— Салам алейкум, Рустем, — поздоровался турок с татарином, — гляжу, привез товар? Кто это там, с волосами как хлопок? А ну-ка покажи. Чего прячешь?

— О великий визирь, да восславит тебя Аллах! Я никого не прячу! — засуетился Рустем.

Татарин, до этого держа блондинку за спинами других девушек, вывел ее, ласково беря под локоть:

— Проходи, Кютюр. Видишь, сам Мехмед Кепрюлю, великий визирь нашего султана, на тебя обратил внимание. Это большая честь! Очень большая! — с кислым видом говорил татарин. Ему было жаль расставаться с Кютюр.

— Ты с ней по-булгарски говоришь? — удивился визирь.

— О, так, великий визирь, — закивал чалмой Рустем, — она за месяц научилась нашему языку.

— Значит, и наш, турецкий, понимает? Умна!

— Не сложно понять турецкий, когда знаешь булгарский язык, великий визирь.

— Что ж, это хорошо, — удовлетворенно хмыкнул визирь, задумчиво поглаживая себя по окладистой бородке.

— Красивая, однако, девушка. Но явно не юна, не девственница уже. Сколько ей? — спросил визирь, сощурившись разглядывая привлекательную северянку.

— Да, уже не так молода, как не тронутая никем роза. Чуть за двадцать, великий визирь, — поклонился Рустем, — но как она хороша! Знатного происхождения! Она только мне по секрету сказала, что из какого-то древнего русского рыцарского рода происходит. Но мы зовем ее Кютюр. Уж больно дерзка была первое время.

— Даже так? — черные брови визиря взметнулись. Он с явным любопытством осматривал девушку. Та в ответ также посмотрела на визиря пронизывающим, внимательным взглядом умных глаз. И не было в этом взгляде ни робости, ни покорности.

— Красива и, наверняка, умна? — повернулся в сторону татарина визирь. — У нее взгляд не девушки, но мудрой женщины с характером и глубоким умом.

— Умна и обучена наукам. Правда, по своим неверным литвинским правилам, — закивал Рустем.

— Хитрец ты, Рустем, — погрозил пальцем татарину визирь, видя, что тот, нахваливая Кютюр, всякий раз указывает и на недостатки, словно не желая продавать девушку. — Хочешь вновь спрятать такой цветок?

— Нет, о уважаемый из уважаемых великий визирь! — заволновался Рустем. — Просто не хотел лишним людям показывать до поры до времени. Всем так говорил, вот и привык. А ведь я специально для Вас ее вез. И не ради денег. Такой красивой розе место лишь в самом богатом саду.

— Из Литвы, говоришь? — все еще оценивающе осматривал визирь пленницу с севера. — Верно, литвинки красивы, как молодые лани. А как ее там звали по рождению?

— А вот это мне неведомо, о великий визирь. Прости ради Аллаха! — склонил голову Рустем.

Но Кютюр поняла вопрос Кепрюлю. Она вновь посмотрела на визиря своим магическим взглядом и ответила:

— Имя? Я не помню своего имени…

— Да уж, Литве досталось от царя, — грустно произносил тайный посол, глядя из окна своей кареты на брошенную веску с опустевшим замком, слушая, как ехавший впереди хмельной проводник заводит тоскливую литвинскую песню:

Впрочем, проводник, как показалось австрийскому послу, не очень расстраивался при виде обезлюдевших деревень и брошенных замков — для него подобные пейзажи, кажется, стали привычными. К счастью, лунные ландшафты иногда сменялись вполне земными: обитаемые хутора и вески, ожившие местечки, приветливые жители, по страшной дешевке, с точки зрения Герберштейна, продающие отменнейший сыр и ржаной хлеб, какого австрийский посол нигде более не пробовал. И вот тогда Герберштейн вновь ощущал себя на своей планете. Но карета отправлялась далее на северо-восток, и опять глазам открывался унылый пейзаж частичной или полной разрухи.

Очередная грустная картина запустения и смерти прервалась пограничным пунктом перед литвинским селом Андросово, веской, ныне, после заключения Адросовского мира, стоявшей уже на московитской территории. С московской стороны пункт пограничного и таможенного контроля представлял из себя наскоро сооруженные навесы и палатки. С литвинской стороны виднелось несколько аккуратных, только что отстроенных хат, вокруг которых слонялись ратные люди в плоских шляпах с перьями, вооруженные мушкетами.

— Наконец-то! — вздохнул Герберштейн…

Тем не менее за пограничным пунктом мертвый пейзаж тянулся еще примерно на сотню верст. И только ближе к трассе на Смоленск неухоженная дорога выровнялась, а по ее краям появились литвинские хатки — вполне ухоженные крестьянские домишки с ровненькими заборами и белыми облаками цветущих яблонь. Был май, и уже вовсю щебетали вернувшиеся с юга скворцы. В отличие от перелетных птиц, литвины осторожно возвращались в свои брошенные дома, разгребали пепелища, хоронили останки все еще не погребенных своих и чужих, строили новые хаты да мосты, что почти все погорели… Кое-кто предпочел полусожженной родной Спадчине более сытую и безопасную Польшу или Пруссию.

Оршанский князь Самуэль Кмитич, найдя родной город опустевшим более чем наполовину, издал распоряжение, разрешающее крестьянам, переехавшим в Оршу, пожизненно считаться городскими мещанами. Засучив рукава, полковник принялся отстраивать разгромленный город и сгоревшие соседние Бабиничи, где он когда-то родился и куда также пришлось зазывать крестьян и хуторян. Да и инспектировать дела по восстановлению не менее родного для него Менска, города, обороняя который, едва не погиб…

Целый год после ушедшего в отставку Яна Казимира в Речи Посполитой не было короля, но в феврале 1669 года трон был занят вовсе не Яном Собесским, и даже не Филиппом Вильхельмом Нейбургским, которого император выдвигал соискателем короны, но мало кому известным и, главное, ничем не знаменитым Михалом Корибутом Вишневецким, ставшим ныне «Михаилом Первым, Божьей милостью королем Польши, великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким, Самогитским, Киевским, Волынским, Подляшским, Подольским, Ливонским, Смоленским, Сиверским и Черниговским», пусть ни Киев, ни Чернигов, ни Смоленск Речи Посполитой уже не принадлежали. Царь, невзирая на договор, так и не увел свои войска из Киева.

Секретный план Радзивиллов отделиться от Польши и заиметь собственного Великого князя либо ограничиться одним лишь сеймом с треском рушился. «Переходного короля» из Вишневецкого уж точно не получилось бы — так считал Богуслав, несмотря на то, что сам Вишневецкий публично всегда восхищался Слуцким князем и даже копировал его внешность, нося тонкие тщательно подстриженные усики и огромный модный парик… Михал Радзивилл с Собесским и главой католической церкви страны архиепископом Миколаем Празмовским настаивали на вынесении сенаторами протеста избранию Вишневецкого. Но неожиданно встрял скандальный Михал Пац, которому все еще не давала покоя польная булава Михала Радзивилла. Несвижский ординат, и без того расстроенный из-за неудачи Собесского, был настолько возмущен поведением Паца и его неуместными разборками по поводу гетманской булавы, что бросился на Паца со шпагой. Собесский бросился на выручку Михалу. Два гетмана сцепились, и их насилу удалось разнять. Чудом никого не ранило…

— Черт! — цедил Михал, когда Собесский, успокаивая, оттаскивал друга в сторону. — Теперь нам, Янка, обоим не поздоровится. Прощай, моя булава…

Тем не менее новоиспеченный король оставил за Михалом польную булаву, как и должность подканцлера. Этот королевский жест даже чуть-чуть смягчил бурный протест Михала против Вишневецкого.

— Михал Корибут все-таки русский человек! Он должен повернуть свое лицо и мысли к нам! — с надеждой в голосе говорил Богуславу Михал. — Ведь по отцовской линии Михал — потомок знаменитого основателя Запорожской Сечи Дмитрия Байды-Вишневецкого и родной сестры митрополита Киевского Петра Могилы!

Но кузен Несвижского ордината лишь успокаивающе хлопал младшего родственника по плечу:

— Успокойся, братко Михась. Этот русин уже повернул свое лицо куда ему надо и везде громогласно объявляет себя sine omni intermissioni[1] именно поляком, кичась парочкой польских великосветских родственников. Он не даст разорвать Люблинскую унию. И ему двадцать девять лет всего. Скоро не уйдет. Так что наш план тает в дымке неизвестности. К тому же припомни, в каких напряженных отношениях ваши семьи!

Михал опустил голову. В самом деле. Из-за разбитой женитьбы отца Михала на Евгении Вишневецкой, вдовьей Тышкевич, отцы Михала Корибута и Михала Казимира разругались вусмерть. И эта вражда передалась семьям по наследству: вроде и ссор нет, но и дружбы нет тоже.

— И что делать? — спрашивал Михал.

— Я пока ничего не буду делать, — загадочно улыбался Богуслав, приглаживая усики перчаткой, — надоело все. Буду отдыхать и ждать. Бесполезно, Михал! Вишневецкие — магнаты не хуже нашего. С ними я бороться не буду.

И Богуслав засобирался в свой Крулевец, чтобы там в тиши своего дворца пить вино, ездить на охоту, смотреть, как растет малышка Людвика, и продолжать грустить по своей Аннусе.

Да, Вишневецкие, в частности Еремий, с которым рассорился отец Михала, были магнатами, сравнимыми с Радзивиллами. Но ни Михал, ни его с Богуславом кандидат в короли Ян Собесский так и не поняли, чем же соблазнил шляхту Михал Корибут, этот молодой, ничем не знатный галицко-подольский русин, так старательно выдающий себя за поляка. Может, тем, что его отец, «воевода русский» Еремий Вишневецкий, успешно громил восставших казаков Хмельницкого, а сам Михал Корибут в боях был ранен? Еремий владел территорией, включавшей более пятидесяти городов с общей численностью населения в двести восемьдесят тысяч человек, и передал все это в наследство сыну. Ежегодно эти владения приносили Вишневецким прибыль в размере одного миллиона двухсот тысяч злотых — в шесть раз больше, чем сейм выделял на содержание королевской семьи…

Михал Корибут Вишневецкий

В марте того же года в Несвиже «заговорщики», впрочем, встретились еще раз перед отъездом Богуслава в Крулевец… Сидели у камина Михал, Кмитич, Ян Собесский, слушая последние наставления Богуслава, заложившего руки за спину и расхаживающего перед ними, словно учитель.

— Вступать в войну с Вишневецким не советую. Даже так: personaliter[2] запрещаю! — говорил Богуслав.

— Так что? Сдаемся, значит? — грустно смотрел Собесский на Слуцкого князя из-под сдвинутых бровей. Огонь камина играл алыми бликами на пухлых щеках Яна, и казалось, что лицо галицкого князя вот-вот запылает от огорчения.

— И не сдаемся, — мерно расхаживал Богуслав, глядя себе под ноги, поскрипывая новыми кожаными туфлями с золотыми пряжками, — просто уходим на время на вакации, паны мои любые. Знаете, из-за чего наша страна сейчас maxima clade[3] и пепле лежит? Из-за одного-единственного хутора, что не поделили Богдан Хмельницкий с Еремией Вишневецким! Я и Януш, мы всегда хорошо знали, пусть и не распространялись, что начало войны Речи Посполитой с Богданом Хмельницким — это в первую очередь война самого короля Владислава с одним лишь Еремией.

— Это как же? — не совсем понял Кмитич. — Разве они были по разные стороны? Они же союзниками были!

— Не все друзья таковыми являются! — поднял палец Богуслав, с ехидной улыбкой уставившись на Кмитича. — Владислав IV соntinuе[4] жутко завидовал Вишневецким, ничуть не меньше, чем нам, Радзивиллам. Король незадолго до так называемого восстания Хмельницкого посетил Вишневец вблизи Збаража и был просто шокирован великолепием приема, оказанного ему: вдоль дороги сверкали новыми кирасами и яркими мундирами солдаты в блестящих медных шлемах, украшенных длинными перьями… Такого войска не было у самого Владислава! Дворец Вишневецкого ломился роскошью и убранством. Пир был по-славянски щедрым и по-королевски изысканным… Наш бедный Владислав лишь зеленел от зависти. Но самой горячей пощечиной королю было то, что несколько фрейлин его жены Марии Гонзаго после визита рubliсе[5] попросились… остаться в Вишневце в свите панны Вишневецкой!

— Неужели? — удивленно переглянулись Собесский и Кмитич. Михал молчал. Лишь строил гримасу, словно ему уже надоело это слушать по второму или даже по третьему кругу.

— Нетрудно представить, что думал в тот момент наш король и Великий князь: «Утер мне нос, мерзавец! Нет, он еще заплатит!» — декламировал по ролям Богуслав, изображая голос покойного Владислава IV, — а тут такой хороший повод насолить этому русинскому магнату-выскочке: жалобщик Хмельницкий по поводу своего дребаного хутора, что отошел к Вишневецкому! Именно сам король Владислав благословил Хмельницкого на войну, отвечая на все его жалобы: «Неужели вы, русские, забыли, что такое сабля и как ею ваши предки добывали себе славу и привилегии?»

— И вы, пан Богуслав, зная все это, все равно воевали вместе с Янушем против Хмельницкого? — прервал Слуцкого князя возмущенный Кмитич. Он таких пикантных тонкостей начала войны с Хмельницким, которому всегда сочувствовал, раньше не знал.

— Конечно, воевал, — поднял брови Богуслав, — а как же иначе! Ведь этот Хмельницкий оказался не таким уж и нищим простачком, не таким уж и безобидным. Он внял совету короля, наверняка взял у него грошей на вооружение, да немало грошей, но его сабля срубала головы не только ратникам Вишневецкого, но и всем попадавшимся под руку полякам, евреям и литвинам… Король, узнав, что его войска громят казаки Хмельницкого, схватившись за сердце, упал, убитый собственной желчью. Понял, идиот, что, натравив Хмельницкого на Еремию, он натравил его на всю Польшу и на Литву, и на себя самого. Да поздно понял! Хмельницкий собрал вокруг себя сброд, решивший уравняться в правах со шляхтой. Никто с этим мириться не хотел: ни я, ни Януш, ни Ян Казимир. Ни тогда, ни сегодня! Тут, конечно же, полная вина лежит на интригане Владиславе, но что спросишь с человека, если он уже покойник?

Богуслав замолчал. Все тоже молчали, глядя на потрескивающий в камине огонь. Первым прервал паузу Михал:

— Я эту историю знаю и не могу понять, к чему ты, Богусь, все это тут нам говоришь. При чем тут вся эта грязная затея Владислава к нашему делу?

— А к тому, чтобы вы поняли, что нынешнее избрание Михала Вишневецкого — это просто дань посвященных в тонкости интриг поляков more gentis[6] этому влиятельному роду за всю эту свару с Хмельницким недалекого Владислава. И повторяю: я не хочу больше никаких войн! — повысил голос Богуслав. — И козни строить Михалу Вишневецкому тоже не собираюсь и вам не дам. Тут из-за одного зачуханного хутора Речь Посполитая погрузилась в пучину войн на пятнадцать, если не больше, лет! И добавлю, что лист получил ultimis diebus[7] от Юрия Володыевского.

— От Володыевского? — удивились все, зная, что на последнем совместном сейме между Богуславом и Володыевским вспыхнула даже драка.

— Так, — кивнул Богуслав, — от него, родного. Извиняется, пишет, что не прав был. Теперь, когда на Руси вот-вот турки объявятся, когда раскол пошел, как у нас в 55-м году, Володыевский понял, что мы правы были, когда хотели от Польши полностью отделиться. Он уже сам подобного хочет для Руси. Юрий пишет, что у нас, литвинов, хотя бы все свое было и есть: армия, валюта, сейм, а вот у них там, у русин Польской Руси, вообще ничего. Володыевского также возмущает правило veto в сейме, чего у нас нет. Любой, даже самый хороший, закон поляки могут зарубить, если какой-нибудь идиот встанет и крикнет «Вето!» И вот теперь Володыевский — наш союзник. Поздно, конечно. Но лучше поздно, чем никогда. На него теперь в наших планах можно тоже рассчитывать, подольский князь также мечтает о свободе Руси и о такой Речи Посполитой, где был бы союз трех самостоятельных народов.

— Приятно, что нас все больше, — усмехнулся Собесский, оглядывая всех веселыми глазами, — так может…

— Нет, — прервал, даже не дослушав его, Богуслав, — никаких «может»! Но ситуация может поменяться в любой момент.

— Как в любой момент? — переспросили все чуть ли не хором.

— А так! — усмехнулся Богуслав, поворачиваясь ко всем лицом. — Я-то уеду, но вам советую не особо скрывать факт, что наш юный Вишневецкий, как и его почивший славный отец, конечно же, хороший воин, храбрый ваяр, но ранение в живот, скажу вам incognito, увы, лишило нашего Великого князя и короля мужской силы. И теперь ждите через несколько лет очередных дебатов на сейме по поводу наследника…

— Удар ниже пояса! — усмехнулся Кмитич. — Я таких пошлых слухов распространять не стану. Это дело досужих до сплетен баб!

— А это не слух, но факт, пан Самуэль! И можете своим женам так и сказать. Пусть об этом знает вся шляхта! Глядишь, дни нашего Михала Корибута ех quо[8] и сочтены будут. Вот тогда и двинем на трон нашего розовощекого бутуса. Ладно, извини, Ян. Я это любя! Кстати, Михал, помирись ты с Вишневецким. Для дела помирись, понял?

— Для какого дела? — набычился Михал.

— Для нашего! — как на мальчишку, повысил голос Богуслав на кузена. — Просто помирись с ним и все! Я понятно говорю?

— Добре, помирюсь, тем более что Катажина на том же настаивает.

— А вот и правильно она делает, — менторски кивнул своим огромным париком Богуслав…

Богуслав Радзивилл

Кажется, роль председателя этого маленького тайного политического союза Слуцкому князю ужасно нравилась. Нравилось, что он тут старший, нравилось, что его слушают… Богуслав немного скучал по временам, когда он был чуть ли не главной светской персоной не только в Речи Посполитой, но и во Франции. Кмитичу, впрочем, повелительное поведение Богуслава нравилось не особо. Но он полностью разделял устремления Богуслава Радзивилла уйти Литве из-под власти польского короля и самой решать свои проблемы. И оршанский князь понимал, что лучше всего этот план реализуется, если всем будет руководить опытный «стреляный воробей» светский лев Богуслав…

И Михал, подталкиваемый кузеном и женой, помирился с новым королем… К некоторому неудовольствию Собесского. Что касается супруги Михала, то эта «королева интриг» хорошо знала, что на Михала Корибута Вишневецкого оказывает большое влияние его мать, княгиня Гризельда. Катажина быстро наладила отношения с матерью короля. Гризельде льстила дружба с женой самого могущественного магната Речи Посполитой, коим Михал, пожалуй, и являлся после эмиграции в Крулевец Богуслава. Обе женщины считали, что на затянувшейся вражде двух семей, на вражде отца Михала, покойного Александра, с отцом Михала Корибута, покойным Еремией, которые даже судились, должен быть поставлен крест раз и навсегда. Общими усилиями этих двух энергичных и неглупых дам удалось свести вместе Михала Корибута и Михала Казимира.

— Ваши вечно ссорившиеся отцы уже давно мирно дружат в раю, и им больно смотреть на ваши отношения. Ведь вы сами лично ничего друг другу плохого не сделали, — говорила Катажина Михалу, а Гризельда своему сыну. Оба Михала согласно кивали. По просьбе Катажины Михал Казимир первым пошел навстречу королю, протянув ему руку дружбы. И тот пожал эту руку, сказав с улыбкой:

— А ведь и вправду, пан Михал, нам совершенно нечего делить друг с другом. Что мы, право, как шекспировские Монтекки и Капулетти? Разве вышел толк из их вражды?

— Верно, не вышел. И нам нечего делить, — улыбался в ответ Михал тезке.

— Я знаю, что твой отец по праву обижался на моего из-за женитьбы после смерти твоей матери Феклы на вдовой Евгении Катажине Вишневецкой из Тышкевичей. Мой отец, царство ему небесное, вмешался, отнял у вдовы детей, заявив, что является их опекуном. Отсудить детей не получилось. Пришлось Евгении бросить твоего отца. Это, конечно же, удар был для него. Я не знаю, почему мой отец поступил именно так. Честно, не знаю. Я же тогда был совсем еще несмышленым ребенком, даже не умеющим говорить!

— Я знаю эту историю, — грустно кивнул Михал, — если бы не твой отец, то, верно, в нашей семье все было бы хорошо, и у меня, возможно, появилась бы любящая вторая мать. А так… С этой итальянкой Лукрецией у меня не сложилось. Мачеха — мачеха и есть. Но в том, верно, твоей же вины нет! Хватит дуться друг на друга из-за дел седой старины…

В знак ликвидации конфликта и полного примирения Михал Радзивилл пригласил короля и его мать на крестины своего сына, который родился к концу 1669 года. Михал хотел было назвать сына вновь в честь кузена, тем более, что первенец Богуслав в малолетстве умер, но смирился с тем, что Вишневецкие дали мальчику имя Кароль Станислав.

Не успели страсти и споры по поводу нового короля утихнуть, как в самом начале 1670 года — новая горестная весть, особенно для Михала, Собесского и Кмитича: точно так же, как в последний день 1655 года ушел из жизни Януш Радзивилл, 31 декабря скончался и его с Михалом кузен Богуслав. Смерть Богуслава оказалась столь же неожиданной и загадочной, как и у Януша. Возвращаясь из Поморья со встречи с воеводой Яном Ваковским, сорокадевятилетний Слуцкий князь решил в последний раз в году, 1669 от Рождества Христова, поохотиться на куропаток. Одна из подстреленных Богуславом птиц упала прямо к его ботфортам, трепыхаясь и окрашивая снег кровью.

— О! Вам повезло! Вы, пан Богуслав, все такой же меткий и удачливый! — крикнул Слуцкому князю, приближаясь, ротмистр Слива, держа свой охотничий мушкет под мышкой.

Богуслав не ответил. Он стоял не шевелясь, опустив голову в лисьей шапке с длинным пером, с изумлением глядел на бьющуюся у его ног в агонии птицу, а затем неожиданно и сам рухнул в снег как подкошенный. Когда испуганный ротмистр Слива подбежал к Богуславу и перевернул его лицом вверх, то «князь на Биржах, Дубинках, Слуцку и Копыли» уже не дышал…

После смерти своей любимой жены Анны Марии Богуслав часто жаловался на сердце, но в последнее время его здоровье перестало волновать личного врача и хорошего друга Слуцкого князя немца Штеллера. И вот… Михал впал в депрессию. Слишком много потерь обрушилось на голову Несвижского князя.

— Все, кого любил, ушли, — говорил со слезами на глазах Михал своей жене Катажине, — отец, Януш, Анна Мария, крестный, а сейчас и Богуслав. И ни одного вокруг доброго человека! Ни одного!

И как бы Катажина ни успокаивала мужа, Несвижский князь находил утешение лишь в вине, и даже дела родного города, опустевшего и полуразрушенного, ушли для него на второй план. Восстановлением Несвижа полностью занимался бурмистр Ян Ганович. Да что там Несвиж! Завещание Богуслава, составленное еще после похорон Аннуси, о попечительстве Людовики Каролины также ушло на второй план. Тогда девочку забрал на воспитание второй попечитель — курфюрст Брандербуржский, также кузен Михала по материнской линии Богуслава. Это еще больше расстроило Михала. Нет, он не сомневался, что девочке будет хорошо под присмотром брандербуржских родственников, но постоянные нашептывания Катажины, что в случае брака дочери Богуслава с неким немцем все обширные владения в Случчине, Копыльщине и Койдановщине, принадлежавшие ранее Янушу и Богуславу, перейдут в руки иноземных родственничков, еще более угнетали хозяина Несвижского замка. И, подталкиваемый Катажиной, полупьяный Михал принялся подделывать завещание Богуслава, пытаясь оградить маентки «королей Литвы» от представителей других родов. Эта грязная бумажная возня еще больше ввергла Михала в депрессию и хандру. Он напивался, швырял в стены и окна бутылки токая, стрелял из пистолета по рыцарским доспехам в залах замка, разбил ударом сабли часы голландского физика Гюйгенса, однажды подаренные его отцу и так часто пугавшие его в полночь своим потусторонним звоном…

Катажина, обеспокоенная новым загулом своего супруга, тут же бросилась к письменному столу и отписала лист Яну Собесскому:

«Милый мой брат! Приезжай. Успокой Михала. Смерть наших детей, наша с ним размолвка, а теперь и кончина его любимого кузена ввергли моего любимого Михала в хандру и пьянство. Он не видит вокруг себя ни одного доброго человека, как он сам выражается. Но ведь у него есть я и ты, есть Самуэль Кмитич, который сейчас, насколько я знаю, очень занят строительством в Менске и Орше. Приезжай! Прошу тебя. Знаю, у коронного гетмана тоже много забот, но разве дела близких не главная забота истинного шляхтича?»

Собесский приехал немедля. Несвиж он нашел лишь наполовину заселенным со все еще недостроенными домами. Поводом для приезда было не только утешение Михала. С юга шла новая гроза — война с Турцией и казаками.

В начале 1667 года правительства Московии и Речи Посполитой подписали окончательный договор, который вновь разделил на части Русь между тремя государствами: Польшей, Литвой и Московией. Московиты отсудили себе всю Северщину с Черниговом и Старобудом, выбили право оставить за собой на два года Киев. Борьбу против Андросовского договора, вновь разрывавшего Русь, возглавил Петр Дорошенко, который в поиске союзников повернулся в сторону Турции. Дорошенко, впрочем, был далек от того, чтобы объединить все земли русин, но собирался стать лишь гетманом польской части Руси — Подолья. В августе 1667 года султан в письме с сообщением о смерти в Стамбуле польского посла Радзийовского предупреждал короля Яна Казимира, «чтоб не было причинено никакого вреда казакам, которые раньше были подданными короля, но перешли под опеку султана». Это предупреждение повторил в своем письме в 1668 году и Кара Мустафа уже в спину уходящему с трона Яну Казимиру… Турция медленно, но решительно доставала свой ятаган из ножен, чтобы устрашающе тряхнуть им перед носом северного соседа и заполучить обширные земли к северу от Черного моря — лакомый кусочек.

Михал Радзивилл

Но год шел за годом, а черная грозовая туча новой войны пока что не разражалась молниями и громом, стояла на месте, лишь угрожающе полыхая зарницами. Впрочем, Дорошенко с турками и крымскими татарами уже предпринял попытку нападения на коронные войска в Галичине, но, получив достойный отпор, отступил. Турция, готовая, казалось, поддержать крымчан и казаков, странным образом промолчала.

— Может, и обойдется на этот раз. Сколь уж можно! И так тринадцать лет воевали! Матерь Божья не допустит более бед и горя, — говорили друг дружке уставшие от войны литвины. Увы. Новая война уже дышала с юга огненной пастью вновь выползающего из своего логова дракона Фефнира. Петр Дорошенко не шел ни на уступки, ни на соглашения, желая быть гетманом всей правобережной Руси. Дипломатия уперлась в кирпичную стену непонимания друг друга. Дальше уже должны были «договариваться» пушки и мушкеты. И вот Речь Посполитая разрывала отношения с упрямым Дорошенко, рассчитывая на более уступчивого Михайло Ханенко.

— Нынче нельзя повторять ошибок Януша Радзивилла, — говорили почти все в Литве, — нужно самим выдвинуться и начать биться на их территории, не ждать казаков и турок с татарами, пока вновь придут и будут жечь все по третьему разу. И так половина осталась.

Так же думал и коронный гетман Ян Собесский, решивший собрать вокруг себя старую гвардию и вдарить по Дорошенко и его турецкому союзу первым. Коронного гетмана подстегнул и ответ на поздравительный лист в честь избрания нового Папы Римского. В Ватикане на папский престол взошел семидесятидевятилетний Климент X, которого Собесский, как и Михал с королем Польши, не преминули поздравить. И вот Папа отписал ответный лист, в котором поддерживал и Вишневецкого, и Собесского в их праведной войне против новой экспансии османов на христианские земли. Папа обещал поддерживать Речь Посполитую во всем и помочь деньгами в первую очередь…

В Речи Посполитой всегда опасались турецкой Порты. В начале предыдущего столетия крымские татары в течение почти десяти лет прочесывали земли Великого Княжества Литовского, Русского и Жмайтского. И даже наивные знали, что это Турция засылает своих «младших братьев», чтобы прощупать Княжество, найти слабые места для более масштабного удара. В свое время европейцы общими усилиями не пустили осман в Европу, пусть под владычество султанов и угодили болгары, румыны и сербы. Поняв, что с запада далее не пробиться, сельджуки стали прицеливаться к северному пути. Но рейды вассального туркам Крымского ханства показали: у литвинов против ятаганов есть свои хорошие сабли, копья да мушкеты. Тяжелая кавалерия Литвы ровное место оставляла от легкой татарской конницы. Впрочем, до предместий самой Вильны доходили крымчаки, до Менска и Лиды. Немало бед принесли, но, как правило, возвращались обратно в изрядно потрепанном виде и в сильно поредевшем составе, с угрюмыми лицами, оставив множество товарищей в чужой земле. Ну, а ныне турки хорошо знали, чего стоили последних пятнадцать лет Речи Посполитой, чем обошлись Польше войны с казаками, шведами и собственными конфедератами, чего стоил московитский «потоп» Литве. И литвины боялись, страшно боялись, что турки со своими верными псами вновь объявятся. Потому и встревожилась не на шутку вся посполитая шляхта. Что же касается Княжества, то нового сильного удара по своим землям оно бы уж точно не выдержало: ведь по самым скромным подсчетам армия султана насчитывала до двух сотен тысяч человек. С такой армией воевать мало кто горел желанием.

Михала Казимира Галицкий князь застал в полном творческом беспорядке — как его замковых хором с разбросанными по углам деталями одежды, так и его самого. Несвижский князь вышел встречать брата своей жены с недопитой бутылкой французского вина в руке. Его белая рубаха была расстегнута, обнажая грудь. Длинные темно-русые волосы нечесаной копной ниспадали ниже плеч, одутловатое лицо хранило следы бурно проведенных дней и ночей, некогда выразительные почти мальчишеские зеленые глаза под черными соболиными бровями ныне потухли, на щеках синела трехсуточная щетина. Михал Казимир Радзивилл, кто всегда смотрелся значительно моложе своих лет, сейчас, пожалуй, выглядел на свои тридцать пять сполна.

— Да ты, братко, никак собираешься меня догнать! — смеялся Ян, обнимая друга. — Я хорошую пьянку всегда любил!

— Я уж не тот, это верно, — смущенно улыбался Михал, — я грешник и подлец! Я пьяница и лжец!

Катажина Собесская-Радзивилл

— Ух ты! Это надо же, сколько добродетелей для одного человека! — иронично покачал головой Собесский. — Ну, да ничего, скоро вновь наберешь былую форму! — хохотнул Ян, хлопая по животу старого сябра. — Собирайся на бойку. Вот лист от короля. Тебе и Пацу как польному и великому гетманам предписывается идти с войсками на линию Припяти. Родина в опасности. Нужно вновь в седло садиться да саблю точить.

— Ты так говоришь, как будто на вяселле собрался, — нахмурился недовольно Михал. — Неужто не навоевался?

— Так не я, казаки вновь бучу подымают. Глядишь, опять в твоем Несвиже объявятся. Что? Давно не горел твой город? Надо первыми по ним вдарить. Про Дорошенко слыхал?

— Слыхал, — опускал длинные спутанные волосы Михал, садясь в кресло и беря со стола полный бокал токая, — скажи дзякуй своему землячку Вишневецкому. На месте Дорошенко мы бы все того же хотели — отделить Русь от Польши! Если бы Вишневецкий дал Подольской Руси вольность, то Дорошенко и к туркам бы не обратился. Холера ясна! — Михал запустил бокал в стену. Чешский хрусталь разлетелся на сверкающие осколки.

Собесский опустил голову со стрижкой «под горшок». Он гнев друга частично разделял.

— Что за судьба? — угрюмо смотрел перед собой в стол Михал. — Близкие люди умирают! Враги лезут со всех щелей! С королем тоже ни черта не получилось! Я черт знает чем занимаюсь! Но ты, как я вижу, не унываешь? — Михал, горько улыбнувшись, взглянул на Яна. Глаза Михала, некогда такие кроткие и по-юношески наивные, сейчас смотрели двумя злыми зелеными огоньками, словно глаза тигра, готового прыгнуть. Собесский поежился, но тут же ласково положил руку на плечо Несвижского князя. Улыбнулся.

— Конечно! К черту короля! — медовые усы Собесского весело топорщились. — Следующим королем уж точно буду я, и все будет добра! Не горюй. Меня коронным гетманом пока устраивает быть. Так что, сябр, собирайся на войну. Надо защищаться. Турки — враг не менее серьезный, чем московиты. Не просто спадчину родную защищать идем, но весь мир христианский! Меня сам Папа Римский благословил!

— Так вот почему ты так стараешься! — усмехнулся Михал. — Папа… А денег на войну Папа тебе выделил?

— Конечно! Часть уже прислал, обещал еще!

— Вот ты и стараешься! А почему своих ляхов не зовешь? Что, те опять за нашими спинами отсидятся?

— Михал, — Ян перешел на тихий тон, — ну, Михал. Я тоже скорблю по Богуславу, давай лучшее о нем вспоминать, но похоже, что ты решил унаследовать лишь его неприязнь к полякам! Не надо, Михал! Поляки, кстати, нас тоже поддержат!

— Значит, и им перепало от Папы? — продолжал ехидничать Михал.

— Да пойми же ты, — всплеснул руками Собесский, — не в одних папских деньгах дело! Тут же магометяне могут с оружием в руках появиться вот-вот! Говоришь, мы бы то же самое сделали на месте Дорошенко? Может, то же, а может, и нет. Дорошенко же дурак полный! Он думает: вот помогут ему турки гетманом стать в Руси Польской! Черта с два! Турки спят и видят, как бы все Черное море в свое внутреннее озеро превратить, как бы все его берега к рукам своим басурманским прибрать. Дорошенко потом сам в их безропотного янычара превратится. Не хочет в составе христианской славянской Польши быть? Так будет в составе мусульманской турецкой Османской империи! И вот тогда взвоет по-настоящему! Я же не только для Польши и Литвы, но и для Руси стараюсь. Это же мои земляки, единоплеменники, Михась! Главное — дать по шапке этому Дорошенко. Может, тогда и турки не полезут, как в случае с крымскими татарами в прошлом веке. Кстати, Михайло Ханенко поддерживает вовсе и не турок, а как раз нас. Так что справиться будет легко, если вовремя и быстро действовать будем. Как твоя хоругвь? Тоже запустил там все дела?

