор мог погнуться или расщепиться, но его функциональность, как оружия, не могла быть из-за этого принижена. В битве оружие, которым ты мог колотить врага, было более надёжным. Оружие, что заточено до острых краёв, например, катана, прорубит цель настолько глубоко, что застрянет в теле врага, и ты не сможешь вытянуть его обратно. Существуют даже истории о воинах, которые тупили свои клинки с помощью камней перед битвой, чтобы предотвратить такой исход. Топор Риты вновь и вновь подтверждал свою пригодность.

Мой взвод полз к северной оконечности острова Котоиуси, Жилеты находились в режиме сна. Было пять минут до того, как наш командир взвода подаст сигнал к началу битвы. Сколько бы раз я ни переживал это, именно этот момент был для меня самым напряжённым. Я видел, почему Йонабару не прекращал словесный понос. Феррел попросту позволил нам болтать, не переставая.

— Грю тебе, тебе надо бы присунуть какой-нить киске. Если ты дождался момента, когда тебя запихнули в Жилет, уже слишком поздно.

— Ага.

— Что насчёт Буйной Топориты? Вы ведь трепались во время ФП? Ты должен вдуть ей, я знаю, ты можешь.

— Ага.

— Ты клёвый клиент.

— Ага?

— Ты даже не успел лишиться девственности, но спокоен, как выебанная шлюха. В мой первый раз бабочки вызвали смерч в моём животе.

— Это как стандартизированный тест.

— Ты про чё базаришь?

— Разве у тебя не было их в старшей школе?

— Чувак, ты ведь не думаешь, что я помню старшую школу?

— Ага, — я смог сбить Йонабару с хода его мыслей, но мой собственный разум был на автопилоте.

— Ага.

— Ага что? Даже ничего не сказал, — голос Йонабару достиг меня сквозь туман.

У меня было такое чувство, словно я сражался на этом месте сотни лет. Полгода назад я был пацаном в старшей школе. Я плевать хотел на войну, что медленно распространялась по земле. Я жил в мире спокойствия, заполненном семьёй и друзьями. Я никогда бы не подумал, что променяю класс и футбольное поле на зону боевых действий.

— Со вчерашнего дня ты забавно себя ведёшь.

— Ага?

— Чувак, давай не теряй голову. Два подряд из одного взвода — как на это вообще смотреть? И я вынужден спросить: нахуя ты притащил с собой этот кусок металла? И что, ёбаный в рот, ты собрался с ним делать? Хочешь утвердить свою индивидуальность? Пыхтишь над каким-то произведением искусства?

— Он для того, чтобы крушить.

— Крушить что?

— Врагов, в основном.

— Если подбираешься близко, на кой чёрт тогда тебе колобой? Ты что ли скажешь, что лучше управляешься с топором? Может, нам наполнить наш взвод дровосеками? Хи хо, хи хо!

— Это были дварфы.

— Дельное замечание. Красавчик. Возьми пряничек с полочки.

Феррел вклинился в наш разговор.

— Эй, я не знаю, где он этому научился, но он, чёрт бы его побрал, умеет с ним обращаться. Но, Кирия, используй его только тогда, когда они оказались вплотную с тобой и у тебя нет другого выбора. Не лезь на рожон, пытаясь пустить его в ход. Современная война ведётся на пулях. Попытайся не забыть это.

— Да, сэр.

— Йонабару.

Полагаю, сержант почувствовал, что ему стоит уделить внимание всем вокруг.

— Ага?

— Просто… делай, что обычно делаешь.

— Что за чёрт, сержант? Кейдзи досталась такая зажигательная речь, а мне — это? Моя тонкая натура тоже требует вдохновляющих на подвиги слов.

— Может, мне ещё вдохновить свою винтовку, чтобы она стреляла лучше.

— Знаете, что это? Дискриминация, вот что!

— Даже сейчас ты снова заставляешь меня призадуматься, Йонабару, — сказал Феррел, его голос через средство связи отдавал металлом. — Я отдам свою пенсию тому, кто придумает способ подтянуть вам — дерьмо, началось! Смотрите, чтоб вам не отстрелили яйца, господа.

Я рванул в битву, запустился Доплер, обычное жужжание у меня в шлеме. Как и все прочие моменты.

Там. Цель.

Я стрелял. Я пригибался. Копьё со свистом прошло мимо моей головы.

— Кто это там? Ты слишком ушёл вперёд! Хочешь, чтобы убили?!

Я делал вид, что следовал приказам командира взвода. Мне было неважно, сколько у тебя жизней, если бы ты следовал приказам каждого офицера, только что окончившего академию, тебе, в итоге, стало бы скучно умирать.

От снарядов, рассекающих небо, раздавался гром. Я смахнул песок со своего шлема. Я глянул на Феррела и кивнул. Ему потребовался всего миг на понимание того, что, подавив огонь на поражение, я прервал внезапную атаку врага. Откуда-то из глубин его нутра инстинкты Феррела подсказали ему, что этот рекрут по имени Кейдзи Кирия, который ещё ни разу в жизни не ступал по полю боя, был солдатом, которого он мог задействовать. Он мог увидеть смысл в безбашенности, что я сейчас демонстрировал. Это был тот тип приспособляемости, благодаря которому он выживал в течение двадцати лет.

Если честно, Феррел был единственным человеком во взводе, которого я мог использовать. Прочие солдаты видели от силы две или три битвы. Даже те, кто выжил в своей предыдущей битве, ни разу не были убиты. Ты не можешь учиться на своих ошибках, из-за которых тебя убивают. Эта зелень не знала, что это такое, ходить по лезвию бритвы между жизнью и смертью. Они не знали, что разделяющая черта, граница, заваленная горой трупов, была местом, где проще всего выжить. Страх, что проник в каждую фибру моего естества, был неумолим, это было жестоко, и это было моей единственной надеждой прорваться через всё это.

Это был единственный способ сражаться с Мимиками. Я нихуя не знал про другие войны и, честно, мне было посрать. Мой враг был врагом человечества. Остальное не играло роли.

Страх никогда не оставлял меня, заставляя содрогаться моё тело. Когда я чувствовал врага за пределами своего поля зрения, мне казалось, что он уже ползёт по моей спине. Кто сказал мне, что страх способен просочиться в твоё тело? Это был взводный? Или Феррел? Может, это было что-то из услышанного во время тренировки.

Но даже когда страх мучил моё тело, это утешало меня, успокаивало меня. Солдаты, которым заклинило мозги всплеском адреналина, не выживают. На войне страх — это женщина, о которой тебя предупреждала мама. Ты знал, что она тебе не подходит, но ты не мог её бросить. Ты должен был найти способ ужиться с ней, потому что она никуда уходить не собиралась.

17-ая рота 3-го Батальона, 12-ый Полк, 301-ая Бронепехотная дивизия была пушечным мясом. Если лобовой штурм увенчается успехом, Мимики, сбежавшие из осады, сметут нас, словно прилив смывает высохшую промоину. Если провалится, то наш взвод окажется в одиночестве посреди моря врагов. При любом раскладе наши шансы на выживание были шаткими. Командир взвода знал это, и знал это сержант Феррел. Вся рота была собрана по кусочкам из солдат, выживших в резне на Окинаве. Кого ещё можно назначить в такое дерьмовое место? Если во время операций, в которых используется двадцать пять тысяч Жилетов, будет полностью истреблена рота из 146 человек, начальство в Министерстве Обороны даже не удосужится чиркануть об этом заметку в своих записях. Мы были жертвенными ягнятами, чья кровь смазывает колёса военной машинерии.

Сразу стоит прояснить, что бывает лишь три типа сражений: проёбанные, совсем проёбанные и неебически проёбанные. Нет смысла паниковать из-за этого. Вокруг и так полный хаос. Те же Жилеты. Тот же враг. Те же приятели. Тот же я, те же кричащие в протесте мышцы, которые не готовы к тому, что я требую от них.

Моё тело никогда не менялось, но операционная система, управляющая им, значительно улучшалась. Я начал как новобранец, бумажная игрушка, качающаяся на ветрах войны. Я стал ветераном, прогибающим войну под собственной волей. Я терпел ношу бесконечной битвы, словно машина убийства, какой я стал — машина с кровью и нервами вместо масла и проводов. Машина не отвлекается. Машина не плачет. Машина носит одинаковую, горькую улыбку как днём, так и ночью. Она читает битву, как открытую книгу. Её глаза сканируют следующего врага ещё до того, как убьёт первого, а её разум уже думает о третьем. Это не было удачей, это не было неудачей. Это просто было. Так что я продолжал сражаться. Если это будет длиться вечно, то это будет длиться вечно.

Стреляй. Беги. Ступай одной ногой, потом другой. Продолжай двигаться.

Копьё пронзило воздух, где я пребывал десятую долю секунды ранее. Оно вгрызлось в землю, после чего взорвалось, отправляя в воздух грязь и песок. Я вздохнул с облегчением. Враг не видел сквозь завесу падающей земли — я видел. Вон там. Один, два, три. Я устранил Мимиков сквозь импровизированный пылевой занавес.

Я случайно пихнул своего сослуживца — пихнул так, как обычно пинаешь дверь, когда обе руки заняты. В моей левой руке был ствол, а в правой — боевой топор. Очень кстати Бог наделил нас двумя руками и ногами. Если бы у меня в распоряжении было всего три придатка, я не смог бы помочь этому солдату, кем бы он ни был.

Повернувшись, я зарубил ещё одного Мимика одним взмахом. Я помчался к упавшему солдату. На его броне был изображён волк с короной — 4-ая рота. Если они были здесь, это означало, что мы встретились с главной атакующей силой. Линия смещалась.

Плечи солдата дрожали. Он был в состоянии шока. Было ли это вызвано атакой Мимика или моим пинком, я не мог сказать. Он не замечал мир вокруг себя. Если бы я его тут оставил, он бы не прожил дольше трёх минут.

Я положил руку на его плечевую пластину и установил с ним контакт.

— Ты помнишь, на сколько очков мы сделали вас в той игре?

Он не ответил.

— Ну, знаешь, в той, что вы проиграли 17-ой роты.

— Ч-что? — слова заскрежетали в его горле.

— Регби. Не помнишь? Это типа был какой-то местный рекорд, и я смекнул, что мы должны сделать вас хотя бы на десять, двадцать очков.

Я понимал, что я делал.

— Знаешь, это забавно, я базарю с тобой об этом. Эй, ты ведь не думаешь, что она засудит меня за кражу её идеи? Она ведь не запатентовала её.

— Чё? Ты о чём ваще?

— С тобой всё будет в порядке. — Он довольно резко огрызался — он не был новичком, каким был я. Я шлёпнул его по спине. — Ты обязан мне, 4-ая рота. Как тебя зовут?

— Когоро Мурата, и я нихера тебе не должен.

— Кейдзи Кирия.

— Странный у тебя взгляд на вещи. Не уверен, что мне это по нутру.

— Взаимно. Давай надеяться, что удача не отвернётся от нас.

Мы стукнулись кулаками и разбежались.

Я качнул головой слева направо. Я побежал. Я зажал спусковой крючок. Моё тело давно уже было за гранью переутомления, но часть меня поддерживала повышенный уровень бдительности, невозможный при обычных обстоятельствах. Мой мозг был конвейерной лентой, сортирующей хорошие яблоки от плохих — любой клочок информации, что не был жизненно необходим для выживания, автоматически отсеивался.

Я увидел Риту Вратаски. Разразившийся взрыв возвестил о её появлении. Бомба с лазерным наведением упала с самолёта, кружащего сверху, далеко за границей досягаемости врага. Она преодолела расстояние между нами за двадцать секунд, взорвалась именно там, куда её запросила Валькирия.

Риту направили к точке падения бомбы, где раскуроченный металлолом был в равной степени перемешан с живыми и мёртвыми. Существа хлынули от кратера прямо на её суетливый топор.

Даже в самой гуще сражения вид красного жилета Риты подмешивал что-то в мои мысли. Одно лишь её присутствие подействовало на бойцов в прорванной линии, как живая вода. Её навыки не имели себе равных. Результат усилий американского спецназа по созданию всем солдатам солдата. И даже более того. Она в самом деле была нашим спасителем.

Стоит её Жилету лишь промелькнуть на поле боя, как солдаты выжмут из себя ещё десять процентов, даже если таковых в запасе не водилось. Я уверен, были такие люди, которые влюблялись в неё с первого взгляда, словно мужчина и женщина с тонущего корабля, наблюдающие друг за другом на волнах. Смерть на поле боя могла настать в любой момент, так почему бы и нет? Мудрые парни, которые нарекли её Боевой сукой, несомненно знали толк в именах.

Я не думал, что они были правы. Или может, я сам начинал что-то чувствовать к Рите Вратаски. По мне, это было неплохо. Запертый в этой ёбаной петле я не мог и надеяться в кого-нибудь влюбиться. Даже если я найду кого-то, кто смог бы любить меня один короткий день, эта любовь исчезнет на следующий. Петля крала у меня всякий миг, который я с кем-либо проводил.

Рита однажды спасла меня, давным давно. Она успокоила меня своим странным разговором о зелёном чае. Она сказала мне, что останется со мной, пока я не умру. Какую цель для своей безответной любви я ещё мог выбрать, если не нашего спасителя?

Моя ОС продолжала реагировать автоматически, несмотря на то, что меня отвлекали эмоции. Моё тело дёрнулось. Я ступил ногой по земле. Я не должен был думать о сражении, разворачивающемся у меня на глазах. Мысли выступают лишь препятствием. Решать каким образом и в какую сторону двигаться нужно во время тренировки. Если остановишься в битве, чтобы подумать, Смерть будет уже поджидать тебя, готовая взмахнуть своей косой.

Я сражался дальше.

Шла семьдесят вторая минута с начала сражения. Танака, Майе, Убе и Нидзё все были убиты в бою. Четверо мёртвых, семеро раненых и ноль пропавших. Нидзё повесил плакат модели в купальнике на стену. Майе был откуда-то из китайской глубинки. Он был тихоней. Про двух других я мало что знал. Я выгравировал лица людей, которым позволил умереть, глубоко в своём разуме. Через несколько часов их боль уйдёт, но я буду помнить. Это мучило меня, словно тернии на сердце, укрепляя мой дух перед следующей битвой.

Каким-то образом наш взвод держался вместе. Я слышал в отдалении лопасти вертушек. Их не сбили в небе. Пока что это была лучшая попытка. Командиру взвода было нечего сказать рекруту, взявшему дело в свои руки. Феррел то и дело производил несколько выстрелов в мою сторону, чтобы помочь.

И тогда я увидел это — Мимика, с которым сражался в первом сражении, которое заперло меня в этой ёбаной временной петле. В тот день я три раза выстрелил из колобоя. Я не знаю как, но я знал, что это был тот самый. Внешне это была та же дохлая, распухшая лягушка, как и все остальные, но даже в нынешней 157-ом витке я всё ещё мог узнать Мимика, который убил меня в первый раз.

Расправе над ним нужно было уделить особое внимание.

Я почему-то знал, что если смогу его убить, я миную некую границу. Это могло не прервать петлю бесконечного повторения одной битвы, но что-то изменится, пусть и что-то маленькое. Я был в этом уверен.

Оставайся там. Я иду за тобой.

Говоря о пересечении границы, я так и не продвинулся в чтении того детектива. Я не знал, почему это вообще со мной произошло, но оно произошло. В последний раз я потратил несколько своих бесценных часов, читая эту книгу. Я остановился как раз там, где детектив собирался раскрыть злоумышленника. Я был настолько занят тренировками, что больше не думал об этом. Быть может, я блуждаю тут уже почти год. Может, настало то самое время, когда мне стоит закончить эту книгу. Если бы я убил этого Мимика и перешёл на следующий уровень, я бы начал с той последней главы.

Я приготовил свой боевой топор. Отбросив сомнения, я рванул вперёд.

В моих наушниках раздались статические помехи. Кто-то говорил со мной. Женщина. Это была наша спасительница, Боевая сука, возродившаяся Валькирия, Буйная Топорита — Рита Вратаски.

— Через сколько петель ты прошёл?

Из-за яркого солнца на землю легли четко очерченные тени. Воздух был настолько чист, что тебя мог подстрелить снайпер с расстояния в несколько километров. Над полем хлопал флаг 17-ой роты, раскачиваясь от южного бриза, что дул с Тихого океана.

Морской воздух нёс аромат, который проникал тебе в нос и щекотал язык, продвигаясь к глотке. Рита нахмурила лоб. Это не было зловонием Мимика. Это больше походило на едва уловимый запах рыбы, который можно учуять в тарелке с рыбным соусом.

Если отбросить в сторону напряжение военного времени и постоянную угрозу смерти, Дальний Восток не был так уж плох. Линия побережья, какую так сложно защищать, могла позволить себе великолепные закаты. Воздух и вода были чистыми. Если Рита, которая была только на одну десятую такой же утончённой и культурной, как средний человек, думала, что здесь красиво, тогда всамделишный турист мог бы расценить это, как рай. Если и можно что-то привести не в пользу этого места, так это надоедливую влажность.

Погода этой ночью могла бы быть идеальной для воздушной атаки. Как только зашло бы солнце, бомбардировщики, загруженные GPS-управляемыми боеприпасами, могли бы взмыть роем в небо, чтобы превратить остров в безжизненную лунную поверхность перед завтрашним наземным штурмом. Великолепный атолл вместе с флорой и фауной, которые называли его своим домом — все разделили бы ту же судьбу, что и враг, если бы всё пошло согласно плану.

— Прекрасный день, ты так не думаешь, майор Вратаски? — Старая плёночная камера свисала с толстой шеи мужчины, которая по сравнению с шеей стандартного пилота Жилета была, словно секвойя по сравнению с буком. Рита невзначай проигнорировала его.

— Отличное освещение. В такие дни, как сегодня, даже самолётам из стали и заклёпок можно придать вид работы да Винчи.

Рита фыркнула.

— Ты сейчас ведёшь художественную фотосъёмку?

— Едва ли такое можно сказать единственному фотожурналисту, приписанному к японской экспедиции. Я очень горжусь тем, что преподношу публике правду об этой войне. Разумеется, 90 процентов этой правды заключено в освещении.

— До чего непринуждённый у нас разговор. Должно быть, тебя обожают за пиар. Сколькими, по-твоему, языками ты владеешь?

— Только одним, какой даровал американцам Господь. Хотя я слышал, что русские и критяне владеют двумя.

— Ну, я слышала, что есть японский бог, который вырывает язык лгунам. Не делай ничего, что навлечёт на тебя беду.

— Боже упаси.

С краю тренировочного поля, где стояли Рита и фотограф, со всей силы дул ветер, идущий с океана. В центре гигантского поля 146 человек из 17-ой роты 301-ой японской Бронепехотной дивизии замерли в положении у земли, расположившись в ровных рядах. Это была некая тренировка, называемая изо-отжимом. Рита никогда раньше такого не видела.

Остальные из отряда Риты стояли чуть поодаль, их плотные, щетинистые руки выдавались вперёд них. Они были заняты тем, что лучше всего получалось у солдат — потешались над теми, кому повезло меньше, чем им. Может, так они отрабатывают поклоны? Эй, самураи! Через час попробуйте взять меч!

Никто из сослуживцев Риты не приблизился бы к ней за тридцать часов до атаки. Это было неписанное правило. Единственными людьми, кто осмелился подойти к ней, были инженер из числа коренных американцев, который едва мог видеть дальше своего носа, и фотограф, Ральф Мурдок.

— Они совсем не двигаются? — Рита выразила сомнение.

— Нет, они просто сохраняют это положение.

— Вряд ли я назвала бы это самурайской тренировкой. Как по мне, это больше походит на йогу.

— Это так странно, искать схожие моменты в индийском мистицизме и японских традициях?

— Девяносто восемь!

— Девяносто восемь!

— Девяносто девять!

— Девяносто девять!

Прилипнув глазами к земле, словно фермеры, наблюдающие за ростом риса, солдаты гавкали в ритм инструктора по строевой подготовке. Крики 146 человек отдавались эхом в черепе Риты. Знакомая мигрень пускала свои нити в её голове. В этот раз она была особенно интенсивной.

— Снова головная боль?

— Тебя не касается.

— Я не понимаю, как доктора, ответственные за взвод, не могут найти лекарство от какой-то головной боли.

— Как и я. Почему бы тебе не попробовать? — огрызнулась она.

— Они держат этих парней на коротком поводке. Я даже не могу взять у них интервью.

Мурдок поднял камеру. Было не совсем ясно, что он намеревался делать с фотографиями, запечатлевшими полностью застывшую сцену. Может, продаст их в бульварную газету, которой больше нечего напечатать.

— Не сказала бы, что получится со вкусом, — Рита не знала ни одного солдата на поле, но ей и не требовалось их знать лучше, чем Мурдока.

— Фотографии лежат вне рамок хорошего или плохого вкуса. Если кликнешь по ссылке, и всплывёт фотография трупа, будут все основания для подачи дела в суд. Если та же фотография появится на главной странице New York Times, то она может получить премию Пулитцера.

— Это другое.

— Да?

— Это ты вломился в центр обработки данных. Если бы не твой промах, эти люди не подвергались бы сейчас наказанию, и ты не фотографировал бы их. Я бы расценила это как дурновкусие.

— Не так быстро. Меня обвинили по ошибке. — Звук затвора его камеры стал нарастать, маскируя их разговор.

— Охрана здесь слабая по сравнению с центральным командованием. Не знаю, что ты пытался откопать в этом захолустье, но не причиняй никому своими действиями вред.

— Так ты следишь за мной.

— Меня просто взбесило, что блюстители взялись за тебя как раз тогда, когда ты стал играть по-крупному.

— Правительство не может рассказывать нам любую правду, какая им угодна. И там правда, и там правда, — сказал Мурдок. — Людям остаётся решить, где что. Даже если это что-то такое, о чём правительство не хочет сообщать.

— Как эгоистично.

— Назови хорошего журналиста, который таким не является. Ты должен быть таким, чтобы откопать историю. Ты знаешь каких-нибудь Мечтателей?

— Я не заинтересована в религии.

— Ты знала, что Мимики пришли в движение почти в тот самый момент, как вы начали крупную операцию во Флориде?

Мечтатели являлись группой пацифистов — гражданские, разумеется. Появление Мимиков нанесло серьёзный удар по морской экосистеме. Организации, добивающиеся охраны дельфинов, китов и прочих морских млеков, исчезли. На их месте появились Мечтатели.

Мечтатели верили, что Мимики разумные, и они настаивали на том, что это была ошибка человечества, которое не смогло выйти на контакт, что привело к этой войне. Они руководствовались тем, что раз Мимики смогли так быстро развиться в мощное оружие, со временем они могли также развить и средства коммуникации. Мечтатели начали вербовать измученную войной публику, которая верила, что человечество никогда не сможет одолеть Мимиков, и по прошествии двух-трёх лет размер движения раздулся, как воздушный шар.

— Я брал у нескольких из них интервью, прежде чем прибыть в Японию, — продолжил Мурдок.

— Кажись, неплохо поработал.

— Все они мечтают об одном дне. В этой мечте человечество проиграет Мимикам. Они думают, это какого-то рода сообщение, которое они пытаются нам передать. Не мне говорить тебе об этом, — Мурдок облизал губы. Его язык был слишком мал для его тела, что производило еле уловимое впечатление моллюска. — Я немного покопался, и выяснилось, что особенно высокая концентрация таких мечтаний наблюдается в дни, предшествующие крупным атакам американского спецназа. И за последние несколько лет о таком стало мечтать ещё большее количество людей. Это не было заявлено публично, но такие люди присутствуют даже в армии.

— Ты веришь всему, что говорят тебе эти новостники? Слушай их дальше, и они заставят тебя думать, что Морские обезьянки[10]были заправскими Эйнштейнами.

— В академических кругах уже обсуждают вероятность наличия у Мимиков разума. А раз так, не будет притянутым за уши сказать, что вскоре они попытаются выйти с ними на контакт.

— Тебе не следует расценивать всё, что не можешь понять, как сообщение, — сказала Рита. Она фыркнула. — Продолжай в том же духе, и в следующий раз расскажешь мне, что нашёл признаки разума в нашем правительстве, но мы оба знаем, что это никогда не произойдёт.

— Очень смешно. Но имеются научные данные, которые ты не можешь игнорировать. Каждая ступень в эволюционной лестнице — от одноклеточных организмов до хладнокровных и теплокровных — характеризуется десятикратным увеличением потребления энергии, — Ральф снова лизнул губы. — Если взглянешь на количество энергии, которое потребляет человек в современном обществе, это в десять раз больше, чем теплокровное животное схожего размера. При этом Мимики, которые вроде как хладнокровные животные, потребляют такое же количество энергии, как и человек.

— Это должно означать, что они стоят выше нас на лестнице? Занятная теория. Тебе следует её опубликовать.

— Я вроде припоминаю, как ты что-то там говорила про сны.

— Разумеется, у меня бывают сны. Обычные сны.

Для Риты искать во снах смысл было пустой тратой времени. Кошмар был кошмаром. И временные витки, в которых она застряла на войне, ну, были чем-то совершенно иным.

— Завтра готовится атака. Все ли люди, у которых ты брал интервью, получили сообщение?

— Несомненно. Утром я связался с Лос-Анджелесом, чтобы подтвердить это. Все трое видели этот сон.

— Теперь я знаю, что это неправда. Это невозможно.

— Откуда ты знаешь?

— Сегодняшний день идёт лишь первый раз.

— Опять эти непонятки? Как один день может быть в первый или второй раз?

— Лучше надейся, что никогда этого не узнаешь.

Мурдок демонстративно пожал плечами. Рита перевела взгляд обратно на несчастных людей на поле.

Пилоты Жилетов не сильно полагались на силу своих мышц. Нынешнее время требовало больше выносливости, не толчковой силы. Чтобы развить выносливость, отряд Риты практиковал стойку из кунг фу, известную, как ма бу. Ма бу включала разведение в стороны ног так, словно сидишь на лошади, и поддержание этой позы в течение длительного периода времени. В дополнение к укреплению мышц ног это было невероятно эффективно для отработки равновесия.

Рита не была уверена, есть ли хоть какой прок от изо-отжима. Это больше походило на наказание, ясно, как белый день. Японские солдаты, разложенные, словно сардины в банке, замерли в одном положении. Для них это, вероятно, было худшим событием за всю жизнь. Но даже так, Рита завидовала их короткой памяти. Она длительное время ни с кем не обменивалась таким непринуждённым опытом.

Удушливый ветер дёргал её ржаво-красные волосы. Её чёлка, всё ещё длинная, сколько бы раз она её ни состригала, щекотала лоб.

Это был мир, каким он был в начале петли. Что здесь происходило, помнила только Рита. Трудности японских солдат, ругань и веселье американских спецназовцев — всё это исчезнет без следа.

Может, лучше будет не думать об этом, но, глядя на этих солдат, тренирующихся на влажном воздухе за день до атаки в пропитанных потом рубахах, что прилипли к их телам, она прониклась к ним сочувствием. В некотором смысле это она виновата в том, что Мурдок явился сюда вместе с ней.

Рита решила придумать, как сократить ФП и прекратить это бессмысленное на вид упражнение. А что если оно вселяет в них самурайский дух? Но они всё равно ходили под себя во время первого столкновения с Мимиками. Она хотела остановить это, даже если это стало бы жестом сентиментальности, который оценит лишь она одна.

Осматривая тренировочное поле, Рита встретила пару глаз, демонстративно пялящихся прямо на неё. Она привыкала к постоянным взглядам в свою сторону, которые выражали послушание, восхищение, даже страх, но она ни разу не видела это: взгляд совершенно незнакомого человека, наполненный такой несдержанной ненавистью. Если бы он мог стрелять из глаз лазером, Рита бы за три секунды пропеклась лучше, чем индейка на День благодарения.

Она встречалась лишь с одним человеком, накал взгляда которого лишь приближался к этому. Тёмно-синие глаза Артура Хендрикса не знали страха. Рита убила его, и сейчас этот взгляд синих глаз похоронен глубоко в холодной земле.

Судя по его мускулам, уставившийся на неё солдат был новобранцем, не так давно покинувшим учебный лагерь. Совсем не как Хендрикс. Тот был американцем, лейтенантом и командиром отряда спецназа США.

Цвет глаз этого солдата был другим. Волосы тоже. Его лицо и тело не походили даже близко. Но всё равно, было что-то в этом солдате-азиате, что Рите нравилось.

Риту всегда интересовало, каким был бы мир, если бы существовала машина, способная точно измерить потенциал человека.

Если ДНК определяла человеческий рост и форму лица, то почему бы сюда не отнести и менее очевидные черты? Наши отцы и матери, дедушки и бабушки — в конечном счёте каждый индивидуум был продуктом крови, что текла в тех, кто жил до него. Беспристрастная машина могла считывать эту информацию и оценивать её численно, как рост или вес.

Что если кто-то, кто обладал потенциалом открыть формулу для разгадки загадок вселенной, захотел бы стать писателем лубочных рассказов? Что если кто-то, кто обладал потенциалом создать бесподобные гастрономические деликатесы, душой припал бы к гражданской инженерии? Есть то, что мы желаем делать, и есть то, что мы способны делать. Когда эти две вещи не совпадают, по какому пути нам следует пойти, чтобы обрести счастье?

Когда Рита была маленькой, у неё было два дара: играть в подковки и изображать плач. Мысль, что в её ДНК содержится потенциал стать великим воином, никак не могла возникнуть у неё на уме.

До того, как она потеряла родителей в возрасте пятнадцати лет, она была обычным ребёнком, которому не нравились его рыжие волосы. Она не была особенно хороша в спорте, а её оценки в средней школе были средними. Её не отличала от остальных и нелюбовь к болгарскому перцу и сельдерею. Лишь её способность к притворному плачу была по-настоящему исключительной. Она не могла провести свою мать, зоркий взгляд которой видел каждую её уловку, но все остальные подчинялись ей спустя несколько секунд её безудержного плача. Единственной прочей отличительной чертой Риты были рыжие волосы, которые она унаследовала от бабушки. Всё остальное было таким же, как у прочих трёхсот миллионов американцев.

Её семья жила в Питсфилде, маленьком городке чуть восточнее Миссисипи. Не Питсфилд во Флориде, не Питсфилд в Массачусетсе, а Питсфилд в Иллинойсе. Её отец был младшим ребёнком в семье мастеров боевых искусств — преимущественно дзюдзюцу. Но Рита не хотела отправляться в военную академию или заниматься спортом. Она хотела остаться дома и растить свиней.

За исключением молодых людей, вступивших в армию, для всех людей жизнь в Питсфилде была спокойна. Это было место, где можно с лёгкостью позабыть, что человечество находилось в разгаре войны со странным и устрашающим врагом.

Рита не возражала жить в маленьком городке и никогда не видеть никого, кроме тех же самых четырёх тысяч или около того жителей. Слушать визг свиней с утра до вечера могло немного утомить, но воздух был чистым, а небо широким. У неё всегда имелся тайный уголок, где можно было подремать днём и поискать четырёхлистный клевер.

Пожилой торговец на пенсии держал в городке небольшой универмаг. Он продавал всё от продуктов питания и комплектующих до серебряных крестов, которые вроде как отгоняли Мимиков. У него имелись полностью натуральные кофейные бобы, какие нигде больше было не найти.

Атаки Мимиков обратили большую часть пахотных земель развивающихся стран в пустыню, делая такие деликатесы, как натуральный кофе, чай и табак, очень труднодоступными. Вместо них пустили в ход заменители или ароматизаторы, идентичные натуральным, которые обычно не справлялись со своими обязанностями.

Городок Риты был одним из многих, которые пытались обеспечить поставку культур и скота, столь необходимого для голодной нации и армии.

Первые жертвы атаки Мимиков были также и самыми уязвимыми: беднейшие регионы Африки и Южной Америки. Архипелаги в юго-восточной Азии. Страны, не обладающие никакими средствами обороны, наблюдали, как надвигающаяся пустыня пожирала их земли. Люди бросили культивацию товарных культур — кофе, чай, табак и пряности, столь желанные в более благополучных государствах — и начали выращивать основные продуктовые культуры — бобы и сорго, всё что угодно, лишь бы предотвратить голод. Развитые государства, в общем-то, могли остановить продвижение Мимиков на линии берега, но большая часть продукции, что у них расходилась как само собой разумеющееся, исчезло с магазинных полок за одну ночь.

Отец Риты, выросший в мире, в котором даже жители Среднего Запада каждый день имели доступ к свежим суси, был, можно сказать без преувеличения, кофеинщиком. Он не пил и не курил — его пороком был кофе. Часто он брал Риту за руку и удирал вместе с ней в лавку старика, когда мама Риты не смотрела.

У старика была кожа цвета бронзы и пушистая белая борода.

Когда он не рассказывал истории, он жевал стержень трубки от кальяна, временами выдыхая дым. Он проводил свои дни в окружении экзотических товаров со стран, о которых большинство нормальных людей никогда не слышало. Там были серебряные фигурки маленьких животных. Гротескные куклы. Тотемные столбы с вырезанными на них птичьими мордами или странными зверями. Воздух в лавке был пьянящей смесью из дыма старика, неописуемых пряностей и полностью натуральных кофейных бобов, до сих пор хранящих память о плодородной почве, на которой они росли.

— Эти бобы из Чили. Вот эти из Малави в Африке. А эти проделали всю дорогу по Шёлковому пути из Вьетнама в Европу, — рассказал он Рите. Для неё все бобы выглядели одинаково, но стоило ей указать на какие-нибудь, как старик выстреливал без заминки их происхождение.

— Есть сегодня из Танзании? — Её отец был сведущим в кофе.

— Что, ты уже прикончил последнюю пачку?

— Теперь ты говоришь, как моя жена. Что я могу сказать? Они мои любимые.

— Как насчёт вон тех — сейчас они реально что-то с чем-то. Премиум-кофе Кона, произрастающий на Большом гавайском острове. Большая редкость даже в Нью-Йорке или Вашингтоне. Просто понюхай этот аромат!

Морщины на голове старика углубились в складки, когда он улыбнулся. Отец Риты сложил руки на груди, оказавшись под впечатлением. Он получал от этой сложной дилеммы подлинное удовольствие. Столешница была немного выше головы Риты, и ей приходилось стоять на носочках, чтобы как следует разглядеть товар.

— Они захватили Гавайи. Я видела по телевизору.

— Ты определённо хорошо осведомлена, юная леди.

— Не смейся. Дети больше смотрят новости, чем взрослые. Единственное, что их заботит, это бейсбол и футбол.

— Ты определённо прав насчёт этого, — старик провёл рукой по лбу. — Да, это последние. Последний кофе Кона на лице земли. Как только его не станет, его не станет.

— Где ты умудрился достать что-то подобное?

— Это, мой дорогой, секрет.

Пеньковая сумка была заполнена бобами кремового цвета. Они были более круглыми, чем большинство кофейных бобов, но во всём остальном выглядели обычно.

Рита взяла один из бобов и осмотрела его. Нежареные экземпляры были прохладными и приятными на ощупь. Она представила бобы, купающиеся в лучах солнца в лазурном небе, которое простиралось вплоть до горизонта. Её отец рассказал ей про небо над островами. Рита не была против тонкого и водянисто-голубого неба над Питсфилдом, но лишь однажды она хотела увидеть небеса, которые наполнили эти бобы теплом солнца.

— Ты любишь кофе, юная леди?

— Не очень. Он не сладкий. Предпочитаю шоколад.

— Жалко.

— Хотя он хорошо пахнет. А эти точно пахнут лучше других, — сказала Рита.

— Ах, тогда для тебя ещё не всё потеряно. Что скажешь, позаботишься о моей лавке, когда я отойду на покой?

Отец Риты, который до сих пор не отрывал взгляд от кофейных бобов, вмешался.

— Не вкладывай никаких идей в её голову. Нам нужен кто-то на ферме, и она единственная, кто у нас есть.

— Тогда, может быть, она сможет найти многообещающего молодого человека или девушку, кому я смогу передать свою лавку, а?

— Не знаю, я подумаю об этом, — с безразличием ответила Рита.

Её отец опустил сумку с кофе, которым восхищался, и встал на колени, чтобы взглянуть Рите в глаза.

— Я думал, ты хотела помочь на ферме?

Старик поспешно вставил комментарий.

— Давай позволим этому дитя самому выбирать свой путь. Это ещё свободная страна.

Свет вспыхнул в глазах молодой Риты.

— Вот именно, пап. Выбор мой, так? Ну, пока меня не заставят вступить в армию.

— Совсем не любишь армию, хы? ОСО не такие уж плохие, знаешь ли.

Отец Риты рассердился.

— Ты сейчас говоришь с моей дочерью.

— Но любого могут призвать, как только ему исполняется восемнадцать. У нас у всех есть право защищать свою страну, и у сынов, и у дочерей. Это хорошая возможность.

— Просто я не уверен, что хотел бы видеть свою дочь в армии.

— Ну, вообще, я не хотела бы вступить в армию, пап.

— Ох, почему это? — на лице старика проскользнуло подлинное любопытство.

— Мимиков нельзя есть. Я так читала в книге. А нельзя убивать животных, которых нельзя есть, только ради того, чтобы убить их. Наши учителя, пастыри и все остальные так говорят.

— А ведь с тобой хлопот не наберёшься, когда вырастешь.

— Я просто хочу быть, как все.

Отец Риты и старик посмотрели друг на друга и обменялись понимающими смешками. Рита не поняла, что тут смешного.

Четыре года спустя Мимики атаковали Питсфилд. Налёт произошёл в середине необычно суровой зимы. Снег падал быстрее, чем его успевали убирать с улиц. Город был заморожен.

Никто в то время этого не знал, но Мимики отправили нечто вроде разведывательного отряда перед атакой. Маленькую, быстро передвигающуюся группу, чья цель заключалась в том, чтобы продвинуться как можно дальше вглубь и вернуться к остальным с собранной информацией. В тот январь три Мимика проскользнули через карантин ОСО и добрались по Миссисипи незамеченными.

Если бы горожане не заметили, как что-то подозрительное двигается в тени, вряд ли бы разведывательный отряд обратил внимание на Питсфилд с его пастбищами и акрами сельхозугодий. Вышло так, что выстрел, произведённый из охотничьей винтовки ночным дозорным, привёл к резне.

Охрана штата была иммобилизована снегом. Потребовались бы часы, чтобы поднять взвод ОСО на вертолёте. К тому времени половину зданий в городе сравняли с землёй, а треть пятнадцатитысячного населения была убита. Мэр, священник и старик из универмага были среди мёртвых.

Люди, которые службе в армии предпочли выращивать кукурузу, погибли, сражаясь за свои семьи. Маленькие армии были бесполезны против Мимиков. Пули лишь царапали их тела. Копья Мимиков с лёгкостью пробивали деревянные и даже кирпичные стены.

В итоге, кучка ободранных горожан победила трёх Мимиков голыми руками. Они ждали момента, когда Мимики только собирались атаковать, неслись на них и подставляли существ под их собственные копья. Они убили таким образом двух Мимиков и отвадили третьего.

Умирая, мать Риты приютила её на своих руках. Рита наблюдала на снегу, как её отец сражался и был убит. Дым поднимался спиралью над пламенем. Яркие угольки порхали в ночи. Небо сияло кроваво-красным.

Находясь под телом матери, уже начавшем остывать, Рита задумалась. Её мать, убеждённая христианка, сказала ей, что притворный смех — это ложь, и если она лгала, тогда Господь осудит её бессмертную душу, и она не будет допущена в Рай. Когда её мать сказала Рите, что если Мимики не лгали и потому могли попасть в Рай, девочка разозлилась. Мимики не были с Земли. Ведь у них нет души? Рите стало интересно, а что если есть, и они в самом деле попадают в Рай. Будут ли люди и Мимики там драться. Может, как раз это ожидало её родителей.

Правительство отправило Риту жить с какими-то дальними родственниками. Она украла паспорт у беженки, что была на три года старше и жила в обветшалой комнате по соседству, и направилась в призывной пункт ОСО.

Люди по всей стране начинали уставать от войны. В ОСО были необходимы все солдаты, каких можно было доставить на линию фронта.

Только если кандидат не совершал особенно омерзительное преступление, армия не отказала бы никому. С точки зрения закона Рита была недостаточно большая, чтобы вступить в неё, но военком едва пробежался глазами по её присвоенному паспорту, после чего вручил контракт.

Армия предоставляла людям один последний день, чтобы отказаться от военной службы, если они вдруг передумали. Рита, фамилия которой теперь была Вратаски, провела свой последний день на жёсткой скамье снаружи пункта ОСО.

Рите было не на что менять своё решение. Она хотела только одного: убить всякого Мимика, который вторгся на её планету. Она знала, что может это. Она была папиной дочкой.

В следующую ясную ночь посмотри в сторону созвездия, которое люди называют Раком. В правой клешне гигантского ракообразного в небе висит тусклая звезда. Как ни напрягайся, её не удастся увидеть невооружённым глазом. Её можно рассмотреть только в телескопе с тридцатиметровой апертурой. Даже если ты можешь путешествовать со скоростью света, достаточно быстро, чтобы обогнуть Землю семь с половиной раз за секунду, потребуется более сорока лет, чтобы достичь этой звезды. Сигналы с Земли рассеиваются, отправляясь в путешествие по бездне между ними.

На планете, вращающейся вокруг этой звезды, существовала жизнь более многочисленная и разнообразная, чем на Земле. Росли и процветали культуры более продвинутые, чем наши, и правили всем создания с интеллектом, превосходившим таковой у H. sapiens. В контексте этой сказки будем звать их народом.

Однажды субъект на этой планете изобрёл устройство, названное экоформирующей бомбой. Устройство могло быть закреплено на закраине космического корабля. Этот космический корабль, что был намного проще любого корабля, отягощённого живыми организмами и необходимостью поддерживать их, мог пересекать пустоту космоса с относительной лёгкостью. Достигая пункта назначения, груз этого корабля взрывался, разбрасывая наноботов по поверхности планеты.

Сразу по прибытию наноботы начинают видоизменять мир, трансформируя любую агрессивную среду в такую, какая подходила для колонизации тем народом, что создал их. Сам процесс намного сложнее, но детали не имеют значения. Космический корабль, перевозящий колонистов в новый мир, появится после того, как наноботы закончат трансформацию.

Учёные из числа этого народа задавались вопросом, этично ли уничтожать существующую среду планеты без предварительного обследования. Всё-таки, как только процесс запущен, его уже не остановить. Было бы разумно заключить, что планета, столь хорошо подходящая для их собственной жизни, также может содержать местную жизнь, которая даже может оказаться разумной. Правильно ли это, спрашивали они, красть за глаза мир у его коренных обитателей?

Создатели устройства спорили, что их цивилизация построена на прогрессе, который нельзя отменить. Чтобы расширить свою территорию, в прошлом они никогда не чурались жертвовать малой жизнью. Леса были расчищены, болота осушены, плотины построены. Существовали многочисленные примеры того, как жители уничтожали естественную среду и приводили к вымиранию видов ради собственной выгоды. Если они могли делать это на собственной планете, почему к какому-то неизвестному миру в пустоте космоса нужно было относиться иначе?

Учёные настаивали, что экоформинг планеты, которая могла давать пристанище разумной жизни, требует непосредственного присмотра. Их протесты были записаны, рассмотрены и, в итоге, проигнорированы.

Были проблемы более тягостные, чем сохранение какой-либо жизни, которая могла быть невзначай испепелена экоформирующими проектами. Жителей на их собственной планете стало слишком много, и им требовалась другая для существования их бурно увеличивающейся популяции. Родительская звезда избранного мира не должна находиться слишком далеко, также неприемлемы двойные и вспыхивающие звёзды. Планета сама по себе должна двигаться по орбите вокруг звезды G-класса на расстоянии, достаточном для существования воды в жидкой форме. Одна такая звёздная система, отвечающая всем этим критериям, относилась к звезде, которую мы зовём Солнцем. Они длительное время не беспокоились о том, что эта звезда могла быть такой единственной в этом уголке Млечного пути, которая служила домом разумной жизни, как они сами. Планета находилась на расстоянии более сорока световых лет, и не было времени ждать восемьдесят лет, пока придёт какой-нибудь ответ.

Космический корабль, построенный на той далёкой планете, в конце концов достиг Земли. На нём не было представителей их вида. Не было оружия для вторжения. Это было не более чем производственной машиной.

Когда его обнаружили, межзвёздный корабль привлёк внимание всего мира. Но все попытки Земли выйти на контакт остались без ответа. Потом корабль разделился на восемь частей. Четыре из них утонули глубоко в океане, а три упали на сушу. Последняя часть осталась на орбите. Части, приземлившиеся в Северной Америке и Австралии, были вверены НАТО. Россия и Китай сражались за кусок, приземлившийся в Азии, но Китай взял верх. После многочисленных споров между земными державами главный корабль, пребывающий на орбите, был превращён в маленькую кучу космического мусора залпом ракет.

Инкубаторные машины, что остались на дне океана, начали спокойно и методично выполнять свои инструкции. В океанских глубинах машинам довелось повстречаться с иглокожими — морскими звёздами. Биопродуцирующие наноботы пробили жёсткий эндоскелет морской звезды и начали размножаться в симбиозе со своими носителями.

Получившиеся создания питались почвой. Они жрали мир и опорожнялись ядом. То, что текло в их жилах, было ядовитым для жизни с Земли, но подходило тому народу, который выслал их. Медленно территория, где кормились эти создания, погибала и превращалась в пустыню. Моря, где они распространялись, становились молочно-зелёными.