— А! — Михал махнул белыми завитушками на кружевном манжете. — Наймем, если надо, новых солдат. Деньги же есть! Папины… С людьми в Княжестве сейчас туго. Так что? Писать лист Кмитичу? Звать его?

— А то! — глаза Собесского вспыхнули при упоминании Оршанского князя. Заявление Михала означало, что он присоединяется к войску коронного гетмана.

— Без Кмитича и война не война! — улыбнулся Ян, разом осушил свой бокал, а потом также разбил его с силой об стену.

— На счастье!

— Повезло нашему пану с женой, — завистливо качали головами оршанские паны, — мало таких кабет осталось в Литве в наше время.

— Да мало и таких, как сам пан Кмитич, — отвечали своим мужьям жены…

Но через месяц Алеся, забрав дочку, вернулась в Россиены, а Кмитич ушел с головой в работу, в чем ему помогал и его сын Януш, хлопчик тринадцати лет с материнскими карими глазами и отцовскими светлыми локонами. Хотя работал Януш больше языком, безостановочно что-то расспрашивая.

— Тата, а что такое значит быть Кмитом?

— Кмиты — это мы, наш род, — отвечал отец, деловито лазая по крыше с гвоздями и молотком.

— А что значит наша фамилия?

— Во времена Миндовга кмитами называли рыцарей, воинов, стало быть, как немцы называли их кнехтами. Кнехт и кмит. Похоже?

— Похоже!

— Ну вот!

— Значит, мы рыцари?

— Значит, рыцари!

Кмитич, сидя на крыше и вбивая толстые гвозди в деревянные балки, громко запел старую рыцарскую песню:

Болтовня сына его ничуть не раздражала, как некоторых отцов, но даже забавляла, развлекала и помогала отвлечься и не думать о Богуславе. Но мысли-то лезли. Ибо после ухода в отставку Яна Казимира многие литвины говорили о том, чтобы не выбирать Великого князя вовсе. Такую простую схему предлагал сам Богуслав, особенно в последние пару лет своей жизни. Он считал, что Литва должна развиваться как парламентская республика отдельно от королевской Польши, уверял, что литовский сейм куда как лучше справится с нуждами литовского государства. И Кмитич горячо поддерживал такое предложение… Он вспоминал тот последний вечер в марте 69-го, когда он, Михал и Ян Собесский видели Богуслава в последний раз, то, как Богуслав напутствовал их, давал последние советы, словно зная, что скоро уйдет насовсем…

Мудрые слова говорил Богуслав, мудрые советы давал… Кмитич тяжело вздохнул, вытер запястьем пот со лба, бросил взгляд на верхушки елок, черневших на фоне светло-голубого неба. Эх, как хорошо было бы, будь сейчас жив Богуслав и приведи он свой план в исполнение! Кмитич вспоминал, как Михал осторожно спрашивал о разрыве Люблинской унии, мол, не обидятся ли поляки?

— Михась! — отвечал Богуслав. — Обидятся ли, не обидятся — какое нам дело! Мы должны о своей отчизне думать! Ты хочешь, чтобы волки сыты были и miraculose tandem[9] овцы целы?..

Впрочем, Богуслав не предлагал разваливать Речь Посполитую на два абсолютно отдельных государства. Он видел сохранение союза «Республики обоих народов» хотя бы тем, что сохранялся бы военный союз поляков и литвин, сохранялась бы взаимопомощь на случай агрессии извне. А если надо, то литвины могли бы, как и всегда, признать-таки своим Великим князем польского короля, печатая его профиль на своих талерах, но только без какого-либо влияния этого короля на политику Вильны. Кмитичу такое будущее с королем на монетах и без королевской власти виделось единственно светлым и логичным.

И вот, нет лидера команды. Кто заменит его? Михал? Но на поминании Богуслава Михал выглядел полностью деморализованным и не готовым взвалить на себя сей крест. Товарищ и союзник Богуслава скандальный Любомирский? Этот ненадежный пан уже полностью ушел в тень, а если бы и не ушел, то связываться с ним было бы все равно опасно. Сам Кмитич? Но Кмитич не так авторитетен в политике и абсолютно неопытен в закулисной борьбе. Может, Ян Собесский? Слишком прост и недостаточно хитер. Без Богуслава Собесский не сможет пробиться на трон — так считали многие, так же считали и Михал с Кмитичем.

А корону тем временем примерил не Собесский, а его земляк Михал Вишневецкий, даже не помышляющий об отделении Литвы и вольностях Руси. Хотя Вишневецкого избрали под давлением именно русской (галицкой, подольской, волынской и укранской) шляхты, которая ныне рассуждала точно так же, как в 1648 году наивно рассуждали литвины, выбирая Яна Казимира — «свой король», «нам будет лучше»…

Кмитич сдвинул на затылок шапку, вновь утер тыльной стороной кисти взмокший лоб. Не мог он отвлечься, не мог не думать…

— Проше, пана! Шукам хоста! — крикнул кто-то снизу по-польски.

Кмитич свесился вниз. На фоне белого снега темнела фигура человека, по всему видать — королевского почтового курьера.

— Пан есть поляк? — переспросил Кмитич, явно недовольный, что поляки никак не научатся в Литве разговаривать соответственно.

— Так, полякием! — отвечал курьер.

— Какого хозяина ты ищешь? — переспросил Кмитич по-русински.

— Пана Самуэля Кмитеца!

— «Кмитича» — правильно говорить! Это я и есть! — нарочито по-русински продолжал разговаривать с курьером оршанский князь.

— Тогда я к вам! — уже на литвинском диалекте отвечал курьер, изначально, видимо, приняв князя за простого рабочего. Он поднял руку с письмом.

— Вам срочный лист, пан полковник! От коронного гетмана Яна Собесского! Лично в руки!

— Клади его в ведро! — крикнул полковник и спустил на веревке ведро, а затем затащил обратно на крышу. Обратил внимание: печать в самом деле коронного гетмана. Сорвал ее, развернул лист. Текст был на польском.

— Вот уж, Янка! И этот туда же! Полякием… — передразнил курьера Кмитич, разговаривая сам с собой.

— Тата, а что там? — крутился рядом Януш. — Тата, ну что там?

Кмитич нахмурился, опустил письмо. Глядя в сторону, ответил:

— Война, сынок. Опять война… — и почему-то весело добавил. — Давно не воевали, холера ясная! Целых три года!

Последним поводом к войне стала летне-осенняя военная кампания Яна Собесского, который решился-таки неожиданными ударами разгромить Дорошенко. Но казаки всякий раз ускользали, как только чувствовали, что их начинают прижимать. Разбить Дорошенко так-таки не вышло, а у султана появлялся повод самому вторгнуться в земли Речи Посполитой.

Великий гетман Михал Пац, не то полагая, что Подолье — это слишком далеко от его родных земель, не то просто не видя либо не понимая опасности, сорвал поход объединенного войска Речи Посполитой. Как и во время постоянных споров с покойным Павлом Сапегой, Пац капризничал и сейчас.

— Казна короля задолжала нам деньги! Пока не выплатят моим солдатам долг, не сдвинусь с места! — сердито топорщил усы Пац.

Денег у казны пока не было. И армия ВКЛ стояла, не двигаясь, игнорируя приказы Вишневецкого. Михал Казимир попытался как-то договориться с Пацем, но тот стоял на своем, как скала под ветром, — деньги вперед и никаких уступок! Тогда Михал Радзивилл в обход воинских порядков предложил вышедшим из подчинения солдатам завербоваться повторно и получать жалованье лично у него, у несвижского Радзивилла. Такой широкий щедрый жест Несвижского князя, похоже, шокировал всех, и вновь поползли слухи о либо переплавленных, либо проданных золотых статуях несвижских апостолов. Которых, впрочем, никто так и не видел. Никогда не знавшие подобного благородства и щедрости от жадного Паца и его предшественника Яна Павла Сапеги, также прижимистого по части денег пана, многие солдаты посчитали заявление Радзивилла шуткой, уловкой или еще чем-либо в этом роде, и желающих заново вербоваться и прийти за деньгами к Михалу как-то не нашлось. Пришло лишь семеро человек, которые, конечно же, не могли решить проблему. Собесскому и Михалу Казимиру ничего не оставалось как самим проводить освободительную кампанию без поддержки армии ВКЛ. Но и без помощи капризного Паца войско Собесского и Михала Казимира, к которому присоединился и Кмитич с малой хоругвью легкой конницы, в нескольких боях местного значения нанесло поражение дорошенковским казакам, порубало саблями, покололо пиками и разорвало пушками и мушкетами татарскую конницу.

Ни казаки, ни крымчане ничего не смогли противопоставить панцирной кавалерии Речи Посполитой. Еще издалека завидев блеск доспехов гусар, люди крымского хана и Дорошенко испуганно разворачивали своих коней, ибо даже небольшое количество тяжелых гусар громило в пух и прах превосходящие силы легкой кавалерии татар и казаков. Даже с пехотой ничего не могли поделать дорошенковцы. Частые залпы пехотных мушкетеров и далеко выставленные длинные копья пикинеров оказывались непреодолимым препятствием для казачьей лавы.

И против драгун ничего нельзя было поделать. Посполитая «пехота на конях» залпами из своих коротких мушкетов разрывала конницу неприятелся и, сверкая в воздухе саблями, при поддержке артиллерии довершала разгром потрепанного пулями и ядрами татарско-казацкого войска… Подчищала «работу» гусар и драгун легкая кавалерия, называемая иначе казаками. Эта кольчужная конница вкупе с литвинскими татарами, так же, как и крымчане, вооруженная луками, завершала уничтожение разбитых казачьих и татарских эскадронов.

Так, враги были достаточно быстро и легко разгромлены. Лишь в одном бою литвинам и русинам пришлось туго: две сотни казаков и пятьдесят татар поставили телеги в круг и устроили такой плотный огонь из мушкетов и легких пушек, что посполитая кавалерия с союзными казаками каждый раз, наскакивая на укрепления дорошенковцев, быстро отступала, неся значительные потери в первых своих рядах. Тогда положение вновь спас смекалистый Кмитич. Прямо на месте он со своими людьми изготовил пару десятков гранат из глины и битого стекла. Драгуны и казаки забросали обоз неприятеля этими несущими огонь и страшные осколки бомбами, подожгли несколько телег, открыли огонь из пистолетов, а довершили дело панцирные гусары Собесского. Из казаков и татар никто не спасся.

Собесский, Михал и Кмитич уже пили шампанские вина, празднуя победу, ибо Турция, кажется, и не собиралась вмешиваться. Ее войска так и не примкнули к Дорошенко. Казалось, повторялась картина начала прошлого столетия, когда отпор крымским татарам заставил турок не осуществлять захвата южных земель ВКЛ.

— Из-за того, что Нурбану была все же венецианкой, она вела политику против Генуи, конкурента Венеции, — рассказывала Кютюр настоятельница гарема, — и, поговаривают, из-за этого генуэзцы ее и отравили. И вот в честь Нурбану построили мечеть Аттик Валиде неподалеку от нашей столицы.

«Удушили, отравили… — думала Кютюр, слушая рассказы. — Не самая завидная судьба некоторых первых жен. Здесь надо, в самом деле, держать ухо востро. Не такие уж и курицы эти жены…»

Но больше других валиде женщины гарема вспоминали бабку нынешнего султана — гречанку Софие, захваченную корсарами и проданную туркам, а также русинку Турхан Хатис, урожденную Надю. Надя была схвачена в каком-то русинском городишке в возрасте двенадцати лет. Ее подарили Кезем-Султану, чьей валиде она вскоре стала. Софие-султан также играла первую роль в Оттоманской Империи. Она переписывалась с европейскими монархами и даже с королевой Великобритании Елизаветой Первой, подарившей ей настоящую европейскую карету. В этом экипаже Софие-султан любила совершать поездки по городу, вызывая чувство потрясения у подданных, не привыкших к такому скандальному поведению женщин, даже правительниц. Но валиде, такие как Роксалана, Нурбану, Софие или Турхан Хатис, часто игнорировали строгие османские правила и диктовали свои.

«Вот я такой и буду», — говорила себе Кютюр…

Прошло, впрочем, немало недель, пока очарованный Мехмед решился на свидание с прекрасной блондинкой. В один день к Кютюр пришел евнух — человек с шоколадным цветом кожи — и велел ей собираться в султанскую опочивальню.

— Передай султану, что я не могу прийти, — холодно ответила Кютюр. Ошеломленный евнух поклонился и быстро удалился… Чулпан, узнав об отказе, расплакалась:

— Что ты наделала, о несчастная Кютюр! Ты подписала себе смертный приговор! За такое здесь рубят головы! — почти рыдала преданная подруга. Но Кютюр, улыбаясь, прижимала к груди плачущую Чулпан, успокаивая:

— Нет, Чулпан. Все будет хорошо. Вот увидишь…

Дерзкая литвинка прекрасно знала, на какой подвох уже один раз пошел султан, чтобы взять ее в гарем. Так неужели он откажется от нее сейчас, отдав так просто ее прекрасное тело палачу? Хитрая Кютюр хорошо запомнила влюбленные чайные глаза султана и была уверена, что и сейчас Мехмед уступит…

На следующий день султан, обеспокоенный неожиданным отказом, облачился в халат, расшитый золотыми нитями, и сам явился в покои красавицы — неслыханное дело! Повелитель огромной империи от Египта до Венгрии, от Сирии до Крыма, от Персии до Армении не выглядел грозным царем перед хрупкой девушкой Кютюр. Смущаясь, он приблизился к ложу Кютюр и сел на край, словно сам был слугой в собственном дворце.

Кютюр поняла, что начинает выигрывать битву за место под солнцем «дома радости». Она мило улыбнулась султану, а тот, на секунду замолчав, произнес:

— Кютюр… Ты могла бы стать моей баш кадын?

Султан предлагал ей стать его первой женой…

Кютюр часто задышала от радостного волнения. Она даже сама не ожидала такой скорой победы. Она-таки выиграла борьбу за первенство у опасной соперницы Гюльбехар, которая сама до сих пор претендовала на роль первой жены. В принципе, по закону султан мог иметь сразу четырех первых жен, поэтому Гюльбехар все еще не теряла своего почетного места и представляла явную опасность.

— Я не смогу быть твоей баш кадын, если Гюльбехар будет рядом. Эта змея будет кусать меня до самой смерти. Или я, или она, — холодно ответила Кютюр, бледнея. И вот сейчас литвинка в самом деле испугалась, ибо сильно рисковала: ведь султан может вспылить — ему все-таки нравилась Гюльбехар. Не слишком ли много условий от вчерашней пленницы из Литвы? Но хитрая красавица все рассчитала верно.

— Мне не нужна Гюльбехар, — замахал головой в белоснежном тюрбане, украшенном огромными изумрудами султан, — мне только ты важна сейчас. Поэтому тебе только и предлагаю.

— Хорошо. Я согласна, — улыбнулась Кютюр и ее щеки вновь порозовели…

И вот уже два года как она — первая женщина огромной Османской империи. Уже подрастает их сын с такими же светлыми, как у матери, волосами.

— Не воюй в Руси нынче, — повторяла Кютюр Мехмеду, когда султан порывался перейти границу Речи Посполитой в первый раз, — я сама из той страны и знаю, как и когда там можно воевать. Пойдешь сейчас — получишь следы зубов волка на своей правой руке…

Эти слова жены запали глубоко в душу султана. Он не раз в холодном поту просыпался, видя во сне, как острые волчьи зубы впиваются в его руку именно в тот момент, когда он обнажает саблю, чтобы возглавить северный поход своего пестрого войска. Порой ему снилось, как в волчицу превращается его любимая Кютюр и бросается на него, вонзая в руку острые зубы лютого зверя. И Мехмед откладывал вторжение.

— Говори! — блеснули глаза Мехмеда, уставившегося на посыльного. Султан ждал вестей от Дорошенко, знал, чувствовал, что вести будут не самые приятные.

— Великий визирь докладывает тебе, о наисветлейший из светлых, что казаки и татары атамана Дорошенко разбиты, — пролепетал человек, трясясь как осиновый лист.

— Безмозглые ишаки! — нахмурил бровь султан и встал. Он был высок и худощав. Халат колыхнулся на узких плечах, словно на вешалке, от сильного порыва ветра. У Мехмеда был высокий и широкий лоб, большие светло-карие глаза, орлиный нос, небольшая борода. Обычно меланхоличный, сейчас он выглядел словно потревоженный в гнезде орел.

— Собаки! Не умеют воевать совсем, неверные псы! — метали молнии глаза султана. — Позвать ко мне великого визиря Мехмеда Кепрюлю! Полковника Абдурахмана позвать! Буду сам воевать этих русских!

Уже дважды султан Мехмед готов был посылать войска в Русь, в земли Речи Посполитой, но дважды его отговаривала жена Кютюр, женщина красивая и мудрая, чьи советы султан слушал постоянно, ибо Кютюр часто все предсказывала верно. Но нынче даже любимая жена не могла отговорить его… Решено!

— Подумай! — предупреждала его Кютюр. — Я видела сон, как ты сражаешься с тремя львами. У одного льва рыжая грива была, у другого — каштановая, а у третьего — пепельного цвета. Львы, зло оглядываясь, ушли, но ты весь истекал кровью.

— Что значит твой сон? — спрашивал, хмурясь, султан, всегда доверяющий предсказаниям жены.

— Война может быть и победной, но трудной для тебя и кровопролитной. Да и победа — сомнительной и временной. Львы вернутся…

Однако это предупреждение скорее успокоило Мехмеда, чем насторожило.

«Мне и нужна победа, пусть даже временная, пусть даже и с большими потерями, — думал он, — дальше оттягивать захват Подолья нет смысла. Или сейчас, или никогда…»

В марте 1672 года перед султанским дворцом в Андрианополе были выставлены бунчуки, а по всей Османской Империи объявляли священную войну против неверных. Одновременно шла массовая заготовка продовольствия для многочисленной армии.

2-го июня того же года из-под Андрианополя двинулся в поход полковник Абдурахман, а 4-го июня — сам султан. Переправившись через Дунай по ранее поставленному понтонному мосту, турецкая армия пошла вдоль Прута. С августа месяца турки начали строить мост через Днестр возле Жванца, а уже 12-го августа через наведенную переправу многочисленная армия смуглых, черных и светлокожих лиц под разноцветными тюрбанами, красными фесками, колпаками и медными шлемами, под грохот барабанов и гул труб вступила на территорию Речи Посполитой. После форсирования Дуная к султанской армии присоединились традиционные военные контингенты молдавского и валашского хозяев общим числом до шести тысяч воинов, а когда султанская армия была возле Днестра, к ней прибыл крымский хан Селим-Гирей с частью орды, насчитывающей почти десять тысяч татар. Прибыл и главный возмутитель спокойствия — гетман Петро Дорошенко с тремя тысячами казаков, которые в июле уже провели пару весьма удачных для себя рейдов по Галиции.

Формально походом командовал сам султан, но на самом деле войсками управлял талантливый полководец великий визирь Мехмед Кепрюлю.

Защищавший город Жванец Иероним Ланцкоронский решил не ожидать турок за стенами. Располагая сорока татарами, восемьюдесятью киянами и собственной хоругвью панцирных товарищей, храбрый подкоморий выступил и ударил по янычарам первым, смяв их ряды у переправы Днестра частыми мушкетными залпами. Турки, спасаясь от злых пуль, бежали, бросались в воду. Однако клубы дыма и эхо пушечных выстрелов говорили, что другое турецкое войско вторглось-таки в Жванец. Теперь Ланцкоронский бросился обратно, на выручку несчастным горожанам. На подступах к городу посполитые татары вдруг побросали свои хоругви, желая перейти на сторону султана. Между ними, турками и киянами Ланцкоронского вспыхнуло ожесточенное сражение. Но не выстояли тюрки перед возмущенными славянами. Посполитая тяжелая конница довершила разгром неприятеля. Вся земля вокруг стен города усеялась трупами турок и татар. Немало осман осталось лежать и на улицах Жванца. Однако Ланцкоронский, видя приближающиеся от Днестра полчища янычар, укрылся за крепкими стенами замка, послав в Каменец к Юрию Володыевскому посыльного с просьбой о срочной помощи…

Турки быстро затопили Жванец… Женщин хватали, мужчин убивали сразу… Замок же выстоял. Правда, похоже, турки и не спешили с его захватом, полагая, что защитники долго не выдержат осады и сами сдадутся. Но тут на помощь из Каменца словно на крыльях прилетел Юрий Володыевский. Кавалерия подольского князя налетела на пеших янычар, и как бы отважно голые по пояс янычары ни бросались на разгоряченных всадников — турок быстро порубили саблями, затоптали копытами, а остатки грозного воинства опрокинули в воду Днестра.

Тем не менее великий визирь Кепрюлю был доволен началом военных действий: пусть и храбро сопротивлялось посполитое войско, это не помешало туркам наладить новые переправы южнее укрепленной русинской твердыни Хотина, возле Бабшина. При строительстве мостов, правда, возникла проблема: словно сама река сопротивлялась непрошеным гостям — уровень воды после обильных дождей поднял спину Днестра. Ну, а ответственный за возведение переправы Молдавский хозяин явно не справлялся со своими обязанностями, за что и лишился поста. Как бы там ни было, а 11 августа началась переправа главного турецкого войска, которая продолжалась целых три дня. «Потоп» Речи Посполитой 1654–55 годов грозил повториться, но только теперь сметающий все на своем пути мутный поток шел с юга.

В Речи Посполитой объявили посполитое рушение: шляхтичи спешно готовили свои хоругви к отправке на юг. Снял со стены свои пистолеты Самуэль Кмитич, вновь натянул на себя походный, и явно уже тесный, мундир Михал Казимир Радзивилл, сел на любимого боевого коня Ян Собесский… Войско посполитое шло на помощь несчастному Подолью.

Король польский и Великий князь литовский Михал Вишневецкий, долгое время не веривший в возможность войны с Портой, не на шутку испугался. Он торопил, призывал действовать быстрее и решительнее, требовал от своих гетманов немедля остановить турок. Однако Великий гетман Михал Пац продолжал игнорировать приказы короля, ссылаясь на задержку выплат денег своим солдатам и продолжая жаловаться на собственное здоровье. Вишневецкий бушевал и срывался, грозился растерзать Паца, повесить на первой же сосне… Желудочная язва короля на нервной почве обострилась, лицо стало зеленым, а по Варшаве поползли новые разговоры о том, что полностью прав был Богуслав Радзивилл — не способен родить король наследника. Жена Вишневецкого Элеонора Мария Йозефа Габсбург, не то отчаянно пытаясь защитить честь супруга, не то доказывая, что ее муж еще на кое-что способен, распространила весть о своей беременности. Разговоры про наследника враз стихли.

— Московия не может пока воевать с Турцией, как, похоже, и не хочет. Но царь обещал и не помогать султану ничем, как бывало ранее, и не мешать нам, то есть вам, литвинам, противостоять султану.

— Значит, царь просто пообещал вообще ничего не делать? Это и есть «кое-что» в перетягивании царя на нашу сторону? Великолепно, пан посол! — иронично усмехнулся Кмитич. — Обещал, значит, царь больше на Речь Посполитую не нападать, ибо рыло и так в крови! Успешная миссия, пан посол, поздравляю! Ну, дзякуй за помощь! — развел по-шутовски Кмитич руки. — И стоило разве ездить так далеко?

Но посол не обиделся. Он почему-то даже улыбнулся.

— Я уже был в Каменце. Привез туда двух наших специалистов по бастионам и артиллерии. И передал старосте Андрею Потоцкому один любопытный документ, что вас весьма заинтересует. Не забудьте спросить его об этом документе.

— Что за документ? — нахмурился Кмитич, не понимая посла.

— Это грамота пана Филона Кмита на Смоленское воеводство и сенаторство. Нашел по дороге в Москву под Чернобылем в заброшенном замке.

Сердце Кмитича екнуло. Замок деда! Австриец там был! Оршанский князь побледнел.

— Где вы, говорите, были?

Герберштейн смущенно улыбнулся, опуская глаза:

— Под Чернобылем, как я уже говорил. По дороге в Московию. Вот, нашел в замке грамоту и прихватил с собой. Знал бы, что вы будете здесь, передал бы вам. Но, памятуя о том, что пан Потоцкий литвинских кровей, отдал ему. Так, я полагал, будет надежней. Ну, а теперь вы же все равно в Каменец едете!

— Дзякуй великий, — Кмитич стоял уже не бледный, а с пурпурным лицом. Ему было жутко стыдно, что его родовой замок, заброшенный и забытый, навещал не он, а какой-то австрийский посол в Московию.

— Вот и славно! Спор закончен! — усмехнулся в усы Собесский. — Все, панове, мы не на ярмарке, и давайте теперь наши дела обсуждать! Так, паны шаноуные, — начал Собесский, обводя всех тяжелым взглядом.

Кмитич вздрогнул. Ему вдруг почудилось, что в образе Яна Собесского всплыл облик покойного Януша Радзивилла. «Вот же чертовщина! — Кмитич прикрыл на мгновение глаза, потер лоб рукой. — А ведь Ян на него сейчас и в самом деле похож. Янушу в день смерти и лет столько же было!»

Собесский тем временем продолжал:

— Речь Посполитая не подготовлена к защите. На мне, панове, лежит ответственность и обязанность охраны отчизны нашей милой. Но, не имея никаких возможностей ведения боя в поле с огромной армией Порты, рассчитываю задержать турецкие силы возле Каменца-Подольского, чтобы дать возможность собрать как регулярное войско, так и шляхетское рушение. Планирую подтянуть к Каменцу все гарнизоны с ближних крепостей и городов, за исключением таких как Меджибож, Бар, Брацлав. Также король прислал нам для поддержки каменецкого гарнизона полторы тысячи казаков. Я с армией затем вдарю, приду на помощь. Главное — продержаться в городе до моего подхода. Згодны, панове, с моим планом?

Все молчали. Прервал паузу лишь Кмитич:

— А как сам Каменец? В каком состояние фортеция?

— Крепость прочная. Бастионы, стены — все построено по последней инженерной мысли. В 55-м году крепость выдержала девять штурмов Хмельницкого и его московитов. Все девять штурмов провалились у Хмеля. Но гарнизон маленький, — рассеянно провел ладонью по усам Собесский, — собственный гарнизон крепости состоит из двухсот человек пехоты. Командует там подольский староста Потоцкий, вы его, панове, знаете. Добрый ваяр. Я распорядился, чтобы туда отправился нанятый в Швеции бискупом Тржебицким полк в пятьсот человек. Пан Володыевский!

— Так, пан гетман, — откликнулся «маленький рыцарь».

— Вы также направляетесь в Каменец. Тем более что это ваш родной город. Сколько у вас людей?

— Двадцать четыре драгуна осталось.

— Не густо, однако, — буркнул кто-то.

— Так, панове, не густо, — кивнул Собесский, — но есть еще тридцать сердюков полковника Мотовила, восемь десятков киян ротмистра Мокрицкого. Всего регулярного войска должно набраться почти полторы тысячи человек.

— И это достаточно? — Володыевский аж засмеялся. — Ведь для Каменца нужно не меньше шести-семи тысяч, пан коронный гетман!

— Верно, — нахмурился Собесский, — нужно силы выискивать по всей стране. Вот нашлось около 500 человек шляхетского ополчения. И вот еще, — коронный гетман повернулся к Кмитичу, почему-то густо покраснев, — пан мой любый Самуль, артиллерийское обслуживание состоит всего из четырех квалифицированных пушкарей. Точнее, состояло, ибо один исчез — может, похитили, — а другого убили. Нам же нужно для эффективной обороны человек десять или хотя бы шесть инженеров артиллерии. Двух нам обещает прислать пан Герберштейн вместе с несколькими канонирами. Понятное дело, инкогнито. Но и этого недостаточно для фортеции. Тебе туда надо бы ехать. Знаю, мало специалистов в Республике таких, как ты. Да что там мало! Их вообще сейчас нет! За этим я тебя и вызвал. Прости, если обидел тебя такой миссией.

— Обидел? — Кмитич с удивлением уставился на Собесского. — Что-то я тебя, пан гетман, не зразумел! Почему это вдруг обидел? Пушки — это ведь моя стихия!

Но Собесский пояснил свою мысль:

— Потому что, как и Януш Радзивилл, посылая тебя в Смоленск, тоже в самое трудное место тебя бросаю, — опустил глаза коронный гетман, — к тому же тебе перепоручается этот самый нанятый Тржебицким шведский полк, где шведов, правда, нет почти — все больше плохо обученные чухонцы из Финляндии. Тут вот какое дело: их командир, полковник Торрен, упал с коня, сломал и руку, и ногу, и пару ребер. Пока залечивает раны, ты их командир, пан Кмитич. Твоя задача — привести их из-под Заболотова в Каменец. Дело понятное, наемники, путь не очень близкий. Тебе кружить придется.

— Ну, дзякуй великий! — засмеялся Кмитич. — Это значит, мне этих мурмян нужно вести в Каменец?

— Так, пан канонир, — кивнул Собесский, — ты же один среди нас шведский знаешь! А там, в крепости, ты их передашь под командование воеводы киевского Андрия Потоцкого, а сам будешь заниматься сугубо артиллерией. Причем прибыть в город нужно инкогнито, ибо там шпионы у Дорошенко на каждом углу. Турки как раз и боятся городской артиллерии и, похоже, отслеживают канониров наших. Так что, Самуль, никому ни слова, что ты есть пан Кмитич. Представляйся, пане, как шведский офицер, коль и пехотная наемная рать у тебя шведская. Да тебе, братко, и не привыкать шведом прикидываться, — усмехнулся в усы Собесский, явно вспоминая Ясну Гуру.

— Михал! — серьезно посмотрел на Радзивилла Собесский.

— Так, пан?

— Братко, тебе тоже надо пополнить состав канониров Каменца. Ведь у тебя в Несвиже своя литейная мастерская пушек. Знаю, что не бомбардир ты, но куда лучше разбираешься в пушкарном деле, чем иные паны артиллеристы. Знаю, пригодился бы ты как командир конной хоругви или панцирных гусар, но там люди есть, а в крепости пушкарей не хватает. Там иные не знают с какой стороны к этой самой пушке подходить. Так что, кали ласка, прошу тебя, пан мой любый, в Каменец. И тоже инкогнито, мой дорогой сябр! Назовись там Кнорингом, шотландцем или немцем. Ты также в секрете должен быть. За тобой как за Радзивиллом пуще, чем за Кмитичем, могут охотиться.

— Добре, — улыбаясь, кивнул Михал своей высокой шляпой, — Кноринг, так Кноринг. Буду шотландцем.

Воцарилась минутная пауза. Вновь стало слышно, как жужжит черный шмель, летая вдоль стен палатки в поисках выхода. Все полковники словно переваривали информацию, напряженно рассматривая карту Подольской Руси, разложенную на сосновом столе и прижатую по краям пистолетами и гусарским шлемом.

— Сил станет в городе скоро заметно больше, — как-то без особой уверенности в голосе прервал паузу Собесский, — но мы предполагаем, а Господь располагает. Как будет дальше, никто сказать сейчас не сможет. Какой бы крепкой фортеция ни была в Каменце, у турок пушки в большом количестве, да и людей целое море. Главное, сейчас их не пропустить под Четвертиновкой. Как, пан Лужецкий, не уступите там врагу?

Лужецкий приосанился, усмехнулся:

— Так вы же, пан гетман, сами сказали, что только один Господь Бог ведает, ибо турок море людское пришло. Но на то они и турки. Мы будем умом и смекалкой воевать. Не уступим, костьми ляжем.

— Эхе-хе, не хотелось бы костьми ложиться, — покачал стриженными под горшок волосами Собесский, — и так народу в последние годы достойного много положили. Матерь Божья! Вспомните, паны, с кем пятнадцать лет назад в одном строю стояли! Какие люди были! Половины уже нет!

— Ладно, — нахмурился Михал, вспоминая почти шесть сотен литвинских панцирных гусар, без пользы для Батьковщины сложивших головы под Варшавой, — чего смур нагонять, пан гетман? Надо сейчас умней воевать, чтобы не было обидно. Людей беречь. Без надобности не атаковывать. Поэтому… дозвольте мне сопровождать пана Кмитича до Заболотова, коль нам вместе в Каменец ехать. Ведь не простую миссию вы на него возложили. Бороздить Подолье сейчас небезопасно. С кем он туда поедет? Один? Я его сопровожу со своими драгунами, а потом вместе в Каменец поедем.

— Добре, пан Радзивилл, — кивнул Собесский, почему-то вновь краснея, — сопровождайте, ибо дать хорошего конвоя я пану Кмитичу и в самом деле не смогу кроме десяти казаков куренного Вяселки…

— Вы там были… Как там? — подошел к австрийцу Кмитич, когда обсуждение планов действий было окончено.

— Не хочу вас опять разочаровывать, но там все разбито, — ответил Герберштейн, мило улыбаясь, — людей мы почти не видели. Замок запущен. Но мне показалось, что кто-то все же присматривает за замком. Или из соседней деревни приходит, или кто-то живет в самом замке. Но когда мы туда заходили, там никого не видели.

Кмитич лишь вздохнул…

Уже после совещания Ян подозвал к себе Михала и Кмитича, и все трое вышли из шатра под яркое летнее солнце Подольской Руси. Прислуга тут же поднесла офицерам складные стулья. Михал, Кмитич и Собесский сели. Перед ними водрузили легкий походный стол с бутылью венгерского токая и вазой с фруктами. Подошел и Юрий Володыевский.

— Помните, Богуслав нам говорил, что Юрий наш союзник? — обвел всех глазами Собесский. — Так вот, я сегодня намерен посвятить в наши дела и пана Юрия. Никто не против?

— Никто! — ответили Михал и Кмитич. Иметь в своих рядах «маленького рыцаря» было даже полезно.

— Я, правда, не совсем в курсе, что именно вы решили сделать, — как-то смущенно посмотрел на Собесского Володыевский. — Вроде как реорганизовать Речь Посполитую? Я бы этого тоже хотел. Но как? Как быть в ваших планах нам, Руси?

— Ну, присаживайтесь, пан Юрий, — улыбнулся Володыевскому Собесский, и подольский князь также сел у стола с несколько напряженным выражением лица.

— Вначале о приятном. Тут Катажина прислала мне лист из Варшавы, — улыбался Ян, разливая по богемским бокалам красное вино, — она только недавно вернулась из столицы.

— И что пишет твоя сестренка? — оживился Михал, ему всегда было интересно узнать, о чем переписываются Ян с Катажиной, ибо это она часто скрывала от своего мужа.

— Интересные и обнадеживающие новости, — вновь загадочно улыбнулся Ян и, выдержав многозначительную паузу, упиваясь любопытными взглядами своих друзей, продолжил:

— Похоже, дни Вишневецкого сочтены! Шляхта обвиняет его в том, что он проворонил войну с турками. Исполнилось и то, чего желал Богуслав: распространился-таки по Варшаве слух, что наш король не способен родить наследника. Сам Вишневецкий в отчаяньи и уже не раз высказывался за отставку.

Панцирный гусар

— Что же здесь хорошего? — тень набежала на лицо Михала. Он, породнившись с Михалом Корибутом, не желал ему ничего плохого. Конечно, план по продвижению на трон Собесского для Михала имел первостепенное значение, но только не за счет козней против Вишневецкого.

— Дослушай, братко! — продолжал улыбаться Ян, который, впрочем, заметил, что уколол Михала. Но и хорошо: Яну не нравилось, что совет Богуслава помириться с Вишневецким Михал выполнил как-то чересчур усердно. Аж породнился! Это в свое время обидело Яна.

— Угадайте, о ком все чаще говорит польская шляхта как о преемнике Вишневецкого? — продолжал коронный гетман.

— О ком? — почти хором спросили Кмитич и Михал.

— Обо мне, — закончил Ян и самодовольно улыбнулся, подняв бокал, — и это в Польше! Про Литву я уже не говорю! Хотя в Польше есть люди, которые предпочитают видеть на троне кого угодно, лишь бы не русского человека. К примеру, Филиппа Вильхельма Нейбургского. За него, правда, многие выступают, холера. Но в Литве кандидатуру Яна Собесского уж точно поддержат почти все! Ну, или Михала Радзивилла, если ему так захочется, — и Собесский бросил плохо скрываемый испытывающий взгляд на шурина.

— Давайте же, панове, выпьем за нашего будущего короля! Побыстрее бы его седалище освятило польский трон! — поднял бокал Кмитич, замечая, что между его друзьями бегают какие-то пусть и маленькие, но черные кошки.

Собесский на тост Кмитича рассмеялся, а зеленые глаза Михала стали темно-серыми. Володыевский молчал, наблюдая. Пауза слегка затянулась…

— Значит, план Богуслава об отделении Литвы все еще в силе? — спросил наконец-то Володыевский. — Это, должен сказать, здорово! С того света помогает вам ваш любый Богусь! Предлагаю выпить за его светлую память!

И все, перекрестившись, выпили. Володыевский резко оживился.

— Вы, как я понял, хотели бы реорганизовать Речь Посполитую до полного отделения Литвы от Польши, так?

— Не совсем, — покачал большой круглой головой Собесский, — до, так сказать, еще большей самостоятельности. Сохранить боевой союз двух народов нужно, но чтобы в годы войн Литва сама успевала и организовать посполитое рушение, и командовать своими войсками, не дожидаясь Варшавы.

— Нет, нужно дело довести до полной передачи власти короля нашему сейму, или с выбором нашего собственного Великого князя, если то понадобится, — резко вставил Кмитич.

— Да у вас, как погляжу, согласия особого нет? — усмехнулся Володыевский. Собесский покрылся красными пятнами.

— Согласие есть, — повысил он голос, — да вот в мелочах расходимся малость! Я же думаю, Речь Посполитую разваливать не надо, но выбить четкие полномочия Руси и Литве, особенно на случай новой войны с Московией или Турцией, необходимо, — закончил Ян, вопросительно глядя то на Михала, то на Володыевского.

— Нам не нужны привилегии! — насупился Кмитич. — Их нам уже дали! Нам нужен или собственный Великий князь, сидящий в Вильне, или же исполняющий эти же функции сейм, как того хотел Богуслав и как хотел бы я. Нашему Княжеству вообще нужно быть парламентской республикой! Вот — будет Польша, а вот — мы! — бил ребром ладони по столу Кмитич. — И все у каждого будет свое! Боитесь, сябры, развала Речи Посполитой? Братский союз обоих народов, верно, сохранится, не хвалюйтесь! Мы сохраним общую стратегию на случай войн, чтобы помогать друг другу армиями, но не ждать, как это было в 54-м, когда же в Варшаве расшевелятся, чтобы избрать Великого гетмана и потом прислать войско в Литву! Пан Юрий, — взглянул на Володыевского Кмитич, — вы же того же хотите для Руси? Полной самостоятельности ведения собственного хозяйства! Своей собственной валюты, армии, сейма, ведь так?

— У каждого свое хозяйство — это правильно. Единая стратегия — это тоже правильно, — задумчиво чесал подбородок «маленький рыцарь», отхлебнув из бокала вина. Ему и вправду нравился вариант государственного переустройства, озвученный Кмитичем. Вот только непонятно, кто и когда начнет это реализовывать, на каких условиях и что будет все это стоить лично им.

— Э, панове! — вскинул руки Собесский. — Я бы не гнал коней и не спешил с такими решениями. Сие будет хуже лишь вашему, пан Кмитич, Княжеству и Руси. Литве нужна братская помощь Польши, а вы гнете на полное отделение! Кто же вам в мирное время помогать будет? Помощь не только на войне нужна!

Кмитич удивленно взглянул на Собесского.

— Как?! Мы же договорились уже обо всем давно! Или ты передумал? А как же завещание Богуслава?

— Так, сябр, так, — стал оправдываться Собесский, — я все исполню о том, что мы там договаривались, но послушайте и моего совета. Что, если я введу новые привилегии и права для литвинской и русинской шляхты, дам ссуды мещанам для торговли и строительства, дам…

— Стоп! — резко оборвал друга Кмитич. — Это уже сделал Ян Казимир! Какие еще привилегии ты хочешь ввести?

— Хотя бы продолжить отменять налогообложение с некоторых особенно пострадавших городов.

— Да у нас все города особо пострадали, кроме, наверное, Ляховичей, Слуцка и Старого Быхова! — чуть не подскочил Кмитич. — Но и там шли бои, и там нелегко было. И как видишь на примере последней войны, единый король, он же Великий князь, сидящий где-то далеко от нас в Варшаве, не есть гарант безопасности для нашей страны! Не стали мы из-за этого сильней, — развел руки в стороны Кмитич, — и в последней войне у нас даже союзники были разные. Ну не может у нас быть одной стратегии! Далеко Варшава от Вильны, как оказалось! Варшаве, оказывается, Париж ближе, а нам — Рига да Стокгольм!

— Я думаю, обсуждение здесь более не уместно, — холодно блеснули глаза Михала. — Ян, я вот просто хочу тебя как друга и шурина спросить: с чего бы ты начал, если, предположим, ты завтра станешь королем Польши?

Собесский расправил свои могучие плечи и пригладил рукой медового цвета усы с таким важным видом, словно уже садился на трон.

— Я вот в чем проблему вижу, — начал он, — в Польше католицизм. Он объединяет всех. За костелом стоит сила — Ватикан, Империя римская стоит, Франция! У вас в Литве католиков все меньше и меньше. Протестантов много. Православных тоже много. Но за ними не стоит никакой силы! Кто заступится за протестантов? Швеция? Не вышло что-то у вас, пан Кмитич, со Швецией! Кто заступится за православных? Московия? Не вышло у православных с Московией! Как предатели православные бегали от короля к царю, а потом от царя назад к королю, ай-ай-ай, нам там плохо! Не союзник оказался православным Литвы православный царь Москвы, но хуже лютого врага! Православные… — глаза Собесского злобно блеснули. — Голытьба! Быдло одно! Я бы этих предателей отчизны всех к ответу призвал.

— Мы уже с Яном Казимиром этот вопрос обсуждали! — прервал Собесского Михал. — Он также готов был всех православных под одну гребенку причесать. А ведь ты сейчас описал события одного только Могилева, мой любый шурин. Верно! По-скотски поступили они там, в Могилеве! Но ведь те же православные Полоцка до последнего отстреливались от московитов! И своих евреев они не резали, как могилевчане! В чем они виноваты? Тут нужно скрупулезно с каждым конкретным делом разбираться, а не катить бочку огульно на всех! Будь очень осторожен в религиозных вопросах, братко! Очень!

— Так, Михал, так! — виновато опустил голову Ян. — Я, может, тут погорячился. Но нужно престиж костела в Литве все равно поднять. Католики растят истинных рыцарей, сарматов! Для польского сармата его главная задача — защита, его главная обязанность лежит в сфере теснейших отношений гражданина и государства. Это есть идеал «золотой вольности», шляхетской чести, сословной избранности, слитой воедино с национальной религией — польским католицизмом. Это, браты мои любые, кулак! — и Собесский сжал свою широкую пятерню в большой плотный кулак, размером с пивную кружку.

— Это есть сила, спадары мои! — продолжал Собесский. — А вот православные попы учат свою паству, что не в государстве, которое-де всегда плохо, не в богатстве материальном вовсе счастье и спасение народное, а в богатстве одного лишь духа. Но как может нищий телом человек, плюющий на свое государство, быть богатым духом? Вы когда-нибудь видели голодранцев благородными людьми? Нет! Ксендз никогда не скажет прихожанину: наплюй на деньги, сдай все свое богатство на пользу храма, а сам махни рукой на достаток своего дома и живи в нищете, зато войдешь в царствие небесное… Никогда, панове! А попы такое говорят, сами при этом не желая в нищете жить почему-то! Богатым прихожанам есть что защищать, панове, есть за что умирать и кровь проливать! А что нищим защищать? Вот они и ждут любого захватчика как освободителя, ибо им плевать, при ком в бедности жить! Вот они и бегают туда, где их поманят медным пятаком или обещанием жирного куска! Это я о ваших православных, пан Самуль!

Володыевский при всей этой речи кивал, явно соглашаясь с Собесским. Лицо же Кмитича посерело, на лбу выступила жила. Михал даже испугался, что его друг сейчас набросится с кулаками на шурина. Но Кмитич неожиданно для Михала да и для растерявшегося было Володыевского вдруг произнес вполне спокойным голосом:

— Может, ты и прав в чем-то, Янка, но наше литвинское православие с московским не равняй. Ведь те же могилевчане, что открыли ворота войскам царским, так и думали: вот, мол, пришли свои русские православные. Ан нет! Не русскими оказались московиты! Не православными вовсе оказались их схизматики попы! Оказалось, что совсем другое там у них православие. Схизма! Поэтому давай четко линию проведем, и не мешать их всех в одном котле! Не нищие наши православные! Не нищие, пан коронный гетман!

На несколько секунд воцарилась напряженная пауза, вновь прерванная Кмитичем:

— Вот ты, Ян, Польшу вроде как в пример приводишь, сарматскую рыцарскую честь, костел. Верно все. А теперь вспомни, как французский ставленник на польский престол, едва приехав в Варшаву, удрал из нее, назвав страну варварской. Говоря так плохо о гражданах Литвы, ты уподобляешься тем французам, для которых и поляки — варвары. Ты приводишь в пример поведение граждан Литвы в период войны, когда они старались просто выжить. А на войне, верно, не все выходит по-христиански, ибо война сама по себе чужда христианской вере! По-христиански ли вели себя польские крестьяне, отрубающие головы солдатам Карла и Вильхельма? По-христиански ли, что польские крестьяне бесправней и бедней живут, чем литвинские? В Древнем Риме раб мог освободиться и сделать карьеру при дворе императора. У нас в Литве — запросто! В Польше же подобное и представить невозможно! В Польше Валериан Трепка выпустил «Книгу хамов» — Liber Chamorum, чтобы, не дай Бог, в шляхту какого-нибудь холопа не допустить!

Володыевский слушал, вновь кивая, явно соглашаясь уже с Кмитичем.

— Где же здесь твой справедливый костел? — продолжал Кмитич. — А по-сарматски ли, по-рыцарски ли повели себя польские гусары, убоявшись прийти вам с Михалом на помощь под Бялолукским лесом у Варшавы, когда шесть сотен гусар литвинских, цвет католической тяжелой конницы Литвы, порубали немцы и шведы? И только я с татарами магометянскими пытался вас спасти! По-сарматски ли ариан из страны выгонять только потому, что их меньше, чем кальвинистов и лютеран, и посему справиться с ними, как с детьми, проще?

Собесский низко опустил голову, но все равно было видно, как вспыхнули его щеки, как заиграли желваки на его бедовом лице, а рука крепко сжала эфес сабли. Михал испугался, что сейчас, задетый за живое, Ян набросится на Кмитича.

— Хватит! — вдруг вскочил тихий до сей поры Володыевский, да так сильно треснул кулаком по столу, что бутылка с токаем подпрыгнула и оказалась на земле, попадали все бокалы, опрокинулась и ваза с фруктами.

— Слушать вас более не могу! Братья по оружию, называется! На бойку собрались, называется! И это мы одним курсом идем, как того хотел Богуслав Радзивилл? Хватит! Не хочу ничего с вами более обсуждать! Единственное, о чем сейчас думать надо, так это не о том, как бы поссориться, а о том, как мириться! Мы говорим так, будто Ян уже король! Давайте лучше про турок думать. Мы не решили еще первой задачи, а уже ссоримся из-за второй!.. Турки! Вот кто может все наши планы обратить в прах!

— Верно, — согласились остальные…

* * *

Увы, поражение подляшского каштеляна Лужецкого под Четвертиновкой от большого турецко-татарско-русинского войска резко осложнило положение на театре военных действий, усилило угрозу на южной границе. Лужецкий не зря сомневался в исходе боя. Вновь турки и татары с казаками пошли в атаку огромной массой, вновь их не остановил шквал огня картечниц, пушек и мушкетов. Впрочем, на головы солдат Лужецкого также обрушилось немалое число ядер турецких орудий. А пушек у турок оказалось во много раз больше, чем у посполитого войска. Сконцентрированная теперь на левом берегу Днестра турецкая армия имела мощную артиллерию — около 100 орудий разного калибра. Турецкое командование, действуя по своему плану, считало первейшим заданием овладение Каменцем для дальнейшего продвижения вглубь Польской Руси. Однако и султан, и визирь понимали: фортеция в Каменце крепкая, с ней придется повозиться. Особенно пугали турок многочисленные пушки города. Единственное, что успокаивало Кепрюлю, так это донесения шпионов о том, что в городе очень мало специалистов по этим пушкам — всего двое от бывших недавно шестерых…

— Пан Михал! Подывытыся! Шо робыться! — вскричал Вяселка, глядя, как от свистящих пируэтов сабли Кмитича финны один за другим сраженными падают в траву. Михал также с открытым ртом взирал на разгневанного друга, уложившего уже четырех негодяев. С годами Кмитич лишь прибавил в технике владения саблей… Солдаты уже не шли на посполитых офицеров в атаку, они быстро пятились, иные бросились спасаться за деревья, крича:

— Пакене! Пакене!

В один миг дорога опустела, на ней осталось лишь брошенное шляхтичами добро да лежащие сраженные финские солдаты. Как раз в этот момент послышался топот копыт и появилась желаемая, но опоздавшая подмога — казаки. Они не стали ждать сигнала и, беспокоясь о за своих командирах, последовали за ними в лес…

— Богатый трофей! — улыбался Вяселка, подбирая брошенные мушкеты. Рядом, охая, тяжело поднимались с земли два раненых финских солдата. Приходил в себя и коренастый брюнет, из-за которого все началось. Он сидел на земле и глухо мычал, обхватив окровавленную башку. Какой-то казак, проходя мимо него, со всей силой пнул его ногой, и солдат вновь уперся носом в траву.

— У Самуля трофей побогаче, — усмехнулся Михал, кивая на паненку. Вяселка только сейчас вспомнил про девушку и посмотрел на нее. Та, в одной нижней рубахе, стояла, схватившись за руку Кмитича, и испуганно выглядывала из-за его спины, словно оршанский полковник был ее братом или отцом, перед которым она не стыдилась своего полунагого вида.

— Этих двоих нужно взять с собой, — указал на раненых финнов Кмитич, — на случай, если на нас захотят жаловаться эти мерзавцы, и всех лошадей тоже забрать нужно.

— А что с девчиной делать?

Кмитич с растерянным видом обнял испуганно прижавшуюся к нему паненку.

— Отдай ей ее одежду, полковник, для начала, пусть оденется, — усмехнулся в свои пшеничные рыжие усы Вяселка, — ну а потом… Бросать ее тоже нельзя. Бери с собой. Может, женишься. Кто она, кстати?

— Я есть пана Корицкого младшая дочка Мальгожата, — ответила девушка, старательно выговаривая слова на русинском, видя, что ее спасители не поляки, а люди русские.

— Во! Знатного рода девка! — вновь гоготнул Вяселка. — Будешь у нас турком, пан Самуль. Со своим гаремом!

— Как, кстати, на это посмотрит твоя Алеся, а? — улыбнулся Михал.

— Паны ясновельможные, прошу, не бросайте меня! — умоляла девушка, все еще вцепившись пальцами в светло-коричневый камзол Кмитича. — Мы пытались от казаков утечь, а тут свои, если этих жавнеров можно так назвать, напали, стали добро делить.

— Ладно, одевайтесь, — покраснел Кмитич, — не бросать же вас в лесу, ей-богу.

Коней было в избытке, поэтому юной паненке предложили надеть мужское платье и ехать верхом вместе со всеми. В брошенных телегах оказалось изрядно одежды, и Мальгожата в конце концов что-то для себя подобрала. В мужском красном камзоле, плаще и лисьей шапке с пером она стала похожа на юного миловидного парубка. Мужчины, глядя на преображение пани Корицкой, расхохотались, а девушка зарделась, но тут же по-боевому приосанилась, крикнула грозно:

— А ну, чего ржете, как кони?

Все удивленно замолчали…

Выбравшись из леса, отряд проехал около версты по полю и после захода солнца отпустил восвояси пленных раненых финских солдат с лошадьми. Поскольку ночь стояла светлая, Кмитич проехал еще пару верст, а затем, около часа ночи, они накормили лошадей в каком-то шляхетском имении. Там же и заночевали. Кмитич лежал на сеновале и, памятуя, какое нынче число, тихо пропел:

Ночь на Яна Купала… Где-то сейчас жгут костры, водят хороводы, голышом купаются в теплой ночной воде рек и озер, парочки с факелами идут в лес искать папарать-кветку, которую, конечно же, не найдут, но, укрывшись в зарослях, предадутся силе бога любви Ладо… Хлопцы прыгают через огонь, а молодые девчата опускают в воду венки, гадая на суженого… Кмитич тяжело вздохнул. Есть ли сейчас такое где? Он уже и забыл, когда и сам присоединялся к празднующим Купальскую ночь. Пару раз водил своего сына к берегу Рши, к старому доброму дубу Диву, где уже, увы, никто не собирался, как в довоенные годы. Исчезли и оршанские язычники кривичи, что устраивали свои паганские пляски и хороводы вокруг Дива, гадали, молились… Словно ветром сдуло. Живы ли? Куда ушли? Сиротливо стал смотреться и старый Див, его сучья грустно обвисли, когда Кмитич подходил к нему в последний раз, перед отъездом на войну. Думая обо всем этом, Кмитич и сам не заметил, как заснул, принимая ранний сон за явь. Вот он идет по ночному лесу, в поисках папарать-кветки, вот разводит руками высокие кусты, за которыми льется странный белый свет, а там… стоит нагая девушка и ее белое тело светится в ночи. Девушка протягивает руки к Кмитичу и, улыбаясь, говорит по-польски:

— Хронь мнье, пане!

Кмитич вскочил, выхватив из-под головы пистолет — кто-то лез к нему на сеновал по лестнице… Полковник взвел затворное колесо пистолета, готовый разрядить его в голову врага.

— Кто идет? — крикнул полковник, понимая, что это может быть и Вяселка или Михал.

— Это пани Мальгожата, пан Самуэль! — услышал он голос девушки. — Пани к вам!

Тут же показалось миловидное личико девушки под мохнатой казацкой папахой. Она счастливо улыбалась.

— Вот же! — в сердцах сплюнул Кмитич. — Я чуть тебя не пристрелил, дурница! У вас, женщин, странно работают ваши красивые головки! Чего надо в такой поздний час?

Паненка уже залезла на сеновал и осторожно присела рядом с Кмитичем, прикладывая палец к губам, мол, тише, не шуми. На ней по-прежнему была надета казацкая свитка, которая сейчас была довольно смело расстегнута на груди.

— Да ты что? — Кмитич почти со страхом уставился в два голубых глаза девушки, которые в сумраке казались почти черными. — Почему не спишь у себя?

— Боязно! С паном спокойней, — и паненка плюхнулась рядом с Кмитичем, — казаков боюсь, да и драгун пана Михала тэж, — закончила она по-польски.

Кмитич явно смутился, но перечить не стал.

— Ладно, ложись рядом, хотя…

— Что?

— Да ничего!

Он опять растянулся на теплом сене, понимая, что сон враз ушел. А шустрая паненка, подкатившись под самый бок князя, обхватила его руками за широкую грудь.

— Э, пани, вы бы это полегче, того… — пробурчал Кмитич, как можно мягче отстраняя ее руку. — Я, между прочим, женат. Да и в отцы почти тебе гожусь. Сколько пани Мальгожате лет?

— Восемнадцать.

— У тебя, поди, и жених есть?

— Нет, пан. Нема, — улыбнулась девушка, плотнее прижимаясь к Кмитичу. Папаха ее куда-то слетела, а длинные пышные волосы разметались, упав на лицо оршанскому князю.

— Теперь пан мой жених, — и она засмеялась, звонко, аж мурашки у Кмитича пошли по всему телу от этого рассыпчатого смеха и близости ее тела, ее пахнувших медом волос.

— Говорю же я тебе, женат я, — чуть ли не простонал Кмитич, — шла бы пани на тот край сеновала. Места тут много. Я ведь тоже не железный и в женском обществе давно не бывал. С огнем играете, пани Мальгожата.

— А пани хцечь грачь с огнем, — усмехнулась паненка, — теперь пан мой коханый, — она хищно улыбалась, словно дразня Кмитича. Неожиданно девушка поцеловала его небритую щеку. Кмитич ощутил влагу ее губ на своей коже, и словно обухом огрели его по голове — все поплыло перед глазами. Ну а паненка уже сидела верхом на нем, осыпая его лицо поцелуями, страстно бормоча по-польски:

— Коханы моэ!

От десятерых солдат отбился накануне пан Кмитич, но отбиться от восемнадцатилетней хрупкой девушки не смог — не имел ни сил, ни возможности. И слились их уста в долгом поцелуе, долгом и страстном. Кмитич застонал от прикосновений этих мягких теплых губ, словно жаждущий в пустыне воды путник, глотая из ведра спасительную влагу. Их руки срывали одежды друг друга, их руки, словно змеи, ласкали тела друг друга… И Кмитич даже не понимал, снится ему это или же происходит наяву… Ночь малая да купальная…

* * *

К полудню, уже приближаясь к окраинам Заболотова, отряд Кмитича завидел несколько отставших солдат и фуражистов посполитой армии. Как только Кмитич приблизился, к ним подъехал на кауром скакуне явно польский шляхтич в венгерских галунах и завитушках, в плоской меховой шапке с пышным пером.

Они коротко представились друг другу.

— Я есть пан Ковальски, — назвал себя поляк, — а кто это с вами? Или такой красивый юноша, или же переодетая паненка.

— Так, — улыбнулся Кмитич, залившись при этом краской, — пани Корицкая. Мы ее от мародеров спасли.

Брови поляка удивленно взметнулись. Девушка оказалась его дальней родственницей. Вяселка и Михал обрадовались, желая побыстрей избавиться от «женщины на корабле», но сама девушка, как это ни странно, идти к родственнику не желала. Она вновь бросилась к Кмитичу, прижалась к нему и стала умолять не отпускать.

— Я не знаю этого пана! Не тронусь с места даже! С вами же я в безопасности! — с жаром твердила паненка. — Пан полковник, не отпускай! Я с тобой хочу быть!

Все удивленно смотрели на Кмитича.

— Во куда все зашло! — хихикнул Вяселка. — А девка-то боевая! Как свитку казацкую натянула, так сущим хлопцем-казаком стала! Как одежда людей меняет, а, пан Кмитич?!

Неожиданно и опытному казаку стало жаль вот так просто расставаться с девушкой, за которую пришлось биться с целой толпой солдат.

— Дело в том, что ясновельможная пани досталась нам в бою, — стал пояснять Вяселка, — мы рисковали жизнями, потом ухаживали за ней, и как-то отдавать просто так неизвестно куда страшимся, да и не желаем, — говорил Вяселка, явно намекая на вознаграждение.

— Я дам пененз, сколько попросите, — уверял Ковальский.

— Не отдавайте меня! — продолжала умолять девушка, вцепившись в руку Кмитича. — Пани не поедет! Сбегу!

Оршанскому князю и впрямь было жалко расставаться с Мальгожатой, хотя его несколько пугала привязанность к нему этой юной паненки. Не вызывал у него доверия и разношерстный отряд этого Ковальского, хотя сам Ковальски производил впечатления благородного человека.

— Я с паном поеду! — твердила девушка. — Я умею из пистолета стрелять метко и со шпагой знакома. Меня учили фехтовать целый год во Львове! На войну поеду!

— Если девушка сама не желает уходить, то, конечно, мы уж силу применять не будем, — развел руками Кмитич, заметно при этом краснея.

В этой суетливой и жужжащей атмосфере спешной подготовки города к обороне Кмитичу показалось, что до него нет никому дела… Наконец-то подошел подольский хорунжий Гумецкий в рубахе с засученными почти до плеч рукавами. После того как Кмитич ему представился согласно тайному уговору с Собесским (в качестве полковника Самуэля Свенссона) и доложил о прибытии его роты, хорунжий кивнул:

— Очень хорошо, пан Кмитич, что прибыли! Мы вас давно ждем. Сколько вас?

— Вы знаете, кто я? — удивленно поднял брови Кмитич.

— Так, — кивнул Гумецкий, словно при этом думая о чем-то своем, — Собесский писал, я в курсе… Но вы продолжайте называть себя Свенссоном, ибо в городе могут быть и лазутчики Дорошенко. Нам канониры позарез нужны!

— Нас четыреста человек финских пехотинцев, сотня драгун Михала Радзивилла, он же шотландец Кноринг, и десять казаков куренного Вяселки.

— Не густо! — в сердцах сплюнул Гумецкий. — Вновь поляки нас бросили на произвол судьбы! Хоть бы роту мушкетеров какую-никакую прислали или немцев! С вами вместе у нас не более полутора тысяч гарнизона, а надо семь. Ну, хотя бы пять тысяч! С кем воевать? — Гумецкий в отчаяньи раскинул руки.

— Ладно, — он резко успокоился, — вашу пехоту и драгун отдавайте под начало войта Томашевича, а сами вот туда идите, к Русским воротам…

— А кто вообще у вас тут командует? Кто за старшего? — спросил Михал. — Мне нужен староста Потоцкий.

— Подольский староста Андрий Потоцкий? Так, верно, он здесь главный, — отвечал хорунжий, — он сейчас в Старом замке. Идите к нему, и он вам лучше скажет, что делать…

Потоцкий, полный и совершенно лысый пан, чисто выбритый, с одними лишь лихо загнутыми вверх усиками, встретил Михала словно истосковавшийся по сыну любящий отец. Родственники обнялись, расцеловались.

— Ну, красавец парень! — расправил усы Потоцкий. — В последний раз видел тебя во-от таким вот, — и Потоцкий указал ладонью не выше колена, — в Варшаве, в 48-м году.

— Так я вас помню, пан Андрей, — улыбнулся Михал, называя Потоцкого по-литвински, — я каждый день того визита в Варшаву и Краков помню, всех, кого видел, всю коронацию Яна Казимира помню. И вас! Вы тогда были худей намного, но… тоже лысый и с точно такими же усами.

— Худей… — усмехнулся Потоцкий. — Конечно, лет тогда мне было не столько, как сейчас. Кстати, как твой крестный? Ну, Ян Казимир?

Михал кисло улыбнулся, пожав плечами:

— Ушел в полное служение Богу. Уехал во Францию. Говорит, замаливает грехи.

— М-да, — грустно кивнул Потоцкий, — ну, а ты у нас, стало быть, инкогнито?

— Так, я шотландец Кноринг абсолютно для всех, — улыбнулся Михал.

— Добре, Михал, так тебя и представлю… Ну а Собесский где? Чего не прибыл сам?

— Так армию собирает да союзных туркам татар бьет!

Потоцкий грязно выругался.

— Каких на хрен татар?! Ему здесь место с войском его! Ты знаешь, что у нас гарнизон в три с половиной раза меньше, чем должен быть по самому минимуму? Каких он там и где татар бьет? Турок надо бить! Татары для нас тьфу! Они ни одного местечка на своих лошадках и со своими луками штурмом не возьмут!

Потоцкий явно разнервничался. Его лицо покраснело, руки дрожали от негодования.

Михал растерянно почесал подбородок, уже изрядно покрытый дорожной щетиной.

— Вообще-то, он сюда собирался, — стал заступаться за друга Несвижский князь, но Потоцкий лишь взмахнул руками в ответ.

— Собирался, говоришь! Тут турки не сегодня-завтра соберутся со стотысячным войском! На каких еще татар этот хренов коронный гетман пошел?! — Потоцкий не унимался.

— Против татар можно было одну хоругвь гусар оставить или роту драгун, а все войско тянуть сюда надо было! — продолжал сотрясать воздух своего кабинета староста. — Здесь будет решаться судьба Подолья, а не с его крымчуками! Узнаю я братьев ляхов! Снова все наши проблемы за наш же счет решают, гультаи проклятые! И с Хмельницким все точно так же было! Я бы татар вообще сейчас не трогал, в покое бы оставил! Нехай поскачут, да потом сами же удерут. У меня с ними опыт общения хороший, Михал! В 67-м вместе с ними Могилев-Подольский от запорожцев и москалей так и не отбили. Ничего у нас не вышло. А у татар с их стрелами и подавно! Ну не вояки они против пушек и мушкетов! Ну, Янка! Ну, шельма! Струсил, что ли?

— Нет, не струсил. Так было решено на совете, — холодно и задумчиво отвечал Михал. Он отчасти разделял возмущение старосты. В самом деле… Что там делать против малочисленных татарских чамбул панцирным гусарам, артиллерии, наемным рейтарам да мушкетерам с драгунами?

— Здорово же он все решил на этом хреновом совете! — продолжал возмущаться Потоцкий. — Вас, значит, прислал с шестью сотнями людей в самое пекло, а сам с десятком тысяч армии кучку татар гоняет!..

Михал опустил голову. Он и в самом деле вспомнил, как извинялся да краснел на совете Ян Собесский… Значит, шельма, знал, на что посылает друзей? Может, уже тогда не собирался сам в Каменец?..

Бичевание Собесского могло продолжаться еще долго, поэтому Михал коротко спросил:

— Разрешите, пан староста, приступить к моим обязанностям?

— Так, Михал, приступай, — чуть остыл Потоцкий, — людей у нас мало, а работы много…

Три дня пролетели как один. Кмитич как шеф артиллерии обслуживал пять пушек. Артиллеристов не хватало катастрофически. Поэтому Мальгожата вызвалась помогать. Кмитич несколько раз отправлял девушку в Старый замок, но упрямая полька не слушалась. Потеряв всякую надежду упрятать девушку в безопасное место, Кмитич разрешил:

— Ладно, оставайся со мной, но при условии, что будешь делать то, что я скажу, и сидеть там, где я укажу.

— Согласна! — просияли глаза Мальгожаты.

«Похоже, для нее война — это просто игра», — думал про себя Кмитич. Он по ходу дела стал спешно обучать девушку, как обращаться с фитилем, с какой стороны стоять от ствола пушки…

По соседству располагались пять пушек очередного шефа артиллерии. Это был высокий длинноволосый австриец в широкополой шляпе, надвинутой глубоко на брови. Австриец периодически глухо кашлял и громко четко командовал по-немецки с легким акцентом. «Может, венгр?» — думал Кмитич, с сочувствием глядя на коллегу… Михал, еще один шеф артиллерии, под именем шотландца Кноринга ушел под командование Гумецкого в Новый замок. Там собралось около 500 человек — треть всего гарнизона, в котором насчитывалось немногим более 1500 человек. «Совсем не густо», — думал Кмитич. Старый замок защищали драгуны Володыевского и сердюки Мотовила числом до шестидесяти человек.

Вообще Кмитичу показалось, что фортеция Каменца по сравнению с укреплениями Смоленска 1654 года куда надежнее и по крепости стен и бастионов, и по количеству артиллерии. Пороха также было в избытке. Не хватало лишь артиллеристов и ратников на эти самые крепкие стены и бастионы. Гарнизон и в самом деле был малочисленным. Посему Кмитич, Володыевский, Михал и прочие офицеры разрывались на части.

— Клянемся положить свои головы рядом с твоей, пан староста, но город защитить! Аминь! — вторил Потоцкому Юрий Володыевский, выхватывая саблю и поднимая ее над головой.

— Клянемся! — хором произносили шляхтичи, с шумом обнажая свои клинки, и Кмитич — вместе со всеми.

Ксендз подходил к каждому и опускал дароносицу, давая приложиться к ней сперва Потоцкому, а после и остальным.

— Все клянемся! Не сдадим крепость! Разобьем турок! — шумели офицеры… Рядом с Кмитичем полушепотом то по-латински, то по-польски молилась Мальгожата, сцепив пальцы под гладким розовым подбородком, то и дело осеняя себя крестом… Кмитич оглянулся. Низко склонив голову и сцепив руки на груди, молился на коленях о чем-то своем, не присоединяясь к хору голосов, знакомый австрийский канонир в поношенном плаще. Шляпа канонира лежала у его правого ботфорта… «Спаси его и сохрани, Матерь Божья» — подумал, глядя на австрийца Кмитич, не понимая, почему же так защемило его сердце при виде этого незнакомого наемника…

Ночью в городе объявился перебежчик, некий словак, сбежавший от турок.

— Более всего турки боятся подкрепления от Собесского в виде Радзивилла и полковника Кмитича, — рассказал перебежчик.

Потоцкий подозвал к себе Михала и сказал серьезно:

— Теперь только не проболтайтесь, пан Михал, что вы уже здесь. Кноринг — и баста! Свенссон — и все дела!

— Все ясно, пан староста. Нет нужды повторять, — кивал Михал.

В это время в самом городе между епископом Ланцкоронским и Потоцким начался спор. Священник намекал на благоразумие сдачи города, чтобы, как того обещает султан, сохранить жизнь прихожанам.

— Больше мне таких намеков не делайте, святой отец! — зло окрысился на епископа Потоцкий, и тот смутился.

— Нет, я не то имел в виду, а и сам готов умереть за веру Христову. Я о прихожанах просто думаю.