Сперва были мысли, что эти создания являлись результатом мутации, вызванной утечкой химикатов, или же это были доисторические формы жизни, высвобожденные тектонической активностью. Некоторые учёные настаивали, что это были виды эволюционировавших саламандр, хотя у них не имелось доказательств в поддержку их заключения. В конце концов, эти новые существа сформировали группы и отважились выйти из воды. Они продолжили свою работу по перекройке земли, не обращая внимания на сообщество людей.

Когда они впервые появились на суше, чужеродные ксеноморфы не были орудием войны. Они были медлительные, и группа вооружённых людей могла с лёгкостью расправиться с ними. Но подобно тараканам, вырабатывающим устойчивость к ядохимикатам, чужеродные создания развивались. Инкубаторные машины, создавшие их, пришли к выводу, что с целью выполнить их задачи по ксеноформингу планеты они должны устранить препятствия, стоящие на их пути.

Война поглотила весь мир. Причиняемый ущерб был быстрым и массивным. В ответ на это были сформированы Объединённые Силы Обороны. У человечества нашлось название для врага, из-за которого мир оказался на грани краха. Они назвали их Мимиками.

Рита Вратаски вступила в спецназ США после битвы, которая принесла ей медаль Тора за доблесть. Эта медаль, походившая на былинную богиню, размахивающую молотом, присуждалась любому солдату, который убил десять или более Мимиков за одну битву. Мимики оказались единственным противником, способным выстоять против взвода из пятидесяти бронепехотинцев, обрушивающих град пуль. Нужно было наделать несколько медалей Тора.

Офицер, вешая переливающуюся медаль на шею Риты, похвалил её за вступление в элитные ряды тех, кто теоретически был способен справиться с удвоенным количеством Мимиков. Рита была первым солдатом в истории, удостоившимся такого почёта после своей второй битвы. Были те, кто прямо интересовался у Риты, где это она умудрилась приобрести навыки, необходимые для совершения такого подвига уже ко второй полевой операции. Рита отвечала им вопросом на вопрос:

— Опасно ли готовить еду?

Большинство отвечало нет. Но что если газовая плита рассвирепеет, как огнемёт? Любое количество легко воспламеняемых материалов может лежать под раковиной и ждать своего часа. Полки с наставленными на них банками могут не выдержать и обрушиться лавиной из железа и стали. Мясницкий нож может убить так же просто, как кинжал.

Всё же было несколько человек, считавших кулинарную профессию опасной, но в самом деле, настоящая угроза маловероятна. Любой, кто провёл хоть сколько-то времени на кухне, знаком со свойственным этому месту риском и знал, что можно делать без опаски, а что нет. Никогда не лить воду на горящее масло, не направлять нож на сонную артерию, не использовать крысиный яд, когда по рецепту требуется пармезан.

Как по Рите, война ничем не отличалась.

Атаки Мимиков были бесхитростны. Они напоминали Рите свиней, которых она растила в Питсфилде. Солдаты могли бы выносить Мимиков по одному, но действия Мимиков были слишком сумбурны. Подобно венику, что сметал пыль с пола, Мимики атаковали разом целые группы солдат. Пока ты знал, как избегать веник, сколько бы Мимики ни атаковали, тебя бы не смело. Секрет в сражении с Мимиками был не в том, чтобы избегать опасности, а в том, чтобы бежать ей навстречу.

Попробуй сам в следующий раз. Это просто.

Обычно этого хватало, чтобы заставить их ошарашенно отшатнуться в стороны.

Рита, которой только исполнилось шестнадцать, не понимала, почему она была столь одарённой в сражении. Она больше радовалась бы таланту печь мясные пироги или знать, где свинья хотела почесаться, но, по-видимому, у Господа было чувство юмора. Должно быть, он заметил, как она дремала на всех проповедях, когда родители брали её в церковь по воскресеньям.

Силы Специального Назначения были местом для индивидуалистов, для людей, у которых проблемы с властями. Каждый в отряде мог быть порочным убийцей, которому предоставили выбор между армией и петлёй. Это были парни, которые охотнее выстрелят в человека, нежели заговорят с ним, и они не делали различий между союзниками и Мимиками, когда отправляли 20-миллиметровые снаряды в полёт. Это была тяжёлая служба, и они постоянно следили за вновь появившимися тёплыми телами, чтобы восполнять брешь в защите, оставленную убитыми в бою.

Фактически подразделение Риты превратилось в отряд закалённых в бою ветеранов. Если расплавишь все медали, полученные этим отрядом, то можешь сделать чертовски классную олимпийскую штангу для тяжёлой атлетики.

Отряд был полон пиздатых типов, которые прошли сквозь ад и вернулись обратно так много раз, что уже были с Дьяволом на ты. Когда начинает летать дерьмо, они начинают отваливать шутки. Правда, не такие, какие рассказываешь матери за ужином. Однако в противовес их репутации среди их компашки имелись хорошие ребята. Рита мгновенно привязалась к своим новым товарищам.

Отряд удерживался вместе старшим лейтенантом по имени Артур Хендрикс. У него были блестящие светлые волосы, пронзительные голубые глаза и красивая жена, столь хрупкая, что приходилось проявлять осторожность, чтобы не сломать её, когда обнимаешь. Насколько бы ничтожной ни была операция, Хендрикс каждый раз предварительно звонил своей жене, за что над ним постоянно потешался остальной отряд.

В отряде, где каждый, что мужчина, что женщина, использовал язык, который мог довести монашку до инфаркта, Хендрикс был единственным человеком, который никогда не сквернословил. Поначалу он относился к Рите, как к младшей сестре, к её ужасу. Она никогда бы не признала это, но ей начинало нравиться.

Рита числилась в отряде где-то полгода, когда оказалась заперта во временной петле, которая стала диктовать ей ритм жизни с тех самых пор. Сражение, которое сделало Риту Вратаски Валькирией, было специальной операцией даже по меркам американского спецназа. Президент готовился к переизбранию, и он хотел добиться военной победы ради своих нужд.

Несмотря на возражения со стороны его генералов и СМИ, он направил на эту операцию все силы, каждый танк на гусеницах, каждый боевой вертолёт, что мог держаться в воздухе, и более десяти тысяч взводов, состоящих из солдат в Жилетах. Их цель: вернуть контроль над полуостровом Флорида. Это было самое опасное, самое бездумное и однозначно самое трудное сражение, какое видела Рита.

У спецназовцев в словарном запасе имелось много непристойных слов, но страх не был в их числе. Даже так, потребовалось более одного отряда, чтобы изменить ход этой безнадёжной войны с превосходящим противником. Жилет наделял владельца сверхчеловеческой силой, но одного этого было недостаточно, чтобы превратить людей в супергероев. Во время Второй Мировой войны Эрих Гартманн сбил 352 самолёта на русском фронте, но Германия всё равно проиграла войну. Если руководство малюет план, который требует невозможного, миссия будет провалена, просто, как раз-два.

После сражения бесхозные Жилеты захламили Флориду, их расколотые панцири служили гробами для тел внутри.

Рита Вратаски как-то смогла пройтись на носочках по линии толщиной с рояльную струну, что змеилась между жизнью и смертью. Она погнула свой колобой, прежде чем совсем его не потерять. У неё заканчивались боеприпасы. Она сжала 20-миллиметровую винтовку так крепко, что та могла привариться к её руке. Борясь с рвотным позывом, она отцепила батареи с тел павших друзей. Она баюкала свою винтовку на руках.

— Похоже, сегодня у тебя неважный день.

Это был Хендрикс. Он сел рядом с Ритой, которая присела на корточки во вмятине в земле, и посмотрел в небо, словно пытался разглядеть в облаках фигуры. Прямо перед ними в землю угодило копьё, издав перед этим оглушительный вопль. Плотный, чёрный дым заклубился над ударным кратером. Картины Питсфилда, горящего на фоне красного неба, заполнили мысли Риты.

Хендрикс знал, что должен был отвлечь Риту от раздумий, какими бы они ни были.

— Моя мать однажды сказала мне, что в некоторых районах Китая люди подмешивают в чай кровь животных.

Рита не могла говорить. Её горло обратилось наждачной бумагой, и она сомневалась, что вообще сможет когда-нибудь сглотнуть.

Хендрикс продолжал.

— Кочевники поголовно умеют ездить верхом. Мужчины, женщины, даже дети. В средневековье именно их мобильность позволила им завоевать солидный кусок Евразии. Затронуло даже Европу. Они пришли с востока, двигаясь от одной страны к другой — дикие чужеземцы, которые потягивали кровь из чайных чашек — становились всё ближе и ближе. Этого достаточно, чтобы у тебя начались кошмары. Некоторые люди думают, что на самом деле это китайские кочевники дали жизнь вампирским легендам Восточной Европы.

— …Лейтенант?

— Моя короткая история такая скучная?

— Я уже в порядке, Лейтенант. Прошу прощения. Этого больше не случится.

— Эй, нам всем порой надо ломаться. Особенно во время таких марафонов. Ещё немного, и можно будет отправиться в душевую[11]. Обещаю, — он закончил говорить и направился к следующему солдату. К Рите вернулся её страх.

И тогда она увидела это. Одного Мимика, который отделился от остальных. Он не выглядел иначе — ещё одна распухшая дохлая лягушка из кучи пропитанных водой амфибий. Но было в нём что-то такое, что отличало его от остальных. Может, проведя слишком много времени в такой близости к смерти, она обострила чувства, о которых даже не догадывалась, и обнаружила секреты, скрытые от обычного взора.

Когда она убила того Мимика, началась временная петля.

Всегда присутствовал Мимик в сердце сети, своего рода королева. Его внешний вид был таким же, как у остальных. Так же, как все свиньи выглядят на одно рыло для того, кто не вовлечён в бизнес по выращиванию свиней, только Рита могла видеть различие между тем Мимиком и остальными. Каким-то образом, когда она сразила бесчисленных Мимиков, она начала различать их. Это было что-то подсознательное, гранича с инстинктами. Она не смогла бы объяснить разницу, если бы попыталась.

Лучшим местом, где можно спрятать дерево, был лес.

Лучшим местом, где можно спрятать офицера, было посреди пехотинцев.

Мимик, что был сердцем каждой группы, прятался прямо на виду.

Когда убиваешь сервер, сеть Мимиков испускает сигнал специфического типа. Учёные позже идентифицируют это, как тахионный импульс или же как другую частицу, которая может путешествовать сквозь время, но Рита на самом деле ничего из этого не понимала. Важным моментом было то, что испускаемый Мимиками сигнал, который лишился сервера, путешествует назад во времени, чтобы предупредить их о нависшей опасности, с которой они столкнулись.

Опасность появлялась в памяти Мимиков, как предзнаменование, окно в будущее. Мимики, получившие этот знак, могли изменить свои действия, чтобы безопасно отвести ожидаемую опасность. Это была лишь одна из многих технологий, созданных той высокоразвитой расой с далёкой звезды. Процесс, встроенный в конструкцию каждой инкубаторной машины, служил системой оповещения, чтобы предотвращать всякие нелепые отклонения от плана ксеноформинга, который требовал на своё осуществление много времени.

Но Мимики были не единственные, кто мог выудить пользу от этих сигналов. Убей Мимика-сервера, находясь с ним в электрическом контакте, и человек получит тот же подарок от системы, предвидящей будущее. Тахионный сигнал, посланный в прошлое, не отличается для Мимика и человека, и когда он достигает цели, люди воспринимают предвестие, как гиперреалистичный сон, точный в каждой детали.

Чтобы по-настоящему победить ударную силу Мимиков, сперва тебе нужно уничтожить их сеть и все резервные узлы, потом уничтожить Мимика-сервера. В противном случае, сколько бы стратегий ты ни перепробовал, Мимики всегда разработают контр-стратегию, которая гарантирует их выживание.

Риту перебросили. Имя Боевая сука и страх, который она вселяла, распространились по войскам. Была создана засекреченная группа, изучающая временную петлю. Потыкав, пощупав и прозондировав Риту, люди в халатах составили доклад, в котором говорилось о той возможности, что временные петли изменили мозг Риты, что это было причиной её мигрени, и пол десятка других вещей, которые на самом деле не отвечали ни на один вопрос. Если бы это поспособствовало истреблению Мимиков по всей Земле, то пусть их электроды хоть череп ей расколют надвое.

Президент наделил Риту полномочием действовать на поле боя в полной автономии. Она всё меньше и меньше разговаривала с прочими членами её отряда. У неё был арендуемый сейф в Нью-Йорке, где она складировала медали, что продолжали у неё скапливаться.

Рита была направлена в Европу. Война продолжалась.

Северная Африка.

Когда Рита услышала, что их следующим назначением будут какие-то острова на Дальнем Востоке, она обрадовалась. Азиатские войска станут глотком свежего воздуха в привычном чёрно-белом раскладе на Западном фронте. Разумеется, сколько бы сырой рыбы они там ни ели, кровь сочилась из них с таким же красным оттенком, когда копьё Мимика пробивало человека вместе с его Жилетом. В конечном счёте, она устала бы и от них.

Рита была знакома с баклановой рыбалкой — традиционной японской техникой. Рыбаки завязывали петлю у основания шеи тренированного баклана так туго, чтобы тот не смог проглотить сколь угодно большую пойманную рыбу, а потом привязывали к нему верёвку достаточной длины, чтобы позволить птице нырнуть за рыбой. Как только баклан добудет рыбу, рыбаки тянут птицу назад и заставляют её выплюнуть добычу. Рита чувствовала, что её отношение с армией было очень похоже на отношение баклана с рыбаками.

Рита состояла в армии, потому что таков был её жизненный путь. Её работа заключалась в том, чтобы убивать Мимиком и тащить их тела к своим господам. Взамен те предоставляли ей всё необходимое, чтобы жить, и заботились о том, чтобы она даже не знала о существовании мелких жизненных неудобств. Это были отношения по типу «ты — мне, я — тебе», и про себя она думала, что это по-честному.

Рита не получала никакого удовольствия, рассматривая себя в качестве спасителя Земли, но если этого хотела армия, так тому и быть. В тёмные времена миру нужен человек, вокруг которого сплотятся люди.

Японская линия карантина была на грани краха. Если врагу удастся прорваться через Котоиуси, Мимики наводнят промышленный комплекс на главном острове. С потерей передовых заводов и технологий, какие предоставляла Япония, эффективность Жилетов, с помощью которых они вели войну, упадёт примерно на 30 процентов. Такое развитие событий затронет все ОСО.

Если кто-нибудь не прервёт тахионную передачу, битва никогда не закончится. Теоретически, было возможно оттеснить их с запредельным перевесом в силе. Спустя несколько петлей Мимики поймут, что не могут победить, и ретируются, стараясь понести как можно меньшие потери. Но это было не то же самое, что победа над ними. Они попросту отступят в океан, в недоступное человечеству место, и соберутся с силами. Как только они наберут непреодолимую силу, они атакуют снова, и во второй раз их уже будет не остановить.

Война с Мимиками весьма походила на игру с ребёнком. Они решили, что победят, ещё до начала игры, и они не сдадутся, пока не одержат победу. Понемногу человечество теряло землю.

Длительность временных петель Мимиков составляла приблизительно тридцать часов. Рита повторяла каждую петлю лишь раз. В первый раз она оценивала потери своего отряда; во второй раз она побеждала. В первый свой проход она видела, что представляла собой стратегия, и узнавала, кто умер. Но жизни её друзей были в безжалостных дланях судьбы. Это нельзя было изменить.

Перед каждой битвой Рита уединялась, чтобы очистить мысли. Одной из привилегий её положения было то, что у неё имелась собственная комната, куда больше никому не дозволялось заходить.

Отряд Риты понимал, что тридцать часов перед сражением были её специальным временем. Обычный солдат в отряде не осознавал временную петлю, но они знали, что у Риты были свои причины ни с кем не разговаривать, когда время шло к битве. Они держали дистанцию из уважения. Хоть пространство вокруг неё было именно таким, какое она хотела, она всё равно чувствовала себя одиноко.

Рита восхищалась искрящейся водой Тихого океана из своей знатной комнаты отдыха. Единственной постройкой на Базе Цветочного пути выше башни Риты была местная радиоантенна. Башня по-любому стала бы первой целью для Мимиков, которые вышли бы на берег. Можно только посмеяться такой смелости, когда размещаешь офицерскую гостиную в таком уязвимом месте. Это была проблема стран, которые ещё не подверглись вторжению.

Япония, в целом, смогла избежать разорения из-за войны. Если бы остров располагался чуть поодаль от Азии, он бы уже давно превратился в пустыню. Если бы он был чуть ближе, Мимики вторглись бы на него до того, как двинулись на континент. Мирная Япония наслаждалась своей удачей.

Зона, выделенная для офицерской гостиной, была неоправданно большой и почти полностью пустой. Открывающийся из неё вид на океан подошёл бы пятизвёздочному отелю. В контрасте с этим жёсткая кровать из сваренных труб, стоявшая в центре комнаты, казалась форменной шуткой.

Рита нажала кнопку. Жидкий кристалл, встроенный в непробиваемое стекло, потемнел, закрывая вид. Она выбрала комнату приёма офицеров в качестве своих апартаментов, поскольку это было место, куда члены её отряда вряд ли бы заявились. Операционные системы, встроенные в тела её товарищей по отряду, были запрограммированы на войну. Они не ступят в здание, которое построено ради такой хвастливой цели. Сама Рита о таком мало беспокоилась.

Чтобы приуменьшить её страхи, японский техник объяснил, что стекло прошито углеродными волокнами, придавая ему прочность, равную таковой брони Жилета. Рите было интересно, если эта штука такая крутая, почему она на поверку не работала так хорошо на линии фронта. По крайней мере, тут она была одна. На следующий день, быть может, она будет вынуждена наблюдать смерть одного из её друзей. Она не хотела бы смотреть им в глаза.

Мягкий стук вырвал Риту из её мыслей. Стекло на входе в гостиную также дополнялось жидким кристаллом. Оно было установлено в режим непрозрачности вместе с остальным.

— Я не чествую тех, кто отвлекает меня в течение последних тридцати часов. Оставьте меня.

Ответа не последовало. Она чувствовала странное присутствие по другую сторону двери. Было такое чувство, как будто банда охотников загнала маленькое животное, или же на тёмной аллее нагнали женщину. Это могла быть только Шаста.

Рита нажала кнопку. Стекло прояснилось, чтобы показать худую коренную американку, стоящую у двери. Старший лейтенант Шаста Рэйл была старше Риты и, технически, выше неё по званию, но Валькирии не было нужды лезть из кожи вон перед каким-то инженером. Но всё равно, её вежливость и учтивость казались Рите очаровательными.

Стук.

Шаста стукнулась лбом о стекло. Она спутала неожиданно посветлевшее стекло с открывшейся дверью и пошла прямо на него. Она что-то держала в руке, которую прислонила к голове. Она присела на пол, дрожа, словно лист. Было сложно поверить, что мозги, плавающие в этой голове, такие блистательные. Наверно, гении как раз такими и были. Некоторые люди звали Риту военным гением, и она не так уж отличалась от всех остальных. Единственная вещь, которая делала её уникальной, была способность концентрироваться. Вероятно, мысли Шасты были поглощены тем, что она держала в руке, что бы это ни было, как и Рита была поглощена мыслями о грядущем сражении.

Рита открыла дверь наполовину. Очки Шасты всё ещё были скошены после удара о стекло. Поднимаясь, она поправила их.

— Прости, что докучаю тебе. Но есть кое-что, что я должна показать тебе. Мне правда очень, очень жаль, — Шаста опустила голову и врезалась ею в дверь, которая до сих пор загораживала половину прохода. В этот раз она ударилась об угол.

Стук.

— Ай, — Шаста снова присела на землю.

— Ни к чему извиняться. Тебе всегда здесь рады, лейтенант. Без тебя кто ещё приглядит за моим Жилетом?

Шаста вскочила на ноги с навернувшимися на глазах слезами.

— Ты снова назвала меня лейтенантом! Пожалуйста, зови меня Шаста.

— Но, лейтенант…

— Шаста! Я просто хочу, чтобы все говорили со мной, как с обычным человеком.

— Ладно, ладно. Шаста.

— Так лучше.

Рита улыбнулась.

— Так… что ты хотела мне показать?

— Точно, — сказала Шаста. — Посмотри на это. Ты не поверишь.

Шаста открыла руку. Рита пристально посмотрела на странный объект, лежащий на её маленькой ладони. Лишь чуть больше 9-миллиметровой пули, оно было замысловатой формы и выкрашено в ярко-красный. Рита слышала о людях, которые раскрашивали верхушки своих пуль различными цветами, чтобы отличать типы боеприпасов, но никогда целую гильзу.

Она подобрала её. По форме она походила на человека.

Шаста разогналась.

— Это как бы секрет, ладно? Кое-кто на базе рассказал мне о них. Я проделала весь путь до Татэямы, чтобы заполучить их. Потребовались почти все мои деньги, чтобы выиграть это.

— Выиграть?

— Ты кладёшь деньги в машину, поворачиваешь ручку, и одна из этих фигурок выпадает в маленьком пластиковом шарике.

— Это какая-то игрушка?

— О нет, это ценный коллекционный предмет. Редкие экземпляры можно поменять более чем на сотню долларов каждый.

— Стольник за это?

— Вот именно, — Шаста мрачно кивнула.

Рита поднесла маленькую фигурку к белым лампам в комнате. При более близком ознакомлении она должна была походить на солдата, одетого в Жилет. А раз он был выкрашен в красный и держал боевой топор, это могло лишь означать, что это Жилет Риты.

— Они проделали отличную работу. Даже стабилизаторы выглядят, как настоящие. Полагаю, военные секреты уже не такие секретные.

— У них задействованы профессиональные модельщики. Им достаточно краем глаза увидеть что-то, чтобы воссоздать почти точную копию. Модели, изготовленные в Японии, лучшие. За них можно выручить кучу денег на аукционе.

— Такой талант пропадает даром, — Рита прокрутила фигурку в своей руке. На ногах были выгравированы слова MADE IN CHINA. — У Китая ещё есть время, чтобы делать игрушки? Я слышала, они не могут справиться даже с производством контрольных чипов для Жилетов.

— Они располагают огромной рабочей силой. Вспомни того сенатора, которого заставили покинуть пост после того, как он сказал, что Китай может потерять население, равное населению Соединённых Штатов, и при этом там останется больше миллиарда людей? Ну, вообще-то они потеряли миллионы людей на юге, но они смогли перебросить туда ресурсы и удержать линию.

— Сложно поверить, что мы все выходцы с одной планеты.

— Америка в состоянии войны, и мы до сих пор находим время, чтобы крутить тошнотворные фильмы.

Рита не могла тут поспорить.