— Мы бастион веры Христовой! Первый бастион! — почти кричал Потоцкий. — И один наш христианский воин десятерых басурман стоит!.. Я не зря произносил клятву в соборе. Нет — вот мой ответ султану! Пусть убираются да заплатят контрибуцию за принесенный ущерб. Только такой договор я подпишу!..

Несмотря на то, что теперь основной целью был Новый замок, где из пушек метко палил по туркам Михал Радзивилл, у Русских ворот полного спокойствия все равно не наблюдалось. Турки не бросили попытку пробиться в город через это, как им казалось, слабое место. Правда, теперь они подтащили пару тяжелых орудий и принялись обстреливать позиции каменчан, нанося заметный урон. Кмитич огрызался, и пару раз весьма успешно, перебив обслугу одной из пушек. Но убитых турок тут же заменяли новые пушкари. Тем не менее турки вскоре оттащили орудия, убедившись в небезопасности такой затеи. Вновь пошла в атаку пехота, но картечь и пули мушкетеров остановили и этот приступ. Турки меж тем активно копали апроши, рыли шанцы и закатывали туда осадные орудия.

— Грамотно работают, басурмане, — с досадой говорил Кмитич, рассматривая позиции захватчиков через подзорную трубу.

И вот в город доставили очередное обращение, уже самого султана: драгуны притащили парламентера с письмом, где султан хвастался числом своей армии и предлагал сдать город за жизнь всех его защитников. «А если вздумаете сопротивляться моей несметной силе, то все от холодной стали погибнете», — писал султан. Ответ отписали на турецком, заверяя султана, что Каменец никто сдавать не намерен.

Но епископ Ланцкоронский и генерал подольский послали султану свое письмо, в котором просили его о перемирии сроком на четыре недели. Эта весть жутко всполошила всех. Дело едва не дошло до мордобоя.

— Что же это такое! — кричали русинские шляхтичи, не стесняясь, в лицо епископу. — Пока мы кровь проливаем да турку прикурить даем, за нашими спинами ксендзы о мире с турками судачат?!

Епископа бы точно побили, если бы не Потоцкий с Володыевским, которым самодеятельность Ланцкоронского, впрочем, также не понравилась.

— Я лишь о перемирии договариваюсь! На пользу нам же! Чтобы войск Собесского дождаться! — оправдывались генерал и епископ, но шляхта напирала:

— Нам нет никакой выгоды сидеть месяц без дела! Припасы зря прожирать да штаны до дыр просиживать. Мы, может, за этот же месяц султана на саблю возьмем!

— Глупости вы все говорите! — заступался за епископа Михал. — Месяц — это большой срок. И не мы, а нас могут за месяц на меч взять! Собесского дождаться было бы очень даже хорошо, ибо нас так мало, что и неделю не продержимся с такими потерями!

— Верно, — заступался за друга и Ланцкоронского Кмитич, который до сих пор не вмешивался в дела крепости, ощущая себя здесь прежде всего гостем, — нужно обязательно время потянуть…

Правда, Кмитичу уже начинало казаться, что на помощь Собесского рассчитывать не приходится.

— Как ты думаешь, придет ли Ян нам на выручку? — тихо спрашивал Кмитич Михала. — Мне в это уже не верится. Чувствую, не придет, мерзавец.

— Даже если его войска подойдут, у турок здесь большая армия и пробиться к городу ему будет трудно, — соглашался Михал, — но это воодушевит всех защитников крепости! Мы будем делать вылазки и, возможно, объединенными усилиями остановим султана!

— Хорошо бы, — кивал Кмитич, — но, черт побери, где же этот Собесский?..

Тем не менее эта история с договором епископа смутила многих и смешала карты Потоцкому. Михала Радзивилла никто не послушал. Пришлось писать еще один лист султану, в котором просить игнорировать послание от генерала и епископа. Это, в свою очередь, возмутило Мехмеда.

— Открыть огонь по городу из всех пушек! — приказал он…

20 августа огненный дождь из ядер и гранат обрушился на город, а уже после захода солнца Каменец содрогнулся от мощного взрыва: то каленое ядро упало на крышу лютеранской часовни в Старом замке. В этой часовне с мощными сводами располагался арсенал пороха. Ядро пробило черепичную крышу и подожгло порох. И вот стены, башни и окна задрожали от мощного разрыва порохового арсенала. Полетели вверх камни, кирпичи и пыль с дымом. Этот взрыв воодушевил магометян и усилил их натиск. Турки выскакивали из шанцев, полагая, что сейчас-таки легко возьмут упрямый замок. Пестрое воинство с криками «Аллах Акбар!» пошло вновь на приступ под удары барабанов и гул рожков, таща над головами лестницы. Османы решили, что рухнули стены замка, погребены защитники под их камнями, не зная, что лишь часовню уничтожил взрыв. Радостные от скорой расправы над защитниками янычары и ямаки лихорадочно забрасывали ров соломенными фашинами. В этот момент Володыевский поднял саблю, готовясь отдать приказ «огня». Но Михал решительно остановил подольского князя.

— Юрий! Не надо! Давай их к самой стене подпустим да расстреляем, как на учениях!

Это Михал вспомнил, как его Несвижский замок осаждали казаки и стрельцы Ивана Хованского. Несвижские канониры Степан и Хломада именно такой трюк и провели, дав московитам переправиться через заполненный водой ров, расстреляв пушками захватчиков уже на самом валу, с близкого расстояния.

— Добре! — согласился Володыевский.

Вот уже заполнен фашинами ров, в ярком свете от горящих мазниц, факелов и фальшфейеров турки лихорадочно устанавливают лестницы, скопившись плотной толпой под самой стеной.

— А вот теперь можно! — крикнул Михал и запалил фитили сразу двух картечниц.

— Огня! — крикнул драгунам Володыевский.

Драгуны и канониры утонули в дыму собственных мушкетов и пушек. Грянул грохот дружного залпа канониров, вновь затрещали мушкеты. Что-то кричал в дыму Володыевский… Пули и картечь с ядрами разметали, разорвали в клочья толпу янычар и ямаков. По туркам били пушки всех калибров… Со стен лили на голову осаждающим расплавленную смолу и кипяток, бросали камни и бревна… Этим главным образом занимались городские армяне и евреи, половину которых уже покосило ядрами и картечью янычар, но мужественные горожане все не уходили… В один миг под стенами замка скопились груды трупов — убитые лежали один на другом в три-четыре слоя. Защитники не на шутку испугались, что горы убитых вскоре дойдут до краев стен, и туркам не понадобятся даже лестницы… Но атака османов захлебнулась — турки бежали. Им вдогонку бросились драгуны Володыевского, сверкая в ночи острыми саблями. Драгуны довершили разгром, рубя и стреляя запертые между бастионами мелкие группки отчаянно сопротивляющихся янычар. В плен никого не брали. Здесь османское войско лишилось до тысячи своих верных воинов.

Однако большое количество турецкого войска давало возможность вводить в бой новые силы. После ночного фиаско под стенами замка интенсивность обстрела города лишь возросла. Защитники не могли ответить таким же плотным огнем, да и турецкие пушки отличались лучшей дальнобойностью. Одновременно со штурмом замка турки начали боевые действия против Польских и вновь против Русских ворот. Кмитич отбивался, но уже с трудом. Мушкетеры поредели, стволы их мушкетов накалились докрасна, двух пушкарей убило… Мальгожату Кмитич то и дело отправлял к бернардинцам в монастырь, где схоронились женщины, в частности жена Володыевского, и где для женских рук было много работы — уход за ранеными. Но непослушная девушка всякий раз возвращалась. «Или совсем одурела из-за меня, или очень храбрая», — думал с удивлением Кмитич, всякий раз глядя, как Мальгожата бесстрашно поджигает фитили гаковниц, радуясь каждому меткому выстрелу. Лицо девушки было уже серым от копоти и дыма, но она, впрочем, на это не обращала никакого внимания.

Тут же появился Потоцкий, он также гнал перед собой человек пятнадцать ратников, которые обратились было в бегство, напуганные взрывом. Уже бежали на помощь Мыслишевский, Гумецкий и Михал с двумя картечницами, кои быстро катили на колесах два городских армянина. Турки с воем тотчас же устремились в пролом, но Михал уже запалил фитиль, и его картечница изрыгнула белый клуб дыма. Тут же развернули и вторую картечницу с четырьмя стволами на лафете. Бабах! Пушка утонула в облаке порохового дыма. Впрочем, дымом затянуло весь пролом: стреляли в турок, стреляли и турки, от свиста пуль и картечи звенело в ушах. Один из армян Михала дернулся и рухнул на камни. Михалу сбило оловянной пулей с головы его высокую шляпу, но он даже не обратил на это внимания — его картечница вновь выдала порцию горячего свинца в белую пелену дыма, туда, где должна была стоять стена османской пехоты… Стреляли из мушкетов драгуны, у которых от постоянной стрельбы с правой стороны посинела грудь, стреляли мушкетеры, стреляли кто как и невпопад подоспевшие мещане… На какой-то момент все стихло. Ветер разметал клубы порохового дыма. В проломе теперь виднелась груда мертвых тел. Турки ретировались.

— Заваливайте пролом камнями, бревнами и чем только можно! — кричал Потоцкий. Но его команду не успели выполнить: турки вновь пошли в атаку. Вновь пролом заволокло пороховым дымом, трещали выстрелы мушкетов, ухали картечницы… И вновь отхлынули турки, оставив новые тела своих погибших товарищей… С двумя гаковницами появился и Кмитич со следовавшей за ним тенью Мальгожатой.

— Что тут у вас? — крикнул он Михалу, разжигая фитиль.

— Добра, что подоспел! — крикнул ему в ответ Михал. — У меня пушкаря убило, — и он кивнул на молодого армянина, лежащего на камнях с окровавленной головой…

И на третий приступ пошли турки. Но сейчас по ним вдарило сразу четыре легких пушки, и эта атака оказалась самой короткой для осман… Драгуны, пехотинцы и несколько оставшихся горожан принялись заваливать пролом всем, что попадалось под руку: обломками бревен, досок, камней, кирпичами… Однако их работу вновь прервала атака янычар. На головы защитников полетели гранаты. Окровавленным упал на камни Гумецкий. Вновь вспыхнула жаркая перестрелка. К защитникам подбегали новые и новые пехотинцы, драгуны и вооруженные мещане. Вновь заволокло все пороховым дымом. Не умолкая стреляли гаковницы Кмитича и картечницы Михала… Атака драгун на остатки янычар поставила точку в этом, пожалуй, самом яростном бою за всю осаду города. В роковом проломе турки потеряли, наверное, с тысячу человек только убитыми и примерно столько же уволокли с собой раненых. Однако и русинский гарнизон понес значительные, пожалуй, самые значительные потери за всю осаду Каменца: убило не только пана Гумецкого, но и коменданта киян Мокшицкого… Михал опирался на шпагу — пуля задела ногу…

Кмитич, с облегчением утирая рукавом пот со лба, оглянулся на Мальгожату. Девушка сидела на обломке большого камня, прижав к животу руки, положив голову на колени. Ее шапка слетела, волосы мутными струями ниспадали на лицо.

— Мальгожата! — Кмитичу показалось, что девушка уснула, воспользовавшись минутой затишья… Он подошел, осторожно приподнял ей голову. Лицо паненки было бледным, глаза полузакрыты — она была почти без сознания. Тут же Кмитич нащупал кровь на ее боку — вся свитка была пропитана кровью! В крови была и правая нога Мальгожаты. Кмитич быстро подхватил девушку и бегом понесся к монастырю францисканцев, где был устроен госпиталь.

— Потерпи, любая моя! Потерпи! — повторял на бегу, задыхаясь, Кмитич. Девушка лишь слабо улыбнулась в ответ, положив голову ему на плечо…

В монастыре весь пол был заставлен лежаками с ранеными, но женщины, ухаживающие за солдатами, тут же бросились на помощь Кмитичу. Мальгожату уложили на деревянный лежак, подложив мягкие тулупы и одеяла… Пуля навылет пробила бок девушки, и также навылет была пробита икра правой ноги.

— Крови много потеряла, — сказала женщина, осматривающая раненый бок Мальгожаты, — а так рана не особо опасная. Главное, чтобы заражения не было. Сейчас промоем рану…

Мальгожата белая, как мел, жалобно посмотрела на Кмитича. Тот взял ее руку, слегка сжал.

— Ты лежи, поправляйся, — говорил он, заикаясь от стиснувшей сердце жалости, — говорил я тебе, не женское это дело… Говорил…

— Поцелуй меня, коханку, — тихо попросила Мальгожата, и Кмитич склонился, поцеловал ее сухие горячие губы.

— Все, пан, отойдите! — чернобровая русинка решительно повела рукой, отстраняя Кмитича.

Полковник поднялся с колен, бросил еще один взгляд на Мальгожату. Та все еще смотрела на него. Кивнула, но одними лишь веками, мол, иди, не волнуйся обо мне…

В полном смятении Кмитич вышел из монастыря, с удивлением заметив, что вокруг стало темнеть. Солнце садилось за горизонт, хотя только что, как казалось оршанскому князю, было три часа пополудни… Кажется, бой продолжался полчаса, ну от силы час, а на самом же деле прошло все четыре часа — пролетели с быстротой ястреба.

Однако не только на месте бывшей башни кипели жаркие бои. Турки копошились на всех развалинах Нового замка, как мухи на павшей кобыле. Из-за каждой руины высовывался турецкий длинный мушкет, виднелась белая чалма или колпак. Пули свистели повсюду, не одну атаку отбили мужественные горожане… Лишь к вечернему намазу пушки магометян умолкли, и турки покинули развалины Нового замка. День закончился победой христиан, но до оптимизма горожанам было все же далеко — они понимали, что еще один такой штурм — и от Каменца останутся одни лишь обугленные камни, омытые кровью его защитников. Турки и не думали уходить из-под стен непокорного города, а общая ситуация в Каменце и вокруг него постоянно ухудшалась. Если в том же Смоленске мещане, вставшие на городские муры, чтобы защищать город, оставались там до конца, то в Каменце обстановка оказалась обратной: от полутора сотен мещан города на стенах оставалось уже менее двадцати. Одних убило, других ранило, а третьи, и их было немало, сами ушли, посчитав оборону города тщетным делом. Мещане то и дело обращались к Потоцкому с вопросом о пользе такой обороны:

— Где подмога? Где Собесский?

— Нужно ли дальше кровь проливать?

— И так нас мало осталось! Скоро некому мушкет в руки будет взять!

— Может, сможем договориться с визирем?

— Пожалей малых детей и женщин, пан староста! — молили горожане Потоцкого, которому чем дальше, тем больше становилось понятно: осада будет длиться недолго, и не в пользу каменчан.

Потоцкий созвал срочный совет в Кафедральном костеле, красивом трехнефном здании, с двускатной крышей, с контрфорсами и с каплицей, местом, где в подземелье были похоронены останки ротмистра Яна Липского — героя, защищавшего границы Руси от турецких посягательств. Правда, после пожара 1616 года затянувшиеся на целые десятилетия реставрационные работы были лишь частично закончены, и теперь было совершенно не ясно, когда же реставрацию окончательно завершат. И завершат ли вообще?

Пришли Кмитич с Михалом, пришли Володыевский, Маковецкий, Мушальский, судья подольский Грушецкий, стольник поляк Жевуский, черниговский русин Мыслишевский и литвинский войт Тимашевич. Пришел и епископ Ланцкоронский. Как ни странно, был здесь и виленский инженер Якуб Боноллиус. Он приветливо улыбнулся Кмитичу.

— Вы, я вижу, допущены к совету? — удивился Кмитич.

— А то! — скривил обиженно губы Боноллиус. — Я, между прочим, на три недели дольше вас в Каменце. Обустраивал стену, а потом перешел в артиллерию. Меня Потоцкий ценит. Но я его — нет.

— Отчего же? — улыбнулся Кмитич, полагая, что все это очень похоже на Боноллиуса, извечно ироничного, извечно желчного.

— Потому, что в храме клялся отстоять крепость, а теперь, похоже, собирается ее сдать.

— Это война, мой друг Якубе, — пожал плечами Кмитич, — не одни мы в городе. Много женщин, стариков и детей. Надо подумать, что с ними будет…

Боноллиус не ответил, лишь милостиво поклонился — мол, думайте, как считаете нужным, пан канонир.

— М-да уж, — задумчиво потер рукой усы Потоцкий, оглядев присутствующих, — не густо нас нынче. Что с панами Гумецким и Мотовилой?

— Гумецкий сильно ранен. Мотовила ранен, Мокшицкий убит, — менторски отвечал Маковецкий, будто школяр, перечисляющий отсутствующих на уроке товарищей.

— Ну, что ж, — вновь пригладил усы Потоцкий, как он обычно делал, когда нервничал, — созвал я вас всех, паны мои любые, чтобы решить, что же делать дальше. Состояние нашей фортеции незавидное, а наше положение безвыходное. Хотя выход есть. Даже два. Первый выход — это продолжать драться и умереть, а второй — сдаться на милость султана.

Со своего места встал Ланцкоронский. Священник вновь завел свою давнюю речь о сдаче города.

— Паны мои любые, — Ланцкоронский воздел руки к небу, — о себе не думаете — подумайте о своих женах и детях. Не хочу я, чтобы все они погибали от ятагана янычарского. Давайте начнем переговоры с султаном по условиям сдачи города. Сохраним невинные души христианские, которые еще немало пользы отчизне нашей принести могут.

— Нас всех так или иначе перережут нехристи поганые! — возмущался Мушальский. — Нельзя сдаваться. Надо до последнего сражаться с турком! Ждать армию надо! Ведь не может же быть такого, что про нас забыли!

— Может! Я вот, пожалуй, соглашусь с предложением о переговорах, — поднял руку Мыслишевский, — не должны мы из-за гонора своего шляхетского не видеть мирных жителей Каменца, которых и без того немало погибло. Не должен наш патриотический пыл застилать нам глаза на наших жен и детей, которые не должны умирать. Мы им шанс должны дать безопасно выйти из крепости. Ну а сами… продолжить позже праведную войну с нехристями.

Все закивали головами. Все, кроме Михала и Кмитича. Литвинские князья считали, что им как не совсем чтобы местным негоже проявлять трусость и идти к туркам со склоненной головой. Хотя Кмитич понимал: дело проиграно. Не сдержать Каменцу султана. Оно и удивительно! Ведь так хороша казалась крепость оршанскому князю! Но прошла всего неделя — и нет крепости.

— Ну, а что же наши шведы и шотландцы скажут? — пошутил Потоцкий, поворачиваясь к литвинским князьям, и все хмурые лица враз озарились улыбками. Потоцкий и сам был литвинских корней — это тоже всем было известно.

Михал встал, поправляя толстый кожаный ремень с большой квадратной пряжкой, точно такой же, как и на его шляпе.

— Мы, вроде бы, как иностранцы здесь должны согласиться с мнением большинства, — сказал Михал, но Потоцкий остановил его:

— Да ладно вам, пан Радзивилл! Шутки в сторону. Ну какие же вы иностранцы?! Забудьте своего Кноринга! Мы же с вами родня, между прочим! Говорите, панове, что на душе.

— У меня на душе лишь одно, — вскочил Кмитич, — рано мы сдаемся! Не продержались даже двух недель! А я тут слышал, что в 55-м Хмельницкий девять раз штурмовал город, в течение трех недель! Девять! И выстояли же тогда!

— Так то Хмель, а это — турки! — выкрикнул кто-то. — Их тьма-тьмущая!

— И пушек у них много! — поддакнул кто-то.

— Ладно! — Кмитич даже не обернулся. — В Варшаве Филиппа Обуховича судили, что через четыре месяца Смоленск царю Московии сдал, а тут… Не будет ли вас Вишневецкий теперь судить, пан староста?

— А нехай судит! — махнул рукой Потоцкий. — Обуховича, светлая ему память, оправдали, насколько я знаю, и меня оправдают, ибо нет у меня права силком людей под ножи и пули турецкие гнать.

— А как же божий суд, пан староста? — со своего места поднялась высокая фигура в запахнутом потрепанном плаще. Это был Боноллиус.

— Уж не вы ли клялись превратить Каменец в бастион христианского мира? — грозно вопрошал пан инженер. — Христос учит нас: не клянитесь, но говорите да или нет. Кто вас за язык тянул, пан староста? Я ведь вместе с вами клялся! И как-то не хочу клятву нарушать. Не имею права. Перед Богом! Здесь в подземелье захоронен пан Липский, что погиб, защищая родину. Мне и перед прахом этого героического ротмистра тоже стыдно!

Все угрюмо молчали. Потоцкий опустил голову так, что и глаз не видно было.

— Панове, — вновь взял слово Михал, которому так и не дал высказаться Кмитич, — переговоры необходимы, но нужно время тянуть, выторговывать перемирие да Собесского ожидать. Ведь должен же пан коронный гетман подоспеть! Должен!

Михал не хотел думать, что его друг и в самом деле подведет. Не хотел, но уже думал…

— Верно, пан староста, — кивнул «маленький рыцарь» Володыевский, — позор нам, что так мало продержались! Позор, что не выполнили клятву! Верно! Давайте начинать переговоры, но вести дело к перемирию, а не к сдаче. Я тоже думаю, что Собесский должен подойти. Ведь совсем мало продержались!

— А если турки не захотят перемирия? — посмотрел на Володыевского староста. — Чую, не захотят. Ведь уже предлагали мы, а они отказали.

— Нужно постараться убедить их! — отвечал Володыевский. — Ну, а уж не согласятся, что очень даже вероятно, то… сдавать город!

Шляхтичи зашумели. Видимо, не ожидал никто такого предложения от «маленького рыцаря». Но Володыевский встал, знаками заставляя всех замолчать.

— Панове! — начал он громким голосом. — Однако и Варшаву, вон, дважды шведам отдавали, так ведь отбили же потом! Я предлагаю уступить сегодня, но драться уже завтра. По ранжиру нашему городу нужно было иметь семь тысяч солдат гарнизона! Семь, паны мои любые! А на деле мы имели не более полутора тысяч человек. Ныне в строю лишь тысяча осталась. Седьмая часть от того количества, что нам нужно было бы! Это все равно, что на веслах в Лапусинвилль плыть, к берегам американским. Дякуй вам, пан Кмитич, что привели роту Торрена в наш город. Но знаете, что от этих мужественных бойцов финских едва ли половина в строю осталась! И так в каждой роте! Людей нет и не скоро предвидится! Горожане со стен бегут. С них и спрос невелик — люди не военные! Теперь о женах и детях надо думать. Если турки отвергнут перемирие, то делать нечего: сдавайте город, пан староста! Иного и не придумаешь, а бездумно и без пользы погибать не пристало нам.

Тут же решено было отослать к султану комиссаров для обсуждения условий перемирия или сдачи города. Постановили в случае приема капитуляции требовать от турок беспрепятственного выпуска из города всех желающих, полный контроль над порядком, чтобы исключить грабеж и убийства. В комиссары решили отрядить подольского судью, человека рассудительного и умного — пана Грушецкого. Вторым избрали стольника Жевуского как единственного поляка и единственного представителя столицы Речи Посполитой Варшавы, как, собственно, и человека смышленого, храброго и благородного. Ну, а третьим выбрали черниговского князя Мыслишевского, уже имевшего опыт общения с турками в качестве парламентера.

Мучительны и тяжки были часы ожидания комиссаров. Правда, на это время турки послушно прекратили пальбу, которая не прерывалась в последние три дня в течение всего светлого времени суток. Кмитич, Михал и Володыевский с Потоцким сидели на стене у пушек. Володыевский подошел к Кмитичу с Михалом, улыбнулся.

— Ну, что? Реорганизовали Речь Посполитую, паны мои любые?

Литвины не ответили, отводя глаза в стороны. Кмитич стоял, облокотившись о ствол пушки, угрюмо глядя себе под ноги. На душе кошки скребли, а подольский князь лишь усугублял скверное состояние.

— Верно я говорил: пока турка не разобьем, рано обо всем этом говорить, — продолжал Володыевский, покусывая длинную травинку, — а теперь все вообще непонятно куда отодвигается. Но вы не кручиньтесь, спадары мои любые. Справимся. Сдать город — это еще не сдать страну, не проиграть войну. Все это лишь временная уступка этим басурманам.

— Правильно, — поднял голову Кмитич, — еще повоюем, пан Юрий. И все, о чем мы мечтали, осуществим, и для Литвы, и для Руси. Союзу славянскому быть, но…

— Едут! — крикнул солдат, указывая вниз рукой. Там, на реке, все увидали плывущих не к мосту, а к боковым Ляхским воротам на лодке комиссаров. На двух комиссарах в лучах солнца блестели цветастые турецкие кафтаны, подаренные великим визирем. Мыслишевский держал свой подарок в руках, не пожелав надевать басурманскую одежду. Когда все трое поднялись во двор замка, то вид их был, кажется, вполне довольный — только один Мыслишевский опускал голову и прятал глаза.

— Ну, что? — спросил напряженно Потоцкий.

— Перемирия, как и ожидали, они не приняли ни при каких условиях, — отвечал судья, крестясь, — город мы сдаем, но они при этом все наши условия принимают: всех наших, кто хочет уйти, отпускают без каких-либо препятствий. В Каменце чинить разбоя и убийств не будут для тех, кто хочет остаться. Прямо сейчас к нам выдвигается стража в три тысячи турецких солдат для контроля порядка.

— Все, панове, — добавил судья уже менее удовлетворенно, — город турецкий!

— Вечером будет официальная передача власти султану, — сказал глухо Мыслишевский, — нам надлежит быть во дворе замка с хоругвиями и ключами от города.

— Невеселая миссия, — опустил голову Потоцкий, — кто со мной останется?

Он бросил печальный взгляд на Михала, видимо, желая, чтобы его знаменитый родственник был рядом в столь непочетный час.

Но Михал демонстративно отвернулся, опираясь на трость.

— Тебе бы в госпиталь, к раненым, Михал! — нарочито громко сказал Кмитич, давая понять Потоцкому, что из-за ранения Михал не сможет присутствовать во время передачи ключей. От себя же добавил:

— Пробачте, пан староста! Я не останусь. Терпеть не могу подобные церемонии.

Потоцкий понимающе кивнул.

— Ну, я останусь, — первым отозвался «маленький рыцарь».

— Я тоже, — произнес Маковецкий. Он был родственником Володыевского по линии его жены и всегда предпочитал находиться рядом. Остальные пока что угрюмо молчали.

— Ладно, — махнул рукой Потоцкий, — пошли, паны, собираться…

В этот момент в теснине реки уже показались отряды в высоких шапках и светло-красных одеждах — прибыла турецкая стража тюфенкчи… Весть о сдаче города молнией разнеслась по Каменцу. Одни плакали, другие радовались, что весь этот ад непрекращающихся штурмов закончился, третьи просто суетливо собирали вещи… Началась эвакуация раненых и мирных жителей. Кмитич спешно организовал для Мальгожаты персональную повозку и еще одну для Михала — рана Несвижского князя, от того, что он постоянно оставался на ногах, разболелась, и сейчас он уже не мог ходить. Михалу требовался хороший уход… Девушке, похоже, стало чуть лучше, но она, все еще бледная, лежала, не в силах даже приподняться на локте.

— Мы еще увидимся в этой жизни? — спрашивала Мальгожата, и в ее огромных синих глазах блестели слезы.

— Конечно, любая моя, конечно, — слегка хлопал ее по руке Кмитич, — я пока и не покидаю тебя. Ухожу из города вместе с обозом раненых. Нечего мне там больше делать. Лицезреть, как туркам передают город, нет никакого желания.

Сзади ехала повозка, где на мягких шкурах полулежал Михал, грустно наблюдая, как общается его друг с польской паненкой…

В это время во дворе Старого замка Потоцкий, вспомнив что-то важное, окликнул казака у входа.

— Кмитич еще здесь? Не видел?

— Поехал с ранеными! — отвечал казак, махнув рукой в сторону моста.

— Вот же холера ясна! — хлопнул себя по бедрам Потоцкий, — забыл! Совсем забыл. Дурень старый! Скачи, сябр мой любый, верни его, скажи: у меня для него грамота деда его лежит. Забыл передать! Мне австрийский посол ее отдал! Ах, холера! Скачи, братко! Кликни его назад!

Казак пришпорил коня, а Потоцкий, переваливаясь с боку на бок, побежал во дворец, где в шкатулке хранилась грамота Филона Кмита.

Казак быстро нагнал только что выехавший за ворота обоз. Он еще на мосту, издалека приметил Кмитича. Тот ехал верхом рядом с повозками Мальгожаты и Михала.

— Пан канонир! — окликнул казак оршанского полковника. — Там пан Потоцкий забыл вам грамоту какую-то передать очень важную. Просил вернуться на пару минут. Я за вами, а он за этой грамотой побежал.

— Грамота? Какая грамота? — сдвинул брови Кмитич, и тут же вспомнил. — Матка Боска! Точно! Грамота деда Филона, о которой говорил Герберштейн! Как я мог забыть?! — добавил он, обращаясь уже к Михалу.

— Может, поздно уже? — Михал почему-то не хотел, чтобы Кмитич возвращался в замок. — Ну ее, эту грамоту! Потом заберешь при случае!

— Михал! Каком таком случае? Когда я Потоцкого еще увижу? Я мигом!

— Стой! Ты куда? — Михал аж сел. — Да говорю: тебе не надо возвращаться. Плохая примета!

— С каких это пор ты в приметы стал верить? Приметы — это моя вотчина! А грамота эта — важный документ! Она поможет и мне сенаторство выбить у Вишневецкого! — потряс в воздухе кнутом Кмитич.

— Ну, раз так, то давай, — Михал почему-то волновался.

— Не уезжай, коханку, — слабо отозвалась Мальгожата, протянув руку в сторону Кмитича, но тот лишь рассмеялся, махнул рукой и пришпорил коня.

— Плохая примета! — крикнул уже в спину скачущему другу Михал, но тот, оборачиваясь, на ходу прокричал:

— Я ми-игом!

Конь Кмитича, гулко барабаня копытами по деревянному настилу, вновь проскакал по мосту мимо повозок и идущих людей — простых горожан и раненых ратников в повозках. Какой-то русин, погоняя лошадь, жалобно пел:

Оставив коня за валом на привязи у входа во двор Старого замка, оршанский полковник уткнулся в толпу около пяти сотен человек — в основном офицеров, — толкавшихся во дворе с желто-голубыми хоругвиями в руках, ожидая приезда великого визиря.

«Ого! Многим же хочется посмотреть на это позорное зрелище!» — удивился Кмитич.

— Где староста? — спросил он у попавшегося ему на глаза Маковецкого.

— Там! — махнул тот рукой. Кмитич обернулся. Потоцкий стоял и о чем-то разговаривал с Володыевским посередине двора. «Маленький рыцарь», стоя в шапке с пером и в парадном плаще, молча слушал старосту, кивая, и поглаживал по морде своего любимого гнедого скакуна. Кмитич было направился к ним, но тут его кто-то сильно схватил сзади за плечо. Полковник аж вздрогнул и быстро обернулся.

— Тю! Пан инженер! Вы меня чуть не…

— Убирайтесь отсюда не медля! — прошипел Боноллиус, делая страшные глаза. — Какого черта ты здесь делаешь?

— А что за тон? Почему, пан Якуб, вы так со мной разговариваете? — Кмитич не узнавал всегда сдержанного и предельно вежливого Боноллиуса — Я как раз хочу спросить: а что вы тут делаете, человек, который первым выступал против сдачи города?

— Я делаю то, что должен был сделать, — непонятно выразился Боноллиус, все еще буравя Кмитича глазами, мутно мерцавшими двумя холодными серыми льдинками. — Бегите отсюда быстрее, пан канонир!

Кмитича словно молнией прошибло. Глядя в глаза старого боевого товарища, он все понял. «По-сту-пок!» Боноллиус так мечтал это сделать, и вот сделал… Никому не сказав… поджег арсенал с порохом, чтобы взорвать замок!

— Когда? — бледнея, спросил Кмитич.

— С секунды на секунду, — сжав зубы процедил инженер. — Бегите же, черт бы вас побрал! Сейчас тут все взлетит на воздух! Я не хочу, чтобы…

— Вы сошли с ума! — Кмитич все еще в ужасе смотрел на Боноллиуса. — Вы хотите погубить людей, Якубе! Зачем? Это ошибка! Вы сделали страшную ошибку, но не поступок!..

Кмитич скинул руку Боноллиуса со своего плеча и громко крикнул в сторону старосты и «маленького рыцаря»:

— Потоцкий! Володыевский! Уводите людей со двора немедля! Сейчас взорвется порох! Арсенал горит! Все бегите!

Володыевский тут же все понял, два раза ему повторять не пришлось. Он шустро вскочил на коня, пришпорил его и прокричал:

— Уходим! Все уходим со двора! Сейчас взорвется порох!

— Текаемо, хлопцы! — крикнул громко кто-то. Кажется, сам Потоцкий…

Люди ринулись в сторону вала Новой крепости.

— Идиот! Вам уже ничего не… — Боноллиус не договорил. Бабахнуло так, что подпрыгнула сама земля. Но Кмитич успел толкнуть инженера на брусчатку, навалившись сам на него сверху. На голову и спину посыпались какие-то обломки, что-то, наверное, кирпич, больно ударило по локтю… Кмитич вскочил, в ушах свистело, он бешено озирался, ища глазами Володыевского и старосту. Конь «маленького рыцаря» был еле виден сквозь туман дыма и пыли. Несчастное животное, хромая и испуганно ржа, ковыляло уже на валу Новой крепости. Но Володыевского в седле не было…

— Ложись! — крикнул с земли Боноллиус. — Еще не все…

Тут же тяжело ухнуло во второй раз. Вновь содрогнулась вся земля. Кмитича отшвырнуло, как щепку, и он погрузился во мрак…

Кмитича вели недалеко, по широкому арочному коридору, украшенному тонким орнаментом и чудной работы лепниной. Вскоре перед ним распахнулись широкие бирюзовые двери, и его, слегка подталкивая, ввели в наполненную ритмичной музыкой большую залу, богато украшенную расписными персидскими коврами. Вокруг курились благовония, в центре этого великолепия сидел человек в высоком белом не то тюрбане, не то шапке-колпаке с четками в руках. Две огромных темно-коричневых кисти торчали по краям его диковинного высоченного головного убора, а третья кисть, размером с половину лица самого человека, свисала у виска. Зеленый халат был отделан темным мехом. Две девушки, сидя по-турецки в углу залы, играли на арфе и бубне, а третья задавала ритм, хлопая в ладоши. Головы женщин, играющей на арфе и хлопавшей в ладоши, были покрыты платками, поверх которых были надеты колпаки, перевязанные лентами. У девушки, играющей на бубне, колпак отсутствовал, но голову покрывал белый платок. Перед человеком в огромном головном уборе танцевали еще три девушки с оголенными животами и закрытыми лицами. Они соблазнительно передергивали бедрами, мелко трясли животами, не останавливаясь в танце, глубоко приседали на корточки, тряся упругими круглыми ягодицами под цветастыми шароварами (у каждой шаровары были разного цвета: желтые, голубые, красные), выпрямлялись, вновь трясли животами, плавно, словно змеи, извивались их оголенные руки… Кмитич аж забыл, где он находится. С открытым ртом он смотрел на чарующий чудо-танец этих сказочных танцовщиц. Ничего более грациозного и соблазнительного он еще в своей жизни не видел. «Разве у нас такое где есть?» — думал ошарашенный полковник…

Он даже забыл про мужчину в центре, который медленно перевел взгляд с танцующих на Кмитича и тут же поднял руку. Музыка враз смолкла, танцовщицы замерли, Кмитич очнулся. Человек («Не иначе сам султан», — подумал Кмитич) сделал второй короткий жест — и музыкантши с танцовщицами удалились, приняв на бегу полусклоненную позу. Осталась лишь охрана — высокие янычары с огромными саблями — да уже знакомый молодой переводчик.