ОСО существовали для защиты мира, который помешался на создании бесполезного хлама. Так думала Рита. Было удивительно, как люди могли посвящать своё сердце и душу таким тленным вещам. Не то чтобы это было прям плохо. Никто не ценил это больше, чем Рита, единственным навыком которой было убийство.

— У меня есть ещё, — Шаста вытащила кучку фигурок из своей спецодежды.

— Что это? Какая-то свиножаба из тёмных уголков Амазонки?

— Это Мимик.

— Негусто для твоих профессиональных модельщиков.

— Так они выглядят в кино. Так что они похожи на настоящих, пока публика так думает. Верь мне, они такие в фильме, вплоть до последней складки.

— А что вот с этой?

— Ты должна была узнать. Это Рита Вратаски — ты!

Фигурка была тощей, была одарена удивительными формами и щеголяла волнистыми светлыми волосами. Было сложно найти хоть что-то, что отдалённо напоминало бы Риту. Между прочим, Рита однажды встречалась с актрисой, что играла её в фильме. Нельзя было сказать, что ей не подходила роль пилота Жилета, поскольку сама Рита смотрелась в нём не ахти. Но женщина, которую они выбрали для съёмок, была слишком гламурной для солдата, сражающегося на передовой.

Рита сравнила свою фигурку с Мимиком. Что неожиданно, модельщик Мимика ушёл не так далеко от истины.

— Не возражаешь, если я возьму её? — Рита подхватила фигурку Боевой суки, которая раздражала своей непохожестью на неё.

— Что?

— Ты ведь не заметишь недостачу одной?

Реакция Шасты была чем-то средним между спящей кошкой, которую согнали с любимого места на кровати, и пятилетним ребёнком, тётя которого запретила съесть последний кусочек шоколадной тоффи с киндалем, потому что приберегла его для себя. От взгляда на её лице резко бы уменьшилось число заявок в МТИ, если бы перспективные студенты узнали, что она была выпускницей, закончившей школу с максимальным баллом в классе.

Рита пересмотрела свою просьбу. Люди, типа Шасты, которые шли в престижные университеты с адским конкурсом, могли с высокой вероятностью, если не в ста процентах случаев, взорваться, если их толкнуть.

— Прости, плохая шутка. Мне не надо было тебя дразнить.

— Нет, это мне надо извиниться, — сказала Шаста. — Просто она как бы, ну, очень редкая. Я имею в виду, я купила в машине все шары до последнего, а такой попался только один.

— Не беспокойся. Я вовсе не помышляю о том, чтобы отобрать её у тебя.

— Спасибо, что понимаешь. Мне правда жаль. Вот, почему бы вместо этого тебе не взять её? Вроде тоже редкая.

— Что это?

— Это инженер, приписанный к отряду Риты в фильме. Так что, в общем… это я, — с губ Шасты сорвался нервный смех.

Это было худшее клише инженера-женщины, какое видела Рита. Тощая, как жердь, покрытая веснушками, с преувеличенными чертами лица на грани возможного. Если и существовал филигранный перфекционист, который не перепутает местами ни один винтик или никогда не рискнёт поцеловать представителя противоположного пола, то это был он. При этом настоящий, блистательный инженер, который должен был служить прообразом, наверно, ударялся головой о собственный шкафчик дважды в день, но ты бы никогда об этом не узнал.

Шаста посмотрела на Риту с тревогой в глазах.

— Тебе не нравится?

— Она выглядит как угодно, но не как ты.

— Как и ты.

Они взглянули друг на друга.

— Ладно, спасибо. Я сохраню её. На удачу.

Шаста подняла другую фигурку, когда сюда зашёл Ральф Мурдок с висящей на шее неотъемлемой камерой.

— Добро утро, дамы.

Рита подняла ржаво-красную бровь при появлении нежеланного гостя. Её лицо затвердело, словно сталь. Резкая перемена в поведении Риты напугало Шасту, которая с виду будто не могла решить, то ли ей прятаться от неё за причудливым телом журналиста, то ли наоборот. Спустя несколько мгновений колебаний она решила укрыться за Ритой.

— Как ты сюда попал? — Рита не пыталась скрыть своё презрение.

— Я зарегистрированный член твоего личного персонала. Кто меня остановит?

— Ты свой собственный персонал, и мы оба это знаем. Можешь уходить, — Риту мало заботил этот человек и его ни-разу-не-познавшие-грязи-с-поля-боя кроссовки. Люди, типа него и Шасты, могли встретиться и поговорить в полной безопасности, когда им заблагорассудится. Его слова никогда не подкреплялись страхом от осознания того, что скоро ты увидишь смерть своих друзей в следующем сражении. Это был тот страх, та уверенность, которая ограждала Риту от её товарищей по отряду — единственной оставшейся у неё семьи. То, с чем за всю жизнь не будет иметь дела этот мыкающийся дурак.

— Будет так досадно после того, как я проделал весь этот путь, — сказал Мурдок. — Мне удалось разузнать интересные новости, и я решил поделиться ими с тобой.

— Пошли их в New York Times. Я с радостью прочитаю.

— Верь мне, ты захочешь это услышать.

— Я не так уж интересуюсь всем, что интересно тебе.

— Японские солдаты собираются на какую-то ФП. Наказание за нарушение прошлой ночью.

— Я попросила тебя уйти. У меня всегда скверное настроение перед сражением.

— Ты не хочешь пойти посмотреть? Они собираются выполнять некое самурайское упражнение. С удовольствием послушаю, как Валькирия примет участие в общем деле.

— Должно быть, твоя мать разочаровалась, когда аборт убил только твою совесть, — сказала Рита.

— Такие речи от милой, сладкой девочки вроде тебя.

— Могу сказать это ещё раз, но я с этим не заморачиваюсь.

— Пойдёшь?

— Поверь, я лучше воздержусь.

Мурдок приподнял брови.

— Ладно, так ты перемываешь кости и несёшь вздор. Два по цене одного.

— Полагаю, это заразно.

— Ладненько. Значит, у меня нет совести, и я отправлюсь прямо в Ад. Ты сказала мне то же самое в Индонезии, когда я сделал фотографию плачущего ребёнка, бегущего от группы Мимиков.

— Ад слишком хорош для тебя. Тебе лишь нужно будет найти способ сделать фото Сатаны и использовать его, чтобы прогрызть себе дорогу к чёрному входу в Рай.

— Приму это, как комплимент.

Губы Валькирии расплылись в улыбке. Это была та же улыбка, что появлялась у неё в те тёмные часы на поле боя, когда она скрыта за шлемом. Тело Шасты напряглось. Мурдок сделал шаг назад, даже не поняв этого.

— Что ж, — сказала Боевая сука. — Я собираюсь спуститься в Ад. До этого момента я не желаю видеть твою морду снова.

Рита в итоге пошла посмотреть на ФП. А Шаста нет. Единственным человеком рядом с Ритой был этот треклятый Мурдок. Остальные из её отряда сохраняли из уважения дистанцию.

Вот тогда глаза Риты встретили тот вызов со стороны поля, тот взгляд, испытывающий на себе тяжесть целого мира. Было в том парнишке нечто такое, что нравилось Рите. Она зашагала к нему.

Она шагала с усердием, каждый шаг являлся идеальным движением, выверенным для продвижения Жилета по полю боя с максимальной эффективностью. Она непринуждённо продвигалась по площадке, не издавая звука. Чтобы выжать из Жилета 100 процентов, солдат должен уметь пересечь комнату, заполненную яйцами, и не раздавить ни одно. Это подразумевало способность идеально перераспределять вес тела с каждым шагом.

Солдат всё ещё глядел на Риту. Она шла прямо на него, затем развернулась на девяносто градусов и направилась к палатке, где рассиживался бригадный генерал. Она поприветствовала его по уставу.

Бригадный генерал окинул Риту взглядом, полным сомнения. Рита имела звание сержант-майора, но она также относилась к войскам США, так что их действительные положения относительно военной иерархии были немного расплывчатыми.

Рита помнила этого человека. Он был не разлей вода с генералом, который сразу же пожал Рите руку во время легкомысленного приёма по случаю вступления в спецназ. Было много офицеров, кто взобрался по служебной лестнице, даже не сражаясь на линии фронта, но конкретно этот, похоже, особенно любил выпендриваться и лизать жопки.

Поговорили они кратко, генерал казался ошеломленным, а вот у Риты стойка и язык тела были отлично отработаны. Потом Рита вернулась на поле, прошла мимо рядов людей, которые словно преклонились перед ней. Она выбрала место рядом с солдатом, который метал в неё искры глазами, и приступила к выполнению изо-отжима. Она могла прочувствовать жар его тела, который расходился по прохладному воздуху между ними.

Солдат не двигался. Рита не двигалась. Солнце повисло высоко в небе, медленно поджаривая их кожу. Рита проговорила тихим голосом, чтобы её мог услышать только солдат рядом.

— У меня что-то на лице?

— Ничего такого не вижу.

Если не брать в расчёт странную интонацию, Бурст солдата был ясным и лёгким для понимания. Ничего похожего на Северную Африку. Народ с бывшей французской колонии не могли использовать Бурст даже под угрозой смерти.

Бурст-английский, или просто Бурст, был языком, созданным для решения проблем коммуникации в армии, состоящей из солдат из множества стран. В нём имелся урезанный словарный запас и наименьшее количество грамматических правил. Когда составляли этот язык, умышленно выкинули из списка слов все ругательства, но нельзя было запретить куче солдат добавлять ко всему подряд всякие блять, пизда и распидарасило.

— Ты глядишь на меня уже какое-то время.

— Полагаю, так и есть, — сказал он.

— Тебе что-то от меня надо?

— Ничего, что я хотел бы вот так обсуждать.

— Тогда давай дождёмся, когда это закончится.

— Тупорылый Кирия! Ты опустился! — гавкнул лейтенант. Рита, с равнодушной экспрессией того, у кого за всю жизнь не возникало надобности с кем-то контактировать, продолжила свой изо-отжим.

Изо-отжим оказался куда жёстче, чем с виду казалось. Крупицы пота образовывались по линии роста волос, струились по вискам, бежали к глазам — отчего жгло в глазах от соли — и вырисовывали линию на шее, после чего падали с груди. Необходимость выносить такой зуд, когда пот скатывался по твоему телу, очень походило на то, что приходилось испытывать солдату, упакованному в Жилет. Эта самурайская тренировка не такая уж бесполезная, в конце концов, решила Рита.

Когда вещи становятся вконец невыносимыми, лучше всего отправить свой разум погулять. Рита позволяла своим мыслям уплыть прочь от желания собственного тела закричать в знак протеста. Бригадный генерал из Общевойскового штаба выглядел озадаченным из-за непрошеного гостя, помешавшего его работе. Наверно, для человека, никогда не участвовавшего в реальном вооружённом конфликте, это тренировочное поле, с нежным морским бризом, было частью войны. Для людей, которые никогда не вдыхали смесь из крови, пыли и сгоревшего металла, что заполняет поле боя, достаточно просто представить, что развёртывание — это война, что тренировка — это война, что подъём по карьерной лестнице — это война. Был только один человек, для кого война распространялась и на этот безмятежный день — женщина по имени Рита Вратаски и её временные петли.

Рита часто мечтала, что однажды она повстречает другого человека, пережившего временную петлю. Она даже придумала фразу, которую они могли использовать для опознавания друг друга. Фраза, которую знала только Рита. Фраза, которой она с ним поделится.

Чтобы другой человек оказался в ловушке временной петли, кто-то отличный от Риты должен был случайно уничтожить Мимика-сервера. Как и Рита была вынуждена оставить всех прочих людей, не подверженных временной петле, этот человек будет вынужден оставить её. Он будет один.

Быть может, она не сможет путешествовать сквозь временную петлю вместе с ним — хотя, может, и сможет, и эта мысль ужасала — но она в любом случае могла дать ему совет. Разделить его одиночество. Рассказать ему, как вырваться из петли. Ради получения этих знаний Рита умерла 211 раз. Он будет сражаться со своим сомнением, как было и с Ритой. Он станет великим воином.

Глубоко в укромном уголке своего сердца Рита была уверена, что никто никогда не придёт и не скажет ей то, что знала только она.

Тахионный сигнал Мимиков являлся высшей точкой в технологии чужих, технологии, позволяющей им захватывать необъятный космос. То, что Рита оказалась в западне временной петли во время сражения по возвращению контроля над Флоридой, стало невероятным зигзагом удачи для человечества. Если бы не это маловероятное происшествие, земля пала бы перед лицом ксеноформинга. Не только люди, но фактически все виды организмов на планете уже бы выродились.

Слава Риты росла с каждой битвой, а вместе с ней и одиночество. Она вырвалась из временной петли, но ощущение у неё было такое, словно она и дальше переживала один и тот же день. Её единственной надеждой была победа человечества, день, когда последний Мимик будет истреблён. Когда каким-то образом прервётся довлеющая над ней обособленность. До той поры она продолжит играть свою уникальную роль в этом конфликте.

Рита не возражала против сражений. Ей не нужно было думать, чтобы сражаться. Когда она забиралась в свой красный Жилет, печаль, смех, память, которые настигали её чаще всего остального — всё это уходило прочь. Поле боя, занесённое дымом и порохом, было для Риты домом.

ФП закончилась менее чем через час. Генерал, кривясь от привкуса желчи в рту, поспешил в казармы.

Когда Рита встала, мужчина рядом с ней шатко поднялся на ноги. Он был не особо высоким для пилота Жилета. Он был юн, но носил свою форму так, словно родился в ней. Его одежда выглядела так, словно только что поступила с завода, поэтому в его внешнем виде чувствовалась странная дисгармония. Его губы были искривлены в форме улыбки Моны Лизы, что хорошо скрывало его возраст.

Арабские числа 157 были небрежно выцарапаны на тыльной стороне его ладони. Рита не знала, что это значит, но это казалось странным. Достаточно странным, чтобы Рита не забыла этого парня в скором времени. Она слышала о солдатах, записывающих группу крови на подошвы своих ног в те дни, когда Жилеты ещё не были стандартом, но она никогда не слышала о солдате, который делает заметки шариковой ручкой на тыльной стороне руки.

— Так ты хотел поговорить? Что такое?

— А, да, — сказал он.

— Ну? Выкладывай, солдат. Я терпеливая девушка, но завтра будет сражение, и мне есть, чем заняться.

— Я, эээ, знаю ответ на твой вопрос, — он колебался, будто старшеклассник, играющий в спектакле по плохому сценарию. — Японские рестораны не берут денег за зелёный чай.

Рита Вратаски, спаситель человечества, Валькирия, девятнадцатилетняя девушка, позволила своей маске упасть.

Боевая сука заплакала.

— Дерьмо, начинается! Смотрите, чтобы вам не отстрелили яйца, господа!

Сражение 159

Я метнулся вперёд. Доплер моего Жилета был выставлен на максимум.

Я замечал цель, стрелял, пригибался. Копьё свистело над моей головой.

— Кто это? Ты ушёл слишком далеко вперёд! Хочешь, чтобы тебя убили?

Лейтенант говорил каждый раз одно и то же. Я смахнул песок со своего шлема. Снаряды, расчерчивающие небо, изрыгали гром. Я глянул на Феррела и кивнул.

В этот раз битва будет закончена. Если я встану и стану смотреть, как умирают Йонабару и Феррел, они уже не вернутся. Всё сведётся к этому. Больше не будет повтора этого сражения. Страх, что вцепился когтями в моё нутро, не был страхом смерти, это был страх неизвестного. Я хотел отбросить винтовку с топором и найти кровать, под которой можно спрятаться.

Нормальная реакция — мир не возражал против повторений. Я ухмыльнулся от ярости бабочек в своём животе. Я боролся с тем же страхом, что и все. Я поставил на кон свою жизнь — единственную, что имелась у меня.

— На самом деле ты не попал во временную петлю, — объяснила мне Рита. Мой опыт 158-ми предыдущих сражений был реальным; это был я, которого в реальности не существовало. Кто бы это ни был, кто пережил мучительную боль, безнадёжность и струю горячей мочи внутри Жилета, теперь он являлся лишь обрывистым воспоминанием.

Рита рассказала мне, что с точки зрения человека, обладающего памятью, не существовало разницы между настоящим опытом и воспоминанием об этом. Для меня это звучало как философский выкидыш. Хотя и сама Рита на поверку не так уж хорошо в этом разбиралась.

Я помню, как читал комикс, из тех времён, когда я ещё читал комиксы, о парне, который использовал машину времени с целью изменить прошлое. Как мне казалось, если прошлое изменится, парень из будущего, отправившийся назад во времени, должен будет исчезнуть — как парень в старом фильме «Назад в будущее» — но в комиксе эти детали обошли стороной.

Я стал безвольным соглядатаем снов Мимиков. В самой первой битве, в которой мою жизнь спасла Рита, я без задней мысли убил того Мимика, которых она звала «серверами». В каждой битве с тех пор, начиная со второй и кончая 158-ой, Рита убивала сервер. Но связь между мной и сервером уже установилась в тот момент, когда я убил его. А это означало то, что только меня заперло во временной петле, а Рита была свободна.

Мимики использовали петлю, чтобы изменять будущее ради собственного преимущества. Копьё, что промазало по Йонабару во второй битве, предназначалось мне. Моя случайная встреча с Мимиком, когда я убежал с базы, не имела никакого отношения к случайности. Они с самого начала охотились за мной. Если бы не Рита, они ели бы меня на завтрак, обед и ужин.

Сражение продолжалось. Хаос расхаживал по полю боя.

Я соскользнул в кратер с остальным своим отрядом, чтобы меня не кокнуло снайперски выпущенное копьё. Отряд приблизился на сто метров ближе к побережью с момента начала битвы. Коническая дыра, в которой мы укрылись, была реверансом вчерашней ночной GPS-управляемой бомбардировки. Шальной снаряд приземлился рядом с моей ногой, подбросив песок в воздух.

— Прям как Окинава, — заметил Феррел, прижавшись спиной к земляной стене.

Йонабару выдавил очередной выстрел.

— Поди адовая была стычка.

— Нас окружили, как сейчас. Боеприпасы закончились, и дела приняли совсем дурной оборот.

— Да ты сглазишь нас.

— Не знаю. — Феррел высунулся за край воронки, выстрелил из винтовки, затем откинулся обратно к стене. — У меня щёлкнуло в голове, что эта битва куда-то не туда зайдёт. Просто такое чувство.

— Дерьмо, сержант толкует о чём-то весёлом. Лучше будьте настороже, чтобы вас не шарахнуло молнией.

— Если гложет сомнение, просто посмотри на нашего нового рекрута в деле, — сказал Феррел. — Не удивлюсь, если он вскочит на ноги и примется танцевать джиттербаг[12], только чтобы унизить Мимиков.

— Я не знаю джиттербаг, — сказал я.

— Ясен хуй.

— Может, я опробую этот твой прикольный топор. — Йонабару кивнул на мерцающий кусок победита в руке моего Жилета.

— Ты только ранишь себя.

— Это дискриминация, вот что это такое.

Всё по-старому, всё по-старому. Каждый занят разговором, никто не слушает.

— Пугала на два часа!

— Наш тридцать пятый клиент за сегодня!

— Чья жопа отправила мне этот здоровенный файл? Мы в эпицентре ёбаной войны, если вы ещё не врубились!

— Чувак, мне бы прикурнуть.

— Завали ебальник и стреляй!

Передняя линия высунулась из укрытия и подняла винтовки на приближающуюся толпу. Пули пронзили воздух, но наступление Мимиков продолжалось. Я сжал рукоять своего топора.

Без какого-либо предупреждения с неба упала бомба. Средство поражения с лазерным наведением врезалось в породу, ушло глубоко в землю, после чего взорвалось. Мимики повалились в кратер.

Кармазинный Жилет появился посреди ливня из почвы и глины. Победитовым топором взмахнули по их размашистым конечностям и плотным, лягушачьим торсам. Спустя несколько минут уже никто здесь не двигался. Никто из пришельцев.

Статические помехи заполнили мои уши, а потом раздался её голос.

— Простите, что заставила ждать. — В центре нашего взвода песочного цвета стояла Боевая сука, удерживающая на весу монструозный боевой топор. Её латунно-красная броня сверкала на солнце.

Я поднял руку, и она смогла выхватить меня из толпы.

— Мы сами только что сюда добрались.

— Что тут делает Боевая сука? — Йонабару вовсе позабыл прятаться в укрытии и тупо таращился на её Жилет. Я бы даже заплатил приличные деньги, чтобы увидеть взгляд на его физиономии.

Рита обратилась к Феррелу.

— Я должна поговорить с кем угодно, кто в ответе за этот взвод. Подключите меня.

Феррел установил канал связи между Ритой и лейтенантом.

— Прошу, готово.

— Это Рита Вратаски. У меня есть просьба к офицеру, отвечающему за 3-ий взвод 17-ой роты, 3-го Батальона, 12-го полка, 301-ой Бронепехотной дивизии. Мне нужно взять с собой Кейдзи Кирию. С этим не будет никаких проблем?

Она не назвала своё звание и дивизию. В армейской культуре, где цвет неба такой, каким его назвал вышестоящий офицер, только Валькирия могла свободно действовать вне цепочки команд. Даже в той первой битве это была не Боевая сука, кто поддерживал мне голову, пока я лежал при смерти. Это была Рита Вратаски.

Ответ лейтенанта прозвучал неуверенно.

— Кирия? Может, вы предпочтёте кого-то более опытного, кого-то…

— Да или нет?

— Ну, эээ, да.

— Я признательна за вашу помощь. Сержант, чё скажете? Не против, если я позаимствую Кирию?

Феррел отмахнулся в подтверждение, его закованное в жилет плечо поднялось, словно морская волна.

— Спасибо, сержант.

— Смотри, чтобы он не вздумал танцевать джиттербаг возле нашего отряда.

— Джиттербаг? Это какой-то код? — спросила Рита.

— Просто фигура речи.

— Кейдзи, о чём вообще речь?

— Простите, сержант. Я объясню позже, — сказал я.

— Мы ударим по ним на двенадцать часов.

— А, ага.

— Эй, Кейдзи! Если увидишь торговый автомат, прихвати для меня сигарет! — позвал Йонабару непосредственно перед тем, как я разорвал общую связь.

Рита хихикнула на остроту Нидзё.

— Ты угодил в добротный отряд. Ты готов?

— Будь со мной нежна.

— Я всегда нежна.

— Не это я о тебе слышал.

— Лучше беспокойся о Мимиках, лады?

Бросаясь к краям ударного кратера, карабкаясь и наконец перебираясь одним за другим, Мимики начали вытеснять нас из дыры, проделанной в земле Ритой. Мы бросились к ним первыми. Распухших лягушек там было пруд пруди.

Беги. Стреляй. Повторяй. Смени магазин. Беги ещё немного. Стреляй. Дыши.

Наводящиеся бомбы выискивали Мимиков в местах их укрытий. Дым поднимался спиралью над теми местами, где бомбы настигали свою дичь. Песок и пыль следовали за дымом вверх, и не так далеко валялись куски плоти Мимиков. Мы рванули в кратер и прихватили все оставшиеся бомбы. Искоренить их, выкосить их всех.

Даже когда ты просто повторяешь какой-то день снова и снова, жизнь на поле боя могла быть чем угодно, но не рутиной. Если твой взмах отклонится от нужного курса на градус, это может привести к цепочке событий, полностью изменившим исход боя. Мимик, которому ты дал ускользнуть, в следующую минуту может перемалывать кости твоему другу. С каждым погибшим таким образом солдатом линия становится слабее, пока, в итоге, совсем не прогнётся под натиском. А всё из-за того, что твой топор полетел под углом сорок семь градусов вместо сорока восьми.

Там появилось больше Мимиков, чем я мог сосчитать. Экран Доплера заполнился точками. Если на глазок, требовался отряд из десяти Жилетов, чтобы вынести одного Мимика. Но даже так, это относилось к Жилетам с той поправкой, что они будут поливать выстрелами этих засранцев, пока их пули не иссякнут.

Рита находилась в постоянном движении. Она махала топором так просто, словно ребёнок машет игрушечным мечом. Воздух потяжелел от частей тел Мимиков. Новый шаг, новый взмах, новая конечность. Вымой, высуши и повтори.

Я никогда не видел ничего подобного. Копья несли смерть сквозь воздух. Я находился достаточно близко, чтобы вытянуть руку и коснуться половины из этой кучи Мимиков. Будучи окружённым со всех сторон враждебными тварями, я чувствовал сверхъестественное спокойствие. Было кому прикрыть мне спину. Рита служила фильтром, что опреснял и нейтрализовал страх. Я находился в долине смерти, об этом не могло быть двух мнений, но рядом со мной стояла Рита.

Я научился выживать, копируя навык Риты обращения с топором, и в процессе узнал каждое её движение — с какой ноги она ступит в следующий миг, какого Мимика она поразит первым, будучи окружённой. Я знал, когда она взмахнёт топором, а когда побежит. Всё это и немного больше жёстко закодировано в моей операционной системе.

Рита уклонялась от опасности и двигалась сквозь ряды врагов, выписывая идеально выверенные круги для их умерщвления. Единственные особи, которых она оставляла, были лишь те, с которыми она не хотела заморачиваться. Я только радовался подчищать за ней. Мы никогда не тренировались вместе, но двигались мы словно близнецы, ветераны бесконечных битв, пройденных бок о бок.

Четверо Мимиков разом пошли на Риту — плохой расклад, даже для Валькирии. Она не восстановила баланс после предыдущего взмаха. Я нежно подтолкнул её свободной рукой. Долю секунды она пребывала в оцепенении, но не потребовалось слишком много времени, чтобы она поняла мои намерения.

Она в самом деле была мастером. Менее чем за пять минут она научилась работать в тандеме со мной. Когда она поняла, что я мог использовать свободную руку или ногу, чтобы толкать её после атаки, то повернулась лицом к следующему врагу без какого-либо намерения уворачиваться. Передняя лапа Мимика прошла на расстоянии руки от её лица, а она даже не дрогнула.

Мы работали как единая система. Мы врывались во врага с устрашающей мощью, постоянно держа Жилеты друг друга в пределах зрения. Нам не требовались слова или жесты. Каждое движение, каждый шаг говорил всё, что требовалось сказать.

Наши враги могли развить способность перематывать время, но человечество само придумало несколько хитростей. Имелись люди, которые могли поддерживать Жилеты в превосходном состоянии, люди, которые могли разработать стратегии и заниматься материально-техническим обеспечением, люди, которые могли заниматься поддержкой линии фронта, и последние, но не менее значимые люди, являвшиеся по своей природе убийцами. Люди, как заблагорассудится, могли приспосабливаться к условиям среды и переживаемым явлениям. Враг, который мог заглянуть в будущее и узреть опасность, пал жертвой собственной эволюционной атрофии. Мы учились быстрее, чем они.

Я пережил смерть 158 раз, чтобы достичь тех высот, каких не достичь ни одному созданию на этой планете за одну жизнь. Рита Вратаски поднялась ещё выше. Мы убежали вперёд, далеко от остальных сил, мы являлись своей собственной армией. Наши Жилеты вырисовывали изящные спирали по часовой стрелке, прижимаясь друг к другу — привычка, которую я перенял у Риты. Дёргающиеся холмы из мертвечины были единственным, что мы оставляли на наших поминках.

Спустя сорок две минуты сражения мы нашли его. Мимика, лежащего в корне всей этой объебосной временной петли. Нить, что спутывала нас. Если бы не этот сервер, мне бы не пришлось десятки раз валяться в луже собственной крови и смотреть, как мои внутренности вываливаются на землю, не пришлось бы бесцельно скитаться по этому Аду без возможности найти выход. Если бы не этот сервер, я бы никогда не встретил Риту Вратаски.

— Вот он, Кейдзи. Именно ты должен разобраться с ним.

С удовольствием. Помни: сперва антенна, потом резервные узлы, потом сервер. И потом мы отправимся домой? Не совсем. Когда петля закончится, начнётся настоящее сражение. Оно не закончится, пока не останется ни одного Мимика. Ничто не даётся просто.

Геноцид был единственным способом выиграть эту войну. Ты не мог выкосить треть их сил и заявить о победе. Ты должен уничтожить последнего из них. Уничтожь сервер, и война продолжится. Всё, что Рита и я могли сделать, это вывести наши войска из трясины временных петель Мимиков. Прочная победа потребует сил больше, чем два солдата могут когда-нибудь пустить в ход. Но в день, когда мы выиграем, я могу умереть, Рита может умереть, Йонабару, Феррел и остальной наш отряд может умереть, даже те пиздорожие уебаны из 4-го могут умереть, и время уже никогда не повторится. На Земле наступит новый день.

Рита сказала разобраться с Мимиком-сервером так, словно это так же просто, как открыть консервную банку. Тебе просто нужна открывалка. Загвоздка в том, что до недавнего времени она была единственным человеком на планете, у кого такая имелась.

Люди Земли, возрадуйтесь! Кейдзи Кирия только что нашёл ещё одну открывалку! Закажите сейчас, и за каждую открывалку под маркой Риты Вратаски вы получите вторую открывалку под маркой Кейдзи Кирии БЕЗ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ПЛАТЫ!

Само собой, вы не можете приобрести нас отдельно, если захотите. Полагаю, мне и Рите не удалось бы стать честными торгашами. Что эта кошмарная временная петля из недр ада сочетала, того человек да не разлучает[13]. Только Рита и я понимали одиночество друг друга, и мы будем стоять бок о бок, нарезая Мимиков на маленькие ломтики вплоть до грустного финала.

— С антенной покончено!

— К резервным узлам.

— Понял.

Я поднял свой боевой топор и пустил его в борзой, ловкий удар…

Я открыл глаза. Я лежал в кровати.

Я взял ручку и написал «160» на тыльной стороне ладони. Затем пнул стену изо всех сил.

Не так-то просто рассказывать человеку что-то такое, от чего он, как тебе известно, расплачется, тем более рассказывать это на публике. И если в числе публики был Дзин Йонабару, ты оказывался в весьма затруднительном положении, словно угодив в бетонное каноэ с дыркой в днище.

В прошлый раз это звучало слишком навязано. Я пытался найти лучший способ донести это, но я не мог придумать, как ясно и коротко объяснить ей, что я тоже переживаю временные петли. Может, мне просто рассказать ей об этом. Чёрт, у меня не оказалось идей лучше.

Я никогда не блистал особым умом, и эти маленькие мозги, что у меня имелись, были заняты попытками выяснить, почему я не вырвался из временной петли согласно плану. Я сделал в точности, как сказала мне Рита, но сейчас я пребывал в своём 160-ом дне перед сражением.

Небо над тренировочным полем № 1 в 160-ый раз было таким же чистым, как и в первый. Десятичасовое солнце вдарило по нам без какой-либо жалости. ФП только что закончилась, и тени, начинающиеся от наших ног, утыкались тёмными пятнами пота.

Я был полным незнакомцем для этой женщины с ржавыми волосами и кожей, что непомерно бледна для солдата. Её карие глаза остановились на мне.

— Так ты хотел поговорить? О чём?

У меня не было времени, и у меня закончились свежие идеи. Мне следовало перехватить её ещё до начала ФП. Теперь слишком поздно.

Я посмотрел на Риту и сказал то же самое про зелёный чай, что и раньше. Эй, в этот раз получилось не так плохо, подумалось мне. Может, в этот раз она не станет — ну пиздец.

Слёзы заструились по щекам Риты и стали капать с кончика её подбородка, а потом стали разлетаться брызгами, приземляясь мне на руку, которую я выставил, чтобы поймать их. Я ещё пылал жаром после упражнения, но слёзы жгли, словно 20-миллиметровые сердечники. Моё сердце бешено заколотилось. Я ощутил себя старшеклассником, приглашающим девушку на танец. Даже во время сражения у меня так не подскакивало кровяное давление.

Рита стиснула низ моей рубахи, сжала её так сильно, что кончики её пальцев побелели. На поле боя я мог увидеть каждое движение, которое она только собиралась делать, но здесь и сейчас я беспомощен. Я запрограммировал себя на непринуждённое уклонение от атак тысячи Мимиков, но насколько хороша была моя ОС, когда я в ней действительно нуждался? Мой разум метался в поисках выхода. Интересно, не промокла ли от пота моя рубаха в том месте, где она схватилась за меня.

В прошлый раз я стоял, словно статуя в парке, пока Рита не вернула своё самообладание и не заговорила. Может, спустя десять или больше путешествий через петлю это всё станет рутиной. Я только лишь знал, какими словами утешить её, прижав нежно к своему плечу. Но это означало бы низвести моё взаимодействие с единственным человеком в мире, который понимал меня, до автоматических действий. Что-то подсказало мне, что лучше бы просто стоять и ждать.

Йонабару глазел на нас так, как глазеют туристы в зоопарке на медведя, который внезапно встал на задние лапы и начал вальсировать. По крайней мере, я наконец отыскал способ заткнуть его. Феррел тактично отвёл глаза, но только частично. И как-то так вёл себя остальной взвод. Охуеть. Я был танцующим медведем. Не смотрите. Ничего не говорите. Просто кидайте ваши денежки в банку и идите дальше.

Что там надо делать, когда нервничаешь — представлять всех голыми? Нет, это годится только для публичных обращений. Во время тренировок они учили нас брать себя в руки, думая о чём-то приятном. О чём-то, что делает тебя счастливым. Вероятно, нынешняя ситуация вполне могла бы быть такой счастливой вещью, о которой можно подумать во время сражения, но тогда почему мне сейчас треплет нервы? Если бы Бог и знал ответ, он не сказал бы.

Я взял Риту за запястье. Она выглядела потерянной.

— Я Кейдзи Кирия.

— Рита. Рита Вратаски.

— Полагаю, я должен начать с «приятно познакомиться»?

— Почему ты улыбаешься?

— Не знаю. Просто радуюсь, наверно, — сказал я.

— Ты странный малый. — Лицо Риты смягчилось.

— Давай сделаем перерыв. — Мои глаза скользнули по её плечу. — На 2 часа от меня. Готова?

Рита и я пустились в спринт, оставляя людей на поле чесать затылки. Мы проскользнули через сетчатое ограждение, очерчивающее тренировочное поле. Бриз, дувший с океана, обдавал холодом нашу кожу. Некоторое время мы бежали ради того, чтобы бежать. Вдалеке слева от нас простиралась линия берега, кобальтовая вода тянулась за бессмысленной баррикадой из колючей проволоки, огораживающей берег. Океан всё ещё синий, потому что мы с боем таким его поддерживаем. Патрульная лодка прокладывала маршрут параллельно нам, отставляя белый след вдоль резкой линии, разделяющей воду и небо.

Низкие крики солдат растворились вдали. Единственными звуками остались завывания моря, отдалённое шарканье армейских башмаков на асфальте, моё разбушевавшееся сердце и вздохи Риты.

Я резко остановился и стал молчать, прям как перед нашей пробежкой. Рита не смогла вовремя сбавить скорость и понеслась в меня. Ещё одна ошибка ОС. Я сделал несколько неуклюжих шагов. Рита оступилась, восстанавливая равновесие. Мы схватились друг за друга, чтобы удержаться от падения. Моя рука обвилась вокруг тела Риты, а её — вокруг моего.

Такое столкновение могло нарушить любой пункт устава. Её тонированная плоть прижалась ко мне, словно реактивная броня. Приятный запах ударил мне в нос. Без Жилета я беззащитен перед летучими химикатами, оказавшимися в воздухе.

— Эээ, прости. — Первая извинилась Рита.

— Нет, моя вина. Мне не следовало тормозить.

— Нет. В смысле, прости, но… — сказала она.

— Тебе не нужно извиняться.

— Я не пытаюсь извиниться. Просто — не мог бы ты отпустить мою руку?

— А. — Красное кольцо появилось на запястье Риты в том месте, где мои пальцы сжимали его. — Извини.

Для меня Рита была давним другом, компаньоном множества битв. Но для неё Кейдзи Кирия — незнакомец, которого она только что встретила. Не более чем пепельный силуэт из другого времени. Только я помнил облегчение, которое мы испытывали, прижимаясь друг к другу спиной. Только я испытал электричество, тёкшее между нами, когда наши глаза встречались в бессловесном понимании. Только я чувствовал страсть и привязанность.

Прежде чем я вступил в армию, я видел передачу о мужчине, любящего женщину, которая потеряла память в результате несчастного случая. Должно быть, он прошёл через что-то подобное тому, через что проходил я. Безнадёжно смотреть на то, как все вещи, что любишь в этом мире, уносятся прочь ветром, а ты стоишь без возможности это предотвратить.

— Я — ну… — Я даже не знал, что сказать ей в этот раз, несмотря на опыт предыдущей петли.

— Это твой хитрый способ увести нас оттуда?

— Ага. Полагаю.

— Хорошо. Где мы именно? — Рита прокрутилась на пятке, осматривая окружение.

Мы стояли в широком пространстве, огороженном с одной стороны баррикадой из колючей проволоки и сетчатой изгородью с трёх других. Сорняки пускали зелёные побеги сквозь трещины в асфальте, что покрывал участок площадью приблизительно десять тысяч квадратных метров.

— Тренировочное поле № 3.

Я умудрился притащить нас с одного тренировочного поля к другому. Ловко. Я проводил слишком много времени с Феррелом. Его любовь к тренировкам граничила с серьёзным душевным расстройством, и это стало отражаться на мне.

Рита повернулась ко мне.

— Тут довольно уныло.

— Прости.

— Нет, я люблю пустоту этого места.

— У тебя необычные вкусы.

— Вряд ли это имеет отношение к вкусам. Место, в котором я выросла, было безнадёжно пустым. Хотя около нас не было никаких океанов. Небо здесь — оно так сверкает, — сказала она, её голова отклонилась назад.

— Тебе нравится? Небо?

— Не столько небо, сколько его цвет. Этот мерцающий синий.

— Тогда почему твой Жилет красный?

Между нами пронеслось несколько мгновений тишины, прежде чем мы заговорили вновь.

— Небо в Питтсфилде такое размытое. Словно цвет воды, в которой ты промыл кисть с синей краской. Словно вся вода с земли хлынула в небо и разбавила его. — Я глядел на Риту. Она взглянула на меня в ответ, устремляя карие глаза в мои. — Прости. Забудь, что я сказала, — сказала она.

— Это почему?

— Это не то, что к лицу говорить Рите Вратаски.

— Ничего про такое не знаю.

— А я знаю.

— Ну, я думал, это мило, — сказал я.

Рита широко распахнула глаза. На мгновение в них промелькнул взгляд Боевой суки. Остальное её лицо осталось неподвижным. — Что ты сказал?

— Я сказал, что звучало это мило.

От такого заявления она выглядела удивлённо. Пучок ржавых волос упал ей на лоб, и она подняла руку, чтобы поиграть с ним. Я поймал её взгляд, проскальзывающий сквозь пальцы. Он полнился странным светом. Она выглядела как девочка, чьи струны сердца начали распутываться, как ребёнок, чья ложь всплыла наружу под пронзающим взглядом матери.

Я нарушил неловкую тишину.

— Что-то не так?

— Нет.

— Я не смеялся над тобой. Просто я хотел это сказать. Полагаю, момент я выбрал неподходящий.

— Ведь у нас уже был подобный разговор в предыдущую временную петлю? Но помнишь только ты, — сказала Рита.

— Ага. Прости.

— Нет, это меня не напрягает, — сказала она, мотая головой.

— Тогда что не так?

— Скажи, что ты планируешь.

— Ну, ещё так много всего, чего я не понимаю, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты объяснила, как закончить петлю, курс для начинающих.

— Я спрашиваю, что ты планируешь делать дальше, так что мне не нужно думать об этом.

— Ты шутишь? — спросил я.

— Я до одури серьёзна.

— Но ты Рита Вратаски. Ты всегда знаешь, что делать.

— Будет весело для разнообразия побыть вне петли.

— По мне не так уж это весело, — сказал я. Мне стало интересно, что она имела в виду под «будет»; я думал, она уже освободилась из петли, прожив во Флориде тридцатичасовой виток 211 раз подряд. Я открыл рот, чтобы спросить, но она прервала меня.

— Думаю, я заслужила право посидеть и посмотреть, — сказала она. — Я слишком долго возилась со всем этим дерьмом. Твой черёд. Чем раньше ты примешь это, тем лучше.

Я вздохнул.

— Я знаю.

— Слышь, не вини меня.

— Ладно тогда, ещё немного рано, но моя следующая остановка — столовая. Надеюсь, ты в подходящем настроении для японской еды.

В столовой было шумно. В одном углу компания солдат выискивала, кто мог больше отжаться за три минуты. Другая компания, мимо которой мы прошли, устраивала гастрономические эксперименты с курицей и загадочной жидкостью, которая выглядела как смесь из кетчупа, горчицы и апельсинового сока. В дальнем углу комнаты какой-то тип пел народную песню — или же это начальная заставка из старого аниме, которая была популярна как минимум семьдесят лет назад, — под аккомпанемент банджо. Одна из тех песен, которую религиозники использовали в качестве антивоенной пропаганды, но такие подробности не волновали парней, вступивших в ОСО. Мотив просто запомнить, и это единственное, что сделало эту песню хитом в среде пилотов Жилетов.

Давайте вступим в ар-мию!

Давайте вступим в ар-мию!

Давайте вступим в ар-мию!

И сами что-нибудь прибьём!

Я видел всё это уже 159 раз. Но поскольку я был заперт в петле, я едва замечал вещи касаемо мира вне моей собственной головы, которые не относились напрямую к поиску способа выхода отсюда. Я тихо сел в маленькой, серой столовой, лишённой звуков, методически запихивая в рот безвкусную еду.

Даже если бы завтрашняя битва прошла хорошо, некоторые из этих солдат не вернулись бы со всеми. Если бы она прошла неважно, то вернулось бы ещё меньше. Все знали это. Бронепехота являла собой Санта Клауса, а сражение — наше Рождество. Что ещё делать эльфам в сочельник, если не сбросить напряжение и не выпить немного эг-нога[14].

Рита Вратаски сидела напротив меня, поедая один и тот же обед в 160-ый раз. Она проверяла свою 160-ую умэбоси.

— Что это?

— Умэбоси. Это умэ — люди называют это сливой, но это скорее абрикос — высушенный на солнце и затем замаринованный. Давай ешь.

— Какая она на вкус?

— Еда — это как война. Ты должна сама её познать.

Она ткнула в неё палочками для еды два или три раза, потом отбросила сомнение и положила вкусняшку целиком в рот. Кислый вкус ударил по ней, словно удар бойца в тяжёлом весе. Она сложилась пополам, схватившись за горло и грудь. Я видел, как на её спине дёргались мышцы.

— Нравится?

Рита двигала ртом, не поднимая взгляда. Её шея напряглась. Что-то вылетело из её рта — идеально чистая косточка забуксовала на её лотке. Задыхаясь, она вытерла края рта.

— Совсем не кислая.

— Только не в этой столовой, — сказал я. — Слишком много людей из-за моря. Прогуляйся по здешним местам, если хочешь отведать настоящую.

Я подцепил умэбоси с лотка и закинул себе в рот. Я показушно смаковал привкус. По правде говоря, она была достаточно кислой, чтобы перекосить мой рот в форме задницы краба во время отлива, но я не позволил бы ей насладиться такой картиной.

— Неплохо. — Я чмокнул губами.

Рита встала, её рот состроил яростную линию. Она оставила меня сидеть за столом, протопав по коридору между столами, минула толпу солдат и оказалась у стойки выдачи. Там Рэйчел говорила с гориллоподобным мужчиной, который мог поднять руку и коснуться потолка, при этом даже не потянувшись — с той самой гориллой из 4-го, с чьим кулаком столкнулась моя челюсть много временных петель тому назад. Красавица и чудовище по понятным причинам удивились увидеть человека из их разговора, направлявшегося к ним. Вся столовая чувствовала, что что-то начинается; разговоры притихли, а музыка банджо остановилась. Слава Богу.

Рита прочистила горло.

— Я могу взять ещё сушёной маринованной сливы?

— Умэбоси?

— Ага, их.

— Ну, ага, если тебе нравится.

Рэйчел вытащила маленькое блюдце и принялась наваливать туда умэбоси из большой пластиковой бадьи.

— Мне не нужна тарелка.

— Прости?

— Эта штука, что ты держишь в левой руке. Ага, бадья. Я возьму их все.

— Эээ, обычно люди столько не едят, — сказала Рэйчел.

— Какая-то проблема?

— Нет, полагаю, нет…

— Спасибо за помощь.

С бадьёй в руке Рита ликующе направилась обратно. Она плюхнула её на стол прямо передо мной.

Контейнер был около тридцати сантиметров в диаметре — достаточно большой чан, чтобы обслужить где-то двести человек, поскольку никто никогда не хотел больше одной — и наполовину заполнен до верхушки ярко-красными умэбоси. Достаточно большой, чтобы утопить маленькую кошку. От одного только этого вида корень моего языка начал болеть. Рита вытащила свои палочки для еды.

Она отделила один из морщинистых, красноватых фруктов из бадьи и закинула его себе в рот. Она прожевала. Она проглотила. Наружу вернулась косточка.

— Совсем не кислая. — Её глаза увлажнились.

Рита толчком передала бочонок мне. Моя очередь. Я подцепил самую маленькую, какую мог найти, и положил себе в рот. Я съел её и выплюнул косточку.

— И моя.