Человек в большой чалме с огромными кистями указал на место перед собой, и Кмитич прошел, сев напротив. Вторым жестом человек указал на разложенные по блюдам и вазонам фрукты и какие-то чисто турецкие сладости. «Интересно, он заговорит когда-нибудь?» — подумал Кмитич, кивнул в знак благодарности и взял с подноса яблоко.

— Великий султан Мехмед Четвертый приветствует тебя, о русский князь Самуэль Кмитич, наш дорогой гость, — произнес наконец-то переводчик.

— Вы знаете, как меня зовут? — приподнял удивленно брови Кмитич.

— Нам все о вас известно, — через переводчика сказал султан, мягко улыбнувшись. Это был мужчина, судя по виду, примерно одного с Кмитичем возраста, с загорелым лицом с приятными правильными чертами, худощавый и стройный. Его голос также звучал достаточно мелодично и приятно. «Пожалуй, у турок красивый язык, — подумал Кмитич, вслушиваясь в мелодию незнакомой ему речи, — по крайней мере, красивее, чем тарабарское лопотание финнов, мордвинов и прочих вепсов-московитян». Гость? Значит, гость… Кмитичу это понравилось — это означало, что здесь он временно и сможет уйти, когда захочет. От сердца слегка отлегло.

— Я тоже рад лично познакомиться с господином султаном, — ответил, приободрившись, Кмитич, — и у меня сразу вопрос: где я нахожусь и и как долго? Что случилось в Каменце и живы ли паны Володыевский и Потоцкий?

Султан улыбнулся так, будто Кмитич спросил что-то либо смешное, либо запретное.

— Я рад, что вы интересуетесь здоровьем и жизнью ваших товарищей, ибо у нас тут по этому поводу были кое-какие подозрения, которые вы, пан Кмитич, мы надеемся, рассеете.

— Какие сомнения?

Но султан не спешил отвечать на вопросы Кмитича.

— Если вы ничего не помните, а вы и не можете помнить, то я вкратце вам расскажу, — заговорил султан, прожевав и проглотив пару виноградин.

— Итак, мой уважаемый князь Кмитич. 27-го августа по вашему христианскому календарю в городе прогремел взрыв. Даже два взрыва. Взорвался склад с порохом. Как нам говорил ваш пан Маковецкий, взорвалось около двух сотен бочек пороха. Во дворе в это время находилось около пятисот человек.

— Это так, — вставил Кмитич, но понял, что зря: перебивать султана — плохой тон.

— Мы, конечно же, подумали, что русины это сделали нарочно, чтобы не отдавать нам Старый замок. Однако после тщательного расследования выяснили, что пожар произошел на складе самопроизвольно. Многие из ваших говорили, что это был несчастный случай, но не провокация. Да и смысла в провокации особого не было, если учесть, что так много погибло именно ваших людей, а моему войску взрыв не причинил никакого вреда.

— Что с панами Потоцким и Володыевским? — не вытерпел Кмитич.

— Пан Потоцкий получил легкую контузию, но даже это не помешало ему на следующий день принять визиря и передать ему ключи от города. Мы выполнили свое обещание, все, кто хотел, мирно покинули город. Володыевский… Его нашли… Ему снесло осколком полголовы…

Кмитич закрыл глаза, перекрестился, бормоча молитву. Этого он боялся больше всего. Ну, хотя бы жив Потоцкий.

— Много погибло людей? — спросил Кмитич.

— Около ста. И более трехсот получило ранения, контузии и прочие увечья. И вот когда разбирали завалы, то под обломками нашли и вас, пан Кмитич.

— Примите мою благодарность, — поклонился Кмитич.

Султан довольно улыбнулся. Ему явно было приятно принимать благодарность от человека, о котором он так много слышал от своих соглядатаев.

— Вы были совсем плохи, пан Кмитич. Вы не приходили в себя целую неделю. И если бы не моя жена Кютюр, мои врачи бы вас не выходили. Это она, пресветлая моя Кютюр, отпаивала вас какими-то известными только ей травяными настоями, лечила вашу пробитую голову. Одним словом, еще через неделю, уже здесь, в Стамбуле, вы пришли в себя и дело пошло на поправку.

— Так, значит, я в Стамбуле?! И не ел и не пил две недели?! — Кмитич немало удивился. — Как такое возможно?

— Кютюр вас отпаивала своими настоями. Благодаря этому дух в вашем теле и держался, — объяснил султан.

— Мне надо ее отблагодарить.

— Не обязательно. Точнее, отблагодарите, но я вам потом сам скажу, как.

— Значит, я не в плену? Мои товарищи тоже все отпущены?

— Конечно, пан Кмитич, Вы не в плену, и все ваши товарищи отпущены.

— А можно узнать, кто вообще погиб в тот страшный день? Я волнуюсь еще за одного близкого мне человека. Кто-нибудь составлял списки погибших?

— Так, составлял, — кивнул султан, — сам пан Потоцкий, когда шло разбирательство. У меня есть этот список на турецком и русском языках.

— Можно взглянуть в этот список?

Султан щелкнул пальцами, и из-за занавеса выскочил невысокий человек. Мехмед, не оборачиваясь, бросил в его сторону пару слов, и человек скрылся. Через несколько мгновений он вновь появился с длинным списком в руке. Бумагу он протянул Кмитичу, согнувшись в поклоне. Кмитич схватил лист, с ужасом ожидая увидеть длинный перечень знакомых имен. Чудо! Список, составленный убористым каллиграфическим почерком старосты Потоцкого, оказался вовсе не велик в отличие от длины самого листа. И в нем не было ни одной знакомой фамилии! Ни одной кроме Володыевского… Правда, из знакомых был вписан русинский ротмистр Громыко, но тут же вычеркнут с пометкой: «нашелся, легко ранен». Еще из знакомых было две фамилии — Маковецкого и Мушальского, — напротив которых стояли аналогичные пометки, что они не убиты, но лишь ранены и по ошибке были записаны в перечень…

«Значит, из всего высшего состава погиб один лишь Юрий Володыевский! — опустил лист Кмитич. — Он один, потому как вскочил на коня, чтобы предупредить остальных, и получил осколок в затылок…»

«И Боноллиус тоже спасся, — думал с облегчением Кмитич, — в принципе, и не удивительно, ведь я его толкнул на землю, и во время второго взрыва он не стоял, как я, а лежал». Почему-то, несмотря на то, что именно Боноллиус заварил всю эту кашу, из-за которой Кмитич теперь сидит в не особо желанных, пусть и почетных гостях, из-за которой погиб Володыевский и еще сотня человек, оршанский полковник зла на него не держал. Да, Боноллиус поступил дурно, но не подло. Пан инженер всегда отличался таковой мальчишеской прямолинейностью и честностью и своим поступком, в принципе, себе самому нисколько не изменил. Так, прав был Боноллиус: зря клялись и молились не уступать врагу. Верно, не Боноллиус тянул за язык старосту произносить святую клятву перед алтарем… Клятву нарушили. И вот пан инженер сделал то, что считал предельно честным перед Богом — выполнить клятву или умереть. Наивное рыцарство? Да. Но это Боноллиус.

Кмитич поднял голову, вспомнив наконец-то про султана и ожидавшего в полупоклоне слугу. Отдал список, еще раз поблагодарив терпеливо ожидавшего рядом человека.

— А вот тут, пан Кмитич, — мило улыбнувшись, продолжил султан Мехмед, — начинается самое неприятное для вас. Кто-то сказал, что это вы могли поджечь арсенал. Бездоказательно? Да. Но был в вашей биографии случай, когда вы, в самом деле, взорвали себя и свой гарнизон во время осады казаками замка в вашем городе, что называется Минск-Литовский. Чудесным образом вы тогда выжили, пан Кмитич. Вероятно, что вы повторили свой подвиг? И вновь вам повезло выжить? Может, прав был в свое время Иван Хованский, называвший вас дьяволом, а?

— Невероятно. Это лишь ваши догадки, — усмехнулся Кмитич, — да, я взрывал замок в Менске, но взрывал по общему согласию и взрывал вместе со штурмовавшими здание казаками, будь они неладны. Здесь же все не так. Я, напротив, первым узнал, что горит арсенал и стал кричать Володыевскому и Потоцкому, чтобы уводили людей. Володыевский успел предупредить остальных, вскочив на лошадь, но… Это стоило самому ему жизни, как видите.

— Все верно, — отвечал султан, — но почему именно вы первым стали кричать, чтобы люди уходили? Вы вначале подожгли арсенал, а потом у вас проснулась совесть? Так? — глаза Мехмеда сузились. Ему казалось, он ловит хитрого литвина в капкан.

— В чем смысл поджигать порох, а потом кричать, чтобы все спасались? — Кмитич начинал нервничать. — Я… я просто узнал первым, что горит арсенал, от солдата, который оттуда вернулся.

Кмитич решил ни при каких условиях не выдавать врагу Боноллиуса. Пусть Боноллиус уже недосягаем для турок, все равно, Кмитич его имени не скажет даже под пытками.

— Возможно и так, — султан, кажется, колебался.

— Хотя какое это имеет значение? — вопрошал Кмитич. — Ведь урон понесли не вы!

— Ошибаетесь. Каменец — это уже мой город. И это мой город понес урон… А как вы считаете, полковник Кмитич, что подумают о вас ваши товарищи, если, скажем, узнают, что именно вы взорвали замок и убили тем самым уважаемого подольского князя Юрия Володыевского? Вас будут судить?

— Чтобы меня начали судить, вначале нужно доказать, что я это сделал. Пока что вы говорите о предположениях. Слухи и не более. И только из-за того, что я однажды взрывал себя? Обвинение не складывается.

— Это легко сделать, — улыбнулся Мехмед, — к примеру, среди турок, русин, евреев найдутся такие, которые смогут легко найти свидетеля, и тот подтвердит, что вы собирались взорвать замок, тогда что? Вы не боитесь вернуться к своим?

— Нет, — мотнул головой Кмитич, с трудом понимая, куда клонит султан.

— А я бы на вашем месте остерегся. Ведь так, скорее всего, они там и думают многие, а?

— О, нет, великий султан! — чуть ли не засмеялся Кмитич. — Ибо я легко найду людей, которые были со мной все время и которые подтвердят, что я никуда не ходил, ничего не поджигал, а вернулся в замок по чистой случайности в самый последний момент, когда арсенал уже горел. Забыл забрать у пана Потоцкого очень важный для меня документ — дедовскую грамоту. Так и не забрал!

Теперь Кмитич, кажется, сообразил, что султан пробует шантажировать его, Кмитича. Правда, повод какой-то гниловатый, притянутый за уши. Но шантаж налицо. Что же задумал султан?

Несвижский замок

Мехмед лишь скрипнул зубами. Он решил твердо: «Сам приползет на брюхе и будет просить меня о том же, что я ему предлагал. Приползет! Я его заставлю! Или сгною в темнице!»

Мехмед решил бросить упрямого литвина в яму к осужденным на казнь узникам. Часто такой метод с непослушными чиновниками из покоренных народов срабатывал. «Сработает и сейчас», — думал султан.

— Кмитич видел жизнь при моем дворце, пусть сравнит ее с другой и скажет, что ему ближе! — усмехаясь, отвечал Кютюр Мехмед на замечание жены, что так поступать с человеком, который якобы в гостях, негоже. Султан не слушал никого, когда был зол, а Кмитич его здорово разозлил… «Или он будет служить мне, или вообще никому не будет служить», — думал Мехмед и на том решил стоять.

— Пойми, этот человек скорее примет смерть, чем решит изменить своей рыцарской чести, своему государству! — говорила Кютюр султану. — Не стоит его запугивать, он не испугается, лишь ожесточится. Уговорить нужно было…

Поздно. Терпение султана иссякло, и он просто швырнул Кмитича к смертникам.

— Пусть одумается…

В вонючей, темной и сырой яме смертников помимо Кмитича, которого, к удивлению оршанского князя, даже не заковали в колодки, сидели еще пять человек — все, кроме одного, русские: три казака, сбежавших с галеры во второй уже раз, молодой литвин Янка и его эфиопский друг Мустафа — тоже молодой парень с худым темно-лиловым телом. По-русски он не говорил и общался на турецком языке лишь с одним Янкой.

Янка и Мустафа также пробовали бежать дважды, за что их и решили предать в конце концов казни вместе с не единожды бежавшими казаками, старшим из которых был запорожец Самойло. Кажется, в обычной жизни лицом этого казака можно было пугать детей: крючковатый нос, шрам через левый глаз, злой взгляд из-под мохнатых бровей, щербатый рот, на рваном ухе большое кольцо, длинные темные усы и чуб, вечно ниспадавший на правый глаз… Ну, вылитая Баба Яга или Кощей! Впрочем, лицо Самойло вполне соответствовало окружающей обстановке и ни у кого не вызывало ровным счетом никакой неприязни. Даже наоборот, ибо этот с лицом убийцы русин был большой весельчак и вовсе не злобный, даже очень внимательный к посторонним людям человек. Он без умолку болтал, стараясь хоть как-то приободрить закованных в деревянные колодки сокамерников, если яму с отвесными каменными стенами можно было назвать камерой. Правда, веселыми были далеко не все истории Самойло. Рассказав что-то смешное и сам же над этим посмеявшись, Самойло принялся расписывать их будущую казнь.

— Нас казнят, конечно, позорно, — рассказывал Самойло так, словно речь шла о завтрашнем обеде, — будут по городу в бочке с нечистотами возить. И вот ты в такой бочке должен сидеть и стараться не показывать головы, ибо ее тут же срежет острым ятаганом палач. И в конце концов, браты мои любые, ты либо захлебываешься дерьмом, либо тебе сносят башку. Др-р! Неприятно, правда?

— А может, и не так казнят? — спрашивал его Кмитич. — Почем знаешь, что именно так?

— А вас, пан, похоже, вообще не казнят, — отвечал Кмитичу Самойло.

— Это почему же?

— Так видно, что человек вы благородный и важный. Вон, колодок на вас нет! Вас для, так сказать, страху одного сюда, видимо, посадили. А вот зачем это сделали, то, может, вы нам сами расскажете?

Кмитич вздохнул, не видя смысла что-то скрывать от этих обреченных людей.

— Отказался я служить султану, — сказал Кмитич, — хотел он меня каким-то начальником сделать в Руси, в той части, что завоевал. Я отказался. Не затем кровь проливал.

— Вы дурак, пан мой ясновельможный, — подытожил Самойло, усмехнувшись своим щербатым ртом, — согласились бы, а потом на пяту и ищи-свищи!

— Соглашаться? — переспросил Кмитич, абсолютно не обижаясь. — Это есть позор для шляхтича. Надо мной в Литве даже куры бы смеялись: пошел служкой к султану!

— Но вы бы утекли! — гнул свою линию Самойло.

— Черт его знает! — сплюнул в сердцах Кмитич. — Может ты, Самойло, и прав, но сказать «да» султану — это все равно что оскорбление снести при всех.

— Ваше глупое благородство погубит вас, — учил уму-разуму Кмитича Самойло, — нужно быть умней и изворотливей.

— Что же ты, Самойло, сам под меч палача голову подсунул, если такой умный? — заступился за Кмитича Янка.

— Не повезло, — хрипло рассмеялся запорожец, — не получилось, холера меня подери! Ну да ничего! Я и из бочки выскочу и утеку!

Все засмеялись. Один казак при том закашлялся… В яме было сыро… Кормили раз в день какой-то невкусной баландой, видимо, только затем, чтобы заключенные дотянули до дня назначенной казни.

Разговор Михала и Алеси с султаном затягивался. Начиналось, впрочем, все достаточно благоприятно: султан с утра тепло принял гостей, Михал вручил ему дары: декоративное оружие, вазы из серебра, нарядные слуцкие пояса уникальной вышивки… Султан угощал дорогих гостей турецкими сладостями, поил чаем и вином, одарил кафтанами из парчи и шелка… Но постоянно уходил от разговора про Кмитича. Разговор и не начинался вовсе. Не мог начаться, ибо султан тут же предложил гостям осмотреть его гордость — Голубую мечеть. Сам он туда, впрочем, не пошел, поэтому Михалу и Алесе ничего не оставалось как только осматривать эту в самом деле удивительную достопримечательность, прокручивая будущий разговор лишь в уме.

Мечеть была выполнена в двух стилях: классическом османском и византийском. Как рассказывал переводчик, ее строили семь лет. Материалами для строительства служили камень и мрамор. В качестве украшений использовали множество белых и голубых керамических изразцов ручной работы, поэтому мечеть и получила название Голубой. Узоры, которыми была украшена мечеть, изображали лилии, тюльпаны, розы и гвоздики.

— Обрати внимание, людей им запрещено изображать, — сказал Михал Алесе. Та завороженно смотрела вокруг.

— Неужели они все это построили? — спрашивала удивленная красотой женщина. — Ведь на такое способна лишь богатая и очень талантливая культура! Так неужели нынешний султан с его армией, нападающий на наши земли, и есть часть этой удивительной богатой культуры, а, Михал?

Радзивилл лишь пожал плечами:

— Может, так, а может, и не так. Поймите, пани, одни люди строят такие вот великолепные храмы, пишут книги, сочиняют поэмы, открывают ранее неведомые земли, строят новые корабли, а другие люди воюют. И те, кто воюет, как волк, вкусивший крови, будут и дальше воевать. Порой даже без всякого смысла.

— Но вот тебе, вкусившему крови на войне, разве хочется воевать и дальше? — два темно-карих глаза смотрели на Михала почти с ужасом. — Разве хочется воевать Самулю?!

— Мы не вкусили крови, любая моя Алеся, — улыбнулся Михал, — мы травились ею, мы ничего не захватывали, мы лишь глотали порох, защищая свою страну. А это — защищаться и нападать — все же разные войны…

Михала и Алесю более всего поразила молитвенная ниша Голубой мечети — михраб, — вырезанная из мрамора. На мрамор был помещен черный камень, который привезли аж из Мексики. Вблизи михраба располагался минбар — место, где имам читал проповеди. Был в мечети и особенный вход, расположенный в западной части строения. Над этим входом висела цепь.

— Вход предназначается только для султана, который въезжает на лошади во двор мечети, — объяснял гостям турок.

— Но цепь висит низковато для всадника, — обратил внимание Михал.

— Так, — улыбался турок, — султан вынужден наклоняться. Это действие означает ничтожность султана перед Аллахом.

— Ну, хорошо, хоть в чем-то он свою ничтожность ощущает, — усмехнулся Михал, тихо сказав это на ухо Алесе…

Вернувшись во дворец, Несвижский князь убедительно попросил султана начать переговоры по поводу плененного князя Кмитича. Из-за того, что турки делали вид, будто никакого Кмитича у них нет, Михал начал уже нервничать. Переговоры перенесли на следующее утро…

Утром, едва встретившись с султаном, Михал уже спросил напрямую:

— Светлый султан, мы приехали ради моего родственника и мужа панны Александры, приехали за полковником Кмитичем, который у вас вроде как не то в гостях, не то в плену…

— Кмитич не в плену, — отвечал султан.

— Так значит, мы сможем с ним поговорить? Увидеть его? — напряженно смотрел на Мехмеда Михал, понимая, что султан что-то хитрит.

— Поймите, — стал перебирать в руках четки Мехмед, с явно озадаченным видом, но уже знавший, как лучше обмануть этих литвинов, — я не ограничиваю в передвижениях пана Кмитича. Согласившись сотрудничать со мной, пан Кмитич уже получил от меня кое-какие задания по государственной службе и сейчас отбыл в Измир. Когда приедет, я затрудняюсь в точности сказать. Может, через пять-шесть дней, а может, и через две недели. Может, и через месяц. Один Аллах ведает! Все зависит от дороги, от дел, от быстроты их исполнения и воли Аллаха…

В это время двери открылись и в зал зашла женщина в чадре и в желтых шароварах до колен. В руках она несла поднос с двумя пиалами. Женщина что-то по-турецки быстро сказала султану.

— Моя жена Кютюр хочет угостить вас своим шербетом, — улыбнулся султан, — она, должен вам сказать, искусно готовит. Угощайтесь.

Женщина присела, поставив перед гостями поднос с пиалами. Алеся взглянула в лицо женщины. На Алесю смотрела пара голубых глаз. «На нашу похожа», — подумала пани Биллевич-Кмитич и тут же услышала:

— Отведайте, кали ласка!

«Да она по-нашему говорит!» — удивилась Алеся. При всем ей показалось, что жена султана не просто предлагала испить ее шербета, но приказывала. И, словно подчиняясь этому приказу, Алеся тут же осушила пиалу. Напиток был приятным, слегка сладким, освежающим… Алеся поставила было пустую пиалу обратно, но ее взгляд упал на странную вещь: на дне пиалы белыми буквами была выцарапана на литовско-русском языке ясная фраза: «Кмiцiч уцек».

Алеся хотела вновь посмотреть на женщину, но той в комнате уже не было. Алеся оглянулась на Михала. Наверное, ее лицо выражало целую бурю страстей, ибо Михал удивленно взглянул на нее, не допив, поставив свою пиалу обратно на поднос.

— С тобой все в порядке? — спросил Михал.

— Так, — кивнула Алеся. Она часто заморгала, но тут же мило улыбнулась султану. Тот улыбнулся ей в ответ, думая: «А красивая жена у этого подлеца Кмитича! Глаза как маслины, волосы как кофе! Кожа бела, как фарфор… Ну почти турчанка, только красивее…»

— Ваше величество, — слегка дрожащим голосом проговорила Алеся, обращаясь к Мехмеду, — так если мой муж уехал, то стоит ли нам сидеть здесь и ждать его неизвестно сколько? Может быть, мы вернемся домой, ведь у меня дети остались одни. А потом, когда мой муж вернется, скажите, чтобы он все подробно изложил в письме и объяснил, что мне делать дальше.

Султан жутко обрадовался. Он и сам не знал, как бы сделать так, чтобы эти нежданные и ненужные ему гости побыстрей исчезли, а тут они сами засобирались в обратную дорогу! Такой поворот событий явно его устраивал. Султан даже подобрел от неожиданной и счастливой для себя развязки:

— Конечно! Так будет лучше! — его лицо засветилось лучезарной улыбкой. — Но вы погостите хотя бы два-три дня! Осмотрите наше чудо, Голубую мечеть, еще раз! Посмотрите и другие творения наших мастеров. Думаю, что за такой короткий срок Кмитич, конечно же, не вернется, но вдруг! На все воля Аллаха!..

Михал был в шоке, но решил не перечить Алесе. Когда они уже покинули хоромы султана, он лишь спросил:

— Пани Алеся, да вы, верно, с ума сошли! Вот так просто с пустыми руками уезжать?! Ни о чем не договорившись?

— Кмитича в самом деле нет в Стамбуле, — шепотом сказала Алеся, а потом добавила на латыни:

— Он сбежал, и я это знаю…

Пока во дворце султана ночевали Михал и Алеся, странный сон приснился Кмитичу, сидящему в зловонной яме. Во сне он вновь шел в знакомом черном лесу в поисках папарать-кветки, но… из-за дерева вдруг вышла его Алеся, улыбаясь ему.

— Ты откуда? — радостно спрашивал Кмитич. — Ты же в Россиенах! Далеко!

— Нет, я рядом, стоит только руку протянуть, — улыбалась Алеся, но тут из-за другого дерева появлялась… Елена. Елена Белова. Она также улыбалась, держа в руке страшный нож с пилообразным лезвием.

— Лена, и ты здесь? — удивленно поворачивался к ней Кмитич.

— Так, и я еще ближе, чем она, — усмехнулась Багрова-Белова..

Кмитич проснулся в холодном поту.

— Во же черт! — он перекрестился. И что за сон?

— Эй, Янка, ты спишь? — позвал Кмитич земляка.

— Ну, чего? — отозвался Янка из темноты.

— Сегодня случайно не пятница?

— А который час?

— А Бог его ведает. Ночь.

— Значит, уже пятница. Не все ли равно?

— Нет, не все, — вздохнул Кмитич и вновь перекрестился.

И вдруг сверху, у крышки, накрывающей яму, кто-то закопошился. Похоже, открывали замок. Вот крышка загрохотала, задвигалась и открылась. Сверху в яму упал свет от горящего факела.

— Что-то рановато? — проворчал Самойло, просыпаясь.

Кмитич смотрел вверх. Там, на краю ямы, с факелом в руках сидела на корточках женщина.

— Вот же чудно! — усмехнулся Самойло. — Лица закрывают, а ноги нет!

Рыжее пламя факела освещало и чадру, закрывавшую лицо женщины, и ее голые до колен ноги.

— Здесь ли пан Кмитич? — спросила женщина на русском. Почти без акцента.

— Так! Тут ваш пан! — ответил за Кмитича Самойло. Тут же вниз упала веревка, с завязанными в узлы палками — почти веревочная лестница.

— Поднимайтесь, пан Кмитич! Быстро! — женщина говорила чисто на литвинском диалекте русского языка, но все-таки с едва заметным турецким акцентом. Все это показалось Кмитичу более чем странным и удивительным. Да и голос показался ему знакомым… Что, султан передумал? Нет, тут что-то было не так.

— Куда? — спросил Кмитич, не вставая с земли.

— Быстрее, пан Кмитич. Вам надо бежать из города этой же ночью! — женщина явно волновалась.

— Вы предлагаете мне бежать?

— Так, пан, а то ваше дело плохо. Или служба султану, или голову долой! — голос звучал явно знакомо. Хотя как он мог раньше слышать этот голос турчанки, пусть и хорошо говорившей на литвинско-русинском языке?

— А баба-то, похоже, наша! — прошептал кто-то из казаков.

— Но я один никуда не пойду, — возразил Кмитич, — если и бежать, то вместе с моими товарищами. Это решено!

Голова и голени женщины на мгновение исчезли. Затем она вновь появилась, и вниз полетел клинок с пиловидным лезвием. Кмитич схватил этот не то кухонный для раздела мяса, не то боевой тесак, с секунду с удивлением смотрел, вспоминая сон, и тут же принялся быстро разрубать и резать колодки своих сокамерников. Колодки поддавались быстро — дерево отсырело и было мягким. Казаки и Янка с Мустафой, явно пораженные неожиданной развязкой, тем не менее, лишних вопросов не задавали. Даже болтливый Самойло умолк, но быстро освобождался от колодок и помогал освободиться другим… Все быстро, без лишних слов стали подниматься вверх по веревке. Ослабшего Мустафу Кмитич тащил на своем плече — несчастный парень так ослаб, что едва мог держаться за веревку. Его тощее тело показалось Кмитичу легким как пух… Они выбрались из ямы. Здесь наверху находилась женщина и какой-то молодой мужчина, судя по женственной внешности — евнух. Никакой охраны, вообще никого! Кмитича сие немало удивило.

— Вы кто? — спросил он женщину. — Я вас раньше знал? Кажется, знал!

— Так, Самуль, знал, — женщина скинула чадру… Кмитич вздрогнул… Это была Елена! Ее не просто было узнать, но Кмитич узнал бы ее из миллиона лиц! Она явно изменилась, стала вроде бы и красивей, и даже, кажется, моложе, и какой-то вообще немножко другой, более холодной, с другим взглядом, с иными жестами…

— Боже, — Кмитич схватил ее за плечи, — я же искал тебя не один год! И нашел… Здесь! Как так? Ты в турецком плену?

— Я не в плену, Самуль, — грустно улыбнулась Елена, — уже не в плену. Я… я любимая жена нашего султана, мать будущего султана Порты.

Кмитич не мог в эти слова поверить. Он пожирал глазами знакомое, но уже далекое лицо любимой некогда Елены.

— Но как? Как, Елена?

— Меня раненой без сознания и с полной потерей памяти захватили татары в какой-то деревне. Память не возвращалась ко мне долго. Я даже не помнила своего имени. Помнила лишь твое, Самуль. Цепляясь за тебя и за воспоминания о тебе, я постепенно кусок за куском восстановила всю память…

Елена тревожно оглянулась.

— Вам надо бежать немедля, — приказным тоном сказала она, — тебя, если не согласишься на предложение султана, точно убьют. А ты ведь не согласишься. Сейчас предоставляется единственный шанс сбежать. Мне с трудом, но удалось отослать охрану и нанять лодку. Вас хватятся только к пяти или шести часам утра. К этому времени вы должны быть уже далеко, в Мраморном море. Лодка внизу у канала. Саид вас проведет. Быстро! Да сохранит тебя… — Елена хотела сказать «Аллах», но произнесла:

— Господь…

Кмитич поцеловал ее в губы, поцеловал в последний и в первый раз после почти десяти лет разлуки. Он даже ощутил, как ее тело в его ладонях ослабло, словно растаяв, словно Елена собиралась отдаться его телу всецело. По ее плечам — и Кмитич это почувствовал своими пальцами — пробежала легкая дрожь… Елена вздохнула, закрыв глаза, припав лицом к его плечу. Сейчас это была та же самая Елена, та же самая, что и тогда, в 1662-м, когда они среди ржи и васильков любили друг друга прямо посреди поля, посреди лета, посреди войны, посреди всей вселенной… Та же самая, что и летом 1654-го, когда они вот точно так же стояли, испуганно прижавшись друг к другу во время солнечного затмения в Смоленске… Смоленск… Первые ощущения от прикосновения Елены к его телу… Кмитич словно вновь оказался там, на мурах древнего города, обнимая крепкими руками семнадцатилетнюю девушку, жрицу любви, будущую командира отряда повстанцев, будущую жену турецкого султана…

— Все! — Елена тут же оттолкнулась от Кмитича руками. — Время, Самуль, время. Беги!..

Саид вел беглецов какими-то узкими переходами, лестницами, то вверх, то вниз, словно в лабиринте. Наконец-то они выскочили к причалу. В свете луны на воде качалась длинная лодка с двумя веслами. Они впрыгнули в нее, поблагодарили Саида и оттолкнулись от берега… Странно, но охрана, иногда мелькавшая у воды, почему-то никак не реагировала на беглецов, либо принимая их за своих, либо… «Елены работа. Может, заворожила нас?» — думал Кмитич, вспоминая, как ведьмой называли Елену литвинские партизаны… В голове оршанского полковника стоял вихрь от неожиданной встречи. Елена… Главная жена султана… Что-то невероятное и невообразимое… Может, это все показалось?..

При выходе из бухты их ожидала неприятность — бухта была перегорожена цепью, из-за которой даже лодка не смогла бы проплыть дальше. Видимо, и Елена не учла этот нюанс.

— Холера! — выругался Самойло. — Давайте дальше вплавь!

— Нет, — тут же сообразил Кмитич, — перебегайте все на корму!

Повторять два раза не пришлось. Как раз в это время появилась лодка, полная вооруженных турок. Они что-то кричали и размахивали поблескивающими в лунном свете ятаганами.

— Хутко! Хутенько, хлопцы! — стал торопить Кмитич. Казаки перебрались на корму, лодка встала на дыбы, словно встревоженный конь, и нависла над цепью.

— Мустафа, греби! — приказал Кмитич, — А все быстро на нос!

Беглецы перебрались в голову лодки, и вот она уже уткнулась носом в воду, поднимая корму. Таким простым, пусть и хитрым способом лодка «перепрыгнула» через цепь.

Кмитич и самый здоровенный рыжий казак схватили весла и стали бешено грести. Лодка словно на крыльях заскользила по воде Босфора. Ночь была тиха, и лишь крики преследовавших турок нарушали ее покой. Однако турки в спешке не то забыли про цепь, не то вообще не знали про нее, и их лодка, налетев на заграждение, перевернулась, а сами османы вместе со своими острыми ятаганами посыпались в воду…

— Ничего не выходит на этой войне, — процедил капитан, — но мы тут тоже взрыв собираемся устроить…

— Это как? — вопросительно посмотрел Кмитич на капитана.

— Собираемся устроить бунт и захватить галеру.

— Правда? — Кмитич с еще большим удивлением уставился на Семеновича, — и как же это сделать?

— У нас есть свой человек в команде. Даже два. Испанец Сильвестр и литвин Микула, тот, что Попович с моего «Цмока». Они должны нам принести порох, чтобы взорвать галеру.

— Даже так? А как все остальные, не против?

— Конечно, нет. Кому нравится такая рабская жизнь?

— Это верно, — кивнул Кмитич. Ему и самому казалось, что он спит и все это видит во сне. Галера… Рабство… Раньше об этом Кмитич лишь читал в романах, и вот словно сам попал в сказочную историю об античных приключениях аргонавтов или римских легионеров, попал в сказку, но сказку отнюдь не добрую…

— Кто в команде? — спросил Кмитич. — Кажется, наши?

— Да почти все наши. Человек более двухсот. Есть также московиты, итальянцы, греки, болгары, армяне и поляк. Но в общем, все сплошь донцы, подольские русины да пять литвинов. С вами — шесть.

— Семь. Есть еще Янка, что проспал турок на посту.

Также Семенович рассказал, что Апты-паша специально набрал команду из людей разных народностей, чтобы не бунтовали против его явной жадности и не совсем чтобы хорошего обхождения с невольниками-гребцами.

— Только вот не разобрал, тупой турок, — усмехался Семенович, — что русины, донцы, запорожцы, казаки, литвины и даже татарские московиты — это все почти один народ, понимающий русский язык. Он полагал, что все мы — это северные варвары из различных культур и религий, а тут почти вся команда оказалась по сути славянская! Откуда, кстати, бежите?

— Из самого Стамбула. От султана. Все, кроме меня, смертники.

Семенович понятливо кивнул.

— А кто у вас главный? — спросил Кмитич.

— Так я и главный, — улыбнулся Семенович, — вот только у донцов свой атаман имеется. Вон тот, с черной бородой… Черкас зовут.

— Понятно. А вы, пан Александр, значит, моряк? — спросил Кмитич.