Мы играли в свою собственную гастрономическую игру. Кончики палочек Риты дрожали, когда она погружала их обратно в бочонок. Она дважды пыталась подцепить ими другую умэбоси, прежде чем не сдалась, не насадила её на одну палочку и не подняла ко рту. От фрукта полетели капли розовой жидкости, которые запачкали лоток в месте своего приземления.

Вокруг нас начала собираться толпа зевак. Поначалу они наблюдали в беспокойном молчании, но возбуждение ощутимо нарастало с каждой выплюнутой на лоток косточкой.

Пот скапливался гроздьями на нашей коже, словно конденсат на банке с пивом в жаркий день. Омерзительная кучка подглоданных косточек росла. Рэйчел ушла в сторону, наблюдая за действом с тревожной улыбкой. В толпе я приметил и своего друга из 4-го. Он неплохо веселился, наблюдая за моими страданиями. Каждый раз, когда Рита или я клали другую умэ себе в рот, по толпе распространялась волна выкриков.

— Давайте же, ускоряйтесь!

— Теперь нет пути назад, трескайте их дальше!

— Ты ведь не позволишь этой маленькой девочке пристыдить тебя?

— Блять, ты думаешь, он может сделать Риту? Ты спятил!

— Жри! Жри! Жри!

— Следите за дверьми, не хочу, чтобы кто-то вмешался! Я поставил десять баксов на костлявого парня! — последовало тут же: — Двадцать на Риту! — потом закричал кто-то другой. — Где моя жареная креветка? Я потерял свою жареную креветку!

Было жарко, было шумно, и в каком-то необъяснимом смысле это отдавало домашним уютом. Присутствовала невидимая связь, какой не чувствовалось во время моих предыдущих временных петель. Я ощутил привкус того, что может завтра произойти, и внезапно все мелкие вещи, что творились с нашими жизнями, и ежедневные мелочи приобрели новое значение. В этот момент быть в окружении всего этого шума доставляло удовольствие.

В итоге мы съели все умэбоси в бочонке, уложенные туда в промышленных масштабах. Рите досталась последняя. Я спорил, что у нас равный счёт, но раз Рита вышла первая, она настаивала, что победа за ней. Когда я возразил, Рита ухмыльнулась и предложила навернуть ещё один бочонок. Сложно сказать, что означала эта ухмылка. Она помешалась на этом, или же переизбыток кислой еды её в каком-то смысле веселил. Горилла из 4-го принёс из Ада другой полный бочонок красных фруктов и со стуком поставил его в центр стола.

К тому моменту у меня появилось ощущение, будто я состою из умэбоси от талии до пяток. Я замахал белым флагом.

После этого я разговаривал с Ритой обо всём подряд: о Йонабару, который никогда не затыкается, о сержанте Ферреле и его помешательстве на тренировках, о соперничестве между нашим взводом и 4-ым. Со своей стороны Рита рассказывала мне о вещах, которые не успела сделать во время своей временной петли. Будучи вне Жилета, Сука носила робкую улыбку, что очень ей шла. Её пальцы пахли машинной смазкой, маринованной сливой и толикой кофе.

Не знаю, что за варианты ответов такие я выбрал в этот раз, но в эту 160-ую петлю мои отношения с Ритой углубились так, как никогда раньше. На следующее утро капрал Дзин Йонабару не проснулся на верхней койке. Он проснулся на полу.

Сон не принёс мне спокойствия. Мимик потушил свет моей жизни, или я отрубился в середине сражения. После этого — ничто. Потом без какого-либо предупреждения ничто исчезло без следа. Палец, что сжимал спусковой крючок винтовки, отделял три четверти толщины моей книжонки. Я понял, что лежу на кровати, окружённый её трубчатым каркасом, слушая оглушительный голос диджея, что сообщал погоду на сегодня. На островах ясно и солнечно, как и вчера, с предупреждением об опасности УФ-лучей после полудня. Каждое слово червём прокладывало себе путь в мой череп и застревало там.

При слове «островах» я взял ручку, при слове «солнечно» я писал число на руке, а к моменту, когда она предупреждала об «УФ-лучах», я выбрался из кровати и направился в арсенал. Это моя утренняя рутина.

Сон в ночь перед сражением служил продолжением тренировки. Отчего-то в моём теле не нарастала усталость. Единственной вещью, что я брал с собой, были мои воспоминания и навыки, которые я выучил. Я провёл прошлую ночь, ворочаясь с боку на бок, мой разум проигрывал моменты, выученные за предыдущий день, словно это программа, вживлённая в мой мозг. Я должен сделать то, что не смог во время предыдущей петли — убить Мимиков, которых не смог убить, спасти друзей, которых не смог спасти. Словно мысленный изо-отжим. Моя собственная еженощная пытка.

Я активировал боевой режим. Как пилот, щёлкающий переключатели перед отлётом, я инспектировал одну свою часть за другой, проверяя, не завязалась ли какая мышца за ночь узлом. Я не пропустил даже мизинец на ноге.

Прокрутившись на девяносто градусов на заднице, я вскочил с кровати и открыл глаза. Я заморгал. Моё зрение затуманилось. Комната была другой. Голова премьер-министра не таращилась на меня с тела модели в купальнике. К тому времени, как я приметил, было слишком поздно; моя нога не нашла платформу, которой там не имелось, и я по инерции плюхнулся с кровати. Моя голова врезалась в плиточный пол, и я наконец понял, где нахожусь.

Солнечный свет лился сквозь слои взрывоустойчивого стекла и заливал всю пустую комнату. Искусственный ветерок из очистителя сочился по моему телу, пока я валялся раскорякой на полу. Толстые стены и стекло полностью блокировали звуки базы, которые обычно так громко били мне по ушам.

Это была Небесная гостиная. На базе с обнажённой сталью и огнеупорным деревом цвета хаки это одна единственная должным образом обставленная комната. Будучи изначально комнатой для офицерских встреч, что замещала по функциям зал приёма, она предоставляла ночной обзор на Утибо через многослойное стекло, за что можно было требовать приличную цену.

Насколько хорош этот вид, настолько же паршиво просыпаться в таком месте, если только ты не горный козёл или просвещённый отшельник с любовью к высоте. Или ты мог быть Йонабару. Я слышал, что у него имелось секретное место на этаж выше того, куда допускались только офицеры. «Его любовное гнёздышко», — так мы звали его.

Больше похоже на любовный насест.

Глядя на океан, я видел лёгкий изгиб горизонта. Пляж Утибо смутно виднелся через утреннюю дымку. Треугольные волны росли, превращались в пену и растворялись обратно в море. За этими волнами лежал остров, который Мимики сделали местом своего нереста. На миг я подумал, что увидел яркий зелёный побег сквозь прибой. Я заморгал. Это лишь отблеск солнца на воде.

— Ты очень даже хорошо спал прошлой ночью, — Рита стояла надо мной, появившись из другой комнаты.

Я медленно поднял глаза с плиточного пола.

— Такое чувство, что прошли годы.

— Годы?

— С тех пор, как у меня был хороший сон ночью. Я чуть не забыл, насколько это классно.

— Какой безумный разговор о временных петлях.

— Тебе надо бы знать.

Рита в знак солидарности помахала рукой.

Наш спаситель, Боевая сука, выглядела этим утром куда спокойнее, чем я когда-либо видел. Её глаза выглядели мягче в прохладном утреннем сиянии, и под солнечным светом её ржавые волосы светились оранжевым. Она одарила меня таким взглядом, каким могла посмотреть на щенка, который поплёлся за ней к её дому. Она была безмятежна, как монах дзэн. Она была красива.

Комната внезапно стала слишком яркой, и я прищурил глаза.

— Что за запах?

Необычный аромат смешался с чистым воздухом, идущим из фильтра. Не то чтобы плохой запах, но я бы не зашёл так далеко, чтобы называть его приятным. Слишком жгучий для еды, слишком острый для парфюма. Короче говоря, я не знал, что, чёрт побери, это было.

— Всё, что я сделала, это открыла сумку. У тебя острый нюх.

— Во время тренировок нам говорили относиться настороженно к любым необычным ароматам, поскольку это может указывать на проблему с фильтром Жилета — не то чтобы я сейчас был в Жилете.

— Я никогда раньше не встречала того, кто перепутает еду с химическим оружием, — сказала Рита. — Тебе не нравится запах?

— Нравится — не то слово, что я использую. Пахнет… странно.

— Никаких манер. Это такой способ поблагодарить меня за то, что я сварила нам утреннее кофе?

— Это… кофе?

— Несомненно.

— Ты ведь не собираешься таким образом мстить мне за умэбоси?

— Нет, это так пахнут жареные кофейные бобы с настоящих кофейных деревьев, которые растут в земле. Никогда такое не видел?

— Я каждый день пил чашку искусственных помоев.

— Просто подожди, пока я не сварю его. Ты никогда не нюхал ничего подобного.

Я не знал, остались ли где-нибудь в мире настоящие кофейные бобы. То есть, я подозревал, что настоящий кофе до сих пор где-то существует, но не знал, что ещё есть кто-то, для кого пить его — это привычка.

Напиток, который в эти дни заменил кофе, изготавливался из лабораторно выращиваемых бобов с добавлением искусственного ароматизатора для вкуса и запаха. Заменители не пахли так сильно, как бобы, что молола Рита, и они не пробивались с боем тебе в нос и убивали весь твой респираторный тракт, как вот эти. Полагаю, можно развивать запах искусственного материала и в итоге приблизиться к реальному, но разница впритык, словно между 9-миллиметровым пистолетом и 120-миллиметровым танковым снарядом.

— Должно быть, это вышло в кругленькую сумму, — сказал я.

— Я говорила тебе, мы пересекли Северную Африку, прежде чем прибыли сюда. Это подарок одного из жителей деревни, что мы освободили.

— Какой подарок.

— Быть королевой не так плохо, знаешь ли.

В центре стеклянного столика поставили ручную кофемолку. Небольшое устройство уникальной формы — я видел такой однажды в магазине антиквариата. Рядом с ним имелась некая керамическая воронка, закрытая коричневатой тканью. Полагаю, нужно было засыпать измельчённые кофейные бобы в центр и процеживать через них воду.

В центре стола доминировали выдаваемая в армии газовая горелка и износостойкая сковорода. В сковороде шумно булькала прозрачная жидкость. Рядом стояли две чеплышки, одна с отбитой краской и одна, на вид, абсолютно новая. В дальнем углу столика стоял запечатываемый пластиковый пакет, заполненный тёмно-коричневыми кофейными бобами.

Непохоже, что у Риты имелось много личных вещей. Среди них не было ничего, напоминающего багаж, за исключением полупрозрачного мешка у ножки стола — он выглядел, как тяжёлая боксёрская сумка. Без кофейного оборудования, которое поддерживало её, сумка обмякла, будучи почти пустой. Солдатам, которые должны быть готовы отправиться в далёкий уголок Земли в мгновение ока, не позволялось иметь много груза, но даже по этим стандартам Рита путешествовала налегке. Наличие среди вещей девушки ручной кофемолки отнюдь не делало её более вменяемой с точки зрения стороннего наблюдателя.

— Можешь подождать в кровати, если хочешь.

— Я лучше посмотрю, — сказал я. — Это интересно.

— Тогда, надо полагать, я начну молоть.

Рита принялась крутить ручку кофемолки. Комнату заполнил скрипучий треск, и стеклянный столик зашатался. На голове Риты затряслись кудри.

— Когда война закончится, я угощу тебя лучшим зелёным чаем, какой ты только пробовала — в благодарность за кофе.

— Я думала, зелёный чай пришёл из Китая.

— Его могли открыть там, но до совершенства довели здесь. Прошло много времени, прежде чем его вообще позволили экспортировать. Интересно, какой нам удастся достать.

— Они подают его в ресторанах бесплатно?

— Именно так.

— После войны… — Рита звучала чуть-чуть грустно.

— Эй, однажды эта война закончится. Не может быть сомнений. Ты и я станем свидетелями этого.

— Ты прав. Уверена, ты сможешь. — Рита взяла молотые бобы и рассыпала их на ткани, покрывающей воронку. — Сперва их нужно выпарить.

— Да ладно?

— Полностью меняется вкус. Это то, чему научил меня старый друг. Не знаю, как это работает, но он оказался прав.

Она смочила свежесмолотые бобы небольшим количеством почти кипящей воды. В месте контакта воды с молотым кофе зашипели кремовые пузыри. Ударный аромат, сотканный из горьких, сладких и кислых нитей, заполнил воздух вокруг стола.

— Всё ещё странно пахнет?

— Пахнет восхитительно.

Используя круговое движение, Рита осторожно налила воды. Капля за каплей искрящаяся бурая жидкость начала заполнять стальную чеплышку, ожидающую снизу.

Тонкая линия пара начала подниматься над посудиной, когда сокрушительный звук пронзил толстые стены и взрывоустойчивое стекло Небесной гостиной. Плиточный пол затрясся. У меня и Риты заколотилось сердце. Наши глаза встретились.

Не было никакого канделябрового звона разлетевшегося стекла, только резкий ударный звук, словно кто-то кинул толстый телефонный справочник плашмя на пол. Трещины в форме паутины распространялись по оконному стеклу, в центре паутины застряло копьё песочного окраса. Тёмно-пурпурный жидкий кристалл сочился из трещин на пол под ними.

Слишком поздно сирены начали выть по всей базе. За окном поднялись три дымовых следа. Вода у берега приобрела бледно-зелёный окрас.

— А-атака? — Мой голос дрожал. Вероятно, тело тоже. За все 159 петель ни разу не происходило внезапной атаки. Битва должна начинаться после того, как мы высаживаемся на острове Котоиуси.

В окно врезался второй и третий снаряд. Всё оконное стекло прогнулось внутрь, но каким-то образом выстояло. Трещины исполосовали окно вдоль и поперёк. Перед моими глазами поплыли иголки света.

Рита поднялась на ноги и спокойно вернулась к сковороде на переносной газовой горелке. Она потушила пламя натренированной рукой.

— Это стекло что-то с чем-то. Никогда не знаешь, когда они говорят правду, — веселилась Рита.

— Мы должны дать бой — нет, я должен найти сержанта — стой, наши Жилеты!

— Ты лучше возьми себя в руки.

— Но что тут творится! — я не намеревался кричать, но ничего не смог поделать. Ничего такого не было в сценарии. Я бродил по петле так долго, что идея незапланированных событий ужасала меня. Нисколько не помогала идея о том, что данное незапланированное событие повлекло за собой атаку Мимиков, копья которых врезались в окна комнаты, где стоял я.

— Мимики используют петли, чтобы выиграть войну. Ты не единственный, кто помнит, что произошло в каждой петле.

— Так это всё потому, что я просрал предыдущую петлю?

— Должно быть, Мимики решили, что это их единственный шанс победить. Вот и всё.

— Но… база, — сказал я. — Как они вообще здесь оказались?

— Однажды они отправились вглубь материка по Миссисипи, чтобы напасть на Иллинойс. Они водные существа. Ничего удивительного, что они нашли способ прорваться сквозь линию карантина, созданную толпой наземных людей. — Рита была спокойна.

— Наверно.

— Оставь беспокойство руководству. Для тебя и меня это означает лишь то, что мы будем сражаться здесь вместо Котоиуси.

Рита протянула руки. Я ухватил их, и она помогла мне встать на ноги. Её пальцы огрубели у оснований — потёртости от контактных пластин в Жилете. Ладонь, которой она держала сковороду, была гораздо теплее моей собственной. Я почувствовал, как тугое опасение в моей груди начало отступать.

— Работа пилота Жилета в том, чтобы убить каждого Мимика в поле зрения. Так?

— Ага, именно так.

— Сперва мы отправимся в американский ангар. Я надену свой Жилет. Мы достанем оружие для нас двоих. Я прикрою тебя на пути в японский ангар. Понял?

— Понял.

— Потом мы выследим сервер и убьём его. Завершим петлю. После этого останется только выкосить всех оставшихся. — Я прекратил дрожать. Рита сверкнула железной ухмылкой. — Нет времени на чашку нашего утреннего кофейка.

— Только давай закончим с этим, пока он не остыл, — сказал я, потянувшись к чашке.

— Попытка пошутить?

— Стоило попытаться.

— Хотя было бы неплохо. Кофе никогда не пахнет так же, если разогреешь его. И если оставишь натуральный продукт вот так, через три дня он начнёт покрываться плесенью. Такое случилось со мной однажды в Африке. Я хотела себе за это врезать.

— И как оно было?

— Очень смешно.

— Если ты не выпила его, откуда тебе знать, какое оно?

— Можешь пить столько заплесневелого кофе, сколько влезет. Только не жди, что я буду подтирать за тобой, когда тебя начнёт тошнить. Пошли.

Рита двинула от столика, оставляя там свежесваренный, полностью натуральный кофе. Когда мы пошли из комнаты, маленькая девушка, которая прижалась к двери, принялась колотить по ней, тряся перьями в своих волосах. Её чёрные волосы были собраны в конский хвост, который бился позади её причудливого головного убора. Всеми любимая коренная американка, Шаста Рэйл.

— На нас напали! На нас напали! — кричала она, почти не переводя дыхание. Её лицо было испещрено полосами красной и белой боевой окраски. Я уже призадумался, а что если вся эта замута с временной петлёй — это всего лишь моё сумасшествие длительностью в несколько последних секунд моей жизни в каком-нибудь дымящемся кратере.

Рита сделала шаг назад, чтобы оценить один из ярчайших умов, какой мог предоставить МТИ.

— Какое племя атакует?

— Не племя! Мимики!

— Это так ты всегда одеваешься для сражения?

— Это настолько плохо? — спросила Шаста.

— Я не из тех, кто критикует чужие обычаи или религию, но я бы сказала, что ты припозднилась с шаманством на пару сотен лет.

— Нет, ты не понимаешь! — сказала Шаста. — Они заставили меня так одеться прошлой ночью на вечеринке! Подобные вещи всё время происходят, когда тебя нет рядом!

Мне подумалось, что у каждого есть крест, который должно ему нести.

— Шаста, почему ты здесь? — спросила Рита с удивительным терпением.

— Я пришла сказать, что твой топор не в ангаре, он в мастерской.

— Спасибо за извещение.

— Будь осторожна.

— Что собираешься делать?

— Я не могу сражаться, и я подумала, что нужно найти укромное место…

— Используй мою комнату, — быстро сказала Рита. — Копья не могут пробиться сквозь стены или стекло. Они прочнее, чем кажутся. Тебе только нужно выполнить одну мою просьбу.

— Просьбу?..

— Не пускай внутрь никого, пока не вернётся он или я. — Рита ткнула большим пальцем в мою сторону. Не думаю, что Шаста до этого момента вообще понимала, что рядом с Ритой стоит ещё кто-то. Я почти что услышал, как её большие глаза моргают где-то за очками, пока она глядела на меня. Я ещё не встречался с Шастой Рэйл в этой петле.

— А ты?..

— Кейдзи Кирия. Рад встрече.

Рита затопала к двери.

— Никого не пускай внутрь, кто бы это ни был, и что бы он ни говорил. Даже если припрётся сам президент, скажи ему, пусть идёт и выебет себя.

— Да, мэм!

— Я полагаюсь на тебя. О, и ещё кое-что…

— Да?

— Спасибо за талисман на удачу. Мне он понадобится.

Рита и я поспешили в ангар.

Ко времени, когда Рита и я проделали относительно долгое путешествие от Небесной гостиной, американский спецназ установил защитный периметр со своим ангаром в центре.

Две минуты на то, чтобы Рита надела свой Жилет. Минута сорок пять секунд на то, чтобы добежать до мастерской Шасты. Шесть минут пятнадцать секунд, чтобы уложить двух Мимиков, которые возникли у нас на пути к японскому ангару. Итого двенадцать минут и тридцать секунд прошло с того момента, как мы покинули Небесную гостиную.

База погрузилась в хаос. Языки пламени устремлялись в небо, и автомобили лежали перевёрнутыми на дорогах. Дымчатый туман заполнил проходы между казармами, затрудняя обзор. В воздухе просвистел фейерверк, вылетевший из стрелкового оружия, совершенно бесполезный против Мимиков. Его перекрыл эпизодический грохот ракетницы. Копья встретились с боевыми вертолётами, поднявшимися в воздух, раскидали их лопасти и отправили спиралью к земле.

На каждого человека, сбегающего от резни на север, имелся другой, сбегающий на юг. Нельзя сказать, какой путь являлся безопасным. Внезапная атака разнесла вдребезги цепочку приказов. Никто из верхушки не понимал в сложившейся ситуации больше, чем кто угодно из низов.

Вокруг едва ли сыскались бы трупы Мимиков, как и не было признаков Жилетов, каких имелось более десяти тысяч на базе. Человеческие тела разбросало тут и там. Требовался один только беглый взгляд на сокрушённый торс, и ты понимал, что они убиты в бою.

Мёртвый солдат лежал лицом вниз в тридцати метрах перед моим ангаром. Его туловище было разделано на говяжий фарш, но он всё ещё сжимал журнал двумя руками. Под тонким слоем пыли со страницы улыбалась блондинка без лифчика. Я бы узнал эти чудесные сиськи где угодно. Парень на соседней койке смотрел на них во время всех тех задушевных разговоров, какие у меня бывали с Йонабару в казармах. Это Нидзё.

— Несчастный ублюдок умер, глядя порно, — сказал я.

— Кейдзи, ты знаешь, что мы должны сделать.

— Ага, знаю. В этот раз нет пути назад. Кто бы ни умер.

— Осталось не так много времени. Пошли.

— Я готов. — Я так думал в течение одной секунды. — Блять! Это не сражение, это резня.

Дверь в ангар стояла открытой. На ней виднелись отметины, как будто кто-то взломал замок чем-то вроде ломика. Рита вонзила один из боевых топоров в землю и открепила 20-миллиметровую винтовку, подвешенную у неё на спине.

— У тебя пять минут.

— Мне нужно только три.

Я побежал в ангар. Это было длинное, узкое здание с Жилетами, выстроенными у каждой стены ближе к центру. В каждом здании умещалось достаточно Жилетов для одного взвода, двадцать пять на стену. Воздух внутри был тяжёлый и влажный. Светильники, установленные на стенах, включались и выключались. Большинство Жилетов всё ещё безжизненно свисали со своих крюков.

Невыносимая вонь крови чуть ли не сшибла меня с ног. В центре комнаты скопилась огромная тёмная лужа, замаравшая асфальт. Достаточная, чтобы ей наполнили поилку для птиц. Две линии, выглядящие так, словно их нарисовали кистью, тянулись от лужи по направлению к другому входу в ангар.

Кого-то здесь серьёзно ранили, и некто, утащивший их, не располагал людской силой или оснащением, чтобы сделать это аккуратно. Если вся эта кровь вытекла из одного человека, он уже мёртв. Куча Жилетов была беспорядочно разбросана на полу, словно некий человекоподобный зверь сбросил свою временную шкуру.

Жилет очень походил на один из тех нелепых, миленьких костюмов, которые работники надевают в парках развлечений, чтобы выглядеть как какая-то маниакально ухмыляющаяся мышь. Когда они пустые, они попросту свисают со стены, подвешенные за зияющую дыру в спине и ожидающие, как кто-нибудь заберётся в них.

Поскольку Жилеты считывали минутные мускульные электросигналы, каждый из них был выполнен с учётом индивидуальных требований пилота. Если тебе пришлось бы надеть чужой Жилет, не удалось бы предсказать последствия. Он мог вообще не двигаться, или же он мог смять твои кости, как веточки, но независимо от результата, ничего хорошего не выйдет. Каждый, кто ознакомился с Основами, уяснил как минимум это. Жилеты на земле были ясным доказательством того, что кто-то проигнорировал это базовое правило по причине отчаянной нужды. Я затряс головой.

Мой Жилет спокойно пребывал на своём месте. Я забрался в него. Из тридцати семи проверочных процедур я пропустил двадцать шесть.

В дальнем конце ангара, куда вёл кровавый след, промелькнула тень — там, куда не смотрела Рита. Моя нервная система вошла в режим паники. Я находился в двадцати метрах от стены, может, меньше. Мимик мог преодолеть такое расстояние за секунду. А копьё ещё быстрее.

Мог ли я убить Мимика голыми руками? Нет. Мог ли я справиться с ним? Да. Мимики двигались быстрее, чем даже люди в Жилетах, но их движения были предсказуемы. Я мог увернуться от его броска, плотно прижаться к стене, чтобы выиграть время, и добраться до Риты. Я неосознанно принял боевую позу, повернув правую ногу по часовой стрелке, а левую против. Тогда-то стало отчётливо ясно, что это за тень: это был Йонабару.

Он был весь в крови от талии до ног. Засохшая кровь налипла на его лоб. Он выглядел как небрежный художник. Улыбка сменила напряжение на его лице, и он побежал в мою сторону.

— Кейдзи, дерьмо, я не видел тебя всё утро. Начал уже кипишиться.

— Нас уже двое. Рад, что с тобой всё в порядке. — Я отменил программу уклонения, которую запустило моё тело, и наступил на одежду, оставленную мной на полу.

— Ты чё ваще делаешь? — спросил он.

— А на что это похоже? Я собираюсь убить парочку Мимиков.

— Ты спятил? Сейчас не то время.

— У тебя есть предложение лучше?

— Не знаю, как насчёт хорошо организованного отступления? Или можно отыскать местечко, где Мимики тебя не найдут. Или может, просто свалить отсюда к ебеням!

— Американцы надевают костюмы. Нам нужно присоединиться к ним.

— Они — не мы. Забей на них. Если мы сейчас не уйдём, у нас уже может не быть другого шанса.

— Если мы убежим, кто останется вести бой?

— Ты поехал? Прислушайся к себе!

— Это то, для чего мы тренировались.

— База потеряна, чувак, всё проёбано.

— Пока Рита и я здесь, ещё нет.

Йонабару схватил мою закованную руку, прямо-таки пытаясь дёргать меня, словно ребёнок тянет отца к магазину игрушек.

— Ты несёшь какой-то бред, чувак. Нет ничё такого, чё мы с тобой могли бы изменить, — сказал он с очередным рывком. — Может, это твоё представление о долге, отваге или о каком-то таком дерьме. Но поверь мне, ни у кого из нас нет долга умереть ни за чё. Ты и я — обычные солдаты. Мы не Феррел или те типы из спецназа. Нам в сражении нечего делать.

— Я знаю. — Я стряхнул руку Йонабару самым лёгким взмахом. — Но мне есть, что сделать в сражении.

— Ты правда собрался это сделать?

— Я не ожидаю, что ты поймёшь.

Рита ждала меня. Я потратил четыре минуты.

— Не говори, что я тя не предупреждал.

Я проигнорировал бойкий комментарий Йонабару и побежал из ангара. Рита и я в данный момент не были единственными солдатами в Жилетах. Мой боевой интерфейс окропился иконками дружеских сил. Собравшись в группы по двое или трое, они укрылись в казармах или за перевёрнутыми автомобилями, откуда они могли периодически высовываться и выстреливать из винтовок.

Внезапная атака Мимиков была идеальной. Солдаты практически полностью забыли про приказы. Даже те, кто носил Жилеты, не сражались подобно дисциплинированному взводу — это больше походило на вооружённую толпу. Чтобы бронепехота действовала эффективно против Мимика, они должны поливать огнём из укрытия и метать во врага всё, что при них было, только лишь бы замедлить его. В ситуации один на один, даже два на одного, у них не было ни малейшего шанса.

Дружеские иконки заморгали на моём дисплее, потом померкли. Численность союзников поддерживалась исключительно благодаря американскому спецназу. Численность иконок Мимиков постоянно росла. Половина сигналов по радио являлась статическими помехами, а остальное было смесью из панических криков и «Блять! Блять! Блять!» Я не слышал, как кто-нибудь отдавал приказы. Зловещие предсказания Йонабару казались не такими уж несбыточными.

Я установил канал связи с Ритой.

— Что теперь?

— Делай то, что у нас выходит лучше всего. Убивай Мимиков.

— А что-нибудь более конкретное?

— Следуй за мной. Я покажу тебе.

Мы вступили в бой. Кармазинный Жилет Риты стал знаменем, за которым могла сплотиться вся наша разрозненная армия. Мы двигались от одного одиночного солдата к следующему, собирая их в единое стадо. Пока не умрёт последний Мимик, мы не успокоимся.

Валькирия невозбранно летала с одного конца Цветочного пути до другого, донося своё невысказанное послание надежды всем, кто видел её. Даже японские войска, которые никогда воочию не видели её Жилет, не говоря о том, чтобы сражаться вместе с ней, ещё и получали новое понимание цели при виде этой сияющей красной стали. Куда бы она ни отправилась, душа сражения следовала за ней.

Находясь в своём Жилете, Рита была неуязвимой. Её подпевала, ваш покорный слуга, мог быть обладателем ахиллесовой пяты или двух, но я был не по зубам ни одному Мимику. Враг человечества встретил своих палачей. Настало время показать Мимикам, как глубоко они пали в ад.

Поднимая батареи и амуницию с мёртвых, мы отплясывали смертоносный джиттербаг по всему полю боя. Если на нашем пути возникало здание, мы прокладывали путь через него своими боевыми топорами. Мы взорвали топливный склад, чтобы уничтожить целую ораву Мимиков. Мы оторвали часть основания антенной башни и использовали его как баррикаду. Боевая сука и кавалер при ней воплощали собой стальную смерть.

Мы прошли мимо человека, прячущегося за горящим каркасом броневика. Мимик собирался напасть на него, и я знал без лишних указаний, что вот с этим должен разобраться я. Я ударил, и Мимик упал. Я быстро встал между трупом Мимика и человеком, чтобы защитить его от кондуктивного песка, сыплющегося из тела монстра. Без Жилета для фильтрации наноботов песок был смертелен.

Рита обезопасила периметр вокруг раненного. Дым клубился над машиной, уменьшая видимость до нуля. В десяти метрах, где-то на шесть часов, лежала стальная башня, упавшая набок. За ней на нашем Доплере кишел рой белых точек света. Если бы мы остались здесь, нас бы смели Мимики.

Ногу мужчины придавило перевёрнутым автомобилем. Он был крепкого телосложения, и с его шеи, что была куда толще моей, свисала старая плёночная камера. Это был Мурдок, журналист, который делал снимки рядом с Ритой в время ФП.

Рита присела и осмотрела его ногу.

— Я думала, ты держишься от битв на расстоянии.

— Это был хороший кадр, сержант-майор. Точно Пулитцер, если я смог его сделать. Хотя я не учёл взрыв. — Сажа и грязь запачкали уголки его рта.

— Не знаю даже, это тебе так везёт или не везёт.

— Встреча с богиней в этом Аду должна означать, что у меня ещё осталось немного удачи, — сказал он.

— Эта бронированная пластина вошла довольно глубоко тебе в ногу. Потребуется слишком много времени, чтобы вытащить тебя.

— Какие у меня варианты?

— Можешь остаться здесь и делать снимки, пока Мимики не забьют тебя до смерти, или я могу отсечь тебе ногу и отнести тебя в лазарет. Выбор за тобой.

— Рита, стой!

— У тебя минута, чтобы это обдумать. Приближаются Мимики. — Она занесла свой топор, не горя желанием ждать полные шестьдесят секунд.

Мурдок глубоко вздохнул.

— Могу я кое-что у тебя спросить?

— Что?

— Если я выживу — ты позволишь мне тебя нормально сфотографировать? Без высунутого языка, без средних пальцев?

Японские и американские войска соединились спустя два часа после начала атаки. Ко времени, когда солнце взобралось по восточному небу и засияло прямо над головами, солдаты на земле кое-как образовали что-то, что действительно можно было назвать фронтом. Развернулась жестокая битва, но удалось избежать разгрома. Осталось много людей, всё ещё живых, двигающихся и сражающихся.

Рита и я неслись по остаткам базы.

Фронт сместился к середине Базы Цветочного пути, выписывая выпуклый полукруг, обращённый к линии берега. Американский спецназ закрепился в центре потрёпанной дуги, где вражеские атаки были наиболее яростными. Солдаты наваливали мешки с песком, прятались за обломками и посыпали врага пулями, ракетами и матами при первой же возможности.

Если нарисовать воображаемую линию от американских солдат до острова Котоиуси, Тренировочное поле № 3 будет непосредственно в центре. Вот где Мимики вышли на берег. В общем смысле, Мимики со всех их интеллектом вели себя как садовой инвентарь. Внезапные атаки не входили в их военный репертуар. И можно быть уверенным, что их слабое место — сервер, задающий тон — будет хорошо охраняться целым табуном Мимиков. Ракеты, которые проникают вглубь породы и разбрасывают её во все стороны, кассетные бомбы, разлетающиеся на тысячи бомб малого калибра, зажигательные бомбы, сжигающие всё рядом с собой. Все человеческие инструменты разрушения сами по себе бесполезны. Победа над Мимиками походила на разминирование бомбы; нужно отключить каждый элемент в правильном порядке, или она взорвётся перед твоим носом.

Жилет Риты и мой были идеальными партнёрами, кровь и песок. Топор одного прикрывал спину другого. Мы уклонялись от копий, разрубали Мимиков, проделывали дыры в асфальте победитовыми шипами. Всё в поиске Мимика, чья смерть положит этому конец.

Я довольно хорошо знал порядок действий: уничтожить антенну и резервные узлы, чтобы не дать Мимикам отправить сигнал в прошлое. Я думал, что сделал всё правильно во время 159-ой петли, и вряд ли это Рита где-то напортачила. Но отчего-то время опять обнулилось. Узнать Риту чуть более тесно за эту 160-ую петлю было мило, но за это пришлось поплатиться Базе Цветочного пути. Когда пыль наконец уляжется, обнажится значительная потеря небоевого персонала и горы мёртвых солдат.

Я бы сказал, что у Риты имелась идея. Она прошла через большее количество петель, чем я, так что, быть может, она видела то, чего не видел я. Я думал, что превратил себя в ветерана, но рядом с ней казался зелёным новобранцем, только что освоившим Основы.

Мы стояли на Тренировочном поле № 3. Баррикада из колючей проволоки перевернулась, цепную изгородь притоптали к земле с трёх сторон. Мимики набежали в это место плечом к плечу — как если бы у них имелись плечи. Неспособный удерживать массивный вес Мимиков асфальт выпучился и потрескался. Солнце начало спускаться ниже по небу, создавая сложные тени на перепаханной земле. Ветер был таким же сильным, как днём ранее, но фильтр Жилета удалял все следы морского запаха.

Вот тогда он и показался, Мимик-сервер. Рита и я заметили его одновременно. Не знаю, как мы поняли, что это он, но мы это поняли.

— Я не могу позвать свой отряд поддержки по связи. У нас не будет никакой воздушной поддержки.

— Ничего нового для меня.

— Ты помнишь, что делать?

Я кивнул внутри своего Жилета.

— Тогда давай сделаем это.

Поле было заполнено десятью тысячами квадратных метров Мимиков, ожидающих, как наши топоры предадут их забвению смерти. Мы выдвинулись к ним.

Четыре коротких, толстых лап и хвост. Сколько бы раз я ни видел Мимика, я не мог думать больше ни о чём, кроме как о мёртвой, распухшей лягушке. При взгляде на них невозможно отличить сервер от клиентов, но Рита и я знали отличие.

Они ели землю и высирали яд, оставляя за собой безжизненную пустошь. Чужеродный разум, создавший их, научился путешествовать сквозь космос и отправлять информацию сквозь время. Теперь они прибирали к рукам наш мир и превращали его в точную копию своего, отправляя в тартарары каждое дерево, цветок, насекомое, зверя и человека.

В этот раз мы были обязаны разрушить сервер. Больше никаких ошибок. Если мы не справимся, эта битва может никогда не закончиться. Я вложил всю инерцию, на какую осмеливался, в свой топор — точный удар по антенне.

— Попал!

Атака последовала сзади.

Моё тело среагировало до того, как я успел подумать. На поле боя я отстранял сознательный разум от дел по управлению телом. Холодные, непредвзятые расчёты моей подсознательной операционной системы были намного более точными, чем я когда-либо мог быть.

Асфальт под моими ногами расщепился на две части, посылая в воздух серую пыль, словно взорвалась земля. Моя правая нога провернулась, чтобы поддержать равновесие. Я всё ещё не видел то, что меня атаковало. Не было времени, чтобы играючи махать массивным боевым топором.

Мои руки и ноги задвигались в такт с переменой моего центра тяжести. Дрожь курсировала по моим нервам, ухудшая необходимую для уклонения реакцию. Если бы мой позвоночник был напрямую соединён с броневой плитой на спине, она бы резво задребезжала.

Я ударил обухом топора. Верно сделано, удар получился похожим на выстрел колобоя. Кроме лобовой брони танка, мало что способно выдержать прямой удар прободной силой в 370 кг.

Удар отскочил. Блять!

В уголке моего зрения задвигалась тень. Нет времени уходить в сторону. Я задержал в себе воздух, что вдохнул перед взмахом топора. Приближался удар. Там. На мгновение моё тело оторвалось от земли, потом я завертелся, моё зрение перескакивало с неба на землю, с земли на небо. Я прекратил вертеться и восстановил твёрдую поступь единственным, плавным движением. Мой топор был наизготове.

Там, со всё ещё поднятой в воздух одной ногой, стоял бронзово-красный Жилет. Рита!

Может, она оттолкнула меня с линии атаки, которую я не видел, или, может, я встал у неё на пути. Но это определённо она пустила меня под откос по земле.

Что за чёрт?..

Красный Жилет пригнулся и побежал. Лезвие топора сверкало боевым настроем. Я вверил своё тело сражению. Я тренировался этому в течение ста пятидесяти девяти петель, чтобы двигаться с лёгкостью, и это работало. Первый удар пришёлся сбоку, пройдя от меня на волоске. Серединой своего топора я отклонил второй, ожесточённый взмах сверху. Прежде чем успел начаться третий взмах, я отпрыгнул с опасной линии и увеличил между нами расстояние.

Я перевёл дух, и реальность происходящего начала вязнуть в сомнениях.

— Какого хуя ты делаешь?

Рита медленно шла ко мне, низко раскачивая топором, который чуть ли не волочился по земле. Она остановилась, и её голос затрещал по каналу связи. Её высокий, утончённый голос был так не к месту на поле боя.

— А на что это похоже?

— Похоже на то, что ты пытаешься захуярить меня!

— Люди получают передачу Мимиков как сны. Наши мозги — это антенны, которые получают их передачи. Но это не просто односторонняя передача. Наши мозги адаптируются — мы становимся антеннами. Я больше не блуждаю в петле, но я всё ещё соединена; я ещё могу чувствовать Мимика-сервера, потому что я сама по себе антенна. Мигрень — это побочный эффект. Ты ведь от неё страдаешь?

— О чём ты говоришь?

— Вот почему петля повторилась в прошлый раз, несмотря на то, что ты уничтожил резервные узлы. Ты не уничтожил антенну — это была я.

— Рита, я не понимаю.

— Это работает в двух направлениях. Если ты становишься антенной, Мимики смогут и дальше прокручивать петлю. Я антенна. Ты заперт в петле. Убьёшь меня, петля оборвётся. Я убью тебя, это станет реальностью. Навсегда. Только один из нас может спастись.

В этом не было никакого смысла. Я был новым рекрутом, запертым во временной петле, которую не понимал. Я желал стать таким же сильным, как Валькирия, которую видел ступающей по полю боя. Я превращался в труп бесчисленное количество раз, пытаясь следовать по её стопам, и спустя 160 попыток я наконец заслужил право стоять рядом с ней. Мы сражались вместе, смеялись вместе, обедали и несли всякую белиберду. Я протащил себя сквозь Ад, чтобы оказаться рядом с ней, и теперь мир собирался разлучить нас. Большей хуйни и придумать нельзя. Та же петля, которая сделала из меня воителя, собиралась прикончить меня.

— Если человечество намерено победить, нам нужен кто-то, кто способен разорвать петлю. — Голос Риты звучал спокойно и ровно.

— Стой, должен быть…

— Теперь мы выясним, кто это. Рита Вратаски или Кейдзи Кирия.

Рита изменилась.

Я отбросил винтовку; времени, необходимого для прицеливания и нажатия на спусковой крючок, в распоряжении нет, когда имеешь дело с Боевой сукой.

Наш бой развернулся по всей базе. Мы двигались от Тренировочного поля № 3 к полю, которое мы использовали для ФП, утаптывая остатки палатки, в которой укрывался генерал от палящего полуденного солнца. Мы прошли через тлеющие остатки казарм 17-ой роты и скрестили топоры перед ангаром. Наши лезвия скользили друг по другу. Я нагнулся, чтобы уклониться от удара, и продолжил бежать.

Другие солдаты остановились и смотрели на нас. Шлемы скрывали выражение их лиц, но не шок. И почему нет? Я и сам не мог поверить, что это происходит. Мой разум отрицал это, но тело продолжало самозабвенно функционировать, словно хорошо смазанная машина, какой оно стало. С движениями, доведёнными до совершенства, я проводил стремительные атаки.

Когда мы приблизились к линии американских войск, зелёный индикатор на моём боевом интерфейсе мигнул — входящий сигнал от Риты. Канал между нашими Жилетами передавал мне сообщение.

— Шеф Скотовод Собаке Погибели. — Мужской голос. Рита замедлилась почти неощутимо. Я воспользовался возможностью увеличить между нами расстояние. Голос продолжился. — Подавление врага поблизости выполнено успешно. Ты выглядишь немного занято, нужна помощь?

— Никак нет.

— Какие-нибудь приказы?

— Держите японских подальше отсюда. Я не буду отвечать за последствия, если они окажутся у меня на пути.

— Вас понял. Хорошей охоты. Шеф Скотовод, конец связи.

Канал закрылся, и я закричал Рите.

— Это всё, что ты хотела сказать? Алло? Что за нахуй? — Ответа не последовало. Красный Жилет Риты сблизился со мной. Больше не было времени на разговоры. Я слишком занят сражением за свою жизнь.

Я не знал, правда ли Рита пыталась убить меня или просто проверяла меня. Я был точной боевой машиной без цикла обработки, нагруженного посторонней информацией. Рита и всё более сложное, чем бежать\парировать\уклоняться, должно подождать. Какими бы ни были её намерения, её атаки разили по-настоящему смертоносно.

Справа от меня находились главные ворота базы. Мы двигались по дороге, по которой я каждый раз проскальзывал на американскую территорию базы, чтобы стащить один из топоров Риты. Линия, которую удерживали американские спецназовцы, тянулась как раз через место, где стояли два мясистых охранника.

Рита махнула своим оружием, совершенно не беспокоясь о том, кого или что оно может ударить. Я не видел никакого смысла в том, чтобы втягивать в это кого-то ещё, так что стал уводить нас дальше от линии. Столовая № 2 виднелась где-то в сотне метров впереди. Копья отломили часть постройки, но вопреки всему, она всё ещё стояла. Это было приличное расстояние от линии — должно сработать. Спустя удар сердца я покрыл сотни метров и прокладывал себе путь внутрь через дверь на дальней стороне здания.

Внутри было сумрачно, света хватало лишь на то, чтобы хоть что-то видеть. Столы лежали на боку, наваленные в кустарные баррикады перед входом, противоположным тому, через который я вошёл. На бетонном полу была разбросана еда и полупустые бутылки с соевым соусом. По всей комнате никого не виднелось — ни мёртвых, ни живых.

Это здесь я обедал бесчисленное количество раз, наблюдая, как ест Рита. Здесь я дрался с той обезьяной-переростком из 4-ой роты и участвовал в кулинарной игре с Ритой и бадьёй, полной умэбоси. Какое еще место лучше подходит, чтобы Рита и я определили свою судьбу в дуэли насмерть?

Через дыру в западной стене светил оранжевый огонь. Когда я глянул на хронометр сбоку дисплея, то едва поверил, что с момента начала сражения прошло восемь часов. Уже смеркалось. Неудивительно, что мой Жилет словно налился свинцом. Мои мышцы для такого не годились. Мои батареи выжаты, и системы собирались отключиться. Я никогда не участвовал в битве хотя бы вполовину продолжительности этой.

Красный Жилет Риты заполз в столовую. Я заблокировал горизонтальный взмах своим топором; каркас моего Жилета заскрипел. Если я прекращу напор, крутящий момент приводов разорвёт мой Жилет на части изнутри. Страх от возможностей Риты охватил меня с новой силой. Рита Вратаски была гением битвы — и она научилась считывать каждое мое парирование и ложный выпад.

Каждое движение в сражении происходило на подсознательном уровне. Потому это вдвойне сложно компенсировать, когда кто-то может читать твои движения. Рита стояла в полушаге от меня, уже отправляя смертельный удар в то место, где я буду, ещё до того, как я только намеревался там оказаться.

Удар попал в цель. Я инстинктивно ступил в дугу её топора, чуть-чуть избежав всей тяжести удара. Моя наплечная пластина пустилась в полёт. На дисплее загорелось красное предупреждение.

Рита ударила ногой, и было невозможно увернуться от этого. Я пролетел по комнате. Полетели искры, когда мой Жилет заскрежетал по сломанному каменному полу. Я разок крутанулся и влетел в стойку. Ливень из палочек для еды обрушился на мою голову.

Рита уже двигалась. Не было времени на отдых. Проверка головы. Проверка шеи. Торс, правое плечо, механизм правой руки — проверку прошло всё, кроме брони на левом плече. Я ещё мог драться. Я отпустил свой топор. Утопив свои перчатки в край стойки, я подскочил и перепрыгнул через неё. Рита взмахнула, разнеся стойку и разбросав во все стороны куски дерева и металла.