— Так, пан Самуэль.

— Приятно слышать, что у нас еще есть флот, — невесело усмехнулся Кмитич, налегая на весло, — значит, живет дело капитана Еванова-Лапусина?

— Да какой там флот! Кажется, нашему королю плевать на флот! Я на верфях в Гданьске ни одного поляка не видел. Все экипажи из литвинов и летгаллов да немцев, а строят корабли одни лишь датчане, шведы и голландцы. Только гроши, слава Богу, польские. Но вот, отвоевался и я… прижали моего «Цмока» турецкие корабли. Бились до последнего. Потопили два османских корабля, но и самих захватили… Апты-паша нам удобен тем, что сам он на ножах с султаном. Сейчас мы направляемся в Азаку. Дисциплина, к счастью, тут не железная. Разрешают ходить и курить. Тут два донца с русинами как-то задрались. Так даже не разнимали, шельмы. Поржали да разошлись…

Разговор прервал здоровенный смуглый детина с волосатой грудью и волосами, растущими даже на плечах. Он, медленно переваливаясь с боку на бок, шел между рядов невольников, хлестая гребцов плетью направо и налево. Кмитич даже присвистнул, глядя на его руки, огромные клешни, и грудную клетку, словно сдвинутые две вместе пивные бочки. Гигант шел с абсолютно тупым выражением лица и хлестал людей с равнодушием коровы, отмахивающейся от мух. Его маленькие глазки под нависшими бровями не выражали ровным счетом ничего. Этот смуглый великан огрел плетью по спине и новичка Кмитича. Оршанец вскрикнул, из глаз посыпались искры. Удар пришелся и по Семеновичу, но капитан, как, впрочем, и остальные, похоже, уже свыкся с этим, он всего лишь слегка нахмурил брови.

— Это Юсуф, — шепнул Семенович, — с ним говорить или что-то просить бесполезно. Турецкого не знает, русского, понятно, тоже. Египтянин. Только одного Апты-пашу и слушает…

Галера причалила в гавани крепости Азак. Рядом с Кмитичем и Семеновичем появился крепкий коренастый молодой мужчина с окладистой бородой.

— Это Микула, — шепнул Семенович, представляя мужчину Кмитичу, — он и есть мичман Попович с моего корабля.

Кмитич молча пожал крепкую руку Микулы, кивнул. Попович улыбнулся и потряс в воздухе небольшим мешочком.

— Ось! Еще трошки уворовал! — негромко похвастался он.

Это был порох, украденный у турецкого экипажа. Этот Попович оказался хитрым и весьма проворным малым. Дабы убежать с галеры, он прикинулся, что хочет стать мусульманином, принял ислам, но по-настоящему переходить в эту веру даже и не собирался. Зато таким хитроумным способом заслужил для себя доверие Апты-паши. На галере Попович пользовался полной свободой передвижения, исполняя должность эконома. Апты-паша поручал ему заведовать съестными припасами, назначенными как для его личного стола, так и для продовольствия турецких солдат и невольников. Посему Микула в любое время расхаживал по палубе без цепей, и только на ночь его заковывали.

Пользуясь своим положением, Микула по заданию Семеновича уже давно начал украдкой приносить мешочки с порохом, которого собралось до 40 фунтов. Порох хранили среди мешков с сухарями, где его никто не замечал. В середине ноября галера, с шестью другими, снялась с якоря и поплыла в Стамбул.

— Нам в Стамбул нельзя, — заволновался Кмитич, обращаясь к Семеновичу, — сразу секир-башка!

— Пока для бунта время не наступило. Ничего не готово. Мало пороха. Придется ждать и молиться…

И вот галера в порту Стамбула… Однако молитвы, похоже, помогли. Узнав, что Апты-паша напал на греческое судно, султан, даже не подозревая, кто находится на борту его галеры, приказал задержать и привести в кандалах непослушного капитана. Султан Мехмед вообще находился в плохом настроении, а тут еще этот… Когда Мехмед разговаривал по поводу судьбы Кмитича с Михалом Радзивиллом и женой оршанского князя, он уже знал о побеге из ямы всех заключенных, включая и самого Кмитича. Но когда султану об этом сообщили, он не особо расстроился. «Далеко не уйдут, глупцы», — усмехался правитель Турции. Досаду вызывало лишь то, что Кмитич сам, собственными же руками пододвинул плаху себе под голову. «Неужели с ним ничего не выйдет?» — начинал сомневаться султан… Но прошел день, второй, третий… Беглецы словно в воду канули.

— Может, в самом деле, утонули? — предполагал великий визирь.

— Ищите! Да казните тех, кто их охранял! — приходил в ярость Мехмед…

Прознав про ярость султана, Апты-паша в полночь снялся с якоря, распустил все паруса и отправился в путь по уже знакомому Кмитичу проливу Босфора, держа курс на юг. Остальные шесть галер получили приказ на другой день следовать за ним в Наполи-ди-Романия, где паша предполагал провести зиму и заключить выгодные торговые сделки с купцами этого города. Когда галера Кмитича достигла Мраморного моря в двух милях от Стамбула, капитан Семенович решил-таки, что им предоставился хороший случай наконец-то освободиться из плена, раньше, чем они надеялись. Было решено ускорить исполнение своего предприятия, пока их не настигли остальные шесть галер.

Вжиг! Вжиг! То в воздухе засвистели стрелы. К счастью, турки так и не смогли пустить в дело все свои луки, ибо тетивы их были уничтожены горящими углями, падавшими из пылавших кают, так что всего два или три лука остались годными к стрельбе. Но разящие и ранящие стрелы не остановили русин. Вся кормовая часть галеры была обагрена кровью, завалена оторванными взрывом кусками тел либо отсеченными окровавленными головами и руками, которые русины спешно и брезгливо скидывали за борт в море. В это же время спасающиеся от клинков русин турки прыгали за борт сами. В темноте белыми сполохами мелькали брызги от их падений в воду…

— Рыбам на корм! — кричал Семенович, потрясая окровавленной кривой турецкой саблей с утолщением на дюбе. Храбрый литвин даже не заметил, что из руки его торчит стрела. По его животу с порезанной груди стекала кровь.

Но бой был уже закончен. И вдруг словно из-под земли выскочил Юсуф, о котором, кажется, все забыли. Этот здоровенный, как боров, египтянин выхватил под стать себе страшный огромный тесак и запустил его в Кмитича. Полковник смотрел в другую сторону. Это был тот самый печальный случай, когда инстинкт самосохранения не успевал срабатывать.

— Берегись! — услышал крик Кмитич, обернулся и в последний миг убрал голову от летящего в него огромного кривого кинжала. В дюйме от лица полковника тесак Юсуфа вонзился в мачту, да с такой силой, словно кто-то обеими руками вбил топор.

Видя, что не убил литвина, этот египетский Голиаф с рычанием разъяренного льва бросился на Кмитича. Полковник разрядил в Юсуфа пистолет, но пуля не остановила разгневанное чудовище…

— Держите его! — закричал Кмитич, отпрыгивая от страшного удара кулака величиной с пушечное ядро… На помощь тут же кинулись три казака, молотя Юсуфа снятыми с ног заранее подпиленными цепями. Но с большей пользой можно было ветками стегать дракона… В один миг все казаки отлетели в стороны от мощных ударов. Попович метнул в египтянина длинный острый нож. Тот вошел Юсуфу в плечо, но это «чудище», похоже, даже не обратило на ранение никакого внимания. Еще четверо казаков подскочили и навалились на Юсуфа. Вчетвером мускулистые парни, легко справляющиеся с буйными морскими волнами, еле сдерживали этого смуглолицего гиганта.

— Трымай го, хлопцы! — крикнул Черкас, и пока четверо человек с невероятным трудом держали за руки разбушевавшегося, словно бык, египтянина, Черкас с диким криком ринулся на Юсуфа, выставив вперед саблю, сжимая ее обеими руками, и с силой вогнал клинок прямо в широченную, как две бочки, грудь египтянина. Издав звериный рев, Юсуф осел, а казаки с подбежавшей подмогой, не без труда подымая огромное тело, выбросили грозного египтянина за борт. Подняв огромный столб брызг, фосфоресцирующих на фоне черной воды и неба, гигант ушел на дно.

— Ого, здоровый, подлюка! — утер разбитую губу и нос Самойло… Черкас стоял на коленях на палубе, упираясь в нее левой рукой, тяжело переводя дыхание.

— У нас на хуторе быка завалить было куда как легче, — простонал он, облизывая разбитые в кровь пальцы рук.

— Дзякуй тебе, — тяжело дыша, поблагодарил Кмитич Никитина. Именно этот московит с шевелюрой цвета соломы спас князя, крикнув в последний момент.

— Няма за что, — смущенно улыбнулся Никитин. Сам он при этом держал руку на окровавленном боку…

— Ранен? — заботливо поинтересовался Кмитич.

— Пустяк! — вновь улыбнулся Никитин. — Так, чуть-чуть саблей задело…

В это же время Семенович где-то на баке громко вскрикнул, вырывая из руки неглубоко вошедшую в плоть стрелу. Кровь залила ему всю руку.

— Перевяжите меня кто-нибудь, холера ясна! — кричал Семенович, и первым к нему бросился Мустафа…

После непродолжительной схватки недавние невольники, с Божьей помощью, одержали-таки полную и быструю победу. Впрочем, потери русских, несмотря на неожиданность атаки и ее скоротечность, тоже были достаточно ощутимыми: донского казака Киреева убило наповал из тюфяка, московита Мокшина тяжело ранили копьем и стрелой в грудь, и еще девятнадцать человек получили различные резаные и колотые раны. Так, спасший Кмитича Иван Никитин был ранен не только в бок саблей, но и из лука в грудь, русин Ян Игнатьев получил сильное ранение в голову, поляку повредили левую руку, которую выбили из плеча мушкетом, а донец Василий был ранен саблей дважды… Кмитич сильно опалил бок порохом и сейчас замотал его мокрым кушаком.

Освободившиеся из плена христиане тут же принялись разбивать свои оковы. По всей галере зазвучал оглушительный лязг…

— Кто освободился, быстро к канатам! — кричал Семенович, — надо распустить паруса, да ходу отсюда!

Русины и два итальянца бросились исполнять приказание Семеновича. Похоже, тут никто его не игнорировал, даже иностранцы, впрочем, за год плена хорошо выучившие русский язык. Все понимали, что в морском деле нужно слушаться лишь опытного морского волка, капитана Александра Семеновича. А он здесь и был самым опытным моряком.

Казаки с силой тянули канаты, но паруса не раскрывались. И тут оказалось, что в парусах спрятались турки, те, кто не стал прыгать за борт и не сел в ту единственную лодчонку, в которую впрыгнул сын Апты-паши с парой человек.

— А ну вылазь! — Кмитич приблизился, выставив вперед пистолет и саблю в другой руке.

Турецкие моряки медленно спускались на палубу, поднимая в знак покорности руки.

— Не убивайте нас! Мы сдаемся! — жалобно просили они.

— За борт их, и все дела! — кричал кто-то из казаков.

— Стойте! Мы не свиньи! — остановил кричавших Кмитич. — Это война, а эти турки — наши пленные! Не звери же мы, чтобы сдающихся в плен людей убивать! Мы и сами только что в плену были!

— Верно, — поддержал Кмитича Семенович, — никакого самоуправства, хлопцы! Пленных в трюм и кормить!

Никто уже и не спорил.

Освободившихся невольников оказалось двести тридцать человек, в основном русины. Было среди них три московита, которых взяли в плен азовские турки. Правда, в отличие от пленных московитов, которых Кмитич видел в Смоленске, эти все говорили по-русски хорошо, пусть и с финским окающим акцентом. Было и пару греков, которые бурно возмущались, что Апты-паша нарушил договор с Грецией и пленил их. Был один испанец, поляк, два болгарина и два итальянца. Остальные же являлись русскими пленными из Польской Руси, а также донскими и запорожскими казаками, и еще человек десять были такими же литвинами, как Кмитич и Семенович — из Великого Княжества Литовского. Все они пробыли в плену от полугода до двух лет — с начала боевых действий Крыма и Порты против Речи Посполитой. Самыми «свежими» пленными оказались Кмитич и Семенович. Семенович, правда, «пересидел» Кмитича на полных три месяца и уже неплохо говорил по-турецки.

— Во нашего брата нахватали, мерзавцы! — сказал Самойло Семеновичу. Тот лишь молча кивнул…

И лишь только окончилась битва, затушили огонь и на палубе водворился более-менее порядок, тотчас же все бросились снова к веслам и принялись грести изо всех сил. Галера спешила в море, подальше от турецких берегов.

— Можно пойти на север по пути из варяг в греки, как наши пращуры хаживали, вдоль берега до Дуная, а там — в Прут и на север, до Подолья, в вашу землю, — советовал Черкас.

— Не пойдет, — качал головой Кмитич, — там все сейчас турецкое.

— Нужно в Италию идти, в Римскую империю, — говорил Семенович, — я знаю, что лет пятьдесят назад некий литвин Якимовский также захватил у турок галеру и пошел в Сицилию, в Мессину. А лет тридцать назад пленные русины вновь захватили турецкую галеру. Они тоже пошли именно в Италию, прямо к Папе Римскому. Мы пойдем их маршрутом. Там, в Риме, сейчас Папа полностью на нашей стороне, он поможет. Это самый оптимальный и безопасный путь, пусть пока и в обратном к дому направлении…

В принципе, все русины и литвины изъявляли желание возвратиться обратно в Речь Посполитую, и даже Мустафа, не желавший расставаться с другом Янкой…

— Кабет не трогать! — строго приказал капитан. — Под страхом смерти! Потерпите до Италии!

— А ваши деньги нам пока не нужны! — бросил он в сторону еврейских купцов. — В нашем случае деньги — ничто. Нам удача нужна, уважаемые торговцы. А ее не купишь!..

Русины непрерывно работали веслами и безостановочно плыли в течение семи дней по направлению к Калабрии, намереваясь пристать затем к гавани в Чевита-Веккии, порте Ориетской области, чтобы высадиться и, поклонившись святому Риму, оставить галеру в подарок Римскому Папе Клименту Десятому и сухим путем добираться далее до Речи Посполитой с ожидаемой помощью Папы.

— А он поможет, обещаю, — успокаивал всех Кмитич. Оршанский князь знал, что Климентий, этот восьмидесятилетний новый Папа, по словам Михала, был хорошим человеком, поддерживающим Собесского и Вишневецкого в их праведной войне с Турцией. С Папой переписывался и сам Михал.

— Папа нам точно поможет, — утверждал оршанский полковник…

На восьмой день после долгого мягкого хода под ярким солнцем по синему искрящемуся морю галера подошла к скалистому островку. Здесь с борта «Цмока» сняли и похоронили тела двух тяжело раненных в бою с турками и умерших человек: московита Мокшина и донского казака. Земли на островке не было, поэтому тела усопших завалили камнями, соорудив над ними из досок православные кресты. Затем все опустились на колени.

— Капитан, отслужите по этим христианским душам службу, ибо нет среди нас священников, — попросил Кмитич. Капитан кивнул и громко прочитал Отче наш.

— Прими, боже, душу раба твоего московитянина Мокшина и…

— Как казака-то звали? — повернул он голову к склоненному в молитве Черкасу.

— Не ведаю, — глухо ответил тот, — Кишкой просто все кликали.

— И душу раба твоего храброго казака Кишки. Да отпусти им все грехи, ибо в борьбе с нехристями искупили сии сполна! Аминь, — закончил Семенович и как-то странно, режущими движениями осенил себя крестом. Рядом всхлипнул молящийся Мустафа. По фиолетовым щекам молодого эфиопа текли слезы…

— Вы православный? — спросил Кмитич, приближаясь к капитану.

— Был, — почему-то в прошлом времени ответил Семенович.

— Был? — удивленно переспросил Кмитич.

— Так, пан полковник, был, — Семенович как-то снисходительно посмотрел на Кмитича, — я ведь из Полоцка, там и родился. Но когда в последний раз был в храме, не помню, хоть утопи. В море, в океане матросам наплевать, пан Самуэль, кто вы — православный, католик или же протестант. Пусть и магометянин! Здесь, в море, свой бог — Нептун. Наверное, правы те сухопутные обитатели, которые говорят, что люди, переплывшие океан, одержимы дьяволом. Мы все, наверное, чуть-чуть язычники.

— Ну, а как же ваши корабельные священники? — спросил Кмитич.

— Так они у себя в каютах первыми молятся Нептуну, чтобы послал попутный ветер, — усмехнулся Семенович, и оба рассмеялись. Кмитич вспомнил, что точно таким же язычником он был и сам, охотясь в лесу, пропадая там днями и ночами, поклоняясь священному дубу Диву… «Моряки, лесные жители… Мы все очень похожи», — думал при этом Кмитич…

— Мой храм — это море, — продолжал Семенович, — это корабли и флот, которого, увы, у меня тоже нет. Стало быть, безбожник я.

— Море — это хорошо, — негромко отвечал Кмитич, — но пока на суше жизнь не отстроим, о каком флоте может идти речь?

Семенович не ответил…

— Хорошо, что мы выскочили на сей островок не случайно, — перевел тему Семенович, указывая на скалы островка рукой, — поскольку, даже не зная района, я понял, что это и есть те зловещие скалы, о которых ранее лишь слышал. А тут еще и погода ухудшается!

— Да вроде нормальная, — пожал плечами Кмитич.

Семенович лишь снисходительно усмехнулся:

— Видишь, как усилилась зыбь?

— Вроде да, немного.

— То-то же!..

Погода и впрямь стала портиться: вокруг солнца образовалось гало, ветер постепенно усилился, а зыбь стала даже выше, чем можно было ожидать. На западе собирались тучи, море становилось бурным, ветер принялся завывать всерьез. Семенович пошел на нос, но, пытаясь убрать большой парус, поскользнулся, зацепился ногой за петлю шкота и упал, перевалившись через низкий борт — как раз в этот момент «Цмок» качнуло на набежавшей волне.

— Человек за бортом! — крикнул Кмитич как заправский морской волк.

Но Семенович, падая, ухватился за шкот и, держась за ванту, быстро вскарабкался из воды на палубу. С него струями стекала вода.

— Убрать паруса! — кричал Семенович. — Сейчас начнется шторм!

Вскоре небо стало темнеть, появилось низкое ливневое облако. Ветер быстро усилился, налетел шквал. Волнение самого моря все нарастало. Было тридцать минут после полудня. Земля на горизонте не была видна из-за легкой дымки. Волны качали галеру, и Кмитича тошнило. Он еще никогда не попадал в шторм, как, впрочем, вообще очень редко плавал на кораблях, но то были речные небольшие суда и совершенно не опасные прогулки. И лишь однажды оршанский князь плавал на морском фрегате в Голландии. Но то была опять-таки короткая и легкая «пробежка» вблизи берега…

Две огромные волны устремились на «Цмока». Семенович тотчас положил румпель на ветер, чтобы увалиться на фордевинд и принять волны прямо в корму… Башнеобразная вершина аспидно-серой волны, словно стена надежной фортеции, начала подниматься над несчастным «Цмоком». Корма галеры задралась.

— Якорь мне в глотку! — кричал Семенович, и Кмитичу стало страшно. «Если этот морской волк кричит такое от страха, что же должен тогда кричать я?» — в ужасе думал Кмитич…

На мгновение нос галеры скрылся под водой светло-серой волны. Струи моря переливались через передний транец… Над «Цмоком» уже возвышался новый большой белый гребень пенящейся воды, кружевная вершина которого накрыла весь транец… Налетевшая волна была отвесная, как крепостные муры Каменца… Кмитич, чувствуя себя бесполезной песчинкой, забрался под скамейку, за что-то ухватившись. До его слуха долетел визг двух турчанок… Вновь налетела лавина воды, послышался сильный треск. В уме пронеслось: мачта сломалась. Стоял страшный грохот, потоками лилась холодная вода, и казалось, что море бурлит, будто кипяток в котле.

— Отче наш, спаси и сохрани! — испуганно молился Кмитич, осеняя себя крестом, полагая, что судно идет ко дну…

И снова его заливал поток соленой морской воды… Протерев глаза от соли, Кмитич понял, что «Цмок» все еще на плаву, да и мачты, как это ни удивительно, все стояли на месте — трещали поломанные весла… Галера тяжело совершила поворот фордевинд и привелась к ветру, медленно поднимаясь на гребне большой, как стена Стамбула, волны…

На палубе лишь Семенович и еще пару опытных русин хотя бы как-то пытались управлять галерой. Вероятно, именно благодаря их усилиям судно еще не перевернулось вверх дном… После часа вновь раздался сильный треск, и послышался звук хлещущей воды. В каютах людей бросило на борт. Кмитич выглянул из-под скамьи. О борт яхты разбилась вершина очередной волны. Она оторвала Семеновича от румпеля, швырнула его на палубу, наполовину заполнила кокпит водой. Звук хлещущей воды производился потоком, хлынувшим через отливные отверстия… На палубе стоял кромешный ад: выл ветер, ревели волны, шумел дождь…

Кмитичу показалось, что вода попала и в трюм. Он бросился туда, на ходу хватая Самойло, крича:

— Выгребайте воду из трюма!

Но к счастью, воды в трюме было немного, и из-за сильной качки она переливалась от одного борта к другому, и даже это количество воды поймать ведром или черпаком было невозможно…

Когда все стихло, оказалось, что яростный гнев Нептуна унес в пучину одного болгарина и одного пленного турка, поломал пятнадцать весел и разбил руль галеры, вследствие чего беглецы должны были резко менять свой план и сокращать путь.

— В Рим мы самостоятельно уже не доберемся, — говорил Семенович, — придется причалить в Сицилии…

Уже без приключений потрепанный штормом «Цмок» приблизился к берегу, где на мысе незнакомого форта возвышалась высоченная башня, увенчанная статуей Девы Марии. Впрочем, форт был неизвестным лишь для сухопутного человека вроде Кмитича.

— Мыс Сан-Раньери! — радостно сообщил Семенович. — Это, панове, Мессина! Итальянский порт, принадлежащий Испании! Виват! Наши злоключения закончились!

Русин приняли с распростертыми объятиями. Итальянцы, напряженно и со страхом наблюдая за Турцией, до владений которой от их берегов было рукой подать, узнав, что приплыли беглые русские пленные, захватившие турецкую галеру с полным вооружением, проявили отеческую заботу, обещая помочь добраться до Рима, к самому Папе. Поврежденную штормом галеру со всеми пушками беглецы оставили в порту, а всему экипажу «Цмока» горожане бесплатно выдали новое платье и бритвенные принадлежности. Там же, в Мессине, русины наконец-то отпустили четырех евреев, взяв предварительно их денежный выкуп, и передали итальянской стороне пленных турок и обеих турчанок.

Когда же чистые и побритые русины и казаки увидели друг друга в венецианском и французском платье, то веселью не было предела… Сорочки, богато украшенные кружевом и бантами, короткие куртки весты с рукавами до локтя и штаны-ренгравы, доходящие до колен, сделали из вчерашних морских пиратов сущих светских щеголей.

Семенович и Кмитич как единственные шляхтичи приобрели модные костюмы жюстокор, одежду французской королевской знати: с облегающим силуэтом, расширенным книзу, с поясом-шарфом на линии талии, с застежкой на ряд мелких пуговиц и петлиц. Их шляпы украшали пышные белые страусиные перья…

— Ну, хранцузы вылитые! Ну, немцы! Ой, хлопцы, держите меня! — ржал Самойло, и слезы от смеха текли по его щекам, будто быть французом или немцем было уже смешно. Сам же русинский казак в модном плаще без рукавов и в белых чулках с вышивкой и узором вызывал не меньший смех у своих товарищей. Умирая от хохота, донцы и русины с литвинами тыкали друг в друга пальцами, явно не узнавая, чисто по-детски веселясь от неожиданного перевоплощения…

После переодевания все отправились на торжественный прием к губернатору. Губернатор города, высокомерный испанец с загнутыми вверх кончиками усов, что-то долго говорил по-испански и сам же прослезился от собственной речи (ее понимал один лишь Сильвестр). Семеновича и Кмитича, как единственных в команде беглецов дворянского происхождения, губернатор наградил Орденом Золотого Руна, которым в Испании награждали только рыцарей и только католиков, тем самым делая огромную честь двум русским шляхтичам. Капитану и полковнику торжественно повесили на шеи шелковые муаровые ленточки красного цвета в два пальца толщиной, а сам орден оказался достаточно необычным: в виде золотой фигурки, изображающей висящее на дереве руно. Остальные же награждались правом быть почетными гражданами города Мессина (с правом жить в нем сколько угодно) и бесплатной выпивкой.

В тот день гулял весь город, в честь почетных гостей на кафедральном соборе били колокола, все корчмы и таверны наполнились веселыми русинами, а все проститутки были разобраны. Впрочем, одними жрицами любви Мессина не откупилась. В ход шли и обычные горожанки, которые, впрочем, были явно не против предаться утехам с новыми почетными гражданами их города…

Город являлся центром большого сельскохозяйственного района, где возделывали цитрусовые культуры — лимон, апельсин, мандарин, клементину (гибрид мандарина и апельсина), а также виноград и другие фрукты. Урожай уже собрали, и сейчас расслабившиеся после долгого плена и трудного пути казачки вместе с радушными хозяевами всласть «пожинали» его плоды, распивая виноградное белое вино, веселя итальянцев гопаком и оценивая по достоинству все прелести жарких итальянок…

Кмитич также расслаблялся с темпераментной черноглазой итальянкой, постоянно называвшей оршанца «аморе мио». Однако жаркие поцелуи страстной южанки, похоже, лишь растревожили Кмитича. Перед его глазами постоянно стояла Елена… Как там она? Как аукнулось ей вся эта дерзкая авантюра с побегом из ямы смертников? «Даст Бог, что все прошло тихо, если уж она является любимой женой султана, — успокаивал себя Кмитич, — а если обман и вскроют, то, может, как мать будущего правителя Турции ее не станут наказывать слишком сурово? Скорее всего, не станут». Кмитич словно колдовал, отводя какие-либо беды и гнев жестокого султана от Елены… Увы, что он мог…

Но пуще местных веселых девушек русины оценили местное море. Несмотря на то, что уже стоял ноябрь, пусть и весьма солнечный, и все горожане кутались в теплые плащи, русские гости с хохотом бросались в ледяную, с точки зрения сицилийцев, воду, словно мальчишки, с криками и счастливыми воплями носились по желтому песку, брызгались друг в друга водой, ныряли в набегавшие волны…

В кабаках Мессины казаки перезнакомились и с разного рода сомнительными людьми — откровенными джентльменами удачи. Один их них, ирландец Джо О'Рурк, за кружкой крепкого эля активно агитировал Самойло, Кмитича и Семеновича вместе с Черкасом плыть в Порт-Ройал, в жаркое Карибское море, и там примкнуть к капитану Генри Моргану.

— Морган? — переспросил Семенович. — О нем рассказывают как чуть ли не о самом кровожадном и дерзком пирате в наши дни.

— Не пират, а флибустьер! — поднимал свой черный от пороха палец Джо, делая большие глаза.

— А что такое флибустьер? — спрашивал Черкас. Кмитич, впрочем, тоже не знал.

— Флибустьеры — это как корсары, нанимаются на службу британскому королевству и топят испанские корабли во славу Великой Британии, — оскалился Джо, — а Морган — богатейший и знаменитейший из всех флибустьеров. Из Уэльса родом, между прочим. Почти мой земляк! На его кораблях царит самое справедливое в мире королевство: всю добычу делят поровну, раненым выплачивается пенсия, да такая, что на нее можно безбедно прожить остаток жизни! Мой один товарищ в январе этого года ходил с Морганом в Панаму. У Моргана было тридцать шесть кораблей и тридцать два каноэ, в которых находилось тысяча двести человек. Целая армия! На десятый день они подошли к Панаме и ринулись на штурм города. Бой был жестокий, и люди Моргана понесли в нем большие потери, но, несмотря на это, к вечеру овладели городом, истребив всех сопротивляющихся. По приказу Моргана Панаму подожгли, а так как большинство из двух тысяч домов были деревянными, Панама превратилась в кучу золы. А вот мой товарищ, потеряв полруки в том бою, был списан с корабля со своей долей добычи плюс пенсия за ранение. Во как! Потом Морган разделил свою команду на две группы, из которых одна отправилась в окрестные леса вылавливать жителей города, а другая на кораблях и каноэ вышла в море на перехват судов, идущих к Панаме с грузом. Обе группы рьяно взялись за дело, и за несколько дней была захвачена в лесах не одна сотня пленных, а также взято на абордаж много судов с золотом, серебром, съестными припасами и разными товарами. Да, многие погибли, но их семьям, каковы были известны, передали деньги за погибших, как были выплачены и пенсии всем раненым, списанным на землю. То есть, если даже тебя убили, никто не украдет твои законные деньги!

— Законные деньги! — иронично усмехнулся Семенович. — Это значит, ты нам предлагаешь воевать против Испании?

Пират Генри Морган на фоне пылающей Панамы

— Ну да! — как на дурачка уставился Джо на капитана.

— А что лично нам плохого сделала Испания? — еще больше хмурил пшеничные брови Семенович.

Кмитич хлопнул Семеновича ладонью по плечу.

— А вспомни, пан капитан, — сказал Кмитич Семеновичу, — что про Испанию сказал в свое время наш Франциск Александр Копоть в своей сеймовой речи по поводу назначения его брестским каштеляном. Он, кстати, выступил с резким обличением испанских колонизаторов.

И Кмитич, подняв руку, процитировал:

— «Не знаю, чем больше отягощен испанский монарх, золотым песком или плачем несчастных индейцев. Кажется, весь Новый Свет вывозят к нам на своих суднах. Что было к пользе всем людям, то стало принадлежать царственному капиталисту!» Ну, а мы этого царственного капиталиста возьмем да и ограбим!

— Верно, верно говорит этот господин! — заулыбался своими наполовину выбитыми зубами Джо.

— Так, верно! — перешел уже на более серьезный тон Кмитич. — Только какая польза индейцам от того, что мы начнем топить и грабить корабли страны, которая нас сейчас приютила и наградила почетными орденами?

Джо явно смутился.

— Так ведь… против Мессины я вам ничего не предлагаю дурного делать, — растерянно забегали его плутоватые карие глазки, — это там, на Карибах только, и за хорошие деньги! — сделал международный жест пальцами ирландец и пропел:

I was told We'd cruise The seas For American gold[12]

— Все равно, — презрительно отвернулся от Джо Семенович, — за деньги воюют наемники да пираты. А мы не наемники и не пираты!

— А я бы пошел к этому Моргану! — признался Самойло, допивая свой эль. — Да вот, только турка вначале разбить надо. А потом можно было бы в твой порт плыть. Как он там называется?

— Порт-Ройал. Это столица всех флибустьеров! Рядом с Сантьяго-де-ла-Вега! — объяснил Джо. — И раздумывать долго нет времени. Я сейчас команду набираю. Ждать, когда вы тут турок разобьете, не буду.

— Ну, у тебя своя война, у нас своя, — поставил точку в разговоре Кмитич, — мы поплывем в Рим, а оттуда домой, в Литву.

Однако не все так думали, как Кмитич или Самойло. Черкас был явно под впечатлением от рассказа Джо о сокровищах Карибского моря, о вселенской справедливости храброго и удачливого капитана Генри Моргана. И похоже, что этому донскому казаку, потомку степных кочевников, явно понравилось быть морским пиратом. А может, и кровь готского морского народа взыграла в жилах этого казака? Может, пращур Черкаса был варягом, плывшим «в греки» да осевшим на Дону или Днепре?

— Это дело по мне! — сказал Черкас Семеновичу и Кмитичу. — Не взыщите, панове, но я поплыву в этот самый карибский порт к Моргану. Вернусь богатым да страны жаркие увижу. Когда еще в жизни такой случай представится?

К немалому удивлению Семеновича, принял предложение Джо и мичман Попович.

— А тебе зачем этот Порт-Ройал? — удивился Семенович.

— А что мне дома делать? — развел руками Попович. — Мой Мстиславль московиты разорили да пожгли. Родных не осталось. Меня сиротой отдали в Слонимское мичманское училище. Так и оттуда пришлось бежать аж до Гданьска! Я ведь, капитан, молод еще! Двадцать пять лет! Поплаваю, золотишка накоплю да и вернусь, дело свое открою! Но уже не в Мстиславле! В Гданьске!

— Я думал, что ты, Микола, настоящий моряк, а ты авантюрист! — нахмурил брови Семенович.

— Так, — чуть обиженно отвечал Микола, — я, может, не так люблю флот, как вы, пан капитан. И не так благороден, как вы! Но я и не авантюрист!

— Скорее, романтик! — рассмеялся Кмитич, пытаясь немного успокоить Поповича. Оршанскому князю, почему-то решение Миколы не казалось неожиданным.

— Романтизм и пиратство? Очень совместимые понятия! — укоризненно усмехался Семенович, но потом махнул рукой.

— На судне вы слушались только меня, — говорил он и Поповичу, и Черкасу, — за то вам дзякуй вяликий. А сейчас мы все свободные люди и каждый волен сам выбирать для себя судьбу. Поступай, Попович, как знаешь. Но я возвращаюсь домой. Я шляхтич, а не вольный казак, как Черкас…

И оба московита также вызвались записаться в команду Джо О'Рурка.

— Никитин! — на этот раз пришла очередь удивляться Кмитичу. — Ну, а тебе человеку лесному, что в море надо?

Никитин, мужик неторопливый и добродушный, всегда казался Кмитичу самым далеким от моря и волн человеком из всей команды. А тут… Порт-Ройал! Морские приключения с Морганом!..

— А что мне дома делать? — отвечал, как и Попович, Никитин, зыркая исподлобья. — Я только тут настоящую жизнь и увидел! Только в море-океане и стал по-настоящему свободен. Я же говорил вам, пан Кмитич, как я в плен попал! Через царя, что нападал на наши земли постоянно. Хорошо, прикинусь я другим человеком. И даже если совру, что попал я к туркам через войну за царя-батюшку, еще непонятно, что со мной дома попы утворят за то, что у магометян просидел так долго! Говорят, нужно каяться да через какой-то карантин проходить! Это за что же мне такие муки? Да пошло оно все! — и хмельной Никитин в сердцах рубил воздух своей широкой ладонью.

И Кмитич с Семеновичем соглашались:

— Так, верно, дома тебе явно делать нечего…

Плыть в Порт-Ройал с Джо собралось охотников человек пятнадцать: три иностранца и дюжина донских казаков Черкаса. Ирландец был, кажется, доволен. Команда у него набиралась. Янка с Мустафой, казалось бы, тоже увлеклись рассказами Джо, и даже весело распевали с ним его пиратские песни на английском, однако решили держаться Кмитича… Кмитич же торопился в Рим. Теперь для него каждый день был на вес золота. Он всей душой стремился на родину, не имея четкого понятия, что же там сейчас происходит…

Выходя из таверны в синий сицилийский вечер под прохладный морской бриз, слегка хмельной Кмитич, улыбаясь, спрашивал Семеновича:

— А признайтесь, капитан, отбросив свою шляхетскую гордость, хотелось бы вам вот так бросить все и под парусами уплыть в далекое Карибское море, и пусть и со скандальным, но знаменитым Генри Морганом поплавать на одном корабле, а?

Семенович поежился, не то от холодного ветра, не то от вопроса, не удосужившись ответить Кмитичу.

— А я вот в свои шестнадцать или семнадцать лет, а может, и во все двадцать, точно бы, как и твой мичман Попович, поддался бы уговорам и уплыл, — сам с собой разговаривал Кмитич, — нет, пан капитан, не денег ради! Ради Ямайки, Кариб, ради теплого ветра дальних странствий! Люблю мир посмотреть! Но западней Голландии пока не бывал! И южней Сицилии! Ха-ха-ха!

— А я вот в свои шестнадцать убедился, что далеко не везде хорошо, где нас нет, — несколько снисходительно усмехнулся Семенович, отвечая Кмитичу, — и что все эти дальние страны не так уж романтичны, какими кажутся нам во время чтения про них в книгах у камина.

— Какой же вы зануда! — вновь рассмеялся Кмитич. Местный морской грог, что стаканами хлестал Джо, явно пьянил оршанского полковника.

— Не я зануден, а те страны, в которых довелось побывать, — хлопнул Кмитича по плечу капитан, — когда, пан полковник, мне было шестнадцать лет и я был юнгой, нас в канун Сочельника 1653 года прибило к берегам Шотландии после нескольких часов изнуряющего шторма. Я был счастлив: вот она, романтичная и поэтичная северная страна волынок, русалок и клетчатых килтов! Сейчас, мол, окунусь в атмосферу местного Сочельника, отведаю рождественский пирог шотландских горцев, увижу шотландские Коляды и их знаменитую ряженую лошадь… Увы, мой друг Самуэль! Я провел самое скучное в своей жизни Рождество!

— А что так? — удивленно посмотрел на Семеновича Кмитич.

— Ваши любимые протестанты, пришедшие в Англии и Шотландии к власти, запрещают там ныне по-народному и весело праздновать Рождество, что мы так любим отмечать более всего в году.

— Разве? — не понял Кмитич. — Что-то вы путаете, капитан! Как можно запрещать лучший христианский праздник?

— В том-то и дело, что британцы-реформаторы не считают его христианским! Я имею в виду все эти колядования, песни, пироги и прочие увеселительные традиции. У них просто проходит унылая месса в церкви и все на этом. Ранее, рассказывают, шотландцы отмечали Рождество так же, как и мы: с музыкой, с различными играми и соревнованиями, с ряжеными. Говорят, что еще при Генрихе VIII обычай этот запретили. Любой, кто пытается соблюдать старинные обряды и обычаи, приуроченные к Рождеству, строго наказывается и проклинается их церковью. Представьте себе, что преступлением считается даже выпечка некогда традиционного Рождественского хлеба!

— Но почему? — Кмитич во все это верил с трудом.

— Я же вам говорю! Вроде как язычеством все это считается!.. По крайней мере, считалось недавно.

— Дзякуй, Алесь, что предупредили! В Шотландию я теперь ни ногой!..

— Так и этот Джо! — продолжал Семенович. — Складно и красиво рассказывает. Вольный человек может и в самом деле подумать, что вот оно — счастье морского волка! Но я-то, настоящий морской волк, точно знаю, что на самом деле все будет не так уж и гладко, как расписывает этот ирландский флибустьерский поэт. Хотя наш Черкас, думаю, все это переживет. Он тертый калач!

— А Попович?

— А этот — хитрый и шустрый. Выкрутится. Как на галере!

Они весело расхохотались. Настроение уже поднялось и у «зануды» Семеновича. И оба литвина зашагали далее по брусчатке к своему дому, горланя английскую песню «Нет лучше места, чем дом».

— Нам бы до Речи Посполитой добраться к Рождеству, — отвечал Кмитич, поднимая взгляд на Папу.

— К Рождеству? Я приложу все силы, чтобы вам помочь, дети мои, — кивнул Кмитичу Климентий, и оршанский князь поклонился в ответ…

— Ровно тридцать лет назад в Риме уже бывали ваши земляки, — вновь улыбнулся Папа, — тоже около двухсот человек. Я их хорошо помню. Они так же, как и вы, сбежали из турецкого плена, захватив большой корабль.

— Так, святой отец, — кивнул Семенович, — там командовал Симон Кошка, тоже литвинский капитан.

— Мужественный и храбрый вы народ, раз у вас получается такие дерзкие дела совершать, — Папа выставил руку и осенил всех крестом, — я вас благословляю на дальнейшую победную борьбу с целью защиты нашего христианского мира. Речь Посполитая в одиночестве сдерживает опасного врага, и мы здесь должны приложить общие усилия, чтобы помочь вашей горемычной стране. Ну, а вы…

— Живота не пожалеем, тату! — перебил Римского Папу Самойло…

После официального состоялся неофициальный прием русских гостей. На него, впрочем, пригласили лишь Кмитича и Семеновича. Папа разделил с ними скромную трапезу с белым столовым вином в весьма аскетичной столовой комнате, где на стене висело лишь одно распятие…

— То ли было в хоромах у султана! — улыбаясь, шептал Кмитич Семеновичу…

Затем они сели в кресла, чтобы просто побеседовать, причем папа подчеркнул, что хочет поговорить с представителями других христианских конфессий Великого Княжества Литовского не как Папа Римский, а как простой католик.

— Многим, и в первую очередь ортодоксам, — Папа мило посмотрел на Семеновича, — и реформаторам, — Папа перевел милый взгляд на Кмитича, — возможно, кажется, что Ватикан купается в злате и серебре. Нет, мои братья, это не так. Денежные пожертвования, на которые существует Ватикан, в последнее время лишь убывают и убывают. Только Франция и Италия исправно жертвуют средства. Немецкие приходы резко снизили дотации, а из некоторых стран этот поток прекратился и вовсе…

«Наверное, Папа гнет к тому, что мало денег получит ныне Речь Посполитая», подумал Кмитич.

— Вы и сами знаете, что в вашей стране в протестантизм сейчас ушло больше половины всего населения. Еще до вашей кровавой войны с Московией Ватикан утрачивал год за годом свою паству в Литве, а из-за войны эта печальная для нас тенденция лишь усугубилась. В 1660 году в кальвинизм ушли почти все ваши еще остававшиеся под Ватиканом лучшие князья: Сапеги, Кишки, Нарушевичи, Воловичи и Радзивиллы. В Новогрудском воеводстве проживало свыше шести сотен княжеских фамилий римско-католического и православного вероисповеданий. Сейчас там только шестнадцать семей остались в православии, а остальные пятьсот восемьдесят четыре фамилии перешли в протестантизм. Никто не остался в католицизме! Из семи сотен католических приходов в вашем Княжестве, по свидетельству иезуита Циховия, уже к 1556 году осталась тысячная часть католиков! Сейчас же положение для нас ухудшилось.

«Папа стар, а наизусть такие цифры помнит!» — восхищенно подумал Кмитич и дерзнул прервать Папу:

— Так, святой отец! Но вы поймите, рыба ищет, где глубже, а человек…

— Где лучше, — мило улыбнувшись, закончил за Кмитича Папа, — верно, сын мой, верно. В том не людей вина, а нашей церкви. Не удержали, не заинтересовали… Но ценность нашей церкви в том, что и ее можно назвать реформаторской. Мы уже разрешаем читать запретные ранее книги, молиться не на латыни, а на родном языке. В самом деле, неужто Господь не поймет иные языки? Он все языки понимает одинаково. Он мысли понимает вперед, чем они будут высказаны на любом языке!

— Насколько я понял, — пригладил пшеничные усы Семенович, — пожертвования из Литвы в Ватикан ныне равны нулю.

— Почти, — кивнул седой головой Климентий X, сделав печальными глаза, — но и это не проблема для нас. Не об этом я хочу поговорить с вами, дети мои. Мы, напротив, сами выделяем деньги вашему королю, чтобы помочь сдержать экспансию Турции на православные земли русин, выделяем деньги для строительства и реставрации литовских монастырей, церквей, школ и больниц. Этим занимались и раньше наши иезуиты, но страшная война, обрушившаяся на вашу горемычную Литву по воле московского царя, согнала всех иезуитов, а многим стоила и жизни, как и половине граждан Княжества.

Папа перекрестился, подняв глаза к небу. Перекрестились и Кмитич с Семеновичем.

— И вот моя просьба, — продолжал Папа. — Вы едете в Речь Посполитую группой в почти двести человек. Возьмите с собой нашего нунция с иезуитами, помогите им безопасно достичь ваших городов. Вы, пан Кмитич, едете в Минск или в Оршу?

— Так, святой отец, хотя я не знаю, куда я заеду первым делом. Может быть, в Несвиж, к Михалу Радзивиллу, чтобы узнать обстановку в стране.

— Прекрасно, — улыбнулся Папа, — возьмите с собой и нунция, позаботьтесь о его безопасности. Я вам так доверяю! Вы такие благонадежные люди, что не сыскать во всей Римской империи! Сейчас же время собирать камни. Понимаю, вы хотите меня спросить, не будут ли иезуиты переманивать людей под крышу католицизма?

Кмитич и Семенович пожали плечами. Конечно, они об этом хотели бы спросить, но не знали как.

— Об том не волнуйтесь, сыны мои. Я даю наказ иезуитам силой и принуждением не заставлять людей возвращаться под крышу Ватикана. Но и вас прошу не чинить препятствий тем, кто захочет-таки вернуться в костел. Еще раз обращаю ваше внимание: протестантской Литве и православным Полоцку, Витебску и Могилеву помогает католический Ватикан, а не Швеция или Московия. Московия так вообще не то что не помогла вашим православным, но напала и разорила их земли. Моя политика заключается же в том, чтобы помогать всем страждущим христианам, всем, кто попал в беду. И вот тут у меня обычная человеческая просьба, особенно к вам, пан Кмитич. Вы как староста Орши, также князь Минска и Гродно, позаботьтесь о том, чтобы иезуиты, восстанавливающие ваши же города, не имели препон в своем труде от местных протестантов.

— Конечно же, мы исполним вашу просьбу! — произнес Кмитич, тронутый речью Папы. — Я лично прослежу, чтобы вашим людям, которые, вроде как уже и наши, никто не чинил никаких препятствий. Ваше внимание к нашей разоренной стране может находить только восхищение в наших сердцах, ибо даже литвинские шляхтичи бросают собственные маентки из-за их полного разорения и отказываются от них, уезжают. Это, конечно же, ужасный факт. Уверяю, никто не будет мешать иезуитам! Приезжайте, и сами убедитесь в гостеприимстве наших людей! Но…

— Но? — кажется, Папа ожидал этого продолжения.

— Вы также не должны держать зла на наших реформаторов. Ведь ваши предшественники, прямо скажем, не всегда вели себя корректно. Я бы не хотел, чтобы наш новый нунций был вторым Петром Скаргой, который клеймил позором всех протестантов, не зная разбора. Не хотелось бы иметь и такого нунция, как Клавдий Рангони, который благословлял Лжедмитрия на весьма авантюрный поход на Москву. Этот же уважаемый епископ Реджийский, насколько я знаю от своего деда и отца, также был большим противником книг, считая их главной ересью для Папы Римского. А ваш предшественник Климент VIII, извиняюсь за лишнее упоминание, с радостью принял послов литвинской православной церкви, чтобы заключить унию против протестантов. Все эти факты, естественно, настраивали простых горожан, крестьян, да и саму шляхту против Ватикана и даже Полоцка. Наш народ — он очень чувствительный к таким некорректным выпадам церкви, какой бы она ни была — католической, реформаторской или же православной.

— Ваш гневный спич, пан Кмитич, полностью праведный! Он украсил бы любой папский сейм! — воздел руки Климентий. — Браво, полковник! Как радостно разговаривать с человеком, который владеет ситуацией и так хорошо помнит историю иезуитской миссии в своей стране! Так, пан Кмитич, вы правы. Мы, священники, не боги, всего лишь люди, рабы Господа нашего, мы, как и простые люди, ошибаемся, и среди нас есть как добрые священники, так и излишне ретивые. Все так. С подобными проявлениями излишней ретивости, простого равнодушия и даже подлости я и хочу бороться. Но не надо забывать и того, что иезуиты — это мужественный авангард Ватикана. Эти люди идут туда, где труднее всего: к индейцам в Мексику, в Китай, Японию… Они несут свет не важно каким народам, строят и организуют не только монастыри, но и школы, больницы… С другой стороны, вы полностью правы, сын мой, говоря про Скаргу или Рангони. Тот католик, что хулит другую христианскую веру, человека иной христианской конфессии, даже не понимает, что тем самым он хулит самого Христа! Таким священникам не место в церкви. Они должны искать другую работу, ибо главная черта иезуита, как и любого ксендза, — это терпение, любовь и сострадание.

Папа замолчал, переводя дыхание. Было видно, что ему не просто даются долгие речи, да еще на эмоциональном подъеме…

— Вот тут мой друг кинул камешек в огород православной церкви, — подхватил беседу Семенович, — верно! Православные и католики не должны были объединяться, чтобы победить распространяющееся реформаторское течение. Им самим надо было критически взглянуть на себя. Этим самым православные и католики лишь оттолкнули значительное количество собственной же паствы. Но мы сейчас должны говорить о восстановлении совершенно разрушенной войной страны, когда города стоят наполовину, а то и полностью опустевшими. И тут любая помощь бесценна. Православные Литвы признают Папу главным христианским священником, а ваша нынешняя помощь нашей стране может лишь упрочить ваш авторитет. У нас в Полоцке всегда были добрые и хорошие отношения с католиками. В городе, впрочем, ситуация не такая катастрофическая, как в некоторых других городах, — Семенович словно желал этим сказать, что миссия иезуитов в Полоцк не обязательна. Так, по меньшей мере, показалось Кмитичу, и он едва заметно усмехнулся.

— Но другие города и местечки нуждаются в экстренной помощи, — продолжал капитан, — и пусть же ваши иезуиты это хорошо помнят и, неся свет католицизма, пусть не бросают тень на свет других конфессий.

— Верно, сын мой. Вот вы, господин Семенович из Полоцка, — обратил свое внимание на капитана Папа, — у вас в городе был такой местный иезуит — Симеон Петровский Ситнианович, учившийся в Вильне и Киеве, неплохой поэт и проповедник, как мне рассказывали…

— Был, — горько усмехнулся Семенович, — как только царь захватил Полоцк, этот наш «неплохой поэт» тут же прогнул спину перед царем, а когда мы вернули Полоцк, то убежал вместе с московитами в Москву. Сейчас — воспитатель у царских отпрысков. Не думаю, что этот прохиндей вернется, уж простите за такое грубое слово. Приспособленец, одним словом.

— Жаль, — покачал головой папа, — я думал, может, он раскаялся, вернулся и окажет нашим иезуитам содействие в Полоцке.

— О том не беспокойтесь, ваше преосвященство, — успокоил Папу Семенович, — я сам лично позабочусь об этом.

— Огромное вам спасибо, да сохранит вас Бог, — благодарно кивнул головой Папа.

— Приспособленец… — улыбнулся Кмитич. — Я ведь тоже вроде как приспособленец.

Семенович и Папа вопросительно уставились на полковника, но Кмитич пояснил:

— Я ведь перешел из католицизма в реформаторство. Однако даже когда в свои двадцать лет я это сделал, прочитав книгу о резне в Париже протестантов, то к литвинским католикам относился, впрочем, вполне хорошо и уважительно. Мой лучший друг, Михал Радзивилл — тоже католик. Это нам не мешает дружить абсолютно. Да, у католиков и протестантов во Франции были серьезные трения и противостояния, но в нашей стране католики никогда ничего подобного агрессивного никому не делали. И переход католиков в реформаторскую церковь проходил всегда мирно и свободно. Пусть и с ущербом, к сожалению, вашим доходам. Но такова жизнь! Кто захочет вновь креститься в католицизм — пожалуйста. Тем более что, как вы говорите, литвины-католики смогут молиться на своем русско-литвинском языке. То есть я бы хотел призвать ваших иезуитов к терпимости, осмотрительности и пониманию страны, в которую они въезжают. Ведь Литва — это не Мексика, согласитесь?

— Верно, — в который уж раз мило улыбнулся Папа, — я рад, что вы меня поняли…

Выходя от Папы, Семенович остановился на ступеньках, повернулся к Кмитичу и сказал:

— Ну, как? По-моему, Папа хороший человек. Жаль, стар уже. Недолго его идеи будут продвигаться в жизнь.

— Да, жаль, — кивнул Кмитич головой. Ему и вправду было много чего жаль: жаль, что такой хороший человек так поздно стал Папой Римским; жаль и того, что обнищал Ватикан; жаль, что, как и говорил в осажденном Каменце Боноллиус, Литва вскоре превратится в восточную Польшу… Если только раньше ее не завоюет московский царь, превратив в западную Московитию… «Так, жаль, — думал Кмитич, — похоже, Боноллиус полностью прав. Мы не скоро, ой, не скоро поднимемся с колен после такого удара. И будущее родной Литвы весьма и весьма туманно…»

К торговцам вышел Махмед-паша — маленький турок в высокой красной феске, замотанной чалмой. Он, гордо подбоченясь, стоял перед монахами, не отвечая на турецкое приветствие их главного.

— Ну, показывайте свой товар! — властно бросил Махмед-паша итальянцу. Тот быстрым движением сбросил с глаз капюшон, явив взорам длинноволосую голову еще достаточно молодого мужчины, и молниеносно приставил ко лбу пораженного Махмед-паши пистолет, до этого прятавшийся в просторных рукавах монашеской рясы. Дуло с такой силой впилось в смуглый лоб турка, что на нем образовалось красное колечко.

— А ну, не дергаться! — в глаза перепуганного командира турецкого гарнизона зло смотрела пара ореховых глаз итальянца. — И прикажи своим янычарам положить сабли и тюфяки на землю. А не то снесу твою башку в один момент!

С визгом бросились врассыпную несколько евреек, остальные горожане, полагая, что сейчас начнется стрельба, и видя, как из повозок выскакивают люди с мушкетами и саблями, также бросились бежать кто куда.

— Положить оружие! — крикнул своим людям враз потерявший всякую спесь Махмед-паша. Площадь перед воротами уже запрудили люди из повозок. Они подбирали турецкие мушкеты, что побросала по испуганному приказу своего командира охрана… К Махмед-паше подошел светловолосый человек во французском камзоле и шляпе с белым пером.

— Иви гюнляр! — поздоровался он по-турецки с командиром гарнизона. Уже, впрочем, с бывшим командиром. Турок молча, открыв рот, выпученными глазами лишь глядел на длинноволосого высокого человека, не в силах произнести ни слова.

— Что-то вы уже второй раз не отвечаете на приветствие, — продолжал улыбаться светловолосый, — ну да ничего! В плену будет время научиться вежливости. Вы арестованы! Я, представитель армии Речи Посполитой полковник Самуэль Кмитич, арестовываю ваш незаконный оккупационный гарнизон. Город переходит обратно под законную власть нашей Республики.

Кмитич повернулся к монаху и улыбнулся:

— Дзякуй, пан Викентий. Сработано просто на отлично! Из вас получится хороший повстанец!

Так без единого выстрела Скала-Подольский полностью перешел обратно в руки граждан города. Молдаване и казаки из турецкого гарнизона тут же перешли на сторону Речи Посполитой. Часть турок пришлось загнать в тюремные камеры, а самого пашу и его офицеров Кмитич велел связать и бросить в обоз.

К оршанскому полковнику подошел Семенович с виноватой улыбкой.

— Поздравляю вас, пан канонир! — говорил капитан. — А я не верил в вашу авантюру, считая ее мальчишеством.

— А чем эта авантюра хуже нашего восстания на галере? — отвечал Кмитич.

— Там мы долго готовились, у нас были свои люди в команде турок, — стал оправдываться Семенович.

— Это на море, капитан! Как показывает жизнь, у нас, на суше, можно и не готовиться. Смелость и дерзость берут города, пан капитан!..

Долго думали, кого назначить комендантом крепости Скала. В конце концов Кмитич назначил на этот пост Самойло. Казак был польщен, но и смущен:

— А как же вы без меня, пан Кмитич?

— Трудно будет, но… Пойми, комендантом должен быть человек надежный, свой. Ты — свой и надежный. Тебя не страшно оставлять.

В глазах Самойло блестели слезы. Он был тронут огромным доверием, но и не хотел расставаться с Кмитичем. Впрочем, оршанский князь тоже привязался к этому говорливому казаку-всезнайке. Но… когда-нибудь расставаться все равно пришлось бы… В помощь Самойло вызвались еще тридцать пять казаков.

— Гарнизон у вас надежный, — напутствовал Самойло Кмитич, — все будет добра. Особенно если наладишь связь с местными повстанцами. Турки тогда сюда вообще не сунутся. А скоро выбьем их отсюда вообще…

Миновав Збруч, «хоругвь» Кмитича двинулась далее на северо-восток. В самом устье речки Смотрич, той самой, что южней изгибом окружала хорошо знакомый Каменец-Подольский, стоял город с таким же, как у и речки, названием — Смотрич, где также сидел небольшой отряд турок. С этим городком Кмитич и нунций Викентий решили повторить трюк с итальянскими торговцами, и трюк этот вновь хорошо сработал по уже проверенному сценарию. Обезоружив турецкую охрану и отдав город под наблюдение Мустафы, Кмитич двинулся дальше. С Мустафой остался и его друг Янка. Эфиопский парень был так же, как и Самойло, весьма горд и польщен, что его сделали комендантом крепости. Ну а Кмитич в Мустафе не сомневался: юноша получил хорошее воспитание у себя на родине. Кажется, он не знал, что такое ложь, и, как ребенок, все любил делать честно и справедливо. Охранять город осталось также пятьдесят вооруженных казаков плюс та часть гарнизона Смотрича, что примкнула к новой старой власти.

На пути Кмитича теперь стоял очередной город — Залесье. Это незамысловатое имя окраинному подольскому городишке дали вполне объяснимо: кругом сплошные леса.

— Надо в нем остановиться, пополнить запасы и переночевать, — решил Кмитич, и Семенович с нунцием Викентием с ним согласились: переход был длинный, а холодный декабрьский ветер все усиливался.

Выслали вперед разведывательный отряд. Вскоре тот вернулся. На устах казаков из разведки гуляли загадочные улыбки.

— Там все чисто! Турок нет! — хитро улыбаясь, говорили казаки, явно чего-то не договаривая…

При въезде в Залесье Кмитич увидел пеструю толпу у ворот этого небольшого городка: девушки, державшие на расшитых красным орнаментом рушниках караваи хлеба, кобзари со своими большими кобзами, женщины, дети, мужчины… Возглавлял делегацию тучный пан с длинными, до груди усами и в богатой шубе. Несмотря на прохладную погоду — все люди Кмитича кутались в плащи и грелись горилкой — по лбу тучного усача струями лился пот. По всей видимости, потевший явно не от жары мужчина и был паном головой города.

Кмитич, Семенович и нунций медленно подъехали на конях к толпе. Пан голова вышел вперед и, заикаясь от волнения, спросил:

— Это вы банда Кмитича? Ой, я хотел спросить: вы атаман Кмитич?

Литвины и итальянец рассмеялись.

— Ну и ну! — хохотал Кмитич. — Так меня еще никто не называл! Верно, дядьку, мы банда Кмитича! А вы, видать, атаман этого города?

— Так, — резко заулыбался пан голова и взмахнул руками. Тут же кобзари заиграли веселую какофонию, девушки с караваями в руках низко поклонились, дети радостно замахали черными каракулевыми шапками, а сам пан голова, утирая длинным белым рушником пот со лба, прокричал:

— Ласкаво просимо, батько Кмитич, в Залесье!

Семенович усмехнулся, покрутив головой, обронил:

— Пан Кмитич, батько вы наш, да вы тут в Подолье так же стали знамениты, как Генри Морган в Карибском море!

Кмитич лишь улыбнулся в ответ, кивнув…

Как оказалось, турок в городе не было, но если бы и были, то, как уверял пан голова, они бы точно сбежали… Тем не менее, охранять город осталось еще пятнадцать добровольцев. Отдохнув и набрав припасов в Залесье, отряд двинулся дальше.

— Кажется, там веска, пан полковник!

Кмитич обернулся. Сзади сидел в седле Семенович, придерживая у горла плащ одной рукой.

— Повезло нам, пан капитан, — просиял Кмитич, — точно, веска…

Северный ветер дул со стороны хат, и до Кмитича долетел медовый звук играющей дуды. И тут он увидел… Два темных силуэта уже явно напившихся на Каляды, похоже, ряженых хлопцев… Их фигуры чернели на фоне снега, они ковыляли в вывернутых наизнанку шубах с какими-то козьими масками на головах… Ветер доносил до Кмитича веселую песню ряженых:

И тут же ряженые без перехода, словно отрепетировав, завели новую песню:

— Ияху! — вдруг громко возопил Кмитич и повалился прямо из седла в снег. С каким-то диким, испугавшим Семеновича хохотом уткнулся Кмитич лицом в сугроб, перевернулся на спину, раскинув широко руки.

— Что с вами, полковник? — не на шутку испугался капитан. — Да вы с ума сошли! Что случилось?

Кмитич сел, отплевываясь от снега. Даже сквозь сгустившийся мрак Семенович хорошо видел, как на лице полковника сияла улыбка, большая, счастливая, горели глаза.

— Так, Алесь, я сварьятел! — прокричал Кмитич. — Ибо я ждал этого момента целый год! Берасце! Берасце, Алесь! Это же литвины! Брестское воеводство! Дома мы, черт бы меня побрал! Дома!!!

Семенович сидел не шевелясь в седле, словно изваяние, молчал, а по ровным щекам узкого красивого лица капитана из Полоцка… текли слезы.

— Ну, а как поживает дядя? — интересовался Кмитич.

— Сдал немного за последние пять лет, — отвечал с явным польским акцентом Чарнецкий-младший, похожий на знаменитого дядю, как родной сын — и похудел, борода посерела от седины, но воинская осанка все та же. Рвался в бой, да не пустили…

— Ага, пан Кмитич! Повоюем еще вместе! — к Кмитичу подскакивал круглый, как мячик, но все еще по-прежнему шустрый Андрий Потоцкий.

— Пан староста! — жарко обнимал крепкие плечи Потоцкого Кмитич. — И вы тут! Вот кого рад видеть!

— А я вам ту самую грамоту вашего деда Филона привез, из-за которой вы в плен и угодили, — улыбался Потоцкий, тряся перед Кмитичем кожаной сумкой, — пляшите!

— А вот за грамоту дзякуй, — принимал сумку Кмитич из рук Потоцкого, — затянулась, конечно, передача сей паперы. Но может, так и лучше. Видно, так Богу было угодно…

Здесь же были и другие каменцы: Мыслишевский с Мотовилой, которые не меньше радовались при виде оршанского князя…

Прибыл и хорошо знакомый Дмитрий Вишневецкий, кузен короля и «товарищ по несчастью» Михала. Вновь после Каменца Кмитич с радостью увидел и Снитко. Впрочем, хватало и новых людей: русин Гоголь, датчанин Ян Денмарк, бельгиец Кристоф де Боан, поляки Кнотский, Корыцкий, Скшетуский, Жечинский и русский воевода гетман Яблоновский. Последний в новенькой блестящей кирасе и нарукавниках, с начищенным до блеска медным шлемом в руках, увенчанным длинными перьями — словно уже сейчас собирался в бой, — смотрелся как римский патриций. На плечах Яблоновского лежал пурпурный плащ под стать римскому императору, а на боку висела сабля, украшенная драгоценными камнями…

Из литвинов кроме Кмитича и Михала (и не считая Потоцкого) был только один Лужецкий из Подляшья. Пропаганда Михала Паца, что этот поход есть не что иное, как очередная авантюрная кампания Польши и Руси без какой-либо пользы для Литвы, все-таки на многих подействовала. Даже на такого вояку как Александр Полубинский. Михал посылал лист Полубинскому, рассказывая о том, что в плену султан предлагал Кмитичу стать гетманом вместо Дорошенко и помочь присоединить к Порте Брестское воеводство.

«Неужели нам будет лучше сражаться с турками уже непосредственно на своей территории, а не бить их здесь, не дожидаясь?» — вопрошал Михал, но Полубинский, похоже, полагал, что двенадцатитысячного войска Литвы пока что хватит для подольской кампании…

Открыл военный совет Ян Собесский, обращаясь ко всем на польском… Затем слово взял Яблоновский. Кмитич сразу понял: этот пан здесь — один из главных после коронного гетмана. Похоже, ни разу не побывав в Хотине, этот авторитетный русин предлагал тащить по дорогам этой страны всю объединенную армию Речи Посполитой. Кмитич слушал Яблоновского, то и дело усмехаясь.

— Панове! — взял слово Кмитич, едва Яблоновский закончил. — Я изъездил все Подолье вдоль и поперек. Там трудные дороги для большой армии. Мы будем постоянно останавливаться, ждать обозы, ждать, когда подтянутся пушки и фураж. Наша армада растянется по подольскому бездорожью, которое вызовут очень скоро начавшиеся дожди, на долгие версты. Осень в Руси всегда дождливая, паны ясновельможные. Нам надо идти вперед небольшой группой. Ну, максимум в двадцать-тридцать тысяч человек. Не более.

Собесский задумчиво дергал себя за усы. Он понимал: Кмитич прав.

— Верно, — кивали головами и некоторые русинские полковники. Но только не Яблоновский.

— Пан Кмитич, — распушил свои пшеничные усы Яблоновский, — я уважаю и чту вашу доблесть и мудрость командира, но вы, верно, забыли, что у Гусейн-паши в городе тридцать пять тысяч солдат! А вы предлагаете прийти под стены Хотина с тридцатью тысячами! Даже меньше, чем у обороняющихся турок! Да они просто выйдут за стены города и битву нам ученят на равных!

— Пан гетман, — вновь улыбнулся Кмитич, словно разговаривал с ребенком, — вот вы видели когда-нибудь Хотин? Нет? А я видел. И теперь представьте, что в этом небольшом, но, в самом деле, с высокими крепкими стенами городе, сидит гарнизон в тридцать пять тысяч человек! Где они сидят? На плечах друг у друга? Может быть, они ночуют прямо на улицах этого забитого до отказа людьми городка? Или на крышах? А где берут еду и вино?

Потоцкий тихо захихикал. Яблоновский вспыхнул красной краской. Кмитич говорил дело.

— Но нам не раз докладывали, что турок именно столько! Тридцать пять тысяч! — оправдывался русский гетман.

— Скорее всего, у Гусейн-паши столько и есть, — кивнул Чарнецкий, — но в самом городе больше десяти тысяч он не разместит. И вот тут-то следует вспомнить слова одного перебежчика о том, что турок в городе, в самом деле, не более десяти тысяч человек. Вот этой информации я верю полностью!

— Верно говорит пан Кмитич, — задумчиво произнес Собесский, — Хотину не уместить тридцать пять тысяч турок плюс собственные жители. Никак! Город не коровий желудок, столько народу не вместит. Туда даже десять тысяч впихнуть тяжело. Поэтому считаю предложение пана Кмитича по разбитию нашего войска на две части целесообразным. Мы начнем осаду с тридцатью тысячами. А вторая часть армии пусть подтягивается позже. Пусть молдаване тоже подтягиваются своим ходом. Согласны, панове?

— Согласны, — кивали головами полковники, и даже Яблоновский более не протестовал, хотя и бросил недовольный взгляд в сторону Кмитича.

— Хотя верно, пан Яблоновский, — продолжил Кмитич, сглаживая «пощечину» гордому русину, — оно и десять тысяч много. Будь у нас в Каменце десять тысяч, так разве сдали бы мы город? Да никогда! Но наш солдат один стоит трех турецких. Об этом тоже не надо забывать…

Вечером, уже когда совсем стемнело, после окончания совета все собрались у прудов, окружавших величественные и неприступного вида валы изящного и в то же время грозного Несвижского замка. Хозяин замка обещал показать нечто… И вот белые башенки живописного замка окрасились отблесками ярко-оранжевых вспышек оглушительно разрывающихся петард, со свистом взлетающих вверх из-за стволов раскидистых дубов.

— Красиво, — улыбались полковники.

— Ничего особенного, — пожимал плечами Яблоновский, — неужели петард никогда не видели, а, панове?..

После всего, когда полковники расходились на ночлег, Собесский подозвал Кмитича. Они зашли в комнату коронного гетмана.

— Попросить прощения у тебя хочу, — виновато бубнил Собесский, не глядя в глаза Кмитичу, — и за Каменец, что подставил вас всех, и за ссору с тобой перед этим, там, после совета…

— Да брось ты, Янка! — улыбнулся Кмитич. — Я уже и забыл!

— А я нет, — вздохнул Собесский, — ведь ты в самом деле мне правду говорил. Цепляюсь я за Польшу, как дитя за материнскую юбку. А знаешь почему?

— Почему же?

— Боюсь. Боюсь быть королем, боюсь реформатором быть. Не справлюсь. Задушат, отравят! Я ведь, Самуль, трус. Только тебе в этом признаться и могу, ибо Михалу такого сказать нет сил. Он меня всегда считал старшим и более сильным и храбрым товарищем, еще с детства. И сейчас так считает. А у самого него храбрости и стойкости больше, чем у меня, в десять раз!

Собесский сел, облокотившись рукой о стол, опустив голову.

— Если бы не Михал, — продолжал он, — я бы под Бялолукским лесом так и остался лежать в траве да ворон кормить. Это он, Михал, моего коня за повод схватил да вытянул из той сечи, что ты верно припоминал, когда польское рыцарство сарматское клеймил. А я в тот момент сдался, опустил руки, был готов и к плену, и к смерти… Эх, Самуль, не того вы с Богуславом человека выбрали на кандидаты в короли. Ой, не того! Не гожусь я. Вот если бы Михала или тебя…

— Постой! — прервал его Кмитич и сел напротив. — Мы же условились! Михал в короли не пойдет никак! Мне это тоже не надо. Да за меня и не проголосует никто. Ты уже одной половинкой задницы на троне сидишь! Вишневецкий, сам же ты говорил, не сегодня-завтра уйдет! Шляхта на твоей стороне!