Я находился на кухне. Передо мной протянулась здоровенная раковина из нержавейки и газовая плита промышленной мощности. На стене висели сковородки и котелки, достаточно большие, чтобы в них можно было сварить целую свинью. Горы пластиковых столовых принадлежностей достигали потолка. На аккуратных рядах лотков всё ещё лежал завтрак, теперь уже остывший.

Я подался назад, сшибая на пол лавину тарелок с едой и пластиком. Рита всё ещё приближалась. Я метнул в неё котелок и заработал точное попадание. Раздался звук, похожий на гонг, когда он отскочил от шлема её вишнёво-красного Жилета. Очевидно, этого было недостаточно, чтобы разубедить её. Может, мне лучше попробовать кухонную раковину. Взмахом топора Рита уничтожила половину стойки и армированной подпорки.

Я подался ещё чуть назад — к стене. Я упал к земле, когда на меня понёсся яростный горизонтальный взмах. Лицо бодибилдера, всё ещё бездумно ухмыляющегося на всю кухню, приняло удар вместо меня. Я нырнул к ногам Риты. Она отпрянула в сторону. Я позволил импульсу отнести меня назад, к обломкам стойки. Мой топор пребывал именно там, где я его оставил.

Подобрав оружие, которое ты уже выкинул, ты говорил лишь одно: ты готов нанести ответный удар; никто не подбирает оружие, которое не собирается использовать. Было ясно, что я не смогу убегать вечно. Если Рита на самом деле хотела убить меня — и я начинал думать, что она вполне могла — то бежать некуда. Парирование одной атаки за другой истощило запасы моего Жилета. Самое время для принятия решения.

Была одна вещь, которую я не мог себе позволить забыть. Что-то, что я обещал сам себе давным давно, когда решился проложить с боем путь из этой петли. На моей левой руке под перчаткой скрывалось число 160. Когда число составляло всего 5, я принял решение пронести всё, чему научился, в следующий день. Я никогда не делился этим секретом ни с кем. Ни с Ритой, ни с Йонабару, ни даже с Феррелом, с кем тренировался так много раз. Только я знал, что это значит.

Это число являлось моим ближайшим другом, и пока оно находилось там, я не боялся умирать. Не имело значения, если бы Рита убила меня. Я бы всё равно не зашёл так далеко без её помощи. Что может быть уместнее, чем возврат долга своему спасителю в виде собственной смерти?

Но если я бы сейчас сдался, всё было бы потеряно. Внутренности, которые вывалились из меня на том испещрённом взрывами острове. Кровь, которой я харкал. Рука, которую я оставил лежать на земле. Вся ёбаная петля. Всё это растворится, как дым из оружейного ствола. 159 сражений, которые не существовали больше нигде, кроме моей головы, исчезнут навсегда без какого-либо смысла.

Если бы я выложился на полную и проиграл, это одна вещь. Но я не собирался умирать без боя. Рита и я, вероятно, думали одинаково. Я понимал, через что она прошла. Чёрт, она и я были единственными двумя людьми на всей проклятой планете, кто мог это понять. Я исползал каждый дюйм острова Котоиуси, пытаясь найти способ выжить, прям как Рита на каком-то поле боя в Америке.

Если бы я выжил, она бы умерла, и мне никогда не найти такого же человека, как она. Если бы она выжила, я должен был умереть. Сколько бы раз я ни прогонял это у себя в голове, не виделось другого выхода. Один из нас должен умереть, и Рита не собиралась это обсуждать. Она намеревалась отдать решение на откуп нашим навыкам. Она выбрала вести разговор с помощью металла, и я ещё должен был дать ей ответ.

Я подобрал топор.

Я побежал в центр столовой и проверил его вес. До меня дошло, что стою я почти в том же месте, где Рита и я соревновались в поедании умэбоси. Ну не смешная ли жизнь? Это произошло лишь день назад, но по ощущениям прошлая целая жизнь. Рита сделала меня и тогда. Думаю, можно было справедливо утверждать, что ей полагался подарок за состязание.

Кармазинный Жилет Риты приближался на шаг в секунду, примериваясь ко мне. Она ступила на самую границу поражения топора, сжимая в руке своё блестящее оружие.

Звуки сражения снаружи вмешались в тишину столовой. Взрывы гремели, словно барабаны на удалении. Снаряды рассекали воздух с высокими нотками флейты. Автоматические винтовки отбивали стаккато. Рита и я скрестили пронзительные кимвалы из победита.

В осыпавшихся руинах столовой не было никаких ободряющих зрителей. Горы столиков и перевёрнутые стулья были нашими единственными наблюдателями. Молчаливые свидетели смертельного танца наших кармазинных и песочных Жилетов. Мы двигались по спирали, как всегда делала Рита, вырисовывая фигуру на каменном полу. Мы танцевали военный балет, одетые по последнему слову человеческой техники, наше грубое оружие напевало погребальную песнь тысячелетней давности.

Лезвие моего топора зазубрилось и затупилось. Жилет покрылся шрамами, батареи были на грани. Мои мышцы двигались на одной только силе воли.

Колоссальный взрыв расшатал столовую. Мы прыгнули к земле.

Я знал, что её следующий удар будет убийственным. Не получится от него увернуться. Нет времени думать — раздумья годились для тренировки. Битва была в самом разгаре. Опыт, вытравленный в моём теле за 159 сражений, направлял мои движения.

Рита потянула топор назад, чтобы взмахнуть. Мой топор ответил снизу. Два гигантских лезвия пересеклись, кромсая пластины брони.

Существовало лишь одно реальное отличие между Ритой и мной. Рита научилась сражаться с Мимиками одна. Я научился сражаться с Мимиками, глядя на Риту. Точный момент её взмаха, следующий её шаг — моя операционная система записала это всё. Я знал, каким может быть ещё следующее движение. Вот почему взмахи Риты лишь задевали меня, а мои рвали её Жилет на куски.

В кармазинной броне Риты появилась дыра.

— Рита!

Боевой топор дрогнул в её руках. Жилет Риты работал на полную, отфильтровывая непреднамеренные команды, посылаемые сокращением её мышц. Победитовая рукоять топора шумно загремела от контакта с перчатками. Кровь, масло и какая-то неидентифицируемая жидкость засочились из нового раскола в её броне. Сцена была для меня пугающе знакомой, и я испытал вновь возросшее чувство страха. Она вытянула руку и нащупала разъём на моей плечевой пластине. Коммуникационный разъём. В моём шлеме зазвучал чистый голос Риты.

— Ты выиграл, Кейдзи Кирия. — Кармазинный Жилет навалился на меня. Ритин голос был сух, с примесью боли.

— Рита — почему?

— Я знала уже давно. С тех самых пор, как получила сигнал Мимика. Битва всегда заканчивается.

— Что? Я не…

— Ты тот, кто сможет вырваться из этой петли. — Рита закашляла, отсылая через канал связи механический, бессвязный звук.

Я наконец понял. Когда я встретил вчера Риту, она решила умереть. Я не заметил это в тот момент. Я думал, что своими действиями случайно повлиял на неё. Мне следовало попытаться найти способ спасти её, но я позволил дню ускользнуть сквозь пальцы.

— Прости меня, Рита. Я-я не знал.

— Не извиняйся. Ты победил.

— Победил? Мы можем просто… просто повторить это? Мы можем никогда не покинуть петлю, но мы будем вместе. Навсегда. Мы можем быть вместе дольше, чем человеческая жизнь. Каждый день будет сражением, но мы можем управиться с ним. Если я должен убить тысячу Мимиков, миллион, я сделаю это. Мы сделаем это вместе.

— Каждое утро ты будешь просыпаться с Ритой Вратаски, которая не знает о твоём существовании.

— Мне без разницы.

Рита тряхнула головой.

— У тебя нет выбора. Ты должен вырваться из петли, пока с тобой не произошло то, что произошло со мной. Закончи это богомерзкое событие, пока ещё можешь.

— Я не могу ради этого пожертвовать тобой.

— Кейдзи Кирия, которого я знаю, не пожертвует ради себя всей человеческой расой.

— Рита…

— Осталось мало времени. Если есть что-то, что ты хочешь сказать, говори сейчас. — Кармазинный Жилет тяжело опустился.

— Я останусь с тобой, пока ты не умрёшь. Я-я люблю тебя.

— Хорошо. Не хочу умирать в одиночестве.

Её лицо скрывалось под шлемом, и я был за это благодарен. Если бы я мог видеть её слёзы, то никогда бы не смог завершить петлю и оставить её навсегда. Свет заходящего солнца, красным пятном зависшим в западной части неба, играл на кармазинном Жилете Риты, окутывая её сверкающим рубиновым свечением.

— Долгий бой, Кейдзи. Уже закат.

— Он красивый.

— Сентиментальный ублюдок. — В её голосе чувствовалась улыбка. — Ненавижу красное небо.

Это последняя вещь, которую она сказала.

Небо было ярким.

Рита Вратаски погибла. После того, как я убил Мимика-сервера и раскидал отбившихся от стаи, они бросили меня в гауптвахту. Они сказали, это за пренебрежение долгом. Бездумно игнорируя приказы вышестоящих офицеров, я подверг опасности моих товарищей. Всем похуй, что не было никаких вышестоящих офицеров с их ебучими приказами. Они старались найти кого-то, чтобы повесить на него смерть Риты, и я не мог винить их за желание отыскать козла отпущения.

Спустя три дня после моего заключения под стражу состоялся военный суд; с меня сняли ответственность. В итоге, они решили вместо этого повесить на меня медаль.

Генерал, тот самый, приказавший устроить ФП, похлопал меня по спине и похвалил за прекрасно выполненную работу. Он едва не закатил глаза, когда говорил это. Я хотел сказать ему, пусть засунет эти медали себе в жопу, так от них будет больше пользы, но остановил себя. Ответственность за смерть Риты лежала на мне. Нет смысла перекладывать это на него.

Медаль представляла собой Орден Валькирии, присуждаемый солдату, который убил больше ста Мимиков за одну битву. Изначально награду создали для особенного солдата. Единственным способом получить более высокую награду было умереть в бою — как Рита.

Я в самом деле поубивал кучу мудаков. Больше, чем все убийства Риты, скомбинированные в одной только битве. Я мало что помнил из событий после уничтожения сервера, но, по-видимому, нашёл замену батареи для своего костюма и самолично истребил где-то половину Мимиков, напавших на Цветочный путь.

Перестройка базы двигалась вперёд в лихорадочном темпе. Половина зданий на базе была сожжена до основания, и вывоз обломков сам по себе являлся монументальной задачей. Казармы 17-ой роты развалились, и от детективного романа, который я так и не удосужился закончить, осталась лишь зола.

Я бесцельно скитался, глядя, как народ мотался взад-вперёд по базе.

— Драться, как ёбаный маньяк? Это так себя ведут награждённые герои?

Голос был знакомым. Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидать кулак, летящий в меня. Моя левая нога сместилась сама по себе. У меня не было времени на раздумья. Всё, что я мог сделать, это решить, нажимать ли у себя в голове кнопку для контратаки или нет. Если бы я дёрнул за переключатель, активировались бы рефлексы, выжженные во мне за 160 петель, и моё тело уподобилось бы роботу с завода.

Я мог перенести вес на левую ногу, отклонить удар плечом и схватить нападающего за локоть, после чего ступить вперёд с правой ноги и вдарить своим собственным локтем ему в бок. Так получилось бы уладить с первым ударом. Я прогнал симуляцию у себя в голове и понял, что переломаю рёбра своему нападающему прежде, чем узнаю, кто это был. Я решил просто принять удар. В худшем случае я уйду с фингалом на глазу.

Получилось больнее, чем я ожидал. Сила удара отбросила меня назад, и я шлёпнулся на задницу. По крайней мере ничего не сломалось — всё согласно плану. Приятно знать, что у меня появился вариант начать карьеру груши для битья, если дело в армии выгорит.

— Не знаю, гений ли ты, но ты зазнался, как последняя падла.

— Оставь его в покое.

Йонабару всё ещё стоял надо мной. Выглядел он так, словно хотел продолжить угощать меня пинками, но перед ним встала женщина в простой солдатской юбке, убавляя ему пыл. На её левой руке была повязка. Отбеленная ткань выступала в резком контрасте с её сорочкой цвета хаки. Должно быть, это подружка Йонабару. Я рад, что они оба выжили.

В глазах женщины проглядывал некий свет, какой я не видел прежде, как будто она наблюдала за львом, который сорвал свои цепи. Это был взгляд, припасённый для чего-то большего, чем человек.

— Харе шататься тут, будто ничё не было — стоит поглядеть на тебя, как блевать охота.

— Я сказала, оставь его в покое.

— Да пошёл он нахуй.

Прежде чем я смог подняться, Йонабару ушёл. Я медленно встал и стряхнул пыль. Моя челюсть болела не слишком сильно. Это ничто по сравнению с пустотой, какую оставила во мне Рита.

— Неплохо он зарядил, — услышал я позади себя. Это был Феррел. Выглядел он как и всегда, может, только ещё с одной или двумя морщинками на лбу, как результат побоища.

— Вы видели это?

— Прости, у меня не было времени его остановить.

— Всё нормально.

— Постарайся не держать на него зла. Он потерял в тот день многих друзей. Ему просто требуется некоторое время, чтобы успокоиться.

— Я видел Нидзё — что от него осталось.

— Наш взвод потерял семнадцать человек. Говорят, всего потери составили три тысячи, но официальных чисел ещё нет. Помнишь ту миленькую молодую леди, управляющую Столовой № 2? Она тоже не пережила это.

— Ох.

— Это не твоя вина, но это не играет большой роли в такое время. Знаешь, ты дал неплохой такой стимул леди Йонабару. Среди всех прочих.

— Прочих?

— Прочих.

Добавить и Феррела в список людей, которых я выхаживал всю битву. Кто знает, что ещё я сделал. Я ни черта не мог вспомнить, но совершенно ясно, что на поле боя я вёл себя как одержимый маньяк. Может, это как раз я наградил подружку Йонабару этой повязкой. Ничего удивительного, что он так возмутился. Пинка Жилета вполне достаточно, чтобы сделать это. Чёрт, да с лёгкостью можно разжижить внутренние органы.

Я надеялся, что Йонабару запомнит тот страх. Это поможет ему остаться в живых в следующем сражении. Может, он больше не думал обо мне, как о друге, но он всё ещё был другом для меня.

— Простите.

— Забудь. — Феррел определённо не сердился. Пожалуй, он выглядел благодарным. — Кто научил тебя так пилотировать Жилет?

— Вы, сержант.

— Я серьёзно, сынок. Если мы говорили о порядке построения формации, это одна вещь, но во всей японской армии не найдётся солдата, который мог бы научить тебя так сражаться.

Сержант Бартоломе Феррел имел за плечами больше сражений, чем почти кто-либо другой в ОСО. Он знал, что такое быть воином. Он понимал, что если бы я не столкнул его в сторону, он был бы мёртв. Он знал, что новобранец, стоящий перед ним, был непревзойдённым воином, каким ему не стать за всю жизнь. И он знал, что в сражении единственным званием, которое имеет значение, было то, насколько ты хорош.

Сержант Феррел был ответственен за фундамент, на котором я построил свои навыки. Но я не мог начать это ему объяснять, потому и не пытался.

— О, почти забыл. Какая-то мышка из американских войск спрашивала о тебе.

Шаста Рэйл. Шаста Рэйл, которую я впопыхах видел в Небесной гостиной. Мы едва ли вообще говорили. Шаста, у которой я одолжил боевой топор, теперь являлась фантазией временной петли.

— Где находятся временные казармы 17-ой? И что насчёт ангара? Я бы хотел проверить свой Жилет.

— Только вышел из гауптвахты и уже хочешь проверить свой Жилет? Ты прям редкостный экземпляр.

— Во мне ничего особенного.

— Американский отряд забрал твой Жилет. Если подумать, та мышь была одной из тех, кто явился за ним.

— Что они хотят от моего Жилета?

— У верхушки есть план. Не удивляйся, если угодишь в американский спецназ.

— Серьёзно?

— Им нужен кто-то на место Валькирии. Уверен, ты идеально для этого подойдёшь. — Феррел хлопнул меня по плечу, и мы разошлись.

Я направился в американскую часть базы, чтобы найти Шасту и свой Жилет. Казармы и дороги оказались настолько выжжены, что было сложно сказать, где заканчивалась японская сторона и начиналась американская. Исчезли даже часовые со всеми их мышцами.

Я отыскал свой Жилет в мастерской Шасты. Шаста тоже находилась там. Кто-то нацарапал на грудной пластине слова «Киллер Кейдж». «Кейдж» — так американцы произносили моё имя. Полагаю, теперь у меня был свой собственный позывной. Они не тратили время даром. Это было хорошее имя для поросячьей задницы, которая получила медали за убийство их друзей. Надо бы поблагодарить того, кто до этого додумался. Какой же мир ебанутый.

Шаста увидела, как я разглядываю надпись.

— Я присматривала за ним как за зеницей ока, но они всё равно умудрились до него добраться. Прости. — У меня появилось ощущение, что она сказала что-то подобное в прошлом Рите.

— Не беспокойся об этом. Мне сказали, ты искала меня?

— Я хотела отдать тебе ключ от Небесной гостиной.

— Ключ?

— Как Рита попросила меня. Никто не заходил внутрь с тех пор, как вы ушли. Было непросто отваживать людей в течение целых трёх дней, но я могу быть очень находчивой. — Шаста передала мне ключ-карту. — Просто игнорируй людей на входе.

— Спасибо.

— Рада, что смогла помочь.

— Я могу кое-что спросить у тебя?

— Что?

— Ты… ты знаешь, почему Рита выкрасила свой Жилет в красный? Вряд ли это был её любимый цвет. Я думал, ты можешь знать.

— Она сказала, что хочет выделяться. Я не уверена, почему кто-то на поле боя хочет выделяться. Становишься лёгкой мишенью.

— Спасибо. В этом есть смысл.

— Предположу, что на свой ты хочешь рога? — Должно быть, я нахмурился, поскольку она немедленно добавила. — Прости! Я просто пошутила.

— Да нормально. Мне нужно отработать сердитый взгляд. Ещё раз спасибо за ключ. Пойду проверю ту Небесную гостиную.

— Прежде чем ты уйдёшь…

— Ага?

— Это не моё дело, но мне интересно…

— Что такое? — спросил я.

— Ты был давним другом Риты?

Я прижал губы друг к другу в кривой улыбке.

— Прости меня, мне не следовало спрашивать.

— Нет, всё нормально. Вообще-то, мы…

— Да?

— Мы только-только познакомились.

— Разумеется. Мы только-только прибыли на базу. Глупо было спрашивать такое.

Я оставил Шасту и проделал путь к Небесной гостиной. Я аккуратно отворил дверь, хотя и знал, что никого там не побеспокою.

Вход был крест-накрест залеплен жёлтой лентой с напечатанной на ней через одинаковые промежутки фразой «Биологическая опасность». Рядом с моей ногой расположился огнетушитель, а пол покрылся зернистым осадком. Полагаю, это вот такой находчивой была Шаста. База до сих пор была покрыта кондуктивным песком Мимиков, и обеззараживание нежилых построек, типа Небесной гостиной, не стояло первый пунктом в списке приоритетов. Ловко.

Я ступил внутрь. Воздух был спёртым. Запах Риты уже исчез из комнаты. Ничто не сдвинулось с тех мест, где мы это оставили. Опавший виниловый мешок, кофемолка и переносная плита подчёркивали, насколько коротко длилось её пребывание здесь. Это были единственные следы, которая она вообще после себя оставила в подтверждение своего присутствия. Почти всё остальное, чем она владела, выдавалось в армии. Кофейный набор был её единственным личным имуществом. Разумеется, она не оставила мне записки — это было бы слишком сентиментально для Боевой суки.

В кружке, стоявшей на стеклянном столике, всё ещё находился кофе, приготовленный Ритой. Я взял кружку. Кофе выглядел тёмным и неподвижным. Он остыл до комнатной температуры несколько дней назад. Мои руки задрожали, посылая мелкую рябь по смолёно-чёрной поверхности. Вот как Рита встречалась лицом к лицу со своим одиночеством. Теперь я понимал.

Ты являлась лишь фишкой на доске, а я был фишкой тебе на замену. Не более, чем фальшивый герой, в котором нуждается мир. И теперь этот никчёмный мир собирался выпихнуть меня на такое же пропитанное кровью, задымлённое поле боя. Но ты никогда не ненавидела мир за то, что он с тобой сделал.

Так что я не позволю миру пасть. Меня могло забросить в гущу Мимиков с одним только победитовым топором и выкрашенным Жилетом, и я с боем проложу себе путь обратно. Я промаршировал по пояс в крови через большее число кровавых побоищ, чем все ветераны ОСО вместе взятые, и вышел из них сухим из воды. Я наводил оружие до той конкретной наносекунды, когда нужно нажать на спусковой крючок, я чувствовал конкретный момент, чтобы сделать следующий шаг. Я не позволю копью даже поцарапать краску на моём Жилете.

Пока я живу и дышу, человечество никогда не падёт. Я обещаю тебе. Может потребоваться десяток лет, но я выиграю эту войну для тебя. Даже если тебя не будет здесь, чтобы увидеть это. Ты была единственным человеком, которого я хотел защищать, и тебя не стало.

Горячие слёзы грозились упасть с моих глаз, пока я смотрел сквозь потрескавшееся стекло на небо, но я не буду плакать. Не для друзей, которых я потеряю в предстоящих сражениях. Друзей, которых я не смогу спасти. Я не буду плакать и для тебя, пока война наконец не закончится.

Через искривлённое окно я видел небо, кристально синее, уходящее словно в бесконечность. Облака, лениво проплывающие мимо. Я повернулся лицом к окну, и, подобно высохшей губке, всасывающей воду, моё тело впитало чистое, безграничное небо.

Ты ненавидела быть одной, но ты сохраняла дистанцию от казарм, спала и просыпалась в одиночестве, поскольку было слишком невыносимо встречать друзей, которые по твоему разумению точно умрут. Будучи запертой в жестокий, бесконечный кошмар, ты думала исключительно о них. Ты не могла выдержать потери даже одного из них, неважно кого.

Красный был твоим цветом, твоим и только твоим. Пусть он останется вместе с тобой. Я окрашу свой Жилет небесно-голубым. Цветом, который, как ты сказала мне при первой встрече, тебе нравился. На поле я буду выделяться из миллиона остальных солдат, выполняя роль громоотвода для вражеских атак. Я буду их целью.

Я сидел там какое-то время, держа последнюю чашку кофе, которую она приготовила для человека, которого едва знала. Его тонкий аромат шевелил во мне невыносимую жажду и печаль. Маленькая колония сине-зелёной плесени раскачивалась на поверхности кофе. Подняв чашку к губам, я начал пить.