— Самуль, там же из меня веревки начнут вить все эти царедворцы, — поднял на Кмитича большие испуганные глаза Собесский, — зубами рвать начнут, чуть что. Там ведь нет ни единого доброго человека, Самуль! Ни единого! А я такой! Из меня, в самом деле, можно веревки вить! Там скажут краковяка под их музыку танцевать, так я и начну танцевать краковяка!

— Не хвалюйся! — засмеялся Кмитич. — Мы тебя будем поддерживать, и никто веревки вить из тебя не станет. Лично руки тому обрублю! Ты только нас слушай, не прогибайся перед местной шляхтой.

— Прав ты был, — продолжал Собесский, — у них и крестьяне забитые, и шляхтичи не свободные, пусть и кичатся своими вольностями. Их чванство, гордыня, жадность да лень цепями на них висят. Они своего же поляка боятся на трон ставить, чтобы не передраться друг с другом. Какие уж тут вольности и свобода! Литвины — вот кто по-настоящему свободен! Но я не гожусь. Я уже поляк одной ногой. Может, все-таки Михал…

— Нет, — покачал головой Кмитич, — Михал не пойдет. Говорили уже с ним на эту тему. И не раз. Да и на переправе коней не меняют. Хотя, если честно, то твои страхи я разделяю. Но нас спасает то, что мы команда. Как во время шторма на корабле, мы будем вместе и вместе выводить наш корабль из шторма. А насчет труса… Так ведь нет, Янка, людей абсолютно храбрых! Видел бы ты, как в бурю на галере я перепугался! Под лавку забился, не знал, что делать… Короче, все! Спокойной ночи, я пошел.

Кмитич резко встал, хлопнул Собесского по большому круглому плечу и вышел. А Собесский остался сидеть, недоуменно глядя на захлопнувшуюся дверь… Он в самом деле не знал, что делать. Не хотел, боялся идти в короли, словно коронация намечена уже на следующей неделе… И ведь чувствовал — придется…

Кмитич, проезжая мимо бивака хохочущих казаков, остановился, прислушиваясь, о чем же там разговаривают эти непринужденные южане. А казаки слушали деда Богдана. Этому худенькому седому старичку было уже за семьдесят, но он также пришел освобождать Хотин и сжимал своими морщинистыми руками длинный мушкет. Несмотря на возраст дед Богдан был шустрым и веселым казачком, которого, похоже, абсолютно все любили за его оптимизм и уважали за его седины и нешуточный боевой опыт. Ну а историй дед Богдан знавал, словно целая библиотека. Сейчас дед вспоминал, как ровно пятьдесят лет назад турки уже были наголову разбиты в Хотине. Кмитич заинтересовался и даже слез с коня, тихо пристроившись около казаков, слушая рассказ деда Богдана.

— Поляки, как и сейчас, на турок нашими силами двинули. Если бы не мы, казаки, то не разбили бы султана! — вещал дед Богдан, с важным видом пыхтя дымящейся люлькой, — мне в ту пору двадцать годков всего было, а помню все как сейчас! Во сеча была, хлопцы! Турок было видимо-невидимо! Но наш атаман Сагайдачный, царствие ему небесное, тоже не прост был. Мы бились малым числом, да с умением. Тремя шеренгами, сидя, лежа и стоя стреляли в турка. А он на нас на боевых слонах! — и дед, отложив люльку, растянул руки в стороны, словно хвастаясь вчерашним уловом в Днестре.

— Слоны? — переспросил кто-то из казаков. — А их же не забить из мушкета? Они же того, толсты как броня. А, дед Богдан, верно ли?

— Верно, — кивал седым оселедцем старый казак, — их в глаз только можно ранить! Но поди попади ты ему в глаз! Тут из пушек надо их валить! Но каким бы толстокожим и непрошибаемым ни был слон, а все же скотина скотиной, должен вам сказать. Не убить, так напугать можно, как любую корову аль быка. И вот мы схватили кто факел, кто палки, кто из пистолета вверх стрелять принялся, и давай орать на этих слонов. Они, бедняги, перепугались, развернулись, да и к своим тикать обратно стали. Ха-ха-ха!

Казаки вновь рассмеялись.

— Но не одними слонами сильны были турки, — продолжал дед, как только все посмеялись вдоволь, — я даже день запомнил, хлопцы: 25-го октября! Мы в тот кровавый день одиннадцать атак янычар выдержали на свои позиции. Басурмане потеряли пять тыщ за день! — и дед растопырил свою бурую потертую пятерню…

— Особенно страшная сеча была у палатки султана, — повествовал далее старый казак Богдан, — здесь так рубились мы с турком, хлопцы мои, поднялась такая страшная сеча, которой трудно и поверить, а турки не выдержали и, прикрыв своего султана, поспешно отступили, оставив на поле боя горы трупов…

— А ты как выживал все время, а, дед? — спросил кто-то. — Вот ты говоришь, что чуть ли не всегда впереди был, да вот только всех своих схоронил товарищей, а сам целый! Не привираешь ли?

Но Богдан совсем не обиделся на ехидный вопрос. Он словно ждал его.

— Вот что меня спасало, — заулыбавшись щербатым ртом, дед показал корявым пальцем на круглую серьгу в ухе, — сие кольцо, как вы ведаете, означало и сейчас означает, что ты единственный у бати с мати сын! Меня по этому кольцу казачки всегда узнавали и берегли, пока молод был. Я хвастать не буду, но наперед всегда лез, как ошалелый. Всегда до жаркой свалки охоч был. Я меня — цап за зад, да назад!

Казаки вновь рассмеялись…

Кмитич, усмехаясь своим мыслям, отошел от шумной толпы казаков, вновь забрался в седло коня. «Слоны, — думал он, — большие и толстокожие, что и пулей не пробить… А вот напугали же их казаки пятьдесят лет назад простым огнем! Так, может, и нам турок сейчас напугать? Огнем…»

— Что задумал? — насупился Собесский, когда Кмитич подошел к нему со странной счастливой улыбкой.

— Задумал перед боем напугать турка! — ответил Кмитич.

— Чем напугать? Моим… — и Собесский с ухмылкой похлопал себя ниже пояса.

Кмитич расхохотался:

— Тоже дело, пан гетман! — хлопнул себя по коленям Кмитич. — Но у меня идея получше! Петарды!

— Петарды?

— Так, Ян, но с картечью и зажигательной смесью. Мой сюрприз султану!

— Добра, — кивнул Собесский, — давай, попробуй. Хуже не будет все равно…

И вот поутру 9 ноября с громким шипением в сторону табора Гусейна-паши полетели дымные стрелы петард. Громкие хлопки оглушали турок, пугали их коней, а картечь, разлетающаяся во все стороны, жалила, била, ранила, огненная жидкость поджигала шатры и палатки… В лагере турок поднялся переполох, собирающийся перерасти в полную панику и бегство, если бы не своевременный приказ Гусейна-паши атаковать. Турецкие полки под грохот барабанов и гул дудок, кое-как построившись, вышли из-за валов, под красными и зелеными знаменами. Но Собесскому только этого и надо было.

— Атакуй! — скомандовал он. Легкая молдавская и казацкая конницы, поддержанные венгерскими драгунами и польскими гусарами, устремились вперед, так, что задрожала земля под копытами сотен коней. Турки дали залп, второй, скрывшись на время в облаках порохового дыма. Падали кони, через их головы летели седоки… Но это не остановило конницу. Турецкие копейщики вышли вперед, выставляя длинные пики. Конница налетела на них… Турки, теряя людей под копытами, под выстрелами и саблями, стали спешно пятиться, сумбурно отстреливаясь. На помощь терпящим поражение пехотинцам поспешила янычарская конница… Вновь гремели выстрелы, звенела сталь, люди падали с обеих сторон… Позади Яблоновского нервно топталось на месте пятнадцать крылатых гусарских хоругвей в блестящих панцирях и шлемах. Лес копий высился над ними, развевались по ветру прапора, нетерпеливо фыркали кони… Но приказа атаковать русскому воеводе не последовало.

— Труби отход! — громко крикнул Собесский сигнальщику, сидя на коне за пехотным полком на ясской дороге…

Отошли… Яблоновский матерился. Он понять не мог, зачем нужно было отходить, когда была прекрасная возможность на плечах турок ворваться в их укрепленный лагерь!

— Побоялся! Ах, побоялся гетман, холера! — ругался Яблоновский.

Собесский и в самом деле осторожничал. Он не знал, сколько сил у турок в самом городе…

Так и прошел день: обстрел петардами окруженного табора, где ракеты Кмитича еще пару раз вызывали пожар, стрельба из пушек, две пробных атаки казаков, легкой кавалерии молдаван и венгров…

Когда уже стемнело, а темнеет в ноябре рано, к Собесскому подскакал Яблоновский.

— Валы у турок очень широкие, — говорил, тяжело переводя дыхание, русский воевода, — наступать сразу со всех сторон очень будет сложно.

Собесский кивнул, мол, понял, и ответил спокойным голосом:

— Валы широкие, верно, но завтра они будут наши, а послезавтра — и сам город…

— Ваши слова да Богу в уши, — усмехнулся в долгие усы Яблоновский, полагая, что коронный гетман просто бравирует, после дневной нерешительности.

— А Бог и слышит мои слова, — улыбнулся в ответ Собесский…

— Когда же? — сдерживал своего коня, недовольно поворачивался в сторону Собесского Кмитич. Тень на лицо оршанского полковника отбрасывал широкий наносник шлема. За его спиной также нетерпеливо сдерживали своих коней его гусары-лютичи.

— Погоди! Еще чуть-чуть! — отвечал Собесский с побелевшим лицом.

— Черт бы тебя побрал! — ругался Кмитич. — Мы еще вчера могли захватить вал, если бы не твой странный приказ отходить! Чего ждать сейчас? Нужно чуть-чуть дожать их!

Руки Собесского дрожали. Он понимал, что наступает переломный момент, что в самом деле можно ворваться в табор и тогда… И тогда либо пан, либо пропал… У турок людей не меньше, а он, Собесский, как самый здесь старший не имел права рисковать. Хотел, но не имел такого права…

— Ну, мало нас! Не можем мы всех бросать в бой! — почти с мольбой повернул к Кмитичу побелевшее лицо коронный гетман. — Еще сам город впереди! Надо закрепиться на валах и все на сегодня!..

А в это время к коронному гетману подбегали вестовые, докладывая один за другим:

— Пан Мотовило на валах!

— Пан де Боан на валах!

— Пан Вельский на валах!

— Закрепиться! Дальше не идти! — приказывал гетман…

Темнота наступила быстро. Вроде только-только был день, и вот… Ночью решили приостановить атаку на табор, но туркам этого знать было не обязательно. В течение всей ночи по лагерю и стенам Хотина лупили пушки и били петарды, пока пехота и конница Речи Посполитой отдыхала перед утренним штурмом. Турки же не спали, бегали вдоль стен крепости, готовились к обороне, отчаянно отстреливались, тушили то и дело вспыхивающие пожары…

«Ветер… Вызывай ветер… Он твой союзник…» Кмитич все еще вспоминал слова Елены из своего последнего сна. И вдруг его осенило! «Веревка с тремя узлами! Ведь точно так же Елена вызвала ветер и приостановила в пути карателей Чернова! Ведьма… Верно говорил мне Сичко, ведьма и есть. И вот теперь эта ведьма предлагает мне вызвать ветер. Зачем? Да затем, что турки, люди южные, околеют за ночь!» Кмитич сел у лафета пушки, схватившись за голову обеими руками. Боже! Но как? Ведь он не ведьмар!

«Верно, не ведьмар, — лихорадочно думал Кмитич, — но ведь что-то мне от деда Филона передалось! Ведь приостановил я время, когда мне в упор послали пулю люди Лисовского! Ведь получилось! А прабабушка Фекла? Ведь она умела вызывать ветер и видения на воде. Может, и у меня получится? Надо попробовать. Хуже не будет. Нужна веревка и три узла на ней. Дальше буду думать…»

Кмитич удалился в свою палатку, выгнал оттуда двух солдат, накинул на голову волчью шкуру, что носили все его гусары, завязал три узла на веревке и стал расширенными глазами смотреть на них. Что дальше? «Дальше надо просто расслабиться и делать то, что подсказывает сердце, но не ум», — так решил Кмитич. Он закрыл глаза. Какой-то вихрь из непонятных образов, мыслей, вспышек. «Нет, так ничего не получится. Надо просто успокоиться…»

Кмитич сидел и старался ровно дышать. «Мальчишество, детство», — шептал внутренний голос, но Кмитич старался отогнать эти мысли другими: «Ну и пусть! Никто все равно не узнает и не увидит…» Прошло, возможно, минут десять. Может, больше. Кмитич провалился во времени и не мог понять, сколько же просидел с веревкой в руках и с закрытыми глазами… Может, пять минут, а может, и час… И тут… Он мысленно увидел свой старый добрый оршанский дуб Див, растущий на берегу Рши. А вот и лицо знакомого волхва Водилы, что напророчил ему войну с московитами… И сейчас это все — волхв и дуб — слилось воедино. Водила со своей седой длинной бородой, словно дуб, и дуб Див с раскидистыми ветвями, словно Водила. Ветви дуба стали руками Водилы, или же руки Водилы стали ветвями древнего дуба… Ветви раскачиваются, словно Водила-Див машет поднятыми руками… «Ветер. Мне нужен сильный ветер. Со снегом. Снег должен пойти. Ветер должен пригнать снег с берегов Рши, там он уже наверняка идет…» Так подумал Кмитич и развязал первый узел. Кажется, ничего. Абсолютно ничего не изменилось… Он вновь думал о ветре, призывал его мысленно, просил, представлял руки-ветви Дива-Водилы, разгоняющие воздушные потоки… Он развязал второй узел. Или вправду чуть сильнее снаружи задул ветер, или же ему просто чудилось… Кмитич вновь сконцентрировался на ветре, что с севера гнал снег и дождь, и развязал третий узел. «Я схожу с ума, — подумал оршанский князь, — если каждый раз так реагировать на сны, то что же будет потом? Хотя… Вот полоцкий князь Всеслав тоже, говорят, обращался в волка, ворожил, за что и получил имя Чародей. А мать Витовта? Она же тоже волховала… Нет, все это суеверия старины седой. Чушь я затеял…» Кмитич бросил в угол палатки веревку, снял с головы волчью шкуру, поднялся и вышел наружу. По лицу словно с силой кто-то веником шлепнул. Дул сильный холодный ветер вперемешку с мелкой снежной крупой. На лицо попало сразу несколько мокрых капель… Ветер с дождем и мокрый снег…

«Значит, верно про меня говорят: дьявол, — думал оршанский князь почти с ужасом, но тем не менее торжествуя, — ну и пусть! Это все дед Филон. Старый волколак! Это от него мне перешло! Так неужели ворожить так просто?! А может, простое совпадение?»

Холодный жалящий лица и руки ветер со снегом дул всю ночь и, похоже, даже к рассвету не думал униматься, лишь чуть-чуть стихая на короткое время. Притаившиеся у валов турки мерзли, их пальцы коченели, лица синели от холода. Они молились Аллаху, но в этих краях правил не Аллах. Даже привыкшие к снежным зимам русины, литвины и мазуры мерзли, кутаясь в тулупы и шубы, задирая воротники, натягивая на уши шляпы и папахи. Чего уж говорить об их выросших под пальмами врагах!

— Ох, как кстати! — радовался Собесский. — Погода на нашей стороне, панове! Теперь пусть заговорит наша кавалерия! Всем ждать сигнала к атаке. Нужно сегодня начать и сегодня же закончить с этими басурманами! Какой сегодня день?

— Уже одиннадцатое ноября, — отвечал Яблоновский.

— Это день нашей победы! — улыбнулся ему Собесский.

Пушки открыли по лагерю огонь. Турки отвечали встречным. Порой их залпы перекрывали грохот пушек Контского, но польская артиллерия била точнее и эффективней. От разрывных каленых ядер земля турецких валов вздыбивалась столбом, в стороны летели куски от шанцев… Треск барабанов и гул труб возвестили об атаке. Пехота и спешенные драгуны ровными рядами пошли вперед. Черными яблоками замелькали в воздухе гранаты, летящие в сторону табора. Грохот взрывов, непрекращающиеся залпы мушкетов с обеих сторон, крики людей и ржанье коней, бой барабанов, визг дудок и метель — все это слилось в единую ужасную какофонию ожесточенного боя.

Собесский сквозь вой ветра и грохот битвы стал кричать Яблоновскому, чтобы тот раньше времени не выводил свою гусарию. Русский воевода его эмоциональные взмахи руками понял как сигнал к атаке и крикнул своим гусарам:

— Атакуй!

Панцирные русины и поляки одним синхронным движением опустили длинные копья к конским головам, украшенным богатыми сбруями. Тяжелая конница дернулась, пошла вперед. Вначале рысью, затем перешли на галоп, гремя сталью, шумя воющими на ветру крыльями…

— Атакуй! Руби! — крикнул Кмитич, и его лютичи также сорвались с места.

— Куда, черти! Куда! — кричал Собесский, собиравшийся отдать приказ об атаке намного позже, но гетман уже не контролировал ровным счетом ничего. Бой катился как пущенная с крутого откоса телега.

Собесский пытался что-то рассмотреть в подзорную трубу, но видел лишь снежную метель, дым и блестящие шлемы гусар, их колыхающиеся у седельной луки крылья…

— Холера ясна! — выругался Собесский, сам вскакивая в седло и пришпоривая коня.

— Постойте, пан гетман! Куда же вы! — перепугались адъютанты Собесского, но уже поздно. Сам коронный гетман гнал коня в сторону грохочущего и дымящегося табора.

Навстречу гусарам Яблоновского дыхнул белый туман порохового дыма. Панцирные товарищи стали падать с коней, падали и сами кони… На них тут же налетели конные янычары с оскаленными лицами, готовые умереть, но не пропустить врага, закованные в железо не менее гусар, с круглыми щитами в руках, с щитками на мордах коней.

— Вот черти! — вскричал Кмитич и взмахнул саблей своей сотне гусар-лютичей.

— Наперад, хлопцы!

Гусар лютич

Литвины бросились в ворота, поддержать русин и поляков. Их серые волчьи шкуры за спинами развевались, словно волки летели по ветру… Лютичи также столкнулись с яростным строем конных турок, орущих «Алла! Алла!». Кмитич бесстрашно бросился в самую гущу врагов, рубя и коля своей карабелой так умело и быстро, что казалось, князь оршанский выписывает облако в воздухе вокруг себя, войти в которое невозможно, чтобы не лишиться руки или самой головы. Чтобы видеть весь бой перед собой, он то и дело пропускал вперед себя своих панцирных товарищей, всматривался, где дела идут наиболее туго, и бросался именно туда, очертя голову, в буквальном смысле, сверкающей в лучах восходящего солнца саблей. Всего минута, и контратака турецкой тяжелой конницы была полностью смята. Однако вперед вновь выбежали янычары, вновь выбрасывали перед собой длинные стволы мушкетов, гремели их выстрелы…

— Руби!

Мушкеты турок не остановили атаки, а лишь выкосили первый ряд гусар. Панцирная конница, как во всяком бою всадников против пехотинцев, упустила разбегающихся пеших янычар. Группа человек в двадцать шустрых турок вновь собралась, выставив дула своих пищалей-тюфяков. Янычары вновь дали залп. Несколько гусар тяжело вывалились из седел, один сраженный конь упал вместе с седоком, откатившимся прямо под ноги турок. Его тут же проткнула пара сабель… Кмитич, пришпорив коня пятками, поскакал к стреляющим туркам, пригнулся от просвистевшей прямо над шлемом пули, подскочил, рубанул янычара в белом колпаке промеж глаз… Корпусом разгоряченного коня Кмитич напрыгнул на остальных, рубя направо и налево так быстро, что Яблоновский не то из зависти, не то от восхищения качал головой, лишь повторяя:

— Барзо, ой, барзо!

Кмитич чертил саблей замысловатые силуэты в воздухе, причем так мастерски, что один такой крученый взмах срубал наповал турка. Янычары бросились от него врассыпную. Кто-то выстрелил в Кмитича из тюфяка. Пуля, выбив искры из кирасы полковника, ушла рикошетом в сторону. Кмитич словно и не заметил этого, рубил, колол, бил копытами коня… Еще одна пуля глухо стукнула его по кирасе. Дзинь! — пуля прошла по щитку локтя. Цок! Что-то сильно ударило в шлем. В глазах потемнело, расплылось… Ворота в табор и все вокруг них теперь было полностью завалено грудой тел, но проход в сам лагерь освободился.

— Руби! — взревел обрадованный хор голосов панцирных товарищей, устремившихся вглубь лагеря блестящим потоком кирас и шлемов. За ними бежали жмайтские пехотинцы и драгуны с мушкетонами навскидку, толкаясь в узких проходах, казаки с молодецким свистом, неся над головами православные хоругви желто-голубых цветов…

Собесский с ужасом оглядывался по сторонам. Он видел, как ожесточенно сопротивляются турки, не желая ни попадать в плен, ни отступать, как храбро рубят саблями янычары, не щадя собственной жизни… Он видел, как падают то тут, то там его сраженные драгуны, пехотинцы, жмайтские и польские мушкетеры, литвинские гусары и солдаты, как падают солдаты из наемных полков, как выкашивают пулями из тюфяков панцирных кавалеристов, как вываливается из седла чуть ли не пополам от плеча разрубленный молдаванин, как катится отрубленная голова казака, окрашивая мерзлую покрытую мелким снегом землю кровью… С побелевшим лицом Собесский кричал сигнальщикам, чтобы трубили отход. Но его широко открытый рот издавал лишь какие-то хрипы, а барабаны и трубы давали сигнал общей атаки. Все шло само собой и без ведома главнокомандующего. Куда-то летели железные всадники, бликами проносясь мимо глаз коронного гетмана, бил в щеки мелкий снег, ветер трепал его медового цвета волосы на непокрытой голове…

— Матка Боска! — прокричал наконец-то открытый рот гетмана, и Собесский без чувств упал на шею коня…

Другие же турки, бежав через Днестр, обрушили под своей тяжестью поврежденный ядрами мост, и, оказавшись в морозной воде реки, многие утонули… И еще восемь тысяч изрубленных саблями и поколотых пиками янычар осталось лежать вокруг шатров Гусейна-паши. Остались лежать и предводитель янычар Яниш-паша, и верный соратник Гусейна Кайя, проткнутый гусарскими карабелами… Из более чем тридцатитысячной армии турок спаслось лишь пару тысяч и сам Гусейн, но спасся лишь для того, чтобы разгневанный позорным поражением султан накинул ему на шею шелковую удавку… И до пяти тысяч полегло посполитых солдат. Пробили пулями грудь Мотовиле, зарубили Мушальского…

— Что со мной? — Собесский привстал и отбросил со лба мокрый рушник. Он лежал на подстилке из богатых шелков. То был шатер Гусейна-паши, сверкающий золотом и виссоном. У входа стояли два жмайтских пехотинца с мушкетами на плечах.

— Простой обморок, пан гетман, — отозвался врач, сидящий рядом, — вам лучше, пан гетман?

— Какое сегодня число?

— Тринадцатое, девять утра.

— Ого!.. А где все? Где турки? — взволнованно огляделся Собесский.

— Все в порядке. Турки бежали. Мы их одолели! — улыбался врач.

Солдаты у входа расступились, пропуская сияющего Михала Радзивилла в неизменной черной шляпе с высокой тульей на длинноволосой голове.

— Ну, проснулась, наша светлость! — раскинул Радзивилл приветственно руки. — Ну ты и соня! Сутки проспал! Как голова, не болит?

Собесский тяжело поднялся, отряхнулся и оправил быстрыми и смущенными движениями одежду. Врач заботливо набросил гетману на плечи подбитый мехом плащ.

— Чем-то по голове заехало, — почесал макушку Собесский.

— Ничем тебе не заехало, — вновь улыбнулся Михал, — ты в порядке. Обычный обморок, а не ранение. Переволновался малость. Но было от чего! В таборе просто пекло творилось! Скажи дзякуй Кмитичу и Яблоновскому. Это они со своими гусарами турок добили. И только что сдался Хотинский замок. Там куча запасов продовольствия и оружия. Пить — не перепить! Богатый трофей!

— Это добрая весть, Михась, — отвечал гетман как-то рассеянно, не улыбаясь, — а где Кмитич? Где Яблоновский?

— Отмываются, львы. Из Кмитича две пули достали! Ну что, поедем в замок? Нужно привести в порядок Кафедральный костел, освятить после этих антихристов да отслужить. Победа все же быстрая и не такая кровопролитная, как могла бы. Слава Иисусу, Хотин — наш!

Круглые большие щеки Собесского наконец-то порозовели.

— Ух, — утер он лоб, — даже не верится.

И в самом деле, стремительно досталась победа армии Речи Посполитой, но короткий бой не был таким уж не кровопролитным, а напротив, ужасал количеством пролитой крови, пусть и не посполитой армии: более тридцати пяти тысяч человек погибло за один неполный день…

— Но ты же сам говорил, что сегодня город будет наш! — удивленно приподнял брови Михал.

— Говорить-то говорил, — вновь рассеянно буркнул Собесский, — да только сам не верил…

Он замолчал, махнув лишь рукой.

— Скажи спасибо Господу! — воздел вверх руки все еще улыбающийся Михал, явно уже с утра отпраздновавший победу. — Если бы не холод и снег, если бы не бессонная ночь, то турки нам бы дали прикурить, можно в этом даже не сомневаться! Пленные рассказывают, что у многих пальцы так замерзли, что ни стрелу не могли в тетиву вставить, ни пулю в мушкет закатить. Во как!

— Так, Михал, так! Собирай всех, кто есть! Пойдем в костел! Тут без божьей помощи уж точно не обошлось…

— Вестовой, — в шатер заглянул личный адъютант Собесского, — из Львова. Со срочной депешей, пан коронный гетман!

— Давай его сюда! — махнул Собесский рукой, сидя на барабане и натягивая сапог на правую ногу.

Вестовой вбежал, коротко поклонился, что-то пробурчал, доставая сверток с печатью.

— Что за новость? — не оборачиваясь к вестовому, Собесский продолжал натягивать второй сапог.

— Тут… тут такое дело, пан коронный гетман, — лепетал бледный молодой еще юноша, — король умер.

— Что? — только сейчас Собесский повернул к вестовому свое лицо с выпученными голубыми глазами. — Какой король?

— Наш, — опустил голову вестовой, — пан король Вишневецкий умер…

— Как умер? — улыбка исчезла с лица Михала, а шляпа слетела с его головы, нечаянно сбитая рукой…

В октябре месяце Михал Вишневецкий в полной депрессии удалился в свой родной Львов. Сюда быстрее придут новости от Собесского, чем в Варшаву. Здесь он поселился в королевских палатах на площади Рынок на углу с улицей Русской.

В самом начале ноября, сразу же после причастия в Кафедральном соборе, выходя из храма, Вишневецкий схватился за живот, едва не упав на ступеньки — его язва вновь обострилась. К вечеру у него поднялась температура, начались конвульсии. Агония длилась почти неделю… 10-го ноября 1673 года, за день до Хотинской виктории Яна Собесского, король скончался. Ему шел всего тридцать четвертый год — возраст Христа. Официальная версия врачей состояла в том, что король, не знавший меры в еде и выпивке, съел слишком много несвежих огурцов… Однако более правдоподобной выглядела та версия, которую изложили в своих донесениях австрийские дипломаты: польского короля и литвинского Великого князя отравили во время причастия, ибо Вишневецкий стал явно не угоден слишком многим людям в Польше… Но кого же хотели поляки и литвины вместо него? Коронного гетмана Яна Собесского! А также польного гетмана Михала Казимира Радзивилла, чью кандидатуру особенно сильно поддерживали в Литве.

Весть о победе Собесского и о смерти Вишневецкого быстро распространилась по всей Речи Посполитой, и в первую очередь, естественно, в Галиции. И не ясно было, какая новость поражала более всего галичан и подольцев… Да, до полной победы над османской Портой в Подолье было еще далеко, но султан получил удар, от которого оправиться будет сложно. Тот, кого хулили за падение Каменца, сейчас вмиг стал героем.

— Спаситель! Наш лев! Хотинский лев! — кричали люди во Львове, выбегая из всех домов при виде Собесского в сопровождении крылатых гусар. Львовяне хорошо помнили, сколько страху они натерпелись после сдачи туркам Каменца. И лишь большой денежный откуп предотвратил захват города великим визирем… Собесский улыбался, стоя на пороге в Кафедральный костел, куда направлялся, чтобы воздать хвалу Господу и Деве Марии.

Львов

— Не лев, панове, а львы! — отвечал Собесский львовянам. — Львы все мои рыцари! Вот как надо говорить! Хотинские львы! — и он обнимал своими широкими ладонями стоящих рядом Михала, Кмитича и Яблоновского.

Приезд посполитого войска заставил позабыть о мрачном настроении после похорон короля. Львовяне радовались как дети.

— Вот наш новый Великий князь! Собесский! Собесского на престол! — кричали повсюду, и даже местные ксендзы и попы в своих проповедях взывали к Иисусу помочь усадить Галицкого князя на польский трон.

Освободившийся престол, тем не менее, вовсе не обрадовал ни Михала, ни Кмитича. И лишь Собесский, так сильно боявшийся быть королем, сейчас, кажется, был доволен. По меньшей мере, таким выглядел.

— Михал, Самуль, — в волнение говорил он друзьям, — вот же шансует нам! Путь на трон ныне чист! Теперь осталось лишь убедить всех на сейме, что будет не трудно, признайтесь?

Михал не ответил. Он не думал о троне, не думал о сейме, он с грустью и печалью думал о несчастном куме Михале Корибуте Вишневецком, ушедшем так рано, так неожиданно, даже не дождавшись счастливой вести о победе.

«Почему, чтобы один мой близкий человек был счастлив, другой должен умереть?» — спрашивал сам себя Михал, удивляясь сложностям и противоречиям этой странной жизни.

Кмитич также был далек от радостных эмоций. Правда, Вишневецкого он практически не знал, как знал Михал, но думал с тревогой в первую очередь о Собесском. «Сможет ли быть королем Янка, таким королем, как мы задумали? Справится ли? Пойдет ли навстречу нашим планам или не устоит перед нажимом дворцовых интриганов? Отделит ли Литву от власти короля?..»

* * *

19 мая 1674 года в Кракове день выдался солнечным и не жарким. С самого раннего утра народ весело толпился на улицах, но коронация Яна Собесского вначале проходила в замке, и простые люди, как ни старались, ничего не увидели. Ян Собесский короновал себя, затем свою супругу Марию д'Аркьен, но не в церкви, а в аудиенц-зале замка. После этого представители высших сословий коленопреклоненно присягали на верность своему новому королю. Первым это сделал Михал, за ним колена преклонили Михал Пац, Яблоновский и Кмитич. И вот король Ян III (так теперь официально он именовался) Собесский также клялся на соглашении со шляхтой, обязуясь соблюдать предыдущие мирные договоры и трактаты с монархами других стран только с одной оговоркой, которая касалась королевского обещания вернуть потерянные русские земли Украины и Подолья, возвратить путем переговоров Киев от коварно «укравшей» сий город Московии…

Фанфары и литавры возвестили народу, который толпился на Замковой площади, о великом событии. На фасаде королевского замка вывесили огромную ленту с надписью на латинском: Invicto Avgusto Ioanni III Regi poloniae magno duci Lithuaniae, etc. Горожан угощали жареными быками, начиненными курами и утками. Из двух фонтанов лилось красное и белое вино, а над площадью разбрасывали деньги — до пяти тысяч злотых…

Кмитич, отстраивающий и Оршу, и Менск, и выделявший пожертвования на восстановление сожженного Мстиславля и привыкший к строгой экономии во всем, с нескрываемым неодобрением взирал на все эти щедроты.

— Таких угощений и разбрасывания монет при коронации я что-то не помню, — усмехался Кмитич, наклоняясь к Алесе, — наверное, на Радуницу Собесские к нам приедут. Или опять к Михалу. Казна после этого вяселля опустеет полностью.

— Так, — кивала Алеся, но тут же, мило улыбнувшись, добавляла, — но мы же не в Россиенах, а в Кракове. Не на Радунице, а на коронации. Так что не ворчи, Самуль.

— Верно, — соглашался Кмитич, — и все же…

В это время, около десяти часов утра, новоизбранный король со счастливой супругой, часто из-за слез моргавшей своими длинными ресницами огромных глаз, вместе со всем двором, духовенством и высшими чиновниками прошли по красным коврам, постеленным во дворе замка, под сенью роскошных балдахинов, и проследовали в собор, украшенный золотом, пурпуром и наполненный ароматом ладана. На возвышенности, перед алтарем, стояли два инкрустированных золотом трона. Ян и Мария сели в них, улыбаясь, глядя друг другу в глаза.

— Боже, как они счастливы! — с умилением произнес Михал. — Жаль, пан Богуслав не дожил…

Новая шляпа с узкими полями еле-еле сидела на огромном пышном парике Михала, покрывавшем и без того длинную шевелюру. И если Кмитич всегда был повыше своего друга, сейчас из-за парика и шляпы, казалось, Михал был выше Кмитича на целую голову… Рядом с Несвижским князем смахивала платочком слезы умиления Катажина. Теперь, когда ее брат стал королем и Великим князем, она превращалась не просто в стареющую жену литвинского магната, но во вторую по значимости панну Речи Посполитой. Ну а Алеся Биллевич все еще выглядела вполне молодой светской красавицей, только уже не столь броской, более тихой, мирно стоящей рядом со своим геройским мужем, опирающимся на трость — раненая под Хотином нога еще болела. Лицо пани Кмитич было спокойным и чуть-чуть торжественным. Алеся лишь иногда счастливо улыбалась, когда обменивалась взглядами со своим любимым Самулем, вечно воюющим, вечно попадающим в беду, но сейчас стоящим рука об руку только с ней одной…

Пан Кмитич чувств четы Радзивиллов особо не разделял. В его ушах звучал голос Боноллиуса: «…с Его величества доброй помощью мы скоро станем восточной Польшей…» Кмитич вновь усмехнулся собственным мыслям и, почти касаясь носом буйных завитушек парика Михала, тихо произнес:

— Да уж, хорошо, что Богуслав до всего этого не дожил.

— Это почему же? — удивленно приподнял брови Несвижский князь.

— Потому, что он в отличие от нас не видит, как нашего сябра только что сожрал чудовищный цмок под названием Польский трон! Был Ян, наш любый Янка, каких больше нигде не было, а стал очередным королем, обычным польским королем, какими до него были оба твоих кума, все Вазы, Ягелоны и прочие с ними.

Михал перестал улыбаться, о чем-то на секунду задумался и, бросив печальный взгляд на Кмитича, вздохнул:

— Эх, Самуль, боюсь, что ты полностью прав…